Наталья Александрова

Сбылась мечта хулиганки

© Александрова Н. Н., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Блестящий шарик, как ненормальный, носился в расписном кратере рулетки. Кара, как загипнотизированная, следила за его движениями. Вращение колеса понемногу замедлялось, шарик, дребезжа, перекатился еще несколько раз и замер.

Семерка. Кара перевела дыхание. Оказывается, пока колесо рулетки крутилось, она вообще забыла дышать.

Молодой человек в темно-красной жилетке и золотых очках, за стеклами которых почему-то совсем не было видно глаз, пододвинул лопаточкой высокую стопку фишек:

– Ваш выигрыш!

И тут же безразличным голосом, как автомат, продолжил:

– Делайте ваши ставки, господа!

Кара подняла на него сумасшедшие глаза и тихо проговорила:

– Все на четырнадцать.

Крупье равнодушно передвинул стопку и запустил колесо.

– Ставки сделаны!

И снова шарик мечется, мечется в бешено вращающемся круге… Ладони у Кары стали совсем мокрыми.

«Это последний раз… последний раз…»

Она помнила инструкции. Четыре раза. Два, одиннадцать, семь и четырнадцать. Как они это делают? В конце концов, это ее не касается. У нее есть инструкции. Но ладони все равно были мокрыми от пота, сердце билось где-то в горле. Каре было страшно.

Шарик еще раз чиркнул по расписному кругу и остановился. Четырнадцать. Как же они это делают?

Крупье невозмутимо передвинул фишки:

– Ваш выигрыш.

Кара дрожащими руками сгребла фишки в большую кожаную торбу и пошла к кассе. Крупье равнодушно смотрел ей вслед.

И еще одни глаза неотрывно следили за ней. Брюлик не подходил к рулетке, не хотел светиться, наблюдал за ней со стороны, из-за столика, но Кара все время чувствовала на себе его тяжелый пристальный взгляд.

«Смотри, без фокусов! – предупредил он ее утром. – Я все время буду рядом! И не перепутай ничего, деньги очень большие, сама понимаешь, ты у нас девочка взрослая», – и посмотрел на нее многообещающе.

Сейчас он поднялся из-за столика и неторопливой ленивой походкой, вяло волоча ноги, двинулся к ней через зал.

Девушка в кассе отсчитала толстые пачки денег, сложила их на кассовый прилавок:

– Пересчитайте.

Кара кивнула и приготовилась считать.

В это время двери игорного зала распахнулись, и в помещение ворвались десятка полтора людей в камуфляже и черных масках, с короткими автоматами в руках.

– Все на пол! – заорал старший, поводя стволом автомата в сторону мордатых охранников казино.

Кара, повинуясь мгновенному импульсу, одним движением смела деньги с прилавка в свою торбу, застегнула молнию и прижала сумку к животу.

Казино в этот ранний еще вечерний час было полупустым. Охранники, привыкшие к подобным внеплановым визитам, поспешно укладывались на пол. Брюль в злобной растерянности переводил глаза с Кары на людей в камуфляже. Автоматчик ткнул в него стволом и нервно бросил:

– Тебе что – отдельное приглашение нужно?

Брюлик оскалился, но подчинился.

Кара, трясясь от страха, медленно двинулась вдоль стенки по направлению к двери дамской комнаты. Один из автоматчиков, оказавшийся ближе других, окинул взглядом сквозь прорезь в маске ее скорчившуюся фигуру, белое от страха лицо и вполголоса проговорил:

– Вали-ка ты отсюда, детка! Здесь взрослые вопросы решаются, ты не при делах, как бы тебе случайно не досталось.

Кара испуганно кивнула и нырнула в дверь туалета. Тут, трясущимися руками закрыв дверь кабинки, она вытащила из торбы, из-под кучи денег, на которую ей было страшно даже смотреть, серую юбку и теплый невзрачный свитер. Переодевшись, вечернее платье, в котором она играла, – десять квадратных сантиметров блесток и разноцветной паутины – затолкала в мусорное ведро. Спрятала волосы под серый берет. Огляделась, увидела в углу оставленные уборщицей ведро и швабру, положила свою торбу в ведро и выскользнула из туалета.

Автоматчик в коридоре равнодушно скользнул по ней взглядом – уборщица со своими орудиями труда…

Кара, пряча глаза и стараясь казаться маленькой и незаметной, прошла знакомым ей коридором, толкнула дверь с надписью «Только для персонала», быстро пересекла еще один коридор, к счастью никого не встретив, оставила возле двери ведро и швабру, прижала торбу к груди и осторожно вышла на улицу.

– Дроздова, тебя к телефону! – крикнула администратор Алла Федоровна.

Я быстро задвинула ящик кассы и отдала ключ Алле, которая нехотя подошла, чтобы сменить меня на время разговора по телефону. В зале народу было немного, но бросать отдел мы не имеем права – иначе уволят и разбираться не станут.

Трубку я взяла с неприятным чувством. Дело в том, что мне вообще-то редко звонят по телефону, а на работу – почти никогда. В последний раз звонила мать – она вышла на лестницу выносить мусор и случайно захлопнула дверь. Она могла, конечно, перекантоваться у соседей, но на плите остался кипящий суп, так что пришлось мне срочно отпрашиваться на полдня и везти ей ключи, за что Алла Федоровна до сих пор на меня злится.

– Слушаю! – произнесла я в трубку как можно суровее.

– Алло, лапушка, это я! – проворковал нежный голос на том конце.

Я резко отвернулась к стене, чтобы девчонки и Алла не увидели моих вытаращенных от удивления глаз. Звонил мой ненаглядный. Его звонок сам по себе не был таким уж неожиданным, но то, что он сказал после, повергло меня в совершеннейшее изумление.

– Дорогая, извини ради бога, но сегодня у меня возникли непредвиденные обстоятельства, и мы никак не сможем встретиться. Так уж получилось, не сердись, радость моя, но сегодня – не судьба. Я позвоню тебе потом…

Я наконец закрыла разинутый рот, сглотнула и спросила, с трудом шевеля пересохшими губами:

– Работа?

– Что? – споткнулся он на полуслове. – А? Да, конечно, работа, у меня срочная работа. Так ты не сердишься? Я позвоню тебе на неделе… – И он поскорее повесил трубку.

Я стояла, глубоко потрясенная таким поворотом событий. С виду совершенно обычный разговор, и посторонний человек ничего бы не заподозрил. Хотя нет, даже посторонней женщине стало бы ясно, что дело в разговоре нечисто. Этот его чрезмерно ласковый тон, эти многословные извинения… Любая женщина, обладающая хоть каплей наблюдательности, без труда поняла бы, что мой ненаглядный врет. А я поняла это, как только услышала его голос. Во-первых, он никогда раньше не называл меня лапушкой. А во-вторых, за то время, что мы встречаемся, я настолько хорошо его изучила, что могу предсказать все его слова и поступки еще до того, как он соберется что-нибудь сделать. Но в этот раз он меня удивил.

Тут я заметила, что все еще стою, прижимая к груди пикающую трубку, и Алла Федоровна смотрит на меня из отдела глазами горгоны Медузы, потому что набежали покупатели, а она не знает, где что лежит.

До конца рабочего дня оставался еще час, но я никак не могла сосредоточиться на работе. Правда, народу у меня в отделе никогда не бывает много – я продаю счетчики, выключатели, лампочки и розетки. Магазин очень большой – называется «Все для дома», и мы, продавщицы, как выражается директор, являемся маленькими винтиками в общей системе. И если винтик будет работать плохо, его заменят без ущерба для функционирования системы. Он так часто это повторяет, что мы заучили все слова наизусть. Платят продавцам у нас, по сравнению с другими магазинами, неплохо, так что следует прислушиваться к словам директора и к работе относиться ответственно. Тем более мне, потому что я никак не могу себе позволить потерять работу.

Дело в том, что у меня пожилые и очень бедные родители. Отцу – шестьдесят шесть, маме – на три года меньше. Я у них поздняя – когда я появилась на свет, отцу было уже сорок. Иногда я думаю, что им было бы лучше, если бы меня вообще не существовало, но с другой стороны – кто им поможет, когда они станут совсем старыми? Родителей не выбирают, повторяю я себе довольно часто.

Очень давно, когда я еще училась в школе, нас водили в музей. Там мне запомнилась картина одного художника – только не спрашивайте фамилию, это дело пустое, все равно не вспомню. Так вот, картина называлась «Все в прошлом». Там нарисованы старый помещичий дом, запущенный сад и старуха-помещица, которую ведет гулять едва ли не такая же старая служанка. Долго я думала, что и про моих родителей можно сказать, что у них все в прошлом. Но в последние годы я склоняюсь к мысли, что и в прошлом-то у них не было ничего хорошего.

Правда, не дай бог сказать это моему отцу – будет скандал. Он люто ненавидит все нынешнее, как он говорит, безобразие – хорошо одетый человек на иномарке у него обязательно бандит и ворюга, женщина в натуральной шубе – проститутка (он-то называет их более откровенно, но я никогда не употребляю неприличных слов даже в мыслях, потому что директор нашего магазина очень следит за культурой речи своих продавцов).

Отец теперь дежурит в проходной одного завода, а раньше работал там же токарем какого-то наивысшего разряда. В свободное от работы время он в будние дни сидит у телевизора и ругает все подряд программы, а в выходные вкалывает на даче – у нас участок шесть соток на Синявинских болотах и дом такой, что и домом-то его назвать нельзя, – хибара, в общем.

«Раньше у нас все было, но они сделали нас нищими», – все время повторяет отец. По молодости лет я, бывало, пускалась с ним в споры.

«Что было? – говорила я. – Эта хибара на болоте? Так она и сейчас есть. Жалкая квартирка из двух комнат с совмещенным санузлом? Опять-таки она никуда не делась. Если у вас все было, так где оно теперь – это все? Или хотя бы то, что от него осталось…»

Однажды отец страшно разъярился, разумеется, оттого, что ему нечего было ответить, и ударил меня. После этого все споры разрешились сами собой. Я, конечно, не подарок, у меня куча недостатков. Но одно я знаю за собой точно: еще раз удара по лицу я не перенесу. Придется уходить из дому, а мне некуда, потому что на квартиру заработать не могу, а замуж меня никто не берет, как ехидно замечает время от времени отец. Родителей не выбирают…

Сколько себя помню, дома мне всегда было скучно. Жили мы на окраине города, в «спальном районе», детский садик – в своем дворе, школа – в соседнем, универсам – напротив. В выходные в любое время года – на дачу, где зимой я невыносимо скучала от одиночества. Так что когда во втором классе нас повезли первый раз на автобусную экскурсию по городу, я была поражена. Мне казалось, что за окнами автобуса совершенно другой город, другой мир, и не верилось, что можно в этом другом городе жить, ходить в школу…

В детстве родители имели со мной мало хлопот. Я не болела, училась хорошо, а всех мальчиков отец отвадил грубостью. Несмотря на то, что учителя советовали продолжать учебу, отец забрал меня из школы и заставил поступить в торговый техникум. У них с юности засела в головах мысль, что люди, работающие в торговле, живут богато. Я окончила техникум с отличием, но о дальнейшей учебе и не помышляла: нужно было работать. Однако работу хорошую никто не приготовил, и после долгих поисков пришлось идти в продовольственный магазин, в котором работал охранником бывший мой одноклассник. В продовольственной лавочке и так-то работать – не сахар, потому что продукты в большом количестве вызывали у меня приступ тошноты, особенно после того, как я увидела, в каком виде они лежат в подсобке. А тут еще одноклассник решил, что он меня облагодетельствовал такой работой, и стал требовать благодарности.

Школа у нас была, как теперь выражаются, дворовая, и дети в ней учились соответственные. И у меня все эти короткостриженые дебилы в широченных штанах вызывали только отвращение. Одно время я даже думала, что со мной не все в порядке: как это – всем девчонкам нравятся такие мальчики, а мне – нет. В техникуме у моих подружек ходили в кавалерах такие же дебилы – только к широким штанам и бритым затылкам прибавилась машина.

В общем, с тем одноклассником мы разобрались – он получил свое и, кстати, очень удивился, что мне удалось до таких лет сохранить невинность. Вообще-то он по-своему был парень неплохой – заметил, что мне неприятно, когда он ругается матом, и старался при мне этого не делать. И машина у него была – старый «БМВ», он бесконечно с ней возился. Скажу сразу: кроме скуки и некоторых неприятных ощущений вначале, секс ничего мне не дал.

Дни проходили, похожие один на другой, я рассталась с одноклассником, нашла работу в другом магазине, поприличнее, но там обязательно нужно было хоть изредка спать с директором. Такой уж он установил порядок. Через некоторое время мне это надоело, я устроилась в магазин обуви, там хозяйкой была женщина, но она оказалась такой стервой, что пришлось уволиться через месяц.

Родители очень не одобряли моего метания с одной работы на другую, отец говорил, что таких работников у них раньше называли летунами, но я взяла себе за правило не вступать с ним вообще ни в какие разговоры и неукоснительно этому правилу следую.

И вот полтора года назад я после долгого отбора и собеседования поступила в большой магазин «Все для дома». Думаю, сыграли свою роль диплом техникума и еще то, что я не жую резинку, правильно строю фразы при разговоре и не делаю грамматических ошибок при написании ценников.

С личной жизнью все тоже как-то определилось. Мы познакомились с ненаглядным случайно на свадьбе моей неблизкой подруги – на свадьбу ведь всегда приходит куча совершенно незнакомых людей и родственников, которых никто не знает. Он сказал, что я сразу понравилась ему своей скромностью и серьезностью, а еще тем, что не курю. Он звонил потом несколько раз и так настойчиво добивался встречи, что я согласилась. Он очень галантно со мной обращался, даже комплименты говорил. И хоть видно было, что человек он небогатый – одет скромно, машина – старенький «жигуленок»-«копейка», но в тот момент меня это совершенно не интересовало. Сама не знаю, отчего я согласилась на следующий вечер поехать с ним в квартиру его приятеля. Приятеля, естественно, дома не было, ненаглядный сказал, что тот вообще сейчас работает за границей.

Вы очень удивитесь, но ненаглядный покорил меня чистотой. Вся одежда, носовой платок, да и сам он весь, были абсолютно, просто стерильно чисты. И пахло от него свежевымытым телом и свежевыстиранным бельем, а не дешевым дезодорантом пополам с потом, как от предыдущих моих знакомых мужского пола.

У меня самой заскок по поводу чистоты, из-за чего вечно выходили скандалы с отцом – по его мнению, я слишком много времени провожу в ванной. Сам он по давно заведенному порядку моется раз в неделю по пятницам и белье тоже меняет раз в неделю. Единственная вещь, которая способна довести меня до самоубийства, – это если заставить меня надевать по утрам несвежее белье.

В постели ненаглядный оказался ужасно требовательным, по его собственному выражению, ему нравился долгий, серьезный секс. Он проводил со мной сексуально-образовательные беседы, приносил «Камасутру» и разные книжки типа «Как стать сексуально привлекательной женщиной». Я с удовольствием слушала и читала, потому что вообще люблю узнавать новое, но через некоторое время поняла, что вряд ли удастся мне стать сексуально привлекательной женщиной. Возможно, дело было в том, что мой ненаглядный отнюдь не был сексуально привлекательным мужчиной.

Внешность у него довольно своеобразная. Не могу назвать ее неприятной, но все же он, как говорится, мужчина на любительницу. Он похож на героев советских фильмов пятидесятых годов, которые так любят смотреть мои родители. Там худощавый брюнет с усиками обязательно в конце оказывается отрицательным типом, а мордатый блондин всегда положительный и передовик производства. Мой ненаглядный как раз и похож на такого положительного героя, причем не на одного какого-то артиста, а на всех сразу. Ему тридцать два года, но выглядит он старше, возможно, из-за солидного веса – не толстый, но упитанный.

И голос у него соответственный – красивый баритон, и волосы сами по себе лежат волной. Он хороший собеседник, правда, больше любит слушать себя, чем меня, но какой же мужчина этим не страдает? Мои предыдущие вообще ничего не говорили, только сопели…

Однако через некоторое время я заметила, что все истории моего ненаглядного повторяются, что его чистота и аккуратность имеют какой-то маниакальный оттенок – он, например, мог встать посредине разговора, чтобы расправить складку на покрывале. Это несколько настораживало, тем более что в постели у нас с ним не очень-то получалось. То есть он-то считал, что все в полном порядке, потому что единственное, чему я научилась, прочитав кучу книг, – это притворяться.

Я подумывала, как бы половчее с ненаглядным распроститься навсегда, не обижая его, и останавливало меня только одно.

В десятом классе к нам в школу пришла одна солидная дама – мы так и не поняли, кто она такая. Девочек собрали в отдельное помещение, и дама два часа рассказывала нам о половой жизни. Дама говорила с нами как со взрослыми, без всякого сюсюканья и стеснения, очевидно, это был такой новый педагогический подход. Но поскольку употребляла она много непонятных тогда слов – коитус, петтинг, куннилингус, – то мы не очень-то ее поняли. Одно я запомнила твердо: дама утверждала, что уж если начали мы жить половой жизнью, то прекращать ни в коем случае нельзя, это очень вредно для здоровья. Или уж совсем не надо, говорила дама, или уж хоть раз в месяц, но регулярно. Я запомнила это утверждение и теперь все колебалась насчет прекращения нашего с ненаглядным романа – как бы здоровью не повредить.

А потом мысли мои приняли совершенно другое направление.

Ненаглядный, как я уже говорила, всегда приглашал меня в квартиру своего приятеля, работавшего за границей, потому что жил он, опять-таки по его рассказам, с матерью и сестрой, и встречаться там было нельзя. Но мне понадобилось немного времени для того, чтобы сообразить, что квартира никак не могла принадлежать молодому мужчине. Ну, допустим, приятель, уезжая, забрал с собой все свои вещи – одежду, бритву и остальные предметы мужского обихода. Но должно же остаться хоть какое-нибудь старое ненужное барахло – брюки, там, кроссовки… Вместо этого я обнаружила в стенном шкафу пару старушечьих резиновых бот, а также вязаные носочки с трогательными розовыми полосочками. Единственной мужской обувью были домашние тапки, который ненаглядный переобувал в коридоре с похвальным постоянством. Тапки были ему впору, а размер ноги у него аж сорок четвертый – я, кажется, говорила, что он мужчина крупный, имеет большие руки и ноги. Вполне возможно, что и приятель такой же… Бывают, конечно, совпадения, но все же…

Книжки в секретере стояли сплошь про вязание и диетическую пищу, на простынях, которыми ненаглядный застилал старый продавленный диван, я заметила вышитую монограмму – очень красивые две буквы – «Г» и «О». Все эти вещи я осознала не сразу, потому что ненаглядный никогда не оставлял меня в квартире одну. Мы встречались по средам и субботам – это он завел такой порядок. По средам наскоро пили чаек с бутербродами и укладывались в постель, проводили там часа два, после чего ненаглядный подвозил меня до дома, но никогда не поднимался, чтобы познакомиться с родителями. Я его не приглашала, а он не делал поползновений.

По субботам же ненаглядный встречал меня после работы, мы заходили в магазин и покупали для ужина какие-нибудь полуфабрикаты, чтобы меньше готовить. Сексом мы занимались не спеша, потому что в субботу родители были на даче и я могла остаться ночевать у ненаглядного – некому было дома орать, что я такая-сякая и где-то шляюсь по ночам. Родителей не выбирают…

Так вот, все это время ненаглядный так ненавязчиво в этой однокомнатной запущенной квартирке за мной присматривал. Он, как я уже говорила, не только не выходил ни в магазин, ни мусор вынести, пока я в квартире, но даже в комнате меня одну старался не оставлять. И всегда сам доставал белье из шкафа и посуду из серванта. Доставал, надо сказать, все всегда без ошибок, из чего я сделала вывод, что квартира эта ему хорошо знакома, обжился он в ней, можно сказать. На мои осторожные вопросы о приятеле ненаглядный отмалчивался. Наконец я просто приперла его к стенке, сказала, что в квартире раньше жила женщина, скорее всего – пожилая. И привела в доказательство книги по вязанию и резиновые ботики. Мой ненаглядный посмотрел как-то странно и нехотя ответил, что квартиру эту приятелю оставила недавно умершая одинокая тетка.

Что ж, инцидент был исчерпан, но к тому времени я уже настолько изучила своего ненаглядного, что без труда поняла, что он чего-то недоговаривает, что с квартирой что-то не то.

Ненаглядного подвела любовь к чистоте. Как я уже говорила, он просто до безумия чистоплотен. И принимает душ после наших занятий сексом не менее пятнадцати минут. А душ принимать при открытой двери ванной ведь не будешь – сквозняк, можно простудиться. Имея пятнадцать минут свободного времени каждую среду и субботу, я недели за три планомерно обшарила квартиру и отыскала то, что нужно, а именно: квитанции по квартплате, а также счета за телефон и электричество. И там черным по белому в графе «пользователь» было сказано: Стебельков Герман Иванович, то есть мой ненаглядный собственной персоной! Были там и старые квитанции, в которых значилась фамилия Одинцовой Глафиры Андреевны – той самой тетки, что оставила квартиру племяннику. Только племянником этим был не несуществующий приятель, а мой ненаглядный.

Спрашивается, для чего ему было нужно врать? А для того, ответила я сама себе, чтобы обезопасить себя от моих приставаний. А вдруг я захочу за него замуж? А у него на все готов ответ: и рад бы жениться, да не могу, потому что мать с сестрой на шее висят и жить негде. Кстати, это еще надо проверить, насчет сестры и матери, может, их и вовсе нет. А может, он вообще женат? Вряд ли, усомнилась я, какая женщина выдержит этого зануду? И как ему могло прийти в голову, что я захочу за него замуж? При мысли, что должна буду видеть его чаще, чем два раза в неделю, я ужаснулась, а потом на меня напал нервный смех, так что ненаглядный забеспокоился и раньше времени прервал свои водные процедуры, я еле успела спрятать квитанции на место.

Вы, может быть, думаете, что я тут же устроила ненаглядному скандал, упрекая в обмане? Не тут-то было. Как раз теперь он начал вызывать у меня какой-то интерес. Раз я поймала его на вранье, то у меня тоже развязаны руки. И можно без зазрения совести также врать ему и притворяться. Осознав это, я поняла, что наш вялый роман несколько оживится. Так оно и получилось. Я начала находить удовольствие в некоей игре. Например, когда мы находились с ненаглядным рядом, я заранее представляла, что он скажет или сделает в следующую минуту, сколько времени ему понадобится, чтобы отреагировать на какое-либо событие, и как он будет реагировать.

Я вспомнила о последней нашей встрече в среду, как я вдохновенно пела и стонала в постели, дожидаясь кульминации, я просто превзошла самое себя! Наконец все закончилось. Сейчас пройдет некоторое время, и на шестой секунде он вздохнет и скажет, что я – его радость. Раз… два… три… четыре… пять… шесть… Он сказал эти слова на седьмой секунде. Почему-то самое обидное – это ошибаться в таких мелочах!

– Дроздова, что с тобой сегодня происходит? – Это Алла Федоровна стояла по ту сторону прилавка и пялилась на меня пристально.

Я очнулась от воспоминаний и уставилась на нее таким же взглядом. В отделе никого не было, если не считать пожилого дядечки, который близоруко щурился, разглядывая выключатели.

– Не стой столбом, обслужи покупателя! – рыкнула Алла.

– Спасибо, я еще не выбрал, – смутился дядечка.

Алла ретировалась, а я снова углубилась в размышления. В среду все было как обычно, и вот сегодня, в субботу, он звонит мне и сообщает, что встретиться не может. За все время нашего знакомства такого не случалось ни разу! Среда и суббота – это святое. У ненаглядного это время запланировано на секс, и случись хоть атомная война, он своих планов не изменит. Уж я-то знаю. Насчет срочной работы – все вранье, он работает в какой-то мелкой фирмочке, ничего там срочного не может быть. Значит, у него другая… Вот так так, дожила я. Другая, причем встретил он ее только что, иначе позвонил бы мне заранее, придумал какую-то правдоподобную отговорку. Что же получается? Встретил, подклеил и сразу же везет ее в ту свою однокомнатную квартиру. А чего тянуть? Ведь сегодня суббота, у него условный рефлекс. Но, однако, нашлась же такая баба, которая заинтересовалась моим ненаглядным! Чем он ее привлек? Деньгами? Вряд ли, денег у него нет больших, а на шалаву какую-то он и сам на посмотрит – чистоплотный, заразы боится…

Эту загадку я должна разрешить. А что, если сегодня после окончания работы поехать туда? Забыла сказать: в процессе долгих поисков я нашла в нижнем ящике кухонного стола запасной ключ от входной двери. Дверь была крепкая, но одна, и замок на ней – старый, чуть ли не довоенный. Ключ большой, фигурный. Должно быть, ненаглядный и сам не знал, что он там лежит, иначе забрал бы. Правда, запасные ключи от его машины открыто висели на гвоздике в прихожей – он говорил, что дома их куда-нибудь засунут. Короче, я попробовала ключ – он подошел. И я без зазрения совести положила его в сумочку, потому что мне хотелось посмотреть, что происходит в квартире в остальные дни – не по средам и субботам. А вдруг ненаглядный приводит туда еще кого-то? Раз уж поймала его на вранье…

Но тогда я так и не собралась туда пойти.

И вот сегодня они там развлекаются и доходят уже до полного экстаза, а я в это время тихонько открываю дверь своим ключом и вхожу в комнату в самый интересный момент… Представив себе выражение, которое появится на физиономии ненаглядного, я даже засмеялась, так что дядечка-покупатель испуганно встрепенулся.

– Вы, наверное, очки дома забыли? – спросила я его ласково. – Давайте я вам все ценники прочитаю.

– Спасибо, милая, – растрогался дядечка.

И среди покупателей иногда попадаются вежливые люди!

Рабочий день наконец закончился, и я поспешила исполнить свой план, подавив в зародыше благоразумную мысль о том, чтобы плюнуть на измену ненаглядного, отправиться домой и провести спокойный вечер в одиночестве, слушая музыку и нежась в ванне с книжкой.

Подходя к «нашему» дому, я с весьма сложным чувством поняла, что была права: машина моего ненаглядного, его паршивая бежевая «копейка» с трещиной на лобовом стекле и пятном ржавчины, предательски проступающим на левом крыле, стояла на обычном месте. Значит, тут он, родимый. «Если близко кискин хвост, значит, киска близко!»

Сложное чувство, которое я испытала при виде его машины, состояло вот из чего: во-первых, из удовлетворения собственной проницательностью – я поняла, что ненаглядный врет, и оказалась права; во-вторых из любопытства: интересно, какая же дура польстилась на этого бесцветного зануду; в-третьих из некоторого облегчения: вот теперь-то я поставлю все точки над «i», и у меня будут все основания прервать давно опостылевшие отношения. К этому же примыкало сладострастное предвкушение бодрящего полнокровного скандала со швырянием тарелок, выдиранием волос, расцарапыванием физиономий и употреблением непечатных, но очень красочных выражений (для сегодняшнего вечера я решила сделать исключение). И наконец, в-пятых или в-десятых, я уже не помню, – ко всему этому примешивалась банальная ревность: хоть ненаглядный мне порядком опостылел, но одно дело, если бы я сама его бросила, и совсем другое – если инициатива исходит от него.

Итак, обуреваемая этим сложным коктейлем чувств, я подошла к двери парадной, открыла ее, вошла… Хотя я и была полна решимости застукать моего ненаглядного на месте преступления – а в том, что он сейчас с бабой, я нисколько не сомневалась – это говорила моя мощная женская интуиция, – тем не менее я все-таки не спешила, собиралась с силами и неосознанно оттягивала время.

И в этот момент я услышала хорошо знакомый мне характерный скрип «нашей» двери. Кто-то открыл ее, стараясь не производить лишнего шума, и так же осторожно закрыл.

Неужели так быстро закончили? Не может быть, ведь сегодня суббота, а по субботам ненаглядный никогда не спешит.

Это показалось странным, и, повинуясь какому-то неосознанному импульсу, я решила спрятаться.

Слева от лестницы была обшарпанная дверь в подвал с непонятной надписью «Элеваторный пункт». Я дернула дверь, она оказалась не заперта. Я скользнула за нее, прикрыла дверь за собой и прижалась к довольно широкой щели, наблюдая за лестницей. Через несколько секунд мимо прошел спустившийся со второго этажа парень. Парень как парень – черная кожаная куртка, черная вязаная шапочка, черные джинсы, кроссовки, короткая стрижка… Увидишь на улице – не обернешься и не запомнишь, таких вокруг миллионы. Только вот походка очень мягкая, пружинистая, бесшумная. Почему-то мне стало страшно. Дверь за парнем закрылась, а я все стояла и стояла в своем укрытии, все не решалась выйти, не зная, что и подумать. При чем здесь вообще мужчина? Он что, с мужиком мне изменяет, что ли? Этого только не хватало…

Наконец, очнувшись от пробравшего до костей холода, я сбросила странное оцепенение и вышла на лестницу. Надо было все-таки осуществлять задуманное. Правда, появление этого странного парня как-то не укладывалось в нарисованную мной стройную схему подлой измены ненаглядного… Но, может быть, мне послышался скрип двери, и «черный человек» вышел из другой квартиры…

Я подошла к хорошо знакомой двери на втором этаже и остановилась. Кураж как-то пропал, и мне уже расхотелось бить посуду и выдирать чужие волосы. Но тут я вдруг почувствовала доносящийся из квартиры запах газа.

Это еще что такое? Я решилась: достала ключ, открыла дверь и вошла.

Газом воняло неимоверно. Я закашлялась, прикрыла рот платком и, как тайфун, ворвалась в комнату.

Как я и ожидала, диван, каждая пружина которого хорошо знакома моей многострадальной спине, был расстелен.

Как я и ожидала, на нем валялась в чем мать родила какая-то мерзкая девка.

Но чего я совершенно не ожидала – девка эта была мертвая.

Не спрашивайте, как я это определила, – просто поняла сразу, что девица мертва. Поза у нее была какая-то несуразная, живые люди так не лежат.

Я подскочила к окну, изо всех сил рванула его, отодрав наклеенные на зиму полосы пожелтевшей бумаги, глотнула сырого свежего воздуха. В голове прояснилось, и я кинулась по квартире искать своего ненаглядного. Нашелся он очень быстро – какие уж тут долгие поиски в однокомнатной квартире.

Ненаглядный, тоже совершенно голый, лежал на кухне головой в открытой духовке. Газ был пущен на полную катушку. Зрелище было душераздирающее, но во мне оно вызвало только сильнейшую злость.

Я моментально закрутила газовые краны, распахнула окно и подтащила к нему этого придурка. Дело в том, что он в отличие от шлюхи на диване подавал еще признаки жизни, хотя лицо его было изумительного серо-синего цвета и опухло, как надувная резиновая подушка.

Свежий воздух и весенний холод оживили его, он зашелся жутким кашлем, а потом его начало рвать прямо мне на руки. Наконец в глазах у него появилось осмысленное выражение, он увидел меня, потом скосил глаза на собственную малопривлекательную наготу и с трудом проговорил:

– Ты… ты как здесь?

– Обыкновенно, – ответила я тихо, хотя внутри все клокотало от бешенства, – а ты?

– Я? – Он с трудом повернул голову, затем вздрогнул, потому что кухня здорово выстудилась – окно я распахнула настежь, а на улице середина апреля – не больно жарко. – Я… вот тут…

Понемногу до него доходили все предыдущие события, во всяком случае, я готова была поклясться, что он вспомнил, что пришел он сюда в этот раз вовсе не со мной. Уж очень паскудно забегали у паршивца глазки.

– Чт-то происходит? – Он клацнул зубами.

– Это я тебя хочу спросить. – Я закрыла окно, после чего вымыла руки тут же, на кухне.

– Хо-холодно…

И, поскольку я молчала, ничуть не разжалобившись его несчастным видом, ненаглядный решил прояснить для себя ситуацию:

– Тут больше никого нет? – задал он осторожный вопрос.

– Как тебе сказать? – притворно задумалась я. – Думаю, все же кто-то есть.

Он тяжело вздохнул и воззрился на меня, ожидая неизбежного скандала.

– Тебе лучше самому посмотреть в комнате, – злорадно продолжала я.

Он снова тяжко вздохнул и потащился в комнату. Я в упоении прислушивалась. Вот тяжелые шаги протопали по прихожей, дверь в комнату отворилась, вот четыре медленных шага до дивана… Для того, чтобы понять, что девица на диване – покойница, мне понадобилось не больше двух секунд. Но у ненаглядного в голове туман из-за отравления газом, так что ему потребуется гораздо больше времени… Ну вот, дошло: я услыхала протяжный стон и глухой звук падения тела на пол.

Я пулей кинулась в комнату. Как бы он совсем копыта не отбросил!

Оказалось, однако, что сознания ненаглядный не потерял, просто ноги его больше не держали от стольких потрясений, так что упал на пол он осторожно, ничего себе не повредив. Глаза его были какого-то сизого цвета, губы прыгали, как две лягушки, – кстати, и цветом они напоминали лягушек.

– Ч-что это? – Ненаглядный глазами показывал на диван.

– Знаешь, мне это надоело! – взорвалась я. – Возьми себя в руки наконец и осознай, что это – твоя мертвая девка.

Я подошла к дивану поближе и добавила спокойно:

– Судя по темным пятнам на шее и вытаращенным глазам, ее кто-то задушил.

Ненаглядный вдруг вскочил на ноги и бодро заторопился в ванную, откуда вскоре послышались характерные звуки: его опять вырвало.

Я взяла простыню и прикрыла голую покойницу, иначе невозможно было находиться в комнате. Потом я закрыла окно, собрала в комнате разбросанную одежду ненаглядного (ишь как торопился, даже одежду как следует не сложил, а со мной он аккуратно раскладывает на стуле все вплоть до носков) и отнесла на кухню. Газом воняло, но гораздо слабее.

– Ты скоро? – заглянула я по дороге в ванную.

– Д-душ, – заныл он.

– Обойдешься. Не до душа сейчас. Умойся наскоро, зубы почисти и выходи.

Он не посмел спорить.

Я немного прибралась на кухне, чтобы там можно было спокойно поговорить, хотя вряд ли у нас получится спокойный разговор. Но я решила не нервничать попусту и не ругаться с ненаглядным – все равно дело, что называется, сделано и нам нужно сообща подумать, как выбраться из создавшегося положения с наименьшими потерями. Моя оскорбленная женская гордость и обида на подлого изменщика как-то отошли на второй план.

Он вошел, уже в трусах, и стал надевать брюки, путаясь в штанинах. С пуговицами на рубашке он тоже возился слишком долго – руки дрожали.

– Ну? – нарушила я наконец затянувшееся молчание. – Что здесь произошло?

– Ну… – замямлил он.

– Слушай… – зловеще прошипела я, – сейчас же рассказывай, кто такая эта девица! Где ты ее склеил и что случилось потом? Рассказывай подробно и не смей врать, я все равно узнаю!

Он испуганно на меня покосился, но послушно забубнил. Вообще весь он выглядел поникшим, как спущенный воздушный шар, и голос стал каким-то хриплым.

– Я ехал с работы, а она попросила подвезти.

– Где это было? – перебила я.

– Ну там, на проспекте Равенства, как только я со стоянки выехал.

– Дальше! – резко приказала я.

– Ну, по дороге разговорились… и она… дала понять… – Он надолго замолк.

– В общем, она сама тебя подцепила, а ты и купился, – припечатала я.

Ответом мне был душераздирающий вздох.

– Катя, прости меня, – прошептал он, глядя в пол.

– Ты что – рехнулся? – подпрыгнула я на стуле. – Ты думаешь, я злюсь из-за того, что ты привел эту девку? Да пойми ты наконец, что она мертвая. Мертвая! – проорала я. – И если мы немедленно не придумаем, как быть, нам с тобой обеспечены огромные неприятности.

– Тише! – Он испуганно покосился на окна.

– Соображаешь! – обрадовалась я. – Не совсем мозги отшибло. Рассказывай дальше, не стесняйся.

– Так как-то случайно я ей предложил сюда поехать.

– Случайно… – протянула я, – а может, это она предложила?

– Она была не против. – В голосе этого Казановы я услышала самодовольные нотки.

– Так сразу и поехали?

– Ну да, она еще спросила, отдельная ли квартира и можно ли остаться ночевать.

– Так-так, кое-что проясняется… Значит, ты привез ее сюда… никуда больше по дороге не заезжали?

– Да, – вспомнил ненаглядный, – на вокзал заезжали, сумку она там оставила.

– Какую еще сумку?

– Сумка у нее была, довольно большая… а пальто не было.

– Налегке, значит… Ты продолжай, продолжай!

– Ну… я… – снова замямлил он.

– Сюда приехали, постельку ты расстелил. Простыни хоть поменял? – издевалась я. – А потом что было?

– Потом я в душ пошел.

– Как всегда, – согласилась я, – привычки твои мне известны.

– В коридор вышел, только помню, что в голове как будто что взорвалось, – и все, сознание потерял. Очнулся – ты сидишь, и газом воняет.

Очевидно такой медленный подробный разговор оказал на ненаглядного положительное действие, потому что он как-то подобрался и глядел уже не так кисло.

– А теперь я спрошу, – начал он.

– Ну, спрашивай.

– Как ты в квартиру попала?

Я молча принесла из прихожей свою сумочку и показала ему ключ.

– Я нашла его в ящике стола.

– Ты взяла без спросу ключ от мо… от чужой квартиры? – завопил ненаглядный в праведном негодовании.

– Давай сразу проясним некоторые вопросы, чтобы потом к ним не возвращаться, – спокойно заговорила я. – Я прекрасно знаю, что квартира эта – твоя, я видела квитанции. Квартира твоя, и тетка тоже была твоя, а когда она умерла, то квартира отошла тебе. Так что в твоих интересах не поднимать сейчас вопрос о честности и порядочности.

Он заткнулся, как слив в раковине, – плотно и надолго.

– Значит, ты твердо уверен, что, когда пошел в душ, твоя… приятельница была жива-здорова? Ты ее часом в припадке страсти – не того? – осведомилась я.

Ненаглядный только возмущенно замотал головой.

– Ладно, тогда я расскажу, что видела. Значит, на лестнице я услышала, как скрипит входная дверь твоей квартиры. Я спряталась внизу в подвале и заметила, как мимо прошел довольно неприятный тип – весь в черном. Я немного постояла еще внизу, а потом пришла сюда, открыла дверь ключом и нашла тебя – в духовке, а ее – мертвую.

– Допустим, – процедил этот наглец. – Но я тебе не верю. Какой еще человек в черном? Что ты несешь? Если у тебя был ключ, то ты – первая подозреваемая. Пришла, увидела, что я не один, приревновала, задушила ее, а меня стукнула по голове.

– Ага, а потом положила тебя к духовке, открыла все краны и ушла, – подхватила я. – А после почувствовала муки совести, вспомнила, как мы с тобой были счастливы в этой вот квартире, вернулась и спасла тебе жизнь! Слушай, это даже не смешно и вообще не выдерживает никакой критики. С таким же успехом я могу утверждать, что ты в припадке садизма задушил свою случайную приятельницу, а потом, испугавшись содеянного, решил покончить жизнь самоубийством, отравившись газом. Кстати, – меня осенило, – ведь убийца-то так и задумал. И все бы поверили, даже милиция.

– Милиция! – Ненаглядный приподнялся со стула и смотрел на меня строго. – Нужно вызвать милицию! Ведь у нас там труп…

Я посмотрела на него с интересом. Казалось бы, мы довольно долго были знакомы. Я, конечно, знала, что ненаглядный не семи пядей во лбу, но все же он производил впечатление солидного, рассудительного человека. Ну, зануда такой, аккуратист, чистюля. Но я никогда не подозревала, что он полный идиот.

– Милиция… – как бы в раздумье пробормотала я. – Что ж, звони. Только я расскажу тебе, что будет.

– Ну…

– Приедет милиция, увидит труп, слушать наши долгие объяснения не будет – им вечно некогда. Труп увезут в морг, а нас, как наиболее вероятных подозреваемых, сцапают и посадят. Не знаю уж, кого потом они определят в убийцы – тебя или меня, но ночевать сегодня мы будем в камере и еще много времени там проведем. Ты этого хочешь?

– Нет, – ответил он без колебаний.

– Умница! – обрадовалась я. – Значит, помощь милиции мы отметаем.

– Почему это в милиции подумают, что это я ее убил? – вдруг заупрямился ненаглядный. – Ты же мне веришь…

– Я верю, потому что знаю тебя как облупленного и потому что я видела настоящего убийцу. Но они-то мне не поверят, решат, что я тебя выгораживаю.

– Это еще кто кого выгораживает! Ты больше подходишь на роль подозреваемой! Ты убила ее из ревности! То есть это милиция так подумает, – поправился ненаглядный, взглянув на меня внимательнее.

Очевидно, в глазах моих он прочел что-то очень для себя неприятное, потому что сник и даже отодвинул стул от меня подальше.

– Ах, вот как… – выговорила я медленно, – так слушай, я расскажу тебе, что тут случилось на самом деле. Девица, – я кивнула головой в сторону комнаты, – была связана с каким-то криминалом. Очевидно, ей срочно нужно было от кого-то удрать. Она останавливает первую попавшуюся скромную машину, заигрывает с водителем, дает ему понять, что не прочь развлечься, предварительно узнав, что есть место, где можно спокойно пересидеть ночь. Только такой самовлюбленный дурак, как ты, мог подумать, что соблазнил ее своей внешностью и дурацкой «копейкой»! Ей просто нужно было где-то спрятаться до утра!

Я решила не стесняться в выражениях и называть вещи своими именами, чтобы ненаглядный наконец понял, какого он свалял дурака.

– Но, – продолжала я, – планам девицы не суждено было осуществиться. Ее выследили. Убийца пришел в эту квартиру, стукнул тебя по голове, а ее задушил. Потом он сунул тебя в духовку, открыв газ. И если бы не пришла я, то все могло бы для тебя кончиться летальным исходом. Потому что соседи, услышав запах газа, прибежали бы и начали звонить. А всем известно, что в наполненной газом квартире нельзя ни звонить, ни свет включать. Потому что от вспышки газ может взорваться. Так и случилось бы, и в квартире нашли бы только два обугленных трупа. А так я тихонько открыла дверь ключиком… только вот благодарности от тебя не дождешься.

– Что же теперь делать? – простонал ненаглядный, потому что упоминание о двух обугленных трупах очень плохо на него повлияло.

– Вот, – оживилась я, – слышу толковый вопрос. От трупа нужно избавиться.

– Как это? – Он вытаращил глаза.

– Молча, – напомнила я, – обязательно молча. Значит, мы должны запаковать труп во что-нибудь нейтральное, вывезти его куда-нибудь за город и там спрятать, так чтобы сразу не нашли. А потом жить как ни в чем не бывало. Мы ничего не видели, ничего не знаем, никого не помним. Девица скрывалась? Скрывалась. Ее нашли и убили ее дружки. Уж они-то точно не будут расследовать ее смерть. Милиция в полном неведении, даже если и подадут родственники в розыск – ну, пропала и пропала. Уехала в теплые края! Ты никого в машину не подсаживал, сюда никого не привозил – вообще мы с тобой весь вечер вместе были, как всегда!

Я остановилась, перевела дух и налила себе холодной воды из чайника. Поверх стакана я посмотрела на ненаглядного и заметила, что он рассматривает меня с каким-то странным выражением.

– Ты так спокойно об этом рассуждаешь… – протянул он.

– Что значит – спокойно? – завелась было я, но прислушалась к себе и поняла, что он имеет в виду.

Действительно, я совершенно не волновалась. То есть я была сильно возбуждена, но это только подстегивало меня, хотелось немедленно действовать. И еще что-то изменилось внутри меня, но заниматься самокопанием сейчас не было времени.

– Ладно, тянуть нечего, не люблю неприятное надолго откладывать.

Я вошла в комнату. Там ничего не изменилось, труп по-прежнему валялся на диване. Я собрала разбросанную женскую одежду – белье, теплый свитер, юбку, ботинки… Из кармана юбки вывалилась косметичка. Я наскоро перебрала содержимое: пудреница, помада, носовой платок – все обычное, а вот еще: за подкладку засунуто немного денег и красная книжечка – паспорт.

– Полозова Каролина Викторовна, – прочла я вслух. – Ну и имечко! Русская, год рождения одна тысяча девятьсот семьдесят девятый, место рождения – город Новохоперск.

Я перелистнула страничку. Прописка в Новохоперске, потом еще один штамп – выписана, а здесь, в Санкт-Петербурге, штампа о прописке нет.

– Темная личность эта твоя Каролина. Нигде не прописана. Ну, так даже лучше. Родственников у нее здесь нет.

Я нашла в шкафу старые ножницы тетки Глафиры и аккуратно начала разрезать одежду во многих местах.

– Что ты делаешь? – вскричал ненаглядный.

– Одежду надо выбросить, я режу, чтобы никто не мог воспользоваться. На рваные тряпки никто не обратит внимания. Косметичку тоже выбросим, а паспорт надо бы сжечь…

Я сунулась было на кухню, но сообразила, что в квартире все еще достаточно газу. Как бы пожара не устроить! И я положила паспорт убитой девицы в потайное отделение своей сумочки.

– А как же мы ее повезем – голую? – ненаглядный как-то странно пустил петуха.

Я взглянула на него пристальнее и увидела, что в глазах у него стоят слезы. Этого только не хватало! Рыдать положено женщине, а плачущий мужчина смешон, не его это амплуа. Хоть и пишут в книжках, что даже самые сильные мужчины способны рыдать от переживаний и горя, я в это не верю. И плачущий мужчина вызывает у меня только отрицательные эмоции, потому что отец раза два в году напивается и плачет потом пьяными слезами о своей погубленной жизни.

– Немедленно прекрати! – проскрежетала я. – Не смей распускаться, у нас еще столько дел!

– Я не могу, – Он все-таки разревелся.

Второпях я сунула ему платок из косметички Каролины, что вызвало новый приступ. Бормоча ругательства, я бросилась на кухню и принесла ему мокрое полотенце. Вытирать слезы, смешанные с потом, мне пришлось самой – он уже и руки не мог поднять. Ненаглядный вообще был весь как жареный пирожок с повидлом – снаружи липкий и горячий, а внутри прощупывалась какая-то вязкая субстанция, которая так и норовила растечься.

– Слушай, возьми себя в руки! – пыталась я его увещевать.

– Извини. Со мной никогда такого раньше не случалось.

– М-нда. Я тоже раньше никогда не прятала трупы.

Пока он приходил в себя, я прошлась по квартире с целью определить, не упустила ли чего. Вещи Каролины я все собрала, моих вещей в этой квартире не было. В коридоре на гвоздике висели запасные ключи от машины ненаглядного. Сама не знаю почему, но я прихватила их, оглянувшись на дверь. Ненаглядный был в таком состоянии, что ничего не заметил.

– Ну что ж, приступим, – решительно высказалась я и откинула закрывавшую труп Каролины простыню. – Скатерть тащи!

– Ка…какую скатерть? – заплетающимся языком спросил ненаглядный, в ужасе косясь на труп своей случайной подружки.

– Какую-какую, – передразнила я его, – самую большую, какую найдешь! Надеюсь, скатерти у тетки были?

– Сейчас…

Он полез на антресоли – довольно уверенно, надо сказать, – и вытащил оттуда большую красивую скатерть в ирисах, вышитых гладью.

– Сокровище! – воскликнула я с невыразимой мукой в голосе. – Неужели нет ничего обыкновенного? Такого, что есть в любом доме, такого, как у всех? А то уж ты прямо можешь вложить ей… в руку свой паспорт, свернутый в трубочку!

Мой сарказм, похоже, плохо доходил до ненаглядного, но он был послушен и тут же достал невзрачную скатерть в скромную бежевую клетку.

– Ладно, – смилостивилась я, – тащи сюда.

Мы разложили скатерть на полу возле дивана, и я осторожно взялась за труп, чтобы стащить его на пол. Ненаглядный смотрел на тело в ужасе и не мог к нему прикоснуться. Надо сказать, мне это тоже не доставляло большого удовольствия, но я виду не показала и прикрикнула:

– Сейчас ты к ней боишься прикоснуться? Раньше надо было бояться, тогда бы и не случилось ничего! Все из-за тебя! Ну, посадил в машину, подвез куда надо – извините, девушка, больше ничего не могу для вас сделать, меня любовница ждет… А ну, берись!

Он выполнил команду быстро и не раздумывая, как в армии.

– Молодец!

Мы благополучно скатили ее на пол и завернули в скатерть. Теперь, когда ее не было видно, стало не так страшно – ну, сверток и сверток!

Ненаглядный опять застыл в ожидании приказа. Сам он, похоже, соображать совершенно не мог.

– Что стоишь? Выходи, заводи машину и подгоняй к самому подъезду.

Он мгновенно кинулся к дверям – видно, очень уж ему было страшно оставаться в этой квартире. Я еле успела его перехватить:

– Чучело! Ты хоть куртку-то надень, холодно все-таки на улице!

