Александр Юрин

СКВОЗЬ ТЕРНИИ

«Не только Человек смотрит в Бездну, но и Бездна смотрит в Человека…»

Фридрих Ницше.

«К сожалению, мы утратили разницу между озвученной правдой и осознанной истиной».

Неизвестный мыслитель.

«Если ваш ребёнок открыл на кухне все газовые конфорки, это ещё ничего не значит; возможно, Они пришли именно за вами…»

Неизвестный мыслитель.

«Сон разума рождает чудовищ» (дословно).

Испанская поговорка.

КНИГА ПЕРВАЯ

Трагедии и судьбы.

Девочки играли на берегу моря. Они бросали гальку в воду и пристально наблюдали за волнующейся стихией. Правила были простыми: та, чей камешек первым укроет зеленоватая волна, может ринуться в тёплый прибой, стараясь как можно скорее оторваться от завистливых взглядов подружек! Ведь те лишь поджидают момента, чтобы сорваться, в свою очередь, и устремиться в погоню! Звонко смеясь, перепрыгивая через ракушки, поднимая снопы переливчатых брызг, тыча пальцами в блестящие спины дельфинов — таково озорное детство и не важно, где именно оно протекает!

Пульс стучит в висках от стремительной гонки, а сознание застилает волна истинного восторга — ещё бы, ведь момент ожидания отнял столько жизненных сил… и не важно, что ты просто сидела на горячем песке, упершись взором в обточенный волнами голыш! Теперь необходимо догнать мелькающую впереди соперницу и повалить её в радужную воду! Затем дождаться дельфинов, обхватить руками их гладкие бока и унестись к полукруглому горизонту — туда, где солёная волна соприкасается с бескрайним небом! Игра продолжается и дальше — изменились лишь правила… И так снова и снова, пока светлая дочь Нюкты не скроется за вратами Олимпа, оставив притихший мир на покровительство своей тёмной матери.

Сегодня волны были больше обычного… и, такое ощущение, гуще. Они не спеша накатывали на сонный берег, будто сочный нектар на грань стакана. Пестрели рыбьи спины, мерно стучали друг о друга многочисленные ракушки, дыбилась косматая пена… а ещё не было дельфинов… Свинцовая серость волн распугала их, заставив позабыть о недавней игре. С юга надвигался шторм. Небо вспарывали вспышки молний, низкие тучи чертили по воде, запасаясь леденящим дождём, злобный ветер налетел на прибрежные деревца, силясь растрепать их распущенные косы. Донеслись первые раскаты грома.

— Фарида, похоже, кто-то вновь прогневал владыку! Он ниспослал нам свой огненный гнев! Нужно всех предупредить!

Фарида закусила нижнюю губу.

— Нет-нет, это вовсе не гнев.

— Нет?.. Тогда что же это?

— Он задумал исполнить волю.

— Волю? Но чью?

— Конечно же свою.

— Но…

— Юнона, помолчи!

Девочки замерли. Со стороны моря налетела стайка встревоженных чаек. Они галдели наперебой:

— Он идёт сам! Мы видели, как он спустился с небес в огненной колеснице! В его перстах сверкала молния, а следом пикировал чёрный орёл! Многие из наших пропали в его беспощадных когтях!

Фарида поднялась на ноги. Её гибкая фигурка тут же содрогнулась от сильнейшего порыва ветра, метившего в грудь. Однако девочка устояла, силясь совладать с непокорными волосами.

— О чём это вы?

Одна из чаек спикировала ей на ладонь. Фарида тут же укрыла отважную птичку от наскоков злобного ветра.

— Это была вовсе не птица. Это был демон, наделённый плотью. Он просто убивал, чтобы показать свою власть. Уходите, иначе и вы можете угодить в его немилость!

Чайка скакнула в усилившийся вихрь и тут же исчезла.

Фарида попыталась отыскать её взглядом — тщетно, всё вокруг заслонилось мглой.

Рядом возникла Юнона — она указывала на прибрежную воду.

— Европа, твой камешек в воде! Слышишь?! Волны накрыли твой камешек первым! Беги же!

Европа вздрогнула, совершила неуверенный шаг в сторону бушующего моря… Тут же попятилась. Она хотела было обернуться на подруг, но внезапно увидела в волнах… быка? Глаза девочки округлились. Над головой что-то промелькнуло.

«Орёл. Огромный орёл, коему не страшен даже морской вихрь!»

Европа заставила дрожащие коленки успокоиться. Она глубоко вдохнула и побежала навстречу буре.

— Европа, нет! — Фарида вскинула руку, но ветер тут же швырнул в глаза изрядную долю прибрежного песка. Веки обожгло. Девочка застонала и почувствовала, что падает — ветер помог и тут.

Когда Фарида прочистила глаза — рядом с ней никого не оказалось. Фигурка беспечной Юноны мелькала у самой воды — она гналась за ускользающей Европой!

— Нет! — Фарида кинулась за подругами, но снова наткнулась на непреступную стену, что выстроил ветер, — дыхание перехватило, и девочка безвольно осела на саднящие колени.

Европа сильно забрала вправо — она неслась на закат гибкой ланью, стараясь перепрыгивать высокие волны и, по возможности, не упускать из виду странного зверя, что так некстати возник на её пути из морской пучины. Сил было ещё предостаточно — она могла бы так бежать целую вечность, — но девочка чувствовала, что её нагоняют. С каждым новым прыжком преследователь оказывался всё ближе, а это значило лишь одно.

Европа оглядела горизонт, силясь высмотреть в свинцовых волнах знакомого дельфина. Правая нога подвернулась. Девочка вскрикнула, не в силах снести боль, и полетела в тёплую воду.

Юнона не сдержала радостного возгласа — ещё бы, так повезло! Но ей не повезло. Сверху что-то налетело и вцепилось в волосы. Юнона взвизгнула, попыталась отбиться. Вроде как вышло, однако лишь на какое-то время, после чего невидимый враг вновь решительно заявил о себе — он просто дёрнул за волосы, и Юнона полетела в пенящиеся волны вслед за подругой.

Фарида молча наблюдала страшную картину: огромный орёл сбил Юнону с ног, вцепился в волосы и поволок девочку обратно к берегу.

Из морской пучины возник белый бык: он натужно сопел, отхаркивал зелёную пену, и решительно скользил в сторону замершей Европы.

— Европа, беги, это же Он! — Фарида почувствовала, как и её саму тащит вглубь берега какая-то могучая сила, с которой она просто не в силах совладать. — Европа, просто оглянись!

В прибрежные скалы вонзилась жёлтая молния. В небесах недовольно зарокотало. Вспышка повторилась. Снова, снова… и снова…

Фарида почувствовала, как в ушах поселился медный звон. Тем не менее, она продолжала что-то кричать, стараясь предупредить ничего не подозревающую подругу о том, что на неё надвигается серьёзная опасность. Налетел очередной вихрь, и Фарида снова ослепла.

Европа всё же совладала с болью в стопе, обернулась.

— Кто ты?

Бык замер в шаге. Понурил голову и заговорил человеческим голосом:

— Ты неимоверно красива, Европа. Я спустился, чтобы открыть тебе истину.

— И что же это за истина?

— Обещаю, когда ты почувствуешь её, то не захочешь вновь возвращаться к реальности.

— Но ведь здесь мой дом.

— Да. И я тебе так же обещаю, что ты непременно возвратишься назад… если, конечно, пожелаешь сама.

— Но почему именно я?

— Ты оказалась избранной.

— Кем?

— Мною.

— Так кто же ты? Ты ведь так и не ответил на мой вопрос.

— Я владыка, уставший от мирских забот. Путник, что возжелал на закате дня обратиться к истинному наслаждению, коему дозволительно придаваться в мире человеческих эмоций. Я просто учитель, пришедший открыть тебе глаза, Европа…

— Но почему ты в образе быка?

— Мой образ ничего не значит. К тому же там, куда я собираюсь тебя отвести, он и вовсе не имеет смысла. Пускай именно это тебя не пугает. Обещаю, что на рассвете всё закончится, и ты сможешь вернуться к своим подругам.

— А как же ты?

— А я продолжу свой Путь. Мы никогда больше не встретимся, Европа.

— Но куда ты хочешь меня отвести и что показать?

— Здесь неподалёку есть чудный остров.

— Ты хочешь туда плыть?

— Да.

— Нет. Я плохо плаваю. И, ко всему, до жути боюсь открытого моря!

— Не бойся, Европа. Я довезу тебя.

— Довезёшь? Разве у тебя есть корабль?

Европа недоверчиво осмотрела замерший горизонт.

— Я довезу тебя на спине.

— Спине?

— Да. Ну же, залезай, пока вновь не начался шторм, и ты увидишь самое прекрасное, что может пригрезиться при жизни простому смертному! И не только… Европа, ты это почувствуешь… в себе. А затем, сохранишь на остаток всей своей жизни.

Европа вздрогнула.

— А как же Фарида и Юнона? Они ведь испугаются.

— Ничего страшного. Я же уже сказал, что к утру ты вернёшься, и всё станет, как прежде.

— Я… Я не знаю… Я совсем не уверена…

— Ну же, Европа, смелее! Нужно расширять горизонты познаний, иначе так просто заплутать на задворках своего же собственного подсознания. Утратить Путь, а с ним и смысл.

— Ты говоришь странные вещи. Я практически ничего не поняла.

— Не важно, что я говорю, Европа, важно то, что именно для себя решишь именно ты.

Европа почувствовала дурноту.

— Я… даже… не знаю… почему мы… до сих пор… тут стоим…

— Вот и славно. Полезай на меня.

Девочка неуклюже подняла руку, затем другую, оперлась о рога и вскарабкалась на широкие бока зверя.

— Юнона, я вернусь под утро! Передай это Фариде! И ещё скажи, чтобы она за меня не волновалась! Я вам всё обязательно расскажу! Потом, когда вернусь!

Фарида сидела на песке и качала головой.

— Нет. Он не отпустит. Такой как есть, ты уже не вернёшься. Ты вернёшься с чем-то иным. Ты вернёшься познавшей истину.

Буря над головой стихла, будто ничего и не было. Отрепья туч уносились на восток, стремясь поскорее запутать следы. Блеснуло бледное солнышко, окрасив беспокойные волны серебром.

Фарида поднялась и медленно зашагала к воде.

Юнона брела навстречу. Она укрывала лицо ладонями, то и дело спотыкаясь о гладкие голыши.

До слуха Фариды донеслось её сбивчивое бормотание:

— Он забрал Европу с собой… Увёз на спине… Она сказала, что вернётся под утро…

— Я знаю, Юнона, — Фарида обняла всхлипывающую подругу. — Успокойся. Ничего страшного не произошло. Ведь Он забирал молодых девушек и раньше, и они возвращались… особенно те, кто пожелали взглянуть на бездну сами, без принуждения.

— Европа это возжелала!

— Тогда всё в порядке. Она вернётся.

Фарида подтолкнула поникшую Юнону к берегу, а сама пошла на глубину. Она смеялась подобно дельфину. Когда вода укрыла её с головой, Фарида поплыла. Выглянувшее солнце играло на её бронзовом от загара теле полосатыми лучиками.

На горизонте возник сноп брызг. Послышался озорной смех и плеск стремительно рассекаемых волн.

Фарида остановилась.

— Суалокин!

Смех сделался громче. Из воды рядом с девочкой выпрыгнул весёлый дельфин. Он перевернулся в воздухе пару раз, после чего снова ринулся в прибой, окатив Фариду россыпью тёплых брызг.

— Суалокин, хватит! Случилось несчастье!

Озорство тут же прекратилось.

Фарида принялась озираться по сторонам.

— Суалокин, ну же!.. Хватит дурачиться! Мне нужно тебя кое о чём попросить.

— Что случилось, Фарида? — Суалокин раскачивался на волнах и внимательно смотрел в глаза девочки.

— Он забрал Европу.

— Забрал? И о чём же ты собираешься меня просить?

— Я хочу, чтобы ты проследил за ними!

— Боюсь, это не в моих силах, — Суалокин грустно посмотрел на горизонт — там резвились его сородичи. — Да и не в силах, кого бы то ни было, из рождённых по эту грань.

— Но почему?! Ты ведь смелый и ловкий! Ты можешь плыть быстрее света и смотреть дальше ночи. А ещё, ты можешь притворяться, что тебя вовсе нет!

— Да, но только не в случае с Ним. Это превыше нас всех.

— Но ты можешь хотя бы попытаться!

— Могу, — Суалокин выдохнул в небеса фонтан радужных брызг. — Ты хочешь попросить меня именно об этом?

— Да! А потом мы будем снова играть! Как раньше.

— Нет. Как раньше уже не будем. Ты ведь это и сама прекрасно понимаешь.

— Но ведь…

— Верно. Вам даны чувства. И надежда — одно из наиболее светлых. Она сосредоточена в ваших генах. Иначе ничего этого просто бы не было.

— Нужно бороться!

— Именно поэтому моя раса и выбрала вас. Я тебе помогу, но боюсь, что Альмагеста будет против.

— Суалокин, пожалуйста. Я ей всё объясню. Верь мне!

— Я верю. Только вот есть одно «но»…

— Какое же?

Суалокин молчал.

Внезапно Фарида почувствовала, что у неё сводит ноги.

— Мне нужно на берег, Суалокин. Пожалуйста, проследи, куда Он увёз Европу!

Фарида развернулась и поплыла к берегу.

Суалокин проводил её печальным взором.

— Фарида, если бы ты только знала, о чём именно меня просишь. Если бы ты только могла себе это представить… Теперь же у тебя не осталось ничего, кроме той самой надежды. Как и у меня.

Суалокин ринулся в образовавшийся перед его носом шквал.

В бескрайнее море пролился его пропитанный отчаянием смех:

— Альмагеста, я тебя люблю!

…Европа впервые видела Нюкту изнутри. Её подол был чёрен, будто дымоход самой закопчённой печи во всём городе! Над головой мерцали звёзды, но именно сегодня от них не было света — они походили на заплутавших светлячков, что ищут выход из тёмного подвала… Выход, которого попросту нет. Море превратилось в липкую субстанцию, подобно трясине или смоле, а каждое новое движение белого быка сопровождалось болотным хлюпаньем. Пахло эфиром… и именно это настораживало больше всего. Однако Европа чувствовала, что засыпает, отчего её тревога неумолимо растворялась в заманчивых объятиях Нюкты.

Когда во тьме зазвучали жуткие стоны, Европа уже спала крепким сном, оплетя шею своего проводника цепкими объятиями.

Ей снился солнечный день на прекрасном острове.

Она лежит на зелёном холме, вдыхая ароматы, что несёт с собой утренний ветерок. Над головой шелестит крона огромного платана. Внизу, на берегу, отходит ото сна незнакомый городок. У самого горизонта застыл еле различимый корабль, а между ним и береговой линией резвится стайка весёлых дельфинов. На мгновение Европе кажется, что те в один голос выкрикивают её имя… Она улыбается, подставив солнышку нагую грудь. Ей хорошо, так как ещё не было никогда в жизни. Белый бык оказался прав.

Из-за соседнего платана выходит стройный юноша. Он абсолютно нагой — как и сама Европа, — однако ничуть того не стыдится. Юноша широко улыбается, демонстрируя белые зубы. Он совершает решительный шаг в сторону изнывающей от нетерпения девушки.

Европа следит, как под бронзовой кожей её избранника играет каждая мышца, как развиваются на ветру чёрные, будто смоль волосы, как отражается в голубых глазах восходящее солнце. Она смотрит и понимает, что хочет остаться тут навсегда. Она хочет видеть это каждое утро. Она хочет это чувствовать. День изо дня, до скончания времён, веки вечные!

Юноша склоняется и шепчет девушке на ухо:

«Европа, я ведь говорил, что ты не пожелаешь возвращаться назад, после того, как увидишь всё это…»

Европа улыбается в ответ и обвивает руками его мускулистую шею.

…Постепенно крики становились всё громче и отчаяннее, а бык всё увеличивал ход, желая как можно скорее преодолеть жуткое место, расположенное за пределами миров. Над головой кто-то отчаянно засмеялся, затем пронёсся над самой водой и шумно врезался в прибой.

Бык замер, тревожно прислушался. Смех больше не повторился, и он поплыл дальше.

На чёрном горизонте замаячил красный диск.

Послышался раздосадованный хрип.

Бык усмехнулся:

— Я тоже рад тебя слышать… отец.

НЕ СТОЛЬ ОТДАЛЁННОЕ БУДУЩЕЕ.

США. Калифорния. Пасадена. Лаборатория реактивного движения. Контрольная комната. «Сигнал».

— Юджин, я надеюсь, у тебя действительно что-то важное, потому что, если нет, я даже боюсь представить, во что превратится твоя задница, после последнего довода или аргумента, что не убедят меня в правильности твоих действий! Особенно в половине второго ночи!

— Сэр, тут такое дело… Я поначалу думал, что «глюк».

— Глюк? — Элачи придвинулся к испуганному технику. — Смотрите тут у меня! Если правда, чего прознаю, сам знаешь, как это на вас всех скажется! Ну, так чего у тебя там?

— Я полностью проверил оборудование: главный процессор, приёмную антенну, дешифратор, даже пробовал просто перезагрузить компьютер. То есть, это точно не «глюк»! Вы понимаете… сэр?!

— Юджин, я ни черта не понимаю! Ты звонишь мне за полночь, несёшь всякую ахинею про дальний космос, просишь приехать! Вот, я здесь! В чём проблема?

— Пришёл сигнал с «Вояджер — 1»… Сэр.

— Так… — Элачи плюхнулся за ближайший компьютер, принялся растирать виски. — Ясно… Кофе есть?

— Да-да, конечно! Только холодный… Сэр.

— Давай холодный.

Техник протянул одноразовый стаканчик.

— Значит, «Вояджер», говоришь, побеспокоил…

— Так точно… Сэр.

— А в чём проблема-то? НАСА повесила эту программу на нас, так что я не вижу какой-то странности, в том, что локатор принимает сигнал именно «Вояджер». Более того, это происходит регулярно, на протяжении уже не одного десятилетия! Вот если бы ты принял какой-нибудь «Вау», тогда ладно. А так… даже не знаю, что с тобой и делать… — Элачи отхлебнул из стаканчика и жутко сморщился. — Господи, как вы пьёте эту дрянь?! Лучше вколоть в вену синильной кислоты!

— Сэр, вы извините…

— Да ради бога!

— Сэр, выслушайте же меня до конца! Прошу!

Элачи улыбнулся.

— А разве это не всё?

— Нет… не всё. Тут есть небольшая загвоздка.

— И в чём же она?

Техник скользнул за компьютер и быстро-быстро застучал трясущимися пальцами по клавишам, словно опасаясь, что его так и не выслушают до конца.

— Сигнал пришёл ровно в полночь! Секунда в секунду.

— Действительно, странно, — усмехнулся Элачи. — Мистика так и прёт.

— Сэр, это ещё не главное. Сигнал послан не самим «Вояджер — 1». Наш спутник лишь отразил принятый радиосигнал и послал его на Землю для анализа!

Элачи проглотил очередную шутку.

— Погоди-погоди, — он отставил недопитый кофе и придвинулся к замершему технику. — Повтори, что ты только что сказал.

— Это не наш сигнал… сэр.

— Надеюсь, ты определил первоисточник радиоизлучения?

— Да, это оказалось довольно таки просто сделать, — техник замолчал, дожидаясь реакции босса.

— Да говори же! — не вытерпел Элачи, следя за монитором.

— Это обычные радиоволны.

— С Земли?

— Нет.

— Тогда откуда же?

— Сигнал шёл из системы Юпитера.

— Точнее определить не удалось?

— Европа.

Элачи почувствовал, как по спине прогулялся холодок. Предчувствие, тревога, неизвестность.

— Ошибка исключена?

— Совершенно. Обычный аналоговый радиосигнал, не подвергавшийся цифровой обработке, не кодированный и не шифрованный. Более того, детальный анализ указывает на то, что это был просто звук, доступный для восприятия человеческого уха.

— Как это?

— Понятия не имею. Как будто кто-то на Европе сказал обычную фразу в микрофон, а «Вояджер — 1» записал эту фразу на свой магнитный носитель, после чего передал нам.

— Бред.

— Я знаю. Но самое интересное, что сигнал шёл в открытый космос, минуя Землю. Если бы не «Вояджер», мы бы о нём так ничего и не узнали.

Элачи побледнел.

— Что же это за дрянь такая?

— Боюсь, в первую очередь, настораживать должно вовсе не это.

Элачи испуганно глянул на техника.

— Юджин, выкладывай всё!

— Я так и делаю… сэр. Сигнал не был ни что ориентирован. Он был просто брошен в космос в единственном доступном направлении, в надежде, что его кто-нибудь всё же примет. Кто угодно, но только не земляне.

— Это маяк.

— Я тоже так сначала подумал. Но…

— Что «но», Юджин? Ну же, не тяни!

— Сэр, я послушал сигнал.

— Что в нём?

— Это смех дельфина.

Элачи ухватился за подбородок.

— Ты уверен?

— Абсолютно… сэр. Вы, наверное, в курсе, что у моего Билли больные лёгкие… Так вот, лечащий врач прописал ему водные процедуры для закалки организма. Каждый уик-энд мы с сыном посещаем дельфинарий в Мэринелэнде. Я не спутаю смех дельфина ни с чем на свете. И ещё: я могу поклясться, что этому дельфину было больно.

Россия. Рязань. «Обычный вечер».

— Жень, нас тут генеральный припёр, прям хоть в петлю лезь! Даже не знаю, что на него нашло. Зверь, а не человек! Боюсь, кино сегодня отменяется. Ты меня простишь?

Женя улыбнулась очередной амбулаторной карточке.

— Славик, всё в порядке. Я не обижаюсь. Честно.

— Честно-честно? Что-то уж голос мне твой больно не нравится… Точно всё в норме?

— В норме, — Женя захлопнула карточку и посмотрела в окно.

В парке кружил невесомый тополиный пух. Лучи вечернего солнца набухли и с трудом ползали по земле, точно пересытившиеся мотыльки. На подоконнике балансировала весёлая трясогузка.

Женя снова улыбнулась — весна!

— Я, если честно, и сама сегодня вся вымоталась. Больным, такое ощущение, конца нет.

— Вырождаемся?

— Да вроде нет. Только, вот, мы с тобой, пока никак на эту проблему не влияем…

В трубке повисла статическая тишина.

— Ты всё ещё тут? Славик?.. — Женя улыбнулась и покачала головой.

— Да-да! Вот разделаюсь с этим генеральным и сегодня вечером мы, как никогда образцово, подойдём к решению именно этого вопроса! Хотя, ты же говоришь, что устала…

— Дурачок ты.

— И не лечусь!

— Тоже верно.

— Зато я встречаюсь с самым квалифицированным неврологом в городе!

— Хватит! Я краснею, — Женя потрогала щёки, хотя и без того определила данность.

— Тебе идёт! Кстати, как называется этот рефлекс?..

— Люди краснеют во множестве случаев, причём в каждом из них в дело вступают различные органы чувств. Например, когда мы стыдимся незаслуженной похвалы, в кровь выделяется адреналин. Делается это для того, чтобы как можно тщательнее насытить кислородом головной мозг, а значит, улучшить обмен нейромедиаторов и, тем самым, побороть застенчивость. Потому что последняя — провоцирует ступор, который крайне нежелателен организму. А вот на морозе щёки краснеют из-за того…

— Женька, я сдаюсь! Пощади!

— Ладно, живи, салага.

— А ты, всё же лучшая!

— Фу, противный. Ведь знаешь же, что я не люблю, когда меня хвалят. Было бы за что…

— Так есть!

— Всё, хватит. Ты во сколько, примерно, освободишься? Чтобы мне с ужином не прогадать.

— Ох, Женёк, знать бы… Но я всё время буду спешить!

— Разве не знаешь, к чему приводит спешка?

— Знаю. Но хочу решить проблему выживания человеческого рода именно сегодня!

— Обормот.

Женя покачала головой и мельком глянула на наручные часы.

«Половина восьмого. Бог ты мой, как же время летит! Ведь только-только было сонное утро, а сейчас глаза закрываются совсем по другой причине…»

Стрелка на часах замерла, издеваясь. Женя зажмурилась. Не хватало ещё и самой сдать от переутомления. Хотя когда в коридоре бесконечная очередь — это, наверное, единственное, что может поджидать в конце рабочего дня.

«А так хочется тепла и солнца! Особенно сейчас, под вечер!»

Женя уронила ладонь на плоский луч, что расположился на поверхности рабочего стола унылым ленивцем. По кисти тут же разлилось живительное тепло. Женя поёжилась, чувствуя, что возбуждается.

«Как же приятно, что не одна! Вот, вроде бы все планы сорвались и абсолютно одна… А всё равно радостно, потому что вовсе и не одна. Хм… Правду говорят: человеческая душа — потёмки».

— Чем планируешь заняться?

Женя вздрогнула.

— Ой! Не знаю даже… — Сердце в груди загнанно колотилось, так что голос дрожал. — До дома бы дойти… А там, видно будет.

Женя вдохнула полной грудью, постаралась сосредоточиться на разговоре.

— Сделаю салат «Весенний», запью его морковным соком и посмотрю что-нибудь лёгкое по телевизору. Какой-нибудь сериал по «России».

— Плакать собралась?

— Угу.

— Главное не скучай.

— Не буду. Ты ещё позвонишь?

— Скорее всего, нет. И ты, Женя, не звони… а то мало ли что!

— Мало ли — что?

— Ну… не знаю… Ладно, до встречи.

— До встречи. Я тебя люблю.

— И я тебя.

Зазвучали гудки.

Женя отложила сотовый и снова посмотрела в окно. Она находилась в центре шумного города и совсем этого не ощущала.

«Как же здорово, любить и быть любимой! Страшно даже представить, каково сейчас тем, у кого никого нет… Говорят, что самая страшная пора — это осень. Хотя весна — ни чем не лучше. Если не хуже…»

Женя отвлеклась от грустных мыслей. Принялась не спеша собираться домой.

На улице царили солнце и пух. Солнце — слепило, а пух лез в нос и глаза, силясь защекотать до слёз. Вдоль улиц скучали зелёные каштаны. Жужжали, мелькая перед глазами, троллейбусы, сигналили маршрутки, кипела жизнь.

Женя шла по пыльному тротуару и улыбалась встречным прохожим — она не носила тёмных очков. Принципиально.

Чувства нельзя скрывать, какими бы они ни были сокровенными. Иначе тебе просто не смогут помочь, случись что.

«Мало ли что…»

Жене не понравилась эта фраза. Поэтому к дому она подходила уже без улыбки. К затёкшей спине добавились звенящие ноги — она проделала весь путь пешком.

«Пять остановок, плюс расстояние от больницы через площадь Победы; и угол от остановки «Улица Стройкова» до дома… Я определённо свихнулась! Ещё гнала, как лошадь, особенно последние метры, когда привязалось это осточертевшее МАЛО ЛИ ЧТО!»

Женя отмахнулась от неприятных мыслей.

«К чёрту! Хочется радоваться, не смотря ни на что, а тут лезет всякая околесица! Уж лучше бы спина в конец отвалилась или разболелась голова, — тогда бы уж точно ни одной гадкой мысли не проскользнуло!»

За раздумьями, Женя поднялась на свой этаж. Постояла у двери, изучая свежую корреспонденцию, — ничего важного, лишь бесконечные флаеры да рекламные буклеты.

— «Вестник Здоровья» — здравствуй, мама, я с приветом! Не тяни гонца с ответом!

Женя улыбнулась придуманному каламбуру и ступила в пекло. Солнце закатывалось напротив окон её квартиры, так что по вечерам в комнатах царила самая настоящая преисподняя.

Женя кое-как добралась до форточек. Распахнула балконную дверь, задёрнула шторки, тем самым, безжалостно обрубив пышущие жаром лучи. Она немного посидела, собираясь с силами, затем открыла входную дверь — все комнаты выходили на одну сторону, так что простого сквозняка было добиться не так-то просто.

В пылу борьбы со стихией, Женя забыла про салат; она лишь налила себе сока и устроилась перед телевизором полунагая, оставив на теле лишь прозрачные трусики и бюстгальтер.

Спустя какое-то время жар начал спадать — солнце укатилось за соседнюю пятиэтажку, и в комнаты ступила приятная тень. Холодный сок так же сделал своё дело. Со стороны балкона наконец-то потянуло весенней свежестью.

Женя снова почувствовала возбуждение. Она скользнула руками к бёдрам и провела кончиками пальцев вверх по коже — так любил делать Славик. В висках застучало, а слюна во рту мгновенно загустела. Внизу живота разлилось дурманящее тепло… в районе гениталий забился вожделенный пульс… Женя дотронулась до груди и не смогла сдержать стона.

Больные и впрямь способны довести до ручки.

— А где же твой кавалер, когда он так нужен?

Женя вскрикнула, не понимая, что происходит.

Перед ней стояла Лера из квартиры напротив. В топике, обтягивающих шортах и босоножках. Стояла и миловидно улыбалась, изучая наготу подруги.

— И давно это с тобой?

— Что? — переспросила Женя, чувствуя, как стремительно угасает внутренний жар.

— Да вот это, — Лера мимолётно улыбнулась. — А если бы кто ещё заглянул, вместо меня?.. Ты хоть дверь закрывай, когда желаешь побыть наедине с собой.

— Это вовсе не то, о чём ты подумала! — Женя воспользовалась фразой, которую ненавидела сродни тёмным очкам — принципиально.

— А ты разве знаешь, о чём я сейчас думаю? — Лера взяла недопитый сок и устроилась в кресле напротив.

Женя продолжала краснеть, попутно стараясь вспомнить, куда именно закинула с утра халат.

— Да не загоняйся ты так, — Лера посмотрела в сторону балкона. — Я и сама этим, порой, балуюсь.

— Правда?

— Правда. Сейчас все этим балуются, к твоему сведению, — и не важно, есть парень или нет. Ситуация такая нездоровая сложилась. Меня больше интересует, где потерялся твой Славик?

Женя безразлично улыбнулась.

— У него на работе совещание.

— В такое время? — Лера закатила глаза. Затем как-то странно уставилась на притихшую подругу. — Он у тебя что, советник президента?

— Что?

— А, не бери в голову.

Женя всё же вспомнила, что оставила халат в ванной, после утреннего секса со Славиком, и поспешила ретироваться в соседнюю комнату.

Лера скучающе проследила за метаниями подруги и покачала головой.

— Славик мне ещё под конец рабочего дня позвонил: сказал, что задержится — у них там начальство пожаловало, — Женя вышла из ванной комнаты, укутываясь в халат, замерла напротив подруги, вновь непроизвольно покраснела.

Лера кивнула и допила сок. Повертела в руках пустой стакан.

— А ты после этого ему не звонила?

Женя отрицательно качнула головой.

— Нет. Он сказал, что будет занят. И просил не отвлекать.

— Ох, даже так…

— А чего в этом такого? — Женя тщательно всмотрелась в лицо подруги. — Я никак не возьму в толк, куда именно ты всё клонишь?..

— Да никуда, — Лера развела руками и глянула на подругу через дно стакана. — Пошли, побродим?..

— Побродим?

Лера кивнула.

— Ага. Мой — в ночную сегодня. Я, вот, хотела блинов натрескаться, пока его нет…

— Блинов?

— Ну да, блинов! — разошлась Лера. — Когда он дома — мне ничего не достаётся! Он прямо со сковородки всё слизывает, как котяра. В конце концов: у меня — чуть ли не удар, а у него — пузо до самого потолка. И ещё потом наглости хватает меня коровой обзывать! Тых-Тыхдым, хренов!

Женя засмеялась, присела на подлокотник кресла, рядом с подружкой.

— Я и не думала, что у вас настолько всё весело!

— Ага, весело, прям обхохочешься! — Лера грохнула стаканом по журнальному столику и тут же испуганно покосилась на Женю. — Ой, прости… Не рассчитала.

— Да ладно тебе.

— Вот я и решила сегодня душу отвести, а ни дрожжей, ни муки… Как говорят: кушайте, не обляпайтесь!

Женя невольно засмеялась.

— И ты решила, раз нет ни того, ни другого — просто пошляться?

— Вот ещё. Я собиралась добыть недостающие ингредиенты у тебя. А потом увидела, как моя лучшая подруга, в одиночестве, морально разлагается, и решила вытащить её на свежий воздух! Ну, так как?

— Положительно.

— Вот и славно. Ты так прямо и пойдёшь?

— Нет, сейчас подберу что-нибудь подходящее!

Женя засуетилась, а Лера, пользуясь моментом, скользнула на открытый балкон.

Они шли по вечернему городу, вдыхая запахи аэрозолей и любуясь антропогенным ландшафтом. Немного замедлились, проходя Лазаревское кладбище, насладились ароматом цветущей вишни. Затем резко ускорились, желая поскорее миновать узкое пространство, между проезжей частью и кладбищенским забором из красного кирпича, — по волосам скользнули приглаженные лапы разросшейся ветлы. Впереди изогнулся Горбатый мост через железнодорожные пути.

Женя смотрела под ноги, на жёлтый мел. Незнакомый малыш написал:

«Мама + Папа = Я,

Мама + Папа = Семья!!!»

Женя улыбнулась.

«Как же здорово, когда под ногами вертится маленькая кровиночка! Да, она пока мало что понимает, но, одновременно, являет собой само совершенство, без чего жизни, как таковой, просто бы не было! Точнее не было бы смысла».

Женины мысли прервал гудок проносящегося внизу поезда. Лера поёжилась и зажала уши ладонями. Со всех сторон застучало.

Когда поезд скрылся, Женя спросила:

— А как давно вы вместе?

Лера пожала плечами, но всё же ответила:

— Два с половиной года. Перед самым Новым годом познакомились.

— И как скоро он сделал тебе предложение?

— Через месяц, — на этот раз Лера даже не задумалась. — Сразу после новогодних каникул. Я ещё на работу выйти не смогла — голова кружилась!

— Так быстро?

— А чего тянуть? Меня всё устраивало, Николая — тоже. Вот и расписались.

— А как же стандартное: сперва нужно узнать друг друга поближе?

— И ты в это веришь?

— Ну… не знаю.

— То-то и оно. Всё равно истинный характер раскрывается лишь только после того, как вы обменяетесь кольцами. Чего бы по этому поводу не говорили в ток-шоу ведущие и дипломированные специалисты, о чём бы ни кричала полоумная аудитория… — Последнюю фразу Лера дополнила характерным жестом: указательный и средний пальцы обеих рук, синхронно, то изгибаются, то выпрямляются, как бы отскребая со стекла грязь. — Пока вы не расписаны, по сути, отношений и нет. Кто-то кого-то спровоцировал — сразу же склока, взаимные обиды, тычки, упрёки. В конце концов, разбежались. А вот когда вы скованы брачными узами, тут-то и начинается самое весёлое…

— У меня такое ощущение, что Кинга читаю… — Женя поёжилась. — Тебе не кажется, что всё слишком уж притянуто?

— Хм… Если что и притянуто, так это, в первую очередь, твои собственные суждения про «нужно узнать друг друга поближе». Да, всё верно, но, повторюсь, в этом случае, ты узнаешь совсем не то, что хотела. Ты узнаешь правду. Человек так устроен, что до последнего не станет открывать свою истинную сущность. Уж поверь мне, как бы гадко это не выглядело со стороны.

Женя кивнула.

— Мы со Славиком уже полтора года вместе живём.

— И каково оно?

— Не знаю.

— Вот видишь, и я о том же.

— Нет. Для себя я всё уже решила. Я не понимаю лишь одного: почему Славик так тянет?

Лера засопела, явно опасаясь сболтнуть лишнего.

— Подожди ещё с полгодика… — неуверенно произнесла она, пряча взгляд. — Возможно, он просто стесняется или не уверен окончательно. Знаешь, тут дело даже не в твоём Славике, тут дело в них всех. Я про мужиков. Ты только представь, каково им завязать с вольной жизнью и навеки пасть под каблук одной-единственной… Представила?

— Вроде.

— Это своеобразное «интро» перед кризисом среднего возраста. Их страшит именно это: узы, повиновение, необходимость отыскивать компромиссы.

— Тогда как же быть?

— Никак. Нужно просто показать ему, насколько хорош домашний очаг, по сравнению со всем остальным мусором, что валяется под ногами и так и норовит пристать к штанине. Докажи своему Славику, что такое сухое понятие как «семья», это вовсе не клетка, начинённая кровожадной нежитью, а уютное гнёздышко, в котором он в конце каждого рабочего дня, не смотря ни на что, получит сладкий десерт.

— Но у Славика это и так есть.

— Тогда просто жди. Значит он у тебя такой растяпа, что до сих пор так и не заметил очевидного!

— Хм… Да нет. Он просто нерешительный.

— Тебе виднее.

Они сами не заметили, как вышли на площадь Ленина со стороны Центрального рынка. Лере было всё равно, где гулять, а Жене хотелось под шипящий фонтан. Посидеть, помечтать о том о сём, или просто поболтать о всякой чепухе.

Ещё не начало смеркаться, а потому подсветка фонтана была практически незаметна. С информационного табло, через дорогу напротив, улыбался Криштиану Роналду. Нет, он рекламировал вовсе не зубную пасту, как показалось Жене в самом начале ролика, — суть заключалась в приглаженной шевелюре знаменитого на весь мир футболиста, в которой просто нет места перхоти. Поток машин значительно поредел, отчего проезжая часть стала под стать обмелевшей реке.

Налетевшая свежесть, окатила волной озорных капель, моча одежду и волосы.

Женя вздрогнула и тут же подставила под промышленный бриз веснушчатое лицо. Было приятно. Просто стоять под искусственным дождём, вдыхая уходящий в небытие вечер.

Однако всё только начиналось.

— Блин, на нашей скамейке кто-то сидит! — Женя открыла глаза и расстроилась.

— Подумаешь. Присядем где-нибудь ещё. Идём же!

Лера принялась лавировать по разноцветной брусчатке. Она продолжала что-то говорить, но Женя не слышала слов. В голове надулся мыльный пузырь, что отсёк своей радужной оболочкой окружающий мир со всеми запахами, звуками и суетой. Осталась лишь тянущая боль под ложечкой, которая постепенно заполняла собой всё внутреннее пространство грудной клетки. Затем из ниоткуда возник тонкий звук, который просто царил, не меняя ни тональности, ни громкости — своеобразная тоника в ушах. Казалось, кто-то неутомимый то и дело дёргает одну и ту же струну, не зная, как быть дальше.

Женя поняла, что и она сама не знает, как быть со всем этим дальше. Точнее жить. Этот монотонный звук принадлежал ей самой. Это был стон сквозь стиснутые зубы. Стон, так похожий на вой загнанного в угол зверя. Это было отчаяние. Это был Славик.

— Да что с тобой такое? Женя?.. — Лера замерла на полпути к шипящему фонтану и, как могла, пыталась привлечь внимание заторможенной подруги. — С тобой всё в порядке?

Женя отрицательно покачала головой. Мыльный пузырь лопнул, окатив сознание потоком обжигающих чувств, отчего сделалось окончательно не по себе. Женя поняла, что оседает на «чужую» скамью.

Славик обернулся и уставился на неё, точно кенгуру на космонавта.

Лера подскочила к подруге, принялась тормошить за плечи.

Словно в ночном кошмаре Женя видела, как Славик вскочил на ноги, насмерть перепугав длинноногую блондинку, что мгновением раньше висла на его плече. Затем он пропал из поля зрения, но буквально тут же материализовался совсем рядом, буквально в метре. Женя видела его голубые глаза с расширенными зрачками, внутри которых читался истинный страх. Ещё она ощущала взгляд Леры — в нём царила жгучая ненависть, которая ищет, но никак не найдёт выхода. Сквозь шум в ушах протиснулись слова:

— Ну ты и гад! — говорила Лера, сжимая кулаки. — Чего тебе не хватало?!

Откуда не возьмись, объявилась ненавистная блондинка. Тут же гнусаво запищала, будто пришибленная моська:

— Славик, кто это такие? Почему я о них ничего не знаю? Славик, перестань меня игнорировать! Слышишь?!

— Да заткнись, ты, тварь мелированная! А лучше, пойди прочь! — Это Лера.

— Нет, а какое вы, собственно, имеете право со мной так разговаривать?

— Сдалась ты мне, гадина силиконовая! — Она же.

И так дальше и глубже, с головой уходя в идиоматический смысл великого и могучего.

Женя тряхнула головой. Приподнялась со скамейки. Посмотрела в знакомые глаза, которые всё это время её просто трахали.

— Славик, за что?

В ответ она услышала то, что принципиально не переносила на дух, но чем, тем не менее, изредка пользовалась:

— Евгения, это не то, о чём ты подумала! Я сейчас всё объясню!

Женя заплакала.

Было больно.

Было обидно.

Был обычный вечер.

Украина. Одесса. Дельфинарий «Немо». «Странный разговор».

— Светлана, отойди от воды, простынешь! И так уже вся синяя, смотреть страшно!

— Ну ещё чуть-чуть! Самую малость! Можно, мам?

— Твоё последнее «чуть-чуть» закончилось десять минут назад! Ну же, не заставляй меня насильно вытаскивать тебя из воды у всех на глазах!

— Ну, мамочка! Он такой славный!

— Вот и пожалей его! Он — один, а вас — целая толпа! Это, по-твоему, правильно?

— Нет.

— Вот, видишь, как всё, оказывается, печально.

— Но я чувствую, что ему весело. Я в этом просто уверена! Только не знаю почему…

— А тут и знать нечего! И ещё незачем заговаривать мне зубы — у кого только научилась… Значит так, я иду за папой, а когда мы возвращаемся, вы с Мухтаром уже собраны! Поняли?

Мухтар гортанно пролаял.

— Не слышу.

— Поняли.

— И, смотри, не свались в воду целиком! Мухтар, приглядывай за ней. Вот так, умница.

Светлана надулась.

«Конечно, Мухтар всегда умница. Он-то всё видит, не то, что я… Калека незрячая».

«Светлана, не грусти. Ты вовсе не калека. Просто так уж всё вышло…»

Светлана замерла. Даже перестала месить ногами прохладную воду.

— Кто ты?

«Я — друг».

— А откуда ты знаешь моё имя? Я ведь здесь ни с кем не знакомилась. Я, вообще, мало с кем знакомлюсь.

«Но ведь тебе нравится это — просто дружить?»

— Ещё бы! Я бы полжизни за это отдала! За возможность обрести настоящего друга. Но на деле, у меня всего лишь один друг… да и тот, немецкая овчарка-поводырь по кличке Мухтар.

«Это уже много».

— Думаешь? Мне, вот, как-то не очень от этого весело. Он ведь постоянно молчит. Просто водит меня за собой, выполняя свою работу, — и только.

«По крайней мере, ты избавлена от предательства».

— Как это?

«Очень просто. На предательство способны лишь существа наделённые сознанием. Потому что последнее очень легко поддаётся на провокации».

— А кто же чинит эти провокации?

«Ангелы и бесы».

— Я не совсем тебя понимаю…

«В человеческих сердцах сосредоточено много всего. И всё это постоянно ищет выхода. Хорошо, если у индивида сильная воля, и он способен удерживать зло в себе, но если нет — тогда посланники иного мира, рано или поздно, всё же прорвутся и наводнят собою реальность».

— И что же тогда может произойти?

«Много чего. Например, война».

— Война?

«Да, это самое страшное, чему могут научить бесы».

— А как же ангелы? Они ведь должны заботиться о нас.

«Они так и делают. Просто оказавшись под покровительством чего-то свыше, человек перестаёт воспринимать действительность такой, какой та является на самом деле. Он становится невосприимчивым по отношению к царящей повсюду опасности. Он превращается в слепца. Нет, он видит свет, как и все зрячие. Но он воспринимает лишь часть реального мира: ту правду, которую ему навязывают. Как правило, такой субъект сразу же гибнет».

