Александр Гурин, Ирена Асе

Шпионские игры царя Бориса

Глава 1. Алхимик королевского рода

Погожим июньским днем 1599 года в корчме в центре Риги за массивным дубовыми столами сидели три человека. Корчмарка была довольна: до вечера еще далеко, а посетители уже тратят у нее свои деньги. Немолодая уже, строгая на вид дама с разрешения рижского магистрата открыла свое заведение после того, как ее муж, почтенный мастер сапожного цеха, умер из-за неумеренного потребления шнапса. А введенное магистратом право вдов делать то, что разрешалось в городе далеко не каждому — открывать питейные заведения, — было своего рода социальной помощью: надо же бедным женщинам и их детям на что-то жить после потери кормильца. Открывая корчму, вдова с радостью готовилась потчевать посетителей вкусными и полезными блюдами: копченой гусятиной, отварной говядиной, бараньими котлетами, нежным мясом косули, куропатками, разнообразными колбасами и сырами, супом из лосося, янтарными ломтиками немецкого осетра (весившего порой шесть пудов), копчеными угрями, сладкими кренделями… Увы, рижане не хотели покупать всё это великолепие. К чему им было обедать в корчме, когда каждый житель пятнадцатитысячного города мог поесть дома? А вот любители пива, а то и более крепких напитков посещали корчму ежедневно. Так что ее владелица не столько кормила посетителей, сколько поила. Ей это, конечно же, не нравилось: она прекрасно помнила, чем кончил ее муж, который в трезвом виде был прекрасным семьянином и искусным ремесленником. Однако дома ее ждали двое детей, желавших есть каждый день, и, в конце концов, эта немолодая женщина научилась даже радоваться визитам алчущих алкоголя и оставляющих ей деньги мужчин. Но, вопреки своей выгоде, пьяных хозяйка заведения все равно не любила. И потому корчмарка неодобрительно смотрела на посетителя, похоже, пожелавшего заснуть пьяным сном, не дожидаясь захода солнца.

— Еще пива! — воскликнул молодой иезуит и с силой впечатал в деревянную столешницу польский грош, равный одной шестой части серебряной рижской марки.

Казалось, что этот молодой человек, невзирая на свой духовный сан, твердо решил пуститься в загул. Не только владелица корчмы, но и два почтенных рижских купца, зашедшие в корчму не столько попить пива, сколько обсудить в тишине торговые дела, неодобрительно покачали головами: часы только что пробили полдень, а католический святоша налегает на хмельной напиток так рьяно, словно уже поздний вечер и скоро можно будет отправиться на покой…

Однако купцы ошибались: мнимый любитель пива был намерен еще долго сохранять ясность мысли. Глава иезуитской коллегии в Риге послал его в корчму с важным заданием именно потому, что знал: этого верного слугу Господа хмель так просто не разберет. И сейчас иезуит невозмутимо потягивал новую порцию хмельного напитка, которым гордилась владелица корчмы, — светлое, медовое пиво.

— Еще и нос от нас воротит! — сердито пробурчал пожилой купец, видя, как молодой поляк повернулся к небольшому окну. — Эх, если бы не злая воля покойного польского короля Стефана Батория, не было бы в Риге папистов!

— А нынешний король Сигизмунд — и вовсе воспитанник этих исчадий ада. Именно при нем проклятые иезуиты окончательно распоясались в нашем добропорядочном лютеранском городе, хотя рижские обитатели чтут истинную веру, — вздохнул его товарищ.

Справедливости ради заметим, что почтенные рижане вновь были не правы. Иезуит отвернулся от купцов вовсе не потому, что не желал лицезреть их недовольство своим непомерным потреблением пива, — доброму католику было безразлично мнение о нем лютеранских еретиков. Истинная причина заключалась в том, что из окна корчмы был прекрасно виден небольшой дом с крышей из огненно-красной черепицы. Именно ради того, чтобы наблюдать за обитателями этого дома и их гостями, шпион иезуитской коллегии и был готов тратить сколько угодно грошей и пить местное пиво, столь не похожее на любимое им изысканное французское вино.

Однако молодой иезуит не ведал ни того, за кем именно он следит, ни того, кто именно может войти в это кирпичное одноэтажное строение или же выйти из него. Иезуиту было известно лишь то, что несколько дней назад в этом доме поселился очень странный господин. Своим нарядом незнакомец походил на начинающего врача или аптекаря, он не проявлял ни к кому в городе интереса и, по слухам, целыми днями возился с какими-то колбами и ретортами — проводил алхимические опыты. Поселившаяся вместе с ним отнюдь не юная, но весьма привлекательная и обаятельная женщина (то ли экономка, то ли содержанка) сама ходила на рынок к набережной реки Даугавы и старалась не бросаться в глаза окружающим: одевалась просто, не пользовалась румянами, покупала скромную еду — лососину, угрей, гусятину, раков, зайчатину, лесные орехи и другие недорогие продукты.

Увы, совсем неприметной эта писаная красавица не могла оставаться при всем своем желании. Но, естественно, не это обстоятельство и даже не стремление, присущее любому алхимику, разгадать секрет превращения обычных, неблагородных металлов в золото, привлекло внимание отцов иезуитов. В один и тот же день с таинственным пришельцем в Ригу прибыло несколько влиятельных шведских дворян. Представители знатных родов Шведского королевства — энергичные политики Аксель Тролле и Эрик Спарре — частенько захаживали в гости к увлеченному алхимическими процессами незнакомцу. А ведь Эрик Спарре был известен как один из лидеров оппозиции подлинному правителю Швеции — герцогу Карлу Зюндерманландскому!

За этими визитами явно крылась какая-то тайна. И молодой иезуит по поручению своего начальника исподволь наблюдал за домом. Увы, время шло, а к алхимику сегодня никто не приходил. Обнаружив, что одна из занавесок задернута небрежно и поэтому неплотно прикрывает окно, наблюдатель попытался увидеть хотя бы, чем занимаются обитатели дома. Через полчаса его терпение оказалось вознаграждено. В неплотно прикрытом занавеской окне он увидел голову красавицы, а также то, как некая мужская рука нежно гладит ее белокурые волосы. Женщина не противилась и тогда, когда губы ласкавшего ее мужчины надолго соединились с ее красивыми губками. Наконец, обе головы исчезли из поля зрения наблюдателя. Видимо, мужчина и женщина, продолжив ласки, легли на кровать. Однако ее-то, к разочарованию иезуита, занавеска надежно закрывала.

«Что ж, значит, эта дама — содержанка, а не экономка», — сделал вывод наблюдатель. Казалось, что он всецело занят питием пива, расслаблен и безмятежен. На самом же деле, чтобы скоротать время, иезуит напряженно размышлял: что нужно в доме алхимика знатным господам? Он фантазировал, отбрасывал одну версию за другой. «Быть может, они хотят приобрести у молодого ученого какой-нибудь малоизвестный яд?» — гадал наблюдатель, попивая крепкое пиво и радуясь своей способности долго пить, не пьянея. Если бы не эта способность, шпион иезуитской коллегии находился бы сейчас не в уютной корчме, а в мрачном подземелье, где занимался бы, как и все остальные братья, тяжелейшей работой. Дело в том, что отцы иезуиты днем и ночью тайно копали подземный ход из женского монастыря Марии Магдалины в находившуюся за городской стеной цитадель, где располагался польский гарнизон. Достаточно было прорыть такой ход, и польская армия смогла бы свободно проникать в формально польскую, но непокорную Ригу, не пустившую к себе гарнизон собственного суверена — польского короля!

Время текло медленно… В корчме по-прежнему было немноголюдно, прохладно и уютно. Иезуит решил, что пришла пора сочетать работу наблюдателя с обедом, и заказал для себя порцию копченой гусятины, суп из оленины и сладкий крендель с миндалем. Не торопясь, покончил он с супом, а от гусятины его отвлекло неожиданное событие. Молодой иезуит, кстати, так увлекся наваристым супом, что не сразу заметил посетителя, направлявшегося к одноэтажному домику с огненно-красной черепичной крышей. А когда шпион, наконец, обратил на него внимание, то понял, что ему будет о чем доложить ректору иезуитской коллегии Георгу фон дер Аве! Ведь к дому алхимика шагал среднего роста, плотного сложения господин, которого в городе знали все, — самый богатый и влиятельный рижанин, судья и бургомистр Никлаус Экк…

Хозяин города подошел к двери дома и властно постучал по ней колотушкой (таковые использовались в те давние времена в городе вместо звонка). Дверь открыла красавица, приехавшая в Ригу вместе с алхимиком. Господин бургомистр что-то спросил у нее, прелестница отрицательно покачала головой. Неожиданно для молодого соглядатая всемогущий Никлаус Экк покорно развел руками и, вежливо попрощавшись, неторопливо отправился восвояси.

Всесильного бургомистра не пустили в этот дом, словно ничтожного бродягу! Иезуит аж подскочил от удивления и чуть было не пролил медовое пиво на пол. Впрочем, ему удалось удержать кружку в равновесии и через мгновение успешно отправить ее содержимое себе в рот. Молодой слуга Господень весело воскликнул:

— Еще пива!

Шпион иезуитской коллегии был уверен, что провел время в корчме с пользой, причем весьма существенной…

Закрыв за рижским бургомистром Никлаусом Экком дверь, бывшая жительница Данцига Катарина Котор прошла в комнату, где ученый-алхимик хлопотал около колб и реторт, смешивая какие-то порошки:

— Ваше высочество! — обратилась она к алхимику. — Разумно ли было не впускать такого посетителя? Ведь это был бургомистр!

— Да хоть ясновельможный пан польский гетман! Катарина, для всех я должен быть болен. Не забывай, необходимо строгое сохранение тайны. И кстати, для чего ты называешь меня высочеством, любимая? Пойми, меня, безродного изгнанника, только коробит от такого титула.

— Что бы ни случилось, Густав, ты — сын короля и законный король Швеции, истинный помазанник Божий!

— Ах, Катарина! Всей Швеции известно, что после переворота мой дядя, заточив моего отца-короля в тюрьму, приказал отравить его. Рецепт яда составил королевский врач, драбанты везли отраву через полстраны. Говорят, будто еще до начала последнего в жизни короля Эрика обеда пастор причастил его. После того как моему отцу подали тарелку горохового супа с особой «приправой», с кафедр стокгольмских кирх уже звучало, что он умер от долгой болезни и герцог Иоганн законно наследует трон! А что могло быть со мной?! В Швеции до сих пор ходят слухи, что сменивший моего отца у власти король Иоганн, тут же повелел утопить меня, словно паршивого котенка, и лишь благодаря счастливой случайности этот план не был осуществлен.

— Не горячись так, Густав! Ведь и король Эрик, когда находился у власти, не церемонился со своим братом. Он держал в темнице не только самого герцога Иоганна, ни в чем не повинного, но и его супругу, изнеженную Катарину — польскую принцессу из древнего рода Ягеллонов. А для нее, родившейся у подножия трона огромной страны, такое заточение было ужасной пыткой. Кроме того, король Эрик угрожал разлучить ее, замужнюю даму, с мужем и насильно выдать замуж за жестокого московского царя Ивана Грозного, уже успевшего схоронить нескольких жен. В шведской темнице у Катарины родился сын Сигизмунд, нынешний король Польши и Швеции.

Я вот что думаю: не мрачные ли впечатления детства так повлияли на Сигизмунда, что при первой же возможности он бросил Швецию и умчался на родину своей матери — польской принцессы, где и был коронован как монарх Речи Посполитой, хотя не умел даже говорить по-польски? Сейчас, сидя в Варшаве, он почти без борьбы теряет свою Швецию, уступая ее герцогу Карлу, но радуется польской короне, объединяющей самое большое количество земель среди всех католических стран. Что же касается твоей судьбы, то разговоры о том, что король Иоганн хотел утопить тебя — не более чем слухи.

— Ах, милая, что нам до ныне здравствующих королей! — не переставая смешивать порошки, ответил ее любовник. — Ты не забыла, что скоро к нам придет мой новый друг, рижский доктор Иоганн Хильшениус?

Красавица немка с недовольством в голосе перебила молодого шведа:

— Густав, разумно ли это: не пускать в дом господина бургомистра и приглашать к себе какого-то лекаря?

— Тайна будет соблюдена. К больному, который никого не принимает, пришел врач — что может быть естественнее?! А доктор, хоть и не учился медицине, как я, в благословенной Италии, но лекарь он очень толковый, да и секреты, как и подобает врачу, хранить умеет. Прошу, не отвлекай меня — к приходу Хильшениуса всё должно быть готово для нашего нового опыта.

— Густав, хотя бы поговори со мной! — взмолилась женщина. — Почему ты остановился в Риге и не спешишь в Таллин, на встречу со своей матерью, вдовствующей королевой Кориной? Много лет герцог Карл и король Сигизмунд не разрешали тебе видеться с Ее Величеством. Ты жил в моем доме в Данциге, а она — в маленьком поместье в Эстляндии, куда сослал ее еще убийца твоего отца, ныне покойный король Иоганн! И вот, наконец, ты получаешь разрешение от его сына Сигизмунда увидеть свою любимую маму, но загадочно медлишь! Даже я, мать твоих детей, могу лишь гадать, каковы твои планы и побуждения.

— Катарина, к чему такой трагический тон? Разве не ты год за годом напоминала мне о моих правах на трон? Разве не ты твердила, что я должен не сидеть сложа руки, а энергично действовать? А мне вполне достаточно было бы судьбы врача или алхимика в Данциге.

— Не следует так думать принцу, — печально вздохнула честолюбивая Катарина. — Во-первых, разве не приходилось тебе работать в Польше конюхом, ходить в одежде нищего? Лишь последние пару лет благодаря тому, что король Сигизмунд стал относиться к тебе добрее, ты можешь не беспокоиться о том, что мы завтра станем есть. Главное же — от судьбы не уйдешь! Если ты, наследный принц Швеции, не станешь заниматься политикой, она все равно займется тобой! Для чего нам ждать, что боящиеся твоих претензий на трон родственники из Польши или Швеции прикажут удавить или отравить нас. Лучше действовать, чтобы обеспечить себе не только достойную принца жизнь, но прежде всего безопасность!

— Но, Катарина, только занимаясь наукой, я отдыхаю душой от житейской суеты, и я был согласен так жить всю свою жизнь. И мне кажется, если бы я жил тихо и спокойно, ничего не умышляя, мои родственники со временем забыли бы обо мне. Но вот, я поддался на твои уговоры, появились планы, тайны — и ты тут же гневаешься! А я никому ничего не сообщаю лишь потому, что понимаю — чем меньше говорят о секретах, тем лучше. Займусь-ка подготовкой к химическому опыту, это успокаивает. Такова уж традиция в моей семье: мой папа-король в тяжелые минуты сочинял музыку и составлял гороскопы, а я занимаюсь алхимией.

— Ах, Густав! Я бы не очень беспокоилась, если бы не догадывалась, куда ты услал Кристофера Котора, моего законного мужа. У тебя не должно быть тайн от меня! Вспомни: ради тебя я изменила Кристоферу и бросила его. А он по-прежнему столь сильно любит меня, что не проклял тебя, а стал преданно служить тому, кто каждый день делит ложе с его законной супругой. И именно Кристофера ты послал на разведку в Московию! Думаешь, я ни о чем не догадываюсь? Московский царь хочет сделать тебя своим вассалом, королем Ливонии!

— Не кричи об этом так, что могут услышать на улице. И что же плохого в этом замысле? Корона Швеции мне никогда не достанется. За нее ведут войну польский король Сигизмунд и шведский герцог Карл. У каждого из них своя страна, тысячи солдат, множество подданных. Что ж, не Швеция, так хоть Ливония… Как ты смотришь на то, чтобы разместить нашу столицу в Риге, будущая королева Катарина?

— Я не королева, я всего лишь твоя фаворитка — невенчанная любовница, принц Густав. Я знаю, властитель Московии хочет привязать тебя к себе на всю жизнь, чтобы ты преданно служил ему. У него есть дочь Ксения, она намного моложе меня, необычайно хороша собой и ведет себя как аристократка. Рядом с ней ты забудешь меня, Густав!

Принц улыбнулся. Лукаво сказал:

— Чем думать о подобном, лучше вспомни: не жениться на принцессах — это у меня семейное. Мой отец, как известно, женился по любви на простой финской девушке, причем до знакомства с Его Величеством моя мама работала служанкой в трактире. Я и так слегка нарушил традицию, когда отбил тебя у твоего мужа, ведь ты не мыла полы в трактире, а была супругой почтенного данцигского бюргера и у тебя самой была служанка, которая мыла полы в твоем доме.

— По счастью, моя служанка была уже старухой и ты вынужден был соблазнить меня. — С этими словами Катарина задорно расхохоталась. Потом вдруг лукаво улыбнулась и продолжила: — Но кто же знал, что, сбежав из дома законного супруга к принцу, я буду вынуждена сама мыть полы?

Густав не рассердился, услышав такие слова, а, напротив, засмеялся вместе с Катариной, затем вдруг нагнулся, схватил ее за талию, потом поднял на руки и стал кружиться по комнате, повторяя:

— Я люблю тебя!

— Я тоже тебя люблю, — сказала его любовница. — Густав, ты так красив, каждое утро я просыпаюсь и радуюсь, что мой любимый — самый красивый мужчина Европы!

— Я не забываю, что красив потому, что элегантен. А кто каждый день заботится о моем наряде и прическе и делает меня элегантным?

— Для будущих радостей царевны Ксении… — горько усмехнулась женщина.

Неожиданно сын короля сделался необыкновенно серьезным. Он поставил Катарину на ноги, нежно поцеловал ее, затем подошел к маленькому столику, где лежала Библия, положил на нее руку и пообещал:

— Клянусь, что не женюсь на Ксении Годуновой, даже если русский царь сошлет меня за отказ в далекую Сибирь, где птицы замерзают на лету!

Сказав это, принц Густав властно обнял красавицу Катарину и, целуя блондинку уже не нежно, а страстно, стал весьма умело расшнуровывать ей корсет, чтобы обнажить крепкую, упругую и весьма объемистую грудь молодой женщины. При этом он объяснял:

— Катарина, живут ведь не с титулом, а с человеком. Ты же прекрасно знаешь, что мы созданы друг для друга, как две половинки единого целого, и я не променяю тебя даже на императрицу! Мне ничего не надо рядом с тобой, я был бы счастлив, если бы мог целыми днями ласкать тебя или заниматься алхимией. Шесть лет назад, когда мы еще не были знакомы, покойный русский царь Федор Иоаннович предложил мне участвовать в политических играх. Тогда я отказался, теперь же поступил иначе только потому, что мечтаю возложить корону на твою прекрасную голову.

С этими словами принц вновь нежно и целомудренно погладил свою подругу по голове, после чего тут же начал уже отнюдь не целомудренно целовать ее пышную грудь. Эти поцелуи так взволновали и возбудили молодую женщину, что она стала тяжело дышать, закрыла глаза и затрепетала от удовольствия.

— Сделаем еще одного принца? — лукаво предложил своей честолюбивой фаворитке Густав.

Однако женщина, хоть и была сильно возбуждена, нашла в себе силы, чтобы отодвинуться от любовника.

— Твои слова были столь же приятны, как и твои прикосновения, но что мы будем делать, если вдруг придет Хильшениус, а я в это время буду голая?

— Ты, как всегда, права, — вздохнув, констатировал ученый.

Он помог любимой женщине зашнуровать корсет и через минуту уже продолжал подготовку к алхимическим опытам…

К приходу одного из четырех живших в Риге врачей — Иоганна Хильшениуса, Катарина тщательно принарядилась. Прекрасная уроженка Данцига сделалась воплощенной любезностью. К неудовольствию принца, она не позволила мужчинам заняться наукой до тех пор, пока те не покончили с изумительным обедом. На столе почти мгновенно появились и гороховый суп с мясом, и буженина, и пироги с сыром, и отбивные из свинины, и бокалы с рейнским вином, и ароматный каравай свежеиспеченного хлеба, и вишневое варенье… Принц Густав поймал себя на мысли, что, как всегда, не может понять, когда же проворная Катарина успела всё это приготовить?! Да, фаворитка принца умела угодить его желудку и не жалела для этого продуктов — чтобы полностью съесть такой обед, Хильшениусу и Густаву пришлось основательно постараться. Рижский доктор, любитель вкусно поесть, размяк и шепнул своему собеседнику:

— Друг мой, я вам завидую.

Сын короля невозмутимо ответил:

— Я догадывался об этом…

Наконец, обед завершился. Катарина удалилась на кухню, а два медика приступили к научному исследованию…

Самое время, читатель, оставить принца Густава и доктора Хильшениуса наедине с их колбами, ретортами, порошками. Сын короля Эриха, Густав был едва ли не единственным в то время в Европе принцем крови, ставившим науку превыше короны. Между тем, пока он предавался научным исследованиям, на континенте уже несколько месяцев кипели нешуточные политические страсти! Здесь готовились войны, плелись интриги, шла борьба за короны. Турки, находясь всего в ста милях от Вены, упорно размышляли, как передвинуть границу на сто один километр к Западу. Лучший польский полководец, великий коронный гетман Ян Замойский с большой армией двигался на юг, чтобы обеспечить Анджею Баторию, сыну своего друга покойного польского короля Стефана, корону Семиградья — чего не сделаешь по старой дружбе! А в Бухаресте не менее великий полководец, знаменитый валашский господарь Михай Храбрый, готовился захватить Молдову, Трансильванию и создать Великую Румынию, не уступавшую в силе королевствам и империям. В свою очередь, близкий родственник австрийского императора Рудольфа II, эрцгерцог Максимилиан, спал и видел, как скинуть с польского престола своего свояка короля Сигизмунда и занять его место. Пока шведский король Карл и польский король Сигизмунд готовились к решающей схватке за земли свеев, готов и вандалов (в то время таким был один из вариантов названия Шведского королевства), польский сейм под шумок объявил шведскую Эстляндию польской.

В общем, почти каждая страна зарилась на чужое добро и искала, где что плохо лежит.

За всей этой происходившей в Восточной и Северной Европе суматохой внимательно наблюдали из Москвы. Венчавшийся 1 сентября 1598 года на царство энергичный и упорный Борис Годунов активизировал деятельность российской разведки в Прибалтике. Как раз в тот момент, когда врач из Риги и принц-изгнанник приступили к научному опыту, к городу с обозом первосортного российского льна подъезжал русский купец и талантливый лазутчик Тимофей Выходец…

Глава 2. Внештатный шпион

Возы с мешками льна и бочонками с воском медленно тянулись по грунтовой дороге, расположенной рядом с полноводной рекой Даугавой. Тимофей Выходец понял, что Рига уже недалеко, когда увидел у самой воды здание старого блокгауза.

— Эй, шевелись! — весело крикнул купец приказчикам и возчикам. — Если поторопимся, то засветло доберемся до города.

Мужики тут же стали подстегивать лошадей: всем хотелось ночевать в Риге в тепле и уюте, предварительно хорошо отужинав. Десяток телег с товарами Тимофея Выходца заметно прибавили в скорости.

Тимофей не первый раз ехал в Ригу и знал, что встретившийся на пути его обоза блокгауз построил еще покойный польский король Стефан Баторий. Когда все Задвинское герцогство присягнуло на верность Речи Посполитой, только Рига отказалась признать Батория своим монархом и объявила себя вольным городом. Мудрый король не стал вести свои полки на штурм хорошо укрепленного города. Вместо этого он повелел построить неподалеку блокгауз и не пускать в Ригу ни одну ладью с товарами. Транзитной торговле пришел конец, и рижане-лютеране, опасаясь нищеты, признали католика-венгра, ставшего королем Польши, своим повелителем.

Король тут же проявил свою власть. Ввел новый налог — порторий. Теперь за каждый груз, который приплывал в Рижский порт или уплывал из Риги, требовалось платить звонкую монету в королевскую казну. Напрасно магистрат просил короля взять не для государственной казны, а лично для себя десятки тысяч талеров (несколько тонн серебра) и отменить налог. Его Величество взятку не принял.

Король Стефан велел вернуть католикам несколько церквей и пустить в Ригу иезуитов. Угнетаемые местными немцами, не имевшие в Риге прав бюргеров рижские латыши тут же стали переходить в католичество, надеясь, что монарх защитит своих единоверцев от произвола рижских протестантов-немцев. Однако королю оказалась безразлична судьба горожан-латышей. А вот сами иезуиты получили от него немало льгот.

Пока Тимофей Выходец ехал с обозом к городу, он не раз натыкался на владения иезуитов. Первое же имение под Ригой, что повстречалось купцу и его помощникам, оказалось поместьем святых отцов. В Мазюмправе на большом лугу паслось более сотни коров, у реки крестьяне выращивали овощи для нужд иезуитской коллегии. У противоположного берега реки виднелся Чертов остров. Хоть и не вязалось его название с идеей служения Господу, остров также принадлежал слугам Божьим. Латышские рыбаки ловили около острова жирных лососей… и тем приумножали богатство ордена иезуитов. Тимофей знал: скоро покажется Келарево поле. На огромном поле разместились сотни огородов: трудолюбивые рижане выращивали здесь капусту, свеклу, лук, огурцы, морковь — немало овощей требовалось пятнадцатитысячному городу. Отцы иезуиты ничего здесь не пахали и не сеяли, но успешно собирали урожай из звонких монет. Дело в том, что земля эта принадлежала ордену иезуитов, и рижский магистрат ежегодно платил святым отцам двести польских злотых, чтобы горожане не оставались без овощного супа.

Иезуиты сдавали в аренду принадлежавшие им мельницы, дома, склады, а деньги щедро тратили во славу Божью, проповедуя среди непреклонных лютеран католичество.

«Как же, должно быть, рижане ненавидят этих наглых иезуитов!» — размышлял Выходец.

— Эй, шевелитесь! — вновь поторопил он возчиков.

Мысленно Тимофей был уже в Риге. Он прикидывал, какой урожай уродился в самой Лифляндии, за какую сумму он может продать свой лен, какие из германских товаров лучше приобрести на эти деньги. Получалось, что недаром Тимофей Выходец отправился из русского города Пскова в дальний путь, что немалую прибыль получит он в нынешнем году. Но Выходцу хотелось большего, предприимчивый купец мечтал отправиться еще дальше, попасть в богатый немецкий Любек, чтобы там самому выбирать германские товары, платить за них намного дешевле, чем в Риге. Купец вспомнил, как воевода Пскова предупредил: быть может, предстоит вскоре ему, Тимофею, отправиться с тайным поручением царя в город Любек, и порадовался про себя. Ведь ему, купцу, тоже есть-пить надобно. Поясним: выдающийся лазутчик Тимофей Выходец, как известно историкам, служил в разведке бесплатно, исключительно из любви к Отчизне. Деньги же он получал благодаря тому, что выгодно покупал и продавал товары.

Впереди показались небольшие деревянные домики с черепичными крышами и уютными садами — началось рижское предместье Ластадия. Жили здесь люди простые: трепальщики пеньки, титаническим трудом создававшие корабельные канаты; огородники, сторожа складов рижских купцов. Но Тимофей Выходец обратил внимание на то, что этим людям не чуждо чувство прекрасного. В его родном Пскове горожане также жили в одноэтажных домах с двором. Но что было во дворах? Банька, огородик, сад, где росли кусты малины да яблони. А рижане выращивали в садах не только фрукты и овощи, но и прекрасные цветы. Особенно восхищали Тимофея кусты роз — пышные, с изумительными цветами разного цвета, источавшими приятный аромат.

Обоз продолжал движение. Впереди простиралась запретная миля — пустое пространство, где запрещалось строить дома, чтобы неприятель не мог под защитой строений подобраться к городским укреплениям. Далее был виден ров с водой и огромный земляной вал толщиной в десятки метров. На нем громоздились бастионы, внизу же размещалось несколько городских ворот. За этими укреплениями возвышалась вторая, устаревшая уже линия обороны — кирпичная крепостная стена, каменные башни. Все эти укрепления заслоняли собой дома рижских бюргеров.

Впрочем, в сам город, за крепостную стену, русский купец Тимофей Выходец попасть не мог. После Ливонской войны польский король Стефан повелел закрыть православную церковь Святого Николая в Риге и запретил пускать русских в город на ночь. Купцы из Пскова, приезжавшие в Ригу по торговым делам, ночевали в пригороде, а свой товар продавали оптом немецким перекупщикам.

Русский купец остановился на постоялом дворе своей старой знакомой — фрау Марии. Когда его подводы въезжали во двор, хозяйка радостно всплеснула руками:

— Вот, наконец, и ты, Тимотеус! Я уже сомневалась, приедешь ли ты этим летом. Скажи, будешь ли есть на ужин жареную баранину?

Выходец степенно кивнул. Слуга немки тут же отправился ловить барашка, ставшего невольной жертвой русской разведки. Через пару часов Мария подала уже отдохнувшему с дороги Тимофею мясо, источавшее соблазнительные ароматы, краюху свежего хлеба и кружку доброго пива. Когда Выходец осушил ее, трактирный слуга тут же услужливо налил еще одну:

— Почтенный господин, надолго ли прибыли в Ригу?

— Жизнь покажет, — отшил лазутчик навязчивого малого.

Почему-то не понравился купцу этот разбитной парень с жидковатой рыженькой бородкой.

Вечер предстоял приятный. Сытно поев, Тимофей спокойно сидел, наблюдая, как горит огонь в жаровне. Фрау Мария сама спустилась со второго этажа к гостю и поинтересовалась, не нужно ли чего господину. Купец улыбнулся:

— Дозволь немного отдохнуть, хозяйка, а потом подняться к тебе, порасспросить о житье-бытье, о ценах на товары.

Хоть и старше Тимофея была вдова, но красоты своей не утратила. Истосковавшийся по женскому обществу (долог в то время был путь в Ливонию из Руси) Тимофей Выходец просто засмотрелся на нее. Фрау Мария оценила восхищенный мужской взгляд и, довольная, улыбнулась, после чего, заманчиво покачивая бедрами, стала подниматься наверх.

Неожиданно улыбка сползла с ее лица. В трактир вошла красивая молодая женщина в одежде польской шляхтянки. В сравнении с ней женственная, но уже немолодая и не столь богато одетая трактирщица внешне сильно проигрывала.

«Дворянка! — с неудовольствием подумал Тимофей. — Наверное, и гонору у этой полячки…»

Он встал, чтобы низко поклониться высокородной пани.

Та, впрочем, не проявляла никакого высокомерия:

— Хозяюшка. — Польская красавица говорила по-немецки не так хорошо, как Тимофей, но понять ее было можно. — Не найдется ли здесь комнаты для меня и комнаты для моих слуг?

Мария озабоченно ответила по-польски:

— Не гневайтесь вельможная пани…

— Комарская, — подсказала ей приезжая.

— Вельможная пани Комарская, все комнаты, кроме одной, уже сданы… — несколько рассеянно ответила Мария.

— А могут ли мои хлопы поспать ночью в вашем сарае на сене?

— Конечно, милостивая пани, я и денег за то никаких не возьму.

— А накормить моих людей досыта гороховой кашей и горячим хлебом?

— Как повелите, вельможная пани.

— Яцек! Распрягай лошадей.

— А ваши повозки с бочками могут постоять во дворе, — ничего с ними не случится, — пояснила польской дворянке фрау Мария.

— А я и не сомневаюсь. Мне — пирог с сыром, кусок жареной гусятины и самого лучшего пива из того, что у вас есть.

— Могу предложить привозного из Любека, — с довольным видом сказала Мария.

— Быть в Риге и пить не рижское, а любекское пиво, — недовольно фыркнула шляхтянка. — Рижского медового мне!

Мария отправилась на кухню. Пани Комарская в ожидании, когда принесут ее заказ, пялилась на Тимофея. Тот подумал про себя — принесла же нелегкая эту шляхтянку! Присутствие на постоялом дворе польской дворянки совершенно не входило в планы русского лазутчика. Полячка строгим голосом спросила:

— Кто таков?

Тимотеус, согласно этикету, низко поклонился шляхтянке и пояснил по-немецки:

— Я Тимотеус, купец из русского города Пскова.

— А я — Ванда, — неожиданно совершенно панибратски сказала шляхтянка и приветливо улыбнулась Тимотеусу. — А вы часто приезжаете торговать в Ригу?

Тимофей Выходец насторожился. Он чувствовал в словах полячки какой-то подвох: шляхтянка вела себя с ним так, как с равным, приветливо улыбалась, интересовалась его прошлым. С чего бы это?

— Ваш пирог, — произнесла незаметно подошедшая Мария.

Тимофей удивился: лицо у его знакомой трактирщицы было неподвижным, словно маска, от фрау Марии так и веяло холодом, она явно старалась сдержать неприязнь к шляхтянке, но не могла этого сделать.

Когда немка ушла, Ванда Комарская с удивлением спросила у Тимофея:

— Не знаете, что это с ней? Я ведь ей ничего плохого не сделала.

— Сам удивляюсь.

— Так вы не в первый раз в Риге? — настойчиво повторила вопрос польская красавица.

Тимофей обратил внимание на то, что не может от этой женщины с выразительным лицом, тонкой талией и явно сильными ногами глаз отвести и скоро его назойливый взгляд будет просто невежливым. Россиянин стал смотреть на свою кружку с пивом, а польской дворянке учтиво ответил:

— Вельможная пани…

— Да никакая я не вельможная! Не каждая шляхтянка — дочь или супруга вельможи. Можно говорить просто — пани Комарская.

«К чему бы такая любезность? И Мария встревожена», — с нарастающей тревогой подумал Выходец. Впрочем, хоть он и забеспокоился, внешне оставался расслабленным, довольным жизнью торговцем, проделавшим нелегкий путь и отдыхающим на постоялом дворе.

— Пани Комарская, вы верно заметили, я не первый раз в Риге.

— Вот! Вы-то мне и нужны! — обрадованно констатировала молодая женщина.

— Рада, что мои гости проводят время в приятной беседе. — Подошедшая Мария поставила перед пани Комарской тарелку с огромным куском зажаренной гусятины.

Полячка тут же впилась зубами в гусятину, не скрывая, что сильно проголодалась. А Тимофей снова обратил внимание на такую странность: слова Марии вроде бы были приветливы, но вот тон, каким они были сказаны… Другой постоялец мог бы ничего не заметить, но Тимофей Выходец был на этом постоялом дворе не впервые, знал, как обычно фрау Мария говорит с людьми, и потому не мог понять, что породило у трактирщицы такие негативные эмоции.

— Чем могу услужить вашей милости? — спросил он у Ванды Комарской.

— Вы, должно быть, знаете, по какой цене в Риге можно продать конопляное семя?

Вот такого вопроса от юной дворянки купец никак не ожидал.

— Да зачем вам это?

— Дело в том, что год назад я вышла замуж, — пояснила Комарская. Видя, какой у Тимофея недоуменный вид, рассмеялась. — Сейчас вы, чего доброго, спросите, включает ли понятие «супружеский долг» в Польше необходимость торговать бочками конопляного семени?

Фраза получилась весьма фривольной, но пани Комарская была столь весела и непосредственна, что Тимофей невольно начал проникаться к ней самой искренней симпатией.

— Так вот, — продолжила чернобровая красотка Ванда. — Имение моего мужа находится в Инфлянтах под Динабургом, куда я переехала из Малой Польши. Наши хлопы выращивают не только пшеницу, но и конопляное семя. Весной, когда Двина становится судоходна, мой супруг продает конопляное семя торговцу Симону из Полоцка, который проплывает по реке мимо нашего небольшого поместья, как объяснил мне муж, каждый год. Увы, в этом году торговец почему-то не приплыл. К тому же мой муж сломал ногу. А мне нужны деньги — моя сестра Бася выходит замуж, скоро мне следует ехать на свадьбу и нужен подарок. Я и решила — сама поеду в Ригу и продам конопляное семя.

— Но ведь это же опасно! Долгая дорога, разбойники. А у вас, пани Ванда, и охраны нет — два хлопа, от которых при нападении толку немного, — удивленно произнес Тимофей Выходец.

Видя его искренность, пани Ванда постаралась успокоить купца.

— Во-первых, мы ехали всего несколько дней. А во-вторых, слуги мои хоть и простые хлопы, но весьма сильные и смелые. Главное же, у меня самой есть два пистолета, мушкет и сабля. Еще в отчем доме мой дядя Януш несколько лет обучал меня фехтовать, потому что я так сама пожелала. А он — опытный воин. Думаю, от разбойников отобьюсь, а на охранников у меня с мужем нет денег — имение наше невелико. Да, имение маленькое, как комарик, и зовут нас Комарские, — фыркнула Ванда.

И без паузы добавила:

— Вот такая я несуразная пани: фехтовать умею, а сколько стоит конопляное семя — не знаю.

С каждой минутой Ванда всё больше восхищала Тимофея, он почувствовал, что начинает терять голову от этой прекрасной чернобровой полячки. Шляхтянка, несмотря на молодость, прекрасно понимала, какое производит впечатление на лиц противоположного пола, но, видимо, считала: оттого, что мужчины начнут восхищаться ею, вреда не будет.

— Интересно, сколько дадут за двадцать бочек конопляного семени? — вернулась она к волнующей ее теме.

— А это смотря что за товар. — В разведчике проснулся купец. — Пройдемте, посмотрим…

Хозяйка постоялого двора Мария с удивлением наблюдала в окно, как ее постояльцы зачем-то пошли к телегам и в полутьме что-то там делают. Когда уже через пять минут они вернулись, взгляд трактирщицы стал менее жестким.

Вскоре купец Тимотеус вежливо раскланялся с пани Комарской и отправился в свою комнату. Он спешил поговорить с фрау Марией, чтобы понять причину ее странного поведения. Но прежде чем навестить трактирщицу, Тимофей достал из своего дорожного сундука отрез персидского шелка. Шелк этот, заметим, так ценился в то время в Европе, что голландские и британские купцы просто боролись друг с другом за право вывозить из Московии этот дорогой материал, который в саму Москву доставлялся по Каспийскому морю и по рекам из далекой Персии.

Когда фрау Мария увидела столь ценный подарок, то вся зарделась и даже слегка возмутилась:

— Тимотеус, как ты можешь! Если в прошлом году я уступила тебе, то только потому, что устала от одиночества, а не ради подарков. Неужели я похожа на женщину, которую нужно покупать подношениями? Тем более что я и так очень рада тебе.

Тимофея обрадовало вырвавшееся у женщины в последней фразе признание. Нельзя сказать, что Выходец считал Марию своей единственной и ненаглядной (ухарь-купец давно уже не оставался без любовных утех, посещая, например, Нарву), но рижская трактирщица искренне нравилась ему. Причем не только как любовница но и просто, как хороший, добрый человек.

— Лебедь белая, краса светлая! — сказал он блондинке Марии. — Да почто мне мое богатство, коли не вправе даже подарок принести той, что давно люба мне?!

При этих словах белокурая рижанка совсем размякла: ни подарков таких она не видывала, ни слов таких не слыхивала с тех пор, как двадцать лет назад состоялась ее свадьба, а через несколько лет корабль, на котором плавал ее супруг, ушел в море и не вернулся.

Тимофей Выходец с интересом смотрел на женщину, по сути, только что признавшуюся ему в любви.

— А почему тебе так не понравилась эта шляхтянка? — поинтересовался он.

И вновь ответ Марии был очень лестен купцу:

— Она молода, очень красива и чего-то хотела от тебя.

Тимофей улыбнулся и искренне сказал:

— Если бы мне надо было выбирать, где сегодня спать, в комнате пани Комарской или в твоей, я бы выбрал твою.

— Ох, а не обманываешь ли ты меня?

— Пани Комарская безусловно прекрасна, — честно выразил свои чувства Тимофей. — И нрава она приятного. Но каждый сверчок должен знать свой шесток. И для простого купца глупо разводить амуры с дворянкой. А главное, я ведь уже не мальчик, понимаю: не всё то золото, что блестит. Она хороша собой, а ты страстна, она обаятельна, а ты мила, она бойка на язык, а ты добросердечна и люба мне. И я тебя в Риге ни на кого не променяю!

В ответ Мария просто сказала:

— Позволь мне задуть свечи, Тимотеус, при свете мне неловко раздеваться перед мужчиной.

В темноте Мария стала снимать с себя платье, а Тимофея их откровенный разговор заставил задуматься. Да, всем хороша была эта женщина для холостого псковитянина: и мила, и умна, и в постели хороша, и хозяйственна — идеальная жена. Но Тимофей был реалистом и считал: «Я никогда не поведу под венец лютеранку. Мария же не пожелает ехать вслед за мной в чуждую ей Московию, менять веру. Что же нам остается? Разве только не отказывать себе в радостях жизни при встрече…»

Как только Тимофей подумал о радостях жизни, обнаженная Мария намекнула, что ему надо поторопиться:

— Почему ты всё еще одет Тимотеус? Я же жду тебя с нетерпением…

Глава 3. Вербовка

Слаб человек! Вечером Тимофей объяснился в любви трактирщице Марии и долго ласкал ее, а под утро, когда они, утомлённые, наконец-то заснули, купцу вдруг приснилась обнаженная красавица полячка Ванда Комарская. Сон был невероятно странным, каким-то бредовым: голая шляхтянка с саблей в руке бежала по лесу, а за ней гнались несколько крепких неопрятных хлопов и орали: «Все равно наша будешь! Догоним, зажарим и съедим!» Шляхтянка была в ужасе, бежала изо всех сил, но расстояние между обнаженной Вандой и хлопами-людоедами постепенно сокращалось. Купец видел, как прекрасна и беззащитна женщина, хотел помочь попавшей в беду шляхтянке, но обнаружил, что почему-то не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой, и мог только наблюдать, как хлопы загоняли голую полячку, словно охотники косулю. Вот она споткнулась, упала, выронила саблю. Один из хлопов вскочил на нее, заломал ей руки за спину и пальцами стал мять женщине бедра, крича: «Зажигай костер, сейчас зажарим ее на вертеле!» Тут Тимотеус проснулся. Причем хоть и жутким был сон, но вид обнаженной панны привел его в такое настроение, что Выходцу захотелось вновь заняться любовью с безотказной для него трактирщицей Марией. Как говорится, клин клином вышибают. Он повернулся на другой бок, а там пусто… Оказывается, пока он отсыпался после бурной ночи любви, трудолюбивая Мария уже встала и пошла хлопотать по делам трактира. Совсем стыдно стало Тимофею — и сон дурацкий был, и заспался. А ведь не для того, чтобы любоваться шляхтянкой Вандой или трактирщицей Марией, он сюда приехал. И даже не для торговли, а для дел государевых.

Быстро оделся Выходец, спустился на первый этаж, а для него уже, оказывается, завтрак готов: свежий творог со сметаной, кусок отварной говядины, пшеничный хлеб с маслом, заморский голландский сыр, чай из трав, сочные сливы. Он ел, а Мария с радостью смотрела на него — бодрая, принарядившаяся, словно и не было бурной ночи.

С нежностью посмотрел на подругу Тимофей, но свой кошмарный сон забыть не мог. И не выдержал, спросил:

— А где пани Комарская?

— Давно уже упорхнула, говорит, будто конопляное семя продавать.

Мария сказала это так, что Тимофей тут же пожалел о своем вопросе. Трактирщица, впрочем, не стала ссориться. Тихонько так, чтобы никто не слышал, кроме них, произнесла:

— Тимотеус, ты бы сегодня делами допоздна не занимался. Я приготовлю тебе хороший ужин, много горячей воды…

После тактичного напоминания Марии, что после долгого пути купцу не помешала бы банька, настроение у Тимофея Выходца совсем испортилось: «Ох, раззява! Да я ведь к ней вчера немытым полез. И ведь собирался попросить корыто и воду… А все из-за этой пани Комарской позабыл, сбила с толку».

От стыда Тимофей не знал, куда глаза девать.

А Мария ласково спросила:

— Что тебя тревожит, милый мой?

И так ласково это было сказано, что Тимофей решился:

— Хочу попросить тебя кое о чем, если днем ты не занята.

— О чем же? Вновь пройти с тобой в мою комнату? — Мария откровенно веселилась.

— Мне надобно передать письмо одному рижскому купцу. Ему написал послание торговый партнер из Пскова. Но власти этого города не любят, когда московиты ходят за крепостные стены и долго там задерживаются. Не могла бы ты отнести письмо в город?

— Конечно, могу! А кому его передать?

— Знаешь ли ты патриция Генриха Флягеля?

— Да кто же его не знает в Риге, Тимотеус?! Рижский патриций Флягель — один из богатейших людей в нашем городе, родственник самого бургомистра и бургграфа Никлауса Экка.

— Только передай письмо прямо ему в руки, а то слуги вдруг потеряют.

— Конечно, конечно. Что бы ты хотел съесть на обед, Тимотеус? Может быть, закоптить гуся?

Тимофей аж зажмурился от удовольствия. Он-то знал, сколь вкусен рижский копченый гусь, приготовленный фрау Марией!

В целом день складывался для Тимофея весьма удачно во всех отношениях. Хотя небо с утра заволокло тучами, дождь так и не пошел. Зато похолодало, и солнце больше не припекало, не мешая сосредоточиться на коммерции. Пеньку удалось продать самому Францу Ниенштедту. Владелец нескольких домов в Риге, имения Сунтажи в Лифляндии, один из четырех рижских бургомистров Франц Ниенштедт знал толк в русских товарах. Мигрант из Вестфалии, он приехал в Ливонию небогатым, но быстро сделал целое состояние на торговле с московитами. Господин бургомистр в молодости сам ездил на Русь, бывал не только в Пскове, но и в далекой от Ливонии Москве, знал толк в русском льне, пеньке, конопляном семени, воске, смоле. Купца Выходца он знал давно и ценил за честность, а также за то, что товар у Тимофея всегда качественный.

Ведя торговые переговоры, два купца пытались превзойти друг друга в вежливости: Тимофей говорил по-немецки, шестидесятилетний бургомистр отвечал по-русски. Торговался он весьма жестко, стоял на своем, но ведь изначально цену определил, что называется, по-божески. А после заключения сделки и вовсе расщедрился: пригласил в винный погреб рижского магистрата обмыть сделку. За свой счет. Тимофей не очень-то хотел пить днем, но отказаться от такого приглашения было бы просто невежливо. По дороге к винному погребу Франц рассказывал:

— Сегодня удачный день. Заключаю уже вторую сделку за день. Первую, впрочем, обмыть было непросто.

— Почему же?

— Не поверишь, заключил сделку с дамой. Пришлось ей кланяться после сделки — все-таки дворянка. Представляешь, молодая польская шляхтянка, а так хорошо разбирается в ценах на конопляное семя! Просто удивительная женщина. Эх, забыл, как ее зовут!

— Может быть, пани Комарская?

— А ты откуда знаешь?

— Да мы остановились на одном постоялом дворе.

Ранее Выходцу не приходилось бывать в винном погребе рижского магистрата. Оказалось, что находился он не в самой Ратуше, а в отдельном здании рядом с Купеческой улицей. Выглядел винный погреб внутри очень солидно: более трех метров в высоту, стены из доломита, массивные столбы, подпирающие потолок. Бургомистр и купец оказались в тот день первыми посетителями:

— Бутылку старого бургундского? — щедро предложил Ниенштедт.

«Напиться он хочет, что ли?» — удивился такому выбору псковитянин и осторожно заметил:

— Мы на Руси более привычны к рейнскому.

— И бутылку рейнского! — тут же потребовал господин бургомистр.

Пока слуга расставлял бокалы и бутылки, приносил закуску: сыр и дорогущие фрукты из Испании, купец решил удовлетворить свое любопытство:

— А зачем рижскому магистрату свой винный погреб?

— Он существует уже очень давно. И с этим зданием связано немало легенд. Говорят, сюда даже был прорыт подземный ход.

— Для чего же?

— Как известно, вино в Риге только привозное. Причем доставляют его из очень дальних краев. В давние времена в Ригу редко попадало вино. Корабли в то время не отличались такой грузоподъемностью, как сейчас, перевозка товаров стоила намного дороже, и большая бочка хорошего вина порой равнялась годовому доходу ремесленника. Так вот: магистрат часть городских сбережений размещал здесь, в винном погребе. Во-первых, большую бочку с вином труднее украсть, чем горсть золотых монет из казны. Во-вторых, небольшой бочонок можно было вручить горожанину в награду за заслуги перед Ригой. Заметьте, это давало гарантию, что награда доставит радость самому награжденному, в то время как деньги могли быть потрачены, к примеру, на наряды его супруги или тещи. Существует легенда, что в те времена, когда вино стоило в городе намного дороже, чем сейчас, группа воров не поленилась прорыть сюда подземный ход и по бутылке долго таскала дорогой напиток. Когда-то здесь собирались члены магистрата — отмечать свои праздники. А ныне иные времена. Винный погреб стал не нужен городу, и на последнем заседании магистрат решил продать его. Сейчас ищут покупателя, готового хорошо заплатить, и скоро здесь всё изменится.

Глядя, как бургомистр потребляет крепкие вина, наблюдательный разведчик понял, что Ниенштедт, несмотря на успешно заключенные сделки, нервничает. Какие-то явно не связанные с торговлей неприятности тревожили пожилого рижанина. И Тимофей прямо спросил:

— Вы очень обеспокоены. У вас что-то случилось?

— Меня преследуют по суду.

— Как же так? Ведь всем известна ваша честность!

— Мой зять, синдик Гильхен, поссорился со своим заместителем Годеманом, и тот обвинил моего родственника в злоупотреблениях. Я поручился за Гильхена, но оказалось, что мой зять не угодил самому бургграфу Экку. Он ни в чем не виновен, но суд склоняется на сторону Годемана. Да, я никому не советую в этом городе ссориться с Никлаусом Экком. Похоже, он хочет сжить со света не только зятя, но и тестя. Хорошо хоть, я купил имение в Лифляндии, будет где жить, если придется бежать из Риги.

Видя, сколь огорченное лицо у Тимофея, бургомистр добавил:

— А вы — добрый человек, раз так близко к сердцу принимаете чужие беды.

Между тем Тимофея Выходца огорчало в первую очередь то, что ценные сведения невозможно использовать. Ведь в сложной политической игре Москва собиралась делать ставку именно на Никлауса Экка, и поэтому ей не нужна была дружба с его недругом. Тимофею оставалось лишь вежливо сочувствовать одному из четырех рижских бургомистров, гонимому более сильным соперником.

Выпив в одиночку бутылку бургундского, Франц Ниенштедт чуть повеселел, сделался разговорчивым. Спросил Выходца:

— Так, значит, вы и пани Комарская остановились на одном постоялом дворе? Она — красавица, но и вы должны нравиться женщинам. Я вот думаю, к чему приведет такое соседство?

— Да она дворянка, шляхтянка!

— Какое это имеет отношение к делам амурным? Наивная провинциалка рассказала мне, что поссорилась с мужем из-за того, что тот считал ее юной глупышкой и не прислушивался к ее словам. Однажды прелестной пани такое отношение настолько надоело, что она отказалась исполнять свой супружеский долг. Неизвестно, к чему привела бы ссора, но тут ее супруг еще и ногу на охоте сломал. Я сделал вывод, что у очаровательной пани давно уже никого не было и мимолетная интрижка ей не помешает. Что это вы молчите, Тимотеус? Чувствую, вам очень понравилась эта прелестная пани, иначе бы уже отшутились.

Сумел-таки смутить Тимофея старый проницательный бургомистр!

Пока Тимофей Выходец и Франц Ниенштедт судачили о прекрасной полячке, а на постоялом дворе фрау Марии нанятые Ниенштедтом грузчики и возчики-псковитяне перетаскивали груз с возов Выходца на телеги рижского бургомистра, сама хозяйка постоялого двора отправилась выполнять поручение русского купца. В полдень она явилась в дом Генриха Флягеля. Рижский патриций откровенно пренебрег ею. Вдова прождала почти полчаса, прежде чем важный господин потрудился пройти в комнату, куда слуга провел ее. Хозяин богатого дома без всякого почтения поинтересовался:

— Что у тебя за просьба?

Разозлившись, женщина молча протянула ему запечатанное письмо. Флягель вскрыл конверт и переменился в лице.

— Садитесь, госпожа! — тут же вежливо предложил он Марии.

— Я лучше пойду.

— Подождите, позвольте угостить вас испанским вином.

— Я не имею обыкновения пить с утра, — ледяным тоном произнесла гостья.

— Поверьте мне, это легкое вино, оно бодрит, но не порождает путаницу в мыслях.

Мария могла уйти, но ей вдруг стало любопытно, что же за письмо получил Генрих Флягель.

— Скажите, герр Флягель, вам предлагают выгодную сделку?

— О да! — пылко воскликнул повеселевший Флягель. — Так как вас зовут?

— Я же назвалась вашему слуге — фрау Мария.

Видя, что дама все еще недовольна, Генрих Флягель обворожительно улыбнулся:

— Фрау Мария, отныне мой дом всегда открыт для вас!

Слуга торопливо нес для небогатой женщины из предместья хрустальный бокал с дорогим вином…

Вернувшись на постоялый двор, Тимофей Выходец повел себя весьма необычно. Прежде всего он извлек из дорожного сундука ножницы и одним движением отрезал свою длинную бороду. Затем достал опасную бритву и, не торопясь, побрился. Без суеты извлек из сундука платье европейского покроя. И получилось: входил на постоялый двор русский купец, а вышел человек по одежде, по манерам поведения похожий на рижского бюргера. Разведчик и так слишком много времени улаживал личные торговые проблемы, давно пора было приступить к делам государственным.

Во дворе Тимофей сел на коня с заранее припасенным немецким седлом и поехал к городу. У городских ворот стражник окликнул его:

— Ты кто?

— Я — Карл, приказчик купца из Вендена, послан в Ригу с поручением.

В городе Тимотеус спросил дорогу у случайного прохожего и через несколько минут уже стучал колотушкой в дверь рижского врача Иоганна Хильшениуса.

Хотя врач был и удивлен появлению незваного гостя, отказывать в беседе незнакомому купцу Тимотеусу он не стал. Через несколько минут они уже сидели за столом и пили целебный бальзам из трав, созданный по рецепту Хильшениуса. Бальзам бодрил, слегка кружил голову (тем более что Выходец ранее уже выпил бутылку рейнского — не пропадать же было добру).

— Вы заслуживаете лучшей участи, — неожиданно произнес купец. — Слава о вас дошла до столиц других стран. Стоит ли лечить рижских ремесленников, когда вы можете врачевать самого русского царя!

— А в чем разница? Бывает, ремесленника вылечить легче, — флегматично отозвался доктор. — К тому же никто не пугает, мол, если пациент помрет, тебя казнят.

— Я уполномочен предложить вам жалованье в двести серебряных рублей в год.

По сути, Тимофей предлагал доктору Хильшениусу целое состояние — несколько килограммов серебряных монет в год! Столько в Москве зарабатывали разве что дьяки приказов (говоря современным языком — министры). Но на Иоганна Хильшениуса огромная сумма не произвела впечатления.

— И здесь я могу неплохо заработать. Ведь своего университета нет ни в принадлежащем Польше Задвинском герцогстве, ни в герцогстве Курляндском. Во всей Риге живут только четыре врача, потому что ехать обучаться медицине в Германию или Италию очень дорого.

Отхлебнув бальзама, доктор продолжил:

— Еще недавно нас было трое, но молодой Базилий Плиний, сын ректора Домской школы, сумел выпросить у Никлауса Экка деньги на обучение в германском городе Виттенберге.

— И как ему понравилась Германия?

— Ох, судя по его словам, тамошние немцы отличаются от рижан тем, что совсем не умеют пить. Когда Базилий залпом выпил кубок водки, виттенбержцы были весьма удивлены. Они даже стали говорить о человеке, способном много выпить и не захмелеть, что он использует лифляндский способ пития.

Прервав свой рассказ, лекарь взял графин и налил себе и гостю шнапса.

«Говорит о кубках, а наливает по рюмочке», — с иронией подумал разведчик. Впрочем, ему это сегодня было только на руку, ведь ранее он уже посетил погреб рижского магистрата.

Доктор смешал шнапс с бальзамом. Гость последовал его примеру. Хильшениус, как и подобает врачу, выразил заботу о физическом состоянии своего посетителя:

— Ваше здоровье!

Тимофей выпил и подумал: «Чего только не выдумают немцы! И впрямь хорош напиток».

Впрочем, качество алкогольного напитка не отвлекало Тимофея от вопроса: для чего после предложения переехать в Москву хозяин дома заговорил о каком-то своем коллеге Плинии и о выпивке? Но разведчик не смог вернуться к нужной теме, ибо врач продолжил:

— Университет, где учился Базилий, один из лучших. Но ведь верно говорят: в гостях хорошо, а дома лучше. Недаром в Виттенберге Плиний написал пылкую поэму о Риге. О, это такое признание в любви нашему городу!

Доктор встал, взял с полки книгу и начал читать, сразу же переводя с латыни на понятный Тимофею немецкий:

— В мире есть дивное место, где знатна страна и богата,

Имя Ливония ей дали с древнейших времен,

На европейских просторах

Никто с ней не может сравниться…

А как он описывает наш богатый торг, рижское многолюдие! Что касается рижанок, то, по уверению Базилия, сами боги не нашли бы ни малейшего изъяна в их красоте неземной.

Выходец подумал о белокурой красавице Марии и признал:

— Многие рижанки и в зрелые годы сохраняют свою красоту.

Хильшениус улыбнулся и неожиданно заговорил совсем о другом:

— Двести рублей, конечно, очень большие деньги, но стоит ли мне из-за них уезжать на чужбину из такого прекрасного города?

Ответ последовал мгновенно:

— Московский царь готов не только платить вам двести серебряных рублей в год. Вы будете жить словно князь! Каждый день вам будут присылать блюдо с царского стола и полторы кварты водки. Ежегодно в ваш дом станут привозить четыре бочки хмельного меда и столько же бочек пива… Зимой вам привезут шестьдесят возов дров — таким количеством не дом, а дворец можно отапливать беспрерывно! У вас будет большой дом с садом, где вы сможете гулять и разводить цветы прямо у крыльца. Воздух в Москве, в отличие от Риги, где люди живут скученно, весьма свеж, сам же город огромен, и в нем много всяких диковин. Кроме платы в двести рублей в год, вам помесячно будут платить по двенадцать талеров, выделят пять добрых коней, не пожалеют бархата и парчи для того, чтобы у вас были красивые кафтаны. Ездить вы будете в собственной карете, а под Москвой вам станет принадлежать поместье.

Доктор Хильшениус был сражен. В Риге он жил неплохо, но о таком великолепии не мог и мечтать не только он сам, но и рижские бургомистры. Врач удивился:

— Не обманываете ли вы меня!? Зачем царю платить столько простому лекарю?!

— Государь наш заботится о слугах своих, — чуть велеречиво ответил Тимофей Выходец…

…Лишь приехав в Москву доктор Хильшениус поймет, в чем дело. Сев на трон, царь Борис вдруг стал тяжко болеть. Порой целыми днями лежал он, не вставая, даже пойти в церковь в праздничный день было для него неимоверно тяжело. Борису Годунову очень хотелось жить. Не для себя: постоянные боли лишили его существование радости. Царь стремился дожить до того дня, когда будет устроена судьба его детей: красавица Ксения выйдет замуж за одного из царей иноземных, умница Федор вырастет и научится постоять за себя (увы, не успел возмужать к моменту своей смерти убитый заговорщиками Федор Годунов). Чтобы продлить свою жизнь, царь Борис нанял четырех иноземных врачей. Но это не прибавило ему здоровья…

Глава 4. Тайн не существует

Поздним вечером, когда шпион иезуитов, «ударившийся в запой» и проводивший в корчме не первый день, уже собирался уходить из этого заведения, а корчмарка — закрывать пивную, наблюдатель вдруг заметил важного господина, торопливо шедшего к дому, за которым ему велено было следить. Визитер явно пытался остаться незамеченным. Но иезуит, несмотря на полутьму и большое количество выпитого пива, узнал рижского патриция Генриха Флягеля и решил продолжить наблюдение. Хозяйка заведения, решившая хоть подзаработать на пьянчуге, не стала закрываться и принесла ему еще пива, не понимая, как в этого худощавого молодого человека влезает столько жидкости. Итак, иезуит мог спокойно наблюдать за рижским патрицием…

Флягель нетерпеливо постучал колотушкой в дверь дома, где жил принц Густав. Ему открыла Катарина Котор. Быстро впустив Флягеля, она тут же поспешно закрыла за ним дверь.

Женщина неприязненно смотрела на рижского купца. Ее гость молчал, глядя на данцигскую красавицу с иронической улыбкой.

— Разве мой муж не предупредил тебя, чтобы ты не шлялся без нужды к его высочеству принцу Густаву?

— Ах, перестань, блудливая Катарина! — отмахнулся Флягель. — Во-первых, ты давно уже не жена моему дальнему родственнику Кристоферу Котору. Во-вторых, я пришел по важному делу. Проводи меня к его высочеству.

На этом унижения Катарины не завершились. Когда принц Густав увидел гостя, то, к неудовольствию своей фаворитки, сказал:

— Мой верный Генрих, думаю, мне лучше выслушать вас наедине.

Его слова не только обидели, но и удивили Катарину: что же такое происходит?! В Данциге ее Густав был совсем другим, тихим и кротким, всегда послушным…

Дождавшись, когда Катарина закроет за собой дверь, Генрих Флягель с поклоном передал принцу Густаву свиток:

— Вот документ, который гарантирует безопасность вашего высочества в Московии.

Принц с волнением прочитал письмо. Затем протянул свиток обратно Генриху Флягелю:

— Пусть это письмо хранится у вас в Риге. Надеюсь, вы не забудете, что делать с ним в случае моей смерти.

— А вы, ваше высочество, надеюсь, не забудете моих услуг.

Прошло еще несколько минут, и принц громко окликнул Катарину. Когда красавица вошла в комнату, сообщил ей:

— Готовься к отъезду. Завтра ранним утром мы покинем Ригу.

Катарина ничего не понимала, но решила немного поучить любовника, чтобы тот не отвык подчиняться ее воле. Не стесняясь присутствия Флягеля, она нравоучительно заявила:

— Уж если нам суждено отправиться в опасный путь, не лучше ли сделать это ночью, под покровом темноты?

Но принц спокойно возразил:

— Во-первых, на ночь стража закрывает городские ворота и мы не смогли бы сегодня или завтра ночью выбраться из города. А во-вторых, мы всего-навсего поедем к моей матери в Эстляндию. Суверен Лифляндии и Эстляндии польский король Сигизмунд разрешил мне поездку. Чего мне бояться?

На прощание Генрих Флягель многозначительно сказал:

— Надеюсь, ваше высочество, скоро вы вновь прибудете в наш прекрасный город.

— О да, мне понравилась Рига. Она может стать алмазом в любой короне.

Услышав этот комплимент родному городу, рижский купец радостно улыбнулся и вежливо откланялся. Ему уже чудилось, как он получит дворянство, станет придворным…

Катарине Котор в тот вечер так и не удалось укротить ставшего вдруг строптивым любовника. Зато ночью принц Густав предался с ней любви и доставил красавице немало приятных минут…

* * *

Тимофей Выходец в тот вечер, как положено, вернулся на постоялый двор. Радовался предстоящей встрече с Марией, но думал почему-то о прекрасной пани из-под Динабурга. Мелькнула мысль: а может, стоит последовать совету пьяного бургомистра, может, попытаться добиться благосклонности не ладящей с мужем шляхтянки, она ведь прекрасна, как сказочная мечта?

Мария словно читала его мысли. С порога сообщила ему:

— На постоялом дворе, кроме тебя и твоих людей, никого больше нет. Пани Комарская продала товар, купила в подарок сестре какие-то драгоценности и после обеда уехала. Напрасно. Вот шальная баба! Ведь на ночь останавливаться ей придется в лесу. Но тщетно я уговаривала ее подождать до утра, чтобы назавтра ехать весь день и к вечеру достигнуть Кирхгольма.

«А ведь уговаривала моя Маша эту пани остаться, хоть и ревнует ее ко мне», — с нежностью подумал Тимофей. Всё встало на свои места, и он был даже рад, что не надо мучиться, выбирая между попыткой соблазнить прекрасную, как мечта, дворянку и верностью прежней любовнице. Тем более что, видя беспокойство фрау Марии за судьбу пани Комарской, Тимофей окончательно решил, что нельзя ему было бы обманывать трактирщицу. «От добра добра не ищут, — рассердился он на себя. — Выдумываешь непонятно что, а Господь тебе, дураку, такую подругу послал!»

Неожиданно мысли его приняли иное направление. Почему-то вновь вспомнился ночной кошмар, и хотя это был лишь нелепый сон, Тимофею Выходцу стало жаль Ванду.

— Ты чем-то озабочен, милый? — спросила Мария. — Что будешь делать раньше, мыться или ужинать?

— Мыться.

— А я тебе спинку потру, — озорно сказала любовница.

Понятное дело, мылся Выходец очень долго, до того момента, когда Мария призналась, что больше у нее нет никаких сил терпеть и его дальнейшие ласки излишни…

Потом был необычайно поздний ужин. Мария щедро угощала дорогого гостя и копченой лососиной, и жареными рябчиками, и первосортной ветчиной. Запивал эти яства русский разведчик не дешевым рижским пивом, а дорогим — из Любека.

Хорошо было Тимофею: заключил выгодную сделку, сытно поел, рядом — любящая женщина, ждущая, пока он отдохнет, после чего соизволит ласкать ее, податливую, красивую и страстную… Можно было бы предаться приятному времяпрепровождению, но разведчик, находясь за границей, ни на минуту не забывал о государевом деле. Поэтому, наевшись до отвала, он поинтересовался вроде бы небрежно, между делом: отнесла ли Мария письмо купца из Пскова патрицию Генриху Флягелю?

— Как ты мог сомневаться, милый? Твое тайное послание попало по назначению.

Тимофей чуть было не подскочил на лавке.

— Почему тайное послание? Всего лишь письмо от псковского купца.

Мария и сама поняла, что, расслабившись рядом с любовником, сболтнула лишнее и теперь надо объясниться. Спокойно произнесла:

— Тимотеус, женское сердце не обманешь. Еще в прошлый твой приезд я поняла: не только выгода от торговли интересует тебя. Не бойся, милый, я была очень осторожна, даже в дом Флягеля постучалась лишь в тот момент, когда на улице никого не было, и никто посторонний не обратил внимания на мой визит. Имей в виду, я и дальше могу помогать тебе — мне ведь легче ходить по городу, не вызывая никаких подозрений.

Красивая трактирщица говорила спокойно, сочувственно и ласково, не удержавшись, чуть покачала своими бедрами: милый, мол, не пора ли заняться делом более приятным, чем разговор, пусть даже столь важный. Между тем Тимофея Выходца, несмотря на ее ласковый тон и ободряющую улыбку, пробрал холодный пот. Он подумал: как легко и быстро его разоблачили! Тимофей прекрасно понимал, сколь опасна его служба. Хоть и жаловало его государство особыми преимуществами, к примеру, порой разрешало вывозить с Руси хлеб, что запрещалось обычным купцам, Выходец никогда не стал бы заниматься разведкой, не будь он российским патриотом. Не стоила выгода от продажи хлеба такого риска: каждый вояж разведчика за границу мог закончиться провалом и мучительной смертью. Тимофей обычно успокаивал себя тем, что мало кто может знать о его истинных целях, а нередко во время зарубежных поездок он ничего противозаконного и не делает. И вот слова Марии напомнили, что ходит он по чужой земле, словно по тонкой кромке льда перед прорубью.

«Ишь, вел себя словно в Пскове!» — корил себя купец за то, что сблизился с чужеземкой. Вспомнился псковский батюшка, которому он исповедовался в церкви, его укоризненный взгляд. Мудрый поп внушал: «Ты Тимофей в Ливонии и в Выборге не греши. Пойми, женки тамошние в страсти неразумны. Раз-два и отцом станешь, сам того не зная. Коли наша псковитянка немецкому купцу отдастся, то и не грех вовсе — иноземные купцы оттого на Русь охотнее ездить будут, а коли тяжела станет — государству прибыток. А ты сыном обзаведешься, его немка в ереси воспитает, он потом, чего доброго, на нас же войной пойдет и православных убивать будет». Не прислушался тогда к словам мудрого батюшки Тимофей, оправдывал себя тем, что раз он ради Руси православной жизнью рискует, то мелкие грешки простительны, да и нельзя всё время в одном напряжении жить! Грешил. Но не в связи с рождением ребенка, а совсем с другой стороны пришла беда. И что теперь делать? А непонятно что! Неясно даже, что на самом деле нужно от него этой женщине — красивой, хладнокровной, страстной и столь проницательной?

Тимофей Выходец решил рискнуть и попытаться договориться со своей любовницей:

— Можешь не сомневаться, московский царь щедро платит верным слугам своим.

Неожиданно у женщины вырвалось:

— Мне не нужны его деньги! Разве ради денег я, русская, готова помогать русским людям?!

Глядя на очаровательную, взволнованную рижанку, чья грудь вздымалась под изящным корсажем, Тимофей перестал что-либо понимать. О чем это она?! Что это значит и чего она хочет на самом деле?! Вдруг давно служит бургграфу Никлаусу Экку и специально открыла подворье, где останавливаются русские торговцы, чтобы следить за ними?

— О чем ты говоришь, немка?

И вновь любовница ошарашила Тимофея Выходца:

— Нет, Тимотеус, я не немка. Я последняя русская в этом городе!

— Как так?

— Когда-то в Риге жило немало русских, Тимофей, — неожиданно перешла на русский красивая рижанка.

Говорила она с трудом, с сильным акцентом, но Тимофей все же мог понять ее. Впрочем, он понимал слова, но не понимал пока их смысла. А то, что Мария знает русский, еще больше встревожило его — именно такую женщину, красивую и знающую язык, могли приставить следить за русскими купцами.

Видя недоумение любимого мужчины, Мария стала торопливо объяснять по-русски, почему считает себя его соотечественницей. Тимофей не совсем вежливо прервал ее:

— Говори лучше по-немецки. Ведь тебе, немке, так легче.

— Пойми, Тимотеус, русские жили в этом городе сотни лет. Ты не можешь этого знать, а мой отец рассказывал мне, что здесь была православная церковь, названная в честь святого Николая. Мой прадед был одним из создателей цеха русских розничных торговцев — тогда в городе существовал даже русский цех! Если бы ты, Тимотеус, приехал в Ригу лет шестьдесят назад, тебя непременно встретил бы у ворот русский торговец и предложил бы квас со льдом!

— Про то, что в Риге была православная церковь, мне ведомо, — возразил Выходец. — Но я думал, что ее построили для нужд приезжавших в Ригу русских купцов.

— Нет, Тимофей, она нужна была для русских рижан. Католики терпимо относились к ее существованию. Но вот рижские немцы стали лютеранами. И после этого они не захотели терпеть в городе русскую церковь. Ее закрыли. Через несколько лет царь Иван Грозный начал войну с Ливонией. Русским в Риге стало еще хуже. Некоторые из них покинули город, а некоторые стали… немцами. Они ведь и раньше говорили по-немецки уже даже лучше, чем по-русски, большинство имели немецкие имена. Ведь не одно поколение жило среди немцев. Так что достаточно было всего лишь забыть, что ты русский, и человек превращался в немца.

Мои отец и мать умерли во время мора от болезни, когда я была еще девочкой. Меня воспитывала сестра моей матери и ее муж — немец. Они никогда не называли меня Машей, а только Марией. Я выросла, вышла замуж за немца… Он тоже умер. Мой отец давно забыт, все считают меня немкой, и я никогда никому не раскрываю своей тайны. Много лет я ни с кем не говорила по-русски, чтобы в Риге меня не считали чужой. Со временем я поняла, что моя родина здесь: я не могу отречься от лютеранской веры, веду себя как немка, и в Московии все будут считать меня чужой. Но я не забыла, кто я. Именно потому меня так тянуло к тебе, Тимотеус, потому я позволила себе всё, что ты желал. И я готова помогать тебе, Тимотеус!

Тимофей Выходец был потрясен этой исповедью красивой и умной женщины. Подумал с грустью, как должно быть непросто ей в Риге. Почему-то стало зябко, показалось, что на улице холодно, будто осень. А Машу ему захотелось крепко обнять и прижать к себе. Словно угадывая его потаенные желания, хозяйка постоялого двора сказала:

— Я разожгу очаг, а потом постелю нам постель… А ты пока выпей доброго немецкого шнапса.

В ту ночь Тимофей нежно ласкал Марию, до самого утра утоляя все её потаенные желания, и впервые назвал ее в постели Машей. Сказочно прекрасная пани Комарская полностью вылетела у него из головы, так же как и мысль о том, что его любовница может служить бургграфу Экку. Мария же в ту ночь самозабвенно, с доселе еще невиданной страстью отдавалась приезжему молодцу, нисколько не думая о последствиях их любви…

Когда Тимотеус еще спал, женщина тихонько встала, проворно оделась и вышла из комнаты…

* * *

— До чего же холодно стало! — пожаловался бургомистр Никлаус Экк своей собеседнице и шпионке.

Он громко кликнул слугу, подождал, пока тот примчится, и повелел ему затопить камин. Пока тот старательно укладывал дрова, разжигал огонь, самый могущественный человек Риги сидел в молчании. Слуга попытался угадать желание своего хозяина:

— Не принести ли рюмку шнапса, она поможет согреться в такую холодную погоду.

— Ты же знаешь, я нечасто пью этот напиток. Лучше надень на меня мои теплые сапоги, чтобы не мерзли ноги.

Лишь только после того, как камин стал согревать гостиную, на ногах пожилого бургомистра вместо летних башмаков оказалась зимняя обувь, а слуга удалился, хозяин дома вновь обратил внимание на свою посетительницу. Улыбнулся, поощрительно хлопнув ее по полноватому бедру.

— Ты сегодня хороша, — польстил женщине бургомистр. — Это приятно, мои осведомительницы должны быть не только умны, но и красивы. В этом городе ко мне должно иметь отношение все самое лучшее в нем.

Женщина кокетливо улыбнулась. Она знала, что Никлаус Экк, повелевший ей следить за клиентами, особенно, когда они выпьют и станут болтливы, сам хоть и был весьма пожилым человеком, но еще не утратил интереса к женщинам. Она встала так, чтобы отсвет от камина падал на нее и самый богатый рижанин мог разглядеть ее получше. Вдова подумала, вдруг эта холодная ночь принесет ей счастье.

Никлаус Экк оставался невозмутим. Он спокойно встал и не торопясь передвинул свое кресло к камину. Экк понимал, что сейчас ему достаточно намекнуть и осведомительница проявит готовность услаждать его хоть прямо на лежавшим посреди этой гостиной дорогом персидском ковре. Но Никлаус Экк хотел в ту ночь просто погреться у камина. Кроме того, мудрый бургомистр прекрасно понимал, что пятнадцатитысячная Рига маленький город, где все знают все обо всем. Он не желал прослыть развратником. А главное, опытный человек понимал: глупо смешивать деловое и личное, вовсе незачем превращать отличную осведомительницу в отнюдь не самую красивую любовницу. А польстил он вдове, которую на самом деле вовсе не считал прекрасной, лишь потому, что комплимент ему ничего не стоил. Толковый руководитель знал, когда надо запугать подчиненного, а когда, наоборот, похвалить без серьезной на то причины. Он дал собеседнице слабую надежду на роман с собой, богатым и влиятельным, показал, что оценил ее как женщину, и теперь получившая надежду и почувствовавшая уважение к себе вдова станет значительно лучше служить ему.

Он посмотрел на свою собеседницу и ласково улыбнулся:

— Итак, мы остановились на роли в этом деле моего родственника Генриха Флягеля.

— Да, да, — торопливо подтвердила женщина то, что было и так очевидно.

«А ведь нелегко живут вдовы в этом городе, — подумал вдруг Никлаус Экк. — Мужчины гибнут на войне, в путешествиях, в драках, по разным причинам умирают после обильных возлияний. Их остается меньше, чем женщин. Если у вдовы есть дети, то у нее очень мало шансов вновь выйти замуж — женихи смотрят на более молодых и бездетных. А внебрачные связи лютеранская церковь резко осуждает. И живут вдовы словно монашенки. А ведь находятся люди, желающие ликвидировать привилегию вдов открывать корчмы. Но вот этого я не позволю. Я не святой, порой не раз путал городские деньги и свой карман. Но еще семь лет назад открыл конвент для вдов, где у них есть жилье и питание, когда они не имеют никаких доходов. И не за счет города открыл, а за свои же, прямо скажем, наворованные деньги. Да, забрал их у города себе, но для самой благой цели. Еще неизвестно, на что потратил бы средства магистрат, а я направил их на благородное дело. И лишить вдов права открывать корчму тоже никому не дам».

Женщина смотрела на бургомистра и гадала: а чего он смолк, чего хочет? После паузы, вызванной раздумьями о вдовьих судьбах, Экк продолжил разговор:

— Так, значит, иезуит насторожился, когда увидел Генриха Флягеля?

— Да, и внимательно смотрел, куда он идет.

— А больше в тот дом никто не заходил?

— Нет, но вышел слуга и куда-то поспешил, словно на ночь глядя его вдруг послали по важному делу…

— Какая до странности холодная ночь, — неожиданно пожаловался Никлаус Экк неизвестно кому. — Что же происходит?

— В самом деле, что? — задумчиво произнес третий из собеседников.

Был он флегматичным, вежливым, но когда в упор смотрел на корчмарку своими бесстрастными глазами, та с трудом сдерживала тревогу. Летней, но отнюдь не теплой ночью у Никлауса Экка гостил городской палач Мартин Гуклевен.

— Загадки загадками, а дело делом. Я принес очередной счет.

Никлаус Экк поежился от холода, вздохнул. Сообразил, что есть вещи, которые не стоит слышать вдове-корчмарке.

— Ты можешь идти, — кивнул бургомистр даме.

Подождал, пока слуга отведет ее к выходу. Затем, взяв написанную палачом бумагу, он начал читать:

«Достопочтимый, мудрый и милостивый государь! С Пасхи по сей день 1599 года мне причитается за следующее…»

Не удивляйтесь, читатель, рижские палачи в то время вынуждены были беспокоиться о зарплате. В сохранившемся с XVI столетия и по сей день в рижском архиве подлинном документе Мартин Гуклевен просил одну рижскую марку за выворачивание членов вору, четыре марки — за наказание двух нечестных судебных служителей, шесть рижских марок — за казнь большим мечом опасного преступника. Палач, в сущности, не был жаден и, добросовестно делая преступников и подозреваемых инвалидами или лишая их жизни, потом не просил за свою работу лишнего. За что его и ценил бургомистр — счета палача Мартина Гуклевена можно было не проверять.

— Завтра пойдешь к городскому казначею, получишь деньги, — пообещал он. Взял в руку перо, окунул в чернильницу и написал на бумаге: «Оплатить».

— Но что все-таки происходит? — спросил палач.

— Я, конечно, не знаю всего. Но, думаю, русский царь снова заинтересовался Ригой.

— Так не пора ли передать Генриха Флягеля в мои руки? — невозмутимо спросил палач. — Право же, у меня есть средства, чтобы узнать от него все секреты.

— Пытать Флягеля и поссориться с его хозяином — могущественным русским царем?! Нет, Мартин, если мы неизмеримо слабее русского царя, польского короля или шведского герцога Карла, то мы просто обязаны быть мудрее. Я еще не знаю всего, но чувствую, что Рига может извлечь выгоду из этой ситуации. Что нам, рижским немцам, до интересов германского императора, польского короля или шведского герцога?! Воспетая в поэме Базилием Плинием Рига — вот наше Отечество, о преуспевании которого я готов заботиться неустанно. Рига выиграет только в том случае, если нас будут считать друзьями и русский царь, и польский король. И я уже предполагаю, что надо делать! А вообще, меня больше, чем короли и принцы, беспокоят иезуиты. Эти святоши явно что-то затевают!

Глава 5. Бурная ночь пани Комарской

За Вандой Комарской по солнечной поляне, вокруг которой стоял густой лес, гнался огромный волк. Пани Ванда выстрелила в него из пистолета, но почему-то промахнулась. Она почувствовала ужас и недоумение: с такого расстояния она не должна была стрелять мимо. А теперь волку оставался до нее буквально один прыжок. Шляхтянка видела, как ее слуги Яцек и Марек схватили с телеги мушкет, и… стали недоуменно смотреть на него. Они не знали, как зарядить оружие. «Зачем я, дура, отправилась в эту поездку?!» — с отчаянием подумала Ванда.

Волк прыгнул. В последний момент красавица шляхтянка схватилась за ветвь большого дерева, с неожиданной для себя силой подтянулась, и забралась наверх. Ей было стыдно, ведь когда она подтягивалась, юбка задралась, и Марек с Яцеком могли (стыд-то какой!) видеть ее голые колени.