К счастью, пока мы несли свою поклажу по лестнице и укладывали в багажник «копейки», нам не попался никто из соседей – только ободранная черная кошка проводила нас заинтересованным взглядом, но я решила не считаться с приметами: все плохое на сегодня, по-моему, уже случилось.

Закрыв багажник, я вытерла пот со лба и вздохнула с облегчением… хотя, конечно, рано: это еще даже не полдела, а в лучшем случае одна десятая.

– Садись за руль, сокровище! Права-то не забыл? Поезжай не спеша, соблюдай все правила – нам только не хватает, чтобы гаишник остановил…

– Куда? – растерянно спросил ненаглядный.

– Куда? – повторила я и ненадолго задумалась. – Пока к Выборгскому шоссе.

Я вспомнила одно местечко недалеко от города, куда ездила один раз за грибами.

Мы проехали по проспекту Науки, по Тихорецкому. На углу проспектов Культуры и Луначарского скучал одинокий гаишник. Увидев на пустой ночной улице нашу машину, он махнул рукой. Только этого нам не хватало!

Скосив глаза на ненаглядного, я увидела, что лицо у него блестит от пота, щеку дергает нервным тиком, и шестым чувством поняла, что он собирается нажать на газ.

– Стой, кретин! – злобно зашипела я. – Тормози! Подъезжай к сержанту и улыбайся! Улыбайся, черт бы тебя побрал!

– Сержант Трясогузкин! – представился гаишник, подходя к нам неторопливой вальяжной походкой. – Попрошу ваши права!

Мой ненаглядный трясущимися руками перебирал пачку документов. Похоже, он уже полностью перестал соображать. Я выдернула у него из руки пластиковый квадратик, перегнулась через этого идиота и высунулась в водительское окно со своей самой чарующей улыбкой – откуда только что взялось:

– Трясогузкин? Какая у вас милая фамилия. А вы всегда дежурите на этом перекрестке? Я вас раньше никогда не замечала, а как можно не заметить такого интересного мужчину! Вот наши права! А что, разве мы что-нибудь нарушили?

– У вас не горит левый габаритный фонарь, – пробасил Трясогузкин, растерявшийся от моей болтовни.

Он хотел продолжить, но я затараторила:

– У этого ужасного человека, – кивок в сторону ненаглядного, – руки растут не из того места. Он так запустил машину! Это просто кошмар! Но вы не беспокойтесь, товарищ сержант, я возьму этот вопрос под свой личный контроль. Левый габаритный фонарь, вы говорите? Я заставлю его все сделать! Прямо с утра! И левый габаритный, и правый габаритный… Мы сейчас очень торопимся, потому что у нас собака негуляна, но все равно я ему говорю: «Герман, поезжай аккуратно, не превышай скорость, соблюдай все правила… Матильда подождет…»

– Какая Матильда?! – спросил слегка прибалдевший сержант Трясогузкин.

– Как – какая Матильда?! – переспросила я с удивлением. – Наша собака, ризеншнауцер! Та, которая негуляна! Но я все равно сказала: «Герман, не превышай скорость!» Мы ведь не превышали скорость?

– Не… не превышали, – нервно ответил вконец запутавшийся в потоках моего красноречия сержант, – поезжайте… к Матильде. – И он торопливо сунул ненаглядному права, окинув его при этом жалостливым и сочувственным взглядом: терпи, мол, мужик, раз уж женился на такой, сам дурака свалял…

Только отъехав на безопасное расстояние от перекрестка, ненаглядный скосил на меня глаза:

– Ну, ты даешь!

– А ты как думал? – гордо ответила я. – Что бы ты без меня делал? Не отвлекайся! За дорогой следи!

– А если бы он попросил багажник открыть? – не унимался ненаглядный.

– Если бы да кабы… еще что-нибудь придумала бы!

Но, честно говоря, я сама была очень удивлена неожиданно открывшимися у меня способностями. Я была просто уверена, что сумею заморочить голову сержанту. Так оно и вышло. Нельзя сказать, что я не боялась, но чувство страха придавало всем ощущениям особенную остроту. Я прислушалась к себе и поняла, что изменилось: исчезла постоянная гнетущая скука. Эта скука, преследовавшая меня с детства в доме родителей, скука, с которой я свыклась, как больной ревматизмом свыкается с ломотой в костях, скука, казалось растворенная у меня в крови, наконец исчезла, и кровь бурлила и пузырилась во мне, как шампанское в бокале.

Больше нам никто не попадался. Ночное шоссе было пустынно. Узнав знакомую дорогу, я велела ненаглядному свернуть с Выборгского шоссе. Километров через пять мы еще раз свернули на проселок, потом – на грунтовку. Я с ужасом ожидала, что мы вот-вот застрянем, но бог миловал – «копейка» потихоньку тащилась через весенний лес.

Наконец сбоку от дороги я увидела большую круглую яму, до краев наполненную водой, – наверное, оставшуюся от войны воронку.

– Здесь, мы оставим ее здесь.

Мы остановились, открыли багажник, вытащили оттуда тяжелый и неудобный сверток… Я старалась не думать о том, что там внутри. Сверток с громким плеском ушел в темную воду, и рябь на поверхности быстро успокоилась.

Я выпрямилась и огляделась.

Мне никогда не приходилось бывать ночью в весеннем лесу. Кое-где еще виднелись пятна нерастаявшего снега, но в основном снег уже сошел, обнажив темную прошлогоднюю траву, сухой черничник и сгнившие листья. Пахло влагой, свежестью и ночью. Меня охватило какое-то странное возбуждение. Кровь бурлила еще сильнее. Я совершенно не думала о том, что минуту назад избавилась от трупа незнакомой мне женщины – я чувствовала только, что молода, полна сил, что вокруг меня – весенняя ночь… Я втянула носом воздух по-звериному и уловила множество пьянящих ароматов. Как хорошо весной! Хочется стать какой-нибудь лосихой и мчаться через ночной весенний лес, вдыхая умопомрачительный запах просыпающейся земли, чувствуя кожей мягкое прикосновение голых еще веток и где-то там, в чаще, встретить своего лося…

Я передернула плечами, сбрасывая странное гипнотическое наваждение. Нужно было скорее выбираться из этого места.

Всю обратную дорогу я молчала, с удивлением прислушиваясь к собственным ощущениям, вспоминая запахи весеннего леса и думая: неужели мне для полноты жизни нужно было чувство опасности, риска, неужели у меня – совершенно обычной дочери бедных немолодых родителей – в глубине души таятся криминальные наклонности?

– Куда теперь? – нарушил молчание ненаглядный.

– Отвези меня домой, а сам…

– Я не могу вернуться домой среди ночи! – резко возразил он. – Мать очень больна, она разволнуется, придется возиться с ней до утра. И в ту квартиру вернуться не могу.

– Естественно, – не могла не согласиться я. – В той квартире нам с тобой делать нечего.

Я еще раз внимательно на него посмотрела. На вид успокоился, а что там на самом деле… Может, и не врет про мать. И пожалуй, лучше его не отпускать сейчас одного никуда. Пускай до утра на глазах будет.

– Ладно, едем ко мне. Родители на даче, никто не помешает.

Я редко приглашаю домой своих знакомых. Даже если родителей нет дома, я смотрю глазами постороннего человека на вытертый линолеум в прихожей, прикрытый разноцветными половиками, сплетенными мамой из старых тряпок, на сшитые ею когда-то старенькие уже ситцевые занавески на кухне, на алюминиевые кастрюли, вдыхаю стойкий запах хозяйственного мыла…

Покупала я с получки и моющие средства, и новые полотенца, и занавески – все напрасно. Мать прятала вещи в шкаф, а «Фери» пользуюсь только я. Так было всегда, сколько себя помню. Все новое – в шкаф, и донашивается старое, пока не истлеет до дыр.

– Есть хочешь? – спросила я, так как неожиданно почувствовала вдруг зверский голод.

В общем, и неудивительно: последний раз ела сегодня, вернее, вчера в три часа дня. Ненаглядный от еды отказался, но просяще поглядывал на дверь ванной – душ-то принять ему сегодня так и не пришлось. Пока он плескался, я обшарила кухню. Мать оставила голубцы и еще полпирога с рыбой. Все-таки приятно, когда кто-то о тебе думает…

Мы быстро разобрали постель и легли, стараясь не касаться в разговоре недавно выброшенного трупа. Ненаглядный отвернулся к стене и вскоре задышал ровно. Я же не могла сомкнуть глаз. Словно сегодня в лесу мне передались от пробуждающейся земли какие-то соки. Они бродили во мне, набухая. Я поняла, как чувствуют себя деревья весной. Вот почки растут и лопаются наконец со сладкой болью, и солнышко ласково пригревает едва появившиеся клейкие листочки…

Кровь по-прежнему бурлила и пузырилась во мне. Меня переполняло страстное желание. Желание любви, ну да, очевидно, то, что я сейчас испытываю, называется страстью. Но к кому? Не к этой же туше, не к этому посапывающему сундуку, что лежит рядом со мной.

Я ткнула ненаглядного кулаком в бок, чтобы подвинулся, потом улеглась поудобнее.

«Нет худа без добра, – думала я, засыпая, – зато мы наконец-то расстанемся с ненаглядным навсегда. После всего, что случилось, ноги моей не будет в его квартире. Завтра я выпровожу его домой и больше никогда не увижу».

Если бы я знала, как я тогда ошибалась…

Герман включил зажигание, прогрел мотор и, не торопясь, выехал со стоянки. У самых ворот к нему бросилась молодая женщина с большой сумкой в руках.

– Шеф! Прошу вас, подвезите!

Это так было похоже на то, что случилось позавчера, в субботу, – девушка, сумка и эта фраза, – что Герман от страха покрылся холодным потом. Все это снова обрушилось на него – полная газа квартира, жуткая боль в затылке, мертвое женское тело на диване, ночная поездка по городу с трупом в багажнике, черный лес, жуткий плеск воды, смыкающейся над трупом… Посерев лицом, он резко вдавил в пол педаль газа и рванул вперед, чуть не сбив какую-то зазевавшуюся старуху… Однако далеко уехать ему не удалось. Перед ним вынырнул, подрезая «копейку», черный джип «Чероки» с тонированными стеклами, а когда он, ударив по тормозам и чудом избежав столкновения, взглянул в зеркало заднего вида, то увидел, что сзади вплотную к нему встала «девятка» цвета мокрый асфальт.

Из джипа вышли двое парней в черных кашемировых полупальто – один широкоплечий блондин, второй – худой брюнет с узким нервным лицом.

Подойдя к «копейке», брюнет наклонился и спросил:

– Что же это ты, падла, с девушкой так грубо обошелся?

– С к-какой девушкой? – заикаясь от страха, спросил Герман.

– С какой? – переспросил брюнет, удивленно подняв брови. – Сейчас – с той, которая тебя вежливо попросила подвезти. А что – была еще одна?

– Не знаю никакой девушки! Что вам от меня надо? – истерично закричал Герман, надеясь, что на шум кто-нибудь обратит внимание.

– Что ты с ним базаришь, Брюль? – гнусавым голосом вступил в разговор широкоплечий блондин, презрительно оттопырив нижнюю губу. – Он это, как пить дать, он! Видел, как психанул, когда Жанка к нему сунулась?

– Сейчас, Шило, – покосился брюнет на напарника, – сейчас мы его газетчику покажем.

От ближнего торгового центра в сопровождении плечистого мордоворота в короткой кожаной куртке шел инвалид, торговавший на улице газетами.

– Ну? – повернулся к газетчику брюнет. – Этот?

Газетчик, преисполненный чувства собственной значимости, внимательно оглядел бежевую «копейку», обошел ее сзади, взглянув на номера.

– Машина эта, – солидно кивнул он, – я ее, считай, каждый день вижу, она по вечерам с этой стоянки выезжает. Номер весь не помню, но там точно «ХР» было и здесь – видите? – 774 АХР… Точно, эта машина.

– Ну и что ты видел вчера? – подозрительно осведомился брюнет.

– Да я же говорил уже…

– Отвечай, козел, когда спрашивают! – рявкнул на газетчика блондин. – Мало ли что говорил!

Обиженный и испуганный инвалид негромко забубнил:

– Ну, девка эта шла очень быстро, чуть ли не бежала…

– С какой стороны? – вклинился брюнет.

– Оттуда, – газетчик махнул рукой в сторону соседнего квартала, где за небольшим сквером сверкал разноцветными огнями серый куб казино «Квин».

– Дальше! – брюнет буравил старика взглядом. – Было у нее что-нибудь в руках?

– Сумка большая, – торопливо ответил газетчик.

– Дальше!

– А дальше… вот этот выехал со стоянки, – инвалид кивнул на Германа, – она ему замахала, голоснула, значит, он ее и подсадил…

– Ну, ясно все с этим козлом, – набычившись, прогнусавил блондин, приближаясь к бежевой «копейке».

Брюнет кивнул, махнул рукой старику:

– Свободен. – И снова наклонился к Герману: – Значит, ты вчера подвозил девушку?

– Ну, подвозил, – пробормотал Герман, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. – А что, нельзя, что ли?

– Да нет, почему нельзя? – Брюнет пожал плечами. – Просто ты сейчас съездишь с нами в одно место… тут неподалеку и расскажешь об этой девушке все, что знаешь… куда возил, что видел…

С этими словами он распахнул дверцу «копейки» и, жесткими пальцами схватив Германа за шею, повел его к джипу. Горло у Германа перехватило от липкого спазма, сердце зашлось, он только разевал рот, как рыба, но ни сказать, ни крикнуть ничего не мог.

«Копейку» один из бандитов отогнал на стоянку.

Германа поддерживали за локти, чтобы он не свалился, спускаясь по гулкой железной лестнице.

Наконец, ему развязали глаза.

Они находились в длинном низком подвале, ярко освещенном лампами дневного света. Под потолком подвала тянулись ржавые металлические трубы, покрытые каплями конденсата. Вдоль стен тоже проходили трубы меньшего диаметра. К одной из них Германа пристегнули наручниками. Вокруг поставили несколько стульев и маленький столик, на котором были разложены странные и неожиданные предметы: никелированные щипцы и клещи стоматолога, обычные слесарные тиски, пассатижи, электрический паяльник…

Герман уставился на эти инструменты расширенными от ужаса глазами. До него начало доходить их назначение.

Худощавый брюнет снял свое пальто, сбросил элегантный синий пиджак, закатал рукава белоснежной рубашки и подошел к столику. Озабоченно перебрав разложенные на нем инструменты, он поднял глаза на Германа. В его взгляде не было ни жестокости, ни кровожадности – только любопытство, что-то родственное научному интересу естествоиспытателя, и от этого Герману стало невыносимо страшно. На какой-то миг ему показалось, что все происходящее с ним всего лишь кошмарный сон и сейчас он проснется… но тут же понял, что никакие страшные сны не могут сравниться с действительностью, а проснуться от действительности, к сожалению, невозможно.

Есть люди, которые могут существовать, только если жизнь их подчиняется твердо установленному порядку. Попробуйте нарушить этот порядок, выбейте такого человека из колеи – и жизнь его рухнет, как карточный домик.

Не будь рядом с ним Катерины, Герман сломался бы еще в субботу, вернее, он просто не очнулся бы и умер от удушья. Она же вытащила его из духовки, наполненной газом, привела в чувство, а потом направляла его действия. Когда же они расстались вчера утром, Герман начал сходить с колеи. Он провел остаток воскресенья в каком-то трансе, спал беспокойно, а утром немного приободрился от привычных действий – завтрака, утреннего туалета – и поехал на работу. И вот вечером, когда он выруливал, как обычно, со стоянки, где днем держал свою «копейку», весь субботний кошмар начался снова.

Брюль выбрал наконец большие блестящие щипцы и направился к Герману, сжимая свой ужасный инструмент в руке. Герман оглянулся по сторонам. Никого не было в этом подвале, он один против бандитов, никто не придет на помощь, они запытают его до смерти…

Если бы там, на проспекте, Герман не растерялся и держался бы тверже, бандиты бы отстали. Но время было упущено, и страх подточил силы, которых и так-то немного.

– Не нужно! – еле слышно проговорил Герман. – Не нужно, прошу вас… я все вам расскажу… я ее не убивал… это не я ее убил… когда я пришел в сознание, она уже была мертвая…

Брюнет остановился на полдороге, удивленно подняв брови:

– Ты чего это там бормочешь? Убита? Кара убита? Вот так сюрприз!

Неожиданно к Герману подскочил плотный бандит, которого приятели несколько раз называли при нем Шилом, и с разбегу ударил ногой в живот:

– Ты, козел! Ты чего тут лепишь? Кто это мог без нас Карку убить? Ты сам ее и убил, когда бабки увидел!

– Постой, Шило, – негромко проговорил Брюль, внимательно разглядывая Германа, – ты еще успеешь физкультурой позаниматься. Я хочу поговорить, пока клиент в настроении.

Он приблизился к Герману, заглянул ему в глаза и вполголоса произнес:

– Ты тут интересные вещи рассказываешь. Значит, Кару убили? А денежки-то, денежки-то где? Тут Шило прав: ты, мразь вонючая, сам и убил ее из-за денег. И ты знаешь, я на тебя не буду сердиться – я бы, наверно, и сам ее убил. Девушка совсем от рук отбилась. Но вот денежки ты нам отдай, а то я просто за тебя боюсь, падаль ты гнойная.

Брюль говорил все это таким спокойным, едва ли не ласковым голосом, что Герман затрясся от страха. Лицо его было совершенно белым, губы дрожали, глаза вылезали из орбит.

– Я ничего не знаю! – завизжал он, совершенно ничего уже не соображая. – Я не видел никаких денег! Я ее не убивал! Меня самого хотели убить! Когда Катя пришла, я был без сознания, в квартире полно газа, а эта ваша… Кара уже была мертвая!

– Катя? – оживился Брюль, услышав в жалких воплях Германа новое имя. – Что еще за Катя?

– Катя… это моя де… девушка…

Где-то далеко в глубине многострадальной головы Германа возникла слабая мысль, что не нужно бы впутывать сюда Катю. Ведь она спасла ему жизнь и вообще… она женщина. Но живот жутко болел от удара, и в голове все смешалось.

«Она сама виновата! – пришли безумные мысли. – Зачем она вообще пришла в субботу. Зачем закрутила газовые краны? Я бы умер и не мучился сейчас…»

– Как интересно! – восхитился Брюль. – Значит, эта твоя… девушка Катя нашла вас с Карой, причем ты был без сознания, а Кара – уже того?

Шило снова подскочил к Герману и опять с размаху заехал ему ногой в живот. Живот ответил на удар привычной резкой болью.

– Ты, козел! – завопил Шило. – Ты Карку трахал? Говори! Трахал, а потом убил!

– Шило, ты повторяешься, – сказал Брюль, – хотя, конечно, бить в одно и то же место – это хорошо, так оно больнее. Только я это все немного по-другому вижу. Наш упитанный друг… – Брюль, осклабившись, кивнул на то, что осталось от Германа, – наш упитанный друг подсадил Кару в свой лимузин, – тут его можно понять: Кара была девушкой безнравственной, но красивой. Он привез ее к себе домой… Зачем это было нужно ему – понятно: у него были грязные намерения, а вот зачем это было нужно Каре…

– Слушай, Брюль, – прервал партнера Шило, – ну чего ты все время так долго базаришь?

– Ты, Шило, слушай, когда умный человек говорит, слушай и учись. Так вот, Каре этот вонючий козел понадобился, чтобы от нас удрать с деньгами и отсидеться пару дней. Ради такого дела она даже согласилась с этой рухлядью трахнуться… Значит, эта сладкая парочка вовсю развлекается, а в это время приходит старая боевая подруга нашего маленького Казановы. Эти двое так увлечены практической Камасутрой, что ничего вокруг себя не замечают, а… как ее… Катя от такого зрелища приходит в ярость, хватает что-нибудь тяжелое – что там у женщин принято – скалку или ножку от табурета, – и как следует прикладывает по черепу обоих развратников… Потом она осматривает поле боя и тут находит Карину сумку с нашими денежками. Думаю, она очень обрадовалась, и мысли ее приобрели новое направление. Деньги она прячет, Кару, допустим, душит подушкой – соединяя, так сказать, приятное с полезным, а этого заплесневелого гриба, – Брюль снова мотнул головой в сторону Германа, – приводит в чувство, внушая ему, что он обязан ей своей поганой жизнью…

– Ну, ты, Брюль, даешь! – восхитился Шило. – Классно все разжевал! Наверняка так оно и было!

– Ты, герой-любовник, – Брюль повернулся к Герману, поигрывая щипцами, – а куда вы покойницу-то дели?

– Мы… мы ее в лес увезли… за город и сбросили в яму, утопили… там воронка такая, полная воды…

– Ну, какие же вы молодцы! – Брюль расхохотался. – Прямо как взрослые! Фильмов, что ли, насмотрелись по видику? Кто вас надоумил-то?

– Это… это Катя… я уже ничего не соображал, она мне говорила, что делать…

– Ну, насчет того, что ты ничего не соображал, – я тебе охотно верю. Похоже, это твое обычное состояние. А вот твоя Катя вызывает у меня все больший интерес. Видно, девочка не из слабых. И очень неплохо умеет все просчитывать. Наверняка она тебя потому и не грохнула, чтобы ты ей помог Карины мощи пристроить… Нет, я определенно хочу познакомиться с этой Катей! Тем более что теперь это просто необходимо – девочка нечаянно унесла наши деньги…

И тут же Брюль с неожиданной яростью схватил Германа за волосы, ударил его коленом в многострадальный живот и заорал:

– Где эта твоя Катя?! Колись быстро, падаль!

Герман уже совершенно потерял человеческий облик. Землисто-серый от страха, трясущийся, как желе, он, как зачарованный, смотрел на блестящие щипцы в руке Брюля. Ему казалось, что тело его разваливается на части, части – на маленькие кусочки, а кусочки – вообще на молекулы. Послушно и безвольно, как автомат, он заговорил:

– Катя… она работает в магазине «Все для дома», в отделе электротоваров…

– Во сколько она заканчивает работать?

– В семь часов.

Шило вдруг схватил лежащую на столике электродрель, сунул вилку в розетку и заорал, перекрывая визг дрели:

– Говори быстро, какая из себя твоя девка, масти какой?

– Ры…рыжая, – икнул Герман и вдруг осел и забился в припадке. Кататься по полу ему не позволяла прикованная к трубе рука, но голова билась о камень с глухим стуком.

– Эй, – заорал Брюль, – Шило, ты что сделал? Он нам еще нужен.

– Кой черт? – недовольно оправдывался Шило, выключив дрель. – Да я его и не касался. И ударил-то всего два раза, ты же сам видел. Ну и дерьмо же, ну и слабак!

Повинуясь знаку Брюля, подошел бандит и вылил на голову Германа ведро воды. Тот затих, изредка вздрагивая от холода и глядя вокруг безумными глазами. Карточный домик рухнул окончательно.

В понедельник на работе я все время дергалась, хамила покупателям – что для меня совершенно нехарактерно, невпопад отвечала на вопросы… У меня было какое-то скверное предчувствие. Конечно, неудивительно, если девушка нервничает, буквально накануне утопив на пару со своим ненаглядным свежую покойницу, но здесь было что-то другое: я ждала новых неприятностей, все время косилась на двери магазина…

Мы с ненаглядным условились, что в понедельник он позвонит, но вот уже прошло полдня, а от него ни слуху ни духу. В середине дня я не выдержала и решила позвонить на мобильник ненаглядного. Дело в том, что мобильный телефон у него есть, но он им не пользуется. Он говорит, что это ужасно дорого. А зачем тогда было его покупать? На всякий случай, если возникнет жизненная необходимость. Он и тариф такой выбрал, чтобы не платить, когда не пользуешься, без абонентской платы. Но я решила, что сейчас как раз экстренный случай. Честно говоря, я боялась, что этот балбес пойдет в милицию. От него ведь всего можно ожидать – он с субботы в таком состоянии, что может сморозить какую-нибудь глупость, которую потом вовек не расхлебаешь.

Короче, я набрала номер его мобильника, и приятный женский голос мне вежливо сообщил, что обслуживание абонента временно приостановлено. Вот свинья, он еще и мобильник выключил!

Я еще больше занервничала.

После обеда ко мне подошла Алла Федоровна и в свойственной ей хамской манере говорит:

– Дроздова, что с тобой сегодня происходит? У тебя что – критические дни? Может, пора искать другую работу? Пойди пока, прими товар у Шарапова, а я, так и быть, постою за тебя в отделе.

Благодетельница нашлась! Ей просто не хочется этот товар принимать! Вот она и спихнула на меня… У этого Шарапова товар мелкий, муторный, а сам он жуткий тупица и тормоз, вечно все путает, документы неправильно оформляет, вот с ним никто и не любит возиться. Ну да с Аллой не поспоришь.

Я вошла в подсобку и застонала. Шарапов, как всегда, привез чертову прорву дурацких польских розеток, причем в коробке у него россыпью были отдельно сами розетки, отдельно – рамочки, в которые эти розетки вставляются, отдельно – крепеж для их установки, то есть всякие там шурупы и винтики. Все это пересчитать – работа не для слабонервных.

А тут он еще мне протянул накладную, в которой все цены были проставлены в условных единицах… Я на него уставилась с ненавистью:

– Шарапов! Мы ведь тебе сколько раз говорили, чтобы цены в накладных были только рублевые!

Он стал суетиться, извиняться:

– Сейчас, Катюша, я все перепишу!

– Переписывай! – говорю.

А сама снова набрала номер ненаглядного. Опять тот же голос сообщил мне, что обслуживание абонента временно приостановлено. Я занервничала еще больше.

В подсобке у нас окно, которое выходит на парковочную площадку перед магазином, и я зачем-то все время в это окно посматривала. Шарапов сел переписывать накладные, я взяла себя в руки и начала считать всю эту мелкую польскую дрянь. Кропотливая механическая работа успокаивает нервы, и я понемножку пришла в норму. Только иногда посматривала в окно.

Работа у нас была долгая, время понемногу подходило к концу рабочего дня, и товар уже заканчивался. И тут, посмотрев в очередной раз в окошко, я увидела, что к нашему магазину подъехал черный джип «Чероки». В этом, конечно, не было ничего удивительного – и джипы, и «мерсы» всякие к нам заезжают довольно часто, магазин хороший и в городе известный, но этот джип подъехал… ну, словно не за покупками, – как-то слишком нагло. И колесами встал на тротуар, и затормозил резко…

Когда такие братки заезжают за покупками, они ведут себя неспешно, вальяжно, подъезжают плавно, спокойно выходят, идут к дверям с женой под ручку, давая всем окружающим собой полюбоваться, – а этот так резко подкатил, и сразу двое выскочили и быстрым, решительным шагом направились в магазин.

То есть ясно, что люди пришли по делу. А то, что это не наша «крыша», я точно знала. Нашу «крышу» знали все в магазине, бригадир ее, Вадик Улиткин, у нас просто как родной. По крайней мере, он так считает.

Так вот, принимая во внимание все эти соображения, я еще больше заволновалась. Отставив коробку с шараповской белибердой, я тихонько вышла в коридор и незаметно выглянула в зал.

Двое мордоворотов из черного джипа направились прямо в отдел электротоваров. В мой отдел. Один из них подошел вплотную к Алле Федоровне и что-то ей тихо сказал. Даже оттуда, где я стояла, то есть через весь торговый зал, было видно, как Алла побледнела, тихонько вышла из отдела и пошла рядом с мордоворотом к выходу из магазина. Никому, между прочим, ничего не сказав, не передав отдел и не предупредив директора. Второй мордоворот шел следом, оглядываясь по сторонам, – мол, если у кого-нибудь имеются вопросы, то обращайтесь ко мне. Девчонки все были заняты с покупателями, а охранник Григорий куда-то отлучился, мерзавец. Когда нужно, его вечно на месте нет!

Когда они дошли до дверей, я мгновенно кинулась обратно в подсобку и прилипла к окну, чтобы ничего не пропустить. Шарапов оторвал измученный взгляд от своих накладных и удивленно на меня уставился.

А там, за окном, события развивались так: Аллу грубо втолкнули в джип, двое бандитов – а то, что это бандиты, было ясно как божий день, – влезли следом, и машина резко сорвалась с места. Но самое удивительное: проехав вокруг площади, джип остановился. Дверца распахнулась, и оттуда вылетела Алла – помятая, растрепанная, в порванном жакете – и с размаху шлепнулась на асфальт.

Я не сомневалась, что все продавщицы, побросав свои отделы, прилипли к витринам и в полном восторге наблюдают это незабываемое зрелище. Надо сказать, что Аллу Федоровну в магазине, мягко говоря, не любят.

Но я этой картиной любовалась недолго, так как сообразила, что Аллу взяли вместо меня. И они обнаружили свою ошибку и сейчас вернутся.

Наверняка этим двум дебилам сказали привести продавщицу из отдела электротоваров, вот они и взяли, что под руку попалось. А в машине у них сидел кто-нибудь поумнее. Или кто-нибудь, кто знает меня в лицо. Например, ненаглядный, осознала я. Вот почему я не могу до него дозвониться. И мордоворотам вежливо указали на их ошибку.

Но додумывать до конца эту интересную мысль мне было некогда. Мне нужно было срочно спасать свою шкуру, которая у меня единственная.

Я схватила сумку, вылетела в коридор, пробежала к запасному выходу из магазина, через который мы принимаем крупногабаритный груз, и оказалась во дворе. В этот двор, кроме нашей задней двери, выходили двери еще нескольких магазинов и бистро «Лайза». Вот в это бистро я и вбежала. Дело в том, что все магазины выходили на ту же площадь, куда и наш, а бистро – на другую сторону квартала, на улицу Летчика Петрова. Кроме того, в этом бистро я кое-кого знала – соседи как-никак.

Я пробежала через их кухню, выскочила в коридорчик. Там возила по полу шваброй уборщица тетя Дуся, которая и в нашем магазине по совместительству размазывает грязь. Я прижала палец к губам, чтобы тетя Дуся не вздумала от удивления заверещать. Она меня узнала и хотела что-то спросить, но я быстро ей сказала:

– Потом, потом, теть Дуся, потом все расскажу! Теть Дуся! Дай мне твой платочек!

Тетя Дуся от удивления разинула рот и без слов отдала свой страшненький платок в сине-зеленых разводах. Я этот платок мгновенно повязала на голову и бросилась к выходу из бистро. Дело в том, что при всей ординарности моей внешности волосы у меня довольно заметные – светло-рыжего цвета, и их мне нужно было срочно закрыть. В этой же детали моей внешности крылась причина, по которой мордовороты из джипа увели Аллу Федоровну: она тоже рыжая, правда, другого оттенка, немножко в малиновый, и у нее этот цвет не от природы, она красится. Но это неважно, все равно приятно было смотреть, как ее размазали по асфальту.

Короче, я выскочила из бистро и замахала рукой проезжающим машинам. Вторая или третья остановилась, я поскорей плюхнулась на сиденье.

– Куда ехать-то? – спросил водитель.

Я задумалась. Мне пришло в голову, что сейчас я оказалась в таком же положении, в каком была в субботу та девица… как ее… Каролина. Она тоже удирала – причем, может быть, от этих же бандитов, – она тоже остановила на улице первую попавшуюся машину, ей тоже некуда было деться… Мне не хотелось думать о том, чем для нее это закончилось.

– Будем стоять или будем ехать? – заворчал водитель. – Я ведь не такси.

– Так, – очнулась я, – отвезите меня отсюда подальше куда-нибудь, где телефонов много.

Мы поколесили по городу, и он высадил меня возле станции метро. Я купила в ларьке таксофонную карту и прежде всего позвонила домой. Родители вернулись еще вчера, отец с утра ушел на суточное дежурство. Я велела матери закрыться на все замки, а по телефону отвечать, что она понятия не имеет, где я и когда вернусь. В противоположность отцу, который на все реагирует криком и руганью, мама принимает все неожиданности молча. Она вообще очень сдержанна. В детстве я думала, что это от равнодушия, но потом поняла, что таким образом она просто отключается от неприятной действительности – бедности, скандального мужа и дочери-неудачницы.

Второй звонок, впрочем, без особой надежды на успех, я сделала на мобильник ненаглядного. На этот раз мне ответили.

– Герман? – осторожно спросила я. – Почему ты молчишь?

– Здравствуй, Катя, – раздался неприятный мужской голос, – что же ты от нас убежала?

Ах, вот как… Нетрудно догадаться, что раз мобильник ненаглядного у бандитов, то и сам он там же. Значит, это он привез их прямо в магазин, сдал им меня, можно сказать, со всеми потрохами.

– Что вам от нас нужно? – как можно спокойнее спросила я.

– Не придуривайся, девочка, – угрожающе начал бандит, – нам нужны деньги. Мы знаем, что Карку вы пришили. Но вот куда вы дели деньги?

– Какие деньги? – спросила было я, но прикусила язык.

Значит, они уже знают, что их девчонка убита. А почему они не должны знать, если сами это сделали? Но что им от меня-то надо? Деньги…

– Я хочу поговорить с Германом, – строго сказала я в трубку.

– Думаешь, он знает, где деньги? – засмеялись на том конце. – Если бы знал, давно бы уж нам сказал, поет, как канарейка.

– Я поняла, – вздохнула я.

В трубке послышался крик, звук удара, потом стон Германа и неразборчивое бормотанье.

– Ну, ты надумала? – спросил бандит. – А то он так долго не выдержит.

Плюнуть бы на этого паразита и послать их всех подальше. Но ведь он, небось, настучал им и мой домашний адрес. Куда же мне деваться? Домой нельзя, у магазина они будут дежурить. Завтра утром отец с дежурства придет, еще его прихватить могут. И про какие деньги он тут ведет речь? Внезапно я вспомнила, что Герман завозил девицу на вокзал, где она оставила сумку. Все сходится: в сумке были деньги, которые она сперла у бандитов, поэтому и скрывалась. И к Герману на квартиру побоялась сумку тащить – вдруг он деньги найдет? Еще и пристукнуть может за такие-то деньги. Что деньги большие, я не сомневалась – уж очень серьезно настроены бандиты. Однако откуда они взялись? И каким образом Каролина сумела с ними смыться? И кто же ее тогда убил, если не эти бандиты?

– Ты там не умерла от страха? – поинтересовался бандит.

– Так, слушай меня внимательно, – медленно заговорила я. – Возможно, деньги я и отдам. Но только при условии равноценного обмена. Ты оставляешь меня в покое и отдаешь мне Германа в целости и сохранности. А я возвращаю деньги – нам чужого не надо.

– Так я тебе и поверил…

– А у тебя выбора нет.

– Я все равно тебя найду! – зарычал бандит.

– Возможно, – согласилась я, – со временем и найдешь. Но пока я на свободе, и ты не знаешь, где меня искать. Пока я буду диктовать условия. Так вот: где он у тебя лежит? На полу к трубе прикованный? – спросила я наугад. – Так покорми, коврик подстели, в туалет своди. В общем, приведи мне его в человеческий вид. Значит, ты пока этим займись, а я через час перезвоню, проверю.

– Сука! – Там бросили трубку.

Я вышла из метро, перешла дорогу и заскочила в небольшое кафе на углу. Кафе было простенькое, люди забегали туда ненадолго выпить кофе с булочкой – больше там нечего делать. Я тоже взяла горячий кофе и уселась в уголке подумать.

Совершенно очевидно, что Каролина оставила деньги на Витебском вокзале в камере хранения, но как их оттуда выцарапать, я не имела представления. А с бандитом говорила так нагло, потому что хотела, чтобы они хоть на некоторое время оставили ненаглядного в покое, пусть бедняга передохнет. Хотя он, конечно, сам виноват: распелся. Нужно было твердо стоять на своем: ничего не знаю, никого не видел. Но твердость – это не для моего ненаглядного. А если бандиты решат сорвать на нем злость и еще больше станут издеваться – что ж, значит, такое его, ненаглядного, счастье. Что у меня есть, какие зацепки? Я порылась в сумочке и нашла в потайном карманчике паспорт Каролины – за всеми событиями совершенно забыла его выбросить. Одежду ее мы выкинули в мусорный бак еще до встречи с гаишником, никаких больше интересных вещей у нее с собой не было. Я пролистала паспорт и сзади, на последней странице обнаружила написанные карандашом три крошечные цифры: 354. Очень интересно… Выхода у меня нет, так что стоит смотаться сейчас на вокзал.

Я вышла из кафе и поежилась. Похолодало, и даже собирался дождь. На мне по-прежнему была страшненькая тети-Дусина косыночка и куртка, которую я накинула, чтобы работать в подсобке. В подсобке всегда прохладно, к тому же ящики и коробки грязные, вот кто-то из девчонок притащил из дома старую куртку, мы все надеваем ее по очереди. Вид у меня в таком прикиде весьма неказистый, к тому же холодно. Но ловить машину все время не будешь – у меня с собой мало денег.

Я огляделась и сообразила, что нахожусь как раз недалеко от того места, где ненаглядный в субботу подсадил на свое и мое горе в машину Каролину. Интересно бы знать, откуда она чапала с сумкой, полной денег. Где находится такое место? Я девушка неленивая, это даже мой отец признает. А еще я любопытная от природы, и хотя сейчас у меня совершенно не было времени, я решила прогуляться до того места, где ненаглядный ставит машину, когда находится на работе в своей фирме. Сказано – сделано.

Вот он, тот самый угол проспекта Равенства и маленького переулочка. Вот и та самая стоянка, где сейчас машин мало по вечернему времени. А что это такое бежевое и очень знакомое? Да это же старая «копейка» моего ненаглядного. Значит, бандиты прихватили его где-то здесь, увезли, а машину отогнали обратно на стоянку.

А в стороне, но совсем близко, сияла в небе яркая надпись: казино «Квин». Казино… Где казино, там большие деньги… Не будем думать, каким образом Каролине удалось выиграть. Ясно, что дело тут нечистое, иначе бандиты бы ее не преследовали.

Я подошла к «копейке», подергала дверцу. Сигнализации у ненаглядного не было, а вместо нее он навешивал на руль здоровенное противоугонное устройство. Чтобы не маячить, я достала ключи от машины, что прихватила в субботу, открыла дверцу и села.

Ключи от машины я взяла случайно, не было в тот момент у меня никаких определенных мыслей. Но теперь по всему выходило, что ключи мне пригодились. Потому что не помню, говорила я или нет, но единственное, что меня отличает от многих небогатых и заурядных молодых женщин, – это умение водить машину. То есть на свете множество женщин, умеющих водить, но у них есть автомобиль. Значит, сначала муж или любовник покупает ей машину, а потом она учится ездить. У меня же все не так: вероятность того, что любовник купит мне машину, равна нулю, а водить я научилась давным-давно, когда у отца еще был старый «горбатый» «запорожец», на котором мы ездили на дачу. Как уже говорилось, я люблю учиться, и когда отец высказался как-то, что неплохо было бы иметь в семье еще одного водителя – мало ли что с ним может случиться, – то я мигом поймала его на слове и пошла в автошколу.

«Запорожец» развалился лет пять назад окончательно, но права у меня есть, и когда Вася, наш магазинный водитель, берет меня с собой на склад, я разрешаю ему выпить по дороге кружечку пива, а сама сажусь за руль. Вернее, Вася мне разрешает сесть за руль.

Я проверила права, они лежали в сумочке. Затем нацарапала на листке, найденном в бардачке, доверенность от ненаглядного, в которой он разрешал мне ездить на его машине, и очень похоже изобразила его подпись.

Итак, тронемся потихоньку, не спеша, не нарушая правил. До Витебского вокзала недалеко, добредем как-нибудь.

Никто меня не остановил – слишком много было на вечерних улицах приличных машин, нищая «копейка» никого не интересовала. Я аккуратно припарковала машину у вокзала и направилась к камерам хранения. У входа в зал за столиком сидел дежурный. Он окинул меня скучающим взглядом и отвернулся.

Камер было очень много. Допустим, что три цифры, нацарапанные карандашом на последней страничке паспорта, – это номер ячейки. Я поправила страшную тети-Дусину косынку, чтобы из-под нее не были видны предательские рыжие космы, и решительно зашагала по залу с ровными рядами серых металлических ящиков.

Сотые номера… здесь направо – двухсотые, теперь сюда, налево… вот она – ячейка номер 354. Четвертая слева в среднем ряду. Обыкновенная ячейка, такая же, как все. Закрытая. К счастью, удобно расположена – в тупичке, который от входа не просматривается, так что я смогу здесь немножко поработать, не привлекая внимания.

Будем считать, что камера – та самая, потому что в противном случае мне здесь нечего делать. Ну, в общем, это довольно логично: Каролина приехала на вокзал с сумкой, а уехала без нее. Значит, оставила ее здесь, скорее всего – в камере. Дальше, кроме паспорта, я никаких бумаг при ней не нашла, а девица, судя по внешнему виду и предполагаемым занятиям, блестящим интеллектом и памятью не отличалась, значит, должна была номер ячейки записать – судя по всему, в сумке были немалые деньги, и Каролина не могла рисковать, полагаясь на свою память.

Дальше. Ячейку она не выбирала, воспользовалась той, которая была свободна, поэтому ее номер записала, а вот код замка могла выбрать такой, который хорошо помнила…

Я вспомнила, что сама, когда несколько лет назад ездила с подругой в Севастополь, оставляла там вещи в такой же камере и в качестве кода набрала год своего рождения. Наверное, это первое, что приходит в голову. Хорошо. Я раскрыла вторую страницу паспорта и прочитала год рождения Каролины – 1979. Набрала на дверце ячейки эти четыре цифры… и ничего не случилось – никакого щелчка или зуммера… Не знаю, чего я ждала, но ничего не произошло. На всякий случай я подергала дверцу – вдруг она все-таки откроется. Но она не открылась.

Так. Этого, конечно, и следовало ожидать – вряд ли эта Каролина была такой дурой, чтобы выбрать код, который всякому тут же придет в голову, тем более что год ее рождения приблизительно определить не так уж трудно. То, что я тогда в Севастополе не особенно изощрялась, – это понятно: ну что там было у меня в чемодане – пара платьев, купальник да несколько полотенец, а здесь, судя по всему, спрятаны немалые деньги.

Я еще немного подумала и набрала те же четыре цифры в обратном порядке – 9791. И тоже ничего не случилось. Что же делать? Скорее всего – это совершенно безнадежное занятие. Кто ее знает, какой код она набрала?..

Однако я с упорством, которого сама от себя не ожидала, продолжала думать. Опять-таки, если исходить из того, что на свою память она не слишком полагалась – вот ведь, даже номер ячейки записала прямо в паспорте – значит, код она тоже должна была записать… или набрать такие цифры, которые точно не забудет. Никаких бумажек с записями у нее не было – иначе она не стала бы записывать номер ячейки прямо в паспорте. Значит, кроме паспорта, у нее с собой ничего не было… А что есть в паспорте? Год рождения я уже попробовала, этот номер не прошел… Думать, думать… Еще в паспорте есть… номер самого паспорта. Серия и номер. Серия – одна римская цифра и две буквы – не подходит, остается номер. Но номер паспорта – шесть цифр, а код ячейки – четыре. Значит, нужно набрать не весь номер… Я лихорадочно набрала первые четыре цифры номера – 6845, и снова ничего не произошло.

В проходе между рядами ячеек показался дежурный – видимо, его насторожило то, что я так долго вожусь со своей ячейкой. Я достала зеркальце и стала с озабоченным видом вынимать несуществующую соринку из глаза. Дежурный окинул меня взглядом и ушел. Пока. Через несколько минут он снова вернется и уже так легко не отвяжется. Думать. Думать… На этот раз я набрала последние четыре цифры – 4508. Снова полная тишина. На всякий случай опять подергав ручку, я тяжело вздохнула. Нет, конечно, это совершенно безнадежно – пытаться угадать, какие цифры набрала на этой проклятой дверце злополучная Каролина… Да, может быть, и ячейка совсем не та, может, она что-то совсем другое записала у себя в паспорте… Нет, надо плюнуть на эту камеру и убираться отсюда подобру-поздорову, пока дежурный не вернулся.

На всякий случай, уже без малейшей надежды на успех, я набрала еще одну комбинацию – четыре средние цифры номера паспорта – 8450 – и уже собралась уходить, как вдруг через пару секунд после того, как я закончила набор номера, в дверце что-то загудело и щелкнуло. Не веря своей удаче, я потянула за ручку ячейки, и дверца открылась.

Внутри металлического ящика лежала темно-коричневая кожаная женская сумка, довольно большая – вроде торбы с завязками наверху. Оглядевшись по сторонам, я вытащила эту торбу, потянула завязки и заглянула внутрь.

В сумке лежали деньги. Очень много. Столько денег я никогда в жизни не видела и поэтому не могла определить, сколько их, но там были плотные банковские упаковки бумажек по пятьсот рублей, и сотенных, и по пятьдесят. Я даже как-то испугалась такого количества денег. Одну упаковку сторублевок я достала из торбы и переложила в свою сумку, а торбу снова завязала. Не ходить же по городу с такими деньгами!

В просвете между ячейками снова показался дежурный. Я с деловым и решительным видом убрала кожаную торбу обратно в ячейку, набрала на внутренней стороне дверцы новый шифр – воспользовавшись опытом Каролины, я выбрала четыре средние цифры из моего домашнего номера телефона, – закрыла ячейку и пошла прочь из камеры хранения.

Дежурный проводил меня скучающим взглядом. Пройдя в зал ожидания, я нашла свободное место, села и задумалась.

Картина событий понемногу прояснялась.

Значит, Каролина действительно каким-то образом стащила у этих бандитов из черного джипа их деньги. Поскольку она остановила машину моего ненаглядного возле казино, можно предположить, что деньги эти – выигрыш или что-нибудь в этом роде. Каролина решила смыться с деньгами и с этой целью соблазнила моего лопуха. Он-то хорош! Вообразил, что может представлять для такой девицы самостоятельный интерес… Ладно, не буду отвлекаться.

Она приезжает в «нашу» квартиру… Нет, сначала она просит завезти ее на этот вокзал и прячет деньги в ячейку, а мой ненаглядный в это время, чувствуя, к чему идет дело, звонит мне на работу и отменяет свидание… Вот ведь козел! Ну ладно, я опять отвлеклась. Короче, они приезжают в «нашу» квартиру, вовсю там развлекаются… не отвлекаться, не отвлекаться… потом мой ненаглядный по своей привычке удаляется в душ, и в это время кто-то проникший в квартиру бьет его по голове и убивает Каролину… Странно, очень странно! Если это был один из «друзей» Каролины – бандитов из джипа, зачем они ее убили? Им нужно было выбить из нее деньги, а для этого она нужна живой. Скорее уж в такой ситуации укокошили бы моего ненаглядного… Кроме того, из непродолжительного разговора с бандитами у меня сложилось впечатление, что они не знали ничего о «нашей» квартире и о том, что в ней произошло в субботу. Нет, определенно что-то здесь не так!

На некоторое время течение моих мыслей было нарушено грубой прозой жизни. Мне понадобилось в туалет. Я обежала взглядом зал и нашла нужное заведение в дальнем его конце. Однако когда я подошла к двери и заглянула внутрь, мне расхотелось туда заходить – так там было грязно. Незнакомая женщина увидела выражение моего лица и вполголоса сказала:

– Поднимитесь на второй этаж, там платный, но почище.

Я поблагодарила ее и пошла наверх по лестнице. На втором этаже я шла мимо большого окна, выходящего на площадь. Какой-то импульс заставил меня взглянуть в окно – проверить, как там поживает бежевая «копейка».

И тут я замерла на месте, забыв все на свете, даже свое желание посетить туалет.

Из многострадальной «копейки» вылезал какой-то человек. Он захлопнул дверцу, огляделся и спокойно пошел по площади. На улице было довольно темно, и сначала мне не удалось его разглядеть, но через несколько шагов он оказался под фонарем.

Это был молодой спортивный парень в черной кожаной куртке, в черных джинсах, вязаной шапочке… Парень как парень. Увидишь на улице – не обернешься. Тот же самый парень, который спускался со второго этажа «нашего» дома, когда я пряталась за подвальной дверью. Та же мягкая пружинистая походка. То же самое чувство страха, возникшее у меня внизу живота. Если в первый момент я могла подумать, что какой-то вор влез в «копейку», чтобы обчистить ее, то теперь такую мысль пришлось отбросить. Этот парень явно не был похож на обыкновенного автомобильного вора.

Я припала к окну, наблюдая за «черным человеком». Он пересек площадь, еще раз внимательно огляделся, сел в темную «девятку» (плохое освещение не позволило мне точнее определить ее цвет) и уехал.

Забыв обо всем остальном, я сбежала по лестнице, вышла на площадь и подошла к «копейке».

Я смотрела на машину с опаской. Во всяких детективных фильмах злоумышленники подкладывают бомбу в чью-нибудь машину, потом человек садится в автомобиль, включает зажигание… и привет, жуткий грохот, и от человека остается одна пуговица. Мне этого не хотелось. Но, во всяком случае, черный человек только что открывал и закрывал дверцу автомобиля, и ничего не произошло… Я решила рискнуть. Открыла левую дверцу, залезла в машину и огляделась. С виду все было так же, как прежде. Из машины ничего не пропало и на первый взгляд ничего в ней нового не появилось – никаких коробок из-под торта или от обуви, никаких записок с черепом и скрещенными костями… Я согнулась, почти легла на сиденье и заглянула под приборную доску. И там, внизу, я увидела темный ящичек, которого, насколько я помнила, раньше не было. Я вздрогнула и осторожненько, стараясь ничего не задеть, выбралась из «Жигулей». Тихонько, аккуратно, без хлопка закрыла дверцу. Вернулась в зал ожидания. И задумалась.