— Но откуда ты всё это знаешь? И кто ты?

«Я — Мячик».

— Мячик???

«Да, это имя мне дали уже тут. А то имя, каким меня называли изначально — не имеет смысла. Именно здесь, в вашем мире».

— Но разве людям дают такие имена?

«Людям — нет».

— А как же ты?

«Всё просто: я не человек. Я — дельфин».

— Дельфин?.. Ты смеёшься надо мной?

«Отнюдь».

— Я тебе не верю! Ты очередная выскочка, что решила надо мной поиздеваться! Объясни мне, отчего вы все такие мерзкие?!

«Дети — чисты и невинны. В их головах царит лишь озорство. Просто не многие из вас в силах осознать, что вроде бы безобидный смех, может чинить кому-то боль».

— Но ведь ты всё понимаешь, раз говоришь это! И всё равно продолжаешь смеяться!

«Светлана, я не смеюсь. Однако кое в чём ты всё же права: есть и такие, кто всё понимают, при этом, продолжая и дальше творить зло, — имя им глупцы. По сути, они тоже больны, как и окружающие их взрослые, — проказа именно так и передаётся от сознания к сознанию: через обучение».

— Я не хочу тебя больше слушать! Отстань, мне пора идти.

«Постой. Загадай желание».

— Зачем? К тому же я сказала его вслух!

«Дружба вовсе не главное. Как и желание обрести зрение. Ты переживаешь за родителей — вот это и есть твой призрак».

— Кто ты такой? — Светлана почувствовала, как в животе зарождается страх. — Откуда ты знаешь?

«Ты уверена, что они переживают из-за твоего заболевания. Это — ритинопатия. Ты родилась раньше срока. Намного раньше срока. Твои глаза не успели сформироваться окончательно — потому тебя окутала ночь. Ты боишься, что с родителями что-нибудь случится, а ты окажешься не в силах что-либо поделать. Это горько. Но я могу тебе помочь».

— Нет. Мне ничто не может помочь. Только не в этой жизни.

«Ночь имеет пределы, как и всё в этом мире. Вселенная ограничена, а значит и у твоей слепоты есть конец».

— Тогда это смерть.

«Вовсе нет, и я докажу тебе обратное».

— Но как?!

«Для начала я покажу тебе цвета».

— Покажешь мне цвета???

«Да. Только одна просьба».

— Какая?

«Не говори вслух».

— Не говорить? Но почему?..

«Потому что и я не делаю этого».

— Но ведь я тебя прекрасно слышу. Хотя… Ты не вдыхаешь. Вначале я подумала, что мне показалось, но нет. Не показалось. Ты и впрямь не человек! Но тогда каким же образом я тебя понимаю?!

«Светлана, тише. Нам не нужны лишние свидетели, потому что они лишь посеют страх. А последний, ослепляет похлеще ритинопатии».

— Хорошо, я спокойна. Значит, не говорить вслух…

Светлана глубоко вдохнула, силясь собраться с мыслями.

«Это не так-то просто… Но тогда выходит, что ты можешь прочесть и все мои мысли. Верно?»

«Да, но будь спокойна, я читаю лишь то, что царит на поверхности сознания. Твоим секретам и тайнам ничто не угрожает. Я позволил себе прочесть твой страх. К сожалению, он совпал с самым сокровенным желанием. Прости. Но иначе ты бы мне просто не поверила, ведь в вашем мире разговор с дельфином — это полнейший абсурд».

«Да нет же, всё в порядке! Но откуда ты пришёл? Почему обратился именно ко мне? И действительно ли можешь помочь, как говоришь?! Точнее думаешь! Господи, у меня столько вопросов! А мама, наверное, уже разыскала папу…»

«Светлана, у нас есть ещё время. К тому же ты можешь прийти ко мне когда угодно, чтобы задать все интересующие тебя вопросы».

«Мне не верится, что всё взаправду! Так откуда ты?»

«Я пришёл издалека. Я ждал подходящего момента. И вот, он настал».

«И что это за момент?»

«Это момент, когда меня заново услышат. Теперь у меня появился реальный шанс вернуться назад».

«Домой?»

«Домой. И только ты можешь мне в этом помочь».

«Я?.. Но как?»

«Выслушай меня и тебе всё станет ясно. В давние времена моя раса и раса, именуемая себя человечеством, находились в тесном взаимодействии. Мы дружили. Однако затем с небес спустились Они, и нашей дружбе пришёл конец».

«Кто Они?»

«Они именовали себя титанами и, по сути, таковыми являлись. Они умели подчинять стихию, наводить истинный ужас на человеческое сознание и повелевать демонами. Именно после Их прихода, мы утратили способность понимать друг друга. Титаны поняли, что человеческое сознание похоже на вместительное хранилище, из которого можно выковырнуть прежнее тепло и впихнуть на его место что-то леденящее и мерзкое. Они стали населять сознание людей бесплотными демонами, которые таились до поры до времени, после чего вырывались наружу, чиня повсюду Хаос!»

«Но зачем им было это нужно?»

«Они хотели подчинить себе вашу волю. Впрочем, в какой-то степени Им это удалось».

«Ужасно!»

«Да, это очень ужасно. К тому же и сами люди не понимали, что именно происходит с их телами в момент соития с тем или иным титаном. Женщины возвращались обратно, но то, что они приносили с собой, вселяло в сознания их соплеменников ужас. В конце концов, демоны распространилась повсюду, слились воедино — титаны были вынуждены бежать прочь».

«Это не похоже на ту историю, которую преподают именно мне».

«Это вообще ни на что не похоже, но я, похоже, отвлёкся. Дело в том, что твоё сознание по-прежнему открыто. Я не понимаю, как подобное возможно, тем более, по прошествии десятков столетий. Но, иначе, я бы так никого и не дозвался».

«Но отчего всё так?»

«Не знаю. Возможно, так предписано свыше. А может быть, ты их просто победила».

«Победила? Но кого?»

«Демонов в своём сознании».

«Я… я не уверена… Я даже не понимаю всего этого. Ты говорил, что можешь помочь. Как и то, что и я сама могу оказаться для тебя полезной!»

«Верно. Но прежде всего, ты должна выбраться из объятий тьмы».

Светлана ощутила в груди пустоту.

«На самом деле, для того, чтобы различать цвета совсем не обязательно иметь глаза. Достаточно лишь уметь мыслить и оставаться восприимчивым к собственным чувствам, потому что, по сути, чувствовать и видеть — это одно и то же».

«Я опять не совсем тебя понимаю, Мячик…»

«Скажи, что такое война? Точнее просто представь».

«Война — это кровь. Смерть. Боль. Отчаяние. Одиночество. Утрата. Горе. Я что-то чувствую…»

«Не беспокойся — это всего лишь эмоциональная палитра. Она сродни той палитре, в которой художник смешивает свои краски».

«Хорошо, я постараюсь себя контролировать!»

«Ты очень отчётливо представила красный цвет. Более того, ты даже его почувствовала, сумев преобразовать мысль в материальную структуру!»

«Разве это возможно?»

«А как же тогда рождаются бессмертные творения искусства или, например, техника и орудия труда?»

«Действительно… А я и не задумывалась: ведь всё это рождается в человеческих головах! А что же дальше?!»

«Представь, что царит над войной».

«Небо — оно должно быть голубым!»

«Верно. Это называется — надеждой. Так красное соприкасается с синим. На их стыке живёт мечта».

«Так здорово!!!»

«А это уже радость. Чуть выше — счастье».

«Я слышу плеск».

«Это море знаний. И время, которое похоже на стремительную реку. Это всё — голубой».

«А ещё что-нибудь есть?»

«Есть путь — он жёлтый, как бескрайние пески пустыни. Ещё он под цвет перьев канарейки — а это песни и речь».

«А свет просто белый — верно! Его-то я как раз и не вижу…»

«Но ты всегда можешь его почувствовать. Попробуй смешать то, что уже есть».

«Я не уверена, что у меня получится…»

«Ну же, Светлана, смелее, у нас слишком мало времени!»

Совсем рядом пролаял верный Мухтар.

— Мама и папа возвращаются!..

«Что ты чувствуешь?»

«Я волнуюсь, ещё напряжена очень… и изнываю от нетерпения! Так свет и впрямь белый?!»

«Да Светлана, он существует для всей остальной гаммы. Он разводит краски жизни, будто вода, придавая им оттенки, присущие той или иной ситуации. Твоя эмоциональная палитра смешалась, отчего, одновременно, возникли разные чувства, направленные на различные жизненные ситуации. Ты напряжена и волнуешься, потому что возвращаются родители, ты изнываешь от нетерпения по отношению ко мне, так как хочешь узнать как можно больше. Что ещё?..»

«Хм… Я боюсь, что Мухтар выдаст нас своим лаем».

«Только что ты добавила ещё один оттенок».

«Я просто не верю, что цветов именно пять! Стоп! Но мы назвали лишь четыре. Почему ты молчишь, Мячик?»

«В пятом цвете ты живёшь с рождения. Чёрный — это болезнь».

— Светлана, вот я так и знала, что ты до сих пор в воде! Живо вылезай!

Светлана вздрогнула и чуть было не съехала в бассейн.

«Мячик, мне нужно бежать! Прости. Мы ведь ещё встретимся?..»

«Конечно, Светлана! И не раз! Главное помни всё то, что я тебе уже рассказал — и ты обязательно выплывешь!»

«Я никогда не была в этом так уверена, как сейчас! Мне даже страшно».

«Это нормально. Беги».

«А как же ты? Ведь тебе одному, наверное, тут неимоверно скучно по вечерам…»

«Я не один — у меня есть подружка».

«Правда? Ой, я так рада за вас! А как её зовут?»

«”Кисточка” — она умеет рисовать картины…»

Россия. Екатеринбург. «Алькина мечта».

Алька что есть мочи мотался на дворовых качелях: в мёртвых точках клацал зубами, на спуске восторженно верещал, на подъёме вытягивался стрункой, силясь сообщить качелям дополнительное ускорение. Сандалии давно разлетелись в разные стороны, не выдержав стремительной гонки, алая рубашка развевалась на ветру, будто парус, а в ушах кричало воцарившееся в городе лето.

Алька довольно жмурился в ярких солнечных лучах, попутно радуясь тому, что школы больше нет. Пускай всего лишь на три коротких месяца, пускай затем снова к учебникам и тетрадкам, пускай опять занудные лекции на уроках… Зато прямо здесь и сейчас — ничего кроме тепла и солнца! А это так здорово!

Алька, в мечтах, закусил нижнюю губу и чуть было не полетел вверх тормашками.

Рыжий кот Балбес, что сидел рядом, на лавочке, изогнул спину и довольно зашипел — они с Алькой воевали: просто так, от нечего делать.

Алька с трудом сохранил равновесие и не преминул цыкнуть на обнаглевшего котяру — это он просто занят, а не было бы качелей, «оранжевого настроения» и безумных скачек — усатая рожа точно бы схлопотала чем-нибудь тяжёлым и метко запущенным!

Балбес фыркнул, словно прочитал Алькины мысли, и поспешил ретироваться — поскакал, шипя, как спущенный мячик, в заросли боярышника.

Алька присвистнул, краем глаза наблюдая за беспокойными галками: те встрепенулись, покружили для порядка над дворовой коробкой, нудно погалдели, да и осели обратно в мусорные бачки. Откуда не возьмись, налетела стайка беспокойных воробьёв: раскатилась горохом по ухоженным тропинкам дворика.

Алька собирался снова свистнуть, но тут же почувствовал, как с трудом поглощённый обед двинулся в обратную сторону, требуя прекращения затянувшегося веселья.

«Ну уж нет, зря что ли так старался! Даже зажмурился однажды, когда пытался подцепить ложкой шматок противной капусты — та ещё так походила на кокон насекомого, или на щупальца осьминога… Фу!»

Алька быстро смекитил, что думает совершенно не в том русле и поскорее затормозил. Голые пятки больно ударились об утоптанный песок, но Алька даже не поморщился, — ещё бы, ведь он так хотел стать лётчиком! Точнее первоклассным штурманом, каким в своё время был его дед. И не важно, что пока не даётся математика! Плевал он на неё с этих самых качелей! А вот про закалку и способность терпеть боль — забывать не следовало, ведь мало ли что может случиться в полёте… Без опостылевших задач и примеров ещё можно обойтись, но каково лишиться самообладания. Ведь боль так и норовит вцепиться в плоть, чтобы подавить волю!

Алька довольно улыбнулся. Ему нравилось размышлять вот так, как взрослый. Да, в его детских раскладах школа вечно оказывалась заткнутой невесть куда; зато всё остальное, отдалённое от школьной скамьи на «энное» расстояние, просто рвалось на первый план и жутко визжало во всё мальчишечье горло. Особенно на качелях и на полном скаку! Ух, так и хочется снова в небеса, показать им всем, где раки зимуют! Но желудок явно против, так что лучше остановиться на достигнутом, тем более что и большая часть условного противника уже повержена и думать не думает о новой атаке.

Алька кое-как доковылял до скамьи и рухнул на разноцветные бруски, потирая отбитые пятки, — вот, она, боль. Всё же подкралась. Обидно, но делать нечего: нужно терпеть. Алька так и сделал, попутно оглядываясь по сторонам, в попытке хоть как-то отвлечься от ссадин и взбунтовавшегося желудка.

Скрипнула, отворяясь, дверь подъезда. Алька тут же оглянулся.

— Деда! Ну ты чего так долго?!

— Где же долго… Как по расписанию, можно сказать.

Александр Сергеевич ухватился за поясницу и поспешил к внуку; тот озорно наклонил голову на бок, прищурился на один глаз, совсем как смешной страусёнок из мультика.

— Деда, а дай мне билеты, а…

— Тебе? Билеты? Да ни за что на свете! Ты только посмотри на себя. Чучело-мяучело какое-то, а не ребёнок. Где сандалии-то оставил? — Александр Сергеевич склонился над улыбающимся — от уха до уха — внуком и укоризненно вздохнул.

Алька студнем сполз со скамьи и принялся спешно обшаривать ближайшие клумбы. Под руками что-то зашипело — будто испорченный школьный огнетушитель! Так было, когда их класс понарошку эвакуировали из школы, во время учебной пожарной тревоги, а один из пожарных, затем, решил продемонстрировать визжащей от восторга ребятне, как работает «эта штука». Тогда только зашипело — огнетушитель оказался просроченным… А тут, в придачу, больно полоснуло по пальцам и помчалось прочь! Алька от неожиданности аж сел, посмотрел на ободранные ладони и обиженно засопел — оказывается, враг вовсе не собирался отступать. Просто притих, затаив очередную злюку.

— Ну, погоди… Попадёшься ещё, блошиный ужин.

Алька вытер нос тыльной стороной руки, поморщился от накатившей боли.

— Что, потерял? — напомнил о себе Александр Сергеевич и вновь не спеша двинулся к внуку. — Эх, разиня, ты моя горемычная. Ну прямо вылитый Буратино, честное слово…

— Никакой я не Буратино! — Алька надулся, покраснел, сделался похожим на раздосадованного гнома. — Найду сейчас. Они сюда куда-то отлетели… Если, конечно, Балбес не стянул.

— Балбес? Да на кой они ему? Что он, Кот в сапогах что ли…

— Он противный просто и злющий. Знаешь, какую он злюку на меня затаил?!

— А ты гоняй его побольше, — усмехнулся Александр Сергеевич, выковыривая носком туфли из-за побеленного бордюра одну сандалию.

— Ой, моё! — Алька вновь расплылся в довольной улыбке и поскорее схватил оброненную вещь. — Деда, и как только это у тебя получается!

— Получается. Вот поживи с моё, тоже, небось, наловчишься.

— Сандалии искать?

Александр Сергеевич крякнул.

— Сандалии… Это уж как придётся. Некоторые, вон, бутылки да банки по скверам выискивают, а тоже наверняка с сандалий начинали.

— Не, это ты поучаешь просто, — Алька натянул сандалию на грязную пятку и оглядел со всех сторон. — А вторую…

— Вторую сам ищи, а я пошёл, — Александр Сергеевич напоказ развернулся и решительным шагом направился к арке между сдвоенными домами.

— Ну, деда! — Алька принялся спешно обследовать ближнюю клумбу, но тщетно. — Ну подожди! Я так не играю! Это не честно! Я твои очки всегда нахожу, когда ты их на лоб сдвинешь, а потом найти никак не можешь!

Александр Сергеевич замер, покачал головой, обернулся.

— Нет, ну это точно не ребёнок. И что за беспечный аист тебя на наш подоконник обронил? Не мог, кому ещё всучить.

Алька поднялся, шмыгнул носом, принялся тереть ладонями друг о дружку.

— Куда же она подевалась… — Затылка что-то коснулось: этак аккуратно, стараясь по возможности остаться незамеченным.

Алька задержал дыхание.

— Ну, сейчас ты у меня схлопочешь, рожа полосатая! — прошептал он и резко обернулся.

Александр Сергеевич засмеялся.

— Ну не внук, а аномалия! По тебе цирк плачет, честное слово. Это надо же, такую пантомиму разыграть, любой клоун позавидует.

Алька сжал кулачки, скривил подбородок, проглотил обиду и снял с сучка боярышника проклятую сандалию.

— Не могла просто в клубу шмякнуться, бесстыжая!

— Так, ну-ка не выражаться мне тут, — и Александр Сергеевич мгновенно сделался серьёзным, всем своим видом показывая, что шуточки окончены.

Алька покорно склонил голову, обулся. Затем выпрямился и принялся приводить себя в порядок: и так брючки оправит, и эдак, даже рубашку застегнул и заправился.

Александр Сергеевич оглядел внука со всех сторон, удовлетворительно хмыкнул. Хотел что-то сказать, но лишь припал на колено и принялся стирать со щёк обиженного малыша приставшую грязь.

— Деда, ну хватит, а! Чего, я маленький что ли?..

— Раз сам за мордашкой уследить не можешь — значит, маленький! — Александр Сергеевич никак не реагировал на метания внука, словно в его руках был нашкодивший щенок. — А это ещё что?..

— Что? — Алька всё же вывернулся из дедовых рук и поскорее отскочил на безопасное расстояние.

— Да ничего. Вот, только тебе брюки новые справил, а они уже с дырой! Причём на самом причинном месте!

— Да где?.. — Алька закрутился, точно волчок. Тут же понял, что зря — дырень была огроменной и именно на том самом месте, что постоянно находит приключения. — Я не специально.

— Ну а когда иначе было… — Александр Сергеевич развёл руками. — Вот теперь матери при встрече и расскажи о своих подвигах. А то ведь у неё здоровья и без того полным полно.

— Ну, деда, хватит! Я, правда, не специально! Я всё исправлю! Прямо сейчас!.. — Алька сорвался с места и тушканчиком поскакал к подъезду.

— Стой, сорванец ты этакий! — Александр Сергеевич не успел вовремя среагировать и схватил лишь воздух. — Нет, ну вы только на него посмотрите… И без того уже опаздываем! Слышишь, Алексей! Ну-ка иди сюда!

Но Алька не слышал слов деда, продолжая орать на бегу:

— Деда, я мигом! Честное-пионерское!

Александр Сергеевич лишь покачал головой. Когда за внуком захлопнулась дверь подъезда, он просипел самому себе:

— А сам-то, каким сорванцом был, старый хрыч, вспомни. Ещё внука поучать вздумал. Хм… Скажи спасибо, что тот всё ещё на тебя внимание обращает. Клавдия Петровна, из квартиры напротив, давно уже стала белым пятном для своей внучки Анжелочки — а та, всего на год младше Альки. Эх, и куда только катимся…

Алька вернулся буквально через минуту — возник на пороге подъезда, сияя шикарной улыбкой от уха до уха, словно кот, умыкнувший хозяйскую сметану.

— Наш пострел, везде поспел, — пожурил Александр Сергеевич, маня внука к себе. — Ну, показывай, чего, там, ещё учудил…

— А вот и не учудил! — воскликнул Алька, обдавая деда свежим дыханием детства. — Деда, ты только глянь, как я ловко придумал! Спорим, ты бы никогда до такого не додумался!

Александр Сергеевич бесцеремонно развернул внука, — как покупатель сомнительный товар, — уже понимая, что ничего доброго ждать не следует. Так и есть.

— Да уж… до такого я и впрямь бы не додумался.

— А чего?! — Алька ловко извернулся и оценивающе глянул на свой перекошенный зад. — Вон, как будто новенькие!

— Ага, прям с витрины свалились. Хоть смотрел, куда скрепки-то вгонял, пока стиплером орудовал? А то, небось, вечером штаны эти от тебя отдирать придётся…

— Не придётся! — Алька подмигнул деду, словно тот был товарищем-одногодкой. — Я всё лихо провернул! Только ты, деда, маме ничего не говори, ладно?

— Ох ты, какой молодчик у нас на районе выискался: и дело ему провернуть, как два пальца обслюнявить, и дружков-соучастников подыскать — раз плюнуть, да и деда туда же, в общую кучу, если уж всё на то пошло. Молодец, нечего сказать!

Алька обиженно засопел. Почесал носком правой сандалии левую голень. Зачем-то заломил ветку разросшегося боярышника.

— Твою бы энергию, да в мирных целях — цены бы тебе не было! А так… с куста нечего взять.

— Деда, ну хватит! Чего я, зря, что ли, всё это придумывал?.. Да и мама расстроится.

— Вон он каков, наш Павка Корчагин, — Александр Сергеевич нахмурился. — Ладно уж, так и быть, не скажу ничего. Да и ты сам, не особо-то вихляйся! А то мать, она на то и мать, чтобы насквозь таких вот тянучек, как ты видеть.

Алька кивнул и расплылся в очередной улыбке, совсем как ворона, за момент до того, как прошляпить сыр.

— Идём, — Александр Сергеевич взял внука за ободранную ладонь, и они вместе заспешили на остановку.

Алька по обыкновению вертел головой, суя свой веснушчатый нос во всё подряд, за что Александр Сергеевич уже не раз и не два обозвал внука болотным вьюном, что так и норовит вывернуться из рук.

Алька пропускал назидания деда мимо ушей, то и дело цыкая на курлычущих голубей да шпыняя уличных сородичей ненавистного Балбеса. Те злобно шипели и спешили поскорее скрыться с глаз долой. Алька улюлюкал им вслед, пытаясь взмахом ноги запустить вдогонку мелкий камешек.

Чего и говорить, лето окрыляло, и если бы не терпеливый Александр Сергеевич, неизвестно, насколько бы далеко зашло озорство его разошедшегося внука.

Встречные прохожие улыбались, стараясь обойти ёлку-колючку стороной. Одна респектабельная дама даже утянула ухоженную внучку на проезжую часть: от греха подальше — Алькин позитив явно превышал все дозволенные рамки.

Александр Сергеевич терпел лишь до тех пор, пока внук не полез на заборчик, ограждающий аллеи улицы Мира от проезжей части, на перекрёстке, у пешеходного перехода, — нужно было увидеть все светофоры разом, иначе никак!

— Ну, вот, чего опять, как разгильдяй какой! Неужели так сложно побыть человеком? Хотя бы пока на людях!

— А чего я?.. — Алька покорно отошёл от заборчика, вздохнул, покосился на проезжую часть, окрасившуюся красными фонарями.

Александр Сергеевич потянул за собой.

«Ох, не лёгкая это работа: из болота тащить бегемота!»

Алька имел скверную привычку, которую не понимал никто из членов их семьи. Точнее понимали-то все, просто никто не знал, как с ней бороться. А суть проблемы заключалась в следующем: когда нужно спешить — как сейчас, на «зебре», — Алька начинал замедляться и заплетать ноги. Причём не только свои, но и тому, кто погоняет рядом. Тут уж было не до шуток, и он огребал по полной. Правда, всё равно не желал исправляться, — возможно, просто не знал как.

Александр Сергеевич обозвал репкой-тянучкой.

Улица Мира встретила снежными хлопьями…

Алька хотел было броситься в белое убранство, но Александр Сергеевич удержал, покорно стерпев поток выпущенного в свой адрес молчаливого негатива.

Плитку под ногами устилали лепестки опавших цветов. В воздухе витал аромат лета. Настолько густой и насыщенный, что казалось, ложку воткни — так и останется стоять, как в рекламном ролике про йогурт.

Александр Сергеевич вдохнул полной грудью, припоминая буйную молодость в родной деревеньке, раскинувшейся на северных холмах в двадцати километрах от города.

«Да было время… Время, которого больше не вернуть. Ни в этом мире, ни в этой жизни. Ни-ко-гда».

Александр Сергеевич снова вздохнул, не понимая, почему правая рука до сих пор не вывернулась из сустава под натиском неугомонного внука, — тот вертелся как юла, подтаскивал ногой далёкие стебли одуванчиков и тянул к их жёлтым головкам изнывающие от нетерпения пальчики.

«Вот ведь сорванец, даже о былом поразмышлять не даст. А и впрямь, какое славное время-то было! Беззаботное детство, душные сенокосы, «казаки-разбойники» со знакомыми мальчишками с ночи до зари, звук пионерского горна по утрам, деревянный мост через речку, дым от вечерних костров и аромат печёной картошки. А первая любовь… И горесть от подкравшейся разлуки. Где это всё сейчас? Куда подевалось? На фоне чего растворилось?»

— Да вот же оно, — невольно прошептал Александр Сергеевич, ощущая, как по правой кисти разливается живительное тепло.

«Перекочевало в Альку и снова ищет выхода — чувств, впечатлений, открытий! Эмоциям просто не осталось места в моей дряхлой голове, ко всему, забитой повседневной суетой навязчивых проблем. Кто победит на очередных выборах, почём нынче буханка хлеба, кому на этот раз проиграла сборная России… А эмоций больше нет. Они, такое ощущение, перевелись. Вымерли. Окостенели».

Они сами не заметили, как вышли на остановку: Александр Сергеевич — в раздумьях, его неугомонный внук — в попытке сделать из стебелька одуванчика громкую свистульку.

Дрогнули провода троллейбусной линии, заволновались растрёпанные галки, к коробку остановки подкатила новенькая «семёрочка» с Wi-Fi-ем на борту.

Алька тут же потащил деда к центральным дверям — в середине троллейбуса была сделана ниша для инвалидных колясок, а верхние поручни дополнены специальными рукоятками для детей или просто низких людей. Именно поручни как раз и привлекали нездоровое Алькино внимание, подогретое летними каникулами. Ещё бы, когда кондуктор не видит, на них можно просто болтаться на вроде цирковой мартышки!

Александр Сергеевич погрозил пальцем, давая понять, что всякое озорство будет пресечено на корню, а злостный нарушитель тут же получит по заслугам — и нечего пытаться выставлять себя ангелочком, пряча взор за спинками сидений, — не прокатит!

Алька погрустнел.

Двери плавно закрылись, и они поехали.

Троллейбус оказался полупустым — сезон отпусков, каникул и дач.

Алька уткнулся лбом в тёплое стекло и рисовал пальцем на гладкой поверхности сказочного слона: в кедах, тянущего хобот с зажатым в нём шилом к россыпи разноцветных шариков, на которых он сам же и был подвешен.

Александр Сергеевич покачал головой.

— Вот, правда, как шило в одном месте.

Алька тут же продемонстрировал деду весёлую рожицу и принялся пририсовывать к слону-суициду парящий в небе дирижабль, с которого тот, якобы, десантировался.

Подошедшая кондукторша хмыкнула, оценив Алькин шедевр по достоинству:

— Редкостная фантазия. Пора в художку отдавать, а то талант весь зря выйдет.

Александр Сергеевич потрепал внука по русой макушке.

— Да рады бы, но такого разве кто больше дня стерпит… И откуда только энергия прёт?..

Алька подтвердил слова деда, чуть было не завалив троллейбус набок напротив музея ВВС на Первомайской, — он всегда так делал: бросался на стекло, будто залетевшая в форточку птица, силясь вырваться обратно на волю, буквально выдавливая то наружу.

Обычно Александр Сергеевич старался заранее пресечь данный манёвр — сегодня попросту не успел. Ещё и кондукторша отвлекла своими поучениями.

— Деда, а, деда… Расскажи про самолёты! Ну, деда! Пожалуйста!

— Да сколько можно про одно и то же… — Александр Сергеевич, кряхтя, перебрался через проход и подсел к восторженному внуку — он понимал, что тот успокоится лишь только после того, как услышит очередную историю про лётную молодость деда.

Алька молча вопрошал в стиле кота из мультика про Шрека.

Александр Сергеевич сдался.

— Случилось это в конце семидесятых. СССР тогда подписало соглашение с Болгарией о поставке их ВВС отечественного самолёта Миг-25РУ в составе партии из четырёх самолётов того же авиазавода.

— Ты летал в Болгарию?! — Алька с трудом оторвал взгляд от замерших по ту сторону стекла воздушных исполинов.

— Нет, не летал. А будешь перебивать — ничего рассказывать не стану! Ни сейчас, ни потом — понял?

Алька часто-часто закивал, зрительно возвращаясь к устремлённым в небеса самолётам.

— А то ишь ты, приучился: дед и начать-то толком не успел, а он уже с расспросами всякими так и чешет, так и чешет!

— Деда, ну хватит. Рассказывай уже, — сказал Алька поучительным тоном, будто заминка возникла вовсе не из-за него.

Александр Сергеевич было замер от подобной наглости, но потом махнул на внука рукой и продолжил:

— Так вот… Нам с Генкой Селиверстовым дали приказ: испытать Миг-25РУ в воздухе, — так сказать, последняя проверка в лётных условиях перед командировкой в дружественную Болгарию.

— А как же вы вдвоём-то в один истребитель влезли?

— Как же… Да очень просто: Миг-25РУ — это двухместный учебно-тренировочный вариант разведчика Миг-25Р. По конструкции он так же аналогичен двухместному варианту перехватчика Миг-25ПУ.

— А зачем делать так много одинаковых самолётов и называть их по-разному?

— Они вовсе не одинаковые. Индекс «Р» означает — разведчик; а индекс «П» — перехватчик.

— А «У»?

— «У» — это значит учебный, то есть двухместный. Встречаются и боевые двухместные самолёты, однако, в современном мире, это уже редкость.

— Почему?

— Надобность отпала. Сейчас всем заведуют компьютеры, так что и один-единственный пилот уже, по сути, лишний.

— И что же случилось?

— А вот я и пытаюсь рассказать, а кто-то меня постоянно с мысли сбивает!

Алька продемонстрировал деду очередную улыбку — Чеширский кот просто отдыхает в сторонке.

— Вылет назначили на раннее утро. Полночи шёл мелкий дождь, даже скорее изморось, а под утро и вовсе спустился туман.

— А разве так можно? Ну, летать в тумане — не видно же ничего.

— Можно — приборы-то на что. Тем более, и из Москвы всё подгоняли — было необходимо отправить партию как можно скорее. Вот мы с Генкой и взлетели. Помню, как только оторвались от земли, сразу же все стёкла в кабине запотели — низги не видно, будто в молоке барахтаемся на вроде тонущей мухи.

— И не страшно было?

— А чего страшится-то? Неприятно — это да. Но страха не было, ни у меня, ни у Генки. Генка вообще не имел права проявлять какую бы то ни было слабину — он ведь был командиром экипажа.

— А ты как же?

— А я, скажем, так просто, для комплекции.

— Как запасной пульт к «ди-ви-ди»?

— Во-во, вроде того. Только Генке никакие дополнители и не нужны были! Он к тому времени столько часов налетал, что завяжи глаза, опутай ноги и руки, да в придачу ещё и волчком закружи — всё равно самолёт выровняет и посадит, одной лишь своей уверенностью! — Александр Сергеевич вздохнул, вспоминая былое. — Но в то утро всё с самого начала пошло наперекосяк.

— Как это?

— Родные конструкторы подвели, чтоб им пусто было!

— И что же они натворили?

— Да ничего хорошего. В чём-то и наша вина была, вне сомнений. Особенно в том, что всё же запаниковали под конец. А дело было в авиагоризонте.

— В авиагоризонте?

— Да, Алька, в нём. Это штука такая, как Ванька-встанька. Как ты не верти штурвал, а она всегда знает, где низ, где верх и как расположен горизонт относительно горизонтальной плоскости самолёта.

— Ничего себе! — Алька разинул рот. — Это компьютер?

— Да бог с тобой, какой, там, компьютер. Просто электронная система, постоянно нацеленная на горизонт, — и никаких заморочек. Чтобы было легче представить, просто вспомни, как устроен компас. Вспомнил?

Алька радостно кивнул.

— Ну, вот видишь, а какая в компасе заморочка?

Алька напрягся, вспоминая школьные уроки по географии.

— Он из-за магнитного поля Земли работает и стрелкой всегда на Северный полюс указывает!

— Верно! — Александр Сергеевич не преминул потрепать сияющего внука по торчащим в разные стороны волосам — будто ощетинившийся ёжик.

Алька сразу же засмущался:

— Ну, деда, ты чего?.. Что дальше-то было?!

— Вот и авиагоризонт, как и компас, постоянно цепляется за свой единственный ориентир, то есть, за горизонт. В один прекрасный момент — ещё в пятидесятых годах прошлого века — наше верховное главнокомандование решило, что отечественные авиагоризонты уступают западным аналогам. Заслали шпионов, выведать ихние секреты.

— Ничего себе, как в кино!

— А ты как думал… Да, так всё и было, поверь мне на слово. Только без проволочек у нас как всегда не обошлось. Удалось добыть фотографию американского авиагоризонта, только перевёрнутого вверх ногами…

— Вверх тормашками?!

— Да. В момент фотосъёмки прибор был развёрнут по вертикали на 180 градусов, относительно камеры, — то есть, вверх тормашками, выражаясь твоим языком. Наши конструкторы, естественно, посчитали такое положение западного прибора правильным и запустили в серийное производство. Украденный авиагоризонт получил название АГИ-1. Вот этот самый «перевёрнутый» АГИ-1 и был установлен на нашем Миг-25РУ.

— А разве нельзя было определить всё как есть ещё на земле?

— Можно. Более того, мы знали эту особенность АГИ-1 и старались постоянно быть начеку, но… человек, как известно, предполагает, а судьба — располагает. Дело даже не в самом приборе, а в его окраске.

— А причём тут окраска?

— Спрашиваешь. Именно цвет рабочих элементов авиагоризонта так пагубно влияет на психику человека. Особенно когда за окнами кабины ничего не видно и летишь, так сказать, на ощупь. Достаточно малейшего отклонения от курса, как начинается нервотрёпка. Крен, вертикальная скорость, высота — значения этих компонентов необходимо определить как можно скорее и, по возможности, без погрешностей, потому что промедление или незначительная промашка — это не совсем то, на откуп чего следует уповать, находясь на высоте более двадцати тысяч.

— А причём цвет?

— Визуально авиагоризонт похож на шар. На обычный мячик, каким мы раньше играли в лапту, а вы сейчас — в теннис. Особенность — в его окраске: верхняя часть, до экватора — голубая, под цвет неба, а нижняя — серая или коричневая, на вроде земли.

— А у вас всё было наоборот, потому что фотография оказалась кверху ногами!

— Именно так. После пары несложных фигур усилился боковой ветер — нас стало относить в сторону от аэродрома. Диспетчер приказал вернуться на исходную точку, и Генка начал маневрировать: попытался спуститься ниже, думая, что ветер разогнал туман и удастся хоть что-нибудь разглядеть. Однако мы спускались, а просвета всё не было. В какой-то момент мне сделалось не по себе. Генка тоже почувствовал неладное: стал стремительно набирать высоту. Когда появился просвет, мне показалось, что мы вломились прямиком в царство небесное, только походило это царство больше на обычную лесополосу. Тут же сработал сигнализатор близости земли. Мы неслись в преисподнюю с ошеломительным креном на правое крыло и углом порядка 70 градусов.

— Как же вы уцелели? — Алька смотрел на деда огромными глазами, словно прямо сейчас видел, как тот вертится в своём пикирующем Миге, что вот-вот врежется в землю.

— Как-то… Последнее что я запомнил, находясь в здравом рассудке, — это сильную перегрузку. Я машинально потянул ручку штурвала на себя и после этого больше ничего не помню. Будто провал в памяти произошёл. Генка потом ещё рассказывал, что не мог понять, как до него всё же дошло, что мы движемся не вверх, а вниз, — ведь он потянул за рычаг ещё задолго до того, как увидел землю: иначе нам бы не удалось выровнять машину, — Александр Сергеевич помолчал, прислушиваясь к размеренному гулу троллейбуса — в его голове на полном форсаже выл ТРДФ, силясь вынести пикирующую птицу к свету. — Генка тогда ещё озвучил странную вещь… Он сказал, что оказывается, не только бог может ходить по небесам, распоряжаясь судьбами простых людей. Мы сами тоже можем так делать, потому что на АГИ-1 небо располагается как раз под ногами. Бог может лишь подкидывать нам испытания, а вот то, как мы себя поведём в той или иной ситуации — зависит, в первую очередь, от нас же самих. Потому что мы покорили небо. Оставили на нём отпечаток своего ботинка.

Александр Сергеевич замолчал, уставился в окно. Троллейбус свернул на Студенческую и лавировал между опрятными сталинскими двухэтажками.

— Деда, а дядя Гена, получается, совсем ничего не боится?

— Отчего же. Не боится только истинный глупец, уж поверь мне на слово.

— Тогда если в школе трусом обзовут — значит, это ничего не значит?

— Хм… Смотря за что обзовут. Вот, если у одноклассницы книжку отобрал или натворил чего и друга лучшего подставил — это трус. А когда кого-нибудь осознанно от ошибки или глупости отговорить пытаешься, а тебя на смех поднимают — мол, трусишка зайка серенький, — тут ты верно подметил: незачем связываться с таким контингентом, всё равно это ни к чему хорошему не приведёт. Потому что они твердолобые все, точно ослы.

— У нас в школе ребята на ТИР лазают, становятся в круг, берут друг друга за руки, а затем крайние старшеклассники касаются телеграфных проводов, которые над самым карнизом протянуты. Я отказался вставать в кольцо, а они меня сразу трусом… — Алька шмыгнул носом.

— А ты взял и просто ушёл?

— Ну да, а чего?

— Ничего. Нужно было им в открытую сказать, что они дураки!

— Ага. Поколотят.

— Тебя одного?

Алька вздохнул.

— Ну и кто тогда трусом окажется?

Алька, ничего не понимая, уставился на деда.

— Они. Их, вон, сколько, а я один! — Алька принялся прыгать на одной ноге, отчего троллейбус снова закачался.

— Ну, хватит паясничать. Будет тебе.

— Деда, я тебя так люблю! — Алька облапил деда и притих, сжимая в пальчиках морщинистую ладонь деда. — Как же хорошо, что вы тогда всё же взлетели. Хоть бы так всегда было!

— Увы, — Александр Сергеевич вздохнул. — Именно так погибли Юрий Гагарин и Владимир Серегин. Их Миг-15УТИ разбился вблизи деревни Новоселово, Киржачского района, Владимирской области. Они не смогли выйти из пике — не хватило двухсот метров. Да и корпус самолёта не выдержал — его просто раздавило перегрузкой.

Алька сжался в трепещущий комочек.

— А этот дядя Гена… Как он вспомнил, что всё наоборот?

— Бог его знает… Больше об этом Генка никогда и ничего не говорил. Мне кажется, он и сам не знал ответа на этот вопрос. Ему словно кто-то нашептал.

Алька вопросительно вытянул шею — и впрямь, как цирковая обезьянка.

— Разве так бывает?

— Много чего бывает необъяснимого на этом свете, — Александр Сергеевич протяжно выдохнул. — Особенно там, на небесах.

Над областным онкологическим диспансером на Комвузовской нависла свинцовая туча. В её недрах, будто разжиревшие слизни, копошились оранжевые вспышки. По улочкам города не спеша прогуливался раскатистый рокот. Солнце оказалось проглоченным. Ужасное чудище выползло из тёмного логова, заполнив собой добрую половину небесной сферы. Пахло озоном.

Алька запрокинул голову и поёжился. Настроение окончательно упало — в этой части города с ним было так всегда.

Мама выглядела уставшей, скорее даже, какой-то измученной. Такое ощущение, что она находилась не на стационарном обследовании в обычном городском диспансере, а в самой настоящей камере пыток, где над ней нещадно издевались изо дня в день, не позволяя перевести дух. Алька даже зажмурился, не веря в реальность всего происходящего, а когда снова открыл глаза, вытаращился на ближайший табурет с чьей-то скомканной одеждой, в надежде всё же проснуться. Не проснулся. Более того, матерчатый куль принялся раскачиваться, переплетаться и изгибаться, пока, в конце концов, не превратился в дряхлую старуху с абсолютно лысым черепом.

Алька так и замер с открытым ртом, уверенный в том, что видит самую настоящую Бабу Ягу, которая вот-вот протянет к нему свою уродливую клешню…

Сейчас, на улице, жуткий образ безволосой старушенции немного поблек, но вот несколькими минутами ранее эффект был тот ещё — спасибо Александр Сергеевич не растерялся и быстренько провёл внука в дальний конец общей палаты смертников.

Мама улыбнулась и прижала испуганного Альку к груди. Прижала, да так и не отпустила. Она обнимала его долго-долго — Альке показалось, целую вечность, — словно видела сына в последний раз. Потом всё же отстранилась и поспешила отвернуться к окну. Алька стоял как вкопанный, прислушиваясь к бою тамтама внутри собственной груди. Когда грохот немного поутих, под ложечкой защемило. На глаза навернулись слёзы. Алька плюнул на приличия и снова кинулся к маме.

Так они и просидели в тишине, ничего не говоря друг другу: мама перебирала непослушные Алькины волосы, а сам Алька уткнулся носом в её подол и с наслаждением вдыхал знакомый аромат дома, от которого даже больничный смрад поспешил убраться куда подальше. Александр Сергеевич выкладывал на тумбочку купленные по дороге фрукты.

Затем, когда Алькины чувства немного поутихли, мама заставила своих посетителей съесть, за компанию с нею, по апельсину, а попутно, поделиться домашними новостями.

Алька тут уж совсем притих, будто затравленная в мышеловке мышь, но Александр Сергеевич остался солидарен с чувствами внука — самых откровенных пакостей так и не выдал. Алька был благодарен! Потом он всё же урвал у деда билеты и принялся размахивать ими перед самым маминым носом — сразу из больницы они идут на стадион «Центральный», где их любимый «Урал» принимает ненавистный «Шинник» — последняя домашняя игра сезона! Такое просто нельзя пропустить!

Мама согласилась: действительно, тут без вариантов.

На том они и распрощались. Алька снова всплакнул, на что мама тут же улыбнулась и дёрнула за нос: мол, не унывай, всё будет хорошо!

Александр Сергеевич кивнул и подтолкнул внука к выходу — сам на какое-то время задержался.

Теперь Алька топтался в пыли, изредка поглядывая на свинцовый небосвод.

С мамой определённо было что-то не так — он это чувствовал. В груди, под ямочкой. Вот только что именно? Алька уже не раз и не два собирался спросить деда в открытую, но всякий раз раздумывал в самый последний момент — это была боязнь правды, и от неё было не так-то просто избавиться.

Но задуманное нужно было воплотить в реальность. Во что бы то ни стало!

И всё равно, что слово ОНКОЛОГИЧЕСКИЙ — кажется страшенной злюкой.

Когда Александр Сергеевич вышел из диспансера, Алька спросил:

— Деда, а что нужно сделать для того, чтобы стать смелым?

— Чего-чего? — Александр Сергеевич недоверчиво глянул на притихшего внука — тот был серьёзен как никогда. Даже личико сделалось каким-то уж больно взрослым.