Волк продолжал скалиться и щелкать зубами. Прыгнул, чуть-чуть не достав до нее. Пани Ванда от ужаса забыла о сабле, висевшей у нее на боку. Она увидела, что Марек, взяв с телеги топор, начал осторожно подбираться к зверю. Волк повернулся, рыкнул, и Марек трусливо замер на месте.

От страха красавице очень захотелось справить нужду. Она разозлилась и насмешливо сказала волку:

— Хочешь, чтобы я на тебя сверху пописала?

Волк внезапно ответил ей человеческим голосом:

— Что я, по-твоему, извращенец? Я есть хочу! А ты кто?

— Я путник.

— Неправда, — злорадно ответил волк. — Это я — путник. А ты — ужин путника.

Зверюга прыгнула, и ее пасть щелкнула буквально в сантиметре от бедра молодой женщины. Ванде снова стало очень страшно…

Проснулась шляхтянка от того, что ее разбудил какой-то странный звук. В полутьме Ванда сначала не поняла, что именно разбудило ее. Зато увидела, что огонь в костре, который должен был поддерживать ее слуга Яцек, потух. «Заснул, разгильдяй! — сердито подумала шляхтянка. — А вдруг появились бы волки? Утром непременно накажу его».

Обоз из двух телег (немного товара было в маленьком имении Комарских) расположился на ночь в лесу, рядом с местечком Огер. Совсем немного не доехала до Огера пани Комарская. Вдали даже виднелись огни. Но ночь была безлунной, темнота такой, что продвигаться дальше было невозможно. Пришлось разжигать огонь, ужинать запасенными в имении сухарями и салом. А для сладкоежки Ванды была припасена деревянная кружка с медом. И спать пани Комарская легла на телегу, можно сказать, с удобствами — для нее были взяты достаточное количество соломы и маленькая подушка. Яцек и Марек, сменяя друг друга, должны были либо спать под телегой, либо дежурить у костра.

И вот пани Комарская проснулась безлунной ночью. Странный звук не прекращался, был похож на какой-то стук. Но главное было не в этом: пани Ванда вдруг поняла, что очень сильно замерзла. Холодно было так, словно это не летняя, а осенняя ночь.

Шляхтянка обнаружила также, что и в самом деле хочет по нужде. Осторожно встала, не желая будить слуг раньше времени. Порадовалась, что мудро не сняла вечером сапоги, хоть и непривычно было в них спать. Пока шла к ближайшим кустикам, думала только о том, как бы не споткнуться в темноте. Вернувшись, обнаружила, что стук не прекратился. Подошла к Яцеку, чтобы разбудить его, и поняла: молодой парень, в сущности, еще мальчик, за день утомился настолько, что спал, несмотря на ночной холод, а замерз настолько, что во сне стал стучать зубами. Вся злость куда-то исчезла, никакого желания наказывать Яцека больше не было.

Она энергично потрясла юношу за плечо. Тот проснулся, понял свою вину, упал перед госпожой на колени и замер в ожидании удара. Яцек знал, пан Комарский за такое самолично влепил бы пару плетей. Благородная пани почему-то поступила совершенно иначе. Она взяла его за плечи своими прекрасными руками и потащила вверх, командуя: «Двигаться, двигаться!»

Видя, что он не слушается команды, шляхтянка с отчаянием сказала:

— Совсем замерзнешь ведь, дурень! Двигайся, разжигай костер!

Пока Яцек заботился о костре, она полезла под телегу будить Марека. Здоровенный мужик спросонок, почувствовав рядом с собой женское тело, пробормотал: «Ты, Гундега?» — и чуть не облапил ее. От души дав ему кулачком по лбу, шляхтянка крикнула: «Встать! Двигаться! К костру быстро!»

Они грелись у костра, почти подставляя под огонь руки и лицо. Вдруг пани Ванда поднялась и пошла к телеге.

— Госпожа! — крикнул ей вслед Яцек. — Умоляю вас, вернитесь, замерзните же.

— Сейчас вернусь.

«Правильно говорил дядя Януш, — фляжка с водкой путнику не помешает». Взяла дорожную фляжку в руки, пока возвращалась к костру, отвинтила крышку, налила в колпачок водку Яцеку, который, судя по всему, замерз сильнее других.

— Пей!

— Как же я могу, господский напиток… — растерянно пробормотал Яцек. — Мы в деревне пьем только бражку.

— Пей! Если ты от холода заболеешь воспалением легких и умрешь, имению будет убыток, пан Комарский выразит мне свое неудовольствие.

Такое объяснение Мареку было понятно. Не объяснять же ему было, что жаль ей просто стало мальчишку, который моложе ее. Этого он бы не понял: что за шляхтянка такая, что из жалости на хлопов водку переводит.

Когда Яцек вернул ей пустой колпачок, Комарская вновь наполнила его и выпила сама, не побрезговав из-за того, что посуды касались губы какого-то хлопа. Налила и дерзкому мужику Мареку. Усмехнулась про себя, думает, не почувствовала, с какой жадностью мужским взглядом смотрит он на нее сзади, когда уверен, что она этот взгляд не видит. Оттого, кстати, и врезала ему под телегой от души, так что утром точно синяк под глазом будет. Откуда такие наглые хлопы берутся?! И ведь наверняка всю работу опять свалил на Яцека, от чего тот и устал так.

— Что делать будем, милостивая пани? — робко спросил Яцек.

Подумав, Ванда ответила:

— Посидим у костра. Спать в такую ночь нельзя, опять замерзнем. А ты, Марек, готовь топор, скоро нам еще дрова понадобятся. Яцек, сходи к телеге за салом и сухарями, хоть поедим, раз спать не придется.

Поели сала, молча посидели у огня. Яцек стал ерзать, затем незаметно встал, осторожно пошел к кустам.

— Куда? — командирским тоном спросила Ванда.

Юноша замялся, покраснел, бессвязно заговорил:

— Милостивая пани, холодно же, вот мне надо…

— Пописать мальчик хочет, — невозмутимо брякнул Марек.

Пани Комарской стало неловко из-за бесцеремонности наглого, хамоватого Марека и из-за собственной глупости. Не могла понять такой простой вещи, создала неловкую ситуацию. Пусть и для хлопа неловкую. «Нет, Вандочка, не получается из тебя настоящей помещицы, — с иронией подумала она. — Хлопов жалеешь». Видя, что Яцек по-прежнему стоит на месте, дала мальчишке указания:

— Иди уж! Ногу только не сломай в темноте.

Яцек скрылся во тьме. Прошла минута, другая. «Чего это он не возвращается, — подумала Комарская, — живот схватило, что ли?» Вдруг из леса раздался отчаянный юношеский крик. Марек стал растерянно озираться, Ванда вскочила, вытащила из-за пояса пистолет: кто бы ни был, пристрелю! А через долю секунды остолбенела.

Яцек сломя голову бежал к телеге, а за ним на огромной скорости на четырех лапах двигался медведь.

Страха почему-то не было. «Стрелять бесполезно, — хладнокровно подумала Ванда, — из пистолета его не убьешь». На телеге лежал мушкет, но шляхтянка понимала, что не успеет добраться до него и выстрелить. Между тем разъяренный огромный медведь настигал юношу. Тот, чувствуя свой конец, жалобно вскрикнул. Ни минуты не колеблясь, Ванда схватила большой сук, сунула в огонь и с таким импровизированным факелом бросилась к медведю, решительно встала между зверем и впавшим в отчаяние Яцеком, поднесла к морде косолапого горящий сук. В левой руке на всякий случай держала пистоль: «Если что, целюсь зверю в глаз, авось поможет», — решила благородная пани.

Увидев факел, медведь недоуменно остановился, покрутил башкой и стал обходить Ванду и Яцека, продвигаясь к телегам. У «спальни» Ванды неожиданно мгновенным движением медведь протянул лапу, схватил деревянную кружку с недоеденным медом и быстро побежал к лесу в противоположную от путников в сторону.

— Ах ты воришка! — расхохоталась пани Комарская. В этот момент веселая, смелая, стройная, она была прекрасна, как лесная фея.

— Как вы так, вельможная пани? — жалобно сказал Марек. — Случись с вами что, ни мне, ни Яцеку все равно не жить, пан Комарский бы нам головы поотрывал!

— И правильно бы сделал, — огрызнулась Ванда. — Сам не мог мальчика защитить, теперь молчи, дурак!

Спасенный пани Комарской Яцек молчал и лишь с восхищением смотрел на нее. А затем неожиданно упал на колени и, словно шляхтич, поцеловал краешек ее юбки.

— Отныне я всецело ваш, Богом клянусь!

Ванда чуть было не сказала: «А ты и так мой, хлоп. Захочу выпорю, захочу — продам, а на вырученные деньги конфет накуплю». Но поняла Ванда, нельзя такое сейчас мальчику говорить. Подумала: «Шуточки у тебя, Вандочка, становятся, как у старого сержанта». Потребовала:

— Встань с колен, а то портки испачкаешь!

Видя, как застеснялся Яцек, чувствуя, что испортила торжественность момента, улыбнулась мальчику и сказала ласково, как старшая сестра:

— Ты переволновался, Яцек, выпей и успокойся.

Продолжая улыбаться парню, от чего тот стал смотреть на нее с еще большим восхищением, она потянулась за фляжкой с водкой, налила ему спиртного в колпачок.

— Я уже успокоился, вельможная пани.

— Выпей, говорю! — произнесла красавица командным голосом.

Яцек тут же выполнил волю помещицы. А она пошла к телеге, взяла мушкет и подсела к костру.

После второй порции спиртного Яцек стал словоохотлив, сидя у костра рассказывал Мареку:

— Когда я в лес пошел, там был малинник. Я уже собрался обратно идти, вдруг вижу: большие ягоды малины. Я решил полакомиться. Взял одну ягоду, другую, чуть ветви раздвинул… Матка Бозка! С другой стороны куста медведь малину ест. Большой такой. Ну, я от страха и закричал.

— А вот кричать не надо было. Ушел бы тихо, может быть, медведь и не погнался бы за тобой, — с умным видом поучал Марек.

«Дать ему, что ли, по второму глазу, — с ленцой подумала Ванда. — Для гармонии, чтоб фингал под каждым глазом был». Вставать, впрочем, не хотелось, драться — тем более. Она согрелась, ощущала какую-то вялость. Вспомнила свой сон и подумала: «Что за ночка: то волк снится, то медведь — наяву прибегает! Непонятно, откуда этот косолапый взялся? Говорят, лет десять никто медведей в наших лесах не видел. А мне придется теперь обходиться утром без меда».

У Ванды стали слипаться глаза. Подумав, она вдруг встала.

— Милостивая пани, куда вы? — встревожился Марек. — Пан Комарский, случись что, нас с Яцеком на кол посадит. Смилуйтесь, будьте осторожны!

Пани Комарская равнодушно посмотрела на него.

— Я устала, спать хочу.

— А может, вы прямо здесь, у костра? — предложил Яцек.

— Еще чего! Яцек, ты устал, переволновался, разрешаю тебе поспать под телегой. А ты, Марек, стереги костер и карауль, не придет ли сюда еще какой зверь. И дров в костер подкладывай. Заснешь, быдло, я тебя утром кнутом так запорю, что если жив останешься, то неделю сидеть не сможешь. Понял?

— Все понял, вельможная пани! — Марек понял, что помещица отчего-то очень зла на него и теперь надо четко выполнять все ее указания, чтобы заслужить прощение пани Комарской.

Ванда, сытая, сонная, легла на солому, подложила поудобнее под голову подушку и перед тем, как заснуть, подумала о том, с каким восхищением смотрел на нее лежавший под телегой Яцек. «А ведь мальчик влюбился». И вдруг с неимоверным удивлением давно не спавшая с мужчиной молодая женщина обнаружила в своей голове непристойную мысль: «Затащить бы его на телегу, лишить невинности, вот это он бы на самом деле запомнил на всю жизнь!» Удивилась, но тащить Яцека наверх и не подумала: во-первых, хотелось спать, а не миловаться с кем-либо, во-вторых, мерзкий Марек вполне мог донести о происшедшем пану Комарскому, в-третьих, Ванда была в конце концов, не блудницей, а замужней женщиной, обязанной хранить верность мужу. Но внутренний голос внутри ее цинично констатировал: «Что-то тебя, Вандочка, на молоденьких потянуло. И чего это ты думаешь не о таком достойном человеке, как пан Комарский, а о каком-то хлопе?» Даже сама себе красавица Ванда не была готова признаться, что ее брак не удался.

Впрочем, долго думать о мужчинах перед рассветом, когда сон наиболее сладок, было глупо. Через минуту пани Комарская уже спала…

Глава 6. Слуга трех господ

Ранним утром принц Густав выехал из Риги и вместе с сопровождавшими его всадниками торопливо направился в сторону эстляндской границы. Свита его высочества была невелика: шведский дворянин Аксель Тролле, которого Густав назвал гофмейстером своего двора; авантюрист Яков Скульт и брат московского врача Каспара Фидлера, Фридрих Фидлер. Кстати, Фридрих рассчитывал, что, попав в Москву, получит покровительство не столько со стороны принца, сколько со стороны своего брата-доктора, общавшегося непосредственно с государем всея Руси.

Так как карета или повозка по плохой дороге передвигается медленно и это задерживало бы путников, отважная Катарина Котор ехала, как и все остальные, верхом. Конечно, изнеженной горожанке было нелегко весь день проводить в седле. К тому же кавалькада скакала с немалой скоростью — принц явно спешил. Лишь душевная стойкость Катарины давала шанс на то, что она выдержит это путешествие.

К вечеру путники были уже далеко от Риги. Их глазам открывался прекрасный пейзаж: слева от дороги — песчаные дюны и море, справа — красивый сосновый лес. Но красоты природы не радовали Катарину. Лес казался горожанке мрачным и полным опасностей, с моря дул ледяной ветер, пронизывающий до костей.

— Что за осенний холод? — недоуменно спросил Фридрих Фидлер. — Неужели мы и в самом деле движемся к стране гипербореев, где даже летом идет снег?

Поясним, читатель: путникам очень не повезло! Они отправились в дорогу в тот день, который стал предвестником великого похолодания. 1601 год изумит Восточную Европу — летом наступит стужа, а в России в августе пойдет снег, и мороз погубит весь урожай.

Повторим, холодный день лета 1559 года стал лишь предвестником великих природных катаклизмов. Но и он создал для выехавших из Риги большие трудности.

Опытный путешественник Аксель Тролле обратился к принцу:

— Ваше высочество! Нам стоит отправиться к ближайшему жилью или разжечь большой костер. Госпожа Котор больше не может терпеть этот холод. Мало того что предыдущая ночь выдалась очень холодной для лета, сейчас кажется, что давно наступила осень.

— Нет! — возразила гордая Катарина. — Раз мы спешим, надо ехать, пока совсем не стемнеет.

— Я врач, — возразил ей принц. — Я знаю, что случается на таком холоде.

Повысив голос, чтобы его слова звучали убедительнее, принц Густав пояснил:

— Ты окончательно замерзнешь, заболеешь, тебя станет бить лихорадка, и мы несколько недель не сможем сдвинуться с места.

Внезапно из чащи прозвучал мужской голос:

— Позвольте предложить даме отличный лифляндский напиток для сугрева.

Из-за деревьев неожиданно выехал всадник лет сорока, в шляпе с пышным плюмажем и в блестевших в лучах заходившего солнца латах. Следом за незнакомцем из леса выехала целая группа рейтар в металлических шлемах с пистолетами и палашами за поясом.

— Раз, два, три, четыре, пять… — еле слышно считала Катарина. — Ах, боже мой!

Отряд насчитывал добрых два десятка всадников. Красавица осознала, что, в сущности, находится в полной власти несколько развязно предложившего ей горячительный напиток господина.

Путники реагировали на появление рейтар по-разному. Аксель Тролле незаметно положил руку на эфес шпаги. Фридрих Фидлер подумывал, не удастся ли удрать. Принц Густав властно спросил:

— Кто вы, сударь?

— Конрад Буссов, офицер на службе польского короля к вашим услугам!

Нельзя сказать, что эти слова успокоили Густава. Напротив, он стал задаваться вопросами: «Что нужно польскому отряду? Вдруг Его Величеству Сигизмунду, моему двоюродному братцу, все известно?»

Конрад Буссов между тем укоризненно покачал головой:

— Ах, молодежь, молодежь! Вечно вы пускаетесь в путь без необходимых припасов.

На поясе у офицера висела серебряная фляга. Конрад Буссов снял ее с пояса и учтиво подал даме.

— Отхлебните, сударыня! Право же, в такую погоду не стоит пренебрегать лучшим в мире средством для согревания — шнапсом Задвинского герцогства. Я родился в Германии, некоторое время жил в Польше, но такого отменного шнапса не пил нигде, — сообщил словоохотливый Буссов.

— Так вы не причините мне зла? — спросила Катарина, все еще напуганная внезапным появлением на пустынной дороге целого отряда.

— Милая, у меня в Риге жена и дочь твоих лет. Разве же я, офицер и дворянин, похож на разбойника, причиняющего дамам зло на большой дороге?

Катарина, успокоенная, отхлебнула из фляги шнапса. Буссов тут же протянул сосуд принцу Густаву:

— Позвольте угостить, ваше высочество.

Чем спокойнее становилась Катарина, тем больше тревожился принц. То, что незнакомец знал его титул, выглядело чрезвычайно подозрительным. Впрочем, внешне Густав оставался спокоен. Скандинав залпом выпил водку и сделал комплимент владельцу фляги:

— Да вы опытный путешественник, господин Буссов.

Офицер угостил шнапсом и Акселя Тролле. Скульту не предложил, чем обидел придворного.

— Пожалуй, нам пора в путь, — сказал принц Густав.

— Вам разумнее всего последовать за мной, — неожиданно заявил офицер и повернул коня к лесу.

Шпага мгновенно оказалась в руке принца.

— Объяснитесь, сударь!

— Совсем неподалеку отсюда находится большой хутор. Там есть дрова, пища и места хватит всем.

— Поехали, милый! Я и в самом деле очень замерзла, — попросила любимого Катарина.

Пока принц колебался, Аксель Тролле решительно повернул коня и двинулся в глубь леса. Гофмейстер принца прекрасно понимал: замысли офицер что-то недоброе, он мог бы без всяких уговоров применить насилие. А значит, нет никакого смысла противиться его совету.

Принц Густав решился и тоже направился вслед за Тролле. Его конь в полумраке двигался по тропинке, которую молодой швед и видел-то с трудом. Внезапно его путь осветил факел, заботливо зажженный Конрадом Буссовом. Офицер приободрил принца:

— Не тревожьтесь, ваше высочество, в этом лесу не бывает волков и других опасных зверей.

Про хутор офицер сказал чистую правду: буквально через несколько минут Густав уже сидел в крестьянском доме, а хозяин хутора хлопотал, наливая в кружки парное молоко, раскладывая по тарелкам копченую салаку. Супруга хлебосольного хуторянина торопливо чистила и мелко нарезала овощи. Конрад Буссов на незнакомом языке о чем-то сердито спросил хуторянина. Выслушал его ответ и, видя, что принц заинтересовался разговором, пояснил:

— Ваше высочество, этот холоп просит прощения за столь скудный стол. Говорит, что никак не мог ожидать приезда таких важных господ.

Хуторянин с удивлением смотрел, как Густав с аппетитом пил молоко, уплетал за обе щеки плебейскую еду — черный хлеб с салакой и салат из дешевых овощей, а окружающие почтительно называли его принцем. Было видно, что Конрад Буссов плебейской едой брезгует: съел пару кусочков хлеба, выпил молока, потребовал еще. Хозяин дома налил ему полную кружку, поклонился, что-то сказал, показывая пальцем на салаку.

Катарина вопросительно посмотрела на Буссова.

— Что это за язык?

— Местный, латышский. На нем в этом краю говорят крестьяне.

— А что он сказал?

— Похвастался, что еще вчера эта салака плавала в море. Разве она от этого вкуснее?! Самая дешевая рыба. В Риге о нищих говорят «едоки салаки». Надеюсь, завтра нам перепадет на ужин что-нибудь повкуснее.

Густав с тревогой обратил внимание на слово «нам». Офицер явно исходил из того, что следующий вечер они также проведут вместе. Фаворитка принца ничего не заметила. Ее заинтересовало то, что собеседник сказал про салаку.

— А по мне — неплохая рыба, — возразила Катарина. — А то, что она еще вчера плавала в море — просто чудо какое-то.

Жительница Данцига была в тот вечер столь обаятельна, что офицер не стал спорить о вкусовых качествах рыбы. Возразил лишь относительно слегка экзальтированных ее слов про чудо.

— Какое же это чудо? Сегодня ранним утром выловили, к обеду закоптили. Не забывайте, море в ста метрах от нас. А что касается чудес, то в этой стране я и в самом деле видел их немало.

— Например? — тут же заинтересовалась Катарина.

— Год назад я был послан с поручением в замок Нойенбург. Там живет Матиас фон дер Рекке, сын комтура Добельского замка Тиса фон дер Рекке. Та еще семейка, скажу я вам! Когда Ливонский орден распался и первый герцог Курляндский Готхард Кетлер боролся за власть, он пообещал фон дер Рекке за поддержку несколько округов в собственность. Но вот герцог укрепился на престоле и не стал выполнять свое обещание. Еще бы — пообещал-то он в собственность комтуру Добельского замка чуть ли не полгерцогства. И тогда фон дер Рекке объявил его светлости войну и сражался почти десять лет. Хотя и отвоевал только Яунпилский округ.

Так вот, собственно, о чудесах. Когда я приехал к барону Матиасу, была непогода, собирался дождь, я замерз. Фон дер Рекке пригласил меня в какую-то комнату, причем его младший брат почему-то ухмылялся. Барон учтиво угощал меня рейнским вином, спрашивал, как я доехал. За окном хлынул ливень. Вдруг я услышал какой-то противный вой. Я подошел к окну второго этажа и обнаружил за ним черта! Мне стало не по себе. Я перекрестился, а фон дер Рекке громко захохотал. Мне стало страшно, вспомнилось, что местные крестьяне уверяют, будто их помещик связан с чертом. «Успокойтесь, — улыбнулся довольный барон фон дер Рекке, — это же водосток». Оказалось, барон специально сделал водосток в виде фигуры черта. Дело в том, что в этой комнате жил его младший брат. Братец барона вел нелегкую борьбу со скукой. Сам фон дер Рекке управлял имением, а его родственник не знал, чем себя занять. В хорошую погоду он охотился, а в дождь пристрастился к выпивке. И вот барон велел сделать водосток в виде черта, причем в ливень чертик противно выл, мешая обитателю комнаты наслаждаться вином. И тот бросил пить — вот настоящее чудо!

— А почему крестьяне считают, будто помещик связан с чертом?

— О, господин барон — большой шутник. Он купил нидерландскую подзорную трубу, осматривает с крыши замка окрестности и видит, кто чем занимается. А крестьяне не могут понять, откуда барону всё известно, и решили — черт нашептывает. Одна из шуточек барона плохо кончилась. В полдень он увидел как холопка, которой поручено было скосить сено на лугу, вместо работы прямо в стогу стала миловаться с любимым парнем, думая, что их никто не видит. А барон понаблюдал, и, видно, девушка была хорошенькая, тоже захотел ее. Вызвал к себе и, чтобы та была сговорчивее, решил сначала обратить внимание на ее вину. Взял в руки кнут, щелкнул им об пол и грозно спросил: «Ты почему в полдень голая отдавалась на сене Янке вместо того, чтобы работать?! Думаешь, если у тебя большое родимое пятно на левой груди, так уж и от сенокоса отлынивать можно?» После этих слов с легкомысленной девицей случился сердечный приступ. Она заплетающимся языком прошептала: «Это вам черт сообщил?» — и упала замертво.

Катарина с интересом слушала говорливого Конрада. Принц Густав и сам не мог не признать, что офицер — прекрасный рассказчик. Но то, что Буссов уделял Катарине так много внимания, не радовало молодого шведа. Его беспокойство нарастало. А Конрад невозмутимо продолжал развлекать разговором жительницу Данцига. Это выглядело естественным делом, ведь офицер, как уже говорилось, ничего не ел.

Наконец, ужин закончился. Конрад Буссов великодушно предоставил дом в распоряжение принца и его немногочисленной свиты. Его рейтары отправились спать в большой сарай. Там же собирался ночевать и сам Буссов. Где будут ночевать хуторянин и его семья, никто не интересовался. Хоть в лесу — это их проблемы!

Перед уходом из помещения офицер вновь снял с пояса фляжку со шнапсом и любезно предложил принцу:

— По глоточку, чтобы лучше спалось? Завтра нам ведь лучше рано встать.

Принц проигнорировал угощение:

— Куда вы направляетесь, офицер?

— Туда же, видимо, куда и вы, ваше высочество. Здесь только одна дорога, и она ведет в Эстляндию. Думаю, лучше мне было бы сопровождать вас.

— Почему же?

— Ох, ваше высочество, вы, кажется, не понимаете, куда едете!

— Как куда?! К матери. После убийства моего отца ее сослали на маленькую мызу в Эстляндии. Живет она чуть ли не в бедности, хотя и сохранила право именоваться Ее Величеством. Какая насмешка!

— Прошу простить, я говорил совсем не об этом, ваше высочество. Вы понимаете, что сейчас происходит в Эстляндии?

— А что там происходит?

— После того как ваш двоюродный брат Сигизмунд, король Польши и Швеции, столь позорно проиграл сражение у Стенгборо вашему дяде герцогу Карлу, вся Швеция оказалась в руках герцога.

— Мне это прекрасно известно.

— Поляки готовы помочь своему королю вернуть его Швецию, но при этом польский сейм планирует присоединить шведскую Эстляндию к Польше.

— И что же?

— Эстляндцы опасаются польского вторжения и не желают власти католиков. Жители Таллина отобрали ключи у шведского коменданта, хранящего верность польскому королю Сигизмунду, и выставили у ворот стражу. Литовских купцов, подданных Речи Посполитой, заставляют уезжать. В Нарве, как рассказывал мне мой приятель бургомистр этого города, все больше горожан задумываются: не поискать ли им покровительства у русского царя?

— Какое мне до этого дело? — попытался увести разговор от опасной темы принц Густав.

— Да вся Эстляндия похожа на пороховую бочку! Может взорваться в любой момент. Поверьте, вооруженный отряд может пригодиться вашему высочеству.

Принц решился поинтересоваться:

— А как вы узнали, кто я, и почему проявляете такую заботу о моей безопасности?

Офицер посмотрел, нет ли кого рядом, увидел, что они одни, и улыбнулся:

— Ваше высочество, вы удивлены такой заботой? Но разве Генрих Флягель не передал вам грамоту, где Государь Всея Руси гарантирует безопасность вашего высочества?

Густав побледнел: всё раскрыто! Сейчас польские рейтары схватят его и отвезут в Варшаву на суд короля. Его, скорее всего, колесуют, Катарину отдадут на поруганье…

Конрад Буссов с почтительной улыбкой продолжил:

— Так что кому, как не мне, заботиться о вашей безопасности здесь? Ведь я — глаза и уши московского монарха в Ливонии. Отныне покорный слуга вашего высочества!

Резидент российской разведки в Ливонии и создатель всех ливонских заговоров в пользу России склонился перед принцем в почтительном поклоне.

Принц опешил:

— Так почему Генрих Флягель ничего не сказал мне о вас?

— Так ведь всем распоряжаюсь я, а не Флягель. И не ему, а мне суждено открывать тайны Вашему Высочеству! А я исхожу из того, что никто не должен знать сверх необходимого. Кстати, как вы собирались бежать из пограничной Нарвы в русский Ивангород?

— Где-либо у Нарвы незаметно форсировать реку Нарову и оказаться на русском берегу.

— Рискованный план. Река глубока, переправиться без лодки или плота непросто, попытка завладеть плавсредством привлечет внимание… Я предлагаю другой план. Один из членов нарвского магистрата на самом деле служит русскому царю. Он-то и поможет нам попасть на Русь.

Польский офицер и тайный агент русского царя вновь взялся за флягу. На сей раз принц Густав благосклонно кивнул. Конрад Буссов плеснул горячительного напитка себе в кружку, налил в колпачок фляжки водку для принца и почтительно произнес:

— За успех смелого предприятия Вашего Высочества!

Воин и публицист Конрад Буссов явно преувеличил. Его дочь была намного моложе Катарины Котор. — Прим. авторов.

Глава 7. Особая миссия

В пять часов утра в Москве уже кипела жизнь. Телеги с товарами ехали по деревянным мостовым, в Немецкой слободе на реке Яузе немецкие торговцы спешили в свои лавки, стрельцы — мастера на все руки — используя свободное от военной службы время, занимались ремеслами, в государственной литейной у реки Неглинной работные люди отливали новую пушку, на южной окраине города в царском зверинце служитель бросал мясо в клетку со львом, а неподалеку каменщики достраивали новые городские укрепления с высокими стенами и 27-ю башнями…

Москва поражала приезжих своим размахом: широкие улицы, усадьбы горожан с большими садами, каменные церкви с золотыми куполами…

Думный дьяк Казанского дворца Афанасий Иванович Власьев бывал за границей и мог сравнить усадьбы московских горожан с узкими улочками западных городов, где окна некоторых домов никогда не видели солнца. С точки зрения западных дипломатов двор простого московского плотника или уличного торговца был роскошью, доступной разве что королям, в крайнем случае, герцогам. Ведь в этом доме было невиданное для центра западных городов диво — сад. С тенистыми деревьями, кустами сладкой малины, пением птиц на деревьях. А что уж говорить о разместившейся в саду баньке! На Западе не только не имели такой роскоши у себя дома, но и не стремились иметь. Начальник Афанасия Ивановича по дипломатической линии, думный дьяк Посольского приказа Василий Яковлевич Щелкалов однажды разъяснил Власьеву нелюбовь католиков к баням. Трудоголик и книгочей Василий Щелкалов прочел в старинной книге, будто некогда в Древнем Риме был блуд великий, а язычники — и мужчины, и дамы замужние, и девы невинные — вместе мылись в огромных банях, термами именуемых. И был там разврат. (Афанасий Иванович при этих словах шефа подумал: «Странные какие-то были римские язычники. В банях нормальные люди моются, а грешить удобнее в опочивальне».) Христианская церковь блуд римских язычников осудила. А непопулярными, в результате, стали и сами бани.

С последним Афанасий Власьев должен был согласиться. Будучи в столице Священной Римской империи германской нации, он поразился красоте местных знатных дам. И талии осиные (не то, что у московских толстушек!) и грудь наполовину обнажена, и для лица румян не жалеют, и драгоценностями щедро себя украшают… А раскованны-то, глазками стреляют, будто и не замужем. А уж шутки их пришельцу из скромной Руси казались просто предложением предаться греху. Но вот запах от большинства этих прекрасных австриячек шел такой, что Афанасий Власьев, несмотря на длительное воздержание, случившееся из-за долгого пути, твердо решил хранить верность супруге. Хоть и снилась ему потом одна кокетливая графиня несколько ночей подряд…

Знал думный дьяк и цену, которую платили москвичи за такую роскошь, как собственный двор. На Западе сначала строили город, затем обносили его крепостной стеной. На Руси все было наоборот: строили Кремль, а вокруг — деревянные домишки. При приближении врага горожане брали все ценное, и спешили под защиту стен Кремля, а их домишки и бани временно становились добычей агрессоров. Афанасий Иванович помнил, как во времена его детства, в царствование Ивана Грозного, крымский хан Девлет-Гирей, воспользовавшись тем, что русская армия была занята Ливонской войной, прорвался к Москве и сжег деревянный город. Москвичи, впрочем, сильно скорбели о погибших, и не очень горько — о потерянной недвижимости: древесина была в то время очень дешева, и за три рубля запросто можно было купить разборный деревянный дом, причем продавец за эту сумму еще и собирал строение в указанном месте…

Так москвичи жили в постоянной опасности до начала правления царя Бориса. Собственно, править Борис начал еще в царствование сына Ивана Грозного, Федора Иоанновича. Тот, человек болезненный и богобоязненный, сам переложил государственные дела на брата своей жены Ирины (в девичестве Годуновой) и целыми днями предавался молитвам. Борис же приучал москвичей к каменному строительству, а чтобы враг не разорял каменных палат, тряхнул государственной мошной и построил вокруг Москвы огромную крепость — Белый город, а потом и гигантский земляной вал. Теперь, прорвавшиеся в 1591 году к Москве ордынцы хана Кази-Гирея, лишь издали взирали на мощные укрепления, не решившись даже приблизиться к ним, и ушли в свои степи, что называется, несолоно хлебавши.

Афанасий Иванович, отправившись в Кремль, пошел пешком, не взяв с собой оружия: с оружием входить в Кремль просто не дозволялось, да и мороки с тем, куда деть коня было бы немало, а от дома думного дьяка до Кремля было недалеко. Вид Афанасий Иванович без оружия имел совсем негрозный, но горделиво шел по деревянному тротуару, а мастеровые и торговцы торопливо уступали ему дорогу: одни узнавали думного дьяка, другие просто видели, сколь богат наряд важного господина.

Афанасий Власьев вышел на Торговую площадь. Некогда торг находился внутри Кремля, но деревянные лавки и будочки нередко горели. Пожары так надоели царю и великому князю Ивану III, что он за сто лет до описываемых событий велел убрать торг из Кремля. И появилась у Кремля площадь, которую в народе поначалу прозвали Пожаром, а затем все же стали именовать Торговой.

И вот теперь на большой площади перед Афанасием Власьевым предстал главный торг страны. Чего здесь только не было! В огромном каменном здании для торговли имелись ряды: Белильный (для любителей косметики), Мыльный, Шапошный, Голенищный и даже Подошвенный. А как звучали названия «перекрестков» между торговыми рядами, к примеру, Жемчужный перекресток!

В рядах всем торговцам места, конечно же не хватало, и они занимали почти всю площадь палатками, лавками, многие обходились простыми лотками. «А ведь похорошела площадь при царе Борисе, — подумал Афанасий Иванович. — Столь красива, что, быть может, сыновья и внуки наши за красоту станут звать ее Красной».

Впрочем, Кремль был уже близко, и Власьев, отбросив посторонние мысли вновь задумался, из-за чего Царь Всея Руси мог вызвать его к себе? Очевидно, что из-за дел иноземных. Поясним: ведомственные взаимоотношения на Руси со времен Ивана Грозного были весьма запутанны. И сам Афанасий Иванович хоть и числился думным дьяком Казанского приказа, но в Казанском дворце работы имел немного, а будучи опытным дипломатом, больше работал по линии другого приказа — Посольского.

Была среда, день постный, и царь, как добрый христианин, не ел ни мясных, ни рыбных, ни молочных блюд. Потому на завтрак ему подали лишь пирог с капустой, соленые огурчики, заморские орехи двух сортов, курагу, блины с малиновым вареньем на сладкое, да малиновый же квас. Не съев и половины блюд, царь Борис омыл после трапезы руки водой из серебряного рукомойника и к удивлению прислуживавшего ему стольника, направился обратно в опочивальню. Идя по коридору, порадовался, что даже во дворце слышен шум от строительных работ. Ведь именно по его воле в Москве строили все новые каменные здания. На сей раз рядом с царским дворцом в Кремле строилась каменная колокольня высоты невиданной — почти 40 саженей. Назвали ее колокольней Ивана Великого, так как надстраивали ее к церкви Иоанна.

День Государь Всея Руси решил начать напутственной беседой с Афанасием Власьевым, которого он отправлял послом к самому титулованному монарху Европы — императору Рудольфу II, номинальному владыке всей Германии. Афонька Власьев был холопом верным, от него можно было и не скрывать свою слабость. Поэтому тяжелобольной царь и принял его в опочивальне, лежа на постели. Пояснив, куда надлежит отправляться боярину, с горечью пошутил:

— Не считай, что царя с утра с ног водка сбила. Другой недуг к постели тянет.

Афанасий Иванович тактично перевел разговор с такой щекотливой темы, как царево здоровье, на иную:

— Да, великое зло — водка! Читал я недавно сочинение Михаила Литвина о нравах в Западной Руси. Так он пишет, будто всего чаще в городах литовских встречаются мануфактуры, на которых выделываются из жита водка и пиво. Эти напитки литвины берут с собой даже на войну, ибо не могут уже без них жить, а, ежели случится во время войны пить простую воду, так гибнут в судорогах. Как мудро ты сделал, Государь, что решил закрыть кабаки!

Хоть и не любил Борис Годунов лести, а тут улыбнулся, обрадованный, что нашелся еще один союзник в его непримиримой борьбе с пьянством. Развивать тему все же не стал, заговорил о другом:

— Да, много странного творится в Литве. В Полоцке печатают лютеранские книги, уже не только самый влиятельный человек в Литве князь Радзивилл, но и русич, князь Пронский, перешел в лютеранство. И это природный Рюрикович! А вот сын князя Курбского, бежавшего в Литву от царя Ивана Васильевича, — католик.

— Думаю, католики все же одолеют в Литве лютеран, — позволил себе вставить слово Власьев.

— Кто бы ни одолел, будут блюсти свой интерес. Я получил известие: не согласны поляки и литвины пропустить русского посла через свои владения к германскому императору. Через Ливонию тебе тоже не проехать: поляки владеют ею и не пускают послов ни к нам, ни из Москвы. Ты что-то хотел сказать? Молви!

— Государь! — с некоторой растерянностью произнес Власьев. — Чувствовалось, что он колеблется, стоит ли говорить. — Государь, — повторил он.

— Молви!

— Быть может, стоило бы позвать дьяка Посольского приказа Василия Щелкалова. — А то он и знать не будет о целях моей поездки. А не зная, может повести себя не так, как угодно царскому величеству.

Афанасий Иванович и впрямь повел себя довольно дерзко, тем более неподобающе для опытного дипломата: давать совет царю, кто должен присутствовать на беседе! Еще более необычно поступил Борис Годунов. Он пристально посмотрел на Власьева и откровенно сказал:

— Последнее время не доверяю я Щелкалову. При царе Федоре все было хорошо, а как я венчался на царство, чувствую, что-то не то. В чем дело, понять не могу, но и веры ему нет.

После паузы Борис Годунов сказал:

— Говорить об этом никому не надобно, но я не хочу, чтобы Щелкалов знал о нашей беседе. Не хочу. Не стал бы тебе, Афонька, вообще ничего объяснять, да знаю, ты — холоп верный и лишнего не скажешь.

— Не скажу, — охотно подтвердил Власьев. Заметим, что думный дьяк Казанского дворца внешне оставался невозмутим, но ликовал: государь доверял ему настолько, что делился важными тайнами.

— Итак, о твоей поездке к императору…

— Быть может, мне поехать тайно? Сумел же зимой гонец свейского герцога Карла пробраться в Москву через земли, где властвовали верные королю Сигизмунду воеводы? — предложил Власьев.

— Гонец Карл Кранц, — уточнил Государь, — приехал на Русь зимой. И как! Почти тысячу верст один на лыжах крался по лесам тайными тропами. Нет, Афонька, не годится тебе, послу Государя Всея Руси, красться, аки татю. Поедешь через Архангельск морем в немецкую землю. И помни, главное — достичь согласия, что моя дщерь Ксения выйдет замуж за дюка Максимилиана. Если император Рудольф будет колебаться, обещай Максимилиану в удел Великое княжество Тверское. Титулов-то у него много: и дюк, и магистр несуществующего Тевтонского ордена, а землицы с гулькин нос! То-то так на польский трон зарился, пока не разбил его войска гетман Замойский. Император должен рад быть, что родича так пристроит.

— А когда дюк станет царским зятем, не грех будет его царю и императору на польский трон возвести, — мгновенно развил мысль царя Бориса мудрый Власьев. — Ведь до сих пор никто не может сказать, кто победил при голосовании, когда шляхта избирала польского короля — нынешний монарх Сигизмунд или дюк Максимилиан И всегда можно провозгласить законным королем Максимилиана. А спаситель Сигизмунда гетман Замойский ныне далече…

Польское войско находилось на юге! Еще в 1598 году князь Трансильвании, уставший от турецкой тирании, отрекся от престола в пользу австрийского эрцгерцога. Император тут же договорился с королем Польши и Швеции Сигизмундом: империя перестает поддерживать претензии Максимилиана, а Польша не вмешивается в дела Трансильвании. Привыкший к немецкой дисциплине император Рудольф, так и не смог понять: истинный правитель Польши не король, а соратник покойного короля Стефана Батория, великий коронный гетман Замойский. По его приказу, знаменитая польская гусарская кавалерия двинулась на юг: обеспечивать престол сыну умершего польского короля Стефана — Анджею Баторию. За много лет до описываемых событий трансильванский воевода Стефан был избран королем Польши и обласкал молодого гетмана Замойского. Теперь гетман вел войска, чтобы завоевать престол для сына своего друга. Он легко отбросил австрийские кордоны. Однако вскоре столкнулся с другим великим полководцем: валашским воеводой Михаем Храбрым. Витязь из Бухареста твердо намерен был соединить под своей властью Трансильванию, Валахию, Молдавию и создать самое большое государство на юге Европы — независимую от турок и австрийцев Румынию. Помощь к нему пришла неожиданно: подсобить православному валашскому воеводе поспешили 10 тысяч запорожских казаков. Близилось время решающей битвы…

— Да, много врагов у Сигизмунда, — заметил царь Борис. — Шведский дюк Карл, австрийский — Максимилиан, валашский воевода. Было две короны, а скоро, глянешь, не останется ни одной. Даст Бог, моя Ксения наденет польскую корону!

Борис Годунов на минуту замолчал. Афанасий Власьев почтительно ждал продолжения. А царь думал о великих свершениях: станет дружественной Польша, появится выход к Балтийскому морю, три христианские державы — Россия, Польша и империя Рудольфа II — заключат союз против Турции и освободят от басурманской неволи миллионы христиан — греков, болгар, сербов, молдаван, венгров, валахов. А поганых крымских татар отучат совершать набеги и уводить в рабство русских, поляков, австрийцев. Народ без страха станет селиться на плодородном юге, выращивать хлеб на урожайных землях и никогда более не будет на Руси голода. Царь вспомнил, как венчался на царство. Тогда он пообещал: «Бог свидетель, что не будет больше в моем царстве бедного человека!». Бояре чуть не рассмеялись ему в лицо: когда это не было на Руси бедных?! Борис и сам понимал несбыточность обещания. Сказал ведь ради красного словца, дабы вызвать любовь народа. Теперь же подумалось: а вдруг?!

Подумалось и о другом. В своем сыне Федоре и дочери Ксении царь просто души не чаял. Все признавали, Федор Годунов статен и не по годам умен, а его старшая сестра Ксения — первая красавица России. Отличалась она не только красотой, но и умом. Иноземные учителя обучали ее музыке, этикету, а сочетание черных, как вороново крыло, волос и темно-карих очей с белизной кожи лица и природным румянцем делало ее в глазах мужчин неотразимой. «Да, дети мои удались, — подумал Борис. — Не потому ли, что делали их с душой, что похожи они на мать? Мать их, царица Мария, и в свои 47 лет еще была хороша. И пусть чуть располнела фигура, все равно Борису и теперь не надобно было другой женщины (а охотниц принимать ласки от царя было, конечно же, множество). Когда он женился, слышал шепот за спиной: «Бориска-то хитер, с семьей главного палача страны породнился, чтобы в почете у царя быть». И невдомек им было, что не родство с главным опричником страны интересовало юного придворного, а то, что Годунов просто влюбился без памяти в черноволосую Марию.

Дочь Малюты Скуратова характером оказалась в отца: так же вспыльчива и строптива. Другой бы взял плеть да поучил стервочку, перед тем, как приласкать. Борис же прощал ей готовность оспорить волю и мнение мужа. А спорили они часто. Мария придерживалась взглядов отца, поддерживала репрессии Ивана Грозного, Борис же считал необходимым вести совсем другую политику. Быть может, то была единственная в Москве семья, где муж и жена ссорились по причинам политическим. Впрочем, днем ссорились, а ночью мирились, в постели Мария была еще более страстной, чем в спорах. И сколько бы он ни доводил ее до экстаза, готова была отдаваться снова и снова. И каждый раз, испытав наслаждение и собираясь с силами для нового, они шептали друг другу, что любят и ни на кого в жизни не променяли бы!

Царь подумал, как меняется жизнь: уже неделю не был он близок с Марией и не считает это ужасным. Впрочем, взял на заметку, вечером надо бы вызвать супругу с женской половины. Конечно, о том, что он вызвал ее к себе, станет известно. Что же, пусть хоть весь двор судачит о том, что царь сделал в постный день, пусть шепчут: «Седина в бороду — бес в ребро!». Его Мария стоит того, чтобы не обращать внимание на пересуды.

Только решил, что станет делать вечером, как вдруг острая боль в боку прервала приятные мысли царя. Лицо Бориса скривилось. Покорно ожидавший, когда самодержец соизволит вернуться к беседе, Афанасий Иванович озабоченно спросил:

Кликнуть лекаря, Великий Государь?

— Нет. Лучше дослушай. Во-первых, надлежит тебе всюду рассказывать, какую милость я к немецким купцам, живущим в Москве проявил: от налогов освободил, денег на торговлю с Ригой и Любеком дал. Пусть знают, что царь к немцам милостив. Во-первых, раз так, значит, рижан не обидит. А коли решат какие немцы на Русь переселиться — подданных у меня больше станет. А теперь — о главном. Небось, понял уже, какую плату надобно у императора и дюка Максимилиана за низвержение Сигизмунда просить?

— Как не понять, Государь? Ригу да Лифляндию, чтобы вернуть Руси ее старинные вотчины. Еще царь Иоанн Васильевич себя ливонским государем именовал, потому, как летописи гласят, что еще в далекой древности православные князья на реке Двине дань собирали. Пусть Максимилиан отдает Ливонию тебе, Великий Государь!

— Нет, мне нужна для Руси только Рига. А Лифляндию и Эстляндию должен получить совсем другой монарх. Его воцарению не станет противиться ни народ Ливонии, ни шведский герцог Карл…

Хотя царь и знал, что он говорит с Афонькой наедине, на всякий случай покрутил головой, чтобы посмотреть, нет ли кого вокруг. А затем понизил голос и стал приказывать Афанасию Ивановичу:

— Прежде, чем отправиться в Архангельск, тайно поедешь в крепость Ивангород на границу с Ливонией…

Закончив инструктаж, царь добавил:

— Добьешься того, что я замыслил, встанешь во главе Посольского приказа.

У Афанасия Ивановича аж дух захватило: его, худородного дворянина, Государь Всея Руси собирался сделать одним из самых влиятельных лиц в стране.

По-современному — министр по делам бывшего Казанского ханства. — Прим. авторов.

Так, в то время называлась империя Габсбургов. — Прим. авторов.

81 метр.

Некоторые современные историки выдвинули версию, будто Щелкалов был одним из участников заговора против царя Бориса и помог Григорию Отрепьеву-Лжедмитрию бежать в Польшу. — Прим. авторов.

Прекрасная память была у царя Бориса. Едииножды услышав имя, помнил его годами. — Прим. авторов.

Дюк — эрцгерцог.

Трансильвания была вассалом Порты. — Прим. авторов.

Сами приходить к супругу за мужской лаской, по придворному этикету, царицы не имели права. — Прим. авторов.

Глава 8. На границе

Дом нарвского ратмана Арманда Скрова находился совсем неподалеку от реки Наровы. Из окна второго этажа был хорошо виден ее берег. А с чердака в подзорную трубу можно было увидеть и русскую крепость Ивангород, находившуюся по другую сторону реки. Сразу бросалась в глаза разница между двумя городами. Если в ливонских городах дома строили из камня, то Ивангород был заполнен деревянными домами, большими дворами, где в садах росли яблони и кусты малины, широкими улицами. Что огорчало, если в Нарве у причала разгружался торговый корабль, а еще один, напротив, готовился к отплытию, то пристань перед Ивангородом была пуста — торговля шла через Нарву.

Принц Густав передал подзорную трубу своей фаворитке Катарине Котор и спросил у члена нарвского магистрата Арманда Скрова:

— Почему русские сами не торгуют с купцами из Европы?

Услышав этот вопрос, красавица Котор скорчила недовольную мину: брови чуть приподнялись, губы сжались, тонкие черты лица посуровели. Женщина подумала про себя: «Боже, о чем это он?! Надо спасать свои головы, думать, как быстрее перебраться на тот берег реки Наровы, а он ведет беседы о торговле! И это в ситуации, когда за нами уже демонстративно следят! Зачем мы вообще полезли на этот чердак, смотреть на Ивангород? Конрад Буссов говорил, что в заговоре по передаче Нарвы в русские руки главный — он, а ратман Скров должен его слушаться. Почему же тогда Скров не докладывает принцу и Буссову о том, каким образом предполагает переправить нас на другой берег? И почему эти придворные — Фридрих Фидлер и Аксель Тролле — смотрят на принца, не скрывая одобрения, вместо того, чтобы обсуждать, как спастись?».

По предложению нарвского ратмана, все его гости поднялись на чердак по деревянной спиралеобразной лестнице. Здесь было очень тесно, так как почти всё помещение было занято мешками с первосортным льном, который купец Скров купил у русских купцов и собирался перепродать немецким корабельщикам. Планировка дома была знакома Катарине по ее родному Данцигу: там купцы также открывали на первом этаже конторы, на втором жили сами, а на чердаках хранили товары, которые поднимали с помощью лебедки в чердачное окошко прямо с телег на мостовой. Островерхие крыши не давали шанса вору забраться на чердак сверху, и купец мог спать спокойно, зная, что его сокровища в полной безопасности.

Дела у Арманда Скрова, видимо, шли хорошо, чердак, как уже говорилось, был полон товара, но именно это на самом деле и не нравилось Катарине. Ведь в помещении было очень тесно, ее грудь упиралась в плечо Акселя Тролле, а сзади она оказалась прижатой к Фридриху Фидлеру столь плотно, что он вполне мог ощущать ее привлекательную пышную попу. От этого опытная в любви Катарина смущалась, как девочка, и с нетерпением ждала, когда же путники уйдут с тесного чердака.

Тем временем Фридрих Фидлер думал не о грозящей путникам опасности, а совсем об ином: «Да, принц подобрал себе достойную любовницу. Даже когда она сердится, то чудо как хороша! И притом, какие манеры! Пусть немного глуповата, зато какой аристократизм у этой мещанки. Непонятно, откуда он взялся. Не иначе, ее мама согрешила со знатным шляхтичем. А что до неглубокого ума, то разве это не прекрасное сочетание: милая и притягательная глупышка? И сколь божественная фигура, сейчас я это хорошо чувствую! Сам бы добивался ее, не опереди меня Его Высочество. Ох, какая божественная попа!». Фридрих Фидлер удивлялся сам себе. Он, познавший немало дам, волновался словно мальчишка-девственник оттого, что мог случайно прижаться к любовнице принца. «Влюбился я впервые в жизни, что ли?» — удивился дворянин.

Отнюдь не о том, как спастись, думал и Аксель Тролле: «Принца никто не учил, как должен вести себя монарх, но у этого претендента на трон Ливонии всё получается как надо. Он демонстрирует замечательное хладнокровие, держится с горделивым спокойствием, интересуется не мелочами, а событиями государственной важности. Интересно, а что ответит ратман на его вопрос?».

— Ваше Высочество! Много лет назад русский царь Иван Третий сделал ошибку. Он хотел торговать с Западом напрямую и построил порт, но не учел, что кроме порта для торговли, требуются купцы, склады и капиталы. В Ивангороде есть только крепость и причал. А у нас имеются склады, где товары из Германии могут лежать и не портиться в ожидании русских купцов. У наших торговцев достаточно денег, чтобы заплатить корабельщикам за товар сразу, а потом ждать русских купцов из Пскова, Новгорода, Москвы, готовых продать свои товары в обмен на западные. В Ивангороде же германские товары просто некому покупать, у горожан нет таких денег. Так что и раньше немецкие, английские, голландские корабли плыли к нам, в Нарву, ведь у нас товар продавался сразу. А с недавних пор возник и запрет для заморских купцов, им нельзя плавать в Ивангород. Такое условие поставила Швеция перед заключением мира после Ливонской войны и без этого отказывалась мир подписать.

— Теперь я лучше понимаю, почему московский царь хочет изменить положение в Ливонии, — признал принц. — А торговля в Нарве, судя по всему, не заглохла. Но все же, сравнивая ее с Ригой, я понимаю, что не случайно Ригу считают крупнейшим городом на востоке Балтийского побережья. Нарва так же аккуратна, зажиточна, но выглядит в сравнении с Ригой попросту маленькой.

— Река Дюна очень велика. По ней, Ваше Высочество, в Ригу везут товары из Ливонии, из Великого княжества Литовского и даже с Руси. А куда можно плыть по реке Нарове? Разве что от Нарвы до моря. Говорят, Рига больше даже шведского Стокгольма и только Копенгаген превосходит ее. Кстати, и торговля сейчас идет не так, как 25 лет назад, когда Нарва временно попала под власть русского царя Ивана, прозванного Грозным. О, тогда не было ни границ, ни таможенных пошлин! Попав в наш город, западный купец оказывался прямо в Московии, и мог дешевле, чем в Ливонии покупать лен, воск, сырье для корабельных канатов — пеньку, коноплю, сало.

Говорят, что далеко на юге, по степям до открытия португальскими мореходами Индии проходил Великий шелковый путь. По аналогии можно сказать: через Нарву шел Великий конопляный путь! Стебли конопли, из которых так удобно делать крепчайшие корабельные канаты, продавались здесь; голландским, английским и немецким купцам было выгоднее плыть в Нарву, чем в Таллинн или Ригу. Конечно, конкуренты и враги пытались нам помешать. Когда я был еще ребенком, в море появились польские пираты. Англичане тогда возили в Нарву ткани и соль для последующей перепродажи в Москву. И в каком количестве возили — товары стоили столько серебра, что даже пять силачей не способны были его поднять! Представляете, какую прибыль горожане получали от перепродажи! Так вот, однажды, неподалеку от устья Наровы британских купцов обнаружили польские пираты. И эти дураки решили напасть на британцев! — ратман захихикал — Один польский корабль был сожжен, четыре пиратских судна британские моряки захватили и лишь один кораблик успел удрать. Помню, как британцы выводили пленных на пристань и передали сотню пиратов московскому воеводе. Потом эти разбойники стали рабами, если их вообще оставили в живых. А какие в то время делались состояния! Мы готовы вернуться обратно в Россию…

Тут ратман спохватился:

— Или же, Ваше Высочество, быть в составе вашего, дружественного Руси королевства Ливония. Ведь будет дружба, будет и торговля. А нынче обороты резко упали, корабли даже в разгар лета заплывают редко…

Пока ратман и принц упражнялись в географии и вопросах экономики, подзорная труба перешла в руки Фридриха Фидлера. Он чуть придвинулся к окну и в результате прижался к Катарине еще ближе. Недовольная женщина постеснялась сделать замечания Фидлеру, но несколько резковато вмешалась в разговор своего любовника и местного ратмана:

— Данциг крупнее Риги!

— Разумеется, разумеется. Все знают, что в Данциге живут самые богатые купцы и самые красивые женщины, — тут же согласился принц.

Конрад Буссов перевел разговор на другую тему. Он смотрел не на Ивангород, а на реку и сделал очевидный вывод:

— Как я и представлял, Нарова довольно широка, плыть через нее и сложно и долго, пока будешь в воде, часовые запросто подстрелят с моста или с крепостного вала, догонят на лодках…

— Вы хотели искупаться в реке? — пошутил член нарвского магистрата. — Стоит ли? День сегодня весьма прохладный.

— Я не умею плавать! — на всякий случай предупредил Буссова Фидлер.

— Не беспокойтесь, вы сможете переправиться через реку другим способом, — успокоил его Арманд Скров. — Давайте спустимся в гостиную.

Ратман галантно подал руку обрадованной Катарине, чтобы провести ее по крутой лестнице. Женщина наконец, то смогла оказаться не впритык с Фидлером. Но дурное настроение не исчезало у кандидатки в королевы Ливонии. «Почему хозяин дома так спокоен? — недоумевала она. — И как мы выберемся из этой Нарвы?».

В гостиной гостей ждали красивые кресла из дуба с кожаными сиденьями и сервированный, но пустой стол. Хозяин дома предложил принцу и даме Его Высочества почетные места во главе стола, а сам сел напротив них. Буссов, Фидлер и Тролле разместились по бокам от стола. Только, когда все расселись, нарвский ратман Арманд Скров, наконец, заговорил о делах.

— Итак, вы добрались без происшествий? — поинтересовался хозяин дома у Конрада Буссова.

— Я не стал бы так говорить. То, что из Таллинна Его Высочество направился в Нарву, вместо того, чтобы двигаться обратно в Польшу, неизбежно должно вызвать сильное подозрение и тревогу. Мне кажется, что за нами уже следят, просто пока не решаются арестовать.

— Да, вы правы, польские власти, судя по всему, обеспокоены. Караул на мосту через реку Нарову удвоен, и вам придется схитрить, чтобы оказаться на том берегу.

— Но как же мы попадем к русскому царю? — с тревогой в голосе спросила Катарина Котор.

— Не волнуйтесь, — успокоил женщину нарвский ратман. — У меня в городе немало друзей. Все они ревнители истинной веры, боятся попасть под власть этого выкормыша иезуитов — короля Сигизмунда и готовы отдать Нарву тому монарху, что согласится сохранить наши вольности и нашу веру.

— Но город контролируют солдаты шведской армии, не перешедшие на сторону герцога Карла, а сохранившие верность Сигизмунду. Они надежно охраняют проезд к русскому Ивангороду. Чем же могут помочь нам горожане? — задал, наконец, очевидный, с точки зрения Котор, вопрос принц Густав.

Ратман спокойно пояснил:

— То, что Его Высочество направился не туда, куда планировали власти, думается, встревожило польского наместника в Ливонии Юргена Фаренсбаха не так сильно, как может показаться. Куда существеннее другое. Не так давно в Ливонию перебежал из русской крепости некий Осипофф. Он-то и запугал королевских прислужников. Мол, под видом купцов с Руси приезжают лазутчики, а в Ивангороде уже все знают о заговоре с целью отдать Нарву под власть московского царя. Юрген Фаренсбах даже уведомил меня о некоем заговоре против Речи Посполитой и порекомендовал искать заговорщиков. Вот… усердно ищу…

Конрад Буссов рассмеялся хорошей шутке главы нарвских заговорщиков. Принц Густав демонстрировал показное безразличие. А красавица Катарина Котор с неудовольствием сказала:

— Надо действовать! Мы и так поехали не туда, куда, по мнению прислужников короля Сигизмунда, должны были бы ехать. А тут еще этот Осипофф поднял тревогу. Если мы сегодня же не окажемся в русской крепости, нас могут просто арестовать. И, скорее всего, так и сделают.

— Уже вечером вы будете на Руси, — невозмутимо ответил нарвский ратман Скров. — Сейчас надо лишь немного подождать человека, вместе с которым вы можете отправиться в Ивангород. А пока самое разумное, что мы можем сделать — это пообедать.

Арманд Скров был так уверен в надежности своего плана, что даже не считал нужным ничего объяснять ни русскому резиденту в Ливонии Конраду Буссову (своему начальнику в заговоре по передаче Нарвы в русские руки), ни принцу Густаву. Вместо объяснений нарвский ратман позвонил в колокольчик. Тут же в комнату вбежала служанка в кружевном чепчике и переднике и склонилась перед ним в низком поклоне. Ратман произнес только одно слово:

— Обед.

Хорошенькая девушка поднялась после поклона и повернулась к нему спиной. Арманд Скров словно попытался придать ей ускорение, шлепнув рукой по упругой заднице.

— Хороша! — не стесняясь Катарины Котор, поведал он Конраду Буссову. — Необразованна, но темперамента в кровати, покорна и послушна во всем. А если забеременеет, стоит выделить этой эстонке приданое, тут же найдется охотник жениться на ней. Из нищих горожан, естественно.

— А как относится к этой ситуации ваша жена? — неожиданно задал вопрос принц Густав.

Катарина с опозданием дернула его за рукав: мол, ты что, сейчас наша судьба зависит от этого человека, не раздражай его. Но Арманд Скров не обиделся, а улыбнулся:

— Супруга моя, женщина уже немолодая и прекрасно понимает, что мужчине в моей возрасте нужна молоденькая дама, чтобы разгонять кровь и поддерживать мужчину в форме. В таком случае и супруге достанется ласки не меньше, а даже больше. Знаете, с возрастом мне стало нравится разнообразие…

Арманд Скров заразительно зевнул и слегка недовольно произнес:

— И где ходит эта Эрика?! Перехвалил.

— А где ваша супруга, почему вы обедаете без нее?

— Она никогда не присутствует на обеде, если он сопровождается деловыми переговорами. Зачем женщине знать лишнее?

Нарвский ратман излучал благодушие, казалось, ничто не беспокоит его и он совершенно не боится за исход предприятия, в котором участвует. И чем спокойнее он выглядел, тем тревожнее становилось на душе у Катарины Котор — спокойствие хозяина дома было по-прежнему непонятно и потому порождало страх. Катарина стиснула зубы и решила никому не показывать свое беспокойство. Полагают, что женщине не надо знать лишнего? Что же, пусть сами и думают, как преодолевать трудности.

Наконец, появилась служанка Эрика и без слов начала аккуратно и проворно разливать по тарелкам ароматный суп. Затем она наполнила кубки дорогим вином из Франции и стала расставлять по столу фарфоровые блюда с закуской — гусиным паштетом, голландским сыром, нежирной ветчиной, бужениной… После этого было подано рагу из оленины, а на десерт — медовый пирог. Казалось, Арманд Скров устроил пир, чтобы замаскировать скорый отъезд гостей в другую страну — кто побежит за границу сразу же после столь обильного обеда?! Да, столь сытно поев, ни один человек не захотел бы немедленно отправиться в путь.

Впрочем, угощение вовсе не было чрезмерным. После утренней скачки к Нарве, у гостей оказался прекрасный аппетит.

Но если принц Густав и резидент российской разведки в Ливонии Буссов сразу же начали поглощать то, что фигуристая служанка подала на стол, то данцигская красавица Катарина не спешила приступать к трапезе. Она озабоченно поинтересовалась:

— А почему же задерживается наш проводник?

— Он вовсе не проводник. А раз до сих пор не появился, значит, еще не распродал весь свой лен и не закупил достаточное количество сельди, которую он собирался вести в Псков.

— И мы бездействуем из-за какой-то селедки?! — возмутилась Катарина.

— Это для Вашего Высочества она какая-то.

Арманд Скров попытался смягчить резкость ответа тем, что титуловал простую мещанку, словно законную супругу принца Густава. Ратман продолжил:

— Купец живет торговлей и она для него важна не меньше, чем для Вашего Высочества борьба за трон. Прошу, отведайте копченого окорока, право же, нигде не коптят свинину лучше, чем в Нарве.

Катарине пришлось приступить к еде. Едва только дама успела оценить лакомый кусочек копченого окорока по достоинству, как дверь открылась и в парадный зал дома нарвского ратмана, не спрашивая разрешения, уверенно вошел мужчина средних лет в славянской одежде.

— Отобедай с нами, Тимотеус, — пригласил гостя к столу ратман Скров.

Расторопная служанка Эрика тут же поставила на свободное место тарелки, а Тимофей Выходец не заставил себя долго упрашивать.

Только после еды русский купец сообщил принцу Густаву о своем нехитром замысле:

— У меня много телег с товаром. Вы будете изображать возчиков, которых я нанял на один вечер — довезти товары до Ивангорода, где я легко могу нанять соотечественников. Вам даже не придется выдавать себя за русских, все будут думать, что из Ивангорода вы завтра же вернетесь обратно. Свежих ломовых лошадей для вас господин ратман, как я понимаю, уже приготовил.

— Лошади у тебя на постоялом дворе, — сообщил Скров.

— Из этого плана ничего не выйдет, — тихим голосом возразил принц Густав.

— Ваше Высочество, полагает, что настолько не похож на возчика? — не без иронии поинтересовался Тимофей Выходец.

— За нами следят. Разве само появление в этом доме русского купца не вызовет подозрение? Разве за купцом не установят слежку?

— Вовсе нет, — с улыбкой возразил ратман Скров. — Господин посол прибыл в Нарву, чтобы вести со мной переговоры, не в первый раз он приходит в мой дом.

— Посол? Но при чем тут тогда селедка?! — принц перестал что-либо понимать.

— Если я посол, так уже и селедку для себя не вправе купить?! — искренне удивился Тимофей.

А Арманд Скров прояснил ситуацию:

— Еще в феврале господин посол в первый раз прибыл в Нарву по воле своего государя, чтобы вести переговоры о восстановлении в городе церкви Святого Николая. Когда-то в Нарве существовала православная церковь для русских купцов и поселившихся в городе православных. Сейчас ее нет, пришло в запустение и русское кладбище у церкви. Царь велел Тимотеусу передать нарвскому рату, что Москва готова выделить деньги на ремонт церкви и жалованье священнику. А то, что господин посол — купец и привез с Руси дешевый хлеб, горожан отнюдь не расстроило. Ведь вывоз хлеба с Руси запрещен царем Борисом. И лишь для Тимотеуса русские власти сделали исключение. То, что господин посол не только продал зерно, но и купил в Нарве наши товары, опять-таки лишь порадовало местных купцов. Ешьте-ешьте, время еще есть. Когда закончите, переоденетесь в одежду возчиков, я вас выеду через черный ход и вы пойдете на постоялый двор. Но не спешите, Эрика еще не подала к столу чудесный нарвский крендель!

Арманд Скров вел себя так, словно накормить до отвала дорогих гостей было для него делом не менее важным, чем обеспечить им безопасный путь в Ивангород. После сытного обеда никому не хотелось вставать из-за стола.

Несколько минут Конрад Буссов и Арманд Скров развлекали друг друга спором о том, где лучше ловится рыба и где ее лучше готовят — в Лифляндии или в Эстляндии.

— Я родом из Германии. Там тоже неплохая рыба, но лифляндское изобилие поражает. И как ее готовят?! Даже такую рыбу для бедных, как лососина, в Риге коптят так, что не стыдно подать ее и к столу купца или офицера.

— Коптить лососину умеют и у нас. Впрочем, едят ее в Нарве только бедняки, кому она нужна! А вот рыба из огромного Чудского озера весьма неплоха.

— В Двину заплывает из моря немецкий осетр. Удивительная по вкусу рыба, к тому же долго радует того, кто ее купит.

— Это почему же? — заинтересовался Тимофей Выходец.

— Так ведь весит подобная рыбина почти сотню килограммов.

— Шесть пудов?! — поразился Тимофей. — Я думал, такое чудо есть только на Руси — в далеком южном море и в реке Волге.

— Верно, бывает, шесть пудов весят, — подтвердил Тимофею Конрад Буссов и добавил. — Думаю, нам пора в путь…

Хозяин дома тут же встал, открыл стоявший в углу сундук богатой отделки и вытащил из него скромную одежду возчиков. Он сам раздавал ее, выбирая, кому, на его взгляд, какой наряд подходит по размеру. Катарина Котор удалилась переодеваться в соседнюю комнату, мужчины же одевали новые наряды прямо в гостиной. Их старую одежду Скров заботливо спрятал в сундук, пообещав: «При случае постараюсь переправить на ту сторону».

Когда Катарина вернулась в гостиную, Фридрих Фидлер чуть не ахнул. Да, одев мужской плащ, парик и шляпу, она стала похожа на красивого юношу. Но если раньше пышный кринолин платья надежно скрывал от окружающих ее прелестные бедра и колени, то теперь мужские чулки обтягивали ее стройные ноги, давая возможность мужчинам легко представить себе, что за красота таится под этой одеждой. Фридрих Фидлер в смятении подумал: «Да есть ли в Европе еще хоть одна дама со столь притягательной фигурой?!». И даже Конрад Буссов, увидев красавицу в обтягивающих ее стройные ноги мужских чулках, невзирая на разницу в возрасте, впервые ощутил по отношению к молодой немке отнюдь не отцовские чувства. В этот момент он позавидовал принцу.

Мужчины не сумели сдержать откровенных взглядов и Катарина покраснела. Принц Густав подошел к ней, чтобы успокоить любимую. Он ласково обнял ее, и все увидели, как подходят друг другу рослый с благородными чертами лица скандинавский принц и данцигская горожанка. Да, Густав сделал то, что может далеко не каждый король — выбрал себе спутницу жизни по любви.

Увидев переодетых заговорщиков, купец Тимофей Выходец тепло улыбнулся. Про себя рачительный торговец в этот момент подсчитывал, сколько сэкономил на том, что ему не надо нанимать возчиков для переправки товаров из Нарвы на Русь. Да и ломовых лошадей прислал Арманд Скров, а найм лошадей тоже денег бы стоил…

* * *

Через час воевода Ивангорода князь Василий Иванович Буйносов-Ростовский щедро угощал принца Густава в своем тереме:

— А вот, Ваше Высочество, откушайте-ка икорки астраханской. Вилкой или ножом ее много не возьмешь, вы ее ложкой, ложкой! Да отведайте-ка медку нашего, ивангородского, в неметчине-то небось такого медку не варят!

Принц был в растерянности. Он плотно поел в Нарве, но нарвское хлебосольство выглядело скромным походным перекусом в сравнении с русским столом. Были на нем и соленые огурчики и квашенная капуста, и караваи свежеиспеченного хлеба, и пироги с рыбой, мясом, капустой, грибами. Был и осетр, о котором в Нарве только говорили. Рыбина сия покоилась на огромном блюде, которое слуги вдвоем с трудом внесли в зал для пиров. Был и жирный жареный гусь, и отменная баранина, и орехи в меду, и какие-то необычные блюда с Востока, которые принц никогда раньше не видывал, и хмельной мед разного сорта, и анисовая водка, оказавшаяся лучше немецкого шнапса.

Воевода, князь Василий Иванович Буйносов-Ростовский не жалел средств для того, чтобы угостить Его Высочество. И при этом нисколько не жалел о затраченных деньгах, ибо тратил не свои, а государственные, заранее выделенные предусмотрительным царем Борисом на встречу принца в Ивангороде. Отныне принц и его фаворитка переходили на полное государственное обеспечение. Что вовсе не радовало принц Густава. Он просто не понимал, сидя за воеводским столом, как можно всё это съесть. Ну ладно, сидело бы за столом человек тридцать, можно было бы попробовать осилить хотя бы поданную к столу целиком половину воловьей туши, зажаренной на вертеле, и отъесть от огромного осетра, привезенного из далекой Астрахани значительную часть. Но ведь их здесь всего семь человек! К тому же деликатес, невиданный в Данциге и Риге, — черная икра оказалась столь приятной на вкус, что принцу было не до осетра или зажаренного на вертеле мяса. Он подумал, что сиятельный князь мог бы велеть подать к столу только черную икру, каравай хлеба, орехи в меду, да замечательно засоленные огурчики — и этого оказалось бы более чем достаточно! Но как объяснить хозяину стола, что у него, Густава, было трудное детство, что он должен был постоянно экономить, и не научился так много есть? А Катарина Котор — простая горожанка из скромной семьи, где никто никогда не переедал. И вообще, она же может так фигуру испортить! Но как дать понять хлебосольному русскому князю, что все это угощение лишнее, не обидев его?!

Князь Василий словно угадал мысли принца Густава. Пожилой воевода по-отечески посмотрел на него, рукой дал знак слуге, чтобы положил на тарелку принцу кусочек осетра и что-то сказал Тимофею Выходцу по-русски.

Заметим, что Тимофей, попав за княжеский стол, нисколько не стеснялся. На черную икру он внимания не обращал, налегал на жареную на вертеле говядину, отдал должное также гусю, отведал пирогов с капустой и рыбой.

Как раз в тот момент, когда князь что-то сказал, Тимофею было не до разговоров. Лишь тщательно прожевав гусятину, переводчик воспроизвел слова воеводы на немецком:

— По русскому обычаю, обязанность хозяина — угощать гостя. А хочет гость есть это или же не хочет, его дело. Главное, была бы честь предложена.

Принц воспрял духом и на радостях съел ложку черной икры. Князь Буйносов-Ростовский снова что-то сказал, на сей раз чуть смущенно. Тимофей перевел:

— Еда эта коварна, если много ложек съесть, живот заболит.

От себя же Тимофей добавил:

— Ваше Высочество, отведайте лучше огурчика, очень хорошо им анисовую закусывать.

Принц закусывал, а Катарина, перепуганная в Нарве тем, что они могут и не добраться до Ивангорода, снимала напряжение анисовой и слегка опьянела. Что, впрочем, было воспринято воеводой и Тимофеем вполне нормально: напилась за накрытым столом, так то дело житейское, бывает. Потому на пиры женщин обычно и не пускали — не умеют они пить, как мужики. И какая разница, что Катарина Котор — будущая королева — почему на нее водка должна действовать не так, как на других женщин?!

Воевода между тем радовался про себя: выгодное дело, принимать у себя принца. Теперь неделю тем, что останется, семью и холопов своих верных от царских щедрот вкусно кормить можно. Небольшой, но прибыток.

Князь знал, что в Москве служилые люди регулярно получают от царя дачи: в праздники, порой просто на выходные. Царевы слуги разносили по домам чиновникам приказов провизию: кому — бараний бок, кому — осетра или белугу… И велика была радость, коли царский подарок отдавали на металлическом блюде, ведь серебряное блюдо могло стоить дороже десятков баранов и даже оловянное или чугунное ценилось побольше осетра. Но чиновники одаривались государем в столице, а до Ивангорода щедрые дары, увы, не доходили. Жалованье же было очень маленьким, да и выплачивалось нерегулярно. Поэтому во всех городах происходило то, что не предусматривал закон. Раз в год тысяцкий обходил горожан и говорил, сколько надо дать. Причем о «неуплате налога» речи идти не могло, тысяцкий называл сумму, исходя не из декларации о доходах, написанной на бумаге. Знал ведь, кто в городе в какой шубе ходит, каким домом владеет, словом, как кто на самом деле живет. С бедной вдовы мог вообще ничего не взять, богатому купчине предлагал раскошелиться. Так и скидывались горожане на жизнь для своего воеводы и его помощников. Вот только Нарва перетянула на себя всю транзитную торговлю, Ивангород был мал и беден, тысяцкий приносил для князя Буйносова-Ростовского весьма небольшую сумму. А поместье у князя было далеко от места службы, и получалось, что провиант для прокорма князя и его домочадцев с их родовой вотчины везти невыгодно. Поэтому мысль о сэкономленных продуктах была для воеводы весьма приятна…

Пока принц Густав и князь Василий Буйносов-Ростовский ужинали, на границе к мосту через реку Нарову подскакал польский офицер и стал озабоченно расспрашивать стражников:

— Не проезжал ли на Русь важный господин с белокурой красавицей?

— Нет, сегодня в Ивангород проехал лишь купец Тимотеус с несколькими возчиками. Так он ведь нередко ездит туда-сюда.

Польский офицер согласно закивал головой: кто же не знает купца Тимотеуса… Но уехал он, недоумевая, ведь принц Густав словно сквозь землю провалился…

Когда после ужина Густав и Катарина вошли в выделенную им опочивальню, то были не только сыты, но и слегка пьяны. Кстати, поздно вечером их чуть не разделили. Князь говорил Тимофею:

— Коли он принц, а Катарина жена его, то должны по обычаю в разных покоях спать — ведь они будущие король и королева Ливонии, а не купец с купчихой или холоп с холопкой.

Тимофей с трудом убедил его:

— В Неметчине обычаи другие, коли разлучат мужа и жену, те испугаются.

В покоях пьяной Катарине взгрустнулось. Вспомнился Данциг, который она больше никогда не увидит, родственники. Принц, видя ее грусть, проворно раздел красавицу и стал ласкать.

— Ненасытный! — кокетливо пробормотала она. — После столь обильной еды лучше было бы спокойно спать.

— Но мне интересно, что будет. Отличается ли любовь в русской земле от страсти нежной в земле немецкой, — невозмутимо ответил принц.

Катарина прыснула от смеха, а через несколько секунд руки принца добились своего. Она почувствовала вожделение от настойчивых ласк любимого и уже не думала больше о Данциге, о родственниках. Странное дело: любовь в русской земле словно и в самом деле отличалась от любви в Неметчине. После пережитых днем треволнений они почему-то стали неутомимы и никогда ранее не были близки друг с другом столь много раз…

Утром пожилой князь Буйносов-Ростовский в сердцах сказал Тимофею Выходцу:

— Нет, надо было их поодиночке разместить, а не вместе, рядом с моими покоями. Всю ночь женские стоны да крики слышал, заснуть не сумел. В полночь решил жену кликнуть, чтобы в мои покои явилась, так жаль ее стало — небось уже десятый сон видела, не велел будить.

Тимофей слушал молча и думал про себя, ну что тут скажешь?!

Завтракал воевода, конечно же, вместе с принцем. Еда вновь была разнообразна: на закуску — буженина, соленые боровики, пирог с яблоками, из горячего — несколько рыбных и мясных блюд. Но Густав и Катарина под одобрительным взглядом ивангородского воеводы ограничились каждый тарелкой перловой каши, вареным яйцом, краюхой хлеба с маслом, крошечным блюдечком черной икры, куском медового пирога, орехами и кувшинчиком кваса — словно почти и не ели ничего из того, что было поставлено на стол.

Только собрались завершать завтрак, как воеводе шепотом доложили: в Ивангород тайно прибыл дьяк Казанского дворца Афанасий Власьев…

Глава 9. Письмо ливонского короля шведскому герцогу

Узнав о визите важного гостя из Москвы, князь Василий Иванович Буйносов-Ростовский тут же выпил кружку кваса и встал, попросив Тимофея перевести:

— Воеводство у меня не маленькое, очень срочные дела обнаружились. Не обессудьте, вынужден вас покинуть, но надеюсь на скорую встречу, — извинился он перед принцем Густавом и остальными гостями.

Князь Василий быстро зашагал в покои, где верный человек разместил дьяка Казанского приказа. Воевода первым поклонился Афанасию Ивановичу:

— Радость-то какая для меня, что такой гость пожаловал! Афанасий Иванович, устраивает ли опочивальня?

— А мне в ней ночью почивать не придется. Как приехал, так и уеду.

— Куда же, боярин?

— В Архангельск по государеву делу.

— Но отобедать-то у меня изволишь?

— Если время позволит. Мне надобно с тобой поговорить, потом с принцем Густавом встретиться, но так, чтобы об этом никто не знал. Можем ли мы с принцем Густавом увидеться так, чтобы даже слуги твои не знали, кто я, а разговор наш внимания не привлекал.

— Так тогда лучше всего встретиться за обедом. Пригласили к столу еще одного человека, такое нередко бывает. А я сам даже жену к обеду не позову. Будут за столом только принц, Катарина…

— Какая еще Катарина?

— Жена принца, можно сказать. Только живет он с ней срамно, невенчано, да и происхождения она простого. Только и может, что в кровати стонать греховно. Стыд и срам один!

— Ну, это не нашего ума дела, с кем по ночам проводит время Его Высочество.

Воевода смутился после такого замечания, а дипломат продолжил:

— Сам на обеде том будь, но помни, никому о сказанном за обедом ни слова.

— Само собой, боярин. Вот те крест! Только… — князь на секунду замялся.

— Что еще.

— По-русски принц Густав не говорит. Ты боярин, я слышал, языки знаешь. А то вчера вечером пришлось за стол купца Тимофея Выходца сажать, чтобы переводил.

— А вот Тимофей пусть тоже пообедает. Ему полезно будет послушать.

Воевода остолбенел. Какого-то купца допускали к строжайшим тайнам государственным и к тому же сажали за один стол с князем, боярином и принцем!

Вспомнил князь, представитель древнего рода, что сам Афанасий Власьев — в отличие от него — худородный провинциальный дворянин, и никогда бы он не стал боярином, не цени его за что-то царь Борис. «Ну и времена пошли!» — подумал он про себя. Но подобные эмоции не отразились на лице воеводы Ивангорода, он по-прежнему оставался любезным и послушливым.

— Как скажешь, боярин, так и будет, — произнес он.

— Постой, — вспомнил Власьев. — Василий Иванович, объясни, а почему ты воевод князя Петра Кропоткина и Третьяка Вельяминова за стол усадить не хочешь? Да, ты — первый воевода. Но они — твоя правая рука, да рука левая. А ты от них тайны хранишь.

— Я дела с ними не делаю, я тайно от них все важное делаю.

— Да почему?

— А кто таких дураков воевод присылает?

Дьяк Казанского дворца изумленно посмотрел на него. Князь Василий и сам сообразил, какую несусветную глупость спорол. И сообразив, что дураком оказался он сам, торопливо проговорил:

— Государь не ведает, кого прислали.

— Ведает, как не ведать. Да ты не бойся, воевода, мы здесь одни, а я с доносом не побегу. А что без воевод своих всё решаешь, то дело твое. Но я бы так не поступал.