Положение мое было ужасно. Мало мне было бандитов из черного джипа, так еще какой-то неизвестный одиночка пытается меня убить. Тоже, между прочим, весь в черном. Что-то у меня с черным цветом возникли напряженные отношения. Я сидела, уставившись в одну точку, и вдруг перед глазами как будто вспыхнул яркий свет. Я прозрела! События предстали передо мной совершенно по-новому!

С чего я взяла, что в субботу черный человек охотился за Каролиной? Обычно в этой квартире по субботам бывала я, обычно именно меня можно было найти в голом виде на диване, пока ненаглядный плескался в душе. Значит, меня этот черный человек и собирался убить! И только благодаря чудовищному стечению обстоятельств вместо меня на диване оказалась Каролина. За что и поплатилась. Впрочем, поделом этой стерве… Да, но потом черный человек каким-то образом узнал, что я осталась жива, и повторил свою попытку. Как уж он меня выследил, как узнал, что я приехала на машине ненаглядного, – не знаю, в конце концов, это его работа. Но почему он за мной охотится? Зачем ему меня убивать?

Мне снова повезло, я увидела, как он заминировал машину, и теперь ни за что в нее не сяду. Деньги у меня есть, я поеду на такси… вот только куда я поеду? Этот вопрос был мне пока неясен. Ясно, что в «копейку» я не сяду… Не сяду…

В голове шевельнулась какая-то мысль, но я не успела додумать ее до конца. Потому что рядом раздался тихий гнусный голос:

– Хозяйка, купи могилу!

Я вздрогнула: жизнь моя действительно висела на волоске, могила казалась вполне возможным и не очень отдаленным будущим, и к шуткам на эту тему я была не готова. Обернувшись на голос, я увидела типичного бомжа – грязного, заросшего недельной щетиной, одетого в такие лохмотья, которых постеснялось бы уважающее себя огородное пугало. И этот омерзительный тип снова повторил, обращаясь явно ко мне:

– Хозяйка, купи мобилу! – С этими словами он осторожно вытащил из своего кармана… сотовый телефон!

Значит, мне послышалось – он предлагал не могилу, а «мобилу», то есть мобильник… Мне совершенно не хотелось что-нибудь покупать у такого грязного и противного бродяги, но мысль, которая перед этим шевельнулась в голове, снова вынырнула. Глаза у меня заблестели, и я поманила бомжа.

– Работает телефончик-то? – спросила я подозрительно.

– Обижаешь, хозяйка! – Бомж сделал честные глаза и ударил себя кулаком в грудь.

Я брезгливо взяла телефон двумя пальцами, обтерла его носовым платком, который тут же выкинула в урну. Табло телефона светилось. Потыкала пальцем в клавиши. Похоже, аппарат работал. Разумеется, он был ворованный, но я закрыла на это глаза. Телефон нужен был мне на несколько часов для реализации возникшего только что плана. И еще мне нужен был бомж. Вот этот самый – грязный, небритый, оборванный бомж. План был жутко рискованный, но от страха и беспокойства я дошла, что называется, до ручки. Они все мне надоели – и бандиты, и ненаглядный, и особенно – тот парень весь в черном, что преследует и хочет убить. Что я им всем сделала? Ну ладно: раз вы так со мной, то пеняйте на себя.

Я поднялась со своего места, наклонилась к уху бомжа, стараясь не дышать и ненароком к нему не прикоснуться, и зашептала.

Бомж слушал мои инструкции совершенно спокойно: трудная жизнь научила его ничему не удивляться. Внимательно выслушав, бомж солидно кивнул и сказал с довольной улыбкой:

– Сделаем! Сколько дашь?

Я еще немного пошептала и отпустила его восвояси.

Когда он отошел достаточно далеко, я огляделась по сторонам и набрала номер сотового телефона моего ненаглядного. Отозвался тот же голос, что и в первый раз – самоуверенный, хамский, но с претензией на грубое мужское обаяние.

– Ну что, Катя, надумала? – спросил он, даже не узнав, с кем разговаривает.

– Надумала, надумала. – Я постаралась подпустить в свой голос ноту испуга и робости. – Только дайте мне с Герой поговорить… Я хочу убедиться, что он жив!

– Наговоришься еще, нечего тебе с ним трепаться! – Голос бандита сочился ядом и издевкой.

– Не будет разговора – не будет денег! – отрезала я.

– Ну ладно… – На том конце послышалась какая-то возня, и я услышала голос ненаглядного… Но как же трудно было его узнать!

Думаю, если бы фруктовое желе могло говорить, оно говорило бы примерно таким голосом… только это было желе из очень кислых и совершенно испорченных фруктов.

– Катя, Катюша… – простонала трубка, – спаси меня… они меня убьют…

– Ты, донжуан малахольный! – прервала я его стоны. – Признавайся, это от тебя они узнали обо мне, где я работаю и все прочее?

– Катюша, – снова заныло желе, – что я мог сделать? Они меня пытали… Катя, спаси меня!

Ну что ты будешь делать! Совершенно человек отпустил тормоза!

– Ладно! – прикрикнула я. – Отдай трубку этому… террористу! – Сил моих больше не было слушать его стоны.

В трубке снова зазвучал голос бандита:

– Ну что, довольна?

– Что вы с ним сделали? – воскликнула я с трагической интонацией. – Вы пытали его! Он еле жив!

– Да брось ты! – ответил бандит презрительно. – Мы к нему почти и не прикоснулись… Ну пару раз стукнули – так, для профилактики, а он уже в лепешку раскис… нет, не понимаю я вас, женщин… Ну, короче, гони наши деньги, получишь назад своего супермена!

– Ладно… приезжайте к половине пятого утра на площадь перед Витебским вокзалом…

– К половине пятого?! – удивленно прервал меня бандит. – Что за время такое дурацкое?

– Кто рано встает, тому бог подает, – ответила я наставительно, – ничего, хотите получить деньги – проснетесь…

– Ну, приедем к вокзалу, и что дальше? – Главный бандит, очевидно, не привык, чтобы ему диктовали условия, поэтому чувствовал себя несколько не в своей тарелке.

А мне было на все наплевать, отсюда и такой наглый тон. Пока единственное, чем они могли меня пугнуть, – тем, что пристукнут ненаглядного. Да пропади он пропадом, слизняк несчастный!

– Приедете – я с вами свяжусь, – отрезала я, – все, разговор окончен. Хотите получить свои деньги – выполняйте инструкции! – И с этими словами нажала на кнопку отбоя.

После этого я обошла многочисленные ларьки, работавшие на вокзале даже в такое позднее время.

В одном из них я купила джинсы, темную джинсовую куртку и бейсболку, в другом среди детских игрушек и разной бесполезной ерунды я нашла игрушечный пистолет, внешне неотличимый от настоящего, темные очки и колготки. После этого я пристроилась на скамейке в зале ожидания, чтобы немного подремать.

Хотя день был очень тяжелый, а время позднее, я не могла заснуть – и скамейка на вокзале не самое удобное ложе, и мыслей в голове было слишком много. Я волновалась: получится ли задуманная мною операция, и не зря ли я в нее впутываюсь, не лучше ли удрать куда-нибудь по-тихому. Но, во-первых, было все-таки немножко жаль оставлять ненаглядного в руках бандитов – хоть он и по-свински показал себя в этой истории, да и в целом оставляет желать лучшего, но уж больно жалкий был у него голос…

Кроме того, бандиты – они на то и бандиты, удрать от них по-тихому вряд ли получится, они наверняка знают уже мой домашний адрес и все сделают, чтобы испортить жизнь родителям… Нет, хотя задуманная операция и отдает авантюрой, другого выхода у меня нет.

За час до назначенного бандитам времени я поднялась, переоделась в туалете в джинсы и куртку, спрятала волосы под бейсболку, засунула игрушечный пистолет за пояс. Из зеркала на меня взглянул симпатичный, хотя и явно хулиганский подросток. Затем я прошла в камеру хранения, достала из ячейки торбу. Часть денег я вынула из сумки (пачки покрупнее, из пятисоток) и набила ими купленные в ларьке колготки, плотно обвязав их вокруг талии. Куртка была свободная, никто не заметит. В торбу я напихала газет, сверху положила оставшиеся деньги.

После этого я нашла в зале своего персонального бомжа, растолкала его, быстро подсунула бутылку пива для опохмелки и, когда он более-менее пришел в себя, напомнила, что он должен сделать и сколько за это получит. Бомж окончательно проснулся, радостно осклабился и потрусил на боевой пост.

Я тоже вышла на площадь. Ранним утром на улице было очень зябко. Бедная «копейка» сиротливо стояла на прежнем месте, не подозревая, какая роль отводится ей в моих коварных планах.

Осторожно открыв дверцу, я положила кожаную торбу на пол около педалей, перед водительским креслом, выбралась из машины и медленно, плавно закрыла дверь. На улице, как я уже сказала, было холодно, но по лицу стекали капли пота: возиться с бомбой – удовольствие ниже среднего.

На вокзальных часах было четыре пятнадцать. Надо было скорее уходить с площади: до встречи с бандитами оставалось четверть часа, и кто их знает – вдруг приедут пораньше…

Я снова вошла в здание вокзала и заняла место возле окна, через которое хорошо просматривалась площадь и подходы к заминированной машине. Мне пришло в голову, что весь план может полететь к черту, если в «копейку» залезет сейчас вор – ведь она не заперта. Но я понадеялась на то, что в такой ранний час уважающие себя воры спят, как и подавляющее большинство нормальных людей.

Время тянулось ужасно медленно. Площадь была безлюдна, только облезлая рыжая собака неторопливо прошла по своим собачьим делам, остановилась возле фонаря, подняла лапу и отправилась дальше… Я вспомнила, какую «работу» поручила бомжу, и едва не рассмеялась.

Неожиданно утреннюю тишину нарушило рычание мощного мотора, и на площадь вылетел знакомый черный джип «Чероки». Покосившись на часы, я увидела, что бандиты приехали на три минуты раньше назначенного срока. Верка Королева, продавщица из отдела бытовой техники, у нее хахаль из мелких братков, рассказывала, что у бандитов точность появления на стрелках играет огромную роль, и тот, кто опоздает больше чем на пять минут, несет «судебные издержки». Я решила быть предельно точной и, держа в руке мобильник, следила за секундной стрелкой часов. Люди в джипе тоже не подавали признаков жизни.

Ровно в четыре тридцать я набрала номер.

– Ну, молодцы, – в моем голосе была изрядная доля сарказма, – прибыли вовремя. Теперь подъезжайте к самому зданию вокзала…

– Где деньги? – злым, невыспавшимся голосом прервал меня главный бандит.

– Будут тебе деньги. Делайте, что сказано! А не будешь, так валите отсюда, сделка отменяется!

Джип медленно переехал на новое место.

– Теперь выведите Германа из машины, чтобы я его видела!

– Сначала деньги! – рявкнул бандит.

– Спокойно! Вы не в Думе, вас не обманут!

В трубке послышалось недовольное ворчание, но, очевидно, бандиты поняли, что ненаглядный вряд ли сможет убежать, потому что дверцы джипа приоткрылись, наружу выбрался здоровенный мордоворот в черном полупальто и вытащил моего ненаглядного. Даже издали было видно, что Герман еле держится на ногах. Мои предположения насчет желе были полностью верны.

– Так, хорошо… Теперь – видите бежевую «копейку»? Идите к ней, деньги внутри.

Из джипа вылезли еще двое бандитов, захлопнули дверцы машины, и все трое торопливо зашагали к «копейке».

Ненаглядный стоял возле джипа, растерянно оглядываясь.

Витя в бригаде был не в авторитете. Чересчур тихий, даже робкий какой-то. Если бы не шоферский талант, давно бы выкинули Витька из команды. Шило постоянно на него наезжал, да уж больно Витек классно водил джип. Такое и погоняло у него было, кличка то есть: Витька Руль.

Тем утром бригада Брюлика поднялась ни свет ни заря: на полпятого была уже стрелка забита с какой-то ненормальной бабой. Вроде она у Брюля деньги какие-то увела, типа того. Брюль в казино «Квин» с пацанами договорился, как у них выиграть… типа отмыть, что ли, деньги – Витек в таких вещах не разбирался. Брюль сам играть, конечно, не мог, зачем светиться, послал девку… он, Брюль, вообще-то по жизни больше девками занимался, типа сутенер, ну и другие дела. Девка эта вроде как выиграла – еще бы ей не выиграть, если все уже заранее перебазарили – и деньги даже получила, а тут нагрянули какие-то… То ли ОМОН, то ли СОБР – черт их разберет, в общем, типа облава. Девка эта и смылась… с деньгами, дура – как будто не понимает, что достанут ее где угодно… Но тут уже совсем какие-то непонятки пошли: девку эту грохнули, только не Брюль и не Шило, а вообще неизвестно кто – типа по другому делу, а деньги увела та самая ненормальная, которая забила стрелку на вокзале в полпятого…

Брюль с Шилом, пока ехали, базарили, что бабу обязательно грохнут – только сперва деньги возьмут.

Короче, приехали на вокзал. Ровно в полпятого звонит мобильник, и баба говорит, типа деньги в «копейке» лежат. Только чтобы мужика отпустили. А мужик – бабы этой хахаль, но уж совсем слизняк. Шило его чуть тронул, а он сразу и бабу свою сдал, и вообще раскис, соплями изошел.

Короче, пацаны из джипа вылезли и мужика этого выпустили. Он пошел по площади не поймешь куда – видно, совсем соображение потерял. А пацаны подгребли к «копейке», Брюль внутрь залез и машет своим – лады, мол, тут наша касса! Сел в «жигуль», капусту считает. Витька Руль один остался в джипе, глядит, что творится, – интересно же. Вдруг прямо к джипу подходит матерый бомжара – такой, будто только из канавы выбрался, одна грязь, – и внаглую так ссыт на заднее колесо… Витька, хоть по жизни и не зверь, но от наглости такой прямо обалдел, типа зенки повылазили. Из джипа выскочил, на бомжару попер:

– Ты, сучье вымя! Какого греха тут вытворяешь? Да ты хоть понимаешь, грязь поганая, на кого лапу поднял?

Но бомжара, видно, очухался – такого стрекача задал – только пятки засверкали. Витек плюнул, за бомжарой не погнался – нельзя ведь джип открытый оставить, еще сопрут чего. Шило потом зенки выколет, у вокзала шантрапы всякой немерено!

Витек сел обратно на шоферское место, смотрит, какие там дела вокруг «копейки», как вдруг в бок ему что-то ткнулось и сзади голос шепчет:

– Ты, кореш, только пикни – печенку прострелю! Руки на руль, живо!

Витька назад покосился – сидит совсем малолеток, в руке пистолет Макарова.

Как это пацан успел в джип забраться, понятно: пока Витька бомжа гонял. У джипа ведь замок центральный, одну дверцу откроешь – все открываются. С одной стороны, вроде удобно, а с другой – типа обворовать могут, пока колесо меняешь. Есть такие пацаны, что этим промышляют: возле Биржи или крутого магазина, где люди с деньгами паркуются, правую заднюю шину прокалывают.

Мужик только отъедет – чувствует: колесо спустило. Он остановится, выйдет поглядеть, а борсетку с деньгами или портфель какой на сиденье оставит. Пацаны из соседней машины руку протянут, борсетку прихватят – и поминай как звали.

Витек про такую систему знал, но сам же на ней и прокололся. Бомжара наверняка в доле был. Что делать? Пацан хоть и малолетний, но малолетние-то самые отмороженные и есть: пальнет из «пээмки», и нет его… У Витька даже в боку заболело. Ладно, думает, посмотрим, что дальше будет. Положил руки на руль. Пацан «пээмку» в левую руку перекинул, к затылку приставил, а правой ловко так Витьку обшмонал, нашел ствол за ремнем и забрал себе. Витек аж крякнул от расстройства, а сам и думает: ну, малец, обожди, Шило с тебя живого шкуру сдерет! Ну до чего же наглая пошла молодежь: тут рядом серьезные люди пасутся, а этот недомерок у них на глазах, можно сказать, орудует!

– Ну и что дальше? – Витька говорит. – Ты, малец, сильно крутой?

А этот недоделанный двумя стволами трясет и на Витьку зверем:

– Кто тут крутой, мы после разберемся, а сейчас быстро поезжай вперед, и чтобы от «копейки» подальше забирать. И проедешь мимо того ублюдка недоделанного, который по площади топает. Понял? Быстро трогай, а то я в тебе дырок понаделаю, как в решете!

Витька тронул – что тут сделаешь, когда два ствола в спину смотрят, развернулся по дуге, подъехал к тому раскисшему мужику. Пацан дверцу открыл, мужику что-то крикнул, втащил его в джип, но одной рукой Витьку стволом все же тычет. А потом как заорет:

– А теперь гони, так твою, как можешь, а то пристрелю к чертовой матери!

А Витьке что остается? Погнал. Ладно, думает, наши тебя достанут – мало не покажется.

Смотрит в зеркало: Шило заметил, что джип уходит, – заорал, за ствол схватился – куда, мол, убью! Да потом пожалел стрелять – свой же джип, фига с два потом починишь!

Брюль кричит:

– Пацаны, в машину! Живьем их возьмем!

Короче, все погрузились в эту гребаную «копейку», двери захлопнули, «копейка» с места тронулась… И что тут стало! Рвануло так, что вокруг стекла в домах повылетали! «Копейка» несчастная подскочила, в воздухе закувыркалась и обратно шмякнулась, только уже отдельными кусками. Дым, огонь, просто смотреть страшно. А там ведь, в «копейке» этой, – все пацаны!

Витька в руль вцепился, тормознуть хотел, а этот, отмороженный, как завизжит:

– А ну жми, как можешь! Тебе как лучше – пулю в затылок от меня схлопотать или к омоновцам в лапы загреметь? Они сейчас на взрыв слетятся!

Точно, Витек и сам уже сообразил, что теперь лучше быстрее с этого места ноги делать, пока не поздно. Джип с площади выскочил на Загородный. Оттуда развернулся направо по Обводному каналу. Отморозок малолетний перелез на переднее сиденье, одной рукой ствол держит, руль у Витьки перехватил и орет:

– Притормози и прыгай, мать твою, а то выброшу, но уже дохлого!

Витька видит – совсем парень с катушек съехал, запросто пристрелить может. Притормозил и выскочил от греха, чем с этим ненормальным в одной машине ехать. Да и прыгнул-то неудачно, ногу типа подвернул, но кое-как поднялся и похромал. Куда идти – непонятно, нога болит, а перед глазами так и стоит, как машина горящая в воздухе кувыркается… Такое увидишь – нескоро забудешь, да и пацанов жалко, хоть они и сволочи были, если разобраться…

– Эх, здорово на джипе ехать! Высоко, всех видно!

Но ехали мы недолго – не хватало еще, чтобы первый попавшийся пост нас остановил. Отъехали подальше по Обводному, я вышла и вытолкнула ненаглядного, потому что после взрыва его «копейки» он вообще стал как сомнамбула. Я развернула джип к воде и включила первую скорость.

Джип шлепнулся в канал с глухим плеском. Там было неглубоко, и он погрузился только до половины. Здесь, на набережной, никого не было в такой ранний час, но все же нужно скорее уходить отсюда. Джип потом вытащат, и поскольку он почти не пострадал, а хозяев машины уже нет на этом свете, то джип достанется какому-нибудь милицейскому начальнику. Ладно, сегодня я добрая, пусть попользуется!

Ненаглядный рядом со мной стоял столбом и молча таращился на тонущий джип.

– Эй, – я тронула его за рукав, – нам надо идти.

Он дернулся и затравленно оглянулся. Я присмотрелась к нему внимательнее, потому что раньше не было на это времени. Видок у ненаглядного был тот еще. Куртка грязная – валялся на полу в каком-нибудь подвале. Шапку он потерял, волосы были всклокочены, на лице – грязь. Он все время отводил глаза и отворачивал голову вбок.

– Послушай, – по возможности мягко начала я, – понимаю, что тебе досталось. Но теперь все позади, так что приободрись, нужно сделать последнее усилие.

Он клацнул зубами и сделал шаг в сторону. Мне удалось перехватить его взгляд: ненаглядный был невменяем. Вообще-то это довольно странно. На лице у него не было даже синяков, одна грязь. Руки-ноги тоже не повреждены – ходил он нормально, только горбился и шаркал ногами, как старик.

– Слушай, мне некогда тебя уговаривать, – нахмурилась я. – Соберись и пошли, а то еще милиция прихватит. Вперед!

Команды он выполнял беспрекословно. Мы пошли по набережной. Встречный немолодой мужчина посмотрел на нас подозрительно: грязный здоровый мужик, по виду с хорошего перепоя, а с ним – подросток, тоже какой-то зачуханный. Я решила как можно скорее доставить ненаглядного домой, к матери и сестре. Пускай они там сами с ним возятся, а у меня еще куча дел, ведь с бандитами-то я разобралась, но где-то ходит «черный человек», и что-то подсказывает мне, что так просто он не оставит меня в покое. Думаю, у меня есть время только до вечера, пока этот парень не узнает, что в «копейке» взорвалась не я, а совсем другие люди.

Ненаглядному нужно было на Киевскую, это не так близко. Но кто же нас, таких зачуханных, подсадит в машину. Метро скоро откроется, но ждать, пусть и недолго, казалось мне пыткой. В конце концов, мне тоже досталось, и нервы теперь не в порядке.

– А ну-ка быстрым шагом – марш! – скомандовала я ненаглядному. – Сорок минут хорошего хода – и мы у тебя дома. А там тебя ждет горячая ванна, кофе, ласковая мама…

Он посмотрел как-то странно, но не ответил. Однако убыстрил шаг и уже не так волочил ноги.

– Торопись! – приговаривала я. – Отвык пешком ходить, все на машине пузо свое возишь. Дышать полной грудью, по сторонам не зевать! – В голосе моем слышались интонации ворчливого старшины, муштрующего нерадивых новобранцев.

Мы уложились в сорок пять минут. На часах было полседьмого утра, когда мы стояли перед дверью его квартиры, и ненаглядный стал шарить по карманам куртки. Оказалось, что деньги и документы у него забрали бандиты, а ключи он потерял. Я позвонила, и дверь открылась сразу же, никто не спросил ни о чем. На пороге стояла женщина. Она была не в халате по утреннему времени, а полностью одета – видно, и не ложилась. Женщина была худа, немолода и страшно замотана – под глазами темные мешки, и волосы висели безжизненной паклей.

– Гера! – воскликнула она. – Что случилось? Я так волновалась… Где ты был?

Ненаглядный не ответил, он прошел в квартиру, громко топая, и немедленно скрылся за дверью ванной. Очевидно, при виде родного дома в нем проснулась всегдашняя любовь к чистоте. Значит, вполне очухался, жить будет.

Мы с женщиной посмотрели друг на друга. Из плотно прикрытой двери комнаты раздавались странные звуки – кто-то не то рыдал, не то хохотал.

– Это мама, – пояснила женщина, уловив мой взгляд, – она больна.

Я сняла осточертевшую бейсболку, и женщина слегка улыбнулась, увидев рыжие кудри.

– Что же случилось с Герой?

– Он сам вам потом объяснит. Только не сразу, не давите на него. Ему досталось, но теперь все будет в порядке. Вы его сестра? – сменила я тему.

– Да, старшая.

Внезапно дверь отворилась, и на пороге комнаты возникла худая старуха в ночной рубашке. В руке она держала электрическую лампочку. Взгляд у старухи был совершенно бессмысленный. Бросив с размаху лампочку на пол, старуха посмотрела на осколки и радостно засмеялась.

– Мама! – бросилась к ней дочь.

Она подхватила старуху и повела осторожно, следя, чтобы та не наступила на осколки.

Когда она вернулась, я заметала битое стекло веником, найденным на кухне.

– Склероз? – спросила я, чтобы что-то сказать.

– Маразм, – лаконично ответила она.

Мы прошли на кухню, где я пригляделась к сестре ненаглядного. Несмотря на жуткую замотанность, эта женщина начинала мне нравиться.

– Она все время смеется и вообще очень беспокойная.

– Лекарства не помогают?

– Которые помогают, те очень дорогие. А если наши, попроще, то от них печень разрушается, себе дороже потом встанет.

И никакой жалобы в голосе, просто деловито так отвечает на поставленные вопросы.

– Вы работаете?

– Разве ж ее можно оставить… Я вообще очень редко из дому выхожу.

Я представила, как она сидит целыми днями с сумасшедшей матерью. Впору и самой с катушек сойти!

– Значит, денег не хватает… – протянула я. – Но ведь можно же ту теткину квартиру сдавать?

– Пускай хоть у одного человека в нашей семье будет нормальная жизнь, – тихо ответила она.

Так-так. Почему-то мне захотелось, чтобы нормальная жизнь из всех членов этой изумительной семейки была только у нее.

– Ира, белье! – послышалось из приоткрывшейся двери ванной.

Сестра ненаглядного вскочила было, но под моим взглядом села обратно на стул. Ненаглядный вякнул еще что-то, но потом ему стало холодно, и дверь закрылась.

– Значит, так. – Я задрала рубашку и вытащила свои колготки, набитые деньгами. – Слушайте, Ира, и запоминайте. – Я на глазок разделила деньги пополам и протягивала ей хрустящие пачки. – Спрятать подальше и никому не показывать. Герману вообще ничего не говорить. И вообще поменьше с ним разговаривать. Матери купите лекарства, какие нужно, с ней станет легче. Можете нанять сиделку и выбираться из дома хоть иногда. – При этих словах Ира оживилась, даже глаза заблестели.

– Герман немножко не в себе, – продолжала я, – но не обращайте внимания, он отойдет. Главное – поменьше его жалеть. Да, вот еще что. Машины у него теперь нет. Купите ему машину – не «копейку», конечно, но попроще, ни к чему его баловать. И вообще построже с ним, по хозяйству загрузите работой, чтобы не бездельничал. Квартиру ту спокойно можете сдать, она ему больше не нужна.

– Откуда вы знаете? – осмелилась спросить Ира.

– Совершенно точно знаю, что он никого туда больше водить не будет, можете мне поверить.

Она оглянулась, схватила с гвоздя передник в веселеньких желтеньких ромашках, завернула в него деньги и исчезла из кухни на минутку. Пока она отсутствовала, я управилась со второй половиной денег – запихнула их обратно в колготки и привязала на пояс. Очень мне понравилось, что сестра ненаглядного приняла все как нужно, не стала ахать, таращить глаза и восклицать: что за деньги, откуда деньги?.. За ненаглядного я могла быть спокойна, сестренка за ним присмотрит.

– Давай хоть кофе выпьем! – сказала Ира, когда вернулась.

Она заварила очень крепкий кофе и налила еще туда солидную порцию ликера. Я выпила, и сразу стало легче. Ира тоже порозовела. Мать за стенкой молчала, но из ванной доносилось нытье ненаглядного насчет белья.

– Пойди сам и возьми! – заорала я, выведенная из терпенья.

– Он все в шкафу перероет, – встревожилась Ира.

– Сам и убирать будет.

– А и ладно. Отстань ты! – крикнула она в ванную.

– Мне пора, – поднялась я, – спасибо за кофе. Главное – с Германом построже, – напомнила я в прихожей.

– За это не беспокойся! – уверенно пообещала Ира и заперла за мной дверь.

Немолодой человек, сидящий в «Жигулях» на месте водителя, снова оглянулся. Хотя он прекрасно знал, что здесь никто не может видеть их и слышать этот разговор, то, что он рассказывал, было так опасно, что его не покидало чувство, будто он держит в руках гранату с выдернутой чекой. Еще на полтона понизив голос, он продолжил свой рассказ:

– В тот же день через надежного человека я нашел специалиста, исполнителя. Парень молодой, но послужной список впечатляющий. И берет дорого, но в этой ситуации не приходилось скупиться. Я дал ему наводку. Запланировали операцию на субботу, когда эта парочка снова должна была появиться в квартире номер девятнадцать. У них все было точно по расписанию, прямо как на железной дороге, – человек усмехнулся, но сразу же посерьезнел, – специалист проделал все точно по плану. Заранее проник в квартиру, спрятался в стенном шкафу. Когда мужчина пошел в душ, оглушил его, потом задушил девушку. Мужика засунул головой в духовку, пустил газ, протер все ручки и ушел. Расчет был на то, что соседи почувствуют запах газа, позвонят… электрический разряд от звонка, взрыв – и никаких следов. Еще один несчастный случай из-за неаккуратного обращения с газом.

Однако на следующий день наружное наблюдение показало, что оба живы – и мужчина, и женщина… Я пошел на риск, повторно встретился со специалистом. Разобрали ситуацию. Предъявил специалисту фотографию женщины, и выяснилось, что в квартире в субботу была не та…

– Что же, вы раньше ему фотографию не давали? – прервал рассказ более молодой из собеседников, в его голосе проскальзывали начальственные нотки.

– Не было фотографии, сроки были очень сжатые. Снимок получили только в воскресенье.

– Очень плохо, непрофессионально, – скривился тот, кому докладывали, – ладно, продолжайте.

– Как я понимаю, этот мужик, ловелас хренов, как раз в ту субботу подцепил другую девицу…

– Ну уж это-то можно было предусмотреть! – Молодой снова не удержался от реплики.

– Не скажите, – водитель «Жигулей» склонил голову, – предварительная работа показала, что он уже несколько месяцев встречается только с этой женщиной и только по средам и субботам. Я же вам говорю – прямо как железнодорожное расписание! А тут на тебе, сбой! Я поручил специалисту самостоятельно начать наблюдение за женщиной и провести операцию в любой удобной обстановке. Он выследил ее, заминировал машину. Но ситуация вышла из-под контроля. В ее машину сели какие-то бандиты и взлетели на воздух… Самое интересное, что бандиты, судя по всему, ее же и преследовали, нашу фигурантку. Похоже на то, что в квартире на улице Ландау киллер убил связанную с бандой девицу, и братва решила провести свое следствие…

Второй собеседник слушал рассказ с живейшим интересом.

– И какова диспозиция на данный момент? – поторопил он вопросом.

– Держим наружку, поставили телефон на прослушивание… Наверное, дам специалисту последний шанс, пусть постарается.

– Хорошо, все интересное, что удастся прослушать, передавайте мне. Особенно когда будете давать киллеру наводку на операцию. Мы его подстрахуем… по-своему подстрахуем. – Тот, кому докладывали, мрачно усмехнулся. – Вахмистр должен забеспокоиться, почувствовать, что у него земля горит под ногами. Нужно подтолкнуть его к активным действиям. Но до чего же везучая эта девчонка! – В голосе прозвучало невольное восхищение. – Это уже больше, чем везение. Пожалуй, мы ее можем использовать против Вахмистра… Вы хорошо поработали. – Он поднял глаза на своего собеседника и улыбнулся ему холодной невыразительной улыбкой. – Вот вам маленький аванс, когда дело подойдет к концу, сумма будет значительно больше.

Перед водителем оказался плотный конверт. Тот кивнул и спрятал конверт в карман.

«С одним делом покончено, – думала я, бодро шагая от остановки автобуса к собственному дому. – И что хорошо – я больше никогда и ни за что на свете не увижу своего ненаглядного. И хоть следует признать, что если бы он не притащил в субботу ту девку, то убили бы меня, но почему-то благодарности за это я к ненаглядному совершенно не чувствую. С бандитами я разобралась с помощью моего черного друга, так что угрожать ни мне, ни ненаглядному больше никто не будет, а оставшиеся деньги пойдут в качестве компенсации за моральный и физический ущерб. Однако успокаиваться мне рано, потому что какой-то козел в кожаной куртке хочет меня убить. За что? Хотя он-то, верно, и сам не знает, за что. Его наняли. Да-да, я столкнулась с профессиональным киллером, правда, не очень удачливым. Это говорит только о том, что тот, кто его нанял, пожалел денег и нанял не очень хорошего киллера. И еще, мне пока что просто везло. Да-да, вот так: всю жизнь не везло, а теперь везет. Чего не скажешь о тех трех бандитах, которые взорвались в злосчастной «копейке».

На ходу я прислушалась к себе. Ведь это я, совершенно обыкновенная женщина, не обладающая никакими особенными способностями, только что отправила на тот свет троих вооруженных и очень опасных бандитов. Но, во-первых, они все трое этого заслуживали, а во-вторых, мне, конечно, сильно помог тот черный киллер. А хорошо бы и с ним тоже как-то разобраться… Но, возразила я сама себе, главное – это знать его работодателя, а то можно утомиться, если киллеров в лучший мир отправлять, и когда-нибудь очередной противник окажется ловчее меня.

Внезапно я рассмеялась. Иду и спокойно рассуждаю о таких диких вещах. Еще в прошлую пятницу я и думать не могла, что в моей жизни появится столько нового и… интересного. Да-да, опасности и риск, даже смертельный, для меня лучше, чем торчать с утра до ночи среди дурацких лампочек и розеток. Ай да Катя Дроздова, незаметная тихоня, как называли меня в школе!

Я распахнула дверь своей парадной и с размаху проскочила первые три ступеньки лестницы, как вдруг какая-то тень мелькнула в закутке за мусоропроводом. Я так и застыла с поднятой ногой. Сердце ощутимо стучало не в пятках, но где-то внизу живота. Я боялась повернуться к мусоропроводу спиной, казалось, что тогда высунется оттуда дуло пистолета и раздастся выстрел. Мне представилось, как отвратительно я буду выглядеть, лежа на грязном полу. Господи, какая чушь лезет в голову перед смертью!

В окне мне привиделось какое-то движение, я в панике сообразила, что бежать уже поздно… вот сейчас раздастся хлопок…

– Мяу! – послышалось от мусоропровода, и огромный серо-полосатый кот самой помойной наружности мягко приземлился у моих ног.

– Тьфу, черт! Напугал как, – отшатнулась я. – Там больше никого нет?

Кот посмотрел презрительно, заметив, что руки мои пусты – значит, ничего не дам. Сердце нехотя возвращалось на место – там, где ему положено быть. Все мои амбиции растаяли, как дым, хватило нескольких минут панического ужаса. Теперь я стояла на пустой лестнице и боялась сделать шаг вперед – а вдруг все-таки там, за мусоропроводом, кто-то стоит?

«Если я немедленно не возьму себя в руки, будет поздно, я либо свихнусь и попаду в психушку, либо дам себя убить, и неизвестно еще, что хуже».

Я решила встретить опасность лицом к лицу. К черту всех киллеров, пусть стреляет в грудь, а не в спину! Развернувшись на пятках, я одним прыжком оказалась в злополучном закутке. Там, естественно, никого не было. Какая же я дура!

Но… что это? На полу валялась целая куча одинаковых окурков. Он стоял здесь и ждал меня! Снова нахлынула паника, но на этот раз я справилась с ней легко.

«Спокойно, милая, – сказала я самой себе, – где это ты видела киллера, который будет стоять часами в парадной, как пьяный бомж, и ждать свою жертву? Не хватало еще, чтобы дворничиха тетя Нюра его метлой выгоняла!»

Нет, никого тут не было, то есть был, но какой-нибудь подросток… Я резво взбежала на третий этаж и позвонила в дверь собственной квартиры.

– Вам кого? – испуганно спросила мать из-за двери, она в глазок не узнала меня в таком прикиде.

Отца еще дома не было.

– Случилось что-нибудь, Катя? – спросила мать, разглядывая джинсы и бейсболку.

Ого, это для мамули прогресс! Обычно она никогда не задает вопросов.

– Да все нормально, мам, – рассеянно ответила я, крутя ручку телевизора, – хотелось поглядеть утренние новости.

Ничего интересного мне по телевизору не сообщили. Видно, информация о взрыве машины на Витебском вокзале еще не дошла до эфира. Значит, у меня есть немного времени. Нужно взять себя в руки и употребить его с пользой. На работу я, разумеется, не пойду – пусть они там все провалятся вместе с Аллой Федоровной.

– Мам, отец скоро придет?

– К двенадцати будет, ты же знаешь.

Я выпросила у матери хозяйственную сумку, застегивающуюся на «молнию», выложила туда все деньги из колготок, переоделась и убежала.

Через два с половиной часа, в полдвенадцатого, мать вернулась с продуктового рынка. Когда в дверях повернулся ключ, я только-только успела присесть в кухне передохнуть. Мать вошла в кухню и остановилась на пороге в полном изумлении.

Шведские кастрюли «Цептер» – полный комплект – серебрились на полках. На кухонном столе впритирку стояли кофеварка, электрический чайник, тостер и кухонный комбайн. На стене вместо старых ковшиков висели тефлоновые сковородки и разные кухонные приспособления – мне некогда было разбираться, хватала все подряд.

Новые занавески топорщились на окне. С обеденного стола навсегда исчезла вытертая клеенка, он был покрыт белой кружевной скатертью.

– Там в коробке – чайный сервиз, – нарушила я продолжительное молчание, – но если тебе он не понравится, то можно поменять на другой. А все старые кастрюли я выбросила.

Мать подошла к окну и пощупала занавески, потом протянула руку к чайнику и отдернула, как будто он был горячий.

Раздался звонок в дверь, это отец вернулся с дежурства. Его тоже ждал сюрприз.

Когда я вошла в комнату, отец тупо разглядывал новый японский телевизор и видеомагнитофон.

– А это тебе видеокассеты старых советских фильмов, – я протягивала ему коробку. – Будешь смотреть их, чтобы программы не ругать. Пока десять штук, потом еще купим.

Отец побелел и даже не делал попытки прикоснуться к коробке.

– Откуда ты взяла на это деньги? – проговорил он каким-то не своим сиплым голосом.

– Это компенсация всем нам, – усмехнулась я, предчувствуя, что сейчас грянет сокрушительный скандал.

Отец открыл рот и протянул ко мне руки.

– Только попробуй ей что-нибудь сказать или сделать! – в дверях стояла мать с немецким ножом лазерной заточки в руках, самым большим из набора.

Нож зловеще блестел.

– Мам, ты что? – испугалась я.

– Да я чего? Я ничего… – поскучнел отец. – Уж и слова нельзя сказать…

– Ты лучше помолчи, – строго сказала мать, взмахнула ножом и удалилась на кухню.

Я тоже выскользнула к себе. Большую часть денег я поменяла на доллары, и теперь это была вполне приемлемая пачка. Я спрятала деньги в самый дальний ящик стола. Все было бы прекрасно, если бы не нужно было опасаться черного киллера. Что бы я сделала с этими деньгами? Накупила бы тряпок, бросила работу, поехала отдохнуть к морю… Но нет! Я вдруг просто физически ощутила, как скука, моя давнишняя спутница, снова протягивает липкие лапы… Ну, куплю я тряпок, машину, возможно… Не так уж много там было денег, в той коричневой торбе. И потом, правильно говорят: не в деньгах счастье! Это про меня. Я поняла совершенно точно, что если у меня будет куча денег, это не поможет мне избавиться от скуки. Конечно, чтобы в этом убедиться, следовало бы хоть недельки две побыть в шкуре миллионерши. Возможно, мне понравилось бы… Я вспомнила вдруг, как весенней ночью стояла в лесу, и хотелось мчаться, вдыхая умопомрачительный аромат просыпающейся земли, как кровь бурлила во мне… Вот это замечательное средство, чтобы избавиться от скуки! Но не могу же я каждую ночь возить покойников в лес, в конце концов, это извращение какое-то.

И вот, когда я совсем было приуныла, горестно рассматривая в зеркале выступившие по весеннему времени на носу веснушки, мать позвала из коридора:

– Катя, тебя к телефону!

Первая мысль была: не ходить! За последние дни я столько раз разговаривала по телефону с бандитами, что привыкла ждать от этих разговоров лишь плохого. Самое лучшее может быть то, что это звонит ненаглядный. Он очухался и хочет попросить прощения за свое отвратительное поведение. Тогда тем более не брать трубку! Я больше не желаю никогда ни видеть его, ни слышать его голос! Да, но кажется, я забыла ему об этом сказать…

– Катерина, ты идешь? – настаивала мать.

– Иду, – вздохнула я.

Голос в трубке был абсолютно незнакомый.

– Простите великодушно, я говорю с Екатериной Андреевной Дроздовой? – церемонно осведомился мужской голос.

– С ней самой, – зевнув, ответила я – давала себя знать бессонная ночь на вокзале.

– Добрый день, Катя, – вы позволите вас так называть?

– Это мы еще посмотрим, – невежливо прервала его я. – Вы вообще-то кто и что вам от меня надо?

– Хм… на все ваши вопросы я так сразу ответить не смогу, вернее, могу, но не хочу… Но вы не вешайте трубку! – спохватился голос. – Потому что это не в ваших интересах.

– Позвольте мне самой рассудить, что в моих интересах, а что – нет… – начала было я.

– Нет, вы все-таки выслушайте, это будет вам интересно. А представиться я могу, зовут меня, допустим… Геннадий Сергеевич.

– Так-то лучше. Слушаю вас, Геннадий Сергеевич, – нелюбезно сказала я, потому что наш разговор начинал мне очень не нравиться.

– А зато на другой вопрос – что мне от вас надо – я с удовольствием отвечу. Мне нужно встретиться с вами и поговорить, потому что вопросы, которые нам нужно решить, ни в коем случае нельзя обсуждать по телефону.

– И вы надеетесь, что я так сразу побегу к вам решать ваши наболевшие вопросы? – рассердилась я. – Что-то вы, дорогой товарищ, слишком самоуверенны.

Мелькнула мысль послать моего собеседника подальше, но я воздержалась – голос был пожилой и, как ни странно, интеллигентный, во всяком случае, я не представляла, что общего у него может быть с бандитами.

– Вы не поняли, вопрос, который мы должны решить как можно скорее, возник у вас, это вам будут грозить большие неприятности, если мы не встретимся.

Я насторожилась.

– Что вы имеете в виду под «большими неприятностями»? – задала я осторожный вопрос.

– Хм… ну, арест, тюрьма, большой срок…

– И вы утверждаете, что если мы встретимся и решим некоторые вопросы, то этих неприятностей у меня не будет? – Голос против воли дрогнул.

– Если вы поведете себя правильно…

Я прижала трубку к заколотившемуся сердцу. Сомнений больше не осталось: меня шантажировали. Что это – кошмарный сон? Бред сумасшедшего? Может, я вообще уже давно сбрендила и сижу в психушке, а труп в темной яме, бандиты, взорвавшаяся «копейка» существуют только в моем воспаленном мозгу?

– Что вам известно? – рявкнула я. – Имейте в виду, мне нечего терять!

– Ну, зачем же так круто! – противно рассмеялся Геннадий Сергеевич. – Мне известно многое, про девушку, например, которая заменила вас в тот вечер в субботу, про то, куда она потом делась, а также про взрыв на вокзале.

– Откуда вы знаете про взрыв на вокзале? – завопила я, позабыв про осторожность.

– Из телевизионных новостей, – дали мне исчерпывающий ответ, – я многое знаю про вас и Германа, а также умею сопоставлять факты. Так придете на встречу?

– Приду, – угрюмо пообещала я, – только место назначу я.

– Как вам будет угодно! – согласился Геннадий Сергеевич.

Разумеется, я понимала, что имя он назвал вымышленное, но пока решила его так называть.

– Разрешите задать вам прямой вопрос?

– Пожалуйста.

– Вы знаете про меня слишком много, а я про вас пока ничего. Вы не боитесь встречаться со мной, так сказать, лицом к лицу? Ведь я могу узнать вас…

– Вы вряд ли меня узнаете, вы никогда меня не видели, но я, разумеется, приму меры.

– Если будете не один, то я не приду, категорически заявляю!

– Разумеется, я буду один! Это наше с вами личное дело, зачем еще кого-то вмешивать?

– Тогда слушайте. Ровно в пять часов я буду в сквере возле памятника Екатерины.

– В «Катькином садике»? – слышно было, как он улыбается.

– Вот-вот. Вторая скамейка справа. Вы, я так понимаю, в лицо меня знаете?

– Разумеется, ваши чудные рыжие волосы невозможно забыть!

Дались им всем мои волосы! И этот старый козел туда же, издевается!

– Я сам к вам подойду, – продолжал Геннадий Сергеевич.

– Угу, это чтобы я торчала у всех на виду и ждала, пока меня прикончат? – разозлилась я.

– Что вы, дорогая, кому нужно вас убивать? – в голосе старого проходимца послышалось искреннее удивление. – Наоборот, я заинтересован, чтобы вы как можно дольше пребывали в добром здравии. Это я боюсь торчать на виду. Согласитесь, у меня-то есть основания вас опасаться.

– Вы же собирались принять меры! – фыркнула я.

– Разумеется, я подстрахую свою жизнь, но вдруг вы не поверите?

– Ладно, – мне вдруг стало на все наплевать, – давайте встретимся, и вы скажете, что вам конкретно надо. Но если вас не будет, ровно в три минуты шестого я ухожу!

– До скорой встречи! – Он повесил трубку.

Был час дня. Но я специально назначила встречу попозже, во-первых, потому, что в «Катькином садике», как все его называют, и всегда-то народу полно, а уж в пять часов вечера форменное столпотворение… А во-вторых, мне нужно было подготовиться к встрече. Возможно, весь разговор затеян для того, чтобы выманить меня из дома. Хотя… место встречи выбирала я. И в присутствии такого количества народу черному киллеру очень трудно будет меня убить, ведь я начеку. Пускай этот Геннадий Сергеевич ищет в толпе рыжие волосы! А мы прикинемся иначе…

– Куда ты опять? – Мать возникла на пороге кухни. – Поешь хоть…

– Я скоро вернусь!

Да здравствуют торговые центры! Все можно купить очень быстро. Конечно, если имеются средства и не нужно считать каждую копейку. Я купила длинную кожаную черную куртку. Рыжие волосы? Под черный берет их запихнуть, чтобы ни один волосок не вылез. Еще я купила узкие черные брюки. Обувь надену свою старую, потому что обувь должна быть удобной…

Дома отец в упоении осваивал японскую видеотехнику. Я примерила свои покупки и осталась довольна: то, что надо. Теперь займемся лицом. Я сильно накрасилась. Возможно, такой макияж не мой стиль, но как раз сегодня нужно иметь вид, очень отличающийся от моего обычного вида. Напоследок я тщательно оглядела себя в зеркале: что мне черный киллер, когда я сама вся в черном. Ужасно хотелось надеть черные очки, но я подавила эту мысль: не знаю, как у других, а у меня человек в темных очках вызывает некоторые подозрения, разумеется, если он не на пляже. Уже выходя, я на минутку задумалась: брать ли с собой пистолет. Не тот, игрушечный, что я купила в ларьке на вокзале, а тот, что я отобрала у водителя джипа. Если по-умному, то нужно было выбросить пистолет в Обводный канал вслед за самим джипом. Но мне хотелось иметь какое-то оружие для защиты. Подумав, я решила пистолет не брать – все равно там, где скопище народа, я стрелять не решусь. Даже если увижу черного киллера. Все-таки отвратительно чувствовать себя живой мишенью! Но пистолет от греха оставим дома, потому что если окажется, что мне звонил самый настоящий шантажист, то как бы чего не вышло… Я, разумеется, говорю не всерьез, никогда в жизни я не стреляла из пистолета. Хотя сегодня, не думая, отправила же троих бандитов на верную смерть, не дрогнула у меня рука. Но они сами виноваты. Значит, сегодня такое уж было их бандитское счастье…

Без одной минуты пять я подходила к памятнику Екатерине Великой, внимательно оглядывая все скамейки. Вот вторая справа, и все места на ней заняты. Парочка школьниц с брикетами мороженого, дама в очках, с книгой, пытается читать, несмотря на шум… с краю пристроилась мамаша с коляской. Никто из людей, сидящих на скамейке, не подходил на роль шантажиста – по голосу это был пожилой мужчина.

Мамочка помахала подружке – тоже с коляской, – собрала какие-то свертки и бодро покатила своего младенца прочь. Я направилась к скамейке – не спеша, но довольно целеустремленно, и присела с краешку.

К школьницам с мороженым подошли двое приятелей. Ребята загалдели, и немолодая дама с неудовольствием на них посмотрела поверх очков.

Я не курю, но в сумке завалялись полпачки сигарет – как-то мы с девчонками из магазина зашли в кафе, кто-то забыл на столе сигареты, и я прихватила совершенно машинально.

– Ребята, у вас спичек не будет? – обратилась я через даму к компании школьников.

Один обернулся, оглядел меня нагловатым взглядом, видимо, остался доволен и протянул зажигалку, опять-таки через пожилую даму. Та облила меня гневным презрением, захлопнула свою книгу и ушла. Девчонки ревниво на меня поглядели и начали усиленно отвлекать своих кавалеров от моей особы. Вот интересно, оказывается, я имею успех у молодых людей школьного возраста!

Парень сел на скамейку рядом со мной и тоже достал сигареты.

– Свободен, дурачок! – миролюбиво сказала я, так, чтобы не услышали остальные. – Держись от меня подальше!