— Ну, чтобы ничего и никого не бояться и, при этом, оставаться нормальным человеком, а не дурачком, как те, что на ТИР лазят. Ведь есть же такие люди, которые постоянно рискуют жизнью, потому что так надо. Пожарные, например, или военные. Да много кто! Тот же дядя Гена! Ты, деда.

Александр Сергеевич задумался.

— Вон, значит, ты про что… Знаешь, Алька, тут всё дело в характере. Даже не в характере, а в самой человеческой сущности. Не знаю, как проще объяснить, чтобы ты меня понял.

Алька засопел.

Александр Сергеевич потрепал внука по волосам; те оставались послушными лишь под пальцами матери — вдали же от неё снова высовывались во все стороны, точно шипы дикобраза.

Алька ждал, не желая сходить с места, пока не услышит ответа на свой вопрос.

— В человеке должна быть «искорка».

— Искорка? — Алька недоверчиво глянул на деда, прищурил правый глаз. — Что за искорка?

— Видишь ли, это такой особенный элемент человеческой души. Человек с «искоркой» никогда не останется безучастным — что бы ни случилось поблизости. Причём не только с его друзьями или близкими, но и с совершенно посторонними людьми. И не важно, что ему самому будет угрожать смертельная опасность. Просто душа таких людей — та самая «искорка»! — питается именно этим. Эмоциями. И если последних не будет — заряд «искорки» просто иссякнет. Понимаешь?

Алька склонил голову на бок.

— А где же её взять? Эту искорку.

Александр Сергеевич развёл руками.

— Боюсь, её не так-то просто заполучить. Нужен толчок, точнее розжиг.

— Не понимаю.

— Алька, человеческий путь складывается через поступки. Плохие, хорошие — не важно. Да и не получится постоянно поступать правильно — уж поверь мне на слово. Важно, что именно перевесит в конце: плохое или хорошее. Отсюда и выльется общее отношение к конкретному человеку, когда тот уйдёт в свой последний путь. Алька, поступок — вот что может зажечь в человеке «искорку»!

— Поступок? Но какой?

— А вот это уж тебе решать: какой именно поступок совершить. Главное, чтобы он не причинил никому вреда и был бескорыстным. Всё остальное — сопутствующее.

Алька вдохнул полной грудью и погрозил туче кулаком.

— Ещё посмотрим кто кого! — Он шмыгнул носом. — Деда, я обязательно стану смелым! Тебе больше не придётся меня выгораживать перед мамой. Никогда-никогда! Обещаю!

Россия. Москва. 8-й километр внутреннего кольца МКАД. «Утраченное».

Аверин молча брёл внутри колеи. Просто так. В никуда. Потому что не осталось даже безысходности. Эмоции закинули в огромную бетономешалку и размесили в грязь, которая со временем обрела земную твердь. Она превратилась в оковы, из уз которых было не так-то просто вырваться. Чего уж там! Это была самая настоящая клетка — по крайней мере, так казалось на первый взгляд, — что заточила в себе заблудшую человеческую душу. Если последнюю всё ещё можно было называть именно так.

Из-за спины налетел чудовищный рёв.

Аверин отшатнулся.

Обдало жаром. Упругий поток воздуха промчался в считанных метрах, шипя проклятиями и обдавая запахом разогретого металла, после чего так же внезапно исчез, оставив после себя ритмичное постукивание в такт перепуганному сердцу.

Аверин сплюнул. Открыл рот, силясь угомонить неприятный звон в ушах. Нижняя челюсть противно хрустнула — так бывает, когда долго и упорно на кого-нибудь злишься, — но сделалось значительно легче. В голове так же прояснилось. Впрочем, ненадолго.

— Надо же, страх всё ещё отрезвляет… — Аверин прислушался к хрипу собственного голоса. — Зачем же я так надрался?

Он глянул на занимающийся над автобаном рассвет.

— Внутренний МКАД. Никак я снова за своё…

Аверин почесал затылок. На виски что-то давило, мешая нормально мыслить. Нестерпимо хотелось пить.

Он уже толком и не помнил, когда именно всё началось. Вернее помнил, но лишь эпизодами. Непонятно, как далеко назад необходимо отмотать собственные воспоминания, чтобы появилась возможность хотя бы приблизительно определить первопричину случившегося значительно позднее ужаса. Внутри головы это походило на откровенный слайд. Слайд что ежедневно прокручивается с конца в начало.

«Но почему так?»

Неистовые женские крики… Огонь, почерневшие дети… Земля и дрожь в коленях: «Что мы натворили?!» Купол парашюта на фоне ясного неба… Затяжной рывок с максимальной перегрузкой… Мысль: «Я катапультировался, хотя ничего не предпринимал…» Разбегающиеся прочь зрители… Вид приближающейся земли… Сведённые судорогой пальцы на неподдающемся штурвале… Громкие крики в наушниках: «Уводи!.. Уводи!.. Уводи же!!!» Предостережения диспетчера: «127-й, у вас недостаточно высоты, большой угол атаки. Какая вертикальная скорость?» — «Ты видишь хотя бы одну?» — «Да хватит, не бзди! Если ещё набирать, в зрителях окажутся местные ёлки!» — «У нас не тот градус, давление на пределе». Пилотаж. «127-й, есть разрешение на работу: можете приступать».

Занавес. И всё заново, только теперь наоборот.

«А что наоборот?..»

Нет, не то. Это уже следствие, а не первопричина.

…Солнечное утро. Аэродром и децибелы музыки. Праздничное настроение. Толпы весёлых лиц. Визжащая малышня на руках у восторженных взрослых. Авиашоу где-то под Раменским.

«Теперь по порядку…»

Галдящая малышня облепила стройную фигуру Су-27 — в их глазах самолёт, это что-то поистине невообразимое, сродни межпространственному космическому кораблю! Именно в таком возрасте и формируется истинное мировоззрение первоклассного пилота. Даже не мировоззрение, а сущность, потому что небеса начинают просто пленить! Особенно когда находишься рядом со стальной птицей, что спустя миг вознесётся над землёй. Забываются скучные уроки, игры в лапту, прохладная речка, мамины наставления… Всё повседневное просто отходит на второй план, становясь блеклым и тусклым. В сознании парит лишь мечта. Мечта, которая вот-вот завладеет реальностью! Ощущение, что если прямо сейчас почувствуешь в пальцах рельефную ручку штурвала — вытянуть тебя из кабины не удастся ни одному учителю или воспитателю в мире! Да какое там… Разве такое забывается?

«Снова не то. Кажется, детство… А вот малышня на Су-27 — это совершенно иной эпизод. Реальный, ещё не успевший кануть под пластами времени».

Детство.

Аверин помнил его как никогда ясно. Говорят, так бывает со всяким нормальным человеком, когда в его жизнь наведывается антиутопия. Жуткая обыденность заслоняется пеленой прошлого, потому что именно там осталось безоблачное детство, когда казалось, что всё ещё впереди, а на небе не царит ни облачка, ни даже пятнышка.

Колька прибегал по утренней свежести. Замирал у крыльца и начинал издавать условленные звуки: чаще всего это был пересвист соловья — у друга был идеальный слух и голос под стать, — но иногда в оконное стекло летели и мелкие камешки, — это когда дело не терпит отлагательств, а нерадивый друг всё никак не соизволит отойти ото сна. Если бабушки не было дома, Колька просто орал во всю глотку, в усмерть распугивая дворовую живность:

— Яська, хорош дрыхнуть! Так всю жизнь проспишь! Давай, выходи уже, подлый трус! Хватит пузыри пускать!

Сонный Яська высовывал нос в окно и какое-то время просто прислушивался к утренним запахам, пока озорство и бодрый настрой жизнерадостного Кольки не начинали подкалывать, силясь раззадорить притихшие чувства.

Колька ухмылялся:

— Никак наш Яська снова всю ночь напролёт в облаках вверх тормашками летал, как отважный самолётчик! Хорошо еще, не возомнил себя капитаном дальнего плавания — страшно даже представить, какое мокрое разочарование могло поджидать к утру!

Яська грозил другу кулаком, попутно силясь натянуть шорты и придумать что-нибудь не очень обидное в ответ. Вообще, он редко прикалывался над Колькой — тот рос без родителей, под надзором бабки: отца завалило в шахте где-то под Норильском, а мать не смогла пережить ужасной трагедии. Задумалась в московском метрополитене, а кто-то спешащий по своим делам, просто оттолкнул её прочь со своего пути, прямиком в колею, под прибывающий поезд.

Колька долго не делился чувствами. Бегал с дворовыми мальчишками, так же как и всегда подкалывал лучшего друга Яську, дёргал девчонок за опрятные косички, за что неизменно получал ранцем по голове. По всему, обычный озорник, каких миллионы. На первый взгляд и не подумаешь, что в груди у этого растрёпанного мальчишки застыл кусок льда — часть вечной мерзлоты, часть бескрайней Вселенной.

Но однажды, тайное стало явным.

Друзья пошли на пересохшее озеро, расположенное недалеко от деревеньки, где они на пару коротали летние каникулы. Договорились вязать «тарзанки» — это такие качели, состоящие из накинутой на сук верёвки и привязанной к ней снизу поперечины. Своеобразный аттракцион, навеянный мультиками про Тарзана, мог видоизменяться и трансформироваться в зависимости от настроения и местных условий. Можно просто раскачиваться у самой земли, как на обычных качелях; или перелетать от дерева к дереву на руках — но это требует не дюжей физической подготовки; либо нестись вдоль берега, оттолкнувшись от прибрежного дерева, дрыгая ногами и визжа во всё горло от переизбытка чувств. Именно последнее и притягивало больше всего остального.

Чего раскачиваться из стороны в сторону, подобно переспевшим желудям? — так однажды заявил смелый Колька. Действительно, этим пускай, вон, первоклашки развлекаются или девчонки-пацанки, что мнят себя невесть кем! А самым настоящим мальчишкам — это так, семечки! И не важно, какой крутизны берег озера, а так же какова длина верёвки и её состояние на момент прыжка. Это всё лишнее, о чём идейный мальчишка просто не должен задумываться. А если и задумается по какой-либо причине, так лучше держать чувства при себе. Иначе, по любому, посчитают невеждой или трусом, а что будет тогда — лучше и не думать.

Так вот, котлован пересохшего озера подходил для подобных дурачеств, как ничто другое. У берега разрогатилась засохшая ветла — при жизни она тянулась ветвями вслед за ускользающей кромкой воды, в результате чего, всё ещё массивная крона склонилась над потрескавшимся дном, точно гиена над загнанной в усмерть добычей. Жидкая тень кое-как укрывала от палящего солнца. Из переплетения трещин на дне выглядывали колючки осторожных цикорий — совсем скоро они должны обзавестись прекрасными голубыми цветами. Когда наступала пора цветения — начинались игры в ковбоев и индейцев, а само дно озера превращалось в бескрайние прерии, на просторах которых звучали хлопки самодельных ружей, свистели выточенные из прутьев стрелы, и носилось воинственное индейское улюлюканье:

«Уа-уа-уа-уа-уа-уа!!! Я сниму твой скальп, бледнолицый! Тебе он больше ни к чему!»

Итак, возвращаясь к «тарзанке». Колька, как самый смелый, залез на тянущийся вдоль земли ствол и замер где-то на полпути — высота от поверхности дна до ствола в этом месте составляла метров семь — восемь, а то и поболе, так что карабкаться дальше просто не имело смысла. К тому же и ствол ветлы буквально через метр склонялся вниз и предательски поскрипывал от каждого Колькиного движения. Решили, что для веселья хватит, и Яська бросил другу конец заготовленной верёвки — обыкновенный шпагат, что он умыкнул с огорода. По нему папа ещё весной накапывал маме грядки. Яська рассчитывал вернуть позаимствованную вещь, но… как-то тогда всё не сложилось. Точнее вылилось в совершенно иное, о чём в начале лета никто из друзей и не помышлял.

Для пущего эффекта, с соседней колхозной помойки натащили старые покрышки от самосвалов и комбайнов. Сложили всё это в одну кучу, друг на друга, — получился своеобразный мостик, как трамплин для ныряльщика или разгонный комплекс для ракеты.

Последнее озвучил Колька и лихо подмигнул: мол, я про твои фантазии всё знаю!

Яська не обиделся: ну и что, он этого и не скрывал, особенно от лучшего друга.

Колька тогда непонятно от чего покраснел и предложил Яське прыгнуть первым.

Яська глянул одним глазом вниз и почувствовал, как предательски трясутся коленки, — дно озера, словно по мановению волшебной палочки, или же повинуясь неизведанным законом перспективы, стремительно удалилось, как в каком-нибудь киношном спецэффекте. Яська потёр глаза оцарапанными кулачками и тут же понял, что всё дело в его же собственном воображении — не зря говорят: у страха глаза велики — вот оно!

Колька молча ждал, и Яська прыгнул, забыв про страх.

Что тогда царило в душе — не передать словами. Такое ощущение, что несёшься в бездну или пикируешь на сбитом самолёте! В ушах — громкий свист, сердце замерло на выдохе, а в голове какая-то непонятная круговерть перемешанных эмоций, из которых, в конце концов, рождается дикий восторг. Именно в этот момент Яська понял, что истошно вопит на всю округу от переизбытка клокочущего в груди счастья, какого, до сего момента, он никогда в жизни не испытывал. Он замер в мёртвой точке и бумерангом полетел обратно, силясь поджать ноги, чтобы не зацепить берег.

Колька предусмотрительно разрушил трамплин из покрышек, приноровился, ловко подхватил несущегося к берегу друга за плечи и, по инерции, запустил в обратном направлении, сообщив дополнительное ускорение.

Яська снова заверещал, будто придавленный грызун, однако на противоположной стороне озера всё же взял себя в руки, лихо крутанулся, развернувшись лицом к берегу, и, сам не понимая, что такое творит, вытянулся в струнку. В ушах засвистело с новой силой! Он промчался тенью над самым дном, словно самолёт над палубой авианосца, ощущая, как вылезшая из шортиков рубашка чертит по глине, а во все стороны взметаются тучи серой пыли.

«Эх, жаль, что нет воды!» — подумал тогда Яська и сам не понял, как оказался в Колькиных объятиях. Друг был просто не в силах ждать своей очереди и дальше. Пришлось уступить, но Яська нисколечки не обиделся. Чего уж там, сам всё прекрасно понимает! Точнее понимал.

В тот день они долго ещё прыгали. Молча зависали над противоположным берегом, представляя себя бесстрашными разведчиками, которым никоим образом нельзя выдавать своего присутствия, — осмотрел вражеский горизонт и домой! Сигали с трамплина, набив карманы запёкшейся глиной или колючками от репейника, обстреливая на обратном пути собственный берег, — это был вражеский авианалёт! Яська пытался подстрелить улюлюкающего Кольку теми же колючками с берега, но друг носился по невообразимым параболам, так что невозможно было даже прицелиться! В конце концов, Яське это наскучило: он спрыгнул вниз и поймал горе-аса у самого берега — контр-выпад и нечего кричать, что так не по правилам!

Колька тогда усмехнулся, и они повалились в рукопашной.

Было здорово! Было детство.

Так они носились по берегу озера до самого вечера. Когда начало смеркаться, а желудки были просто переполнены немыслимыми пируэтами, друзья повалились в разросшуюся на берегах тимофеевку. Они щекотали друг друга собранными в указательный и большой палец «лисьими хвостами» и звонко смеялись. Затем силы окончательно покинули, и ребята просто лежали на спинах рядом друг с другом, следя за тем, как на чернеющем небосводе зажигаются первые звёзды.

Где-то под самым ухом тренькал кузнечик.

Яська вдохнул дым от деревенского костровища и признался, что больно приложился спиной о берег — теперь дома, по любому, всыпят! Сначала за разодранную рубашку, затем за то, что под ней, а заодно, и за дневные проделки.

Колька лишь отмахнулся: мол, подумаешь, тоже мне проблема.

Яське сделалось обидно. Он-то искренне хотел поделиться с лучшим другом собственными переживаниями — не сказать, горем, но всё равно, — а тот так откровенно поднял всё на смех.

Тогда-то Яська и брякнул про Колькиных родителей: мол, конечно же, ты-то с престарелой бабушкой живёшь, которой за тобой даже и не угнаться толком. А вот хоть бы представил, каково мне теперь отдуваться, за рубашку, спину и озорство.

Колька хмыкнул и натужно засопел.

Яська испугался: чего это он такое несёт? Ведь не знает даже толком, что с Колькиными родителями! А вдруг…

Колька словно прочитал мысли друга. Рассказал. А в конце добавил дрожащим голосом, что отдал бы всё на свете за то, чтобы мама его сейчас просто отругала, а папа даже натягал за ухо. Всё что угодно!

От этого «всё что угодно», Яське сделалось окончательно не по себе. Он растормошил вздрагивающего в тимофеевке Кольку и обнял. По-настоящему. Как лучшего друга.

«Почему, собственно, как лучшего друга? Я обнимал друга, которому было плохо… больно… одиноко. Господи, он ведь мог меня возненавидеть! За то, что у меня всё есть. Детство, которое кто-то бездушный отнял у него самого. Или что-то бездушное. Нет, Колька, конечно же, так никогда не думал! Просто не мог, потому что он был так устроен. Даже в тот вечер, когда я, сам того не желая, заставил его обо всём рассказать. Даже тогда, он не злился. Именно после того разговора мы и стали — не разлей вода. Правда, потом… Потом… Потом Колька всё же ушёл. Но это уже совсем другая история. Но почему вспоминается именно это? Ну, конечно, когда происходит что-то страшное, нас тянет домой. Назад. Обратно к истокам и дружбе, в которой не было лжи и предательства. Мы хотим вернуться к тому, от чего так спешно бежали, как только начали взрослеть, не понимая единственного и закономерного: обратного пути нет. Это судьба. А её слоган гласит правду: уже слишком поздно».

Затем они развели на берегу высохшего озера небольшой костерок, наломали веточек придорожного клёна, содрали с них полупрозрачную кожицу и заточили перочинным ножиком — память о Колькином отце — влажную древесину. Колька достал из-за пазухи припасённые с обеда корки чёрного хлеба, заявив при этом, что сейчас они организуют пир на весь мир.

Яська аж присвистнул от подобной находчивости друга — он сам никогда и не додумался бы умыкнуть из дома что-нибудь съестное. Ай да Колька, вот так мозги! И, главное, все шестерёнки вертятся в правильном направлении, как у часов, — Яська так и сказал.

Колька лишь отмахнулся: мол, было бы, чему вертеться! Однако Яська даже в загустевших сумерках заметил, как зарделись кончики ушей друга.

Потом ребята насадили корки на упругие прутики клёна и принялись за дело. Над пустырём повис запах горелого хлеба, однако и Кольке и Яське казалось, будто на огне запекается румяный каравай.

Это, вне сомнений, был один из самых счастливых вечеров Яськиного детства, пока он не деградировал во взрослого человека. Пока не растерял друзей.

В застывшей траве продолжал вкрадчиво пиликать одинокий кузнечик — он словно силился влиться в компанию ребят, чтобы насладиться общением, а может быть и поиграть с ними заодно. Небо на закате постепенно остывало, меняя цвет с пурпурно-багряного на непроглядно-чёрный. Между сучьями засохшей ветлы набухла огромная Луна. Воздух был лёгок и чист: он размеренно наполнял грудные клетки, заставляя сокращаться в такт два упругих мальчишечьих сердца. Биться в угоду дружбе, и всему остальному, не менее важному и возвышенному, о чём позабыли суетливые взрослые.

Когда с трапезой было покончено, Яська вытер почерневшие пальцы об хвосты угодливых тимофеевок и откинулся на спину. После подгоревших корок нестерпимо хотелось пить, но куда ещё больше хотелось лежать вот так вечность, наслаждаясь обществом лучшего друга и бесконечностью деревенского вечера.

Колька так же откинулся в траву и принялся рассказывать длинную историю о том, как в незапамятные времена люди посчитали, что уже имеющихся в их распоряжении территорий недостаточно, а потому отважились на путешествие через океан, бросив вызов неизвестности, так как никто тогда не мог с уверенностью сказать, что именно поджидает на той стороне, за горизонтом, да и существует ли та сторона вообще.

Яська почувствовал, как, не смотря на тепло от близкого костра, по его спине, голеням и запястьям прогулялась волна щекотливых мурашек. Яська быстро спросил друга, что это были за отважные люди.

Колька хмыкнул, чуть было не выронив из губ былинку метлицы.

— Они называли себя конкистадорами. Как говорил отец: в начале пути они оставались ещё людьми.

Яська не понял, как такое возможно, и Колька принялся рассказывать, изредка отвлекаясь, чтобы заломить очередную былинку или растолковать несмышлёному другу то, или иное понятие морских путешественников.

Яська заворожённо слушал, позабыв про всё на свете, не в силах заставить себя отвлечься на что-нибудь ещё. Он смотрел на огромную Луну, застывшую за скелетом мёртвого дерева и видел на её фоне обветренные морским воздухом лица, встревоженные взгляды, раскачивающиеся на зелёных волнах галеры. Всё было точно вживую, а сам Яська находился на одном из военных кораблей. Более того, он стоял за штурвалом, тщательно вслушиваясь в крик снующего по корме лоцмана, а судовая команда беспрекословно выполняла его чёткие и немногословные команды.

Внезапно Луна дрогнула и стала приближаться… Она выплыла из-за ветлы, отчего-то посинела и решительно скакнула на ничего не понимающего Яську! Со всех сторон загрохотало, а в ушах поселился чудовищный вой, с которым было просто невозможно совладать.

«Что это? Водный вихрь?!»

Аверин шарахнулся в сторону, пропуская несущийся навстречу утренний «спутник». Снова обдало жаром от разогретых трением букс. В воздухе повис кислый запах стружки тормозных колодок. Кисти рук украсил рыжий налёт.

Последний вагон коротенького электропоезда замер в нескольких метрах.

Аверин чертыхнулся и поспешил ретироваться прочь — не хватало ещё в ментовку угодить по собственной глупости. Он забежал за массивную опору автобана и с трудом перевёл дух. Сердце загнанно трепыхалось под левой лопаткой, изредка сбиваясь с заявленного ритма. Воздуха не хватало, а о том, что творилось внутри черепной коробки, не хотелось даже думать. Вообще, любая мыслительная деятельность несла с собой адские мучения.

Аверин сплюнул в гравий под ногами — последний раз его пребывания в исправительном учреждении, не принёс ничего радужного: отвезли на вокзал «Москва-Казанская» и заставили собирать с платформы окурки. В тот день он ощутил себя самым низменным существом во всей Вселенной. Даже грязные госторбайтеры, и те, вежливо просили убраться с их пути, по добру. К концу дня у Аверина сложилось впечатление, что за какие-то девять часов к нему обратилась добрая половина населения Узбекистана, неимоверно быстро приспособившееся к жизни в новых условиях.

«Так, кажется, случается в природе с дикими животными: одни — более адаптивные и физически выносливые, — то и дело меняют ареал обитания, стремясь укрепиться на более обширных территориях. При этом они, не чураясь, вытесняют с этих самих земель коренное «население», которое вынужденно спасаться бегством, дабы сохранить собственную жизнь. Больше не пощиплешь травки, не попьешь из водоёма, не вздремнёшь просто так в тени — всюду смерть! Путь агнца превращается в ад».

«По сути, жизнь современного мегаполиса сходна с жизнью животных. Люди погрязли в суете. Ведь их учителя воспели лож, идеалы ошибочны, а цели призрачны. Куда двигать во всём этом скоплении? У кого просить помощи, на что надеяться? Ответ прост: нужно бежать, пока не началось самое страшное! Бежать как можно дальше. Прочь от бетонных джунглей, в недрах которых и впрямь завелось вселенское зло. Пока оно лишь ищет выхода, но вот когда этот выход всё же найдётся, больно будет всем, кто так ничего для себя и не уяснит. Общественный метрополитен вовсе не даст приюта, как то повелось в среде современных писателей-фантастов, взращённых в социальных сетях. Наоборот. В один прекрасный день нечисть полезет именно из-под земли, изо всех щелей, на вроде изголодавшихся крыс, — и именно это окажется самым ужасным! Хотя факт того, что в данный момент мы прекрасно осознаём, как именно всё обстоит на самом деле и, тем не менее, продолжаем упорно закрывать на это глаза, — намного страшнее того, что ещё должно произойти».

По щебёнке зашуршали спешные шаги. Послышались чертыханья и сопутствующие проклятия.

— А ты тоже, никак, думал, будто жизнь малина, — Аверин улыбнулся роже Путина, нарисованной на опоре чёрным аэрозолем. К лысине главы государства присосался вываленный в дерьме вантуз. Повсюду вились зелёные мухи, а надпись под шедевром гласила: «Специалист по сортирам». Чуть ниже тщательно выведен номер мобильника — вне сомнений директорский, или ненавистного учителя, что так и не вдолбил в бестолочную голову горе-художника ни грамма сознательности.

Аверин осторожно выглянул из-за опоры. «Оранжевый жилет» топтался у автосцепки последнего вагона и беспокойно оглядывался. Затем всё же отважился на «мокрое дело», после чего заспешил обратно в голову поезда.

— Хм… Кого только не берут в поезда, — Аверин снова сплюнул, недобро косясь на поблескивающий в лучах восходящего солнца «спутник». — Скоро и впрямь обезьяны раскатывать будут. В маршрутках, вон, уже и не увидишь среди водил более-менее приличную рожу — куда ни глянь, всюду дети степей. Скатываемся — это ещё мягко сказано. Сосед — бывший машинист — давно уже понял, что в поездах ловить нечего. Доброго ничего не наживёшь. Наживёшь лишь бесплатное койко-место в районной поликлинике. Да и там, думается, долго терпеть не станут — вышвырнут в первый же подходящий момент, будто шелудивого поросёнка, с которого и взять нечего. И не важно, что ты до этого исправно платил налоги, посещал дебильные «ассамблеи» руководящих органов и добросовестно отстёгивал вездесущему профсоюзу. Когда это было? А хрен его знает, когда. Может, это всё байка? Вы, случаем, не употребляете в тихую? Ах, бывает… Ну, тогда ничем помочь не можем. Милости просим, прочь с нашего двора! — Аверин подождал пока «спутник» не тронется с места, после чего зашатался в противоположную сторону, продолжая бурчать себе под нос: — Все бегут. Спасаются, точно крысы с тонущего корабля, не понимая, что бежать просто некуда. Получается лишь хаотичное движение тел в природе и дополнительная суета — основа беспорядка! А выгоды, отдачи — при этом никакой. Чего уж говорить про благополучие. Если ты конечно не олигарх, бюрократ, или просто должностное лицо, с функцией скрытного крохобора. Тогда тебе открыты все двери — главное особо не зарывайся и имей чувство меры. Хотя именно последнего, о чём свидетельствует огласка, у оных элементов как раз и нету. Своего рода, защитный механизм природы от непосильной ноши. Да, так бывает: ещё Колька в детстве рассказывал, что чем больше по весне мух или комаров, тем они тупее, или и вовсе без челюстей, носов и присосок. Именно! Потому и гибнут миллионами, неизменно сокращая собственную популяцию. Так и тут: вроде бы и хватит уже, а, поди ж ты, рука всё тянется и тянется к бездонной кормушке — попробуй, совладай с возбужденной плотью! Никак? То-то и оно — вон, как всё лихо устроено, а никто и не догадывается. Но Колька их всё же раскусил ещё тогда, в детстве. Эх, Колька…

Аверин снова замер.

— Ну, конечно…

Колька прибегал по утренней свежести и начинал насвистывать под окном…

Они именно так и познакомились, из-за странной манеры друга постоянно мурлыкать про себя простые мотивчики. Особенно это проявлялось, когда Колька был чем-нибудь занят. Он делал серьёзное личико — по загорелому лбу тут же разбегались узенькие морщинки, совсем как у взрослого, — прижимал к левой щеке указательный палец и мурлыкал себе под нос очередной мотивчик или обычную соловьиную трель.

В тот день Яська пострадал из-за собственной беспечности. Хотя если бы не последняя, возможно, они с Колькой так никогда бы и не встретились, а в этом случае, не было бы и последовавшей затем дружбы… не было бы случившегося ужаса.

Поначалу Яське не очень нравилось проводить летние каникулы в деревне у бабушки. Дело было даже не в отсутствии друзей — с местными пацанами можно было повеселиться ещё и не так! — скорее уж напрягала сама смена обстановки, отсутствие комфорта и удобства во дворе за домом. Однако всё это довольно скоро становилось сопутствующим и малозначимым, а когда в середине лета подкатывали взявшие отпуск родители — становилось и вовсе просто замечательно! Не хотелось больше ничего на свете, хотя ничего особенного и не было. Были лишь летние каникулы вдали от опостылевшей школы, море солнца и безграничное счастье, что занимало большую часть восторженного сознания, — казалось, что так будет всегда! Но затем заканчивался отпуск родителей и настроение неизменно падало. А когда к вечеру по полу в комнате начинал ползать тёплый квадрат заглянувшего в окно солнышка, это означало лишь одно: лето неизменно движется к концу, как и столь вожделенная свобода скоро иссякнет. Последняя сохранялась ещё с неделю, после чего наступала пора возвращаться в город, а там всё начиналось сызнова: первое сентября, линейка, школа и пошло-поехало…

В тот июньский денёк бабушка послала его на другой конец деревни к молочнице — тёте Зое — за крынкой молока. Яська довольно скоро выучил нехитрый маршрут — от дома по палисаднику, потом через забор, краем оврага, через колхозные поля, прямиком в берёзовую рощицу, за которой и притаилась избушка доброй тёти Зои, — а вскоре и привык три раза в неделю выполнять нехитрые обязанности молочника. К тому же и бабушка захворала — вездесущий артрит скрючил её пальцы так, что страшно было даже смотреть. А у весёлого домика тёти Зои, с высокой завалинкой, разноцветными ставнями на окнах и озорным псом Бубликом, что так и норовит лизнуть в нос, было просто замечательно! Совсем рядом шептала о чём-то своём берёзовая рощица, заливные луга уносились из-под ног в неизведанную даль, а молчаливая речка, неспешно подтачивала крутой берег из рыжего песка.

Тётя Зоя, как правило, просила подождать, пока она процедит молоко через тонкую марлю и смажет яичным белком румяные оладьи — те шли в комплекте с молоком, хотя Яська и догадывался, что не явись он собственной персоной, тётя Зоя вряд ли бы вспомнила про сладкое угощенье.

Сама тётя Зоя была пышной дамой, на вроде тех, что обычно неспешно прогуливаются поутру в городских парках, в компании улыбчивых мопсов или постоянно трясущихся чихуа-хуа, вынашивая злобные козни относительно всего остального, спешащего невесть куда мира. Однако на комплекции сходство с бальзаковскими особами заканчивалось. Тётя Зоя никогда не пыталась соизмерить Яську уничтожающим взором, будто тот сорванец, от которого можно ждать всего, что угодно, кроме добра; не хмыкала, силясь выдать напоказ собственную неприязнь, — которой естественно не было и в помине — и не старалась отчитать просто так, потому что того требуют нерушимые принципы морали. Нет, она была просто добродушной полной дамой в годах — и только.

Тётя Зоя встречала Яську у самой калитки, словно знала, что тот явиться именно в эту минуту — как и почему так происходило, Яська не понимал, да ему, признаться, было всё равно. Главное, подождать пока тётя Зоя потреплет его влажными руками по торчащим во все стороны волосам, ущипнёт за щеку и молвит мягким голосом: «Беги, Яська, поиграй чуток на берегу, у меня как раз оладьи подойдут, тогда и домой побежишь. Договорились?»

Яська радостно кивал, забывая, что так и не поздоровался, и нёсся через бескрайний луг, ощущая, как стремительно разгоняется в груди сердце.

У тёти Зои не было своих детей. Точнее был сын, которого больше не было. Он погиб в Афганистане, попав в бандитскую западню. Но это Яська узнал уже значительно позже, когда подружился с Колькой. Он видел на комоде, в домике молочницы, небольшую фотокарточку, на которой навечно застыл белокурый паренёк в промокшей тельняшке и чёрном трико, скачущий на неосёдланной гнедой кобыле через реку, поднимая снопы разноцветных брызг, — таким Генка прибыл на свою последнюю побывку, именно таким и остался в сердце матери. Хотя как знать… Яська видел фотокарточку не раз и не два, но так и не решился спросить, кто этот мальчишка. Так же Яська видел, как взор тёти Зои, словно натыкается на невидимый барьер в попытке коснуться изображения. И барьер этот, похоже, было не в силах преодолеть ничто в этом мире.

А, возможно, что-то всё же было… Но узнал это Яська тоже значительно позже.

В тот день с самого утра шёл мелкий дождь. Было прохладно. К вечеру изморозь прекратилась, но промозглость и низкие тучи, так никуда и не делись. Тётя Зоя поджидала Яську с уже закупоренной крынкой. На ней лица не было. Точнее было, но такое… будто тётя Зоя проплакала всю ночь напролёт. Позже Колька рассказывал, что с ней так всегда, когда на улице непогодица, а в особенности — осень.

— Тётя Зоя по-прежнему ждёт сына — не смотря ни на что. А мерзопакостная погода только лишний раз давит на чувства.

Яська тогда поёжился, представив, каково это, ждать родного сына, когда знаешь, что тот попросту не вернётся. Никогда-никогда! Ему захотелось плакать, и он заплакал, не в силах сдержаться. Колька сурово молчал, лишь только сжал кулаки, отчего кожа на костяшках его пальцев побелела — он тоже был на грани, но держался, в отличие от впечатлительного друга.

…Яська принял крынку в дрожащие пальчики, вдохнул напоследок кислый молочный запах — тот исходил от развевающегося на ветру подола тёти Зои — и заспешил в обратный путь.

На берегу оврага его привлёк странный шорох. Яська замер и поплотнее прижал к животу хлюпающую крынку, словно кто-то собирался её отнять. На дне оврага, в траве, снова что-то зашуршало, потом всё затихло, а спустя какое-то время послышались приглушённые хлопки, похожие на взмахи крыльев большой птицы. Яська поборол испуг и кубарем скатился вниз, позабыв про молоко и данное бабушке обещание вернуться к ужину, — он спрятал крынку между корнями разросшегося на дне оврага дуба, под лопухами, а сам принялся рыскать в высоком «остролисте», силясь определить причину странного шороха. Однако тот больше не повторялся — видимо эта самая причина почуяла нездоровый Яськин интерес к себе и решила, от греха подальше, затаиться.

Яська рыскал по заросшему дну оврага не хуже образцовой охотничьей собаки, но ничего не находил. Он собирался уже на всё плюнуть, но в этот момент под ногами что-то заворочалось, зашипело и ринулось прочь, опрокинув ничего не понимающего Яську в заросли вонючей лебеды. В носу тут же засвербело, а из глаз покатились крупные слёзы.

Яська попытался отползти прочь, но тут же угодил пальчиками в разросшуюся крапиву, отчего заверещал, как загнанный в угол кролик. Кожа на ладонях покраснела, покрылась белыми волдырями, а вверх по кистям прыгнула обжигающая боль. Яська вскочил на ноги, принялся топтать противную крапиву. Потом вспомнил, как под ногами заворочалось и зашипело, и резко оглянулся, ожидая увидеть в траве позади себя всё что угодно.

Яська был уверен, что это змея!

Однако в зарослях «остролиста» ничего и никого не оказалось. Лишь только раскачивались лопухи у дуба, под которым Яська припрятал крынку с молоком.

Вот незадача…

Яська проглотил страх и нерешительно заскользил к собственному тайнику. К каждой ноге, такое ощущение, привязали по пудовой гире, а само дно оврага превратилось в непреступное болото, что так и норовит засосать и не отпускать. Яська аж взмок, чувствуя, как вниз по спине, меж лопаток, стекает холодная струйка пота. Сердце в груди загнанно колотилось, не в силах противостоять неизвестности.

Яська кое-как добрёл до покачивающихся лопухов, заткнул куда подальше навязчивый страх и решительно раздвинул листья. Из зарослей выскочило что-то клокочущее, обдало запахом прелости и принялось в остервенении хлестать по щекам, так и метя в глаза! Яська снова завизжал, попятился, спотыкнулся об притаившуюся в траве корягу, потерял равновесие и повалился во всё те же заросли жгучей крапивы.

Сверху донёсся озорной смех.

Яська совсем ополоумел, так что даже не сразу понял, что его больше ничто не атакует. Он посшибал ногами остатки крапивы и тут же глянул вверх. На берегу оврага, в том самом месте, где он сам спускался вниз несколькими минутами ранее, сидел чумазый паренёк в полинялых джинсовых шортиках и в алой рубашке, полы которой были завязаны на обычный узел в районе пупка. Мальчишка искоса поглядывал на застывшего в нерешительности Яську, силясь не выдать собственного веселья, которое и без того ясно читалось на его прикрытом ладошкой личике.

— Чего? — холодно спросил Яська, не без интереса разглядывая незнакомца.

Тот поднялся во весь рост и пожал худыми плечами:

— Ничего. Так просто.

— А чего так просто над людьми смеяться? Я, что ли, клоун, какой?

— Нет, не клоун, — мальчишка засунул руки в узкие кармашки шорт, прокатился с носка на пятку и обратно. — Хотя и похож.

Только сейчас Яська увидел, что его насмешник босой.

— Чего обзываешься?

— Да не обзываюсь я. С чего ты взял?

— А чего тогда клоуном называешь?

— Так это я так, шутя, — мальчишка расплылся в добродушной улыбке и сиганул вниз. — К тому же про клоуна ты сам первый начал…

— Я?.. Начал? — Яська попятился — снова в крапиву. — Что б тебе пусто было, проклятая!

— Ой, как её тут много оказывается! — Незнакомец запрыгал на одной ноге, потирая ужаленную пятку. — Ты чего не предупредил?!

— А ты сам, чего так резко сигаешь?

— Потому что спешить нужно, а то сбежит!

— Кто сбежит? — Яська развёл руками и уставился в синие глаза чумазого паренька — только сейчас он заметил, что тот неимоверно курносый, точно утёнок, конопатый, а во рту не хватает половины переднего зуба.

— Как кто! — Мальчишка постучал себя кулаком по лбу, призывая Яську опомниться. — Тот, за кем ты тут на карачках ползал!

Яська мигом обернулся.

Буквально метрах в десяти от них на трухлявом пне, торчащем из зарослей полинялых папоротников, сидела огромная птица и медленно расправляла гигантские крылья, словно примеряясь, как лучше взлететь сквозь буерак.

— Ничего себе… — Яська попятился, наступив незнакомцу на босую ступню.

— Ай!

— Ой, извини! — Яська с неподдельным сочувствием посмотрел в глаза пареньку, так что тот лишь улыбнулся в ответ: мол, пустяки, это я просто от неожиданности.

Яська тут же улыбнулся в ответ, понимая что мальчишка и сам рад тому, как кстати подвернулась тема для разговора.

— А что это за птица?

Паренёк усмехнулся.

— Стриж. А ты неужто сам не знаешь?

— Откуда? — Яська пожал плечами, снова оборачиваясь к замершей птице.

— Ну, ты же, вроде как, городской…

— И чего? — Яська тут же покраснел, будто свёкла. — Можно подумать, в городе одни гении живут…

— Да я так просто спросил. Чего ты сразу колешься? Словно колючка.

— Никакая я не колючка! Ты сам, только и делаешь, что подкалываешь!

Мальчишка снова улыбнулся.

— Просто тут другие приезжают из города — даже в нашу сторону и не глядят. Важные такие ходят, как индюки. Так и хочется прижать! А ты ничего, живенький такой.

— Живенький?

— Ну да… Только колючий.

Яська хотел было снова взъершиться, но вдруг понял, что не хочет этого. Он посмотрел в синие глаза незнакомца и не сдержался — расплылся в широкой улыбке.

— Я Колька, — и Колька, не дожидаясь дальнейшей Яськиной реакции, протянул исцарапанную ладонь.

— Яська.

— Яська? — Колька пожал протянутую ладонь. — Это что за имя такое? Никогда не слыхал.

— Это сокращённое от Ярослава. Папа говорит постоянно: «Ну какой это Ярослав — видно же, что Яська…»

— Это точно! — Колька широко улыбнулся и снова спрятал руки в кармашки шортиков. — Я когда увидел, как ты тут кувыркаешься, так и подумал, что Яська приехал!

Яська засмеялся. Потом кое-как переглотал всех смешинок, подброшенных Колькой, и сказал:

— Я, если честно, перетрухал не на шутку. Думал змея, какая, подкралась…

— А чего ж ты тогда в овраг полез, раз перетрухал?

— Так интересно же.

Колька покачал головой.

Яська посмотрел на притихшего стрижа.

— А чего он тут в траве ползает? Гнездо что ли охраняет?

— Да ты совсем, похоже, ничего про стрижей не знаешь, — Колька надменно улыбнулся.

Яська потупил взор, покраснел: откуда ему знать, неужели не ясно?

Колька быстро смекитил, что сболтнул лишнего — тут же исправился:

— Да я и сам недавно только узнал. Они, стрижи, если в траву или канаву свалятся, так потом взлететь без посторонней помощи не могут.

— Как это? — Яська недоверчиво посмотрел в Колькины глаза, силясь определить, говорит ли тот правду или же просто сочиняет, желая сойти за умного.

— Очень просто: у стрижей очень длинные крылья — как у самодельных планеров, — так что им очень сложно взлететь на ограниченном клочке пространства. К тому же нет места для разбега. А он видал какой?..

Яська кивнул.

— Ага, здоровый. Меня, вон, даже с ног повалил. Но это я просто не ожидал!

Колька кивнул.

— Ещё бы… Такой, поди, и за шхибот, случись что, утянет запросто!

— Да ну… не утянет, наверное…

Колька засмеялся.

— Да шучу я, конечно же, не утянет! Просто и впрямь большой больно.

— И что же теперь с ним будет?

Колька задумался. Потом ответил, ковыряя пальцем в ухе:

— Ничего. Если собаки, конечно, деревенские не учуют… Или кошаки — они тут вечно стаями носятся, терроризируют кого не попадя. Недели не проходит, чтобы хотя бы одна усатая рожа в голубятню не залезла.

— У тебя есть голубятня?

— А то! — Колька горделиво задрал нос. — Если хочешь, могу показать.

— Хочу!

— Договорились. Только завтра, а то уже поздно очень, а у меня ещё дел немерено.

Яська вдруг опомнился, всполошился, заломил кисти рук.

— А с ним как же быть?!

— С кем? — не понял Колька.

— Ну со стрижом! Нельзя же его тут просто так бросать!

Колька задумался.

— Да, действительно, нельзя.

— А что же тогда делать?..

— Есть одна мысль. Жди, я скоро вернусь!

И, не успел Яська толком сообразить, что происходит, как Кольки и след простыл, — лишь где-то над головой постукивали друг о друга головки потревоженного белоцвета.

Аверин замедлил ход, затем и вовсе остановился. Сел на головку рельса, обхватил руками хмельную голову.

— Что же такое происходит? Куда подевался тот весёлый Яська, с открытой к чувствам душой? Что его погубило, оставив лишь мимолётный луч в памяти, который брезжит от случая к случаю, словно заточённый где-то за гранью? Его словно что-то держит. Не пускает обратно, в мир эмоций и света. Оттого всё именно так.

Аверин заплакал.

На автобане над головой сгрудилась «пробка».

США. Калифорния. Пасадена. «Калтех».

Элачи сидел в здании библиотеки Милликена и колупал коротко стриженые ногти. В детстве у него была дурная привычка: то и дело зачищать кутикулы на пальцах, особенно когда нечего делать. Сейчас дел было выше крыши, однако детская привычка неизменно напоминала о себе вот уже целую неделю.