Трудно было понять Власьеву, то ли воеводы и впрямь глупы, то ли Буйносов-Ростовский не желает властью с ними делиться. А разбираться и в этой проблеме было недосуг. Чтобы сменить тему, дьяк Казанского дворца произнес:

— А опочивальня и впрямь неплохая. — Сейчас поговорю с тобой о делах и, может, до обеда и в самом деле еще поспать успею. Молви, почему Осипов бежал в Нарву, и что он мог рассказать?

Князь Буйносов-Ростовский помрачнел, казалось, втянул голову в плечи и стал ниже ростом.

— Каюсь, виноват, недосмотрел…

Не добившись ответа по существу, дьяк изрядно отругал собеседника. После чего задал еще один вопрос:

— Ну а что в Нарве горожане думают, чего хотят?

Воевода воспрял духом и стал вполне компетентно докладывать, что по сведениям бывавших в городе купцов, почти все в Нарве против поляков, бюргеры вполне могут восстать против небольшого отряда королевских войск…

Принц Густав после ухода ивангородского воеводы почувствовал себя обиженным и испытал недоумение. «Почему меня не везут немедленно в Москву, не устраивают встречу с царем, заставляют ждать? Зачем тогда было приглашать на Русь? Сиди теперь в этих покоях, скучай».

Неожиданно раздался стук в дверь опочивальни, куда после завтрака отвели Густава и Катарину. Стоило Густаву крикнуть: «Войдите!», как появился Аксель Тролле и какой-то местный слуга с дорожной сумкой.

— Ваши вещи прибыли, — доложил Аксель.

Нарвский ратман Арманд Скров сумел сдержать обещание и переправить одежду беглецов на русский берег реки Наровы.

— Ой, как хорошо! — хлопнула в ладоши Катарина, как только Скров и слуга ушли, и быстро стала переодеваться, не стесняясь любимого мужчины.

— Как я теперь выгляжу? — поинтересовалась уроженка Данцига. — Это русское платье, которое мне вчера пришлось надеть, чтобы не ужинать в мужском костюме нарвского извозчика, было бесформенным и скрывало абсолютно всё.

— Да, европейское платье более откровенно, — с серьезным видом признал Густав. — И именно поэтому мне хочется сейчас тебя раздеть.

— Ненасытный, — кокетливо произнесла Катарина. — Тебе мало прошедшей ночи?! И ведь не первый год меня знаешь, мог бы и поостыть.

— Да, я по-прежнему хочу тебя так же, как в первый день нашего знакомства, когда я настоял, чтобы ты ушла со мной от своего мужа и тут же познал тебя в каморке, где тогда жил. Ты будешь желанна для меня всю жизнь.

С этими словами принц стал расстегивать платье данцигской горожанки. Катарина подумала, что и в самом деле лучше поспала бы после бурной ночи, но… как можно перечить любовнику-аристократу после четкого обещания связать с ней всю жизнь?!

Через десять минут, проходя мимо опочивальни принца, князь Буйносов-Ростовский вновь услышал откровенные женские стоны. Воевода перекрестился, подумал, что вечером точно надо было бы вызвать к себе в спальню супругу, и недовольный пошел дальше.

Принц Густав и Катарина перестали предаваться любви только после того, как их пригласили к обеду.

За столом молодой швед сразу понял: а ведь этот обед не в его честь! Если вечером на столе стояли анисовая водка, русские пироги, осетр и черная икра, то теперь ивангородский воевода, напротив, угощал всех западными блюдами: нарвской соленой ветчиной, таллиннскими шпротами, супом на вине… Пили дорогущее в этих местах рейнское вино. Причем, воевода был очень почтителен с немолодым незнакомым принцу мужчиной.

Купец Тимофей Выходец, к которому принц Густав почувствовал симпатию с первого же дня знакомства, представил гостя:

— Царский министр и посол Афанасий Власьев.

Афанасий Иванович тут же заговорил по-немецки, так что, если кто из слуг и оказался бы случайно у стола, то ничего не понял бы. Мало что понимал из его слов и князь Буйносов-Ростовский, но Власьев словно демонстрировал воеводе: раз уж попал на государеву службу в приграничный Ивангород, учи немецкий!

Принц Густав учтиво поинтересовался, что заставило господина министра отправиться в столь долгий путь.

— Я поехал, чтобы договориться о свадьбе иноземного принца и царевны Ксении. Ох, принц, не видели вы Ксении! Нет больше другой такой красавицы в Москве.

У Катарины Котор выпала из руки вилка. Фаворитка принца была бледна, как смерть, казалось, что через секунду женщина упадет в обморок.

Принц Густав тут же сказал с необычайной твердостью:

— Вот моя невеста — Катарина.

Госпоже Котор полегчало, но лишь на мгновенье. Ибо, стоило Власьеву пояснить, что царевна Ксения не для Густава, как принц обиделся и торопливо спросил:

— А почему это не про меня?! Происхождением что ли не вышел?

При виде такого интереса, Катарина откинулась на лавке назад, словно от сильной пощечины.

— Вы, принц, оценить мою поездку должны и благодарными мне быть. А еду я в Священную Римскую империю, уговаривать императора женить брата своего, эрцгерцога Максимилиана на царевне Ксении. То вовлечет империю в союз с нами против Речи Посполитой. А союз этот поможет вам, принц, добыть трон, а Ее Высочеству Катарине стать королевой Ливонии.

При таком титуловании и почтении со стороны дипломата Катарина Котор тут же успокоилась, а принц Густав осознал свою ошибку. Словно слуга, он сам налил фаворитке рейнвейна. Воевода Буйносов-Ростовский при этом подумал: «Спаивают будущую королеву. Интересно, а может мне моей роднухе тоже каждый день водку или вино давать, вдруг по ночам так же сладко стонать станет?».

Дьяк Власьев между тем продолжил:

— Ваша же задача, принц, обеспечить себе ту часть ливонских владений, которая принадлежит Швеции.

— Я против своей родины воевать не буду, — твердо сказал принц Густав.

У Катарины снова екнуло сердце: разве в том положении Густав, чтобы условия ставить?! Выкинут дерзкого вон, идти ведь некуда будет! Так плохо стало женщине, что решила залпом выпить бокал вина, дрожащей рукой подняла бокал. И снова проявил дипломатический такт Афанасий Иванович. Тут же поднял свой бокал, громко произнеес:

— Виват, Катарина, королева Ливонии и Густав, король ливонский!

После такого тоста Власьев и Выходец выпили стоя. Видя, что они поднялись, то же сделал на всякий случай и князь Буносов-Ростовский. Принц был польщен. Вежливо спросил Власьева:

— Что же мне надлежит делать?

— Напишешь письмо дяде своему герцогу Карлу, регенту Швеции.

— О чем?

— О том, чтобы вошел он в коалицию против поляков, с коими и так уже воюет. Напишешь именно то, что мне сейчас говорил. Что желаешь с герцогом Карлом в мире и дружбе жить, что мстить никому не собираешься. И что надеешься: пусть дядя твой своего родственника королем Ливонии признает. Ведь Карл понимать должен: король Сигизмунд по-прежнему себя королем Швеции считает, будет стремиться ее подчинить. Но как? Коли образуется Ливонское королевство, то общей границы у Польши и Швеции не будет. А своего сильного флота у поляков нет. И как же тогда их король на Швецию нападать сможет? А коли через Ливонское королевство войска попытается провести, тут и ливонцы защищаться станут, и мы, русские, вмешаемся. Вот и получается, что выгодно Карлу такое королевство. Думаю, в состав его войдут и Таллин, и Дерпт. А вот Нарва и Рига достанутся России.

— И что же, Сигизмунд согласится отдать Ригу, а шведы Нарву?

— Сигизмунда никто о его желаниях спрашивать не станет. После того, как оженим царевну Ксению и эрцгерцога Максимилиана, сделаем Максимилиана королем польским. А он в благодарность за это, свою часть Ливонии нам и тебе отдаст. Что же до шведов, то ты дяде своему Карлу напиши: коль отдадут шведы Таллинн и Нарву, которые у них и так Сигизмунд может забрать, то получат ливонские польские города — Венден, Гольдинген, Динабург, Режицу. Так что шведы даже больше земли получат, чем потеряют. Ну а Сигизмунд… Тебе ли его жалеть?! Разве он с тобой хорошо обращался, когда вам с Катариной на еду денег не хватало?! Станешь ливонским королем — сможешь, коли пожелаешь, Сигизмунда так деньгами снабжать, чтобы свергнутый польский король всю жизнь ни в чем не нуждался.

— Но согласится ли мой дядя на такое предложение? Я слышал, он хорошо умеет воевать. Вдруг он захочет получить всю Ливонию для Швеции?

Афанасий Власьев задумался, как правильнее ответить. Неожиданно вмешался Тимофей Выходец.

— Если герцог Карл желает Швеции добра, то согласится с таким предложением. Удастся ли ему всю Ливонию захватить в одиночку, не имея союзников, то еще бабушка надвое сказала. А что шведам нужно? Есть в Швеции леса, значит, есть древесина, меха, смола, да другие лесные товары имеются. Медных и железных рудников много. А земля северная, хлеба не хватает ни в Швеции, ни в Финляндии. В шведской Эстляндии земля каменистая, много чего из Эстляндии можно вывозить, но не хлеб. Зато в Курляндии и Лифляндии земля хороша, может всю Швецию кормить. Обмен — шведские земли в Ливонии взамен на польские. Такой обмен очень Швеции выгоден.

«Ай да купец! — подумал Власьев. — Даже мы с царем о том не подумали, а он сразу сообразил».

— А царь, чтобы шведов в коалицию против Польши привлечь, разрешит шведским войскам по русской земле из Финляндии в Эстляндию пройти. Сейчас в Эстляндии войска польские, а как появятся шведские, станут они друг с другом воевать и захочется Карлу союзников обрести. А не выйдет как царь всея Руси задумал, знаешь, что будет? Горе придет в эти края. Если король Сигизмунд окончательно подчинит себе Ригу, да захватит Эстляндию, лютеран будут заставлять переходить в католичество, а несогласных умерщвлять, как это делали французы в Варфоломеевскую ночь. Неизбежной станет очень долгая война Польши и Швеции. А то, что и шведы, и поляки мешают нам, русским, напрямую торговать с Европой, может стать еще одной причиной кровопролития. И будет Ливония разорена, множество людей погибнет. Надо коалицию создавать, Сигизмунда быстро свергнуть, королевство Ливонское создавать… Так выпьем же за Ливонское королевство! — поднял бокал дьяк Казанского дворца.

Когда все выпили, Афанасий Иванович продолжил, обращаясь к принцу Густаву:

— Вы письмо дяде Карлу напишете уже в Москве. Оттуда его в Стокгольм и повезут. В Москву вам следует выехать немедля. А я, как обед закончу, направлюсь в Архангельск. Сяду на корабль и поеду в Империю, уговаривать императора дюка Максимилиана на царевне Ксении женить и в антипольский союз вступить.

Тимофей Выходец сочувственно смотрел на будущую королеву Ливонии и думал: «Так изнервничалась баба, что напилась. Сегодня ей в Москву только на телеге и ехать, в седло сесть не сможет».

Однако Тимофей ошибся. На свежем воздухе прекрасная Катарина быстро пришла в себя и спокойно села на лошадь. Ехали в Москву с немалой русской охраной, а кормили за государственный счет так, что в пути Катарина стала бояться растолстеть.

Вскоре Его Высочество принц Густав торжественно въехал в Москву. Оттуда он написал письмо дяде — герцогу Карлу. Принц сообщал, что уговаривал Сигизмунда не нападать на шведскую Эстляндию, что не станет никому мстить за смерть отца. Густав выражал надежду, что в память о своем брате Эрике, Карл уступит племяннику земли в Ливонии. С помощью русской армии принц Густав обещал защитить край от поляков. По сути, Швеции предлагалось признать Ливонию буферной зоной: владей принц Густав Эстляндией и Лифляндией, Сигизмунд лишался бы возможности напасть на владения Карла с суши.

Оставалось ждать, когда гонец доберется до Стокгольма. А потом оттуда пришлют ответ.

Тем временем, русские лазутчики в Ливонии распространяли слухи: мол, русский царь готов дать принцу Густаву войско, чтобы тот создал в Ливонии свое королевство. Князь Буйносов-Ростовский послал из Ивангорода в Москву донесение о настроении нарвских горожан. Его шпионы сообщали, будто горожане желают такого развития событий и говорят: «Ливонская земля — вотчина Густава королевича».

Глава 10. Решающий час

Рига готовилась к зиме. Горожане закончили уборку овощей на огородах, заготовили дрова на зиму, последние торговые корабли спешили покинуть Ригу до того, как Даугава покроется льдом.

Тимофей Выходец с обозом очень торопился, чтобы попасть в город еще до прекращения навигации. Ведь Рига была лишь перевалочным пунктом на пути его товаров на Запад, и, запоздай купец, пришлось бы продавать лен по дешевке тому рижскому немцу, кто согласился бы заплатить сразу, а товар держать на своем складе до апреля, когда почти через полгода в рижском порту снова появились бы торговые суда.

Лишь тогда, когда усталые русские возчики увидели очертания блокгауза, некогда преграждавшего путь к Риге, Тимофей поверил, что прибудет вовремя. Улыбнулся, представив себе трактирщицу Марию, вкусный ужин. Недавно нанятый купцом кучер Ивашка недовольно шепнул охраннику Михаилу: «Ишь лыбится. А нам до Риги еще, небось, ехать и ехать. И все торопит. У нас уже сил никаких нет, а он радуется».

Услышать его слова, сказанные шепотом, Тимофей никак не мог. Но, словно догадался, о чем речь. Крикнул:

— Наддай! К вечеру будем в Риге. Надо успеть до темноты, тогда заночуем в тепле. А коли окажется, что приедем до того, как последний корабль покинул город, надбавлю каждому к обещанной плате по два алтына.

Сумма была названа не такая уж маленькая: ремесленнику в Пскове, чтобы заработать два алтына, надо было несколько дней работать не покладая рук. Пожалуй, именно последние слова купца, а не напоминание, что лучше заночевать в трактире в тепле, побудило возчиков сильнее щелкать кнутами.

Когда начало темнеть, Тимофей Выходец был уже на постоялом дворе. Фрау Мария встретила любимого, словно расстались они несколько часов назад. На людях ни знаком, ни мимикой не показала, что переполнена счастьем. Спокойно, словно приехали только чужие люди, трактирщица селила возчиков по номерам, велела подавать для гостей еду, не доверяя кулинарным способностям рыжебородого Ганса, сама отправилась готовить жаркое из поросенка.

Тимофею хотелось как можно скорее остаться наедине с отчужденно державшейся на людях Машей, но он вынужден был не торопясь пить пиво вместе с возчиками. Мария невозмутимо подливала пенный напиток из небольшого бочонка в здоровенные деревянные кружки. Время текло незаметно. Одна кружка, вторая, третья… Когда купец встал из-за стола, то понял, что слегка пьян.

Поднялся в комнату трактирщицы с надеждой приятно провести время. Но Мария, как оказалось, не склонна была сразу же приступить к любовным утехам. Она знаком показала Тимофею, чтобы тот сел в мягкое кресло, и приступила к обстоятельному докладу. Говорила по-русски, даже если бы кто-то из ее слуг и услышал бы, то не понял, о чем речь.

— В городе только и судачат о том, что месяц назад наместник польского короля Юрген Фаренсбах с отрядом солдат подходил к Таллинну. Но таллиннцы заперли городские ворота, вооружились, а сил, чтобы штурмовать город, у Фаренсбаха было недостаточно. В Нарве горожане также стали хранить ключи от города у себя, а у ворот выставили часовых. Маленький гарнизон короля сделать ничего не может. Говорят, что польский король собирается созвать Сейм и потребовать предоставить ему армию для войны в Ливонии. Но на воеводских сеймиках шляхта говорит: согласны повысить налоги и выделить средства для войны только в том случае, если Эстляндия будет присоединена к Речи Посполитой.

Тимофей слушал, а про себя любовался и восхищался Марией: не только красива, но и умна. Простая трактирщица, а как разбирается в политике, сразу схватывает главное. И не беда, что в Москве все, что она сейчас сообщает, уже известно. Все равно такое старание надо ценить. Купец поинтересовался:

— Маша, а откуда ты все это знаешь?

— Милый, у меня же не только постоялый двор, но и корчма. А пьяные рижане много о чем болтают. Сама удивляюсь, как много можно узнать, если внимательно прислушиваться к разговорам выпивших.

Тимофея же интересовали события, происходившие непосредственно в Риге. Он решил уточнить:

— Недавно из Риги вернулся Андреас Керклин, что живет в московской слободе в столице Руси. Он слышал, будто в городе были беспорядки, стражники магистрата побили католиков, а кого-то из сторонников Папы Римского даже выгнали из города.

Мария неожиданно сказала:

— Месяц назад в городе был раскрыт заговор.

— Как так?!

Немного нетрезвый Выходец не мог ничего понять. Неужели его рижских друзей разоблачили? Но почему тогда Маша так спокойна и не сразу об этом сказала?

Видя, что мужчина напрягся, трактирщица ласково, как ребенка, успокаивающе погладила его по голове, после чего пояснила:

— Иезуиты и их сторонники пытались провести в город оружие. Городская стража обнаружила его в телегах с сеном. Уж больно странно это сено позвякивало! Слуг Божьих схватили, отвезли в башню Мук и посадили под замок. Тут же кликнули городского палача Мартина Гуклевена. О, этот человек умеет пытать! Напрасно псы Господни надеялись, быстро лишившись сознания от адской боли, долго не мучиться! Они испытывали страшные страдания, но при этом разум их оставался ясен. В тот же день два иезуита во всем сознались. Причем не только в том, что в город пытались провести оружие. Они рассказали, что из принадлежавшего им в Риге монастыря рыли подземный ход за городские укрепления. По этому ходу в город должны были вползти ратники польского наместника Ливонии Юргена Фаренсбаха. Очевидно, наместник хотел окончательно захватить город по приказу своего господина — короля Сигизмунда. С иезуитами как организацией Никлаус Экк окончательно ссориться не стал и иезуитскую коллегию в городе оставил, ведь изгнать ее — значит бросить открытый вызов королю Сигизмунду, вызвать его гнев. А вот тех горожан-католиков, которым везли оружие, арестовали и изгнали из города, конфисковав их имущество. Пусть король гневается, он сам виноват: нам не нужны польские войска в городе.

Сейчас Мария говорила не как сторонница русского царя, а как потомственная рижанка. Но Тимофей готов был без колебаний согласиться со своей проницательной подругой: появление в Риге польских войск никак не входило в планы Москвы.

— Но почему Сигизмунд стал враждовать с рижанами? Ведь у него и так множество врагов?

— Именно потому он и хочет крепче удерживать Ригу. Скоро может начаться война в Эстляндии. Наверняка Юрген Фаренсбах хотел использовать Ригу как свою базу для наступления на Дерпт, Пернов, Таллинн…

Тимофей Выходец слушал и лишь поражался тому, сколь разумно и дальновидно влюбленная в него рижанка рассказывала о планах короля и его наместника. Незаурядный ум Марии очаровал его, и Тимофею показалось, что он любит эту русскую немку сильнее, чем прежде.

— Да откуда ты и это знаешь, краса ненаглядная?

— Слышала, не только от пьяных в своем трактире, слышала, что в городе говорят. А когда этого показалось мало, я зашла к Генриху Флягелю узнать, о чем думают рижские патриции.

— Да это же опасно!

Тимофей снова встревожился за эту женщину, которая рисковала ради него. Захотелось ласково обнять ее и попросить больше так никогда не делать, но Тимофей, хоть и был нетрезв, сообразил: Маша обидится, но сделает все равно по своему.

— Отчего же? Никто не обратил внимания, что я заходила к достопочтенному купцу, а Флягель был только рад меня видеть. Всё спрашивал, нет ли вестей.

— Вести есть. Но к Флягелю я пойду сам. Не надобно, чтобы тебя слишком часто видели у его дома.

— Как скажешь, милый.

Поняв, что всё необходимое уже сообщено, Мария повернулась на постели к стоявшему у кровати комоду и одним дуновением погасила три свечи…

Тимофей сбросил в темноте одежду лег на постель, усталый и нетрезвый, и вдруг почувствовал, что у него слипаются глаза. Собрался с силами, пробормотал:

— Сейчас, сейчас, — намереваясь ласкать манящее женское тело, но Маша снова погладила его по голове:

— Спи сейчас. Успеешь еще натешиться.

Тимофей собрался возразить ей, но заснул. Рядом с Марией ему спалось хорошо и спокойно. Снилось, будто попали они с Машей в Кремль и царь Борис Годунов хочет наградить ливонку золотым кольцом с изумрудом, но кольцо почему-то упало, стало катиться по полу, и ни царь, ни Тимофей никак не могли его поймать. Кто-то держал его руку и не давал схватить кольцо. Тимофей напрягся… и обнаружил, что лежит на кровати — наступило раннее утро, а Мария осторожно гладит его по руке. Он тут же в ответ погладил женщину, но не по руке, а по обнаженной груди. Ощутил, как призывно твердеет ее сосок, услышал учащенное женское дыхание и без промедления повалил любовницу на спину…

Одним разом Тимофей не ограничился. После вторых объятий решил немного полежать спокойно и вновь заснул. Проснулся от того, что уже одетая Мария трясла его за плечо. Озорно сказала по-русски:

— Вставай, засоня! Завтракать пора!

Вместе с возчиками Тимофей подкрепился приготовленной самой хозяйкой огромной яичницей с салом (такой гигантской, что хватило на всех), выпил кружку доброго рижского пива и сделал то, что собирался сделать еще вчера, если бы ни был таким усталым и ни выпил так много хмельного напитка.

Подойдя к своему походному сундуку, ухарь-купец достал из своего дорожного сундука соболью шубу и накинул ее на плечи Марии. Та только охнула от изумления. Надо сказать, что Тимофей потратил всю прибыль, полученную от недавней поездки в Нарву, чтобы сделать любимой такой подарок. И рижанка поняла цену дара:

— Тимотеус, я не могу, мне не пристало носить такое дорогое одеяние!

Чтобы пресечь споры, русский разведчик многозначительно сказал:

— Государь Всея Руси щедро награждает слуг своих.

Мария охнула второй раз. Тимофей подумал про себя: невелика ложь. Знал бы Его Царское Величество, как заботливо собирала сведения эта женщина, может, еще не так бы ее наградил:

— Право же, когда ты будешь выходить на улицу в праздник, не будет горожанки краше тебя.

И по тому, с какой гордостью сказал это купец, проницательная Мария догадалась: а ведь не царская это шуба. Без раздумий она ответила:

— Каждый раз, надевая ее, буду вспоминать тебя, Тимотеус.

Рижанка, конечно, понимала: не придется ей щеголять в соболях. Хоть и не раз бывал в Риге купец Выходец, а не разобрался: в городе существовали строгие правила, кто какую одежду вправе надевать. Многие латышки не имели в городе прав гражданства и, как негражданки, не могли носить даже простенькие шубы. Немецкая трактирщица Мария (никто не помнил, что она — русская) имела больше прав. Но не настолько, чтобы щеголять в собольей шубе. Это могли позволить себе только супруги рижских патрициев. Но зачем говорить о таких неприятных вещах милому Тимотеусу? А шубка в сундуке полежит, целее будет.

Вскоре купец поспешил по делам. Тимофей Выходец здраво рассудил: Генрих Флягель может подождать, а вот река Даугава ждать не будет: покроется льдом — и продавай лен за бесценок. Поэтому, первым делом, русский купец приступил к поискам Франца Ниенштедта. Пожилой немецкий купец укорил его:

— Как вы рисковали, Тимотеус! Буквально завтра из Риги собирается отплывать мой знакомый голландский шкипер. Если бы он был уже в пути, я не согласился бы покупать лен по обычной цене. Кроме того, на обратном пути вы можете замерзнуть и заболеть горячкой. Даже в молодости следует быть рассудительнее и не пускаться в столь опасный путь.

«Так ведь не по своей воле я отправился в немецкую землю, а по царскому повелению», — мысленно возразил ему Тимофей. Но объяснять истинную причину своего позднего появления в Риге, конечно же, не стал.

Впрочем, Выходец был благодарен пожилому немцу за заботу о своем здоровье и польщен, что его назвали молодым человеком. Сам Тимофей, увы, давно уже не считал себя таковым.

Продав лен, Тимофей вернулся в трактир и с аппетитом принялся за обед. Мария расстаралась пуще прежнего: угощала его жарким из рябчиков, копченой олениной, бужениной и отменным ежевичным пирогом. Нет, нигде на всем белом свете Тимофея так вкусно не кормили, как в Риге!

Пока Тимофей ел, он рассказывал о том, как удачно заключил сделку с бургомистром Ниенштедтом. Только Тимофей отобедал, как тут же пришел приказчик Франца Ниенштедта. Купец вышел с ним во двор и велел возчикам отвезти лен к дому бургомистра. Приказчик, знавший русский, взялся показывать дорогу.

— Раз так, езжайте без меня, — громко сказал Выходец. — Захотелось вздремнуть после сытного обеда.

Приказчик не воспринял как должное, необычное для рижан желание господина купца поспать в середине дня. Но остался невозмутим — у богатых свои причуды.

Тимофей поднялся в свою комнату на втором этаже и занялся привычным для себя делом. Ловко состриг отросшую после летнего приезда бороду, побрился и переоделся в немецкое платье.

Собрался уже уйти, но тут вошла Мария.

— Ой, Тимотеус, какой ты необычный! Но таким ты мне тоже нравишься!

Она крепко поцеловала своего мужчину. После чего вдруг спросила с тревогой:

— Ты к Генриху Флягелю?

Тимофей не стал бы ей ничего объяснять, ибо придерживался простого принципа: в его деле, чем меньше человек знает, тем лучше Выходцу спится. Но Мария была в тот момент так хороша, а ее поцелуй столь многообещающ, что Тимофей признался:

Маша, я не к нему. Сейчас в Риге находится один московский немчин, Андреас Витт. Он хорошо знает Генриха Флягеля по торговым делам. Вот ему-то я и должен передать сведения, а он, как человек вызывающий у рижского патриция полное доверие, должен сообщить их Флягелю. Речь идет о том, чтобы Генрих Флягель поехал в Псков на переговоры. Естественно, не от своего имени, а от имени всех связанных с ним патрициев.

— Значит, к Флягелю не пойдешь?

— Таков приказ из Москвы — пойти к Андреасу Витту.

— Ох, мудрят там в Москве! Лучше бы ты сам пошел к Флягелю. И знаешь что? Ты иди к Витту, а к Флягелю схожу я. Скажу, что помнит о нем московский царь, что люди царские хотят переговоров и скоро придет к нему Витт. Флягель доволен будет, что ему так доверяют, что предупреждают о визите Витта.

— Никуда ты не пойдешь!

Маша обиделась:

— Раз так, спи один!

Трактирщица повернулась к нему спиной. Тимофей понимал, что сейчас совершит ошибку, но чувствовал то, чего не ощущал раньше никогда в жизни: он просто не мог спорить с Машей. «Сказано же в умной книге «Домострое»: «Люби жену, как душу, тряси ее как грушу», попробовал он настроить себя. Увидел, как решительно Мария подошла к двери и покорно согласился:

— Будь по-твоему.

Мария остановилась. Тимофей подошел к любимой, поцеловал ее и сказал:

— Но, быть может, Флягель часик подождет?

— За тем я и пришла, — сказала Мария, расстегивая свое платье. — Странно, что раньше не догадался.

— Подожди! — встревожился купец. — Дверь хоть закрой.

Тут только трактирщица обнаружила, что входя она не закрыла дверь, а лишь прикрыла. Женщина исправила свою ошибку, но с опозданием. Если бы Мария хотя бы говорила с Выходцем по-русски! Но увидев мужчину в немецком платье, Маша а и начала разговор на привычном для нее немецком языке. Ни Тимофей, ни Мария, предаваясь радостям любви не знали, к каким последствиям приведет неплотно закрытая дверь. Как сформулируют через сотни лет, разведчики проваливаются на мелочах…

Только через полтора часа Тимофей Выходец вышел, наконец, с постоялого двора и двинулся к центру города по предместью Ластадия. Прошел мимо огородов, где рижане выращивали для себя огурцы и капусту, быстрым шагом преодолел так называемую запретную милю перед первой линией городских укреплений и оказался у городских ворот. Стражникам, как обычно, он представился купеческим приказчиком Карлом из Вендена и спокойно вошел в город через Песчаные ворота. И надо же тому случиться, прямо у городских ворот русский лазутчик наткнулся на купца Ниенштедта, с которым виделся утром!

Тимофей тут же сосредоточился, стал аккуратно смотреть на мостовую, чтобы не встретиться взглядом с одним из рижских бургомистров. Ощущение было необычным: старый рижский купец смотрел на него, но не узнавал в безбородом человеке в парике, одетом в немецкое платье, русского купца. Ниенштедт никак не мог взять в толк, почему это столь настороженно глядел на него незнакомый мужчина в одежде приказчика. Впрочем, это отвлекло одного из четырех рижских бургомистров лишь на мгновенье. Франц Ниенштедт торопился: надо было успеть продать голландцу приобретенный у купца Тимотеуса лен, и какое ему было в такой хлопотливый день дело до чужих приказчиков! Поясним: в то время в Риге торговля гостя с гостем была запрещена, приезжий мог совершать сделки лишь с рижскими гражданами, и русский купец Выходец был не вправе продать свой лен голландскому шкиперу без посредников. Оттого и обратился он к бургомистру, а не непосредственно к голландцу. Рижские купцы же жили в то время по принципу: «мы не сеем, не пашем, не строим, мы гордимся нашим городским строем». Ведь буквально за день рижанин мог приобрести товар у одного иностранца, продать другому и получить большую прибыль.

Тимофей, вроде бы не торопясь, но целеустремленно, начал отходить в сторону от бургомистра. Через несколько секунд он был уже на соседней узкой улочке и кружным путем (прямой путь остался там, где так некстати находился бургомистр) направился к корчме, в которой должен был встретиться с Андреасом Виттом.

Московский купец Витт находился в кругу слушателей. Энергично размахивая пивной кружкой, Андреас рассказывал завсегдатаям пивной:

— Итак, царь признал всех живущих в Москве немецких купцов членами Гостиной сотни и освободил от пошлин, которые платят в Москве иностранные торговцы из Англии и Голландии.

— Говоришь, что русский царь добр? А ты знаешь, что во время Ливонской войны он использовал против нас татар? А это такие звери, что хватали женщин, и ладно бы просто насиловали, как поступил бы нормальный ландскнехт, так изнасиловав, потом привязывали к дереву с обнаженной грудью и соревновались, кто попадет стрелой точно в сосок груди! Так погибла моя мать!

Казалось, что говоривший был готов наброситься на Витта с кулаками. Корчмарка (а события происходили в той корчме, откуда несколько месяцев назад молодой иезуит наблюдал за домом, где жил принц Густав) встревожилась. Но Андреас Витт примирияюще произнес:

— Во время войны мои родители жили в Саксонии. Но я сам слышал, как немало русских поминают царя Ивана, прозванного Грозным, недобрым словом. При нем и на Руси погибло много людей. Новый царь — Борис Годунов — полная противоположность ему. Если у Ивана было семь жен, то у нового монарха — только одна. А его дети… Царевна Ксения — прекрасная девушка, сын Федор — не по годам умен и образован. Иван любил войны, а царь Борис ценит мир. Он старается развивать торговлю и дал нам, живущим в Москве немецким купцам, пять тысяч рублей, чтобы у нас стало больше возможностей для заключения сделок.

— А под какой процент? — спросил рижанин, сидевший справо от спорщика, мать которого убили татары. — В Риге ростовщики, давая в долг, обдирают купца, как липку.

— Государь, царь и великий князь всея Руси не предоставлял нам кредит. Он подарил нам деньги из своей казны. Я получил от него 300 рублей и благодаря тому могу в Риге заключать немалые сделки.

Любители попить пиво почтительно притихли. Подарок в 300 полновесных серебряных монет вызывал у рижских торговцев большое уважение. Ведь государь всея Руси, как выяснилось, запросто дарил немецким купцам по пуду с лишком денег. А часть посетителей пивной такого богатства не зарабатывали и за год.

Тимофей Выходец специально подождал, пока московский пропагандист закончит свою речь:

— Нам, московским немцам, под властью русского царя живется хорошо.

И не в чем было упрекнуть Андреаса Витта, ни в чем он не соврал. Только не сказал он, что царь Борис специально подарил московским немцам деньги, чтобы те славили его имя в Риге и Нарве — городах, которые он хотел в скором будущем видеть своими. Впрочем, об этой своей цели Борис Годунов ведь и не говорил немецким торговцам, когда щедро одаривал их серебром, так что Андреас вполне мог быть искренен в своих похвалах.

Когда иноземец изложил все аргументы, сколь хорош русский царь и как замечательно живется немцам под его властью, Тимофей Выходец подошел к купцу Витту, вежливо поклонился и почтительно сообщил:

— Я — Карл, приказчик из Вендена.

Внешне все выглядело так: приказчик постеснялся перебить купца и ждал, пока тот закончит длинную речь. Андреас Витт властно велел:

— Идем смотреть товар. Следуй за мной.

Из корчмы вышли молча: о чем говорить богатому купцу с каким-то чужим приказчиком, кроме торговых дел? Витт шагал в сторону нескольких нежилых домов, где богатейшие рижские купцы держали склады. Он даже не смотрел, идет за ним приказчик или нет. Узкая улочка была пустынна: почти все рижане в светлое время дня работали, а не шатались по переулкам.

Лишь когда они оказались одни на пустой улочке возле нежилых складов, Выходец нагнал Витта и тихо по-русски сообщил одной фразой:

— Вот письмо от Его Царского Величества для патриция Генриха Флягеля.

После чего передал ему маленький, запечатанный сургучом конверт. Немец взял его, положил в карман и лаконично произнес:

Сегодня же эта бумага будет передана Генриху Флягелю.

Собеседники, не сговариваясь, зашагали в разные стороны…

Тем временем, хозяйка постоялого двора Мария подходила к дому Генриха Флягеля. Рижский патриций как раз сидел в конторе на первом этаже своего дома и давал указания приказчику:

— В этом году мы закупили у купцов из Белой Руси недостаточно пеньки. Тебе надо отправиться в польские Инфлянты и произвести там закупки.

Мария осторожно постучалась в дверь дома и попросила старого Мартина, слугу Генриха Флягеля, доложить о ней. Мартин окинул женщину каким-то странным взглядом. Фрау Мария не поняла смысла этого разглядывания. А слуга просто бестактно любовался ею. Немолодая уже женщина просто не замечала, как мгновенно похорошела с приездом Тимофея. В наши дни о такой даме сказали бы — смотрится очень сексапильно. И слуга стал гадать, что за красотка пришла к женатому мужчине — его господину? Еще больше он удивился, когда рижский патриций, сразу же прервал разговор с приказчиком:

— Сиди и жди, хоть до темноты!

Молодой приказчик не обиделся: за те деньги, что платил ему Флягель, он согласен был сидеть в конторке и ждать хоть целыми днями.

Купец торопливо велел слуге:

— Мартин, я приму даму в гостиной, быстро неси туда французское вино и конфеты, испанские апельсины, итальянский виноград. После того, как накроешь стол, иди вон из комнаты и не смей туда больше входить! Стой неподалеку от дверей, никого не пускай, а станешь подслушивать, выпорю так, что неделю сможешь только стоять!

Выслушав эту темпераментную тираду, слуга уверился в своих подозрениях: «И чего это господам неймется? У самого несколько детей, красивая жена из почтенного рижского рода. Так нет же, надо завести интрижку с этой трактирщицей из предместья. А вдовушка-то! Как похорошела от ласк Флягеля. Хозяин-то, оказывается, настоящий мужчина». О том, что интриги могут быть не только любовными, пожилой латыш, естественно, не догадывался. Ведь город Рига столько лет жил спокойной, размеренной мирной жизнью.

В гостиной Мария улыбнулась Генриху Флягелю:

— У меня для вас есть известия.

— Какие же? — Генрих Флягель сам налил трактирщице красного анжуйского вина в бокал.

Маша без жеманства выпила дорогого вина, закусила конфетами — экзотическим для Ливонии лакомством из Франции. После чего невозмутимо сказала:

— Скоро вам предстоит дальняя дорога.

Генрих Флягель чуть не поперхнулся, какая-то трактирщица из предместья разговаривала с рижским патрицием почти как с подчиненным. А Маша, сама не ожидавшая от себя такого, продолжала интриговать хозяина дома. Тихим голосом женщина произнесла:

— Мне стало известно о том, что вскоре произойдет. И мое решение было таково: чем раньше вы обо всем узнаете, тем лучше. Так вот. Скоро к вам придет московский немец Андреас Витт и принесет письмо от русского царя. После этого вам придется поехать на Русь.

Патриция Генриха Флягеля обуревали противоречивые чувства. Не скроем, рижский немец боялся, так как понимал, во что ввязался. Но он испытывал не только страх и волнение, но и какое-то возбуждение. Атмосфера таинственности, легкомыслие Марии, заставила его по-иному взглянуть на гостью. Он увидел, что Мария загадочна, обаятельна и, как уже говорилось, весьма сексапильна. Отнюдь не юный уже, всегда хранивший верность супруге Генрих Флягель вдруг поймал себя на грешных мыслях. Он представил Марию целующей его, отдающейся ему. «Она нужна мне для того, чтобы узнать о заговоре побольше», — оправдывал сам перед собой собственное вожделение купец. Он даже не задумывался о том, а надо ли ему знать больше, — так привлекательна и романтична была в этот момент Мария.

Женщина сидела неподвижно, она не знала, что творится в душе Флягеля, но его красноречивый взгляд подсказывал, что он испытывает к ней интерес. Однако, фрау Мария не собиралась вступать в любовную связь с одним из самых влиятельных людей города, ей был мил только ее Тимотеус. Мария ведь не призналась ему, что, быть может, и не взыграл бы в ней русский патриотизм, не влюбись она в Тимофея по уши.

Генрих Флягель подумал: «Посмотрим, что получится». Он осторожно взял Марию за руку, поднес ее пальцы к своему рту. Дама, однако, восприняла то, что рижский патриций поцеловал ей руку, словно дворянке, как сигнал к окончанию аудиенции. Встала: стройная, гордая, холодная, как лед, молча, даже не попрощавшись, направилась к двери. Хозяин дома бросился вслед за ней, зачастил:

— Подождите! Я собрал сведения. Их надо передать в Москву.

— Говори! — словно слуге, бросила богатейшему горожанину женщина из предместья.

Роли определились: Генрих Флягель признал в ней начальницу. Он уже и думать не смел о том, чтобы взять ее на руки и отнести на уютный кожаный диван, стоявший в углу гостиной. Патриций угодливо очистил для Маши испанский апельсин и довольно долго рассказывал о своих впечатлениях от недавней встречи со всесильным бургомистром Никлаусом Экком, говорил и о том, что думают другие члены магистрата.

Мария с наслаждением съела диковинный фрукт — апельсин, выслушала Генриха Флягеля и снова встала: гордая и загадочная.

— Прощай! Меня не ищи, понадобится, сама найду. И жди Андреаса Витта. Все понял?

— Так точно! — по-военному отчеканил Флягель.

Он проводил Марию до входных дверей в дом.

«Хозяин-то влюбился не на шутку», — подумал слуга Мартин, распахнувший перед Марией дверь. Слуга Генриха Флягеля был встревожен: мало ли к каким переменам для обитателей дома приведет эта связь. А Мартин был стар и уже не хотел больше никаких перемен.

Генрих Флягель вошел в контору, где его терпеливо дожидался молодой приказчик. Начал с того, на чем закончили разговор:

— Итак, ты отправишься в Инфлянты закупать пеньку. Рекомендую заглянуть в имение пана Комарского. Его жена, Ванда Комарская очень хороша собой и, говорят, давно уже в ссоре с мужем, — пошутил он.

Приказчик насупился. С пани Комарской он был незнаком, но прекрасно понимал, что не для приказчика гордая польская шляхтянка, которая, скорее всего, и на рижского патриция глядит как на пустое место — не ровня ей лица из низших сословий.

Хмурый взгляд подчиненного рассердил Флягеля. «Он на меня из-за моей шутки еще и гневается», — недовольно подумал Генрих и велел:

— Выедешь завтра же поутру! Когда купишь товар, возчиков наймешь в Инфлянтах. И непременно заедешь в имение к Комарским. А цену…

Тут в контору снова вошел слуга Мартин. Увидев вопросительный взгляд хозяина, сообщил:

— Господин, к вам купец Андреас Витт из Московии.

— Жди здесь! — вновь велел Флягель приказчику.

У Мартина хозяин дома спросил:

— Ты не убрал в гостиной?

— Не успел, — сокрушенно ответил слуга.

— И хорошо. Я приму гостя в гостиной, только смени бокалы, принеси чистые и выбрось апельсиновую кожуру.

Андреас Витт дождался, когда слуга закроет за собой дверь, повернулся к Генриху Флягелю, достал из кармана конверт и сказал старому знакомому:

— Государь всея Руси тебе честь оказал. Почтил тебя письмом.

Слова Витта не оказали такого эффекта, какого ждал москвич. Флягель остался невозмутим, словно получать послания от коронованных особ для него дело привычное. Он протянул руку, взял конверт и указал давнему торговому партнеру на накрытый стол:

— Угощайся, Андреас!

Увидев, что из еды наличествуют только конфеты и фрукты, купец Витт недовольно заметил:

— Стол, словно для дамы.

Не пришедший в себя после встречи с Марией, Флягель сообразил, что ошибся. Открыл дверь, кликнул слугу Мартина и велел:

— Быстро неси ветчину, фаршированную щуку, шнапс!

Пока Флягель вскрывал конверт, Витт налил себе красного анжуйского вина и начал с удовольствием его потягивать. Тем временем, хозяин дома читал письмо коронованной особы. Борис Годунов лично напоминал рижскому патрицию, как 15 лет назад некоторые члены рижского магистрата вели переговоры о переходе Риги под русский протекторат. Царь писал, что ныне поляки хотят сделать рижских лютеран католиками, а в Москве, напротив, лютеран никто не притесняет и у них есть в Немецкой слободе своя церковь. Московский властитель сообщал, что ливонские дворяне жалуются ему на конфискацию поляками имений у немцев и просят о помощи. Борис Годунов обещал, что в случае перехода под русский протекторат имущество рижан не будут подвергать никаким поборам, рижане смогут беспрепятственно и беспошлинно торговать по всей России. Горожанам обещали сохранить все их вольности, все существующие порядки. Царь предлагал слать под видом торговцев депутацию в Россию для переговоров о переходе рижан под русский протекторат.

Прочитав письмо царя Бориса, хозяин дома продолжал сохранять спокойствие. На лице его неожиданно появилась самодовольная улыбка. Андреас Витт сделал вывод: «Что делает с человеком переписка с монархом! Уже возгордился».

А Генрих Флягель подумал совсем о другом. И мысли его были весьма фривольны: «Я поеду на Русь, затем город попадет под протекторат царя, я стану более влиятелен и, быть может, эта гордая красотка Мария окажется тогда более благосклонной ко мне».

— Когда ехать? — поинтересовался он.

— Ровно через месяц отправишься в Псков по торговым делам.

— И с кем я буду говорить в Пскове?

— Там к тебе подойдет твой старый знакомый, которого ты очень хорошо знаешь. И у тебя не будет никакого сомнения в том, что он — представитель царя.

После паузы Андреас Витт заметил:

— Уже довольно поздно. И мне не стоит привлекать к себе внимание вечером, прохаживаясь по рижским улицам, когда большинство рижан уже находятся дома.

Гость поднялся с кресла. Генрих Флягель проводил его до выхода из дома и снова пошел в контору, где его терпеливо ожидал приказчик…

* * *

Вечером трактирщица Мария потчевала Тимофея Выходца таким прекрасным ужином, что он подумал: «Останусь в Риге хоть на месяц — растолстею».

Когда проворный слуга с рыжей бородкой убирал тарелки, расслабившийся Тимофей тихонько спросил у Марии по-русски:

— Как прошла твоя встреча с Генрихом Флягелем, милая?

Разведчику было хорошо: в очаге уютно горел огонь, рядом ласково улыбалась волнующая его чувства блондинка. К тому же Маша рассказала необычные вещи:

— Генрих Флягель подробно рассказал мне о том, что он сделал за последнее время. Флягель привлек на свою сторону многих членов магистрата. Он беседовал с самим Никлаусом Экком и понял — глава города недоволен польской властью. Генрих Флягель советует: пусть русский царь или кто-то из его приближенных напишет бургомистру Экку письмо с прямым предложением стать царским подданным.

— А по мне, лучше бы это письмо зимой привез ты.

Заканчивая есть зажаренную на вертеле баранину, Тимофей удивленно спросил:

— А почему Флягель так подробно тебе обо всем этом рассказал?

Маша озорно улыбнулась и сказала, подражая Тимофею:

— Патриций Флягель сильно уважает верных слуг Его Царского Величества. И не перебивай, я не закончила. Зимой Флягель сам поедет в Псков за этим письмом!

Мария томно вздохнула. Тимофей понял ее намек с полуслова. Купец тут же встал из-за стола.

Любовники, не торопясь, поднялись по лестнице на второй этаж в опочивальню Марии. Увлеченные друг другом, они не обратили внимания на то, что рыжебородый слуга Ганс в это время незаметно покинул трактир.

Пока Маша и Тимофей искали удовольствия в обществе друг друга, рыжебородый слуга торопливо шагал по Риге. Запретную милю он просто пробежал, чтобы, задыхаясь, пройти через городские ворота за несколько минут до того, как стража запрет их до утра и перестанет пускать за земляной вал жителей пригородов. Попав в город, рыжебородый слуга устало вздохнул и двинулся по центральной улице к дому бургомистра Никлауса Экка.

Слуга бургомистра без слов провел Ганса к хозяину.

Выслушав доклад своего шпиона, бургомистр с иронией заметил:

— Значит, мой приятель Генрих Флягель хочет привезти мне письмо из Пскова. Что же…

Экк не завершил фразу и не высказал своего мнения по поводу планов рижского патриция. Между тем, рыжебородый слуга Ганс воскликнул:

— Их всех надо арестовать — и русского купца, и эту грешницу Марию, и Флягеля!

Лицо Никлауса Экка исказила гримаса гнева:

— И ты осмеливаешься давать мне совет, Ганс?! Еще одна такая выходка — и ты познакомишься с палачом Гуклевеном поближе! Запомни: никто не должен знать о тайнах, пока их не сочту нужным открыть я. Коли нарушишь этот приказ, пожалеешь, что родился на свет! А теперь чистосердечно признайся, за что ты так не любишь свою хозяйку, трактирщицу Марию?

Напуганный грозным тоном бургомистра молодой человек начал путанно, но честно объяснять:

— Я так надеялся, я так мечтал, не спал ночей… А она предпочла мне этого приезжего и грешит с ним!

— Не понимаю, чего ты хочешь? Мария ведь тебе, скорее, в матери годится, чем в жены.

— Ну и что?! Женившись на ней, я бы перестал быть презренным слугой и стал бы уважаемым трактирщиком — хозяином постоялого двора. И уж со мной эта красавица не жила бы во грехе, а честно исполняла бы свой супружеский долг.

Никлаус Экк услышал в интонациях Ганса нечто такое, что позволило сделать вывод:

— А ведь ты не только ради трактира и постоялого двора хочешь жениться на ней. Неужто эта немолодая уже вдовушка так хороша?

— О! Я… А она… — лишь бессвязно высказался совсем растерявшийся Ганс.

— Запомни, тот кто предает любимую женщину, не внушает доверия, — строго сказал бургомистр.

Рыжебородый доносчик сделался красным, как рак.

А бургомистр продолжил выпытывать:

— Кроме того, я теперь не понимаю, чего ты хочешь? Ты ее любишь?

— О, да!

— И хочешь предать ее в руки палача за то, что она предпочла тебе другого мужчину. Так кого же ты любишь: ее или себя? Отвечай!

— И ее и себя, — выкрутился слуга.

— Значит, ты желаешь, чтобы я отдал Марию в руки палача Мартина Гуклевена, а тот бы догола раздел ее, быть может, даже изнасиловал, а затем бы мучил: переломал ей кости, после чего отрубил бы ей голову. После всего этого ты никак уже не сможешь обладать ею, а также лишишься своего места в трактире, и у тебя не будет никаких шансов, женившись на даме, стать хозяином постоялого двора. В результате, ты потеряешь возможность сблизиться с ней, дурачок!

Казалось, стать еще более красным, нежели таким, каким Ганс был минуту назад, невозможно. Но шпиону это удалось. Рыжая бородка, щеки, похожие по цвету на сок свеклы, растерянные бегающие глазки… Ганс уже ничего не отвечал, а только подобострастно молчал, пока Никлаус Экк методично показывал слуге трактирщицы, насколько тот глуп, зол и подл.

— Итак, ты хочешь добиться, чтобы твоя любимая женщина умерла мучительной смертью. Странное желание, конечно, но это дело твое. Однако запомни, известные тебе тайны могут быть открыты только по моей воле. Поэтому еще раз повторяю: всё, что ты рассказал мне, должно оставаться секретом. Я же и эти сведения использую на благо Риги. Ступай, тебя уложат спать в комнате для слуг. Да, вот тебе плата за службу.

Бургомистр протянул доносчику серебряный талер.

После того как рыжебородый Ганс удалился, пожилой бургомистр еще долго не ложился спать. Он сидел в массивном кресле с подлокотниками, смотрел на догоравшую свечу и напряженно думал. Наконец хозяин города загадочно изрек:

— Значит, будет так! Что же, и это тоже хорошо.

Сказав это, бургомистр взял подсвечник со свечей и направился в свою спальню…

На протяжении мили перед крепостной стеной нельзя было строить никаких строений, запрещалось сажать деревья. — Прим. авторов.

Ныне восточная область Латвии — Латгалия.

Так выпячивать свою роль в заговоре было со стороны вдовы совершенно неконспиративно. — Прим. авторов.

Глава 11. Французский слуга

Афанасий Иванович Власьев степенно шел по самой большой в Европе площади. Позади оставался огромный собор святого Варфоломея с наиболее высокой в Богемии готической башней, впереди из трактиров на другой стороне площади звучала музыка: горожане — чехи и немцы веселились в выходной день. А на самой площади шел бойкий торг.

Всё было не так, как на Руси: и развлечения народа, и поведение женщин, и судьба страны, и отношение к дипломатам, даже выпивка. В Москве иностранному послу предоставляли дом, кормили на убой, за ним повсюду следовала стража. Дипломату объясняли, что стрельцы нужны для охраны и почета, сами же они внимательно следили, чтобы посол и его люди не шпионили, не вели недозволенных тайных переговоров с боярами. В Империи Габсбургов посол мог ходить, куда угодно, никто на него и внимания не обращал. Проблема была совсем в другом: питаться приходилось за свой счет, жилье снимать на постоялом дворе. А цены были очень высоки: на долгое житье денег не напасешься. Между тем, Власьев ощущал, что ему придется в этом краю задержаться надолго.

Иным здесь, как уже говорилось, было всё, включая политику. Если на Руси привыкли бороться за независимость страны, до сих пор гордились тем, что сбросили татарское иго да покорили Казанское и Астраханское ханство, то жители Богемии вольготно чувствовали себя под властью австрийского императора Габсбурга — правителя Богемии, Моравии, Словакии, Силезии, Венгрии, Словении и ряда других земель. Им не требовалось одержать военную победу, вместо этого они просто очаровали императора Рудольфа II. Причем настолько, что он бросил родную Вену и перенес столицу в Прагу. Лишь страшный мор заставил его покинуть город на Влтаве. Но в Вену император не вернулся, а переехал в уютный чешский Пльзень, один из самых необычных городов Европы.

О, как он отличался от других европейских ремесленных центров с их узкими улочками и кривыми переулками! Улицы в центре Пльзеня были только прямыми, пересекались друг с другом тоже только под прямым углом и выходили на гигантскую площадь, на которой пиво по воскресеньям лилось рекой. И не удивительно. Если чешский город Яхимов прославился созданием талера, монеты, которую ныне использовало пол-Европы, то Пльзень был известен на всю империю плзеньским пивом. Легкое, приятное на вкус, оно веселило и не сильно пьянило.

Конечно, Пльзень был слишком мал для того, чтобы претендовать на роль столицы. Почему же император выбрал именно его? Не потому же, что здесь было хорошее пиво, а рядом находился бывший дворец чешских королей. Владыка сотканной словно из лоскутков империи, Рудольф II, в сущности, не ощущал ни своей национальной принадлежности, ни чувства родины. Возможно, ему казалось, что одним своим присутствием он делает любой кусочек территории империи родным себе.

Афанасий Власьев равнодушно прошел мимо представления, где бродячие артисты ставили какой-то спектакль. Зрители веселились, хохотали, но дипломат не понимал, над чем они смеялись: посол владел немецким, но не знал чешского языка.

Одетый в дорогое немецкое платье, Власьев степенно прошел через всю площадь и зашел в один из многочисленных кабачков. Заказал пиво и к нему кнедлики с капустой. Напрашивался, конечно, другой заказ, столь популярный в Пльзене — жареный гусь с красной тушеной капустой. Расторопный трактирный слуга, похоже, даже удивился, что столь богато одетый господин не заказал ни гуся, ни супа, а ограничился дешевыми кнедликами. Но Афанасий Власьев вынужден был, как уже говорилось, считать деньги. Хорошо еще, что догадался, уезжая из Москвы, отказаться от большой свиты, которую предложил ему дьяк Посольского приказа Щелкалов. Только потом понял Власьев: не удружить ему хотел Василий Яковлевич, наоборот. Предполагал трудолюбивый, но завистливый глава российской дипломатии, что миссия Власьева может затянуться, и хотел оставить его за границей совсем без денег, навязав большую свиту. Хорошо, что Власьев отказался. Хорошо и то, что в сундук положил даже не соболей, а горностаев. На границе никто с него пошлины не требовал, сундук таможенному досмотру не подвергал — все-таки не купец какой-то, а Его Превосходительство, чрезвычайный и полномочный посол. А как прибыл дипломат в Пльзень, так велел верному слуге Федору нести горностаев на площадь и продавать. Денег получили столько, что очень экономно можно было дожить хоть до лета и вернуться домой. Но только, если очень-очень экономно. Потому и не заказал Афанасий Иванович гуся, а закусывал недорогое пиво кнедликами с капустой.

В центре небольшого зала чешский музыкант играл на скрипке. Звучание у этой скрипки было замечательное. Власьев заходил в этот кабачок не в первый раз и знал, что музыкант объясняет хорошую игру не собственным талантом, а тем, что скрипку делал какой-то неизвестный Власьеву итальянец Гварнери.

Под задушевную, ритмичную мелодию вокруг скрипача танцевали чехи. Афанасий Власьев удивлялся легкости нравов: любой незнакомец мог поклоном пригласить замужнюю чешку на танец, во время пляски нежно брать ее за руку, обнимать за плечи, на прощанье целовать руку. При этом любая из дам в расстегнутой шубе, демонстративно вихлявшая бедрами во время танца, ужасно возмутилась бы, обратись к ней кто-нибудь с нескромным предложением. Дело не ограничилось бы отказом, красотка надавала бы хаму пощечин. Да, это не Москва, где бояре и князья старались держать жен в теремах, чтобы уберечь от соблазнов…

Посол пил пиво и думал о женщинах. Из Москвы он отбыл летом, сейчас октябрь. Такова доля посольская — долго жить в разлуке с семьей. Истосковался по женской ласке Афанасий Иванович. Вспомнилось, как вскоре после приезда в Пльзень Власьев попал к императору Рудольфу II на бал. Пара легкомысленных аристократок смотрела на русского посла во дворце весьма нескромно. Как догадывался Власьев, московит был для них чем-то вроде экзотики и его следовало любопытства ради включить в список любовников. Особое внимание он обратил на графиню Эльзу — очаровательную блондинку. Судя по тому, как она танцевала, обладательницу сильных ног, крепких бедер, где было за что подержаться. Более всего Афанасия Ивановича восхитила пышная грудь графини с нежными розовыми сосками, по тогдашней моде, откровенно выглядывавшими из платья.

Дальняя родственница самого императора, графиня Эльза, охотно танцевала с Власьевым и даже смело дала ему понять, что готова продолжать знакомство. Афанасий Власьев вспомнил огромный зал императорского дворца, сотни горящих свечей, роскошно одетых дам и кавалеров, оркестр, игравший задорную музыку. Вспомнил, как император объявил, что на сей раз не кавалеры приглашают дам на танец, а наоборот. Несколько нарядных женщин тогда поглядывали нам него, но только графиня Эльза осмелилась пройти через весь зал и пригласила его танцевать. А потом быстро и умело объяснила, что именно надо делать, чтобы он во время танца не осрамился, наступив даме на ногу. А то Власьев встревожился, ведь такой забавы как бальные танцы на Руси в то время не ведали.

После танца, графиня Эльза, разрумянившаяся, элегантная отвела его за широченную колонну и там завела с ним беседу. Причем попросила его принести бокал бургундского и, в результате, они месте выпили по бокалу крепчайшего вина. Раскованная и смелая графиня поразила Власьева тем, что с ходу проявила готовность продолжить общение:

— Ваше Превосходительство, я так рада знакомству. Ведь этот Пльзень мал и скучен. А вы можете рассказывать темными осенними вечерами любопытной женщине о дальних странах, избавить ее от скуки.

Желание не просто встретиться, а встретиться вечером содержало откровенный намек, по тогдашним правилам этикета, дама просто не могла высказать свои намерения откровеннее. Афанасий Иванович был удивлен, не мог понять, чем он так заинтересовал эту гордую, элегантную и, судя по всему, весьма умную женщину.

— Вы — самая прекрасная из дам, коих я видел в Европе, и для любого мужчины нет ничего желанней, чем встреча с вами, — находчиво ответил посол. И добавил:

— Но у вас ведь семья, Ваша Светлость. И наверняка есть кому развлекать вас осенними вечерами.

— Увы, некому. Я вдова. Муж умер. Сын мал. Кстати, можете называть меня просто Эльзой.

— А я — Афанасий.

— А Фон Азий. Будешь просто Фон, так мне удобнее, — Эльза незаметно перешла на «ты».

Посол Власьев кокетничал с ней, а сам просчитывал: как быть? Почему-то его сразу же потянуло к этой графине, он сильно желал близости с нею. Но… Все же Афанасий Иванович решил тогда хранить верность супруге. И не только потому, что грешно блудить за границей с бабами иноземными. Существовали и другие причины. Во-первых, неизвестно, как отразятся на репутации русского посла амурные дела с местной графиней. Во-вторых, неизвестно, зачем он понадобился этой красотке, нет ли тут какой ловушки? В третьих, ежели вдруг, продолжив знакомство, он обрюхатит эту прелестную вдову, так и вовсе срам: станет его ребенок католиком. А что может быть страшнее для православного человека, чем иметь дитя веры папежской?! Это всё помимо греха прелюбодеяния. В общем, решил дипломат в этом зале знакомство и закончить. И доказал, что язык дан ему для того, чтобы он мог скрывать свои мысли: говорил столь велеречиво и уклончиво, что зрелая красавица так и не поняла, каковы намерения господина чрезвычайного посла, наговорившего ей на грани дозволенного этикетом массу восторженных и несколько весьма фривольных комплиментов. Так и расстались они неопределенно: вроде бы дипломатично внушил Афанасий графине Эльзе, что она, с его точки зрения, самая желанная женщина во всей империи, и в то же время ни о чем конкретно они не договорились.

Других женщин, бывших на балу, Власьев не запомнил, а вот графиня Эльза — красивая и смелая — в памяти осталась. Однажды, даже она привиделась ему во сне. Кстати, дама казалась Афанасию Ивановичу очень привлекательной не только потому, что была элегантна, высокородна и хороша собой. Она была еще и чистоплотной и, в отличие от многих пренебрегавших баней местных дам, от нее не исходил ядреный запах пота.

Графиню Эльзу Афанасий Иванович с тех пор больше не встречал. И до сегодняшнего дня не особо сетовал об этом. Но навеял на него печаль и воспоминания о ней воскресный Пльзень. Люди торговали, пили пиво, веселились, а он чувствовал себя чужим на этом маленьком празднике. Нелегко быть одиноким на фоне всеобщей радости. А Афанасий Иванович остро ощущал одиночество, ему не с кем было даже побеседовать. Что касается слуги Федора, он, конечно, холоп верный, но о чем с ним можно говорить, кроме пожеланий, что тому надлежит на обед приготовить! А на Рыночной площади в чужой стране Афанасию Ивановичу захотелось не пльзеньского пива, а чего-то необычного, неожиданного, светлого и радостного. Но дипломат не забывал, что находится в чужой стране, и должен быть осторожен, а неожиданности в его дипломатической работе бывают, как правило, неприятными.

Что же до госпожи графини, то теперь ищи-свищи ее! Выпив вторую кружку пива, Власьев подумал, что сейчас готов даже в дом падших женщин пойти. Там дамы хотя бы должны знать, как до деторождения дело не доводить. Связь такая ни к чему не обязывает и, судя по местным нравам, честь посла не уронит. А что до прелюбодеяния… Власьев вспомнил рассказ одного толмача из Посольского приказа о нравах в далеких странах. Оказывается, если у христиан есть посты, то у басурман такой обычай: существует месяц, когда они не могут принимать пищу от рассвета до заката, и насыщаются только ночью. Но то — дома. А оденет воин саблю, отправится в поход и вправе есть хоть в полдень. «А я сейчас словно в походе, — подумал дьяк Казанского дворца. — Быть может, и не согласится со мной батюшка Никодим, коему я исповедуюсь в Москве, да только мне надобно о государевом деле думать, а не на каждую юбку с завистью смотреть. А вот та панна, что танцует с чернявым мужиком по правую руку от скрипача, — очень ведь хороша!».

В общем, совершенно нормальные для любого взрослого, здорового мужчины чувства испытывал московский посол.

Посидел он еще в трактире, подумал и решил: в дом падших женщин не пойдет. Конечно, не первый месяц к женщине не прикасался, но сан посла ко многому обязывает и осторожность не помешает. От скуки он вновь стал наблюдать за танцем.

Разглядывая еще одну из местных красавиц, Афанасий Власьев увидел и сидевшего за ней худющего молодого человека. Тот, не привлекая внимания посетителей, согревался у очага. Чувствовалось, что он очень голоден и сильно замерз. Вид у молодого человека, одетого не по осеннему легко, был жалким. Он ничего не заказал, хозяин трактира, видимо, не выгонял его просто по доброте душевной. Жаль этого черноволосого долговязого парня стало и Власьеву. Знаком он подозвал его к себе. Сказал по-немецки:

— Садись, ешь.

Молодой человек оказался хорошо воспитанным: как ни хотелось ему немедленно сунуть кнедлик в рот, сначала встал, поклонился и произнес по-немецки:

— Благодарю вельможного пана за его милость!

После того, как парень принялся за еду, кнедлики кончились очень быстро. Молодой человек извиняющимся тоном пояснил:

— Не ел два дня.

Афанасий Иванович подумал и неожиданно для самого себя решил: «А, живем один раз!». После чего заказал два супа, еще две порции кнедликов и две кружки пива.

Когда молодой человек насытился, Афанасий спросил у него:

— Как тебя зовут?

— Жан.

— Необычное имя.

— Так я не чех и не немец, я француз.

— Француз! Эк, тебя занесло!

— Мой отец был колбасником в городе Марселе. Он мечтал, чтобы я стал лекарем и много зарабатывал. Но денег у нас было немного, и я поехал учиться в университет, но не в парижскую Сорбонну, а в Прагу, где надо было меньше платить за учебу. А учиться медику ведь все равно надо на латыни, что в Сорбонне, что в Праге. Но доучиться я не успел, отец умер, и денег на учебу больше не было. К тому же я, дурак, влюбился в Агнессу.

— Кто такая?

— Важная персона. Служанка графини Эльзы, родственницы самого императора Рудольфа, — последние слова Жан произнес с придыханием. — Как и графиня Эльза, она вдова.

«Так, Эльза вдова. Значит, не врала, правду мне тогда, на балу, сказала. Очень интересно», — подумал посол.

— Поначалу вдовушка Агнесса была податлива, ну, вы понимаете… И когда в Праге начался мор, я, потеряв голову, вместо того, чтобы отправиться домой, в Марсель, поехал за ней в Пльзень. Увы, оказалось, что Агнесса очень любит подарки. Я истратил на нее последние деньги. За медика меня никто не признает, ведь я проучился лишь немногим более года… деньги кончились… Видно, сгину здесь, в этом Пльзене: у нас в Марселе зимой теплее, и на работу меня тут никто не берет. Хотел записаться в ландскнехты, но оказалось, в отряд редко берут новобранца, совсем не владеющего оружием. Пытался стать писарем, так меня чуть не побили: мол, своих хватает.

— А ты здесь на каком языке мог бы писать?

— Так я к изучению языков вообще очень способен. Могу писать не только по-французски, но и по-испански, научил в Марселе сосед-еврей, который в детстве вынужден был с родителями бежать из Испании. Пишу на латыни, в Праге хорошо выучил немецкий. По-чешски тоже говорю, но не пишу, — закончил Жан извиняющимся тоном.

Услышав, что бывшая любовница Жана — служанка графини Эльзы, Афанасий Власьев уже стал посматривать на него заинтересованно, а когда узнал, на скольких языках пишет молодой француз, сделал очевидный вывод: «Он же сам не понимает, сколь ценен!».

Если раньше Власьев собирался просто дать Жану денег, чтобы тот через служанку свел его с графиней Эльзой, то теперь решил взять его к себе на постоянную службу. Сказал, словно жалея:

— Пропадешь ты тут.

Жан признал очевидное:

— Пропаду.

И вздохнул.

— Жаль мне тебя. Ты хоть знаешь, кто я?

— Не ведаю, да видно вы — человек не бедный. Может, приказчик богатого купца?

Послу Власьеву от таких слов пиво не в то горло попало. Долго кашлял… Жан заботливо хлопал его по спине, как будущих медиков учили действовать в подобных случаях в Пражском университете. Наконец, русский дипломат обрел возможность говорить и гордо отчеканил:

— Я — дворянин и посол московского императора при дворе императора Священной Римской империи германской нации Рудольфа II.

— Московского императора? А это где?

Власьев вновь чуть не поперхнулся пивом, но лишь потому, что кружка была уже пуста.

— На Востоке. Огромная империя императора Бориса куда больше Франции или Германии вместе взятых!

Француз с детской непосредственностью спросил:

— Ваша милость, а коли империя так огромна, почему вы вместо гуся едите кнедлики? Ведь посол такой империи должен быть богат.

Власьев на секунду задумался: не говорить же, что подданных у царя Бориса больше, чем денег в казне?

Не моргнув глазом, посол государя всея Руси пояснил собеседнику:

— Кнедлики очень вкусные. Мне нравятся. А гусятину я могу и у себя на родине есть. Скажи: пойдешь ко мне на службу? Куплю тебе тулуп, чтобы не замерз, будешь сыт, стану выдавать талер в месяц. Хоть не пропадешь у меня.

Жалованье было, по чешским представлениям, ничтожным, но для Руси — немалым. Дело в том, что на Руси, где веками возили дань в Орду, золота и серебра осталось немного и теперь оно ценилось куда больше, чем на Западе. На одну серебряную монету в Москве можно было купить в несколько раз больше товара, чем в Чехии. (Оттого, кстати, и приходилось экономить деньги Власьеву во время заграничной поездки). Так что талер в месяц был приличным заработком в Москве, и весьма небольшим в Пльзене. Но Жану выбирать не приходилось:

— Ваша милость, вы меня спасете! — радостно воскликнул француз.

— Жаль мне тебя стало, сказал же. Только вот, что. Извини, Жан, но имя у тебя какое-то непривычное и больно короткое. Давай ты будешь хотя бы Бажан, а еще лучше Божан, — так запомнить легче.

— Мне все равно.

— А как твоя фамилия? Как-как? Слушай, Божан, так язык сломать можно. В общем, будешь ты отныне Божан Иванов.

— Как скажете, ваша милость. А хотите, я покажу вам город?

— А что тут еще смотреть?

— Вы не поняли. В соборе Святого Варфоломея есть служитель. Если дать ему пару пфеннигов, этот Доминик пустит нас на колокольню. А там высота почти сто метров, всё оттуда видно.

Господин посол изволил согласиться и вскоре пожалел об этом, так как путь наверх состоял из 301 ступеньки. Но взобрался он на колокольню и понял, что путь стоил того. Отсюда и в самом деле было видно всё. Императорский замок Радине в 10 километрах от города смотрелся, как на ладони, была четко видна планировка Пльзеня, его на удивление прямые улицы. Самая большая площадь Европы сверху вовсе не казалась огромной. «Ну, удружил Божан, — подумал Власьев. — Отрабатывает свой талер. Конечно, кормить его — дополнительные расходы. Ну, если денег теперь не хватит, продам мой перстень». Перстня с крупным изумрудом, честно говоря, было жаль. Не потому, что красивый, а как память. Пожаловал его Афанасию Власьеву еще покойный ныне царь Федор Иоаннович (естественно, по совету Бориса Годунова) за верную службу. И Афанасий Иванович гордился подарком. Но Божана Иванова посол считал столь ценным приобретением, что готов был ради него отдать перстень. Сказал Жану-Божану:

— А у меня для тебя есть поручение. Вот тебе талер. Купишь подарок Агнессе, встретишься с ней, и пусть она передаст Ее Светлости графине Эльзе, что русский посол ее не забыл и мечтает о встрече.

Слуга посла Федор встретил француза настороженно. На правах холопа верного тихонько сказал по-русски:

— Боярин, а не вражеский шпион ли он? И не обворует ли?

Только рассмеялся после этих слов дипломат. А Божан постоянно доказывал свою полезность. На следующий день сделал господину шикарный подарок: привез к послу графиню Эльзу. Именно привез: к скромному постоялому двору, где жил Афанасий Власьев, подъехала роскошная карета, из нее вышла родственница императора, вся в мехах и в драгоценностях. А на козлах вместо кучера сидел Жан и улыбался.

Афанасий Иванович, несмотря на свой дипломатический опыт, даже подрастерялся: чем угощать столь знатную особу, как с этой европейкой держаться?!

А графиня Эльза повела себя просто. Прошла в номер, велела Жану-Божану затопить печку так, чтобы стало как можно теплее. Похвалила еду: слуга Федор как раз приготовил пирог с рыбой, а француз, оказывается, перед тем, как ехать за графиней, закоптил французские колбасы, не даром же был сыном колбасника.

Графиня поела, попила пльзенского пива, после чего строго велела слугам удалиться и до позднего утра их господина не беспокоить. Куда они денутся, аристократку не волновало. Афанасий только и успел сунуть в руку Федору талер, мол, сиди вместе с Божаном ночью в корчме.

С тревогой посмотрел Афанасий Иванович на платье высокородной вдовы. Оно было совсем не похоже на одежду русских женщин, сколько застежек, шнурков, крючков, пуговиц… Как такую раздеть? Родственница императора однако, знала, зачем приехала. Без лишних слов сама проворно сняла с себя одежду и, уже будучи обнаженной, когда собственно, ничего не требовалось говорить, лукаво призвала:

— Ну, докажи, что не врал, когда говорил, будто я самая желанная в мире!

Не смущаясь, бесстыдно давала ему разглядывать себя при свечах. Хорошо хоть шторы перед раздеванием задернула, а то мог бы прохожий с улицы увидеть. И ведь, скажем честно, было что разглядывать. Такой красоты провинциальный дворянин с Урала Афанасий Власьев ранее никогда в жизни не видел: утонченное, благородное лицо, стройная холеная фигура, драгоценности на пальцах, бриллиантовые серьги в ушах и золотая цепочка с медальоном на шее. Одно слово, аристократка!

А она, видя, что Афанасий Иванович глаз от нее оторвать не может, с иронией спросила:

— Что, хороша?

Дав на себя наглядеться, легла на кровать и деликатно отвернулась, не глядя, как раздевается Власьев. Ему, а не ей, неловко было предстать при свечах голым перед почти незнакомой дамой — в Москве он привык сначала тушить свечи, а затем уже предаваться любви с супругой.

Но несмотря на смущенье, Афанасий Иванович не посрамил русских мужчин. Помогло ему и долгое воздержание, прибавившее пыл желанья. Ласкал он даму до рассвета и прекратил доводить до экстаза только после того, как в очередной раз взмолившись, что больше нет сил, графиня отбросила кокетство и добавила:

— На сей раз по правде уже обессилела, любимый мой!

И из-за этого «любимый мой» Афанасий готов был в тот момент за нее умереть, о жене и детях позабыв. Грешил в тот миг дважды, ибо полюбил немецкую аристократку не только телом, но уже и душой.

А уставшая, но очень довольная, Эльза, гладя его объемистую бороду, доверчиво призналась:

— Глупая я. Еще вчера только и хотела — один раз попробовать каковы в Московии мужчины. Но теперь мне одной ночи мало, ведь такого со мной не проделывали никогда в жизни!

После этих слов Афанасий совсем возгордился. Смотрит, а любимая уже спит рядом с ним, спокойно и счастливо…

Утром графиня без стеснения позавтракала с Афанасием, после чего уехала в императорский замок Радине, где жила. Пояснила, что едет набираться сил и готовиться к следующей ночи любви. Перед тем как покинуть постоялый двор попросила в присутствии вернувшегося слуги Божана:

— Господин посол! Пусть ваш слуга снова приготовит французскую колбасу, очень она мне понравилась. Такого и к столу императора не подают.

И так добра была после хорошей ночи родственница Его Величества, что улыбнулась Жану-Божану светлой улыбкой.

Новый слуга Власьева аж просиял. А потом весь день ходил с мечтательной улыбкой. К вечеру, когда Божан собрался снова ехать за графиней, Афанасий Иванович не выдержал:

— Ты что, так счастлив, что твоя колбаса Ее Светлости понравилась?

— Ваша Милость! Так ведь я с Агнессой на всю ночь в карете оставался. Она, как узнала, что ее госпожа дружит с моим господином, совсем податливая стала, даже подарков больше не просит. А я к ней привязан, она ведь у меня в жизни первая.

— Послушай, так ведь в карете ночью холодно.

— Так я же француз. А какой француз женщину согреть не умеет?!

Афанасий Иванович достал из сундука свой запасной полушубок, протянул Божану:

— Хоть укрывайтесь, а не то еще заболеете.

И с интересом вновь посмотрел в сундук. Еще когда доставал одежду, увидел, оказывается, одна связка горностаев попала под полушубок и не была продана. Афанасий Иванович горделиво выпрямился: будет графине Эльзе на горностаевую мантию материал!

…После того, как посол вместе с французом вернется в Россию, в документах того времени будет отмечено, что Афанасий Иванович Власьев привез из-за границы француза Божана Иванова и тот верно служил сначала самому Власьеву, а потом стал переводчиком в Посольском приказе. Но известно по документам о жизни Божана Иванова до приезда в Россию очень мало. А о том, почему у него имя и фамилия совсем не французские и вовсе не говорится.

Понятия о скромности тогда были совсем иными. Девушка, случайно обнажившая во время бала коленку, считалась опозоренной, ее потом никто не хотел брать замуж, а вот демонстрировать грудь до половины считалось хорошим тоном. Если какая-то скромница прятала ее под платьем, злые языки говорили, что наверное, уродина. — Прим. авторов.

Глава 12. Воля императора

Прекрасная графиня Эльза стала единственным членом императорской семьи, который примирял Афанасия Власьева с императорским домом. Ибо дипломатические переговоры шли совсем не так, как рассчитывал царь Борис, посылая Афанасия Ивановича в империю Габсбургов.

В тот день, о котором пойдет речь, у посла состоялся очень долгий и трудный официальный разговор с советником императора Рудольфа II, Вольфом Румпфом. Причем, беседа протекала так, что вернулся Власьев из дворца Радине весьма мрачным. Впрочем, как приехала в своей роскошной карете графиня Эльза, дурное настроение дипломата словно рукой сняло.

Эльза с удовольствием поела приготовленный Божаном французский салат, отведала колбас (заметим, что при прекрасной фигуре, она отличалось отменным аппетитом, а еда не шла ей во вред), после чего велела Божану:

— Ты свечей положи. Чтобы можно было в подсвечник ставить, когда старые догорят. Подошла к окну, сама задернула шторы.

Божан густо покраснел, поняв, зачем графине Эльзе, на ночь глядя, нужно освещение. Совсем иными глазами на нее посмотрел, даже об Агнессе в тот момент забыл. Афанасий Иванович же еще раньше понял, что нравится высокородной аристократке показывать свое не юное уже, но по-прежнему совершенное тело мужчине, которому она отдается. Но не осуждал бесстыдницу, напротив, как мальчишка, испытывал радость и гордость от того, что красавица для него раздевается, и нежность небывалую по отношению к ней ощущал.

Когда слуги ушли, то Афанасий Власьев, возбуждая обнаженное тело прекрасной австриячки легкими ласками, полушутя произнес:

— Нас сегодня пытались разлучить.

— Что? — Эльза мгновенно напрягалась, стала похожа на тигрицу. Убрала его руки от себя, взгляд стал серьезен. Потребовала:

— Рассказывай!

И с аристократической прямотой добавила:

— Кто посмел?! Конечно, настанет день, когда я пресыщусь тобой, мой московит, но это случится не сегодня и не завтра. А пока я не желаю с тобой расставаться.

Посол Московского царства не стал ничего скрывать:

— Советник Вольф Румпф, который беседовал со мной сегодня от имени императора Рудольфа II, прямо спросил меня, каким маршрутом я поеду в обратный путь. Намек ясен — мне, мол, пора домой.

Красавица Эльза сразу стала задумчивой, пояснила:

— Вольф Румпф постоянно боится прогневать императора и четко выполняет все его инструкции. А тот сам дает ему важные поручения и в то же время из-за присущей ему сильнейшей мнительности подозревает в измене. Чтобы его ни в чем не обвиняли, Вольф Румпф должен очень тщательно выполнять все инструкции. Так что не свою волю проявил советник Румпф. Чем ты не угодил императору, милый мой? Ну так рассказывай в чем твоя миссия, — с этими словами женщина ласково погладила Власьева по окладистой бороде.

— Да, не пойму, почему все идет не так, как планировалось. Я должен был окончательно договориться о браке эрцгерцога Максимилиана и царевны Ксении, дочери моего царя. А свадебным подарком молодоженам должен был стать трон Польши, которого еще до избрания шляхтой на престол Сигизмунда безуспешно добивался Максимилиан. Так вот. Когда к нам в Москву приезжал посол эрцгерцога Максимилиана Лука Паули, то обещал одно, Румпф же теперь утверждает противоположное. Когда я заговорил о возможной свадьбе царевны Ксении, то Румпф тут же назвал имя эрцгерцога Эрнста! А, как известно, родная сестра этого Эрнста, эрцгерцогиня Анна — замужем за польским королем Сигизмундом. Если случится такая свадьба, царь Борис и король Сигизмунд станут родственниками и воцарение Максимилиана на польском престоле будет невозможно. Мало того. Я долго говорил о том, что надо бы освободить польский трон для Максимилиана, чтобы в Речи Посполитой царствовали австриец и русская, об объединении русских, австрийцев и поляков для борьбы с турками. А советник Румпф слушал все это со скучающим видом, несмотря на то, что империя воюет с турками и ей очень нужны были бы союзники в войне, которая тянется уже не первый год.

Постепенно Власьев увлекся рассказом. Вспомнил, как был убедителен. Дипломат начал беседу с советником Румпфом с того, как злодейски басурмане нарушают права человека в Европе:

— Ведомо Цесарскому Величеству и вам, советникам его, что пустил Бог басурман на христианство, овладел турский султан Греческим царством и многими землями — Молдаванами, Волохами, Болгарами, Сербами, Босняками и другими государствами христианскими…

Власьев доходчиво говорил: турки — враги Австрии и Руси, но у них есть союзник — польский король Сигизмунд. Недаром он пропускает в Австрию через свои земли крымских татар и те уводят в позорный плен немецких женщин. Да еще брату императора поляки бесчестье учинили: сами позвали Максимилиана на царство, а потом вместо того, чтобы короновать — армию его разбили и самого по улицам Кракова на потеху толпе в кандалах водили.

Афанасий Власьев осторожно подводил Румпфа к мысли: надо согнать Сигизмунда с польского престола, сделать Максимилиана польским королем и закрепить русско-австрийский союз свадьбой Максимилиана и царевны Ксении. Говорил, что помочь в этом деле может шведский герцог Карл.