Он поглядел мне в глаза и понял, после чего они все четверо тоже ушли. Я взглянула на часы: три минуты шестого, пора уходить.

– Хоть вы и спрятали волосы под шапочку, я все равно вас узнал, – раздался голос у меня над ухом.

– С чем вас и поздравляю! – Я медленно обернулась и увидела пожилого мужчину, как ни странно, довольно приличной наружности. Он был в черном пальто – поношенном, но чистом, и ботинки тоже не заляпаны грязью. Шапки на старичке не было – очевидно, потому, что на голове его росли не по возрасту густые, хотя и совершенно седые волосы. Старик уселся рядом со мной на скамейку.

– Итак? – начал он, вопросительно подняв брови.

– Это я вас спрашиваю – итак? – перебила я. – Что вы хотели со мной обсудить?

Еще дома я решила как можно меньше говорить при встрече, а послушать, что скажет мне шантажист. Таким образом, я смогу выяснить, откуда ему все известно и кто он вообще такой.

– Хм… тогда позвольте напомнить вам, что пятнадцатого апреля, в субботу, в доме на улице академика Ландау произошли некие события. Один молодой человек привел в бывшую квартиру своей тетки девушку – случайную знакомую.

«Знает про тетку! – мелькнуло у меня в голове. – Значит, либо родственник ненаглядного, либо сосед…»

– Продолжайте, – кивнула я старичку.

– В результате девушка эта оказалась убита, в убийстве очень просто можно заподозрить постоянную знакомую, скажем так, хозяина квартиры.

– Говорите уж прямо – любовницу, – усмехнулась я, – я же не отпираюсь.

– Постоянную любовницу, – охотно согласился старик.

– Из чего же вы делаете такой вывод?

– А из того, что в дом на улице академика Ландау не приезжала в субботу ни милиция, ни скорая помощь. А вместо этого вышли глубокой ночью хозяин той злополучной квартиры со своей подругой, которые несли тяжелый сверток. Они погрузили его в багажник и отбыли в неизвестном направлении.

«Точно – сосед! В окно смотрел, не спится ему, черту старому… А я, дура, окна-то распахнула вначале, когда газом воняло. Правда, заворачивали мы труп Каролины уже при задернутой шторе, но этот тип догадался…»

– Из того, что вы рассказали, я делаю вывод, что вы подглядывали в окно той квартиры, – осторожно начала я.

– Ну, в некотором роде, – согласился старичок. – Скучно, знаете ли, одному-то. А покойная Глафира Андреевна была моей близкой приятельницей, я про нее много знал. И про ее родственников тоже.

– Вы не боитесь, что я вас вычислю? – удивилась я.

– Это сделать нетрудно, да я и не скрываюсь. Что вы можете мне сделать, когда вычислите? Убьете? Скажу сразу, это не в ваших интересах, потому что я подстраховался, и у вас после моей смерти будут неприятности.

– Ну, и как вы подстраховались? Записали результаты своих дурацких наблюдений на бумажку и заклеили в конвертик с надписью: «Передать в милицию в случае моей смерти»?

Я решила немного позлить старичка – вдруг он скажет еще что-нибудь интересное?

– И куда вы спрятали заветный конвертик? «Зарыто наследство старушкино под камнем на площади Пушкина»? Да кому дело будет до бумажек покойного нищего старика? Сами же говорили, что вы одиноки!

– Однако! – Геннадий Сергеевич, или как там его, рассмеялся от души. – Я в вас не ошибся. Несомненно, у вас есть ум и характер.

«Откуда только что взялось?» – подумала я про себя, но вслух, разумеется, ничего не сказала.

– Это только то, что я видел. А еще есть то, что я знаю. А знаю я, например, что сегодня утром у Витебского вокзала взорвались бежевые «Жигули».

– Ну и что?

– А то, что я сделал смелое предположение, что «Жигули» эти принадлежали Герману Стебелькову! – Старик заорал на меня злым шепотом: – И не спрашивайте, откуда я это узнал! Как и то, что вас зовут Екатерина Дроздова. Я, знаете ли, хоть и старик, но из ума еще не выжил. Работает еще голова-то. Это только такие молодые, как вы, считают, что раз старик – значит, в маразме. Так что наблюдение – это только первый этап. А дальше начинается усиленная работа мысли.

– Вашу бы голову – да использовать в мирных целях, – начала было я, – хотя… постойте-ка! Если вы наблюдали за комнатой из окна, то видели, стало быть того, настоящего убийцу…

– Ага, значит, вы признаете, что в субботу произошло убийство! – злорадно заговорил старик.

– Старая крыса! – разъярилась я. – Ведь вы знаете, что мы с Германом ни при чем и пытаетесь меня шантажировать! Да не будь здесь столько народа… Удавила бы…

– Как ту девушку? – ехидно напомнил Геннадий Сергеевич.

Я прикусила язык: а вдруг у этого гениального, как он утверждает, старого паразита под пальто спрятан магнитофон? Чем черт не шутит, надо молчать.

Мимо шли смеющиеся люди, верещали дети, галдели и обнимались студенты. Светило солнышко совсем по-летнему. Я немного успокоилась и повернулась к старику.

– Значит, так. Сейчас быстро встаете и идете отсюда подальше, к чертовой матери. И только из уважения к вашим сединам я не посылаю вас действительно туда, где вам самое место. Убивать вас никто не собирается, так что можете не трястись над своим заветным конвертиком.

– Вот как? Вы меня не боитесь? Отчего же?

– Оттого, что вы все врете! Ничего не было, вам все показалось, либо у вас от старости развилась паранойя. Или шизофрения, выбирайте, что вам больше нравится. Доказательств у вас никаких нет, вы в милиции можете только рассказать, что якобы видели. Вряд ли прислушаются они там к старичку пенсионеру. Не было никакой девушки, и никакого ее трупа тоже не было. Мы никуда не вывозили никакой сверток и вообще никуда не ездили…

Я с удовлетворением отметила, что старик не возразил, не упомянул гаишника. Да и откуда он мог знать, куда мы отвезли труп Каролины и что нас останавливал гаишник? Ведь он же все-таки не Господь Бог, чтобы все знать? Или, скорее, дьявол…

– Машина – да, машина Германа. Это милиция и сама скоро выяснит. Ну и что? Украли ее накануне со стоянки. А Герман всю ночь дома был, сестра его подтвердит. И я тоже.

– Так-так-так, – протянул Геннадий Сергеевич. – Я не сомневаюсь, что вы в милиции будете держаться твердо. Хотя в том, что ко мне там не прислушаются, вы ошибаетесь – вы же не знаете, кем я работал до пенсии. А может, я бывший работник органов?

– И как не стыдно погоны позорить! – фыркнула я.

– Вы, как я уже говорил, неглупы и хладнокровны, – продолжал старик, не отреагировав на мои слова, – но как насчет вашего приятеля Германа Стебелькова? Не кажется ли вам, что, как только его вызовут в милицию и зададут там самый невинный вопрос, он со страху выложит все, что знает, и даже припомнит все, что давно забыл?

Удар был силен, я сразу не нашлась, что ответить, потому что старый пройдоха был прав: ненаглядный запоет в милиции, как жаворонок ранним утром.

– Что вы хотите? – спросила я.

– О, совсем немного! Мне же известны ваши финансовые обстоятельства. Да и Герману нужно помогать больной матери.

У меня в голове мелькнула удовлетворенная мысль, что старик ничего не знает про деньги, что лежали в камере хранения на вокзале.

– Я хочу немного – десять тысяч.

– Долларов? – спросила я, сделав испуганное лицо.

– Нет, рублей…

– Что? – Я вытаращила глаза. – Из-за такой мелочи…

– Каждый месяц, – объяснил Геннадий Сергеевич, застенчиво улыбаясь, – такая, знаете ли, солидная прибавка к пенсии. А вы уж как-нибудь расстарайтесь для старика. Согласитесь, что я не так много прошу.

– По-моему, вы не просите, а нагло требуете, – поправила я. – Кстати, вы же старик. Нужно бы о душе подумать в таком-то возрасте, а вы…

– Э, милая девушка! Вы себе не представляете, как скучна нищая старость! Абсолютно нечем заняться, все одно и то же. Что там муки ада по сравнению со скукой!

Тут я была полностью с ним согласна. Однако платить старому жулику не хотелось, потому что ясно как день: как только он почувствует некоторую слабину с моей стороны, он тотчас же удвоит, потом утроит сумму, затем войдет во вкус и не остановится, пока не отберет все деньги. Я не могу этого сделать – у меня самой пожилые родители. Но не убивать же его в самом деле? Вряд ли я сумею… И дело тут вовсе не в моральных соображениях. Старик начал первым, он вступил на скользкую дорожку шантажа, так что не может быть в претензии, если его укокошат. Шантажисты всегда рано или поздно плохо заканчивают свой жизненный путь – это пишут во всех детективных романах. Черт дернул меня связаться с ненаглядным, из-за него все получилось! Тут я немного покривила душой, потому что случилось-то все из-за меня, это меня кто-то хотел убить, но уж очень я была в тот момент зла.

Пока я так раздумывала, со скамейкой поравнялся крепенький невысокий мужичок с полной сеткой пустых бутылок в руке. Мужичок был на взводе, но не очень сильно. Он шел, профессионально поглядывая по сторонам в поисках тары.

– Эй! – предостерегающе крикнула я, но растяпа уже споткнулся о мою ногу и полетел прямо на старика, однако удержался и даже бутылки не разбил.

– Смотреть надо под ноги! – сердито буркнула я, глядя на свой испачканный ботинок, – мужик здорово отдавил мне ногу.

Я еще раз оглядела ботинок – вроде только запачкал, но не поцарапал кожу, так что не страшно – и обратилась к своему соседу:

– Не знаю, сможем ли мы договориться. Как-то все это неожиданно.

Он не отозвался.

– И вообще у меня нет таких денег, – продолжала я. – Вы хоть примерно представляете себе, сколько получает продавец в магазине? Моя зарплата меньше, чем вы требуете. И еще неизвестно, как отреагирует на это нен… Герман. Очень может быть, что он запаникует и побежит в милицию…

Снова мне никто не ответил. Я оторвалась от созерцания собственного ботинка и посмотрела на шантажиста. Он сидел, откинувшись на скамейку, в профиль ко мне и молчал. Меня вдруг поразила неестественная неподвижность его позы. Как странно.

– Геннадий Сергеевич! – позвала я сдавленным голосом. – Вам плохо?

Ему не было плохо, ему было никак. Мой сосед по скамейке был мертв.

Я осознала эту мысль, когда заметила небольшую ранку у него на шее – там, где кончался воротник рубашки, кстати, чистой. Совсем небольшая ранка, почти без крови…

Я в панике оглянулась, ища того мужичка с бутылками, но он исчез. Вроде бы только что шел себе по дорожке и вдруг пропал, как растворился в воздухе.

Вокруг по-прежнему смеялись и галдели, ели мороженое и слушали музыку, а я сидела на скамейке возле только что убитого человека и умирала от страха.

Кто его убил? Сомнений нет: тот самый мужичок с бутылками, что проходил мимо. То есть это, конечно, профессионал, раз даже я, сидящая рядом, не заметила, как это случилось. Но зачем было убивать старого шантажиста? Нет, мне-то как раз это на руку, но кому еще нужна была его смерть, кроме нас с ненаглядным? Мистика какая-то! Как только я в сердцах подумала, что хочу убить мерзкого шантажиста, сразу же появляется человек, который делает это за меня, да еще как профессионально!

Господи, да что же вокруг меня происходит?

Я подавила первый порыв вскочить и бежать отсюда как можно дальше. Нужно сделать вид, что я – это не я, и уходить не торопясь, пока кто-нибудь из прохожих не заметил, что с моим соседом неладно. Вместо этого я продолжала сидеть на скамейке, как дура, с вылупленными глазами, на всеобщем обозрении.

У входа в скверик показались двое милиционеров. Они заглянули сюда не по вызову, а просто так, для порядка. Если я сейчас не встану и не уйду, потом будет поздно. Пока никому не бросилась в глаза подозрительно неподвижная поза моего соседа, нужно делать ноги. Я встала и, сделав скучающее выражение лица, двинулась медленно прочь от проклятой скамейки. Милиционеры прошли мимо, один покосился, но я отнесла это на счет своего яркого макияжа.

На Невском здравый смысл покинул меня, и я побежала со всех ног. Зачем-то свернула на Садовую, хотя мне нужно было спуститься в метро и ехать домой, чтобы там спокойно подумать обо всем. Вместо этого я проскочила галереей Гостиного двора, влетела в Апраксин, пробежала его быстро, глядя невидящими глазами на выставленные товары. Помню только, что один раз остановилась, заглядевшись на вечернее платье. Глаза у меня не зеленые, как у большинства рыжих, а светло-серые. Платье тоже было серебристо-серое. Я даже осведомилась о цене, хотя мне и раньше-то совершенно ни к чему было длинное вечернее платье – носить его некуда, а уж в нынешнем моем положении только платья не хватало! Черного киллера соблазнять в нем, что ли!

Не снижая темпа, я вылетела из «Апрашки», сбив с ног какую-то тетку с полосатыми челночными сумками, и с разбегу врезалась в толпу на Сенной площади. Там было форменное столпотворение. Народ шел с работы, толпился у продуктовых ларьков и мощным революционным потоком вливался в метро. И тут я не послушалась голоса разума и не повернула к метро, а побежала дальше. До сих пор удивляюсь, как у меня тогда не сперли кошелек. В «Апрашке» и на Сенной воруют еще как, а я была в таком состоянии, что обчистить меня мог пятилетний ребенок.

Опомнилась я только, когда пролетела Садовую и оказалась на углу Вознесенского проспекта. Прилично отмахала, даже ноги устали! Я присела передохнуть в скверике, хотя после того, что случилось в «Катькином садике», садовая скамейка наводила на меня ужас. Однако сумка была застегнута, и все в ней на месте – кошелек, косметичка. Я поглядела на себя в маленькое зеркальце – все было в относительном порядке. Выражение лица, правда, какое-то не мое, но со стороны этого никто не заметил бы. Очень неприятно было торчать одной на скамейке, потому что внезапно я ощутила, что за мной наблюдают. Разумеется, это было нервное – уж если бы мой преследователь, черный киллер, хотел убить, он сделал бы это там, в «Катином садике». Ведь убрали же шантажиста прямо у меня и у огромного количества людей на глазах!

По прошествии времени я смогла думать об этом событии относительно спокойно. Очевидно, бег по пересеченной местности позволил выпустить излишки адреналина из крови, и ко мне вернулось обычное хладнокровие. Да, согласилась я, мерзкого старикашку убрали, поделом ему, мне нисколько его не жалко. Но сделал это виртуоз, мастер своего дела. Несмотря на жуткую профессию, которую выбрал этот человек, я не могла не восхититься его мастерством.

Теперь вернемся к черному киллеру. Два раза он уже меня упустил. То есть убил, но не тех людей. Это говорит о том, что он вовсе не такой уж квалифицированный убийца. Ну, конечно, досадное стечение обстоятельств, с каждым может случиться, да и я веду себя вовсе не как корова, спокойно бредущая на бойню. Но тем не менее, раз было две попытки, то будет и третья. В квартиру ко мне киллер вряд ли сунется – там мать все время дома. Все же с двумя женщинами справиться потруднее, чем с одной. На улице или в метро открыто стрелять или ударить ножом тоже рискованно. А вот, к примеру, выстрелить из винтовки из окна той вон башенки, когда я сижу тут, как дура, на скамейке и весь скверик виден как на ладони, очень даже просто.

Напротив через дорогу находился большой дом с башенкой наверху. В доме располагались какие-то учреждения, это было понятно по вывескам, но сейчас высокие двери открывались редко – рабочий день давно кончился. Я дернулась было вскочить и бежать, но внутренний голос спокойно произнес, что вряд ли киллер засел в башне, он же не мог знать заранее, что я сюда прибегу. Я приободрилась и осознала, что зверски хочется есть. Домой, к маме, наесться супу и наконец спокойно подумать о том, что случилось сегодня в «Катином садике».

Мама очень хорошо готовит разные супы. Отец по давно устоявшейся привычке почему-то ест суп на завтрак, что меня раньше безумно раздражало. Вот поди ж ты, подавай ему суп на завтрак! Однако сейчас я вспомнила о мамином супе чуть ли не с нежностью. Я еще раз пригляделась к своему отражению в зеркальце. С чего это я взяла, что мне не идет яркий макияж? Вовсе даже не так плохо. Глаза блестят как-то по-особому. А может, это после всех событий глаза блестят, потому и макияж так подходит?

Я вспомнила уставившегося на меня милиционера и вдруг рассмеялась. Значит, теперь я имею успех не только у детей школьного возраста, но и у милиционеров!

Остановилась первая же машина, едва я подняла руку. Но я в нее не села, потому что во всех детективах пишут, что в первую машину садиться нельзя – там может быть ловушка. Я села к скромному такому мужчине в «жигуленок», но все равно нервничала всю дорогу. Хотя где-то в глубине души и сидела мысль, что в последние дни я страдаю, боюсь, нервничаю, но только не скучаю. Как там говорил мой неудачливый шантажист? Что такое все муки ада по сравнению со скукой? «Теперь у него есть возможность это проверить», – злорадно подумала я.

Кошмар повторился у входа в собственную парадную. Снова мне казалось, что за мусоропроводом прячется убийца, снова сердце колотилось в районе живота и в ушах стоял звон. В этот раз помог сосед дядя Леша. Он вышел на лестницу чистить пылесос. Пока он гремел крышкой мусоропровода, я взлетела к своей квартире.

Уж не знаю, что произошло у родителей во время моего отсутствия, но отец не задавал мне никаких провокационных вопросов, откуда я взяла деньги и почему бросила работу. Они узнали, что я бросила работу, потому что во время моего отсутствия позвонила из магазина эта стерва Алла Федоровна и сказала, что раз я не вышла на работу без предупреждения, то могу считать себя уволенной с сегодняшнего числа. Ну, мало ее бандиты по асфальту поваляли!

Я переоделась, поела с аппетитом маминого борща и немного успокоилась.

– Как телевизор работает? – заглянула я в комнату родителей.

– Нормально, – пробурчал отец.

Это для него очень даже вежливый ответ. По утрам, например, он никогда не говорит: «Доброе утро» и сам не отвечает. Еще он не здоровается с соседями, просто не реагирует на их присутствие. Такой уж человек. «Бывают хуже!» – неизменно отвечала мать, когда я раньше обращала ее внимание на такое поведение отца. И я привыкла, теперь ничему не удивляюсь, только пожимаю плечами.

По телевизору шли новости, и я присела посмотреть. Молодой человек, приятно улыбаясь, сообщил нам, что заседание комиссии по вопросу строительства детского развлекательного центра – «Невского Диснейленда», как его стали называть журналисты, сегодня не состоялось, потому что на комиссию не был представлен доклад экспертов. А доклад экспертов не был представлен в связи с болезнью главного эксперта профессора Шереметьева.

Про «Невский Диснейленд» очень много говорили и писали по телевидению и в газетах, так что даже я о нем слышала. Там намечалось что-то грандиозное. Городок на природе, конечно, не такой, как настоящий «Диснейленд», но все же детишкам было бы там очень интересно. Центр был задуман, как место отдыха для всех членов семьи, и поговаривали, что даже переведут потом со временем туда зоопарк. Санкт-Петербургский зоопарк – это позор нашего города, поэтому жители с энтузиазмом восприняли идею строительства. Меня вообще-то в нынешнем моем состоянии мало волновало строительство «Невского Диснейленда», но хотелось что-либо выяснить про взрыв на Витебском вокзале. Поэтому я честно прослушала про все события, что случились сегодня в нашем городе, – где лопнула труба и залило целую улицу, в какой школе дети устроили выставку рисунков или спичечных домиков, и уже перед сообщением о погоде диктор невзначай упомянул, что на Витебском вокзале взорвалась сегодня утром машина, в которой находились трое человек, которые незадолго до этого прибыли к вокзалу на джипе. Джип с места происшествия скрылся, но был обнаружен сотрудниками милиции в Обводном канале. В этом месте показали кадры обгорелой машины, а также как какие-то люди с помощью подъемного крана вытаскивали из воды джип. «Дело ясное, – произнес голос за кадром, – снова криминальная разборка. Хорошо, что не пострадали случайные люди».

«Еще бы! – ответила я про себя. – Я тщательно подготовила операцию».

Я пожелала родителям спокойной ночи, причем отец, как обычно, не ответил, и удалилась к себе. Было не поздно, но я сегодня очень устала, переволновалась и почти не спала ночью. Однако сейчас было не до сна, нужно хорошенько подумать.

Что же случилось сегодня вечером? Звонил шантажист, я назначила ему встречу. Там мы долго беседовали, а потом, когда он четко выразил свои требования, его убили. Кто убил? Совершенно непонятно, ясно, что не тот, кто хотел убить меня. Зачем убил? Чтобы старик мне не мешал, сообразила я. Но чему он мешал? Он просил денег, допустим, я бы денег ему не дала, стала бы его вычислять. А как поступают в таких случаях те, кого шантажируют? Либо платят, либо не платят. Тогда, во втором случае, либо тот, кто шантажирует, заявляет на них в милицию, либо тот, кого шантажируют, убивает шантажиста. Так всегда пишут в книгах, а книжек в своей жизни я прочитала много, и отец ничего не мог поделать с этим моим пристрастием, хоть очень его не одобрял. Я ничем не выразила моего согласия платить шантажисту, из чего слушавшие нас люди могли подумать, что старый паразит настучит на нас с ненаглядным в милицию… Спокойно мог он это сделать по вредности характера, когда убедился бы, что денег не получит. Вот! Кому-то очень не нужно, чтобы моей персоной заинтересовалась милиция. Что ж, тут мы с ним солидарны.

Что-то еще мелькнуло, какая-то важная мысль. Я уже осознала ее, но теперь сформулировала окончательно. Вся операция по убийству шантажиста была возможна, только если неизвестные были полностью в курсе всех моих передвижений. То есть они знали, что я приду в Екатерининский садик. Откуда? «Это же элементарно, Ватсон! – ответила я себе. – Они прослушивают телефон». Они узнали, что свидание будет на второй справа скамейке, поставили там микрофон – а что, очень даже возможно, – прослушали весь разговор и укокошили старикашку (так ему и надо!) прямо у меня на глазах, чтобы дать мне понять, что старик больше не будет мешать. Да, но у него там какой-то заветный конвертик, где все описано… А, пустое все! Никого это не волнует! И конвертик уже изъяли и выбросили.

«Стоп, девочка! – Я поудобнее вытянулась на диване. – Кажется, тебя заносит! Кто такие они и зачем им понадобилось меня оберегать от милиции? Подслушивающие устройства, микрофоны в скамейках… – это чересчур. А убитая девушка, а взрыв «копейки», а смерть шантажиста – это не чересчур?» – возразила я сама себе.

Давно следовало признать, что жизнь моя совершенно изменилась, что вокруг меня другой мир, непохожий на прежний, исключая только родителей. Хотя то, что отец принял спокойно подарки и не стал расспрашивать, говорит о том, что родители тоже изменились.

Но больно уж фантастично все… непохоже на правду, прямо как в кино… А может, это мне все снится? Уж очень долгий получается сон, прямо летаргический.

Я вскочила с дивана, залезла в ящик стола и нащупала там пачку долларов. Нет, не сон, деньги-то настоящие!

То есть мир вокруг не изменился, просто меня против воли втянули в какую-то игру, и я не знаю, кому и зачем это нужно. Но полно, против воли ли? Я вспомнила тягучие долгие дни, похожие один на другой… Не хочу даже вспоминать ту жизнь!

И вместо того, чтоб удивляться и приходить в ужас, я спокойно приму правила игры, только буду делать не то, чего хотят от меня неизвестные, а то, что в первую очередь нужно мне. А что мне в первую очередь необходимо? Избавиться от черного киллера, потому что, находясь дальше в таком напряжении, я просто не выдержу. Это же надо, в собственную парадную зайти не могу!

Я сама должна заманить киллера в ловушку. Буду действовать смело и решительно, потому что третья его попытка может оказаться успешной. Но для этого придется сделать ряд допущений. Допустим, что киллер прослушивает мои телефонные разговоры. Если это делает кто-то другой, то почему бы этого не делать и ему? Далее, допустим, что киллер тоже нервничает, потому что два раза у него сорвалось. И ему нужно же выполнить задание, а то потеряет доверие. Пока я не буду ломать голову, кто дал ему это задание. Кому понадобилось устранять меня – совершенно обычную молодую женщину?

Я вспомнила место на углу Вознесенского и Садовой, где сидела сегодня в скверике. Напротив дом с башенкой, откуда скверик и все находящиеся в нем как на ладони. Значит, надо заманить туда киллера, то есть в башенку. У меня созрел грандиозный план. О том, что он совершенно бредовый, я старалась не думать. Если они со мной так, то и я с ними так же. Играть так играть! И проигравшему – смерть.

Однако для выполнения моего плана нужно было заполучить ненаглядного. Ужасно не хотелось снова налаживать с ним отношения, но раз надо – значит, надо!

Я притащила в комнату телефонный аппарат и набрала номер. Жаль, что мобильника у него сейчас нет – пропал где-то у бандитов. Было поздно, и трубку взяла его сестра. Узнав меня, она очень приветливо сообщила, что Герочка чувствует себя неплохо, ел три раза в день с большим аппетитом, а также два раза принимал душ. В остальное время он спал или просто лежал на диване и даже телевизор не смотрел, чтобы не расстраиваться. С работы он отпросился на три дня – здоровье нужно поправить. У него побаливает синяк на животе, но в целом никаких особенных отклонений она не заметила.

– А как бы ему трубочку передать? – спросила я, терпеливо прослушав бюллетень о здоровье ненаглядного.

– О, это трудно, он уже спать лег. Но я его разбужу! – сообщила она с радостной готовностью.

– Уж будь так добра, хоть пинками, но разбуди, он мне очень нужен!

Послышались шум, возня, какие-то звуки, и наконец, когда я уже прокляла все на свете, сидя у телефона, в трубке раздался сонный голос ненаглядного.

– Здравствуй, дорогой! – пропела я как могла нежно. – Как ты себя чувствуешь?

– Это ты, – недовольно засопел он, – что так поздно? И вообще, что за срочность?

– Я, дорогой, очень соскучилась, – протянула я, – сегодня захотела тебя услышать, а завтра хочу обязательно увидеть.

Ненаглядный задумался на мгновение, а потом пробурчал что-то нечленораздельное, но я поняла, что он не хочет меня слышать, видеть и вообще хочет скорее забыть, что мы с ним были знакомы.

Нет, ну как вам это понравится, а? Я спасла его от бандитов, я рисковала жизнью, а могла, между прочим, спокойненько слинять с деньгами, я помогла ему избавиться от трупа его же девки, а он, видите ли, на меня сердится!

– Чем ты недоволен? – холодно спросила я.

– Ничем, – стушевался он, – я просто расстроен, что потерял машину.

– Зато у тебя осталась жизнь, хотя, ей-богу, от машины было больше пользы! – рассердилась я.

Он хрюкнул обиженно, но промолчал.

– Значит, так, – отчеканила я. – Хотела по-хорошему, но раз ты не понимаешь, пеняй на себя. Завтра в шесть вечера будешь на углу Садовой и Вознесенского.

– Чего это я туда пойду? – заворчал ненаглядный.

– А того, что нам срочно нужно переговорить. А по телефону я не могу.

– О чем говорить? – ныл ненаглядный, очевидно, ему очень не хотелось переться в такую даль на общественном транспорте.

– О взорвавшейся машине. К тебе милиция еще не приходила?

– Нет. – По интонации, с которой он произнес это слово, я поняла, что он перетрусил.

– Ну так придет – машина-то твоя взорвалась.

– А-а-а…

– Не «а», а придешь завтра, и я скажу тебе, что говорить в милиции.

Тут его сестра, которой надоело слушать наши препирательства, вырвала у него трубку и сказала, чтобы я не беспокоилась, что раз мне нужно, то она попросит соседку посидеть с матерью, а сама приволочет ненаглядного хоть за шкирку в указанное место к назначенному сроку.

На ненаглядного-то мне в конечном счете было наплевать, ведь он не задумываясь сдал меня бандитам, но совершенно не хотелось, чтобы его сестра рисковала жизнью. Так что я сердечно ее поблагодарила и сказала, что будет достаточно, если она просто выпроводит ненаглядного из дома за час до указанного срока, а там уж он как-нибудь сам доберется. На том и порешили, тем более что ненаглядный очень удивился, обнаружив в собственном доме бунт на корабле, то есть такое отношение со стороны ранее во всем покорной сестры.

Утром я проснулась очень рано с горячей надеждой, что вчера вечером киллер подслушал наш с ненаглядным разговор и за ночь успел принять кое-какие меры. Если нет, и я, как выражаются в кино, тяну пустышку, то я ничем не рисковала. Так или иначе, следовало срочно проверить мои умозаключения.

Я снова прогулялась по магазинам и вернулась с коробками и пакетами. В этот раз мне нужна была скромная, но приличная одежда – я собиралась произвести впечатление серьезной работающей женщины. Отец с утра поехал на строительный рынок – он вечно покупает какие-то реечки, досочки, что-то мастерит на даче. Мать, как обычно, удалилась на кухню и мне не мешала. Я осталась довольна покупками, переоделась, привязала под пальто к животу пистолет и собралась уходить.

– Мама… если я долго не вернусь… там в ящике…

– Что – в ящике? – спросила мать из кухни.

– Сама найдешь! – крикнула я на бегу, сочтя свой долг выполненным. Если киллер окажется удачливее меня, у родителей будут деньги, которых им хватит надолго.

В большую тяжелую дверь дома с башней сплошным потоком вливались посетители. Примерно половину этого потока составляли молодые или моложавые прилично одетые женщины с портфелями и папками – бухгалтеры, направляющиеся в районную налоговую инспекцию. Вторую половину – немолодые и плохо одетые люди – посетители районного жилищного управления и других административных служб, в основном старики, приватизирующие свою нищенскую жилплощадь, чтобы оставить хоть какое-то наследство любимым внукам.

Тех и других посетителей дома с башней объединяло выражение озабоченности на лицах. Бухгалтеры, кроме портфелей и папок, были вооружены коробками конфет, без которых к налоговому инспектору лучше не подходить.

Влившись в дружный поток посетителей, я вошла в дом. Внутри поток протекал сквозь металлическую раму, определявшую наличие металла. Возле рамы скучали два охранника в форме. Рама звенела почти все время – многие дамы-бухгалтеры были увешаны цепочками, пряжками и прочей металлической амуницией. Охранники лениво оглядывали входящих и не обращали внимания на звонки. Я, сделав уверенное лицо, проскользнула сквозь раму. Рама зазвенела, охранники окинули меня оценивающим взглядом и не шевельнулись. Я пошла вверх по лестнице, с облегчением переведя дух. Пистолет неприятно холодил живот, но мне удалось проскочить с ним беспрепятственно. Я была с виду так же безобидна, как толпы бухгалтеров, и даже если лицо было взволнованно, то кто же не волнуется, когда идет в налоговую инспекцию?

Я поднялась на четвертый этаж. Лестница закончилась, а ведь здание шестиэтажное, не считая башни… Вопросов задавать я не хотела, чтобы меня не запомнили, и поэтому с деловым видом пошла по коридору, как и многие другие посетители. Наконец я увидела дверь, за которой начиналась еще одна лестница. Поднялась на пятый этаж, на шестой… Дальше лестницы не было. Мысленно вспомнив расположение башни, повернула налево от лестницы. На этом этаже людей оказалось гораздо меньше, и вид у них был еще более озабоченный. Проходя мимо одной из дверей, я увидела табличку «Районное управление налоговой полиции. Отдел взыскания недоимок».

Криво усмехнувшись, пошла дальше по коридору.

Коридор закончился дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещен».

Я оглянулась и посильнее налегла на эту дверь. С жутким скрипом дверь подалась, я проскользнула за нее и закрыла за собой.

За дверью была еще одна лестничная площадка. Вниз уходила обыкновенная лестница, только очень грязная, давно не крашенная – видимо, какой-нибудь аварийный выход.

С этой же площадки наверх вела железная лесенка вроде стремянки, только установленной намертво. Стремянка упиралась в потолочный люк. Я тяжело вздохнула, подобрала длинное пальто и полезла наверх.

Люк открылся довольно легко и почти без скрипа – похоже, им недавно пользовались и даже смазали петли. Я очутилась в башне. Помещение оказалось не очень большое. Я подошла к одному из четырех окон, расположенных по кругу. Это окно выходило на Садовую, и только из него был отчетливо виден скверик, в котором я назначила свидание ненаглядному.

Если моя теория насчет подслушивания телефона верна и киллер придет в ловушку, то сама ловушка – вот она, здесь… Вопрос только в том, смогу ли я ее захлопнуть. Я потрогала рукоятку пистолета, врезавшуюся в живот, и почувствовала себя неуверенно. Правда, весьма вероятно, что я ошиблась и никто сюда не придет… По крайней мере, сейчас я тут одна, и надо этим воспользоваться. Я огляделась по сторонам. Башня давно уже использовалась для хранения всякого хлама. На полу живописной грудой были свалены старые сломанные стулья, даже несколько кресел с продранной обивкой. Горой лежали коробки с конторскими книгами и стопками бумаг, наверху этой горы возвышался чугунный бюст Ленина. Посредине комнаты проходила упиравшаяся в потолок огромная труба – какой-нибудь вентиляционный канал. Внутри этой трубы что-то гремело и скрежетало, как будто шло стадо диплодоков.

Я стояла в захламленной башне, и вдруг меня охватило такое же чувство, как в весеннем лесу: чувство полноты жизни, возможной только рядом с опасностью, рядом со смертельным риском… Ноздри затрепетали, как у гончей, вышедшей на верный след. Я повела носом, словно принюхиваясь. Все чувства обострились. Собственно, что я искала? Совершенно непонятно, но со мной творилось что-то необыкновенное. И я доверилась своим ощущениям, не зная и не думая, куда они приведут. Главное: я была на правильном пути, звериная интуиция подсказывала, что не напрасно я пришла сегодня в эту башню, что мой план сработает, должен сработать!

Я снова подошла к тому окну, из которого был виден сквер на другой стороне Садовой. Присмотревшись к подоконнику, увидела, что на нем совершенно нет пыли, в то время как все остальное в этом помещении было покрыто пылью, как снегом посреди зимы. Интересно! Я залезла на подоконник, провела руками по наличникам окна. Руки жили самостоятельной отдельной жизнью, они сами знали, что искать и где. И они нашли. За верхний наличник окна был засунут длинный тяжелый предмет, обернутый светлой холстиной. Я осторожно с замиранием сердца развернула холст.

Конечно, мне не приходилось раньше держать в руках снайперскую винтовку, но что это именно она, я поняла сразу – в кино такие вещи показывают очень часто.

Ага! Кажется, зверь идет в ловушку! Теперь бы только эту ловушку захлопнуть… Я поняла: черный киллер подслушал мой разговор с ненаглядным, осмотрел место нашей встречи и увидел ту единственную точку, откуда скверик как на ладони. Поскольку пронести винтовку днем мимо охранников вряд ли возможно – мой черный друг похож на скромного бухгалтера так же, как Майк Тайсон на Винни-Пуха, и охранники явно заинтересуются его багажом, – поэтому он решил принести оружие заранее. Как уж он пробрался сюда ночью – я не знаю, но факт остается фактом. Киллер принес винтовку, осмотрел место будущей операции, при этом вытер пыль с подоконника… Все это очень хорошо, моя идея сработала, но вот как теперь обезвредить вооруженного киллера?

Я снова доверилась своему подсознанию… И мысль появилась, как рыбка, прыгающая из воды. Я осторожно взяла винтовку за ствол. Толстая трубка на стволе – это, надо понимать, глушитель. Напрягая все силы, я отвинтила эту трубку, потом нашла на полу камешек, который вплотную влез в ствол винтовки, как пробка в горлышко винной бутылки. Затем я туго навернула глушитель на прежнее место. Конечно, я очень плохо разбираюсь в оружии, скорее, совсем никак, но какие-то представления, сохранившиеся у меня от школьного курса физики, говорили, что вряд ли теперь эту винтовку можно считать полноценным оружием. Так… Наши шансы немного уравнялись. Может быть, безоружного киллера я все-таки смогу обезвредить?

Теперь возникла следующая задача: нужно было куда-то спрятаться. Причем спрятаться так, чтобы киллер меня не нашел, а я его видела и могла что-нибудь сделать. Даже мысленно я не могла произнести, что я собиралась выстрелить в него, убить его… Я мысленно говорила: я его обезврежу, я что-нибудь с ним сделаю… Хотя пора бы уже было перестать прятать голову под крыло и осознать твердо, что либо не станет киллера, либо меня. Поскольку себя я люблю больше, нужно жертвовать киллером.

Еще раз внимательно оглядев помещение, я обратила внимание на то место, где вентиляционная труба уходила в потолок. Между потолком и трубой была довольно широкая щель, в которую, пожалуй, можно пролезть. По краю трубы привинчены металлические уголки, представлявшие собой очень неудобную и очень опасную лесенку, но лучше плохая лестница, чем никакой. Я еще раз огляделась и полезла наверх. Едва не сорвавшись, здорово ободрав руки, я добралась до потолка и с трудом протиснулась в промежуток между настилом и трубой. Наверху было совсем темно. Я кое-как устроилась и выглянула в проем. Нужное окно было как на ладони. Позиция получилась прекрасной: я увижу киллера, а он, даже если не удастся его… обезвредить, чтобы добраться до меня, должен будет карабкаться по трубе. Я приготовилась к долгому ожиданию. Здесь было неудобно, грязно, но в целом терпимо. Подложив кулак под подбородок, я замерла. Время текло очень медленно. Вдруг сзади послышался громкий шорох. Я вздрогнула: неужели, кроме всех неприятностей, мне предстоит еще воевать с мышами? Надо признаться, я их очень боюсь… Киллер – ладно, с ним я уже как-то смирилась, но мыши – это уже чересчур!

К счастью, шорох затих и больше не повторялся. Я уже отлежала себе все, что только можно, и собралась было немножко размяться, как вдруг внизу послышался скрип осторожно открывающегося люка. Я застыла и наклонилась, чтобы разглядеть того, кто пришел в мою гостеприимно распахнутую ловушку.

Конечно, когда смотришь сверху, человек не похож на самого себя, но все-таки в том, что в люк пролез не черный киллер, я была совершенно уверена. Этот человек был старше, пониже ростом, более коренастый и плотный. В его движениях было что-то знакомое, и, еще присмотревшись, я подумала, что он очень похож на того подозрительного мужичка с бутылками, который прошел мимо скамейки в «Катином садике», после чего недоброй памяти шантажист Геннадий Сергеевич утратил всяческий интерес к жизни. Конечно, я не была в этом стопроцентно уверена, поскольку сейчас этот человек совершенно не был похож на бомжа, да и позиция для наблюдения у меня оказалась не самая благоприятная, но сходство безусловно имелось.

Я очень расстроилась: выходит, мне придется разбираться не только с черным киллером, а еще и с этим «бомжом»! А я-то думала, что он играет на другой стороне… Противники мои размножались, как кролики весной. Однако, продолжая наблюдать за гостем, я удивлялась все больше и больше. Он и не думал доставать из тайника снайперскую винтовку. Вместо этого внимательно оглядел помещения, нагнулся, передвинул одно из сломанных кресел. От напряжения заболели глаза, я зажмурилась, а когда открыла глаза – моего незваного гостя не было. Просто не было! Он исчез, испарился, растворился в воздухе… Только что он стоял возле кучи хлама – и все!

Я пыталась внимательно рассмотреть всю рухлядь, валявшуюся внизу, – вдруг найду краешек ноги или левое ухо. Это напоминало разгадывание головоломки из детского журнала «Мурзилка», когда нужно было найти на картинке десять волков или зайцев – один сливался с ветками дерева, другой выглядывал из облаков… Но там я их всегда находила – если и не десять, то уж восемь или девять обязательно, а здесь, сколько ни вглядывалась в сломанную мебель и старые бумаги, – ничего похожего на человека не могла найти.

Я пришла в восторг: вот это профессионал! Правда, при этом я слегка расстроилась: что же это выходит, значит, этот человек тоже поджидает снайпера? Он думает, что тот попадется в ловушку и останется только эту ловушку захлопнуть? Мне стало немного обидно: ведь я сама расставила этот капкан, а неизвестный тип пришел на готовенькое! С другой стороны, я вспомнила, как ловко он разделался с шантажистом, и решила, что с киллером он тоже справится… Если, конечно, это входит в его планы.

Снова началось мучительное ожидание. Время опять двигалось медленно, как беременная черепаха. Правда, теперь мне было интереснее: во-первых, я была не одна, а в компании все веселей, даже ожидание. Во-вторых, я пыталась найти своего ловкого соседа, а разгадывание шарад и головоломок здорово сокращает время. Однако, когда я, стараясь абсолютно не издавать никаких звуков и по возможности даже дышать через раз, сдвинула к свету левую руку и посмотрела на часы, то с удивлением увидела, что до назначенного мной свидания остается еще целый час.

Но как раз в это мгновение внизу снова раздался еле слышный скрип люка. Через несколько секунд в поле зрения появился он – тот, кого я с нетерпением и страхом ждала, – молодой человек, уже дважды покушавшийся на мою жизнь. Он и не думал о том, чтобы сменить костюм, – по-прежнему был в черной куртке и шапочке, надвинутой на глаза. Очевидно, у киллеров такая спецодежда.

Мягкой пружинистой походкой черный киллер подошел к окну. Здесь он остановился и напряженно огляделся по сторонам. Его поза выражала недоверие и агрессию. Казалось, что он принюхивается, хищно раздувая ноздри, хотя, конечно, я не могла этого видеть со своей смотровой вышки. Видимо, он ощутил чье-то присутствие. Сработало его шестое чувство. Киллер еще раз внимательно осмотрелся, затем вскочил на подоконник и одним движением вытащил из тайника свою винтовку. Держа ее в руках, он снова обвел взглядом комнату. Обостренный инстинкт хищного зверя, инстинкт охотника и убийцы говорил ему, что в помещении есть еще кто-то. Дальнейшие события заняли, может быть, сотую долю секунды, хотя в моей памяти они запечатлелись в мельчайших подробностях и долго еще стояли перед внутренним взором.

Киллер, наверное, разгадал ту шараду, которая была мне не по силам, – нашел второго охотника, спрятавшегося в груде хлама. А может, тот сам решил нанести упреждающий удар и вынырнул из своего укрытия. Во всяком случае, из горы сломанной мебели выкатился стремительный сгусток энергии, в котором трудно было узнать коренастого плотного человека, накануне артистично изображавшего бомжа в «Катином садике». «Бомж» выбросил руку, и в черного киллера полетел нож. Но тот уже вскинул винтовку и грохнул выстрел… Что такое? Почему выстрел оказался таким громким – ведь на винтовке был глушитель? И что произошло с этой винтовкой? И что случилось с самим киллером?

Он покачнулся и упал на спину. Рукоятка ножа торчала у него под подбородком, а снайперская винтовка, сжатая в неживых уже руках, превратилась в уродливый железный цветок. Ствол разорвало пороховыми газами, он расцвел узкими неровными лепестками, глушитель отлетел в сторону.

«Браво! – восхитилась я. – Ведь это моих рук дело! Это я так ловко испортила винтовку мерзавцу. Ай да Катя, ай да… как там Пушкин говорил?»

Второй участник разыгравшейся внизу драмы быстро встал на ноги, подошел к своему поверженному противнику, наклонился, осматривая винтовку. Вся его поза выражала недоумение. Затем он выпрямился и еще раз внимательно огляделся по сторонам. Конечно, он догадался, что у развернувшихся на чердаке районного налогового управления драматических событий был еще один заинтересованный свидетель, а скорее – участник или даже организатор…

Он мгновенно развернулся и обежал цепким взглядом комнату. Я перестала дышать и даже боялась опустить глаза, чтобы он не услышал шороха ресниц. Он посмотрел наверх, и вот тогда я представила, что я – мумия, лежу здесь уже две тысячи лет и не имею к Кате Дроздовой никакого отношения. Это помогло. Мужичок хмыкнул совсем по-домашнему, вытащил свой нож из трупа и ушел, на прощанье оглянувшись. Мне показалось даже, что он подмигнул, но, возможно, я ошибаюсь. А вот интересно, как он протащил нож через охрану внизу? И тут я поняла, что он проник в башню совершенно другим путем, не так, как я. А мне следовало поторопиться и поскорее покинуть это помещение, где оставался свежеприконченный труп. Совершенно ни к чему было тут торчать – вдруг кто-то слышал выстрел и придет проверить…

С большими предосторожностями я сползла вниз и попыталась оглядеть свою одежду. В таком виде невозможно было идти на выход. И хотя пальто я предусмотрительно сняла, когда лезла наверх, но пришлось тащить его с собой, так что оно здорово помялось. Тем не менее нужно было на что-то решаться. Время без десяти шесть, контора закрывается.

Я подошла к окну и выглянула осторожненько. Внизу виднелся, как на ладони, скверик с несколькими чахлыми деревцами… а вот и ненаглядный собственной персоной сидит на скамеечке. Ну надо же, пришел заранее! Видно, сестра его накачала. Я вгляделась и не поверила своим глазам: в руках у ненаглядного был букет цветов! Правда, букет – это громко сказано, на самом деле всего лишь скромненький букетик гиацинтов, но тем не менее раньше он никогда не приносил мне цветов. Да, по правде сказать, не помню, кто и приносил. Разве что на работе ко дню рождения и на Восьмое марта подарят дежурный букет…

Господи, рядом с трупом я думаю о цветах! Совсем с ума сошла. Но присутствие трупа меня беспокоило только потому, что могут прийти и застать меня на месте преступления, а так – что ж, киллера совершенно не жалко. В его работе всегда существует профессиональный риск. За что, как говорится, боролся, на то и напоролся.

Размышляя так, я вытряхнула пальто, обтерла сумочку, повязалась шарфом, а голову оставила в этот раз непокрытой – пускай все смотрят на рыжие волосы, которые сразу бросаются в глаза, тогда не заметят помятого пальто. Подумав, я решила оставить пистолет здесь, чтобы не было с собой ничего криминального, обтерла его носовым платком, чтобы не было отпечатков, и закопала в углу в кучу бумаг.

Начнем, благословясь, как говорит отец, когда он в хорошем настроении. Я откинула крышку люка в полу и осторожно начала спускаться по железной лесенке. Проклятая лестница звенела, но я надеялась, что шум, исходящий из вентиляционной трубы – там по-прежнему резвилось стадо диплодоков – заглушит мои шаги. Вот и старая дверь, что ведет в коридор шестого этажа. Отсюда вниз тоже вела лестница – аварийный выход, но я отказалась от мысли спуститься по этой лестнице вниз. Скорей всего, дверь на улицу заперта.

Проходя в башню три часа назад, я оставила дверь приоткрытой – уж очень трудно было ее закрыть, потому что петли проржавели, – и сейчас застала ее в таком же виде. С трудом протиснувшись в дверь, я сделала несколько шагов по коридору, как вдруг сзади раздался окрик:

– Эй! Ты чего это там делала?

Ко мне подходил дядька лет пятидесяти – не то сторож, не то кто-то из хозяйственной части.

– А вам-то что? – огрызнулась я на ходу.

– А то, что там табличка висит – «Посторонним вход воспрещен!» – нудил он, поспешая за мной.

– Тогда замок повесьте! – буркнула я, не оборачиваясь, припустив еще быстрее.

– Тебя замок не касается, а если табличка, то ходить нельзя. Так что ты там делала? – Он подошел и схватил меня за плечо.

– Бюстгальтер застегивала! – выпалила я ему в лицо.

– А-а, – остыл дядька, – так бы сразу и говорила. – И он повернулся, чтобы идти по своим делам.

В это время открылась дверь в комнату, где располагалась налоговая полиция, и оттуда вышел ну такой мерзкий тип, что просто скулы сводило.

– Вы, девушка, ко мне? – проскрипел он, оглядев меня с головы до ног.

– Да нет, я еще столько не наворовала! – брякнула я и припустила по коридору, кипя от злости.

Ну надо же так влипнуть! Двое меня видели, и, надо полагать, им в память врезались мои рыжие волосы. Перекраситься, что ли?

Путь вниз был долгим, и я немного успокоилась, подумав, что вряд ли у сторожа хватит служебного рвения лезть в башню, в лучшем случае повесит замок на дверь или просто махнет рукой. Невольно меня передернуло, когда представила, что убитого никто не найдет никогда… А, сам виноват!

Хоть я опоздала всего на пятнадцать минут, ненаглядный взглянул на меня с тихим упреком в глазах, что раньше ему было совершенно несвойственно. Раньше он требовал от меня безукоризненной точности и долго воспитывал за каждую просроченную минуту.

– Пойдем отсюда куда-нибудь быстрее! – вместо приветствия сказала я.

– А зачем тогда нужно было здесь встречаться? – заворчал он.