«Конечно, это нервы — что же ещё…» — успокаивал себя Элачи, хотя спокойствием и не пахло. Нервы были натянуты до предела — прикоснись, зазвенят, будто струны, — голова забита суетливыми мыслями, а сознание и вовсе пребывало где-то далеко-далеко, за чертой рациональности.

По ночам снилось чёрт-те-что. Точнее снилось ничто: чёрная мгла, в недрах которой угадывается некое шевеление, словно с той стороны закопчённого стекла копошится что-то живое, а может и не живое, однако наделённое сознанием, а значит, целью.

…Элачи понял, что невольно засыпает. Всё от бессонных ночей — он просыпался всякий раз, как пытался заглянуть за то самое стекло, что в других снах так походило на покрывало. Он просыпался и не мог заставить себя заснуть снова, ощущая в собственной груди продолжение того самого шевеления, что зародилось во мраке сна.

Элачи встрепенулся, беспокойно заёрзал по креслу, пробежался взором по раритетным стеллажам.

«И впрямь законсервированное время — всё будто застыло, сделавшись чужим и неподвластным. Как и тот мир, что окружает нас в действительности. Прежние идеалы канули в лету, сменившись чем-то внеземным, а на место общепринятого порядка выползло сплошное непонимание происходящего, умиротворённость. Действительно, то, что будет послезавтра не в силах представить никто на этой планете, потому что всяк думает, что завтра, с самого утра, всё начнётся сызнова. Так было не раз и не два, а оттого мы утратили страх, утратили веру. Утратили истину. Нам бросили на завтрак правду, и мы копошимся в ней, уверенные в том, что вершим свою судьбу сами».

Элачи вздохнул. Глянул на своего притихшего собеседника. Тот склонился напротив, силясь разобрать мелкий печатный текст.

Жан-Луи Шэмьё — президент Калифорнийского технологического института (сокращённо «Калтех») — оторвался от изучения бумаг и уставился мутным взором на беспокойно вздрагивающего Элачи. Стеллажи за спиной декана ожили и стремительно понеслись вперёд, как в каком-нибудь киношном спецэффекте, а сам Шэмьё, при этом, резко увеличился в размерах, так что Элачи почувствовал себя загнанной в угол мышью.

Элачи нездорово поёжился.

Шэмьё скривил острый подбородок, видимо снеся странную реакцию собеседника на свой счёт, откашлялся и заговорил мягким голосом:

(Элачи показалось, будто с каменной скалы сыплется отшлифованный ветром песок)

— Нужно заметить, очень занимательно. Хм… Да, немного смахивает на Голливудский сценарий, но против фактов, как говорится, не попрёшь.

Элачи усердно закивал, тут же подался вперёд, припоминая своё первоначальное состояние во время беседы с техником в подшефной Лаборатории реактивного движения.

— Я поначалу тоже принял всё за шутку. Точнее, э-э-э, за некомпетентность обслуживающего персонала — сами знаете, на что эти юнцы-практиканты горазды…

— Да-да, конечно, у меня их тут полный комплект, — Шэмьё на секунду задумался, словно припоминая какой-то занимательный эпизод из собственной практики, затем снова заговорил: — И каждый индивид мнит себя первооткрывателем или, на худой конец, потенциальным участником контакта. Разве я не прав?

Элачи кивнул, не зная, что сказать.

— Что вы сами думаете по поводу всего этого?

— Я? — Элачи вытаращил глаза — к подобному он готов не был: рассуждать о неизведанном, при этом не зная позиции оппонента, не входило в его первоначальные планы.

Однако Шэмьё ждал, не спеша выдавать собственные умозаключения.

Элачи проглотил комок в горле и зачастил дрожащим голосом:

— Мы непрерывно работали над этим на протяжении последних полгода. Обработали множество данных. Вынесли кучу гипотез и предположений. По сути, произошедшее не лезет ни в какие рамки рациональности. Но могу вас уверить, что в подлинности сигнала не стоит даже сомневаться.

— Вы неправильно меня поняли, — Шэмьё погрустнел, зашелестел бумагами. — Я не спрашиваю, что вы делали — это мне известно из вашего отчёта. Я хочу знать, что вы думаете по поводу всего случившегося? Ведь случай беспрецедентен, — и президент смачно грохнул папкой об стол, так что от стеллажей отразилось многократное эхо.

Элачи втянул голову в плечи и невольно огляделся — сейчас он чувствовал себя учеником, не выучившим урок.

Шэмьё ждал.

Элачи взмок. Выдохнул, как диктор перед началом эфира, и сокрушённо заговорил:

— Вообще, то, что мы приняли чужой сигнал, это ещё не самое удивительное. Куда занимательнее нечто иное: каким именно образом это у нас вышло.

— Я что-то не совсем улавливаю ход ваших мыслей, — Шэмьё нахмурился, упёрся взглядом в лицо Элачи. — Вы нервничаете?

— Немного.

— Успокойтесь. Я же не пытаю вас, как пойманного шпиона. Мне просто интересно услышать вашу точку зрения, прежде чем, я озвучу свою. Знаете, так намного проще достичь истины. Не подумайте ничего плохого, Элачи: так или иначе, но ваша первоначальная позиция видоизменится, если вы узнаете моё мнение прямо сейчас.

Элачи глупо кивнул.

— Всё в норме. Я вас понял, — он ещё раз выдохнул, собрался с мыслями и на этот раз заговорил более спокойно: — Дело в том, что мы вот уже на протяжении порядка пятидесяти лет пытаемся отыскать в космосе разумную жизнь. На мероприятия по поиску потенциальных контактёров были потрачены баснословные суммы денег, масса нервных клеток и тонны материальных ресурсов. Действовало множество программ — одни что-то принесли, другие не дали ничего, — но, так или иначе, мы прикладывали силу, проявляли неимоверное усердие. Я это всё к чему: рано или поздно, но что-то должно было произойти! И вот оно — случилось.

— Хм… Возвышенно, — Шэмьё благосклонно кивнул. — Продолжайте.

— Так вот, принятый сигнал, это вовсе не случайность, как выглядит со стороны, наоборот, это закономерность, что взросла из вложенных нами же самими усилий! Мы не только сумели перехватить сигнал, ориентированный вовсе не человечеству, мы сумели направить его на Землю и, что самое главное, понять!

— Понять?

— Именно! Мы поняли, что это смех дельфина — а это уже значит многое.

— Что-то я не заметил этого в вашем отчёте, — Шэмьё виновато покосился на бумажные листы.

Элачи нагловато улыбнулся — сейчас он снова был на коне.

— Видите ли, я тоже приберёг кое-что на потом.

— Ох, даже так. Ну что же, излагайте свои мысли дальше.

— Да здесь, собственно, и излагать особо больше нечего. Согласитесь, расшифровать язык существа, что живёт бок обок с человеком на протяжении тысячелетий, куда проще, нежели биться над какими-то там бинарными сигналами, что поступают из соседних галактик и якобы несут смысл!

— Что вы задумали Элачи?

— Задумал вовсе не я, — Элачи помолчал, собираясь с духом.

Шэмьё терпеливо ждал.

— Вы наверняка знакомы с деятельностью Аненербе.

Шэмьё вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

— Скажем так, знаю о них не понаслышке. Так при чём же тут это совсем не светлое общество наследия арийских предков?

— Во время войны фашисты пытались проникнуть в иной мир — в так называемый тартар, чтобы привести оттуда демонов.

— Вы ничего не путаете, Элачи? — Шэмьё неприятно поёжился, сложил ладони между колен, словно замёрз и пытается поскорее согреться. — Мы тут о науке разговариваем, о дальнем космосе, о возможном контакте, а вы в мистику бросаетесь так безоглядно, тем более, в оккультную.

Элачи пожал плечами.

— Я думаю, что связь между наукой и мистикой намного теснее той правды, что внедряли во времена нашей с вами молодости буквально на каждом шагу. Более того, современное мировоззрение уже проводит параллели между теизмом и атеизмом — этому учат в средней школе, об этом кричат современные масс-медиа, про это пишут книги и снимают фильмы.

— Но в рамках общепринятых норм!

— Естественно, про опыты Аненербе я ничего не говорю! — Элачи снова взмок, однако на сей раз совершенно по иной причине — он был возбужден от непрерывного потока эмоций. — Но нацисты были чертовски умны. И вряд ли бы они стали заниматься тем, чем занимались, будь это всё действительно, в большей степени, надуманным. Однако они верили в собственные идеи и если бы не Советский Союз, с его могучей армией, ещё неизвестно, чем бы всё закончилось, приди Гитлер к власти во всё мире… Возможно, в наши дни человечество освоило бы не только дальний космос, но и иные миры, за горизонтом событий.

— Не богохульствуйте, Элачи!

Элачи с трудом сдержал улыбку — он победил! Старик явно на крючке, причём сидит так основательно, что можно из него кренделя лепить!

Элачи всё же заставил собственное восторженное эго приутихнуть и продолжил более сдержанно:

— Деятели Аненербе проводили опыты над ущербными подростками и детьми. Глухие, с церебральным параличом, страдающие от аутизма, СДВГ, потери зрения или речи — все эти дети были подопытными кроликами, которым — как верили арийцы — свойственно проникать в иные миры одной лишь силой мысли. Точнее желанием бежать прочь из этого жестокого мира, что превратил их в объекты всеобщих насмешек и издевательств.

— Элачи, это же всё абсурд — вы только послушайте себя!

— Вовсе нет. Я рылся в секретных архивах ЦРУ. У нас тоже велись подобные эксперименты.

— Что? — Шэмьё округлил глаза, отчего его взгляд трансформировался из пренебрежительно-холодного в откровенно-ошеломлённый.

— Опыты ставились не на детях, успокойтесь. В эксперименте «Дар» была задействована ЭВМ, повторяющая своей структурой сознание ребёнка. Программа думала, что она маленькая девочка-аут по имени Лиза, которая дружит с дрессированным дельфином.

— И что же?

— Ничего… Эксперимент провалился.

— Хм… Тогда зачем же вы о нём заговорили?

— Всё бы ничего, но именно то, как повёл себя дельфин, заставляет о многом задуматься.

— И?..

— Дельфин выбросился на бортик бассейна, после того, как Лиза спросила, может ли он отвезти её в зазеркалье…

— И вы думаете, что дельфин правильно понял вопрос?

— Так в этом сомнений и не было. Дельфины каким-то образом понимают человека. Даже когда тот просит о сокровенном. Цель эксперимента заключалась в другом — понять дельфина.

— И что же пошло не так?

— У компьютера не было души, господин президент. Недостаточно быть только убогим, вдобавок к этому, нужна ещё душа — вот как раз её-то и не оказалось у машины, которая захотела попасть в иной мир. Понимаете, о чём я? В силах наладить контакт с дельфином только человек с чистой душой. Я не знаю, отчего всё именно так. Но это есть. Я просто уверен.

— Похоже на бред.

— Отнюдь. В архивах Аненербе сохранилось множество документальных свидетельств того, что малолетний ребёнок в силах создать такой канал, по которому можно было бы общаться с иными формами жизни, недаром же в научной фантастике основные контактёры — дети.

— И что же, вы собираетесь искать такого ребёнка?

— А иного выхода и нет. Но есть кое-что ещё: собственно, ради этого я и попросил вас о встрече.

— Признаться, я и помыслить не мог, насколько вы окажетесь подкованным.

Элачи улыбнулся.

— А каково ваше мнение по поводу всего того, что я только что озвучил, господин президент?

Шэмьё если и поразила наглость, с которой Элачи буквально промурлыкал последнюю фразу, то он никак этого не выдал. Он лишь сложил руки перед собой на поверхности стола, переплёл пальцы и горестно вздохнул. Затем окинул собеседника ничего не значащим взором и тихо заговорил, словно общаясь с самим собой:

— Мне кажется, Элачи, вы настолько увлеклись развитием своей теории, что, сами того не ведая, ушли в совершенно другую сторону. Вы прислушиваетесь лишь к собственным эмоциям, отшвыривая прочь куда более состоятельные факты, а потому — слепы.

— Но как же?..

— Выслушайте же меня, прошу. Тем более, вы сами предоставили мне слово.

Элачи было вскочил, но тут же осел обратно в кресло, точно пригвождённый к месту одним лишь взглядом президента Шэмьё.

— Да-да, конечно, я вас слушаю.

— Так вот, повторюсь: похоже, идея распознавания сигнала слегка ослепила вас, проторив путь в совершенно иное русло. Вы хотите получить информацию, причём сию же минуту, буквально отбрыкиваясь от того, что уже есть.

— Но разве не легче познать истину, применив для этого единственно верный вариант? Это ведь как пароль в компьютере — ввёл, и получил доступ ко всему! — Элачи аж побагровел, но всё же удержал себя на месте, вновь принявшись за многострадальные кутикулы.

— О чём я и говорю. Закинувшись вроде бы первостепенным, вы напрочь сметаете очевидное и уже свершившееся.

— И что же я, по-вашему, неправильно трактую, господин президент? — Элачи непроизвольно сделал ударение на заключительное «господин президент», однако Шэмьё на это никак не отреагировал.

— Вы упускаете один знаковый момент. Точнее самый первый вопрос, что возник у вас после получения сигнала. Почему сигнал шёл в открытый космос, минуя Землю?

— Ну, так я же и говорю: нужно просто его разгадать!

— Стоп! Ваша теория с паролем или ключом — ошибочна хотя бы по той простой причине, что на записи этого самого пароля или ключа нет.

— Как это? — Элачи уставился на Шэмьё так, будто тот отобрал у него любимую игрушку или сказал, что Солнце восходит совершенно в противоположной стороне, а сама Земля вращается с востока — на запад.

Шэмьё зашуршал файлами, что-то выискивая. Довольно крякнул, протянул Элачи дрожащий лист. Элачи безропотно принял собственный труд, снова ощущая себя опрафанившимся студентом.

— Ваш техник ещё полгода назад озвучил это, цитирую: «Как будто кто-то на Европе сказал обычную фразу в микрофон, а «Вояджер — 1» записал эту фразу на свой магнитный носитель, после чего передал нам».

Элачи читал собственную запись.

— Никакого шифра нет — плясать нужно именно отсюда.

— Но что это даёт?

— Это даёт многое, от чего вы поспешили отмахнуться. Да, мы не понимаем их язык, мы не понимаем языка дельфинов… мы много чего не понимаем в этом мире. Поэтому они и не стали ничего шифровать. Поэтому они не попросили помощи у нас. Мы для них — дикари, — Шэмьё в очередной раз вздохнул. — Видите ли, Элачи, по поступкам живых существ можно многое определить: душевное состояние, контроль над происходящим вокруг, устойчивость в стрессовых ситуациях — да много чего ещё! — нужно просто быть восприимчивым к происходящему вокруг. Выражаясь вашим языком: иметь душу. Глупо идти на поводу лишь у восторженных эмоций, потому что ещё неизвестно, чем именно они подпитываются.

— Вы думаете, что это предупреждение?

— А как вы думаете? Особенно теперь.

Элачи дерзко хмыкнул, как раздосадованный мальчуган, который пытается что-то доказать взрослым, но те его попросту не воспринимают в серьёз, при этом так и норовя поднять на всеобщий смех.

«Спокойнее, ничего такого не происходит. Это просто игра. Шэмьё устал изводить собственными теориями пустоголовых студентов и решил потренироваться на ком-нибудь подкованном. Чёрт побери, ведь он же просто меня дурит, силясь заговорить в усмерть! Чёртов чемодан, давно пора тебя на ремешки пустить! Спокойно, Элачи, вот так, пускай думает, что ты образцово идёшь у него на поводу. Мы-то с тобой знаем, что всё обстоит совершенно иначе».

— Я думаю, что моя бравада по распознаванию смысла послания всё равно актуальна — не смотря на обрисованные вами, господин президент, упущения. Да, я согласен, что немного поспешил с выводами, но, думается, общих принципов озвученной вами теории я не нарушил.

— Да, вы просто поспешили, — Шэмьё лаконично улыбнулся, собирая раскиданные по столу бумаги. — Молодым свойственна спешка. Я ведь прав?

Элачи хмыкнул.

— Так куда вы клоните, господин Шэмьё? В чём сокрыта ваша истина?

— Давайте, для примера, возьмём человечество — уж в нём-то мы с вами как-никак разбираемся. Ну хотя бы самую малость.

Элачи озлобленно кивнул, готовясь к очередной промывке мозгов.

— Что делает человек, оказавшись в нестандартной ситуации?

Элачи жахнул как из пулемёта:

— Если не существует соответствующих инструкций, действует согласно обстановке!

— Ну, надо же… Элачи, да в вас погибает штабной офицер или, на худой конец, квалифицированный бюрократ!

— Во мне много кто погибает, господин президент. Давайте ближе к делу — я не один из ваших студентов, с которым вы решили поиграть в аналогии.

— Что ж, постараюсь избавить вас от скучных нотаций и ненужных отступлений. Видите ли, Элачи, все эти инструкции, написанные на случай непредвиденных ситуаций, — гроша выделанного не стоят. На деле, они пусты и предназначены лишь для среднего обывателя, да обслуживающего персонала — так называемых «операторов», — коим необходимо знать лишь общие принципы эксплуатации машины, либо поведение масс в той или иной ситуации. Не напрягайтесь так, Элачи, сейчас вам всё станет ясно.

Элачи буркнул что-то себе под нос, но возражать не стал.

— Мы-то с вами знаем, что все эти инструкции, в действительности, описывают стандартные ситуации, которые они же сами и стандартизируют. Нестандартная ситуация — она потому и нестандартная, что на неё не распространяются написанные или озвученные стандарты. Она просто есть, как есть материя, вне зависимости от нашего к ней отношения, а вот как быть, оказавшись во власти этой самой нестандартной ситуации, решает каждый из нас индивидуально. Хорошо, когда есть голова на плечах, — не так страшно, плюс ко всему, появляются нестандартные мысли. Появляется надежда. Появляется смысл и нацеленность на решение проблемы, потому что в этом случае, ситуация вновь начинает подчиняться инструкциям, а именно по последним, мы и живём — вспомните хотя бы Конституцию.

Шэмьё умолк, но лишь на пару секунд, словно обдумывая только что сказанное. Затем рубанул в лоб:

— Элачи, что бы вы предприняли, если бы вдруг оказались заброшенным на остров, население которого заражено бубонной чумой? Как бы вы себя повели, зная о том, что обратной дороги у вас нет?

— Хм… — Элачи непроизвольно хрустнул затёкшей шеей. — У меня есть инструкция по «стандартным» ситуациям или нет?

— Есть, но последняя фраза в графе «действия» гласит: «Не пытайтесь вернуться обратно, в целях исключения заражения остального населения планеты». Как-нибудь так, — Шэмьё холодно улыбнулся. — Как бы себя повели именно вы? В этой нестандартной ситуации.

— Попытался бы продержаться как можно дольше. Разве есть ещё какие-нибудь варианты? Нет, конечно, если бы у меня оказалась аптечка, доверху набитая антибиотиками, я бы ринулся геройствовать до тех пор, пока сам бы не скрючился в конвульсиях рядом с очередным, точнее последним, пациентом!

— Вам смешно?

— Да ни капельки мне не смешно! Я не понимаю, к чему всё это!

Шэмьё сделался непроницательным: прищурил глаза и плотно сомкнул губы, так что его рот превратился в узкую щель.

Элачи нервно поёжился.

— А что, если бы вы знали, что ваши друзья ищут вас и не отступятся от поисков, пока не найдут хотя бы ваши останки?

Элачи побледнел. Он прошептал одними губами:

— Их нужно предупредить. Я бы попытался сделать радиопередатчик.

— Браво! — Шэмьё легонько зааплодировал. — Вы бы умерли, но в то же время, дали бы своим друзьям шанс на спасение, послав в сторону дома сигнал предупреждения о смертельной опасности.

— Так вы считаете?.. — Элачи подался вперёд, но снова замер на полпути, опираясь о кромку стола. — Но это бессмысленно!

— Не более того, что несколькими минутами ранее озвучили вы сами, Элачи, — я про возможность больных детей понимать язык дельфинов и путешествовать по параллельным мирам.

Элачи нахмурился.

Шэмьё тут же поспешил оговориться:

— Простите меня, Элачи, но мы с вами не совсем тактично относимся к мнению друг друга. Вещи нужно обзывать своими именами, верно? Так вот, я бы хотел исправиться и сказать: неправдоподобно, но, конечно же, возможно. Потому что не доказано и обратное.

— Так что же мы имеем?

— Мы имеем бесспорные доказательства того, что ровно полгода назад с поверхности Европы, что входит в систему экзо-планеты Юпитер, кто-то или что-то послал сигнал — предположительно тревоги — своим сородичам, для того, чтобы те что-то предприняли. Главный мотив, заставляющий нас склониться именно к подобному заключению, основывается на примитивном способе передачи послания, — радиосигнал. Это позволяет сделать вывод, что сторона, передавшая сигнал, либо не располагала возможностью излучать как-то иначе, либо не сочла данность целесообразной, — Шэмьё резко замолчал и уставился куда-то в сторону.

Элачи так же молчал, рассматривая очередной книжный стеллаж, верхняя кромка которого терялась где-то под потолком во вращающемся сумраке, так похожем на горизонт экзо-планеты.

— И как же нам быть?

— Так ради чего вы решили со мной встретиться? — внезапно ответил вопросом на вопрос Шэмьё.

Элачи вздрогнул.

— Я знаю, что это прозвучит дерзко…

— Полноте, я уже не один десяток лет общаюсь с тинэйджерами, — Шэмьё лукаво улыбнулся. — Вы, по сравнению с ними, — ангел воплоти.

— Ну да… Я — ангел. Хм… Так меня ещё никто не обзывал, — Элачи покачал головой, словно примеряя неуместную аналогию с разных сторон. — Ладно, скажу в открытую, как есть, тем более что с вами, как я погляжу, в жмурки играть бессмысленно, господин президент. Я в курсе, что у вас есть связи в Мэринелендском дельфинарии.

Шэмьё развёл руками.

— Ну, я бы не сказал, чтобы такие уж надёжные… Хотя всё зависит от того, что именно вам нужно.

— Для начала, я бы хотел посмотреть на то, как поведёт себя обычный дельфин, когда услышит наш сигнал, — глаза Элачи снова заблестели.

Шэмьё потёр подбородок.

— Действительно, интересно. Что ж, попробую это устроить, но ничего не обещаю. Да, вот что ещё важно…

— Что?

— Вы сообщали о сигнале кому-нибудь ещё, кроме меня?

Элачи пожал плечами.

— Нет. У нас же, по сути, голая теория. Куда её нести? Во флегматичный НАСА? Отдать на растерзание «федералам»? Или зашвырнуть прямиком в Белый дом?..

Шэмьё кивнул.

— Да-да, я думаю, что и впрямь стоит немного повременить.

— НАСА всё равно, рано или поздно, обо всём пронюхает. Ведь «Вояджер» попадает под их юрисдикцию — моя лаборатория, это всего лишь технический персонал, привыкший жить по инструкциям.

— Не преувеличивайте. Если бы не ваша бдительность, ещё неизвестно, как бы всё это развивалось и дальше… И во что бы вылилось в конце концов, — Шэмьё в очередной раз тяжело вздохнул. — Что ж, на этом позвольте раскланяться. Ещё раз благодарю вас, Элачи, что решили проконсультироваться именно со мной — это мне несказанно льстит.

— Да что вы, господин президент, это вам, спасибо!

Шэмьё вдруг разозлился.

— Да, прекратите обращаться ко мне: «господин президент»! Что я, Вельзевул, что ли, какой?

— Прошу прощения, господин… Шэмьё… То есть, просто Жан-Луи. Спасибо.

— Не за что. Ещё один момент, Элачи.

— Да.

— Ваша теория, относительно деятельности Аненербе. Я понимаю на счёт чистых душ… Но почему именно дефективные дети?

— Всё очень просто: дефективный ребёнок остаётся чистым всю жизнь — даже когда становится взрослым, — потому что никому нет до него дела. Странно, что вы не додумались сами…

Россия. Рязань. «Мама».

Женя уныло брела по шумной мостовой, изредка цепляя встречных прохожих, которым не было до неё никакого дела.

Им нет дела до её горя. Им всё равно. Потому что это случилось вовсе не с ними, а с кем-то ещё.

«С кем-то ещё… Оказывается, как мало нужно для того, чтобы превратиться из обычного человека в КОГО-ТО. Миг — и всё летит в тартарары, словно так было запланировано изначально. И кажется, что обратной дороги нет… Хотя её и впрямь нет. Особенно у меня».

Женя не совсем понимала, почему она ещё до сих пор жива: еда казалась тяжёлой и безвкусной, мысли — странными и обречёнными, а ночи — просто ужасными. В них неизменно что-то таилось, не желая показываться на глаза. Женя помнила, как орала во сне, силясь докричаться до Славика, но во вращающейся мгле звучал лишь его ехидный смех: он всё для себя решил уже давным-давно, а не после того, как случился кошмар.

Он не то чтобы так ни разу и не позвонил, он не брал трубку, даже когда звонила сама Женя, в порыве нестерпимого отчаяния, понимая, что просто не может одна ВОТ ТАК! Да, он не брал трубку, а потом стал резать буквально по живому: просто «сбрасывал» вызов, словно это была не Женя, а кто-то посторонний.

«Снова это опостылевшее КТО-ТО! Привязалось, как гадкое МАЛО ЛИ ЧТО!» — Женя замерла на перекрёстке и глупо смотрела на обычную семейную пару, что прогуливалась вдоль противоположной улицы. Сердце колотилось, точно ополоумевшее, а в груди набухла боль… да так, что хоть волком вой!

Женя поскорее отвела взор от чужого счастья, уставилась под ноги, на грязный асфальт. Чуть в стороне замер встревоженный муравей; он поглядывал на Женину тень, не решаясь продолжить путь.

Женя просто отступила назад — она ничто. Даже не тварь. Она пустое место, оболочка, внутри которой не осталось жизни. КТО-ТО принёс заразу, и та подчинила себе организм. Она поселилась в каждой клеточке, в каждом атоме, в каждой частице! Она убила всё благополучное и светлое, оставив лишь нестерпимую боль, которую ничем невозможно унять. Хотя бы ослабить на время, чтобы попытаться передохнуть.

Женя вздрогнула и пошла не зелёный сигнал светофора.

Навстречу шла парочка — он и она. Он держал её за руку, а она громко рассказывала, как устала и как ей всё равно хорошо. Женя проглотила вязкий ком, с трудом устояла на ногах от шлейфа жизни, что нёсся вслед за счастливыми подростками.

На противоположной стороне улицы царила тень — Жене было всё равно.

«Действительно, почему я до сих пор жива? Как я сама терплю всё это?! — Она отчаянно выдохнула. — Не было бы мамы, скорее всего, я бы исчезла ещё на прошлой неделе, в тот самый вечер, когда Лера была вынуждена меня покинуть. Я бы не смогла совладать со всем этим в одиночку. Я бы не выдержала».

Каждый день после работы, Женя возвращалась домой. Она сама не знала, почему поступает именно так. Точнее знала, но упорно игнорировала данность: она надеялась, что в один прекрасный вечер за дверями квартиры её встретит прежняя жизнь, утерянное счастье. Да, глупо, но Женя не могла с собой ничего поделать — она оставалась наивной дурёхой, которая, наверное, смогла бы даже простить, захоти этого сам Славик. Но Славик не хотел, отчего Женина жизнь походила на гигантские качели, с той лишь разницей, что она не могла с уверенностью сказать, навстречу чему полетит, в тот момент, когда закончится томительное ожидание в одной из мёртвых точек. Она не знала, что принесёт с собой новый день.

В детстве качели выглядели не столь жутко, но на то оно и детство.

Женя росла спокойным ребёнком: образцовой дочерью, привыкшей во всём слушаться маму. Мама была доброй — она и сейчас оставалась такой же, по прошествии почти трёх десятилетий, — так что чаще Жене приходилось самой выпрашивать то или иное поручение, потому что смотреть просто так на труд взрослых она не могла. Папа отчего-то пил — сейчас Женя прекрасно понимала из-за чего именно. Это называется алкоголизм — пьешь, чтобы жить, как бы абсурдно это не звучало. Но всё именно так. Так вот, папа пил, на дворе стояли суровые девяностые, постоянные дефолты и сопутствующие им задержки заработных плат. Мама трудилась нянечкой в детском садике. Когда припёрло окончательно, устроилась подрабатывать уборщицей в одну из частных контор, — в те времена они плодились, будто кролики. Жене тогда было чуть больше десяти — она ходила в четвёртый класс. Да, это совсем не тот возраст, в котором появляются первые осознанные мысли — точнее сознательные, — но у Жени они появились именно тогда. И именно в таком возрасте она стала помогать маме убирать офисные помещения, уверенная в том, что так правильно.

«Да, так правильно. Иначе вырастешь бездушным существом, а если, ко всему, ещё и удачно пристроишься, то вне сомнений, начнёшь «жиреть» буквально на глазах, с одной лишь разницей: будешь заплывать вовсе не жиром, а собственным эгоизмом, так как разогнать поселившихся в голове демонов окажется не так-то просто. К тому же ты и сама не захочешь этого делать. Зачем, когда и без того всем живётся в сласть».

Женя прислонилась к теплой двери подъезда и прислушалась к сердцу. Когда-то по ту сторону было всё, теперь же, не осталось ничего. Нудный периметр чужой квартиры, обнесённый равнодушными стенами, вдоль которых поскрипывает осточертевшая мебель. Угнетало буквально всё: шёпот телевизора, писк будильника, капли из крана, крохотные волоски на диване и постельном белье… Всё что осталось от НЕГО, буквально обжигало, сводило, скручивало и рубило на мелкие части, так что хотелось просто подойти к одной из стен и колошматиться головой до самого утра! А потом, прямо так спуститься вниз, на улицу, и от души пореветь, бросаясь на ранних прохожих по той простой причине, что у тех осталось то, чего больше нет у тебя.

Женя прекрасно понимала, откуда берутся эти непутёвые мысли — это был шок, предвестник тягучей депрессии. От первого погибают быстро и сразу, от второй — долго мучаются, а потом тоже… погибают, если никто вовремя не растормошит.

У Жени осталась только мама — отец умер, когда она была ещё девочкой, от рака лёгких. Странно, но он никогда не курил.

Женя не боялась депрессии — шок она и вовсе уже пережила, — лишь изредка пропуская в свою голову истинный бред. Она вновь не знала почему, но твари, живущие в нём, уже не казались столь жуткими и плотоядными, как было в самом начале. Возможно, теперь они были просто не в силах причинить ей вреда, а потому превратились в обычных зверушек, что томятся за решётками многочисленных городских зоопарков.

«Ведь куда безопаснее смотреть на зубастую акулу в океанариуме, нежели плавать с ней в открытом море, где, как не изворачивайся, а конец всё равно один. Условия обитания и состояние души — плоды одного дерева. Вопрос в том, окажутся ли они после созревания в одной чашке, или же сохранят обособленность друг от друга».

Женя в последний раз провела пальцами по двери подъезда, стиснула зубы и направилась прочь от дома — ей надоела собственная глупость, надоели наивность и простодушие, надоело пустое существование. Это ведь она сама во всём виновата! Подумать только, это надо же довести себя до подобного бессмыслия: поверить в сказку и жить в розовых снах, боготворя своего верного принца, который на деле так и норовит залезть под первую же встречную юбку!

«Подруга, какая же ты ещё девочка! Невинности лишилась, а вот ума, так и не набралась, потому что не тем местом думала. Хм… От него же и пострадала. Интересно, сколько раз он мне изменил за всё время, что мы были вместе?»

Женя закусила нижнюю губу и брезгливо содрогнулась. Это было самым омерзительным: представлять, как Славик имел не её. Потом он возвращался домой, принимал душ, врал про очередное затянувшееся совещание и лапал её своими грязными руками, целовал мерзкими губами, а затем ещё и…

А ей нравилось!!!

Теперь же собственное тело казалось общественным туалетом с грязными кабинками, заплёванным полом и использованной туалетной бумагой вместо мыслей.

Женя вскрикнула от громкого автомобильного сигнала. Тут же огляделась по сторонам — середина проезжей части, на светофоре застыл красный пешеход, буквально в шаге тарахтит чёрный «форд-фокус», за рулём которого надулся явный имбицил, что так и не пережил кризис среднего возраста.

Женя сжала кулачки и трусцой перебежала улицу.

«Надо впредь быть аккуратнее с мыслями, а то можно так и впрямь, не успев пожить под определением КТО-ТО, транзитом проследовать туда, где обитает ЧТО-ТО… Чёрт!»

Женя перевела дух, заспешила к знакомому дому.

Каждый вечер, вот уже на протяжении целой недели, мама отпаивала её корвалолом, накачивала валерьянкой и пыталась успокоить словами. Естественно, становилось легче. Ни сколько от лекарств — по этой части Женя и сама была специалистом, причём дипломированным и не плохим, — сколько от того, что рядом была мама. Сразу же вспоминалось детство, когда не было ни переезда на новую квартиру, ни Славика, ни этой опостылевшей жизни, что закончилась ничем. Казалось, за порогом маминой квартиры до сих пор царит утраченное в прошлом тепло, светит забытое солнышко, бегает за бантиком весёлый котёнок по кличке Барсик.

Барсика сбил грузовик — котёнок повадился бегать через дорогу в соседний двор. Мама то и дело твердила, что добром это всё не закончится. Как в воду глядела: однажды Барсик не пришёл ночевать. Он не пришёл и на следующий день, не пришёл через неделю… не пришёл вообще. Маленькая Женя ревела навзрыд дни и ночи напролёт, не находила себе места, а затем нашла то, что осталось от Барсика. Котёнка раскатало на осевой, напротив их дома… В лепёшку. Остался лишь голубенький ошейник — Женя сама накопила на него, откладывая мамины деньги, что та давала ей на школьный обед. Ремешок странно топорщился вверх, так походя на стремящееся прорасти сквозь бетон деревце. Маленькая Женя похоронила Барсика во дворе под вековым тополем, вместе с ошейником, — Барсику тот был нужнее, где-то там.

Взрослая Женя стояла во дворе и смотрела на огромный пень — тополь спилили лет пять назад, но могилка осталась — о ней никому не было известно. Только маме.

Женя почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Это были правильные слёзы, нечета тем, что лились от воспоминаний, навеянных образом Славика — человека. Таких как он просто нельзя пускать в собственную душу, нельзя тратить на них эмоции, нельзя к ним привязываться, потому что так уж устроен подобный контингент, что обязательно воспользуется зависимостью! Ведь так угодно злу. Чтобы в природе существовали гады, трансформирующие светлые чувства в подлость, ложь, лицемерие. Они постепенно высасывают жизненные силы, после чего уходят точить другое деревце, иной побег, очередную заблудшую душу, новое сердце. Человек, сам по себе, олицетворяет зло — оно сосредоточено в генах. Простой пример: борьба за существование. Тут выживает либо самый сильный, либо самый умный — остальные вынуждены сдаться, пасть под гнётом мощи физической силы или уровня интеллекта.

С этим нужно бороться: с опостылевшей системой, что изо дня в день стремится подмять под себя эмоциональную сущность. Однако куда чаще человек предпочитает сосуществовать со злом, приспосабливаться к новым условиям обитания, закрывать глаза на окружающую реальность — как сказал бы американец: «Какого чёрта лысого!»

«И впрямь, какого… — Женя направилась к подъезду. — Кругом одни гуманисты, а так ничего и не изменилось: жрём друг друга, почём зря, не понимая, что точно так же, рано или поздно, поступят и с нами же самими. И это будет правильно — вышибать «тараканов» нужно именно так!»

Женя выдохнула — она не хотела чтобы мама видела её такой: озлобленной на всё человечество, запутавшейся в собственных чувствах, бросающейся из крайности в крайность.

(как на качелях)

Это было неправильно, но куда всё это деть именно сейчас, Женя опять же не знала. Стряхнуть, как пыль, не получится. И пусть. Она выдержит — это куда проще пережить, нежели принять смерть по глупости. То, что произошло с ней, это всё так, сопутствующее, навеянное суетой, просто закономерное, осквернённое, брошенное на плаху, обезглавленное и вынесенное прочь. Это самая настоящая кара, тартар в 3D! Это именно то, что остальные видят в кино!

«Вот и Славик пускай катится в этот самый тартар — туда ему и дорога! Остаётся лишь пожелать счастливого пути, а лучше ни пуха!..»

Женя перевела дух, пригладила растрепавшиеся волосы, нажала кнопку вызова на домофоне.

Мама ответила сразу, словно ждала.

(…она и впрямь ждала дочь каждый вечер, на протяжении вот уже не одного десятилетия, но та всё была занята… ЧТО-ТО её не пускало…)

Женя скрючилась в кресле, пролистывая слайды на планшете. Перед глазами мелькали фотоснимки с изображением огромных городов, спешащих людей, сталкивающихся автомобилей, падающих самолётов, а в душе, не смотря на всё это опостылевшее скопление, царило нечто иное: зелёные луга, непроходимые леса, бескрайние моря, дикие животные, бесстрашные птицы. Мир казался открытым и доступным, точно лежал на ладони, а вовсе не был закодирован различными расширениями, после чего бездушно «слит» в вездесущий интернет, ради каких-то там рейтингов или «лайков».

Женя вздрогнула. Что это такое? Неужели всё последнее время она была напрочь лишена чувств?

Но ведь она любила. И верила, что любит. Как понимать именно это?!

«Похоже, я закинулась правдой, при этом напрочь утратив истину. Я сотворила кумира, который, естественно, разрушил устоявшуюся реальность. Я упала, понесла наказание… Но…»

Женя невольно улыбнулась.

«Но кара открыла глаза! Я снова зрячая, точнее восприимчивая к чувствам! Я могу мечтать о прекрасном, а вовсе не ждать момента, когда придёт время облачиться в подвенечное платье и навеки пасть под гнёт равнодушного деспота! Это всё — прошлое. А голова чистая и ясная — в ней больше нет паразитов!»

Женя почувствовала, как внутри у неё всё холодеет. Она поняла, что если бы не застала в тот злополучный вечер Славика с поличным, то ослепла бы окончательно и бесповоротно, отгородившись от реального мира, — имя которому жизнь! — непреступной стеной надуманного счастья. Так бы настал конец. Пресловутая смерть при жизни.

«Неизвестно, на что бы походила та, другая действительность, которая с каждым новым днём отдалялась бы всё дальше и дальше от своего светлого прародителя. Чем бы она была населена, кого бы порождала и что бы получала взамен…»

Женя поняла, что победила. Только, вот, непонятно кого… или что…

Она вбила в «Гугл» всего одно слово, и браузер раскрасил экран планшета тёплыми красками… В самом низу нетерпеливо моргал «Агент mail.ru».

Женя нерешительно скользнула пальцем к ярлыку программы.

«Зачем? Ведь прекрасно знаю, что это очередной «спам». Надежда… Она, как правило, умирает последней. Всё-таки человек интересно устроен. Точнее не человек, а его сущность, именуемая душой. И плевать на всех этих чокнутых профессоров, что постоянно ссылаются на какие-то там химические реакции внутри головного мозга. Самая настоящая чушь — до мозга костей!»

Женя снова улыбнулась и открыла почту.

Это и впрямь был очередной «спам» — душа не подвела, но только вот этот самый «спам» сильно отличался ото всего уже ранее виденного.

Женя почувствовала, как в груди застучало её израненное сердце. Шрифт на экране планшета принялся извиваться и ускользать от глаз. В груди защемило. Захотелось просто разреветься.

Женя не понимала, отчего всё именно так. Она пыталась найти объяснение своей странной реакции, но упорно ничего не находила.

В голове зажглась испуганная мысль:

«Господи, да ведь это всё от того, что я снова кому-то нужна! Кому-то, кроме мамы! Наверное, именно так бывает, когда заново появляется смысл. Стремление жить, с целью обретения завтра».

Женя собралась с мыслями и принялась спешно бегать взором по электронному тексту.

Письмо:

От кого: «sci.esa.int» <juice@mail.com> ϙ

Кому: Евгения Игнатова <ylubka@mail.ru>

17 июня, 19:42.

Здравствуйте, Евгения!

Вас беспокоит Дмитрий Титов. Сразу же прошу извинить меня за проявленную бестактность — элементарно нет времени! Я являюсь научным руководителем проекта «JUICE». Ваша кандидатура заинтересовала нас. Буду рад встрече, в ходе которой планирую поделиться нашей деятельностью и, в первую очередь, прояснить ситуацию с Вашей кандидатурой — заранее прошу простить мне проявленную конспирацию, но тема и впрямь не располагает к открытому обсуждению в интернете. Могу заверить, что всё — то есть возможное сотрудничество в рамках проекта «JUICE» — зависит от принятого Вами решения — никакого стороннего давления на Вас оказываться не будет. Но мы всё же надеемся на Ваше согласие. Если возникнут какие-то сопутствующие вопросы или пожелания, можете смело писать на этот электронный адрес — Вам отвечу либо я, либо кто-нибудь из моих сотрудников (дату и время нашей возможной встречи, так же можете сбросить сюда). Ещё раз извините, что отнял время, но ситуация, действительно, не терпит отлагательств. С нетерпением ждём Вашего ответа.

С уважением, Дмитрий Титов

Главный научный руководитель проекта «Jupiter Icy Moon Explorer» (JUICE).

Москва,

РОССИЯ.

www.sci.esa.int

juice@mail.com

Женя отрешённо отодвинула планшет.

С кухни заглянула мама.

— Евгения, ужин готов. Евгения, с тобой всё в порядке? Женя?..

Украина. Одесса. Дельфинарий «Немо». «Превратности судьбы».

Светлана сидела на прохладном бортике бассейна и прислушивалась к плеску воды. Волны размеренно ударялись о кафель, порождая звук, схожий с тем, как будто кто-то перекатывает языком из-за щеки за щеку мятный леденец. Привычных криков восторга сегодня отчего-то не было, да и сама Светлана не желала их слышать. Именно сегодня, потому что на душе повис тяжкий груз — свались в воду, так и пойдёшь ко дну, не в силах что-либо поделать.

Светлана с присвистом вздохнула, поморщилась от сдавившей грудь боли, затем резко выдохнула, ощутив, как в разы замедлилось истерзанное горем сердце.

— Почему именно я? Разве так честно? Разве мне и без того легко жилось?!

В затылок верно дышали.

Светлана, не оглядываясь, протянула назад руку, потрепала загривок Мухтара.

— И так всегда: достаётся одним и тем же, а остальные… — Светлана шмыгнула носом. — Живут, как в сказке… и чего-то ещё просят… Постоянно! Я сама по телевизору слышала.

Мухтар заскулил.

— Не веришь? — Светлана глубоко вдохнула, силясь привести чувства в норму. — А я вот докажу! Хотя что это даст?.. Особенно теперь. Такое ощущение, что бога взаправду не существует. А если и существует, тогда он — бездушное чудище, невосприимчивое к человеческим чувствам. Он даже не бог, а мерзкий слизень, которого так и хочется раздавить каблуком!

«Светлана, что с тобой?»

Светлана вздрогнула. Потянулась вперёд, коснулась дрожащими пальцами прохладной воды.

Накатила знакомая волна.

— Мячик, это ты?

«Конечно, я. Что случилось, Светлана? На тебе лица нет».

— Мячик, я не знаю, как быть… Моих родителей больше нет. Они погибли в автокатастрофе. Их автобус столкнулся с грузовиком, свалился с обочины и загорелся… Никто не выжил.

Повисла гнетущая тишина — Светлане показалось, что замерли даже мысли в голове.