Когда Румпф заговорил в ответ, посол понял — бессмысленно взывать к морали, говорить, что борьба против басурманского рабства — благородная цель. Рудольф II властвовал не для того, чтобы помогать униженным и оскорбленным! Вольф Румпф со скорбным выражением на лице лицемерно объяснял: турецкая армия стоит у границ империи, казна императора пуста, надо мириться с султаном, а уж о борьбе с Сигизмундом сейчас и речи не может быть. Царевну Ксению замуж выдать можно, но не за Максимилиана, а за ее ровесника, эрцгерцога Эрнста. Вот только надо спросить, не возражает ли супруг сестры Эрнста польский король Сигизмунд. Следует же уважать мнение родственников…

О том, что освобождать страны и народы от басурманского ига — благородная миссия — кроме русских не думал в Европе никто.

— Он сказал, что император пошлет в будущем в Москву посла фон Дона. А ты, мол, езжай в Любек, садись на корабль и отправляйся домой. Почему же эрцгерцог говорил одно, а император другое? — рассказывал Афанасий Иванович любимой женщине.

Власьев не боялся откровенничать при Эльзе отнюдь не потому, что всецело доверял этой красавице. Хоть и никогда не встречал ранее дамы со столь прекрасным телом и столь искусной и неутомимой в любви, хоть и испытывал к ней огромную нежность, а о жене забыл, но окончательно голову не потерял. Он рассказывал ей подробности переговоров, ибо они и так были известны Румпфу, а значит и императору. И будь Эльза тайным агентом Рудольфа II, приставленной им к послу, император не узнает ничего нового из ее доклада. Более того. Его Величество может счесть Афанасия человеком недалеким и наивным, неосторожно доверившимся грешной женщине. Что же, пусть недооценивает. И даже вопрос о странном различии в поведении Максимилиана и Рудольфа он задал в тайной надежде: если Эльзу вдруг специально подослал к нему Рудольф II, пусть услышит то, о чем спрашивает посол.

Обнаженная любовница неожиданно рассмеялась. Потом поучающе сказала:

— Посол (имя Афанасий казалось ей слишком длинным и сложным), ты должен понять: это у вас в Московии все следуют политике вашего цезаря. А у нас все не так. Каждый Габсбург сам по себе, а грызться друг с другом мои милые родственники могут, как дикие звери. Младший братец Рудольфа Матиас, к примеру, спит и видит, как надеть на себя императорскую корону. Рудольф, не доверяя никому, даже не женится, опасаясь предательства родственников, а детей ему невенчано рожает дочь его аптекаря, прелюбодейка Катерина Страда. Что касается эрцгерцога Максимилиана, то он мечтает, как бы стать властителем в какой угодно земле. Да, он магистр Тевтонского ордена, но орден этот давно уже какой-то Туфтонский, от слова «туфта». Ибо еще 150 лет назад земли Ордена забрала Польша, а остатки подобрал ее вассал из Берлина — курфюрст Бранденбурга. Вот этот великий магистр без земли и рыцарей и хочет получить владения, где это возможно. Царь Борис готов предложить ему, как ты говорил еще вчера, стать Великим князем Тверским, — он с радостью согласится. Да послали бы его вождем к диким оленеводам, что живут в далекой Гиперборее не в домах, как цивилизованные люди, а в юртах, — поехал бы! И он ненавидит Сигизмунда. Прекрасно помнит, как коронный канцлер Польши Ян Замойский разбил его маленькую армию и эрцгерцога Максимилиана водили по улицам Кракова в кандалах, он до конца жизни не забудет этого унижения.

— Император Рудольф не должен прощать такого унижения рода Габсбургов.

Эльза вновь засмеялась, и Афанасий не мог оторвать взгляда от того, как поднимаются и опускаются ее крепкие груди.

Аристократка, почувствовав его взгляд, бесстыже улыбнулась:

— Хороша?

И продолжила после паузы, во время которой дала возможность влюбленному, как мальчишка, послу насладиться видом своего обнаженного тела:

— Императору нет дела до переживаний брата. Рудольф II пригласил к себе лучших звездочетов Европы — Тихо Браге, Иоганна Кеплера и просит их предсказывать будущее, чтобы реализовать интересы только одного человека — самого себя.

А разве не так ведет себя и твой царь Борис?

— Царь ищет дружбы с христианским императором. Но знаешь, какой подарок он прислал турецкому султану? Султан отправил в Москву к Борису Федоровичу посла с ценными подарками и подношениями, ища его дружбы, но государь всея Руси отослал ему всё это обратно с таким ответом: «Поскольку ты являешься исконным врагом христианства и брата нашего императора римского и прочих, мы не можем и не хотим быть твоим другом, а будем, пока живы, твоим врагом и что только можно будем делать тебе наперекор».

Мой царь послал также турку в виде ответного дара шубу из выдубленной добела свиной кожи в большом, крепко зашитом кожаном мешке, который был покрыт кусками блестящей парчи и наполнен свиным навозом. Этот подарок был принят турецким султаном с таким «почтением», что до настоящего времени от него в Москву не приезжал больше ни один посол.

Красавица улыбнулась. Власьев подумал, что его любовница оценила шутку — послать чуравшемуся свинины правоверному мусульманину свиной навоз и шубу из свиной кожи! Оказалось, Эльзу развеселило иное:

— Ты хорошо славишь своего цезаря, не будь у меня десяти поколений предков, участвовавших в придворных интригах и переговорах, я, пожалуй, могла бы поверить твоей шутке. А сейчас слушай внимательно. Я скажу тебе то, что никогда не сказала бы, если бы спала с тобой по приказу Рудольфа II.

Афанасий Иванович был поражен: «Да, что же, эта прекрасная ведьма мысли мои читает?».

А Эльза легонько дернула его за длинный ус:

— Только не говори, что не думал о такой возможности. Ты для этого слишком опытен. А теперь, повторюсь, я скажу тебе то, что никогда не сказала бы, будь я агентом Рудольфа.

Она слегка погладила явно забавлявшую ее окладистую бороду собеседника, а Афанасий вдруг обратил внимание на то, как увлекся разговором. Он уже не стеснялся того, что сидел обнаженным перед прекрасной женщиной. «Да кто она: ведьма-ведунья или ангел?» — растерянно подумал он.

А его чудесная любовница продолжила:

— То, почему император Рудольф не хочет посадить своего брата эрцгерцога Максимилиана на трон Польши, действительно загадка. Ведь, казалось бы, это выгодно для империи. Но, хотя Рудольф капризен, временами впадает в депрессию, а настроение Его Величества непредсказуемо, в политике он ничего не делает без причины. И, если вопреки очевидному, не хочет бороться за польский трон для брата, на то должны быть основания. Быть может, Нидерланды?

— А при чем тут Голландия? — Власьев перестал понимать ход мыслей собеседницы.

— Рудольф рано осиротел, воспитывался при дворе испанского короля. Если он и способен принять близко к сердцу что-либо кроме личных интересов, так это интересы испанских Габсбургов. А испанцы теряют свои нидерландские владения, для продолжения борьбы ищут союзников по всей Европе, заигрывают даже с Польшей.

Прекрасная австриячка встала, дав послу возможность полюбоваться собой в полный рост. Он восхищался тем, как Эльза гармонично сложена: сильные ноги, плотные, отнюдь не худые бедра, крепкая, пышная грудь (а ведь призналась уже, что не девочка, замужем побывала, 30 лет уже исполнилось, сын растет) и ни грамма жира. Искусительница вставила в подсвечник новые свечи, вместо почти сгоревших, зажгла их, чтобы любовник мог любоваться ею и дальше, после чего невозмутимо продолжила разговор о политике:

— Но все же то, что мой кузен Рудольф…

«Так вот, в сколь близком родстве с самим императором эта красавица!» — поразился Власьев…

— … не хочет попытаться свергнуть Сигизмунда не может быть связано только с пожеланиями испанцев. Что-то мешает ему начать сейчас войну с Польшей. Поймешь, что именно, поймешь и всё остальное. Быть может, дело все-таки в ситуации на Балканах. Она там меняется очень быстро и заставляет сильных мира сего менять свои решения. Подумай об этом. И вот еще о чем подумай, мой московит.

Обнаженная красавица ласково, почти призывно погладила его бороду.

— Подумай вот о чем. Быть может, сейчас, по мнению императора, обстоятельства складываются неблагоприятно для реализации плана твоего царя. Но в будущем все может измениться и, потому советник Румпф обещал тебе, что пришлет посла в Москву — возможно, император не хочет навечно отказываться от того, что предлагает твой царь.

Афанасий совсем иными глазами посмотрел на графиню Эльзу. Оказалось, она не только обворожительна, но и чрезвычайно умна. Восхищение вызвало желание, и посол стал ласкать любимую. Ее тело тут же отозвалось на его прикосновения и им стало не до разговоров о политике…

Утром появился Божан, накрыл стол. Эльза не стеснялась, что накрытая одеялом лежит при слуге в чужой постели. Когда француз вышел, при Афанасии оделась и, словно верная жена, позавтракала с ним. Запивая завтрак пивом (а что же еще пить в Пльзене?), спросила:

— Но что ты сделаешь, чтобы остаться в Пльзене?

— Для начала я заболею.

— Как так?! Ты болен?

Афанасий слегка улыбнулся — умнейшая женщина Эльза, а не поняла его примитивной хитрости. Он пояснил:

— А кто может определить, здоров я или болен? Тем более, врач у меня теперь свой — бывший студент Пражского университета. Ну а выгонять из города больного посла никто не станет. Сначала поболею в Пльзене, потом потребую встречи с эрцгерцогом Максимилианом. И мы еще будем вместе. К тому же у меня будет время, чтобы разобраться, почему император не хочет согласиться с планом моего царя.

Вот в последних фразах дипломат немного сместил акценты. Главным для него, как ни прекрасна была кузина императора, оставалось его поручение. Ну а, если необходимость пребывания в Пльзене совмещалась с возможностью поддерживать отношения с одной из красивейших аристократок Европы (а в том, что Эльзу можно назвать именно так, Афанасий Иванович не сомневался), доказывало лишь одно: жизнь прекрасна!

К тому же, буквально через несколько недель Афанасий Иванович убедился, насколько точно его мудрая любовница определила причину, по которой император Рудольф II отказывался заключить антипольский союз с царем Борисом. Произошло это, после того, как он познакомился с послом валашского господаря Михая Храброго, Петром Арменопулом.

Глава 13. В пороховом погребе Европы

…Знаменитый коронный канцлер и коронный гетман Польши Ян Замойский впервые в жизни столкнулся с тем, что польские гусары могут бежать с поля боя. А седовласый канцлер Польши за свою долгую жизнь много чего повидал. Еще в юности он ездил в Париж к принцу Генриху Анжуйскому уговаривать того принять польскую корону. В зрелом возрасте Ян Замойский обеспечил избрание польским королем знаменитого Стефана Батория, после чего женился на его племяннице. Уже будучи пожилым, коронный гетман разгромил армию эрцгерцога Максимилиана, взял его в плен и тем обеспечил польский престол нынешнему королю Сигизмунду.

В юности Ян Замойский был ярым кальвинистом, потом перешел в католичество, но дважды женился на знатных протестантках — Кристине Радзивилл и Эльбжете Батори. Впрочем, после свадеб жены с каждым днем влюблялись в него всё сильнее и быстро откликались на его просьбу перейти в католичество. В Люблинском воеводстве, в родовом имении Ян Замойский построил неприступную крепость Замостье — ее в следующем столетии не сумели взять ни украинский гетман Богдан Хмельницкий, ни талантливый полководец — шведский король Карл Густав. Ян Замойский основал в Замостье университет и пропагандировал католичество среди еретиков, витийствовал в Сейме и выиграл множество битв. И вот впервые в жизни его непобедимые гусары, эти последние рыцари Европы, великаны (мужчин среднего роста и ниже в польские гусарские хоругви не принимали) бежали с поля боя. И перед кем!

Воистину, в то время разобраться, кто чей вассал на Балканах, без бутылки валашского вина было очень сложно. Валашский господарь Михай был вассалом турок, но он же несколько лет признавал себя и вассалом князя Трансильвании Жигмонта. Жигмонт, в свою очередь, был вассалом Рудольфа II и даже пообещал разрешить императору включить Трансильванию в состав Австрии. Но недавно Жигмонт в порыве отчаяния отрекся от трансильванского престола и передал его кардиналу Андрашу Баторию, племяннику великого польского короля.

И в то время Балканы были пороховым погребом Европы. Веками Молдова считалась вассалом Турции. Но вот гетман Ян Замойский вторгся в Молдову, прогнал с ее трона местного господаря Стефана Развана и посадил на молдавский трон своего ставленника Иеремию Мовиле. Тот тут же пообещал платить дань… полякам. В свою очередь, австрийский император Рудольф II хотел присоединить к своей империи Трансильванию. А поляки собрались помочь Андрашу Баторию закрепиться на трансильванском престоле. Из Бухареста поляки хотели выгнать валашского господаря Михая и отдать его престол своему другу молдавскому господарю Иеремии Мовиле. Получалось, что у господаря Валахии Михая и императора Рудольфа II общие враги — поляки, турки и молдаване. И вот господарь Михай и итальянский генерал на австрийской службе Джорджио Баста объединились в войне против претендента на трансильванский трон Андраша Батори и поддерживающих его поляков.

Враждующие армии встретились у древнего трансильванского города Сибиу. Воинское счастье отвернулось от поляков. Польские гусары на сей раз ничего не могли противопоставить метким залпам австрийской пехоты.

Неудачная атака польских гусар стала прологом бегства всей армии. Претендент на трансильванский трон Андраш Батори успел крикнуть полякам: «Отходите домой, а я попробую прорваться в Молдову!».

— Не прорвался! — весело подытожил посол валашского господаря Михая Храброго, Петр Арменопул, рассказывая о хитросплетениях балканской политики Афанасию Ивановичу. — Через несколько дней врага императора Рудольфа настигли и убили трансильванские венгры. Теперь князь Трансильвании — мой господин!

Два посла пили пльзеньское пиво в том же трактире у Рыночной площади, где ранее Афанасий Иванович познакомился с молодым французом Жаном. В будний день не играл на знаменитой скрипке Гварнери скрипач, в трактире было тихо. Подслушивать разговор двух дипломатов было некому — они оказались единственными посетителями. На сей раз Афанасию Ивановичу пришлось раскошелиться на гуся с красной капустой. Петр Арменопул, выходец из древнего византийского рода, поначалу пить пиво категорически отказывался.

— В такую погоду надо пить вино! Тем более, вино лучше пива.

«Погода как погода, — подумал Власьев. — В Москве в ноябре бывает намного холоднее». Вслух же вежливо спросил:

— Холодно? Давай закажем водки для сугрева.

Водку валашский посол уважал. Как и Власьева. Помнил, что несколько лет назад русский царь тайно послал в помощь Михаю Храброму отряд казаков. Поэтому посол Петр Арменопул считал Власьева дипломатом союзной державы и вел себя с ним доверительно. Особенно после третьей рюмки. Афанасия Ивановича более поднаторевшего в потреблении водки, чем валах, эти рюмки впрочем, нетрезвым не сделали.

— Валахи и их союзники, запорожские казаки учинили разгром ворогу! Племянник покойного польского короля Стефана Батория, Андраш Баторий убит. А покойник не может претендовать на трон князя Трансильвании… Господарь Михай прислал меня порадовать императора Рудольфа, ведь терпит крах политика гетмана Яна Замойского, а он злейший враг Габсбургов. Именно он не дал эрцгерцогу Максимилиану взойти на польский трон. Ничего, теперь все изменится. Господарь Михай готов помочь Максимилиану свергнуть короля Сигизмунда, и я уже сообщил об этом советнику Румпфу!

Лихой валашский посол поднял рюмку:

— За нашу победу!

— Иеремии Мовиле недолго сидеть на своем троне. Мой господин уже собирает войско и скоро прогонит его. После чего, господарь Валахии и Трансильвании Михай Храбрый станет общим господарем Валахии, Молдовы и Трансильвании. А у него уже сейчас 17 тысяч войска и будет еще больше. То-то попляшут Замойский и Сигизмунд. Польша уже сейчас в кольце врагов, а после того как мой господарь введет войска в Молдову, у поляков останется только один выход: выгнать Сигизмунда и избрать на престол Польши либо Михая Храброго, либо эрцгерцога Максимилиана. Но мой господин слишком любит Валахию и не уедет из Бухареста даже ради короны. Остается Максимилиан.

Афанасий Иванович слушал с бесстрастным лицом, но на душе у него становилось все хуже. Его прекрасная Эльза дала ему верный совет: «Посмотри на Балканы и всё поймешь!». Власьев сразу осознал то, что не понимал господарь Михай, который имел кличку Храбрый, а не Мудрый. Бухарест подтолкнул императора в объятия польского короля! Да, Рудольф Габсбург ненавидел лишившего его братишку трона польского гетмана. Сильнее ненависти к Яну Замойскому у Рудольфа II было лишь одно чувство: любовь к самому себе. Много лет его империя боролась с турецким султаном за гегемонию на юге Европы, за право владеть Трансильванией. Победы Михая Храброго Рудольф II неизбежно воспринимал как покушение на свою гегемонию в регионе, на земли, которые он либо считал своими, либо надеялся присоединить к своей империи в скором будущем. Создание мощной Румынии ставило под угрозу долговременные планы Габсбурга. В борьбе с этой новой силой императору оказывался нужен польский союзник. Ибо сильная Румыния была для него даже опаснее сильной Польши. Чего не мог понять ни сам Михай Храбрый, ни его окружение.

Петр Арменопул ликовал:

— Я приехал поздравить императора с победой!

«А Рудольф II вполне мог бы воспринять такое поздравление, как издевательство. Водки с горя напиться, что ли? — с тоской подумал Власьев, слушая пьяную похвальбу своего коллеги. — Всё, всё проиграно. Мало того, что император против Сигизмунда теперь не пойдет, так еще и у поляков защищать Лифляндию и Эстляндию от шведов сил не будет».

Опытный дипломат прекрасно понимал: наивный господарь Михай зря списал со счетов Яна Замойского. Великий гетман не привык к поражениям и наверняка сейчас собирал армию, чтобы наказать дерзкого Михая. Для него это было теперь делом чести, а не одной только реализацией интересов Речи Посполитой. И раз так, значит Замойский с коронным войском пойдет на юг. А кто станет оборонять от шведов Лифляндию и Эстляндию? Да никто. Постоянного войска у литовского гетмана Радзивилла кот наплакал. Созыв шляхетского ополчения займет много времени. Значит, оборонять Лифляндию и Эстляндию от шведов долго будет некому. А что это значит для нас? Ничего хорошего. Ведь раз у шведов нет сильного врага, значит и русский союзник им не понадобится. «Напиваться не стану, — решил Власьев. — А то что же будет, вечером: Божан Эльзу привезет, а я — пьяный?».

Афанасий Иванович не знал, что пока он обедал с валашским послом в пльзеньском трактире, в замке Радине Рудольф II тайно принимал в собственном кабинете свою кузину Эльзу. Начал с того, что по-хозяйски ущипнул ее за упругую задницу. Эльза деланно взвизгнула и сделала шаг вперед, чтобы ее не трогали руки императора.

— Ладно, чего кокетничаешь, словно мои руки никогда не ласкали твою попу.

Эльза возмутилась:

— После смерти моего мужа ты развратил меня, а теперь бросил и насмехаешься надо мной!

— Нет. Просто я люблю женщин, хороших и разных.

— И потому спишь с этой простолюдинкой Катериной, дочерью аптекаря.

— Ты же знаешь, почему так происходит. Я не могу жениться ни на ней, ни на тебе. На тебе, ибо ты, прекрасная моя, тоже Габсбург и ни один священник не разрешит этот кровосмесительный брак, кузина. На Катерине Страда я не женюсь потому, что она, как ты заметила, простолюдинка и знать нашей империи меня просто свергнет за такую женитьбу. Но она, по крайней мере, рожает мне детей, ты же отказывалась это делать, опасаясь, что от кровосмешения родятся уродцы. С кем же мне спать, как не с матерью моих детей? Я должен быть хорошим семьянином и не изменять матери шестерых моих детей, иначе она обидится. А мои чувства… Кого они волнуют?! — император горько засмеялся.

Он с обидой произнес:

— Я сделал Прагу самым прекрасным городом Европы: благодаря мне в этом городе живут великие художники, ученые, скульпторы, астрологи. В моей новой столице Праге построено множество прекрасных зданий в итальянском стиле. Но разве меня там любят? Для дворянства я — выкормыш испанцев, для пражских ремесленников лютеран — мерзкий папист, венгры шепчутся, не избавиться ли от моей власти, а собственный младший брат мечтает меня свергнуть. Все хотят смуты и никто, кроме меня, не думает, что если она произойдет, то нашу страну захватят турки, как они уже сделали с Византией, Болгарией, с некогда могущественной Сербией. А мы — единственная защита Европы, ибо разрозненные маленькие германские княжества не продержатся против мусульман и года. Только представь себе: по Вене, Праге, Мюнхену, Берлину разгуливают тысячи турок, женщины носят хиджаб, а рядом с церквями строятся мечети! И никого кроме меня и еще, быть может, Его Святейшества Папы это не беспокоит. И мало того, я не могу даже жениться по любви! И еще надо мной насмехаются, что я временами впадаю в депрессию. А чего еще ждать от меня, при такой собачьей жизни?!

Эльза понимала, что императору просто нужно выговориться. Но и у нее было столь же скверно на душе, а, быть может, и еще более скверно. Графиня не сдержалась:

— Рудольф, так и живи с той, которую любишь!

— И лишить себя радости отцовства? У самой-то у тебя есть сын, притом законный. А что ты оставляешь на мою долю? Ладно перейдем к делу. Как тебе понравился Афанасий Власьев? — ехидно поинтересовался Рудольф II.

Глядя императору прямо в глаза, графиня Эльза зло произнесла:

— Он моложе тебя и неутомим в любви. Он доставляет удовольствие моему истосковавшемуся по мужской ласке телу.

— Я рад, что этот московит хорошо услаждает тебя.

Эльза так и не поняла, удалось ли ей задеть бывшего любовника.

— Итак, ты внушила московиту всё, что мне нужно?

— Я навела его на мысль, что отнюдь не каприз вынуждает тебя не заключать пока союз с Московией, а серьезные причины. Что ты уважаешь московитов, рассматриваешь их как серьезную силу, но думаешь прежде всего о своих интересах. Посол неглуп, его цезарь, думаю, тоже. Всё поймут правильно. И я оставила им надежду, что ты недаром собираешься послать в Москву своего посланца. Этот Афанасий (на сей раз Эльза произнесла его имя легко и свободно) уедет из Пльзеня без обид.

— Спасибо! Ты хорошо поработала на благо империи, Эльза Габсбург. Не советнику Вольфу Румпфу же было объяснять на официальной встрече с Власьевым всё то, что ты внушила послу московитов. Это было бы как-то странно… Думаю, посол теперь сохранит о нашей империи прекрасные воспоминания. Что также полезно. А тебе — спасибо.

— За спасибо шубу не сошьешь, — пошутила графиня. — Кстати, ты видел каких горностаев подарил мне мой новый любовник?

— А я за хорошую работу решил подарить тебе бриллиантовое колье.

Император Рудольф достал из ящика стола драгоценности и сам надел их графине Эльзе на шею. Вдова была удивлена, ее «работа» с Власьевым была полезна для империи, но явно не стоила таких денег.

А император достал из кармана небольшой мешочек с чем-то тяжелым.

— Вот тебе еще золотые монеты, ты ведь любишь жить хорошо, Эльза. Ты довольна?

— Монетам я довольна всегда. Аудиенция окончена?

— Ты спешишь?

— Игру надо вести до конца. Поэтому мне пора. Иначе Афанасий удивится, почему это я задерживаюсь. К тому же, одинокая вдова Эльза Габсбург хочет, чтобы умелый в любви мужчина услаждал ее.

На сей раз удар попал в цель. Женщина увидела в глазах императора боль и в тот же момент (такова уж женская логика) ей стало жаль любимого. Желая смягчить удар, она солгала:

— Честно говоря, ты был куда неутомимее в любви, хотя и старше этого русского посла.

Император нежно поцеловал ее:

— Береги себя, родственница.

Эльза, не торопясь, надела шубу с горностаевым воротником, с радостной улыбкой сунула кошелек с золотом в карман шубы.

— Люблю деньги, — сказала она. — Ведь нас, Габсбургов, стало так много, что поместий для жизни достойной родственников императора, на всех не хватает.

Покидая кабинет Его Величества Рудольфа II, графиня Эльза подумала про себя: «И я никогда не скажу ему больше, что люблю его. Люблю до безумия, так, что готова делать всё, что угодно, лишь бы это шло на благо императору. Нет. Пусть лучше думает, что я сильно люблю его золотые монеты».

У ворот дворца Эльзу уже ждала карета. Жан-Божан, как всегда, сидел за кучера, верная Агнесса находилась внутри. Француз распахнул перед Ее Светлостью дверцу, говорить, куда ехать, не требовалось.

К огорчению Эльзы ей не пришлось в тот вечер предаваться любви.

Власьев принял ее в постели, но одетый.

— Весь день зябко, — пожаловался он. — Видно, и вправду я заболел. — Не хочу, чтобы ты была близко от меня, вдруг это заразно. Любимая, Божан приготовил для тебя французские колбаски и салат, передал их Агнессе.

«Все-таки иногда смешон этот московит, — подумала графиня. — Я — член императорской фамилии, живу во дворце, а он о колбасе для меня заботится». Вслух же сказала озабоченным тоном:

— Я завтра утром приеду, узнать, как ты себя чувствуешь.

Кузина императора покинула постоялый двор. Как только стоявший у окна холоп посла Федор увидел, что карета тронулась в путь, то произнес: «Уехали!».

Власьев тут же встал с кровати. А из-под кровати вылез прятавшийся там московский немчин Меллер, уроженец Любека. С уважением сказал по-русски:

— А ты, боярин, здесь даром времени не терял. Давай перед тем, как о делах поговорим, выпьем по рюмочки анисовой. Я ведь шнапс хорошим напитком считал только до тех пор, пока анисовую не попробовал. Специально для тебя привез.

— Погоди ты с водкой. Слушай внимательно и запоминай, что надобно доложить Государю всея Руси Борису Федоровичу…

Афанасий Иванович излагал свои соображения почти полчаса. Затем повторил еще раз основные тезисы, чтобы Меллер лучше запомнил. Закончил словами:

— А все-таки надежда умирает последней. Я тут еще задержусь до весны. С Максимилианом встречусь, посмотрю, нельзя ли чего придумать, чтобы государево дело продвинуть, с советником Румпфом пообщаюсь. Если ни о чем не договорюсь, может, хоть прознаю чего полезное.

В ответ купец протянул Власьеву толстенный кошель:

— Государь велел тебе передать, если скажешь, что задержишься. Цены в этом Пльзене уж больно высокие.

Только после этих слов Меллер достал из походного мешка флягу с водкой. Фляга выглядела весьма внушительно.

— А что я завтра утром графине Эльзе скажу?! — испугался Афанасий Власьев.

— Скажешь, что ночью шнапсом лечился. Это же лучшее средство от простуды. В Германии его недаром водой жизни называют…

Утром кузина императора Эльза радовалась скорому выздоровлению посла и, не обращая внимания на шедший от него перегар, прямо днем развлеклась с ним, как сказали бы в наши дни, по полной программе. Ее молодое еще тело и впрямь жаждало мужских ласк.

* * *

10 декабря 1599 года Власьев выехал в Мергентейм — резиденцию эрцгерцога Максимилиана. После переговоров с ним упорный посол не отправился в Москву, а остался в империи зимовать. Он продолжал надеяться: вдруг произойдет нечто неожиданное и ситуация переменится. Лишь в мае Афанасий Иванович навсегда попрощался с графиней Эльзой и поехал домой…

Бывать в империи Габсбургов Афанасию Власьеву больше не приходилось. Лишь изредка до него доходили сведения о том, что происходит в этом государстве и на Балканах. Через год он узнал, что судьба господаря Михая Храброго оказалась печальной: по воле Рудольфа II, генерал Джорджио Баста организовал убийство отважного румына.

А коронный гетман Ян Замойский совершил новый поход в Молдову и вернул на престол своего ставленника Иеремию Мовилу. Но и мечта Иеремии Мовиле о христианской польской власти в Молдавии не сбылась, ему пришлось оставаться данником турецкого султана. Император Рудольф II правил в империи еще более 10 лет и все эти годы делал Прагу всё краше и краше. За год до смерти Рудольфа его брат Маттиас все же сумел свергнуть его, впрочем, не убив и даже выделив брату пенсию.

А что же Эльза? Странное дело, с ней Афанасию Ивановичу было очень хорошо, пока она была рядом. А как с глаз долой, так и из сердца вон! Уже подъезжая к Москве, он вспоминал о прекрасной кузине императора все реже и реже, а когда увидел супругу, деток, то так обрадовался, что и вовсе думать о чудесной австриячке перестал…

Через пару лет Афанасию Ивановичу стало казаться, да была ли она, Эльза, в его жизни вообще?!..

Глава 14. Московские слезы

31 декабря 1599 года принц Густав и его невенчанная супруга Катарина Котор собрались ужинать довольно рано. Катарина вздохнула:

— Что за город! Никто и не думает о праздновании Нового года.

Принц Густав уже знал, что на Руси летоисчисление ведут не с 1 января, а с сентября. Именно 1 сентября начинается отсчет следующего года. Причем москвичей это отнюдь не радовало, ведь с приходом Нового года в начале сентября с них собирали налоги.

Мало того. Если в родном для Катарины Данциге 31 декабря наступал праздник, то на Руси жили по другому календарю и, потому православные в конце декабря (по местному календарю) еще блюли пост. Причем весьма строгий. И хотя лютеране Густав и Катарина могли этот пост и не соблюдать, но принц предпочел не противоречить этому местному обычаю. Поэтому русский слуга ставил на стол только постную пищу. Всего-то и были поданы на ужин орехи лесные; привезенные из Молдовы орехи грецкие и из Сибири — кедровые, на тарелках лежали также сухофрукты из Персии — изюм, урюк, курага, инжир и местные московские соленья: грибы, огурцы, квашеная капуста, яблоки и даже засоленные арбузы. В погребе с лета сохранились дыни да виноград астраханский. Не обошлось без блинов, поджаренных на льняном масле, пирогов с капустой и с морковью, свежеиспеченного каравая хлеба, левишников, малинового кваса… В общем, смотреть на такой бедноватый стол принцу и его фаворитке было грустно.

— Что ты собираешься делать вечером?

— Я собирался поехать в гости к доктору Хильшениусу, мы планируем интересный химический опыт, — ответил принц так, словно они были в Риге.

Как только стол был накрыт, русский холоп, говоривший по-немецки (русский Густав и Катарина еще не выучили) доложил:

— Прибыл купец Меллер.

— Проси!

Принц обрадовался, знал, что Меллер только что вернулся из империи Габсбургов и должен был встретиться там с Афанасием Власьевым.

Принц усадил Меллера за стол. Тот обрадовался:

— Два месяца русских блюд не ел.

С радостью он принялся за пирог с морковью. Слуга, не ожидая распоряжения, положил на тарелку купцу малосольных огурчиков и соленых боровиков, налил в литровую деревянную кружку малинового кваса. Немец огурчиками похрустел, кваском запил:

— Хорошо! Привык я к русской кухне, в Москве живя. А все эти немецкие колбасы в немецкой земле мне поднадоели.

— Что говорил Афанасий Власьев?

Сразу помрачнел Меллер. Откровенно сказал:

— Увы, не хочет император Рудольф эрцгерцога Максимилиана за нашу царевну Ксению выдавать.

Принца Густава просто поразило, как уроженец Германии назвал царевну Ксению нашей. Густав не мгновенно, а лишь через несколько секунд осознал масштаб постигшей его катастрофы. А когда понял, то подумал про себя: «Да что я на пустяки внимание обращаю». Все надежды рухнули. Сигизмунд останется на престоле, а значит… не бывать Ливонскому царству.

Вдруг в тишине раздались причитания:

— Ой, Господи, да что со мной теперь будет, как собаку на улицу выкинут! — плакала Катарина.

«Смотри-ка, научилась причитать не хуже русских баб», — подумал скандинав.

Данцигская немка ревела в голос, лицо ее мгновенно осунулось и стало видно, что не так уж и молода прекрасная Катарина, что уже появляются первые морщины на ее лице, что зубы не белоснежны. А то, как выставляла она напоказ свое горе, настолько противоречило европейским традициям, что принцу в этот момент было ее даже не очень жаль. Он просто не мог взять в толк, чего она так ревет? Да, рухнули политические планы, но ведь это же не конец света!

Все же он приласкал свою гражданскую жену, погладил по голове рукой, спросил тихонько:

— Солнце мое, да почему сразу жалуешься, что станешь бездомной?

— Почему-почему?! Так ведь регент Швеции осенью твоим послам в Выборг ехать отказал, даже письмо твое, получается, читать не хочет.

А это тут причем?

— А император Рудольф царевне Ксении в мужья эрцгерцога дать отказался. Один теперь у нее жених — ты. Ибо других не осталось. Не за своего же подданного царю Борису ее отдавать! А из тебя Ливонского царя не получается, ни Сигизмунд, ни герцог Карл, дядя твой, тебя королем Ливонии не признают. Один способ у Бориса повысить твою роль: женить тебя на Ксении и сделать князем Тверским. Ты согласишься, Ксения моложе меня, знатна и ты ведь сам, увидев ее, сказал: нет в этой стране девушки краше. А меня — на улицу, как состарившуюся собаку, которую хозяин кормить не захочет! Ой, Господи, была же замужем за почтенным данцигским бюргером, в собственном доме жила, была и сыта, и одета, и при муже. Так нет же влюбилась, дура! И что теперь?

Принц стал серьезен. Без улыбки сказал:

— Да, царевна Ксения сейчас самая красивая девушка на Москве.

Произнес это, словно Катарину кнутом ударил.

— Я это говорил и от слов своих не откажусь. Из девушек невинных — красивее нет. И только одна женщина на Москве красивее ее — жена моя Катарина. И от этих слов также отказываться я не собираюсь.

С этими словами принц, не стесняясь постороннего, поцеловал сожительницу прямо в губы. А купец Меллер поразился мгновенной перемене. Только-только плакала Катарина, сидела постаревшая, а как поцеловал ее принц. так улыбалась светло, сразу помолодела и оказалась столь хороша, что в этот момент поверил Меллер: «А быть может, и вправду нет на Руси сейчас женщины красивее, чем Катарина?».

Как только фаворитка принца успокоилась, у нее вдруг разыгрался такой аппетит, словно она боялась, что ее и впрямь выгонят из дому и с Руси, и хотела наесться впрок, как верблюд, в горб пищу запасающий. Похрустела огурчиками, слуга ей целую стопку блинов на тарелку положил, да малинового варенья придвинул вазу. А еще пирог с капустой за обе щеки уплела, да левишниками не пренебрегла.

Меллер только головой вертел от удивления: куда ей столько мучного, вдруг располнеет и принц самой красивой почитать перестанет?!

Пока Катарина ела, а купец удивлялся, принц Густав предавался размышлениям: «Да, это катастрофа. Я еще Катьку должен утешать, а впору самому от тоски удавиться. Так меня на принцессе Ксении и женили, держи карман шире! Тут думать надо, как бы меня вместе с Катариной из этого дома и из страны не вышвырнули! Ибо зачем мы теперь русскому царю? Окончен бал. Впрочем, раз терять уже нечего… Я должен быть благодарен царю Борису уже за то, что он сделал из меня политическую фигуру. Я был никем, а ныне стал бывшим претендентом на Ливонский трон. Но бывший кандидат в короли — это уже не никто, это уже политическая фигура. Шаг вперед сделан. Теперь надо попробовать сыграть свою собственную игру и получить хоть что-то. Чтобы кое-кто понял, что проще дать мне приличное поместье, чем испытывать угрозу от готового на все сына шведского короля».

— А чего ты не ешь, милый? — заботливо спросила Катарина.

Принц Густав всё так же задумчиво протянул к себе блюдо с лесными орешками и стал брать оттуда их по одной штучке.

— Да разве это еда?! Хоть пирог возьми, — тревожилась Катарина.

Принц послушно взял пирог с капустой, подумал про себя, что предпочел бы кусок вареной говядины и спросил у Меллера, словно хотел поддержать беседу:

— Что вы собираетесь делать дальше? Будете торговать в своей лавке в Москве или отправитесь в дальние края?

— Для торговли в лавке у меня продавец есть. А я отдохну пару месяцев, пережду февральские морозы и весной на ладье повезу в Ригу лен. Купца, как и волка ноги кормят, — пошутил Меллер.

И тогда принц небрежно произнес:

— Надо будет отвезти подарок Генриху Флягелю. Я передам вам его перед вашим отъездом.

— Раз надо, значит, отвезу, — спокойно ответил купец. — Я верный слуга царя Бориса и Вашего Высочества, разумеется.

Принц поспешил перевести разговор на другую тему:

— А все-таки, совсем ли Афанасий Власьев потерял надежду на возможный брак Максимилиана с Ксенией? Вдруг что-нибудь изменится?

— Афанасий упорен. Сказал, что сделает все возможное, чтобы добиться того, что задумал царь Борис. Его уже и выпроводить пытались, а он останется до лета. Может, что и получится, — ободрил купец не столько принца, сколько его невенчанную супругу. — Кстати, когда я был в Посольском приказе, докладывал о поездке, то мне намекнули, что я должен проявлять осторожность при планировании своих поездок — скоро быть войне. Царь разрешил герцогу Карлу провести в Нарву из Финляндии конницу через Ижорскую землю.

— Да зачем?! — не выдержала Катарина. — Герцог Карл даже посла принца Густава не хочет принимать, а Государь всея Руси ему предоставляет все, что тот пожелает. И войско шведское через землю русскую разрешено провести, и в борьбе с Любеком царь Борис готов герцогу Карлу помочь. Пока вас не было, господин Меллер, шведы попросили царя прервать торговлю с Любеком, так как у них возник спор с этим городом. И что же? Государь всея Руси повелел в русские города купцов из Любека не пускать!

— Зачем? — удивился Меллер. — От того убыток Руси будет. Я купец, знаю, что говорю.

В отличие от них принц Густав понял все с полуслова:

— Царь знает, что делает. Он готов во всем помогать шведам и пропускать их войска, лишь бы эти войска ввязались в войну с Польшей.

При этих словах шведский принц тяжело вздохнул.

— А если Карл разобьет поляков, быть может, все-таки поделит Ливонию с царем и ты станешь ливонским королем? — робко спросила у Густава бывшая данцигская бюргерша.

— Разбить поляков будет нетрудно. Ибо великий гетман коронный Ян Замойский, как предполагает Власьев, собирается с войском на юг и воевать со шведами окажется некому, — тут же откликнулся Меллер на слова Катарины.

Молодая женщина радостно хлопнула в ладоши, не заметив, что ее возлюбленный отчего-то опять вздохнул. Но Густав недаром был сыном короля. Он сразу увидел то, чего не доглядели купец и бывшая бюргерша. Принц пояснил Меллеру и Катарине словно детям:

— Единственная моя надежда — польские гусары.

— Почему? — удивился Меллер.

— Если мой дядя, Карл в одиночку победит поляков, то он никому не отдаст ни пяди ливонской земли — не в традициях моей родины без боя отдавать завоеванное. Но вот если немногочисленная тяжелая гусарская конница литовского гетмана Ходкевича разметает полки шведской пехоты и уничтожит ее, то разгромленному Карлу придется думать не о Ливонии, даже не о Финляндии, а о том, как защитить от Сигизмунда свою власть в Швеции. И тогда он будет готов пойти на союз с царем и со мной на любых условиях. Но как же мне, природному шведу, противно, что надо желать полякам победы над моими соотечественниками!

— Ой, много добра тебе соотечественники принесли! — фыркнула данцигская немка.

Пока Густав и Катарина дискутировали, купец Меллер вдруг осознал, сколь важна его миссия в Ригу (он не сказал даже Густаву, что планируемая поездка преследует не только торговые цели). Если шведы разобьют в Ливонии поляков, а Рига восстанет, то у Сигизмунда просто не окажется войск, чтобы бороться с рижанами, признавшими власть царя!

Мысль, что он оказался в эпицентре политической бури, так взволновала Меллера, что ему захотелось побыть в одиночестве.

Купец поднялся с лавки.

— Я все, что знал, рассказал вам. Пора и честь знать.

Его не удерживали, тем более уже стемнело. Когда гость ушел, а принц поднялся из-за стола, Катарина жалобно сказала Густаву:

— Посмотри, какая темень за окном. Холодно и метель может скоро подняться. Путь до дома доктора Хильшениуса не близок. Неужели ты сегодня поедешь к нему ставить опыт?

Принц понял, что Катарине не хочется оставаться одной и с тревогой ждать, когда он придет, не случится ли с ним чего плохого на темных московских улицах. Густав улыбнулся:

— Оденься теплее.

— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой к Хильшениусу?

— Наука подождет до завтра. Мы поедем кататься на тройке!

Принц знал, как нравилась Катарине эта русская забава. Сани мчались по снегу так, что захватывало дух!

Кучер неторопливо запряг лошадей, так же неторопливо ехал по темной, заснеженной улице, мимо домов, где в окнах уже гасли огни. Было странное ощущение. Темнота на покрытом тучами небе, темнота вокруг. Но вот тройка спустилась к реке. Кучер не стал направлять лошадей на скользкий лед, тройка с огромной скоростью помчалась вдоль берега. Русский нахлестывал лошадей кнутом, принц зажег смоляной факел, сани мчались так, что и в самом деле захватывало дух. И в дополнение ко всему, Густав стал целовать Катарину, причем так, что у нее захватывало дух. В конце концов, принц так увлекся, пустив в ход и руки, что его гражданская жена тихонько взмолилась:

— Густав, ну не здесь же! Если ты станешь раздевать меня прямо в санях, я замерзну. А если возбудишь меня, не удовлетворив, расстроюсь.

— Домой! — крикнул принц слуге.

Ночью он так страстно ласкал Катерину, что не только возбуждал много раз ее тело, но и успокаивал душу — данцигская горожанка убедилась, что для этого принца она и впрямь самая желанная женщина на Земле.

Приготовленные из тщательно протертых ягод брусники, черники, вишни или земляники, высушенных тонким слоем на солнце лепешки.

Глава 15. Встреча старых врагов

К тому времени, когда Генрих Флягель подъехал к Пскову, то изрядно замерз. Мела февральская вьюга, мороз был таков, что хороший хозяин забирал из будки собаку и уводил в теплую избу.

Рижане очень редко ездили по торговым делам далеко от родного дома в начале февраля. Даже супруга Генриха Флягеля была удивлена, когда ее муж засобирался в дорогу с обозом, груженым солью.

— Почему тебе не терпится ехать в самый лютый мороз?! Или не слышал, как в страшный февральский снегопад в Ливонии сани застревали в пути из-за того, что ноги лошадей увязали в метровом снегу, и путникам приходилось неделю ждать лучшей погоды?

И что мог сказать супруге Генрих Флягель? Что какая-то трактирщица из предместья по имени Мария явилась к нему в дом и велела ехать немедля? Или солгать, что в Пскове соль вздорожала в феврале? Но каждая хозяйка понимает, что псковичи засаливают рыбу, мясо и овощи осенью, готовясь к зиме. Хотя…

— В Псковской земле был плохой урожай, там не хватает зерна для того, чтобы кормить скот, коров и овец режут и засаливают мясо, соль вздорожала, надо этим воспользоваться, — вдохновенно врал Флягель.

— Ох, Генрих, — сказала вдруг верная супруга с которой он прожил много лет. — Пойми, у меня сердце болит. Вроде все нормально, но меня страшит твой отъезд. Почему-то кажется, что тебе угрожает опасность. Я боюсь неизвестно чего, но мне по-настоящему страшно!

«Знала бы ты, как я боюсь! — подумал рижский патриций. — Ведь я не авантюрист и не неразумный мальчик. Понимаю, что делаю все ради родного города, ради своих детей, а все равно страшно».

Неожиданно мысли его приняли совсем иное направление: «Интересно, а Мария переживала бы за меня так, будь она моей?»

Весь этот сумбур в голове привел к тому, что на прощанье Флягель поцеловал супругу в губы столь страстно, что немолодая рижанка была просто удивлена. Чтобы успокоить ее, Генрих Флягель пообещал:

— Вопреки твоим страхам, я скоро приеду обратно и привезу тебе подарок.

…А затем был долгий и трудный путь. И вот, купец из Риги увидел, наконец, Псков. Город был огромен, больше любого города Ливонии. Ригу он превышал по населению раза в два, а ведь все остальные ливонские города, в сравнении с Ригой, казались Флягелю карликами.

Псков же считался большим городом и для Руси. Пожалуй, только Москва была многолюднее его.

Даже в февральскую метель город на пересечении рек Великая и Пскова имел величественный вид. Не случайно за 19 лет до приезда Генриха Флягеля в Псков, во время осады города польскими войсками, секретарь Его Величества польского короля Стефана Батория Ян Пиотровский написал в своем походном дневнике: «Любуемся Псковом. Господи, какой большой город! Точно Париж!.. Город чрезвычайно большой, какого нет во всей Польше, — весь обнесен стенами, за ними красуются церкви, как густой лес, все каменные…»

Тогда Псков так и не был захвачен поляками. Ведь город защищала высокая и толстенная стена, имевшая 40 огромных башен.

Ныне из-за крепостной стены виднелись золоченые купола десятков церквей. Флягель понимал, что общий вес золота, затраченного на их позолоту, исчислялся многими килограммами.

Въехав в город, обоз купца Флягеля сразу же отправился на торг. Здесь находилась важня — здание, в котором измерялись и проверялись импортные грузы. Псковичи и в измерительных приборах показали свой особый характер: Флягель помнил, что вместо гирь тут использовались тяжелые колокола и маленькие колокольчики. Измерив ими вес соли, псковские чиновники потребуют с него соответствующую пошлину.

Телеги с солью катили по широким (по тем временам) улицам города, двигались вдоль реки Псковы. Они проехали мимо амбара старосты рыбного ряда Якова Иванова, мимо устроенной по воле Бориса Годунова больницы. Неподалеку находилась богадельня, где доживали свой век одинокие старики и старухи. Богадельня эта сильно интересовала Генриха Флягеля. Дело в том, что дому престарелых принадлежали лавки в Соляном ряду, и сама структура существовала, в значительной мере, благодаря розничной торговле солью. Именно этому учреждению и рассчитывал рижский патриций сбыть свой товар.

В торговых делах Флягель был консерватором. Потому хотел взамен своих товаров купить для Риги не столь модную среди рижских купцов пеньку, не мачтовый лес, не знаменитый на всем побережье Германии псковский лен, а воск. Тот самый воск, что возили в Ригу из Пскова еще более трех веков назад.

Купить воск Флягель собирался не для перепродажи в Европу, а для нужд самих рижан. Была зима, темное время года, горожанам требовалось много свечей, и городские ремесленники умело изготавливали их из русского воска. Любой другой товар пришлось бы держать на складе до начала судоходства, а за воск деньги можно было получить сразу и тут же снова пустить в оборот.

Флягель, следуя полученным от Марии инструкциям, после уплаты пошлины за свой товар. остановился на постоялом дворе и пошел погулять по торгу, где ближе к вечеру его должен был ожидать посланец царя. Усиливалась вьюга, хотелось посидеть в тепле, но Флягель делал вид, что ему не холодно и любопытно, что предлагают на псковском рынке (хоть и был здесь ранее не раз). Местные торговцы были готовы оптом продать ему лен, пеньку, воск. В продуктовых рядах выстроились, словно солдаты, пузатые бочонки с медом, большего размера бочки с недорогим топленым салом и засоленной рыбой. Мимо черной икры Флягель прошел равнодушно — зачем ему эти рыбьи яйца! А вот качественно выделенная кожа и привезенные из Сибири меха в самом деле заинтересовали его. Не как торговца, а как потребителя. Он даже стал думать, не купить ли ему хорошо выделанную кожу для кресел в своей торговой конторе, когда кто-то по-немецки с легкой иронией спросил его:

— А драгоценностей для своей Греты не желаете?

Генрих Флягель поднял голову и обомлел. Перед ним стоял его старый враг, бывший рижский ювелир Клаус Берген. Флягель до конца жизни не забудет то, что происходило в Риге 15 лет назад, и какую роль в этом играл Клаус…

Рижский бунт оказался страшен. Толпа запретила богослужение в церкви, погромщики стали громить особняки рижских патрициев. Флягель стоял тогда, прижавшись к стене одного из домов, и молил Господа, чтобы главари погромщиков — юрист Гизе и виноторговец Бринкен — не обратили бы на него внимания. Впрочем, юный Генрих тогда никого еще особо не интересовал, кроме разве что столь же юных барышень. А вот немолодому уже Никлаусу Экку пришлось уходить от погромщиков по крышам. Просто чудо, как он держался на покатой черепице, не падая вниз. Погромщики просто не осмелились проделать такой же путь, и бургомистру удалось спастись.

Одним из погромщиков был рижский ювелир Клаус Берген.

Кончилась диктатура магистрата, власть перешла в другие руки.

Впрочем, не отсутствие демократии вызвало восстание. Через два года после того, как Рига попала под власть Стефана Батория, чужеземный король велел ввести в городе новый календарь, разработанный папой Григорием. И что с того, что календарь был более точен, чем старый, существовавший еще во времена Юлия Цезаря? Его создали паписты, и рижане только поэтому отвергали его. Именно введение нового календаря и привело к восстанию. Но когда оно уже началось, досталось и несменяемым патрициям. Гизе и Бринкен смело отправляли лидеров старой власти на плаху. Но вскоре вопрос: кто виноват, сменился более практичным: что делать? Повстанцы обдумали свое положение и ужаснулись — воевать с двенадцатимиллионной Речью Посполитой Рига не могла. Именно тогда новая городская власть и направила в Москву рижского ювелира Клауса Бергена — вести переговоры о переходе рижан в русское подданство. Но только-только закончилась четвертьвековая Ливонская война, и царь решил не начинать с Польшей новую. Риге он ответил отказом, а Клаус Берген исчез. И вовремя. К городу подошли польские войска, главари восставших Гизе и Бринкен были казнены, а Никлаус Экк вернул себе власть…

И вот теперь перед Генрихом Флягелем стоял тот самый Клаус Берген и иронично улыбался.

Помня, что рижский ювелир участвовал в погроме, угрожал его друзьям и родственникам, рижский патриций напрягся.

— Спокойнее, молодой человек, спокойнее! — сказал Берген по-немецки. — Я все-таки царский ювелир, весьма уважаемый на Руси человек. Со мной в Пскове лучше дружить, чем враждовать. Не зайдете ли в гости сегодня вечером?

— Какое мне дело до вашего положения в этой стране? У меня в этом городе свои дела. В гости не зайду!

Про себя Генрих подумал: «Вот не повезло. И как теперь избавиться от этого золотых дел мастера? Ведь ко мне в любой момент может обратиться посланец самого царя!»

И тут Клаус, не переставая иронично улыбаться, укоризненно произнес:

— Молодой человек! Ну почему вы не проявляете уважения к старшему по возрасту? Трактирщице Марии это может не понравиться.

Рижский патриций остолбенел. А ювелир подошел к нему вплотную и прошептал:

— Учтите, зайти в гости все равно придется. Ведь вы же за этим в Псков и приехали.

Когда Флягель нашел нужные слова, чтобы ответить, то не смог ничего сказать: зазвенели колокола церквей, созывая православных в храмы. Лишь через пару минут можно было снова говорить с уверенностью, что собеседник тебя услышит. Ювелир Берген взял купца Флягеля за рукав шубы и сказал без экивоков:

— Генрих, пойдемте скорее, здесь холодно и темно. Метель усиливается. А я поселился в деревянном доме — в нем натоплено и тепло.

Флягель понял, что ювелир имел в виду, делая упор на то, что дом деревянный. Русские, живя среди лесов, строили деревянные дома не из досок, а из дешевых на Руси толстых сосновых бревен. Зимой рижане мерзли в своих каменных жилищах: кухни, лестницы, прихожие, естественно, не имели печей, а камень остужался очень быстро. Каждый горожанин хорошо понимал: попробуй приложи голую ладонь к булыжнику в 20-градусный мороз! Сделаешь так и через несколько минут ладонь может примерзнуть настолько, что руку с камня убрать будет непросто, больно будет. В домах горожан печка находилась только в комнате. Так вот, случалось, что за ночь на кухне могла замерзнуть и превратиться в лед вода, оставленная в кувшине. А вот в русских деревенских избах на пути между Псковом и границей с Ливонией в февральские вьюги Генриху Флягелю во время нынешней поездке было тепло: сосновые бревна не становились таким проводником холода, как камни или кирпичи, из которых строились дома рижан.

Мимо купца Флягеля прошел мальчишка, выкрикивая: — Пироги с капустой. С пылу, с жару, ни у кого нет больше такого товару!

При виде аппетитных пирогов рижский патриций вспомнил, что с утра ничего не ел. Клаус Берген осторожно потянул его за рукав:

— Не стоит есть эти пироги, на таком морозе они наверняка уже остыли. Хватит мерзнуть на ветру, Генрих, пойдем, я угощу тебя хорошей русской едой.

Не спрашивая согласия, Клаус повернулся спиной к рижскому патрицию и двинулся к выходу с торга. Флягель с волнением пошел вслед за ним. Он думал уже не о случившемся много лет назад в Риге бунте, а о том, что скажет ему человек, представившийся царским ювелиром, к какому повороту в его судьбе и судьбе Ливонии приведет эта беседа.

Однако, золотых дел мастер не спешил открывать рижскому патрицию тайны государственной политики. Берген вообще ничего не говорил, он просто торопливо шел по псковской улице, явно стремясь, как можно скорее попасть в тепло. Флягель предполагал, что Клаус Берген приведет его на лучший постоялый двор Пскова, но ювелир неожиданно остановился у красивой избы с резными ставнями, выглядевшей как частный дом. Во дворе была сложена поленница дров, служанка в русском платье с помощью коромысла носила воду в баньку, а из трубы на крыше вился уютный дымок. Клаус Берген открыл калитку, войдя во двор, властно крикнул «Фу!» двум большим псам. Те, видимо, узнали своего нового хозяина и, радостно поскуливая, стали прыгать вокруг него.

— Ивашка, накорми собак! — потребовал от пробегавшего мимо холопа царский ювелир.

— Не бедный дом, — заметил Флягель.

— Государь всея Руси заботится о слугах своих, — с достоинством пояснил Флягель. — Мне специально предоставили такое жилище в Пскове, чтобы я мог достойно встретить тебя.

Как ни хотелось есть рижскому патрицию, он согласился с заманчивым предложением хозяина дома сначала попариться в настоящей русской бане. В баньке слуга Флягеля хлестал Генриха веником по спине, Клаус Берген, не стесняясь наготы, выбегал из баньки и прыгал в сугроб, а через несколько секунд забегал обратно в баню. Красивая холопка принесла отдыхающим холодного кваса прямо в парилку. Под ее безразличным взглядом голому Генриху стало неловко.

— Пусть она стесняется, — засмеялся ювелир, видя смущенье гостя. — Ведь ты, господин, можешь захотеть ее, и в каком положении тогда будет она?

Позже, за столом Клаус заботливо говорил Генриху:

— Ну, зачем тебе идти на постоялый двор после баньки? Отправь моего холопа, он скажет твоему приказчику, что ты заночуешь у торгового партнера. А пока поешь, как следует.

Изобилие на покрытом белой скатертью столе и в самом деле радовало глаз. Для начала хозяин предложил гостю русские щи. Но поверьте, читатель, это блюдо никак не походило на тот суп из капусты, который подавали во второй половине ХХ века в советской столовой! Клаус угощал гостя таким блюдом, каким должны были быть правильно сваренные щи в то время. В тарелку было накрошено не менее ста граммов говядины, положена сметана, имелись и зеленый, и репчатый лук, и чеснок, и укроп с петрушкой, и вареная морковь… Запивать горячие щи предлагалось горячим же сбитнем из меда, корицы, имбиря и яблочного варенья.

— А где же водка? — удивился Флягель.

— Водку или брагу будешь пить на постоялом дворе. А я советую крепкий хмельной мед.

Главным блюдом был гусь, фаршированный орехами и говяжьей печенью, а из закусок выделялись севрюга и блины с черной икрой.

— Оставь в себе место и для коломенской яблочной пастилы, — посоветовал ювелир.

Однако рижскому патрицию, что называется, кусок в горло не шел. Мало того, что он находился в постоянном волнении из-за заговора, в который оказался вовлечен. Клауса Бергена он по-прежнему не воспринимал как друга.

— Я в Псков не затем, чтобы наедаться, приехал, — сказал он ювелиру.

— Ты хочешь похудеть? Зачем? — в ответ пошутил тот. И после паузы добавил.

— Не можешь забыть того, что было 15 лет назад?

Генрих Флягель прекрасно понимал, что не время сейчас спорить с Берегеном из-за давних событий, но сдержаться не сумел:

— Не могу.

— Подумай, а так ли уж я был неправ в то время? Вспомни, чего мы хотели — вырвать Ригу из лап папистов. Чтобы по улицам не разгуливали иезуиты, чтобы никто не покушался на нашу веру, чтобы Рига богатела от торговли с Русью. Зачем ты сегодня здесь, Генрих?

— Как зачем?! — растерялся рижский патриций. После долгой паузы туманно сформулировал:

— Ты же знаешь, зачем, Клаус.

— Ты здесь для того, чтобы получить письмо и попытаться уговорить магистрат передать Ригу под власть русского царя. Но разве мы не хотели этого еще пятнадцать лет назад? А что касается борьбы Бринкена и Гизе с Никлаусом Экком — это борьба за власть, Генрих. В Европе даже сын, порой, идет против отца-короля, брат убивает брата, жаждущая короны дочь подсыпает яд родной матери. В ход пускается всё — кинжал, отрава, клевета. Вот, простой пример. Знаешь, как в Москве клевещут на царя Бориса? Уже много лет по Руси ходят слухи, что по его воле наемные убийцы зарезали ребенка, последнего сына Ивана Грозного — царевича Димитрия. Если услышишь такое, не верь! Я хорошо знаю, как было дело. В то время сестра Бориса Годунова, царица Ирина была замужем за сыном Ивана Грозного — царем Федором, и все ждали, что она забеременеет. Кстати, вскоре Ирина родила дочь. Роди она сына, и позиция Бориса Годунова стала бы безупречной, он правил бы сначала от имени Федора, затем — за своего племянника, и никакие заговоры против него были бы невозможны — зачем свергать главу правительства, если юный царь с царицей останутся у власти и накажут заговорщиков? А убить сразу всех — царя, царицу, дядю царя — это слишком сложный заговор, его невозможно осуществить. С другой стороны, в год смерти царевича Димитрия Московия воевала со Швецией, в стране был неурожай, бунт мог вспыхнуть в любой момент. Борису просто повезло, что смерть Димитрия не стала спичкой, поднесенной к дровам, не породила бунт. Так что гибель царевича тогда была ему совсем не нужна. Но уже много лет по стране ходят слухи: «Убийца!». И ладно бы, распускали их иностранцы, так ведь это делают сами русские, готовя смуту в своей стране. А ты думаешь, Генрих, что твой родственник Никлаус Экк всегда будет на твоей стороне? Если ему надо будет выбирать между твоим благополучием и сохранением власти, он выберет власть.

— Не верю.

— Блажен, кто не верует, — переиначил библейскую фразу золотых дел мастер.

— А как ты стал доверенным лицом царя и как жил все эти годы? — перевел разговор на другую тему Флягель. Он отодвинул пустую тарелку от щей и приготовился слушать.

— Ну, считать меня доверенным лицом царя, это почти то же самое, что считать лакея императора Рудольфа II его первым министром, на том основании, что лакей видит императора чаще, чем любой из советников или полководцев. Я всего лишь искусный ремесленник. Царский ювелир.

— А как ты им стал?

— Как ты помнишь, пятнадцать лет назад рижский рат послал меня в Москву вести переговоры о присоединении Риги к России? Я не сумел тогда уговорить Боярскую думу начать новую войну с Польшей из-за Риги. Но я сумел хотя бы спасти свою жизнь — бросился в ноги к брату царицы Ирины, боярину Борису Годунову и уговорил его обеспечить мне службу при царе Федоре Иоанновиче. Я стал царским ювелиром, живу в Немецкой слободе Москвы и мне не отрубили голову, как Гизе и Бринкену, я спокойно хожу в лютеранскую церковь, и передо мной не маячат иезуиты.

Генрих Флягель решил для себя: если Клаус и враг, то бывший, а теперь — союзник. Налил себе крепчайшего меда в кружку, поднял ее, посмотрел ювелиру прямо в глаза и произнес:

— Прозит!

— Генрих, это же не рижский, это московский мед, приготовленный по старинному рецепту! — забеспокоился Берген. — Он пьянит не хуже рижского шнапса. А нам еще надо поговорить о деле.

— Я весь внимание.

— Я написал письмо, которое тебе надлежит отвести своему родственнику Никлаусу Экку. Он протянул Флягелю лист бумаги.

Лист, который дал Берген рижанину, содержал немало государственных тайн! Поначалу, автор письма напоминал Экку, как 15 лет назад был послан некоторыми ратманами в Москву, просить царя принять рижан под свою высокую руку. Клаус Берген спрашивал Экка: раз Польша по-прежнему ущемляет Ригу, не пора ли возобновить переговоры?

Клаус Берген обещал, что Рига сможет не только сохранить свою религию и вольности, но и получит привилегии. Ведь если Рига подчинится царю, рижане смогут беспошлинно торговать по всей России.

У Генриха Флягеля аж дух захватило: рижане могли бы хоть в саму Астрахань ездить за знаменитым персидским шелком, столь ценимым по всей Европе! Неужели Великому шелковому пути суждено будет пролечь через Ригу?!

Царский ювелир тщательно запечатал письмо:

— Ты повезешь послание в таком виде. Если даже тебя арестуют, сможешь сказать: что в письме — я не знаю, что хотят русские от Экка, — не ведаю.

— Я готов завтра же ранним утром отправиться в путь.

— Зачем так спешить, Генрих? Если ты будешь жертвовать торговлей ради политики, то останешься без штанов. И мало того, что один день ничего не решает. Если ты поедешь домой, не заключив сделку, польским властям сие покажется чрезвычайно подозрительным.

— А получится ли все быстро продать и купить?

— А я знаю, кто купит твою соль, и кто поможет тебе приобрести местные товары.

— Кто же?

— Твой товар, купит купец Тимотеус. Произойдет это завтра утром. Он же поможет тебе купить, то, что захочешь.

— А какой процент попросит за помощь?

— Государь всея Руси заботится о слугах своих! А ты про процент спрашиваешь. Тимотеус поможет тебе, ибо такова воля государева.

— Ну раз так, давай еще выпьем!

— Наливай!

Не будем разочаровывать двух собутыльником. Они еще не знали, что судьба и Риги, и Ливонии, и Руси уже предопределена. И что решит их судьбу не царь, не польский король, не шведский регент, не кандидат в герцоги Ливонии Густав, а вулкан. Вулкан, что находится в далекой Южной Америке. Его извержение на нагорье в южном Перу началось 19 февраля 1600 года. Оно было ужасным, никогда ранее цивилизованный мир не знал такого. Тонны пепла взметались в небо, закрывали солнце, расходились по свету. Ни один тиран или диктатор никогда не причинял миру столько бед, сколько вулкан Хуаунапутина. Закрыв извергающимся пеплом солнце, крупный вулкан создал нечто вроде ситуации, которую в ХХ веке стали апокалиптически называть «ядерной зимой». И множеству людей после извержения этого вулкана предстояло умереть. И отнюдь не от раскаленной лавы, а от того, что пепел закроет от людей свет Солнца. Впрочем, ни в Риге, ни в Пскове об этом еще никто не знал. И рижский купец с царским ювелиром спокойно пили крепчайший мед, сделанный по старинному рецепту.

Утром Генрих Флягель проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел, что уже светло, а рядом с кроватью стоит купец Тимофей Выходец.

— Пора за работу, — весело сказал купец по-немецки. — Ты не забыл, что продашь мне соль? Сколько хочешь за берковец?

Генрих Флягель был удивлен — купец Тимотеус купил соль без выгоды для себя и, соответственно, с огромной выгодой для рижанина. А потом Тимофей повел его на торг, в тот ряд, где продавали воск. Флягель сразу же собрался купить товар у пожилого, степенного русского торговца. Бочки у того были нестарые, надежные, просил он за воск недорого. Видя интерес Флягеля, по-русски спросил:

— Сторговались?

И в этот момент сметливый Тимофей резким движением отколупнул пальцем кусочек от круга с воском. Все увидели: под верхним слоем — сушеный горох вперемешку с песком. Купец Выходец замахнулся на продавца, но не ударил. Повернулся к рижскому патрицию, сказал по-немецки:

— Идите за мной.

Подошел к молодому парню, скромно стоящему в конце ряда:

— Этот не обманет.

Генрих Флягель не торгуясь скупил у парня по довольно высокой, но приемлемой для рижанина цене, весь воск, велел грузить его на телеге, а вечером сказал Клаусу Бергену:

— Умен купец Тимотеус. Я ему весьма благодарен. Завтра с рассветом могу выехать в Ригу. Осталось время даже подарок жене купить: хороший, вкусный мед.

Сказал и испугался. Пока занимался привычным делом: торговал, наблюдал за погрузкой товара, ни о чем больше не думал. Теперь же вновь погрузился в мир политики и интриг, потому и ощутил тревогу. Клаус Берген, похоже, понял, что чувствует рижанин.

— Пойдем ко мне, выпьем.

— Хорошо, Клаус, только выпьем, как вчера, меда, а не водки, от твоего меда по утрам нет похмелья.

«Поэтому-то он и стоит дороже водки», — подумал про себя царский ювелир.

За окном мела февральская вьюга, несколько горевших свечей и теплившийся в очаге огонь не могли полностью одолеть полумрак в деревянном тереме. Было уже шесть часов вечера, и деловая жизнь в городе Пскове полностью прекратилась. На улицах почти не встречалось прохожих, любители вставать раньше других, подумывали, не пора ли им через часок-другой ложиться спать (не удивительно, ведь вставали многие псковитяне в то время в четыре утра, если не раньше).

Ювелир Государя Всея Руси Клаус Берген налил старому приятелю крепкого меда.

— На улице мороз, ты наверное замерз, Генрих, пока шел сюда. Согрейся, этот напиток греет не хуже рижского шнапса.

— Ты не тоскуешь по Риге, Клаус?

На лице ювелира появилась ироническая улыбка.

— Кем бы я был в Риге, Генрих? Обычным золотых дел мастером, зарабатывающем себе на обед, да на жалованье паре слуг. А в Москве… Я ювелир самого царя и могу лицезреть великого монарха, который правит страной размером чуть ли ни со всю Европу. Мое мастерство оценено по достоинству, я богат, у меня большой дом с садом. Разве могут рижане, экономящие каждый клочок земли за городскими стенами, хотя бы вообразить такую роскошь — большой сад под собственными окнами! Нет, Генрих, я ни о чем не жалею. Счастливый случай привел меня в Москву, но остался я там по своей воле. Кстати, живу я в Немецкой слободе — своего рода отдельном городке в городе. В нем есть и лютеранская кирха, и немецкий трактир, и даже школа для немецких детей. Русские очень терпимы — никто не мешает нам жить нашей привычной жизнью, никто и не думает о том, чтобы превратить нас в русских.

— А знаешь, Клаус, когда я вернусь, Вастлавьи уже кончатся, — невпопад сказал рижский патриций.

Клаус Берген без пояснений понял его мысль. Раз в году Рига устраивала двухнедельную гульбу. На Ратушной площади шли театрализованные представления, каждый вечер тот или иной цех собирался в лучшем здании для собраний — доме Черноголовых (клубе неженатых купцов) на пир. Эльтерман, цеховой старшина, грозно предупреждал: под угрозой большого штрафа никто не вправе уходить домой, пока не кончилось пиво. А пиво в дом Черноголовых перед празднеством завозили бочками. В заключительный день торжеств рижане устраивали такую гульбу, что даже сжигали елку….

Рижский патриций вдруг заметил, как помрачнело лицо царского ювелира. Клаус Берген неожиданно сказал:

— Генрих, давай сегодня устроим наши маленькие Вастлавьи. Мы же рижане.

По его команде, слуга убрал со стола мед и икру, стерлядь и соленые огурцы. Через минуту стол был заставлен традиционной рижской едой: ветчиной, колбасами, кислой капустой. Когда слуга поставил на стол целый бочонок с пивом, купец напомнил:

— Клаус, мне же завтра утром отправляться в дальнюю дорогу!..

Бочонок они, конечно же, не осушили, но почти 10 литров пива осилили. А потом вышли во двор, слуга натаскал на всякий случай несколько ведер воды и они решили сжечь растущую во дворе маленькую елку. Так, как сжигают в Риге елку на Ратушной площади в последний день февральского праздника. Но как только деревце загорелось, в соседнем дворе кто-то истошно заорал: «Пожар! Бей в колокола!» и слуга, не дожидаясь команды, вылил на недосгоревшую елочку два ведра воды.

— Не получились Вастлавьи, — грустно сказал золотых дел мастер. И Генриху стало его жаль. Полупьяный рижанин вдруг понял: «Есть у ювелира почет, положение при дворе, деньги, красивый сад, но нет ни семьи, ни родины и жить старому человеку особо незачем». Стало понятно, почему именно его царь Борис сделал посланцем. Берген хотел вернуться в родную Ригу, и потому очень старательно выполнял поручение государя всея Руси. «Что будет с ним? И что будет со мной?» — подумал Флягель. А вслух чуть туманно произнес:

— На всё воля Божья. Пошли спать, Клаус.

Наутро Генрих Флягель, невзирая на вечернюю гульбу, с первыми лучами солнца поспешил домой. Он преодолевал пургу и снежные заносы, мерз, двигался к родному городу, пока не наступала ночная тьма. Не прошло и двух недель, как он добрался до Риги.

Вечером, 5 марта 1600 года, Генрих Флягель стучался в дверь дома своего дальнего родственника Никлауса Экка. Бургомистр благодушно принял его. Ничем не выказал своего удивления по поводу письма из Пскова. Сразу вскрывать его не стал, а усадил Генриха за стол, угостил дорогущим французским вином. Вместо того, чтобы обсуждать судьбу Риги, Флягель был вынужден беседовать с Экком о здоровье их общих родственников. Хорошо хоть на прощанье бургомистр многозначительно обронил:

— Ты правильно сделал, что съездил в Псков, богатство наше русской торговлей прирастает…

Наутро Генрих Флягель узнал — его ждут в магистрате. И только придя в Ратушу, понял, что попал на допрос…

Говорить о диктатуре вполне правомерно. Дело в том, что к моменту беспорядков рижане не выбирали магистрат уже лет триста. Его состав формировался так: освобождалась вакансия — ратманы сами кооптировали в свой состав нового члена магистрата. Причем пожизненно. В значительной мере из-за этого горожане и стали делиться на патрициев и простых бюргеров. — Прим. авторов.

Глава 16. Ошибка несостоявшегося короля

Нелегкой выдалась зима для принца Густава. Новости приходили одна печальнее другой. Шведам был не нужен ни русский союзник, ни сам принц. Шведский флот успешно высадил десант у Нарвы и горожане тут же открыли ворота скандинавскому отряду пехоты. А вскоре около тысячи всадников с разрешения русского царя проскакали по Ижорской земле от Финляндии до Эстляндии и укрепили гарнизон города. Мало того, пользуясь тем, что польский великий гетман коронный Ян Замойский увел армию в Молдавию, шведский регент Карл лично возглавил наступление своей армии на польскую Лифляндию. Карл действовал открыто, а царь Борис — тайно. В январе в Москву прибыл член Таллиннского магистрата Херт Фризе. И опять-таки с принцем Густавом свидеться не пожелал, а передал дьяку посольского приказа Василию Щелкалову грамоту о том, что Таллинн готов перейти под власть царя, если государь всея Руси возьмет таллиннцев от шведов и от поляков в защищенье.

Василий Щелкалов грамоту прочел и проворчал по-русски:

— А как Таллинн взять в защищенье, если между Москвой и Таллинном Нарва, а в Нарве войско дюка Карла?

Следующим в Москву прибыл старый знакомый принца — Арманд Скров. Он, в отличие от таллиннского посланца, о принце Густаве не забыл, зашел в гости. Попал как раз на масленицу. Катарина, которая уже училась праздновать русские праздники, щедро угощала его блинами с икрой, медом, вареньем, сметаной.

Черная икра Скрову понравилась. А пришедший вместе с ним дьяк Щелкалов сердито думал про себя: «Эх, эта данцигская горожанка не сообразила угостить нарвского палатника хотя бы бараниной. Холопка, она и есть холопка!

Вслух же сказал:

— У нас икру едят зимой возчики. В это время года день короток и они экономят время, чтобы как можно больше проехать до темноты. Дело в том, что еда получается сытная и недорогая, а съесть ее можно быстро, не тратя времени на приготовление обеда. Вот и съедают с караваем хлеба. Потом зачерпнут снега, утолят жажду — и в путь. Еда возчиков!

«Какая бестактность! — подумал про себя принц. — Чем Щелкалову так не угодила моя супруга?»

Принц не знал, что дьяк гневается оттого, что связанные с судьбой принца Густава тайны большой политики царь обсуждал с Афанасием Власьевым, а не с ним.

Арманд Скров неожиданно засмеялся, а потом добавил:

— Я помню. Еда возчиков! Ее Высочество Катарина была самым очаровательным возчиком в мире!

Щелкалов ничего не понял, а Катарина улыбнулась — комплимент пришелся ей по душе.

— И еда замечательная, — Скров придвинул поближе к себе деревянную миску с черной икрой. — Надеюсь, что Нарва присоединится к России, и наши возчики тоже станут есть эту икру.

— Я слышала, — добавила Катарина, — что царь предложил помощь шведам в войне против Польши в обмен на Нарву.

— Увы, — ответил за Скрова дьяк Щелкалов. — Еще осенью в Стокгольм было послано московское посольство. В отличие от вашего посланца, — безжалостно сказал он принцу Густаву, — посланцев царя Бориса беспрепятственно пропустили через шведский город Выборг и морем переправили в шведскую столицу. Послы предложили шведам военный союз за то, чтобы Нарва была передана Московскому государству. В ответ шведы заявили: «Пусть московиты сначала подтвердят условия давнего мира, по которому подданные царя не имели права плавать в Балтийском море». То есть, Нарву получите, но торговать с Европой напрямую не будете. И мало того. Герцог Карл потребовал за Нарву огромную сумму денег. К тому же царь обязан был немедленно напасть на Польшу со всем войском, а обещание отдать Нарву Карл давал лишь устно. Разве можно было согласиться на такое?!

В уроженке Данцига проснулся польский патриотизм. Катарина заявила:

— Ничего, польские гусары разобьют армию Карла, и тогда он готов будет отдать Москве хоть Таллинн, лишь бы спасти свою шкуру.

Василий Щелкалов посмотрел на холопку другими глазами. «А она, бесспорно, умна, надо бы держаться с ней повежливее».

«Глупышка моя чудесная, — вздохнул про себя принц Густав, — ты что не понимаешь, что такой вариант окончательно поставит крест на наших чаяниях?! Да, в этом случае Карл отдаст Нарву русским. Но не мне. И зачем им я, если нарвские бюргеры согласны перейти под власть Москвы, шведы не возражают, а поляков не станут спрашивать. Я стану вовсе не нужен. Не пора ли мне приступать к реализации собственного плана?»

Лишь Арманд Скров был в тот момент спокоен. Доедая икру, член магистрата Нарвы сказал банальную вещь:

— Будем надеяться на лучшее.

Вскоре дьяк и ратман откланялись…

День шел за днем. Однажды утром Катарина увидела, что ее любимый сильно нервничает, ходит, словно сам не свой. Принц отказался от завтрака, сказав, что нет аппетита. Ходил по комнате и вздыхал, на некоторое время уединился в своем химическом кабинете, после чего вернулся в комнату и неожиданно попросил у Катарины иголку. Его возлюбленная собралась кликнуть холопку, пусть зашивает то, что принцу необходимо зашить. Но принц повторил: «Иголку с ниткой мне!» Катарина с удивлением подумала: «Что у него за алхимический опыт такой, при котором нужно что-то зашивать?». Но уроженка Данцига хорошо разбиралась в приготовлении супов, а не химических ингредиентов, и решила не задумываться о непонятном.

Через некоторое время принц велел седлать коня:

— Хочу съездить в Немецкую слободу, посетить доктора Хильшениуса и рассказать ему о результатах своих исследований.

В руках принц почему-то держал меховую шапку.

Катарина не обратила на шапку никакого внимания. А зря!

Принц не взял с собой охраны, а когда ехал на гнедом жеребце по московским улицам, то несколько раз оборачивался, не едет ли кто за ним.

Он в самом деле прибыл в Немецкую слободу, но не к дому, где проживал доктор Хильшениус. А к дому купца Меллера. Торговец первым делом почтительно поинтересовался:

— Не желаете ли отобедать, Ваше Высочество?

— Не сегодня. Я буквально на минуту. Еду к доктору Хильшениусу, поговорить о химических опытах, а к вам заехал по пути.

— Надеюсь, Вашему Высочеству и доктору удастся открыть секрет, как превращать другие металлы в золото. Но что привело Ваше Высочество ко мне?

— Зимой вы говорили, что отправитесь в Ригу.

— Да, я уезжаю буквально через несколько дней.

— Не могли бы вы передать от меня подарок моему другу Генриху Флягелю. Он многое сделал для меня, я не имею достаточных средств, чтобы отблагодарить его, но хочу подарить ему хоть шапку из меха куницы.

— Можете не сомневаться, обязательно передам. Уверен, рижанин будет доволен не только потому, что это ценная вещь, но, прежде всего, потому, что это подарок Вашего Величества.

— Благодарю.

Принц Густав протянул купцу Меллеру шапку, попрощался с ним и вскочил на коня. Через пару минут принц уже входил во двор дома, где жил доктор Хильшениус. Был погожий весенний денек и доктор лично руководил работами в своем саду. Густава он встретил с радостной улыбкой и начал демонстрировать, что где будет расти, желая похвастаться своим счастьем:

— Никогда не думал, что прямо перед домом у меня будет собственный сад. Здесь я стану выращивать малину, здесь — розы. Но почти все место займут лекарственные травы. Видите, мой слуга копает грядки? Вот здесь будет расти валериана, здесь — ромашка, тут — подорожник, вот место для зверобоя… У меня будут все лекарственные травы, которые мне необходимы.

Пока пожилой врач радовался, его слуга деловито копал землю. Налюбовавшись садом, Хильшениус пригласил гостя в дом, тут же налил ему пива:

— Прошу вас, не побрезгуйте, мне его привозят бочками!

За обедом Его Высочество неожиданно проявил зверский аппетит, ел и нахваливал и суп из стерляди, и отварную говядину, и колбасы, которые делали в Немецкой слободе местные мастера. Врач с удовольствием потчевал гостя:

— Рад, что вам понравилось, Ваше Высочество.

Когда после обеда они вновь стали пить пиво, доктор поинтересовался:

— Продвинулись ли вы в ваших изысканиях?

— Последние дни я занимался исключительно политикой, — развел руками принц…

На следуующий день купец Меллер с рассветом поспешил в Кремль. Попав на территорию старинной крепости, он незамедлительно направился к каменному зданию Посольского приказа, построенному еще при Иване Грозном. Чиновники приказа гордились: когда стали сносить деревянные Приказные избы и строить солидные здания, Посольский приказ первым получил каменные палаты. Здание напоминало итальянский дворец с открытой галереей, лоджией, арками, карнизом. В общем, приказ стал одним из самых красивых кремлевских зданий. Здесь чиновники работали, здесь же получали бесплатные обеды. Когда купец и лазутчик сообщил, с чем он пришел, у выслушавшего его мелкого чиновника чуть глаза на лоб не полезли от удивления.

— Как же так?!

Меллер только развел руками:

— Сам был поражен.

Чиновник тут же помчался на второй этаж, где находился кабинет думного дьяка Посольского приказа, хранителя государственной печати Василия Щелкалова.

Один из главных чиновников России незамедлительно принял немецкого купца. Тот стал по русскому обычаю кланяться до земли. Василий Щелкалов, пожилой, хмурый, о котором ходили слухи, будто он так много работает, что иногда даже ночует в своем кабинете, потребовал:

— Да, говори же!

— Как только принц, передавший мне шапку, ушел, я тщательно ощупал ее и обнаружил шов. Вскрыл его, оказалось, что в шапке находится письмо. Конверт я вскрывать не посмел.

— Я сделаю это сам. Да, а письмецо то, что матрешка!

В письме оказался еще один конверт, маленький. И записка для Генриха Флягеля: принц Густав просил его доставить письмо людям польского короля Сигизмунда.