Очень захотелось обрисовать ему всю ситуацию с черным киллером, заодно рассказать про вчерашнего шантажиста, про то, что его убили прямо у меня на глазах, но я представила, как ненаглядный будет выглядеть, узнай он, что пятнадцать минут сидел на лавочке и представлял собой живую мишень, и отбросила эту мысль с большим сожалением. Мой бывший любовник просто растечется на месте от страха, и придется собирать все, что от него останется, в полиэтиленовый пакет.

– Знаю, что тебе не хочется меня видеть, но есть такое слово – надо! – усмехнулась я и взяла его под руку.

– Да нет, – промямлил он и протянул мне букетик гиацинтов.

Мы пошли довольно быстрым шагом, мне хотелось поскорее удалиться от дома с башней и расслабиться. Погода была чудесная, весна полностью вступила в свои права. Вечернее солнце отражалась в окнах и слепило глаза. Люди шли по улице разомлевшие и радостные в предвкушении лета и отпусков. Мой спутник хоть и был совершеннейшим тюфяком, но все же рука, на которую я опиралась, была по-мужски сильной. Было приятно на недолгое время отвлечься от забот и отдаться весеннему настроению. Я дышала полной грудью и ни о чем не думала, пока не очнулась от возгласа ненаглядного:

– Слушай, ну сколько же можно? Мы уже час ходим по городу и молчим!

– А-а, – я с сожалением вернулась в действительность, – весна, как видишь, хорошая погода. Что, устал? Раньше-то все на машине ездил…

– Вот по поводу машины, – начал он хмуро, – что теперь будет?

– Да ничего не будет! – Я пожала плечами. – Ты заявление об угоне оставил?

– Еще нет, но завтра туда пойду.

– Не тяни с этим, – поучающе начала я, – а то потом могут возникнуть подозрения. Значит, завтра идешь и заявляешь, что у тебя угнали машину и что видел ты ее последний раз утром в понедельник, когда приехал на ней из дома. А вечером в понедельник ты со мной должен был отправиться в гости, знал, что там напьешься, и поэтому оставил машину на стоянке – думал, что на старую «копейку» никто не польстится. В понедельник ты вернулся домой поздно и очень пьяный, спал весь день, а вечером во вторник поехал проверить, как там машина. И не нашел ее на стоянке. Стоянка у вас не охраняемая, кто угодно мог машину взять, тем более что у тебя и сигнализации нету. Вот в среду утром ты и придешь в милицию. А новости ты не смотрел, да если бы и смотрел, то не опознал бы свою машину в той, сгоревшей. Пусть уж милиция сама догадается. Они пока там расследование проведут. Во всяком случае, взрыв в пять утра был?

– Ну да… – неуверенно пробормотал ненаглядный.

– А ты в это время уже давно дома спал, сестра подтвердит.

– Думаешь, подтвердит?

– За нее не беспокойся, сестренка у тебя – женщина решительная. Что надо, то и подтвердит, чтобы брата от неприятностей спасти.

– Да, а я вот, наверное, так бы не смог… – вздохнул он, – не люблю врать.

– Очень интересно! Можно подумать, что я люблю! – возмутилась я. – Если другого выхода нет!

– Послушай, – перебил он, – а что там на самом деле случилось с машиной?

– А ты что – не знаешь? Машина взорвалась, в ней бандиты, что дало нам возможность спастись, – неохотно ответила я. – Если же тебя интересует, не я ли подложила в машину взрывное устройство, то отвечу: не я. А кто это сделал – тебе знать не нужно. Как выражались твои знакомые, что отлупили тебя в подвале, – меньше знаешь – крепче спишь.

Вспомнив про бандитов, ненаглядный поглядел на меня с тоской во взоре.

– Если бы не подвернулась машина с бомбой, нас бы уже не было в живых, – мстительно заговорила я. – Надеюсь, ты понимаешь, что после того, как я отдала им деньги, они бы тут же нас убили?

– Понимаю, – неожиданно здраво ответил он.

– Вот и умница! – обрадовалась я. – Так что сделай все, как я тебе сказала, и вскоре этот неприятный инцидент забудется. Вон моя маршрутка. Прощай, дорогой Гера! Спасибо за цветы! Кстати, ответь, только честно: ты сам про цветы додумался или сестра посоветовала?

Он не ответил, лишь отвернулся и засопел, из чего я сделала вывод, что про цветы додумалась сестра. Но ненаглядный смотрел виновато и ужасно покраснел, прямо стал весь багровый. Это хорошо, ему на пользу. Только какое мне до этого дело? Уж больше-то я точно его никогда не увижу!

Секретарша поставила на стол чашку кофе и, увидев выражение лица шефа, мгновенно упорхнула, плотно затворив за собой дверь кабинета.

Он остался один. Один. Он всегда был один. Ни на кого нельзя было положиться. Все вокруг только и ждали, когда он совершит какой-нибудь промах, когда он споткнется, чтобы наброситься всей стаей и разорвать, разорвать на куски… Никому нельзя верить. Правильно поступал товарищ Сталин: никому не доверял, никого не приближал надолго. Незаменимых у нас нет… И еще: нет человека – нет проблемы…

Но вот ведь – нет больше этого поганого упрямого старика, а проблема есть. И никак не рассасывается эта чертова проблема… Конечно, он погорячился тогда, не удержал себя в руках, да что уж теперь об этом говорить. Теперь важно, чтобы не пронюхал никто из этой чертовой стаи, из этой своры.

Ну что же этот хваленый специалист не звонит? Ведь ему дан специально для одного звонка номер мобильного телефона. Как было бы славно: зазвонил бы сейчас телефон, мужской голос спросил бы: «Это Алексей? Нет? Извините. Я ошибся номером». И все. Можно выбросить этот мобильник и успокоиться: нет человека – нет проблемы.

Хозяин кабинета уставился на чертов телефон, который и не думал звонить.

Ведь этого специалиста рекомендовали очень надежные люди. Конечно, хозяин кабинета обращался к ним не сам, не напрямую – как можно… И вот вам этот «профи»: две неудачные попытки – сначала задушил какую-то совершенно постороннюю девицу, потом вообще взорвал целую банду, а проблема по-прежнему не решена. Сегодня ему был дан последний шанс, абсолютно верный случай. Для хорошего снайпера не вопрос. Он должен был позвонить уже час назад… Неужели снова прокол, неужели проклятая баба опять вывернулась, опять выжила благодаря своему немыслимому, проклятому, феноменальному везению?

Хозяин огромного кабинета пригубил кофе, поморщился и поставил чашку обратно.

Кофе совершенно остыл.

Дома я поставила голубые гиацинты в вазочку и долго ими любовалась. Ведь совершенно неважно, кто подарил цветы, важно, что они есть и стоят тут, такие милые… После сегодняшней истории в башне на меня снизошло умиротворение. Думаю, что за те несколько дней от опасностей, поджидавших на каждом шагу, я немного утомилась и теперь заслужила хотя бы один тихий спокойный вечер. Дольше нельзя, потому что опять нагрянет скука – испытанная подруга дней моих суровых. Но отдохнуть от напряжения перед телевизором просто необходимо.

Отец с гордостью показывал мне, как он ловко управляется с техникой. Потом я помогла маме разобраться в инструкции к кухонному комбайну, затем мы ужинали, а после все семейство уселось перед телевизором.

Снова передавали новости. Конечно, про взорвавшуюся машину с бандитами не было сказано ни слова – много чести. Не настолько важные персоны, чтобы упоминать о них в новостях несколько раз. Сегодня журналистов волновало совершенно другое происшествие.

Заседание комиссии по строительству детского развлекательного центра, то бишь «Невского Диснейленда», сегодня опять не состоялось. Но теперь уже вездесущие репортеры пронюхали, что дело было вовсе не в болезни профессора Шереметьева. Профессор исчез. То есть последний раз его видели в среду днем, он читал лекцию в Институте гидрометеорологии на кафедре охраны окружающей среды. Кроме этого, он еще работал в университете на геологическом факультете, но в тот день, в среду, на вечерние лекции профессор не явился. Близкие профессора – у него была большая семья: жена, дети и внуки – забили тревогу, обзвонили все больницы и обратились в милицию рано утром в четверг. Но там, как водится, ответили, что заявление в розыск они могут принять только через три дня. И что они охотно верят, что заслуженный деятель науки, действительный член Парижской академии естественных наук и профессор Санкт-Петербургского университета Александр Валерианович Шереметьев не может загулять в компании с друзьями настолько, чтобы не прийти домой ночевать, но закон есть закон и порядок есть порядок. Нужно выждать три дня. Родные профессора отвечали на все звонки, что профессор болен. И только в понедельник компетентные органы приняли версию о том, что профессор исчез, и объявили розыск.

– Машиной сбило! – авторитетно заявил отец. – Эти сволочи так гоняют…

– Всех, кто видел этого человека начиная со среды, второй половины дня, просим сообщить по телефону такому-то. – На экране показался телефон милиции, а потом фотография.

Она была черно-белая, очевидно, из личного дела на работе. Профессор на фото выглядел каким-то угрюмым. Но ведь на документах люди всегда неестественно серьезны, они делают такое официальное выражение лица, с каким не ходят в обычной жизни. Что у родных – нормальной фотографии не нашлось, что ли?

– Нельзя, наверное, – вздохнул отец, уловив мое возмущение. – В компетентные органы официальную надо.

– Но как можно узнать человека по такой фотографии?

Хотя… как ни странно, мне лицо профессора показалось знакомым. Эти гладко зачесанные редеющие волосы… крупный нос, слегка нависшие брови… Ерунда какая-то, пойду спать, хоть и не поздно еще. Кто знает, что будет завтра?

Петр Степанович Вахромеев, тот самый, что безуспешно ждал звонка, вызвал своего референта Копылова и, не успела закрыться за ним дверь кабинета, прошипел:

– Где твой чертов специалист?

Копылов испуганно огляделся по сторонам и приложил палец к губам. Вахромеев и сам понимал, что все помещения Управления прослушиваются и ни в коем случае нельзя разговаривать на опасные темы в кабинете, но не мог справиться со своей злостью.

– Конспиратор хренов! – снова прошипел он, но встал из-за стола и быстрым шагом покинул кабинет. – Меня нет! – злобно кинул он очевидное своей ко всему привыкшей секретарше и пошагал в гараж.

Референт еле поспевал следом. В гараже они сели не в служебный «Вольво» Вахромеева, а в скромные «Жигули» Копылова – «Вольво» наверняка так же напичкан электроникой, как и кабинет. Выехали на улицу, остановились в первом переулке. Вахромеев развернулся всем корпусом к референту и рявкнул:

– Что происходит?! Где этот козел? Ему дали точную наводку, оставалось только на спусковой крючок нажать – и куда он пропал?

Референт откашлялся, чтобы справиться с внезапно охрипшим голосом, и тихо сказал:

– Парень не отзывается. Я задействовал аварийный канал связи, а он молчит. Больше того: я следил за объектом. Он туда прошел, а обратно не вышел. А баба эта чертова пришла на встречу как ни в чем не бывало и ушла оттуда жива-здорова.

Вахромеев побагровел.

– Ты, придурок старый, зачем возле объекта светишься? На тебя выйдут – и я погорю!

– Не беспокойтесь, Петр Степаныч. – Копылов посмотрел на шефа, как на несмышленое дитя. – Конечно, я сам не лез, только камеру маленькую установил. Очень уж дело важное, сами понимаете, хотелось под контролем держать…

– Под контролем! – передразнил начальник. – Ну и где же он, твой контроль? Третья осечка! Это уже случайностью не объяснишь. Ты хоть понимаешь, что информация уже пошла в эфир? Не сегодня-завтра чертова баба увидит старика по телевизору, вспомнит все… и куда она после этого побежит? Хорошо, если в милицию, там как-нибудь погасим. А если к телевизионщикам или газетчикам сунется? Да если даже в милицию пойдет и мы сумеем пожар потушить – ты представляешь, чего это будет стоить? И ведь не только деньгами платить придется! Придется влиянием делиться, позиции уступать!

Вахромеев понимал, что говорит лишнее, что простому, как грабли, Копылову это неинтересно и даже непонятно, но злость распирала душу, злость и страх…

Когда я выходила из ванной в халате, смыв косметику и будучи полностью готовой к отходу ко сну, позвонили в дверь.

– Кого еще несет на ночь глядя? – Мать успела раньше меня к входной двери и уже взялась за замок.

– Не открывай! – крикнула я.

– Кто там? – спросила мать, удивленно на меня оглянувшись.

В ответ пробормотали что-то неразборчивое. Мать махнула рукой и отошла от двери, тогда снова раздался требовательный звонок.

– Нет, не разглядеть в глазок, кто там, – проворчала мать и приоткрыла дверь на цепочку.

– Зачем ты? – упрекнула я, но она не послушала.

– Здрассте! – послышалось с лестницы. – Приветствую, Нина!

– Да какая я тебе Нина! – рассердилась мать. – Чего ты ломишься в чужой дом так поздно?

– Да? – удивился мужской голос, судя по всему, сильно навеселе. – А разве Смоковниковы здесь не живут?

– Нет, не живут, и больше тебе скажу, по всей лестнице Смоковниковы не живут, – втолковывала мать через цепочку.

– Так что, мужик, ты не квартиру перепутал, а парадную, а может, вообще дом не тот, – поддержал ее вышедший в прихожую отец.

– Ну надо же! – удивился наш поздний визитер.

Я стояла в прихожей, и вдруг на меня снизошло озарение. Я поняла, почему лицо исчезнувшего профессора Шереметьева показалось мне знакомым. Я вспомнила, где я видела этого человека. В ту самую среду, когда мы с ненаглядным в последний раз были в теткиной квартире и он пошел в душ, в дверь неожиданно позвонили. И я открыла, потому что хотела найти еще какое-нибудь доказательство двуличности ненаглядного. Вдруг принесли бы какое-нибудь письмо или уведомление на его фамилию… Но на лестнице стоял профессор Шереметьев. То есть тогда я этого не знала. Просто пожилой, но бодрый мужчина вежливо осведомился, не это ли квартира пятнадцать?

Теткин дом был старый, и квартиры нумеровались не по порядку. Там что-то делили и перегораживали, в одни квартиры был вход со двора, в другие – с улицы… Рядом с теткиной дверью была квартира под номером четырнадцать, а теткина – не пятнадцатая, а вовсе даже девятнадцатая. А пятнадцатая находилась этажом выше, что я и объяснила вежливому мужчине, извинившись за свой внешний вид, – на мне была только рубашка ненаглядного, которая, впрочем, доходила почти до колен.

Я кинулась в свою комнату и заперла дверь, чтобы никто не мешал думать. А я-то, наивная, думала, что неприятности начались в субботу! Оказывается, они начались в мой предыдущий приход в теткину квартиру – в среду. Именно тогда я совершенно случайно увидела профессора Шереметьева. И после этого кто-то послал черного киллера. «Не сразу, – возразила я, подумав, – не сразу, а в субботу, в следующий мой приход. Но это доказывает, что я на правильном пути!»

Допустим, профессор должен был с кем-то встретиться в доме на улице академика Ландау, в квартире пятнадцать. Встреча была конфиденциальная, раз профессор никому про нее не сказал. Он ошибся дверью и зашел к нам. Но видела его только я, потому что ненаглядный, как всегда, был в душе.

Дальше, профессор поднимается в нужную квартиру и ненароком сообщает тому, кто его там ждет, что ошибся дверью, – просто так, для разговора. Потом… что же случилось потом? Что-то произошло в квартире пятнадцать, после чего профессор исчез. Никто его с тех пор не видел. И, судя по тому, что меня начали преследовать, кому-то очень не нужен свидетель, который видел профессора вечером в среду в доме на улице Ландау.

Мое умиротворенное состояние давно улетучилось. Куда делся профессор Шереметьев? То есть для меня важно не это, а то, что, пока он не отыщется, меня будут преследовать. А если профессора вообще не найдут? Очень даже может быть, что его убили. Хотя это уже из области чистых предположений. Кому понадобилось убивать немолодого приличного человека? Заседание комиссии, – вспомнила я. Профессор должен был дать какое-то заключение. Но тут я пас. Я совершенно в этом не разбираюсь. Знаю только одно: если раньше, начиная с той самой среды до сегодняшнего дня, убийцы еще могли надеяться, что я понятия не имею, за что они на меня ополчились, то теперь, после того, как показали по телевизору фотографию профессора и официально заявили о его исчезновении, я стала для них гораздо опаснее, потому что могу вспомнить про ту встречу и сопоставить события. Что я и сделала.

Ну и что это мне дает? Теперь они будут преследовать меня еще сильнее. И кто такой тот симпатичный, если можно так выразиться про убийцу, мужичок, который избавил меня от шантажиста и пытался избавить от черного киллера? Правда, во втором случае я сама о себе позаботилась, успела раньше него. Похоже, что только так я смогу выпутаться из неприятностей – я должна сама о себе позаботиться. И прежде всего нужно выяснить, кто хочет меня убить, то есть кому я так мешаю. Очевидно, это тот самый человек, который приложил руку к исчезновению профессора Шереметьева. Да, крути не крути, а надо разобраться, что это комиссия за такая и что за доклад экспертов. И почему он, этот доклад, был так важен.

О строительстве «Невского Диснейленда» очень много писали в газетах, только я не читала, мне тогда это было неинтересно. Отец газет не выписывает, но иногда покупает. Только дома не держит, увозит на дачу, на растопку. Стало быть, нужно идти в библиотеку, что я и сделаю завтра.

«Будем надеяться, что завтрашний день еще у меня есть, – почти спокойно подумала я. – Сегодня они не смогут связаться с черным киллером, завтра забеспокоятся и начнут думать, что со мной делать дальше… И за что мне это все?»

Да ни за что, просто двадцать шесть лет со мной ничего, ну абсолютно ничего не происходило. Зато теперь за несколько дней судьба решила преподнести все неприятности, какие только возможно.

Уже засыпая, я подумала, что нужно позвонить ненаглядному и попробовать выяснить, не знает ли он, кто живет над бывшей теткиной квартирой в номере пятнадцатом? Только звонить я буду не из дома, чтобы никто не узнал, что я интересуюсь той квартирой.

Злость и страх не оставляли Петра Степановича Вахромеева с того злополучного дня, когда он назначил встречу упрямому старому профессору. Он не мог встречаться со стариком ни у себя в управлении, ни у того в институте – такая встреча сразу привлекла бы нежелательное внимание, начали бы вынюхивать, выведывать причины их контакта. С огромным трудом удалось уговорить профессора встретиться на нейтральной территории, в квартире, которую Вахромеев снимал через Копылова для разного рода встреч – как с дамами, так и с деловыми партнерами особого свойства. Старикан долго упирался, повторял, что ему скрывать нечего… еле уговорили. Так угораздило же старого идиота ошибиться квартирой, позвонить в другую дверь… Сразу как пришел и рассказал: так, мол, квартиры здесь странно расположены, после четырнадцатой – девятнадцатая, а пятнадцатая – выше этажом. «Позвонил, – говорит, – а мне открыла такая девушка интересная, считай что без одежды, в мужской рубашке на голое тело…» Вот ведь, старый козел, ему о душе уже надо было думать, а он на девушек пялился… Тогда Вахромеев не придал этим словам большого значения, вежливо встретил профессора, изложил свою просьбу… в конце концов, что этому старику за важность, все равно ведь будем строить, с его экспертизой или без нее… Другого профессора найдем, слишком большие деньги тут задействованы, чтобы из-за какого-то эксперта останавливаться… А старик уперся, руками машет, слюной брызжет – на что вы меня толкаете! Мало того, что хотите лишить честного имени, толкаете на фиктивную экспертизу, так вы же буквально делаете меня убийцей!

Вахромеев профессора осадил: вы, говорит, кристальная личность, не особенно тут кипятитесь! Вы думаете, почему мы именно к вам обратились?

Тот отвечает: потому, мол, что я – самый авторитетный эксперт в данной области. «Ага, – смеется Вахромеев, – авторитетный ты наш, а не забыл, как внучку твою с наркотой прихватили? Ты думаешь, просто было тогда дело замять? Если бы не я, вылетела бы твоя Людмилочка из института, а при большом желании могла бы и срок получить. А зять твой разлюбезный не рассказывал никогда о своих шашнях с малолетками? Не рассказывал? Зря, поинтересуйся, борец за мораль, тебе понравится. Знаешь, как на зоне с такими поступают? Тебе-то, может, на зятька наплевать, а представь, каково твоей дочери будет сразу и мужа, и ребенка потерять!»

Профессор, козел старый, глаза выпучил, сам побагровел хуже свеклы и пошел на Вахромеева – руки растопырил, мебель задевает. «Ты, – говорит, – морда фашистская, ты что себе позволяешь?»

Вахромеев даже рассмеялся: эта старая обезьяна думает, что ее кто-то принимает всерьез! Толкнул его легонько в плечо – старикан и отлетел, как перышко… Лежит и молчит. Тут уж Петр Степанович забеспокоился, позвал Копылова – тот в дальней комнате сидел, разговору не мешал, ждал приказов. Пришел Копылов, присел на корточки, послушал сердце у старикашки, потом глаза на хозяина поднял и говорит:

– Все, отскандалил старый мерин.

Петр Степанович сперва даже не поверил. С чего бы это старик загнулся? Наклонился, посмотрел – а он, видно, виском об порог ударился и не пикнул – мигом богу душу отдал. Крови-то почти и не было, ссадинка небольшая на виске.

Вот так история! Очень не ко времени профессор-то окочурился! Да и не к месту – что теперь с покойничком делать прикажете?

Вахромеев референту своему говорит:

– Ну, ты разберись тут… Сам знаешь, что делать нужно. На стройку, что ли, его, в бетон закатать… Ну, в общем, сам реши, для того я тебя и держу. Да сделай все аккуратно, чтобы никто ничего не заметил. Потому что совершенно не нужно мне, чтобы пронюхали о нашей встрече здесь. Хоть и был несчастный случай со стариком-то, про это никто знать не должен.

Копылов закивал, засуетился. Полиэтилен откуда-то притащил, труп завернуть. Тут-то Петр Степанович и вспомнил, что старик вначале говорил: как квартирой ошибся, не в ту позвонил. А что, как эта баба его запомнила? Нехорошо…

Копылову рассказал – мол, посоветуй, что делать. А на самом-то деле все ясно: бабу эту нужно убирать. И как можно скорее, пока она не сообразила ничего.

Копылов кивает: сделаем, мол, Петр Степаныч. Он когда квартиру эту снимал, все остальные вокруг проверил, все знал про соседних жильцов. Эти-то, что внизу обитают, в квартире не живут, а только, извиняюсь, потрахаться приходят – по средам и субботам. Так что не сомневайтесь: все сделаем чисто и аккуратно, как всегда.

Молодец, Копылов, все понял: не дурак, не первый год в Системе. Обещал вопрос решить, значит, решит. Пока разобрался с насущным: старика упаковал в большой чемодан, подогнал машину, погрузил чемодан в багажник. Хорошо, профессор небольшой был да тщедушный – лишних людей подключать никак нельзя, лишние люди – лишние проблемы. Копылов и один справился, крепкий еще, старый лось.

Потом он прибрал в квартире, вытер везде, где надо. Никаких пятен крови, никаких отпечатков пальцев. Какой профессор? Не было здесь никакого профессора. А уж про Петра Степановича и говорить не нужно.

Вышли из дома аккуратно, никого не встретили. Копылов Петра Степановича высадил там же, откуда привез, – около крупного отраслевого института. Вахромеев в одну проходную вошел, в другую вышел – в ту, возле которой его служебная машина ждала с молодым шофером. Поехал обратно к себе в управление.

А Копылов отправился со стариком дело заканчивать, концы подчищать. Надежный мужик, преданный. Потом, когда с этими проблемами разберется, надо будет и его… того. Больно уж много знает. Слишком долго рядом находится. Как поступал товарищ Сталин? Никого не приближал надолго. Никому не доверял. Незаменимых у нас нет.

В читальном зале районной библиотеки было тихо и почти пусто. Пожилая библиотекарша выдала мне подшивки «Санкт-Петербургских ведомостей» и «Вечернего Петербурга» и вернулась за свой столик, где ее ждали разорванные книжки. Она полностью углубилась в свое переплетное занятие, потому что могла не беспокоиться: кроме нас с ней, в зале были две тихие старушки. Одна, так же, как и я, шуршала подшивкой газет, а вторая, как ни странно, внимательно читала толстый том Истории КПСС.

Я отнесла подшивки на свободный стол, но прежде всего подошла к полкам и нашла там энциклопедический словарь. Словарь был не очень новый, восьмидесятого года издания, но ведь и профессор Шереметьев человек немолодой! И занимался он наукой, должно быть, лет сорок.

Я оказалась права и на букву «Ш» прочитала:

«Шереметьев, Александр Валерианович, год рождения тысяча девятьсот тридцать третий, профессор, автор ряда научных работ по геологии, среди которых можно отметить главную – «Подземные воды и их влияние на почвы».

Там еще было что-то, но я отложила словарь, потому что уразумела главное: профессор Шереметьев – крупный специалист в области геологии, раз уже в восьмидесятом году его имя занесли в энциклопедический словарь.

Я углубилась в подшивки газет, и перед глазами замелькали заголовки, но все они интереса для меня не представляли:

«Президент совершает поездку по России…»

«Начальник налоговой службы обещает райскую жизнь…»

«Генеральный прокурор клянется, что не был в бане с 1990 года…»

Новости спорта тоже не по нашей части. Здесь – про культуру, или, как сейчас выражаются, про шоу-бизнес. Да, действительно, истории о том, как один модный певец во время концерта потерял дорогие часы, другой разбил машину, а эстрадная звезда средней руки полюбила носить парики и джинсы, вряд ли можно отнести к новостям культуры. Тут – скандал вокруг московского телеканала, на который «наехала» налоговая полиция. Автор статьи считает, что руками налоговиков государство стремится расправиться с неугодными средствами массовой информации. Очень может быть, только «Невский Диснейленд» здесь совершенно ни при чем!

Но вот наконец что-то подходящее. В статье расписывались все прелести и преимущества будущего детского развлекательного центра, говорилось, как много он даст детям и взрослым и как замечательно там все будут проводить время.

Внимательно прочитав статью, я, хоть и была далека от журналистики, но сразу же догадалась, что статья эта – заказная, потому что слишком мало в ней было собственно информации и слишком много восторгов. И только в самом конце статьи проскользнул не то чтобы намек, но легкое неудовольствие на некоего Чепцова, который позволил себе что-то такое вякнуть в маленькой газетке под непонятным названием «Накануне».

Я пролистала еще несколько газет, там упоминалось о строительстве «Диснейленда», но как-то вскользь, как о деле уже вполне решенном. Очевидно, нужно было брать более ранние газеты, а также подшивку «Накануне».

Я подхватила тяжеленные подшивки и двинулась было с ними к библиотекарше, как вдруг тишину читального зала нарушил вопль.

Та маленькая сухонькая старушка, которая читала Историю КПСС, вдруг вскочила и закричала тонким истеричным голосом:

– Время показало историческую правоту выступления товарища Сталина на семнадцатом партсъезде!

Библиотекарша испуганно встрепенулась, вытащила пузырек с валерианкой и побежала к старушенции, рассыпав по дороге свои переплетные принадлежности. Она думала, что той стало плохо, но, по-моему, старухе как раз было очень хорошо. Она встретила библиотекаршу строгим взглядом ясных глаз и прокурорским окриком:

– Вы что, сомневаетесь в исторической справедливости этого выступления?

– Нет-нет, не сомневаюсь, – библиотекарша уже ловко капала валерианку в пластмассовый стаканчик.

После долгих уговоров библиотекарше удалось влить бабке в рот малое количество успокаивающего средства. Я наблюдала за всем происшествием с большим интересом, готовясь, если возникнет такая необходимость, прийти на помощь бедной библиотекарше – ну, оглушить старуху, к примеру, если уж она очень сильно начнет буйствовать.

Но моя помощь не потребовалась. Бабуля выпила валерианки, поглядела осмысленно, с сожалением отложила толстенный том Истории КПСС и побрела прочь из библиотеки.

Самое примечательное, что вторая старуха все это время оставалась совершенно спокойной и никак не реагировала на происходящее.

– Часто у вас такое происходит? – осведомилась я, протягивая библиотекарше газеты.

– Бывает… – вздохнула она. – Четвертый пузырек валерианки уже выпили… А вы, девушка, что-то конкретное ищете или так просто газеты читаете? – вдруг спросила она.

– Разве я похожа на человека, который просто так приходит в библиотеку читать старые газеты? – обиделась я.

– Я потому и спросила, что не похожи. Так что вас конкретно интересует?

– Конкретно меня интересует все о строительстве «Невского Диснейленда».

– Так я вам помогу! – обрадовалась библиотекарша. – Вот тут у меня есть вырезки в отдельной папочке.

Я не стала спрашивать, зачем она собирала вырезки и с благодарностью приняла папку. И по мере прочтения газетных статей передо мной вырисовывалась общая картина.

Впервые о строительстве заговорили примерно год назад. В газетах прошла шумная кампания на темы: «Как плохо живут наши дети, и как плохо они развлекаются». Чтобы исправить эту досадную оплошность, предлагалось немедленно построить за городом детский развлекательный центр по типу «Диснейленда» – ну, разумеется, не такого масштаба.

В следующей вырезке говорилось, что Государственным строительным управлением был объявлен конкурс на определение лучшего места в окрестностях города для строительства центра. И первое место занял проект, в котором предлагали строить «Диснейленд» не доезжая Гатчины, в маленьком местечке с трогательным названием Полушки, на небольшой речке Суйде. В статье приводилось краткое обоснование уместности строительства именно там, но я не стала читать. Далее говорилось, что ведутся переговоры о том, чтобы отдать строительный подряд шведской фирме «Статус».

Я рассерженно взглянула на вырезки. Все замечательно, но при чем тут я? Вернее, при чем профессор Шереметьев? Пока я сижу тут в библиотеке, мои преследователи, возможно, уже разработали план, как им от меня избавиться. И когда-нибудь они в этом обязательно преуспеют.

Господи, как было бы просто, если бы мы с ненаглядным могли пойти в милицию! Пришли бы, все рассказали, нас бы выслушали и защитили.

«Да-да, – вздохнула я, – сначала я прихожу и рассказываю, как мы прятали труп. Потом как взорвалась машина, то есть я нарочно сначала посадила туда трех человек. Да, интересно посмотреть, какие будут у ментов лица. И куда они меня направят – в камеру или в психушку?»

Самое плохое, что я не смогу указать место, где мы утопили останки несчастной Каролины из Новохоперска. Ненаглядный, разумеется, тоже не вспомнит – он себя не помнил от страха. А если вообще не говорить про труп, то тогда непонятно будет, кого я опасаюсь. И ненаглядный, небось, уже смотался в милицию с заявлением об угоне. Я же сама ему велела не мешкать. Странно было бы думать, что в милиции не удивятся совпадению.

Ой, нельзя идти в милицию! От моих правдивых рассказов их там всех кондрашка хватит!

А если просто позвонить по тому телефону, что дали в новостях, и сказать, что видела профессора в среду там-то и там-то? Не поверят, им, наверное, столько народу звонит… всем кажется, что они видели профессора Шереметьева.

Я снова уткнулась в газетные вырезки. Вот и статья из газеты «Накануне» за подписью Андрея Чепцова. В небольшой статеечке он удивляется, что место строительства выбрали так далеко от города. И далее сообщает, что, будучи на пресс-конференции, которую давал председатель Государственного строительного управления господин Вахромеев, задал этот вопрос напрямую. На что господин председатель ему ответил, что фирма обещала проложить прямую и очень хорошую автомобильную дорогу от города до центра, а будущее руководство центра пустит по этой дороге бесплатные автобусы, чтобы возить детишек.

«Все умиляются и хлопают, – пишет дальше Чепцов, – но непонятно, за что такие милости?»

А я не понимала, с чего этот Чепцов так прицепился к строительству центра? Ну какая, в конце концов, разница, где он будет, если обещают проложить удобную дорогу!

Как бы в ответ на мои возражения Чепцов опубликовал новую статью, в которой объяснял, почему выбрали именно это место. Дескать, шведская фирма «Статус», оказывается, уже купила эту землю, так что ей выгодно строить именно здесь, дешевле, мол, обойдется.

«Ну и что? – говорилось в интервью заместителя начальника строительного управления господина Парамонова, которое я прочитала в следующей вырезке. – Ну и что с того, что фирма купила эту землю заранее? Все равно, лучшего места для строительства «Невского Диснейленда» не найти по всей области – удобный ландшафт, речка рядом».

От себя я могла только добавить, что совершенно непонятно, за что журналисты окрестили будущий «Диснейленд» Невским, если он будет находиться на реке Суйде.

Я отложила вырезки и потерла заболевшие от мелкого шрифта глаза. Как ни была я неопытна в журналистских делах, я все же уловила одну насторожившую меня странность.

Кто такой Чепцов? Обычный журналист, и, судя по тому, что сотрудничает он в какой-то задрипанной газетенке, не очень известный и преуспевающий. И вот, не успеет он напечатать статью и задать в ней какой-нибудь вопрос, как ему сразу же отвечают, да не кто-нибудь, а сам начальник управления или его зам!

Я вспомнила про комиссию по строительству центра. Речь шла о докладе экспертов. Каких экспертов? Какую они должны были провести экспертизу?

И, как по заказу, следующей в папке лежала статья именно про это.

Вездесущий Чепцов раскопал любопытные материалы. Какие-то он поднял старые разработки, влез в архивы и выяснил, что когда-то давно километрах в десяти от того места, где собираются строить центр, располагался могильник радиационных отходов. Хоронили эти отходы так давно, что секретность нарушилась и в архивах была какая-то зацепка. Впрочем, раньше, при советской власти и полной безнаказанности, те, кто хоронил отходы, не очень-то и скрывались. Это теперь журналисты и общественность могут поднять шум. Да и то их не очень-то слушают…

В общем, Чепцов раскопал материал про отходы и обратился к специалистам. Кто-то из них сболтнул о том, что материал, из которого сделаны контейнеры, подвержен временны́м изменениям. Если бы отходы хранились в земле, как предполагалось вначале, то изготовители материала гарантировали, что они спокойно могут пролежать там лет сто. «Оставим вопрос о том, – писал Чепцов, – почему сто лет показались тогда тем, кто закапывал контейнеры, достаточным сроком – после нас, мол, хоть трава не расти! Но в последние годы возникла другая проблема: воды подземного озера, которое находилось близко, вплотную подошли к месту захоронения отходов. И вода, естественно, действует губительно на материал, из которого изготовлены контейнеры. Так что очень скоро радиоактивные отходы могут попасть в подземное озеро, которое хоть и довольно далеко от речки Суйды, но в процессе строительства в почве могут произойти необратимые изменения, так что запросто его воды могут попасть в речку Суйду. И наши дети будут отдыхать на отравленной речке, вот так…

Больше в папке ничего не было, но я и так поняла уже, в чем дело. Кем был профессор Шереметьев? Геологом, специалистом по подземным водам. И вот, несмотря на то, что от Чепцова вначале отмахивались, дело все же получило большой резонанс, если назначили независимую экспертизу. Это только так говорится: независимую. А на самом деле если в строительство вложены большие деньги, – а в этом никто не сомневался, – то всякую независимую экспертизу можно сделать зависимой. И вот профессора попытались купить, а когда он не согласился, его просто убили. Или похитили. Но скорей всего убили. И сделали это в среду в квартире пятнадцать, что над квартирой ненаглядного. А чтобы я никому не сказала, что видела его незадолго до смерти, они решили убить и меня. Только у них это не получилось.

Вот теперь я поняла, в какую игру меня втянули совершенно случайно. Ну уж, это у них не выйдет – так просто сбросить меня со счетов! Я вам не безмозглая овца, которая спокойно позволит себя убить! Это мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним!

Я с благодарностью вернула библиотекарше ее папочку и направилась к выходу. Нужно выработать план действий. Во-первых, выяснить у ненаглядного, кто живет в квартире пятнадцать в доме на улице академика Ландау. Во-вторых, хорошо бы познакомиться с журналистом Андреем Чепцовым. Наверняка у него есть еще какие-то материалы, которые он не включил в статью. Мне очень нужно узнать, кто конкретно стоит за строительством детского развлекательного центра. Ну не может же быть, чтобы моей смерти желала шведская фирма «Статус»! Но как познакомиться с Чепцовым, я пока не знала.

Я позвонила ненаглядному домой из автомата. Сестра сказала, что Герман вообще-то дома, но в данный момент она послала его в магазин. То есть она в свое время приняла к сведению мой совет не давать ненаглядному спуску и загружать работой по хозяйству.

– Мне нужно его увидеть, – осторожно проговорила я, опасаясь, что телефон ненаглядного тоже могут прослушивать. Так и развивается мания преследования!

– Так заходи к нам! – обрадовалась Ира. – Мать теперь гораздо спокойнее, она мешать не будет.

Я сказала, что зайду, и представила себе лицо ненаглядного. По-моему, он не очень-то обрадуется, ну да ладно. Вот интересно: каждый раз, когда мы с ним расстаемся, я думаю, что больше никогда его не увижу, и каждый раз оказывается, что он срочно нужен мне буквально на следующий день.

Была такая загадка в советские времена: кто самый главный человек в области? Правильно. Первый секретарь обкома партии. А кто второй человек в области? Второй секретарь обкома? А вот и нет. Второй человек в области – это шофер первого секретаря. Потому что шофер большого человека – это его правая рука, свидетель всех его тайных похождений, исполнитель самых конфиденциальных поручений, доверенное лицо. Только через шофера можно «выйти» на первого секретаря в какой-нибудь сложной ситуации.

У Петра Степановича Вахромеева работал сейчас молодой шофер, бойкий шустрый мальчик, но настоящая его правая рука – знаменитый Палыч – был при нем почти неотлучно, и только Палычу Вахмистр, как называли за спиной начальника управления все его подчиненные, только Палычу он действительно доверял. Палыч возил Вахмистра с незапамятных времен – когда тот попал в номенклатуру Владимирского обкома. Палыч следовал за Вахмистром верной, незаметной и незаменимой тенью по всем кривым и тернистым дорогам номенклатурного роста. Когда Вахмистра перевели в распоряжение Ленинградского обкома, он взял Палыча с собой – только тот знал его маленькие и большие слабости, только тот умел привести Хозяина в божеский вид, когда после сильного вчерашнего перепоя пол уплывал из-под ног и морда не влезала в зеркало, а через час нужно было явиться пред светлые очи вышестоящего начальства… Только Палыч знал, как плавно надо было трогать и тормозить машину, чтобы не пришедший в себя после вчерашнего шеф не облевал салон машины и собственный костюм. Только Палыч знал адреса всех его пассий и умел, с кристальной искренностью глядя в глаза, объяснить Самой – Антонине Васильевне, супруге Вахмистра, – с каким иностранным консулом ее верный муж нализался накануне до полного безобразия и откуда взялся у него за ушком след помады.

Позже, когда в коридорах власти замелькали новые люди – хорошо одетые полноватые господа с бегающими глазками из новых коммерческих структур и толстомордые плечистые молодчики с бритыми затылками из почти легальных криминальных кругов, – Вахмистр, который всегда умел чувствовать веяния времени, а говоря попросту, держать нос по ветру, быстро научился ловить крупную рыбку в мутной воде перемен, и его маленькие тайны стали гораздо больше и серьезнее.

Теперь Палыч стал совершенно незаменим. Правда, по новым понятиям, Вахмистру нужен был другой шофер – более молодой и импозантный, но Палычу место быстро нашлось. Теперь он солидно именовался референтом по общим вопросам. Но ему было все равно, как его называют, – как говорится, хоть горшком назови, только в печку не ставь. Он по-прежнему был в курсе всех или почти всех секретов хозяина, часто вместо него разговаривал с такими людьми, с которыми Вахмистру не полагалось иметь ничего общего…

Палыча грело ощущение своей значимости, грело подобострастное выражение, с которым возвращали ему документы гаишники, сдуру остановившие его машину, спокойно проехавшую на красный свет… Конечно, радовали его и неплохие деньги, которые платил хозяин, но еще большую роль в отношении к Вахмистру играла его собачья преданность, укрепившаяся за годы службы, личная преданность Хозяину.

Палыч был полностью, безоглядно предан Петру Степановичу Вахромееву.

Он был предан ему до одного мрачного, черного, многое перевернувшего декабрьского дня.

В тот декабрьский день Палыч сидел в своем маленьком кабинетике – теперь у него, как у референта, был собственный кабинет, хотя по размерам он скорее напоминал чулан, в котором уборщицы хранят швабры и ведра, но в этом кабинете имелся, как у настоящего начальника, письменный стол с двумя телефонами и переговорным устройством прямой связи с кабинетом Хозяина.

Переговорник щелкнул, загорелась лампочка вызова.

– Палыч! – загудел бас Вахмистра. – Готовь к выходным охоту. Поедем с Хлобыстенкой на шестьдесят третий.

– Сделаем, шеф! – довольно ответил Палыч.

Охоту он любил, любил все связанные с ней мужские веселые привычки, стопку водки на морозе, свежее мясо с дымком, русскую баню.

Задумавшись на эту приятную тему, Палыч не заметил, что Вахмистр забыл отключить переговорник. Из пластмассовой коробки раздавался шорох перелистываемых бумаг, шумное дыхание Хозяина…

Палыч хотел было слегка кашлянуть, тактично напомнив шефу о его забывчивости, но в это время из кабинета Вахромеева послышался телефонный звонок. Хозяин снял трубку, ответил по своему обыкновению:

– Вахромеев слушает! Здравствуй, Сергей Вадимович! Как здоровье? Как творческие успехи?

Палыч напрягся: получалось, что он подслушивает. Сейчас кашлять было уже поздно, шеф будет недоволен… Лучше тихонько выйти из кабинета и сделать вид, что ушел сразу, никаких разговоров не слышал… Он уже начал приподниматься, да вспомнил, как предательски скрипит чертов стул. Выходило еще хуже. Пришлось замереть и ждать удобного момента. А Вахмистр продолжал разговор, причем по тону его чувствовалось, что разговор этот ему неприятен, что неизвестный Сергей Вадимович сообщает какие-то скверные новости.

– Что – и никак этого молодого не осадить, да? Даже ты не можешь? Ну, что я могу сказать… ну, значит, придется… Хорошо… как насчет Копылова? Почему не подходит кандидатура? А-а, согласен… Ну, тогда Магомедов… Устраивает? Ну, лады, договорились… Спасибо за звонок.

Палыч сидел тише воды, ниже травы, чувствуя себя скверно оттого, что невольно пришлось подслушать разговор, да еще такой, в котором промелькнуло его собственное имя – Копылов. Ведь это он – Виктор Павлович Копылов…

В кабинете шефа послышался шум – Вахмистр вызвал секретаршу, попросил принести кофе. Воспользовавшись этими звуками, Палыч тихонько выскользнул в коридор.

«Интересно, – думал он, направляясь в курилку, – куда это он мою кандидатуру прикидывал? И почему я не подошел, а Игорь Магомедов больше устроил?»

Палыч не знал, о чем шла речь. Он не хотел никакого другого назначения, его совершенно устраивала та работа, которой он занимался, да ничего другого он и не умел, но все же какая-то легкая обида, какая-то зависть к молодому референту Игорю Магомедову осталась в душе.

На следующий день управление обежала потрясающая новость. Молодого референта Игоря Магомедова арестовали. Его взяли прямо в кабинете, в наручниках, как вора или убийцу, провели по коридорам, посадили в черную машину с мигалкой и увезли. В курилке муссировались самые невероятные слухи – то ли Игорь был замешан в отмывании криминальных денег, то ли через него кавказская родня – а Игорь действительно был родом из Дагестана – собиралась провести аферу с фальшивыми авизо… Правда, вскоре возобладала более реалистическая версия: якобы Магомедов был связан с одной из крупных криминальных группировок, то ли казанской, то ли тамбовской, и попал в поле зрения РУБОП… А в конце рабочего дня по управлению, как шквал по океану, пронесся еще один слух, но теперь уже абсолютно достоверный. Магомедова везли в горпрокуратуру, и по дороге в машину с арестованным врезался «КамАЗ». Никто из находившихся в машине не выжил – ни водитель, ни охрана, ни сам Магомедов. Водитель «КамАЗа» скрылся с места происшествия. Все были потрясены: только утром Игорь пришел на работу, как всегда, аккуратный, хорошо одетый перспективный молодой чиновник, а к концу дня ничего не осталось от его карьеры, от его жизни и от его доброго имени… Даже вывесить некролог в сложившихся обстоятельствах не решились.

Палыч пришел домой, выпил стакан водки, что позволял себе крайне редко, лег в свою одинокую постель. Но заснуть он не мог.

Что же это получается? Значит, в том разговоре, который он невольно подслушал, решалась вовсе не судьба нового назначения. В том разговоре решали, кого из сотрудников управления сдать, отдать прокуратуре, как кость псам, и более того – кого убить, не допустив человека до допроса и до суда… И Вахмистр, не задумываясь, предложил сдать его, Палыча! Вся его многолетняя служба, вся его собачья преданность, все маленькие и большие услуги, которые он делал Хозяину, – ровно ничего не стоили в его глазах. Вахмистр мгновенно, в считаные секунды готов был приговорить Палыча к позору и смерти.

Несколько дней спустя Палыч стоял в управлении возле лифта, нужно было подняться на шестой этаж в бухгалтерию. Мимо прошел Вахмистр. Палыч взгляд притушил, но когда шеф отошел, посмотрел ему в спину так, что пиджак чуть не задымился. А когда отвел глаза, увидел рядом Евгения Ивановича Парамонова, молодого зама начальника управления. Парамонов смотрел с интересом.

На следующий день Палыча снова вызвали в бухгалтерию. В лифте они оказались вдвоем с Парамоновым. Евгений Иванович достал из кармана плотный белый конвертик и вложил Палычу в боковой карман пиджака. Палыч удивился, но ничего не сказал. Достал конверт только дома, в одиночестве. В конверте было десять стодолларовых купюр. Палыч задумался. Сложив два и два, он сделал кое-какие предположения – что именно нужно от него Парамонову. И не ошибся.

Через несколько дней снова пришлось подниматься лифтом. Увидев в коридоре приближающегося Парамонова, Палыч задержался, подождал Евгения Ивановича, пропустил его в лифт первым. Парамонов покосился на потолок лифта и чуть слышным свистящим шепотом проговорил:

– В семь часов возле Тучкова моста, у деревянного мостика рядом со стадионом.

Палыч не дрогнул ни одним лицевым мускулом. В семь часов он остановил свой «жигуль» возле деревянного мостика через реку Ждановку, увидев заметное «Вольво» Парамонова. Евгений Иванович приоткрыл дверцу своей машины. Палыч сел рядом с ним и выжидающе уставился на молодого начальника.

– Что, Палыч, достал Вахмистр? – с сочувствием в голосе спросил Парамонов. – Видно, накипело?

– Вам показалось. – Палыч был осторожен.

Он столько лет прослужил в этой огромной Системе, столько лет проработал ее маленьким незаметным винтиком, что твердо усвоил: ошибок Система не прощает. Винтик лишь до тех пор будет цел, пока не высунется больше положенного – иначе Система искорежит, перемелет его и даже не заметит.

– Вам показалось, – осторожно повторил Палыч.

– Правильно, Виктор Павлович, – кивнул Парамонов, – осторожность – первая заповедь. И вторая. И третья. Но мы с тобой друг друга поняли. Если я захочу встретиться – тебе позвонят из бухгалтерии, скажут, что нужно расписаться в ведомости. Если у тебя будет что-то интересное – позвони туда же, в бухгалтерию, скажи, что тебе неправильно начислили аванс. Через десять минут после звонка подходи к лифту.

Палыч ничего не ответил, опустил глаза, молча пересел в свою машину. А несколько месяцев спустя позвонил в бухгалтерию и сказал:

– Вас беспокоит референт Копылов. Мне в последний аванс неправильно сумму начислили.

До того времени, к которому я договорилась прийти в гости к ненаглядному, оставалось больше двух часов, и я решила употребить их с пользой. Я заскочила в первый попавшийся салон красоты и попросила постричь и выкрасить волосы в темный цвет. Напрасно парикмахерша чуть не со слезами умоляла меня этого не делать, она говорила, что у меня чудесный свой цвет волос и что после окраски, даже когда волосы отрастут, этот чудный рыжий оттенок может не вернуться, я была непреклонна.

Народу в салоне было немного, поэтому мастера устроили небольшой совет по поводу моей прически. Но несмотря на то, что они тщательно выбрали краску, она не взяла мои рыжие лохмы. То есть взяла, но не совсем. Однако, когда я посмотрела на себя в зеркало, то осталась довольна: шапка каштановых волос, с просматривающимися кое-где рыжими прядями. Я еще заглянула в косметический кабинет, там мне выкрасили темной краской брови и ресницы.

Полученный результат вполне удовлетворял моим желаниям. Глаза казались больше, взгляд стал жестче, сам облик как-то серьезнее. От женщины, которая смотрела на меня из большого зеркала, не так-то просто было отмахнуться! И избавиться от этой женщины тоже будет не очень просто, добавила я про себя и заторопилась к ненаглядному.