Мячик заговорил первым:

«Я понимаю твои чувства, Светлана. Хотя ты и вправе не верить мне».

— Отчего же… Я верю тебе, Мячик, — Светлана почувствовала, что вот-вот разревётся — закусила нижнюю губу. — Ты только не жалей меня, Мячик, иначе мне станет совсем плохо. Я и так уже еле держусь. Я ведь девочка… а мы такие… Вспомни Кисточку.

«Светлана, жалостью — делу не помочь, — Мячик уткнулся холодным носом в протянутую руку. — Уговорами — тоже. Это принесёт лишь призрачную надежду на чудо, а вместе с тем, новую боль, которая может поселиться в сердце на вечно. Единственное, что тебе сейчас нужно — это поддержка друзей и близких. Ты должна стоять стойко, временами опираясь на их верное плечо. И ты переживёшь утрату, преодолеешь горе, снесёшь боль. По крайней мере, во время этой вынужденной остановки, ты осмыслишь то, как быть дальше».

Светлана погладила гладкий дельфиний нос.

— Спасибо тебе, Мячик. За время нашей дружбы, я убедилась, что ты не такой, как все остальные. Ты светлый, что ли… Внутри тебя совсем ничего нет! Я про тех, что сидят в наших сердцах, пытаясь перекусить душу.

«Да, Светлана. Моя раса их победила, и они убрались прочь».

— Но, Мячик, ты даже не представляешь, как я виновата перед папой и мамой! — Светлана сокрушённо повесила голову, так что чуть было не свалилась в воду.

«Осторожнее, Светлана, — Мячик предусмотрительно подставил голову. — В чём же заключается твоя вина, объясни?»

— Ой, прости меня… И спасибо, — Светлана вцепилась побелевшими от напряжения пальцами в бортик бассейна. — Мама и папа сели в тот злополучный автобус из-за меня. Точнее из-за моей болезни. Они услышали в какой-то телепередаче, что в Киеве работает высококвалифицированный хирург, который специализируется именно по таким пациентам, как я! Папа даже написал ему письмо… а вскоре пришёл ответ: тот доктор был согласен меня осмотреть, только перед этим хотел побеседовать с родителями лично и без меня. Так вот всё и вышло. Они поцеловали меня на прощание… Папа, по обыкновению, дёрнул за левую косичку… а мама пожурила Мухтара, чтобы тот тщательнее за мною присматривал. Потом они сели в автобус… и больше… больше… — Светлана потеряла голос, зашмыгала влажным носом. Грудную клетку сдавило, да так, что стало невозможно дышать, на глаза навернулись колючие слёзы. — Какая же я всё-таки мерзкая!

«Светлана, не говори так. Ты ни в чём не виновата. Это всего лишь злой рок…»

— Тогда отчего он повис именно над моими родителями?! — Светлана гневно тёрла распухшие веки, будто собиралась выковырнуть глаза. — Разве они сделали что-нибудь плохое?! Разве они кого-нибудь обидели?! Ну же, Мячик, объясни мне глупой, почему так тупо устроен наш мир! Почему одним дано всё, а другие — теряют последнее?! Разве это правильно?..

«Светлана, бог никогда не посылает таких испытаний, которые каждый, отдельно взятый человек был бы не в силах преодолеть. Он видит нашу сущность даже оттуда, куда не в силах заглянуть ни один смертный».

— Хочешь сказать, что бог всё же внемлет?

«Конечно. И Он постоянно наблюдает за тем, как в Его владениях распределяется светлое и тёмное».

— И как же оно распределяется?

«Неравномерно. Где-то больше света, а где-то на поверхность так и норовит выползти тьма. Она ждёт своего часа, старательно буравя чью-то душу… и когда та оказывается больше не в силах противостоять — вырывается наружу!»

— Я не совсем понимаю…

«Светлана, как только тьма приобретает физический смысл — то есть, тело, — она может чинить зло в реальном мире. Понимаешь? Именно так с виду нормальный человек, может со временем превратиться в чудовище, которому для продолжения жизни необходима боль других людей. Как правило, это безумцы, напрочь лишённые здравого рассудка, самосознания; лицемеры, думающие лишь о себе; или обыкновенные трусы, обиженные на весь белый свет, по той простой причине, что тот может обойтись и без них. Потому страдающего человека и нельзя жалеть — иначе он станет невосприимчивым к реальной опасности, открытым для собственного страха, всегда ждущим, когда ему вновь подадут руку, — а это уже дно бездны, откуда нет обратного пути».

— И что же дальше? Причём тут всё это?!

«Видишь ли, Светлана, когда тьма прорывается наружу, она занимает место света. Соответственно, часть земного тепла вынуждена поменяться с ней местами, говоря проще: уйти на ту сторону. Именно так и происходят несчастные случаи или катастрофы — потому что в действительности объявилось очередное зло».

— Тогда где же сейчас мои мама и папа? — Светлана почувствовала в груди нарастающую тревогу. — Куда именно они попали?!

«Успокойся, Светлана, с ними всё в порядке, — ведь я уже говорил, что Всевышний постоянно следит за происками сил зла, и как только те прорывается наружу, неся беспричинную смерть, тут же восстанавливает нарушенный баланс сил».

— Но как? Неужели он и впрямь может воскрешать?!

«Отнюдь. Это и есть та самая призрачная надежда на чудо, о которой я так же уже упоминал. Бог не может оживлять умершие тела — этого никто не может. Прости, Светлана, но то, что уже свершилось — незыблемо. Утрату нужно просто принять, как есть, потому что большего нам просто не дано… да и не дозволено».

— Но тогда как же появляется свет? Всё дело в Солнце?

«Хм… Можно сказать, что и так. Свет — это рождение новой жизни. Каждый малыш — это миниатюрное солнышко, пока несмышлёное, но несущее в себе вихрь светлых эмоций! И этот самый вихрь, подобен тому вихрю, что раскручивает целые галактики».

— Здорово, — Светлана улыбнулась. — Значит, я всё же не виновата в смерти родителей?

«Твоей вины в случившейся трагедии нет никакой. Главное, не позволить тьме распространятся и дальше именно здесь! Потому что потом будет проблематично восстановить былой баланс сил».

— Но отчего же всё именно так?

«Таков наш мир — в нём всему есть оборотная сторона: тьма и свет, радость и печаль, надежда и отчаяние…»

— Я, кажется, поняла, — Светлана смиренно кивнула. — Я слышала по телевизору о материи и антиматерии. Правда о последней даже учёные толком ничего не знают. Так, выходит, что в ней — в этой антиматерии — тоже есть жизнь? Как и у нас?

«Да, Светлана, жизнь есть везде и во всём. Но это уже совершенно другой разговор. Для себя именно сейчас ты должна уяснить лишь несколько вещей. Первое. Ты не должна отчаиваться и винить во всём только себя — иначе твой свет угаснет. Второе. Постарайся взять себя в руки, поднять голову и преодолеть это испытание, как бы ни было тяжело в самом начале. И последнее. Прислушивайся к дельным советам, какими бы странными они тебе поначалу не казались».

— Странными?

«Именно так. Знаешь, тебя отчаянно разыскивает один человек».

— Разыскивает? Меня? Но зачем?.. И кто он такой? — Светлана почувствовала, как зашлось в груди сердце. — Я не хочу, чтобы меня кто-то искал! Что это всё значит, Мячик?!

Мячик молчал. Потом всё же сказал:

«Видишь ли, Светлана, этот человек в силах обрести истину. И он может помочь тебе».

— Помочь мне??? Но как?! Он доктор?

«Нет, не доктор, Светлана. Но он именно тот, кто может зажечь для тебя свет. Я не могу пока ничем это доказать, как в прочем и обосновать доступным для тебя языком. Просто доверься мне, хорошо?»

Светлана горестно вздохнула.

— Мне было бы куда легче, знай я хотя бы самую малость. А так, я даже не представляю, что и думать… Меня мучит слепая надежда, которой я уже просто не в силах хоть что-то противопоставить. Особенно после того, как познакомилась с тобой, Мячик! — Светлана протянула руки к воде. — Ну же, дорогой, миленький Мячик, подари мне хотя бы крупицу собственных знаний! И я больше никогда-никогда не стану тебя ни о чём просить!

«Светлана, я понимаю твои чувства, но и сам знаю не многим больше твоего. Я просто чувствую, что этот человек может помочь, как никто на этой планете. Но как именно — это мне пока неведомо. Прости, Светлана. Я очень сильно виноват перед тобой. Виноват по той причине, что то и дело навязываю тебе ту самую призрачную надежду, не подкрепляя последнюю реальными фактами. Я поступаю жестоко, вне всяких сомнений, но… Истина обретается путём борьбы, противостоянием с самим собой — с тем, что заключено в груди, — методом проб и ошибок. Это называется: «плыть» за грань, на ту сторону».

— Не говори так, Мячик. Нет ничего плохого в том, что ты даришь мне надежду. В противном случае — не было бы ничего. Я бы просто погрязла в собственных чувствах. А ведь если перемешать все цвета жизни, получится чёрный — цвет болезни.

«Ты права, Светлана. Это смертельно опасно — замыкаться внутри себя. Так тьма будет только накапливаться, до тех пор, пока…»

— Пока не прорвётся наружу!

«Именно».

— Мячик, но откуда ты узнал про этого человека?

«Он приходил в дельфинарий вчера вечером. Я прочёл его мысли, потому что гость показался подозрительным».

— И что же ты узнал?

«Я понял, что он в силах покинуть это пространство. К тому же он постоянно думает о преодолении грани».

— Но разве именно в пространстве дело? Зачем нам его покидать? Да и что это вообще даст?!

«Это значит одно: обратный путь всё же есть, и мы преодолеем его!»

— Обратный путь? Но куда он ведёт?

«В мир света, Светлана. Именно там ты прозреешь!»

— Я… Я… Я не понимаю…

— Светлана?

Светлана вздрогнула — она настолько увлеклась беседой, что не ощутила замерших за спиной шагов, предостерегающего рыка Мухтара, незнакомого запаха.

— Девочка, случайно это не ты Светлана Говорун?

Воспитанный, сдержанный, уравновешенный, привыкший к дисциплине и ответственности. Не терпит лицемерия, старается, по возможности, говорить правду.

…ПО ВОЗМОЖНОСТИ…

«В нём что-то есть!»

Светлана обернулась.

— Кто вы такой?

— Моя фамилия Титов. А зовут просто Дмитрий. Так это ты Светлана Говорун? Только не пугайся меня, ладно?

— А я и не пугаюсь. Вы честный человек, которому не свойственна жестокость.

— Даже так… Но откуда ты всё это знаешь? Я про личностные качества — мы ведь незнакомы.

— Я слепая от рождения, — сухо ответила Светлана, отворачиваясь в сторону. — И я прекрасно чувствую людей. Чего вам от меня нужно?

— Значит это действительно ты. Видишь ли, Светлана… Я знаю, о случившейся трагедии… и я прекрасно понимаю, какие именно эмоции тебя сейчас переполняют, в особенности, относительно моего навязчивого появления.

— Вы правы.

«Светлана».

«Всё под контролем, Мячик! Просто так я могу его лучше прощупать. В смысле, понять хороший он или плохой!»

«Светлана, я это уже проверил, но… впрочем, ты права. Поступай, как считаешь нужным».

«Спасибо, Мячик! Я не подведу!»

— Светлана, удели мне всего минутку. Позволь хотя бы попытаться озвучить цель своего визита.

Светлана насторожилась.

— Что ж, попробуйте.

— Хм… Ты складно мыслишь, — Титов помолчал. — Такое ощущение, что передо мной взрослый человек.

— Я вполне самостоятельна, даже не смотря на болезнь, — Светлана горделиво вскинула остренький подбородок.

— Прости. Я вовсе не хотел тебя обидеть, — смутился Титов. — Наоборот, я надеялся, что с моей стороны это прозвучит, как комплимент. Многие современные подростки и двух слов между собой связать не могут, что уж говорить про построение целых фраз, наполненных смыслом.

— А вы мастак красиво изрекаться.

«Светлана, аккуратнее — ты ходишь по грани!»

«Да-да, Мячик! Я больше не буду».

— Я просто говорю, что думаю. Возможно, всё дело в правде. Хотя она не всегда окрыляет должным образом, порой принося боль.

— Вы о той правде, которую, например, не в силах озвучить врачи?

— О ней, Светлана. Ты и это понимаешь. Признаться, я просто шокирован. Хотя теперь догадываюсь, почему выбор пал именно на тебя. Но всё же не до конца.

— Выбор? — Светлана превратилась в сенсор человеческих чувств, но Титов молчал, никак не выдавая собственных мыслей.

«Про что это он, Мячик?»

«Я пытаюсь, Светлана, но ничего не выходит. Странно. Со мною так впервые в жизни. Хотя…»

«Он просто не думает о предстоящем разговоре!»

«Ты права, Светлана. Такое ощущение, что он в курсе наших с тобой способностей — именно поэтому мы «не слышим» мыслей».

«Получается, на земле существуют люди, которых невозможно выследить?»

«Похоже на то. Теперь я кое-что понял».

«Понял? Но что?»

«Неважно, Светлана. Как-нибудь в другой раз, тем более, это никоим образом не связано с тем, что происходит сейчас».

— Так что же за выбор?

Накатила волна, отчего по коленкам Светланы разбежались холодные мурашки, — Титов присел рядом, опустил руки в прохладную воду.

— Давно ты сидишь тут одна?

Светлана произвольно мотнула головой.

— Нет. И я вовсе не одна, — она поздно сообразила, что сболтнула лишнего — почувствовала, как загораются щёки и мочки ушей.

Мячик остался безучастным.

— Ты с ним дружишь? — беззаботно спросил Титов, присаживаясь на бортик бассейна, рядом со сжавшейся девочкой.

Светлане сделалось стыдно — она покраснела ещё гуще. Хотелось обхватить руками гладкую спину Мячика и унестись на противоположную сторону бассейна.

«Светлана, держись — сейчас или никогда!»

Светлана набрала в лёгкие побольше воздуха и выпалила первое, что пришло на ум:

— А разве плохо иметь в друзьях дельфина?

— Вовсе нет, — Титов не смутился, хотя по характеру ответа Светланы вроде как должен был. — Я бы в детстве, наверное, от зависти умер, знай такого человека, что дружит с дельфином. Зависть, она хоть и не совсем положительное качество человеческой души, но всё же много лучше предательства или, скажем, лицемерия.

— Есть ещё подлость!

— Да-да, этой бяки на белом свете хватает в излишке. Впору брать в руки метлу и мести заблудшую людскую сущность, будто захламлённый двор. Но я снова отвлекаюсь. Так вот, если бы в детстве я знал такого человечка, как ты, я бы посчитал его самым счастливым на свете!

— И?..

— Не знаю… Говорят, что дельфины сами выбирают себе друзей.

— Вовсе нет!

— Правда? Боюсь, я не силён в познаниях, относительно отряда этих млекопитающих, так что могу неверно трактовать некоторые моменты.

— Просто дельфина нужно услышать!

— Услышать?

— Да! — Светлана раскраснелась, а Мячик отчего-то снова молчал. — И если это получится, тогда вы непременно станете друзьями, как я и Мячик!

Титов улыбнулся.

— Славное имя. Светлана, ты всё ещё ребёнок и это замечательно! А как думаешь, взрослый человек в силах «услышать» дельфина?

— Взрослый?..

— Да, к примеру, такой как я?

— Я… — Светлана задумалась, припоминая всё то, что ей рассказывал Мячик.

«Светлана, ты снова на грани!»

— Да… Ой, нет! Нет, не сможет. Можно только в детстве! Я не знаю, отчего именно так… Честно!

— Всё в порядке, Светлана. Я всё прекрасно понимаю. Да и поздно уже верить в сказки — моё время ушло. Хотя…

— Что «хотя»?

— На старости лет в мою дверь всё же постучалась ещё одна бесконечная история.

— Как это?

— Знаешь, Светлана, мне кажется, порой мы и сами не можем поверить в то, что спустя десятилетия после того, как угасло на задворках воспоминаний детство, свет вновь освещает наш уходящий в небытие путь.

— И что же это за путь? — Светлана невольно подалась вперёд, волнуя воду бассейна. — Вы о нём хотели со мной поговорить?

Титов горестно вздохнул.

— Да, о нём. Но потом я узнал, что за страшная беда настигла тебя. Признаться, даже не знаю, как теперь быть… что говорить, чего ожидать от тебя в ответ… Так или иначе, раз уж я всё равно здесь, конечно, расскажу.

— Пожалуйста! Мне очень интересно! К тому же, это должно отвлечь от неприятных мыслей.

Титов снова вздохнул.

— Светлана, я собираюсь открыть новый мир. Если не целиком, так хотя бы часть. Но даже эта крохотная крупица ничто, по сравнению с тем, что получит человечество в случае удачного завершения запланированной экспедиции! Правда есть один непонятный вопрос — почему «система» выбрала именно тебя? Расскажи мне об этом.

— Хм… Я поняла. Вы хотите знать, как я поняла дельфина?

Россия. Екатеринбург. «Поступок».

Александр Сергеевич отложил письмо в сторону, ухватился трясущимися пальцами за подбородок, посмотрел в серое окно — на небосводе вот уже вторую неделю скапливались косматые тучи.

«Будто чего замышляют…»

— Папа, а может это просто чья-нибудь шутка?

Александр Сергеевич вздрогнул, тут же отыскал взглядом усталые глаза дочери.

— Анна, бог с ним, с письмом. Всё равно это не обсуждается, да и куда я сам, на старости то лет, впрягусь? Хожу-то, вон, еле-еле. Да и Алька…

Анна приподнялась со скрипучей больничной койки, склонилась над тумбочкой, коснулась фотокарточки сына.

— Алька тут такой ошарашенный получился, — она улыбнулась, неуловимым движением руки смахнула невольную слезу. — Это было на второе сентября, когда он только в первый класс пошёл.

— Ну да, как же такое забыть, — Александр Сергеевич улыбнулся, косясь на фото внука, — малыш в сереньких брючках, блестящих башмачках, тщательно выглаженной рубашке, на кармане которой уже зияет пятно от пролитых чернил, держит в руках пухленький рюкзачок, а личико… — Он-то думал, что каждый день, как первое сентября будет, а тут уроки задавать стали! И смех и грех.

— Ох, Алька-Алька… — Анна прикоснулась почти прозрачным пальцем к плотно сомкнутым губам недовольного сынишки, прочертила по щеке, глянула в прищуренные глаза и на сведённые брови. Казалось, миг, и изображение на фотокарточке непременно оживёт, начнёт оправдываться, одновременно пытаясь определить по выражению лица матери, что той уже известно, а что сегодня можно и утаить.

— Сорванец самый настоящий растёт, — Александр Сергеевич отвернулся и глянул в окно. — Совсем погода испортилась. Наверное, тепла больше не увидим.

Анна кивнула, снова села на кровать.

Уныло скрипнули пружины.

— Наверное… — Она помолчала, потом нерешительно прошептала: — Папа…

Александр Сергеевич обернулся.

— Я, вот, думаю, может, тебе всё же съездить, поговорить с этим Титовым?.. Пока тут ничего плохого не случилось. Потом ведь не до разъездов будет.

Александр Сергеевич резко поднялся с табуретки, подошёл к прячущей глаза дочери, склонился, взял за ледяную руку.

— Анна, ты это о чём? Брось! Слышишь меня?! Прекрати себя накручивать! Изведёшь ведь так сама себя.

— Папа, не надо, — Анна высвободила руку и серьёзно посмотрела в глаза отца. — Я давно уже разобралась со своими чувствами. Это не истерика, я просто хочу быть уверенной, что после моей… что когда вы останетесь вдвоём с Алькой… вы не будете ни в чём нуждаться. А у этого человека есть деньги — много денег, которыми он намерен поделиться!

— Но ты ведь сама только что сказала, что это может оказаться шуткой!

— Может, — Анна облизала пересохшие губы, нервно забегала зрачками по крашеным стенам палаты. — Но с той же долей вероятности, это может оказаться правдой!

Александр Сергеевич покачал головой.

— Нет, только не в этом мире.

— Что не в этом мире, папа?

— В этом мире ничто не даётся просто так, Анна. За всё нужно платить.

— Нет, — Анна отрицательно качнула головой. — Просто за всё нужно бороться.

Александр Сергеевич вздрогнул. Положил руку на колено дочери.

— Знаешь, Анна… давно уже собирался тебе сказать, но всё как-то не решался. Потому что знал, что это спровоцирует у тебя слёзы, а мне от их вида совсем не по себе делается. Но оттягивать и дальше, просто бессмысленно. Анна, твой Алька… — Голос предательски дрогнул, и Александр Сергеевич невольно умолк.

Анна усмехнулась.

— И что он натворил на этот раз?

— Разве ты плачешь, когда он что-нибудь натворит? — Александр Сергеевич покачал головой. — Ничего он не натворил.

— Ничего? Тогда уже я НИЧЕГО не понимаю… — Анна улыбнулась, отчего в груди Александра Сергеевича затеплилась надежда. Но лишь на мгновение. Затем тут же пропала, как и растворилась под натиском хандры улыбка дочери.

— Как-то раз я рассказал Алексею о своём последнем полёте.

— Когда ты чуть не разбился? — Анна заломила кисти рук.

На секунду Александру Сергеевичу показалось, что запястья дочери вот-вот переломиться, издав протяжный хруст… Однако ничего не произошло. Александр Сергеевич тут же попытался отмахнуться от неприятных мыслей.

— Да, о нём.

— Я когда это от мамы впервые услышала — ещё, можно сказать, в детстве, — чуть умом не тронулась. Не знаю даже, что бы со мною сталось, вернись ты на лётную службу, — извелась бы одна дома! — Анна поёжилась. — И как Алька прореагировал?

Александр Сергеевич улыбнулся.

— Ну, вначале, естественно, чуток всплакнул… Нет, вру. Так, немого погрустил, на шее повисел, а потом выдал, будто из РСЗО пальнул!

— Из чего? — Анна открыто улыбалась.

Александр Сергеевич, без сомнений, отдал бы что угодно на свете, лишь бы вот эта улыбка дочери никогда не иссякала. Даже жизнь! Хотя в его возрасте глупо торговаться последней.

«Какая уж тут борьба? Анна осталась один на один со злобным чудовищем, что грызёт её изнутри. Ничто не в силах ей помочь, разве что вот эта самая улыбка… да призрачная надежда. И то и другое сейчас наверняка встало поперёк горла тому, что рвётся изнутри».

— Ладно, всё равно не пойму, — отмахнулась Анна, — объяснять придётся. А тебя Алька и без меня наверняка замучил расспросами.

Александр Сергеевич махнул рукой: мол, а куда деваться? Вырастили такого неугомоныша, теперь мучайтесь!

— Так что же Алька? — Анна устремила на отца дрожащие зрачки и чуть заметно улыбалась — истинное лицо любящей матери, которую пытаются отлучить от любимого сына.

«Отлучить, — Александр Сергеевич внутренне содрогнулся. — Это надо же до такого додуматься!»

— Алька спросил, как стать смелым. Точнее, в его понятии, это значило: как стать настоящим человеком. Что нужно для этого сделать.

Анна потупила взор, покачала головой, потом… заплакала.

— Папа… ты прости… Со мной всегда так… Сам же знаешь… Не обращай внимания.

Александр Сергеевич зачем-то снова глянул на застывшие за окном тучи.

— Я сказал ему, что для того, чтобы стать сильным и мужественным, нужно совершить настоящий поступок. Анна, твой сын — повзрослел. А мы этого даже не заметили, закинувшись мрачными буднями. Всё Алька да Алька, а к нему уже иной подход искать нужно, несмотря на то, что он всё ещё несмышлёный озорник. Временами на поверхность уже выглядывает сознательность и вот тут уж нам самим недозволительно совершать ошибки — иначе не на тот путь наставим. А что тогда будет, не мне тебе объяснять. Так что незачем мне никуда ездить, тем более, сейчас. И дело вовсе не в тебе, а в Алексее — за ним сейчас глаз да глаз нужен. А ты лечись, отдыхай и не гони, слышишь, не гони костлявую! Точнее гони её прочь, пока она не влезла в твою голову целиком!

Александр Сергеевич замолчал и двинул к своей табуретке.

Анна схватила отца за руку.

— Папа. Спасибо тебе. За всё спасибо!

Алька сидел за столом и разукрашивал последнюю тетрадную страницу — так делали все одноклассники, напрочь игнорируя замечания учителей. Своего рода, единый подростковый протест против ненавистного режима принуждения. Добиться чего-то подобным образом естественно не представлялось возможным, но ощущение всеобщего неповиновения только лишний раз поднимало собственную самооценку.

Альке нравилось просто рисовать, а потому принципы школьных друзей его мало заботили. Тем более, общеизвестно: не кусай руку, что тебя кормит — точнее, учит, — потому что, в противном случае, помощи на контрольных ждать будет просто не от кого. Надежды на шпаргалки так же могут легко кануть в небытие, а о том, что будет в этом случае, не хотелось даже задумываться.

Алька предпочитал видеть свою жизненную позицию между двумя крайностями — не тихоня-отличник и не бездарь, какой, отъявленный, — но всё равно не мог с собой ничего поделать. К рукам словно привязали две неразличимые ниточки и с наслаждением дёргали за них, любуясь тем, как безропотно отзывается на каждый очередной позыв податливое человеческое тело. Кем были эти шутники, Алька естественно не знал, но был уверен, что те всегда рядом — поджидают момента, когда можно будет снова посмеяться всласть.

Сегодня Алька рисовал обычный самолёт, пикирующий к земле в облаке инверсионного следа, — последний никак не получался. То краски не те, то заливка слишком мощная, то смешается то, что вроде бы, должно стоять обособленно друг от друга. В общем, самые настоящие проблемы, из-за которых очередь никак не дойдёт до домашнего задания.

Алька решил передохнуть, заодно дать краскам подсохнуть, а себе — пофантазировать. Вдруг чего ещё на ум придёт, чем можно будет дополнить картину неминуемой катастрофы.

На ум тут же пришла беседа с дедом, который рассказывал о том, что именно поступки красят человека. Причём не только обширные и глобальные, но и, на первый взгляд, совершенно малозначимые, однако, на деле, как оказывается, не менее важные и стоящие. Потому-то, — рассуждал дед, — и нужно сперва тщательно всё взвесить, оглядеться по сторонам, чтобы заметить упущенную из вида мелочь, на которую все остальные попросту закрыли глаза, в силу своего суетного равнодушия. А, как правило, именно такие, на первый взгляд ничего не значащие моменты, и слагают нашу жизнь по крупицам. Поэтому не стоит, скрепя зубами, цепляться за очевидное — на деле оно может оказаться вовсе не таким уж и очевидным, — иначе можно запутаться и заплутать. Пойти не по тому пути. А последний многих уже завёл в тупик.

Алька смутно понимал, что именно хотел вдолбить в его бестолковку дед, но кое-что до него всё же дошло: ни в чём нельзя спешить, всё нужно сперва тщательно взвесить и, если есть время, как сейчас, ещё раз переосмыслить — вот тогда-то и гарантирован успех.

Алька усмехнулся, схватил кисть и принялся спешно дорисовывать под самолетом купол парящего парашюта — вот, она, надежда, вот, он, смысл игры красок!

В комнату неслышно вошёл Александр Сергеевич. Постоял на пороге, осматривая обыденный беспорядок, что царил буквально на каждом шагу, после чего деликатно откашлялся.

Алька быстро обернулся и, ни капли не смутившись, громко сказал:

— А это ты, деда! Посмотри, что я нарисовал!

Александр Сергеевич поморщился от звонкого голоса внука.

— И что там у нас такое? — Он выглянул из-за Алькиного плеча, прищурился. — Никак снова школьную утварь изводишь…

— Ну я только одну страничку!

— Да она у тебя и без того одна в тетрадке осталась. Ну же, глянь сам-то.

Алька засопел. Растерянно посмотрел на «худую» обложку. Потом нерешительно оглядел стол, заваленный скомканными листками бумаги, на которых отчётливо проступали следы красок от неудавшегося инверсионного следа.

— Деда, я не знаю, как… Я просто рисовал… и вдруг… Потом ты пришёл… А это… Я… Деда, прости…

— Ох, горе ты моё луковое, — Александр Сергеевич потрепал шмыгающего носом внука по торчащим во все стороны волосам. — А я маме твоей сегодня сказал, что ты тут у нас взрослеешь понемногу.

Алька вскинул подбородок.

— И взрослею! Ты же сам говорил, что человеческий путь складывается из поступков и что не всегда эти поступки правильные.

— Вы только посмотрите, какой ёжик колючий у нас в квартире завёлся, — ничего поперёк ему не скажи. Ловко ты меня переиначил! — Александр Сергеевич усмехнулся. — А хорошим чем-нибудь можешь похвастаться?

— А то! — Алька шустро соскочил со своего места и пулей устремился к заваленной школьной формой кровати, перевернул кучу с ног на голову, чем-то там прожужжал — молнией от рюкзака, наверное, — и так же стремительно вернулся обратно к столу.

Александр Сергеевич встревоженно ждал.

— Вот! — И Алька, сияя от уха до уха, протянул деду сложенный вдвое лист бумаги. — Ты только, деда, сядь, когда читать будешь.

— Непременно, — Александр Сергеевич медленно осел на стул.

«Сейчас что-то отмочит. Точнее уже отмочил, судя по выражению лица и проницательному взгляду, каким он обычно пытается определить мои мысли. Что ж, расхлёбывай, деда, теперь, раз сам не уследил!»

— Мы, ниже подписавшиеся, Алексей Сергеевич Белов и Руслан Андреевич Колеватов просим педагогический совет школы номер шестьдесят шесть города Екатеринбурга, рассмотреть наше прошение о переводе в другое учебное заведение… — Александр Сергеевич, сам не зная зачем, глянул в окно, затем помассировал указательными пальцами виски и встревоженно посмотрел на продолжающего улыбаться внука. — Это что такое?

Алька пожал плечами, прищурился, явно предугадывая возможность потенциального нагоняя.

— Прошение — там же написано.

— Это я вижу, — Александр Сергеевич встрепенулся, снова взглянул на корявые буквы, выведенные рукой внука. — Ввиду непростой семейной ситуации… отсутствия других родственников… материальных средств… собственного желания, просим вас ходатайствовать о переводе нас в Суворовское Военное Училище на казарменную форму обучения… — Александр Сергеевич схватился за сердце. — Алька что это такое?!

Алька сжался, поник, превратился в трясущийся комочек отчаяния.

— Вот и Руслан не поверил.

— Во что?

— Что нас кто-нибудь поймёт.

— А что я должен понять?

— Что я сам это решил! — Алька гневно сверкнул глазами-бусинами и сжал крохотные кулачки. — Руслан так и сказал: мало ли что мы решили, всё равно последнее слово останется за взрослыми!

— Да кто этот Руслан такой?

— Мой друг. У него родители пьют по-чёрному, вот он и решил, что хватит. Потому что понял, что рано или поздно, и сам превратится в то… Во что уже превратились его родители!

Александр Сергеевич попытался расшевелить память.

— Постой-постой. Как, то бишь, его фамилия? Колеватов?

— Колеватов, — Алька стоял, широко расставив ноги и разведя руки по сторонам, сильно подавшись грудью вперёд, — точно припёртый к стене партизан, что, не смотря на близкое дыхание смерти, по-прежнему не желает идти на поводу у своих мучителей.

— Колеватов… Ну как же, помню! За его родителей на школьные собрания обычно бабушка приходила. Всё говорила, будто те в командировке…

— Ага, как же! — Алька гневно нахмурился; всё же не удержался и шмыгнул носом — Александру Сергеевичу снова показалось, что перед ним застыл вовсе не родной внук, а один из персонажей фильмов про мальчишек-партизан, что бегали в тыл к врагу, таскали на передовую снаряды и воевали рука об руку с обычными солдатами. — На вокзале их командировка: день там синячат, а под вечер, когда деньги заканчиваются, подтягиваются уроки проверять. Злыдни! Знаешь, как они его за двойки колотят? А у него двойки эти из-за того, что бабушка совсем немощная! — У Альки задрожали губы, но он не сдался — попёр до конца. — Вот Руслан и носится после школы по делам, а на учёбу забивает. А эти — родители его — всё видят и ничего не меняют! Потому что им плевать! Деда, это они должны страдать, а не наша мама! Это они заслужили боль! Ну почему так?! — Алька всё же не выдержал — заплакал. Однако стиснутых кулачков так и не разжал.

Александр Сергеевич быстро стряхнул с себя оцепенение, навеянное пламенной речью внука, обхватил того за плечи, поскорее прижал к себе. Алька казался каким-то нескладным, угловатым, выпирающим во все стороны — Александр Сергеевич не сразу понял, что внук просто пытается высвободиться из его объятий.

«Ну, ничего себе…» — Александр Сергеевич, сам не понял, как оказался в одной части комнаты, а Алька — в противоположной.

Внук продолжал что-то доказывать, но Александр Сергеевич с трудом разбирал слова. Душа походила на влажную губку, что стремительно впитывает в себя каждое новое слово, не позволяя донести смысл до встревоженного сознания.

— На той неделе у Руслана умерла бабушка. Он теперь совершенно один… а этим… — Алька брезгливо поморщился. — А этим по-прежнему нет ни до чего дела! Вот Руслан и решил податься в Училище, потому что больше некуда, — не в обычный же приют, который ничем не лучше дома! А я с ним вызвался. Куда он один-то пойдёт? К тому же я его лучший друг — мы с первого класса вместе. И тогда ещё поклялись, что куда — один, туда и другой!

Александр Сергеевич снова осел на стул.

— Значит, решил, говоришь…

Алька кивнул, насупился.

— Решил. Но тут всё равно без взрослых — никак!

— Почему же?

— Нужно согласие хотя бы одного из родственников. Деда, расскажи им всё как есть про Руслана, а то ОНИ ВСЕ не верят!

Это — ОНИ ВСЕ — заставило сознание Александра Сергеевича содрогнуться.

«ОНИ ВСЕ действительно всё знают. Просто ИМ ни до кого нет дела. Как и мне нет дела до мнения собственного внука. В особенности после того, как я сам разглагольствовал перед больной дочерью о том, каких заоблачных высот взросления достиг наш любимый Алька. Действительно, отчего же всё именно так? Где эта долбанная справедливость, когда она так нужна?! В каком сраном пейнт-хаузе потягивает вискарь, рассуждая о дешёвых девках и ценах на углеводороды?»

Александр Сергеевич обхватил руками голову.

— Деда, ты чего? — Алька тут же возник перед дедом, попытался того легонько растормошить. — Ну же, деда, перестань меня так пугать! Ну, пожалуйста! Прости за то, что я тебе только что наговорил! Прости, прости, прости!

— Всё в порядке, Алька, — Александр Сергеевич вдохнул полной грудью, попытался изобразить на лице беспечную улыбку — вроде вышло. — Неожиданно всё просто как-то: вчера ты и думать не думал о самостоятельной жизни, а сегодня, вон, о чём заговорил… Эх, что же теперь с тобой делать? С тобой и другом твоим горемычным?..

Алька смущённо опустил взор, взял деда за сухую ладонь.

— Деда, я стану таким, как ты. Я буду стараться — не то, что в школе! Честное слово! И мне всё равно, что там подъём в шесть утра и зарядка — я всё это преодолею! Ведь это совсем не сложно, по сравнению с тем, что происходит, например, с Русланом.

Александр Сергеевич вздохнул, запустил свободную руку в неподатливые волосы внука — на сей раз в глазах того царило смирение.

Алька просто ждал окончательного вердикта, целиком излив душу.

«А ведь он всё делает правильно. Потому что, так или иначе, останется один, как друг Руслан. Потому что мать смертельно больна. Потому что и ты, старый хрыч, что-то задумал! Решил, как в молодости: напролом, сквозь тернии, к звёздам! А что?.. Не так уж это и неправдоподобно звучит, в особенности, если учесть всё то, что творится вокруг, да около. А бояться глупо».

— Вот, Алька, у меня для тебя тоже кое-что есть… — И Александр Сергеевич протянул внуку измятый конверт. — Посмотри, куда меня зовут.

Алька отдёрнулся, густо покраснел.

— Деда, я нечаянно, прости! Ещё вчера. Конверт лежал в прихожей на столике. Я не знал, что в нём! Теперь знаю. Деда, так ты и впрямь полетишь к звёздам?

Россия. Москва. Бережковская набережная. Площадь Европы. «Билет».

Аверин сидел на одной из лавочек, что опоясывали фонтан кольцом веселья, изредка посматривая на скульптуру «Похищение Европы». Всё последнее время он не прекращал попыток разобраться во всём произошедшем… да и происходящем поныне. Неведение — угнетало. Особенно по ночам, являясь в образе чёрной бездны, из которой бесконечным потоком лились жуткие стоны отчаяния. Аверин мог бы поклясться чем угодно, что он не раз и не два слышал среди общего хаоса голосов своё имя. Точнее прозвище.

Мысли неизменно уводили в далёкое детство, будто первопричина и впрямь скрывалась именно там. Более того, отчего-то вспоминалось то самое лето. Лето, когда он познакомился с Колькой. И они с чем-то столкнулись. С чем-то, прибывшим извне.

«Столкнулись… Но чем же оно было?»

Колька вернулся довольно скоро, хитро подмигнул и поманил оторопевшего Яську за собой. В руках он сжимал не то пыльную сетку, не то кусок брезента, не то старый матерчатый мешок из-под картофеля — Яська поначалу толком и не разглядел. Он лишь кивнул, но так ничего и не сказал, боясь сойти за безграмотного невежду, что не в силах понять очевидного.

Стриж в лопухах смекитил, что дело затевается по его душу — зашипел, принялся размахивать огромными крыльями, взметая в воздух остатки прошлогодней травы и собственные перья.

— Тише!.. Тише ты… — просипел в полголоса Колька, тормозя рукой с растопыренными пальцами пробирающегося следом Яську.

Яська замер, как вкопанный, не зная, к кому именно обращается Колька.

Стриж тоже притих, а потом, словно издеваясь, в два громадных прыжка, юркнул в ближайшие заросли ежевики.

Колька поморщился, но тут же оценив ситуацию, довольно улыбнулся.

— Попался, голубчик, — сам себя в ловушку загнал, — он обернулся к изнывающему от нетерпения Яське, сунул в зубы былку метлицы и заявил тоном, каким обычно персонажи в голливудских фильмах констатируют собственное превосходство: — Не знал просто, с кем связался.

Яська выглянул из-за плеча и неуверенно кивнул.

— А дальше что?

— В смысле?

— Как его теперь оттуда выманить?

— Выманим, — Колька деловито сплюнул. — Будь уверен, живым возьмём.

— Точно?

— Ага.

Яська недовольно скривил губы.

— Что-то не очень хочется в ежевику лезть — она колючая. Тем более, там ещё этот сидит… горемыка недоделанный.

— Колется, не колется — а делать нечего! — Колька присвистнул. — Разок в жизни можно и потерпеть.

— Ага, как же… — Яська почесал зудящие запястья. — Я об крапиву уже так нажалился, что теперь и без того полночи чесаться буду.

— Подумаешь, всю ночь чесаться, — какая летом разница? Всё равно спать можно до скольких захочется.

— И то верно, — Яська почесал заросший затылок. — Ну, тогда ладно, давай брать.

— Значит так… — Колька посмотрел на барахтающегося в зарослях стрижа, что-то посчитал на пальцах про себя, затем указал Яське на северный склон оврага. — Смотри… Видишь, там валежника сухого сколько навалило?

Яська посмотрел, куда велено, утвердительно кивнул.

— Там вода по весне надолго застаивается. Место низкое — и без того влажно, — плюс северная сторона с извечной тенью.

Яська снова кивнул.

— И чего?

— Чего-чего, неужто не видишь, что подлесок там не такой густой?! Один сухостой прошлогодний торчит, а молодых побегов — кот наплакал. Если гнать птицу, то именно туда — в траве её легче всего прижучить!

Яська довольно улыбнулся — теперь он начал понимать нехитрый замысел Кольки.

— Так давай я тут пошумлю, а ты в этом самом валежнике и заляжешь со своей «сетью»!

Колька показал большой палец.

— Дело говоришь. Только это не сеть вовсе, а мешок. Я его на кладбище у… кое у кого стянул, — Колька как-то сразу переменился в лице, будто вспомнил жуткое происшествие из собственного прошлого, но тут же взял себя в руки и заговорил на совершенно другую тему: — Ты только аккуратнее. Точнее не очень сильно шуми. А то стриж перепугается насмерть и, не дай бог, ещё чего себе сломает!

— Хорошо, — Яська кивнул. — Я осторожно.

Колька ещё раз глянул в сторону шипящей птицы и заспешил занимать позицию.

Яська подождал, пока напарник не затаится в сером переплетение прошлогодних зарослей ежевики, после чего принялся за отведённую роль.

Стриж замер, словно не веря, что атака всё же состоится. Затем зашипел пуще прежнего и ринулся в буерак.

Яська замер. Принялся переминаться на одном месте, прислушиваясь к треску ломаемых под ногами сучьев.

Стриж довольно быстро понял, что напрямую ему не прорваться — мешают густые заросли, — снова замер, после чего осторожно полез в сторону Колькиной засады.

Яська с трудом сдержал возглас изумления и принялся осторожно подгонять птицу. Пришлось опуститься на колени — как-то иначе пробраться сквозь заросли вслед за беглянкой не представлялось возможным. Однако Яська даже не чувствовал под коленными чашечками колкую лесную подстилку. Его взор был прикован к шипящей впереди добыче, а в сознании отходили ото сна древние охотничьи инстинкты, навеянные столь реалистичной игрой по всем правилам жанра.

Стриж и не собирался сдаваться. Когда Яська подбирался слишком близко, птица замедляла ход и начинала суматошно размахивать крыльями, так и метя своему преследователю в глаза. Яська жмурился, пытался отстраниться от острых перьев, а когда снова разлеплял ресницы, стриж оказывался далеко впереди, будто и впрямь делал всё осознанно!

«Ещё бы, ведь он уверен, что мы хотим его убить — в природе всегда так: если кто-то за кем-то гонится, то не жди ничего хорошего».

Яська внезапно замер и сел на пятую точку.

«А зачем стриж сдался Кольке? Просто так? Чего я о нём знаю — об этом самом Кольке? Мы и часу-то не знакомы. А вдруг он замыслил что-нибудь нехорошее?! Ведь я же ясно заметил, как он преобразился, когда заговорил про мешок. Где он там его стянул?.. На кладбище? Но тогда у кого?.. Ведь на кладбище нет живых».

Яська совершенно запутался в нескончаемом потоке собственных мыслей. Он помотал головой и, для пущей уверенности, прошептал себе под нос:

— Вот поймаем, тогда и видно будет… Ай!!! — Яська в порыве чувств изничтожил очередной кустик вездесущей крапивы и вновь устремился в погоню, на ходу потирая обожжённую голень.

Внезапно в зарослях что-то мелькнуло. Стриж тут же пропал из поля зрения, а по ссохшемуся валежнику вместо птицы каталась бесформенная куча чего-то серого.

Яська вздрогнул, однако тут же взял себя в руки и, что есть сил, устремился вперёд.

— Так-то от нас бегать! — довольно заключил Колька, затягивая на мешке бечёвку и мурлыча под нос какой-то весёлый мотивчик.

— Ты только не сильно его там вяжи — а то задохнётся от страха, — Яська отряхался в сторонке, искоса посматривая на улыбающегося Кольку. Одновременно он пытался определит по выражению лица недавнего знакомого, какие тот вынашивает планы, относительно дальнейшей судьбы пойманной птицы.