— Ах, ты!.. — не сдержавшись, грязно выругался Щелкалов. После чего повернулся к Меллеру: — Ты слуга верный, я в этом убедился. О твоем поступке при первой возможности доложу великому Государю, только он властен решать, как тебя наградить. О том, что здесь сегодня слышал, как и о письме, никому не слова! А теперь ступай, коли понадобишься, тебя позовут. Да, поездка в Ригу не отменяется, поедешь, как обговаривали.

Меллер невозмутимо поклонился и вышел. Уже покидая Кремль, подумал: «Как хорошо, что я сумел обнаружить письмо. А не нашел бы, отвез шапку в Ригу, так меня потом могли разоблачить и казнить» Купец Меллер понимал, что играет в опасные игры, но царь подарил ему сотни серебряных рублей, освободил от ряда налогов и эти подарки надо было отрабатывать. Немец прекрасно осознавал, что играет в игру, где на входе дают рубль, а если захочешь выйти, могут потребовать тысячу. Но, кто не рискует, тот не имеет палат каменных и не имеет доброго рейнского вина. «Кем я был бы в Любеке? Обычным приказчиком в купеческой конторе. А здесь я богач, вхож к министрам. Ради этого стоило вести полную опасностей жизнь!», — думал Меллер.

Дьяк Василий Щелкалов подождал, когда за Меллером закроется дверь, и только после этого вскрыл маленький конверт и стал читать, что хотел сообщить принц Густав своему двоюродному брату Сигизмунду. Принц писал королю на латыни, но дьяка это не смутило. Не торопясь, он вникал в содержание послания. Его Высочество желал родственнику здоровья, счастья, долгих лет жизни, информировал, что сам он в чести у московского царя, и узнал много его тайн, что его хотят сделать царем Ливонским, причем ничего не требуют взамен, даже не настаивают на его женитьбе на царевне Ксении, благодаря чему он счастлив со своей фавориткой Катариной. Но он, Густав, все же не очень хочет, чтобы пришлось благодарить всю жизнь за свое счастье московитов-схизматиков и готов вернуться. Конечно, при условии, что Сигизмунд поступит с ним по-братски, одарит поместьями, допустит ко двору, будет всем представлять как близкого родственника, титуловать Его Высочеством. А он, принц, призовет всех своих сторонников в Ливонии защищать владения Сигизмунда от шведских агрессоров, если потребуется, лично станет посредником на переговорах своего брата Сигизмунда и своего дяди Карла.

«Ну, погоди у меня, Твое незаконнорожденное Высочество! В темницу попадешь, ублюдок!» — мысленно негодовал Василий Яковлевич.

Думный дьяк размышлял: «Ох, добр царь Борис. А все потому, что сам худороден. Права карать не чувствует. Нет, разве это царь?! Вот Иоанн Васильевич Грозный — то был великий владыка…»

Щелкалов вспомнил, сколь неодолимый страх внушал сей государь врагам, а также, как верные опричники наказывали не только смутьянов, но и их женок, безжалостно и с удовольствием бесчестя этих женщин, как Иван IV приказал казнить хранителя печати и дьяка Посольского приказа Ивашку Висковатого, усомнившись в его верности. Ивашку публично обвинили в том, что был он агентом польской и турецкой разведок, собирался передать королю Речи Посполитой Новгород, а султану — Казань и Астрахань. Оправдываться Ивашке не позволили, отрубив ему голову сразу же после предъявления обвинения. Его богатые поместья, а потом и его должность передали Василию Яковлевичу Щелкалову. Конечно, Щелкалов не поверил, что Висковатый был басурманским шпионом. Он был виновен не в том, что служил другим странам, а в том, что утратил доверие государя. За то поделом ему и мука!

Нынешнего царя Щелкалов не любил. Сожалел, что много лет назад не удался заговор против Бориса — тогда еще потенциального претендента на трон. А ведь если бы заговор удался, то блудливую Ирку Годунову, сумевшую под царя Федора улечься, схватили бы, насильно увезли в монастырь, где митрополит тут же постриг бы ее в монахини и поставил бы государя перед свершившимся фактом. А то вела себя она совсем нагло: послов вместо царя Федора принимала, заседала в Боярской думе, бояр фигурой своей красивой от государевых дел отвлекая. А вообще, дура была набитая. Ну не получалось у болезненного Федора сделать ей наследника престола, так нашла бы помощника — мало ли на Москве в то время было молодых Рюриковичей-красавцев, род от первого на Руси князя ведших?! Так нет же, верность больному царю хранила. Такой только в монастыре и место! В монастыре Ирку бы быстро уморили. Вместо нее подобрали бы государю нормальную бабу, которая смогла бы родить наследника. Неважно от кого. А Борьку отправили бы на плаху, в крайнем случае, в Сибирь бы сослали, и был бы у страны достойный государь. Эх, если бы удалось сковырнуть с престола этого Борьку и посадить на трон представителя древних родов — Шуйских или Романовых!

Сын простого попа Василий Щелкалов не терпел выскочку Годунова — сына худородного дворянина, человека, которого он четверть века назад величал то Бориской, то Борькой, а тот в ответ почтительно произносил:

— Слушаюсь, Василий Яковлевич!

И ведь когда заговор тот давний раскрылся (уперся вдруг Федор, что никто из женщин ему, кроме его любимой не нужен), то Борис показал, кто он таков. Правя от имени царя страной, никого казнить не посмел. Даже митрополита Дионисия всего лишь лишил сана и постриг в монахи, свершив то, что Дионисий хотел свершить с его сестрой. Главу светских заговорщиков хитроумного Василия Шуйского сослали ненадолго в провинциальный город, а потом и вовсе вернули в Москву. Добр Бориска, ибо слаб! И людей подбирать не умеет. Почему вместо него, Щелкалова, сношениями с государями иностранными все больше занимается этот Афонька Власьев?! Вот и дозанимался. Змею на груди государства пригрел. Ничего, он теперь утрет нос Афоньке, а предателя Густава, ублюдка незаконнорожденного, в темнице уморят, Катьку его, бабу распутную, стрельцам на поруганье отдадут. А его, бдительного Василия Щелкалова, еще больше возвысят. Впрочем, быть может, и не возвысят. Ну, ничего, не вечно же Борьке скипетр в руке держать! Есть у Василия Шуйского, да у него на примете один чудаковатый паренек — Гришка Отрепьев из Чудова монастыря. И когда появится на Руси новоявленный царевич Димитрий, будто бы чудом спасшийся, то худо худородному Борьке придется! Ибо сделал он уже непоправимую ошибку — настроил против себя весь служилый люд. А именно служилый люд в государстве всё и решает. Ведь черным людям все равно, кому налоги платить. А служилые могут выбирать, служить государю или сменить его на троне на другого.

Вот Иван Васильевич Грозный служилый люд любил. Ничего для опричников не жалел. Иногда, правда, головы им рубил, ну так мертвые не только сраму не имут, но и мятежей не устраивают. И ведь всем известно, государство русское велико и обильно, а денег в казне всегда мало. И жалованье у служилых людей маленькое, да и платят нерегулярно. Вот и выкручивались служилые, как могли. А что Борька? Возьмет дьяк, приказа начальник небольшую взятку — мешок с рыбой, али мех на шубу, так ему тот мешок на шею повесят и по Москве в нем возят. И чуть ли не на каждой улице задницу оголяют и розгами порют. А когда сознание потеряет, посадят в темницу и держат там долго. И хорошо еще, если после этого в Сибирь сошлют, а не на плаху отправят. А если судья взятку возьмет? Небольшую, рубль, например. С него штраф — тысячу рублей, имение конфискуют и останется судья без всего имущества. И суди потом с голой задницей! Обидел Борька чиновный люд, кровно обидел. Дошло до того, что взяточники стали всего бояться, придумали даже такой способ: на Пасху дарить пасхальное яйцо, а вместе с ним рубли в руку совать. Кто в такой день посмеет сыск производить?! Вот только Пасха, увы, бывает раз в году. И приходится теперь даже Василию Щелкалову денежку считать. Ох, любому предлогу от Бориски избавиться служилый люд рад будет.

Но если с Борисом Годуновым еще предстоит разобраться, то лживому и неверному принцу Густаву конец должен наступить незамедлительно!

Так по-русски называли в то время членов магистрата. — Прим. авторов.

Глава 17. Как бургомистр Его Величество шантажировал

6 марта 1600 года арестант Генрих Флягель находился в темнице печально известной рижской башни Мук. Допрос закончился несколько минут назад. Несчастный купец с ужасом ждал, что в его камеру войдет городской палач Мартин Гуклевен и раскаленными клещами начнет выпытывать, правду ли сказал на допросе патриций Флягель.

Хотя уже наступила весна, в подвале башни Мук было холодно. В темнице Генриха Флягеля знобило, он дрожал всем телом. Но не холод по-настоящему беспокоил его, он дрожал нервной дрожью, прежде всего от страха за будущее. Мысль о грядущих пытках приводила его в ужас. Конечно, он мог во всем признаться. Но это не спасло бы от адской боли, ведь изменника Генриха Флягеля наверняка приговорили бы не просто к смертной казни, а к колесованию. То есть перед смертью ему бы долго ломали все кости, и боль опять-таки была бы мучительной.

Генрих Флягель представлял себе всё новые ужасы. Чтобы согреться и успокоиться, он стал взволнованно ходить по своей темнице из угла в угол. Четыре шага вперед, до стены, поворот, четыре шага назад… Ходьба чуть согрела его, но не избавила от отчаяния. Избалованный жизнью патриций сетовал про себя: почему Господь не дал ему более легкой и менее позорной смерти?! Ведь мог же он погибнуть, к примеру, от эпидемии чумы…

Руки и ноги рижанина тряслись не столько от сильного холода, сколько от объявшего его ужаса. И еще было обидно: почему все кончилось именно так?! Заговорщик не мог понять причины своего заточения, ведь еще вчера его могущественный родственник, судья и бургомистр Никлаус Экк был приветлив с ним!

Сколько Флягель ни всматривался, но в кромешной тьме он не мог разглядеть даже стен своей темницы. Чтобы хоть как-то отвлечься, а главное, поискать путь к спасению, патриций начал думать, где он мог допустить ошибку, можно ли что-то исправить. Он вспоминал события последних недель, с того момента, как отправился в путь из Риги на Русь… В чем заключалась его ошибка? Быть может, кто-то следил за трактирщицей Марией? Но тогда зачем было выпускать его в Псков, откуда он мог и не вернуться, подобно Клаусу Бергену навсегда оставшись на Руси. Нет, решение о его аресте, наверняка, было принято только после того, как он привез письмо. Значит, предать его мог только его родственник, бургомистр и бурграф города Никлаус Экк. Но почему? Вспомнилась ироническая улыбка на лице Клауса Бергена, его слова о том, что выбирая между ним и властью, Экк выберет власть. Но что теперь делать? Пора расплачиваться за свое легковерие.

Ходя по темнице, узник размышлял: «Итак, Экк — враг. Надо подумать, не сказал ли я что-либо на допросе, что можно использовать против меня».

Рижский патриций стал вспоминать состоявшийся в магистрате разговор. Суровыми были лица ратманов, Никлаус Экк смотрел на Флягеля не просто, как на чужого человека, а как на какую-то букашку. Он грозно спросил:

— Что ты делал в Пскове, Генрих Флягель?

Хотя в помещении было хорошо натоплено, Генрих Флягель поежился, словно от холода.

— Я… я ездил на Русь по торговым делам.

Сидевший напротив него Франц Ниенштедт презрительно усмехнулся: кто же ездит в Псков в феврале?! Теперь в нем ничего не осталось от того добродушного старика, каким Флягель знал его. Перед ним сидел строгий судья.

— Ты привез мне письмо, с которым я ознакомил членов магистрата. Ведомо ли тебе, что в том письме? — продолжил допрос бургграф Никлаус Экк.

— Письмо было запечатано. Мне лишь объяснили — старый торговый партнер господина бургомистра шлет ему весть. Разве я сделал что-то не так?

— Искренен ли ты, Генрих Флягель? Рижский рат и польский король не прощают предателей.

В последующие полчаса Генрих Флягель боролся за свою жизнь. Преодолевая терзавший его страх, рижский патриций сохранял ясность мысли, отвечал так, чтобы никто не мог ни в чем его обвинить. А затем рижский палач Мартин Гуклевен отконвоировал его в темницу. На лице простого ткача Гуклевена (палачом рижский ремесленник работал по совместительству) Генрих Флягель читал: не часто мне попадается в руки столь знатный господин, скоро я узнаю, ломаются ли кости рижского патриция так же легко, как и простолюдина.

Размышления подвели Флягеля лишь к одному выводу: надо всё отрицать. Ни в коем случае не называть ни имени трактирщицы Марии, ни имени Андреаса Витта. Ведь если их арестуют, самому Флягелю будет только хуже.

Впрочем, существовало и еще одно обстоятельство. Хотя дух купца и был надломлен, но в душе его еще оставались остатки чести. И они требовали не выдавать красивую женщину на поруганье палачу.

«Но смогу ли я выдержать пытки?» — задался вопросом Флягель. Ему представилось, как Мартин Гуклевен раскаленными щипцами медленно вырывает маленькие кусочки плоти из его тела и сует их в рот подозреваемому. Купцу захотелось выть от ужаса. Да примени палач такую пытку, он назовет не только трактирщицу Марию, он зачислит в свои сообщники и Никлауса Экка, у которого пил вчера, и даже самого Мартина Гуклевена!

«Вот озвереет палач, если я обвиню его в измене», — подумал Генрих и истерически захохотал.

Он представил себе разгневанного палача, для которого пытка становится личным делом, и испытал еще больший страх. Его била дрожь, кроме того Флягеля от волнения стало тошнить. И ко всему прочему из-за холода ему сильно захотелось по малой нужде, так что было очень трудно терпеть.

Генрих Флягель понятия не имел, сколько он пробыл в темнице в полной тьме. «Куда мне торопиться?! — подумал он. — Чем дольше не будет появляться Мартин Гуклевен, тем лучше. Сиди себе под арестом спокойно».

И тут желудок предал его. Мартин Гуклевен понял, что ему надо в туалет и по большой нужде.

Когда он достиг последней степени отчаяния и к тому же готов был испачкать собственные штаны, массивная дверь со скрежетом отворилась.

— Выходи на свободу! — просто сказал предавший его Никлаус Экк.

Вместе с бургомистром бывший арестант покинул башню Мук. Экк лаконично сказал ему:

— Идем ко мне!

Бургомистр молча зашагал домой. Флягель ничего не понимал, но спрашивать не стал. К тому же он знал, где в доме его родственника находится туалет. От мысли, что может скоро туда попасть, Генрих так прибавил шагу, что вскоре уже обгонял бургомистра. Получалось, что не Экк ведет его к себе домой, а Флягель возглавляет группу из двух патрициев. Купец так спешил, что добрался до дома бургомистра за пару минут. И прежде чем хозяин особняка смог что-то сказать, буркнул:

— У меня срочное дело, — и направился туда, куда хотел.

Когда вышел из туалета, обнаружил у двери слугу, сообщившего:

— Хозяин ждет вас в кабинете.

В кабинете Экка на столе уже стоял заранее заготовленный кубок с дорогим французским вином.

— Пей! — сказал бургомистр родственнику. — Полегчает.

Флягель залпом осушил серебряный кубок и со странным спокойствием поинтересовался:

— Сколько времени?

— Чуть больше полудня. Сейчас велю подать нам обед.

Пока служанка сервировала стол, пока носила с кухни блюда с едой, Экк молчал. Лишь оставшись с Флягелем наедине, спокойно произнес:

— Тебе не терпится узнать, что происходит?

— Разумеется.

Теперь уже Флягель был зол и лаконичен. Бургомистр пояснил:

— Гонец уже отбыл. Он везет письмо Клауса Бергена и протокол твоего допроса к литовскому канцлеру Сапеге. А тот, наверняка, сообщит обо всем своему господину, польскому королю. Он сообщит также, что русский купец Иголкин, который подозревается в шпионаже в пользу Москвы и в уговаривании рижан переходить в русское подданство, на всякий случай без всякого суда и следствия выслан из Риги.

— Но для чего нужно информировать обо всем Сапегу?

Энергично разрезая кусок сочной баранины, Экк ответил:

— Так необходимо. Я знаю больше тебя. Кстати, ты еще только собирался тайно ехать в Псков, а мне уже было ведомо — Генрих вернется с письмом. Я знаю и другое. Сейчас планы русского царя не могут быть осуществлены. Юг — вот место, куда прикованы взоры королей и герцогов. Императору Рудольфу II стало не до борьбы с королем Речи Посполитой. А герцог Карл, правитель Швеции, не намерен пускать русских к Балтийскому морю. Обстоятельства сложились так, что царь Борис остался без союзников. Да, будет война в Ливонии, но это будет война не между Россией и Польшей, а между Польшей и Швецией. Эта война уже началась — герцог Карл внезапным ударом занял Нарву!

Флягель все еще не понимал, насколько изменилась ситуация:

— Но Нарва итак принадлежит Швеции.

— Во-первых, город, до ввода туда шведских войск подчинялся королю Сигизмунду, во-вторых, польский Сейм недавно объявил Эстляндию польской. И надо учесть, что заняв Нарву, правитель Швеции продемонстрировал: он сам хочет владеть Ливонией и не намерен уступать ее русским.

— Но зачем везти пану Сапеге протоколы допроса, зачем раскрывать перед польским королем все наши тайны?

Экк улыбнулся:

— Гонец везет также письмо с просьбой защищать интересы Риги на переговорах польского короля с московским царем. Мы показали королю, что московский царь интересуется Ригой, предлагает рижанам стать его вассалами. В Речи Посполитой должны понять, что может случиться, если король забудет о наших нуждах.

Генрих Флягель аж вздрогнул. Оказалось, что внешне робкий Экк вел куда более тонкую игру, чем казалось его гостю: бургомистр хладнокровно и дипломатично шантажировал Его Величество Сигизмунда III, короля Речи Посполитой!

Хозяин дома продолжил разъяснение:

— Король, быть может, и не понял бы моего намека, но канцлер Лев Сапега — опытный дипломат и быстро растолкует Его Величеству подлинный смысл отосланных нами бумаг. И, быть может, на переговорах с Русью посол Его Величества вспомнит об интересах нашего города. Ну, а планы московского царя… Стоит ли говорить о том, что присоединение Риги к Московии сделалось невозможным?! Изменятся обстоятельства, могут измениться и наши планы. Поешь мясной пирог, Генрих, право же, он стоит того…

Флягелю снова вспомнилась ироническая улыбка Клауса Бергена, рижский патриций вспомнил слова ювелира о том, что Экк предаст его ради власти. «Просто обстоятельства сложились так, что Экку выгоднее выпустить меня», — подумал купец. Вслух же спросил:

— А мое честное имя, значит, замарано в интересах города?

— Отчего же. Письмо ты, как сказано в протоколе, вез, не зная о его содержании. Но на самом деле члены магистрата прекрасно осознают, что ты действовал в интересах города. А значит, твой поступок запомнится, большим уважением в городе будешь пользоваться не только ты, но и твои дети. Можешь не сомневаться в этом. Я не удивлюсь даже, если твой старший сын будет когда-либо избран бургомистром, а второй сын станет, к примеру, эльтерманом Большой гильдии. Ведь у рижских купцов хорошая память, а преданность городу должна вознаграждаться.

— Тогда почему же ты заставил меня так волноваться, не предупредил, что допрос — фикция, а в темнице я проведу всего несколько часов? — гневно поинтересовался Флягель.

И тут Экк просто засмеялся:

— Да потому, что всё должно было выглядеть естественно. Ты уверен, что у польского короля нет шпионов в магистрате? Выпей еще вина, Генрих Флягель, и приди в хорошее расположение духа. То, что произошло, то к лучшему!

Когда не совсем трезвый Генрих Флягель возвращался домой, то случайно встретился на улице с трактирщицей Марией. Бывший агент царя даже не поздоровался с ней — заговор потерпел неудачу, тайные игры кончились, и женщина больше не интересовала рижского патриция. Даже, если она и была столь хорошенькой, как эта трактирщица Мария из рижского предместья Ластадия.

Эти слова Экка соответствуют истине — дети Флягеля заняли упомянутые должности в Риге. — Прим. авторов.

Глава 18. Канцлер начал беспокоиться

В последнее время канцлер Великого княжества Литовского Лев Сапега не очень-то любил покидать город Слоним, ставший много лет назад его официальной резиденцией. И не только потому, что Лев Иванович обладал огромной властью в городе, который был центром подчиненного ему староства. Причем старостой Сапега был назначен пожизненно. Такой чести Лев Сапега удостоился после того, как добился огромного успеха на переговорах с Москвой. Он сумел добиться освобождения тысячи пленных воинов Речи Посполитой. По возвращении ему было оказано множество почестей. Ради пана Сапеги тогда даже изменили древний герб города Слонима, заменив красовавшуюся на нем лисицу на стоящего на задних лапах льва. Тем самым как бы намекнув в символике герба на имя канцлера.

Но, повторимся, не потому Лев Сапега не любил покидать город Слоним в последнее время, что чувствовал себя в нем полновластным хозяином. Домоседом его сделало совсем иное обстоятельство. Дело в том, что в 1599 году 42-летний вельможа женился на совсем юной, 16-летней Елизавете Радзивилл — дочери великого гетмана литовского Кшиштофа Радзивилла. Несмотря на существенную разницу в возрасте, юная панна, вышедшая замуж не по собственному желанию, а по воле родителей, быстро влюбилась в знаменитого канцлера и уже год супруги переживали своего рода медовый месяц, а канцлеру казалось, что к нему вернулась молодость.

На родине, в Великом княжестве Литовском, Льва Сапегу считали великим политиком. И заслуженно. Он проявлял необычные способности в самых различных областях и вызывал восхищение современников. Родившийся у границы Руси и Великого княжества Литовского, обучавшийся на Западе, Лев Иванович получил прекрасное образование. Он свободно владел четырьмя языками, был профессиональным правоведом. Причем свою квалификацию Лев Сапега доказал еще в юности. Тогда он спас состояние собственного отца, взяв на себя роль адвоката и выиграв в суде дело, от которого зависела судьба фамильного поместья. Вскоре на собственные средства богатый вельможа сформировал гусарскую хоругвь и храбро воевал во главе ее с московитами. Во время Ливонской войны будущий канцлер, благодаря смелому маневру, занял Полоцк; после окончания Ливонской войны Сапега приводил к покорности Ригу, однажды предложил дерзновенный план создания союзного государства из Польши, Литвы и Руси под руководством русского царя Федора Иоанновича. Тогда он не был понят польской шляхтой и план сей не реализовался, но сам замысел показывает, какими масштабами мыслил Лев Иванович.

…В тот день, о котором идет речь, канцлер Лев Сапега с утра принял в кабинете слонимского купца Василя Лукашевича — своего личного шпиона, который по его воле побывал на Руси. Купец был многим обязан канцлеру и Сапега без экивоков перешел к делу:

— Как тебе показался Псков?

Василь не без иронии ответил:

— Милостивый пан, в городе ничего не изменилось. Псков по-прежнему огромен и хорошо укреплен, на торгу предлагается много товаров.

— Закупил ли ты там провизию, как я велел?

— Нет, когда я, купец из Речи Посполитой, пытался купить запас провианта, мне не продали ни сала, ни вяленого мяса, ни рыбы, ни овощей. После того, как я сделал вторую попытку, меня просто побили и выгнали из города. И не потому, что продуктов мало, их не велено продавать именно польским купцам.

— Вот как?! Скажи, а шведам в Пскове продают продукты оптом?

— При мне один купец из Швеции купил для того, чтобы отвезти в Стокгольм — там не также не хватает продовольствия — двадцать бочек солонины и десять бочек соленой рыбы. Лишь зерно этому шведу не удалось приобрести, ибо его, как обычно, запрещено вывозить с Руси.

— Хорошо, Василь, ступай! Да, вот тебе награда.

Лев Иванович протянул Василю кошелек с сотней злотых — щедр был канцлер.

Когда купец Василь Лукашевич удалился, в кабинет канцлера впорхнула юная Лиза, улыбнулась, нежно поцеловала супруга. Спросила, не хочет ли он посидеть с ней в саду:

— Весенний день уж больно хорош!

— Чуть позднее. Прости, дорогая! Сейчас я должен обязательно принять пана Бартолемея Бердовского.

Елизавета была не только хороша собой, но и умна. Она прекрасно понимала: государственный муж не имеет права откладывать важные дела, не может вечно быть при жене, должен уделять внимание и великим свершениям. И Лев Иванович знал, что она не обижается на него, если он занят. Но, чтобы подчеркнуть уважение к супруге, всё равно извинился…

Через минуту упомянутый ранее пан Бердовский уже сидел перед Львом Сапегой и внимательно слушал наставления знаменитого правоведа (единолично создавшего свод законов Великого княжества литовского), философа, логика, полководца и государственного деятеля:

— Думаю, вам очевидно, пан Бартолемей, что мы не можем воевать одновременно против Швеции, Руси, дворян Ливонии и, не исключено, Дании. А в ситуации, когда великий коронный гетман Ян Замойский находится с войском в Молдове, мы вообще ни с кем больше не можем воевать. Значит непременно надо избежать войны с Москвой. Русские любят на переговорах много внимания уделять церемониям, титулованию. Так вот, называйте их царя так, как они хотят, кланяйтесь, но добейтесь того, чтобы вопрос о пропуске через границу посольства во главе со мной в Москву был решен! Вам всё понятно?

— Вы, как всегда, всё четко объяснили, ясновельможный пан. Вам приятно служить.

— Ну, если вы все поняли, то ступайте! И сегодня же без промедления скачите с этим письмом к московской границе.

Канцлер протянул гонцу письмо, посмотрел, как тот выходит из кабинета и кликнул лакея. Хоть и наступила уже весна, в саду еще было прохладно и следовало одеться потеплее.

Через несколько минут Лев Иванович спустился с крыльца и неторопливой походкой направился к саду. Здесь росли яблоневые, сливовые деревья, кусты смородины, дававшие каждый год отменный урожай. Увидев любимого супруга, Елизавета радостно улыбнулась:

— Муж мой, сегодня я уже слышала пение птиц. Весна — пора любви, природа оживает…

Лев Сапега сел рядом с ней на удобную скамейку и тут Елизавета заметила, что супруг мрачен.

— Что тебя беспокоит, Лев?

Канцлер вздохнул и грустно произнес:

— В нашем саду чудесно, а рядом с тобой я отдыхаю душой, но скоро мне придется покинуть Слоним и поехать в Москву на долгие переговоры.

— Могу ли я отправиться вместе с тобой?

— Увы, нет, дорогая! Грамота, которая будет выдана московитами, дозволит поездку только мне, другим вельможам, нашей охране и слугам. А объявлять тебя, дочь гетмана Радзивилла, служанкой было бы как-то странно.

Юная красавица фыркнула:

— Какая нелепость! Кухарке можно, а жене — нельзя! Сразу видно, что дипломатией занимаются только мужчины, если бы она была женским делом, то эту оплошность давно бы исправили.

— Ты права, дипломатия считается мужским занятием.

— Я поехала бы с тобой и, как кухарка. Ведь ты будешь скучать без меня…

Пан Сапега поразился столь нелепой идее и удивленно посмотрел на свою юную, но отнюдь не глупую супругу. А Лиза, словно не замечая его удивления, продолжала щебетать:

— Увы, в отчем доме меня не научили готовить. А путь к сердцу мужчины, как известно, лежит через его желудок. Придется мне остаться, не то ты меня разлюбишь.

Тут только хитроумный канцлер осознал, что его юная супруга попросту шутит. Он нежно поцеловал ее, затем повторил поцелуй:

— Не пойти ли нам в комнату? — оживилась молодая, темпераментная супруга. — Здесь влажная земля, а там у нас такая удобная просторная кровать…

— Увы, моя работа еще не закончена, я должен писать письмо королю Сигизмунду…

Лиза посерьезнела:

— Лев, а так ли нужно на сей раз ехать? Ради чего?

— Ради Отчизны.

Елизавета больше не задавала вопросов. А Лев Сапега вскоре вернулся в свой кабинет и на латыни стал писать письмо королю Сигизмунду. Почему на латыни? Король, как известно, воспитывался в Стокгольме, приехал в Польшу уже взрослым и свободно говорить на языке своих подданных так и не научился. А вот латынью король владел прекрасно…

Послание Сапеги к Его Величеству было полно тревоги. Канцлер сообщал королю, что регент Швеции герцог Карл не бездействует, а «старается очень о себе», но польский король может также позаботиться о том, чтобы привлечь русских на свою сторону…

* * *

Через месяц в Москве царь Борис Годунов обсуждал с думным дьяком Посольского приказа Василием Яковлевичем Щелкаловым вопрос о том, давать ли грамоту, гарантирующую неприкосновенность на Руси, послу Речи Посполитой Льву Ивановичу Сапеге и членам его Великого посольства.

Если Афанасия Власьева Борис Годунов принимал в постели, то с главой Посольского приказа Щелкаловым встретился, несмотря на недуг, сидя на троне в Грановитой палате. Так как Годунов не доверял Василию Яковлевичу, то не хотел показывать, насколько слаб и болен. Пусть считает, что царь в прямом смысле слова твердо на троне сидит.

Внимательно взглянув Щелкалову в глаза, царь поинтересовался его мнением

— Что скажешь, думный дьяк? Пускать ли посольство польское в Москву?

Царь пристально смотрел на Василия Яковлевича и сожалел о том, что так надолго задержался в империи Габсбургов верный холоп государев Афонька Власьев, и приходится иметь дело со Щелкаловым, к которому у него нет доверия.

Именно потому, что вышел из доверия дьяк, царь к нему и особого уважения не высказывал. Так что Василию Яковлевичу пришлось докладывать стоя. Сообщение о русско-польских отношениях он начал неожиданно:

— Свеи соблюдения условий Тявзинского мира требуют. Того мира, что мы еще не признали. Они русским купцам ездить за границу запрещают. Утверждают, будто даже посольства наши должны только на шведских судах в Данию, Любек, Нидерланды плыть. Об отдаче свеями Нарвы теперь и речи нет. Вот как отблагодарили нас за то, что мы их кавалерию к Нарве пропустили!

— То мне всё ведомо, — недовольно прервал его царь. — Что с поляками делать?

Недовольство царя было вызвано тем, что в словах дьяка Щелкалова ему почудился скрытый упрек: ошибка вышла и в том ты, Борис, виноват.

— Если с поляками замириться, то и шведы, быть может, покладистее станут, — ответил на прямой вопрос дьяк Посольского приказа.

— А не пора ли перед тем, как с поляками переговоры начать, их немного попугать? Объяснить, что ливонское дворянство захочет королем Ливонии не Сигизмунда и не Карла, а принца Густава увидеть?

Пожилой дьяк уже устал стоять, подумал: «Больно гордый Бориска стал. Было время, когда предо мной, в кресле сидящем, сам стоял, а теперь не может даже лавку предложить. Ишь вознесся! Ну ничего, придет время — Гришка Отрепьев тебе крови попортит!»

Дьяку действительно было обидно, что приходится стоять: для очень старого человека это было непросто. И раздражение сказалось на его поведении. Василий Яковлевич сказал с чуть заметной улыбкой:

— Принцем Густавом, полагаю, поляков не запугать. Змею пригрел на Руси неразумный Афонька Власьев.

— Что?!

— Принц просил купца Меллера в Ригу колпак отвезти. Меллер колпак вскрыл, нашел внутри письмо Густава Сигизмунду.

Горделиво стоял Василий Щелкалов перед царем, как победитель стоял. Понимал: после того, что поведал дьяк Посольского приказа, великий государь Иван Васильевич велел бы этого бастарда Густава схватить, да на глазах развратной девки его Катьки в клетку с медведем бросить. Чтобы растерзал его злой Топтыгин! Или приказал бы привязать руки и ноги принца к жерди и зажарить на вертеле, как кабана. Или… Да мало ли — большой затейник был царь Иван, за что Грозным его и прозвали. А Катьку бы отдал стрельцам на забаву, да еще при условии, чтобы униженно благодарила слуг государевых за царскую милость, за то, что по воле великого государя ее не колесовали, а лишь публичной девкой сделали. Заодно царь Иван Васильевич и Власьева бы приказал казнить.

Интересно, что теперь решит царь Борис Годунов? Прикажет принца в Сибирь, с глаз долой отослать? Или медленно действующим ядом отравить? Однако, не орёл, царь Борис, не орел! Ну, что скажешь, Борис Федорович?

Царь вздохнул. Внимательно посмотрел с трона на думного дьяка:

— Вот, что ты государю своему с улыбкой говоришь!

И глянул на него так, как смотрел на провинившихся сам государь Иван Васильевич Грозный. Тут же напряглись, ожидая приказа, дежурные стольники. Не нашелся, что сказать думный дьяк, ибо страх объял его. Теперь уже не только больные ноги тревожили Василия Щелкалова, он ощутил внезапную и очень острую потребность сходить по нужде.

«Я погиб!» — подумал думный дьяк. Поздно вспомнил он — из-за гордыни своей, что, хотя Борис и не так царственно гневлив, как покойный Иван Васильевич, но государь — законный, всероссийским Земским собором избранный. И теперь ждал дьяк, как государь всея Руси покарает его. Сошлет ли в Сибирь, в дикие глухие места? Пострижет в монахи? Или все-таки осмелится казнить?

Пауза затягивалась. Щелкалов думал про себя: «Ну, хоть не молчи. Скажи же что-нибудь!». Любое решение казалось дьяку менее страшным, чем это печальное ожидание.

А Борис Годунов расслабленно сидел на троне и молчал. Знал бы глава Посольского приказа, о чем думал государь в этот момент: «Опять сердце заболело. В очень неподходящий момент. Лекаря что ли кликнуть? Нет, нельзя. Щелкалов — враг, он не должен видеть, насколько я слаб. Не должен. Может, боль пройдет?»

Но дьяк не знал, о чем думал его повелитель. И испытывал все больший страх. Казалось, скоро у него начнут подкашиваться ноги.

Прошло несколько томительных минут. Наконец, государь всея Руси устало произнес:

— Значит, писал письмо королевич Густав своему брату королю Сигизмунду? Что же, понимаю, почему писал — неведомо ему собственное будущее. То, что он так себя повел, моя промашка, надо было раньше принца землями наделить, тогда бы мне верен был. Собирался я о том указ написать, да не успел. А польскому канцлеру Льву Сапеге грамоту, обеспечивающую безопасность, тебе надлежит выдать. Можешь идти!

На негнущихся ногах дьяк Щелкалов вышел из Грановитой палаты и поспешил к ближайшему нужнику…

Только после ухода главы Посольского приказа царь поманил рукой дежурного стольника и, когда тот подошел ближе, повелел позвать находившегося в тот день в Кремле доктора Хильшениуса…

Тогдашнее польское воеводство можно территориально сравнить с областью, которая делилась на районы-староства. — Прим. авторов.

Елизавета родила мужу четверых детей при нескольких неудачных родах. — Прим. авторов.

Глава 19. Шведская наглость

Погожим летним днем Афанасий Власьев наблюдал, как расторопные холопы князя Буйносова-Ростовского помогали разгружать корабли на пристани в Ивангороде. Крепкие грузчики сноровисто катили на берег бочонки с рейнским вином и с добротной селедкой, тащили на спинах мешки с солью, бережно несли на руках пачки писчей бумаги, складывали на берегу итальянское изобретение — пистолеты. Все эти товары Афанасий Иванович закупил в Любеке для нужд царского двора.

Взгляд Власьева упал на крепость Ивангород и он невольно залюбовался ею. Построенная на Девичьей горе напротив Нарвы дедом Ивана Грозного, великим государем Иваном III, крепость казалась неприступной. Стояла она на горе, на месте, где река Нарова делает изгиб, потому с трех сторон была окружена водой. А скорость течения Наровы в этом месте (3 метра в секунду) не давала реке замерзнуть зимой. Крутизна горного склона не давала возможность идти на штурм ни с правого, ни с левого фланга. А на стенах крепости стояли мощные пушки. Именно они в Ливонскую войну открыли по Нарве такой огонь, что горожане предпочли сдаться.

Были видны Афанасию Власьеву и пороги, где волоком перетаскивались к причалу у крепости мелкие суда и перегружались крупные, не способные преодолеть преграду. Получалось, что и вся торговля по реке контролировалась из Ивангорода.

Неожиданно русский посол увидел, как от нарвского берега отплыла лодка, в которой вместе с гребцами плыл какой-то швед в шляпе с пером. «Видно, важная птица», — подумал Афанасий Иванович Власьев. Стало тревожно, с чего бы это шведам посылать парламентера?

Знал Афанасий Иванович, что шведский герцог Карл требовал от Москвы вступить в войну с Речью Посполитой, Москва в ответ потребовала передать ей Нарву, герцог, чтобы добиться своего без территориальных потерь, пригрозил прервать торговлю и выслать из Нарвы русских купцов. В Нарве же находилось шведское посольство, желавшее отправиться в Москву на переговоры. Но из-за осложнения в отношениях двух стран скандинавских послов не спешили пускать на русскую землю.

— Боярин, — сказал Власьеву незаметно подошедший князь Буйносов-Ростовский. — Ты ведь иноземную речь ведаешь, тебя сам Бог послал. Прошу, поговори со шведом.

Лодка достигла русского берега Наровы быстро. И неудивительно. Что тут плыть — в самом узком месте метров 150 всего и будет. Шведский трубач поднес горн к губам, словно в ясный солнечный день из крепости могли не заметить парламентера. Афанасий Иванович шел к шведам, не торопясь, вальяжно, чтоб осознали, какую честь им оказывают — сам дьяк Казанского дворца будет разговаривать с ними. Шведы, впрочем, не стали вести себя слишком горделиво — дворянин в шляпе с пером какой-то африканской птицы (да кто из русских может разобрать, какой именно?), трубач и два солдата с пиками двинулись навстречу.

Власьев не стал даже отвечать на поклон шведа, он — боярин, а кто они такие?! Шведский дворянин представился лишь частично:

— Я послан комендантом Нарвы Пером Столпе.

— Говори, что надобно вашему коменданту?

— Комендант желает знать, на каком основании в Ивангороде, вопреки договору, заключенному между Московией и королевством свевов, готов и вандалов разгружается торговый корабль?! По мирному договору все корабли должны разгружаться в Нарве и платить пошлину. А плавать за море московиты вообще не имеют право!

— Холоп, я — боярин Афанасий Власьев. Я от великого государя и царя всея Руси, Великого князя московского. Великого князя Тверского, царя Казанского и Астраханского и прочая, и прочая, и прочая, ездил послом к императору Священной Римской империи Рудольфу II, — отчеканил Власьев.

Услышав слово «холоп», шведский дворянин побелел, словно пощечину получил. За шпажонку рукой схватился. А Власьев продолжал говорить, словно сквозь зубы цедил слова:

— Никаких товаров для торговли здесь нет. Сие имущество дипломатическое, для царя из империи ввозимое. И пошлину за него платить не требуется.

— Ложь! — нагло заявил швед. — Ни один корабль не должен приставать к Ивангороду. Мало того. Его Высочество, герцог Карл Зюндерманландский полагает: согласно мирному договору, послы московские для поездок по морю должны нанимать только суда шведские, а любекским кораблям тут не бывать.

Швед осмотрелся по сторонам. На лице его появилась ехидная улыбка. В это время Афанасий увидел, как из-за мыса выплывают три шведских военных корабля.

— Потому, — продолжил посланец коменданта Нарвы, — корабль ганзейский в море не выплывет. Надлежит ему сдаться и приплыть в Нарву, где он будет конфискован. Ежели моряки немецкие не согласятся, то повешены будут.

В крепости пушкари бежали к пушкам, на стены поднимались стрельцы с пищалями. Шведские корабли притормозили ход: с более близкого расстояния они лишь частично повредили бы своими орудиями стены Ивангорода, а вот русские пушкари быстро утопили бы их суда в Нарове.

— До сношений императора и царя нам дела нет, — продолжил швед, и пошлину вам платить должно.

Афанасий Иванович чуть не поперхнулся от такой наглости. А швед продолжил:

— И надобно бы тебя как злостного неплательщика арестовать.

«За слово «холоп» мстит, что ли?» — подумал русский дипломат.

Между тем шведские солдаты стали справа и слева от него, показывая знаками, мол, иди в лодку, арестованный.

Боярин махнул рукой, на стене князь Буйносов-Ростовский тут же дал команду, стрельцы навели на шведов сотню ружей. Парламентер дрогнул, растеряннно посмотрел по сторонам.

— Пошел прочь, холоп! — с презрением произнес Власьев.

Боярин, не ожидая ответа, повернулся и двинулся к кораблю, который нанял в Любеке. Поднялся на борт. Грузчикам велел:

— Продолжайте разгрузку!

— Что случилось? — поинтересовался Ганс Мюллер.

Власьеву стало жаль капитана. За время поездки он понял, что шкипер — человек честный и смелый. Немец оказался истинным моряком: не боялся непогоды, во время плавания никогда не унывал, хорошо вымуштровал свою команду. И вот предстояло сообщить ему ужасные новости.

— Похоже, отношения между шведами и великим государем опять ухудшились. Шведы утверждают, будто мы обязаны были пристать к Нарве, в наказание хотят конфисковать товар и корабль.

Ганс захохотал:

— Пусть попробуют! Доннер веттер! — они узнают, что такое немецкие моряки. Ваше Превосходительство, но я не понимаю, почему они столь наглы. Вы же посол.

— Я же говорю, похоже, отношения между шведами и великим государем опять ухудшились.

— Ну и пусть. Ни груза, ни корабля им не видать, что своих ушей!

Власьев вздохнул про себя: неужели Мюллер, человек бывалый, до сих пор не понял ситуацию?

— Ганс, эти корабли не пропустят тебя домой, — посол показал на шведские военные суда.

В ответ Власьев готов был услышать все, что угодно, но только не то, что произнес немец:

— Это не ваша забота, Ваше Превосходительство. А мы уж как-нибудь найдем выход.

— Бездельники, а ну работайте! — к вечеру корабль должен быть разгружен, — крикнул Мюллер матросам.

Власьеву ничего не оставалось, как отправиться на берег, наблюдать за разгрузкой. Он видел, как немолодой, но огромного роста и крепкий с виду холоп вдруг слегка застонал и опустил мешок на землю. Поморщился. Затем, словно играючи, взял мешок, который раньше нес на спине, на руки и понес дальше. При этом грузчик почему-то взглянул на небо: на его ясную синеву, яркое солнце.

— Шевелись, ребята! — призвал мужик остальных грузчиков, — Через несколько часов дождь будет.

— С чего ты взял? — удивился Власьев.

Мужик положил мешок на телегу и повернулся к дипломату.

— Боярин, у меня всегда так перед дождем кости болят, — пояснил он. — Точно дождь будет.

— Жаль. Я хоть искупаться хотел, на солнышке погреться.

— Так сейчас и грейся, боярин. Ужели без твоего присмотра бочки да мешки с корабля на телеги не переложим?

Афанасий Власьев подумал: «А в самом деле, что я за ними смотрю, как за детьми малыми». Не очень-то верил Афанасий Власьев в прогноз ивангородского грузчика — откуда дождь, если на небе ни облачка. Но времени зря решил не терять. Подошел к реке. Потрогал ладонью воду, затем разделся и голым вошел в реку. Если шведские солдаты никогда голого мужчину не видели, то, пусть из своей Нарвы в подзорную трубу смотрят. От него не убудет.

Ганс Мюллер, раздевшись, смело прыгнул в реку прямо с борта корабля. Вскоре они уже плыли наперегонки. И Афанасий Власьев быстро понял, не ему с капитаном корабля тягаться! Сам-то он плыл саженками уверенно и довольно быстро. Но немец рассекал воду, словно парусник.

И вдруг резко остановился:

— Доннер ветер!

Афанасий Иванович сначала даже не понял, в чем дело. А потом поднял голову и обомлел. Откуда-то взялся еще один любекский корабль. Его конвоировали в нарвский порт два шведских судна. Афанасий Иванович никогда не жаловался на зрение. На борту любекского корабля он увидел русского купца, стоявшего под стражей. Два шведских солдата внимательно следили за ним. Купцом был человек, который привез Афанасию Власьеву в Любек инструкции от царя Бориса о том, как вести переговоры с городским магистратом. Он же доставил и деньги на покупку товаров для царского двора. Звали смелого торговца Тимофей Выходец.

Афанасий Иванович Власьев вновь посмотрел на небо. На нем вдруг появились еле заметные облака…

Так называли шведы в то время свое королевство. — Прим. авторов.

Глава 20. Разрыв

Когда Афанасий Иванович вылез из воды и подставил плечи солнцу, которое уже стали быстро заволакивать темные облака, то сам он тоже был мрачен, словно туча. И вовсе не из-за перемены погоды. Очень он симпатизировал купцу Выходцу и теперь сильно тревожился за судьбу Тимофея.

Неожиданно дьяк Власьев увидел, что у переправы через реку происходит какое-то столпотворение. Из Нарвы к реке шли под присмотром солдат русские купцы, лодочники торопливо переправляли их на русский берег.

К боярину спешил местный воевода князь Буйносов-Ростовский.

— Беда, боярин! Свеи всех русских купцов из Нарвы изгоняют.

— А товары?

— А что товары? Конфискованы, конечно же. Я вот думаю, свейских купцов из Ивангорода гнать, или подождать государева повеленья?

— Гони! — удивился Власьев нерешительности князя, известного как смелый воин.

— А… как же государь?

— Государь далеко! Пока его дозволения будешь ждать, война может начаться и кончиться. Гони свеев, конфисковывай их товары! Это я, дьяк Казанского дворца, тебе говорю! Понадобится, я перед государем за сей приказ отвечу.

Князь Буйносов-Ростовский тут же повеселел и заторопился отдавать приказания.

Надолго уезжавший из России с дипломатической миссией Власьев не мог понять, что происходит в русско-шведских отношениях. Неужели шведы хотят воевать с московским царством и Речью Посполитой одновременно? Но это — безумие! Герцог Карл помирился с королем Сигизмундом и решил, раз уж войско набрано, надо угрожать Руси? Но как могли помириться два таких врага, ведь двум медведям не разместиться в одной берлоге?

Пока Афанасий Иванович размышлял, стало заметно холоднее. Грузчики закончили разгрузку корабля, телеги с привезенными Афанасием Ивановичем из Любека товарами уехали в Ивангород. Матросы с немецкого корабля набирали для обратного плавания колодезную воду, несли из крепости на борт солонину, овощи, сухари. Только как они теперь смогут уплыть из Ивангорода?

Афанасий Иванович, не торопясь, оделся и пошел в крепость, точнее, в замок воеводы, находившийся внутри нее. К этому времени глава Казанского приказа уже успел проанализировать ситуацию и пришел к выводу: войны не будет. Шведы просто пугают русских людей, пытаясь добиться своего. И всё. Из этих выводов вытекало следствие — значит, есть шанс увидеть Тимофея Выходца живым.

Сам Тимофей пребывал в тот момент в плохом настроении. Ведь до того, как он поплыл на корабле по реке Нарове, путешествие проходило замечательно. Впервые в жизни он побывал в далеком Любеке. В магистрате вместе с Афанасием Ивановичем Власьевым вел переговоры. Русские послы старались улучшить отношения Руси с крупнейшим ганзейским городом, после резкого шага, сделанного Москвой прошлой осенью. Тогда в угоду конфликтовавшим с Любеком шведам русские перестали пускать к себе купцов из Любека. В Москве отменили запрет лишь зимой, когда шведы договорились обо всем с крупнейшим ганзейским городом и урегулировали свой конфликт с ним.

В любекском магистрате Тимофей Выходец держался весело, шутил, удивив ратманов своей жизнерадостностью. На вопрос, почему купцам из Любека осенью запретили посещать Русь, удивленно спросил в ответ:

— Да, кто же зимой на Русь ездит?! У нас зимой холодно, птицы на лету замерзают. А вдруг какой купец замерзнет и помрет? Магистрату Любека это бы не понравилось.

Произнеся это добродушным тоном, Выходец вдруг грозно задал контрвопрос:

— А почему еще более ста лет назад ганзейским купцам запрещали на Руси играть в шашки?

Любекцы растерялись, они просто не слышали о таком запрете. Поинтересовались:

— Что ты за глупости говоришь?!

— А разве Рига не ганзейский город? А там этот запрет был.

Еще больше растерялись почтенные ратманы. Спросили удивленно:

— Да почему?!

— Вот и я вас спрашиваю, почему? Отчего в Любеке даже в шахматы играть можно, а на Руси рижскому торговцу запретили в шашки играть?

Лукавил Выходец. Знал в чем дело. Ведь еще его прадед выиграл у нарушившего запрет рижского торговца пять бочек сельди. С чего и пошло богатство купцов Выходцев. Нет, нельзя немцам на Руси в шашки играть, без штанов останутся! Уж слишком любили русские сию игру.

В общем, так ошарашил Выходец немцев, что в результате, нашли компромисс, отменив все запреты: купцам из Любека разрешалось и на Русь ездить, и в шашки там играть. Все остались довольны. Даже многоопытный Афанасий Иванович Власьев поразился, как ловко купец Выходец решил проблему.

Потом Тимофей помогал Власьеву покупать товар для царя. С трудом уговорил купить несколько бочек селедки:

— Да пойми, боярин, приелись уже на Руси все эти карпы, осетры, белуги да икра! Новенького чего-то ведь всегда хочется. А селедочка — она вкусная.

С последним утверждением Власьев не мог не согласиться.

Когда дипломат отбыл на Русь, Тимофей быстро закупил для себя металлические товары: оловянные блюда, замки чугунные, рукомойники медные, проволоку железную. Удивлялся дешевизне товара, думал как продаст всё в Пскове. И вот на тебе! На реке Нарове задержали его шведские корабли. Напрасно доказывал Тимофей, что невиновен, собирался в Нарве пошлину платить честно, деньги показывал. Деньги тут же конфисковали, а самого Тимофея шведские моряки ободрили:

— Мы тебя вешать не будем. Только в темницу посадим и живи там.

— А за что в темницу?!

— Чтобы другим неповадно было за море плавать. Вы, русские, не должны это делать.

Вели себя шведы вежливо. Улыбались. Объяснили, что ни кораблю, ни команде, ничего плохого не сделают. Ведь любекские моряки ни в чем не виноваты. Их просто отошлют на их же судне домой и даже позволят оставить у себя деньги, которые Тимофей Выходец заплатил им за фрахт. А вот его товары конфискуют и самого посадят в тюрьму. Это сказали уже не в шутку. К тому же, хоть и вежливы были скандинавы, но Тимофей не сомневался: что бы ни происходило дальше, тех денег, что шведы отобрали у него, он уже никогда не увидит.

На берегу Тимофея встретил высокий мужчина в шляпе и с плюмажем. Поинтересовался, кто таков. Тимофей угрюмо молчал.

— Испанский сапог на ногу наденем, сразу скажешь даже то, сколько раз жене изменял! А также с кем и в каких позах.

— У меня нет жены, сказал пленник, — и очень странно задышал.

— А как палач тебя станет каленым железом пытать, — продолжил дворянин, — признаешься, что ты не только купец, но и русский шпион.

Солдаты захохотали. Очень уж нелепой им показалась мысль, что этот купчишка, которому от страха дышать стало трудно, чей-то шпион.

«Так, дыхание в порядке», — зафиксировал Тимофей. Про себя он уже решил — в крепость идти нельзя. Там узнают купца Тимотеуса, даже, если спасется, навеки он не сможет въезжать в Нарву, в Таллин. Бежать необходимо сейчас.

«Бежать необходимо сейчас. — подумал Арманд Скров, глядя на происходящее из окна своего дома. — Немедленно. Жену и детей придется бросить на погибель».

Увы, ничем помочь им глава семьи не мог. Самому бы вскочить на лошадь, ускакать из города до того момента, пока шпион Тимотеус не заговорит под пыткой. Был бы здесь Конрад Буссов, может, и сумел бы найти другой выход. Но офицер находился далеко от Нарвы. Ратман понимал, надо бежать, подальше от пыток и топора палача, но страх сковал его. Он бессильно наблюдал за происходящим.

Приведя в порядок дыхание, Тимофей Выходец перед тем, как начать действовать, мысленно поблагодарил дядю Федю за науку. Брат его отца, стрелец Федор Выходец в молодости служил одно время в Сибири, его отряд год шел на Восток и пешком дошел до гигантской, похожей на море реки, за которой жили желтые, узкоглазые люди. Слушая дядины рассказы Тимофей не понимал, как люди могут быть столь желтыми и с такими узкими глазами, но дяде Феде он привык верить на слово. С желтыми людьми стрелец Федор не воевал, а дружил. Выучил их язык, узнал, что зовут они свое великое царство Поднебесной империей, что отличаются от всех остальных — от варваров — тем, что изобрели порох, компас, бумагу, шелк, фарфор и много других чудесных вещей. Стрелец Федор не спорил, он искал знания, а не ссоры. Из своей пищали однажды убил злого тигра, который нападал на желтых людей и пожирал их. С огромной полосатой кошкой желтые люди справиться без стрельца с пищалью не смогли. Но в благодарность долго учили Федю необычному искусству — как убивать голыми руками. Называлось сие искусство так, что язык сломишь — тейквондо. Прошли годы. Федор прошел в своих лаптях через всю Азию и вернулся в Псков — постаревший и не нашедший на Востоке богатств. Работал сторожем на складе одного из местных купцов, семьей и детьми не обзавелся. И, предчувствуя, что умрет через пару лет, старательно учил племянника тому, что хорошо знал — премудростям тейквондо. А Тимофей хранил эти знания в тайне, даже в Посольском приказе никому не говорил о своем необычном умении.

Швед продолжал над ним глумиться:

— А жаль, что у тебя нет жены. А то пока ты будешь сидеть в темнице, я бы послал Карла, — дворянин жестом указал на молодого высокорослого солдата, — к твоей жене. Карл развлекал бы ее вместо тебя, так что она бы сладко стонала, а заодно улучшил бы твою породу. Кстати, а почему у тебя нет жены? Не знаешь, что с ней делать, или бессилен?

Дыхание в порядке, времени больше нет. С пронзительным криком-выдохом идет вверх нога Тимофея, ударяя в шею офицера. От таких ударов обычно умирают. С дворянина слетела шляпа, упало в реку перо. Сам он со сломанной шеей медленно опускался на землю.

Никто не успел ничего понять, а Тимофей поднял руку и ребром ладони на выдохе ударил богатыря Карла. Тот непостижимым образом успел защититься рукой — удивительной оказалась реакция у этого скандинава. Тимофей не обращал больше на Карла внимания, знал, что таким ударом желтые люди кирпичи ломают. Повернулся к третьему шведу с короткой, козлиной бородкой. Карл стал подвывать, держась за сломанную руку, а его товарищ замер от ужаса. Тимофей не удержался от озорства. Не стал бить шведа. А схватил козлиную бородку и потянул вниз. Швед заорал дурным голосом. Так, теперь коленом в кадык и на всякий случай (видимо, уже мертвому) ребром по шее. Шея сломана. Бороду можно отпускать.

Никогда в жизни Тимофей не снимал сапоги так быстро, как сейчас. Скинув их, прыгнул с пригорка в реку и нырнул. Вынырнул метров в десяти от берега, вдохнул воздух и вновь нырнул под воду. Шведы не могли понять, кто это — человек или водяной? Какой-то суеверный горожанин воскликнул: «Это же речной царь!». А Тимофей вновь вынырнул и со всей возможной скоростью поплыл в сторону Ивангорода. Пока шведы догадались, что это не демон и не водяной, прошло еще несколько секунд. Тут выяснилось, что рядом с пригорком нет шведов с ружьями. А у покойников, ранее конвоировавших купца Выходца, имелись лишь офицерская шпага и две пики. Из крепости торопливо бежал офицер, растерявшийся настолько, что помчался наводить порядок в одиночку, не взяв солдат. Когда он добрался до берега, Тимофей уже находился за десятки метров от земли. Молоденький офицер достал пистолет, тщательно прицелился. Из пистолета 16-го века с такого расстояния в торчавшую над водой голову можно попасть разве только случайно. Офицер выстрелил. Тимофей в ответ поплыл еще быстрее.

Швед заорал:

— Лодки, спускайте лодки!

Тут выяснилось, что все лодки находятся у переправы, где выпроваживали в Ивангород русских купцов. Все они плыли к русскому берегу, все были переполнены, а находившихся на российском берегу лодочников стрельцы, быстро смекнувшие что к чему, обратно не отпускали.

Шведский офицер заорал:

— Солдаты, ко мне!

Расстояние было велико, шум стоял большой и его никто не слышал. Не офицер, а какой-то ретивый горожанин побежал к крепости. Добежал, и тут выяснилось, что шведы не склонны подчиняться приказам штатского. Секунд десять горожанин убеждал солдат, прежде, чем сержант продублировал его команду. Солдаты схватили огнестрельное оружие и строем двинулись к реке. Последовала команда сержанта:

— Заряжай!

Вот только заряжать мушкет в то время требовалось чуть ли ни полминуты. А Тимофей ранее уже доплыл до середины реки и теперь продвигался дальше.

— Пушки! Надо по нему из пушек! — сообразил юный офицер.

— Войну хотите начать, господин лейтенант? — отрезвил его сержант. Опытный вояка посмотрел на реку и не отдал приказ о стрельбе — расстояние было слишком большим.

Когда Тимофей Выходец добрался до берега, у него зуб на зуб не попадал.

Прибежал радостный Афанасий Иванович Власьев, велел немедленно принести для беглеца сухую одежду и анисовую водку, сам повел замершего Тимофея греться в замок. Выходец не удержался, пожаловался:

— Наш берег был уже близко, а от холода мне ногу свело, чуть не утонул! Думал, не доплыву, прощался с жизнью. Ноги ко дну пошли, а оказалось неглубоко, воды лишь по шею.

В замке Выходец вытерся полотенцем, одел сухую одежду, выпил водки и снова пожаловался Власьеву:

— Сапоги жалко, пришлось бросить, а я их в Любеке покупал. Хорошие были сапоги.

«Этот человек еще способен шутить», — поначалу подумал Власьев. И тут же сообразил, что его собеседник говорит всерьез. Купец потерял почти всё — его состояние составляли конфискованные шведами товары на большую сумму. И теперь даже сапоги представляли для бывшего купца немалую ценность.

Власьев мысленно перекрестился и решил: «Была не была! Государь добр. Простит меня Борис Федорович». С этой мыслью Афанасий Иванович взял большую калиту с деньгами — всё, что осталось от средств на посольские нужды, принес в зал, где Выходец невозмутимо ел вареную говядину с княжьего стола. Протянул купцу калиту. Тот изумился при виде таких денег. И тогда боярин Власьев с достоинством сказал:

— Государь заботится о верных слугах своих!

Тимофей Выходец, не удержавшись, бросил есть и быстро-быстро пересчитал деньги. А когда понял, что теперь он не беднее, чем до захвата шведами любекского корабля, то посмотрел на накрытый стол и велел слуге, словно был у себя дома:

— Принеси икорки, отвык от икры черной в Неметчине. Да и говядины надо бы побольше, у меня от такого купанья чего-то аппетит разыгрался…

Пока в Ивангороде Выходец угощался едой князя Буйносова-Ростовского, в Нарве шведы тщетно пытались выяснить, что же это за таинственный купец такой, который так лихо и непонятным способом расправился со шведской стражей и переплыл реку. Сведений о нем было ничтожно мало. Дело в том, что капитан корабля, который привез купца Выходца в Нарву, как и многие любекцы сильно недолюбливал шведов. После бегства нанимателя он строго предупредил свою команду:

— У нас обязательно спросят, кого мы везли сюда из Любека. Всем запомнить: наш корабль нанял русский, которого зовут Иван, сын Петра. Откуда он взялся в Любеке, нам неведомо. Кто скажет иначе, тому лучше не возвращаться в Любек!

Матросы согласно закивали, ибо никто из любекских моряков не любил шведов.

Если комендант Нарвы был взбешен, узнав о бегстве русского купца, то Арманд Скров и его друзья-заговорщики на радостях собрались вместе. Подняли бокалы и шепотом произнесли тост за храброго русского купца Тимотеуса. А потом уже без всяких тостов пировали, отходя от той тревоги, которую ощутили, узнав об аресте русского разведчика. Напились основательно, но вреда это никому не принесло.

Поздно вечером хлынул страшный ливень. Наступила полная темнота, началась буря, даже речные волны Наровы казались грозными. Капитаны шведских военных судов испугались: не порвет ли страшный ураган паруса, не сломает ли мачты. Они предпочли укрыть свои корабли у пристани, а промокших и продрогших матросов отправить согреваться в каменную крепость.

В полночь раздался еле слышный скрип корабельных канатов — в страшный ураган Ганс Мюллер отправил свой корабль в плаванье. Кто-то может посчитать, что решение любекского шкипера было безумным. Но это не выдумка авторов книги, а исторический факт: в ужасную бурю бесстрашный любекский мореход сумел пройти мимо шведских судов, выйти в открытое море и отправиться в родной порт. Невзирая на непогоду, немецкий корабль вернулся в Любек, причем моряки даже не попросили перед уходом у Афанасия Власьева дополнительной платы за неожиданные сложности.

Что касается Тимофея Выходца, то шведские власти, так и не смогли узнать, кого именно задержали. А вскоре началась война с Речью Посполитой и стало не до какого-то таинственного русского купчишки…

Глава 21. Не объединить ли Польшу с Россией?

В российскую столицу Афанасий Иванович Власьев приехал очень вовремя: как раз ожидался приезд в Москву литовского канцлера Льва Сапеги. Вельможный пан не ударил в грязь лицом: в Москве, помимо десятка вельмож и куда большего числа простых дворян, находилось 400 человек прислуги, да еще несколько сотен — черни.

Царь Борис не посрамил земли русской: на прокорм польской посольской оравы, по воспоминаниям секретаря посольства Ильи Пельгржимовского, выделялось ежедневно 14 коров, 30 баранов, сотня гусей, одного только перца посольской челяди требовалось около килограмма в день. Кто знает, не потому ли хитроумный канцлер Сапега сформировал столь огромную свиту, что знал: голодным в Московии никто из его спутников не останется.

Ещё у российской границы великого посла Льва Сапегу встретил конвой — три тысячи стрельцов и конных дворян. Чтобы посол не скучал в пути, для него выделили специальный дорожный винный погреб. К услугам вельможного пана всегда имелись штоф (более литра) водки, штоф рейнского вина, штоф романеи (красного вина из Франции), штоф вишневого меда, штоф малинового меда, ведро отборного меда, ведро медового кваса, 2 ведра пива разных сортов. От такого количества алкоголя во время долгого пути вполне можно было спиться, но канцлер, как всегда, был щедр и делился напитками со свитой. Существуй тогда гаишники, пану Сапеге было бы некомфортно дуть в трубочку, но мертвецки пьяным его во время путешествия никто не видел. А когда прибыли в Москву, выпускник Лейпцигского университета юрист и политик Лев Сапега и вовсе оказался трезв, как стеклышко: умели пить ляхи!.

Вельмож разместили по хорошим домам. Ели, пили, имели надежную охрану, вот только царь их не принимал. Будто бы колено болит. Чтобы заинтересовать царя Бориса, литовский канцлер составил список привезенных для него и членов его семьи подарков. Они исчислялись десятками: золотая цепь, украшенная жемчугом и драгоценными камнями, гнедая лошадь, убранная по-гусарски с чепраком, украшенным жемчугом, серебряный кубок с позолоченной крышкой, золотой кораблик (игрушка для царского сына), носилки, покрытые красным бархатом, а в средине обложенные парчою на меху в серебряной оправе и при них шесть итальянских коней с бархатною сбруею, оправленною в серебро, перламутровый кубок, осыпанный бриллиантами… Князь Андрей Васильевич Елецкий прочитал список и возмущенно посмотрел на Сапегу. Лев Иванович спокойно выдержал его взгляд. Тогда князь гневно спросил:

— Почто царский титул не пишешь? Почему царь не назван государем всея Руси? Надобно титул писать так: «Божией милостью, Государь Царь и Великий Князь Борис Фёдорович всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Государь Псковский, Великий Князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных. Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Лифляндский, Удорский, Обдорский, Кондийский, и Обладатель всея Сибирская земли и великие реки Оби и Северные страны, Победитель и Государь Иверские земли Грузинских Царей и Кабардинские земли Черкасских и Горских Князей и иных многих Государств Государь и обладатель».

Без запинки перечислив все земли, князь Елецкий, не дожидаясь ответа, развернулся и ушел, хлопнув дверью.

День сидели послы в отведенном для них доме, два дня, три… Никто к ним больше не приходил, на переговоры их не приглашали. Постепенно полякам стало казаться, что они находятся в своего рода заключении: на улицу ходить нельзя, женщин нет, делать нечего. Разве что пить водку и хмельной мед, щедро предоставляемые Льву Сапеге московитами.

Однажды, после третьего кубка хмельного меда вице-посол пан Варшицкий недоуменно спросил у своего начальника:

— Почто вы титул царский не написали? Что это меняет? — Надобно мир с Москвой подтверждать, а не гордость тешить.

Пан Сапега вздохнул в ответ:

— Я по-твоему кто, посол польский, или подданный царский? Канцлер Великого княжества Литовского или царя Федора холоп?

— Что за вопрос?! Не понимаю?

— Чего тут не понять! Этот московит, князь Елецкий, хочет, чтобы я титуловал царя так: государь всей Руси. Но разве Малая и Белая Русь не являются частью Руси? Милостивый пан, посмотрите карты, нарисованные лет сто назад в Германии. На них и вовсе Русью называются только киевские и полоцкие земли, а владения царя — Московия. Если же я признаю, что царь Борис — государь всея Руси, получится, что и Оршанское воеводство, где я родился, и Слоним, где ныне живу — земли русского царя!

— Да, это не годится, ваши земли — ваши, а не царя Бориса, — решил пан Варшицкий.

Лев Иванович про себя подумал: «Пану Варшицкому зубы заговорил, но, быть может, и правда — заключение мира с русскими важнее того, как титуловать их царя?»

На следующую ночь пан Сапега проснулся от шума и колокольного звона, в темноте он увидел за окном красное зарево. Рядом с посольским домом горели избы, случилось самое страшное, что только может быть в Москве — пожар. То была расплата за вольготную жизнь в деревянных домах с садами и банями: дерево горело очень быстро, стоило кому-то забыть вечером потушить свечу на кухне или из печи выпадала на пол раскаленная зола и, случалось, сгорало полгорода.

Пан Сапега вспомнил, что рядом с их домом — склад соломы. Вскочил, торопливо оделся, не погнушался своими ясновельможными руками таскать со всеми из колодца ведра с водой для тушения огня. Про себя молил:

«Всемогущий Господь и Пресвятая Дева Мария, позвольте мне еще раз увидать мою юную Лизу, ей еще рано быть вдовой, смилуйся надо мной, Матка Бозка!»

Матерь Божья смилостивилась над Сапегой: он увидел, как к месту происшествия бежит пожарная команда из стрельцов, как воду носят уже не ведрами, а бочками, как отступает, укрощается хищное пламя, как голосят погорельцы на пепелище…

На следующее утро злой и невыспавшийся канцлер сказал своему заместителю, варшавскому каштеляну Варшицкому:

— Какая, впрочем, разница, как титуловать царя, если земли все равно наши. Пусть царский титул будет таким, каким его хотят слышать московиты, лишь бы переговоры начинали!

О том, что спорный вопрос больше не является камнем преткновения, известили пана Елецкого. И вроде бы ничего уже не мешало подготовке заключения договора о мире, но вдруг послу Сапеге объявили, что у государя болит нога, он никого не принимает.

Посол и его заместитель сидели у окна, попивали мед и однажды увидели… посольство Швеции. Шведы проехали в каретах мимо дома, где поселили пана Сапегу. Лев Иванович встревожился и велел пану Варшицкому пригласить князя Андрея Елецкого в гости. Как сказали бы сегодня, на междусобойчик. Согласно русско-польскому обычаю, на стол тут же выставили пиво и водку для поднятия настроения.

Пан Сапега перепил Елецкого: стал русский пьян, охотно отвечал на вопросы, с трудом ворочая заплетавшимся языком. Сообщил полякам:

— Наши со свеями обо всем сговорились, нам — Нарву и Дерпт, свеям — наша помощь в войне с Польшею.

Побледнел как полотно варшавский каштелян, а Лев Сапега с иронией сказал князю Андрею:

— Язык вельможного пана заплетается, а рука ножом вареную говядину режет, словно трезвая. Отведай пан князь, нашего польского пирога с сыром, на Москве такого не поешь.

— А я уже недавно его у вас ел. Но и сегодня угощусь, пирог вкусный, — совершенно трезвым голосом признал князь Елецкий.

— Когда нам будет дана аудиенция у Его Величества?

— Думаю, завтра.

26 ноября послов, наконец, допустили в Кремль. Поляки ехали по московским улицам на лошадях, за ними двигались дворяне и пажи, последние торжественно несли подарки для Бориса Годунова. По сторонам дороги стояли стрельцы и наемные немецкие солдаты, сразу несколько тысяч их выстроились вдоль улиц на пути движения послов — ни в какой другой стране мира никогда не выстраивали для встречи иностранных дипломатов почетный караул такой численности.

В Грановитой палате послы увидели государя. Он сидел на троне, покрытом красным бархатом, пол устилали ковры. В руках царь держал золотой скипетр. На голове Бориса Федоровича была корона с огромных количеством драгоценных камней. Казалось, если их продать, то на вырученные деньги можно нанять небольшую армию. По правую сторону от царя сидел мальчик — царевич Федор Годунов. Чуть поодаль, справа и слева от царя разместились бояре.

Царь гостеприимно пригласил послов на пир. Сохранилось его описание, составленное наемным французским офицером Жаком Маржеретом: «Сапега обедал в присутствии Царя, вместе со своей свитой до 300 человек. Всем подносили угощение на золотой посуде, которой весьма много — разумею блюда.

На пиру послам и боярам прислуживали 200 дворян, одетых в кафтаны из золотой и серебряной персидской парчи, с длинными воротниками, висящими по спине на добрых полфута и унизанных жемчугом… Когда Царь сядет за стол, а послы и другие приглашённые лица тоже заняли свои места, эти дворяне отправились на кухню за яствами. Но в первую очередь, поставили на стол водку в серебряных кувшинах».

Видно, впечатлили кувшины с водкой француза, раз он выделил их при описании пира! Добавим, что кувшинов было много, и на следующий день у послов сильно болела голова, а самым популярным напитком в посольском доме оказался рассол.

Настоящие переговоры начались лишь через неделю. Причем на троне вместо царя Бориса сидел ребенок. Царевич Федор Борисович объявил канцлеру:

— Отец мой повелел своим боярам вести с тобой переговоры.

— Мы этому рады, мы за тем и приехали, а не для того, чтобы лежать и ничего не делать.

«И ладно бы лежал рядом с Лизой, — подумал Лев Иванович, — а то лежи один. А как там она? В 17 лет ведь всякая дурь может юной жене в голову придти. В Слониме осталось столько молодых офицеров… Вот так и жертвуешь личной жизнью ради Отечества».

Сожалея, что его не слышит царь Борис, литовский канцлер произнес блестящую речь из 23 тезисов. Он призвал русских и поляков жить в любви братской как людям одной веры христианской, одного языка и одного народа славянского. Вельможный пан предложил: пусть русские и поляки заключат оборонительный союз, вместе воюют с врагами, земли, завоеванные у неприятеля, делят пополам, поляки могут служить русскому царю, а русские дворяне — польскому, причем русские в Польше вправе быть православными, а поляки в Москве — католиками. Монета в обоих государствах должна быть одинаковой, в Балтийском море следует иметь общий флот; если король Сигизмунд не оставит сына, Польша имеет право избрать в государи царя Московского с тем, чтобы он год жил в Варшаве, год — в Вильно, а год — в Москве.

Думный дьяк Щелкалов слушал и поражался: по сути, канцлер дерзновенно предложил создать конфедерацию России и Польши. Для него, десятки лет прослужившего на дипломатическом поприще, план казался дерзновенным. «А ведь хорошо будет, — подумал он. — Появятся у нас академии, да университеты, как у ляхов, флот создадим и шведам нос прищемим, татары из Крыма в набеги ходить побоятся. К тому же, вместе с гордой шляхтой польской и Бориску с трона стащить будет легче».

Царь Борис слушал речь посла, лежа на мягкой перине на топчане неподалеку от приоткрытой двери в палату. Рядом стоял верный Афанасий Власьев. Переговаривались шепотом, так, чтобы никто их не слышал.

— Слышь, Афоня, а если дьяк Щелкалов сейчас согласится, я его все-таки в Сибирь сошлю.

— А почему ему соглашаться нельзя?

— Так ведь зачем все предлагается, — с неожиданной проницательностью ответил Борис, — чтобы католичеству путь на Русь проложить. Подумай сам. Православные сейчас есть в Речи Посполитой? Полно. А католики на Руси? Горстка. Причем те, кто подобно отряду французов, мне по найму служат, про веру свою молчат. А понаедут поляки, появятся костелы, ксендзы, иезуиты…

Холоп царский Афонька Власьев, пользуясь тем, что никто не слышит, дерзко, богохульно спросил государя:

— А то плохо? Бог ведь один. Зато едины с Польшей станем сильнее.

— Во-первых, мы привыкли к вере православной. Народ иную не примет. Появятся две веры, станут друг друга резать, как католики с гугенотами во Франции. Во-вторых, сейчас патриарх подчиняется царю, а в Европе короли-католики слушаются Папу. Хочешь, чтобы нами управляли из Рима? Нет. То-то же. А что касается союза с Польшей… Там сейчас каждый князь, не просто пан, а какой-то государь своих владений. Короля не слушают, армии собственные имеют, друг с другом воюют. До добра сие не доведет, рухнет это государство, ибо нет власти аще не от Бога, а они королевскую власть, Господом им данную, подлинной властью не признают. Ладно, послушаем, что Щелкалов ответит.

Ответил Василий Яковлевич Щелкалов, как ему было велено:

— О союзе вопрос можно решить только после подписания вечного мира. А вечный мир можно подписать только после решения вопроса с Ливонией, исконной вотчиной владык русских, начиная с великого князя Ярослава.

Чтобы пресечь споры о Ливонии, Лев Иванович Сапега демонстративно развел руками:

— Не дал мне король Сигизмунд полномочий о том говорить.

При этих словах думный дворянин Татищев, пожилой человек с расшатанными нервами, не выдержал и устроил скандал.

— Ты, Лев, еще очень молод; ты говоришь все неправду, ты лжешь.

Сапега с презрением ответил:

— Ты сам лжешь, холоп, а я все время говорил правду; не со знаменитыми бы послами тебе говорить, а с кучерами в конюшне, да и те говорят приличнее, чем ты.

— Что ты тут раскричался! Я всем вам сказал, и еще раз скажу и докажу, что ты говоришь неправду. Не лги, ты знаешь, у тебя есть полномочия.

— Ты лжец, ты привык лгать, я не хочу с таким грубияном ни сидеть вместе, ни говорить о делах.

С этими словами, на глазах у царевича Федора Борисовича посол повернулся к двери и вышел вон из Грановитой палаты, всем своим видом показывая, как он оскорблен.

— А ведь Татищев прав, есть у него полномочия. Но как себя вел, как это горделиво отрицал! — с иронией заметил царь Борис.

— Что же делать?

— Вот что Афоня. Витийствовать в Грановитой палате хорошо, когда все уже обговорено, когда послы обо всем договорились. А истинные переговоры идут тихо. Поезжай-ка ты на днях к этому Льву Ивановичу в дом, поговори с ним по-людски. Может, что и получится.

Завтрашним вечером Афанасий Иванович попивал пиво в доме, предоставленном Льву Ивановичу, и, не торопясь, беседовал с ним по-русски. Два дипломата быстро перешли на ты, говорили дружелюбно, но каждый жестко стоял на своем.

— Ну, не пойму я тебя, — говорил Власьев собеседнику. — Не пойму! Почему ты не можешь отдать нам Дерпт и Нарву? Ведь вам их все равно не удержать. Армия на юге, воевать сразу со всеми — и со шведами и с валахами — невозможно.

— Я на то, чтобы отдать Нарву и Дерпт рад бы согласиться, но не могу, — развел руками Лев Иванович Сапега.

Про себя польский политик подумал: «Польский Сейм согласился на войну со шведами только с условием присоединения Эстляндии к Речи Посполитой. Не будет Нарвы и лифляндского Дерпта, значит и война с герцогом Карлом не нужна».

Переговоры зашли в тупик.

Судьба Прибалтики вновь решалась на юге и зависела от того, сумеет ли гетман Ян Замойский вернуть контроль над Молдавией и Валахией. Это понимали и Власьев и Сапега. И потому спокойно продолжили пить пиво, твердо уяснив, что от них, дипломатов, сейчас ничего не зависит. Между делом, Лев Иванович спросил:

— А почему в Москве арестовали боярина Юрия Никитича Романова и сослали в монастырь?

— Да против царя интриги плел. У Государя всея Руси не забалуешь…

Строго говоря, пан Лев, родившийся неподалеку от Орши, был либо русским, либо белорусом, и российский мед был для него напитком предков. — Прим. авторов.

Тут, надо признаться, насчет единства польского и русского языка пан Сапега немножко преувеличил. Но, как сказано! — Прим. авторов.

Глава 22. Арест первого Романова

Как же попали под арест родители будущего основателя династии Романовых и почему Афанасий Власьев был уверен, что они злоумышляли против царя Бориса?

Началось всё с того, что к окольничьему Семену Годунову, троюродному брату царя, пришел дворовой человек боярина Александра Никитича Романова. Явился сей доносчик с конкретной целью.

Семен Годунов недаром имел прозвище «правое ухо царя» — он возглавлял политический сыск. Работу организовал, не мудрствуя лукаво. Вроде бы прост был его метод. Но, между прочим, так не додумались действовать ни царь Иван Васильевич Грозный, ни его верный опричник Малюта Скуратов. Семен Годунов рассуждал: кто терпеть не может бояр? Их крепостные. Вот и велел шеф политического сыска пропускать к себе чужих дворовых людей в любое время. Такой доносчик за ценные сведения получал и свободу, и деньги.

Казначей боярина Александра Романова Бертенев, впрочем, крепостным не был. Но боярина своего за что-то сильно не любил. И пришел к Семену Никитичу со словами:

— Готов на Романовых доносить, за каждым их шагом следить!

Был вечер, беседовали они наедине, в полутьме. Рачительный Семен Годунов по поводу этой полутьмы своим слугам нравоучительно говорил, что свечи надобно экономить. А про себя думал: незачем каждому рассматривать лицо его осведомителей.

— Говори!

— О чем?

— Так ты же с доносом пришел.

— Я пришел сказать, что готов доносить. А грехов за боярином Александром пока не нашел.

— Так чего приперся?!

Семен Годунов, в отличие от своего родственника-царя, был человек грубый и, не задумываясь без замаха, дал собеседнику кулаком в зубы — как посмел этот ничтожный человечишка бездарно отнимать время у него, окольничьего! Удар получился не очень сильный, утирая рукавом кровь, Бертенев порадовался про себя, что зубы целы. И тут до Семена Годунова, внезапно, дошло.

— Погодь, стой, где стоишь! — велел он и глубоко задумался.

И на Бертенева, и даже на его хозяина Александра Романова Семену Годунову было наплевать. Но обвинив Александра Романова, можно было связать с ним и его старшего брата Федора. А это меняло всё дело. Романовы были близкими родственниками Ивана Грозного — тетя Федора была женой Ивана Грозного, и Федор Никитич, наряду с Борисом Годуновым, после смерти сына Ивана Грозного считался одним из двух претендентов на трон. И сейчас все недовольные царем Борисом мечтали заменить его на Федора Никитича. Вот этого опасного человека и надо было бы поскорее сослать туда, куда Макар телят не гонял!

Федор Никитич Романов был человеком весьма своеобразным. В юности он учился за границей — окончил колледж иезуитов в Вильно. Был красив собой, любим в народе, служил воеводой в Пскове, полками командовал. Словом, и образован, и опытен, и репутация в войсках неплохая — соперник опасный. И пусть ничем плохим себя не проявил — пока голова Федора Никитича покоится на его плечах, а не отделена от тела, тревожно будет Семену Годунову.

— Значит так, — сказал он Бертеневу, — завтра придешь сюда в это же время. И последи на всякий случай завтра днем за боярином Александром Романовым: нет ли на нем какой вины?

Когда Семен пришел к Борису Федоровичу, царь уже собирался спать. Семен выгнал спальников из царской опочивальни и тихим голосом изложил свой план.

— Креста на тебе нет! — возмутился царь.

— А что они с нашей Ирой сделать хотели?! — жестко напомнил шеф политического сыска.