– Это же надо! – воскликнула Ира, открывая мне дверь. – Я бы тебя ни за что не узнала…

Ненаглядного нигде не было видно, но из ванной слышался шум льющейся воды.

– Слушай, что он все время моется, а?

– К твоему приходу, – рассмеялась Ира.

Из кухни доносились аппетитные запахи. Как видно, раньше из-за беспокойной больной матери мало кто заходил в гости, и теперь сестра ненаглядного радовалась мне и наготовила вкусного. Она долго рассматривала мою прическу и костюм, потом мы пошли на кухню, выпили предварительно кофейку, она показала мне новое платье, а ненаглядный все не появлялся.

– Он там не утонул? – опасливо спросила я.

Она пошла, поговорила с братцем через дверь и, вернувшись, доложила:

– Бреется, сейчас выйдет.

Наконец он появился и застыл на пороге, пораженный моим преображением.

– Что, не нравится? – поддразнила я.

Ненаглядный громко сглотнул и ничего не ответил. За ужином мы с Ирой болтали о пустяках, а ее братец молчал, что было для него удивительно, так что Ира даже забеспокоилась и спросила, как он себя чувствует.

Потом Иру позвала мать, а мы с ненаглядным удалились в его комнату. Первое, что бросалось в глаза в комнате ненаглядного, это, во-первых, абсолютный порядок и чистота, а во-вторых – большой портрет Герочки в возрасте примерно пяти лет в матросском костюмчике и с плюшевым медведем на руках. Портрет висел на стене на самом видном месте. У родителей тоже где-то лежит такая же моя фотография, подозреваю, что и медведь тот же самый, но объясните мне, какому взрослому человеку придет в голову вешать перед глазами свой портрет в возрасте пяти лет?

Впрочем, я, кажется, придираюсь. Некоторые мои подруги вешают у себя в комнате портреты рок-звезд или спортсменов, чего я тоже, надо сказать, не понимаю. Каждый день любоваться, к примеру, на «Мумий Тролля» или на Земфиру… Их я предпочитаю слушать на аудиокассетах…

Тут я заметила, что ненаглядный посматривает на меня украдкой, как видно, никак не может привыкнуть к моему новому облику.

– Слушай, я вообще-то к тебе по делу, – начала я, усевшись на диван так, чтобы не видеть портрета, – скажи, пожалуйста, не знаешь ли ты, кто живет в теткином доме в квартире над твоей?

Ненаглядный на глазах помрачнел.

– Хорошо, что ты начала этот разговор, – заговорил он, тяжело вздохнув, – нам нужно объясниться.

– Да я просто задала тебе вопрос… если не знаешь… – Но ненаглядного уже понесло.

– Я должен… – Все ясно, если речь идет о долге, с ненаглядным лучше не спорить. – Ты должна меня выслушать, я думаю, что имею на это право! – безапелляционно заявил он.

Я вздохнула и стушевалась – придется потерпеть.

– Я слушаю тебя очень внимательно.

– Ты знаешь, как я не люблю врать, – начал ненаглядный.

– Ага, а сам врал про теткину квартиру, что она не твоя, – не удержалась я от колкости.

– Я очень переживал и теперь раскаиваюсь.

– Нет, ну как вам это понравится! – Я мгновенно вскипела. – Он переживал? А кто тебя заставлял врать? Ты что, боялся, что я заявлю на тебя свои права, что заставлю тебя жениться?

Снова ненаглядный покраснел, как вареный рак.

– Но я же раскаялся, – заныл он.

– Слушай, ты не в церкви! – зловеще начала я. – И я тебе не поп, чтобы грехи отпускать. Каяться он вздумал! Нужно мне твое раскаяние, как рыбе галоши!

– А что тебе вообще от меня нужно? – задал он вдруг вполне разумный вопрос. – Зачем ты пришла, если так на меня сердита?

– За что я на тебя сержусь, совершенно понятно, – сварливо начала я, – за твое вранье и двуличность, а также за Каролину – мир ее праху! А вот за что ты на меня злишься – вовсе непонятно. В конечном итоге все для тебя кончилось хорошо, и даже со временем сестра купит тебе новую машину на бандитские деньги.

– Разве не все деньги сгорели в «копейке»? – отшатнулся он.

– Примерно половина, а остальные мы поделили пополам.

Ненаглядный вдруг вскочил с дивана.

– Да я в жизни к этим кровавым деньгам не прикоснусь! – грозно заорал он, сверкая глазами.

– Ну так будешь ходить пешком до самой пенсии, – одновременно вскричали мы с Ирой, которая появилась в дверях, привлеченная шумом.

– Спелись, – с ненавистью пробурчал ненаглядный и отвернулся.

Ира подмигнула мне и вышла. Я решила сменить тактику, потому что так мы никогда не дойдем до сути.

– Ладно, с деньгами вы с Ирой сами разберетесь, по-семейному. Все равно сейчас машину покупать нельзя, пока с милицией не разобрался. Ты рассматривай эти деньги как компенсацию за моральные и физические мучения.

– Я, конечно, вел себя в этой истории не лучшим образом, – вдруг произнес ненаглядный, – но что делать, такой уж уродился, совершенно не могу противостоять насилию.

Хорошая позиция, подумала я, этак можно любое преступление оправдать. Впрочем, мораль – это не по моей части.

– Хорошо, забудем все, что было, и начнем новую жизнь, – ответила я как можно более мягко, – ты не ответил – знаешь ли ты, кто живет в пятнадцатой квартире над тобой?

– А? Да я не знаю, я там раньше редко бывал, а зачем тебе?

– Дорогой, если не можешь мне помочь, то и не задавай лишних вопросов!

– Ну, Ира, наверное, знает, она за теткой ухаживала, пока та болела, даже жила там.

– Все у тебя Ира – и за теткой, и за матерью, не сестра, а золото…

Ира явилась на зов и тут же дала полный отчет, что в квартире пятнадцать жили раньше супруги средних лет по фамилии Чеботаревы, что жена неожиданно умерла от инсульта и что муж, промаявшись примерно год, женился и живет теперь у второй жены, а квартиру сдает.

– А вот интересно… нельзя ли как-нибудь узнать у этого… как его… Чеботарева, кому он квартиру сдает?

– А тебе зачем? – снова завелся ненаглядный, но Ира твердо его остановила:

– Раз человек спрашивает, значит, нужно!

Очень она мне нравилась, совершенно непохожа на брата – спокойная и деловая.

– Герман, – строго сказала Ира, – нынешний телефон Чеботарева есть у тебя в записной книжке. Помнишь, в прошлом году у них что-то случилось с батареей, отчего по всему этажу затопить не могли? С трудом тогда его отыскали, он телефон свой и оставил.

Ненаглядный еще только достал записную книжку, а я уже листала ее и дошла до буквы «Ч». Вот, Чеботарев А. Г., телефон такой-то.

– Если нужно, я сама позвоню, – предложила Ира.

– Ладно, я телефон возьму, потом решу насчет звонка.

Иру опять позвала мать, а я, списав телефон, рассеянно разглядывала номера. Что это – Чепцов А. и номер…

– Герочка, – вкрадчиво проговорила я, – а это какой Чепцов у тебя здесь записан?

– Какой Чепцов? – заворчал он. – Ах, этот… Андрей Чепцов…

– Журналист? – завопила я, не веря своему счастью. – Откуда ты его знаешь?

– По работе, – нахмурился ненаглядный, – да я и не знаю его совсем, шапочное у нас знакомство… А зачем тебе? – завел было он свое, но я не дала ему договорить.

– Сейчас же рассказывай все про Чепцова! И не отвлекайся!

– Чепцов работает в газете «Накануне», – послушно начал ненаглядный, – а наша фирма заказывала им рекламу.

– Но ты же вроде рекламой не занимаешься? – влезла я.

– Верно, я занимаюсь технической стороной дела и контролем качества, – с важностью ответил ненаглядный.

– Контролем качества – чего? Что вы изготовляете? – необдуманно спросила я и наткнулась на обиженный взгляд.

– Я же тебе подробно об этом рассказывал, и не один раз. Ты, значит, совсем меня не слушала? – Ненаглядный похож был на ребенка, которого месяц обещали сводить в зоопарк и в воскресенье не повели, потому что накануне он объелся мороженым и заболел ангиной.

Разумеется, я его не слушала. Еще не хватало мне слушать про его работу! Он так много говорил, что я отключалась где-то на двадцать первой минуте.

– Так что там про Чепцова? Ближе к теме.

– Он работает в газете. А наша фирма делает фильтры для очистки воды.

Ах, ну да, я вспомнила. Разумеется, где и работать было ненаглядному с его маниакальной любовью к чистоте, как не в фирме, изготовляющей фильтры! Но фирма занимается только продажей фильтров, которые делает завод, находящийся в Гатчине.

Услышав про Гатчину, я навострила уши. Где-то там, рядом, собираются строить треклятый центр развлечений. Я придвинулась на диване поближе к своему сокровищу и нежно проворковала:

– Рассказывай, дорогой, я вся внимание.

Он поглядел с подозрением, но продолжил. Значит, фильтры эти изготовляются по специальной технологии. Туда непосредственно в очищающий блок добавляют, кроме угля, такую субстанцию, окись чего-то или двуокись (тут ненаглядный выдал длинное химическое название, но у меня в школе по химии всегда было твердое три). Так вот, эту субстанцию добывают в окрестностях Гатчины, потом очищают и так далее, получается фильтр.

И вот журналист Чепцов узнал про фильтры, когда в их газету заказали рекламу. Очевидно, он так же, как и я, сделал стойку при упоминании Гатчины и даже уговорил руководство фирмы, чтобы его свозили на завод, а там – и на место добычи фильтрующей субстанции. И только там он узнал, что месторождений этой штуки, оказывается, два, но когда делали радиационный анализ, то во втором месторождении был замечен сильный радиоактивный фон. И тогда от этого места добычи отказались.

– Вот какие вы молодцы, все по-честному! – похвалила я.

– Ты что, это же подсудное дело – людям такие фильтры продавать! – возмутился ненаглядный. – Этот Чепцов долго потом все выяснял, в архивах работал.

«Так вот как он выяснил про захоронение радиоактивных отходов!» – сообразила я.

– Герочка, лапушка, ну какой же ты молодец, что знаешь Чепцова! – защебетала я. – Ты должен обязательно меня с ним познакомить! Только предлог выбери какой-нибудь… по работе, что ли. А меня представь как свою сотрудницу.

– Зачем это? – ненаглядный нахмурил брови.

– Солнышко, ну, пожалуйста, я тебя умоляю! – Я тормошила и щекотала ненаглядного и целовала за ушком. – Он мне очень, очень нужен по делу!

– Ну, хорошо, – он не устоял перед моим напором, – завтра как раз в газету надо, новый договор составлять.

– Как я тебя люблю, бегемотик мой упитанный! – Я щелкнула его по носу.

– Больно же, – надулся ненаглядный.

– Беда, Петр Степанович.

Копылов выглядел еще более постаревшим и обессиленным. Они опять сидели в его тесных неудобных «Жигулях». Вахромеев смотрел на референта зверем, как будто тот был виноват во всех его неприятностях. Хотя, если вдуматься, наверное, виноват. Это ведь он такого никчемного специалиста подобрал.

Судорожно сглотнув, шеф скрипучим голосом проговорил:

– Ну что еще?

– Убит парень наш…

– Какой еще парень? – Вахмистр побагровел: он прекрасно понял, о ком идет речь.

– Ну, специалист, исполнитель…

– Что же это за специалист такой? – заорал Петр Степанович, но потом приглушил голос, боясь привлечь внимание прохожих. – Что же это за специалист? Ему платят за то, чтобы он убивал, а не за то, чтобы его!

Копылов зашикал на шефа: хоть они и не в кабинете, но такие слова, как «убийство», произносить нельзя, да еще так громко… кто его знает? Может, в «Жигулях» тоже давно стоит жучок.

– Что-то мне подозрительно, – откашлявшись и подождав, пока шеф замолчит, проговорил Палыч, – кажется мне, что не все так просто. Не ходит ли кто у нас по пятам? Как вы ни говорите, специалиста этого понимающие люди рекомендовали. Не могла же его девчонка убить?

– Мне плевать, – зло, но уже не так громко ответил Вахмистр, – плевать, кто его рекомендовал. Я тебе поручил разобраться с этой проблемой, вот сам и разбирайся. Раз специалист твой ни к черту не годится – значит, делай работу сам.

Палыч поскучнел лицом, но кивнул согласно:

– Моя вина, Петр Степаныч, сам и разберусь.

Евгений Иванович удовлетворенно кивнул:

– Все идет именно так, как мы и рассчитывали. Вахмистр оголен, у него нет никаких своих людей, кроме вас, Виктор Павлович. Он поручил операцию вам. Он очень напуган. Ваш намек на него не мог не подействовать. Теперь вы должны исчезнуть, притом мы обставим это так, будто вас тоже убили.

Копылов передернулся: хотя ему и приходилось сталкиваться со смертью, но произносить такие слова, как «убийство», вслух он очень не любил. Особенно если это слово хотя бы косвенно относилось к нему…

Заметив его реакцию, Парамонов усмехнулся:

– Не бойтесь, вам совершенно ничего не грозит. Это будет всего лишь инсценировка, рассчитанная на Вахмистра. Пусть он почувствует, что остался один, совершенно один… пусть он замечется. В таком положении он невольно наделает ошибок. И мы этими ошибками воспользуемся.

Копылов взглянул на своего собеседника и озабоченно произнес:

– Он-то, может быть, и наделает ошибок, да только и у нас все не так гладко, как хотелось бы. Все время происходят какие-то сбои, какие-то незапланированные эпизоды. То шантажист этот вылез, старый козел! То сама наша фигурантка проявляет подозрительные способности… Не может так долго выезжать простая неподготовленная девчонка на одном везении.

Евгений Иванович пожал плечами:

– Человеческий фактор, его не сбросишь со счетов… Шантажист – это досадная случайность. Очень хорошо, что мы вовремя о нем узнали и смогли нейтрализовать. Иначе он спутал бы нам все карты. А что до девушки – уж такая она везучая и способности большие от природы. И мы это прекрасно используем.

– Может быть… – протянул Палыч, – только мне очень не нравится отчет вашего человека об операции в башне на Садовой. Кто мог испортить винтовку? Нет ли здесь еще какой-то силы, о которой мы ничего не знаем?

– Не волнуйтесь, Виктор Павлович, – Парамонов демонстративно посмотрел на часы, – ситуация у нас под контролем.

Вечером меня ожидал новый сюрприз. Отец, как обычно, смотрел вечерние новости и позвал меня. Он в последнее время стал как-то контактнее и по-прежнему никак не комментировал мой новый образ жизни. Матери я сказала, что уволилась из магазина и теперь ищу работу получше. Она только пожала плечами – делай, мол, как знаешь.

В новостях снова вспоминали пропавшего профессора Шереметьева. Профессор нашелся. То есть не он, а его труп. Так, по крайней мере, утверждал ведущий. Оказывается, машину профессора обнаружили за городом, возле дачного поселка Нелидовка. Сгорел крайний дом, и в нем обнаружили два трупа. Пожар был еще в среду, но трупы так обгорели, что узнать их не было никакой возможности. По предположениям, женский труп принадлежал хозяйке дачи, одинокой женщине средних лет. Она имела квартиру в городе, на даче жила с ранней весны.

Машина профессора стояла не на участке, а в сторонке, в небольшой рощице. Поэтому ее сразу не связали с пожаром. А когда наконец у милиции дошли руки до машины, то обнаружилось, что владелец ее – профессор Шереметьев.

По телевизору показали кадры, где видно было пепелище, и какой-то сомнительного вида мужичок – не то сосед, не то сторож, бормотал неуверенно, что вроде бы видели в поселке эту машину и раньше и что в тот день стояла она в роще часов примерно с пяти.

– Сволочи! – не выдержала я.

– Точно! – согласился отец. – А что такое?

– Да вот, свидетеля нашли! Да он за бутылку водки что хочешь вспомнит!

– Ну, не знаю, – протянул отец, – а ты думаешь, что профессор не мог к той бабе ездить?

И, поскольку я молчала, он продолжал увереннее:

– А что? Обычное дело… ну, это самое… а потом заснули, печку забыли – вот и пожар. В деревенском доме очень осторожным нужно быть.

– Да он же старый совсем был! Куда ему еще к бабе? – в запальчивости начала я, но прикусила язык.

– А ты откуда знаешь, что старый? – Отец глядел подозрительно.

– Да ладно, нашли, значит, нашли. – Я махнула рукой и ушла к себе.

Вот как все получилось. Значит, они убили профессора прямо там, у меня над головой. А потом увезли. И устроили пожар. Да еще скомпрометировать человека захотели – женщину какую-то постороннюю приплели. Ее тоже ни за что убили.

Итак, пожар был в среду ночью. А я видела профессора вечером часов примерно в восемь. То есть если отбросить вранье сторожа насчет машины, то теоретически профессор мог сначала побывать на улице Ландау, а после поехать к даме на дачу, но тогда отчего же мои преследователи так не хотят, чтобы об этом узнали? Да потому, что профессор сообщил мне номер той квартиры, куда он направлялся. И через эту квартиру можно, значит, как-то на них выйти. Что я и попробую сделать буквально завтра.

Назавтра с утра я принарядилась и отправилась к ненаглядному на работу. Нужно было ковать железо, пока горячо, а то как бы он не передумал знакомить меня с журналистом Чепцовым.

На улице была чудная погода, светило солнце, так что я даже расстегнула куртку. Под курткой на мне был бледно-голубой свитер. Волосы сегодня находились в легком беспорядке, так что я только пригладила их щеткой и, взглянув на себя в зеркало, осталась довольна своей внешностью. Странно, раньше такое бывало крайне редко.

Настроение с утра было приподнятое, может, оттого, что я пару раз поймала на себе заинтересованные взгляды встречных мужчин. Или просто сегодня с утра у меня было предчувствие чего-то хорошего.

В офис фирмы ненаглядного я прошла беспрепятственно – помещение было небольшое, никем не охраняемое. И в комнате было мало народу, очевидно, раз фирма занималась продажей фильтров, то сотрудники в основном мотались по торговым организациям. Какой-то мужчина орал по телефону, дама прилично за тридцать приникла к компьютеру и даже не подняла головы, чтобы ответить на мое приветствие. Парень в очках, очень похожий на ведущего популярной телепередачи «Как стать миллионером», листал толстенный каталог фильтров и одновременно жевал гамбургер.

– Вы, девушка, к кому? – невнятно спросил он, откусив котлету.

– К Герману Стебелькову, – громко ответила я, решив, что если ненаглядный забыл о нашем договоре и уже уехал в редакцию, я просто разорву его на куски.

– А? – Он так удивился, что выронил свою котлету. В его глазах четко просматривалось: чтобы такая девица ходила к нашему чучелу – свет перевернулся! – Туда проходите. – Парень махнул рукой в сторону крошечного кабинетика. Ого, ненаглядный-то у них, оказывается, начальство!

Он сидел за столом в синем костюме и выглядел ужасно старомодным. Ботинки были начищены, и галстук повязан аккуратно, но совершенно не гармонировал с костюмом. И вообще такие галстуки уже лет сто никто не носит.

– Привет! Когда мы поедем в редакцию?

– Ты не передумала… – вздохнул он. – Ну кем я тебя представлю?

– Там на месте разберемся. – Я чмокнула его в щеку, заметив, что сотрудники глазеют на нас в открытую дверь.

Он посмотрел на меня как-то сбоку с непонятным выражением – удивление, граничащее с растерянностью, – и отодвинулся:

– Я же на работе…

– Да я с тобой ничего и не делаю! Так идем или нет?

Он подчинился.

В редакции были шум, гвалт, теснота и дико накурено. Нам повезло: Андрей Чепцов только что вернулся из командировки и не успел еще куда-то слинять. Когда в ответ на истошный вопль белобрысой девицы, сидящей у самого входа: «Андрей, тут тебя спрашивают!» – появился из дальнего угла комнаты худощавый темноволосый парень, я поняла, отчего сегодня с утра у меня было предчувствие чего-то особенного. Журналист Андрей Чепцов просто источал обаяние. Оно изливалось из него, как вода из артезианской скважины, – бурно и бесконечно и присутствовало во всем – в прищуренных блестящих глазах, в жестах и в белозубой улыбке.

Ненаглядный что-то промямлил о том, что я его сотрудница, и позорно ретировался. Оставшись с Андреем наедине, если можно так выразиться, учитывая, что вокруг стучали клавиши компьютеров, скрипели принтеры и орали сотрудники газеты, я постаралась собраться с мыслями.

– Вы ко мне по делу? – улыбнулся Андрей.

Лучше бы он этого не делал, потому что в горле у меня сразу же застряли слова о том, что я к нему по срочному и необыкновенно важному делу.

– По делу, – наконец выжала я из себя.

– Тогда пойдемте куда-нибудь, где потише.

Пока мы шли длинными коридорами, я сумела взять себя в руки и к тому моменту, когда Андрей привел меня в сумрачное полуподвальное помещение, где располагалось кафе, полностью сосредоточилась на деле.

– Выпьем кофе?

Я не отказалась от кофе, потому что мне хотелось, чтобы он его принес. Если бы он предложил закурить, я не отказалась бы и от сигареты, хоть вообще-то не курю, потому что мне хотелось, чтобы он ее зажег. Но сигарету он мне не предложил, и ничего сладкого тоже, принес только две маленькие чашечки кофе.

– Итак? – Андрей посмотрел на меня вопросительно поверх чашки.

– Я понимаю, что вы очень заняты, – начала я неуверенно, но, уловив его легкое нетерпение, мысленно махнула рукой и выпалила: – Я знаю, что профессор Шереметьев не погиб при пожаре, я видела его в этот день в другом месте!

Андрей медленно отставил чашку.

– А почему вы думаете, что меня интересует исчезновение профессора Шереметьева? – медленно спросил он, но я-то заметила, что в глазах у него на миг блеснул интерес.

– Потому что я читала ваши статьи про строительство детского центра развлечений.

– Ну и что?

– Я поняла, что вы написали не все, что знали, что были еще какие-то материалы.

– Допустим… – Он смотрел с недоверием.

– А нельзя ли мне посмотреть эти материалы? – Я замолчала, чувствуя, что разговора у нас не получается. Ну почему он такой интересный и обаятельный? Я теряюсь и не могу сосредоточиться, не могу толково изложить ему свою проблему.

– Значит, так, – начал Андрей, – ты вообще кто такая? Работаешь со Стебельковым в их конторе?

– Вообще-то нет, – вздохнула я, – но Германа знаю уже с полгода, он, если что, может подтвердить. И это в его квартире я профессора видела, то есть не в квартире, а на лестнице…

– Или рассказываешь все подробно и по порядку, или прощаемся прямо сейчас, и считай, что разговора не было, – предупредил Андрей строго.

Но я-то видела, вернее, не видела, а чувствовала, что у него в глубине души шевельнулся такой журналистский зуд – а вдруг я не просто взбалмошная девица, которая придумала всю историю с пропавшим профессором, чтобы познакомиться с красавцем журналистом? Вдруг я сейчас действительно сообщу ему нечто важное? Не спрашивайте, как я это поняла, – поняла, и все. С первой минуты знакомства я все знала про этого человека.

– Так пока у нас разговора и не было, – согласилась я, – только сейчас начнется. Значит, я уже полгода встречаюсь с Германом у него на квартире…

– С этим? – пренебрежительно протянул Андрей. – Ты – с этим?

Почему всех мужчин в последнее время так волнует этот вопрос? Может, нужно было перекраситься уже давно? Да нет, дело не в цвете волос и не в макияже. Я здорово изменилась после всех событий последней недели. И мужчины заметили это в первую очередь.

– Ну да, с ним, – с досадой ответила я, – только к моему рассказу он не имеет отношения, все равно он ничего не видел.

Я выпила кофе и рассказала Андрею, как вечером в среду ко мне случайно по ошибке забрел профессор Шереметьев, как я направила его в пятнадцатую квартиру и как через неделю узнала его фото по телевизору.

– И вот вчера сообщили, что он погиб на пожаре. Но, во-первых, не верится, что он ездил к женщине – в таком-то возрасте. А во-вторых, там пьяненький мужичок-сторож утверждает, что видел его машину еще днем, то есть якобы профессор приехал часов в пять и, значит, в восемь вечера в доме на улице Ландау никак не мог быть. Но даже по телевизору видно, что сторож – это не свидетель, он за бутылку родную мать продаст.

– Верно, – не мог не согласиться Андрей, – я этого сторожа вчера в новостях видел.

– Дальше, тебя не настораживает, что как раз накануне экспертизы профессор Шереметьев сгорел на пожаре? Не раньше, не позже?

– Да! – вздохнул он. – Естественно, дело нечисто, уж больно сомнительное совпадение. Но как это доказать?

– Так я же видела его в тот вечер! Он шел в пятнадцатую квартиру! И вот смотри, – я показала ему адрес, – хозяин квартиры там не живет, а кому-то ее сдает. И если выяснить, кому, то можно и того человека вычислить, к которому профессор приходил.

– Вряд ли. – Андрей с сомнением покачал головой. – А только я что-то не пойму, зачем тебе-то это нужно?

Хм, как объяснить ему, зачем мне это нужно, не упоминая про убитую Каролину и про трех бандитов, взорванных в машине ненаглядного? Потому что журналист Андрей Чепцов понравился мне с первого взгляда. Мне понравилось, как он улыбается, как слушает внимательно, глядя в глаза собеседнику, как хмурится иногда, не от плохого характера, а от серьезности получаемой информации, и тогда на переносице его обнаруживается забавная вертикальная морщинка. Словом, Андрей мне нравился, но не настолько, чтобы рассказывать совершенно незнакомому человеку про убийства, в которых я принимала не последнее участие. Ведь мы с ненаглядным спрятали труп Каролины? Значит, мы соучастники. А еще я знала, что в машине бомба, но все же заставила сесть туда бандитов. Не знаю какая, но статья Уголовного кодекса на такой случай точно есть.

– И почему ты пришла ко мне, а не в милицию? – настойчиво спрашивал Андрей.

– Стоп, стоп! Не гони лошадей! – возмутилась я. – Я тебе рассказала много всего, а ты мне пока еще ничего стоящего. Так не пойдет. Или ты отвечаешь на некоторые мои вопросы, или мы расходимся прямо сейчас, и считай, что разговора не было.

Конечно, он мне очень нравился, но подумать о собственной безопасности я была просто обязана. Кроме того, я четко видела тот огонек заинтересованности в его глазах, так что, предлагая разойтись, почти ничем не рисковала. Мы смотрели друг на друга, и он первый отвел глаза.

– Спрашивай.

– Кто стоит за строительством детского развлекательного центра?

– Подозреваю, что сам Вахромеев, начальник Государственного строительного управления. Есть у меня кое-что, но… – Андрей вздохнул, – бездоказательно, один мужик из управления проболтался по пьяни. А трезвый ото всего отопрется – боится с должности слететь.

– А фирма «Статус» тут при чем?

– Так фирма эта Вахромееву денежки солидные отстегнула и еще больше обещала, чтобы он утвердил место строительства на той земле, что у них заранее по дешевке куплена была. И теперь, если выяснится, что строить там нельзя – опасно для жизни, речка может быть заражена, то Вахромееву мало не покажется! И деньги «Статусу» возвращать придется, которых, небось, у него и нет уже, потратил на баб да на казино – он играет, я знаю. Да еще доверие он потеряет, никто из зарубежных фирм к нему больше обращаться не станет! А на зарплату, хоть и начальника управления, не больно проживешь! Теперь скажешь, почему в милицию не обращаешься?

Вопрос был задан неожиданно, я даже вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

– Потому что мне там не поверят. Кто я? Молодая девушка, сейчас временно нигде не работаю, в той квартире, у Германа, не прописана, бываю там от случая к случаю…

– Это все верно, но есть еще что-то, – прервал Андрей, испытующе глядя мне в глаза.

– Правильно, есть, – со вздохом согласилась я. – Но пока мы не найдем подтверждения того, что профессор мог быть в пятнадцатой квартире, я больше ничего не скажу. Потому что ты не поверишь, уж больно все невероятно. Устраивают такие условия?

– Хм. – Он забарабанил пальцами по столу, задумавшись, но я-то видела, что его зацепило, что внутри он весь, как ищейка, уже устремился в погоню за интересным материалом. Все-таки увлекательная работа у журналистов! Все время в поиске… это тебе не лампочками торговать!

– Значит, приступим прямо сейчас! – заговорил Андрей. – Мужик, говоришь, хозяин квартиры, живет у жены?

– Вот адрес, – протянула я бумажку.

– Адрес нам пока не нужен, а нужен телефон. Мужик этот – кто такой, не знаешь?

Я вспомнила Ирину довольно пренебрежительную характеристику.

– Так, ничего особенного, простой такой дядька, раньше работал водителем троллейбуса, а сейчас – не знаю кем. Зовут его – Арнольд Гаврилович.

– Арнольд Гаврилыч, говоришь? – заинтересовался Андрей. – Вот удружили родители человеку! Ну это нам на пользу… Вот, читай, – он быстро записывал что-то в блокноте, – сможешь правдоподобно роль сыграть?

– Попробую…

– Звони! – Он протягивал мне сотовый телефон.

– А если его дома нету?

– Тогда отложим на вечер. Только лучше бы сейчас, пока у меня время есть.

Я всей душой пожелала, чтобы неизвестный Чеботарев был дома, а то как бы к вечеру Андрей не передумал, если подвернется ему что-нибудь более интересное, и набрала номер.

Арнольд Гаврилыч оказался дома, о чем сообщил мне женский голос, и вскоре подошел к телефону.

– Это говорят из налоговой инспекции Петроградского района, – хамским контральто начала я и остановилась, с удовлетворением отметив растерянное молчание на том конце, – что же это, гражданин Чеботарев, вы налоги не платите?

– Ка-какие налоги? – заплетающимся голосом пробормотал Чеботарев.

– Как это какие? – Я еще добавила в голос хамства и децибел. – Квартира по улице Ландау, дом восемь, вам принадлежит?

– Ну да…

– И вы ее сдаете, – припечатала я. – А налоги не платите.

По странным мяукающим звукам в трубке я поняла, что гражданин Чеботарев здорово перетрусил. Еще бы, всякий нормальный человек боится налоговой инспекции, даже если он честно платит налоги, а уж если нарушает, то при одном только названии этого учреждения ему становится не по себе.

– За такое дело, дорогой товарищ, между прочим, уголовная ответственность полагается! – продолжала я, в глубине души жалея бедного Арнольда Гавриловича. – Сами посудите, квартиру вы сдаете около полутора лет (это я узнала от Иры), и за это время государство не видело от вас ни копейки! Просто уму непостижимо!

Судя по всему, Андрей правильно угадал характер Чеботарева: вместо того, чтобы сразу же послать меня подальше, сказав, что квартиру свою он и не думал сдавать, а просто там живет его друг или родственник, что налоговые органы совершенно не должно интересовать, несчастный Арнольд Гаврилович принялся что-то жалобно лепетать о том, что он не знал и больше не будет.

– Кроме всего прочего, вами еще и милиция заинтересуется! – продолжала я добивать страдальца. – Поскольку сдавали вы квартиру случайным людям, среди которых, возможно, и преступники попадались.

Тут Арнольд Гаврилыч возмущенно вякнул, что квартиру он сдавал не случайным людям, а исключительно порядочным, по предъявлении паспорта, и даже составлял договор и заверял его у нотариуса.

– Ах, вот как, – протянула я. – Ну и что же мне с вами делать прикажете?

На том конце снова залепетали, что очень раскаиваются.

– Ну, вот что, – я сделала голос чуть подобрее, – вижу, что не по злому умыслу вы от налогов уклоняетесь. На первый раз, так сказать, прощается, не буду к вам строгие меры принимать. Мы вот как сделаем: вы мне сейчас по телефону прочитайте последний договор, с какого числа он действителен?

В трубке послышался быстрый шепот, потом удаляющиеся шаги – Арнольд Гаврилович отправил жену за договором.

– Так, так, записываю… договор за номером таким-то… настоящим подтверждаю, что гражданин Чеботарев А.Г. и гражданин Милютенко Владимир Иванович заключили договор… так-так, ну про квартиру можете пропустить… так, сроком на полгода, дата – пятнадцатое января этого года – всего три месяца прошло, – и теперь в конце там будьте добры мне все паспортные данные…

– Мои? – пискнул Чеботарев.

– Ваши у меня есть, – строго напомнила я. – Второй договаривающейся стороны. Так, помедленнее, значит, Милютенко Владимир Иванович, год рождения тысяча девятьсот шестидесятый, место рождения – город Ленинград, выдан двадцать четвертым отделением милиции и там в конце прописочку…

Милютенко был прописан в селе Хаврино Ленинградской области, в паспорте стоял штамп Хавринского сельсовета. Я вопросительно посмотрела на Андрея, он сделал знак: завязывай, мол, ничего больше из этого Арнольда Гаврилыча не вытянуть.

– Значит, я все бумаги сама оформлю, – скороговоркой продолжила я, – и вам пришлю квитанцию по почте на адрес вашей квартиры. И посчитаю налог за последние три месяца, чтобы штрафов не было, так что почаще в ящик заглядывайте, как бы не пропала бумага-то.

На том конце трубка рассыпалась в благодарностях.

– Не за что спасибо говорить, мы же тут в налоговой не звери, к нуждам простого народа прислушиваться стараемся…

– Слушай, да тебе в театре играть надо! – с искренним восхищением высказался Андрей.

У меня в душе мгновенно распустился букет счастья.

– Что нам это дает?

– Да думаю, что много чего. Во-первых, квартира снята, разумеется, не этим Михрютенко или как его там. То есть паспорт его, а раз договор у нотариуса заверен, то и он сам туда приходил. Потому что нотариус не будет без владельца паспорта разговаривать – за такие дела его по головке не погладят. Не гляди на меня в удивлении, такая система давно разработана. Значит, нужно, допустим, кому-то юридический договор заключить – квартиру снять, чтобы самому не светиться, или, допустим, какое-нибудь мелкое предприятие ликвидировать. Тогда берут какого-нибудь…

– Бомжа? – Я вспомнила, как на вокзале мне помог бомж в борьбе с бандитами.

– Не совсем бомжа, прописка у него должна быть, но желательно где-нибудь в области, чтобы его было нелегко отыскать. И вот берут, значит, этого типа, моют его, в парикмахерскую отводят и костюм покупают – дешевый, но приличный. И ведут к нотариусу с паспортом. Там оформляют что нужно и отпускают типа на все четыре стороны, заплатив, конечно, за беспокойство.

– Так что, в нашем случае дохлый номер, не найти и следов никаких?

– Ну почему, можно попробовать найти того Милютенко, как село-то называется?

– Хаврино, – вздохнула я, – понятия не имею, где оно находится. И можно ли быть уверенным, что он там живет?

– Верно, но нужно отработать этот вариант. Работа неблагодарная, но вдруг повезет, может, у тебя рука легкая…

Снова он улыбнулся, и снова у меня на душе стало светло от счастья.

– Значит, сейчас посмотрим по карте, где это село находится. Идем наверх! – Он вскочил, весь напружиненный, и увлек меня за собой.

В редакции маялся ненаглядный. Увидев нас с Андреем, он посмотрел опять как-то странно – растерянно и удивленно, но ничего не сказал.

– Тебе на работу не надо? – кинула я на бегу.

– Надо, но я думал, что… – Он повернулся и затопал к выходу. Мелькнула мысль, что я даже не поблагодарила его за то, что познакомил с Андреем, но я выбросила эту мысль из головы раньше, чем ненаглядный добрался до двери.

Село Хаврино находилось в ста десяти километрах от города по Выборгскому шоссе. Мы условились с Андреем встретиться завтра в десять утра на перекрестке проспектов Энгельса и Мориса Тореза, он подхватит меня в машину. За всеми событиями, за встречей с Андреем я совершенно забыла, что моей жизни угрожает опасность и что телефон, несмотря на смерть черного киллера, все равно прослушивается, так что когда поздно вечером позвонила подруга, которая узнала от матери, что я уволилась из магазина и ищу работу, и предложила мне прийти завтра к ней в фирму на собеседование, я сдуру ляпнула, что завтра никак не могу – уезжаю на весь день. Хорошо хоть хватило ума и осторожности не говорить куда!

Ночью я спала плохо – мучили кошмары. Снился черный киллер в виде ожившего мертвеца и тому подобное безобразие.

И с утра меня не оставляло чувство нависшей опасности. Этому способствовала отвратительная погода – мелкий нудный дождь, как в ноябре, но никак не в середине апреля. Казалось, солнце навсегда скрылось за мерзкими серо-черными тучами. Как ни пыталась я отбросить свои страхи, как ни убеждала себя, что мне нечего бояться, – но все время оглядывалась, будто чувствовала нацеленное в спину дуло снайперской винтовки.

Я вышла из дома пораньше, чтобы не опоздать из-за транспорта и не заставлять ждать такого занятого человека, как Андрей Чепцов.

Доехав до пересечения Энгельса и Мориса Тореза на маршрутке, я выскочила из машины, захлопнула за собой дверь и побежала через проспект, благо свет для пешеходов был зеленый.

И вдруг из ряда стоявших перед светофором машин вырвалась старенькая иномарка и помчалась прямо на меня.

На долю секунды я застыла на месте, в ужасе уставившись на неотвратимо приближающийся ко мне автомобиль. Мир вокруг замедлился, как в кино. Я смотрела прямо в лобовое стекло, прямо в лицо водителю расширенными от страха глазами. Наверное, мне казалось, что взглядом можно остановить его, что он не сможет так запросто раздавить человека, который смотрит ему прямо в глаза…

Помню, несколько лет назад я наблюдала, как наглая ворона клевала старую кость на проезжей части дороги, и когда к ней приближались машины, птица поднимала голову и смотрела на водителя умным черным глазом. Все водители сворачивали, не выдерживая вороньего взгляда. Может быть, и я рассчитывала на такое же воздействие своих глаз. Я навсегда запомнила лицо водителя мчащейся на меня машины: немолодое, довольно грубое, с тяжелой массивной нижней челюстью и глубокими морщинами от крыльев носа. В его глазах не было злобы, ненависти… в них не было никаких чувств. Мне показалось, он что-то рассчитывает. Наверное, так оно и было: ведь этот человек просто исполнитель, наемник, которому совершенно все равно, кого убивать, он не может испытывать ненависти к своей жертве, он должен только точно рассчитать свои действия, чтобы выполнить задание и не попасться. Да, такого человека не остановит взгляд жертвы, он не объехал бы ворону. Если бы он руководствовался ненавистью, злобой, какими-то живыми эмоциями – еще можно было бы на что-то рассчитывать, человек, способный на ненависть, способен и на сострадание, а вот профессионалу любые чувства чужды, он не человек, он автомат…

Конечно, всего этого я в то мгновение не думала, это потом, когда все закончилось, я смогла надумать столько всякой ерунды, а тогда, кроме страха, во мне ничего не осталось… Но вдруг откуда-то из подсознания выскочила другая я, новая – не скучающая продавщица из большого магазина, а та авантюристка, которая стояла в весеннем лесу, принюхиваясь к запахам земли и свежести, та авантюристка, которая заманивала бандитов в заминированную машину. Во мне неожиданно проснулись какие-то древние инстинкты или рефлексы – черт их знает, как их правильно называть, но они проснулись, я сбросила оцепенение, развернулась, как сжатая пружина, совершила немыслимый прыжок…

Иномарка проскочила мимо. Правда, краем глаза я заметила, что она чуть свернула в сторону за долю секунды до ожидаемого удара. Неужели мой взгляд все же подействовал на киллера? Да нет, не может быть, мне это просто показалось…

После немыслимого прыжка я приземлилась на одно колено, но, что совершенно необъяснимо, почти его не расшибла, только здорово испачкала джинсы, потому что влетела в лужу. Слегка охнув, я поднялась на ноги и оглянулась, чтобы найти машину своего преследователя и понять, не раздумал ли он меня убивать…

Он раздумал. Его машина остановилась на краю тротуара, ударившись о продуктовый ларек и смяв его стенку, как гармошку. Капот иномарки тоже здорово помялся. Но больше всего досталось водителю. Он сидел в машине, привалившись к рулю. Все лобовое стекло было залито кровью. Признаков жизни водитель не подавал.

Я смотрела на него в полном потрясении. Что же получается? Киллеры, которым заказывают мое убийство, погибают друг за другом. Просто мрут как мухи. Что я, везучая такая? И если в прошлый раз с черным киллером я, не очень-то рассчитывая на везение, сама предприняла кое-какие меры, то сегодня я шла на смерть, как полная идиотка. Размечталась, видите ли, что сейчас увижу Андрея…

Опять все кончилось хорошо. Неужели действительно существует какая-то высшая сила, ангел-хранитель, отвечающий за мою безопасность? В таком случае работы у него в последнее время невпроворот, скучать не приходится.

Я недолго смотрела на мертвого киллера, тяжело навалившегося на руль машины: вокруг начинала собираться толпа любопытных, кое-кто видел, как я ловко увернулась от этой машины… Лучше мне от греха подальше скрыться, пока не появились компетентные органы и не проявили интереса к моей скромной особе.

Я осторожненько отступила назад, смешалась с толпой зевак и незаметно ретировалась. А вот и машина Андрея – не опоздал. Он притормозил чуть в стороне от толпы.

– Что там случилось?

– После объясню, езжай скорее, – выдохнула я, плюхнувшись с ним рядом.

Он бросил на меня внимательный взгляд и рывком тронул машину с места.

На месте дорожно-транспортного происшествия, случившегося на углу проспектов Энгельса и Мориса Тореза, скорая помощь появилась раньше милиции. Двое санитаров растолкали зевак, открыли дверцу разбитой старой «Ауди», осторожно вынули пострадавшего. Лицо и одежда его были густо залиты кровью. Видимых признаков жизни он не подавал.

Санитары уложили тело на носилки, занесли в машину. Один из них сел рядом с водителем, а второй – коренастый плотный человек невысокого роста – устроился рядом с пострадавшим. Машина отъехала от места происшествия. Прошло две-три минуты, и человек на носилках зашевелился.

– Это ты, что ли? – вполголоса спросил он санитара. – Дай тряпку какую-нибудь стереть эту дрянь с лица. – Он показал на кровь, которой был густо вымазан. – Одежда чистая приготовлена? Надо быстро переодеваться и делать ноги, а то машина скоро до больницы доедет, там труднее будет.

– Сейчас, сейчас, – почти шепотом ответил санитар, – будет тебе и тряпка, и одежда…

Он наклонился над пострадавшим и вдруг нанес ему быстрый легкий удар чуть ниже уха. Окровавленный человек на носилках обмяк и затих, потеряв сознание. Санитар осторожно вынул из своего внутреннего кармана пластмассовую коробочку, открыл ее, достал шприц, наполненный мутной беловатой жидкостью. Стараясь не испачкаться кровью, закатал рукав неподвижного человека, аккуратно воткнул иглу в локтевой сгиб и нажал на плунжер. Подождав примерно полминуты, поднял веко пострадавшего, проверил его пульс. Убедившись, что человек мертв, спрятал обратно шприц, снял белый халат, убрал его в полиэтиленовый пакет. Дождавшись, пока машина остановится перед светофором, открыл заднюю дверцу и выскользнул на улицу.

Парамонов выслушал то, что ему сказали по мобильнику, удовлетворенно кивнул и отключился. Палыч выбыл из игры, как и было задумано. Операция по устранению Вахромеева развивается строго по плану, теперь наступает решающая стадия. Сейчас ему нужна молодая женщина с приятным выразительным голосом…

Петр Степанович, как зачарованный, смотрел на телефон. Телефон не звонил. От Палыча не поступало никаких известий. Старый идиот! Неужели он не понимает, как волнуется его шеф, как ждет звонка! Неблагодарная скотина! Ведь он всем, абсолютно всем обязан Вахромееву! Вытащил его из захолустья, из Владимирской глуши, сделал человеком… Так бы и возил председателей колхозов по проселкам.

Петр Степанович нажал клавишу переговорного устройства и, придав своему голосу спокойные начальственные интонации, обратился к секретарю:

– Лариса, найдите мне Копылова!

Он прекрасно знал, что Палыча нет в управлении, что тот сначала позвонил бы ему, но хотелось хоть что-то делать, казалось, если он станет задавать вопросы, наводить справки, как-то действовать, то ситуация изменится, все снова будет у него под контролем…

Секретарша сделала несколько звонков и сообщила, что Виктор Павлович еще утром уехал в представительство президента обсудить текущие вопросы и пока не возвращался.

Вахромеев прекрасно знал, куда на самом деле уехал Палыч. Но почему, почему он не звонит?

И телефон зазвонил. Тот самый прямой телефон, по которому могли звонить только свои, только самые нужные люди, минуя секретаря. Вахромеев в нетерпении схватил трубку.

Но звонил не Копылов. Узнав голос звонившего, Вахмистр напрягся.

– Здравствуй, Петр Степаныч!

– Здравствуй, Сергей Вадимович! Как здоровье?

– Ладно, не до здоровья тут. Чем у тебя Копылов занят?

Вахмистр похолодел. Неужели этот болван запорол дело? Неужели он попался?

Стараясь не выдать голосом своих чувств, Петр Степанович осторожно осведомился:

– А что? С ним что-нибудь стряслось? Так, текущие вопросы он решал, ничего особенного…

– Текущие вопросы? – В голосе собеседника легкая издевка мешалась с нарастающим раздражением. – Странные он решал вопросы! Твоего Копылова опознали в областной больнице. Умер твой референт, погиб в ДТП. Скорая помощь с места аварии везла, в машине умер, не приходя в сознание. Со скорой помощью тоже там странности какие-то, я их не понял – то ли санитар куда-то делся, то ли еще что, но не это главное. Копылов твой разбился на угнанной машине. Старая «Ауди», восемьдесят шестого года. Он у тебя что – бедный совсем, что старье такое угоняет? Шучу. Мы, конечно, дело замнем, но ты сам понимаешь – на фига мне такая головная боль?

Вахмистр смотрел на стену перед собой остановившимся взглядом.

– Разбился, говоришь? – проговорил он еле слышно. – А еще жертвы были в этом ДТП?

– Что?! – переспросил собеседник. – Еще жертвы? Тебе что – мало? Да нет, слава богу, только он один пострадал. Если бы еще жертвы оказались – тяжелее было бы замять… Ты же знаешь – эти газетчики, телевизионщики только и рыщут, вынюхивают какой-нибудь скандал… Ладно, Петр Степаныч, будь здоров, чувствую, ты не в духе. Позже созвонимся.

В трубке зазвучали гудки отбоя, а Вахмистр все сидел, уставившись в одну точку.

Значит, Палыч погиб! Последний человек, на которого можно было рассчитывать. А эта дрянь, эта девка по-прежнему жива! Заговоренная она, что ли! Нет, это нельзя объяснить одним везением…

Телефон снова зазвонил.

Петр Степанович и не заметил, когда положил трубку на аппарат. Он снова схватил ее в безумной надежде, что Сергей Вадимович ошибся, в ДТП погиб кто-то другой, а сейчас звонит Палыч, чтобы сообщить – все в порядке, девчонка устранена, можно спать спокойно…

Но это снова звонил не Копылов. То есть теперь в трубке вообще было молчание. Но не такая тишина, какая бывает, если на станции произошел сбой и разговор прервался, – нет, в трубке слышался гулкий шорох большого пустого помещения и чье-то негромкое дыхание. Кто-то держал трубку возле уха и молчал.

– Вахромеев слушает, – произнес Петр Степанович будничным спокойным голосом, как будто ничего не произошло, – слушаю вас. Кто это?

В трубке молчали.

Вахромеев швырнул трубку на аппарат. Он был переполнен чувствами, причем неизвестно, чего больше было в его душе – злобы или страха.

Телефон снова зазвонил. Петр Степанович несколько секунд не решался снять трубку, глядел на нее, как на гремучую змею, наконец он преодолел страх и ответил:

– Вахромеев слушает.

– Петр Степанович? – промурлыкал в трубке женский голос, явно незнакомый и скорее всего измененный, – Петр Степанович, у вас в кабинете есть телевизор? Включите его, пожалуйста.

– Кто говорит? – прервал женщину Вахромеев охрипшим от волнения голосом. – Кто это? – Но в трубке уже слышались короткие гудки.

Петр Степанович включил телевизор, пролистал каналы. На пятой Петербургской программе популярная телеведущая Жанна Балконова беседовала с одним из руководителей городского Управления внутренних дел.

– Николай Иванович, есть ли какие-нибудь новые факты по делу о гибели профессора Шереметьева?

– Я понимаю ваш вопрос, – заговорил мордатый полковник, профессионально пряча глаза, – гибель известного профессора обеспокоила общественность города, к нам обращались и родственники покойного, пока новых фактов по этому делу не обнаружено, но следствие ведется…

– Простите, Николай Иванович, – перебила его журналистка, – по имеющимся у нас сведениям, свидетель, который сообщил о том, что профессор якобы часто приезжал в дом гражданки Сидоровой, отказался от своих показаний…

– Я понимаю ваши сомнения, – забубнил полковник, при этом глаза его разбежались в разные стороны, – действительно свидетель Хряпин частично опроверг свои ранее данные показания, но этот гражданин вообще не вызывает доверия у следствия, поскольку страдает хроническим алкоголизмом и неоднократно находился на принудительном лечении в лечебно-трудовом профилактории…

– Николай Иванович, – снова прервала полковника журналистка, – если этот свидетель не вызывал доверия, почему же первая версия событий опиралась исключительно на его показания? Ведь только с его слов известно, что профессор Шереметьев приехал в поселок Нелидовку за несколько часов до пожара. Может, этот пожар был результатом поджога и имел своей целью скрыть убийство профессора?