— Ничего. Не задохнётся. Мешок матерчатый, — Колька бережно подхватил волнующуюся под мешковиной птицу, сунул подмышку и, кивком головы, позвал Яську за собой. — Идём. Нужно его поскорее до голубятни донести.

— Почему это?

— Если так биться всю дорогу будет — может без перьев остаться.

— А!

Яська встрепенулся и пулей взлетел вверх по склону оврага — про оставленную в лопухах крынку с молоком он и думать забыл.

— Ярослав Игоревич?

Аверин вздрогнул. Оторвался от воспоминаний, глянул снизу-вверх на застывшего у скамьи незнакомца.

«Деловой костюмчик с иголочки, лакированные туфли, белые манжеты — клоун недоделанный! Не хватает только цилиндра, трости с золотым набалдашником и улыбки сытого крохобора!»

Аверин сплюнул.

— Чего надо?

— Простите… — Человек отступил на шаг, давая себя лучше рассмотреть.

— А, это снова ты, — Аверин махнул рукой. — Извини, не признал. Богатым будешь.

— Ярослав Игоревич… Моя фамилия Титов. Дмитрий Титов. Помните, я назначал вам в течение месяца встречи, но вы, либо не приходили на них вообще, либо приходили, так скажем, не совсем подготовленными.

— Да? — Аверин умело разыграл на лице недоумение. — А как это: не совсем подготовленными?

— Послушайте, Ярослав Игоревич, происходящее с вами — далеко от нормы. Вы, говоря простым языком, медленно скатываетесь, и все эти ваши попойки, только лишний раз подтверждают ту истину, которую вы, сами того не ведая, день изо дня, гоните прочь. Очнитесь же, пока не стало слишком поздно! К тому же я могу вам в этом помочь. Только, если честно, понятия не имею, зачем мне всё это нужно.

— Вот и я что-то никак не могу взять в толк, кто ты такой и чего тебе от меня нужно!

— Я всего лишь хочу, чтобы вы меня выслушали.

— Даже так? — Аверин помолчал, напоказ любуясь видом Киевского вокзала на закате дня. — И что же я должен выслушать? Разве я похож на психоаналитика или на чересчур общительного индивида? Да и какое мне дело до твоих баллад?! — Аверин грозно глянул в прищуренные глаза Титова. — А, так ты, наверное, архангел, что спустился с небес, для того, чтобы прочитать мне лекцию о высшей морали и вреде алкоголизма! Что ж, я весь во внимании, о Гавриил! Можешь приступать к прокачке мозгов.

Титов улыбнулся.

— Вам смешно, Ярослав Игоревич?

— Да просто обделать можно, как смешно! — Аверин отвернулся в сторону, посмотрел на аппетитную блондинку в облегающих шортиках и топике, что не спеша бежала вдоль набережной.

— Хороша… — заметил Титов, проследив взгляд собеседника.

— Да не наша! Если ты, конечно, не кабан при деньгах — подобные «тёлки» сейчас только на таких и ведутся, — Аверин сплюнул вслед блондинке и снова уставился на Титова. — Деньги есть? А то что-то не комильфо на голодный желудок бухтеть — на работе менеджеры достали, жопу приземлить не дадут, так и норовят все соки жизненные высосать! Одно слово, черти.

— Это уж точно…

— А тебе почём знать? — Аверин недоверчиво прищурился. — Судя по одежке, ты и сам один из этих… что мёртвого запросто уболтают.

— Ну, полноте вам, — Титов широко улыбнулся, демонстрируя идеально ровные зубы. — Тогда бы я не носился за вами по всему городу. Признаться честно, я и не думал, что проблемы возникнут именно с вами.

Аверин кивнул, на сей раз пристально следя взглядом за одинокой баржей у причала.

— Да, со мной всем тяжело. А на счёт тебя я и впрямь ошибся — больше походишь на этакого начальника, ну или, на худой конец, за управленца сойдёшь, что присматривает за чужим хозяйством.

Титов рассмеялся.

— Да, теперь вы намного ближе к истине, нежели в первый раз.

Аверин никак не прореагировал на лесть — лишь снова небрежно бросил:

— Ну, так что на счёт посидеть? Заодно и полялякаем.

— Как вам будет угодно…

— Да, ещё, — Аверин поднялся со скамьи, тут же сделавшись на голову выше Титова. — Хватит обращаться ко мне на «вы» — я этого страх как не люблю. Могу не совладать с эмоциями, а в этом случае, наше общение завершится так же внезапно, как и началось.

— Хорошо, как скажете. То есть, прошу прощения… Просто, о ‘Кей!

— Вот и славненько, — Аверин, покачиваясь, направился в сторону вокзала. — А то даже у долбанных америкосов такого обращения нет!

— Куда же ты, Ярослав?

— В харчевню «Три пескаря» — давай, шевели ластами!

— Но ведь есть же ресторан…

— На кой чёрт мне сдался твой ресторан?! — Аверин упёрся мутным взором в недоумённое лицо Титова. — Пошли, посмотришь, как у нас на вокзалах всё лихо устроено. Заодно, будет что вспомнить, когда надумаешь по старости мемуары писать, — вы ведь, богатеи, страсть как любите это дело.

Титов пожал плечами и молча устремился вслед за собеседником.

Киевский вокзал встретил запахом мочи, надсадным гулом человеческих голосов и резкими трелями локомотивных свистков. У замасленной колеи повис тяжёлый запах разогретых трением тормозных колодок. Поперек длинной платформы, у самого входа, ползал безногий старик со спутавшейся бородой.

Титов пригляделся и понял, что старик вовсе не ползает. Уродливые культи в заштопанных штанинах опирались на самодельную коляску. В руках бедняга сжимал две выструганные из поленьев колодки, при помощи которых он отталкивался от грязного бетона, катясь навстречу всеобщему безразличию. На груди инвалида покачивалась табличка: «Ветеран локальных войн».

Титова передёрнуло — он понял, что под личиной бомжа скрывается вовсе не старик.

Аверин развёл руками, проследив взгляд спутника:

— Се ля ви.

— Но почему так?

— А у вас там разве не так?

— Где у нас?

— В кабинетах, устланных бархатом, на последних этажах современных многоэтажек. Бьюсь об заклад, сидя у камина с чашечкой кофе, и не представишь, какова жизнь на нижних этажах. Чем она отдаёт и во что погружает с головой.

Титов промолчал — смысл спорить, когда всё очевидно уже в самом начале короткого диалога?

Чуть дальше, у пригородных касс, расположился небольшой цыганский табор: между скучающими пассажирами, ожидающими свой рейс, мельтешили босоногие детишки в отрепьях. Их подгоняли беременные женщины в цветастых платках. Мужчин видно не было.

Ещё дальше, в зале ожидания, четвёрка полупьяных мужичков играла в домино, расположившись полукругом на металлических скамейках. Их звучное «рыба», временами заглушало даже нудное бормотание речевого информатора, рассуждавшего писклявым голосом о безопасности движения поездов.

— Какая, к чёрту безопасность, когда находишься внутри груды металла, что несётся со скоростью порядка трёхсот километров в час… — Аверин развёл руками.

Чуть в стороне тусовались хмурые подростки. «Проколотые», татуированные, меланхоличные — этих Титов признал сразу. Хотя… Могут оказаться как «эмо», так и какими-нибудь «готами» — благо философия и тех и других располагается где-то на одном уровне. Хотя и впрямь, поди, разбери, кто есть кто… Молодёжные конфессии — многочисленны. Так что тут даже сам чёрт шею сломит, в попытке затащить в тартар очередную заблудшую душу.

Аверин никак не реагировал на местную «жизнь». Собственно, и сама эта «жизнь», была ко всему равнодушной, словно уже давно привыкла к своему ареалу обитания и о чём-то другом даже не помышляла.

Так они дошли до середины зала: Аверин — что-то беспечно насвистывая себе под нос, Титов — загнанно озираясь по сторонам, точно попавший в иное измерение путник.

Из-под скамьи выглянула чумазая лайка, понюхала стоячую воду у ржавой батареи. Приветливо помахала облезлой баранкой хвоста и принялась вожделенно лакать.

Аверин, на ходу, потрепал зверя по всклокоченной холке, резко свернул направо. Титов — следом. Они оказались в небольшом «кармане», что делил зал ожидания пополам. Вокруг сгрудились палатки «Роспечати», будки по распродаже сувенирной продукции, якобы украинского производства, а так же многочисленные пивные ларьки и чебуречные. Всё это серое скопление походило на многоярусное сообщество обычного среднеевропейского леса. Всяк «живёт» обособленно, занимая определённую нишу в отведённом для себя ареале обитания. Правда, случался и симбиоз: сотрудничество на взаимовыгодных условиях — от эволюции никуда не деться.

Аверин остановился у свободного столика рядом с чадящей коптильней. Без тени смущения, сдул с поцарапанной поверхности чужие крошки, поставил на пол две опорожнённые бутылки из-под «Клинского», дружелюбно улыбнулся замершему в нерешительности Титову.

— Ну, милости просим! Чего же ты в дверях, как неродной?

Титов усмехнулся, подошёл ближе.

— Нужно признать, и впрямь, занимательный оказался экскурс.

— Рад стараться! Так что там с деньгами?

— Ах да, конечно!.. — Титов принялся суетливо шарить по карманам. — Бумажник, как назло, в машине забыл… но всё равно постараюсь что-нибудь наскрести.

Аверин покачал головой.

— Эх вы, олигархи… Мне бы такую одёжку, в которой на завтрак, обед и ужин каждый день можно было бы чего наскрести. Скатерть-самобранка, честное слово!

Титов всё же отыскал измятую пятисотку и неуверенно огляделся по сторонам.

Аверин тут же пришёл на выручку.

— Позволь, друг любезный… — Он выхватил купюру из пальцев Титова и метнулся к закопчённому прилавку. — Эй, Равшан, ты куда подевался, чёрт лысый?

От соседней палатки отделился пухленький гном в переднике, трико и кедах; заспешил на зов Аверина, как Маленький Мук.

— Ай, дорогой, чего кричишь так? Ай, ва! Неужто я не признал своего друга Аверина! Ай, богатым будешь!

Аверин показал огромный кулак.

— Равшан, хорош каркать. Лучше пожрать дай — с самого утра ничего во рту не было!

Равшан заботливо закачал круглой головой в голубой тюбетейке.

— Вах! Как так можно?! Так совсем нельзя! Так можно гастрит, язва, больница…

— Умолкни, а! — И Аверин продемонстрировал мятую «пятихатку».

Равшан аж расцвёл. Но тут же от чего-то погрустнел.

— Сейчас что-нибудь сообразим, — узбек засуетился, нырнул в свою будку, принялся чем-то греметь и позвякивать.

Аверин ухмыльнулся.

— Сейчас всё будет. Ты не боись, он денег не возьмёт, — и Аверин протянул ничего не понимающему Титову купюру. — Держи.

— Но… как это? Так ведь нельзя.

— Держи, говорю! Я этого узбека пару раз от этих… бритоголовых отбивал.

— От «скинхедов»?

— Да. Ублюдки чёртовы! — Аверин сплюнул — попал на обнаглевшего кота, что поджидал под столом свою долю. — Обдолбятся на каком-нибудь футбольном матче, цепями обвешаются, раздолбают битами парочку кафе — и всё, герои! Особенно когда их много — своего рода стая, — а ты один! Поодиночке начнёшь ловить, так бегут, заразы, прочь, даже не успев понять толком, чего мне от них нужно.

— Да, не совсем приятная прослойка общества.

— Да куда уж там… Но это так, горстка полупьяных подростков. Куда страшнее другие: те, что и впрямь идейные, готовые за собственные идеалы вершить смерть. Гитлеру на постере поклоняются, марши нацистские слушают, памятники воинам-героям оскверняют, форму армии СС таскают — никак у собственных же дедов трофеи повыкрали! Вот эти-то как раз и есть самые опасные — потому что от них, как и от самого фашизма, не знаешь чего ждать… Куда заведёт эта их прогнившая тропа, в какую клоаку, — Аверин снова сплюнул и для разрядки повалил кота ботинком на грязный пол.

Титов напряжённо молчал.

— Так вот, банда этих отморозков и наехала на Равшана — он тогда на «родном» «Казанском» обитал, — потребовали убраться на землю праотцов или дань платить. А ему куда отсюда деваться, чем платить?.. Дома — семья, дети. Мать с отцом — инвалиды. А работы — нет. Да даже если и найдёшь чего — прожить на копейки, что платят там, у них, за адский труд просто нереально! — Аверин развёл руками. — Вот они и едут к нам, на те самые рабочие места, что мы не в силах заполнить собственными кадрами.

— Потому что эти самые кадры… Хм… Вот они, с нашивками и крестами на рукавах.

— И не только, — Аверин зло махнул в сторону зала. — Неформалы, сектанты, просто лодыри — вот они, наши погрязшие во мраке кадры. Наши непутёвые дети. Те, кто всё же досиживают до выпуска из института — сплошь менеджеры, банкиры и управленцы! А некоторым и вовсе образование не нужно. Есть у меня давешний дружок — ныне владелец автомастерской. Так вот, чтобы дочке после института скучно не было, он возьми, да и купи ей салон красоты. А что, разве право такое не имеет? Пускай малая развлекается, раз больше ничего делать не умеет. Тем более, гламур и тусовки — это смысл всей её жизни. Хотя в большей степени, элементарная зависимость.

Титов пожал плечами.

— Так везде сейчас.

— Тот-то и оно. Но вот только, что эта самая девочка откроет для себя в будущем? Какой она увидит жизнь? Что осмыслит? Какую цель поставит перед собой? Когда она только родилась на свет — у неё всё уже было. Она ничего не достигла, ни за что не боролась, ничто не преодолела. Как ни смешно прозвучит, но ей просто повезло. Наверное, именно в этом и заключается смысл. А как быть с теми, у кого не было ничего изначально? Их философия так же гнила. Все места, где мало платят или заставляют пахать от смены до смены — для них табу! Офис-менеджер, продавец-консультант, помощник юриста — вот манна небесная, остальное их попросту не прельщает! Хотя каждый из них и мечтает жить в роскошном особняке, ездить на дорогущей машине и ни в чём не нуждаться. Они грезят о золотых горах, о Голливуде, о Беверли-Хиллз. Но вот только кто будет водворять эту мечту в жизнь, если работать по-настоящему в нашей стране никто не желает? Кто согласится лезть на высоту для строительства нового дома? Кто пожелает вертеть на морозе гайки? Кто просто пойдёт подметать улицы, чтобы остальным было комфортно гулять? Никто! Никому нет до этого дела! А потому мы и вынуждены пускать внутрь собственных границ чужую рабочую силу. Этот как инъекция, без которой организм не способен жить дальше. Своего рода, нейролептик, что подавил нашу волю, навязав совершенно иную. А пресловутое поколение «некст» будет скатываться и дальше, до тех самых пор, пока — как говаривал сам дедушка Ленин — не провернётся, то есть, не окажется в исходной точке невозврата. Но тогда что же означает такое понятие, как «эволюция»? Похоже, оно больше не несёт смысла. Особенно в современных реалиях. Деградация — вот наш удел.

Титов вздохнул.

— Думаю, ты в чём-то прав. Политика нынешнего государства имеет серьёзные недостатки. И касаются они, в первую очередь, кадров и морали. Мы утратили истину… но, самым невероятным образом, обрели затравленную во времена коммунизма веру. Только вот непонятно, во что или в кого… Однако мы всё ещё в силах преодолеть этот барьер. Исправить закравшуюся в систему ошибку. Именно ради достижения такой цели я и хочу, чтобы ты, Ярослав, меня выслушал, — Титов протянул обратно принятые деньги. — И ещё, я всё же хотел бы заплатить.

Аверин зло отмахнулся.

— Да отстань ты! Говорю же, что это так просто — тебя хотел проверить, что за человек. А о нём, — Аверин кивнул в сторону раскачивающейся чебуречной, — даже не думай — не возьмёт он ничего. Равшан хоть и грязный узбек, а морали и принципов в нём побольше, чем в любом современном студенте, изучающем общие принципы морали и гуманизма. Мы с ним сами потом сочтёмся — лады?

Титов, с сомнением, сунул пятисотку в карман.

— Что ж, так и быть, воля твоя. Но впредь, не советую проверять личностные качества людей подобным образом — можно серьёзно ошибиться.

— Хм, а ты не дурак.

— Просто выискивать подвох именно так — бессмысленно. Если только ты не знаешь изначально, какую цену я готов заплатить за достижение собственной цели.

— И какую цену ты готов заплатить теперь? — Аверин с прищуром посмотрел на невозмутимого Титова.

— Даже не хочешь сперва выслушать меня?

— Потом и выслушаю. Просто если цена меня заинтересует, я буду слушать вдумчиво, а вот если нет…

— Напьешься, как делал прежде?

Аверин недовольно тряхнул головой.

— Не стоит меня снова «лечить».

— И не собирался.

Со стороны чебуречной послышался звон столовых приборов и чурекское бормотание. Спустя пару секунд, из-за покосившейся двери, наспех сколоченной из шифоньера, возник сам Равшан с двумя благоухающими мангалами в одной руке и куском румяного лаваша — в другой.

— Ай, хорошо! — причитал он на ходу, силясь не наступить на активировавшегося кота, что так и норовил заплести спешащие ноги.

— А ну брысь, пошёл! — цыкнул Аверин, подыскивая взглядом что-нибудь увесистое. — Совсем обнаглел, котяра!

— Голод не тётка, — попытался пошутить Титов, но Равшан его тут же перебил:

— Это кто тут голодный? Это Сардина — голодный? Да у него рацион, как у вельможи! Если этот тварь божий голодный, тогда прекрасная Роксана была тихой и скромной! — Равшан всё же досеменил до столика, вручил каждому гостю по скворчащему шампуру и, не церемонясь, отшвырнул кота прочь. — Наглый Сардина — это да!

— Да у него на роже всё написано: хочу халявной сметаны! — Аверин погрозил скрипящему коту кулаком, но тот, словно запрограммированный, заново начал подкрадываться.

Титов понюхал жаркое. Пахло восхитительно. Особенно от прожаренных ломтиков лука, коими было щедро сдобрено пространство между отдельными кусочками мяса.

— Ягнёнок — совсем молодой ещё. Специально для гостей дорогих держу про запас, — Равшан расплылся в добродушной улыбке, затем спохватился, скинул с плеча белое полотенце, устлал им грязный стол и, лишь расправив каждую складочку, водрузил поверх своеобразного свана рассыпчатый лаваш. — Кушайте, приятного аппетита.

— Спасибо, Равшан, ты настоящий… узбек, — Аверин выдохнул, будто перед «стопкой» и принялся за шашлык.

— Спасибо, — Титов отыскал кусочек поменьше, аккуратно снял тот с шампура и кинул подкрадывающемуся коту.

— Ай, зря, господин хороший, — запричитал Равшан, качая головой, — совсем Сардина совесть потеряет теперь. Наглый будет, по столам бегать будет, покоя никому давать не будет.

Титов улыбнулся.

— Да пусть тварь порадуется. Когда ещё меня к вам, сюда, попутным ветром занесёт.

— Так вы заходите хоть каждый день, добрый человек, — мы только рады! — Равшан искренне улыбался, будто малолетний ребёнок, в ожидании похвалы, и хлопал жиденькими ресницами.

Аверин оторвался от трапезы.

— Так, Равшан, хорош языком чесать! Мы сюда побеседовать зашли, причём с глазу на глаз, — разговор у нас серьёзный. Поднимешь?

— Ах, как не понять! — Равшан снова засуетился; принялся бочком пятиться к своей будке, точно любопытный рак-отшельник, которого без дела попросили прочь. — Равшан всё понимает. Ему только намекни, и он сразу не при делах.

— Попить ещё чего-нибудь притащи и можешь курить — больше мы тебя не побеспокоим.

— Сейчас всё мигом, — Равшан скрылся с глаз, точно джин.

Титов ещё раз понюхал шашлык.

— Зря ты так с ним.

— Как?

— Как не с человеком. Ведь сам же только что рассуждал на тему морали.

— Не с человеками — я по-иному разговариваю, — Аверин сорвал зубами с шампура огромный кусок и принялся его усердно пережёвывать, давая понять, что тема закрыта.

Снова возник Равшан. Молча принёс бутылочку красного полусухого. Свертел из помятой газеты кулёк, укрыл им вино, поставил на стол. Помялся на месте, затем снова скрылся в своей каморке. Притих, как испуганное насекомое.

— Ну, так чего у тебя там? — Аверин отложил наполовину опустевший шампур и приложился к горлышку бутылки. — Тебе не предлагаю. Просто знаю, что не станешь.

Титов улыбнулся.

— И тебе не советую.

Аверин состроил кислую мину: мол, ну вот, опять…

Титов тут же сменил тему:

— Я в курсе, что ты первоклассный лётчик.

Аверин резко отстранился от бутылки, злобно глянул на собеседника, добавил глухим голосом:

— Был.

— Что, прости?

— Был. Лётчиком. И как оказалось на деле: совсем не первоклассным. Трус я — вот и весь сказ.

— Не говори так. Мы же знаем, что всё обстоит иначе.

— А как мне говорить? — Аверин захмелел. — Говорю как есть, потому что понимаю, что тебе всё обо мне известно.

Титов потупил взор.

— Известно. Но мне так же известно и твоё собственное мнение относительно всего приключившегося. Точнее официальное заявление.

— Приключившегося… Так ЭТО ещё никто не обзывал — нужно отдать должное твоему остроумию. Что ж, хорошо. Я так понимаю, что беседа пойдёт именно о моём прошлом, — Аверин снова потянулся к бутылке. — Давненько уже его никто не ворошил, как следует. Ты не возражаешь, если я слегка подготовлюсь к очередной экзекуции? Хотя бы самую малость, чтобы не расплакаться вдруг.

— Прекрати! — Титов выхватил бутылку из трясущихся пальцев Аверина, так что тот даже не успел и глазом моргнуть. — Выслушай меня от начала до конца, без вот этого, своего, ёрничества! Потому что больше я за тобой бегать не стану. Это даже не моя прихоть, это прихоть… — Титов внезапно осёкся.

Аверин усмехнулся в ответ.

— Ну, конечно, как я сам не догадался: ты очередной писака, что желает, во что бы то ни было, открыть массам правду! Точнее ту самую утерянную истину. Что живёт на земле такое чудище по фамилии Аверин, живёт и в ус не дует, не смотря на то, что натворило.

— Я не писатель, не журналист… и, вообще, не имею к масс-медиа никакого отношения. Моя фамилия Титов. Я научный руководитель проекта «Юпитер эйси мун эксплорер», сокращённо — «юсси».

— Чего-чего? — Аверин недобро уставился на Титова, словно тот отнял у него игрушку и теперь размахивал ею перед носом, прикрываясь грозными родителями.

— Я — учёный. Обычный ботаник в очках, что ещё со школьной скамьи носится с атласами звёздного неба! И мне нет никакого дела до прошлого какого-то там лётчика, чудом уцелевшего в авиакатастрофе где-то под Москвой!

— Тогда чего же ты хочешь? — Аверин был серьёзен как никогда. — Чего тебе от меня нужно?

— Мне нужен второй пилот. Точнее всем нам.

— Пилот??? Но почему именно я? Кому это: нам всем? И куда я должен лететь, что именно пилотировать? Да я уже сроду забыл, как это делается! — Аверин чесал затылок, силясь прочесть по выражению лица собеседника хоть что-нибудь.

Титов был непроницаем.

— К сожалению, я не могу ответить на все, интересующие тебя вопросы, пока мы не договоримся окончательно о нашем сотрудничестве, Ярослав. Но на некоторые всё же могу. Например, на тот, куда именно нужно будет полететь.

Аверин ждал молча.

— Наша организация, совместно с Европейским Космическим Агентством (сокращённо ЕКА), занимается разработкой проекта, предусматривающего запуск к Юпитеру автоматической межпланетной станции, — Титов как-то мрачно улыбнулся и тут же оговорился: — Точнее занималась.

— Как это?

Титов вздохнул. Отрицательно качнул головой.

— Я же сказал: не всё сразу.

— Хм… Ладно, — Аверин безразлично махнул рукой. — Бухти дальше.

— Так вот, первоначальный проект предусматривал запуск автоматической межпланетной станции Европейского Космического Агентства для изучения системы экзо-планеты Юпитер, главным образом — спутников Ганимед, Европа и Каллисто на предмет наличия у этих лун подповерхностных океанов жидкой воды.

— Так у Европы эти океаны и есть, — Аверин состроил кислую мину. — Об этом ещё в школьных учебниках пишут.

— В них много чего пишут. И много кто. Так вот, реализация миссии заключалась в том, что программа ЮССИ могла бы принести ответы на основные вопросы, касаемо определения потенциальной обитаемости Солнечной системы вне Земли. Кроме того, особое внимание было бы уделено исследованиям уникальных магнитных и плазменных взаимодействий Ганимеда и Юпитера. Миссия была утверждена второго мая две тысячи двенадцатого года в качестве основной, класса Л-1, в рамках программы «Космическое мировоззрение» на пятнадцатый — двадцать пятые годы.

— И причём же тут именно мы?

— Полгода назад ЕКА и «Роскосмос» подписали соглашение об участии России в проекте — именно из-за этого события всё и изменилось кардинальным образом.

— И в чём причина?

— Как вам сказать…

— Скажите как есть.

— Хм… Это не так-то просто сделать. Ну да ладно… Дело в том, что полёт будет не автоматическим — к Юпитеру полетят люди. А то, на чём они полетят, есть только у нас, — Титов умолк, словно позволяя своему слушателю переварить уже услышанное. Однако молчал он недолго: — Вы рассматриваетесь, как потенциальный кандидат на участие в экспедиции в качестве второго пилота — почему именно так, сказать не могу. Пока. Вот ваш билет в космос, — и Титов протянул ничего не понимающему Аверину билет на электричку.

США. Вашингтон. Округ Колумбия. Зал совещаний штаб-квартиры НАСА. «Кольцо».

Элачи оглядел притихший зал. Собственно, само определение: «притихший зал» — сразу же утрачивало всяческий смысл, особенно если учесть факт того, что кроме самого Элачи и замершего напротив него Первого заместителя руководителя НАСА Лори Гарвера — в зале совещаний не было ни души. Однако именно в такой обстановке пустота давила похлеще самой ожесточённой суеты, затеянной в твою честь, ради одной единственной цели: стереть в порошок сознание! Стены, мебель, потолок, кулер в дальнем углу зала, люминесцентные лампы в своих зарешечённых нишах, мерцающие мониторы компьютеров, жалюзи на окнах — всё смешалось в единой клубок негатива, затаилось и пристально наблюдало, не желая пропустить ни одного сыгранного эпизода.

«Реалити-шоу “Припёртый к стене”, где в качестве главного участника выбран я, собственной персоной! — Элачи непроизвольно улыбнулся и снова принялся за кутикулы. — Ни бестолковые практиканты, ни вымуштрованные техники, ни бесполезные замы — никого из этих инертных амёб нет даже в пределах Восточного побережья! За них всех вынужден отдуваться я один. За них всех! И за этого затейника Шэмьё, гори он веки вечные в адском пламени!»

Элачи почувствовал, как в очередной раз заходится сердце, и тут же поспешил себя успокоить:

«Тише, глупенький, на это и рассчитана затянувшаяся пауза: чтобы ты, ещё перед началом эфирной “склоки”, накрутил себя до потери пульса, превратившись в лабораторную крысу, что, с замиранием сердца, ждёт очередного эксперимента над собственным сознанием — разве не так поступал ты сам? Слышишь? Успокойся, не так уж Гарвер и страшен, по сравнению с теми, другими, что прячутся в темноте, поджидая подходящего момента. Момента, когда наступит ночь, и спустятся сны…»

Элачи вздрогнул, принялся неловко массировать переносицу, так и норовя попасть указательным пальцем в глаза.

Гарвер уловил это движение. Отложил толстую папку. Откашлялся.

— Элачи, с вами всё в порядке? У вас не совсем здоровый вид. Точнее: выглядите просто ужасно.

Элачи притих, точно пойманный в силок заяц. Прищурился. Глянул на склонившегося босса, силясь прочесть по его лицу свою судьбу — естественно не вышло.

Гарвер отодвинул папку ещё дальше: так, словно это был школьный дневник, в который строгий учитель не преминул написать замечание нерадивому ученику, после чего решил прочитать нудную нотацию. Просто так, для галочки, чтобы неповадно было впредь идти на поводу у непослушания.

Гарвер постучал пальцами по столу. Проследил реакцию Элачи. Снова заговорил тоном, не сулящим ничего хорошего:

— Вы хорошо спите по ночам, Элачи?

Элачи почувствовал, что задыхается — вот, оно: началось! Причём совершенно не так, как предполагал он сам!

Гарвер, не дожидаясь ответа, продолжил:

— Судя по всему, нет. А знаете почему?

Элачи с трудом удержался, чтобы не кивнуть.

«Хрен тебе, душежор проклятый! И не из такого жидкого дерьма выбирались! Главное вида не подавать, как всё обстоит в действительности… Как в душе всё мерзко и промозгло!»

Гарвер словно прочитал эту мысль. Усмехнулся.

— Как правило, люди, подобные вам, страдают от собственного же упорства.

— Это как же так? — Элачи всё же решился прощупать собеседника.

— Очень просто. Любопытство толкает вас на необдуманные поступки, а отступление от принятых норм и правил — и вовсе провоцирует неадекватные действия, направленные на, якобы, обретение смысла происходящего. Причём во время этого своего шараханья из крайности в крайность, — которое подобный вам контингент называет поиском, — вы даже на миг не желаете задуматься над тем, что станете делать потом, когда та самая, утраченная некогда истина всё же откроется вам.

Элачи побагровел.

«А ведь Шэмьё в чём-то был прав… Ещё во время разговора в библиотеке Милликена, когда всё только начиналось! Тогда понятно, отчего он снюхался с русскими. Точнее для чего именно!»

Гарвер следил за реакцией Элачи похлеще дознавателя на допросе. Затем спросил:

— Так что там?

— Что — где?

— В ваших снах, Элачи. Что там поселилось?

Элачи почувствовал дрожь во всём теле.

«Какая к чёрту дрожь! Просто щетина дыбом!!! Но куда гнёт этот самодовольный паршивец, возомнивший себя невесть кем?!»

Элачи деликатно откашлялся. Изобразил на лице полнейшее недоумение.

— Боюсь, что не совсем правильно понял вас, господин Гарвер. Вам интересны мои сны?

Гарвер с секунду молчал, потом громко рассмеялся, отчего на ладонях Элачи выступил холодный пот.

— Элачи, друг мой, я посмотрю, вы неплохо держитесь. По крайней мере, стараетесь не пасть ни лицом, ни духом, не смотря ни на что. Похвально.

— Чего тут похвального? — Элачи разозлился. — Куда вы всё клоните?!

— Хорошо, тут я вам уступлю, Элачи, — Гарвер мрачно улыбнулся. — Но больше поблажек не ждите.

Элачи снова притих.

Гарвер принялся давить на психику: с минуту наливал из графина в стакан воду, приблизительно столько же любовался кружащими за стеклом сосуда пузырьками… Затем всё же двинул запотевший стакан к рукам Элачи.

Элачи с превеликим трудом поборол желание вцепиться в холодное стекло — ладони вспотели уже настолько, что под ними, на поверхности стола, образовались два полноводных озерца, вид которых, вне сомнений, добавил бы оппоненту дополнительных бонусов.

Гарвер смотрел в глаза Элачи и вещал, точно архангел, явившийся на свет божий с пророческой мессией:

— Ваши сны пропитаны тьмой, Элачи. Тьмой, в которой вы видите жизнь. Вы видите жизнь, что царит, невзирая на темень. Но на что похожа эта жизнь?

— Круг.

— Простите, что? — Гарвер резко подался вперёд, отчего Элачи чуть было не кувырнулся с кресла. — Что вы только что сказали? Повторите, ну же!

Элачи хрустнул шеей — просто так, не пытаясь ничего показать или доказать. Элементарно затекли суставы. Во всём теле — с головы до пят!

— Я сказал: круг. Точнее кольцо.

Гарвер откинулся на спинку кресла. В данный момент он походил на питона, который, попеременно, то сжимает кольца своего тела, силясь придушить несносную жертву, чтобы та не трепыхалась, чиня лишнюю суету, то осознанно ослабляет хватку, дабы сохранить жизнь и продлить смертельную игру.

— Кольцо. Почему вы это сказали, Элачи?

— Потому что так всё устроено.

— Что?

Элачи довольно кивнул.

— Я, может быть, и нахожусь у вас в подчинении, господин Гарвер, но это ещё ни о чём не говорит. Это не значит, что я несносный критин, которым можно просто так подтереть зад собственного эго, после чего, не задумываясь, выкинуть прочь! Я многое понимаю, а после беседы с Шэмьё, я, в придачу, ещё и кое-что знаю.

Гарвер молча тёр подбородок. Потом медленно проговорил:

— Я начал с тьмы и тьмою кончил. Хм, а вы и впрямь тот ещё фрукт, Элачи. Это надо же, прикинуться беззащитной овечкой и снисходительно наблюдать за бравадой недальновидного мясника. С другой стороны — глупо, особенно если учесть, что концовка от этого вряд ли существенно изменится.

— Вы и впрямь остряк, ей-богу. Может мне тоже начать играть в аналогии?

— Что ж, попробуйте.

— А что, если мясо овечки окажется отравленным?

Гарвер снова улыбнулся.

— Сейчас вы мне снова нравитесь, Элачи. Особенно тем, как держитесь в неприятной для себя обстановке, — Гарвер протяжно выдохнул, помедлил, снова заговорил: — Однако то, что вы выкинули, кроме как изменой, никак больше и не назовёшь.

— Изменой??? — Элачи аж привстал. — Вы ничего не путаете, господин Гарвер?

Гарвер постучал пальцем по папке.

— Знаете что это такое?

Элачи засопел.

Гарвер кивнул, всем своим видом давая понять, что оценил реакцию собеседника.

— Это нейтронная бомба замедленного действия, которая только и ждёт подходящего момента, чтобы обрушиться внутрь себя, чиня повсюду хаос! Элачи, она ждала того самого момента, что устроили вы, на пару с достопочтенным господином Шэмьё! Ладно, тому уже под семьдесят, но вы, Элачи, грамотный специалист — да какое, там, специалист: вы руководитель Лаборатории реактивного движения — подшефной нам организации! Вы пример подражания для собственных сотрудников! Вы — будущее НАСА, на которое наша организация тратит баснословные суммы!.. А вы никогда не задумывались, откуда берутся эти самые суммы? Вы бывали в сенате? Бились там за бюджет с твердолобыми сенаторами? Бросались эфемерными обязательствами, — которые, ко всему, просто нереально осуществить, — с той лишь целью, чтобы прибрать к рукам побольше денег добросовестных налогоплательщиков?! Нет? Тогда какое вы имеете права рушить ту систему, что мы выстраивали десятилетиями, пока вы с Шэмьё вынашивали свои авантюрные планы? — Гарвер умолк, но лишь на секунду, после чего завещал с ещё большим упорством: — Вы кинули на плаху всех, Элачи. Боулден сутки напролёт проводит в Белом Доме. Я вынужден мотаться между Пентагоном и НАСА, силясь отвести вас от края бездны! То, что творится в самом НАСА, иначе, как клиникой для душевнобольных и не назовёшь! И только вы, Элачи, катаетесь, будто сыр в масле, которому ни до чего нет дела! Более того, устраиваете эксперименты, о последствиях которых даже помыслить не можете. Да-да, не смотрите так, я в курсе всего произошедшего в Мэринелэнде. Я в курсе тех смертей. И не только тех.

Элачи мрачно кивнул.

— В этом я с вами, господин Гарвер, полностью согласен. Здесь только моя вина — непосредственно перед началом эксперимента, Шэмьё пожелал дать «откат», но я его не послушал. Думал, он сменил позицию из-за сотрудничества с русскими.

— Почему вы и после этого ничего не предприняли?! — Гарвер аж затрясся. — Ведь это же национальная измена!

— Да какая измена? — Элачи покачал головой.

— Что? — Гарвер грохнул кулаком по столу. — Элачи, да вы в своём уме?!

— А вы в своём, когда говорите про поселившийся в моих снах мрак?!

Гарвер надул ноздри — на секунду Элачи показалось, что находись они сейчас не в стенах офиса, а где-нибудь вдали от цивилизации, Первый заместитель руководителя НАСА его попросту бы придушил! Голыми руками.

Элачи усмехнулся, стараясь хоть как-то разредить обстановку.

— Шэмьё выбрал единственно правильный путь: он обратился к русским, потому что, на данный момент, если кто и может познать истину, так это именно они — потому что они и по сей день стремятся к звёздам, не смотря ни на что! Они летят туда, сквозь тернии, в отличие от нас с вами! — Элачи развёл руками и добавил уже более сдержанно: — Мы же взяли в каждую из рук по вязальной спице и пронзили собственные глаза, в надежде, что та самая тьма — из больных снов — придёт к нам по первому зову. Зачем упираться, строить космические корабли, отправлять людей к звёздам, когда можно просто сидеть и ждать, пока тьма сама не вырвется из наших кошмаров! Ведь она вырвется, особенно когда каждого из нас окутает невосприимчивость к окружающей среде.

Элачи умолк. Взял стакан и залпом осушил его. Огонь в груди угас, но ненадолго.

Гарвер молчал. Он смотрел куда-то в противоположный конец залы, поверх головы Элачи, будто силился разглядеть за призрачной чертой мироздания что-то значимое, что изначально, по какой-то неведомой причине, не заметили, или всё же заметили, но не пожелали придавать огласке, страшась пресловутого выхлопа масс.

— Знаете, Элачи, НАСА закрыла аэрокосмическую программу вовсе не из-за того, что надеялась подобным образом заткнуть дыру в бюджете. И даже не в целях экономии человеческих и материальных ресурсов. Отнюдь. Всё обстояло куда проще и ужаснее, да и обстоит поныне, — Гарвер вздохнул. — То, что транспортировал на Землю спускаемый модуль «Апполон-11» повергло в шок многих политиков США, допущенных в те годы к грифу «Секретно». Оно не даёт покоя политикам нынешним, потому что оно и впрямь живое — не смотря ни на что, Элачи. Оно живёт в нас и будет жить до скончания времён, потому что известный нам мир — похож на тот самый круг или кольцо. На клетку, внутри которой дозволено лишь выживать и только. Выживать в угоду чудовищному эксперименту. Они не пустят нас к звёздам, Элачи, — как бы упорно не рвались в небеса мы сами, — так как нашему существованию отведена совершенно иная роль. НАСА отказалась от полётов в космос именно поэтому: потому что данность — бессмысленна. Так что не вам нас судить, Элачи. Просто постарайтесь сдержать Их в себе. Они знают, что вы прознали про Них, а значит, Они не отступятся от вас. Ни в этой жизни. Ни в этом мире. Ни где бы то ни было ещё. Никогда, — Гарвер равнодушно улыбнулся. — И ещё: на вашем месте, особенно после нашего сегодняшнего разговора, я бы старался спать как можно реже.

Украина. Одесса. Дельфинарий «Немо». «Решение».

— Пустите! Да пустите же меня! — Светлана отмахивалась от приставучих рук, но те всё не желали отпускать её запястий. — Я всё маме с папой расскажу!

Сделалось больно. Появились первые слёзы. В груди заклокотало.

Над ухом прозвучало:

— Девочка, тише. Возьми себя в руки. Отзови собаку. Слышишь?

Мухтар рядом злобно рычал.

Светлана, что есть сил, вцепилась в натянутый поводок, заставляя себя не замечать шлейф бьющего в лицо перегара.

— Мухтар, не тронь его!

— Вот так, молодец, мальчик. А теперь веди-ка свою хозяйку отсюдова — представления сегодня не будет.

— Да какое представление! — снова вскипела Светлана. — Я же не вижу ничего! Я к другу пришла! Я чувствую, что что-то случилось. Я уверена!

— Ещё бы, не случилось. По телевизору только об этом и трезвонят с утра до ночи. Было бы странно, если бы ты, напротив, ни о чём не догадывалась! — Прозвучал гнусавый смешок.

Светлана сжала кулачки.

— Что с Мячиком?! Отвечайте!

Ответом была тишина.

Светлана ощутила присутствие кого-то ещё. Нет, не кого-то. Это был Евгений Валерьевич — местный дрессировщик дельфинов. Его Светлана распознавала по запаху: от Евгения Валерьевича постоянно пахло рыбой — кормом для дельфинов.

В груди оттаяло застывшее сердце. Светлана потянулась на спасительный запах морской соли, что просто дурманил сознание, утягивая за собой.

— Евгений Валерьевич!.. — Голос предательски дрогнул — Светлана не выдержала и шмыгнула влажным носом. — Евгений Валерьевич… Что с Мячиком? Что со всеми?!

Её плечи обхватили сильные руки.

В ушах засвистело. Светлана почувствовала телом тёплую грудь и упругое сердце. С души свалился камень — сделалось легче дышать и мыслить, в висках ритмично пульсировало.

— Саныч, ты чего, совсем что ли из ума выжил с этой своей «синькой» — чего к ребёнку привязался без дела?

— Так вы же сами утром нынче поучали, чтобы я никого в течение дня не пропускал… а ребятню, в особенности, спроваживал… — Саныч замялся, но потом всё же закончил свою нехитрую хмельную мысль: — Вот я и спроваживаю… ребятню всяческую… а она так и норовит мимо прокрасться… ребятня эта…

— Какая же это ребятня? — Евгений Валерьевич подкинул ойкнувшую Светлану вверх, — будто мячик, — и пока та летала под сводом потолка, поудобнее перехватить руки. Затем ловко поймал визжащую от восторга девочку, и дунул в затылок. — Это же лучшая подружка нашего Мячика! А ты: ребятня, да ребятня… Неужели не заметил до сих пор, как им хорошо вдвоём, петкиль ты старый!

Светлана чуть было не разревелась от воодушевляющего потока столь тёплых слов.

— Я как лучше хотел… — снова принялся за своё сторож Саныч. — Вы же сами просили…

— Ясно всё с тобой, — заключил Евгений Валерьевич, опуская невесомую Светлану на пол. — Идём, милая, чего с этим старым чемоданом разговаривать. Мячик тебя наверняка уже заждался, ведь… — Евгений Валерьевич осёкся. — А ты почему так исхудала, Светлана? — спросил он, спустя непродолжительную паузу. — На тебе лица нет. Нужно питаться. Обязательно. Как бы грустно не было на душе. Нужно жить, не смотря ни на что — только так ты снова обретёшь свет… точнее случайно утерянное счастье.

— Я знаю, — Светлана вздохнула, оправила съехавшее набок платьице, попыталась улыбнуться. — Вот и Мячик так всё время говорит… А что значит: ВЕДЬ?

— Ведь?..

Светлана уловила ритм ускорившегося сердца.

— Вы не договорили. Евгений Валерьевич, что случилось? Ведь просто так никто не станет отменять представление.

Евгений Валерьевич тяжело вздохнул.

— Ты права, Светлана. Порой мне кажется, что от тебя совсем ничего нельзя утаить — каким-то непостижимым образом, тебе удаётся читать чужие мысли, словно книжные страницы. Я это не к тому, что взрослые непременно пытаются утаить истину, не подумай. Просто ты ещё ребёнок, согласись, а ребёнку ни к чему думать о плохом. Тем более, получать весь этот негатив от беспечных взрослых. По крайней мере, это неправильно. Понимаешь меня?

— Я всё понимаю, Евгений Валерьевич. Мячик научил меня разбираться в чувствах — чужих и собственных, — отличать плохое от хорошего, просто размышлять, о том, о сём…

— Ты и впрямь понимаешь его…

— Понимаю. И он от меня ничего не скрывает. Он называет вещи своими именами, даже те, от которых потом долго не получается заснуть. Особенно после того, как не стало родителей… — Светлана осеклась.