Тут пришел черед задуматься царю. Что они хотели сделать с Ирочкой, его любимой сестрой… Ни одну женщину на свете не любил царь так, как свою младшую сестренку. Жену, Марию Скуратову, желал, с нежностью к ней относился (когда не был в ссоре), а Иру — любил. Она у него была и красавица, и умница, и защитница — будучи супругой царя Федора, много лет защищала она брата от всех интриг. И добра необыкновенно, и целомудрие в содоме, царившем во времена Ивана Грозного, сохранила. Когда тесть — Иван Васильевич — умирал, за три дня до гибели пожалела его, пришла утешить. И через минуту выбежала, вся в слезах, не перенеся сладострастия царя, который, даже будучи при смерти, не изменил своим порочным привычкам. Сыну умирающего, мужу своему, она ничего не сказала — подумал набожный Федор Иоаннович, что слезы у нее от жалости к отцу его, Ивану Васильевичу. А вот брату шепнула: «Не далась, успела убежать!». Будучи царицей, умница Ирина вела переговоры с иностранными дипломатами, переписывалась с королевой Англии Елизаветой, с Александрийским патриархом, а Константинопольский патриарх Иеремия назвал ее «украшением северных стран». Не будь ее, не учредили бы в Москве патриархию, так и остался бы главой церкви митрополит. А по отношению к супругу своему болезненному как себя вела! Многие ждали, что она найдет другого мужчину, чтобы забеременеть, родить наследника и покончить со спорами, кому быть царем после смерти Федора. А Ира хранила верность супругу. Даже Мария, дочь Малюты Скуратова, не выдержала:

— Что это твоя сестрица не может ножки под любым пригожим ей добрым молодцем раздвинуть и потомство произвести?

Борис тогда поморщился, сказал Марии:

— А ежели я бы чьи-то чужие ножки раздвигал, что сказала бы, супруга?

— Ну, если для важного дела — благословила бы. А надо, так и свечку бы подержала.

Брат царицы серьезно ответил:

— Хорошо. Я подумаю. А предлог, почему чужую жинку приласкать — дело важное, всегда найдется.

Ничего не ответила Мария, но по глазам понял Борис, дрогнула. Весь день от него старалась не отходить, когда никого рядом не было, бедрами шевелила маняще, грудью к нему прижималась. Кончилось все тем, что ночью супруги до утра мирились. На рассвете, после очередного упоительного восторга, сил уже не было ни у него, ни у нее. Борис только и мог, что ласково гладить Марию по волосам, а она лежала, обнаженная и счастливая, и прошептала:

— Буду я у тебя, единственной.

И Борис в тот момент признал: да, она победила! Но победа эта была ему очень приятна.

А тех, кто хотел развести Ирину с супругом, да сослать ее в монастырь, он ненавидел. Да она потом сама в монастырь ушла. Но то было потом, когда муж умер, она сама постарела, побыла на престоле царицею Ириной I. А тогда рано ей было в 29 лет идти в монастырь. Что же, раз они ее в монастырь хотели отправить, пора и им отплатить той же монетой! А кто они? Сослать в монастырь его сестру Иру хотели прежде всего Василий Шуйский, да митрополит Дионисий. Но чьи позиции усилились бы, ототри заговорщики Годуновых от трона? Федора Романова. Трудно, очень трудно было поверить, царю Борису, что тот ничего не знал об этом заговоре.

…Всю ночь не спал царь Борис Годунов. Ворочался, думал. В том числе и о том, что Иван Васильевич Грозный давно бы уже отдал всех этих Романовых своему тестю Малюте Скуратову. И те перед смертью горько пожалели бы, что много лет назад родились! А Семен Годунов хочет их всего лишь сослать. Под утро Борис не выдержал, разбудил царицу Марию. Та, первым делом, начала ласкаться, отдалась ему, а когда потом они лежали расслабленные, выслушала и посоветовала:

— Главное, повели в ссылке обращаться с ними получше. Ни в чем не отказывать. А сослать можно.

— Быть по сему!

Раз пообещал Борис Федорович, обратной дороги нет. Понимая это, дочь Малюты сказала, довольная:

— Этим Романовым на троне никогда не бывать!..

Утром царь повелел Семену:

— Действуй!

Глава политического сыска тут же велел своему с давних пор доверенному человеку раздобыть компрометирующий материал. Вечером, когда Бертенев пришел к Семену Годунову, тот, не здороваясь, протянул предателю мешочки с какими-то кореньями.

— Зачем это?

— Как зачем?! Ты грехи за боярином Александром нашел?

— Нет, — виновато ответил доносчик.

— Вот и придется тебе, дураку, помочь. Это сейчас положишь в кладовую боярина. А завтра утром сам же придешь с доносом, мол, Романовы хотели отравить государя.

Тут Бертенев всё понял. Ужаснулся. Ведь одно дело, боярина в мелких грехах обвинять, другое дело — когда речь о цареубийстве идет. Плохо стало Бертеневу. Заикаясь, он спросил:

— Как же так?!

Чтобы привести его в чувство, Семен Годунов отвесил Бертеневу затрещину.

— Ты зачем сюда шел, песий сын?! Сам пришел, я тебя не звал! Понял? Знаешь, что за ложный донос на боярина бывает? А ну иди, неси мешочки с кореньями и клади их куда положено — в кладовую боярина Александра, чтобы донос ложным не был. Иди же, шкуру свою спасай!..

На следующий день на дворе бояр Романовых царило столпотворение. Сновали туда-сюда стрельцы, спешили с бумагами подьячие Разбойного приказа. Прибыл царь, лично поблагодарил бдительного Бертенева за донос. Супруга Федора Романова, Ксения Ивановна, не старая еще хорошенькая женщина стояла бледная, как снег, и дрожащими руками прижимала к себе четырехлетнего сыночка Мишеньку. Будущего царя Михаила.

Сознаваться в грехах Романовы почему-то не захотели. Пришлось вязать им руки, отвозить на телеге в Разбойный приказ, вести в пыточную. Увидев дыбу, Федор Романов всё понял и торопливо сказал Семену Годунову:

— Семен Никитич, выручи, сообщи, в чем мне следует признаваться. Только зверем не будь, не вели Мишеньку и Ксению мою пытать!

— Да, что я тебе зверь, что ли?! А ты, как известно, хотел отравить троюродного брата моего и занять его место. Говори писарю, хотел?

— Хотел отравить царя и занять его место, — признал, не видя возможности оспаривать главный аргумент своего противника, Федор Романов.

— Ну, вот и хорошо, отравитель, надейся теперь на царскую милость. Ты к нему с ядом, а он к тебе с добром — учись милосердию.

Никто не обратил внимания на то, что коренья были самые обычные, нисколько не ядовитые. В суматохе человек Семена Годунова не успел достать настоящих — ядовитых кореньев. Но кого это теперь волновало?

Весь день Борис ходил сам не свой. Бояре и дворяне шептались: мол, переживает царь, что хотели его отравить, страшно ему, обидно. А Борис думал о том, что раньше на него молва вешала чужой грех, мнимое убийство царевича Димитрия, теперь же, о чем никто не знает, есть у него грех собственный. И страшно ему вдруг стало, тревожно, казалось, что придет за преступлением наказание, наступят смутные времена. С тревогой посмотрел Борис на детей — Ксению и Федора, подумал, не придется ли им отвечать за грехи отца. А когда от печальных дум заболело сердце, велел кликнуть доктора Хильшениуса.

Царь был милостив к отравителям, Федора Романова постригли в монахи под именем Филарета, супругу его, Марию, также ждала монашеская келья. Мать ее отправили в Чебоксары, Александра Никитича — к Белому морю, родственника Романовых князя Черкасского со всей семьей — на Белоозеро, других родичей — Репниных — разослали по разным городам. Имя дьяка Василия Щелкалова на следствии названо не было.

У царя Бориса заговорила совесть. Требовал он, чтобы обращались со ссыльными бережно. Например, одному из Романовых — Василию Никитичу — царь сохранил прислугу, приставу велел следить, чтобы Романов по дороге в ссылку не покончил с собой, на питание выделялась сумма в сто рублей — 99 из ста россиян могли завидовать ссыльному Романову! Увы, не учел государь чрезмерного рвения слуг своих. Они не простили отравителям козней против царя. Того же Василия Романова пристав, вопреки воле царя, держал на цепи, пока тот не помер. Погибли большинство Романовых. Кровь этой семьи предшествовала ее царствованию, кровью Романовых — через несколько веков — монархия в России и закончилась. Странное совпадение!

Дьяк Василий Щелкалов слушал об арестах с содроганием. Подумал про себя: «Григория Отрепьева пора немедленно отправить в Речь Посполитую. Первым делом, пусть идет себе в Киево-Печерский монастырь и там объявляет себя законным царем!»

Итак, призрак умершего царевича Димитрия навис над Русью…

Через несколько месяцев царь Борис, заподозрив дьяка Василия Щелкалова в причастности к появлению в Речи Посполитой какого-то авантюриста, выдававшего себя за царского сына, но не имея доказательств вины Щелкалова, уволил главу Посольского приказа с должности. Но что это могло изменить?..

Глава 23. Тревога конрада Буссова

Тимофей Выходец отправился из Ивангорода в Нарву еще до рассвета. К месту, где предстояла переправа через реку Нарову, купец и провожатые шли, словно дети, взявшись за руки. Вызвано это было кромешной темнотой: в крепости специально не зажигали огней, ночь выдалась безлунной, звезды оказались закрыты тучами, из которых на землю лился мелкий, занудный осенний дождик. Путники порой не могли разглядеть даже, что у них под ногами, но, если кто-то, споткнувшись, начинал падать, остальные удерживали его.

Воевода, князь Буйносов-Ростовский решил проводить купца Тимофея лично. Прощаясь у переправы, наклонился к уху купца и очень тихо, так, чтобы не слышали даже сопровождавшие его два верных стрельца, прошептал:

— Ты не рискуй. Главное, узнай, что там за дело у этого немецкого офицера — и сразу домой. Как возвращаться-то будешь?

— Лодку на том берегу в камышах спрячу. Бог не выдаст, шведская свинья не съест!

— А если обнаружит кто лодку, да себе заберет и в другое место на ней уплывет?

— Тогда готовь, воевода, для меня водку и новые сапоги, в сапогах через Нарову не поплыву, — пошутил Выходец.

— Да ты что?! Вода — ледяная. Не доплывешь же! — не понял шутку воевода и изрядно испугался.

Князь Буйносов-Ростовский прекрасно понимал: гибель лучшего своего разведчика государь воспримет и как провал воеводы Ивангорода. Так что погибни Выходец, и князь впадет в немилость. Да и Тимофея воеводе было бы очень жаль, нравился этот сметливый и находчивый купец князю Буйносову-Ростовскому.

— Не доплыву, — улыбнувшись, признал Тимофей. — И пытаться не стану. Придется либо лодку угнать, либо от Нарвы уйти и в селении эстском за деньги перевозчика искать. Перевозчику чего-нибудь наплету про зазнобу на том берегу, или какое иное срочное дело.

— Ох, Тимофей, а в Нарве у тебя зазноба есть?

— Не без этого. Прости, князь, мне пора, совсем скоро рассветать начнет.

Сев в лодку, Тимофей Выходец стал грести к чужому берегу, стараясь опускать весла в воду очень мягко, чтобы не создавать никакого шума. Через несколько минут на шведском берегу он вытащил лодку на берег в густорастущих камышах, еще привязал веревочками к самым толстым стеблям камыша — какая ни есть, а надежда, что она никуда не уплывет. Конечно, надежнее было вытащить ее на берег, но там ее наверняка обнаружат. Поэтому Выходец спокойно сел в лодку и стал дожидаться рассвета. А с первыми лучами солнца выбрался из камышей и направился на дорогу, ведущую к Нарве.

Через полчаса стражник, дежуривший у городских ворот, увидел среди крестьян, доставлявших продукты на городской рынок, средних лет мужчину в господской одежде.

— Ты кто?

— Я — Карл, приказчик из Вендена, — недовольно буркнул тот.

— А чего ты, Карл, такой хмурый и неучтивый? — недовольно спросил стражник.

— Чего-чего! Хотел попасть в город еще вчера, так как в Лифляндии хозяин велел мне поторопиться. Скакал в темноте, лошадь ступила в канаву, я свалился с нее. Сам уцелел, но лошадка при падении сломала ногу. А я к ней привык, она у меня давно. Пришлось ее прирезать, чтобы долго не мучилась. Теперь вот, иду на своих ногах.

Стражник подумал, какой дурак этот приказчик. Кто же не знает, что нельзя скакать на коне в полной темноте?! Так как он видел приезжего из Вендена впервые, то на всякий случай спросил:

— К кому едешь?

— К купцу Арманду Скрову.

Члена магистрата Арманда Скрова в городе уважали все: и шведские власти, и местные бюргеры. Стражник уже открыл было рот, чтобы сказать приказчику: «Проходи!» и тут до него дошло.

— Постой! Ты, как тебя там…

— Карл.

— Карл, ведь сейчас война.

— Ну да, — признал очевидное тот.

Про себя Тимофей Выходец подумал: «Черт бы побрал эту польско-шведскую войну! Как она не вовремя!».

— Так как ты мог приехать, раз идет война? — допытывался стражник.

— В Нарве есть запрет на въезд для приезжих торговцев из Вендена? — вежливо поинтересовался Карл.

— Официально нет, — признал стражник.

— А как я выехал из Вендена и почему ехал по ночам, — это ведь мое дело.

Стражник задумался над тем, как быть. На польского шпиона этот помощник купца был совсем не похож. Но поляков в лютеранском городе не любили и стражник решил подстраховаться.

— Стоять здесь! Эрих, понаблюдай за ним! — велел он молодому напарнику. — А я пока сбегаю за господином ратманом.

Логика стражника была простой: если ратман Арманд Скров знает приказчика, тот вряд ли может считаться шпионом. В любом случае, ответственность за решение ляжет на члена городского магистрата. Стражник осознавал, что попал в неприятную ситуацию. Бесспорно, не следовало пускать человека с польской стороны в город. Но и ссориться с Армандом Скровом не хотелось — вдруг своей неуступчивостью стражник сорвет ратману выгодную сделку и станет его врагом. Нет уж, лучше переложить ответственность на самого ратмана.

Тимофей Выходец спокойно стоял рядом с поигрывающим алебардой Эрихом. Шло время, дождь усиливался… «Все-таки удобны эти кожаные немецкие широкополые шляпы, — подумал Выходец, — был бы я в русской меховой шапке, давно бы голова намокла».

Купцу было скучно, хотелось позавтракать. Он решил было купить творога у запоздавшего крестьянина, спешившего на рынок, но Эрих преградил ему путь алебардой:

— Куда?!

Тимофей хотел ответить, но тут и его внимание, и внимание стражника привлекли несколько шведских рейтар, рысью скакавших к городским воротам.

— Вот же несутся. Посторонись! — сказал рослый Эрих.

«Не за мной ли они мчатся?» — с тревогой подумал про себя Тимофей.

Чтобы отвлечься от чувства голода и неприятных мыслей, он решил думать о хорошем. Вспомнилась жительница Нарвы Анна, супруга купца, которая охотно позволяла Выходцу разделять ее одиночество тогда, когда ее супруг надолго уезжал по торговым делам. «Не бойся, — цинично успокаивала мать троих детей любовника в моменты страсти, — даже если после твоих объятий у меня станет увеличиваться живот, наш ребенок будет признан законным сыном, а мой супруг сумеет обеспечить его. Так что смелее, Тимотеус!». Эти слова отнюдь не радовали Тимофея, он боялся, что Анна и в самом деле родит, и его ребенок вырастет не православным — еретиком. Но, хоть и беспокоился он, отказаться от встреч с Анной был не в силах. Заметим, что несмотря на возраст, тридцатилетняя супруга нарвского торговца мехами была очень хороша. Рождение троих дочерей отнюдь не испортило ее фигуру, она тщательно следила за собой, а в постели была страстной, и, что редко встречалось в то время, жадной до экспериментов и новых поз. К тому же хвалила Тимофея за его неутомимость, даже насмехалась над супругом, мол, плоховато тот исполняет супружеский долг. А любимого Тимотеуса, как уже говорилось, нахваливала: в кровати он куда лучше ее рогоносца.

Псковский купец уже давно свыкся с мыслью, что лучшей любовницы, чем эта нарвская прелюбодейка, ему не найти: обаятельная, остроумная, красивая, смелая и тщательно следящая за своим телом… Даже в ее циничных шутках, в ее испорченности было нечто вовсе не отталкивающее от нее, а греховно-притягательное. И Тимофей даже гордился, что эта необычная женщина остановила свой выбор на нем. Причем он понимал, что в его отсутствии Анна наверняка не скучает, что он и муж этой красавицы, наверняка не единственные ее мужчины. Но и эта мысль не подводила Тимофея к выводу, что надо прекратить любовную связь. Как говорится, лучше есть медовый крендель в солидной компании, чем черствый хлеб в одиночку.

Несмотря на приятные воспоминания о черноволосой красавице Анне, о том, как она хороша, когда утром, при свете дня, встает, не стесняясь своей наготы, купец не утратил внимания к происходившему на улице. Он одновременно и думал об Анне, и внимательно наблюдал за окружающими. Видел, как рейтары, не обращая на него никакого внимания, торопливо проскакали через городские ворота, оттеснив в сторону крестьян. Видел, как постепенно все желавшие попасть на городской рынок хуторяне уплатили пошлину и проехали за крепостную стену. Перед входом в город остались только Тимофей и стражник Эрих.

Чтобы скоротать время, Выходец продолжил думать о приятном — об Анне. Увы, Тимофей понимал, что в в этот приезд в Нарву он не получит возможности вновь наставлять рога местному торговцу мехами Он считал, что не может сегодня осчастливить своими лобзаньями легкомысленную Анну не только потому, что ее супруг, возможно, будет дома. Главная проблема заключалась в том, что Анна ложилась под русского купца Тимотеуса, а с приказчиком Карлом из Вендена была абсолютно незнакома, более того, даже и не подозревала о его существовании. И разведчик Выходец вовсе не собирался раскрывать этой развратной немке свою тайну: если она при каждой встрече с Тимофеем предает супруга, то наверняка легко предаст и самого Выходца ради выгоды и удовольствий. А жаль. Как уже говорилось, такую женщину, как Анна, надо было еще поискать.

Тимофей не готов был признаться даже самому себе, что истинная причина его добровольного отказа от свидания с любовницей не в этом. Всё чаще вспоминал он русскую женщину Машу, одиноко жившую в городе Риге. И хотя, будучи еще не старым и крепким мужиком, он, как и положено, испытывал плотские желания, но даже с красивой и бойкой прачкой Прасковьей, которая услаждала его по ночам в Пскове за то, что дарил ей дорогие подарки, он встречался теперь довольно редко. И ведь умом понимал, что Анна более страстна и приятна в постели, а Прасковья моложе и красивее трактирщицы Марии (да и обаятельная, фривольная Анна, пожалуй, выглядела бы на улице более приметно; на нее, а не на скромницу Машу, заглядывались бы мужчины, поставь их рядом). Но словно околдовала Выходца рижанка! О чем он предпочитал не думать: встретились, разошлись, что у них еще может быть общего с этой лифляндкой? А раз, кроме редких ночных ласк, больше ничего не ожидается, то нечего и голову себе морочить.

«Как только торговля между Московией и Швецией возобновится, надо будет, не таясь, поехать в Нарву и встретиться с Аннушкой», — словно споря с самим собой, решил Тимофей.

Легка на помине! По улице, словно прочитав мысли Тимофея Выходца, шла с корзинкой в руках жена нарвского купца Анна. Шла, слегка покачивая бедрами. Вроде бы и не нарушала ее походка правил приличия, но все мужчины на улице смотрели только на нее, и завидовали в тот момент ее богатому мужу, оптовому торговцу мехами Фридриху. Молодой и, видно, неопытный в амурных делах стражник Эрих, желая обратить на себя внимание черноволосой красавицы, вежливо спросил:

— Фрау Анна, вы на базар, покупать еду, чтобы приготовить обед Фридриху?

В небольшом, в сущности, городке, почти все знали друг друга по имени.

— Нет, Эрих. Я одна, совсем одна, — томным голосом ответила обаятельная женщина. — Мой супруг поехал по имениям, скупать меха у местных дворян. Хочет заключить хоть какие-то сделки, ведь русским запрещено везти меха в Нарву. И для кого мне готовить обед?

Анна так лукаво задала этот вопрос и так взглянула на Эриха, что юный стражник просто покраснел, хотя формально в словах супруги торговца не было и намека на фривольность.

Анна равнодушно посмотрела на стоявшего рядом незнакомого приказчика.

— Кто это рядом с тобой, Эрих?

— Это приказчик Карл. Он приехал из Вендена.

Купец Выходец с огромным трудом сохранял невозмутимое выражение лица. Причем, отнюдь не страстное желание при виде красавицы Анны, а страх испытывал он в тот момент.

«Как нелепо было бы погибнуть из-за страстной любовницы! — думал он. — Если она сейчас узнает меня, то невольно может выдать, что мы знакомы, пусть даже при этом откроется ее блуд. Я же никак не смогу объяснить, почему эта женщина называет приказчика Карла Тимотеусом. Неужели придется мудреным ударом тэйквондо, коему некогда обучил меня живший среди китайцев дядя Федор, уложить стражника Эриха на землю и быстро бежать из города?!»

Но женщина, видимо, не признала в нем своего мужчину. А после слов Эриха, Анна окончательно утратила интерес к какому-то приказчику, чье лицо почему-то показалось ей знакомым. И приказчик, и рядовой стражник были ей совсем не интересны.

Выходец усмехнулся про себя, вспомнив, как он в первый и в последний раз попытался подарить ей кольцо с бриллиантом. Его притягательная любовница с циничной иронией отвергла дар. Возражение ее оказалось лаконичным:

— И что я, по-твоему, скажу мужу? Что он хоть он и рогоносец, но это повышает благосостояние семьи не хуже его оптовой торговли?

Не нужны были черноволосой горожанке от ее мужчин ни подарки, ни деньги, и, в сущности, этой блуднице должно было быть абсолютно все равно, кем является ее любовник, если пригож, да ночами хорош. Но Анна отличалась очень своеобразным честолюбием и, кружа головы всем, готова была допустить до себя только дворянина или представителя купеческой элиты. В первый раз, когда Тимофей пришел к ней домой, Анна играла с ним, как кошка с мышкой; вела себя весьма фривольно, но завалить себя на постель не давала, допытывалась, что он из себя представляет. Тимофей долго и вдохновенно сочинял, что он — богатейший купец Пскова, что приехал с небольшим — всего из нескольких телег обозом лишь потому, что разумен и, образно говоря, никогда не кладет все яйца в одну корзину. Долго расписывал он свое богатство, горько сожалея о том, что не может сказать о главном. О том, что знают его имя не только в Пскове, но и в Посольском приказе в Москве, что в переписке он с самим Государем всея Руси. Знал, что никогда не скажет об этом в Нарве, но как тяжело было молчать! Обуреваемый страстным желанием, купец работал языком, расписывая свое богатство и влияние, пока Анна с очаровательной улыбкой не произнесла:

— А еще у тебя в Пскове есть трехэтажный каменный дом, персидский жеребец, и два бочонка с золотом, зарытых в саду.

Уловив иронию в ее голосе, Тимофей сконфуженно замолчал. Впервые в жизни потерпел он неудачу, добиваясь женщины. И в тот момент, когда собрался было встать и уйти, чтобы не видеть ее, рядом — желанную и недоступную, — гордая Анна вдруг проворно скинула с себя платье, под которым ничего не было. Не успел Тимофей и глазом моргнуть, как купеческая жена уже стояла перед ним при свете дня полностью обнаженная, позволяя иноземцу любоваться своим совершенным телом. Дав ошеломленному Тимофею наглядеться на себя, сказала с легкой насмешкой в голосе:

— Понравилось мне то, что никто еще так старательно не врал, чтобы меня добиться. Значит, сильно тебе желанна. Утром, на молитве, поблагодаришь Господа за то, что допустила я тебя до себя. Ну, не стой же столбом, приступай к тому, за чем пришел!

И началась тогда упоительная ночь…

Быть может, и узнала бы в то утро Анна Тимофея и выдала бы его удивленным вопросом, для чего это он нарядился в немецкое платье? Однако человек в простой одежде приказчика был ей настолько неинтересен, что Анна смотрела на Тимофея, но не обращала внимания на то, кто перед ней. Равнодушно повернула она голову и, слегка покачивая бедрами, пошла по улице — притягательная, но кроме мужа, ни для кого из нарвских мужчин недоступная. Понимала прекрасно, что если заведет любовника в родном городе, то дальше всё пойдет по поговорке: шила в мешке не утаишь. И предпочитала быть для земляков первой красавицей — гордой, греховно желанной и неприступной, а сладость любовную от других мужчин в строжайшей тайне получать.

Уже потом, обдумав в спокойной обстановке происшедшее, Тимофей понял, что всю жизнь будет гадать: то ли Анна в упор не узнала его (а так, скорее всего, и было), то ли она столь великая актриса, что ни намеком, ни взглядом не выдала своего удивления, чтобы не показать свое знакомство с любовником.

В то утро появление любовницы у городских ворот настолько выбило Тимофея Выходца из колеи, что он даже бдительность подрастерял. И вздрогнул от неожиданности, когда кто-то сзади хлопнул его по плечу, пока Тимофей вместе с Эрихом смотрел вслед уходившей Анне. Нервное напряжение дало себя знать, разведчик, еще не обернувшись, резким движением сбросил руку.

— Карл, что с тобой? — прозвучал вопрос. — Почему ты стал таким нервным, неужели дорога из Вендена в военное время оказалась столь тяжелой?

Городской стражник слышал, как член нарвского магистрата Арманд Скров недовольно выговаривал иногороднему приказчику:

— Я заждался твоего приезда, мои деньги лежат мертвым грузом, вместо того, чтобы приносить прибыль. Что ты стоишь под дождем, пойдем поскорее, обговорим наши дела. Иди за мной!

Через пару минут, когда они вошли в богатый дом ратмана — и остались наедине, Скров тихонько сказал с легкой иронией:

— Надеюсь, я не очень раскомандовался… господин приказчик?

— Я только купец, а вы — член городского магистрата. Так что были в своем праве, — польстил собеседнику Тимофей.

Мужчины прошли в гостиную, где их уже ждал офицер, о котором говорил Выходцу князь Буйносов-Ростовский. Тепло, словно старому знакомому, улыбнулся русскому разведчику Конрад Буссов.

Арманд Скров отдал приказание служанке-эстонке, по-хозяйски похлопав на людях свою прислужницу и любовницу по упругой заднице. Казалось, что немолодому ратману доставляло удовольствие показывать знакомым, что эта юная еще девушка принадлежит ему.

Когда эстонка накрывала на стол, Тимофей не мог сообразить, что это за трапеза — то ли слишком поздний завтрак, то ли слишком ранний обед. Но в любом случае, стол у Арманда Скрова, как всегда, был хорош: отменный луковый клопс из свинины, говяжьи языки холодного копчения, фаршированная щука, зелень, заморские фрукты — апельсины и ананас, легкое, не кружащее голову, пиво.

Только начав есть, Тимофей сообразил, что насыщается он один, а его собеседники уже позавтракали и деликатно ждут, когда гость с русского берега Наровы утолит голод и согреется. Сказал вежливо:

— Может быть, я пока доем, а вы изложите суть дела, господин офицер. Государь всея Руси встревожен вашим сообщением о том, что вы хотели бы вернуться на Родину? Не обидели ли вас чем? Или ваши услуги плохо оплачиваются?

Задав вопрос, Тимофей спокойно отправил в рот большой кусок говяжьего языка. А Конрад Буссов со вздохом пояснил:

— Что вы! Я понимаю, в Московии меня уважают, ваш государь весьма щедр ко мне.

Тимофей сосредоточенно ел луковый клопс. Видя, что рот собеседника занят, Конрад Буссов продолжил:

— Вы хотите знать, почему я стал думать об отъезде домой? Наше с вами дело затянулось, обстоятельства складываются против нас, а тайну невозможно хранить вечно. Поймите меня, я говорю всё, как есть. Быть может, если бы я родился русским, я готов был бы с легкостью отдать свою жизнь, рискуя, ради присоединения Ливонии к России. Кстати, я никогда не стал бы поддерживать дело королевича Густава, если бы не видел, что оно выгодно для моих соотечественников-немцев из ливонских городов. Но я всего лишь наемник, служащий царю за деньги. И не скрою, нынче готов разорвать этот контракт. Ведь если я не уеду из Ливонии, то, возможно, вскоре мне придется бежать отсюда. И неизвестно, окажется ли бегство удачным. Я оказался тайным врагом и шведов и поляков, ведущих войну друг с другом. И те и другие могут повесить меня. Я — простой офицер, без поместий и больших средств, не знаю, наймет ли меня кто-либо в родной Германии. Но я ответственен перед своей семьей. Вокруг — польские и шведские земли. Куда мне бежать в случае опасности?

— На Русь, — лаконично произнес Тимофей и деловито занялся куском фаршированной щуки.

— Но что меня ждет на Руси?

Тимофей жевал рыбу, воцарилась пауза. Запив съеденное добрым глотком пива, Выходец пояснил:

— Разве мало знающих иноземцев служат сейчас на Руси?! Только совсем недавно капитан Жак Маржерет стал командовать отрядом иноземцев. Руси нужны знающие военные, а страна моя велика и обильна. Государь всея Руси просил передать тебе, Конрад Буссов, коли приедешь ты служить в Москву, царь Борис пожалует тебе поместье со ста крестьянами и жалованье в 50 рублей в год. От себя к словам царским добавлю: в Москве в армии царя Бориса уже служат многие сотни иноземцев. Немцы живут в Немецкой слободе по своим собственным законам, там есть лютеранская церковь, при ней немецкая школа для детей. Ты будешь получать жалованье, а из поместья тебе станут присылать еду, дрова, ткани и другие припасы. Недавно в Москву приехала группа дворян из Ливонии, обиженная польским королем и не пожелавшая служить шведам. Знаешь, что сказал им великий государь? — «Очень сожалеем, что вы своими выгнаны, и всех животов лишились, но не печальтесь, мы дадим вам землю, людей и слуг, будем водить вас в шелку и золоте, кошельки ваши наполним деньгами…».

У Конрада Буссова захватило дух. Хоть и выдавал он себя в Лифляндии за дворянина, но на самом деле уроженец крошечного Люнебургского княжества был лишь сыном пастора. А в Московии его не только готовы были признавать дворянином, царь наделял его имением. Офицер сделал добрый глоток пива и сказал:

— Я согласен. Ведь к тому же так я устрою судьбу дочери.

— Дочери?

— Недавно через Ригу проезжал молодой пастор Мартин Бер. Ему удалось получить место в той самой лютеранской церкви в Москве, о которой вы говорили. Место хорошее, ибо над пастором нет начальника в виде епископа. А у меня есть дочь на выданье. В Риге пастор и она явно испытывали симпатию друг к другу. Но Бер откровенно сказал мне: «Кем я могу быть в Риге? Пастором без места? Вам нужен такой зять?». Мы поняли друг друга и развели руками. Теперь же я рад, что смогу поехать в Москву. И ради того, чтобы обеспечить свое будущее, готов рисковать здесь.

— Что скажете, ратман?

Выходец имел в виду, что Арманд Скров может высказаться по поводу решения офицера, и надеялся, что член магистрата одобрит выбор Буссова. Но собеседник понял его по-своему:

— А мне некуда бежать! Только Нарва — мое Отечество. Мои предки приехали в Эстляндию сотни лет назад и в Германии я — чужой. Но я чужой и тогда, когда отъеду на пять миль от Нарвы. Ибо меня будут окружать эсты. Да, они придерживаются одной веры со мной, я даже сплю со своей служанкой, а в молодости не раз задирал юбки другим женщинам эстов. У меня нет никаких предубеждений против них, но они — иные. И только в Нарве я чувствую себя дома. Поэтому я готов рискнуть. Я помню, как благоденствовал мой город под властью царя Ивана Грозного. Нам дали возможность жить, как мы хотим, и русские стрельцы лишь защищали наш выбор. Никто не опасался, что его насильно обратят в католичество, торговля процветала…

Неожиданно Конрад Буссов сказал:

— Я слышал, что герцог Карл заявил своим послам, которых он отослал в Москву, что при вступлении на престол он дал клятву сохранять шведские владения и не может отдать город русским. Он может лишь обменять его на русские города Корелу и Орешек. Но с условием, что торговля будет идти не через Нарву, а только через Таллинн!

— Но тогда мой город захиреет!

— Думаю, герцог Карл специально сделал такое предложение, зная, что царь отклонит его, но не сможет обвинить Швецию в неуступчивости, — пояснил Буссов.

— А откуда вы вообще всё это знаете? И как вы могли добраться до Нарвы? Вы, офицер армии польского короля, находитесь в шведском городе! И не проявляете никакого беспокойства.

— А шведы знают, что я здесь.

Тимофей Выходец замер. А Буссов невозмутимо пояснил:

— Я специально приехал договариваться с ними. Польская армия на юге, шведы уже заняли Пернов и продвигаются к лифляндскому Дерпту. В самом городе произошло восстание, горожане не впустили в город польский гарнизон, а значит шведы займут Дерпт без боя.

Буссов объяснял ситуацию, а Выходец старательно запоминал то, что говорил офицер.

— Итак, шведы скоро займут почти всю Лифляндию. И я, если хочу остаться здесь при деле и иметь влияние, должен перейти на их сторону. Шведы пообещали сделать меня комендантом Мариенбурга. А значит, если Государю всея Руси понадобится, я смогу передать сию крепость русской армии в любое время!

Вечером, в полной темноте Тимофей Выходец нашел в камышах свою лодку и торопливо поплыл к русскому берегу реки Наровы. Приласкать легкомысленную Анну ему так и не довелось. А ночью вместо плотской любви он занимался совсем иным делом — из Ивангородского замка писал письмо царю Борису. Этот доклад Выходца сохранился для истории. Кстати, в нем Тимофей, купец до мозга костей, не без сожаления писал: «А в Ругодив твоих государевых торговых людей ругодивский воевода не пускает… и товаров из-за реки вывести не дал, и торговли, государь, нет». Не было ее и в Пскове, откуда изгнали в качестве ответной меры таллиннских купцов…

На такие деньги в то время можно было каждую неделю покупать по корове. — Прим. авторов.

Цитата подлинная. — Прим. авторов.

Глава 24. Город для принца

В середине июля 1601 года небо над Москвой постоянно было покрыто тучами. В городе беспрерывно шли дожди. Катарине Котор не хотелось выходить из дому: на улице холодно, мокро, грязно, а в их жилище царит великолепие, к которому она за полгода жизни в столице России так и не смогла привыкнуть. Еще когда принц Густав въехал в Москву, Борис Годунов одарил его по-царски: прекрасный терем, великолепные скакуны, обилие дорогой посуды… Бывшая жена данцигского мещанина одевалась в наряды из расшитой золотом парчи, тончайшего персидского шелка, роскошного бархата, носила ожерелье из огромных жемчужин и увесистую золотую цепь (вскоре тяжелая цепь Катарине надоела и она спрятала ее в ларец из слоновой кости). Казалось, у Катарины есть всё, о чем только можно мечтать: любящий ее принц, огромные богатства, сколько угодно денег (когда Густав приехал в Москву, государь подарил ему фантастическую по тем временам сумму — десять тысяч рублей. Так как принц интересовался наукой больше, чем хозяйством, то он тут же передал все деньги своей «второй половине»).

Из Данцига к Катарине привезли ее детей. К чадам отнеслись, словно они были рождены молодой немкой в законном браке с Его Высочеством. Ни у кого и мысли не могло появиться, что Катарина будет недовольна жизнью. Между тем, данцигская красавица чувствовала себя несчастной.

Принц видел, что его любимая хандрила. Впрочем, и он сам в последние дни чувствовал себя подавленно. Очень хотелось увидеть солнце, но… Этот год был зловещим, пугающим: с весны стояла темень, словно продолжалась зима. Солнце заволокло какой-то дымкой, оно выглядело красноватым, даже в полдень на него можно было спокойно смотреть, не жмуря глаза. Впрочем, солнце и в обычный год бывает красным во время заката, когда вид его предвещает сильный ветер. Но в тот год и луна постоянно была кроваво-красной, словно во время затмения! А днем непрерывно шел дождь, наводящий уныние.

— Ты поедешь сегодня к доктору Хильшениусу? — поинтересовалась у принца красавица Катарина.

— Не хочу. На улице опять холодно, темно, как зимой и проливной дождь. Почему так холодно? Странный день. Я приказал бы слугам затопить печь, так неудобно, кто же топит летом?

— Тебе неудобно, тогда это сделаю я! — заявила уроженка Данцига.

Молодая женщина вышла из комнаты в коридор, поймала за рукав одного из слуг и велела тому по-русски:

— Быстро затопи печь!

— Кто же топит печь в июле? — раздался вдруг насмешливый мужской голос. — Русские нас не поймут, — констатировал новый собеседник Катарины по-немецки.

Взглянув на случайного собеседника, молодая женщина пришла к выводу, что не помнит его. Однако, видимо, это был один из тех лифляндских дворян, что приехали к принцу Густаву за счастьем и деньгами и жили в доме принца. Увы, принц Густав ничего не мог им предложить, кроме придворных должностей без жалованья. Дворяне, не получая денег, стали дерзить. Самые сметливые устроились на службу к русскому царю, этот же, видимо, был глуповат, но нагл. Разговаривал с неподобающей иронией и разглядывал ее похотливыми глазенками. Катарина отступила в комнату и, когда дворянин вошел следом за ней, словно царица отвесила ему сильнейшую затрещину:

— Кому посмел дерзить холоп?! — с ледяным презрением в голосе спросила она.

Дворянин побагровел. Эта данцигская горожанка посмела поднять руку на него, лифляндского барона!

— А ну тихо, шалава невенчанная! — произнес он с угрозой.

Услышав это, принц Густав, присутствия которого в комнате дворянин вначале не заметил, в гневе вскочил на ноги. Тут только лифляндец сообразил, что основательно влип: он оскорбил своего сюзерена! Катарина впрочем, как выяснилось, могла сама постоять за себя. Продолжая говорить по-русски, она победоносно воскликнула:

— А ну, глянь-ка в окно, холоп! Это при снеге-то нельзя топить!

Лифляндский немец взглянул в окно и оторопел: уже не дождь, а самый настоящий снег кружился на ветру!

А ведь было лето — 28 июля 1601 года. Изумленный лифляндский дворянин думал: «Господи, куда это меня занесло! В этой Московии снег идет даже летом. Что же здесь происходит зимой?! Быть может, по московским улицам ходят медведи, а волки грызут домашних собак прямо во дворах?» Ему захотелось домой, в уютную Лифляндию, где летом обитатели его поместья купались в речке и загорали на красивом прибрежном лугу. Увы, поместья больше не было: поляки, пользуясь политической неразберихой, провели редукцию, конфисковав в пользу шляхтичей ряд баронских имений. У бывшего барона ничего не осталось, а в этом доме хотя бы отменно кормили…

Дворянин с грустью смотрел в окно на кружащиеся снежинки, а Катарина, собравшись с силами, дала ему новую затрещину, такую, что мужчина был вынужден сделать пару шагов вперед, чтобы не упасть.

— Пошел вон, холоп! — торжествуя победу, сказала бывшая данцигская горожанка.

Увидев, как его невенчанная супруга проявила характер, принц расхохотался. Через секунду Катарина заливалась смехом вместе с ним, а униженный лифляндский дворянин предпочел тихонько ретироваться в свою комнату-каморку, чтобы не выходить до ужина.

Тем временем, появился слуга с вязанкой дров и стал торопливо топить печь. Сидеть у огня было веселее, но в комнате все равно царил холод.

— Знаешь, никогда не любил пить, но сейчас хочу водки, чтобы согреться, — признался Густав.

— Зачем же дело стало? — удивилась Катарина.

Такой она и нравилась принцу больше всего — решительной, красивой, всё понимающей. Ее Высочество (в этом доме Котор, как правило, называли именно так) отдала распоряжение, и буквально через минуту появился слуга с целым бочонком водки.

— Нам столько не выпить, — по-немецки заметил принц…

Они сидели у огня, пили водку из маленьких рюмок и закусывали черной икрой, столь понравившейся Катарине, и балыком, который предпочитал Густав. Катарина снова загрустила.

— Что с тобой? Ты плохо спишь по ночам, стала нервной, — с тревогой спросил принц.

— Конечно, я стала нервной. Каждый вечер я засыпаю с тревогой в душе и с тревогой же просыпаюсь по ночам. Да, я стала такой нервной, что порой заставляю трепетать твоих слуг и готова напуститься на придворного.

Катарина промолчала и не сказала о том, что, подобно принцу, который утешал себя химическими опытами, она стала искать утешения в русской водке и хорошо хоть не перешла опасную грань и не сделалась рабыней алкоголя. Раньше, когда принц Густав спрашивал, что с ней, Катарина, пересиливая себя, начинала казаться веселой, очаровывала любимого ослепительной улыбкой. В результате Густав не мог понять своих придворных — отчего им мерещится, что Катарина мрачна, злобна и ворчлива?

Но сейчас, то ли снег был тому виной, то ли не было больше сил держать в душе то, что накопилось, и Катарина сказала:

— Странно, что нас еще не выгнали из этого дома. Кому мы нужны?! Москва ведет переговоры с польским королем. А значит — нам не видать Риги как своих ушей. Царь не любит меня, простолюдинку, тебя, принца, может и пожалеет, а меня выгонит.

Густав вздохнул про себя, вспомнив, как непросто было ему отстоять Катарину Котор. Царь Борис вызвал его во дворец и долго воспитывал. Объяснял, что принц подает плохой пример своим потенциальным подданным, живя с чужой женой, называя своими рожденных вне брака детей, говорил, что принц не обычный человек и не должен так поступать. Что пора ему прекратить катать свою данцигскую знакомую на роскошных санях по городу, а самое лучшее — отправить ее обратно в Данциг и пусть вымаливает у мужа прощение.

Царь удивлялся, как это принц не понимает: политик не должен так поступать, это вредит авторитету и карьере. Густав всё понимал и удивлялся — когда же, наконец, государь осознает, что любовь бывает сильнее благих намерений. В какой-то момент принцу Густаву показалось, а вдруг царь Борис и в самом деле хотел отдать за него прекрасную и не по годам мудрую царевну Ксению, и потому стремится убрать от него Катарину? Но тут царь словно утратил к нему интерес и велел:

— Ступай!

Принц размышлял: рассказывать о визите во дворец Катарине или нет? Она же тихонько сказала:

— Впрочем, и тебя могут выгнать или просто удавить, ведь русским известно, что за письмо ты несколько месяцев назад пытался передать для короля Сигизмунда.

Вот тут Густаву стало по-настоящему холодно. Царь лишь слегка, мимоходом пристыдил его, но в этот момент шведу показалось: «Всё. Он лишний на этом празднике жизни. Теперь никто уже не станет ему доверять».

После напоминания Катарины о его неразумном поступке, принцу захотелось побыть одному. Густав сказал, что идет ставить химический опыт, и покинул фаворитку.

Катарина Котор недолго оставалась у печки одна. В комнату с поклоном вошел слуга-немец. Доложил:

— Прибыл дьяк Посольского приказа Афанасий Власьев.

Слово «дьяк» слуга произнес по-русски.

В тот момент Катарина был так расстроена, что даже не обратила внимания на то, что слуга не назвал Афанасия Ивановича дьяком Казанского дворца, а указал более высокую должность.

Уроженка Данцига посмотрелась в венецианское зеркало — достаточно ли хороша? Промолвила:

— Пригласи!

Встретила она Афанасия Ивановича с дороги приветливо, из уважения к гостю выговорила по-русски:

— Не замерз с дороги, дьяк? На улице ведь холод — будто и не июль. Налить водочки для сугрева?

Власьев, однако, стать собутыльником сожительницы принца отказался:

— Пить не буду и Вашему Высочеству не советую.

После паузы гость не утерпел и заговорил не о том, зачем пришел, а о своих успехах:

— Я теперь не простой дьяк. Великий Государь назначил меня главой Посольского приказа.

Катарина по-иному посмотрела на него: перед немкой сидел министр иностранных дел огромной страны! Предложила по-немецки:

— Не соизволите ли отобедать с нами? Я сейчас отдам распоряжения.

От обеда Власьев отказываться не стал. Поинтересовался:

— А что изволит делать Его Высочество принц Густав?

— Ставит какой-то химический опыт. С утра все жаловался, что ему не хватает селитры, послал придворного искать ее в торговые ряды на Красной площади. Их Высочество лучше не беспокоить, пока он не закончит. К обеду обещал освободиться.

— Неужели принц и в самом деле хочет найти секрет, как превращать простой металл в золото?

— Мой супруг увлечен медициной. Он ищет рецепты новых лекарств, которые позволили бы лучше лечить, — пояснила Катарина Котор. — А каковы вести из-за границы? Что в Ливонии?

Афанасий Иванович охотно поделился новостями:

— Шведский герцог Карл занял Вольмар. Шведский флот подошел к Риге.

— Значит, герцог Карл возьмет Ригу себе?

Власьев пояснил:

— Думаю, нет. С герцогом собирается начать войну датский король — воин смелый и мудрый. А с юга уже спешит с большой армией польский гетман Замойский. Не о взятии Риги, а об удержании Дерпта и Нарвы скоро шведам помышлять придется.

Внезапно Катарина всхлипнула:

— Что нам до этого?! Кто бы ни владел Ригой, мой супруг никогда не въедет в нее, как король Ливонии!

Видя ее отчаяние, Власьев растерялся, словно у дочери, по-русски спросил красавицу:

— Да чем тебе плохо в Москве, Катюша?

— Да тем, что принц здесь никому не надобен! Я ночами не сплю, думаю, что будет с моей семьей… Коли не состоится поход в Ливонию, значит, и в принце никакой нужды нет. Что будем делать, когда из этого дома нас выгонят?! Король Сигизмунд обратно не примет. Не к герцогу же Карлу ехать, на верную смерть? Если бы Бог пожалел хотя бы детей моих!

— Катя, Катя, да о чем ты? — стал утешать молодую женщину Власьев. — Да разве царь Борис бросит доверившихся ему людей?! Кто собирается вас выгонять?

— А кому мы нужны?! Есть у нас королевский двор, но нет королевства, есть у Густава титул принца, но нет ни клочка земли.

— Нет земли? Но ведь будет, — заверил глава Посольского приказа. — Я для того пришел, чтобы сообщить государеву волю: принцу дан в удел город Углич. Там он и будет жить со своим двором. Мудрый государь уже разобрался: Его Высочество не только знатен, но и разумен. Пусть совместно с воеводой Углича управляет воеводством. Земля там богатая, хватит денег на содержание двора и еще останется. Словом, окажется принц Густав при деле.

Словно камень свалился с души Катарины Котор. Но все же она посетовала:

— Значит, царь благоволит к принцу. Ох, я боюсь и того, не захочет ли он женить Густава на своей дочери Ксении. Такой красавицы я больше не видела ни в Польше, ни в Ливонии, ни в Москве. Что же будет тогда со мною и с моими детьми, Афанасий?

— Поклянись, что будешь молчать!

Удивленная подобной просьбой, Катарина поклялась на Библии.

— Царь повелел мне договариваться о свадьбе Ксении и принца Иоганна, младшего брата датского короля Христиана. Говорят, что Иоганн умен, красив и благороден.

Услыхав о подобных намерениях царя Бориса, Катарина окончательно успокоилась. И тут в гостиную вошел принц Густав. Вежливо поздоровавшись с Власьевым, он радостно сообщил любимой женщине:

— Дорогая, наконец-то у меня всё получилось! Думаю, мне удалось обогатить медицинскую науку…

Увы! Вскоре после приезда жениха Ксении в Москву принц датский Иоганн внезапно заболел и умер 19 лет от роду. — Прим. авторов.

Глава 25. Мир или война?

Вновь царь Борис принял Афанасия Власьева, лежа в постели. С печалью в голосе царь произнес:

— Плохо мне. Если что недоброе со мной случится, ты, Афоня, поддержи сына моего, укрепи власть юного царя Федора.

— Сделаю, что могу, — лаконично ответил Афанасий Иванович. Про себя же подумал: «Как только речь заходит о детях, царь Борис перестает быть государем. Должен же понимать, что именно обязан выбрать дьяк, если выбор будет между страшной войной, когда сын на отца идет, а брат на брата, или же сменой династии. Не о Федоре, о Руси придется думать. Нравятся мне и умный мальчик Федя и красавица Ксения, а делать-то что?! Ты уж живи, Борис Федорович, подольше, не ставь меня перед страшным выбором».

— Ладно, — вздохнул царь. — Думаешь не знаю, что сейчас обещаешь, а когда я помру, решать по своему будешь.

— Нравятся мне твои дети, — вдруг сказал Власьев. — Что смогу для них сделаю.

— Теперь о делах поговорим. Был у принца Густава?

— Был. Волю твою — выехать в Углич — ему передал. Катарина Котор счастлива была донельзя.

— Эх, шальная баба! Ну зачем она Его Высочеству? Замужняя, греховная, скандальная.

— Любит, значит. Прости, государь, боюсь кое о чем говорить.

— Молви! — тут же велел царь.

— Великий государь! Ты о полюбовнице принца так говоришь, словно мешает она тебе. Словно хочешь замуж за Густава Ксению выдать. Катарина, кстати, от ревности с ума сходит. Понимает ведь, что ни молодостью, ни красотой, ни умом, ни образованностью с Ксенией сравниться не может. Вот и бесится, говорят даже придворных бьет.

— То что бьет, это хорошо, они от того ко мне на службу перебегают. Сегодня с утра еще один просился, говорит, не хочет от данцигской горожанки затрещины получать. А что касается Густава и Ксении… Думаю, и сейчас на Москве многие гадают: хочу ли я выдать Ксюшу замуж за принца Густава или нет, и через сотни лет летописцы этим вопросом задаваться будут. А ведь всё очень просто. Мечтал я ее за дюка Максимилиана выдать и сделать королевой Польши. Не только для того, чтобы Ругодив и Колывань получить, но и для нее самой старался. Не вышло. Жаль. Хочу теперь за принца датского Иоганна выдать. Нет у него земель, так хоть умен и образован. С ним Ксюше хорошо будет. А вдруг и этой свадьбе не бывать? Тогда что? Не сидеть же Ксении всю жизнь в девках, счастья женского не зная. Сгодился бы и этот принц Густав, на крайний случай. Не за Шуйского же или Милославского ее выдавать, не может мой подданный над моею же дочерью властвовать, будучи мужем ее. Это где ж видано, чтобы царь подданному кнут передавал, свою кровинушку хлестать!. Вот она правда, Афоня. Ладно, в Углич принца Густава — так в Углич! С глаз долой, из планов — вон! Ты готов в Вильно ехать? — неожиданно царь перешел на другую тему.

— Готов. Только я вот о чем думаю. А надо ли с поляками мир подписывать? Помню ведь, великий Государь, что герцог Карл предлагает. Эстляндию и Лифляндию ему, но Полоцк — Руси! Вместе на ляхов навалиться, Ригу для шведов и Полоцк для тебя у них отобрать. Все-таки прибыток.

Борис Годунов тяжело вздохнул.

— Что-то не так, государь?

— Хотел я без войны Ригу и Ругодив получить. А с войной, стоит ли? Вот сейчас говорим: выход к морю нам нужен, торговать с иноземцами. Но во-первых, в прошлом году в Архангельске 29 заморских кораблей побывало. Немало. А во-вторых подумай сам, стоит ли Нарва или Рига войны? Вот посадские люди говорят: надо свой выход к морю иметь, тогда купцам будет торговать легче, товары, что наши посадские люди мастерят, дороже продаваться станут. А кто за эти города воевать будет? Стрельцы — то есть те же посадские люди. И что важнее для жены и детей стрельца, чтоб за неделю на три копейки больше в дом приносил, или чтобы живым был? Ну ка, ответь!

— Ясно, что важнее — мертвые копейки в дом не несут.

— Вот я и задаюсь вопросом, стоит ли Полоцк войны? Говорят, ляхи там свирепствуют, веру менять заставляют. Плохо это?

Афанасий Власьев аж растерялся. Как же можно такие вещи под сомнение ставить?!

— Конечно, плохо для православного люда.

— А в Полоцке тоже так думают?

— Не знаю, — растерялся вдруг Власьев.

— Коли не нравится им вера латинская, почто не восстают, к нам не бегут, о помощи не просят? Вот молили бы помочь веру им сберечь, другое дело. А так, чего ради нашим стрельцам да дворянам умирать?

Афанасий Власьев был просто ошеломлен логикой царя Бориса.

— Нет, Афоня, не для того я на престол взошел, чтобы русскую кровь проливать. Мало ее что ли при Иване Васильевиче Грозном пролилось?! По опричникам соскучились?

— Бывшие опричники — твоя опора, государь, — удивился Власьев тому, что царь будто бы не понимает простых вещей. — Они — друзья твои, а бояре враги.

— Коли так, избави меня Бог от друзей моих, а с врагами как-нибудь сам справлюсь. Ты, Афоня, тогда еще слишком юн был, а я всё помню. Разорил Иван Васильевич Грозный землю русскую. Кстати, тесть мой, Григорий Скуратов, умер вовремя. Жизнь отдал ради меня и своей дочери. Не погибни он тогда, при осаде Колывани, Иван Васильевич отправил бы его на плаху, меня сослал бы, а Марию мою, дочь Малюты, в монастырь бы отправил, да в такой, где бы она умерла побыстрее. Скуратов всё понимал, и потому при неудачном штурме города в первых рядах вперед шел, а потом отступать не стал. Получилось, что погиб, как герой, а не как разоблаченный враг Руси и царя. Никто ведь не мог сказать, за что на невинных людей царская немилость приходит. Но известно было всем, что сочтены дни Малюты Скуратова. Вот так, Афоня. Я когда на престол всходил, народу пообещал: никто безвинно казнен не будет! Казнь даже одного невинного — грех. А на войне не один, тысячи погибнут. Нет, я войну долгую и кровавую не начну. Знаю, Афоня, что обо мне говорят: мол, воевать не умеет, оттого и не хочет. Да, не умею…

После этих слов думный дьяк Власьев замер, не зная, что и сказать. Хвалить царя и говорить, неправда, мол, умеешь, было, во-первых, глупо, а во-вторых, дерзко: неприлично перечить государю, когда он категоричен. Соглашаться с Борисом, значило принижать царское достоинство. Вот и молчал Афанасий Иванович.

Видя это, Борис Годунов улыбнулся и повторил:

— Да, не умею. Только не царское это дело — воевать. Для войны у Сигизмунда гетманы есть, у меня — воеводы. Вот оно как.

Помолчали. Царь предложил Власьеву откушать медку, выпить вкусный напиток из малины. Афанасий Иванович с радостью согласился. Причем отнюдь не потому, что хотел есть. В то время считалось, что угощение от царя — честь немалая.

Слуги принесли мед, свежий хлеб, малиновый напиток. Государь поднялся с постели, сел к столу. Чтобы что-нибудь сказать за едой, Афанасий Власьев заметил:

— Опять дождь льет.

Царь оживился, но глаза его стали печальны.

— Вот, Афоня, еще одна причина, почему воевать нельзя. Бедствие ведь великое надвигается, голод! Урожай гибнет. Как можно в такое время страну напрягать?! Нельзя сейчас воевать ни нам, ни полякам, ни шведам. Я тебе вот что скажу, Афоня. На Москве до сих пор шушукаются: мол, был царь Иван Васильевич Грозным для своего народа. И, правда, был. А герцог Карл куда более для свеев грозен. О чем он сейчас думает? О том, чтобы число поданных своих ненамного увеличить. А то, что в той же Финляндии у него половина подданных за зиму помереть может, это его не интересует. В Финляндии, между прочим, холоднее, чем в Москве. И получается: подданных у дюка Карла к весне не больше, а меньше станет, даже, если Ригу возьмет. Страшный человек, этот дюк Карл — жизнь шведа, финна — ни в грош не ставит! Я, вот, обо всех забочусь, на богадельни деньги трачу, пахарям хочу помочь…

— И потому тебя ненавидит теперь и купечество посадское, и бояре. Ведь это за их счет государство богадельни строит, — твердо сказал Власьев.

Дьяк еще сильнее сжал под столом кулаки, перестал есть мед. Никогда в жизни он не вел раньше столь откровенного разговора с царем, и не помышлял, что такое возможно. Сейчас было страшно: добр Государь, а вдруг прогневается? Как это для него, Афоньки, обернется? И самое печальное, что увлекся дьяк разговором, потерял контроль над собой. Опытный дипломат, а, не подумав, брякнул то, что произносить не следовало. И что за этим последует?

Царь от упрека отмахнулся:

— Пусть ненавидят, лишь бы не мешали. Не в том беда. Страшно мне, Афоня. И не только за детей моих. За то, что еще не случилось, страшно. Голод наступит, страшный голод! Я уже хлеб вывозить запретил строжайше, повелел, чтоб никаких исключений ни для кого не было. Купцов, что за границу едут, провизию просил закупать. Да они и сами понимают: бочонок селедки или орехи сейчас из чужих стран выгоднее везти, чем одежду или железо. Скоро ведь драгоценности за кусок хлеба отдавать станут. Ох, за что нам такие испытания?! Неужто я Бога прогневил тем, что бояр Романовых сослал?!

— А они против тебя заговор не составляли? Составляли наверняка, — постарался успокоить царя Власьев.

Дьяк подумал про себя: «Ежели о царевне Ксении заботится, то волноваться не должен, то здоровью во вред».

— Ну, может, и составляли. Так и надо было их изобличить, с поличным взять. А без реальной вины судить не следовало.

— Государь, они же тебя отравить хотели! Их на плаху следовало отправить, — возразил Власьев.

Тут уже царь Борис сообразил, что сказал то, о чем следовало молчать. Ведь Афанасий Иванович не знал, как оказались таинственные коренья в кладовой Романовых.

— Так ведь никто не знал, зачем именно коренья хранили. А то, что признались под пыткой в своей вине, так на дыбе еще и не в том признаешься! — нашелся многоопытный Годунов.

А Афанасий Иванович из лучших побуждений морально добивал царя, не ведая, что творит:

— Государь! Всё верно, но хороший, честный человек у себя дома такие коренья хранить не станет.

— Ладно, давай о другом поговорим, — прервал его царь. — Мед доели, пора и к делам перейти. Мы почему с ляхами мир решили заключать? Потому, что стало известно, побеждают они всех. На юге канцлер Замойский Молдову ляхам подчинил, друга Польши господарем сделал и теперь спешит на север — бить шведов. Князь Радзивилл в Ливонии под Кокенгаузеном шведов разгромил. И вот исход этого боя для меня уже непонятен.

— Что же в нем непонятного, государь?

— А то, что шведов побольше в сражении, чем ляхов, было. Хочу знать, почему они с поля брани бежали?

— Поспрашивать о том в Вильно?

— Так у ляхов спросишь, они наврать могут, — вздохнул царь.

— Послал я в Ливонию лазутчика, чтобы сообщал о том, как война идет. Будет он осенью в Риге. Тебе было бы полезно от него весточку получить — станет яснее, как с ляхами себя вести. Мы ведь договор такой подписали, что ничего не решено. Не признаны польскими в том договоре Колывань и Ругодив. Может, ляхи захотят эту оплошность исправить и договор изменить. А может, после побед своих от договора вовсе откажутся. Так что весточка из Ливонии будет для тебя, Государь, полезной. А, может быть, мне в Ригу поехать? Король сейчас как раз там, поляки наверняка предложат, чтобы я из столицы Великого княжества литовского в Ригу поехал. Почему бы не согласиться?

— Даже не знаю, что и сказать. Соглашаться нельзя. Не следует послу Его Царского Величества за польским королем по королевству бегать, урон в том для царской чести. Надо бы тебе в Ригу кого-то послать — человека сметливого и понимающего.

— Есть у меня такой человек. Хотел как раз, Государь, просить, чтобы ты его в мою свиту включил как переводчика, ибо знает мой француз и латынь, и французский, и немецкий, и испанский, и чешский языки.

— Француз?

— Я его на службу к себе в Империи Габсбургов нанял. Умный больно.

— Значит, латынь, немецкий, испанский… А по-русски-то говорит?

— Уже выучил. И неплохо. Однажды даже надолго меня смеяться заставил. Я у него по-немецки спрашиваю: «Ну как, хорошо научился уже говорить по-русски?» А парень мне в ответ на русском: «Да что ты, боярин, я по-русски не в зуб ногой, понятия о нем не имею, русских слов ведать не ведаю, хоть и взялся за гуж, говорю, увы, не дюж!». В общем, таких словечек поднабрался, что не каждый русский использует.

Царь улыбнулся. Поинтересовался:

— А как зовут твоего француза?

— Божан Иванов.

— Француза?!

— Мой француз, как хочу, так и именую!

— Что же, пусть будет Божан Иванов. Из Вильно до Риги путь неблизкий. Справится?

— Конечно. Языки он знает. Находчив, с хитринкой. Никому у нас не известен. В Риге будет выглядеть типичным немцем. В общем, подходящий человек.

— Ну, тогда его и в переводчики записывать не надо. Пусть едет сразу в Ригу. А выдавать себя может за француза, которому царю служить надоело. Увидел, что надвигается голод, и решил отправиться обратно во Францию. Денег для него выделю, слуга сегодня доставит. Завтра и выезжайте. А не предаст ли, этот твой Божан?

Афанасий Иванович улыбнулся:

— Так он у меня, как сыр в масле катается.

— Тогда знай: в Риге надлежит твоему Божану Иванову найти купца Тимофея Выходца.

— Знакомое имя.

— А искать его надобно у трактирщицы Марии в предместье Ластадия…

После аудиенции у Государя Афанасий Иванович зашел в Посольский приказ, увидел, что там всё, как обычно, и решил обедать дома. Следовало и с Божаном поговорить, и в дорогу собираться.

У моста, ведущего в Кремль, его терпеливо дожидался слуга Федор верхом на коне. В руке он держал поводья оседланного татарского жеребца. Протянул господину саблю, с которой в Кремль входить было запрещено. Сабля была, естественно, в дорогих кожаных ножнах с мехом, пропитанным маслом, внутри — масло предохраняло оружие от ржавчины. Боярин прикрепил ножны к поясу и легко вскочил на жеребца. Прошли времена, когда Афанасий Иванович ходил по Москве пешком, для дьяка Посольского приказа это было попросту неприлично. Но и передвигаться в повозке на короткие расстояния Афанасий Иванович не любил, предпочитая верховую езду.

Через пять минут всадники были уже дома. Боярин бросил поводья все тому же Федору и вошел в дом, где его уже ожидал верный француз Жан-Божан. Он был настолько весел, что глава Посольского приказа понял: «Это — неспроста. Надо его выслушать».

— Боярин, — радостно сказал Жан-Божан по-немецки, — а я луковый суп сварил, как во Франции. Обедать будете?

— Тебе текст переводить с немецкого надобно, а не супы варить. Для того слуги есть, — проворчал Власьев.

Ворчал он, конечно, для вида, ибо уже знал, сколь вкусен этот французский суп. Мясной бульон, гренки, кусочки говядины… Божан с разрешения хозяина добавлял в суп немного мальвазии. Ну а что касается лука, то целую головку его клали в суп не для того, чтобы ее съесть, а для придания специфического вкуса. В общем, просто объедение!

Божан упрек воспринял всерьез, стал объяснять:

— Перевод я закончил еще с утра. Анисьи не было, стало скучно, я пошел на кухню. Сварил суп. Потом Анисья пришла, под моим руководством багеты в печи испекла.

Афанасий Иванович не выдержал:

— Так где суп, где багеты? Есть хочу!

— А на второе Анисья говядину сварила. Федор! — закричал француз по-русски. — Вели боярину обед подавать!

— Слушаюсь! — по-военному откричался Федор, и только Афанасий Иванович помыл руки из рукомойника, а суп был уже на столе.

— Ты зачем Анисью вчера в сенях тискал? — решил все же повоспитывать молодого человека дьяк.

— А я не только тискал, — простодушно признался Жан. — Я от нее вчера, наконец-то добился всего, чего хотел. И теперь она будет безотказна, ведь я ей очень понравился. Она, кстати, мне тоже. Одевается не столь нарядно, как горничная графини Эльзы, но страсти в ней больше. И знаете, господин, раньше меня привлекали худощавые женщины, теперь же я стал понимать русских, которые любят пухленьких. О, эту чудесную Анисью есть за что потискать!

Божан был столь непосредственен, что Власьев невольно улыбнулся про себя. Он уже понял, что юный шельмец, на самом деле очень непрост и сейчас подкупал его своей непосредственностью, откровенностью и доверчивостью — он считает Афанасия Ивановича другом, чуть ли ни отцом. Именно поэтому нахмурил брови и строго сказал:

— Ты что удумал, юбки девкам задирать?! А если Анисья родит?

Жан-Божан засмущался:

— Во-первых, я стараюсь действовать так, чтобы не родила, меня фрейлина графини Эльзы обучила, как надо действовать. Во-вторых, ежели родит, так у вас, боярин, на одного крепостного больше окажется. Жан постарается — и в хозяйстве прибыток. Чем плохо? А что касается задирания юбок, ну где вы видели такого француза, чтоб юбки не задирал?

Вопрос поставил Власьева в тупик: Жан-Божан был единственным французом, с которым дипломат был знаком, и как ведут себя другие, просто не знал. Поэтому перевел беседу на другую тему.

— Значит, так, — строго сказал глава российской дипломатической службы, — чтобы ты не обрюхатил Анисью, завтра же поедешь в другую страну.

— Боярин, я поеду с вами переводчиком? — спросил сын колбасника с еле скрываемым ликованием.

— Еще чего! Такую честь заслужить надо. Ты поедешь в Ригу с поручением. И учти: если тебя поймают, то повесят.

— Меня никто не знает, а значит, не поймают и не повесят, — радостно объяснил Жан-Божан. — А что надо сделать?

— Встретиться с одним русским купцом, запомнить всё, что он скажет, и успеть приехать в Вильно до конца переговоров, сообщить мне, что он тебе поведал.

— И всё? Это же так просто!

— Просто, если голову от шеи не отделят, — еще раз попугал Жана-Божана хозяин.

— Нет, мне моя голова еще нужна, чем же я кушать буду, если ее отрубят? — балагурил слуга Власьева. — Я свою голову без боя не отдам.

— Без какого такого боя? — с подозрением спросил Власьев.

— Господин, я не говорил вам раньше, — состроил виноватую гримасу Божан.

— О чем же ты умалчивал?

— Вы слышали, что в царской охране служит капитан Жак Маржерет?

С этим французом Власьев не был знаком, хоть и видел его пару раз во дворце. Он кивнул Божану Иванову в знак согласия.

— Так вот. Я упросил соотечественника давать мне уроки фехтования. И он дает мне их.

— А где ты берешь для этого деньги?

На лице Божана появилась хитрая улыбка:

— Я упросил его помочь своему соотечественнику бесплатно. Соотечественники за рубежом должны помогать друг другу.

В этот момент Власьев окончательно осознал, что Божан нигде не пропадет. Но не сбежит ли, попав за границу?

— Если выполнишь поручение, позволю тебе тискать Анисью сколько угодно.

— Ура-а! — проорал Божан и тихим голосом спросил. — А сегодня авансом потискать можно?

— Да ладно, — согласился, не в силах спорить с этой умильной рожицей опытный дипломат. — Только не в сенях, дурной пример другим не подавай. Веди в свою комнату и там делай с ней, что угодно.

В это время к дому подскакал царский гонец. Войдя внутрь, поклонился дьяку Власьеву и попросил разрешения обратиться к его слуге Божану Иванову. А получив дозволение, протянул французу кошелек:

— Государь жалует слуг своих!

Божан подождал, когда гонец уйдет, не стесняясь присутствием господина, по-хозяйски ущипнул вошедшую с блюдом отварной говядины Анисью за плотную попку, от чего девица взвизгнула и зарделась, и только потом заглянул в кошелек. Увидав, что там не медь, а серебро, проводил взглядом уходящую Анисью и радостно сказал Афанасию Ивановичу:

— У меня никогда в жизни не имелось таких денег. За эту сумму я согласился бы отправиться не только в Ригу, но и в Новый Свет!

Божан умял большой кусок говядины (Анисья явно не жалела для него еды) и увел слегка упирающуюся девицу к себе. Вечером подававшая хозяину ужин Анисья выглядела на удивленье красивой и счастливой.

А утром, прощаясь с хозяином (в Ригу и в Вильно вели разные пути), Божан вдруг сказал:

— Когда вернусь, надо бы мне креститься по православному обряду.

— Мудрая мысль, но с чего пришла тебе в голову?

— А как венчаться, если я католик, а Анисья — православная?

Афанасий Иванович не раздумывал:

— Когда вернешься (сказать «если вернешься» язык не повернулся), дам Анисье вольную. А то нехорошо получается, ты — вольный, а она кто…

Когда Божан скрылся из виду, Власьев подумал: а ведь ему будет не хватать лукового супа, багета и многого другого, что умел готовить француз Божан Иванов…

Нарва и Таллин.

В то время на Руси существовал обычай: во время свадьбы отец невесты вручал жениху кнут, мол, раньше я ее воспитывал, теперь твоя очередь. — Прим. авторов.

Глава 26. Осада Риги

В тот сентябрьский вечер в трактире фрау Марии в рижском предместье Ластадия, как всегда, было тепло и уютно. За окном день за днем беспрестанно шел дождь, вздорожали продукты, горожане беспокоились о своей судьбе, а постоялый двор фрау Марии казался оазисом спокойствия и процветания посреди всеобщей паники.

В городе царил страх. Еще какие-нибудь две недели назад по Риге вели огонь прямой наводкой шведские батареи, установленные напротив Рижского замка. Тысячи шведских солдат осадили город, казалось, Рига обречена. Ведь шведский флот блокировал город с моря, а шведская армия не пускала к городу крестьян с продовольствием. Кстати, хуторян, готовых везти в город провизию, и без того насчитывалось очень немного — дожди и холод сулили неурожай, все ожидали голода.

Рига могла надеяться только на снабжение морским путем, но шведский флот не давал приплыть в рижский порт кораблям, которые везли продукты из далеких стран или хотя бы рыбу, выловленную в Балтийском море. На городских улицах стояли голодные с протянутой рукой. Они просили не денег — хлеба. Но кто готов был поделиться с ними последним?

Перед началом осады фрау Мария и ее постоялец — русский купец Тимотеус — вместе с обозом купца и слугами ушли из предместья под защиту городских стен. Рига была переполнена беженцами и из предместий, и из сельских районов Лифляндии, охваченных войной. Люди спали на полах церквей, в прихожих домов, на рыночной площади, прямо на улицах. Марии пришлось тогда спать под телегой купца Тимотеуса. (Телега закрывала людей от дождя). Царил необычный для сентября холод, рыжебородый слуга фрау Марии не мог заснуть по ночам, ибо замерзал до стука зубов. Русский купец согревал его забористой московской водкой, после которой слуга впадал в беспамятство. Слуга подозревал, что Марию темными ночами Тимотеус согревает другим способом. Его хозяйка и русский спали вдвоем под отдельной телегой (Неслыханная роскошь для тех страшных дней). Впрочем, жизнь была столь страшной, что рыжебородому Гансу вдруг стало безразлично, что именно делает под телегой русский с женщиной его мечты.

Уходя, Мария взяла с собой все свои деньги. Но в городе не продавали провизию даже за очень крупные суммы. Всех спас Тимофей. Помимо бочки с водкой, на его телегах имелись несколько огромных мешков с сухарями и бочка с солониной. Они ели сухари с солониной утром, днем и вечером, к тому же русский купец умудрился купить где-то бочонок пива. (Рыжебородый не знал, что патриций Генрих Флягель просто подарил этот бочонок русскому). Конечно, когда день за днем ешь только сухари с солониной, через неделю начинаешь смотреть на нее с отвращением. Но все вокруг глядели на Тимотеуса и его людей с завистью. Возчики Тимотеуса с оружием в руках охраняли пиво и сухари от голодных беженцев. Фрау Мария позволила себе неслыханную дерзость: иногда, не спрашивая русского, давала сухари голодным детям, умолявшим спасти их от смерти. Видя это, Тимотеус сидел на телеге и молча улыбался.

Однажды беженцы услышали грохот. Оказалось, что шведы закончили фортификационные работы, установили напротив Рижского замка пушечные батареи и те обстреливают крепость…

Рижские бюргеры непреклонно стояли на рижском валу и то один, то другой гибли под пулями и пушечными ядрами. На третий день обстрела Мария недоуменно сказала:

— Ради чего умирают рижские бюргеры, которые так не любят польского короля?! Сдались бы шведам с условием, что те не станут никого грабить и насиловать.

— Верно! — согласился рыжебородый слуга. — Или Рига сдастся, или мы все умрем.

— А если Рига сдастся, на что ты станешь жить? — неожиданно спросил его Тимотеус.

— Как на что?! На жалованье от фрау Марии.

— А она откуда возьмет деньги? — спросил купец.

— Что ты хочешь этим сказать? — поинтересовалась трактирщица.

— Все благосостояние Риги идет от транзитной торговли по Даугаве, а русло реки пролегает по землям Великого княжества Литовского и дальше тянется по Руси. Если шведы возьмут город, а война продолжится, то всякая торговля прекратится, и рижанам станет не на что жить.

Рыжебородый слуга с досадой подумал: «И как это я сам не догадался? Жаль, хозяйка оценила бы тогда мой ум».

А фрау Мария сказала:

— Да, но эту осаду так тяжело терпеть. И шведы все равно могут захватить город. Шведские пушки методично разрушают наши укрепления. Отвернитесь! — вдруг сменила тему женщина и полезла под телегу — справлять малую нужду. Возчики Тимотеуса деликатно загородили ее от чужих взглядов.

Через минуту Мария вылезла из-под телеги и с грустью произнесла:

— Из-за этой войны я стала грязной, вонючей и, наверное, некрасивой.

Поскольку опровергать то, что они живут в грязи было бесполезно, Ганс с жаром возразил против последнего тезиса:

— О, фрау Мария, вы — самая красивая женщина на всем белом свете!

— Вот подхалим! — засмеялась трактирщица. — Тимотеус, вы слышали, что за подлиза этот мой трактирный слуга.

Очень больно было Гансу слышать этот смех. А купец вдруг серьезно заметил:

— Ну, вообще-то он прав. Полностью прав.

Мария очень внимательно посмотрела на русского и минуту они сидели молча. Потом тишину прервал очередной пушечный залп шведской батареи…

* * *

С каждым днем становилось всё холоднее — среди беженцев обнаружились умершие от холода. Трупы было негде хоронить.

17 сентября случилось чудо: в шведском лагере вдруг затрубили в трубы, забили в барабаны, шведы свернули свои походные шатры и покинули предместья города Риги.

Вскоре стало известно, к городу с большой армией подступает Его Величество Сигизмунд III. Никогда он не был так популярен в Риге, как в тот день, когда вместе с войском вступал в город. Забыв обо всех разногласиях, рижане кричали Его Величеству: «Виват, Сигизмунд!». Король слушал эти восторженные возгласы и улыбался.

Фрау Мария и купец Тимотеус, впрочем, не стали смотреть, как польский король и его воины вступали в город. Они поспешили в предместье Ластадия. Перед началом осады рижане сами сожгли все дома, которые находились неподалеку от крепости. Но постоялый двор фрау Марии размещался на самой окраине. Надежды трактирщицы оправдались. Если бы ни непрерывные дожди, ее дом исчез бы в огне. Но вода потушила пожар, и огонь не дошел до дома фрау Марии. Уцелел даже забор. Трактирщица вошла в здание и тяжело вздохнула.

Шведы разграбили постоялый двор. Здесь нельзя было найти ни грамма еды, ни посуды, ни постельного белья, ни спиртного. Осталась лишь тяжелая деревянная мебель: кровати, скамьи, столы, пустые сундуки. Женщина села на деревянную кровать и горько заплакала.

Она плакала больше часа, пока не услышала, что кто-то идет. Возчики Тимотеуса, крепкие бородатые русские мужики, несли тяжелые пуховые перины, подушки, одеяла, к дому подъехала телега, груженная посудой и бочками с пивом.

— Откуда? — только и спросила Мария у Тимотеуса.

— Некоторые вещи мне подарил мой торговый партнер Франц Ниенштедт, а что до остального, так ведь склады рижских ремесленников, как и прежде, полны товарами. В Риге стали продавать даже продукты.

Тимотеус рукой показал на рыжебородого слугу, который сноровисто относил в погреб окорока, ветчину. За ним еще один русский возчик катил бочонок с квашеной капустой.

— Но, Тимотеус, это же стоит огромные деньги! — пафосно и с некоторым лицемерием всплеснула руками Мария. — Я не могу этого принять.

— Для кого деньги большие, а для кого мелочь, — махнул рукой Тимотеус. И что-то еще еле слышно добавил по-русски. Мария улыбнулась счастливой улыбкой.

«Да как же богат этот русский», — подумал рыжебородый слуга Ганс.

Даже, если бы он и слышал, что сказал Тимофей Маше по-русски, то не смог бы понять смысл этой фразы. А Тимофей заверил: «Государь, заботится о слугах своих». И тут Маша почувствовала себя столь же счастливой, сколь счастливым чувствовал себя через сотни лет юный лейтенант, когда в ответ на вручение ему ордена, он произносил: «Служу России!».

Ставший счастливым день пролетел незаметно. А назавтра Мария уже не скрывала от слуг своих чувств к Тимофею. Возчики и слуга Ганс видели, что купец ночует в комнате хозяйки, что она может обнять его при всех средь бела дня. Мария не думала о том, что в глазах окружающих это выглядит как благодарность за привезенные русским вещи, она просто ликовала от любви, не замечая больше ничего вокруг.

Зато рыжебородый Ганс, к которому вернулась былая ревность, шептал про себя: «Шлюха! Эта красавица ведет себя, как купленная купцом за деньги развратница. Из тех, которых в Риге ловят, привязывают к позорному столбу, секут розгами. А затем навечно изгоняют из города»…

В Риге по-прежнему было много бездомных. Во-первых, это были горожане из предместий, чьи дома сожгли перед осадой, во-вторых, беженцы из районов, где бесчинствовал враг. Магистрат делал всё, что мог. Теперь, когда горожане уже не так сильно боялись голода, была организована раздача выжившим бездомным продовольствия. На самом высоком месте за крепостным валом — на Древней горе и у ее подножья — для беженцев устроили лагерь, воздвигли шатры. Глашатай объявлял им о времени богослужений в городских церквях. На шестах висели флажки с указанием районов, где находились оккупанты. Если разведчик возвращался и срывал флажок, часть беженцев ликовала: враг ушел, можно возвращаться домой.

…А на постоялом дворе фрау Марии всё было, как в старые, добрые времена. Хозяйка готовила вкусные блюда, в печке горели дрова, в трактире даже жили постояльцы — Тимотеус и его возчики. Раньше купец говорил, что его задерживает в Риге осада. Теперь путь был свободен, но Тимотеус почему-то не спешил из Риги, он словно чего-то ждал. Мария не спрашивала, чего именно — она была счастлива и боялась лишь одного, того, что любимый мужчина покинет ее.

Так прошло три дня. А на четвертый случилось неожиданное происшествие — на постоялый двор к фрау Марии заглянул очень необычный посетитель…

В предместье разрешались лишь деревянные строения. — Прим. авторов.

Глава 27. Сражение под Кокенгаузеном

В тот вечер рыжебородый Ганс, выйдя во двор, услышал цокот копыт, а затем скрип калитки.

«Кого это принесло на наш постоялый двор в столь позднее время?» — удивился слуга.

Всмотрелся в полутьме и обомлел. Перед ним был настоящий дворянин: в шляпе с пером, со шпагой на боку, в дорогом черном плаще с меховой подкладкой.

Ганс склонился в поклоне:

— Что угодно господину…

— Шевалье де Божан, дворянин из Франции, — небрежно бросил по-немецки незваный гость.

Было видно, что на чужом языке он говорит без малейшего акцента, но это ни у кого не вызывало сомнения в правдивости его слов: зачем немцу было бы прикидываться французом?

— Что угодно столь важному господину на нашем скромном постоялом дворе?

— Я ищу, где переночевать.

— В городе, за крепостной стеной есть постоялый двор более приличествующий вашему положению…

Говорил он громко, так что было слышно и в трактире. Сидевший у камина в общем зале Тимофей подумал:

«Что за дурак, тут постоялец пришел, а этот Ганс его прогоняет».

Шевалье между тем произнес:

— А я останусь здесь, если мне тут понравится. Как у вас кормят? Кому принадлежит двор, хозяину или хозяйке? Если трактир держит дама, кормят обычно вкуснее.