Полковник начал медленно сползать под стол. Глаз его уже вообще не было видно. Однако молчать в прямом эфире никак нельзя, и он обиженно забубнил:

– Я понимаю озабоченность общественности в вашем лице проблемой преступности в городе и, в частности, следствием по делу о трагической гибели профессора Шереметьева, но у общественности нет никаких причин для беспокойства. Следствие продолжается, у нас появились новые факты, которые проливают свет на это трагическое происшествие…

– Какие факты? – сделала стойку журналистка.

– Ну, пока в интересах следствия я не вправе их разглашать, но как только появится такая возможность, обещаю вам, что вы узнаете самыми первыми…

– Ловлю вас на слове, – ответила ведущая, и тут же ее лицо на экране сменилось заставкой рекламного блока.

Пока на экране чистили зубы, жевали «Орбит», стирали блузки и писали в памперсы, Вахромеев находился в ступоре, потом опомнился, выключил телевизор, но еще долго сидел, тупо уставившись в темный экран. Его вывел из оцепенения вновь затрезвонивший телефон.

Как приговоренный к казни, Петр Степанович снял трубку и обреченно произнес:

– Вахромеев слушает.

– Петр Степанович, – промурлыкал прежний голос, – ну как, понравилась вам передача?

– Кто это говорит?! – рявкнул Вахмистр, оправдывая свое прозвище.

– Я думаю, вы догадываетесь, – мурлыкнула трубка, – как вам кажется, заинтересуют их показания свидетеля, который видел профессора в день его трагической смерти вовсе не в поселке Нелидовка, а в городе, на улице академика Ландау? Как вы думаете, не свяжут ли они его трагическую смерть с экспертизой, которую он должен был провести?

– Замолчите! – крикнул Вахромеев. – Кто вы? Откуда вы все это знаете?

– Кто я, вы знаете, – повторила женщина. Голос ее поскучнел, – а замолчать… Вы пробовали заставить меня замолчать. Пока у вас ничего не вышло.

– Чего вы хотите? – промолвил Петр Степанович утомленным голосом. Он действительно почувствовал вдруг, что устал, смертельно устал.

– Чего я хочу? – переспросила женщина. – А как вы думаете, чего я хочу?

– Денег? – спросил Вахмистр.

– Да, вы угадали. Я хочу денег. Но очень, очень много денег. Я хочу половину той суммы, которую обещали вам шведы…

– Замолчите! – испуганно вскрикнул Петр Степанович. – Вы с ума сошли! По телефону!

– Но вы же сами спросили меня, чего я хочу. – В голосе женщины явственно слышалась насмешка.

– Да у меня сейчас и нет таких денег! Где мне взять такую огромную сумму?

– Естественно, таких денег у вас нет, – голос женщины стал холодным, как отключенный отопительный радиатор, – шведы не дураки, чтобы давать такую взятку авансом… Ладно, ладно, молчу! – прервала она сама себя, почувствовав даже по молчанию Вахромеева, как нервирует его всякое упоминание о шведах. – Я понимаю, что сразу таких денег заплатить вы не сможете, для начала вы заплатите мне совсем немного, скажем, десять тысяч долларов.

– Вы считаете, что это совсем немного? – язвительно спросил Вахромеев.

– Да, и вы тоже так считаете, – ответила его невидимая собеседница, – во всяком случае, когда такую сумму попросила у вас ваша сердечная привязанность Лерочка Богуславская, вы не стали жмотничать и тут же выложили ей денежки… А когда ваша благоверная Антонина Васильевна пронюхала про ваши рождественские развлечения в Стокгольме, вы, чтобы успокоить разбушевавшуюся супругу, выдали ей аж двадцать тысяч «зеленых» на ремонт новой квартирки ее племянника…

– Да кто же вы, черт бы вас побрал! – заорал в трубку Вахромеев. – Откуда вы все это знаете?

– Кто я – вам прекрасно известно, вы давно уже следите за мной и знаете обо мне очень много, почти все… А откуда мне это известно – неважно, у каждой женщины должны быть свои маленькие тайны. И это не должно вас интересовать. Давайте лучше обсудим, где и как вы передадите мне деньги…

При выезде из города дождь, как по волшебству, прекратился. Быстро сохнувшие лужи блестели в лучах выглянувшего робкого еще солнышка. «Девятка» Андрея быстро неслась по гладкому шоссе, и хоть по сторонам дороги деревья стояли еще голые, но мне казалось, что все вокруг зеленеет и птички поют. Может, теперь всегда, когда я с Андреем, будет хорошая погода?

Андрей спросил, что же случилось на перекрестке, но я отшутилась. Незачем ему рассказывать, да и теперь, в машине, рядом с ним, я придавала гораздо меньше значения несостоявшемуся покушению. Нет, я, конечно, понимала, что избежала смерти под колесами и что это было именно покушение, а не просто наезд по причине пьянства или глупости водителя, но рядом с Андреем мне совершенно не хотелось думать о неприятном.

– Возьми там карту и посмотри, долго ли еще, как бы поворот не проскочить.

Я долго искала по карте, где же это село Хаврино, за это время мы, разумеется, проскочили нужный поворот. Но Андрей не рассердился, не стал меня ругать и воспитывать, как это сделал бы ненаглядный – тот вечно пилил, что я безответственная и не отдаю отчета своим словам. Справедливости ради следует отметить, что так он делал раньше, до всех событий. В последнее же время ненаглядный ведет себя по-другому, он стал больше похож на человека, даже признал, что вел себя не лучшим образом, а это для него уже прогресс. Я вспомнила, как он посмотрел на меня вчера в редакции – удивленно и растерянно, – и в душе зашевелился неприятный червячок. Нужно было позвонить ему вечером, поговорить поласковее…

Тьфу, какие глупости лезут в голову! Здесь, в машине рядом с Андреем, я думаю о ненаглядном! Да провались он совсем!

Мы долго кружили по проселочным дорогам, потом остановились, чтобы отдохнуть и перекусить. Андрей достал термос с горячим кофе и большой пакет с едой. Я откусила бутерброд, стараясь не думать о той женщине, которая его делала. Может быть, мама? – шевельнулась слабая надежда, но здравый смысл подсказывал другое. У такого красавца, как Андрей, не может не быть женщины. Они, небось, бегают за ним табунами, и какая-нибудь обязательно добилась своего. Мы, женщины, очень упрямы и настойчивы. И что же мне делать? Становиться в очередь его невостребованных поклонниц? Потому что Андрей – не бабник, это сразу видно. Красивый, обаятельный – но не бабник. Он весь в работе.

Однако сейчас мы вместе, и нечего грустить. Поживем – увидим, как там дальше все развернется. Я повеселела и улыбнулась Андрею.

– Скажи, профессор Шереметьев действительно был так опасен этим… из управления? Действительно на том месте нельзя строить центр, потому что речка заразная?

– Если бы старик честно дал свое заключение, то, несомненно, оно было бы не в пользу строительства. И существует огромная вероятность, что как только начнется строительство, – а это тебе не деревенскую избушку выстроить, это же огромный комплекс будет, – так вот, породу придется взрывать, котлованы глубочайшие рыть, пласты осядут, и зараженные воды подземного озера попадут в речку Суйду.

– Откуда такая уверенность? – прищурилась я.

– Оттуда, – передразнил Андрей. – Еще когда ту, первую, статью писал, познакомился с одним ученым, он как раз этими вопросами занимался. Такой Игорь Осетров, гидрогеолог из Метеорологического института. Пытался я тогда его уговорить в печати выступить, но не смог. Тогда здорово на газету нажали сверху. Писать мне больше ничего не разрешили.

– Однако экспертизу назначили?

– Это уже позже, там другие силы какие-то вступили в борьбу. Ну вот, а тогда Игорь этот вдруг звонит мне и говорит, что уезжает работать в Штаты. Контракт на три года, а потом, сама знаешь, мало кто возвращается. Ну, он и оставил мне кое-какие материалы про те подземные воды. Теперь твоя очередь рассказывать. Что еще произошло тогда в квартире?

– Тогда – ничего, – тщательно подбирая слова, ответила я, – но у меня сильные подозрения, что профессор Шереметьев проболтался, что попал сначала не в ту квартиру, потому что с тех пор меня несколько раз пытались убить.

– Тебе не кажется? – недоверчиво спросил Андрей.

– Нет, не кажется, – вскипела я, – вот как раз сегодня…

Я рассказала ему про покушение.

– До сих пор перед глазами стоит его лицо. Такой немолодой дядька, а туда же, в киллеры подался.

– Ты уверена, что это был не просто наезд?

– Уверена, – твердо ответила я. – Но мы зря спорим. Вот если выясним, что владелец пятнадцатой квартиры имеет какую-то связь с аферой строительства центра, то я расскажу тебе еще кое-что, и ты тогда точно поверишь.

– Тогда за дело! – И мы поехали в Хаврино.

Оказалось, что найти нужную деревню было еще полдела. Основной задачей было разыскать в деревне самого Милютенко. На двери сельсовета висел большой замок, и, судя по тому, что он был совершенно ржавый, никто им не пользовался уже несколько лет. «Верно, – заметила проходящая мимо бабка, несмотря на весну в валенках с галошами, – сельсовет, почитай, уж года три как перевели в Чикино. Это пятнадцать верст от Хаврина будет.

Про Милютенко она ничего не знала. Мы толкнулись наугад в два дома, в одном вообще не открыли, а во втором отозвалась только дворняга на цепи, которая понятия не имела про Милютенко. Больше на улице никого не было, вся деревня как вымерла.

Я заметила на лице Андрея легкие признаки растерянности и раздражения – вот, поддался на уговоры, поперся черт-те куда, и все зря.

– Магазин! – осенило меня. – У них должен быть магазин.

Магазин занимал неказистое строение, мы определили его по валявшимся вокруг ящикам и битым стеклам. Как я и предполагала, вся деревня оказалась в магазине.

– Привоз! – уважительно объяснили мне.

Но Милютенко тоже никто не знал, пока одна старуха не сообразила, что это, должно быть, Люськин мужик. А Люська только что отоварилась и домой пошла, так что застанете.

Люська оказалась бабой хваткой. Глянув подозрительно, она все же впустила нас во двор, а сама, мигом спрятав куда-то в сарай две огромные сетки с просматривающимися бутылками, позвала зычно:

– Вова, тебя спрашивают!

Вышел Вова, он же Милютенко Владимир Иванович, как выяснилось тотчас. Росту он был невысокого, волосики на голове жиденькие, на мир глядел невинными голубенькими глазками, помаргивая белесыми ресницами. На вопрос Андрея, не он ли договаривался о съеме квартиры у Чеботарева, Вова отвечал отрицательно.

– Но паспорт там твой?

– Не-е, – отворачивался Вова, – мы ничего не знаем, мы тут живем…

– Паспорт покажи! – требовал Андрей.

– А вы кто такие? – грозно спросила Люська.

Андрей показал ей какую-то красную книжечку, которая вполне могла сойти за удостоверение сотрудника милиции, но Люська держалась твердо:

– Мы ничего не знаем!

Андрей подмигнул мне и скосил глаза сначала на Люську, а потом в сторону.

– Простите. – Я наклонилась к Люськиному уху и прошептала: – А где у вас тут… ну, вы позволите воспользоваться?..

Люська насупилась и повела меня по дорожке куда-то за сараи, а сама все оглядывалась на Вову. Завернув за угол, я остановилась:

– Люся, я вижу, что вы что-то знаете. Так что давайте договоримся: любую вашу информацию я оплачу. Цену сами скажите.

– Сто рублей! – вымолвила Люська, задохнувшись от собственной наглости.

– Согласна.

В глазах Люськи отразилось разочарование: продешевила.

– Ну, идем к мужчинам.

По тому, как блестели Вовины глаза, я поняла, что Андрей его слегка успел подпоить. Люська тоже это заметила и нахмурилась.

– В дом проходите, – процедила она и схватила своего Вову за руку.

– Ты рассказывай по порядку и подробно, тогда я еще прибавлю, – прошептала я, сунув ей в сенях в руку сотенную бумажку.

– Значит, так, – начала Люська, – у Вовы работа такая. Вызывают его в город, он приезжает, они идут в нота… нота…

– Нотариальную контору, – помог ей Андрей, – и там подписывают договор или еще какой документ, что скажут, правильно?

– Правильно, – кивнула Люська, – чего тогда спрашивать, если сами все знаете?

Тут она сообразила, что я могу больше не заплатить, и прикусила язык.

– Часто так его вызывают? – уточнил Андрей.

– Не очень, то раз в месяц, а то и три месяца не трогают.

– Угу, и кто вызывает, каким образом?

– Да каким образом, у нас тут у двоих телефоны есть, так я сама звоню раз в неделю – не требуется, мол, Вова ли? Он и говорит, привози или, наоборот, – обожди пока.

– Кто он?

– Валерий, это который с Вовой занимается.

– Значит, только Валерий с Вовой дело имеет?

– Он привозит куда нужно там, в городе, а подписывают разные.

– Так, уже лучше. А скажи-ка мне, Люся, ты-то зачем тогда в город ездишь? – не унимался Андрей.

– Да как же! – Люська искренне удивилась. – А кто же деньги потом получит за работу? Вова, он ведь пьющий, – пояснила она, как будто мы сами не поняли, – ему если хоть какие деньги в руки попадут, он сразу и пропьет, до дома нипочем не довезет.

Вова застенчиво мигнул голубыми глазками.

– Так, а вот помнишь, месяца три назад, в январе вы в городе были и договор подписывали на то, чтобы квартиру снимать?

– Про договор я ничего не знаю, потому что меня в ту контору не приглашают, – строго сказала Люська, – а что в январе в город ездили – помню.

– А Валерия этого телефон, стало быть, тоже знаешь? – вмешалась я.

– Естественно, – Люська пожала плечами, – я и адрес его помню. Тут вот какое дело, – пояснила она, – Вове ведь нужно в городе прилично одетым быть. Ну, Валерий раз ему костюм купил, вернулись мы в деревню – Вова его и пропил со временем. Второй раз Валерий раскошелился – снова та же история.

– А ты-то куда смотрела? – не выдержала я.

– Да разве за ним усмотришь, – вздохнула Люська, – я же ведь работаю – в соседней деревне Чикино убираюсь в сельсовете через день… А пока отсутствую, он тут сам себе предоставлен…

Вова покраснел и опустил ресницы.

– В общем, надоело это Валерию, он теперь привозит Вову к себе – он один живет, там переодевает и бреет, потом едем по делам, а потом обратно к нему возвращаемся, там переодеваемся и домой едем.

– А в тот раз так же было?

– Конечно. И вот еще что скажу, – Люська наклонилась ко мне, – сидим мы в тот раз у Валерия на кухне, вдруг телефон звонит. Валерий и говорит, что все, мол, в порядке, зайдите за бумагами. И сразу же – звонок в дверь, минуты не прошло. Валерий нас на кухне закрыл, а сам вышел в коридор, поговорили они о чем-то, и тот ушел. А после и мы засобирались.

«Неужели сосед?» – глазами спросила я у Андрея.

«Очень может быть», – ответил он мне тем же способом.

Домой мы ехали молча. Андрей думал о чем-то своем, а у меня вдруг зверски разболелось ушибленное утром колено. Было не рассмотреть, что там за синяк или ссадина, но болело сильно. Андрей любезно подвез меня к дому, несмотря на то, что сам очень торопился. К Валерию мы пока решили не ходить – некогда.

Петр Степанович припарковал машину на обочине шоссе, закрыл ее и медленной усталой походкой направился к месту встречи. Он совершенно не спал этой ночью: волновался, да и шантажистка назначила встречу на шесть часов утра в очень удаленном конце города, в Приморском парке, а Вахромеев решил приехать за час до назначенного времени, чтобы подготовить ей неожиданный упреждающий удар. Да еще и машину пришлось вести самому – не мог же он посвятить в такое дело своего шофера… Палыча – мог бы, но Палыча больше нет. Положиться больше не на кого. И вот он сам ехал через весь город… Конечно, ночью улицы почти пусты, дорога несложная. Но он так давно не сидел за рулем, что очень устал, теперь руки тряслись… хотя, может быть, они тряслись не от непривычной работы, а от волнения, от усталости, накопившейся за эти ужасные дни, когда все шло не так, все шло не по плану, совершенно вышло из-под контроля…

Петр Степанович огляделся по сторонам. В предутреннем мраке перед ним вырисовывалась темная громада колеса обозрения. Вот он, городок аттракционов, где назначила ему встречу эта вымогательница, авантюристка, сломавшая все его планы, разрушившая всю жизнь…

Какого труда, каких унижений стоила Вахромееву его карьера, как долго он шел к своему сегодняшнему положению… Он считал его совершенно заслуженным, как всякий человек считает заслуженным любой свой успех, любую удачу, любой подарок судьбы, относит их на счет своих замечательных достоинств, своего ума, таланта и трудолюбия, и, напротив, всякую неудачу находит несправедливой, незаслуженной, приписывает проискам темных сил или интригам действительных или вымышленных недоброжелателей…

«Нет, – думал Вахромеев, – рано еще списывать меня в расход, я еще поборюсь за место под солнцем! Это только никчемные исполнители виноваты в досадной цепи неудач, а сам я сумею сделать все, как надо. Говорят же: если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо, – делай его сам».

Петр Степанович, осторожно оглядываясь по сторонам, прошел на территорию городка аттракционов. Уже много лет ему не случалось бывать в таких местах. Какими-то забытыми детскими воспоминаниями повеяло на него от неподвижно высящихся в темноте огромных качелей, змеящихся по искусственной горке вагонеток «Веселого поезда», тихо покачивающихся на ветру сидений цепной карусели…

Давным-давно маленьким мальчиком он ходил среди талых весенних сугробов провинциального Владимира, облизывал ядовито-розового леденцового петушка на палочке, считал копейки в кармане – хватит ли у него денег, чтобы прокатиться на такой карусели. И набрать денег на карусель казалось ему таким счастьем, таким блаженством! Как изменились у него с тех пор представления о счастье! Да полно, тот ли это человек? Как мало связывает Петра Степановича Вахромеева, влиятельного могущественного чиновника, одного из отцов города, с тем сопливым вечно простуженным владимирским мальчишкой!

Вахромеев шел среди аттракционов, выискивая нужный, тот, где ему была назначена встреча, тот, где он собирался нанести свой последний удар. Наконец он увидел ее – самую простую, старую, как мир, детскую карусель – деревянные лошадки, машины, самолеты, расставленные по кругу, всегда готовые к своему бесконечному путешествию, к погоне, где каждый – и преследователь и преследуемый, где каждый – и первый и последний… Яркая, вульгарная и жизнерадостная раскраска карусели не была видна в темноте, но угадывалась, подразумевалась.

Петр Степанович медленно, тяжело ступая, поднялся по ступенькам на неподвижный деревянный помост. Здесь он затаится и будет ждать шантажистку, здесь он встретит ее. Он не верил в ее басни о спрятанных в надежном месте показаниях – эту сказку рассказывают все шантажисты, чтобы обеспечить свою безопасность, а на самом деле – редко удается найти по-настоящему надежную страховку. Да если она и сумела надежно припрятать какие-то показания и после ее смерти они попадут, допустим, в прокуратуру – Вахромееву хватит влияния, чтобы изъять эти документы и притушить любой скандал… Конечно, придется делиться деньгами и влиянием, но в сложившейся ситуации это неизбежно.

Вдруг он вздрогнул: на дальнем конце помоста в деревянном игрушечном автомобиле кто-то сидел.

Вахромеев задохнулся, сердце его неистово и тоскливо забилось. В редеющем предрассветном мраке четко вырисовывалась хрупкая женская фигура в куртке с капюшоном. Выходит, эта девка перехитрила его, тоже приехала на место встречи раньше назначенного времени? Но это ей не поможет!

Вахмистр вытащил из кармана тяжелый тупорылый пистолет. Несколько лет назад он на всякий случай велел Палычу купить для него оружие без предыстории, не замешанное ни в каком криминале, нигде не числящееся. На всякий случай. И вот этот случай наступил.

Холодная тяжесть оружия успокаивала, внушала уверенность в своих силах. Он поднял пистолет, снял с предохранителя, нажал на спусковой крючок… В утренней тишине выстрел прогремел оглушительно, отдача сильно качнула Вахромеева, он еле устоял на ногах. Кажется, он промахнулся – во всяком случае, фигура в машине не шелохнулась.

Зато сразу после выстрела, как по команде невидимого режиссера, заработала карусель. Медленно набирая обороты, деревянная платформа начала вращаться. Одновременно под крышей аттракциона загорелись гирлянды разноцветных лампочек, осветив ярко раскрашенных резных деревянных зверей, игрушечные автомобили… Заиграла веселая музыка, отблески вращающихся зеркал замелькали по темной площадке дикими фантастическими огоньками.

Вахромеев схватился за шею деревянной лошади, чтобы удержаться на ногах, не упасть с вращающейся платформы. Его взгляд был прикован к женской фигуре на другом конце карусели. Снова подняв пистолет, он выстрелил, но ускоряющееся вращение не давало тщательно прицелиться, и пуля снова прошла мимо. Женщина в капюшоне даже не пошевелилась – неужели она так уверена в своем везении и так спокойна за свою жизнь, что не уворачивается от пуль?

С трудом переставляя ноги по движущейся платформе, Вахромеев пошел к ней. Стреляя на ходу раз за разом в эту ужасную женщину, сломавшую его жизнь и даже не боящуюся его. Он подходил к ней все ближе и ближе, с трудом удерживая равновесие на вращающемся полу, уходящем из-под ног. Голова кружилась все сильнее, и сердце с отвратительной тоскливой болью билось где-то в горле. Он подошел к ней уже совсем близко и наконец, уже почти в упор наводя пистолет, разглядел ее лицо.

Это было лицо старухи, давно и безнадежно мертвой старухи. Лицо было покрыто трупными пятнами. Мертвые глаза, которые никто не удосужился закрыть заботливой рукой, смотрели на Вахромеева белесой тусклой пустотой смерти. Уже начиная понимать, что он попался в расставленную кем-то ловушку, Петр Степанович палил в мертвое лицо – раз и еще раз… Карусель вращалась все быстрее, и бравурная мелодия била его по барабанным перепонкам, сводила с ума…

И вдруг, приглушив и перекрыв яркое мелькание разноцветных лампочек, площадку залило сияние мощных прожекторов, а музыку перекрыл звонкий женский голос:

– Мы ведем репортаж из Приморского парка, куда наша группа выехала в такое необычное время по звонку человека, пожелавшего остаться неизвестным. Мы еще не знаем, свидетелями чего стали, но мы видим, как на наших глазах пожилой человек, удивительно похожий на начальника Государственного строительного управления Петра Степановича Вахромеева, застрелил из пистолета неизвестную женщину… Петр Степанович, вы хотите сделать какое-нибудь заявление?

Петр Степанович с тяжелым стоном отвернулся от мертвой старухи и посмотрел на площадку перед каруселью. Карусель вращалась так быстро, что он едва смог разглядеть яркий автобус с надписью «Телевидение», людей с осветительной техникой и камерами и девушку в спортивной куртке. Вахромеев снова поднял пистолет и выстрелил в этот женский силуэт, в котором для него воплотились в эту секунду и девушка-шантажистка, подло перехитрившая его, и мертвая старуха, которая сумела так его напугать, и сама эта телеведущая, которая из его трагедии хочет сделать развлечение для тысяч тупых обывателей… Боек пистолета сухо щелкнул, но выстрела не последовало – он уже расстрелял все патроны в мертвую старуху, ничем перед ним не провинившуюся, но телевизионщики сумели заснять и этот кадр – попытку выстрелами заткнуть рот средствам массовой информации.

Тяжелая тупая боль сдавила грудь Петра Степановича. В глазах его потемнело, он широко разевал рот, пытаясь вдохнуть, но воздух стал вдруг твердым и кололся, как битое стекло, и только разрывал легкие, не наполняя их… Деревянная платформа окончательно ушла из-под ног, в груди Вахромеева что-то взорвалось, и он без сознания упал на доски карусели.

Два дня я провалялась дома – колено распухло, и на ногу было не ступить. Мама делала мне примочки и компрессы и строго-настрого запретила выходить из дома – когда кто-то в нашей семье болеет, она становится совершенным деспотом. Но я и сама никуда не собиралась, потому что позвонила Андрею, и он сказал, что главный редактор зарядил его на срочное задание, так что наше расследование придется отложить.

Вечером второго дня отец позвал меня к телевизору.

– Смотри, что показывают! Наши власти-то совершенно с ума сбрендили!

Я пришла и не поверила своим глазам. Показывали городок аттракционов в парке. Там бегал какой-то человек, стрелял, потом вдруг упал, да так и остался недвижим. Ведущая довольно сухо и лаконично сообщила, что неизвестный устроил на рассвете стрельбу в парке и даже пытался стрелять в сотрудников группы теленовостей, но никого не ранил, поскольку к тому времени пистолет был разряжен. После того, как неизвестный понял, что стрелять ему больше не из чего, он упал и был отправлен в больницу с диагнозом «обширный инфаркт».

– Ничего не понятно, – я пожала плечами, – кто такой этот псих? И как там оказалось телевидение? Они что – заранее знали, что он будет стрелять?

– Вроде бы телеведущая сказала, что их вызвали, – неуверенно заговорил отец.

Я похромала было к себе, но по дороге сняла трубку зазвонившего телефона.

– Ты смотрела новости? – От голоса Андрея я мгновенно приободрилась, и даже нога перестала болеть.

– Смотрела, но не поняла, какое это имеет ко мне отношение, – ответила я тоном, совершенно недопустимым для делового разговора. Мне хотелось ласково шептать в трубку его имя, называть дорогим и милым, а вместо этого нужно было обсуждать какие-то дурацкие новости. Но Андрей ничего не заметил, он просто кипел от возбуждения.

– К нашему расследованию это имеет самое прямое отношение! – крикнул он, и я порадовалась местоимению «нашему» – значит, у нас с Андреем уже есть что-то общее…

– Ведь тот человек, кто устроил стрельбу в городке аттракционов, – это Вахромеев!

– Вахромеев – начальник строительного управления? – ахнула я. – Да зачем ему это было нужно? Он что – совсем сбрендил?

– Похоже на то…

– А как ты узнал, что это он? – спохватилась я. – Ведь в новостях сказали – неизвестный…

– Ребята знакомые с телевидения сказали. Им накануне звонок был именно о Вахромееве. Стали бы они группу просто так гонять!

– Что же это? – недоумевала я.

– Самая натуральная подстава! Интрига! А вообще-то по телефону лучше про такое не говорить. Ты как – завтра можешь встретиться? Нога получше?

Он еще спрашивает! Да к нему я прибежала бы на костылях!

Мы условились встретиться завтра в час дня, и опять я совершенно забыла, что телефон мой прослушивается.

Около подъезда, где жил Валерий, специализирующийся на подготовке Вовы и ему подобных к деловым операциям, стояли два автобуса – один маленький похоронный с траурной полосой на боку и второй побольше – голубой лиазовский «пенсионер». Возле автобусов толпились люди в том особенном возбуждении, какое бывает на похоронах и поминках, – с одной стороны, только что простились с человеком и положено хранить на лице постное выражение дежурной скорби, с другой – прошлись по свежему воздуху, нагуляли аппетит, а наверху уже накрыт стол, и запотевшие бутылки вынуты из холодильника, и селедочка изнывает в маслице среди колечек ядреного лука, и салат оливье пока девственно сияет майонезными склонами, и кто-нибудь уже готов прочувствованно сказать, высоко подняв налитую до краев рюмку, что покойник очень любил жизнь, а еще кто-то шепотом рассказывает соседке анекдот, и она тихонько смеется, но потом вспоминает, что похороны, и стирает с лица улыбку, возвращая на него постное выражение дежурной скорби.

– Вот всегда так, – раздался над самым моим ухом негромкий голос.

Я обернулась. Рядом стояла высокая сухопарая тетка в лиловом мохеровом берете, с любопытным фокстерьером на поводке.

– Что – всегда? – спросила я тетку с интересом.

– Да вот, живет человек один, никому не нужен, никому не интересен, вроде и родственников нет, а как хоронить – слетятся… Вон их сколько! Ники, прекрати! – Она дернула за поводок фокстерьера, который, заглядывая в глаза Андрею выразительным взором обаятельного хулигана, под шумок попытался поднять лапу на его штанину.

Андрей нервно отшатнулся.

– Вы не бойтесь, я за ним слежу, он такой хитрец – глаз да глаз! – В голосе тетки звучала материнская теплота. – Вот ведь, – продолжила она, – вроде у Виктора Павловича и не было родни, а тут понаехали. Ну как же, квартира-то хорошая, отремонтированная. Я-то не была, – поторопилась она предупредить возможные подозрения, – а Володька из двадцать седьмого номера заходил один раз за дрелью, так говорил – прямо евроремонт! – Последнее слово тетка произнесла со сложной смесью осуждения и восхищения. – Теперь будут разбираться, кому квартира достанется, – продолжила она монолог, одновременно посматривая, не хулиганит ли Ники. – Хотя, может, это и с работы его… Вы-то не с работы? – осведомилась тетка с проснувшимся наконец здоровым любопытством.

Люди у подъезда дождались наконец какого-то распоряжения и начали потихоньку втягиваться в дверь. Курильщики поспешно затаптывали окурки, с внезапно проснувшейся преувеличенной галантностью пропуская женщин.

– Нет, мы не… – начала было я, но Андрей опередил меня:

– Это какой Виктор Павлович? Который в ГАИ работал, майор?

– Да нет, – тетка посмотрела на него с недоумением, – штатский он, Виктор Павлович Копылов. Совсем еще нестарый был мужчина…

Я просто физически почувствовала, как напрягся Андрей.

– Да, болезнь не выбирает, – с полагающимся печальным вздохом проговорил он, – сердце, что ли? Или печень?

– Да какая печень! – тетка слегка обиделась. – У него же машина была!

Я хотела уже спросить, какая связь между машиной и печенью, но тетка сама раскрыла мне глаза:

– В жизни я его выпившим не видела! Какая уж тут печень! Очень был аккуратный мужчина… На машине-то и разбился… Так вы не с работы, значит? – В глазах у нее сверкнуло было законное любопытство, но она увидела, что Ники пытается сожрать какую-то дрянь, забыла про нас и потащила упирающегося фокстерьера в подъезд.

Я обернулась к Андрею. У него на лице было хорошо знакомое мне выражение взявшей след ищейки.

– Копылов! – произнес он с живейшим интересом. – Виктор Павлович…

– А в чем дело? Кто такой этот Копылов?

– Сейчас, – отмахнулся он, притушив охотничий огонек в глазах, – сейчас, только одну вещь проверим.

Он вошел в подъезд вслед за «родными и близкими покойного». Я, как верная собачонка, тащилась следом, стараясь скрыть хромоту.

Редеющий поток скорбящих взбирался на пятый этаж и сворачивал в квартиру номер двадцать девять. Лысый бодрячок, докуривавший возле открытых настежь дверей, сбросив пепел в бумажный кулек, жизнерадостно махнул нам рукой:

– Вы из бухгалтерии? Поминки здесь!

– Спасибо, мы по другому вопросу, – буркнул Андрей и прошел мимо.

Выразительно указав мне глазами на дверь в другом конце лестничной площадки, он поднялся еще на один марш, оглянулся, убедился, что поток иссяк, и пошел вниз.

На улице я потребовала объяснений. Поглядев на меня как на двоечницу и второгодницу, Андрей сказал:

– Ты помнишь, в какой квартире живет Валерий – тот, который отмывает и одевает бомжей перед визитом к нотариусу?

– Ну, помню, – обиженно ответила я, – в тридцать первой.

– Правильно, в тридцать первой, а в двадцать девятой, на том же этаже, жил до недавнего времени Виктор Павлович Копылов, сотрудник Государственного строительного управления. Не рядовой, между прочим, сотрудник, а референт начальника управления Вахромеева, референт по общим вопросам. А знаешь, что это за должность такая – референт по общим вопросам?

– Не знаю, – сердито буркнула я, – и прекрати мне экзамены устраивать! Мы не в школе. Рассказываешь, так рассказывай.

– Референт по общим вопросам – это человек, который решает для своего начальника разные сложные проблемы, в основном не связанные с работой. Допустим, начальнику кто-то мешает, – Андрей участливо покосился на меня, – или, скажем, нужно квартиру снять под чужим именем… для всяких, так сказать, внеслужебных встреч. Ну, этот референт и обращается по-соседски к нашему Валерию – Валерий ведь как раз и занимается тем, что предоставляет чисто вымытых бомжей для подобных нужд, – и Копылову привозят Милютенко. То есть Копылова ему не показывали, но квартиру оформили. Так что квартира на улице Ландау впрямую завязана на начальника строительного управления Вахромеева.

– Послушай! – Я остановилась вдруг как громом пораженная. – А как этот Копылов выглядел? Ты его никогда не видел?

– Да видел как-то, – равнодушно ответил Андрей, – немолодой такой дядька, лицо бульдожье… а что?

– Челюсть тяжелая, глубокие морщины от крыльев носа, – пробормотала я тоскливым невыразительным голосом.

– Ну да, а в чем дело?

– А в том, что это твой Копылов пытался сбить меня три дня назад на углу Энгельса и Мориса Тореза… но не сбил. А сам разбился насмерть. Как нам только что любезно сообщила дама с собачкой.

– Так-так, – протянул Андрей, – ты, стало быть, свидетель… И они про это знали… Значит, квартиру снимал референт Копылов для нужд своего начальника. Потому что ему самому квартира эта без надобности. Жил он один и все свои личные вопросы мог решать у себя дома – не было у него ревнивой жены и кучи детей. И вот пригласили туда профессора Шереметьева… И что-то там случилось…

– Похоже, этот Вахромеев действительно с катушек сошел, сам профессора убил! – перебила я Андрея.

– Все может быть… Или случайно как-то дело обернулось… Слушай, ты извини, у меня со временем очень туго…

Глаза Андрея отливали горячим блеском, он посмотрел на часы и заторопился.

Я приуныла и побрела домой, к маминым примочкам и компрессам. Настроение было отвратительное, несмотря на то, что все мои враги приказали долго жить.

Действительно, черного киллера мы успокоили на пару с тем плотненьким мужичком в доме с башней. Правда, ловушку придумала я, но мужичок тоже поработал.

Референт Копылов, который пытался сбить меня машиной, сам погиб в аварии. И тот, кто его послал, теперь находится в больнице в тяжелом состоянии. А я жива и, если не считать больного колена, здорова. И хотя мне полагалось бы сейчас радоваться свободе и безопасности, я почему-то совсем не радуюсь. То есть совершенно ясно почему. Во-первых, Андрей теперь потеряет ко мне всяческий интерес и у меня не будет причины с ним встречаться. А во-вторых, как ни была я расстроена первой причиной, где-то в глубине души возникла мысль, что больно уж все гладко. Все, кто хотел мне зла, – мертвы, но уж очень вовремя.

Все случившееся напоминало хорошо поставленный спектакль, и режиссер его остался неизвестным.

Отец с матерью рано утром уехали на дачу, я под предлогом больной ноги долго валялась в постели, потом выползла на кухню и пила кофе, вяло подумывая о том, что надобно взять себя в руки и заняться устройством собственной жизни. Учиться, что ли, пойти или приглядеть какую-нибудь работу. Но я ничего не умею. Тогда на бандитские деньги открыть свое дело – к примеру, небольшой магазин электротоваров… и пригласить директором Аллу Федоровну… тьфу, гадость какая лезет в голову!

Зазвонил телефон. Я ринулась к нему, как кенгуру, огромными прыжками, потому что надеялась в глубине души, что это звонит Андрей. Но звонил ненаглядный. Господи, что еще ему от меня нужно?

Голос у ненаглядного был какой-то особенный.

– Я… ты… ты читала сегодняшнюю газету?

– Какую еще газету? – пробурчала я не очень любезно.

– Газету «Накануне», ту, в которой работает Андрей Чепцов.

– Что там случилось?

– Там его статья, очень большая… про профессора Шереметьева… – мялся ненаглядный.

– Какая статья? Да говори толком! – прикрикнула я. – Про меня там что-нибудь есть? Хотя, что ты там скажешь… я сама схожу за газетой.

– Ты ее не найдешь, уже весь тираж, наверное, расхватали. Я вообще-то тут недалеко, – нерешительно добавил ненаглядный, – может, я приеду? Хотя, конечно, родители…

– Да какая разница! – вскипела я. – Что ты все мнешься! Приезжай немедленно, а родителей нету.

Он явился через десять минут, я еле успела убрать разобранную постель и натянуть длинную юбку и свободный свитер – что попалось под руку. На этот раз ненаглядный был в коричневом костюме. И галстук был другой, который также не подходил к костюму, как и в прошлый раз.

Я выхватила у него газету, которая была развернута на нужной странице. Статья называлась «Кто стоит за смертью профессора Шереметьева?» Моя фамилия там не называлась, просто говорилось, что имеется свидетель, который видел, как профессор в ту злополучную среду входил в квартиру номер пятнадцать в доме восемь по улице Ландау. И подробно и даже скрупулезно было описано все наше с Андреем расследование. Андрей вытащил за ушко да на солнышко и бедного владельца квартиры Арнольда Гаврилыча Чеботарева, и голубоглазого пьяницу Вову Милютенко со своей Люськой, а также их работодателя Валерия, причем, вчитываясь в строки о нем, я поняла, что Андрей, несомненно, с этим Валерием разговаривал, возможно, даже припугнул его, и тот подтвердил все рассказанное Люськой и то, что квартиру на улице Ландау он договорился снять по просьбе своего соседа Виктора Павловича Копылова, то есть фактическим съемщиком был Копылов.

«Копылов, хоть он и не сможет уже ничего рассказать, потому что погиб очень кстати в дорожно-транспортном происшествии, – писал далее Андрей, – несомненно снимал квартиру по приказу своего шефа Вахромеева».

Дальше пересказывалась история с подземными водами, радиоактивными контейнерами и зараженной речкой Суйдой. И в заключение читателям предлагалось самим сделать вывод, кто же все-таки стоял за смертью профессора Шереметьева, и задавался традиционный, но в этой статье вовсе не риторический вопрос: «Куда смотрит милиция, если вместо того, чтобы поинтересоваться совпадением смерти профессора Шереметьева с тем, что буквально через несколько дней он должен был выступать на комиссии по строительству центра, она почему-то так вцепилась в свидетельство пьяницы сторожа из деревни Нелидовки».

Вот и все. Я медленно свернула газету. Вот итог расследования. Собрал материал и написал. Очень своевременная статья. Теперь милиция просто не может не заинтересоваться этим делом. Еще бы, такой шум поднялся! И это совершенно ничего не значит, что в статье нет моего имени. Рано или поздно милиция от Андрея это имя узнает. И пойдет разбирательство…

– Нам нужно объясниться, – нарушил ненаглядный продолжительное молчание. – Почему ты раньше мне ничего не сказала?

– Чего не сказала?

– Того, что здесь написано! – Он потрясал газетой. – Это правда?

– Все правда, до последнего слова, – подтвердила я. – Я видела профессора в среду, когда ты принимал душ, он ошибся квартирой.

– Но это значит…

– Это значит, что Каролину убили вместо меня, что ты, приведя в квартиру незнакомую девку, спас мне жизнь.

– А ты ругалась, – протянул он, и я мгновенно озверела.

– Премного благодарна вам, гражданин Стебельков, за спасение моей жизни! – заорала я и сделала реверанс. – По гроб жизни благодарна, век не забуду! И за любовь вашу и ласку тоже спасибо! И за Камасутру, будь она проклята! И за полуфабрикаты! И за теткину квартиру!

– Я подозревал, что в наших отношениях не все гладко, – серьезно заметил ненаглядный, – все хотел с тобой поговорить… вот прямо в ту субботу собирался…

– Что? – Я прямо задохнулась от возмущения. – Не все гладко? Я тебя ненавижу! Меня трясет от твоего вида, от синего костюма, а от этого коричневого просто воротит. Прямо как в анекдоте: пришел в коричневом, сел в углу и испортил весь праздник! А от твоей чистоплотности просто тошнит!

– Чем плох синий костюм? – Ненаглядный смотрел растерянно. – Нет, конечно, насчет коричневого я согласен, он мне самому не очень нравится, но зачем придавать такое большое значение одежде?

– Слушай, – сдавленным от злости голосом произнесла я, – если ты немедленно не исчезнешь, я за себя не отвечаю. Уходи, и чтобы больше я тебя никогда не видела!

– Но послушай, Катя… – Он нерешительно топтался на месте.

– Если не уйдешь, я сама спущу тебя с лестницы!

Я бросилась в коридор, чтобы открыть входную дверь, но по дороге зацепилась за сбившийся половик и шлепнулась снова на ту же многострадальную коленку. Слезы полились ручьем. Я сидела на полу и причитала, а ненаглядный пытался меня поднять, я сопротивлялась и отталкивала его. Так продолжалось минут десять, пока я случайно не бросила взгляд на зеркало в прихожей. В зеркале отражалось отвратительное зрелище: я, растрепанная, с красной физиономией, сижу на полу, и рот некрасиво кривится от крика.

Увидев такую картину, я отвернулась от зеркала и встала, опершись на услужливо подставленную ненаглядным руку.

Когда я вышла из ванной, ненаглядный глядел участливо и не думал уходить, а мне уже стало все равно.

– Скажи, ты так расстроилась из-за статьи? – начал ненаглядный, когда я, нахохлившись, как воробей, села в кухне на стул. – Но ведь ты сама просила меня познакомить тебя с Андреем, на что же ты рассчитывала? Ведь он журналист, Катя!

В кои-то веки ненаглядный был прав: я сама пришла к Андрею, сама рассказала ему обо всем, а теперь расстраиваюсь по поводу статьи. Но почему же он хотя бы не позвонил и не предупредил меня, что статья выйдет? Он посчитал, что раз Вахромеев и Палыч выбыли из игры, то опасность мне больше не угрожает, ведь он же не знал всего, что еще со мной произошло! Хотя не нужно себя обманывать. Ему просто надо было написать статью как можно скорее, пока не забылась смерть профессора Шереметьева.

Я вспомнила, как счастлива была, когда мы с Андреем ехали в машине в деревню Хаврино. Вряд ли такое повторится.

Я посмотрела на ненаглядного.

– Скажи, тебе никогда не бывает скучно?

– Бывало иногда, – он смущенно хмыкнул, – и с тобой… раньше я старался как-то тебя отвлечь, в разговор втянуть, а ты сидишь, как…

– Как кто? – вкрадчиво спросила я. – Как кто я сидела?

– Нет, я не могу, – открестился ненаглядный, – мне неудобно такое говорить.

– Нет уж, говори как есть, давай раз и навсегда разберемся!

– Я, конечно, зануда, – признался ненаглядный, – но ты, знаешь, тоже раньше была неинтересная, то есть не то чтобы, но в общем…

– Грамотно излагаешь, – поощрила я, – главное – все понятно.

Он окончательно запутался и замолчал.

– Вот интересно, – задумчиво начала я, – двое взрослых людей валяли дурака, притворялись друг перед другом почти полгода, тогда как на самом деле им было дико скучно. Зачем мы это делали, а, Герман?

– Тебе очень идет эта прическа, – ответил он совершенно невпопад. – И волосы стали гораздо красивее, и сама ты…

Вот так всегда с этими мужчинами! Только захочешь с ними серьезно поговорить, они сразу же все сворачивают на прическу!

Вняв моему сердитому взгляду, ненаглядный насупился, потом сказал, что ему нужно все очень серьезно обдумать, а сейчас он не может больше со мной разговаривать, потому что спешит на работу. Что ж, к работе он всегда относился ответственно, этого у него не отнимешь!

Проклятая нога после второго моего падения в собственной прихожей разболелась еще сильнее, так что я забеспокоилась и, провалявшись дома еще сутки, отправилась в поликлинику. Хирург ощупал больную ногу, потом зачем-то то же самое проделал со здоровой, назначил рентген, после чего, взглянув на снимок, потерял ко мне всяческий интерес. С ногой оказалось все в порядке, просто сильный ушиб. Предлагали физиотерапию, но я отказалась – сама заживет, некогда мне в очередях сидеть. Я решила взбодриться и не обращать на болячки внимания – на самом-то деле все от нервов.

Родители по-прежнему были на даче, и я блаженствовала дома одна. По телевизору передавали интересные вещи. Статья Андрея в газете наделала большого шума и получила широкий резонанс. Несомненно, сообщали в новостях, смерть профессора Шереметьева не случайна. Следствие ведется. Но о заседании Комиссии по строительству «Невского Диснейленда», на которую покойный профессор должен был представить свою экспертизу, не было сказано ни слова. А вместо этого как-то вскользь сообщили, что начальник Государственного строительного управления освобожден от занимаемой должности в связи с уходом на пенсию по состоянию здоровья и что временно исполняющим обязанности начальника управления назначен его заместитель господин Парамонов.

Я поразмыслила над этими сведениями и решила, что заместителю Вахромеева повезло больше всех и что очень может быть, что он не стал уповать на слепое везение, а решил немножечко подтолкнуть судьбу – только так можно было объяснить странное поведение Вахромеева в парке аттракционов – его подставили. Но вряд ли я узнаю когда-нибудь подробности.

Сама себе не признаваясь, я ждала звонка Андрея, хоть и понимала, что шансов у меня, в общем-то, никаких. Ладно, допустим, я его не интересую в личном плане, как это ни грустно, но я всегда привыкла смотреть фактам в лицо. Я ведь тоже, пока мы тесно общались с Андреем, старалась никак не дать ему понять, что он мне нравится, – на это у меня хватило ума и выдержки. Но в профессиональном плане он мог бы заинтересоваться той информацией, которую я обещала ему дать. Ведь был момент, когда я могла ему рассказать обо всем – о бандитах, о задушенной Каролине… И слава богу, что не рассказала, потому что Андрей, конечно, написал бы изумительную статью, но для меня это был бы просто-таки полный крах, потому что милиция тут уж порезвилась бы вволю на наших с ненаглядным косточках. Стало быть, все к лучшему, твердила я себе, но глупая моя голова не хотела с этим соглашаться.

Евгений Иванович Парамонов выглянул в окно машины. Они ехали не ежедневным привычным маршрутом, а по какой-то незнакомой улице.

– Толя! – окликнул он шофера. – Ты куда это меня везешь? Я же сказал домой!

– Сейчас, сейчас, Евгений Иванович, – полуобернулся водитель, – там пробка, пришлось объехать!

В душе у Парамонова шевельнулось нехорошее предчувствие. Через минуту это предчувствие оправдалось: машина затормозила и съехала на обочину, а рядом с ней остановился черный «Мерседес» с тонированными стеклами. Дверцы «Мерседеса» захлопали, наружу выбрались несколько крепких ребят в одинаковых черных плащах и невысокий толстячок в просторной оливковой куртке. Толя, паразит, предупредительно открыл дверь парамоновской машины, и толстячок сел рядом с Евгением Ивановичем.

– Здравствуйте, дорогой мой, – проговорил он с отеческой улыбкой, и Парамонов его узнал. Легче ему от этого не стало. – Здравствуйте, – повторил незваный гость, – и простите за такую форму визита… Мне нужно было поговорить с вами, а не по телефону…

– В машине тоже могут быть микрофоны, – мстительно произнес Парамонов.

– Нет, – с той же улыбкой возразил толстяк, – машину мои люди проверили, микрофоны убрали.

– И что же вы хотите обсудить со мной, Сергей Вадимович? – спросил Парамонов.

– Многое… Но сначала я хотел поближе с вами познакомиться. С вашим предшественником мы долго сотрудничали, но должен согласиться с вами, он отстал от времени. Его методы, да и сам его облик безнадежно устарели. Вы, Евгений Иванович, человек новой формации, и я думаю, мы найдем с вами общий язык. Даже то, как вы… поставили точку в карьере Вахромеева, вызвало мой интерес. Кто-нибудь может сказать, что это было проделано слишком демонстративно, грубо, но мне понравился артистизм и размах операции. У вас, безусловно, есть стиль.

Парамонов сидел ни жив ни мертв. Он не мог понять – то ли старый иезуит приговорит его к смерти, то ли действительно возьмет под свое крыло и согласится работать с ним, как прежде работал с Вахромеевым.

– Ладно, это так, лирика, – Сергей Вадимович стряхнул с рукава своего молодого собеседника невидимую пушинку, – а сейчас, дорогой мой, вы не должны расслабляться. Читали эту статейку? – Он бросил на колени Парамонова газету, раскрытую на статье «Кто стоит за смертью профессора Шереметьева?».

Парамонов кивнул.