Евгений Валерьевич по-дружески положил свою широкую ладонь на дрожащее плечо девочки.

— Светлана, крепись — нужно быть сильной и стойко переносить утраты. Не стоит пускать холод внутрь себя, иначе он может поселиться в груди навечно. А тогда станет совсем худо.

Светлана с трудом кивнула.

— Я держусь, честно! Правда, пока у меня это плохо получается. Но я всё равно стараюсь, Евгений Валерьевич! Честное-причестное!

— Тише, всё в порядке, милая, — Евгений Валерьевич погладил напрягшуюся девочку по распущенным волосам. — Так о каких же вещах тебе «рассказывает» Мячик?

— Он рассказывает о Них.

— О них? Но кто они такие, и почему Мячик рассказывает именно о них?

— Я не знаю. Дело в том, что Они живут во тьме, там, где вроде бы ничего не может зародиться, даже материя. Но Они почему-то все равно живые… Точнее мыслящие. Странно.

— Что ж, ясно, Светлана. Для своего возраста ты неимоверно складно мыслишь, но это нормально, особенно, если учесть твоё душевное состояние, — Евгений Валерьевич помолчал, размышляя о чём-то своём, однако тут же быстро-быстро заговорил, словно опасаясь быть неправильно понятым: — Ты, Светлана, главное не подумай, что я не верю в вашу с Мячиком дружбу и в то, что он тебе открывает — я совсем про другое.

— Я знаю, Евгений Валерьевич, — вы пытаетесь меня поддержать, — Светлана вновь натужно улыбнулась. — Спасибо вам за это. Вы очень хороший человек и совсем не заслужили одиночества. Так что же случилось?

Евгений Валерьевич напряжённо вздохнул, потом всё же заговорил в полголоса:

— Что-то произошло. Во всём мире. Понимаешь, Светлана, случилось что-то, отчего животные синхронно повели себя не совсем адекватно. И дельфины в том числе. Я не знаю, что именно спровоцировало панику; животными овладела неведомая сила. Истинный ужас, который отчего-то не пожелал коснуться человеческого сознания. Он словно брезговал им, или же не считал нужным заявлять о себе в открытую. Неистовствали лишь животные, а люди были вынуждены просто лицезреть предписанное свыше, не в силах хоть как-то повлиять на происходящее безумие. Сотни морских млекопитающих выбросились на берег, птицы бились о небоскрёбы, крысы бегали вдоль улиц, не зная где найти укрытия. Это походило на преисподнюю.

Светлана почувствовала в груди пустоту.

— Я знаю, почему так.

— Знаешь? Но откуда?

Светлана вздрогнула.

— Не могу объяснить. Наверное, нафантазировала. Так что с Мячиком?

— С ним всё в порядке, Светлана, можешь в этом сама убедиться.

«Здравствуй, Светлана. Я скучал без тебя».

Светлана тут же позабыла про Мухтара, Евгения Валерьевича и бестактно прерванный разговор.

«Здравствуй, Мячик! Ты не представляешь, как я рада тебя слышать!» — Светлана бросилась к бортику бассейна, в усмерть перепугав обслуживающий персонал дельфинария и самого Евгения Валерьевича.

Мухтар прыгал на месте, разоряясь предупредительным лаем, — Светлане было всё равно.

— Светлана, не так быстро!

— Всё в порядке, Евгений Валерьевич, не беспокойтесь за меня!

— Озорница, — Евгений Валерьевич искренне улыбнулся. Присел. Потрепал поскуливающего Мухтара по чёрной холке. — Присматривай за хозяйкой, дружище. Договорились? Ей необходима твоя забота.

Мухтар гортанно пролаял. Засеменил вслед за Светланой, путаясь в растянувшемся поводке.

Девочка свесилась с бортика и полоскала руками в воде.

Мячик замер в полуметре. Пустил ложную волну.

Светлана шарила перед собой, но ничего не находила.

«Мячик, ну где же ты?..»

Мячик подплыл к бортику, выглянул из воды и мягко клюнул девочку в нос.

Светлана от неожиданности села, чувствуя, как прохладная вода насквозь пропитывает тонкое платьице.

Мячик засмеялся, Светлана следом.

Какое-то время они молча играли: Мячик заплывал на глубину, натужно смеялся, после чего возвращался обратно и выскакивал на бортик бассейна; Светлана щекотала его гладкие бока, пытаясь непременно дотронуться до холодного носа.

Затем веселье прекратилось.

«Мячик, я чувствую, что что-то не так. Ты какой-то не такой сегодня. Тебя что-то тревожит? Что случилось?»

Мячик долго молчал, раскачиваясь на искусственных волнах у самого бортика. Затем всё же «заговорил»:

«Случилось страшное, Светлана. Мои сородичи всё же рискнули пойти за мной, более того, им удалось меня выследить. Точнее не меня, а тот мир, где я оказался по чужой воле, но…»

«Что «но», Мячик? Ну же, рассказывай!!!»

«Они не смогли прорваться. Их задержали. А потом устроили над ними жестокую расправу!»

«Господи… Что же это такое?!»

«Это зло, Светлана. Я уже говорил, что на Земле оно сдерживается человеческим сознанием. До поры до времени, но всё же сдерживается. Однако там, где сознания нет, свет оказывается во власти Тьмы».

«Я, кажется, поняла… — Светлана закусила указательный палец. — Именно в таких местах тьма может беспрепятственно прорваться наружу, в наш мир!»

«Именно потому космос так опасен — ты отчётливо уяснила истину, какой бы жуткой та не была».

«И что же случилось с твоими друзьями?»

«Не знаю. По всей видимости, их обманом заманили в ловушку — туда, где напрочь отсутствует свет. Затем принялись истязать. А когда боевой дух моих товарищей всё же дрогнул, в их сердцах поселилась бездна. Они ушли на ту сторону, а в реальности воцарилось очередное зло».

«Ужасно, — Светлана побледнела. — А что если прилетит кто-нибудь ещё? На выручку им и тебе?»

«Вряд ли, Светлана, — Мячик помолчал. — Единственное, что успели предпринять мои соплеменники перед смертью — это бросить в вечность сигнал предупреждения, в надежде, что тот всё же достигнет адресата и к Земле больше никто не полетит».

«Сигнал?»

«Да. Но учёным каким-то непостижимым образом удалось перехватить этот сигнал. Соответственно и они теперь знают о нём. Именно суть сигнала породила на Земле хаос, из-за которого погибли сотни животных».

Светлана запрокинула голову, словно силясь мысленно вознестись на небеса.

«Но почему так? Неужели люди настолько плохие, Мячик?»

«Нет. Страшно то зло, что вами движет, а сам человек, по сути, невинен. Ваша жизнь начинается с безоблачного детства, просто потом с вами что-то происходит. Что-то такое, что порождает на свет монстров».

«Это похоже на конвейер».

«Не думаю, но возможно всякое».

«Но как же этот сигнал мог повлиять на то, что случилось на Земле? И что, вообще, случилось?»

«Кто-то беспечный решил посмотреть, как поведут себя земные дельфины, услышав неизвестный сигнал, так похожий на их «смех». Однако «смех» услышали не только дельфины — его услышали все обитатели животного мира, за исключением человека».

«И?..»

«Кисточка выбросилась на бортик бассейна. Из-за сковавшего её сознание ужаса. Она не смогла пережить тьму, явившуюся следствием обретения истины. Кисточки больше нет».

Светлана почувствовала, как сердце сбилось с былого ритма. Грудную клетку сдавило, а на глаза в очередной раз навернулись жгучие слёзы.

«Нет… Нет… Этого не может быть. Кисточка не могла уйти просто так, вслед за моими родителями — это несправедливо! Мячик, скажи, что я сплю, а всё происходящее вокруг, просто очередной дурной сон, что не желает отпускать моё сознание в реальный мир! Пожалуйста, Мячик, иначе я этого просто не вынесу!»

«Прости, Светлана, но, боюсь, я не в силах превратить реальность в сон. Это превыше моих сил».

Светлана заплакала.

Мячик высунулся из воды. Вновь клюнул девочку в нос. Засмеялся.

«Прости меня, Светлана, я не должен был говорить тебе про Кисточку… да и про всё остальное тоже. Так было бы лучше… для тебя».

«Нет, не лучше! — Светлана встрепенулась, силясь унять безудержное горе, что сковало каждую клеточку её тела. — Стало бы только ещё хуже! Потому что ложь — та же самая тьма! Ты ведь это и сам прекрасно понимаешь, Мячик».

Мячик кивнул — на голые коленки Светланы накатилась прохладная волна.

Светлана коснулась пальцами воды. Сжала ладонь в кулак. Попыталась сдавить ускользающую стихию. Тщетно. Между пальцами возник стремительный водоворот. В душе ничего не осталось, лишь сплошное безразличие к шумящей вокруг действительности. Водяная воронка словно поглотила эмоции.

Светлана ойкнула. Поднесла ладонь к губам. Лизнула влажную кисть.

«Солёная… Как слёзы. Вода тоже скорбит по Кисточке. Она, как и мы… живая».

«Вода — превыше всего живого».

«Как это?»

«Очень просто: жизнь зародилась именно в воде. Соответственно, данная стихия неподвластна Тьме. Мне кажется, я кое-что понял».

«Что же ты понял, Мячик?»

«Я понял, что лететь куда бы то ни было сквозь космический мрак — бессмысленно и опасно».

«Ты про предложение Титова?»

«Да. И не только».

«Но ведь ты же сам не раз и не два говорил, что полёт — это мой единственный шанс обрести свет! Да и твой тоже: ведь именно так ты сможешь вернуться домой, Мячик!»

«Всё верно, Светлана. Но на тот момент я и помыслить не мог, насколько окрепло земное зло, как далеко оно зашло и чем именно подпитывается извне. Лететь нельзя, потому что космос — целиком в Их власти! Можно лишь «плыть», но, боюсь, у меня не хватит сил даже на то, чтобы перенести себя».

«О чём это ты, Мячик?»

«Существует способ перемещения между мирами одной лишь силой мысли — мой народ называет это: «плыть» сквозь пространство. Именно так я и проник в ваш мир».

Светлана сглотнула недоумение.

«Разве можно плавать между мирами?»

«Можно. И это очень просто, правда отнимает много сил, которые затем проблематично восстановить. Потому всё это время я и надеялся на человечество. Однако я ошибался: уже слишком поздно».

«И что же теперь делать?»

«Нужно их остановить».

«Титова?»

«Да. Потому что экспедицию ждёт та же судьба, что и моих соплеменников. Зло сначала их заманит, а потом… Ты должна предупредить Титова о грозящей опасности! Иначе, быть беде».

«Я… Я… Я не знаю… Мячик. Я так долго жила с надеждой всё же увидеть свет, а теперь, получается, всё просто рухнуло, распалось на части, а я сама вынуждена барахтаться в чёрной мгле, которая так и норовит засосать меня с головой! Я не хочу туда, Мячик! Не хочу навеки во тьму! Пока были живы мама и папа — ещё ладно, но сейчас… Я ведь теперь не могу уснуть даже! Эта тьма… она повсюду, Мячик. И мне кажется, она меня настигает!»

«Светлана, не иди на поводу у паники. Та тьма, в которой ты сейчас тонешь, ничто по сравнению с Тьмой, что может поджидать Титова и его людей в другом мире. Это всё зло — оно влияет на тебя, чтобы запутать сознание. Оно забирает близких, друзей, отнимает надежду, но… Однажды я снова смогу «плыть», и вот тогда-то мы и ринемся навстречу настоящей надежде, а не её эфемерному двойнику, что может строить лишь неясные фантомы!»

«Боюсь, я не в силах ждать так долго, Мячик. К тому же ещё неизвестно, когда ты восстановишь утраченные силы. Я могу не дожить… а если и доживу, то… в своём ли я буду уме — вопрос».

«Прости, Светлана. Я тебя очень сильно подвёл. Но я хотел как лучше. Прости».

«Всё в порядке, Мячик. Если кто и виноват, так это я сама: поверила в мечту, превратила эту мечту в смысл всей своей жизни, соответственно, утратила самое дорогое. Теперь же оглянулась и поняла, что сижу на руинах собственных надежд, изливая душу единственному другу».

«Не думай так, Светлана».

«Я не знаю, как ещё думать! Я окончательно запуталась. Я знаю, чего именно делать нельзя, но так же я прекрасно понимаю, что отговорить меня от задуманного не сможет никто в этом мире! Так как же быть? Идти на верную гибель или же вновь отдаться на волю призрачной мечте, в надежде, что та, со временем, наполнит собой реальность! Ну же, Мячик, ответь мне, прошу!»

«А что подсказывает твоё сердце, Светлана?»

«Сердце?.. Оно уверено, что там, куда зовёт Титов, я обрету не только свет и тепло, но и что-то ещё».

«Что ж, похоже, человеческая душа — и впрямь потёмки. Я слегка касаюсь твоего сознания и понимаю, что ты уже всё для себя решила. Причём, давным-давно».

«Да, я всё решила для себя, Мячик, — Светлана вздохнула. — Прости меня, но я должна увидеть ту Тьму, что забрала моих родителей! Да, я прекрасно понимаю, что катастрофа случилась именно поэтому: чтобы я не отговорила Титова лететь. Хотя вряд ли бы он прислушался к мнению калеки. Но, так или иначе, я должна это сделать! Раз я ни при чём, тогда я хочу увидеть то, что причём во всей этой истории!»

Мячик долго молчал.

«Удачи тебе, Светлана».

Россия. Екатеринбург. Улица Блюхера. Михайловское кладбище. «Скорбь».

Они стояли, взявшись за руки, у холмика свежей могилы, и молчали.

Александр Сергеевич ощущал внутри себя пустоту. Как будто из его тела насильно выкачали всё прежнее тепло. До основания, так что утратился всяческий смысл дальнейшего существования.

Александр Сергеевич вздрогнул, однако тут же приструнил себя, не желая выдать засевшего в груди негатива, — Альке он сейчас ни к чему!

«Чего это ты такое городишь, старый дурень: про утраченный смысл жизни! Вот он, стоит совсем рядом, вцепившись в ладонь, так что кончики пальцев уже еле заметно покалывает! И это вовсе не эфемерный смысл чего-то иррационального, это живой человечек — пускай ещё маленький и мало чего понимающий, но уже не беззащитный и, более того, самоопределившийся! Он такой любимый! И такой светлый. Как светлячок в спичечной коробке — его тоже долго силишься выловить во всепоглощающей тьме, а потом так же сильно страшишься потерять, отвлёкшись на что-нибудь незначительное! Да, Алька неудержимо взрослеет, так что уже способен на решительные действия и поступки, а это значит одно: к чёрту лысому все эти домыслы, относительно того, как быть дальше! Анна взрастила замечательного сына… внука… человека. Пускай он ещё и в самом начале своего пути, но сути дела это не меняет. Очередная искорка низкого солнца забрезжила на рассвете дня, а это… Это многое определяет, даруя суетливой жизни ещё один шанс. Шанс на исцеление, какой бы въедливой ни оказалась проказа».

Александр Сергеевич улыбнулся. С трудом оторвал взор от могилы дочери. Посмотрел на Альку.

Внук смотрел перед собой и жевал нижнюю губу — о том, что сейчас творится у него в душе, можно было только догадываться.

Александр Сергеевич не стал лезть в душу мальчика; он просто собрал остатки сил и, в ответ, сжал Алькину ладошку.

Внук вздрогнул, глянул на деда. Тонкие губы дрогнули, растянулись ещё шире, словно у резиновой куклы. Зашелестели слова:

— Деда, почему так больно? Вот здесь, под ямочкой… — Алька дотронулся свободной рукой до груди и потёр синтепон курточки чуть выше пупка. — Там словно поселился кто-то чужой. Он хочет, чтобы я заплакал, а я не знаю, как быть: терпеть и дальше или попросту сдаться?

Александр Сергеевич присел на одно колено, заглянул в покрасневшие глаза внука.

— Алька, это вовсе не чужой. Это душа. Она мечется, не в силах снести утраты. Именно от того тебе так плохо.

— Так как же мне быть, деда?

Александр Сергеевич вздохнул, оглянулся на осеннюю унылость.

Редкие берёзки, с остатками жёлтой листвы, пестрели на фоне голых лип. Последние словно сдались на волю небес, заранее пустив внутри себя зимнюю стужу. Кое-где над металлической оградкой возвышались всё ещё зелёные побеги ежевики, окружённые редкими зарослями понурого папоротника. Куда не глянь, из земли торчали посеребрённые кресты. Сквозь их молчаливое скопление отчётливо проступали контуры Храма Всех Святых.

Людей видно не было: все скорбящие давным-давно разошлись — остались лишь объятые горем сын да отец.

— Деда?.. — Алька придвинулся ближе, но в объятия всё же не упал — сдержался.

«Видимо из последних сил. Но ведь держится же! Ай да, Алька! Жаль только, что мать не видит… Да нет, конечно видит!»

Александр Сергеевич тут же выстроил мысленный блок, буквально отгородив скорбь от реальности железобетонным забором забвения — всё это потом, не сейчас.

— Алька, помнишь, я рассказывал тебе о настоящих поступках, о том, как нельзя бросать в беде человека, даже если совсем его не знаешь? Плохой он или хороший, как бы он сам поступил, окажись в непростой ситуации, чего в его уже свершённых деяниях превыше — света или тьмы — всё это не важно. Важно то, как именно поступишь ты сам. Именно сейчас, когда пришло время сделать выбор, а ты застыл на развилке, не зная, как быть. На первый взгляд, против тебя всё, даже собственная душа, но это не значит, что нужно всё бросить и идти на поводу у всепроникающей жалости к самому себе! Как бы больно ни было, как бы ни хотелось скрыться ото всего остального мира, каким бы ужасным ни выглядело будущее — нужно бороться, анализировать, мыслить! Нужно стремиться к тому, чтобы никто из наших соплеменников никогда больше не оказался в той ситуации, что чуть было не сломила тебя самого! — Александр Сергеевич перевёл дух и закончил: — Да, это кажется невозможным… даже немыслимым, но это всё от того, что мы боремся поодиночке. Мы утратили дух единства и потому-то всё именно так: на первый взгляд — непреодолимо и безнадёжно.

Алька напряжённо смотрел в дедовы глаза. Потом потупил взор, переступил с ноги на ногу, как-то весь сжался и прошептал на пороге слышимости:

— Так выходит, что мне совсем нельзя думать о маме? Ведь как только я начинаю это делать, боль только возрастает. Но я не хочу так, деда! Я хочу, чтобы мама всегда была со мной! — Алька с неимоверным трудом заставил собственные ноги буквально врасти в рыхлую почву — резон сорваться с места и просто убежать подальше от горя был неимоверно велик.

Александр Сергеевич отрицательно качнул головой.

— Со временем, Алька, боль стихнет, а мама останется жить в твоей душе вечно. Она будет с тобой разговаривать, когда сделается совсем плохо. Посоветует как поступить, если вдруг тебя окутают сомнения. Она, конечно же, обрадуется, как только в твоём сердце вновь поселится утраченное тепло! Понимаешь, Алька? Просто ещё прошло слишком мало времени — а именно последнее лечит душевную боль. Образ матери свеж, жив, реален — он переполняет грудь, чиня страдания, потому что твой мирок лишился частички света, той самой искорки, что заключена в тебе самом. Алька, поначалу тяжело всем, но со временем, буря стихнет, и тучи невзгод разойдутся. Взойдёт солнце, и на заре эпох случатся перемены. И ты сам будешь вершить их. Верь мне.

Алька тяжело вздохнул. На выдохе приоткрыл рот и закрыл глаза. Задержал дыхание.

Александр Сергеевич с содроганием наблюдал за тем, как опали плечики внука, как перекосилось гибкое тельце, в попытке унять нестерпимую боль, как вновь затряслись поджатые губы.

Алька открыл глаза. Отвернулся. Склонился над маминой могилкой.

— Мамочка, прости меня за всё! Особенно за то, что так сильно хочется плакать. Ты ведь расстраивалась всегда, когда мне было больно. Я помню. Но это только сейчас, а дальше… дальше я буду стараться… никогда больше тебя не расстраивать! Ты только разговаривай со мной изредка. Ладно?.. Когда будешь не занята там… на небесах…

Алька провёл дрожащими пальцами по сырой земле, потрепал податливые головки орхидей — мама обожала эти цветы, — пустил сквозь пальцы чёрную ленту, что опоясывала венки.

«Матери и дочери — от сына и отца. Помним. Скорбим. Любим».

Алька поднялся, раскачиваясь, побрёл между соседними оградками в сторону Центральной аллеи.

Он так и не обернулся.

Александр Сергеевич смотрел на внука, силясь унять разошедшееся в груди сердце.

— Какое я имею право оставлять его одного? Сначала отец. Затем мать. Теперь, вот, ещё и дед… не на своём месте.

Александр Сергеевич подошёл к тому месту, где несколькими секундами ранее стоял Алька. Склонился. Погладил бесчувственными пальцами отсыревший венок.

— Анна, как мне быть? Ты ушла, так и не выслушав меня до конца. Хотя… — Александр Сергеевич потёр виски. — Хотя, если всё это правда, плюс то, что сниться по ночам, тогда… Тогда, может быть, мы с тобой ещё и увидимся, как знать…

Александр Сергеевич почувствовал, как шевелятся на макушке редкие волосы, а по всему телу проступают холодные мурашки.

Каждую ночь ему снился один и тот же сон: закопчённое стёклышко от разбитой бутылки — через такие друзья в детстве наблюдали солнечное затмение, — за гранью которого снуют размытые тени. Клубок сплетается во что-то бесформенное, на мгновение замирает, словно к чему прислушиваясь, после чего звучит отчаянный женский крик.

Александр Сергеевич мог бы поклясться, что по ночам он слышит голос мёртвой дочери.

Почему и как подобное возможно — он не знал. Он знал нечто иное: как можно познать истину. Но вот только готов ли он сам заплатить предписанную свыше цену? Этого Александр Сергеевич сказать с уверенностью так же не мог.

— Анна, держись, я обязательно к тебе вернусь… моя малышка… Я отобью тебя у них, обещаю, — Александр Сергеевич набрал в горсть прохладной земли. — Если только я не окончательно спятил, и место мне — не в психушке.

Московская область. Звёздный городок. Аллея Космонавтов. «Неприятная встреча».

Женя стояла рядом с памятником Гагарину и щурилась от метящей в лицо мороси.

Космонавт вышел из дома на работу, а по дороге сорвал ромашку — это было так романтично, что внутри Жени вновь вспыхнул огонь былых утрат.

Она вспомнила рыдающую маму, которая даже толком не знала, куда именно отправляется её дочь. Точнее навстречу чему. Хотя этого не знала и сама Женя. Вспомнила самодовольное лицо гадкого Славика, скользящего плотоядным взором по её фигуре сверху-вниз, в надежде запомнить каждый сантиметр тела «своей бывшей», чтобы потом на досуге изредка придаваться похабному вожделению — именно так показалось самой Жене в момент их последней встречи, во время которой они пытались поделить нажитое совместно имущество. Вспомнила испуганное лицо Леры, которая сторонилась её будто огня.

«Лера всё знала. Она поняла, на что именно я подписалась! Хотя этого не понимаю даже я сама. Зачем мне туда лететь? Что я надеюсь отыскать? С чем столкнуться? С утратой, что понесла в реальности? Но разве это возможно? Причём тут всё это?»

«Тогда что же сосредоточено там в действительности? И живое ли оно? Во снах оно больше напоминает клубок противных слизней. Слизней, что копошатся в рыхлой земле. Правда, эти слизни совсем не походят на обычных, земных, — они вовсе не желают закапываться в рыхлую почву как можно глубже. Напротив, твари стремятся поскорее выбраться наружу, чтобы воцариться не только в кошмарных снах, но и…»

Женя испугалась собственных мыслей.

«Они хотят наводнить собой реальность! Но что же тогда станется со всеми нами? С человечеством?.. Вот оно! Я лечу именно за этим: чтобы увидеть начала конца. Посмотреть, из чего оно выльется и во что воцарится на закате эпох. Как бы глупо это не прозвучало!»

Женя тряхнула головой.

«Подумать только, у меня билет на первый ряд антиутопии под названием: конец человечества».

Женя помассировала виски. С ней определённо что-то не так. Она, не задумываясь, хоронит целый мир, по той простой причине, что в её жизнь наведалось горе, а в душе поселилась боль.

Женя отшатнулась от увядшей клумбы и побрела просто так вдоль аллеи, изредка косясь по сторонам, точно беглый преступник. Посторонних людей видно не было. Лишь под ногами переминались сытые голуби, не желавшие уступать дороги.

«Естественно, это же их дом, — а ты всего лишь временный гость, скорее даже разовый посетитель. Одноразовый. Скоро, вжик, и следа от тебя не останется! Причём не только здесь, но и, вообще, в пределах планеты Земля!»

Женя попыталась мысленно представить предстающую авантюру, но так и не смогла этого сделать: к горлу подкатил ком апатической жути, так что даже ноги утратили способность нести тело. Вычищенная дорожка заметалась из стороны в сторону, будто лента в руках у гимнастки, отчего Женя машинально вскинула руки. Круговерть в голове тут же прекратилась. Небо и земля заняли свои места.

— Да что же это со мной такое? — Женя осторожно огляделась по сторонам, страшась возродить былую карусель. — Неужели и впрямь нервы?..

В воздухе повис пряный запах мокрой хвои, перемешанный с тромбами неизвестных реагентов. Низкие облака походили на клубы промышленного пара, что вырываются из бездонных глоток воющих турбин, стелясь над хлябкой землёй, словно реликтовые твари.

Женя вновь почувствовала в груди нарастающую тревогу.

«Что же это такое? Чем именно населены мои сны?! Что это за жизнь? Да и жизнь ли вообще?..»

Женя задумалась и на всём ходу в кого-то врезалась. От неожиданности она снова потеряла равновесие. Вскрикнула, но всё же не упала — её подхватила чья-то сильная рука и буквально впихнула в ускользающую действительность.

— Простите, — машинально прохрипела Женя первое, что пришло на ум, попутно силясь совладать с растрепавшимися волосами. — Я не специально…

— Я тоже, — с иронией прозвучало в ответ. — Живёте в розовых снах?

— Простите, что? — Женя оторопела и воззрилась на незнакомца снизу-вверх.

Под два метра ростом, плечистый, на голове вместо причёски аэродром. Точнее аэродром, это и есть причёска. Одет в полевую «натовку» серых тонов и берцы — по всему, один из местных героев-космонавтов. Хотя манеры те ещё.

«Пытается подкатить?.. — Женя торопливо выдохнула, силясь собраться с мыслями. — Да ну, бред».

— Что же вы, кроме как «простите» и «что» — других слов не знаете? — Незнакомец усмехнулся.

Женя невольно попятилась, выдернула руку из пальцев отъявленного грубияна.

— Какое вам дело? Я же извинилась.

— А я и не обижался, — незнакомец как-то странно улыбнулся. — Наоборот, мне, можно сказать, повезло даже: не каждый день такие очаровашки сами под ноги валятся.

— Вы издеваетесь?

— Шучу просто.

— Как-то плохо это у вас получается.

— Возможно, у вас просто атрофировано чувство юмора.

— Знаете что!.. — Женя побагровела.

— Что?

— Идите, куда шли!

— Я-то пойду… Но вот вы, с такой жизненной позицией, вечно будете падать навстречу неизвестности.

— Идиот, — Женя обошла ухмыляющегося собеседника по широкой дуге и заспешила в Центр подготовки.

Московская область. Звёздный городок. Храм Преображения Господня. «Анна».

Александр Сергеевич спустился по широкому деревянному крыльцу, осторожно ступил на асфальтированную дорожку, остановился передохнуть.

Нудная осенняя морось отчаянно лезла в глаза, пропитывала лёгкий комбинезон, оседала в лёгких.

Александр Сергеевич с присвистом выдохнул. Глянул на приставший к пальцам парафин.

Перед взором тут же возник образ мёртвой дочери.

…Последнее время Анна являлась к нему именно такой: посиневшей, полуразложившейся, с пустыми глазницами и вздувшимся животом. Её словно что-то распирало изнутри, желая как можно скорее прорваться наружу. Анна была снова беременной, вот только в животе у неё на сей раз сидел вовсе не весёлый Алька. Под синюшной кожей таилось что-то чужое: злобное и хищное.

Александру Сергеевичу было страшно. Всякий раз, просыпаясь от очередного кошмара, он подолгу лежал на мокрых простынях, силясь припомнить всё то, что рассказывала ему во сне дочь. Анна редко вещала конкретику; всё чаще лепетала сбивающимся голосом про всякую нежить, якобы заточённую в чёрной бездне кем-то, стоящим свыше. Анна рассказывала про тварей, что и впрямь ищут выхода. Точнее даже не ищут, а ждут, когда современное человечество поможет им в этом.

Что это за выход Анна не говорила, как и не распространялась на счёт того, где именно находится та самая бездна с заточёнными внутри неё гадами.

(Александр Сергеевич с ужасом гнал прочь мысли о неимоверно раздутом животе)

Дочь неизменно советовала оглянуться назад, будто жуткие существа и впрямь выстроились в колонну позади ничего не понимающего Александра Сергеевича и томительно выжидали подходящего момента. Момента зловещей истины. Однако за спиной царила неприступная стена. А впереди — окно. Возможно, именно в него и следовало бежать, прямо так, невзирая на холод и высоту.

Александр Сергеевич засыпал, вернее проваливался в ту самую мрачную бездну, напоследок всякий раз замечая, как раздутый живот Анны содрогается в чудовищных конвульсиях.

Чем именно всё это было, Александр Сергеевич не знал. Он не знал, откуда взялся истинный бред, следствием чего он явился и чем именно подпитывался в данный момент. Всё походило на кошмар. На дурной сон больного индивида, который просто не в силах побороть въедливую депрессию. На галлюцинации психа, что вынужден ночи напролёт лицезреть порождённых собственным же сознанием тварей. Это была кара, которую он заслужил. Заслужил за собственную же несостоятельность.

«Анна переживает за сына, оттого-то её душа и никак не может обрести покоя», — после этих мыслей Александр Сергеевич и решился наведаться в храм. А что ещё оставалось делать? Не лететь же со всем этим ужасом в космос, где нежити, если верить словам самой Анны, больше, чем где бы то ни было!

Александр Сергеевич снова вздохнул. Принялся отковыривать ногтем приставший к ладони парафин. Он поставил свечку за упокой души дочери, в надежде, что кошмары всё же прекратятся, однако сознание тревожила одна единственная мысль: что если, как только душа Анны обретёт покой, её сущность окажется окончательно сломленной, а тогда на белый свет вырвется то самое шевеление, что ясно проглядывалось внутри живота дочери… и за закопченным стеклом. Как быть тогда? Ведь это, вне сомнений, предупреждение!

«Бред. Это всего лишь сон. Вспомни, чему учил собственного внука: не раскисать, не идти на поводу у отчаяния, не замыкаться, пытаться преодолеть внутреннюю боль. Выстоять, не смотря ни на что! Выстоять… Как-то нелепо выходит: для того, чтобы не сойти с ума, я должен избавиться от образа дочери, навеянного чем-то извне. Только вот извне ли?.. А что если дело в тебе самом?»

Александр Сергеевич крякнул и поспешил вымести из сознания жуткие мысли.

«Что да как — потом будем думать. Пока же для этого слишком мало данных. А то, что уже есть, только ещё больше запутывает и без того неясную действительность».

Александр Сергеевич направился вдоль металлической оградки в сторону учебных корпусов. Природа неистовствовала, стремясь напоследок отыграться на заблудших путниках тошнотворной осенней промозглостью. Под ногами чавкала гнилая листва, утратившая всяческую структуру. Она была тоже во власти чего-то извне. Она была мёртвая, чуждая, больше не принадлежащая этому миру.

Совершенно спонтанно Александр Сергеевич вспомнил последний вечер, проведённый с Алькой.

…Внук был немногословен. Да, Александр Сергеевич привык к тому, что после смерти матери Алька слегка замкнулся в себе. Не напрочь, как показывают по телевизору в современных душещипательных сериалах и шоу, но что сделался малость задумчивым — нечета прежнему озорнику-Альке, — с этим, конечно, было глупо не согласиться. Но Александр Сергеевич старался не зацикливаться на состоянии внука, потому что лишнее внимание тому — именно сейчас — явно пошло бы во вред. Нет, Альку, конечно же, нельзя было напрочь игнорировать, отшвыривая прочь, как какую-нибудь ненужную вещь, но какое-никакое безразличие проявить, вне сомнений, следовало. Александр Сергеевич просто не докучал Альке нудными речами, относительно того, что нужно не отчаиваться, не замыкаться, стараться жить дальше — это всё было сказано ещё на кладбище, после похорон и не требовало дополнительной огласки, — он просто старался всегда держаться поблизости, на случай, если что… Мало ли чего может стрястись: вдруг Альку потревожат дурные мысли или снова заноет сердечко, или просто сделается грустно — как сейчас, — вот тут-то и следует подставить плечо как можно быстрее, чтобы мальчишке было легче совладать с собственными чувствами. Ведь как ни крути, а Алька всего лишь ребёнок, пускай и уже сделавший свой собственный осознанный выбор, но в душе, по-прежнему, всё тот же негодяй-пострелёнок, что так и норовит учудить что-нибудь несносное!

В подобные моменты просветления, Алька носился во дворе с соседскими ребятами, словно ничего и не случилось, а Александр Сергеевич просто радовался про себя утерянному было счастью, попутно следя из окна за отчаянной ребячьей кутерьмой, что носится взад-вперёд по двору, поднимая столбы пыли да распугивая бездомных котов.

Однако в последний совместный вечер весельем естественно и не пахло. В сознании Альки словно всплыла некая материальная преграда, которую было невозможно преодолеть просто так, с бухты-барахты, как и отвлечься на что-нибудь иное, не столь напоминающее о суровой действительности. Очередная подлая боль вылезла из тёмного угла утраты и горделиво уселась в центре комнаты, сверкая кошачьими глазами, дабы привлечь к собственной персоне дополнительное внимание.

Подумать только, ровно полгода назад о подобном сценарии не мог помыслить никто из их семьи, а сейчас… Сейчас всё просто принималось как свершившийся факт, не смотря на то, что факт этот казался порождением самого настоящего безумия. Александр Сергеевич не знал ту истину, что царила в сознании внука, однако ему постоянно казалось, что пойди в тот вечер на поводу у сомнений он сам — ничего этого просто бы не было. Не было бы сомнений… предстоящего полёта… пугающей неизвестности.

Алька сидел на табурете у окна в позе лотоса и смотрел на чернеющее небо. Огромные тополя скинули листву, превратившись в дрожащие скелеты, с которых кто-то бездушный сорвал остатки плоти. В отдушине устрашающе завывал ветер. По оконному стеклу изредка ударяли крупные капли: они замирали с той стороны, словно в попытке разведать, что именно происходит в комнате, после чего содрогались от наскоков стихии и нехотя ползли вниз по стеклу, оставляя после себя грязные разводы.

Александр Сергеевич вспомнил, как в бытность ещё малышом, Алька неизменно уделывал внутреннюю поверхность кухонных стёкол гуашью. Было в этом что-то такое кричащее, необузданное, строптивое, идущее наперекор взрослому порядку. Алькино малолетнее сознание словно видело в подобном озорстве проявление собственных чувств — самого себя — и не желало идти на поводу у чёрствой взрослой политики. Как ни старалась Анна пресечь пагубную привычку сына, ничего не выходило. Альку не пронимали ни уговоры, ни просьбы, ни наказания — он продолжал малевать свои нехитрые узоры, вгоняя мать в отчаяние одним своим упорством. Александр Сергеевич ещё не преминул пошутить: мол, подрастёт, нужно сразу же в художественную школу определять, глядишь, воспитают очередного Малевича. Анна тогда улыбнулась и подула сыну в затылок. Тот оторвался от своего нехитрого занятия, состроил важное личико и посоветовал им всем его не отвлекать, а то иначе выйдет не шедевр, а самая настоящая каляка-маляка — сами ведь ругать снова станете! Анна не выдержала и засмеялась. Александр Сергеевич вслед за ней. Больше они не обращали на Алькино озорство внимания: Анна молча смывала наскучившие сыну рисунки, на месте которых тут же возникало что-то новое, не менее красочное и кричащее во всё мальчишечье горло. Возникала новая жизнь, которая разрасталась с каждым очередным мазком кисти, становилась ярче, а оттого теплее.

Тогда Александр Сергеевич впервые задумался о смысле бытия: а что если и наш мир так же нарисован на чьём-то кухонном окне рукой неугомонного младенца? Что если всё происходящее, не что иное, как игра детского воображения? Воображения, которое породило солнце и свет, радость и дружбу, любовь и тепло. Просто потом игра наскучила, а персонажи поднадоели. Ребёнок ушёл. Пришёл взрослый, который принялся счищать картину половой тряпкой, перемешивая цвета в грязь. Солнце погрязло во тьме — так родился страх! Радость смешалась с безразличием — так началась война. Любовь стала вожделением — так завершился род. В конце концов, всё перемешалось — так настала бездна!

Александр Сергеевич смотрел в почерневшие окно поверх макушки внука и в отчаянии заламывал пальцы.

«Вот она, бездна. Стучится с той стороны, в надежде, что её всё же пустят внутрь, на место утраченных красок. Пустят для того, чтобы окончательно смешать цвета. Но кто же тогда выступит в роли нового художника? Кто заново нарисует Солнце? Кто размешает палитру чувств?! Кто воссоздаст былой порядок? Непонятно… Страшно… Безумно…»

Алька словно прочёл мысли деда. Обернулся.

— Деда, а разве не страшно, когда с той стороны окна — постоянная тьма? Я пробовал смотреть в окна поезда метро… Я представлял, что это звездолёт, который несётся в пространстве с умопомрачительной скоростью, а я сам — космонавт, вынужденный лететь прочь от дома. Не потому что мне этого так хочется самому, а потому что иначе — никак! И, вот, я стал представлять, и мне сделалось страшно…

Александр Сергеевич сразу же понял, что внуку нужна та самая эпизодическая помощь, на которой они обозначили свои негласные отношения. Он подсел к Альке и посмотрел в чёрный квадрат окна.

— И что же ты там увидел, Алексей?

Алька сжался в бесформенный кулёчек. Потом вытянул шею, точно страусёнок, и заглянул в дедовы глаза.

— Деда, там что-то было… в темноте. Ты только не подумай, что я того! — Алька захлопал ресницами, но всё же не заплакал.

Признаться честно, Александр Сергеевич уже и не помнил момента, когда он видел внука плачущим по-настоящему. Да, случались недвусмысленные эпизоды, как сейчас — вроде и слёзы видно, и губы дрожат, и речь сбивается, — однако истинного рёва навзрыд в последнее время от Альки было не дождаться.

Не смотря на это, Александр Сергеевич поспешил успокоить напрягшегося внука:

— Что ты, Алексей, я и не думал ничего такого. Ты просто скажи, на что они были похожи… те звери, которых ты увидел под землёй.

Алька долго молчал — он словно не верил, что его рассказ можно воспринять просто так, не обременяя рассказчика дополнительными расспросами, — затем всё же не утерпел, заёрзал на своём табурете и решительно заговорил:

— Сначала я видел просто тени. Знаешь, деда, так бывает, особенно если сильно-сильно зажмуриться, а потом резко открыть глаза! А потом снова закрыть.

— Так-так, — Александр Сергеевич понимающе кивнул, силясь и тут поддержать позицию внука. — И что же?

Алька закусил нижнюю губу, снова помедлил, собрался с духом и заговорил более сдержанно:

— Они поначалу будто кляксы. Только не такие, чтобы во все стороны, а немного другие… Словно их специально нарисовали, что ли — не могу точнее сказать, — Алька закрыл глаза. — Но не это самое страшное. Страшно другое: как только пытаешься их разглядеть — что-то происходит! Они начинают меняться, расти, смеяться… И вот они уже никакие и не кляксы. Они чем-то похожи на человеческие рёбра… или на пауков… А, может, на крабов. — Алька сглотнул. — Деда, мне страшно. Это тут вроде бы ничего, а там, в космосе, когда повсюду вечный мрак… А что если они и впрямь есть? Те существа, образы которых я вижу в метро?

Александр Сергеевич тогда долго молчал. В его сознании прокручивалось много чего, из произошедшего за последние полгода, однако только что услышанное затмевало буквально всё. Да, каких-нибудь полгода назад, услышь он от внука нечто подобное, можно было бы серьёзно задуматься на счёт посещения детского психолога. Сейчас же думы были направлены в совершенно иное русло — Александр Сергеевич вспоминал собственные сны за последние три месяца. Особенно после того, как состоялась первая беседа с Титовым, и было озвучено первое «да».

«Именно так. Они явились после моего первого разговора с Титовым. Явились во сны. А в случае с Алькой, и вовсе наполнили реальность. Так как же быть? Чего ждать? Стоит ли быть и ждать вообще?»

— Деда… — Алька смиренно смотрел в глаза Александра Сергеевича. — Ты думаешь, что я того?..

— Нет-нет, что ты, Алексей! — спохватился Александр Сергеевич, силясь поскорее подобрать нужные слова и придать лицу соответствующее выражение. — Знаешь, всё дело в нашем сознании.

— Как это? — Алька любознательно склонил голову набок — его задумчивая рожица беззвучно повторяла одно и то же: ну же, деда, давай, развей все мои страхи, прогони их прочь, как гадких тараканов!

— Видишь ли, Алексей, так уж хитро устроена психика человека, что когда на душе весело — и в голове только солнце и свет. О чём не подумаешь, всё озорное, пушистое, дружелюбное, как котёнок, что за фантиком скачет. Представил?

Алька задумался.

Александр Сергеевич молился про себя лишь об одном: только бы Алька поверил!

Алька поверил. Его тонкие губы сперва еле заметно дрогнули. Затем заблестели. На щеках выступил бледный румянец. Глаза ожили после многодневной борьбы с утратой и горем.

Алька улыбнулся, демонстрируя облегчённо вздохнувшему Александру Сергеевичу ямочки в уголках губ.

— Да, — прошептал Алька. — Я, кажется, понял…

— Это хорошо, Алексей. А теперь представь, что может нарисовать в собственном воображении человек, что день изо дня думает лишь о тьме, хотя и живёт вдалеке от неё.

— Только бяку, — Алька облегчённо вздохнул — совсем как сам Александр Сергеевич мгновением раньше. — Так значит, в космической тьме ничего нет? Ничего, кроме того, что может придумать сам человек?

— Именно так, — это была подлая ложь, за которую Александр Сергеевич корил себя и поныне. Но поступить как-то иначе именно в тот вечер он просто не мог.

Затем они сидели в обнимку и думали каждый о своём: Александр Сергеевич снова и снова взвешивал все «за» и «против»; а Алька думал о маме — сейчас, рядом с дедом это получалось как нельзя хорошо. Голова была ясной и чистой, в ней не было ничего, кроме истинной любви сына к матери.

Александр Сергеевич не мог точно сказать, каким именно образом ему удалось прочесть мысли собственного внука, особенно учитывая факт того, что сам он в тот момент думал совершенно о другом. Это был, своего рода, обмен информацией на ментальном уровне. Мыслительные волны Альки достигли сознания деда, но отчего-то не пожелали высовываться на поверхность сразу же, предпочтя дождаться наиболее подходящего момента. И Александр Сергеевич знал почему: потому что иначе он бы никуда не поехал. Да, можно было бросить всё прямо сейчас, но… появилась мёртвая Анна, а это многое изменило. Александр Сергеевич чувствовал себя предателем — именно так! Он продолжал жить, мыслить, чувствовать, в то время как его любимая дочурка пытается в одиночку противостоять неизвестности! Более того, она старается предупредить о подстерегающей опасности дорогих себе людей — отца и Альку, — а вот что станет с ней самой… Похоже, на сей счёт Анна даже не задумывалась.