— Ах, ваше благородие, сейчас не до жиру… Продуктов нынче везде мало, видите, что с погодой творится.

Молодой дворянин нахмурился и строго произнес:

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Хозяйку зовут фрау Мария.

Шевалье улыбнулся:

— Что же, посмотрю, как она готовит.

Он соскочил с коня и властно бросил слуге Гансу поводья:

— Отведи на конюшню, накорми, дай овса и смотри, обращайся с ним осторожно, конь у меня дорогой.

При последних словах шевалье уже открывал входную дверь в дом.

— Принимайте постояльца, хозяйка! Есть ли комната?

— Места немного. Почти все комнаты уже заняты. Есть лишь одна на втором этаже, но…

— Я не прихотлив в выборе спальни, но люблю хорошо поесть. Что можете предложить из еды?

— Господин фон…

— Де Божан.

— А что вы желаете?

— Давно не ел ничего на оливковом масле.

— На каком?

— Хорошо. Быть может, вы приготовите петуха в вине, найдутся рататуй, фондю, сыр камамбер?

Маша с грустью посмотрела на него: да, видно, родовитый дворянин к ним пожаловал, она и не слыхала о таких блюдах никогда!

Шевалье понял ее взгляд, галантно улыбнулся:

— Что же, петуха в вине нет, но зато хозяйка красавица.

Улыбка Марии предназначалась Тимофею: мол, смотри, как меня дворяне ценят. Но, как потом выяснилась, де Божан понял ее по-своему.

В дом вошел рыжебородый Ганс, доложил:

— О лошади позаботился.

— Молодец! — де Божан кинул ему медный грош.

Фрау Мария подумала: «Молодой, красивый, вежливый, щедрый, знатный — ну просто неотразимый парень!».

— Как же мне угодить вам?

— А ты хочешь мне угодить, красавица?

— О, да!

— Тогда пойдем на кухню, покажешь, что у тебя имеется.

Ганс тихонько присел на лавку у входа на кухню, купец Тимофей Выходец спокойно сидел за обеденным столом в центре зала и жевал жареную баранину.

Де Божан, не снимая мехового плаща, направился на кухню. В печи здесь горел огонь, на столе стояли кастрюли и глиняные горшки. Вдруг Ганс в полуоткрытую дверь с ужасом увидел, что важный дворянин сделал то, о чем много лет мечтал он сам. Де Божан опустил правую руку на задницу обаятельной трактирщицы и стал с барственной небрежностью мять ее. Затем, как не привыкший к отказу со стороны простолюдинок кавалер, так же небрежно задрал левой рукой длинную юбку женщины. Его не смущала ни полуоткрытая дверь, ни то, что Мария не давала ни на что своего согласия. Когда француз приподнял юбку, слуга Ганс слегка покраснел от увиденного и почувствовал сладостное волнение, казалось, ему приятно видеть, как дворянин готовится овладеть женщиной, о которой сам он мечтал много лет. К удивлению Ганса Мария не кричала, не звала на помощь. Она лишь молча схватилась обеими руками за левую руку шевалье и стала тянуть юбку вниз. «Господи! Что же делать? — думала Маша. — Если Тимофей увидит, схватится за топор, а этот гад его шпагой!». Она сумела опустить юбку, повернулась лицом к французу и было в ее взгляде нечто такое, что заставило де Божана немедленно прекратить приставания. Более того. Француз с виноватым видом тихонько сказал:

— Прошу простить мне мою неловкость, вызванную долгим путешествием в одиночестве. Больше такой неловкости я не допущу, обещаю это… — а потом уже более громко, чтобы было слышно и остальным, француз воскликнул. — О! У вас есть жареная баранина! А, может быть, сделаете мне седло барашка?

— Как скажете, господин!

Мария начала отходить от испытанного ею шока. Она уже не ощущала ужаса, надеялась, что всё обошлось.

— А овощей и вина у вас не найдется?

— Из овощей только квашеная капуста. А из вин — анжуйское.

Тимофей не говорил Марии, что анжуйское вино ему подарил его старый знакомый бургомистр Ниенштедт.

— О, французское! Откровенно говоря, я предпочитаю анжуйскому вину вина из долины реки Роны, где их изготавливали еще во времена Древнего Рима. А вина с квашеной капустой никогда не ел. Надо попробовать. Действуйте!

«Вот привередливый дворянин. И наглый, словно герцог!» — подумала Маша. А рыжебородый Ганс вдруг почувствовал обиду: француз нагло и безнаказанно лапал его любимую женщину. С тем, что хозяйка спит с купцом Тимотеусом, Ганс смирился, теперь же подумал: «Вот гад! Надо за ним проследить. А вдруг этот странный и наглый француз чей-то шпион! Тогда я доложу бургграфу и отомщу за то, что он оскорбил хозяйку».

Увы, шевалье не давал ему никаких поводов для подозрений. Спокойно подождал еду, грея ноги у печки, с удовольствием поел, вежливо похвалил стряпню трактирщицы.

«Не похож он на шпиона», — с грустью решил слуга.

Между тем, Мария вежливо спросила нового постояльца:

— А вы долго пробудете в Риге, господин фон Божан?

— Завтра утром, думается, уеду в Вильно. После завтрака. Я предполагал покинуть Ригу на корабле, но услышал, что шведский флот блокирует рижский порт, и потому морем я во Францию не выберусь.

Сообщив Марии о своих планах, француз обратился к Тимофею.

— Сударь, я вижу, что вы купец и, видимо, знаете, здешние места. Сколько отсюда ехать до Вильно?

— Если быстро скакать на вашем коне, то неделю. А что у вас за странный маршрут?

— Я еду из Москвы. Служил русскому царю.

— Но отчего же бросили службу?

— Посмотрите, что происходит. Дожди, снег, холод. Будет страшный голод, и из Московии, и из Ливонии надо бежать, не дожидаясь наступления бедствий. Скажите, а как вас зовут?

— Я — Тимофей из Пскова.

— О, я слышал о вас от одного московского чиновника. Его зовут Афанасий Иванович, — небрежно произнес пароль француз.

Тимофей Выходец даже удивился, слишком уж неожиданный оборот приобретал разговор. Да и очень уж молод был посланец боярина Власьева.

— Так вы покинули Москву и не собираетесь туда никогда возвращаться? — поинтересовался купец по-немецки. Шевалье отхлебнул французского вина, закусил хрусткой капустой, улыбнулся:

— Как видите, я здесь. А что касается слова «никогда», то на Руси говорят…

Де Божан потянулся и продолжил уже по-русски:

— Меня дома Анисья ждет.

«Ах ты, гад! — возмутилась про себя Мария и чуть не ударила наглого французского дворянчика ложкой. — Его в Москве Анисья ждет, а он меня щупает!»

Тимофей прекрасно понял, что именно имел в виду дворянин — де Божан известную поговорку так и не произнес, но по-русски дал понять, что как раз в Москву он-то и вернется. А вот для рижанина, даже знавшего русский, сказанное де Божаном звучало бы весьма туманно.

Пока разведчик Тимофей собирался с мыслями, готовясь к докладу, который молодой человек должен был потом пересказать Афанасию Ивановичу, де Божан небрежно произнес:

— У вас, в Ливонии, происходят бурные события. Король Сигизмунд недавно снял осаду с Риги, ранее произошла битва под Кокенгаузеном. Ход этой битвы вызвал интерес даже в Москве. Не расскажете ли мне о ней? Вы ведь наверняка здесь что-то слышали об этом сражении.

Тут пришел черед Тимофея Выходца удивить собеседника:

— Я сам наблюдал за битвой.

— Как так?!

— Вам известно, что войска всегда сопровождают маркитанты, продающие солдатам провизию.

— Да, конечно.

— Так вот. Я закупил в Эстляндии рыбу и повез ее к армии, надеясь выгодно продать. И на свое счастье, наткнулся не на шведов, а на польские войска. Паны покупали у меня рыбу, а сам я мог спокойно наблюдать за ходом битвы. На мое счастье поляки победили. Я был рад, ведь находился в польском лагере и, победи шведы, они ограбили бы меня.

Мария снова испытала шок. Раньше Тимофей ничего не говорил ей, что рисковал жизнью, видел битву. Его ведь могли зарубить шведские кавалеристы, разорить и ограбить пехотинцы, случайное пушечное ядро способно было отнять у него жизнь…

— Как же проходило сражение? Расскажите, я запомню и при случае сам расскажу другим, — шевалье де Божан проявил настойчивость.

Намек посланца Афанасия Власьева был понятен разведчику Выходцу и абсолютно ни о чем не говорил стукачу Гансу.

Тимофей Выходец слегка улыбнулся, сделал глоток доброго любекского пива и начал свой рассказ…

* * *

Однако, прежде чем приступить к рассказу о битве под Кокенгаузеном, авторам хотелось бы отметить, что в то время шведские правители почему-то отличались сильной тягой к внебрачным связям. Принц Густав, как уже говорилось, был незаконнорожденным. Незаконнорожденных детей имел и регент Швеции, герцог Карл Сюдерманландский. Детей ему рожала Карин Нильсдоттер, дочь пастора из провинции Эстергётланд. Не знаем, как относился служитель церкви к греховному сожительству своей дочери с герцогом, но о своих детях брат короля заботился. Дочь выдал замуж за знаменитого французского полководца на шведской службе, графа де ла Гарди, а внебрачного сына — Карла Карлссона Юлленъельма — самого сделал полководцем.

И вот, весной 1601 года шведы осаждали городок Кокенгаузен, находившийся в Ливонии на берегу реки Даугавы. Городок заняли, а вот старинный замок, построенный еще немецкими крестоносцами, оказался неприступен. Тут подоспел лихой польский полковник Ян Сицинский и сам осадил шведов в городе. Шведы отправили на выручку целую армию, узнав об этом, поляки сделали ответный ход — к Кокенгаузену поспешил с войском гетман Великого княжества Литовского Кшиштоф Радзивилл. Гетман был знаменитым воином, еще в юности получившим за успешные боевые действия и разгром противников прозвище Перун (громовержец). И всё же Карл Юлленъельм в день битвы был уверен в победе.

В самом деле, чего бояться: у него 5 тысяч воинов, а у поляков — лишь 3 тысячи. Однако скандинав вел себя осторожно: зачем ему лишние потери?! Он не спешил атаковать противника. В центре встали пехотинцы с длинными копьями, похожие на македонскую фалангу. На левом крыле выстроились финские рейтары с палашами и пистолетами, на правом — конный полк лифляндских дворян-лютеран, перешедших на сторону герцога Карла. Так как Юлленъельм опасался именно за этот фланг, то впереди лифляндских ополченцев выставил цепь телег, способную лучше любых солдат остановить конную атаку врага.

Всего 600 метров составляла длина поля битвы — с одной стороны текла река Даугава, с другой — рос густой лес.

Чтобы лучше видеть ход битвы, лазутчик Тимофей Выходец смело забрался на небольшой холм, носивший название Русской горы. Один местный торговец рассказал ему, будто бы здесь сотни лет назад стоял деревянный замок какого-то русского князя и потому холм до сих пор называют русским. Тимофей не очень-то поверил, откуда в Ливонии русский князь, но пришел к выводу, что холм — отличный наблюдательный пункт. Передвигаться, правда, приходилось незаметно, порой ползком, но это проблемы не составляло.

Странно устроена жизнь! Тысячи людей собрались убивать других в кровопролитном сражении, а на другом берегу полноводной реки на крестьянском хуторе пахарь готовился к празднику: было утро 23 июня, вечером местные жители — латыши праздновали народный праздник Лиго, и хуторянин не собирался отказываться от веселья из-за того, что польский король что-то там не поделил со шведским герцогом.

Не надо было быть военным человеком, чтобы понять, что шведы хотят измотать противника обороной и ждут атаки в центре, ведь на флангах было тесновато. А шведская пехота казалась такой заманчивой целью для конной атаки… Но за спиной этой пехоты разместились 17 пушек, готовых обрушить на противника свои ядра. А перед пехотой были построены земляные укрепления. Этим шведы не только укрепили центр, но и дезинформировали врага, мол, боятся скандинавы лихих польских всадников.

Однако 53-летний Кшиштоф Радзивил был опытным воином и не попался на столь простую уловку. Слишком поздно внебрачный сын шведского герцога обратил внимание на то, что знаменитые польские гусары находились напротив отряда, который он считал лучшим в своей армии — финских рейтар.

Не в силах что-либо изменить, Карл Юлленъельм пошел на отчаянный шаг — велел финнам атаковать первыми. Рейтары стройными шеренгами с пистолетом в левой руке и с палашом — в правой — двинулись вперед. И тут задрожала земля. Тысяча польских (а точнее — белорусских) крылатых панцирных гусар двинулась в атаку. Сначала они ехали шагом, потом перешли на рысь, а атаковали противника галопом. Зрелище было внушительное. Металлические шлемы гусар заканчивались плюмажем с перьями, словно шляпы аристократов, грудь закрывали начищенные до блеска панцири, руки были в наручах. Гусары скакали строем, выставив вперед рыцарские копья пятиметровой длины, после молодецкого удара копьями в ход шли граненные полутораметровые мечи, способные пробить доспех. Добавим, что в гусары не брали мужчин ростом ниже метра восьмидесяти сантиметров, причем принимали в такую хоругвь только шляхтичей. Даже за спиной у гусар имелось своего рода оружье — крылья. Делались гусарские крылья из множества орлиных перьев, прикрепленных к деревянным рамам, и служили не только для красоты — во время войн Польши с крымским ханством татарские всадники благодаря этим перьям не могли накинуть на гусара аркан. Кроме того, крылья защищали гусара от сабельных ударов сзади, а при атаке издавали звук, пугающий лошадей врага.

Вот и финские кони испугались, строй рейтар смешался, не получилось у них дружного залпа из пистолетов. Гусарский удар копьями был страшен, а против мечей бессильны оказались финские палаши. У каждого гусара даже огромный, сильный и быстрый конь стоил больше тысячи дукатов — десятки килограммов серебра. А сами всадники, как уже говорилось, набирались только из дворян и легко превосходили бывших финских крестьян в фехтовании. Боя не было, было избиение.

Шведский полководец велел атаковать врага лифляндским дворянам. Ополченцы пошли в атаку и случилось чудо — они заставили регулярное польское войско отступить. Кшиштоф Радзивилл недаром имел прозвище Перун. Он мгновенно отправил в бой весь свой резерв, двинув его в атаку, словно молнию бросив. Лифляндцы не выдержали этой натиска. Они и не собирались стоять насмерть, зачем им, было умирать за заморскую Швецию? Белорусы из Великого княжества Литовского оттеснили их к лесу, и вывели из борьбы.

Шведские пехотинцы обнаружили, что окружены. Гусария не стала бросаться на лес копий. Воины гетмана Радзивилла спокойно подвезли поближе к шведам 9 пушек. После первого же залпа сражение закончилось…

Тимофей Выходец видел с холма, как сдавались в плен шведы и финны, как провели мимо Кшиштофа Радзивилла плененного Карла Юлленъельма.

— Что, бастард, добунтовался против Сигизмунда, законного короля Швеции? — презрительно сказал ему князь Радзивилл…

Шведы потеряли почти всю армию, потери поляков были ничтожны.

— Князь Радзивилл мог тогда наступать, занять Эстляндию, ибо оборонять ее было некому. Но поход не состоялся. Я видел, как обрадованные победой гусары стали требовать выплатить им долги по зарплате. А денег у гетмана не было. Вот так польская армия стала небоеспособной, — закончил свой рассказ Тимофей Выходец.

— А теперь расскажите мне об осаде Риги шведами, — попросил шевалье де Божан.

Было уже поздно, и трактирщица Мария зажгла свечи. Де Божан с интересом слушал своего собеседника до ночи.

Спать Тимофей и Маша легли позже обычного.

— Разбудите меня утром, — вдруг, словно ребенок, попросил французский дворянин, видя, как Тимофей нежно обнял Марию. — Я вспомнил, перед тем, как уехать из Риги, у меня есть еще одно дело в городе.

— Мне тоже придется уехать, — грустно сказал Тимофей Марии, когда они остались одни.

В ту ночь трактирщица была ненасытна на любовь и, казалось, совсем не думала о последствиях, к которым может привести физическая близость мужчины и женщины…

Утром оказалось, что француз уже встал. Рыжебородый Ганс накормил его завтраком, де Божан расплатился за постой и уехал на своем великолепном жеребце.

Тимофей велел возчикам готовиться к загрузке товара, а сам пошел по делам. Купец рассчитывал: рижане верят, что морская блокада их города не будет вечной. Ведь в помощь литовскому гетману Радзивиллу-Перуну в Лифляндию прибыл коронный гетман Ян Замойский с армией более чем в 10 тысяч солдат. Польские войска двигались по направлению к Вендену, Феллину, Дерпту, Пернову. И шведам пора было думать не о захвате Риги, а о том, как удержать порты Пернов и Таллинн.

Обычно оживленная, фрау Мария сидела на постоялом дворе печальная, не обращая внимания на попытки посудомойщицы Байбы и рыжебородого Ганса отвлечь ее от печальных дум.

Слуга Ганс зло думал: «Вот же сволочь, этот Тимотеус! Влюбил в себя хозяйку — и на Русь, а ей здесь страдай!». В памяти же стояла картина: французский дворянин мнет его любимой бедра, непристойно задирает юбку… Почему-то это вызывало не только гнев, но и возбуждение — хоть и мечтал Ганс много лет хотя бы подсматривать за фрау Марией, но раньше никогда не видел ее оголенные ноги. И только подумал о французе, как тот оказался легок на помине. Подскакал на лихом коне, на котором сидел как-то неловко.

Ганс удивился, как это дворянин может ездить на коне столь неумело?! А де Божан бросил ему поводья, прошел в дом и очень серьезно обратился к фрау Марии:

— Позвольте с вами поговорить.

— Что вам угодно? — с тревогой спросила трактирщица. — Вчера вы говорили, что уже сегодня покинете Ригу, о чем нам говорить?

— О вчерашнем. Я оказался неловок и непонятлив, — Было видно, что молодой дворянин с трудом подбирал слова. — Поверьте, я очень уважаю и вас, и господина Тимотеуса, если бы только знал, что вы ему небезразличны, никогда бы не посмел себя так вести! А вас я воспринимал лишь как одинокую вдову, которая, быть может, не отвергнет юного молодого дворянина.

— Это всё, что вы хотели мне сказать? — крайне холодно произнесла Мария и вдруг почувствовала, что не может сердиться на этого симпатичного юношу. Но постаралась выглядеть оскорбленной. — Вы вернулись только для того, чтобы напомнить мне о вашей вчерашней попытке меня подло обесчестить?

— Нет, что вы! Я купил по случаю у рижского ювелира одну безделушку, позвольте, вручить ее вам. Понимаю, это не смоет моего позора и не оправдает моей тупости, но, быть может, хоть частично искупит мою вину.

Юноша стал на одно колено и достал из кармана подарок. Мария подумала, что ей не нужны подношения юного развратника, но посмотрела на золотое кольцо и, не выдержав, ахнула. Таких подарков ей не дарил даже Тимофей! Никогда в Машиной семье не было столь большого бриллианта.

— Я рад, что вам понравилось. Правда, простите дурака! Мне ведь всего семнадцать лет, иногда я делаю что-либо, не подумав.

— Я на вас не сержусь, — не выдержала Маша.

Дворянин встал и поклонился ей, словно дворянке.

— Тогда позвольте откланяться и убыть в Вильно.

— Будьте осторожны, — попросила вдруг трактирщица и в этот момент молодой француз понял, что его очаровательная собеседница не только любовница, но и помощница разведчика Тимофея. Это открытие изумило любвеобильного француза. Он подумал: «Господи, сколь многообразны достоинства этой дамы: красива, верна, умна, отважна!».

Француз ускакал. А Маша подумала: «А ведь чувствовала что-то в его глазах, если бы ни Тимотеус, не отстал бы он от меня так просто. А как бы я себя повела, если бы Тимотеус был далеко, и я была бы давно никем не ласкаема?». Раньше ответ на этот вопрос представлялся фрау Марии совершенно очевидным. Теперь же она вдруг с удивлением обнаружила, что не может понять, как бы себя повела? Оказывается, не только чужая душа — потемки, но и своя. Тем более, что молодой дворянин, судя по всему, был сказочно богат. Сколько же платит русский царь слугам своим?

Француз Божан Иванов неумело (верхом сын ремесленника ездил плохо) ехал на коне по рижскому предместью Ластадия и размышлял: «Жаль, конечно, что деньги почти что совсем кончились. Ну ничего, поголодаю сам недельку, не впервой. Хуже то, что остановиться нигде нельзя, придется ночами мокнуть и мерзнуть. Хорошо хоть жеребцу на овёс хватит, а то ведь околеет — не довезет меня до Вильно! Так бы и мчался я без перерыва, но придется же останавливаться в пути — скакуну попастись давать»…

В Вильно слуга Афанасия Ивановича прибыл весь продрогший и очень усталый. При встрече думный дьяк поинтересовался:

— Что с тобой?! Измучен ты, словно год в пути находился.

Сказать правду Божан Иванов не мог, потому отделался объяснением:

— Спешил… Думал срочно.

— А оказалось, всё не так. Короля в Вильно нет, он на войне. Придется ждать…

— Ждать, не догонять, не страшно.

— Да, город здесь не такой, как Пльзень. Потом сам поймешь. Пошли к столу!

Ох, как хотелось французу наконец поесть. Но он помнил: с голодухи много кушать нельзя. Глаза разбегались: куриный бульон, вареная курятина, жирный карп, на сладкое — булка с изюмом, свежие яблоки. Посольство питалось так, словно на Литву не надвигался голод, и только Бог да думный дьяк Власьев знали, сколько это стоило российской казне.

— Ты ешь, ешь, — уговаривал Власьев француза. — Грибочков вот возьми, чудесные боровики. Федор на местном торгу купил. Не люблю пить, но тебе после такого путешествия и рюмку хлебного вина выпить не грех.

Бедняга Божан Иванов прекрасно знал, что такое русское хлебное вино — напиток, куда более крепкий и опасный, чем любое из вин его родины. Француз просто запаниковал: пить такое на голодный желудок! Робко сказал:

— Можно, я лучше грибочков?

— Вот это правильно, я и сам пить не люблю. Ты погоди о встрече с Тимофеем, да о битве и войне докладывать, скажи, сначала, как добирался.

Француз состроил умильное выражение:

— Боярин, не прогневайся!

— Ну, что ты еще учудил?

— Нацепил себе перо на шляпу и стал выдавать себя за французского дворянина де Божана.

— И зачем? А вдруг кто не поверил бы?

— Да, если б я представился слугой, тогда бы не поверили! Зачем такого дорого жеребца мне дали, одежду господскую, денег много?! Так никто, кроме дворян да купцов, не путешествует. Но купец без телег с товарами не ездит, значит — шевалье де Божан.

— Подожди. Что еще за шевалье?

— Да это по-французски шляхтич означает. Дворянин.

Афанасий Иванович задумался. А ведь во всем прав Божан. Но строго спросил его:

— Небось, дворянином стал, чтобы легче было девкам юбки задирать?

— Да ни с одной девкой в путешествии близок не был, Богом клянусь! Верен я остался Анисье.

Последнюю фразу Божан произнес с некоторым сожалением, чего, впрочем, не заметил даже опытный дипломат Афанасий Иванович. Быть может, потому, что думал уже о другом.

— Значит, в пути представлялся дворянином? А если кто из тех, кого ты встречал в пути, вдруг увидит тебя слугой? Да растрезвонит, что ты самозванец, да выпороть как следует потребует кнутом! Так, чтоб либо дух из тела вон, либо месяц сидеть не мог!

Божан растерялся:

— Так что ж теперь делать? Молодой я, глупый еще, наверное. Совсем о том не подумал.

— Я вижу только один выход, — серьезным тоном продолжил Власьев.

— Какой? — оживился молодой человек, услышав, что выход все-таки есть.

— Вернемся в Москву, брошусь в ноги великому Государю, чтобы возвел тебя во дворяне и тем спас твою непоротую задницу, — с улыбкой произнес Власьев.

У француза захватило дух. Он, сын колбасника, станет дворянином! Вот Анисья обрадуется! Да она его на руках на радостях от Вильно до Москвы нести будет готова. Аниська ведь нежная и мягкая, но сильная. Русские женщины — это вам не француженки. В тот момент Московия казалась сыну марсельского ремесленника самой прекрасной страной на свете!

— А то, что услышал о битве при Кокенгаузене успеешь еще мне рассказать, — заметил Власьев и продолжил. — Времени у нас много. Видно, придется нам долго в Вильно пожить… Приходил тут ко мне вчера один шляхтич от польского канцлера, говорил: «Король при войске в Ливонии и надо бы вам ехать к нему». А наш второй посол боярин Салтыков-Морозов в ответ сказанул: «Мы этого и слушать не хотим, Великий Государь послал нас к королю в Польшу или в Великое княжество литовское, а в Ливонию нам хаживать не велел. А нам против царского приказа ничего сделать нельзя».

И вот что я тебе, Божан, расскажу. После слов боярина Салтыкова-Морозова этот шляхтич помрачнел и пояснил, что нам придется долго ждать. И даже добавил, мол, мы и так поспешили приехать, понимать же были должны, что король занят. Тогда боярин Салтыков-Морозов рассердился и молвил в ответ: «Таких бы непригожих и гордых слов паны вперед к нам не приказывали, нынешнее перемирие короне Польской и Великому княжеству Литовскому больше нашего надобно, потому, что у вас многие недруги и войны частые, да у вас же хлебный недород, а у великого государя нашего Божиею милостию и его государским счастьем недорода никакого нет».

— Гордые, значит, паны стали, — заметил Божан Иванов. — Знамо дело, с чего возгордились — шведские полки, как орешки щелкают…

— Чувствую, не терпится тебе о сем рассказать. Слушаю со вниманием!

Доклад француза думному дьяку Власьеву был подробным и обстоятельным, к рассказу Тимофея Выходца он добавил всё, что видел и слышал в дороге. Афанасий Иванович подумал про себя: «Поехал в империю за женихом для Ксении, жениха не привез, зато клад в Пльзене нашел. Ай да Божан!»

Закончив доклад, Божан Иванов робко сказал:

— Боярин, дозволь спросить.

— Да спрашивай, чего таким робким вдруг стал?

— А в Ливонию нам потому нельзя ехать, дабы не было это признанием, что она польская?

— Верно понял. А значит, будем короля ждать в Вильно, сколько понадобится, — хоть год…

На следующий день Афанасий Иванович вместе с Божаном пошел прогуляться по Вильно. Город был небольшим, несравнимым с Ригой, но посмотреть было на что. Красивая башня на высоком холме, рядом — замок с мощными укреплениями, величественный костел Святой Анны, комплекс зданий университета и академии иезуитов… Чувствовалось, что в городе чтут христианство: монастырь тринитариев находился, к примеру, у Ратушной площади… А вот на Ратушной площади царило уныние. Продавцов на торгу было немного, продовольствие стоило столько, что Божан удивился.

— Придется нам затянуть пояса потуже, — с тревогой сказал думный дьяк Власьев.

— Я могу багеты печь и колбасы на всех делать, — предложил неунывающий Божан Иванов…

* * *

5 января 1602 года (по новому стилю), когда в Москве готовились к Рождеству, в Вильно наконец-то начались переговоры. Московские послы требовали в договоре о перемирии титуловать царя полным титулом: «Божией милостью Государь Царь и Великий Князь Борис Фёдорович всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Государь Псковский, Великий Князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных. Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Лифляндский, Удорский, Обдорский, Кондийский, и Обладатель всея Сибирская земли и великие реки Оби и Северные страны Победитель, и Государь Иверские земли Грузинских Царей и Кабардинские земли Черкасских и Горских Князей и иных многих Государств Государь и обладатель».

В то же время москвичи категорически отказывались титуловать Сигизмунда королем Швеции. Скандинав на польском троне вспылил и предложил прервать переговоры…

Вечером суровый и печальный канцлер (он же коронный гетман) Ян Замойский явился во дворец и, укоризненно глядя на Его Величество, с идеальной вежливостью отчитал короля, как мальчишку:

— Вам известно, Ваше Величество, что в Молдову и Валахию вторглись орды крымских татар, они наказывают наших сторонников за непослушание Турции, убивая мужчин и уводя в свои гаремы христианских женщин?!

— И что же?

— Вам известно, Ваше Величество, что в руках шведов осталась не только вся Эстляндия, но и часть Лифляндии с городом Дерптом?!

— И что же?

— Вам известно, что половина армии князя Радзивилла разбежалась из-за невыплаты жалованья?!

— Пусть воюет теми силами, какие есть.

— Вам известно, что надвигается страшный голод, а значит, денег для армии не будет и впредь?!

— Надо продавать фамильные драгоценности.

— Вам известно, что в самой Польше зреет мятеж и ваши враги уже мутят воду, мечтая отделить вашу августейшую голову от шеи?!

— Чего ты хочешь, Замойский?!

— Перемирия с Москвой!

— Хорошо, я подпишу! А теперь иди, оставь меня одного…

Замойский вышел из зала, ругаясь про себя: и это ничтожество он когда-то сам посадил на трон! Впрочем, лучше гордый дурак Сигизмунд, чем австриец Максимилиан, который вел бы мудрую политику в интересах Вены…

7 января русские послы получили рождественский подарок: король подписался под новым договором. Он обязался не вести войну с Москвой в ближайшие 20 лет (и целых 7 лет — до 1609 года держал слово — Его Величество считал себя человеком чести).

10 января русское посольство покинуло Вильно. Божан представил себе, как приедет в Москву, уведет в свою комнату Анисью и перед тем, как получить от нее всё, что он хочет, сообщит, что глава Посольского приказа пообещал сделать его дворянином, а значит, она, Анисья, из крепостной крестьянки скоро превратится в дворянку. Вообразил, что будет и аж зажмурился от удовольствия…

А зря. Холм назывался так в память о временах, когда эта земля в начале XIII века платила дань полоцкому князю и здесь стоял замок его данника Вячеслава. — Прим. авторов.

В плену сын шведского короля пробыл долгих 12 лет. — Прим. авторов.

Так в старину называли водку.

Глава 28. Девушка и смерть

Обоз купца Тимофея Выходца, груженный тяжелыми бочками, медленно двигался по территории Ливонии — вдоль реки Гауи. Хоть и хотелось Тимофею подольше оставаться у милой Маши, но он понимал, что в Пскове, сейчас очень нужна будет селедка, тонны которой он закупил в Риге. Уже сотни лет большие торговые города Псков и Новгород закупали на зиму хлеб во Владимирской, Московской земле. Там, в российском Нечерноземье урожаи тоже были невелики, но насчитывалось намного больше пахарей, чем в Новгородской и Псковской землях. Потому и могли прокормить и себя, и псковичей. Теперь же Подмосковью самому грозил страшный голод и никто не спешил везти в Псков зерно. Невозможно было купить его и в пострадавшей от непогоды Ливонии. Потому и стремился Тимофей привезти с собой хотя бы рыбу.

Путешествие под лучами красноватого, почему-то очень плохо греющего солнца, могло быть опасным. Ведь путникам предстояло перейти из польской части Лифляндии в шведскую. И при переходе их могли принять за врагов и убить, а, скорее всего, просто ограбить, конфисковав продукты. Было бы это, конечно, незаконно, но неурожай и нехватка продовольствия заставляли польское и шведское командование смотреть на такие проделки сквозь пальцы — армию ведь кормить надо.

Буквально вчера путники видели, как группа наемных немецких солдат грабила крестьянский хутор. Неподалеку со скучающим видом стоял польский офицер. А солдаты с улыбкой выносили из амбара мешки с зерном, тащили из погреба сало. Хозяин хутора, молодой латыш с полными отчаяния глазами стоял бледный как смерть и молчал. Не выдержала его жена, красивая широкобедрая блондинка с длинной косой:

— Что вы делаете?! Что будут есть мои дети?

И показала рукой на двух девочек-близняшек, по виду лет трех.

— Смотри, какая краля! — воскликнул солдат с кривыми ногами кавалериста.

— И сама нарывается! — поддержал его товарищ.

Они схватили молодую женщину под руки и потащили туда, откуда вытаскивали зерно — в амбар. Блондинка стала кричать и дрыгать ногами.

— Посопротивляйся, — с иронией сказал кривоногий, — нас твои крики возбуждают.

Муж хотел подбежать к молодой крестьянке, но сержант достал из-за пояса пистолет:

— Стой на месте, свинья, и не дергайся, пока мои люди трудятся над улучшением твоей породы!

Кривоногий кавалерист уложил блондинку на мешок с зерном и стал держать ее за руки. Его товарищ, не торопясь, по-хозяйски задрал ей юбку. Жертва насилия продолжала дрыгать ногами, пытаясь ударить солдата.

— С ногами справляйся сам, — насмешливо произнес кавалерист, — ноги у женщины не созданы для обороны, они существуют для наших удовольствий.

Неожиданно насильник, собравшийся первым обесчестить крестьянку, с силой дернул ее за косу. Женщина издала бессильный, жалобный крик.

— Папа, папа, что там дяди делают с моей мамой?! — испугалась одна из близняшек.

Крестьянин ничего не ответил. А насильник пригрозил блондинке с пышными обнаженными бедрами:

— Не прекратишь дрыгать ногами, сейчас косу оборву!

Насилуемая женщина жалобно всхлипнула и больше уже не сопротивлялась. Несколько солдат прекратили погрузку продуктов и с интересом наблюдали за «любовной» сценой, дожидаясь своей очереди…

Видя эту страшную картину, пожилой возчик Степан грязно выругался по-русски и схватился за топор.

— Прекрати! — шепотом потребовал Тимофей. Но и сам не выдержал, остановил обоз, встал с воза и подошел к прислонившемуся к телеге с зерном офицеру. Думал про себя, что, мол, делаешь дурак, но остановиться не мог.

— Вельможный пан, вы же находитесь на своей земле и эти люди — подданные вашего короля!

— Ну и что? — пожал плечами поляк. — Мои люди не получали жалованья уже полгода. Им нечего есть, а падшие женщины не станут бесплатно удовлетворять их похоть. А они ведь живые люди, им нужны и плотские удовольствия, и еда. Эти хоть не разбежались, а всего у меня солдат осталось меньше половины. Причем оставшиеся стали забывать слово «дисциплина». Если я попытаюсь помешать им насиловать эту холопку, они взбунтуются и убьют меня. Так что этой женщине стоит расслабиться, получить удовольствие и радоваться, если ее следующий ребенок окажется храбр, как настоящий солдат, и не будет похож на пугливого пахаря. Впрочем, для того, чтобы родить, ей еще надо будет выжить зимой, а это, кажется, будет сложно без еды. Но я ничего сделать не могу. А ты, дурак, быстро уезжай, пока они тебя не ограбили!

Тимофей воспользовался советом польского офицера: молча вернулся к телеге, сел на место возчика, с силой щелкнул лошадь кнутом. Когда хутор остался позади, в голову пришла мысль: «А этот пан — хороший человек! Другой бы сам скомандовал солдатам: «Насладиться холопкой еще успеете, а сейчас грабьте обоз проезжающего мимо купца!». Получалось, что красивая крестьянка невольно спасла Тимофея: зрелище интимных отношений отвлекло солдат, и они не обратили на обоз внимания.

Вечером на привале возчик Степан распекал Тимофея Выходца:

— Нас ограбят и убьют. Почему нельзя было ехать вдоль реки Даугавы, где хотя бы нет боев. Чуть дольше добираться до Руси, зато безопаснее. Больше я с тобой не езжу!

— Спешить надобно. Голод надвигается, очень рыба в Пскове нужна.

— Выгодно продать хочешь? Да ты, оказывается, за копейку удавишься!

Тимофей Выходец не стал ничего объяснять возчику Степану. Не говорить же ему, что специально поехал старинной дорогой на Псков, чтобы видеть, что происходит там, где идут бои. Опасно, конечно, но у него, Тимофея, давно уже своя война. Тайная. А Степан ради Отчизны может разик и потерпеть, почему один Тимофей должен рисковать своей шкурой?

На душе было тревожно, даже осенний сосновый лес стал казаться необычно унылым, а монотонность пути не убаюкивала, лишь расстраивала Выходца.

Но вот, как и ожидал купец, лесную равнину сменили живописные холмы, между ними текла река Гауя, горные тропы, как было известно Тимофею, вели к самой большой в Лифляндии пещере. То была Сигулда — самый необычный уголок в этих краях. Первые известные обитатели этих холмов — представители племени ливов — недаром называли это место Торейда, что означает по-ливски «Сад Богов». Тимофей, конечно же, не знал, что почти за четыреста лет до его рождения Сигулда была самым людным местом Ливонии, здесь кипели политические и любовные страсти. Тут ливский вождь Дабрел, застав свою красивую, но легкомысленную супругу с любовником, убил обоих; тут крещенный и побывавший на аудиенции у его святейшества Папы Римского вождь ливов Каупо вел немецких рыцарей-крестоносцев на штурм своего собственного родового замка…

Прошли века, бурные события почти полностью забылись, Сигулда стала обыденным кусочком провинциальной Лифляндии. Но в начале XVII века сюда пришла война и начались новые трагедии…

У Сигулдского замка Тимофей Выходец вдруг увидел немало людей с насупленными лицами. Кто-то из них кричал: «Смерть убийце!». Надо бы посмотреть, что происходит, решил разведчик и, невзирая на возражения Степана, остановил обоз.

Через минуту ему стало ясно: здесь, в присутствии обывателей шел публичный суд. Судья грозно спросил по-немецки:

— Садовник Виктор Хойл! За что ты убил Майю Грейф?

Возникла пауза. Молодой человек, глаза которого были полны печали, растерянно молчал. Судья не сдержался:

— Идиот! Все знали, что самая прекрасная девушка нашего края, та, которую мы за красоту называли Турайдской Розой, любила тебя. Зачем же ты убил любящую девушку, Виктор Хойл?

Молодой человек, казалось, пребывал в прострации. Из глаз его полились слезы. Он с трудом выдавил:

— Я не убивал Майю.

— Виктор Хойл! Вы раньше встречались с Майей Грейф в этой пещере?

— Да, встречались. Пещера находится как раз на полпути между замком Турайда, где жила Майя, и Сигулдским замком, где я работал садовником.

— Виктор Хойл, это ты посадил у пещеры розы в честь Майи?

— Да, я. Я же люблю ее, — молодой садовник уточнил. — Любил…

После этих слов он зарыдал. В толпе кто-то недовольно сказал: «Убил красавицу, а теперь еще плачет. Вот гад!» Судья продолжал:

— В пещере рядом окровавленным телом Майи — Турайдской Розы — найдена твоя мотыга, Виктор Хойл. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Молодой человек рыдал, словно не слыша судьи. Тот возмущенно произнес:

— Итак, ты можешь рыдать, но не способен оправдаться, Виктор Хойл! Господь ниспослал тебе счастье. Майя Греф была прекрасна во всем. Турайдская Роза — какие точные слова. Она была стройна станом, юна, ее приемный отец дал ей образование, схожее с тем, что получают дворянки. Она могла бы даже мечтать, что выйдет замуж за дворянина. Но она предпочла тебя. Вся Сигулда знала, что вы встречаетесь в горах в пещере и предаетесь греху, все наши неженатые мужчины завидовали тебе. Она отдала тебе самое дорогое — свою девственность. Зачем ты убил ее, Виктор Хойл? Увы, ты не совершил государственного преступления, и закон не позволяет мне приговорить тебя к четвертованию — я могу тебя только повесить. Взять его!

Вдруг с горы раздался крик: «Стойте!» Средних лет латыш быстро спускался по тропинке вниз. Он был бледен, явно спешил:

— Кто ты такой?! Почему я тебя не знаю, и отчего ты командуешь? — грозно спросил судья.

Спускавшийся по тропинке латыш растерялся. Чувствовалось, что он не мастак говорить. Вмешался стоявший в толпе богато одетый пожилой мужчина:

— Я — управляющий Турайдским замком Шильдеглам, свидетельствую, что это — Петерис Скудритис, новый слуга моего помощника Адама Якубовского. Но почему он остановил суд, я не знаю? — с некоторым удивлением добавил управляющий.

— Новый слуга Якубовского? Того самого польского офицера, что, не получая жалованья, покинул польскую армию и нанялся служить твоим помощником? — уточнил судья.

— Да, Якубовский — это мой помощник. А к нам бежит его слуга, — подтвердил управляющий. — Петерис, как ты посмел вмешаться в ход суда? И где твой господин, что ты тут вообще шляешься?

— Мой господин в лесу. Висит на веревке, — мрачно пояснил слуга.

— Что значит — висит на веревке? Что ты несешь?!

— Пан Якубовский повесился.

Все ахнули.

— Интересно, от чего? Я ему что, жалованья мало платил?! — с иронией поинтересовался Шильдеглам.

— Совесть замучила, — лаконично ответил Скудритис.

— Якубовского?! Этого толстокожего вояку?!

— Это он убил Турайдскую Розу.

Все снова ахнули.

— А ты откуда знаешь? — требовательно спросил судья.

— Я всё видел.

— Говори!

Скудритис начал свой рассказ, и собравшиеся услышали о кровавой драме…

Адам Якубовский был дезертиром из польской армии. Мелкий безземельный шляхтич, без денег, но с гонором, он был безумно влюблен в Майю — Турайдскую Розу. Девушка же не обращала на него никакого внимания. Похоть и самолюбие образовали в душе бывшего офицера очень нехорошее чувство. Пан Адам жаловался Скудритису:

— Я не могу спать по ночам. Я сойду с ума, если не овладею этой женщиной.

Однажды он велел своему слуге:

— Майя встречается в пещере Гутманя со своим Виктором каждый вечер. Подойди к ней и скажи, что Виктор Хойл просил ее придти на два часа раньше.

Скудритис, хоть и почувствовал неладное, но выполнил приказ своего господина. А так как Петерис был любопытен, то спрятался неподалеку от места свидания, чтобы увидеть, что вельможный пан станет делать с Майей.

Она пришла на свидание радостная и юная, словно свежая роза. И в страхе ахнула, увидев перед собой пана Якубовского в военном мундире, с саблей в руке.

— Я оказал тебе честь, придя на это свидание, — сказал он. — Вельможный пан, вместо слуги-садовника, неплохая замена!

Майя вскрикнула:

— Уйдите!

— Вот как! Пещера, что твоя собственность? Молодым девушкам не стоит сюда забредать по вечерам, здесь можно лишиться девственности. Впрочем, ты ее ведь уже отдала этому хлопу Виктору. Развратница! Порядочная девушка остается невинной до свадьбы.

Майя густо покраснела.

— А раз ты столь развратна, что отдалась до свадьбы, то теперь не ломайся. Уж раз выбрала себе роль, так играй ее. Я — опытный мужчина, доставлю тебе больше удовольствия, чем этот твой женишок-садовник. И даже не скажу ему ничего — всё останется тайной. Уверен, один раз отдавшись мне, ты сама захочешь встречаться еще и еще. Не ломайся, не порть нам удовольствие!

Девушка была в ужасе. Чтобы отвлечь ее и одновременно возбудить, Адам Якубовский стал целовать ее в губы. Майя попыталась вырваться, но насильник схватил ее, прижал к стене пещеры и дал волю рукам. Майю объял такой ужас, что она даже не сопротивлялась, когда мужские руки ласкали соски ее груди, нежно гладили бедра. Она испытывала отвращение, ее стало тошнить, девушка чуть не вырвала прямо на мундир насильника, но зачем-то сдержала себя. Якубовский же счел отстутствие сопротивления успехом и глумливо поинтересовался:

— Начинаю тебе нравиться, радость моя?

— Нет! — с отчаянием выкрикнула Майя. — Остановись!

— С чего бы это? — удивился Якубовский. — Нет уж, околдовала меня, так теперь терпи! В конце концов, ты — воспитанница дворянина, а я — единственный в Сигулде неженатый молодой шляхтич. Ты должна принадлежать мне, а не хлопу Виктору.

— Подожди! У меня есть сказочный выкуп. Не пожалеешь… Видишь мой платок?

Шелковый платок был повязан на шее Турайдской Розы.

— Шелк — ткань недешевая, но неужели ты думаешь откупиться этой мелочью?! Я скорее умру, чем откажусь от тебя. Околдовала меня, так отдавайся!

С этими словами Якубовский принялся расстегивать пуговицы на ее платье.

— Да стой же! Ты сам сказал, что я — колдунья!

— И что же? — напоминание было столь неожиданным, что Якубовский прекратил насилие.

— Так вот, этот платок заколдован.

— Что?!

— У меня есть учительница, великая колдунья, которую никто не замечает, — врала Майя. — Кто станет обращать внимание на дряхлую старуху? Она и заколдовала этот платок.

— Вот как! И что он может?

— Думаешь, я зря ношу платок на шее? Пока он на мне, меня невозможно убить. Меч отскочит от меня, стрела не пронзит, пуля пролетит мимо. Если подарить такой платок солдату, это будет великий воин, ибо он сможет не бояться смерти. Но платок сохранит свою силу, только если я добровольно подарю его в обмен на то, чего хочу, — торопливо говорила девушка, опасаясь, что противные руки пана Якубовского снова начнут шарить по ее телу. — Мой жених — садовник, ему не нужно идти в бой, я подарю тебе этот заколдованный платок, если ты отстанешь от меня.

Бывший офицер захохотал:

— Не рассказывай сказки! Неужели ты думаешь, что я поверю в эту чушь? Здесь ты в моей власти, кричи — не кричи — никто не поможет, и до Турайдского, и до Сигулдского замков более мили. Так что лучше отдайся мне по доброй воле, у тебя нет иного выхода.

— Но подожди…

— Какая говорливая голубка. Придется заткнуть тебе рот поцелуем…

Адам Якубовский прижал красавицу к себе и крепко поцеловал, пытаясь языком проникнуть в ее рот. Но Майя стиснула зубы, а когда шляхтич, наконец, прервал поцелуй, с презрением сказала:

— Фу! Еще и обслюнявил меня всю…

Пан Якубовский чуть не поперхнулся от такого оскорбления. А девушка воспользовалась этим и продолжила:

— Дурак! Ты отказываешься от своего счастья. Не веришь, что платок заколдован? Проверь его.

— Интересно, как?

— Ты ведь пришел сюда с саблей на боку.

Якубовский действительно нацепил саблю, считая, что оружие украшает мужчину и придает ему более солидный вид. Удивленный мужчина слушал, а Турайдская Роза продолжала:

— Достань саблю и попробуй зарубить меня.

— Ты что?! Я же тебя убью, а я после этого и сам не смогу жить! Не плети чушь, лучше отдайся, сделай счастливым меня и сама получи удовольствие. Клянусь, я буду нежен, как никогда в жизни! И ничего не скажу твоему Виктору.

Красавица презрительно ухмыльнулась:

— Видно, и впрямь ты дурак, раз можешь получить бесценную вещь, а говоришь о каком-то соитии. Еще раз повторяю, попробуй убить меня, и увидишь, что ничего не получится. Но запомни, заколдованный платок при передаче сохранит силу только тогда, если ты выполнишь мою просьбу: не насиловать меня.

— Платка с такими свойствами не может быть, — неуверенно произнес пан Якубовский.

— Какой ты дурак! Неужели ты полагаешь, что я стала бы предлагать тебе вонзить мне саблю в шею, если бы ни была уверена, что платок меня защитит?

— Я боюсь… — неуверенно сказал Якубовский.

— Не только насильник и дурак, но еще и трус! — с презрением произнесла Майя.

Ее оскорбления заставляли поляка страдать. А услышав слово «трус», он с яростью выхватил саблю, после чего в нерешительности остановился.

— Вот, трус! Как ты воевал? Не удивительно, что дезертировал, ведь не можешь даже ударить по шее беззащитную женщину. Ну, собери хотя бы остатки мужества! Я не боюсь, а ты трясешься.

Адам Якубовский зажмурился и с размаху ударил ее саблей по шее. Из раны на шее обильно пошла кровь… Умирая, молодая женщина прошептала:

— Я знала, что сумею не дать тебе осквернить себя, мерзкая гадина! Тебе не понять, что для порядочных людей честь дороже жизни…

«Майя умерла быстро. Я видел, как мой господин, словно невменяемый, вышел из пещеры, спустился к лесу и бродил там. А затем повесился на перевязи своей сабли. Он проделал всё так внезапно, что я не успел ему помешать. Сам я испугался и не знал, что мне делать», — закончил свой рассказ Петерис Скудритис.

— Теперь я буду решать, что с тобой делать! — сурово сказал судья.

Воцарилось молчание, настолько все были потрясены мужеством и благородством Турайдской Розы. Воистину, отчим воспитал ее так, как подобает воспитывать дочь дворянина!

Наконец, судья вспомнил о Викторе.

— Ты свободен, Виктор Хойл! Прости нас.

Садовник удивленно посмотрел на него:

— Что? О чем вы вообще?! Вы что не понимаете, Майя умерла… — с этими словами он сел на холодную землю и зарыдал…

Потрясенные этой трагедией русские возчики спешили покинуть прекрасный сигулдский край. Вечером, когда холмы вновь сменились лесом, Степан сказал Тимофею Выходцу:

— Что за земля?! Повсюду насилуют женщин, убивают. И продукты очень дорогие. И холодно. Вернемся в Псков и больше я сюда ни ногой! Стану товары в Москву возить.

Холодное красноватое солнце уже медленно опускалось за горизонт. Купец Выходец подумал: «На что это Степан надеется? При таком неурожае и на дороге Псков-Москва ужасов может твориться не меньше, чем здесь»…

Глава 29. Кошмар Ванды Комарской

Ванда Комарская нехотя поднялась с постели — ведь она залезла под одеяло, чтобы хоть как-то согреться. Наступление весны не принесло тепла. Начало марта сопровождалось снегопадами и метелями. А ехать в лес, чтобы нарубить дров для растопки печей, было некому. Слуги разбежались две недели назад, после того, как здоровенная кухарка Моника объявила, что мука кончилась и в доме осталось лишь немного овощей.

Дура-кухарка была неправа. Как можно было забыть, что пани Ванда припрятала часть сала в маленьком погребе, где раньше хранилось вино? Так что в доме оставались не только овощи, но и сало. Овощи пани Ванда ценила особенно. Образованная женщина знала, что при нехватке продуктов, если нет овощей, зимой может настичь болезнь, при которой кровоточат десны и выпадают зубы. А кем будет очаровательная Вандочка без зубов? Беззубой старухой. Ей это надо?!

Итак, вечером дура-кухарка объявила, будто еда кончилась, а утром в доме исчезли слуги. Ни кухарки, ни кучера Марека, ни истопника. Остался лишь Яцек, который за последние два года подрос, возмужал и, как подозревала пани Комарская, был до безумия влюблен в свою помещицу. Отчего и не бросил ее, решив, видимо, лучше благородно умереть, но рядом с высокородной пани Вандой. Точно влюблен! А если не так, почему большой, здоровенный мужик и не смотрит на деревенских девок?

То, что происходило в деревне, казалось предвестием Апокалипсиса: еще начало весны, а померла уже треть крепостных. Некоторые люди в отчаянии просто ложились на печку и не вставали, говоря: нет сил. Так и лежали, пока не гибли. Выжившие же ослабли настолько, что с трудом закапывали мертвых в мерзлую землю.

Узнав о бегстве слуг, пан Анджей Комарский не очень-то и горевал:

— Так нам самим теперь хватит еды до начала лета, когда появятся крапива, щавель и другие растения.

Пани Ванда рассердилась:

— Да куда они убежали?! Без нас скорее умрут, чем с нами.

— А почему я должен думать о каких-то хлопах, не сумевших собрать урожай. Тут самим бы выжить, ты что этого не понимаешь, дура!

В последнее время пан Анджей часто бывал с нею груб. Вечно пребывавший в плохом настроении, владелец имения постоянно жаловался на боли в спине, на хромоту (нога так и не зажила нормально после перелома). Постоянно доказывал Ванде, что она глупа, свой супружеский долг выполнял редко, неохотно и плохо. Спали они теперь в разных комнатах, а на на предложение очаровательной женщины вместе поспать, Анджей порой советовал супруге пойти встать перед иконой и помолиться, после чего все блудные мысли сойдут на нет.

Когда Ванда выходила замуж за пана Комарского, он казался и ей, и ее родственникам сильным мужчиной средних лет. Теперь же она поняла, что муж стремительно стареет. Такая вот семейная жизнь…

Еще осенью пани Ванда предлагала мужу уехать к ее родственникам в Малую Польшу: под Краковом всегда было более теплое лето, а значит, и урожай там был получше.

Пан Анджей тогда набычился, зло посмотрел на нее и произнес:

— Уехать? О чем ты? Здесь я не просто пан Комарский, а себе пан Комарский. А там стану просто приживальщиком!

— Дядя Януш добрый, он тебя не обидит.

— Добрый? А сколько ему лет? Вдруг помрет, пока мы доедем? Нет, я никуда отсюда не уеду!

Второй разговор состоялся в середине февраля, перед тем, как сбежали слуги.

Пани Ванда доказывала:

— Вспомни, что рассказывал пастор Фридрих Энгельке!

— Больше слушай этого еретика, — отмахнулся католик Комарский.

Пани Ванда и сама была католичкой, но это не мешало ей восхищаться смелым пастором, который в столь страшное время ездил по стране и собирал сведения о происходящих ужасах. Он считал: кто-то же должен рассказать потомкам о постигших народ бедствиях. Пастор поведал им, что в Инфлянтах процветает массовое людоедство, что ему известен случай, когда женщина убила сестру и сделала из ее плоти колбасу, что обезумевший отец убил своего сына и угостил брата мясным супом из сынишки, что для кого-то людоедство стало коммерцией: на постоялом дворе некоего Захария Вейса резали, как баранов, одиноких путников, а затем человечину варили и под видом говядины за бешенные деньги предлагали посетителям. «Только в Динабургском уезде уже съедены десятки человек», — с грустью и ужасом говорил пастор. Он называл конкретные имена, фамилии. Так, некий Думп снимал казненных преступников с виселицы и съедал трупы. В одной корчме хозяин варил человечину и по умеренным ценам предлагал посетителям мясные блюда. Мельник Лоренц убил соседа-крестьянина и съел его плоть. Многодетная мать Доротея, обезумев от голода, зарезала трех своих детей и стала есть их мясо с тушеной капустой. Под Краславой голодные крестьяне ворвались в усадьбу помещика Шульте, подвесили его к балке, пытали огнем, пока не обнажили легкие и печень, а затем съели своего барина. Опасно было даже поехать на базар — по дороге одинокого путника могли схватить и схарчить.

Впрочем, не только пастор Энгельке рассказывал о людоедстве. Яцек по секрету признался госпоже, что боится идти в сторону соседнего имения пани Платен. Странной была эта одинокая пани. Ходили слухи, что когда-то пан Комарский был влюблен в нее, и она вроде бы даже уступала ему. Но потом пани дала ухажеру от ворот поворот, поселила в своем имении молодую, женственную Агнессу и ухаживала за ней, словно кавалер за дамой: подавала ей руку, когда девушка спускалась с лошади, дарила подарки, целовала на людях в руку, а иногда и в губы, причем при таких поцелуях Агнесса жеманилась, словно девственница, которую собираются лишить невинности. Говорили даже, что у Барбары и Агнессы общая спальня. Так вот, эти две подруги, по словам Яцека, заманивали к себе путников-мужчин, обещая им женскую ласку, и больше этих путников никто не видел. «Слуги говорят, что пани Платен режет их, как кур, и жарит на вертеле», — поведал Яцек.

Трудно было сказать, правда это или нет. Быть может, Яцек таким способом просто выражал недоверие к женщине, которую, как ему казалось, пан Комарский когда-то ставил выше обожествляемой Яцеком Ванды…

* * *

В феврале, разговаривая с мужем об отъезде, Ванда пустила в ход последний аргумент:

— Нас здесь съедят! Я боюсь.

— Вот послал мне Господь дуру в жены, — рассердился пан Комарский. — Кретинка! В имении у меня есть оружие, мы среди верных слуг, чужих нет. А в пути нас точно съедят какие-нибудь разбойники. Прирежут на постоялом дворе, нападут ночью, когда будем ночевать в поле. Так что замолчи, дура, и не приставай ко мне с глупостями! Кстати, как мы, по твоему, можем ехать? Последнюю лошадь мы и наши слуги съели еще неделю назад. Я хром, пешком далеко не уйду, замерзну в поле и умру, а тебя после этого съедят. Хочешь быть съеденной, идиотка?!

Съеденной пани Комарская, конечно, быть не хотела, но после бегства слуг в имении стало тоскливо и страшно. Ванда жгла много свечей, благо хоть их запас был велик. Но это не поднимало ей настроение. Единственный, кто радовал ее — Яцек. Он преданно смотрел на госпожу и не унывал. Все время делал что-то полезное. Главное, каждый день ходил на речку и ловил в проруби рыбу. Не всегда аппетитную, но выбирать не приходилось. Из рыбы Яцек варил уху, а вареную рыбу вместе с овощами предлагал господам на второе. В отличие от Комарского, который много молился, слуга предпочитал действовать. Его любовь была так трогательна, что однажды Ванда даже подумала: «А не отдаться ли этому славному парню? Он будет счастлив, я же живу, как монашенка, а так будет хоть какая-то отрада». Кто знает, как сложилась бы ситуация, будь Яцек посмелее. Но хлоп лишь восторженно смотрел на свою госпожу и старался угодить ей во всем, кроме того, о чем думала Ванда. Замужняя дама преодолела искушение и осталась верна супругу.

Пани Ванда лишь позволила себе сказать Яцеку:

— Я боюсь за тебя. Каждый день, когда ты уходишь на речку, я думаю: ты один, вдруг тебя съедят.

Яцек посмотрел на нее, как преданная собака, и попросил:

— Умоляю вас, вельможная пани, не бойтесь за меня, не портите себе настроение. Не стоит беспокоиться, я всегда хожу с топором.

— А почему не с пистолетом?

— Я стрелять не умею.

— Пошли учиться.

Хорошо хоть зарядов было достаточно. Час Яцек обучался тому, как заряжать пистолет, как целиться, как стрелять. Если бы дядя Януш видел, как его племянница учила хлопа, сказал бы, что из нее может получиться хороший сержант. Теперь Яцек ходил удить рыбу с оружием. Парень не унывал: мало того, что он остался при любимой им пани, так еще и выиграл в сравнении с другими слугами: он ел рыбу, овощи и сало, а по вечерам пани Ванда даже приносила из погреба яблочное вино и наливала всем, включая слугу, по кружке, чтобы Анджей, Яцек и она сама лучше спали.

Кстати, в тот день, когда пани Ванда обучала Яцека стрелять, она впервые обратила внимание на то, как молодой человек обращается к ней и к супругу. Если саму Комарскую Яцек называл исключительно вельможная пани, то ее мужа именовал всего лишь: «Пан хозяин…».

Зимняя жизнь в имении текла уныло и однообразно. А со вчерашнего дня наступили перемены — стало намного хуже. Во-первых, кончились запасенные слугами дрова. Яцек до позднего вечера сидел на речке, а в темноте пришел и с виноватым видом сказал, что впервые ничего не поймал. Так как Ванда рубить деревья в лесу не умела, а пан Комарский вообще не думал о том, что мог бы поработать, то в доме царил страшный холод. Идя спать, Ванда вновь подумала, что стоило бы пригласить в постель Яцека, хоть не так холодно было бы! И вновь верная супруга не решилась согрешить.

Ночью она плохо спала: просыпалась от холода, а когда вновь засыпала, ей снился один и тот же кошмар, тот, что и два года назад: говорящий волк хочет ее съесть, а Яцек не может защитить.

Окончательно она проснулась поздно. Оказалось, Яцек приготовил завтрак (нарезал сало и овощи) и ушел на реку, искупать вчерашний «грех». Ванда не знала, чем себя занять. Холод мучил так, что пришлось надеть шубу и рукавицы, причем она лежала под одеялом. Но и это не помогало, было очень холодно. И тогда пани Ванда решила действовать, решительно и энергично. План был таков: надо пойти, найти на реке Яцека и они вместе пойдут за дровами, иначе помрут от холода раньше, чем их доконает голод. Яцек будет рубить, а она укладывать дрова на санки, после чего впряжется в них, как ломовая лошадь, и отвезет к дому. Потом снова отправится к Яцеку… Да, лучше голодать, чем мерзнуть решила отважная женщина.

Пришлось самой застилать постель, слуг ведь больше не было. Прежде, чем идти на реку, где было холодно и ветренно (непонятно, как только Яцек выдерживал свое ежедневное сиденье?), благородная пани решила хоть как-то согреться с помощью движения. Для этого взяла висевший в гостиной на стене тяжеленный фамильный меч Комарских и начала упражняться по системе дяди Януша: прямой удар, защита, отражение удара сбоку, длинный выпад, удар тяжеленным мечом в прыжке…

Через десять минут супруга помещика Комарского почувствовала, что начинает потеть. В это время в гостиную вошел пан Комарский:

— Хм, попрыгунья! Помолилась бы лучше за наше спасенье, дура!

И пошел к иконе.

Пани Ванда собиралась закончить свои упражнения, но муж мог вообразить, что она прекратила упражняться, так как слушается его. Поэтому Ванда Комарская, несмотря на усталость, еще попрыгала минут пять со старинным мечом и только потом повесила меч на место и стала неторопливо одевать зимнюю одежду. В это время в прихожей вдруг раздался шум.

— Что такое? — властно спросил, ни к кому не обращаясь, пан Анджей, словно кто-либо мог ему ответить.

И тут в комнату ворвались пять хлопов: Марек, кухарка Моника, какой-то пахарь из тех, что Ванда видела в деревне; два неизвестных мужика, один из которых был горбат. В руках у Марека были вилы, пахарь держал в руках большой топор, кухарка — самый крупный из кухонных ножей, еще один хлоп — пистолет, а у горбатого имелась дубина.

— Ты где бродил?! — строго спросил пан Комарский у Марека, делая вид, что не замечает оружия в руках этого быдла.

— Я бродил там, где хотел! — вызывающе ответил Марек.

— Как с господином разговариваешь, пся крев?! На колени!

— Сейчас, — насмешливо ответил Марек, бородатый, провонявший грязью, но дерзкий и ироничный.

Пан Комарский открыл ящик стола, и Ванда испытала ужас. В столе обычно лежал пистолет, но сейчас его там не было, ведь помещица сама отдала оружие рыболову Яцеку.

На лице пана Комарского появилась растерянность. А Марек издевался:

— Может, пан хозяин прикажет выпороть меня на конюшне?

После паузы Марек, который явно верховодил в компании хлопов, неожиданно констатировал:

— Мы есть хотим!

— И что?! Не я же должен думать о твоем обеде.

— А ты и есть наш обед.

Неожиданно Марек с силой воткнул вилы в живот пана Комарского. Помещик застонал от боли и тут же потерял сознание. Ванда пронзительно закричала. Хлопы радостно переглядывались.

— Теперь нам есть, что поесть, — скаламбурил тот, что был с пистолетом.

— Боже! — воскликнула Ванда. Она не верила своим глазам. Это быдло в самом деле собиралось съесть ее мужа.

Кухарка Моника с большим ножом в руке, пританцовывая от радости, подошла к обливавшемуся кровью помещику. В глазах ее был голодный блеск, она поигрывала своим ножом:

— Сейчас мы будем освежевывать дичь, сейчас будем освежевывать!

«Господи, да она сошла с ума от голода», — вдруг осознала пани Комарская.

Марек выдернул вилы из тела умирающего Анджея, хладнокровно стер с них кровь скатертью с парадного стола и спокойно сказал:

— Освежевывать? Перестань, есть ведь так хочется! А ты его час разделывать будешь. На кухне имеется большой вертел. На нем и зажарим тушу целиком, как поросенка. Мяса должно хватить на много дней. То, что не съедим, закоптим или засолим — еще неизвестно, когда удастся поймать такую легкую добычу. Не в деревню же идти, там есть мужики с топорами, смогут всех защитить. Микелис, — обратился Марек к мужику с топором, — разломай кресло, нам понадобятся дрова, чтобы зажарить тушу.

В этот момент пани Ванда, несмотря на весь трагизм ситуации, вдруг подумала, какая она дура. Мерзла ночью, не сообразив, что можно жечь мебель или книги из небольшой библиотеки Анджея. Впрочем, жечь книги он бы, пожалуй, не разрешил. Библиотека была преимущественно духовного содержания и уничтожать такие книги, по мнению Анджея, наверняка было бы грехом.

А Марек продолжал распоряжаться:

— Когда зажарим Комарского, займемся его женой. Она, конечно, худая, но все же есть ее можно. Не могла наесть жопу, уродина! — укоризненно сказал он пани Комарской. — Моника, держи ее, чтобы не сбежала.

Кухарка тут же подошла к пани Комарской. Эта крепкая деревенская женщина отличалась большим ростом, была на голову выше своей помещицы и раза в полтора тяжелее. Она, сунула нож за пояс, положила свои ручищи на плечи шляхтянке и пообещала:

— Только пикни, будет очень больно!

Ванда стояла ни жива, ни мертва. Неожиданно в голове появилась мысль: «А ведь неправильно Моника действует. Надо было приставить нож к горлу, тогда бы я точно не сбежала. Глупости какие. Куда я могу сбежать, даже сапог не одела?! А выбегу на двор, на снегу мужики догонят и затащат на кухню. К вертелу».

А кухарка вдруг погладила ее по волосам, словно ребенка:

— Цыпа, цыпа, вкусный цыпленочек. Приятно покушать будет.

Пани Комарская знала, что в такие минуты люди часто шепчут молитву. Ей почему-то не хотелось этого делать. Хотелось в туалет, от холода и страха пани стала испытывать сильное желание сходить по малой нужде. «Теперь ясно, что мне приснился вещий сон, — подумала Комарская. — Господь предупреждал, что меня могут съесть, а я не вняла. Оказывается, это очень страшно — умирать. За что мне такая судьба?!».

Ванда стала плакать. Горбун зло сказал ей:

— Что ревешь, ясновельможная? Жалеешь, что больше холопскую кровушку пить не будешь?

Мужик с пистолетом нетерпеливо сказал Мареку:

— Что ты вилами размахиваешь?! Понесли тушу этого пана на кухню, три дня ничего не ели.

Взяв Комарского за руки и за ноги, Марек и его сообщник потащили потерявшего сознание помещика на кухню.

Моника пообещала Ванде:

— Цыпа, цыпа, ты следующая. Хорошая шляхтянка — это очень вкусная шляхтянка, — кухарка хохотала безумным смехом.

Тем временем Микелис деловито рубил топором кресло: сноровисто, умело, словно срубал сосну в лесу. Заметив взгляд Ванды, пояснил:

— Это дело нам привычное. Не то, что пана есть. Впрочем, все в жизни когда-то случается в первый раз.

Через пару минут в печи на кухне уже полыхал огонь, истекающего кровью Анджея Комарского раздели догола и проволокой — за руки и за ноги — крепко и основательно привязали к большому вертелу. Микелис предложил:

— Надо бы его сначала убить — проткнуть насквозь вертелом и так зажарить, как поросенка.

Марек зло ответил:

— Наоборот, пусть пан перед смертью как следует помучается! Живьем зажарим гада!

«Откуда в нем такая ненависть?» — не понимала Ванда.

А Марек велел:

— Давай, работай!

Здоровенный Микелис начал медленно поворачивать вертел, чтобы туша пана прожарилась равномерно.

В это время Комарский, опаленный огнем, от боли пришел в сознание и страшным голосом заорал.

— Боже! — взмолилась вслух Ванда, — прошу Тебя, Всемогущий, прекрати его мучения!

И добавила про себя: «А еще умоляю, сделай так, чтобы Яцек задержался на рыбалке, иначе эти твари и его съедят!».

Так как по нужде хотелось всё сильнее, Ванда решила себя не сдерживать, что ей терять?

— Ах, ты дрянь! — разозлилась Моника. — Холодно же, а у меня могут ноги намокнуть, — она с силой оттащила помещицу от сотворенной ею лужи. — За такие дела буду тебя на медленном огне жарить, шляхтянка! Много ты моей крови попила!

«Интересно, каким образом? — подумала Ванда. — Ни разу даже не ударила. Ну, а если и ворчала, что Моника готовит плохо, так такую скверную кухарку еще поискать надо! Попросить, чтобы пристрелили меня сейчас, что ли? Очень уж страшно!».

В это время с кухни раздался еще один страшный крик. Очнувшись на секунду на вертеле, пан Комарский тут же снова потерял сознание от невыносимой боли и ожогов, но через минуту непостижимым образом он снова очнулся.

— Добей его! — вновь предложил Микелис Мареку. — Не видишь что ли, как страшно мучается человек?

— И поделом! У меня до сих пор на спине рубцы с того дня, как позапрошлым летом пороли. И за что?! Подумаешь, украл гуся у вдовы Анны. Ну дали бы розог, так нет же, кнутом били. Да так, что казалось, скоро помру. Потом неделю на животе отлеживался и не знал, выживу ли…

— А кто бил?

— Холуй помещичий, Имант. Мы его потом первым съели.

— Так вот, значит, почему первым.

— Ты тушу пана на правый бок поверни, надо равномерно жарить.

Жутью веяло от этого будто бы обыденного разговора.

Кухарка Моника вдруг забеспокоилась:

— Эти мужики еще зажарят неправильно — испортят мясо.

Она повернула Ванду в сторону двери, приказала:

— Пошли на кухню! Сама буду смотреть, как жарить. А если что, ты подскажешь, — ядовито добавила она. — Ты ведь всегда меня поучала, дрянь, как готовить. Вот, и подсказывай.

— Не ты, а вы, — сказала вдруг Ванда.

— Хорошо, барыня. — согласилась Моника. — Я помню. Вы госпожа. Когда мясо пана Анджея будет готово, я вам щедро лучший кусочек отрежу.

— Эй! — крикнул вдруг из кухни Марек. — Не надо никуда идти. Микелис сам справится. А я пока с Вандой хочу поговорить. С пани нашей.

«О чем это он хочет говорить? Убивать что ли идет? Надо бы молитву прочесть», — подумала Ванда.

Молитву читать почему-то не хотелось. Какое-то странное чувство было у Ванды. И ужас испытывала, и ноги подкашивались, а почему-то не верила, что пришел ее последний час. Хотя для надежды на спасение не было никаких оснований.

Марек вошел в комнату, по-хозяйски посмотрел и вдруг стал нагло на нее пялиться.

— Ай-ай-ай! — сказал он. Протянул руку, демонстративно начал мять грудь. — Ай-ай-ай, что сейчас будет-то! Красавица пани, которую тот, кого на хухне жарят, самой красивой женщиной во всем уезде называл, и вдруг под вонючим хлопом сейчас лежать будет!

Он коснулся ее платья, желая добраться до самой сокровенной части женского тела.

— Э, да ты мокренькая, описалась со страху. А ну снимай платье, да вытирайся там! Коли будешь сейчас со мной ласкова, я тебя потом небольно зарежу. А не дашь мне по своей воле, так я тебя сам живьем на медленном огне жарить буду! И не вороти нос, сволочь высокородная! Мы ведь тоже люди, а Моника у нас одна, ее на всех не хватает. Так что будешь лежать подо мной и стонать сладко, если долго мучиться перед смертью не хочешь!

Он наклонился к невысокой Комарской и грубо впился в ее губы. Она не противилась, лишь не отвечала на его поцелуй.

— Ух, хороша, дичь ты наша! — сказал он, продолжая мять грудь Ванды. — Ну, быстро снимай платье и пошла в кроватку, если не хочешь живьем жариться! И не надейся, горничной здесь нет, самой придется расстегиваться. Ничего, Яцеку давала, вельможная шлюха, и другим дашь.

— Нехорошо! — поддержала Марека кухарка Моника. — Ты плохая пани. Высокородная пани не должна любить хлопа. А коли дает ему, сама становится холопкой и шлюхой, изменяющей мужу. А шлюху может поиметь каждый. Так, что ты уж не ерепенься, голубушка, раздвигай теперь ножки перед моими друзьями!

— Я не спала с Яцеком! — взвизгнула Ванда.

— Да кто ж тебе поверит! Все видели, как он на тебя смотрит. Столь влюбленными глазами мужчина может смотреть только на свою женщину, — добивала ее Моника.

— Раздевайся, шлюха! — рявкнул Марек. — И мойся из кувшина, засранка, я зассатую иметь не хочу!

— Не затягивайте с этим слишком надолго, а то пан скоро дожарится! — крикнул из кухни Микелис.

Марек был бородат, вонюч и противен. Ванда, быть может, позволила себя даже съесть, но отдаваться этому мерзкому холопу — это уж чересчур! Чтобы она, шляхтянка, в роду которой были два полковника и один конюший Его Величества, услаждала такого урода! Ну, уж нет!

Неожиданно и без того невысокая женщина нагнулась, кувыркнулась и покатилась к стене, нисколько не беспокоясь, что от кувырка ее платье задралось, на мгновенье обнажив бедра и самую интимную часть ее тела. У стены она тут же вскочила. Марек не мог понять, чего дергается эта дура, вместо того чтобы покорно идти в спальню и попытаться перед смертью получить с ним удовольствие. Ванда схватила висящий на стене меч — только после этого Марек понял, что она решила сопротивляться, и с усмешкой взялся за вилы.

Длинный прыжок, длинный выпад, удар без замаха, есть! Нет, не Марека рубанула мечом шляхтянка, а того, кто был самым опасным — негодяя с пистолетом. Просто отрубила тяжелым мечом ему руку с оружием, и тот потерял сознание от болевого шока.

Марек попытался ударить ее вилами, но на пути вил возник меч. Ага! Вилы стукаются об пол. А ты не понял, что меч тяжелее, и после столкновения с ним вилы ударят в пол?! Враг открыт. Умоляющий взгляд Марека, мгновенный выпад, колющий удар кончиком меча в горло. Спасибо, дядя Януш, за науку!

Марек умер мгновенно — от такого удара нет спасения. Словно разъяренная фурия, пани Ванда прыгнула к крестьянину с дубиной. Что, хочешь потягаться, дурачок?! А ты подумал, что меч железный, а дубина деревянная? Тебе бы от меня бежать холоп, а не палкой размахивать. Будь это сабля, у тебя мог бы появиться шанс, но этот меч очень тяжел, им можно просто отбросить твою деревянную дубину и вонзить оружие тебе, уроду, в глаз!

Ванда, не спеша (куда теперь спешить), вытерла меч о скатерть и повернулась к бледной как смерть Монике. Та упала на колени.

— Пощади, милостивая пани! Я тебе верной собакой буду!

Рослая Моника на коленях поползла к маленькой Ванде.

— Езус Христус и Матерь Божья! Обещаю, не будет у ясновельможной пани служанки вернее меня.

Моника подползла к Ванде и, склонив голову, начала целовать губами ее туфли с деревянными каблучками.

Ванда брезгливо отодвинулась:

— Мараться о тебя неохота! А готовить ты, пся крев, не умеешь, — мстительно добавила Комарская.

В комнату вошел Микелис. Огромный детина даже не пытался бежать или сопротивляться, просто глядел на Ванду, как кролик на удава. Помещица двинулась к нему. С гневом сказала:

— Ты знаешь, что полагается холопу за убийство пана. Четвертование!

Не будучи правоведом, Комарская, честно говоря, понятия не имела, есть ли в законодательстве вообще статья «За убийство и зажаривание холопом помещика с целью его съедения». Но Ванда решила, что холоп точно не силен в юриспруденции.

Услыхав о том, как его могут покарать, Микелис пробормотал:

— Не надо! Это же всё от голода! У каждого из нас в голове временами все переворачивается, и не соображаем ничего. Я, наверное, в любом случае до лета не доживу. Не надо четвертовать! Лучше вы бы сделали милость, ясновельможная пани, убили бы меня быстро, так чтоб не мучился. Я знаю, что пани добрая.

Ванда вспомнила ужасные крики супруга на вертеле и ласково произнесла, подходя ближе к Микелису:

— Пани добрая, пани небольно зарежет…

Она еще не успела закончить фразу, а меч после быстрого выпада вонзился Микелису в горло.

«Хочешь, чтобы убиваемый не мучился, бей так!» — объяснял дядя Януш, когда обучал ее.

Отбросив ногой труп в сторону, Ванда вошла на кухню, где дожаривался пан Анджей. С трудом отодвинула огромный вертел от жаровни. Не надо было быть доктором, чтобы понять, что ее муж уже мертв. В этот момент Ванда забыла, как пан Анджей унижал ее, обзывал дурой, молился, вместо того чтобы выполнять свой супружеский долг.

— За что?! — прошептала она и заплакала.

Но впасть в истерику ей не дали. На кухню вошла Моника с пистолетом в руке.

— Брось меч! — потребовала кухарка.

— Ты же обещала верно служить мне!

— А ты поверила, дрянь?! Решила, что в жизни всё тебе: красота, муж, поместье, дворянство? Но Господь справедлив. Брось меч или тебе конец!

Пистолет был направлен Ванде прямо в грудь.

— Не вздумай дергаться! У меня отец лесным охотником при отце твоего мужа был, стрелять я умею.

Ванда прикидывала свои шансы. Она даже поднять меч не успеет. Будь это легкая сабля, можно было бы попробовать кинуть, но тяжеленный меч швырнуть так, чтобы серьезно ранить эту бабищу, не получится. Ладно, пусть думает, что победила. Оружие выпало из ее руки и со звоном упало на пол, чуть не ударив Ванду по ноге.

— Что закручинилась? — усмехнулась Моника. — Хватит, попила народной кровушки, теперь ты будешь моей служанкой! Станешь мне на ночь постель расстилать, башмаки с меня снимать. Стирать мне будешь, на стол подавать. Вон, у короля Сигизмунда шляхтичам не зазорно быть конюшим, постельничим, виночерпием. Ты и будешь моим постельничьим и поваром. Я плохо готовлю? Так теперь ты мне готовить станешь, рабыня! Где продукты хранишь, изволь показать! Понимаю, припрятала, иначе не выглядела бы такой сытой. Обманула слуг своих, гадина, сама жрала, а нам — помирай! Теперь покажешь, а не то я тебя саму на продукты пущу и колбасу из тебя приготовлю! — Моника засмеялась нездоровым смехом.

«Хоть бы Яцек пришел с реки, у него тоже есть пистолет, вдвоем бы мы справились с этой сумасшедшей бабищей», — подумала Комарская.

— Есть хочу! Сейчас возьмешь нож, холопка, отрежешь мне кусок плоти от туши зажаренного Анджея! Лучше, пожалуй, ляжку. Потом положишь на тарелку, сервируешь стол, сходишь в винный погреб, подашь управляющей имением Монике вина. А ну марш, а не то, кнутом выпорю! Отрезай мне ляжку жареного Анджея, рабыня! Будешь мне служить, а по ночам меня ласкать, раз всех моих мужиков поубивала! А ну, не стой столбом, подошла ко мне!

Зачем она понадобилась Монике сейчас, Ванда понять не могла. Но и терпеть бред умалишенной гордая шляхтянка больше не собиралась. Шаг вперед, второй, подойти вплотную к холопке. Моника кричит:

— Как смеешь дерзко на меня смотреть! Опусти глаза, тварь!

Удар! Правильно говорил дядя Януш: «Если нет никакого оружия, а надо драться, самое лучшее — бить каблуком под колено. И незаметно, и очень больно».

Получив каблуком в мениск, Моника вскрикнула, а Ванда правой рукой схватила кисть ее руки с пистолетом, левой ухватила кухарку за горло и начала душить, опустив на землю правую ногу, тут же ударила левым каблуком по второму мениску. Моника хотела вскрикнуть, но не могла: как кричать, когда тебя взяли за горло?! От боли бабища выпустила пистолет из руки, Ванда ногой отбросила оружие в угол. Бабища хотела рукой схватить пани Ванду за черные, как смоль волосы, но проворная шляхтянка отпрыгнула назад. Быстро сделала еще один шаг назад, нагнулась, схватила меч.

Моника, видя, что помещица вооружена, повернулась и попыталась удрать. Но ноги, после двух сильных ударов по менискам, плохо слушались ее. Ванда сделала длинный выпад и вонзила меч кухарке в полный зад.

С ужасным криком кухарка свалилась на пол. Ванда подошла поближе. Из тела Моники обильно шла кровь. Поскулив минуту, Моника вдруг разумным голосом, словно и не сошла с ума, произнесла:

— Какая ты жестокая! Настоящая шляхтянка, могла просто убить, так надо унижать и мучить. Сволочь ты, пани!

Помещица гордо вскинула голову:

— На кого руку подняла?! Забыла, кто с оружием на помещика руку подымет, тому ту руку отрубают! По заднице получила, а будешь много вякать, меч в переднее место воткну!

Моника поняла, что милости от Ванды больше не будет, что ее угроза реальна и завыла от ужаса и боли.

— Не ной, пся крев, прощения у пани проси!