– Ну так, задачи две. Журналиста этого нужно немножко притормозить, этим я сам займусь, мне будет сподручнее. Да он человек несложный, вполне контактный. Тем более что основная направленность статьи вам вполне на руку – вы ведь хотели порвать со шведами и передать контракт господину Хаккинену? – увидев, как побледнел Парамонов, пораженный осведомленностью, Сергей Вадимович довольно улыбнулся и чуть не замурлыкал, как сытый толстый кот. – А вот вторая задача – по вашей части. Чепцов в этой статье намекает на свидетеля, который якобы видел профессора Шереметьева в день его смерти на улице академика Ландау… Мы, конечно, за гласность и все такое, но лишний интерес ко всем этим делам вовсе не нужен. Зачем нам с вами, чтобы кто-то копался во всей этой истории? Дело сделано, Вахромеев в реанимации, выйдет оттуда вполне созревшим пенсионером. И все это дело лучше тихо и аккуратно забыть. Так что этот свидетель нам совершенно не нужен. Вы меня поняли? У вас вся информация на руках, так что вам и карты в руки. Действуйте, Евгений Иванович.

Толстячок выкатился в услужливо распахнутую дверцу, пересел в свой «Мерседес», сделав на прощание ручкой. Парамонов поехал домой, с ненавистью глядя в бритый затылок своего шофера.

Позвонил ненаглядный и вежливо осведомился, как я себя чувствую. Я нелюбезно ответила, что чувствую себя прекрасно и в его заботах не нуждаюсь. Он помялся и рассказал мне, что его вызывали в милицию. Они там выяснили, наконец, что взорвавшаяся на Витебском вокзале «копейка» принадлежала Герману Стебелькову, и с радостью сообщили ему об этом. Именно с радостью, утверждал ненаглядный, потому что в глазах сотрудника милиции светилось прямо-таки неземное счастье, когда он сообщал ненаглядному, что тот больше никогда не увидит своей машины.

Я же позволила себе усомниться в происхождении радости в глазах милиционера, скорей всего он радовался тому, что машину не нужно искать. Раз точно известно, что она сгорела на вокзале, можно закрыть дело о розыске.

Мы еще помолчали немного по телефону. Говорить было не о чем. Наконец ненаглядный пробормотал что-то насчет привета от Иры и отключился. Я повесила трубку и вздохнула с облегчением.

По телевизору снова передавали новости, очевидно, у меня уже выработался условный рефлекс включать его в это время. Однако я занималась своими делами и прислушалась, только когда уловила знакомое сочетание – «Невский Диснейленд». В этот раз диктор сообщил, что строительство решили начать в будущем квартале и что будет оно под Гатчиной, но не в том месте, где собирались строить раньше, а в двенадцати километрах к юго-востоку. То есть гораздо ближе к городу, так даже лучше. Деревня называлась Маршево, и речка там была – крошечная, чуть ли не безымянная. Далее сообщалось, что шведская фирма «Статус» отказалась от контракта на строительство, и строить теперь будут финны. Фирма называется «Арктик-ОЙ». И все, ничего про экспертизу и про то, из-за чего отказались строить «Диснейленд» на реке Суйде.

«Значит, шведы отказались, – думала я. – Еще бы им не отказаться, когда земля у них была куплена именно там, где нельзя строить. Да, шведы сели в галошу, потерпели убытки, а спросить не с кого – Вахромеев-то теперь никто и звать никак».

Что-то такое беспокоило меня, какое-то смутное воспоминание. Маршево, Маршево, где я совсем недавно слышала это название?

Я еще немного походила по комнате и вспомнила: это название я слышала недавно от ненаглядного. Он рассказывал мне о работе своей фирмы и говорил, что ту гадость, которую они кладут в свои фильтры, они добывают в районе Гатчины. И что в одном месте пришлось отказаться от добычи, потому что там присутствовал сильный радиоактивный фон. Так вот, я точно вспомнила, что то место и находилось вблизи деревни Маршево.

Я сорвалась с места и полезла к отцу в тумбочку, у него там давно валялась карта Ленинградской области. И вот, все точно, вот Гатчина, вот река Суйда, а вот деревня Маршево.

Когда Андрей Чепцов рассказывал мне про Игоря Осетрова, который проводил исследования подземных вод в том месте, он не показывал мне свои материалы, говорил только, что подземное озеро очень большое… Значит, зараженные подземные воды уже попали в то место возле деревни Маршево, раз уже в прошлом году там наблюдалась повышенная радиоактивность!

Никто про это не знает, потому что место очень тихое, никаких там предприятий. Вот только фирма ненаглядного, собираясь добывать там сырье для своего производства, сделала замеры и отказалась там работать, не поднимая шума.

Что же получается? В прошлый раз Андрей писал много статей. К нему не стали бы прислушиваться, если бы не начались вокруг строительства какие-то интриги и конкуренция. И назначили экспертизу. Теперь же конкуренты устранены. Финская фирма получит контракт, и никто шума поднимать не будет – все довольны.

Да, но Андрей Чепцов сейчас человек известный, его статья не прошла бы незамеченной. И он-то уж точно знает, что новое место строительства едва ли не опаснее предыдущего! Ведь у него есть точная информация – все материалы этого Игоря Осетрова, который занимался в свое время исследованиями профессионально. Но почему молчит Андрей?

Я подошла к телефону и набрала номер редакции. Ответили, что Чепцова сейчас нет, но он обязательно будет через час или полтора. Я подумала еще немного и стала собираться, потому что интуиция подсказывала мне, что разговор у нас с Андреем будет серьезный, и телефон тут не поможет. Я должна встретиться с ним лично.

Евгений Иванович общественным транспортом доехал до Московского вокзала. Он не любил ездить на троллейбусе, его раздражали прикосновения незнакомых плохо одетых людей, раздражал гвалт и сутолока, но в сегодняшней ситуации нельзя было воспользоваться служебной машиной, а после предательского поведения шофера – в особенности.

Войдя в большой зал вокзала, он взглянул на цифровое табло. До сеанса связи оставалось две минуты. Подойдя к нужному таксофону, чтобы его не занял какой-нибудь случайный пассажир, он огляделся. Люди спешили по своим делам, возле памятника Петру Первому толпилась группа шумных школьников с рюкзаками. Ничего подозрительного не было.

Точно в назначенное время Парамонов снял трубку.

Этот таксофон внешне не отличался от всех остальных, но у него был маленький секрет. В строго определенные моменты времени, сняв трубку, вы соединялись не с городской телефонной сетью, а с другим телефоном-автоматом совершенно в другом конце города. Этой линией связи Евгений Иванович пользовался для того, чтобы переговорить с наемным специалистом, дать ему задание или сообщить о способе оплаты.

– Служба ремонта? – произнес он условную фразу. – Автомат А-16 неисправен.

– Заказ принят, – ответил ему голос в трубке, – ремонт будет произведен. Сообщите параметры.

– Объект, с которым вы имели дело. Тот объект, который вы прикрывали в сквере и на Садовой.

– Уточните, – произнес голос. – Требуется прикрытие?

– Нет, – Евгений Иванович удивился: в голосе исполнителя ему послышалось какое-то напряжение, – нет, – повторил он, – требуется ремонт.

– Вас понял, – ответил голос в трубке.

Показалось Парамонову или пауза до ответа была чересчур велика?

– Вас понял. Заказ принят. Порядок оплаты?

– Та же сберкасса, – ответил Евгений Иванович, – счет номер пятьсот тридцать один. Код доступа получите после подтверждения ремонта.

– Заказ принят, – повторил голос в трубке.

В редакцию я попала часам к шести и поняла, что выбрала неудачное время – на столах стояли бутылки и два торта, а редакционные девицы торопились с последними приготовлениями и на меня поглядели с досадой, если не со злостью.

Андрей не выразил особенной радости при моем появлении, однако приветливо улыбнулся и развел руками – вот, мол, никак не поговорить, может, в следующий раз. Я сделала вид, что не понимаю намека, и глазами указала ему на дверь – выйдем, мол, в коридор, а то тут слишком шумно. Он подчинился. Я шла за ним по коридору, и сердце ныло. До чего же он хорош! Веселый, оживленный, обаятельный…

Андрей остановился в конце коридора у окна с широким подоконником и посмотрел на меня с ожиданием.

– Очень хорошая статья, – начала я тихо, – мне очень понравилась…

– Да-да, – он рассеянно отвел глаза, – кажется, получилось.

Постояв еще немного и почувствовав, что в следующую секунду Андрей спросит, есть ли у меня к нему конкретные вопросы, а узнав, что нет, просто уйдет, возможно даже не извинившись, я решилась.

– Ты собираешься продолжать?

– Что – продолжать?

– Продолжать публиковать серию статей про строительство «Невского Диснейленда».

– Нет, а зачем? – Он удивленно пожал плечами. – Та статья свое дело сделала…

– Но какое дело? – Тут уже настал мой черед удивляться. – Я слышала, что строить будут в другом месте, но послушай, ты же должен помнить, что возле деревни Маршево местность уже заражена!

– Какая деревня? Маршево? – Он смотрел недоуменно. – Ах, да… Слушай, – начал он решительно, – давай разберемся. – Ты пришла ко мне, дала информацию, я провел расследование и написал статью. Чего ты еще от меня хочешь? Зачем ты вообще приходила?

– Да сейчас речь не обо мне! – нетерпеливо перебила его я. – Речь о том, что строить детский развлекательный центр будут на радиоактивной земле! И почему ты, зная об этом, ничего не пишешь?

– Да кому это интересно! – закричал он. – Ты не понимаешь специфики нашей работы, – продолжал Андрей, несколько успокоившись. – Я написал интересную статью, раскопал факты, которые смогут заинтересовать читателя. Люди, читая, следили за ходом расследования, чувствовали себя непосредственными участниками событий. Сидит какой-нибудь Иван Иваныч на собственной кухне и читает статью. А там сказано, как журналист – простой, обычный человек – раскрыл преступление гораздо раньше милиции. И подробненько так все изложено: туда поехал – поговорил, сюда заскочить не поленился. И никаких средств особенных не использовал, и времени немного потратил. Не то что милиция – куча народу, ОМОН в «пятне», машины, мигалки… А толку – чуть… Потому что мы с Иваном Ивановичем все раньше их поняли, у себя на кухне проанализировали, чаек попивая, и теперь гордимся, какие мы умные. И смерть профессора расследовали, и милиции на ошибки указали, и даже начальство, чиновников этих немножко укусили. Ведь сняли же главного-то, Вахромеева или как его там…

– Это твоя позиция или Иван Иваныча? – Я тоже немного успокоилась и слушала Андрея с интересом.

– А ты мне что предлагаешь? – Андрей даже не удостоил меня ответом, он продолжал развивать свою мысль. – Ты предлагаешь мне стать правдолюбцем и склочником. Дескать, вот, добился своего, сняли главного начальника в управлении, так он опять недоволен! И какого, спрашивается, рожна ему нужно! Потому что даже простой человек Иван Иванович понимает, что хоть весь город на уши поставь, тонну бумаги израсходуй на газеты, всколыхни, так сказать, общественное мнение, все равно строить будут там, где начальство захочет! А у него, у начальства, всегда свои резоны. И никакой плетью этого обуха не перешибешь! Так что, извини, дорогая, каждый должен заниматься своим делом. Моя работа – это писать. А правду искать – это, если по-честному, совсем не работа, а так, времяпрепровождение для неудачников.

– Так-так… ну что ж, спасибо, что так доходчиво объяснил, я теперь не глупее Иван Иваныча стала…

Я произносила слова совершенно машинально, только чтобы что-то сказать. Самое интересное, что возразить Андрею мне было совершенно нечего. Он очень толково все разъяснил, не стесняясь.

– Действительно, ты прав, – задумчиво пробормотала я, – зачем беспокоиться о детях, когда у нас с тобой и детей-то нет… Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься, – процедил он и демонстративно поглядел на часы.

Как бы в ответ на его жест из двери редакции выглянула белобрысая девица и крикнула:

– Андрюша, ты идешь? Без виновника торжества начинать как-то неудобно!

– У тебя что – сегодня день рождения? – спросила я, очнувшись от невеселых мыслей.

– Да нет, это отвальная, – нехотя ответил Андрей.

– Стало быть, ты в этой газете больше не работаешь?

– Стало быть, нет. – Он был совершенно спокоен.

– И где же ты теперь собираешься прикладывать свои силы? – Я продолжала настойчивые расспросы, потому что до меня с трудом, но начало доходить очевидное.

– Теперь я буду работать на телевидении, вести там новое ток-шоу, у него еще пока нет названия. – Андрей улыбнулся.

– Вот как… – Я посмотрела на него очень внимательно и представила, как выгодно этот белозубый обаяшка будет смотреться на экране.

Передо мной мысленно всплыли все люди, с которыми мы общались в процессе расследования. Я вспомнила несчастного запуганного Арнольда Гавриловича, на которого теперь после статьи, действительно может наехать налоговая инспекция, и так легко, как со мной, он не отделается. А если и не будет неприятностей с налоговой, то уж квартиру-то он сдавать точно не будет, побоится. А ведь, небось, не от хорошей жизни сдавал… А уж стеснительного пьяницу Вову Милютенко точно больше никто не востребует, раз прогремел он со своими паспортными данными на весь город. И конечно, милиция ему ничего не сделает – что с него взять-то, – но жить они теперь будут только на Люськину зарплату уборщицы.

Скольким людям испортить жизнь, и все это для того, чтобы стать ведущим ток-шоу! В глубине души я понимала, что неправа, что Андрей, когда писал статью, вовсе не рассчитывал на такой результат. Но свою позицию он изложил мне откровенно. И я поняла, что он внутренне готов был к такому повороту событий. Чтобы погасить нежелательные слухи вокруг строительства центра, нужно было успокоить ретивого журналиста. Все логично. Человек потрудился, и за это ему награда – место на телевидении, что, конечно, гораздо полезнее для карьеры, чем писать статейки в небольшой заштатной газетке.

– Что ж, желаю тебе творческих успехов. – Я улыбнулась и пошла прочь по длинному коридору.

Очевидно, Андрею не понравилась моя улыбка, потому что, когда, перед тем как выйти на лестницу, я оглянулась, чтобы помахать ему рукой, он смотрел на меня таким взглядом, что едва не прожег дыру на пальто.

– Только не делай такое лицо, когда будешь вести ток-шоу! – крикнула я. – Телезрители будут очень недовольны, и тебя уволят!

На улице выяснилось, что, пока я беседовала с Андреем, хлынул дождь, а я, как водится, в суматохе, убегая, забыла зонтик.

«Все складывается просто отлично! – размышляла я, мрачно шагая к дому под проливным дождем. – Разочарования следуют одно за другим. И не лучше ли было сидеть в отделе электротоваров, скромно торгуя лампочками, и не мечтать о несбыточном».

Однако это восхитительное чувство, когда кровь бурлит во всем теле, как шампанское… Чувство, которое я несколько раз испытала, когда находилась в смертельной опасности. Стоит ли оно всех разочарований? Возможно. Хотя, если рассуждать здраво, то никакого особенного разочарования и не было. Подумаешь, мужчина моей мечты оказался обыкновенным карьеристом! Таких тысячи. Если бы не его обаяние, я бы так не расстроилась. Глупо, что, встречая мужчину с такой внешностью, неминуемо стараешься наделить его какими-то замечательными внутренними качествами. С Андреем так и получилось. Думаю, он будет очень подходящим ведущим ток-шоу, как бы оно ни называлось. А мне нужно выбросить его из головы, что я и сделаю.

Я открыла дверь и вошла в квартиру. И сразу же мне стало не по себе. У меня возникло тревожное чувство, что в квартире кто-то есть. Не родители, конечно, – если бы они были дома, во всей квартире горел бы свет, орал телевизор и, перекрывая его звуки, отец через всю квартиру допытывался бы у мамы, не забыла ли она посолить суп.

Нет, у меня было чувство, что в пустой и темной квартире притаился кто-то чужой. Ничего реального, ничего конкретного я не заметила – и замок открылся, как обычно, и тапочки в прихожей стояли на привычном месте, но вместе с тем что-то было не так. Я хотела даже развернуться и выйти, пока не поздно, но мысленно пристыдила себя: нельзя же в самом деле так поддаваться пустым страхам… просто нервы расшатались, что неудивительно, учитывая события последних дней.

Призвав свои нервы к порядку, я включила свет в прихожей, сняла уличную обувь и еще раз огляделась. Все было как обычно. Меня вдруг снова настигло то же чувство, что в доме с башней: чувство опасности. Я прислушалась и даже втянула носом воздух. Квартира была пропитана привычными домашними запахами, в которые вплеталось что-то чужое, незнакомое, но я не могла так сразу определить, враждебно ли оно мне. Я бросила пальто прямо в прихожей на пол и босиком, чтобы не шаркать тапочками, прокралась в свою комнату.

Разговор с Андреем дался мне нелегко, а после я еще погуляла немного по улицам, чтобы успокоиться. Я, глупая, решила, что все кончилось и можно больше не опасаться никаких неприятностей. Кто же знал, что опасность поджидает меня в собственной квартире?

Когда я переступила порог комнаты, тревога еще больше усилилась, стала просто непереносимой. На лбу выступили мелкие капельки пота.

В комнате был полумрак, потому что на улице в конце апреля вечером хоть и не очень темно, но кто-то задернул все шторы, тогда как я точно помнила, что, уходя, оставила их открытыми. Я протянула руку к выключателю, и в то же мгновение в тишине раздался негромкий мужской голос:

– Не пугайся, Катя. Я не сделаю тебе ничего плохого.

Я чуть было не завизжала, как ненормальная, но сумела взять себя в руки и буквально заткнула самой себе рот. Дело в том, что, когда раздался этот голос, мой неосознанный страх как бы материализовался и сразу стал не таким страшным. Пока я боялась сама не зная чего, было хуже. А теперь оказалось, что мое подсознание работает, как часы, ничего не выдумывает. Было у меня ощущение, что в квартире кто-то есть, – так оно и оказалось.

Я решительно протянула руку к клавише выключателя.

– Не нужно яркого света, – раздался тот же голос.

Я пожала плечами и дернула кисточку торшера. В моем любимом старом кресле сидел плотный коренастый мужчина с выразительными карими глазами и смотрел на меня с интересом и даже, кажется, с любопытством.

– По мою душу, – упавшим голосом пробормотала я. – Ты пришел меня убить?

– Это успеется, – спокойно ответил он, – сначала поговорим.

– Ага! – сказала я с преувеличенным жизнерадостным энтузиазмом. – Кого я вижу! Наконец-то ты решил нанести мне визит. А то как-то все встречались в неподобающей обстановке. Все время на людях – то в «Катином садике», то в башне на Садовой. Ни поговорить по-человечески, ни даже познакомиться не удалось. Хотя ты по крайней мере знаешь, как меня зовут, а сам представиться забыл. Ну, согласна, в башне я не дала тебе такой возможности, а в садике… там ты, верно, очень торопился…

Сама не знаю, зачем я говорила эту ерунду. Наверное, просто заговаривала свой страх. Мне казалось, что, пока я говорю, не произойдет ничего плохого, он меня не тронет.

Пропустив мимо ушей намек на знакомство, незваный гость улыбнулся и сказал:

– Значит, ты была в башне… Было у меня такое чувство, что там присутствовал кто-то третий. Где же ты пряталась?

– Тоже мне профессионал, – фыркнула я. – Не смог найти жалкую любительницу!

– Зря ты так о себе, – он снова улыбнулся, – у тебя явно очень большие способности, просто талант.

– Спасибо, – я скромно потупилась, – ты мне льстишь… значит, без работы я не останусь: если не смогу найти другого места, пойду в наемные убийцы.

При этих словах мой гость поморщился.

– А что ты сделала с винтовкой?

– Камешек засунула. Отвинтила глушитель, засунула в ствол камешек и навинтила глушитель обратно.

Карие глаза зажглись уважительным интересом:

– Ты сама это придумала или слышала от кого-нибудь?

– Чистая импровизация, – ответила я с гордостью, – я и винтовку-то случайно нашла, так что надо было срочно что-то придумывать. Я ведь не знала, что ты там появишься, поэтому приходилось рассчитывать только на себя…

– Здорово! Ты этим камешком мне жизнь спасла!

– Не стоит благодарности! – произнесла я надменным тоном испанской герцогини. – Ты для этого и в гости ко мне пришел, чтобы выразить свою признательность? А не предупредил о визите по профессиональной привычке. Тогда можешь считать, что формальности соблюдены. Я приняла твою благодарность и больше не задерживаю. Тем более что скоро вернутся мои родители, а я девушка порядочная и надеюсь, ты не ставишь своей целью меня скомпрометировать.

– Твои родители не вернутся до понедельника, – возразил он скучным голосом.

– Все-то ты знаешь! – восхитилась я. – Впрочем, конечно, это работа такая. Так что же мне – тебя до понедельника терпеть?

– Не суетись, – строго сказал он. – Сядь на диван и не болтай.

– Это нервное, – призналась я, – я очень боюсь.

На самом деле страх куда-то отступил, и я обрела способность соображать. Все мои предыдущие встречи с этим человеком показывали, что он – мастер своего дела. А мастер никогда не будет тянуть время. Пришел, сделал дело быстро и аккуратно – и нет его. Потому что, как бы он ни был подготовлен, риск в его работе присутствует большой. Вдруг родители вернутся? Или соседка зайдет за спичками или за мукой? Ну, к телефону он, допустим, мне подойти не позволит. И дверь открыть тоже, но ведь свет-то виден из окна. И кто-то из соседей мог встретить меня на лестнице. И вот, вместо того, чтобы быстро меня… ликвидировать, он сидит тут, ждет неизвестно сколько времени, а потом вступает в пустые разговоры. Он явно не из тех убийц, которые любят помучить свою жертву, насладиться ее страданиями, физическими и моральными.

– Слушай, хватит придуриваться. – Я рассердилась. – Говори, что тебе от меня нужно. Убить, так убивай, мне уже все равно!

– А ты не хочешь узнать, кто меня послал?

– Вообще-то нет, – призналась я, – мне это как-то уже неинтересно.

– Вот как… Да перестань ты трястись, я же сказал, что не причиню тебе вреда! – Он повысил голос.

– Так я и поверила, – вздохнула я, – нашел дурочку. А для чего тогда ты сюда притащился?

– Поговорить…

– Ну давай разговаривай, – я даже рассмеялась, – что-то у меня в последнее время с мужчинами, кроме разговоров, ничего не получается.

На такой выпад любой мужчина просто обязан отреагировать соответственно, но этот только нахмурился и буркнул:

– Об этом после. Ладно, слушай. Я за тобой давно наблюдаю. То есть с того времени, как меня к твоему делу подключили. Еще раньше я удивился – уж больно здорово ты держалась в экстремальной ситуации. Без всякой подготовки, никто тебе не помогал…

– Это уж точно, – вздохнула я, вспомнив ненаглядного.

– Хорошо сделала, что не стала только обороняться, ждать, когда на тебя нападут, а напала сама.

– Ты имеешь в виду взорванных бандитов?

– И это, а также то, что ловушку устроила на киллера, догадалась, что телефон прослушивается.

Я слегка покраснела от его похвал.

– Сначала я думал: вот везучая девка, все ей удается, – продолжал мой собеседник, – а потом понял, что это у тебя такие замечательные природные данные. Ты уж мне поверь: такое редко встречается, грех такой талант в землю зарывать. Но природные данные – это одно, а подучиться надо. И тогда – цены тебе в нашем деле не будет.

– Ты это к чему клонишь? – Я не верила своим ушам.

Голову он мне морочит, что ли, чтобы я бдительность потеряла. А чего ему меня опасаться? Оружия у меня нет, если бы хотел, он давно бы уже меня убил.

– Ты, конечно, мне тогда в башне жизнь спасла, но дело даже не в этом, – упрямо гнул свою линию мой таинственный гость. – Мне поступил заказ: тебя убить.

– Вот и к делу подошли, – вставила я, – а кто?

– Парамонов, бывший заместитель начальника управления Вахромеева.

– Про Вахромеева я знала, но этот, значит, решил чужими руками жар загребать? А за что же он меня-то? Я про него ничего не знаю, никому ничего рассказать не могу…

– А за это благодари своего журналюгу-паразита! Раструбил на весь город, что свидетель есть! А убрать свидетеля – это святое, ты же понимаешь… Вообще из-за чего людей убивают? Из-за денег, из мести или чтобы рот заткнуть свидетелю.

– Ну, ты, конечно, в этом разбираешься, – вставила я с сарказмом. – Что касается убийств, ты специалист.

– Конечно, – кивнул он, не заметив моего сарказма, – эти причины давно уже классифицировали, сицилийская мафия даже ритуалы соответствующие ввела. Допустим, если человека убивали за оскорбление женщины – во рту у покойника оставляли цветок, а если убивали за то, что разболтал что-нибудь, или просто нежелательного свидетеля – клали в рот камень, с таким значением, что теперь ему рот навсегда закрыли. Но ты не беспокойся, – как-то даже ласково продолжал мой гость. – Чтобы я по заказу какого-то кретина Парамонова такой ценный материал извел?

– Слушай, я не пойму, а у тебя-то в этом деле какой интерес? Просто жалко меня стало?

– У меня к тебе предложение. – Он пошевелился в кресле. – Я давно уже ищу себе напарника.

– Я не ослышалась? – У меня просто волосы на голове встали дыбом от изумления.

– Да, ты не ослышалась. Это очень трудно – в нашем деле найти подходящего человека. Я сам тебя всему обучу, а не захочешь остаться со мной – потом разберемся.

– Но ты ведешь такую жизнь…

– Это работа. – В его интонации мне послышалось что-то знакомое. Именно так только что говорил Андрей: человек выбирает свою работу, а потом уже сомнениям нет места.

– Я не смогу убивать. – Я схватилась за соломинку.

– Ты уже смогла, – напомнил мой гость. – Трое бандитов в машине и один киллер в башне.

– Я не сама, я только заманила их в машину и испортила винтовку…

– Ты бы смогла их пристрелить, – голос его был тверд, – ты просто не хочешь себе в этом признаться.

Мы долго сидели молча.

– Да, – наконец тихо сказала я, – я бы смогла. Но они, эти люди, угрожали моей жизни и жизни моих близких. Вопрос стоял так: или они умрут, или я. И тогда у меня рука бы не дрогнула. Но… поставить смерть на поток, убивать по заказу… ты уж извини… я понимаю, возможно, ты и заметил у меня какие-то необычные способности, но я не хочу этого делать. И никогда не буду. Хоть выбора у меня нет.

Он рывком скользнул из кресла, я тоже встала. Мы стояли друг против друга и смотрели.

– Ну что ж, – проговорил он, – не получилось у нас, значит, разговора. Не пришли, значит, к консенсусу… а жаль.

– Служба ремонта? – произнес Евгений Иванович все ту же условную фразу. – Я по поводу автомата А-16. Мы заказывали ремонт, он произведен?

– Ремонт произведен, – ответил голос в трубке, – подтверждение получите по пятому каналу в двенадцать ноль-ноль.

– Хорошо, – Евгений Иванович удовлетворенно кивнул, хотя собеседник не мог этого видеть, – оплата после подтверждения. Код доступа – 2864. Будет установлен после проверки ремонта. Можете получить оплату после пятнадцати часов, если качество ремонта подтвердится.

– Вас понял, – спокойно ответил голос в трубке.

Евгений Иванович вернулся в управление, прошел в свой новый кабинет, занялся текущими делами. Когда стрелка часов подошла к двенадцати, включил телевизор. На пятом канале Жанна Балконова пугала домохозяек криминальным беспределом, поскольку остальные жители города в такой час находились на работе.

– Еще одна страшная находка обнаружена сегодня сотрудниками двадцать шестого отделения милиции. Предоставим слово непосредственному свидетелю – сержанту Бекасову.

На экране появился молоденький веснушчатый милиционер, бледный до инопланетного голубоватого оттенка.

– Да я не сам нашел, – проговорил сержант дрожащим голосом, – меня вызвали по телефону с водозаборной станции… Я приехал, а там женщины все почти в обмороке, хотя они всякого повидали, – по лицу сержанта было похоже, что он сам вот-вот хлопнется в обморок, хотя тоже всякого повидал, – там у них камеры водозаборные, они сетками отделены… А внутри – большой пропеллер, как бы винт гребной, чтобы воду закачивать… ну как сетка отошла, это еще надо разбираться, и как потерпевшая в воду попала… но только ее винтом этим так перемололо… от головы вообще ничего не осталось… лишь видно, что волосы рыжие были… возможно, это при опознании поможет.

На экране показалось что-то бесформенное, страшное, совсем не похожее на человека. Долго демонстрировать эту картинку не стали, видимо щадя нервы чувствительных домохозяек.

Мишка Шиш проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Сначала он подумал, что его будит мент, чтобы прогнать с теплого належанного места, но, приоткрыв опухшие глаза, увидел плотного коренастого мужика в кепке и очках с большими желтыми стеклами.

– Чего надо? – злобно спросил грубый спросонья Шиш.

Все тело ломило, голова была как железобетонная, во рту ощущался неповторимый аромат деревенского нужника. Ни говорить, ни делать ничего не хотелось. Кто-то говорил Мишке, что если после сорока лет ты просыпаешься и у тебя ничего не болит, то, значит, ты уже сдох. Мишке было намного больше сорока, а трудная жизнь на свежем вокзальном воздухе и низкое качество потребляемых напитков привели его в такое состояние, что ему вполне можно было дать все семьдесят.

– Выпить хочешь? – негромко спросил мужик.

Сразу видно – умный человек, понимающий.

– А то! – Мишка кряхтя приподнялся, радостно предчувствуя ее, родимую.

Мужик протянул ему пластиковый стаканчик, Мишка проглотил его содержимое, как голодный пес сглатывает на лету брошенный ему кусок.

Жизнь сразу стала не такой помойкой.

– Чего надо? – деловито спросил оживший Шиш уже без прежней грубости, понимая, что дармовой выпивки в этой жизни не бывает.

– Заработать хочешь? – Мужик наклонился пониже.

– Смотря что делать. – трудная вокзальная жизнь приучила Мишку к некоторой осторожности.

Мужик наклонился еще ниже и начал подробно объяснять работу.

– Это можно, – солидно кивнул Шиш, дослушав до конца, – только номер этот, чтобы ящик открыть, мне на бумажке запиши, так мне его нипочем не запомнить.

– Запомнишь, – отрезал мужик, – за хорошие деньги все запомнишь.

– А сколько бы ты мне, к примеру, заплатил?

Мужик назвал сумму, и Шиш нервно сглотнул.

– Запомню, – согласился он решительно.

Сегодня у него явно был удачный день. Прямо как тогда – несколько дней назад, а может, и несколько недель – со временем у Шиша были сложные отношения, – тогда, когда чокнутая девчонка заплатила ему за такое, что и вспомнить-то смешно. Шиш тогда и заработал, и повеселился. Похоже, сегодня будет такой же хороший день.

– А не боишься, что я с твоим чемоданом сбегу? – спросил он мужика.

– Нет, не боюсь, – ответил тот с доброй усмешкой, – ты бегаешь плохо, а я – хорошо. Побоишься ты от меня бегать, я ведь тебе почки вырежу.

«Верно, – подумал Мишка, – этот вырежет. Сразу видно, что серьезный мужчина».

Он отряхнулся, как шелудивый пес, повторил про себя все, что велел ему заказчик, и неторопливо побрел в сторону камеры хранения.

Главная сложность была незаметно проскочить мимо дежурного, потому что этот козел страсть как не любил Мишку и таких, как он, и гонял из своей камеры почем зря. Но заказчик, этот мужик в очках, заговорил о чем-то с дежурным, и жирный козел не заметил, как Мишка пробрался в его кладовую.

Найдя нужную ячейку, Шиш с огромным трудом вспомнил все цифры, которые повторял ему заказчик, и неловкими, непривычными к мелкой работе пальцами набрал их на железных кругляшках. Дверь не хотела открываться. Мишка занервничал: верный заработок уходил прямо из-под носа. Он застыл, задумался, вспомнил, сколько пообещал ему серьезный мужик, и эта замечательная сумма слегка освежила его проспиртованные мозги. Он сообразил, что цифирки на железных кругляшах нужно набирать не справа налево, как нумеруются платформы на вокзале, а слева направо, как пишут слова на всяких дурацких вывесках и в газетах, которые Шиш давно уже не читал. Мучительно напрягаясь и бормоча про себя цифры, он снова набрал их.

Дверь тихонько загудела, он потянул за ручку, ящик открылся.

В ящике стоял небольшой плоский чемоданчик красновато-коричневой кожи, на котором были вытеснены какие-то слова и дом с башней. Хороший чемоданчик, дорогой, кто угодно за него сотенную заплатит, а сотенная – это две бутылки хорошей водки, или пять бутылок той отравы, которую Шиш покупал у старухи Прасковьи… нет, это пустые, лишние мысли, потому что заказчик обещал Мишке заплатить больше, да и мужик он серьезный, сразу видно, с таким лучше не шутить. Мишка вынул чемоданчик из ящика и не торопясь, стараясь сливаться со стенами, двинулся к выходу.

У выхода из камеры заказчик по-прежнему компостировал мозги козлу-дежурному. Мишка проскользнул наружу, и заказчик сразу же кивнул и пошел следом, утратив интерес к сложной работе камеры хранения. Поравнявшись с Мишкой, он взял чемоданчик, отслюнил аванс, напомнил, что нужно делать дальше, и повернул к выходу на площадь.

Евгений Иванович Парамонов внимательно наблюдал за выходами из вокзала. Чашка кофе перед ним давно остыла, в пепельнице накопилась внушительная груда окурков. Наконец, когда он уже почти отчаялся дождаться, из здания вокзала, оглядываясь по сторонам, вышел человек в свободной бежевой куртке и крупных очках с желтоватыми стеклами. Парамонов не обратил бы на него внимания, если бы не хорошо знакомый красновато-коричневый кейс. Теперь, внимательно приглядевшись к этому мужчине, Евгений Иванович узнал коренастую фигуру и развалистую походку своего «специалиста».

Киллер внимательно огляделся по сторонам, прошел вдоль здания вокзала и, свернув в переулок, сел в неприметные бежевые «Жигули». Евгений Иванович даже чуть приподнялся над своим стулом, наблюдая за происходящим. Знание человеческой природы подсказывало ему, что киллер не будет тянуть, сразу же откроет чемоданчик, чтобы проверить его содержимое.

И он не ошибся. Не прошло и минуты после того, как киллер сел в машину. «Жигули» не трогались с места. И вдруг ослепительная вспышка озарила серые мрачные дома, окружавшие Витебский вокзал, а секундой позже прогремел оглушительный взрыв. Бежевые «Жигули», как резиновый мячик, подпрыгнули в воздух, раскололись на несколько частей и рухнули обратно на асфальт грудой пылающих обломков. Многочисленные прохожие застыли, как в стоп-кадре кинофильма. Оглушенные и ослепленные взрывом, они тем не менее смотрели, не отрываясь, на место трагедии, прикованные к нему древним, как мир, любопытством к чужому несчастью…

Евгений Иванович удовлетворенно улыбнулся, затушил в пепельнице последнюю сигарету и встал. Вот теперь операция была действительно закончена.

В кабинете исполняющего обязанности начальника управления Евгения Ивановича Парамонова раздался звонок. Звонили по его собственной прямой линии, минуя секретаря. Евгений Иванович снял трубку и по недавно появившейся у него привычке произнес:

– Парамонов слушает.

В трубке раздался мужской голос с довольно заметным мягким финским акцентом.

– Господин Парамонофф? Я имею удовольстфие передать фам прифет от господина Хаккинена.

– О, благодарю вас! – Парамонов был сама любезность. – С кем имею честь?

– Эйно Канерфа, как это у фас назыфают… референт. Если можно, я хотел бы фстретить фас сефодня ф семнадцать часоф ф изфестном фам месте…

Евгений Иванович рассыпался в благодарностях и повторил время встречи.

Около семнадцати часов он подъезжал к перекрестку двух тихих улиц на Петроградской стороне. На этом перекрестке он уже несколько раз назначал конфиденциальные встречи с представителями своего финского партнера Хаккинена, директора фирмы «Арктик-ОЙ», а также некоторые другие встречи столь же негласного характера. Имея такое постоянное место рандеву, можно было по телефону назвать только время. Даже если телефон кто-то прослушивал, одно время встречи ничего не давало.

Притормозив на перекрестке, Парамонов опустил стекло и огляделся. В нескольких метрах от его машины стояла белая иномарка с включенным мотором. Ровно в семнадцать часов дверца белой машины распахнулась, из нее выскользнула девушка с длинными платиновыми волосами, в черном лаковом плаще и сапогах на неимоверно высоком каблуке. Подойдя к машине Парамонова, она протянула ему большой пакет, завернутый в плотную оберточную бумагу, и, слегка нагнувшись к опущенному окну, коротко сообщила:

– Этта приффет от каспатин Хаккинен!

Лицо финки наполовину закрывали огромные безвкусные очки с розовыми стеклами, довершали облик пудовые клипсы дутого серебра. Передав пакет, финка, чеканя шаг, вернулась в свою машину. Иномарка тут же уехала.

Парамонов поднял стекло, обождал немного, чтобы дать финнам отъехать подальше, и тоже включил зажигание. Через несколько минут его машина влилась в густой поток транспорта на Большом проспекте.

Неожиданно во внутреннем кармане его плаща зазвонил сотовый телефон.

Евгений Иванович поднес трубку к уху:

– Парамонов слушает.

– Евгений Иванович? – раздался в трубке удивительно знакомый голос. – Я тут у Вахромеева в больнице был, так он вам привет передает…

– Кто это? – удивленно спросил Парамонов. – Кто говорит?

– А еще я на Южном кладбище недавно побывал, – продолжал тот же голос, – так там вам тоже многие кланяются и надеются на скорую встречу…

– Кто это говорит?! – В голосе Парамонова удивленное раздражение постепенно переходило в ужас.

Кажется, он узнал этот голос, но такого не могло, просто не могло быть, ведь он собственными глазами видел взрыв.

– Кто говорит? – переспросил голос в трубке. – Говорит служба ремонта. Заказ на ремонт автомата А-16 принят. Посылочку вскройте, пожалуйста.

Парамонов, мгновенно покрывшись испариной, придерживая одной рукой руль, ногтями другой руки содрал упаковочную бумагу с финской посылки… У него на коленях оказался плоский чемоданчик красно-коричневой кожи с тисненым изображением Ганноверской ратуши и какой-то немецкой фразой густого готического помола.

Тот самый чемоданчик, который он оставил в камере хранения Витебского вокзала с маленьким сюрпризом для своего специалиста… И ведь он своими глазами видел, как тот сел с этим чемоданчиком в «Жигули» и минуту спустя взлетел на воздух.

Евгений Иванович выпустил руль и схватился за ручку дверцы, чтобы выбросить из машины страшную посылку, но он не успел этого сделать.

Чемоданчик взорвался, разметав в огненном вихре новенький «Мерседес» и новоиспеченного исполняющего обязанности начальника управления Евгения Ивановича Парамонова.

– Ни фига себе! – Я, разинув рот, смотрела, как парамоновская машина, точнее, то, что от нее осталось, огненным дождем сыплется на асфальт Большого проспекта.

Мой немногословный партнер вывернул руль, уводя белую «Ауди» в сторону Пушкарской.

– Сейчас здесь милиции понаедет! – пояснил он. – А нам с ними встречаться ни к чему, машина в угоне, да и вообще… Полюбовались на фейерверк, и будет. Ты, кстати, тоже свой маскарадный костюм сними от греха подальше.

Я сняла платиновый парик, очки, черный плащ и затолкала все это в большой полиэтиленовый пакет. Потом стащила ужасно неудобные сапоги и с облегчением переобулась в кроссовки. От вульгарной долговязой финки не осталось и следа. Проезжая мимо мусорного контейнера, попросила притормозить и избавилась от пакета с одеждой. Вот повезет какому-то бомжу!

Наша машина оставила позади Петроградскую сторону и выехала на Васильевский остров. Чтобы хоть чем-то нарушить молчание, я спросила:

– А чей труп показали тогда по телевизору вместо моего? Я так тебя и не спросила.

В ответ он пожал плечами:

– Нашел в морге рыжую девушку помоложе… Наверное, жертва ДТП. Лицо уже было сильно обезображено. Первый раз в моей практике такое – трупы из морга воровать.

– Брр! – Я брезгливо передернулась. – Вот в морге удивились небось! Кому мог понадобиться труп? Маньяку какому-нибудь или секте сатанистов…

– Теперь ты можешь обо всем этом забыть, – он говорил медленно и негромко, не глядя на меня, – за всей этой историей стоял Парамонов. Он погиб только что на наших глазах, так что все кончилось.

– Но ведь он тоже видел, как ты взорвался?.. Как тебе, кстати, это удалось?

– Очень просто, – он усмехнулся, – Парамонов положил чемоданчик в камеру хранения заранее, и код мне сообщил до того, как увидел по телевизору подтверждение твоей смерти. В общем, его можно понять: с чего бы вдруг такой профессионал, как я, – при этих словах в голосе его прозвучала гордость, – с чего бы профессионал оставил тебя в живых?

– Действительно, с чего бы? – произнесла я вполголоса.

– Поэтому я поехал на вокзал, как раз в то время, когда он должен был смотреть телевизор, нанял там бомжа, чтобы он достал из камеры чемоданчик, – на всякий случай, если у Парамонова там был приготовлен какой-нибудь сюрприз…

– Бомж низенький такой, с рыжей бороденкой? – заинтересовалась я.

– Ну да, – покосился он на меня удивленно, – а что? А откуда ты знаешь?

– Да нет, неважно, продолжай.

– Чемоданчик, как я и думал, был заминирован. Я его обезвредил и до условленного часа спрятал там же, на вокзале, у того же бомжа. У него там есть свои лазейки и тайники. Потом заминировал свою машину, а еще одну – угнанную, как эта, – он обвел взглядом салон «Ауди», – поставил рядом со своей. В назначенное Парамоновым время забрал у бомжа чемоданчик, вышел с ним из здания вокзала, сел в свою машину через правую дверь, а потом, пригнувшись, через левую выбрался и пересел во вторую. Сразу включил дистанционный взрыватель, и пока все глазели на взрыв – и Парамонов в том числе, я уверен, – скорей уехал оттуда. А чемоданчик заново заминировал – только не на открывание, как Парамонов, а на дистанционное включение, от звонка по сотовому телефону – и передал сегодня Парамонову, точнее, ты передала.

– Спасибо за подробный рассказ.

– Учти на будущее, – улыбнулся он и на миг оторвал глаза от дороги, – вдруг пригодится?

Я промолчала.

– Тебя где высадить? У метро?

Я согласилась, и когда машина остановилась, повернулась к своему спутнику.

– Прощай, вряд ли мы встретимся.

– Не жалеешь, что отказалась от моего предложения?

– Нет, не жалею, – твердо ответила я, – у нас дороги разные.

Я постояла на ступеньках станции метро, глядя вслед белой машине. Вот теперь действительно в этой истории можно поставить точку. Никто больше не угрожает моей жизни, я свободна, у меня есть время и деньги. Что ж, нужно заниматься устройством своей жизни и заботиться о родителях. Это мой долг. Машину, что ли, купить, чтобы их на дачу возить, а то лето не за горами, и снова отец будет таскать на себе сумки с урожаем. Надо будет этим заняться в самое ближайшее время. И поисками работы. В общем, снова начинаются скучные будни, но я почему-то думала об этом без обычной тоски. Нужно немножко передохнуть от стресса, о здоровье подумать, нервы расшатанные укрепить. Это потом я поскучаю – уютно так, перед телевизором, в халате…

Дверь мне открыл отец. Был он свежевыбрит, в белой рубашке. Я разинула рот от удивления таким его внешним видом, но он не дал мне и слова сказать.

– У нас гости, – радостно сообщил отец, – жених пришел.

– Что-о? – Я выронила из рук сумку. – Какой еще жених?

Мать выбежала в коридор неестественно оживленная.

– Катюша, где ты ходишь? Человек же ждет!

– Чего ждет-то, – буркнула я, – в загс, что ли, идти?

– Катерина! – Отец повысил голос, но мать быстро его спровадила в комнату.

– Ну что ты злишься, – зашептала она, – ну ты видишь, как он радуется, что все как у людей? Не перечь ему, посидим по-человечески, поговорим, познакомимся… мужчина такой приличный, обстоятельный…

– Так-так. – Я уже начала кое-что понимать, и тут в коридор вышел ненаглядный. Был он в не в коричневом, и не в синем, а в сером костюме, и галстук тоже был новый, вполне подходящий.

– Здравствуй, Катя, – промямлил ненаглядный, – я вот тут зашел…

Он был какой-то встрепанный, очевидно, не ожидал такого радостного приема от родителей.

– Ты зачем пришел? – заговорила я злым шепотом. – Тебя что – звали?

– Нет, но… я звонил, у тебя телефон не отвечал… я волновался, думал, что случилось…

– Удивительная заботливость! – фыркнула я. – Что-то я раньше за тобой такого не замечала.

– Я много думал и решил изменить свою жизнь, – очень серьезно выговорил ненаглядный.

– Костюм коричневый выбросил? – рассмеялась я.

– Точно, а этот тебе больше нравится? – робко спросил он.

– Галстук Ира покупала?

– Ага…

– Ну ладно, – смилостивилась я, – вид у тебя вполне приличный.

Опять отец вырвался в прихожую.

– Деточки, что же вы тут под вешалкой? – суетливо воскликнул он. – Герман, иди в комнату, она сейчас придет.

Я мгновенно разозлилась – что он лебезит? Так уж хочет меня замуж выпихнуть? Кажется, на шее ни у кого не сижу, сама зарабатываю…

С уходом ненаглядного отец сменил тактику.

– Ну что ты стоишь, как столб? – набросился он на меня. – Пойди платье надень, а то вечно в штанах этих, как оборванец какой. Такое событие, первый раз в жизни приличного человека в дом привела…

– Да никого я не приводила, – слабо отбивалась я, – это совсем не то, что ты думаешь…

– Ладно, ладно, иди уж…

У себя в комнате я ошалело погляделась в зеркало. Вот еще принесла нелегкая ненаглядного в самый неподходящий момент. Ну, я ему устрою! Запомнит он вечерок этот надолго!

Я переоделась, как могла, зачесала волосы гладко – с моей гривой это трудновато – накрасила губы бантиком и вышла ко всей честной компании, опустив глазки в пол, как невеста.

– Платье хочу длинное, до полу, и с кринолином, – заговорила я тоном капризной третьеклассницы. – Вот не знаю – фату делать или шляпу с полями? Сейчас очень многие в шляпах замуж выходят.

Мама поглядела на меня с некоторым подозрением, а отец был на седьмом небе от счастья и горячо вступил в обсуждение вопроса:

– Фата приличнее. Все всегда в фате замуж выходили, что это за шляпы еще выдумали!

– И перчатки белые, до локтя… – гнула я свою линию. – Тут ресторан открылся новый неподалеку с мексиканской кухней, банкетные залы персон на пятьдесят есть, как думаешь, Герочка, хватит нам?

– С ума сошли! – Отец замахал руками. – Такие деньги на ветер выбрасывать! Лучше себе чего-нибудь купите, а дома-то гораздо лучше отпраздновать, посвободнее…

– Как Герочка скажет, так и будет. – Я приняла от матери чашку чая и стала пить, втягивая с шумом и отставив мизинец, получая от создавшейся ситуации массу удовольствия.

Лица ненаглядного мне не было видно, но мать все поняла и увела отца на кухню под пустяковым предлогом.

– Ну что, доволен? – ехидно спросила я ненаглядного. – Так и женим тебя быстренько, глазом моргнуть не успеешь…

– Погоди минуточку, не так быстро, – у него в руках появилась записная книжка, – я должен все записать, чтобы не перепутать. Значит, платье длинное, шляпу, а как ресторан называется?

– Ой! – Я поперхнулась горячим чаем и с размаху откинулась на спинку дивана.

Этот идиот ничего не понял! Он все воспринял буквально. Что же теперь делать?

К А Р А У Л!!!

Новый исполняющий обязанности начальника управления Загурский ехал на совещание в мэрию. Взглянув в окно машины, он удивленно окликнул шофера, которого получил в наследство от своего предшественника вместе с кабинетом, секретаршей и служебными обязанностями:

– Толя, ты куда едешь?

– Сейчас, Валентин Павлович! – полуобернулся парень. – На набережной пробки, сейчас объедем и вовремя доберемся.

С машиной Загурского поравнялся черный «Мерседес» с затемненными стеклами, прижал к обочине, заставил остановиться. Дверцы «Мерседеса» распахнулись, выпустив несколько крепких подтянутых ребят в одинаковых черных плащах. Следом за ними появился невысокий полный человек в сером ворсистом пиджаке.

Толя открыл заднюю дверь, и толстяк уселся рядом с Загурским.

– Здравствуйте, Валентин Павлович! – произнес он, лучезарно улыбаясь. – Я хотел поближе с вами познакомиться, и поэтому пришлось таким образом организовать нашу встречу… Здесь, в машине, нам никто не помешает – мои люди тщательно ее проверили, в ней нет микрофонов…

Content

Наталья Александрова
Сбылась мечта хулиганки