И вновь Моника заговорила спокойным, рассудительным голосом:

— Думаешь, я виновна, что хотела панной пожить? Тогда убей. Только не мучай, убей быстро, милосердие прояви!

— Не за то убью, что ты хотела госпожой быть, а за то, что клятву нарушила, мне угрожала. Если не я тебя убью, так ты меня подловишь и убьешь, а больше твоим клятвам веры нет.

Закончив фразу, помещица вонзила меч Монике в горло — смерть кухарки была быстрой и почти безболезненной.

Молодая помещица посмотрела вокруг: «Господи, что же это такое, мертвяков-то сколько! И всех их надо хоронить. А земля мерзлая. Разве хватит сил у бедной Вандочки закопать всех этих уродов!»

Ванда вернулась в комнату, схватила мертвого Микелиса за шиворот и потащила к двери, решив для начала хотя бы убрать трупы из дома. Микелис оказался очень тяжелым, а Ванда была сильно уставшей. Она поняла, что не сможет вытащить всех из помещения. Открыв входную дверь, пани Комарская остолбенела. На пороге лежал мертвый Яцек, видимо, пытавшийся не пускать взбунтовавшихся холопов в дом. Он умер от удара вилами в живот. Пистолета у него с собой не было, похоже, Яцек так и не решился выстрелить в человека, а банда людоедов, убив его, забрала оружие.

Ванда посмотрела на него и заплакала. «Господи! шептала она. — Яцек же так любил меня. Наверное, он ночами мечтал обо мне. Почему, почему я не отдалась ему?! А теперь уже поздно, уже никогда я не смогу быть с мужчиной, который любил меня как богиню!».

Помещица упала на землю и зарыдала рядом с трупом мужчины, оплакивая человека, который погиб, пытаясь защитить ее. Плач перешел в истерику. Через несколько минут Ванда пришла в себя от страшного холода. Еще бы, она находилась на морозе в одном только мокром платье и кофте, только шапку одеть успела. Повинуясь, скорее, инстинкту, чем разуму, помещица поднялась, вошла в дом, куда холод постепенно проникал через открытую дверь и пошла к единственному теплому месту в здании — к кухне, где еще догорали дрова в жаровне. При этом Ванда споткнулась о труп Микелиса, упала и больно ударила колено. Встала, закрыла дверь, даже не выбросив Микелиса на улицу и, прихрамывая, пошла на кухню. Там на полу лежал вертел с привязанным к нему паном Комарским. Пани Ванда села на пол и снова заплакала. Когда кончились слезы, пришла к выводу, что лучше бы она сошла с ума, как Моника, тогда бы легче было пережить случившееся. Комарская подумала, а не покончить ли с собой? Что ей делать одной в холодном доме среди трупов?! Поднялась, подошла к тому месту, где лежал пистолет, взяла его в руку. Посмотрела на труп Анджея Комарского: «Может, на том свете мы будем счастливее вместе?» Поднесла пистолет к голове и тут же представила себе, как пан Комарский говорит ей: «Дура! Самоубийство — страшный грех! Я много молился и попаду в рай, а ты окажешься в аду. И не встретишься со мной. Иди лучше переоденься, засранка!».

С пистолетом в руке пошла она в спальню, несмотря на холод, стиснув зубы помылась почти ледяной водой из кувшина, вытерлась, сменила платье, одела теплые мужские лосины (кого стесняться-то?), шерстяную кофту, сапоги.

Она вспомнила, что в мешке у Яцека видела большого леща, но ей было не до того, чтобы готовить еду. Напротив, после пережитого, молодую женщину слегка тошнило, ей была противна сама мысль об обеде.

Внутренний голос ехидно сказал: «Что, Вандочка, решила жить? Тогда иди, выноси трупы из дома»…

Вечерело, приближались сумерки. За окном пошел снег. Ванда достала кожаную кобуру, пояс для нее, положила пистолет в надлежащее место, затем надела кобуру, перчатки, шарф, овчинный полушубок и двинулась к выходу.

Пани Комарская вытащила-таки тело Микелиса во двор и вдруг увидела: мимо усадьбы ехали люди. Причем, их было много — целый купеческий обоз.

«Что за сумасшедший купец пустился в путь в годину бедствий?!» — удивилась Ванда. Осторожность подсказывала ей, что от незнакомых людей нельзя ждать в такое время ничего, кроме больших неприятностей.

«Съедят, так съедят», — обреченно решила помещица. Ванде надоело бояться.

Черноволосая красавица стала кричать, махать руками, выстрелила из пистолета в воздух. В купеческом обозе заметили ее, лошади стали поворачивать ко входу в дом. Через минуту пани Ванда Комарская уже могла видеть купца, который сидел на передних санях. Им оказался тот самый моквовитянин, с которым она познакомилась три года назад на постоялом дворе в Риге, — Тимофей Выходец…

Песья кровь!(польск.)

Глава 30. Роман псковского купца

Тимофей Выходец, не торопясь, сошел с саней, учтиво поклонился польской дворянке. И только после этого перевел взгляд на трупы Яцека и Микелиса на крыльце и задал вопрос:

— Вельможная пани Комарская, что за беда приключилась в этом доме?

— На наше имение напала банда людоедов. В доме погибли все, кроме меня.

— Как же вам удалось спастись? — искренне удивился Тимофей Выходец.

Измученная Ванда вдруг испугалась, что ее обвинят в убийствах и повесят — свидетелей-то не осталось.

Молодая женщина проворно сбежала с крыльца и стала рядом с купцом.

— Пан Тимотеус, помните как…

— Вельможная пани запомнила мое имя?

— Ну, конечно. Так вот, пан Тимотеус, не знаю запомнили ли вы, что я рассказывала вам в прошлый раз. Я говорила про моего дядю Януша, отставного офицера, который сожалел, что я не родилась мальчиком и учил меня, как пользоваться оружием.

— Да, вспомнил.

— Так вот. Один из этих бандитов, ворвавшись в дом, хотел меня сначала изнасиловать, а потом съесть.

— Какой негодяй!

— Ну да, — согласилась Ванда и с горькой иронией добавила, — Нет, чтобы просто попользоваться попавшей в беду дамой, как поступил бы обычный бандит, так он пожелал мое тело во всех отношениях: сначала — овладеть, потом зарезать, зажарить и съесть мою плоть.

Неожиданно высказывание получилось весьма фривольным и молодая женщина подумала про себя: «Господи, что за чушь я несу?! Словно напрашиваюсь на новое насилие. Правильно покойный пан Анджей обо мне говорил: «Дура набитая!».

— Вы убили этого негодяя?

Ванда потупилась:

— И не только его. Я защищалась.

Тимофей подошел к телу Яцека и поднял свою ногу, собираясь от избытка охватившего его возмущения дать трупу пинка:

— Людоед проклятый!

— Стойте! Это Яцек — мой защитник, единственный слуга, не убежавший из дома, когда закончился хлеб.

— Прости, Яцек! — словно живому сказал Тимотеус. — В доме есть еще достойные люди, среди погибших?

— Да, мой муж. Они убили моего Анджея, раздели и стали поджаривать на вертеле! — Ванда вновь заплакала.

Тимофей, желая успокоить даму, обнял ее за плечи:

— Всё уже закончилось. И я искренне скорблю по поводу смерти супруга столь умной, смелой и прекрасной пани.

Тимофей перестал обнимать ее за плечи, низко поклонился и крикнул:

— Анисим, Герасим! Надо отвести на телеге Яцека и пана Анджея на погост и похоронить. А бандитов Еремей и Никодим отвезут на телеге в лес и бросят там — пусть волки их сожрут.

— Отчего это в доме так холодно? — поинтересовался купец у Ванды.

— Дрова кончились еще вчера. Можно сжечь книги или разломать мебель и…

— Ну, зачем же стулья ломать? Еремей, Никодим, раз едете в лес, заодно нарубите дров. Анисим, Герасим, чего расселись?! Надо хоронить вельможного пана Анджея.

— Подождите, моего мужа нельзя хоронить, его надо сначала одеть, мы же не можем его похоронить совсем голого, — растерянно сказала Ванда. — И его надо еще отвязать от вертела.

— Анисим, Герасим, слышали волю вельможной пани! Исполнять! Если вы не возражаете, милостивая пани, мы останемся на ночь в вашем имении. С нами вы будете под охраной и мы поспим в тепле — всем будет лучше. Конечно, если вы возражаете…

— Напротив, буду весьма признательна.

— Вы совсем озябли, вельможная пани. Пройдемте в дом.

— Мы же договорились в прошлый раз, Тимотеус, зовите меня просто: Ванда.

Тимофей достал фляжку и протянул пани Комарской:

— Хлебните, станет легче.

Черноволосая красавица послушно сделала большой глоток и поперхнулась. Дело в том, что во фляжке была не вода, а крепкая русская водка. Молодая женщина, задыхаясь, инстинктивно подняла руки вверх и, не удержав равновесия, грудью навалилась на Тимофея. Чтобы Ванда не упала, купец поддержал ее за плечи, его тело невольно прижалось к ее бедрам. Это прикосновение вызвало у него весьма приятное возбуждение. Более того. Несмотря на трагизм ситуации, Тимофей испытал плотское желание. В этот момент он осознал: как ни была страстна и притягательна Анна из Нарвы, как ни привлекала его красивая телом и душою Маша из Риги, но к Ванде он относился особо. В чем ранее он не готов был признаться даже самому себе. Ванда — писаная красавица, умница, благодаря умению искусно одеваться, изысканным манерам и отличному образованию, приобрела неотразимый шарм. Наконец, она была знатной дамой, недоступной для него, простого человека. Не удивительно, что не Маша, а именно Ванда снилась по ночам разведчику Тимофею Выходцу. Выражаясь современным языком, именно Ванда Комарская была женщиной его мечты.

Между тем, красавица-шляхтянка, попав в руки к Тимофею, и не думала отстраняться. Она руководствовалась не разумом, а инстинктом, хотела, чтобы Тимофей стал верным ее защитником. Ее беспокоили не его руки на ее бедрах, а совсем иное:

— Эти возчики, что поехали в лес, ты не боишься за них? Их всего двое, а время нынче страшное…

Тимофей просто рассмеялся:

— Ты хоть знаешь, кто они?

Выходец прекрасно понимал, в какое время отправился в путь. И на сей раз нанял не обычных возчиков из Пскова, а знаменитых новгородских охранников. Он заплатил большие деньги, но охранники того стоили. То были потомки легендарных новгородских ушкуйников. Еще за 250 лет до описываемых событий, когда Золотая Орда грабила чуть ли не пол-Европы, а мир трепетал при имени монголов, ушкуйники собирали ватаги, плавали по Волге на своих ладьях и безнаказанно обчищали татарские стойбища, то есть грабили самых великих грабителей мира. Тимофей даже не стал объяснять Ванде подробно, почему за Еремея и Никодима, не стоит бояться. Умная женщина поняла всё по его реакции.

Через полчаса в печах барского дома горел огонь, на кухне Анисим и Еремей варили на всех кулеш — крупу с отменным сушеным мясом, пекли из муки свежий хлеб. Когда пани Ванда заговорила, что у нее в погребе осталось сало, это не вызвало у путников никакого интереса. А вот от яблочного вина никто не отказался. Тимофей лично поднял из винного погреба небольшой бочонок и предложил выпить за чудесное спасение ясновельможной пани Ванды:

«Не слишком ли много ты пьешь, Вандочка?» — ехидно поинтересовался внутренний голос, когда Тимофей налил ей вторую кружку.

Купец, словно читая ее мысли, пояснил Анисиму и Герасиму:

— Сейчас этой прекрасной пани просто необходимо напиться. Она потеряла мужа, сама чудом осталась жива…

Внутренний голос Комарской оказался прав. Голова вроде бы все понимала, но когда пришла пора подниматься, Ванда Комарская обнаружила, что ноги ее не держат. «Какой позор!» — подумала она. Ванде не раз приходилось видеть сильно пьяных шляхтичей, но ни разу она не наблюдала, чтобы польская шляхтянка напилась до положения риз.

Ванда вынуждена была опереться на надежное плечо Тимофея. Не долго думая, купец просто взял худенькую красавицу на руки и понес в спальню. Там он положил ее на кровать и собрался укрыть одеялом. Перед этим, подумав, стянул с нее сапоги. Трогать ее прекрасные ноги было невыразимо приятно, Ванда не противилась, напротив, сидела глупо улыбаясь. Конечно, сильное опьянение не красило ее, но даже в таком состоянии полячка казалась Тимофею прекрасной и желанной. Однако мысль о том, что нельзя пользоваться беззащитностью красавицы, которую он сам же и напоил, удержала его от попыток добиться ее. «Я не ангел, но все же не такой подлец», — подумал разведчик. Решил оставить пани в одежде — в платье, шерстяной кофте, накрыть ее теплым одеялом и уйти.

Неожиданно Ванда попросила, словно ребенок:

— Не уходи! Мне очень страшно и, наверняка вновь приснится кошмар о том, что меня хотят съесть. Побудь со мной.

Нетрезвая красавица села на кровати и, чтобы иметь точку опоры, оперлась головой о плечо Тимофея. Мужчина обнял ее за плечи. И уже ни о чем не думая, окончательно потеряв голову, нежно поцеловал в губы. При малейшем намеке на отпор он немедленно прекратил бы добиваться женщины своей мечты. Но Ванда лишь слегка напряглась, а через секунду ласково сунула свой язычок глубоко в его рот и откинулась на подушку, чтобы мужчине было удобнее, если он захочет поласкать ее груди или бедра.

Так началась самая упоительная ночь в их жизни… Стоило купцу начать расстегивать на ней пуговицы, как шляхтянка тут же стала раздевать его. Когда оба они были обнажены, Ванда нежно шептала ему что-то по-польски, а в конце концов, сгорая от нетерпения, попросила по-немецки: «Ну не медли же!». У Тимофея за время пути не было женщины, а Ванда вообще не была близка с мужчиной в течение нескольких месяцев. И потому, предаваясь любви, они были неутомимы.

Странным было то, что не опытный в любовных играх Тимофей, а именно юная шляхтянка изобретала всё новые и новые ласки. Ему же оставалось лишь прислушиваться к ее страстным и, казалось, нескончаемым желаниям.

Под утро удивленный Тимофей признался:

— Никогда в жизни я столько раз не испытывал наслаждения, силы мои кончались куда раньше.

Ванда, довольная и счастливая, разлегшаяся почти на всей широкой постели ответила:

— Это потому, что ты никогда не ласкал раньше меня, милый мой!

Увы, как бы ни была чудесна ночь, она в конце концов кончилась! С рассветом Тимофей и Ванда, наконец, заснули…

Давно уже проснулись возчики, давно съели кулеш с сухарями, а Тимофей все спал.

— Не пора ли разбудить нашего купца, — рассудительно сказал Никодим.

— Ты что?! Может, сейчас войдешь, так на всю жизнь врагом Тимофея станешь, — ответил более опытный Герасим. — Может, сейчас судьба его решается. Кто знает?

Наконец, Тимофей и Ванда проснулись. Когда купец наутро вспомнил, что произошло, то помрачнел. Ванда, напротив, выглядела веселой и довольной. Лишь мысль о том, что ее любовник, не шляхтич, слегка огорчала ее. «Тебя хоть один шляхтич за твою жизнь столько раз до экстаза доводил, Вандочка? — ядовито поинтересовался внутренний голос. — Упустишь такого кавалера, как говаривал пан Комарский, дурой будешь. Счастье женское не в гербе фамильном, а в кровати». Лишь мысль о судьбе пана Анджея сейчас огорчала молодую женщину. Но первая красавица Динабургского уезда успокаивала свою совесть тем, что сделала всё возможное, дабы уговорить пана Комарского бежать от опасности.

Обнаженной Ванда вскочила с кровати и потянулась, зная, что Тимофей видит сейчас и ее ладные груди, и ее осиную талию, и треугольник волос между ногами, и точеные бедра, и изумительные ноги. Выходец деликатно отвернулся.

— Что такое?! — возмутилась шляхтянка. — Я тебе не нравлюсь?

— Но ты же совсем голая.

— А ночью ты меня голой не видел? Чего мне стесняться?

С этими словами она сдернула с любовника одеяло, ловко оседлала его и, что очевидно, некоторое время им было не до разговоров…

Когда всё закончилось, Вандочка лукаво поинтересовалась:

— Ну как, все еще стесняешься моего польского тела?

— Ты — самая прекрасная женщина в мире, — честно ответил купец.

— Так почему ты столь мрачен? — поинтересовалась шляхтянка. — Я бы поняла, если бы я была печальной, после того, как ты добился меня невенчано, но ты-то чего переживаешь?

— Сегодня же я должен ехать в Ригу, чтобы купить у заморских моряков сельдь и быстро повести провизию в голодающий Псков.

Если бы Ванда сказала бы что-либо типа: «Да подождет твоя рыба!» — разговор мог бы на этом и закончиться. Но пани Комарская была для этого слишком умна.

— Я поеду с тобой, — предложила она. — Я и так собиралась в Ригу. Затем поеду на корабле в Данциг, оттуда по Висле в Малую Польшу, где находится имение моего дяди Януша.

— Поехали! — радостно ответил Тимофей, обрадовавшись, что может хоть что-то сделать для этой чудесной женщины.

— Но это я решила вечером. А как известно, утро вечера мудренее. Как ты смотришь на такой вариант…

Обнаженная Ванда вновь откровенно и бесстыдно демонстрировала себя, и Тимофей не мог оторвать взгляд от ее прекрасного тела.

— Итак, мы поедем в Ригу, потом ты отвезешь селедку в Псков, продашь ее, приедешь сюда и женишься на мне.

— Как так можно?! Ты подданная короля Сигизмунда, а я раб московского царя. Ты полячка, я русский, ты католичка, я православный, наконец, ты шляхтянка, а я купец. Не можем мы создавать семью.

— Глупости! — фыркнула Ванда, притянув для убедительности ладони купца Выходца к своим обнаженным бедрам. Пальцы мужчины тут же инстинктивно начали мять их.

— Вот-вот. Значит, ты русский, а я — полячка? И что же ты чувствовал ночью, кроме того, что тебе со мной лучше, чем с другими? У меня что три груди растут? Или я некрасива?

— Ты прекрасна, — признал Тимофей.

— Смотрим дальше. Ты — подданный царя московитов, а я — короля Сигизмунда. Да плевать мне на этого Сигизмунда! А теперь скажи, кто тебе дороже, твой царь или я? Он что, красивее меня?

— Нет, — признал Выходец. — Но Московия — моя родина.

— Это так важно? — поинтересовалась обнаженная шляхтянка и стала потихоньку ласкать Тимофея. — Разве не важны для тебя любящая жена, красивые и здоровые дети, их счастье?

— Какое счастье?! — будь перед ним опытная кокетка, купец решил бы, что его заманивают в какие-то сети. Но он понимал, что прекрасная Ванда говорит предельно искренне.

— Как может русский купец жениться на шляхтянке и уехать жить в Речь Посполитую?! — спросил он. — На родине меня объявят предателем, казнят.

— А как тебя могут казнить там, если ты будешь жить здесь? А жениться ты сможешь, местный ксендз Кароль очень уважает меня и без колебаний обвенчает нас. — Да, тебя не признают ни шляхтичем, ни владельцем имения, но дети наши будут шляхтичами. И неужели ты не позаботишься о том, чтобы имение твоей жены стало самым богатым во всем уезде? Мы, здоровые, красивые люди, а значит, у нас должны быть здоровые, красивые дети. Так не пора ли перестать болтать ерунду и заняться производством потомства?

Так как Ванда к тому времени уже более минуты ласкала Тимофея, он не мог больше сдерживаться и влюбленные прервали свой диспут.

Тимофей вновь ощутил, как хороша его возлюбленная. А через некоторое время она, удовлетворенная и прекрасная, продолжила, раскинувшись на постели:

— Ты говоришь, будто не можешь жениться на шляхтянке, будучи человеком простого звания, но разве это не моя проблема — сословная принадлежность мужа. И коли я согласна на всё, лишь бы быть с тобой, то стоит ли тебе гордо говорить: «Я купец и на какой-то там шляхтянке не женюсь!». И, кстати, подумай вот о чем. Судьба купца рискованна. Тебя могут ограбить, твой товар может сгореть при пожаре. А наши земельные владенья никогда не исчезнут. Следует лишь правильно, как ты наверняка сумеешь, заботиться о них, и мы всегда будем богаты. А значит, богаты будут и твои дети — шляхтичи.

Откровенно говоря, у Тимофея захватило дух от изложенной Вандой перспективы. Прекрасная женщина, много денег, здоровые дети, любовь в семье, наконец, вхождение в элиту общества, что еще надо человеку?! И честно говоря, купец Тимофей Выходец согласился бы незамедлительно. Вот только, разведчика Тимофея Выходца уговорить было намного сложнее. Слишком много сил отдал он своему главному в жизни делу.

Тимофей, конечно, уже давно не был юным идеалистом и прекрасно понимал, что к чему. Пока он рисковал жизнью, в Москве бояре вели борьбу за власть, готовые предать страну, лишь бы подставить ножку неугодному им царю Борису. В Польшу бежал не только князь Курбский, целый ряд бояр и князей. И получалось, пока он рискует жизнью ради Отчизны, другие думают не о стране, а о себе, или же, сидя в столице, пользуются плодами его трудов. И возникал вопрос: стоит ли отказываться от дворянства для своих детей, поместья и женщины своей мечты ради того, чтобы внук страшного негодяя Малюты Скуратова, царевич Федор унаследовал бы трон своего отца царя Бориса, а Ксения Годунова вышла бы замуж за какого-нибудь иноземного принца? Почему счастье Ксении Годуновой для него должно быть важнее счастья прекрасной Ванды и собственного счастья?!

И всё же не мог принять окончательного решения Тимофей, колебался.

— Я православный, — напомнил он полячке.

— Ты прав, — вздохнула и помрачнела Комарская. — Проблема серьезная. Вот только пусть меня назовут ведьмой за еретические мысли, пусть сожгут мое тело на костре, — она встала, вновь демонстрируя великолепную обнаженную фигуру, — но я хожу в храм не для того, чтобы говорить с ксендзом, а для того, чтобы говорить с Богом. Неужели для Господа нашего, словно для мелкого взяточника, важнее всего, как именно человек крестится и какому из наместников Бога на земле подчиняется?! Ведь важно, как человек себя ведет, не грешит ли, в любви ли живет с ближними.

Тимофей Выходец был простым купцом и никогда не задумывался над столь непростыми богословскими вопросами. Не задумывалась над ними, кстати, и сама Ванда до тех пор, пока любовь не подсказала ей эти слова. Любовь и желание получить здесь, в Инфлянтах, надежного защитника, при котором ее никто не съест, не причинит ей вреда. Испытавшая страшный шок женщина готова была всеми силами бороться за выбранного ею мужчину и не скрывала этого.

Растерян был Тимофей Выходец. С одной стороны богатая, знатная и прекрасная, как богиня, женщина буквально умоляла его о свадьбе. А ведь на самом деле он должен был быть счастлив оттого, что эта шляхтянка снизошла до него, он должен был на коленях умолять ее связать с ним свою жизнь. Но… Не так-то просто сразу поменять в жизни абсолютно всё — страну, родину, веру, любимое дело. И Тимофей сказал:

— Давай, не будем решать сейчас. Подождем до Риги. Сейчас ты в ужасе от того, что с тобой происходило…

— Я в ужасе?! — прервала его пани Комарская, смеясь, и снова стала ласкать любовника. При этом она добавила. — Мне даже ничего плохого не снилось. Во сне видела, будто я беседую с какими-то незнакомыми гусарами. Чушь какая-то!

Купец возразил:

— Хорошо, что ты сладко спала, чудесная моя. Но ты ведь понимаешь, о чем я. И я не хочу, чтобы наше решение было скороспелым. Давай отложим его до Риги.

— Тогда, если не передумаешь, готовься к свадьбе! — повернула его слова в свою пользу Ванда. — Ибо я не передумаю точно.

Чтобы закрепить свою победу, прекрасная полячка вскочила на Тимофея и вновь в позе наездницы предалась плотской любви… Надо ли говорить, что в тот день двое влюбленных так и не тронулись в путь?

Глава 31. Опасный соперник

И вновь Тимофей Выходец въезжал в Ригу. На сей раз это произошло утром — вчера в вечерней тьме немного не дотянули до города, а в полной темноте двигаться не стали. Многодневный путь обоза от польских Инфлянтов до крупнейшего города Лифляндии был нелегок и печален: он проходил через голодные деревни, где люди страдали и умирали. Однажды в лесу на купца попыталась напасть какая-то банда. Охранники, даже не вступая в рукопашную, отогнали нападавших выстрелами из пищалей. Сам Тимофей в схватке не участвовал: Ванда схватилась за него, глаза ее стали полубезумными, молодая женщина шептала: «Бежим, они нас съедят, съедят, съедят!». Быть может, разбойникам нужны были только товары и съестные припасы купца, а не их тела, но разведчику пришлось успокаивать любовницу. Не зная, что делать, он крепко поцеловал ее при всех и она затихла, покорно отдавшись его короткой ласке. Потом, когда разбойники удрали, Тимофей стал говорить черноволосой красавице, что бояться больше нечего, и ласково спросил ее:

— Всё ли у тебя в порядке, любимая?

Ванда уже успокоилась, стала прежней, спокойной, уверенной в себе ироничной, ненасытной до ласк. С иронией ответила:

— Всё ли в порядке? Поцеловал, возбудил и больше ничего не сделал. И еще говорит, что порядок!

Ванда посмотрела на него своими большими глазами, и Тимофей вновь осознал, что теряет голову.

Пани Комарская не просто скрашивала ему жизнь в пути: женщина его мечты стала его самым большим счастьем и самой большою болью. Его Вандочка постоянно менялась: была то покорной, то гордой, то насмешливой, то нежной и всё на удивление было к месту. С каждым днем Тимофей ощущал все большее восхищение ею, чувствовал не только любовь, но и нежность по отношению к ней. Он не мог себе представить, как смог бы теперь прожить без нее, но не мог и понять, как сможет жить без Руси, без православной веры и привычных ему дел. Он мучился, словно разорвавшись на две части. А гордая шляхтянка разумно не торопила его с окончательным решением. Лишь услаждала его по ночам, утром поправляла на любимом мужчине одежду, днем заботилась, чтобы Тимофей был сыт. Своей любви к нему не скрывала и вела себя на людях так, как не каждая венчанная жена решится. Тимофей утопал в ее любви и в глубине души понимал: всё уже решено, как бы тяжело ему ни было, он не сможет бросить женщину своей мечты.

Когда впереди показались первые дома рижского пригорода, Ванда спросила:

— Мы остановимся на постоялом дворе фрау Марии?

— Ну, наверное, — растерялся Тимофей и зачем-то стал объяснять. — Фрау Мария прекрасно готовит, постой у нее не дорог.

— Я рада, что тебе там тоже понравилось, любимый, — Ванда при всех поцеловала его в губы. — Мы сможем остановиться там в одном номере и ты будешь ласкать меня, сколько пожелаешь, — не стесняясь, что их могут услышать возчики, сказала пани Ванда.

«О Боже, как на это отреагирует Маша?! — с ужасом подумал разведчик. — Как я могу поселиться с Вандой в одной комнате в Машином трактире?»

Но тут он посмотрел на свою Вандочку, и сомнения исчезли. Тимофей и раньше слышал, что плотская любовь порой делает женщину красивее. Но Ванда во время их путешествия преобразилась: из просто красивой стала ослепительной.

Когда они ехали уже по рижским улицам, пани Комарская вдруг призналась:

— А мне здесь стало хорошо, спокойно. В этих домах никто никого не убивает и не ест, все живут счастливо, здесь властвуют закон и порядок.

Действительно, Ванда на глазах менялась: оставаясь все такой же прекрасной, сделалась какой-то умиротворенной. Потянулась, как кошка, повторила:

— Хорошо здесь!

Как только приехали на постоялый двор, Ванда, верная подруга и помощница, сказала:

— Может, ты ступай по торговым делам, а я здесь со всем разберусь…

Тимофей благодарно кивнул ей и отправился к своему старому торговому партнеру Францу Ниенштедту, надеясь, что один из четырех рижских бургомистров находится в городе.

Гостей почему-то встречала не фрау Мария, а рыжебородый слуга Ганс. Он низко поклонился вельможной пани и спросил: не желает ли она поесть?

— Я хочу посидеть у печки.

Ванда села в общем зале у камина, где горели дрова и окончательно поняла: ей больше нечего бояться. Ее никто не съест, не обидит, она полностью свободна в своих действиях. Внутренний голос сказал: «Мало же тебе, оказывается, надо для счастья, Вандочка. Оказывается, не съели, и на том спасибо!».

Мимо трактира проходили трое польских гусар. Один из них, молодой, рослый, красивый, на ходу посмотрел внутрь через окно и сказал товарищам:

— Сегодня первый теплый весенний день. Зайдем, выпьем по этому поводу по кубку хорошего вина.

Его товарищ, столь же молодой и высокорослый, удивленно заметил:

— Раньше ты не любил пить с утра, Казимеж. Но в любом случае, в этой забегаловке на окраине города такого вина, к какому мы привыкли, не будет.

Решающим оказалось слово их спутника, седовласого ротмистра. Внимательно взглянув на Казимежа, офицер сказал его спутнику:

— Кароль, я уже староват для того, чтобы долго бегать по Риге в поисках подходящего кабака. Вино, оно и в Лифляндии — вино.

Двое рядовых и офицер вошли в дом. Увидев прекрасную пани, гусары низко поклонились ей. Видя группу богатых посетителей, слуга Ганс бегом побежал наверх и вскоре по лестнице к гостям спустилась сама фрау Мария. Тут пани Комарская поняла, почему владелица постоялого двора не встретила ее сразу. Хозяйка была беременна и до родов ей оставалось лишь пара месяцев. «Интересно, — с женским любопытством подумала шляхтянка, — кто же это позаботился о прибавлении семейства для рижской вдовушки?»

Если Ванда заинтересовалась видом фрау Марии, то польские воины, естественно, заинтересовались шляхтянкой: какой гусар упустит возможность пофлиртовать с прекрасной пани?! Шляхтичи потребовали у хозяйки постоялого двора по кубку самого лучшего вина, после чего седой офицер вежливо и деликатно поинтересовался у прекрасной пани, как ее зовут, что привело ее в Ригу и не нуждается ли она в какой-либо помощи?

— Время нынче тяжелое, а пани путешествует одна…

Помещица вдруг поняла: ей, шляхтянке, неудобно говорить, что она путешествует, как любовница какого-то иностранного купца, и к тому же желает выйти за него замуж.

— Меня зовут Ванда Комарская, я еду из Инфлянтов в Малую Польшу к своему дяде Янушу Любаньскому.

Ротмистр словно подскочил на стуле. Тон его стал необычайно почтителен:

— Вы племянница самого Януша Любаньского?

— Что значит, самого?

И тут, в течение ближайших десяти минут Ванда узнала много нового, услышала то, что дядя никогда не рассказывал ей. Оказывается, Януш Любаньский не просто служил в молодости в гусарской кавалерии. Ротмистр Любаньский был живой легендой всей польской гусарии. Благодаря ему выигрывались битвы, когда же он решил однажды выйти в отставку, то король-воин Стефан Баторий и канцлер Ян Замойский настойчиво просили его подождать хотя бы до конца очередной войны, а лично ему, ротмистру Збигневу Крешеминскому, пан Любаньский однажды спас жизнь.

Естественно, не обошлось без возлияний. Пан ротмистр заказал еще вина и провозгласил тост за здоровье своего благодетеля — Януша Любаньского. Причем все три гусара выпили стоя, так, как обычно гусария пила только за здоровье Его Величества и за дам. А старый ротмистр уговорил выпить до дна и Ванду Комарскую.

«Ох, Вандочка, кажется, к приходу любимого мужчины ты опять напьешься», — подсказал внутренний голос и пить больше одного кубка молодая женщина отказалась.

Впрочем, чтобы у нее слегка развязался язык, хватило и одного кубка. Ротмистр вежливо спросил:

— Но что все-таки заставило вас отправиться в путь в столь трудное время?

Не совсем трезвая Ванда начала (не обращая внимания на вопли внутреннего голоса: «Что ты болтаешь, дура?!») правдиво и откровенно отвечать на вопрос. Она рассказывала о себе и о недавних событиях долго, даже дала понять, что ее семейная жизнь с покойным мужем не сложилась. Когда рассказ пошел о нападении людоедов, ротмистр Крешеминский побледнел так, что казалось, даже его седые волосы сделались еще белее. А молодой гусар Казимеж что-то шептал про себя, и на него было страшно смотреть. Присоединившаяся к слушателям фрау Мария не выдержала: подошла к Ванде и, словно мать, погладила ее по волосам: «Сколько же ты пережила, девочка!». И пусть это действие простой трактирщицы было не совсем учтиво по отношению к шляхтянке, никто не сделал фрау Марии никакого замечания.

Единственное, о чем умолчала пани Комарская, так это о своем отношении к купцу Тимофею, представив его случайным попутчиком.

Ванда охотно вела беседу не только из-за того, что слегка перебрала. Если последние дни она доверяла до конца одному Тимофею, то теперь, оказавшись в своей (как ей в тот момент ошибочно казалось) среде — среди благородных шляхтичей, пани Ванда словно оттаивала душой, ощущала возвращение к нормальной жизни.

Когда она закончила свой рассказ, то ротмистр уточнил:

— И вы едете к пану Янушу за помощью?

— Да. Больше мне надеяться не на кого, — солгала Комарская.

Неожиданно молодой гусар Казимеж вскочил со скамьи. Вид у него был крайне взволнованный, глаза горели:

— Почему не на кого?! — вскричал он. — А мы?!

— И чем вы поможете мне? — с вернувшейся к ней иронией сказала Ванда. — Вы же — гусар, на службе, сейчас война.

«Что Вандочка, навязывается тебе помощник, — произнес внутренний голос. — Вот придет любимый Тимофей, как ты от этого гусара отвяжешься?!».

— Я могу взять отпуск.

— Во время войну? Кто тебе его даст?!

— Дадут. Непременно дадут, — заверил ротмистр.

Чем-то всё же зацепил Ванду молодой малознакомый гусар, почему-то вызвал у нее положительные эмоции. Но она продолжала кокетливо иронизировать, как будто в нее вселился бесенок:

— Интересно, и что вы станете делать в отпуске? Отправитесь со мной в Инфлянты? А за чей счет, денег у меня немного? И в каком качестве? Родственника, мужа, любовника?

— Денег у меня хватит на нас двоих, — заявил без колебаний пан Казимеж.

Бесенок в душе пани Комарской продолжал резвиться:

— Точно хватит на двоих? А вы знаете мои потребности?

— У самой прекрасной женщины Речи Посполитой должно быть всё самое лучшее, — заверил ее Казимеж. — А денег у меня на это хватит.

— С гусарского жалованья?

Неожиданно пан ротмистр серьезно подтвердил:

— Денег у Казимежа хватит. Не беспокойтесь, милостивая пани!

Внутренний голос подсказывал: «Вандочка, ты никогда не вела себя так глупо», — но остановиться пани Комарская почему-то не могла:

— Ну-ну, — возразила она ротмистру с иронией.

Пан Казимеж достал висевший на его груди нательный крест и заявил:

— Клянусь, денег хватит! А что касается того, в каком качестве я могу поехать… Да, я вам не родственник. А предлагать стать невенчанной любовницей столь прекрасной пани из благородного рода непристойно…

Собеседник Ванды не знал, что сделал ей больно, ведь Комарская как раз и была невенчанной любовницей, причем связалась с человеком низкого происхождения.

Гусар упал на колени:

— Прекрасная пани Ванда, выходите за меня замуж!

Все онемели. Фрау Мария, не выдержав, прошептала по-немецки:

— Боже мой!

Хладнокровие сохранил лишь бесенок в душе пани Ванды.

— Не понимаю, — сказала она, — чего добивается этот юнец? Пан Крешеминский, вы были другом моего дяди, помогите мне разобраться в ситуации. Этот мальчишка, страстно хочет жениться на вдове старше его по возрасту. Он — рядовой гусар с небольшим жалованьем. Что его интересует: я или мое поместье?

Казимеж отшатнулся, словно получил пощечину. А пан Крешеминский встал и холодным тоном заявил:

— Отойдемте в сторонку, милостивая пани, и я вам кое-что объясню…

По его странному тону Ванда поняла, что вела себя неверно, хотя ей казалось: имеет полное право разговаривать так с легкомысленным юнцом, который делает даме предложение через полчаса после знакомства.

Збигнев Крешеминский безжалостно вывел ее из дома на холод — во двор и, когда они остались одни, свирепо произнес:

— Если на вас, пани, нашло безумие, то подумайте хотя бы о своем любимом дяде! Вы можете отказаться от предложения пана Казимежа, наверное, став единственной в Речи Посполитой женщиной, готовой на такое. Но зачем издеваться над парнем?! А вдруг его род станет врагом вашего рода? Только безумец может наживать столь могущественных врагов!

— Да, каких таких врагов?

— Тоцких!

— Этот Казимеж, что дальний родственник самого пана Тоцкого?!

— Да, это его единственный сын!

— Как сын?! Для чего вы меня обманываете? Сын Тоцкого не может быть рядовым!

— Что значит, не может? Сын Тоцкого может всё! Всё, что захочет, понятно вам! Его отец, имея сто тысяч крепостных хлопов, легко бы мог нанять за свой кошт гусарскую хоругвь и назначить сына полковником. А мог бы нанять армию и сделать его генералом. Но романтичный юноша решил изучить жизнь с низов и самостоятельно выбиться в люди. И кто мог запретить это самому богатому наследнику в Речи Посполитой? Конечно, услужить отцу пана Казимежа желающих немало и офицером молодой человек станет после первого же боя. Но он служит всего месяц, потому пока рядовой.

«Ну, Вандочка, ты сегодня в ударе! Оскорбить самого пана Тоцкого», — издевался внутренний голос.

Стараясь сохранять хладнокровие, Ванда Комарская вернулась в трактир, поклонилась и произнесла:

— Ясновельможный пан Тоцкий, я была пьяна. Нижайше прошу меня простить! Я была неправа.

И сделала реверанс. Юноша посмотрел на нее с обожанием и спросил:

— Вы просите прощения? Говорите, что были неправы? Значит ли это, что самая прекрасная женщина Польши согласна на мое предложение?

«Вот навязался, — подумала Ванда. Она не знала, что и сказать. — Я же люблю Тимофея!». «Вот-вот, — произнес внутренний голос. — Правильно говорил покойный пан Анджей, ты кретинка! Тысячи шляхтянок были бы на твоем месте счастливы, а она нос воротит. Не пора ли повзрослеть и перестать быть идиоткой?».

Ванда растерянно молчала. Казимеж воспрял духом и обрадованно произнес:

— Вы не отказываете мне?

После чего он взял ее за руку и нежно поцеловал кончики пальцев. Прикосновение его губ неожиданно показалось Ванде необычайно приятным. Она стала думать: «В самом деле — богатство, роскошь, любовь! Быть может, это лучше, чем муж холопского рода, которого не пригласят на бал в шляхетский дом?».

Женщина знаком показала ротмистру Крешеминскому, что хочет вновь поговорить с ним. Извинилась перед Казимежем Тоцким, пообещала скоро вернуться. Вышла во двор, на холоде спросила ротмистра:

— Пан Крешеминский, а как отнесется отец к тому, что его сын женится на безродной выскочке? Мне просто не у кого спросить, кроме вас, дядя ведь далеко…

— Так это у них фамильное. Отец Казимежа сам женился на простой шляхтянке, а когда родственники и друзья аристократы стали шептаться за спиной, холодно сказал им:

— Я не безземельный, худородный шляхтич, я — князь Тоцкий и могу позволить себе жениться на ком мне угодно.

— Этот Казимеж так молод…

— Ваша история потрясла его. А в сочетании с вашей красотой заставила потерять голову. Но теперь он ваш. Я слышал, что Тоцкие однолюбы — его отец всю жизнь был верен жене, что удивляет легкомысленных придворных дам. Решайтесь! Я понимаю, что вы испытали немало потрясений, но как будет рад ваш дядя Януш! Поймите, такой шанс дается раз в жизни. Я не стал бы вас уговаривать, если бы ни относился к Янушу Любаньскому, как к брату. Итак, вы согласны?

Ванда растерянно кивнула, что можно было принять за положительный ответ. Но пока они шли обратно в обеденный зал внутренний голос насмешливо сказал молодой женщине: «Вандочка, а ведь один всем хороший муж у тебя уже был, и что?! Заменит ли этот мальчик тебе Тимофея? Спишь ведь не с титулом, не с мешком с деньгами, а с мужчиной».

Пани Ванда села на скамью и жалобно попросила пана Казимежа Тоцкого:

— Дайте мне подумать. Пожалуйста!

Она не понимала в тот момент, что действует, словно опытнейшая охотница на мужчин, что своим сопротивлением не отталкивает молодого князя Тоцкого, а наоборот, лишь кажется ему всё более бесценной и становится потому всё более желанной… Тем более, что вельможный пан влюбился в красавицу-Ванду без памяти уже в тот момент, когда, проходя мимо постоялого двора, увидел ее в окно…

Глава 32. Сватовство разведчика

С некоторой тревогой шел Тимофей Выходец по городу к Францу Ниенштедту. Его беспокоило: «А вдруг мне не продадут рыбу в Риге? Продуктов ведь и в Ливонии не хватает. И зачем я тогда сюда ехал? Не ошибся ли, выбрав именно этот маршрут?»

На Руси, так же как и в Инфлянтах, настали страшные времена. Царь Борис Годунов велел открыть закрома царских амбаров: раздавать хлеб всем голодающим, давать деньги бедным на покупку продовольствия. В отдаленных воеводствах находили запасы зерна и везли в города на продажу. Увы, всё это мало помогало. Царского хлеба на всех, естественно, не хватало, сотни тысяч людей уже погибли от недоедания. Никогда за всю историю на Руси не было столь страшного голода. Как и в Инфлянтах, в Псковском воеводстве были зафиксированы случаи людоедства — от голода некоторые люди просто сходили с ума и совершали чудовищные преступления. Сам Тимофей не голодал — торговец мог покупать для себя хлеб и по цене в 20 раз дороже, чем обычно. Но именно потому, что будучи торговцем, много путешествовал, он понимал каковы масштабы бедствия. И осознавал, что нынешняя его поездка — не просто коммерция, что обоз с селедкой может спасти в Пскове немало жизней. Именно поэтому он очень хотел вернуться с товаром. И в то же время, понимая, что в Ливонии та же ситуация, он отнюдь не был уверен, что ему позволят в Риге купить и, главное, вывезти из Лифляндии рыбу.

От волнения Выходец даже ускорил шаг и, в результате, до богатого дома Франца Ниенштедта добрался быстро. Первая удача: рижский бургомистр оказался на месте. Лакей провел купца в обставленную дорогой мебелью гостиную. Франц Ниенштедт улыбнулся, произнес по-русски:

— Тимотеус, дела потом, сейчас как раз принесут обед. Давайте за едой не говорить о коммерции.

Купец Выходец не стал скрывать своего беспокойства:

— И всё же скажите, как обстоят в Риге дела с торговлей?

— Прекрасно! Главное препятствие исчезло: шведский флот больше не блокирует город, скоро лед на реке Даугаве растает и судоходство возобновится уже через несколько недель. Так что всё, как обычно.

— Я не о том. Мне необходимо купить селедку. Разрешат ли мне это?

Ниенштедт усмехнулся:

— Были бы деньги. Когда же в Риге препятствовали торговле?

— А разрешат ли власти вывезти мне продовольствие из Лифляндии? — Выходец и Ниенштедт между собой общались, как обычно: рижанин говорил по-русски, а московит из уважения к нему отвечал по-немецки.

— Всё, как обычно. Платите пошлину и увозите.

Поняв наконец, о чем беспокоился Тимофей, немец пояснил:

— Поймите, Рига снабжается морем, все в городе понимают, что, как только вскроется лед, сюда навезут много сельди из Дании, зерна и сыров из дальних стран, где не было таких ужасов. Потому продукты не берегут. К тому же у лифляндских крестьян своя жизнь. А у рижских купцов — своя. И прибыль интересует их больше, чем судьба хуторян. А магистрат и польского короля волнует, будут ли платиться торговые пошлины. Если доходы уменьшатся, то магистрат не сможет платить зарплаты своим служащим, а король — вести войну со шведами. Кто же решится ограничивать торговлю? Впрочем, что это вы, Тимотеус, говорите за обедом о таком плебейском продукте, как селедка. Посмотрите: сейчас мой слуга принес гороховый суп с копченными ребрышками, за ним последуют оленина под клюквенным соусом и вишневый пудинг… Нет, давайте сначала поедим, а лишь потом поговорим о делах. Не отнимайте у меня, старого человека, последней радости, — пошутил один из четырех рижских бургомистров.

Обед и в самом деле удался. После того, как два купца спокойно посидели за кружкой пива, Ниенштедт внезапно преобразился:

— Молодой человек, вы ведь ко мне не только за консультацией пришли, — на сей раз хозяин дома говорил по-немецки, просто не найдя на русском подходящего термина. — Наверняка, вы приехали в Ригу не с пустыми руками.

— Да, и товар у меня неплохой, не только беличьи меха из Пскова, но и дорогие меха из далекой Сибири.

— Увы, это не радует. Соболь, куница или чернобурая лиса — товар очень дорогой, его непросто продать какому-нибудь голландскому шкиперу.

— Да ведь мех замечательный!

— Знаю, но привычный товар мне в Германию или Нидерланды продать проще. Ну, пойдем, Тимотеус, покажете, где привезенные меха.

— А я принес образцы, — запасливый Тимофей достал из взятого с собой мешка мех горностая, чернобурой лисы, куницы, соболя.

— И сколько всего у вас связок?

Тимофей перечислил: соболей — столько-то связок, белок — столько-то, горностаев — всего две, зато чернобурки и куницы — по пятнадцать.

Торговались внешне без азарта, но напряжение витало в воздухе — на сей раз речь шла не просто о больших, а об очень больших деньгах. Причем, Ниенштедт явно рисковал и Тимофей понимал это. Ведь бургомистр не был специалистом по сибирским мехам и решил купить их, просто не желая упускать выгодную сделку. Потому и торговался рижанин жестче обычного.

Наконец, купцы сговорились и перед Тимофеем снова предстал радушный хозяин:

— Я пошлю с вами, Тимотеус, двух приказчиков, чтобы несли сундук с деньгами, на сей раз он будет тяжелым. Кстати, чтобы вы не беспокоились о сельди, — у меня есть знакомый купец Генрих Беренц, хотите я сведу вас с ним, он как раз держит сельдяной склад…

У купца Генриха Беренца Тимофею и Францу пришлось задержаться: выпить кружечку пива, поговорить за жизнь, сходить на склад, посмотреть хороша ли селедка.

Чтобы не терять времени даром, купцы договорились действовать так: Ниенштедт решил лично пойти на постоялый двор, где остановился Тимофей, взяв с собой приказчика купца Беренца. Дабы убедиться, что все меха таковы, как образцы, и Выходец не перепутал с их числом. Хоть и доверял бургомистр Ниенштедт своему давнему торговому партнеру, но на сей раз решил проверить товар — сумма была уж слишком велика. И только после этой проверки, Франц Ниенштедт готов был расплатиться. Затем возчики повезли бы меха к дому бургомистра (самые ценные товары он хранил на своем огромном чердаке-складе). И, наконец, приказчик купца Беренца показал бы им путь к складу своего господина, где русским предстояло загрузить на свои возы бочки с сельдью. Причем со всеми делами следовало торопиться — приближался вечер и через пару часов возчиков могли не пустить из предместья в город — городские ворота в темное время суток были заперты.

В результате, на постоялый двор к фрау Марии отправилась целая процессия: впереди шли беседовавшие друг с другом Франц и Тимофей, за ними два приказчика несли тяжелый сундук с деньгами, а позади всех следовал приказчик купца Беренца.

Тимофей увидел перемену в настроении Ниенштедта: в сравнении с их прошлой встречей купец был весел, несмотря на то, что сейчас решил рискнуть большими деньгами. Выходцу он объяснил:

— Да, всесильный в городе Никлаус Экк продолжает преследовать меня, похоже, скоро я вновь буду вынужден уехать из Риги в свое имение в Лифляндии, но я просто свыкся с мыслью о неприятностях.

Они дошли до постоялого двора, Ниенштедт быстро проверил товар, остался доволен и предложил Выходцу:

— Беренц не обманет. Вы можете спокойно поручить приемку селедки своим возчикам, а мы тем временем сходим в винный погреб.

Тимофей отказался, и, не удержавшись, похвастался, объясняя причину, по которой он не хочет много пить:

— Я здесь не один, а с пани Комарской.

— О, последовали моему давнему совету!

В общем, весь день прошел у Выходца в хлопотах, лишь в полутьме он вернулся на постоялый двор. И тут бодрое настроение исчезло. Когда открывал калитку, входил во двор, то в голове осталась мысль, которую весь день гнал от себя: «Маше-то я, что скажу?».

Вот и гостеприимный дом фрау Марии. В каминном зале сидела пани Ванда и о чем-то оживленно беседовала с тремя гусарами по-польски. Тимофей вновь подумал: «Что я скажу Маше?» и тут у него защемило сердце. Марии почему-то нигде не было видно. Тимофей спросил у рыжебородого Ганса, где хозяйка, поднялся в ее комнату. Шторы на окне были задвинуты, Мария в полутьме сидела у окна. Радости при его появлении она не высказала, не рванулась навстречу любимому мужчине, которого не видела около полугода. И оказалось, что объяснять ей ничего не надо. Трактирщица произнесла с иронией:

— Где ты ходишь? Пока торгуешь, невесту твою уведут.

— Какую невесту?

— Которая сказала мне, что в одном номере с тобой ночевать будет, — негромко произнесла Мария. — Только пока тебя не было, к ней уже княжич Тоцкий посватался. Панцирный гусар, самый богатый жених Польши.

— Мария, — пропустив мимо ушей слова о Тоцком, сказал Выходец по-немецки, — понимаешь…

— Всё понимаю, — перебила его трактирщица. Женщина печально констатировала: — Она, в отличие от меня, молода, она красивее меня, знатна, получила прекрасное воспитание. И с тобой, как я понимаю, решилась во Псков ехать…

От этих слов Тимофею стало еще тоскливее. Оказывается, Мария и помыслить не могла, что он предаст Русь, считала — Ванда поедет с ним. Купец не понимал, что ему делать, как говорить со своей многолетней любовницей, сгорал со стыда.

А Мария добила его обыденными словами:

— Есть-то хочешь? Пойдем, сама накормлю ужином по старой дружбе. А то Ганс готовит хуже, чем я.

Женщина встала, и только тут Тимофей обратил внимание на ее большой живот. Решительно загородил выход из комнаты, спросил, не пуская на кухню:

— Как?!

— Тебе-то какое дело? Сама дите выращу.

И по ее последним словам Тимофей понял — ребенок от него. Тоном, требовавшим ответа, спросил:

— Когда?

— А последнюю нашу ночь помнишь… Не береглась я тогда. Впрочем, не твое это теперь дело.

Тимофей подумал о том, что ждет его Машу в Риге: гнев толпы, всеобщее презрение к женщине, родившей ребенка без мужа. А еще на мгновенье раньше на душе впервые за последнюю неделю вдруг стало очень легко. Ибо всё теперь, наконец, стало понятно, просто и хорошо.

— Не надо тебе готовить, — сказал он, перейдя на русский. — Тебе вообще работать сейчас совсем не надо. Слуга Ганс меня, как положено, накормит. А ты пока лучше собирайся. Завтра утром ведь выезжаем. До Пскова путь для тебя труден будет, подумай, что взять, если купить чего надобно, подскажи.

— А для чего мне в Псков? — Мария тоже перешла на русский, и Выходец обратил внимание на то, что она за последние три года стала говорить на этом языке значительно лучше.

— Не здесь же венчаться. В Пскове свадьбу играть будем.

— Так я же не православная!

— А предки твои кто? Перекрестишься.

Тимофей подошел к Марии:

— Машенька, ты ходи осторожно, береги ребеночка нашего!

И нежно поцеловал ее.

— Только я тебя все-таки покормлю, — оставила последнее слово за собой его невеста. — Не годится жене это другим поручать.

И по тому, как она произнесла слово «жене», сообразил Выходец: а ведь ждала, надеялась.

На первый этаж они спустились спокойные и улыбающиеся.

Там почему-то царила напряженная тишина.

— Пан Казимеж, — сказала Ванда, — позволь мне поговорить с купцом, что привез меня в Ригу.

— Пан купец, — тут же вскочил молодой гусар, — вы поступили так благородно, спасли пани Ванду. Вы вели себя, как настоящий шляхтич. Быть может, вам нужны деньги?

— А что ответил бы на такой вопрос польский шляхтич? — спросил в ответ Тимофей.

Хоть и некорректно ответил Тимофей, так как сам дворянином не был, но незнакомый ему шляхтич смутился. Мария, не сказав ни слова, с тревогой в душе пошла на кухню, а Ванда и Тимофей направились к выходу, ибо больше им поговорить было негде.

«Хорошо хоть день выдался погожий, солнышко выглядывало, — подумала Ванда. — А то ты, Вандочка, замерзла бы ты, горячка бы началась».

Впрочем, Ванда не учла, что солнце уже заходит, и на улице стало намного холоднее. Так что пришлось ей несколько минут померзнуть.

А Тимофей лихорадочно думал: «Господи, да что же это такое! С Вандой о чем мне теперь говорить?!» И тут он вспомнил о словах Марии: мол, к Ванде посватался пан Тоцкий. Поначалу Выходец не придал этому значения, теперь же схватился за них, как за соломинку. На крыльце Тимофей тихонько спросил:

— Значит, пан Тоцкий решил на тебе жениться?

— Да, — опустила глаза красавица Ванда. — Хочешь сказать: хороша, мол, — оставь невесту на пару часов, а ей уже руку и сердце предлагают?! Ты не думай ничего плохого, любимый, я с ним и знакомиться не хотела.

— Подожди. А правда, что он очень знатен и богат?

— Он — сын самого богатого человека Польши. Но ты пойми, я не дала согласия.

— Ну и дура!

Пани Ванда опешила. Она с изумлением смотрела на Тимофея: что за чушь несет ее жених?!

— Княжич сделал тебе предложение, а ты выкобениваешься, — Тимофей умышленно говорил предельно жестко. — Подумай о будущем. Откажешься ты сейчас, потом, всю жизнь будешь жалеть о своем решении. Меня ни в один шляхетский дом не пустят, кто я такой?! Пройдет год-два, тебе станет тоскливо в твоей захолустной деревне, будешь представлять, как блистала бы при королевском дворе, если бы выбрала пана Тоцкого. Страсть через годик-два пройдет и что останется…

— А как же ты? — с нежностью спросила пани Комарская. — И мне будет не хватать твоих ласк.

— А я буду, если ты отвергнешь князя Тоцкого, смотреть, как ты киснешь в деревенской глуши и страдаешь. И сам оттого буду страдать неимоверно. Когда же через три года ты от печали своей начнешь меня поедом есть, повешусь с горя. Будто я не видел, как такое бывает?

Что бывает и где он это видел, Выходец не объяснил. Вместо этого добавил:

— Соглашайся же, на предложение княжича, дура!

— Думаешь, надо? — спросила Ванда и с огромной грустью в глазах посмотрела на него.

— Надо! — рявкнул Тимофей.

— Хорошо, — Ванда покорилась судьбе.

Неожиданно на глазах ее появились слезы и Тимофей заколебался: «А правильно ли я поступаю?».

Через минуту шляхтянка утерла слезки и вдруг стала снимать с руки своей обручальное кольцо, которое когда-то подарил ей покойный супруг — пан Анджей.

— Возьми! Надеюсь, что ты встретишь женщину, более верную и достойную, чем я. Тогда ты подаришь ей это колечко…

Молодая вдова повернулась и, больше ни слова не говоря, пошла к пану Тоцкому. А Тимофей смотрел ей вслед и появились у него греховные мысли. Он вновь видел прекрасную полячку обнаженной, отдающейся ему, и подумал: «Я всё сейчас делаю правильно. Делаю то, что должен. Но всё же до чего жаль! И, возможно, что жалеть буду всю оставшуюся жизнь».

Войдя в каминный зал, красавица пояснила пану Тоцкому:

— Я поблагодарила русского купца за спасение и подарила ему золотое кольцо на память. Деньги он никогда в жизни не взял бы, а это — хоть какой-то подарок.

— Да у тебя, пани Ванда, ума палата. Ты не только прекрасна, но и умна, как царь Соломон. — восторженно произнес князь Казимеж Тоцкий.

— Кстати, — небрежно, словно о пустячке сказала Ванда Комарская. — Насчет твоего предложения, Казимеж. Я согласна!

Молодой человек тут же вскочил со счастливой улыбкой.

— Виват Ванда! — польские гусары подняли кубки и выпили стоя.

Пани Комарская встревожилась: как бы ее жених на радостях не напился…

Тем временем Маша на втором этаже кормила Тимофея на западный манер: копченой свининой с сырыми овощами. Тимофей ел и думал: все-таки хорошо готовит его невеста. Не прогадал!

А Маша угощала любимого и говорила:

— Тима, а ты знаешь, кто этот князь Тоцкий, отец Казимежа — жениха пани Комарской? Это — не просто князь, он самый богатый человек в Речи Посполитой, советник короля. В Риге ходят слухи, что он может даже стать канцлером в случае смерти старого пана Замойского.

— Да нам-то какое то этого дела, Машенька? — не мог понять Тимофей, почему его невеста возвращается к щекотливой теме.

— Какое дело?! Ты что не понял? Если пани Ванда будет жить в его дворце, она станет очень много знать о политике Речи Посполитой.

— И что?

— Так ты ведь по торговым делам можешь ездить и в Варшаву. Глядишь, по старой дружбе что-нибудь да и расскажет.

Об этом Тимофей не подумал.

— А ревновать не будешь?

— Во-первых, поздно ревновать, уже ведь согрешил с ней, прелюбодей. — А во-вторых, ежели для дела полезно и тебе приятно, то разве верная жена ревновать может? Что тебе хорошо, то и мне хорошо должно быть, — Маша заранее давала индульгенцию на все возможные измены мужа в будущем.

Тимофей был ошарашен. Подумал про себя: «Ох, дурак! Ты сам чуть не отказался от такого сокровища, как Маша. Как ты мог?!».

Заметим, что в тот момент купец был так же искренен перед самим собой, как и полчаса назад, когда сожалел о расставании с Вандой. Ибо, поскольку чаша весов колебалась, он намного большие симпатии испытывал к той из своих женщин, что находилась в данный момент рядом с ним.

После ужина фрау Мария объявила рыжебородому Гансу:

Мы с Тимофеем уезжаем. Навсегда.

Шокированный слуга пришел в ужас:

— А как же постоялый двор? И куда меня — на улицу?!

— Сейчас напишем договор. Ты, Ганс, станешь управлять постоялым двором. Я на себя тратила 6 серебряных талеров в месяц, ты же будешь платить мне за аренду 2 талера в месяц. Остальное — твое. Сможешь найти себе молодую жену, она станет помогать тебе на кухне. Деньги будешь отдавать, когда Тимофей будет в Риге.

— Жену?! А я ведь любил тебя все эти годы… — растерянно сказал Ганс.

— Я знаю. Потому и оставляю тебе трактир на столь выгодных условиях.

Тимофей Выходец слушал и ни во что не вмешивался: чего командовать, коли его Маша такая умница.

Ранним утром трактирщица встала первой, а когда Тимофей проснулся, сказала ему:

— А пан Тоцкий и пани Ванда уже укатили. Ротмистр Крешеминский дал княжичу и нескольким его друзьям-гусарам отпуск, и они отправились в Варшаву — играть свадьбу Казимежа и Ванды! Вот для князя Тоцкого и его княгини будет сюрприз… Знаешь, а мне как-то боязно немного. Здесь, в Риге голода нет, продукты кораблями привозят. Но и в Инфлянтах и на Руси ведь сейчас, говорят, ужасно. Чем ребенка там кормить будем?

Тимофей только засмеялся в ответ:

— Чтобы я своего ребенка не нашел, чем покормить?!

В тот же день они уехали в Псков, чтобы жить там долго и счастливо…

Глава 33. И ничего не кончилось

Страшны были 1602 и 1603 годы в Восточной Европе. В Финляндии еще в холодную и голодную зиму 1601–1602 года погибла примерно половина всех жителей. Заметно уменьшилось население Швеции. Что касается Ливонии, то о ней выразительно написал секретарь посольства города Любека, ехавший из Москвы в Германию проездом через Ригу. Дипломат отметил, что проехал от ливонской границы до города Вендена, ни разу не услышав крика петуха. Причем причиной трагедии, по мнению этого немца, были даже не голод и холод, а страшная война между Сигизмундом и Карлом. Секретарь любекского посольства констатировал, что войска Швеции и Польши «…разорили все поселения… разрушили их, совершая величайшие и неслыханные насилия над бедными жителями».

Природный катаклизм, вызванный извержением крупного вулкана Хуанапутина в Перу, пугал и поражал. Зимой замерзло даже Черное море, возможно, впервые за все время своего существования. 1602 год был уже не столь холодным, но лето оказалось очень дождливым и это привело к новому неурожаю. А никаких запасов продовольствия в ряде стран уже не осталось. Ужас царил в Великом княжестве Литовском, на Руси зрел бунт, страдала Скандинавия.

Странное дело, люди гибли миллионами, а правители попавших в трагическую ситуацию народов жили обычными заботами: держались за власть, воевали, думали о покорении новых земель. В Ливонии продолжалась война между поляками и шведами, и те и другие реквизировали продовольствие, отбирая у крестьян последнее. В Варшаве думали не только о том, как удержать Лифляндию, но и о том, как подчинить себе Русь.

…В Кракове, в своей резиденции польский король Сигизмунд III принимал канцлера и великого коронного гетмана Яна Замойского. Кстати, бывал король в этой резиденции нечасто. Именно в правление Сигизмунда столицу Польши перенесли в Варшаву. Но обстоятельства заставили Его Величество приехать в Краков. Подумать только, одна из причин поездки заключалась в том, что некоему беглому православному монаху до Кракова было ближе добираться, чем до Варшавы! Понятное дело, что причина поездки в бывшую столицу сильно не нравилась Его Величеству. Впрочем, король был реалистом и исходил из простого тезиса: что сделано, то уже произошло и надо думать о будущем. Именно о нем, о будущем Восточной Европы, и говорили король и гетман.

Его Величество сидя, смотрел на стоявшего перед ним канцлера и великого коронного гетмана Яна Замойского. Король соизволил поинтересоваться:

— Итак, этот молодой человек и в самом деле верит, что он — чудом спасшийся сын русского царя Ивана Грозного?

— Да. Ему это внушили какие-то русские дьяки и бояре. Подозреваю, что не обошлось без Романовых, недаром царь Борис отправил их всех в ссылку.

— И что же? Почему это должно интересовать нас?

— Мальчишка влюблен в дочь вельможного пана Мнишка, Марину, истинную красавицу. Князь Вишневецкий уверяет, что с ее помощью из него можно будет веревки вить.

— Она так красива?

— О, юная Марина — настоящее сокровище! Соперничать с ней может разве что молодая Ванда Тоцкая, первая красавица вашего двора.

— И верная жена, — ворчливо заметил Его Величество.

«А ведь похоже слухи, что королек безуспешно добивался ласк пани Ванды, вовсе не лишены оснований», — подумал про себя великий гетман. Вслух же продолжил:

— Князь Адам Вишневецкий привез Марину и этого лже-Димитрия в Краков. Показать двору. Как будто русский самозванец — что-то вроде африканского носорога или леопарда из далеких стран — диковинка, которую всем интересно видеть.

— Итак, вокруг пана самозванца уже собрались все русские из Речи Посполитой, в том числе сын знаменитого князя Курбского. Его поддерживают Мнишки и Вишневецкие, а Вишневецкие — это сила. Что же должны делать мы?

— Ваше Величество, мы этому авантюристу ничего не должны.

— Разумеется. Но отнюдь не ради него самого, надо дать ему денег. А чтобы он был поактивнее — пообещать, что он получит Марину только после того, как взойдет на престол. Следует также окружить его ксендзами и отцами иезуитами.

— Зачем? — не мог понять гетман.

— С ним на Русь придет католичество.

Тут, наконец, до Яна Замойского дошло: этот выкормыш иезуитов, этот королишка, думает не о государственных интересах Речи Посполитой, а лишь о том, как окатоличить Русь. Мало ему, что он уже потерял престол Швеции, стремясь навязать шведам свою веру, ему вновь неймется! Ему хочется растрачивать силы великой державы в бессмысленных авантюрах.

Легендарный канцлер гневно нахмурил брови, взгляд его стал жестким.

— Что это даст Польше? — вновь спросил Ян Замойский.

— Польше? — удивился король. — Да ничего не даст. Но какое это имеет значение, раз речь идет о столь благом и столь великом деле?

И тут великий гетман отчитал Его Величество, как мальчишку.

— Никогда никому не говорите так, Ваше Величество! Иначе ваши подданные поднимут мятеж и сгонят вас с трона коленом под зад.

Выразительным движением ноги канцлер показал, как Его Величество станут сгонять с престола, после чего продолжил:

— Сейм никогда не даст денег в помощь какому-то самозванцу, пусть даже верящему в свое царское происхождение. Особенно в ситуации, когда для Речи Посполитой это будет бессмысленной тратой денег. Я тоже денег не дам. А вы, Ваше Величество, опозоритесь с таким предложением.

Великий гетман развернулся и, не спрашивая разрешения у короля, вышел из зала. Да еще и хлопнул при этом дверью. Король остался в одиночестве и на лице его появилось недовольное выражение…

Тем временем, князь Адам Вишневецкий в собственной резиденции в Кракове беседовал за бокалом венгерского вина со своим родственником, сандомирским воеводой Юрием Мнишеком (одна из дочерей Мнишека была замужем за Константином, братом Адама Вишневецкого).

Князь Адам был владельцем десятков тысяч крепостных, содержал собственную частную армию из наемников, однажды даже воевал с царем Борисом за приграничный городок Прилуки. Дело в том, что каждая из воюющих сторон считала, что Прилуки находятся на их территории. Короля Сигизмунда спор царя и польского магната из-за маленького городка волновал мало, а вот князь Адам готов был отстаивать Прилуки, считая землю с несколькими десятками домов частью собственных владений. Оттого поборник православия князь Адам Вишневецкий стал первейшим врагом православной Руси — земли оказались для него дороже веры.

В тот день два знатных пана вели серьезнейший разговор:

— Думаю, аудиенцию у короля Сигизмунда этому Димитрию я устрою, — предположил Адам. — Но денег на войну король не даст, так как канцлер Ян Замойский будет против.

— Что же, обойдемся без помощи короля, — спокойно сказал Юрий Мнишек.

— А справимся ли?

— Вокруг царевича уже сплотились русские изгнанники. Им всё равно, кто он, только бы вернуться на Русь. За военной добычей согласится бесплатно пойти в поход с человеком, называющим себя истинным царем, часть запорожцев. Я тряхну мошной, наберу наемников. Наверняка найдутся какие-то авантюристы… А как только Димитрий пусть с маленькой армией вступит в русскую землю, голодный народ повалит в его войско, словно к чудотворной иконе.

— Кстати, а где сейчас Марина и Димитрий?

— У них свои дела. Пусть молодежь делает, что желает.

— Стоит ли оставлять их одних, а если Марина поведет себя легкомысленно? — с некоторой тревогой спросил князь Адам Вишневецкий.

— Ради царской короны она готова была вести себя очень легкомысленно. Но мы просчитали, что лучше ей быть гордой и неприступной. До тех пор, пока Димитрий не вступит в Москву, разумеется. Кстати, хотя он юн и бывший монах, но бабник, судя по всему, еще тот. Но сейчас этому претенденту на престол и на любовь Марины придется потерпеть…

Как раз в это время, когда происходила беседа Адама Вишневецкого и Юрия Мнишека, молодой человек, называвший себя царевичем Димитрием, прижал к стене Марину Юрьевну Мнишек и попытался ее поцеловать. Но стоило девушке сердито на него посмотреть, как тут же прекратил свои попытки. Марина Мнишек пояснила:

— Не хочу, чтобы меня целовал неизвестно кто. Станешь царем — тогда целуй!

Молодой человек рассердился:

— Аз есмь царь!

— Думаешь, в пояс кланяться стану?! Мы, Мнишки, гордые. Я твоей служанкой или подстилкой быть не собираюсь!

— А царицей?

— Вот станешь царем, тогда и поговорим. А пока не очень-то нос задирай, бывший монах. В данный момент вельможная панна не для тебя.

Неожиданно молодой человек, видя что Марина увлеклась речью, улучил момент, крепко схватил ее, и взасос поцеловал в губы. Юная красавица сначала трепыхалась, затем поцелуй взволновал ее, она перестала сопротивляться и расслабилась. В этот момент молодой человек мгновенно наклонился и задрал ей юбки. Надо пояснить, что нижнего белья в то время еще не носили, и юная девушка предстала перед охальником обнаженной ниже пояса. Ее собеседник увидел стройные ноги, точеные бедра, красивую попку, треугольник волос впереди. Оценил:

— А и впрямь, хороша! Мне такая подойдет. Не решил только, в качестве жены или просто полюбовницы.

Девушка дрожала от стыда и страха. Она была в полной растерянности и не знала, что делать. Позвать на помощь, так прибежит челядь и увидит ее полуобнаженное тело, прознает про ее позор. А будешь молчать, так преждевременно девственности лишишься.

Она взмолилась:

— Пожалуйста, умоляю, отпусти!

— Как с царем разговариваешь? На колени!

Со слезами на глазах Марина опустилась голыми коленями на паркетный пол. При этом мучитель продолжал держать подол ее платья, оголяя зад.

— Ну?! — грозно спросил он.

— Ваше Величество! Умоляю вас, смилуйтесь! Не наказывайте меня слишком жестоко. Клянусь, я уже усвоила урок!

— Небось воображала, что буду пред тобой, гордой полячкой, унижаться?!

Названный Димитрием мужчина отпустил подол ее платья, поднял за руки девушку с пола, а когда она поднялась, покровительственно похлопал ее по заду, словно породистую лошадь, и примирительно сказал:

— А ты ничего, голой мне понравилась.

Неожиданно Марина, вместо того, чтобы плакать или смутиться еще больше, расхохоталась и произнесла:

— Похоже, что мы стоим друг друга.

Теперь настал черед растеряться Димитрию. Подумав, он сказал:

— Да, согласен. Так соединим наши судьбы.

И с уважением поцеловал девушке руку…

* * *

Когда Тимофей Выходец вошел на постоялый двор на окраине Кракова, его уже ждал в номере русский дворянин Божан Иванов.

— А я для тебя колбасу по-французски приготовил, — радостно сообщил московский дворянин купцу. — Садись, ешь.

— Я сейчас чувствую себя не купцом, а равным Сигизмунду королем, — пошутил Тимофей.

— Это почему? Дама порадовала? Вспомнила ваши прошлые проделки?

Божан произнес это столь дружелюбно, с намеком на пожелание успехов в личной жизни, что Тимофей даже не обиделся. Отшутился:

— Причем тут молодая княжна?! Дело в другом. Посуди сам. Кому еще человек дворянского звания в этом городе обед готовит? Только мне и, может быть, королю.

— А все-таки как встреча прошла, удачно?

— Как сказать. Знатная особа просила ее больше не беспокоить. Говорила, что у нее теперь другая жизнь, что я могу ее скомпрометировать, жалела меня, вновь просила прощения. Но всё же удалось поболтать о том о сем. И поэтому тебе в Москву надобно скакать быстро. Я-то с обозом, груженым товарами, медленно поплетусь…

— А что передать Афанасию Ивановичу?

— Объявился здесь некий самозванец…

Когда разведчик Выходец закончил свой рассказ, Божан Иванов грустно сказал:

— То не страшно, страшно другое.

— Что же?

— Государь наш, Борис совсем плох. Армию не способен возглавить. Афанасий Иванович мне признался: государь в любой день помереть может. А царевич Федор — ребенок еще.

— Исправить сие не в наших силах. Мы же делать будем то, что можем.

— Ладно, ты ешь колбасу, она вкусная, а я в Москву с донесением поскакал. Да, Маше от меня поклон передавай. Все-таки чудесный у вас мальчишка.

— Ну, у тебя с Анисьей тоже замечательный.

Дворянин Божан Иванов расплатился с трактирщиком, спустился во двор, отвязал своего жеребца и торопливо двинулся в путь — дорога ему предстояла долгая…

Эпилог

Прошли века, детали необычных событий, происходивших в 1599–1603 годах, забылись. Сейчас ни один историк не может подтвердить или опровергнуть факт существования в Риге «последней русской» по имени Мария, никто не знает, сопровождал ли русский разведчик Тимофей Выходец принца Густава на пути из Нарвы в Ивангород, и подружился ли в Риге принц с доктором Хильшениусом. О дальнейшей судьбе вымышленных героев вроде пани Ванды Комарской и ее второго мужа князя Тоцкого рассказывать, как вы понимаете, бессмысленно. А вот жизненный путь показанных в этом романе реальных личностей историкам прекрасно известен.

Род Генриха Флягеля пользовался в Риге большим уважением, старший сын купца стал бургомистром, второй сын — старшиной Большой (купеческой) Гильдии. Никлаус Экк правил в Риге еще не один год. Рижане хитроумного политика уважали, но не любили. Не один год еще прожил и соперник Экка Франц Ниенштедт. В последние годы жизни он взялся за перо и оставил потомкам прекрасную хронику, из которой можно очень многое узнать о Риге второй половины 16-го столетия. Умер Ниенштедт в возрасте 82 лет.

Заговор в Нарве был раскрыт шведами, производились аресты и казни. Но русский агент Конрад Буссов сумел вовремя бежать из Ливонии в Россию. Царь Борис щедро одарил его поместьями, предоставил должность при дворе. Дочь Буссова вышла замуж за пастора, служившего в церкви в Немецкой слободе. Сам офицер прожил в России свыше 10 лет, но к старости решил вернуться в родную Германию. В пути он на несколько месяцев задержался в Риге, где за зиму написал для потомков хронику о событиях в России начала XVII столетия.

Нерешительный император Рудольф II кончил свое правление скверно. Он не хотел заботиться о своих родственниках, а те, в конце концов, решили не церемониться с ним. Пока Рудольф жил в Праге, в столице империи Габсбургов — Вене его младший брат Матвей составил заговор и отобрал трон у Рудольфа. Всеми брошенный, бывший император быстро спился и умер. Причем, если Рудольф проводил разумную политику, то Матвей не проявлял веротерпимость. Правил он жестко, заставлял чехов становиться католиками. Через несколько лет в Праге вспыхнуло восстание против него, которое привело к Тридцатилетней войне — первой общеевропейской. Война была страшной. Некоторые историки полагают, будто в империи погибла половина населения. Вот от чего, оказывается, спасал Германию Рудольф Габсбург.

Польский король Сигизмунд, напротив, властвовал после описываемых событий еще более 30 лет. Однако длительное правление не принесло ему славы. После смерти гетмана Яна Замойского он влез-таки в авантюру — попытался присоединить к Польше Русь, чтобы окатоличить ее. Страну Сигизмунд не завоевал, а вот Ригу потерял: его «дранг нах остен» (движение на восток) привел к тому, что защищать Лифляндию от шведов стало некому. Скандинавы, заняв город, обложили рижан высокими налогами, а у лифляндских немецких дворян через почти сто лет стали отбирать имения. Те стали просить помощи у Польши и России, что привело к Северной войне.

Сегодня модно писать о жестокостях царя Ивана Грозного в Ливонскую войну. Но стоит вспомнить, что самый страшный праздник в истории Риги — Умуркумурс (праздник Голода) — «обеспечен» отнюдь не русскими. Он появился в начале XVII столетия в польско-шведскую войну. Этот праздник рижане ежегодно отмечали еще и в XIX веке. Он стал своего рода демонстрацией — мы не забыли!

Кто знает, если бы сбылись планы царя Бориса Годунова, быть может, и не было бы в Риге никакого праздника Умуркумурс…

Тщеславный, честолюбивый, но мудрый и не жестокий царь Борис проводил разумную политику. Не любил войн, посылал молодежь учиться за границу, развивал каменное строительство. Вот как написал о нем в своей хронике Конрад Буссов: «Все вдовы и сироты, местные жители и иноземцы были от имени царя наделены деньгами и запасом, то есть съестным. Все заключенные по всей земле были выпущены и наделены подарками. Царь дал обет в течение пяти лет никого не казнить, а наказывать всех злодеев опалой и ссылкой в отдаленные местности. Он повелел построить особые судебные палаты и приказы, издал новые законы и постановления, положил конец всякому имевшему место в стране языческому содомскому распутству и греху, строго-настрого запретил пьянство и шинкарство или корчмарство, угрожая скорее простить убийство или воровство, чем оставить ненаказанным того, кто вопреки его приказу откроет корчму и будет продавать навынос или нараспив водку, меды или пиво. Каждый у себя дома волен угощаться чем Бог пошлет и угощать своих друзей, но никто не смеет продавать московитам напитки, а если кто не может прокормиться без содержания корчмы или шинка, тот пусть подаст челобитную, и Царь даст ему землю и крестьян, чтобы он мог на это жить».

И пусть реформы Бориса Годунова были не столь быстры, как у Петра Великого, но последовательны. Кто знает, что было бы, удайся они? Россия постепенно стала бы иной, не так отставала бы от Запада, ХХ век мог оказаться для страны совсем не таким кровавым… Всё изменило извержение вулкана из Южной Америки. Самый страшный на Руси за тысячу лет природный катаклизм — и вот результат: вместо движения вперед по пути просвещения, страшный голод, всеобщее ожесточение, Смутное время, консервация существующих порядков почти на весь XVII век и большое отставание от богатых стран. Что ощущается до сих пор.

Трагична и судьба семьи Бориса. После его долгой болезни и смерти, заговорщики убили юного царя Федора Борисовича, а его сестру Ксению Борисовну неоднократно изнасиловал Дмитрий Самозванец, после чего сослал в монастырь и женился на Марине Мнишек. Кстати, жить ему после этого оставалось совсем недолго.

Афанасий Иванович Власьев показал себя искусным дипломатом. Сохранил свой пост при Лжедмитрии и при Василии Шуйском стал воеводой в Уфе, в 1610 году вернулся в Москву. Признаемся, совсем мало известно о французе Божане Иванове. Историки знают лишь то, что вывез его Власьев из земель австрийского императора и француз сначала был у него в услужении, а затем работал переводчиком в Посольском приказе. Откровенно говоря, никаких данных о его разведывательной деятельности нет.

А как сложилась судьба принца Густава? Достаток, спокойная жизнь, любимая женщина Катарина Котор и возможность вдоволь заниматься наукой — право же, принц пожил получше многих королей! Умер он, увы, не дожив до старости, — скончался от болезни в 1607 году.

О купце Тимофее Выходце известно мало. Конечно же, никаких книг он, в отличие, скажем, от Франца Ниенштедта, после себя не оставил — разведчики не любят предаваться воспоминаниям. Но и того, что известно, достаточно для констатации очевидного факта — более 400 лет назад у России был замечательный разведчик. Жаль, конечно, что многие сведения утеряны, и ряд славных дел Тимофея Выходца навеки останутся тайной…

Content

Александр Гурин, Ирена Асе
Шпионские игры царя Бориса

Глава 1. Алхимик королевского рода

Глава 2. Внештатный шпион

Глава 3. Вербовка

Глава 4. Тайн не существует

Глава 5. Бурная ночь пани Комарской

Глава 6. Слуга трех господ

Глава 7. Особая миссия

Глава 8. На границе

Глава 9. Письмо ливонского короля шведскому герцогу

Глава 10. Решающий час

Глава 11. Французский слуга

Глава 12. Воля императора

Глава 13. В пороховом погребе Европы

Глава 14. Московские слезы

Глава 15. Встреча старых врагов

Глава 16. Ошибка несостоявшегося короля

Глава 17. Как бургомистр Его Величество шантажировал

Глава 18. Канцлер начал беспокоиться

Глава 19. Шведская наглость

Глава 20. Разрыв

Глава 21. Не объединить ли Польшу с Россией?

Глава 22. Арест первого Романова

Глава 23. Тревога конрада Буссова

Глава 24. Город для принца

Глава 25. Мир или война?

Глава 26. Осада Риги

Глава 27. Сражение под Кокенгаузеном

Глава 28. Девушка и смерть

Глава 29. Кошмар Ванды Комарской

Глава 30. Роман псковского купца

Глава 31. Опасный соперник

Глава 32. Сватовство разведчика

Глава 33. И ничего не кончилось

Эпилог