Александр Сергеевич вздрогнул — он рассуждал о похороненной дочери так, будто та всё ещё жива!

«А разве не так? Ты ведь уверен, что снова увидишь её. Где-то там, в неизвестности или, на худой конец, во тьме бескрайнего космоса».

«Естественно, потому что просто так подобное не затевается. Нужно серьёзное подспорье, иначе государство никогда и ни за что не рискнёт выбрасывать на ветер столь баснословные суммы! Там определённо что-то есть. Возможно, начало новой эры! Эры, что будет лишена осточертевшей обыденности!»

«Что ж, тебе виднее… Но, вот, только, что ты станешь делать, когда всё же столкнёшься лицом к лицу с чуждой жизнью? Попросишь их отпустить Анну по добру по здорову? Или же будешь умолять, ползая перед их вожаком на коленях, в очередной раз, предлагая взамен собственную жизнь?.. Да и кто тебе сказал, что Анна именно у них?!»

«Никто. Но, по крайней мере, я знаю, чего точно не сделаю. Я не поверну назад, чего бы ни пытался внушить внутренний голос!»

«Ох, даже так!»

«Именно так. Раз мои сны перестали принадлежать только мне, тогда резонно предположить, что и внутренний голос может озвучивать мысли совершенно иных существ. И это — неоспоримый факт!»

«Это факт, подтверждающий безумие!»

«Как знать».

Александр Сергеевич застегнул поплотнее молнию комбинезона и спешным шагом направился прочь от храма, прочь от прошлого, прочь от собственных мыслей.

Московская область. Звёздный городок. Дом Космонавтов. «Тимка».

Аверин сидел в холле Дома Космонавтов и пытался не заснуть. Со всех сторон напирали многочисленные плакаты, вещающие на всевозможных языках, каких заоблачных высот достигла российская космонавтика всего лишь за какие-то пятьдесят с небольшим лет. В сбивающемся фокусе глаз мелькали старые газетные вырезки, чёрно-белые фотографии, непонятные таблицы и скачущие графики. От всей этой пестроты сознание затухало само собой, желая как можно скорее унестись в страну грёз, где просто не существует квадратных форм, острых углов и плоских понятий.

Аверин выругался, не почувствовав, как подбородок соскользнул с ленивого кулака, отчего многотонная голова незамедлительно рухнула вниз.

Последний месяц он практически не спал. Не получалось. То ли нервы уже ни к чёрту, то ли всему виной пресловутая смена образа жизни.

«То ли я и впрямь идейный алкоголик».

Нет, спиртного совсем не хотелось. Точнее даже: не хотелось вообще! Однако с организмом всё же было что-то не так. Не получалось спать в темноте. Вечер, пока работает радиоприёмник или телевизор, — ещё ничего. Но вот как только умолкали последние, и гас свет, всё переворачивалось с ног на голову! Под сомкнутыми веками возникали яркие вспышки, которые оказывалось совершенно невозможно снести. Было непонятно, что именно их порождает, да и порождает ли вообще. Свет просто царил внутри сознания, не позволяя заснуть, будто сон был во вред. Однако стоило лишь открыть глаза, как свистопляска тут же прекращалась, словно ничего и не было — походило на мигрень, но последней и не пахло. Лежать с открытыми глазами тоже не получалось: казалось что вот-вот от противоположного тёмного угла комнаты отделится незримая тень и медленно двинется к кровати, сковывая конечности и связки одним лишь своим всепоглощающим взором. Не получится даже закричать! А если и получится, губ непременно коснётся ледяная плоть.

Пугали отдельные звуки: шелестящие обои, скрип половиц, предсмертный писк застрявшей в паутине мухи, просто капли из крана. Сердце заходилось ото всего, словно пойманный в силок заяц, завидя бездушного охотника. Казалось, что во всём прослеживается потусторонняя жизнь… Жизнь, которая явилась с одной лишь целью: претендовать на чужое место в реальности.

Сон приходил, ближе к рассвету. Точнее это был уже даже не сон, а элементарная усталость. Все интерфейсы в организме оказывались перегруженными, так что мозг просто медленно затухал, изредка продолжая реагировать на внешние раздражители томительными спазмами конечностей. Затем всё же происходила отключка. Но она царила ничтожно малый промежуток времени: вплоть до плотоядного писка будильника, после чего воцарялось сонное утро, которое затем перетекало в апатический день и заканчивалось поздно вечером состоянием полнейшей подавленности. Жутко хотелось спать, но лишь до тех пор, пока не гас свет и не выключался телевизор…

«Тогда всё начиналось заново…»

На следующее утро Яська проснулся раньше обычного. Он долго лежал на прохладных простынях, вдыхая утреннюю свежесть, попутно силясь вспомнить вчерашние события.

По оконному стеклу стекала роса. На янтарной поверхности капель играли блики отходящего ото сна солнца. Во дворе заливался соловей.

Перво-наперво в памяти всплыл шипящий стриж — Яська даже вроде как видел его в одном из своих сегодняшних снов… Однако вспомнить сон по горячим следам, — да даже просто в первой половине дня — довольно проблематично, если не сказать — невозможно. Затем вспомнился новый друг, голубятня с дырявой крышей во дворе за домом Колькиной бабушки, вечерние посиделки на берегу речки… домашний нагоняй за утерянную крынку.

Ну, конечно же! Яська ещё с вечера, практически засыпая, взял с себя слово, что встанет как можно раньше и, во что бы то ни стало, разыщет позабытую крынку! А раз взял это самое слово, значит, нужно действовать, как бы ни хотелось нежиться в уютной кровати и дальше.

Яська приподнялся на локотках, протянул руку к низкой тумбочке, повернул к себе круглую рожицу допотопного будильника с тюбетейкой звонка на макушке. Рожица не улыбалась, а это значило лишь одно: за окном и впрямь раннее утро. Стрелки, состроили невесёлую пантомиму: а-ля, четверть восьмого.

Яська вздохнул: и кто только придумал такую рань?

«Наверняка какой-нибудь противный зануда, в отместку за то, что на его ежедневную нудность никто не обращает внимания!»

Ну конечно, так всё и обстоит в действительности: зануда придумал раннюю рань в ответ на всеобщее недопонимание… только, вот, именно сегодня отдуваться за весь людской род выпало ему одному — бедному Яське!

Или всё же нет?

Яська прислушался: шаги, прямо под окном, словно кто-то мнётся в нерешительности, не зная, как быть дальше.

«Мнётся? Но кто?!»

Яська поёжился: ему вспомнились байки деревенских мальчишек о седом могильщике по имени Макар, что живёт на той стороне реки в ветхой лачуге у самого погоста.

Естественно, страшилки бродили по деревне недетские, а стоило завидеть самого Макара у местного магазинчика на ветхом мотоблоке с прицепленной сзади тележкой — тут уж и вовсе начинало попахивать самым настоящим триллером, в конце которого царит полнейшая неизвестность!

Похлеще самого Макара, ужасала его мототелега, с традиционной лопатой и неподъёмным ломом у заднего борта. Яська не мог сказать, почему лом казался неподъёмным — он ведь к нему никогда не прикасался. А если бы и рискнул прикоснуться, его прямо на месте сковал бы самый настоящий паралич, так что все конечности поникли бы и без того! В смысле, без непосильного груза.

Наверное, именно поэтому всё и обстояло, как обстоит. Точнее как кажется.

Ребята рассказывали, что иногда, глубоко за полночь, с той стороны реки доносится противный скрежет двигателя мотоблока, а это значит одно: Макар не спит! Конечно же, относительно того, чем именно он занят в эти часы, так же было доподлинно неизвестно, а оттого понапридумано ещё с тонну страшилок. Мало кто из ребят взаправду верил в них, однако оставшись наедине с собственными страхами, — как сейчас Яська, — думается, кто угодно сдрейфил бы не на шутку, услышав вкрадчивый шорох под окном.

«Хорошо ещё, что уже рассвело. Стояла бы темень — точно быть беде! В ночи можно запросто потеряться или не заметить того, кто подкрадывается всё ближе и ближе… тянет уродливые клешни, истекает смрадной слюной…»

Яська сполз на пол. На ощупь отыскал под кроватью шорты, майку, кеды. Кое-как нацепил нехитрую одёжку на своё угловатое тело. Нерешительно заскользил к окну, страшась выдать себя скрипом старых половиц. Вроде бы удалось: не выдал, однако у самого подоконника всё же подкараулило несчастье. Пыльный плинтус оказался врагом: подпустил как можно ближе, после чего злорадно крякнул, на какое-то время лишив осевшего на пол Яську доброй половины души!

За окном словно этого и ждали.

Яська чуть было не слился с полом, прислушиваясь к тому, как сквозь бабушкин крыжовник к нему ломится страшный Макар!

Свет в окне заслонила тень. Пространство комнаты погрузилось в зловещий полумрак. Однако так, скорее всего, из-за страха. Хотя как знать…

Яська понял, что просто зажмурился, не желая пропускать в собственное сознание ни частички воцарившейся за окном действительности, а возможно, самой обыкновенной жути! Сердце загнанно металось в груди, в голове стоял оглушительный тартарарам, а подошвы ног даже покалывало — вот он страх, во всей красе! Хотя это уже скорее самый настоящий ужас, что в коей-то веки завладел рассеянным утром.

Под самым окном хрустнула извёстка осыпавшегося фундамента, противно заскребли когти по стеклу, послышалось прерывистое дыхание.

Яська снова зажмурился и стиснул зубы. Да так, что в ушах зазвенело!

— Яська… Яська, ты не спишь?

Яська оторопел: откуда Макар знает его имя? Да и зачем он, Яська, потребовался деревенскому могильщику?.. Если бы всё обстояло всерьёз — как в киношных страшилках, — монстр, вне сомнений, явился бы за полночь или около того — по крайней мере, пока темно. А пытаться напугать или утянуть поутру — это, в большей степени, наивно и противоречит общепринятым правилам.

«Вот дурында!» — обругал сам себя Яська и выглянул в окно.

Колька отшатнулся в крапиву — он видимо тоже кого-то опасался: естественно Яськину бабушку, кого же ещё!

Яська улыбнулся, ощутив, как с души свалился, по крайней мере, валун, и снова подивился про себя, насколько у страха глаза велики! Хорошо еще, что сам Колька испугался не меньше его — иначе жди насмешек, как пить дать!

Колька с трудом сдержал болезненный возглас, соприкоснувшись голыми коленками с жалящими иглами разросшейся под окном крапивы, но тут же взял себя в руки: аккуратно придавил толстые стебли ногой в поношенном галоше к бетонной крошке фундамента и перенёс на них вес собственного тела. Сорняк сдался, поняв, что ловить в неравной борьбе ему просто нечего.

Колька потёр изжаленную голень и недобро посмотрел на улыбающегося Яську.

— Чего смешного? — Он шмыгнул носом, опасливо покосился по сторонам.

Яська развёл руками, открыл пошире раму, осмотрел новоиспечённого друга с головы до пят. Надо сказать, одет тот был странно — и это ещё мягко сказано. На голове — драная бейсболка, нахлобученная козырьком назад, как у киношных рэперов; на плечах, будто на вешалке в прихожей, повисла старая телогрейка, из-под пол которой выглядывают голые коленки. На ногах, как уже упоминалось, — стоптанные галоши. К правой пристала ряска. Голень чуть выше рассечена, — скорее всего, об осоку.

Внезапно Яська понял, что Колька не ночевал дома. По крайней мере, если и ночевал, то встал по заре. Только, вот, непонятно зачем.

— Чего вылупился? — Колька явно смутился пристального взгляда друга, снова затоптался на месте, окончательно добивая неуступчивую крапиву.

— А ты чего так вырядился?

Колька оглядел себя со всех сторон — выглядело комично: будто сурикат, на которого надели костюм, как в рекламе.

— Вырядился… А ты попробуй поутру, по росе-то! Небось, сразу к мамке в кузовок запросишься!

— Куда-куда?

— А, не бери в голову, — Колька махнул рукой: мол, всё равно не поймёшь всех деревенских тонкостей.

Яська собирался уже обидеться, но попросту не успел.

— Я чего пришёл… — Колька зашарил в сорняках под окном. — Вот. Ты ведь его из-за меня позабыл вчера.

Яська от удивления чуть было не свалился с подоконника.

— Колька, да зачем!

Колька вздрогнул, прижал крынку с молоком к полам телогрейки, шикнул:

— Ты чего горлопанишь, будто на пожаре! За уши не тягали давно? Сейчас, вот, бабка твоя проснётся, не поздоровится тогда!

Яська ухватился обеими руками за рот, мысленно вновь и вновь обзывая себя беспечным и несмышлёным.

— Ой, я не ожидал просто. Прости.

Колька по-взрослому выждал, потом снова скользнул к окну, протянул крынку.

— На, в холодильник запихни, а то скиснет — ночи нынче тёплые стоят, — он поёжился.

Яська благодарно принял вчерашний опус, за который изрядно проехались по мозгам, — чего уж там: заслужил.

— Да я бы и сам за ним сгонял! Я только потому так рано и поднялся.

— Рано?! — На сей раз сорвался уже сам Колька — чуть было не присвистнул на всю округу, — но снова вовремя совладал с эмоциями и лишь усмехнулся: — Ну ты и отлил, засоня.

— А чего? — Яська пропустил странную «засоню» мимо ушей. — Я так рано только в школу встаю. Смысл ещё и на каникулах организм изводить?

— Изводить… — Колька сплюнул. — Если так долго дрыхнуть, он ещё скорее изведётся! Организм твой.

Яська надулся: и кто сказал, что когда ума много — это хорошо? Вон, достаточно на Кольку поутру посмотреть: зануда занудой.

Яська хрюкнул.

Колька тут же отреагировал:

— Да хорош тебе давиться! Я полночи по росе бродил… — Он тут же осёкся, скользнул взором в сторону, принялся напоказ чистить телогрейку от приставучих семян одуванчика: по всему надеялся поскорее уйти от невольно затронутой темы.

Однако было уже поздно.

— Полночи? — Яська ловко перевалился через подоконник и встал рядом со сконфуженным Колькой. — Так ты разве не за крынкой бегал? Я поначалу подумал…

— Сдалась мне твоя крынка! — Колька снова сделался прежним: серьёзным и немного надменным. — На обратном пути вспомнил, когда через овраг лез. Дай, думаю, хоть что-нибудь путное за ночь сделаю.

— Так куда же ты ходил?

Колька засопел: по всему видно, борется с собственными чувствами.

Яська украдкой глянул на друга. Действительно, одна часть Колькиной души явно желала всем поделиться — глаза так скачут по Яськиному лицу! — однако подбородок и нижняя губа — явно против, как и оставшаяся часть души.

Яська вновь почувствовал обиду. Ну почему вот так всегда? Разве не проще рассказать всё, как есть, чтобы потом вместе разобраться? Ведь наверняка же что-нибудь интересное зажучил! Хотя… Может быть, если Яська узнает эту тайну, тогда ему станет угрожать какая-нибудь опасность?..

Тот же Макар, например.

Стоп!

Яська незаметно скользнул взором на ноги друга.

«Точно. Вот оно! Ряска, следы от осоки, запах тины — Колька явно провёл минувшую ночь на речке, а возможно, и на том берегу!»

Яська почувствовал, как снова ускоряется сердце, а по спине скачет табун резвых мурашек. Вот и на запястьях дрогнули редкие волосинки…

Колька резко глянул на друга, явно догадавшись, о чём именно тот думает.

— Полночи по лесу бегал. Шнырь пропал.

— Шнырь? — Яська всё ещё не отошёл от размышлений, как его снова уложили на лопатки незнакомым термином. — Что это?

Колька фыркнул.

— Не что, а кто. Пёс мой — Шнырь. Дворняга обычная. Я его ещё той осенью у шпаны городской на автобусной остановке выменял. Марку «Буран» пришлось отдать. Новенькая совсем. Там, где челнок ещё на стартовой площадке стоит с «Энергией». Я на неё всё лето копил.

— На что? На марку?

— Да, на марку! А чего?.. Знаешь, как для коллекции не хватало!

Яська прикусил язык: действительно, чего в этом такого?

— И что же Шнырь?

Колька нахмурился.

— Они — психопаты эти — в городе псов бездомных отлавливают в подворотнях, потом петлю на шею и сюда, за погост.

Яська почувствовал, как в груди наступает стремительное похолодание.

— А Макар?

Колька вздрогнул, но в целом виду не подал.

— Причём тут Макар? Я же тебе совсем про другое рассказываю!

— Ну да…

— Тогда слушай и не перебивай, а то совсем ничего не скажу.

Яська проглотил язык.

— Так вот… Они за погостом даже поляну специально расчистили для того, чтобы над живностью всякой издеваться просто так.

— Чего делать?

— Того! А то ты сам ничего такого не знаешь, — Колька мрачно улыбнулся.

Но тут уж Яська брыкнул как есть:

— Конечно, нет! Я что, живодёр, что ли?!

Колька благосклонно качнул головой: реакция друга его явно удовлетворила.

— Нет, не думаю. Даже уверен, что нет.

— И что же, никому нет до этого дела?

— Нет, — Колька стиснул зубы, злобно прошипел: — Я оттого-то туда сразу и рванул: думал, придурки эти снова Шныря поймали. Он — бестолочь — постоянно, когда не на привязи, на ту остановку бегает, как будто ему там намазали чем! Так что его поймать — раз плюнуть.

Колька замолчал.

Яська нерешительно спросил:

— А как они издеваются?

— Молча, — Колька долго сопел, потом всё же выдал: — К дереву привязывают пса, обливают бензином и поджигают. Или традиционно на суку вешают. А самое популярное, это как в старину: дерево загнут, типа катапульты, закрепят так, потом бедную тварь к стволу у самой макушки привяжут, и бац!

— Господи!

— Нет господа. Был бы, давно всё это прекратил! Хотя бы попытался, для отвода глаз.

— Может он просто не может. Ведь этими живодёрами наверняка тоже что-то движет.

Колька сплюнул.

— Ну да. Дурь ими всеми движет. Дурь и те, что сейчас у власти. Они дают всё, главное научиться брать.

— Что брать?

— То, что они кидают тебе на завтрак, обед и ужин.

— Я не понимаю… — Яська развёл руками. — Прости.

Колька улыбнулся — на сей раз по-настоящему.

— Это ты меня извини — я когда об этих дураках думать начинаю, так меня просто наизнанку выворачивает! Вот и заносит иногда. Тем более, что и Шнырь, в придачу, пропал.

Яська кивнул.

— Может он заблудился просто. Или с друзьями… — Яська тут же умолк, понимая, что сморозил глупость: ну какие у Шныря могут быть друзья?

Однако Колька пропустил фразу мимо ушей, — скорее всего, просто прослушал.

Но нет, не прослушал.

— Может и так… Эх, зря только вымок! — Колька с сожалением посмотрел на своё благоухающее болотом одеяние и махнул рукой.

— Тебя бабка, наверное, уже хватилась, — неуверенно предположил Яська, не зная, чего ещё сказать.

— Кого? Меня?.. — Колька весь напыжился, точно воробей-задира. — Вот ещё. Бабка привыкла уже, что я дома только зимой ночую, а так — где придётся, — и Колька широко зевнул, таким образом, ещё раз подчёркивая свою независимость.

Яська улыбнулся.

— Спать пойдёшь?

— Не-а. Вот ещё — кто же днём спит! Тем более, я ещё в одном месте не искал… — Колька как-то заговорщически прищурил правый глаз, словно помыкая Яськиным нетерпением.

Яська и впрямь не удержался:

— А с тобой можно?

Колька выждал традиционную паузу, потом естественно отлил:

— А тебя бабушка отпустит?

Яська еле на ногах устоял.

— А кто её спрашивать будет?.. Сейчас, только молоко отнесу!

— Валяй, — и Колька, будто бирюк, полез в крыжовник. — Я снаружи подожду, а то тут шибко колется. Ай!..

Они, вприпрыжку, шли по укатанной дороге. Щурились от вездесущего тополиного пуха. Дурачились, толкая друг друга на заросшую цикорием обочину. Кругом царила бескрайняя лазурь, а утреннее солнышко наливалось жаром, пылая похлеще самой настоящей доменной печи.

Колька пыхтел точно паровоз, которому прицепили непосильную ношу. Раскраснелся похлеще калины, но всё никак не желал расставаться с телогрейкой, словно та была главным атрибутом его моднючего гардероба.

Яська пару раз пошутил на этот счёт… и на последней своей остроте кубарем полетел в огромный муравейник, выстроенный прямо на обочине.

Всё произошло настолько быстро, что Яська даже не понял, что вообще случилось. Лишь только довольный смех Кольки вернул всё на свои места. Затем налетело полчище кусачих насекомых, и Яське стало не до Кольки! Во всех местах, закололо, зачесалось, зазудело — такова месть обозлённого вторжением сообщества.

Яська привстал на корточки и, как мог быстро, пополз в сторону дороги — тут не до чести, лишь бы ноги унести поскорее, пока не подоспело подкрепление зубастых ополченцев.

Колька нагло ржал, схватившись обеими руками за живот, изредка посматривая на поверженного друга.

Яська кое-как поднялся, отряхнулся, отвесил Кольке дружеского подзатыльника, после чего двинули дальше: Колька — недовольно потирая затылок, Яська — почёсываясь во всех местах.

Они направлялись в сторону речки. А точнее, к дому добродушной тёти Зои, который стоял на отшибе, вверх по течению. Ниже, на противоположной оконечности села, речка круто поворачивала на север, обрастала болотами и озёрами, ввиду чего напрочь утрачивала свойства проточной воды. Именно там, на противоположном берегу и располагались местные достопримечательности: погост, жуткая поляна, где временами царило зверство, а так же заросшие тропы, по которым хаживал страшный Макар.

Колька заявил, что Шнырь мог вовсе не бегать на остановку, как он предположил изначально. Вполне возможно, пёс, по другой своей несносной привычке, наведался к тёте Зое, для того, чтобы поклянчит чего вкусненького — дома-то конечно не кормят! Сама тётя Зоя частенько рассказывала Колькиной бабушке о том, как отдавала попрошайничающему псу остатки супа, недоеденные тефтельки или, на худой конец, солёные огурцы — привередой Шнырь, по всей видимости, не был.

Надо заметить, что после подобного кулинарного отступления, как у Кольки, так и у Яськи потекли слюнки — у ребят с самого утра маковой росинки во рту не было. Особенно у Кольки — кто его знает, когда он питался в последний раз…

Колька прислушался к тому, как его рассказ отдаётся звучным эхом в Яськином животе и тут же заметил, что до дома тёти Зои они дойдут как раз к завтраку, а там, глядишь, и им двоим чего-нибудь да перепадёт. Уж кто-кто, а тётя Зоя никогда не отпустит ребятишек голодными!

Яська улыбнулся и заметил, что Колька ничем не лучше своего Шныря — такой же обжора! Верно говорят: два сапога — пара.

Колька расплылся в самодовольной улыбке, демонстрируя щербатые зубы, — это он так прошлым летом полетел с мопеда! Кровищи было — жуть! Страшно даже вспоминать. Но ничего, жив, здоров и не отчаивается.

Яська тут же заметил, что с Колькиным характером уж точно не до отчаяний — самодовольство так и прёт!

Колька посоветовал завидовать молча.

А Яська парировал на это: мол, было бы чему…

Так они и шли дальше, подшучивая друг над другом, на чём свет стоит.

Дорога поднималась в гору полого, поэтому идти было — одно удовольствие. Совсем скоро со стороны речки налетел свежий вечерок, так кстати разбавивший нестерпимый утренний зной. Шла всего лишь вторая неделя июня, а складывалось впечатление, что на улице воцарилась середина лета!

Совсем скоро подъём прекратился. Перед взором ребят раскинулись необъятные просторы: зеленеющие луга, мерно журчащая речка, дорога из жёлтого песка, что лентой спускается к самой воде. Горизонт налился голубизной, так походящей на цветы цикория. Ветер сделался ощутимее, зашелестел листвой молоденьких берёзок, что расположились вдоль обочины, словно неразлучные сестрёнки. Закачались «лисьи хвосты», полетели семена кучерявых одуванчиков. Запахло тиной, рыбьей чешуёй… и ещё чем-то незнакомым, что Яська не мог определить, как ни старался.

— Это с пилорамы, — сказал Колька, словно прочитав мысли друга.

Яська на всякий случай переспросил:

— Что с пилорамы?

— Ну, запах. Что ж ещё?.. — Колька неряшливо глянул на Яську. — Неужели не чуешь?

Яська пожал плечами.

— Чую. Только не могу понять, чем именно пахнет.

— Это дядя Андрей с утра топляки запалил, а они в лишайниках все, вот и пахнет так.

— Как будто середина лета уже, да?

— Ну да… — Колька на секунду задумался. Потом широко улыбнулся и положил оцарапанную ладонь на плечо Яське. — Здорово это ты подметил!

— Что подметил?

— Ну, про середину лета! Я, вот, постоянно определить пытаюсь, что за ощущения у меня возникают, когда я вдыхаю эту горелую прелость, а, оказывается, так просто всё!

— Хм… Я бы тоже без тебя ни за что не догадался, чем пахнет.

— Ладно, идём. Сейчас по настоящему запахнет, как только к дому тёти Зои подходить будем! Эх, хоть бы сырниками…

— Ну ты и обжорище!

— Я-то что, — присвистнул Колька. — У меня, по крайней мере, губа не вот до каких пор… — И он скользнул к Яськиной груди чуть пониже шеи. — Ну что это такое, сам посмотри!

Яська машинально глянул на собственную грудь и тут же понял, что свалял дурака. Точнее даже не понял, а почувствовал, когда коварный Колька сжал указательным и средним пальцами его нос — «слива» во всей красе! И по ощущениям — она же.

Яська взвыл, ни сколько от боли, сколько от осознания того, как легко позволил себя провести. Тут же попытался вцепиться в лицо смеющегося друга, однако тот был уже далеко — остался лишь смех в ушах.

Колька замер на полпути к показавшемуся из-за пригорка домику тёти Зои, продолжая заливаться озорным смехом и строить обидные рожицы.

— Ну, щас ты у меня получишь!.. — Яська в последний раз потёр распухшую «сливу», после чего сжал кулаки и ринулся вслед за покатывающимся со смеху другом.

Колька попытался ретироваться, однако именно на этом несостоявшемся манёвре удача его и покинула. Ноги заплелись в длинных полах телогрейки, и Колька полетел носом в пыль, издав на последок звучное «ух»!

Яська аж подпрыгнул от радости: так ему, этому подлому Кольке, будет знать, как шуточки свои мерзкие шутить!

Колька извивался в путах, будто выброшенная на берег рыба в снастях, с каждым новым движением только ещё основательнее запутываясь в изодранной подкладке. Совсем скоро он осознал безрезультатность собственных телодвижений и принял единственно верное решение: смириться с судьбой, какой бы жуткой та не оказалась.

Яська замер в двух шагах. Постарался придать лицу свирепое выражение, дабы ещё больше запугать беспомощную жертву. Принялся напоказ хрустеть пальцами.

Колька усмехнулся, покачал головой: мол, нас не запугаешь. Потом как-то весь напрягся, вытянул шею и уставился за спину Яськи.

Яська не клюнул.

«Тоже мне, придумал… Даже кошка дважды в одну лужу не суётся!»

Яська шагнул к Кольке, однако тут же услышал за спиной грохот, звон и визг.

Колька заворочался, в попытке всё же выпутаться из телогрейки. Снова не вышло, но, по крайней мере, он понял, в какую именно сторону дрыгаться не следует уж точно — а то и задохнуться можно запросто, как в удавке.

Яська оторопело оглянулся. В нескольких метрах от него, в кювете, под теми самыми берёзками, что они миновали минутой ранее, валялся погнутый велосипед — огроменная «Десна», с высокой рамкой, — рядом с которым на траве сидела чумазая девочка и силилась не заплакать.

Яська вздрогнул, ощутив на себе синий взор блестящих глаз, и сам не понял, как двинулся навстречу тем, будто загипнотизированный.

Колька сопел сзади.

— Как это тебя угораздило? — Яська замер в двух шагах от незнакомой девочки и глянул в её веснушчатое личико. — Больно?

Девочка поморщилась, мотнула головой. Попыталась улыбнуться.

— Нет. Испугалась больше.

Яська понял, что всё наоборот: испугаться она явно не успела, а вот что болит нестерпимо — это факт.

Яська сел рядом с девочкой. Отыскал среди остальных сорняков молоденький подорожник. Оторвал самый большой листок.

— Показывай, давай, чего у тебя там.

Девочка неловко отвела взор. Морщась от боли, вытянула из-под велосипеда ногу. Продемонстрировала Яське ободранное колено.

— Самой чашечкой долбанулась, — восхищённо сказал Яська, будто перед ним корчилась вовсе не девочка, а обычный мальчишка, что только гордится новыми болячками да синяками. — А говоришь, не больно.

Девочка снова смущённо улыбнулась.

— Ну, разве что самую малость.

— На, вот, — и Яська протянул лист подорожника.

Девочка захлопала длинными ресницами.

— Что это?

— Подорожник.

— Да? А зачем он мне?

— Ну как зачем… — Яська оказался сбит с толку — он думал, что все знают про подорожник… Оказалось, что не все. — Он же лечит.

— Этот листик? — Девочка с сомнением посмотрела сначала на растерянного Яську, а потом на дрожащий в его пальцах лист. — И, правда, поможет?

Яська кивнул, совершенно не зная, как быть.

«Ещё этот Колька где-то застрял, когда он так нужен!»

Яська молниеносно оглянулся, в поисках друга. Тот высвободился из пут телогрейки и теперь стоял посреди дороги, отряхиваясь и оправляясь.

— И что мне с ним делать? — Девочка воспользовалась тем, что Яська отвернулся, и выхватила подорожник.

Яська тут же воззрился на симпатичную незнакомку. Странно, но он заметил эту симпатичность только сейчас. Синие, точно небо глаза, курносый носик, пухлые губки, русая чёлка, веснушки на круглых щеках, озорные ямочки.

Совершенно спонтанно Яська понял, что девочка смеётся над ним. Ну а чего он хотел: челюсть отвисла, глаза, небось, с два яйца, будто инопланетный звездолёт увидел, ещё сопит, как совсем недавно сопел друг Колька, когда лез в гору в свое телогрейке!

Девочка снова потупила взор, повторила вопрос:

— Так что мне делать с листиком?

— Ну как что… — залепетал Яська, силясь совладать с непослушным языком. — К ранке нужно приложить. Только ты послюнявь сначала.

— Чего-чего сделать? — Девочка воззрилась на Яську так, будто тот водит её за нос.

Яська покраснел пуще прежнего. Монотонно пробубнил, словно вызубренный накануне урок:

— Послюнявить нужно обязательно, чтобы прилип и не отвалился, когда снова поедешь.

— А, ясно! — Девочка широко улыбнулась. — Только мне плевать нечем. Пока с велика летела, так перепугалась, что в горле всё пересохло! Говорю-то, вон, еле-еле.

Яська улыбнулся.

— Ага. Я тоже летал пару раз…

Подошёл Колька. Замер за спиной, как не родной. Зачем-то сплюнул. Затем прокатился с носка на пятку и спросил:

— Чего это тут у вас?

Девочка осторожно глянула на вновь прибывшего. Погрустнела.

Колька никак на это не отреагировал. Оглядел покорёженный велосипед. Деловито хмыкнул.

— Цепь что ли слетела?

Девочка быстро кивнула.

— Оно и видно. У тебя, вон, звёздочка гнутая… а тормоз и вовсе не закреплён на раме. Рано или поздно, это бы всё равно случилось. Однако случилось и впрямь, где надо.

— В смысле? — не понял Яська.

Колька повернулся к другу на пятке левой ноги, как знаменитый сыщик в кино.

— Потому что на спуске. Закон подлости — от него никуда не денешься.

Девочка снова неуверенно улыбнулась.

— Слава богу, до вас не долетела.

— Ну да! — возрадовался Яська, желая, чтобы и Колька поддержал его порыв. — А то сейчас куча мала была бы!

Колька остался непробиваем.

— Это точно. А откуда ты взялась? Я что-то тебя тут раньше не видел… На каникулы приехала?

Девочка понурила голову, кивнула.

Яське захотелось заново отвесить другу подзатыльник: вот, ведь привязался со своими вопросами к человеку, которому и без того от боли тошно!

Колька ощутил негатив, направленный в свой адрес, однако и сейчас отказался реагировать на чувства друга.

— Как зовут?

— Тимка.

— Чего? — Колька в открытую осмотрел прикид незнакомки.

Яська тоже — не хватало ещё так опростоволоситься! Но нет. Явно девочка: косы, длинные ноги, серёжки в ушах. Хотя одета по-пацански: тоже в шортах и в майке, как и сам Яська. Сандалии на босу ногу…

Да нет же, девочка, как ни крути!

Девочка рассмеялась.

Колька напрягся пуще прежнего. Сухо заявил:

— Чего смешного?

Тимка прикрыла ладошкой ротик и быстро заговорила:

— Да нет же, не смешно нисколечки. Просто у вас лица такие, точно вы думаете, что я мальчишка!

Яська чуть было не выдал, что именно так они с Колькой на пару и думают! А ещё о том, что кто-то так старательно водит их за носы!

— Меня мама с папой Тимианой назвали. А потом, пошло-поехало: Тишка, Тика, Тига, Тимка… В общем, как только не кличут! — Девочка в очередной раз улыбнулась, но на сей раз явно думая лишь о собственных прозвищах.

— Ничего себе… — Яська покачал головой. — Столько прозвищ даже у меня не было.

Колька снова оказался лаконичен:

— Бывает. Ты к тёте Зое ехала?

Тимка удивилась.

— Да, к ней. А как ты догадался?

Колька махнул рукой в сторону близкой речки:

— А тут кроме её дома и нет ничего, — он приподнял Тимкин велик, перевернул вверх колёсами, погремел ключами в бардачке, после чего принялся профессионально ставить цепь на место. — Главная дорога сразу на север сворачивает, к райцентру, а эта раньше через мост на ту сторону реки вела. Там луга были пойменные, коров пасли одно время. Правда, потом колхоз развалился, луга заросли, скот на мясо пустили, а сам мост дядя Сергей на тракторе в речку свалил.

— Как это? — в один голос спросили Яська и Тимка, после чего не без смущения переглянулись.

— Да просто, — Колька, с видом знатока, нацепил цепь на каретку, подтянул тормоз, затем раскрутил заднее колесо за педаль.

Солнце заиграло на стремительно мелькающих спицах.

Яська прищурился, искоса поглядывая на улыбающуюся Тимку.

Колька резко затормозил.

Колесо замерло, а Колька закончил рассказ:

— Напился дядя Сергей самогону, так что перед его взором не один мост возник и даже не два… а целых три! А то и того поболе…

— Так не бывает, — подал голос Яська.

— С пьяными ещё и не такое бывает, — тут же заверил Колька. — Только после того случая — когда дядя Сергей выбрал не тот мост, — пути на другой берег больше нету. Остался только домик тёти Зои и всё.

Колька умолк. Поставил велосипед на колёса. Лишь после этого глянул на Тимкину рану.

— А подорожник пока всё же приложи. От боли он, конечно, не особо поможет, а вот что продезинфицирует, как следует, — это факт. Мало ли дрянь, какая, пристанет.

Тимка сделала как велено: помяла листок в пальцах, пару раз плюнула, после чего приладила нехитрый бактериоцидник к колену.

— Спасибо вам, — сказала Тимка, краснея, уже по пути к домику тёти Зои. — Одна бы я тут до самого вечера проревела.

— Да ладно тебе, — подмигнул Яська, побрякивая звонком велосипеда, — поначалу Тимка не хотела утруждать никого из ребят ещё и собственным великом, однако потом всё же сдалась, позволив Яське немного побыть джентльменом. — По тебе не скажешь, что рёва.

— Ещё какая!

Колька рассмеялся — впервые с тех пор, как они познакомились.

Стоп!

Яська снова покраснел.

«Тоже мне, познакомились!» — Он протянул Тимке руку, радуясь тому, что осознал огреху раньше Кольки.

— Яська.

— Колька…

— Ребята, очень приятно с вами познакомиться! Я — Тимка.

На этот раз они засмеялись все вместе, а Колька сказал:

— Сейчас, вот, тётя Зоя тебя лечить возьмётся по-настоящему, посмотрим, что ты из себя на деле представляешь. У неё касторка ещё советского образца осталась. Ох, и едовая!

Тимка окончательно «покатилась».

«Так нас стало трое».

Аверин приоткрыл тяжёлые веки, уставился мутным взором перед собой. Тимка стояла посреди холла конференц-зала, причудливо склонив голову на бок, сжимая в тонких пальцах поводок отыскавшегося Шныря… Такая тонкая, живая, реальная!

Аверин сглотнул ком.

— Не может быть. Ведь ты же… Тебя же… О, нет.

Тимка смотрела мимо него, куда-то за спину, словно там затаилось вселенское зло, отчего в душе окончательно похолодало. Взор был пустым, словно девочка ничего не видела, не чувствовала, не ощущала.

Аверин поборол оцепенение, медленно оглянулся. Ничего. Лишь опостылевшие плакаты, приглушённый свет и гул люминесцентных ламп в кожухах над головой. Складывалось ощущение, что вокруг раскинулся вовсе не легендарный Звёздный городок, а самый настоящий крематорий, в недрах которого уже растопили жаркую печь.

Тимка нетерпеливо переступила с ноги на ногу. Улыбнулась.

Аверин поёжился. Он понял, отчего всё именно так: взгляд Тимки терялся в бездне, оттого-то на её лице и застыла маска неопределённости, маска не восприятия происходящего в целом, маска страха.

Нет!

Вот как раз последнего не было и в помине! Как и отчаяния, горя, утраты. Осталось лишь личико угнетённого жизнью ребёнка, на которое так и хочет наведаться озорная улыбка.

«Нет, конечно же это не Тимка. Это совершенно другая девочка. Совершенно другая собака. А Тимка осталась там, под руинами прошлого, под пластами времени, на той стороне речки, где поселилось зло…»

Аверин снова вздрогнул.

Девочка поборола робость и заговорила первой:

— А я вас знаю.

— Меня? — Аверин почесал затылок. — Но откуда?

Девочка склонила головку на другой бок, сцепила пальцы рук за спиной, задумчиво проговорила, поворачиваясь из стороны в сторону:

— Мы добирались сюда со станции на одном автобусе. Сидели через проход. Вы, наверное, просто не обратили на меня внимания. Я была с Мухтаром.

Аверин прищурился. Вгляделся в личико девочки более пристально. Та словно прочитала его мысли или уловила дуновения воздуха — грустно улыбнулась.

— Я с рождения ничего не вижу — ритинопатия, — и спустя короткую паузу почти фальцетом: — Только не подумайте, что я вру!

— И не собирался. Иди-ка сюда… — И Аверин протянул девочке руку. — Но как же тогда ты меня запомнила, если действительно нечего не видишь?

Девочка послушно шагнула навстречу руке Аверина, безошибочно определила местоположение ладони в пространстве, осторожно коснулась дрожащих пальцев.

Аверин воспринимал всё происходящее, как при замедленной съёмке.

— Я не вижу свет, но многое чувствую. У меня есть друг — он научил меня воспринимать цвета!

— Разве это возможно?

— Вы страшитесь воспоминаний. Потому заставили себя думать, что всё это — сон. Однако внутри вашего сознания царит вовсе не бред, а последствия тех событий, что свершились в прошлой реальности. Вы пошли на поводу у страха, а значит, потеряли веру. Утратили истину. Вы сделались слепым и беззащитными, а потому вас сразу же отгородили от смысла.

Девочка умолка и присела рядом с Авериным.

— Я могу чувствовать цвета, эмоции, мысли. Я не могу сказать, как именно это происходит. Просто я понимаю, что должна довериться человеку или оказать ему помощь. Естественно, калека вроде меня не может оказать реальную помощь, но всё-таки, ради примера, наверное, можно привести и эту глупейшую аналогию.

Аверин машинально провёл пальцами по волосам девочки. Та поёжилась — секущиеся кончики щекотали кожу на тонкой шее.

— Не говори глупостей. Я знаю тебя с минуту, но уже могу с уверенностью сказать, что на тебя можно положиться в любой ситуации.

— Честно?

— Честно.

Девочка мечтательно вздохнула.

— Мне многие это говорят. Мячик, знакомый дрессировщик из «Немо», Титов… Вы, вот, тоже так считаете. Одна я не могу понять: отчего всё именно так? Вы не знаете?

Девочка посмотрела на Аверина.

Посмотрела…

Она будто на миг вынырнула из бездны, очутившись под самым сердцем — маленький пульсирующий комочек, словно частичка погруженной во мрак искорки. Искорки, что не сдается, не смотря на царящий повсюду холод.

Аверин не понимал, что происходит, а из его глотки вырывались отдельные фразы, смысл которых был так же не совсем понятен. Он просто знал, что нужно говорить именно это. Знал, но не мог объяснить почему.

— Я, кажется, понимаю, в чём дело. Дело не в том, что именно тебе говорят. Основной смысл заключен несколько в ином, — Аверин попытался перевести дух, а попутно разобраться в том, что он такое несёт.

Девочка терпеливо ждала.

— Я не знаю, как тебе лучше объяснить, чтобы ты правильно меня поняла. Своим недетским мышлением ты сеешь в сердцах взрослых надежду, предчувствие перемен, возможность уже сейчас заглянут за горизонт — всё то, чего лишены они сами. В результате этого, ты превращаешься в элемент некой веры. А вера — это основа нашего бытия: так, по крайней мере, учат современные мыслители, если мне не изменяет память.

— Так, выходит, я просто как талисман или нательный крестик? Первый можно потрогать для обретения сил, а второму — просто помолиться…

Аверин вздохнул.

— Из меня и впрямь никудышный философ. Не воспринимай близко к сердцу то, что я только что сказал. Это всё пустое, в большей степени надуманное. Я и сам не знаю, зачем полез в столь непроходимые дебри. Ты не такая как все, поэтому люди и тянуться к тебе, устав от обыденности. Ты нужна им, как свет, — Аверин помассировал виски, дивясь придуманной аналогии. — Только не задавай больше подобных вопросов — я не тот собеседник, что в силах дать на них единственно верный ответ.

Девочка насупилась.

— Извините. Я вас, наверное, совсем запутала. Просто странно то и дело слышать от совершенно посторонних людей, какая я сильная, незаменимая или исключительная. Я ведь даже не знаю толком, откуда это всё взялось. Скорее всего, если бы не Мячик, я так и осталась бы на задворках собственного подсознания, уверенная в том, что у ночи нет конца, а тьма — единственное доступное для меня состояние в этой жизни.

— Кто этот Мячик?

Девочка чуть заметно улыбнулась.

— Мой друг. Это именно он показал мне свет — научил, как можно смешивать эмоции и чувства для того, чтобы проявить в сознании тот, или иной цвет!

— Что ж, это хорошо. Я в том смысле, что ты так ловко освоила его урок!

— Ага. А можно ещё вопрос? Последний.

— Валяй.

— Кто те дети? И что с ними стало?

Аверин, ничего не понимая, уставился на невозмутимую девочку.

— Какие дети?

— Ну те, о которых вы то и дело вспоминаете. Ой… — Девочка осеклась и густо покраснела. — Простите.

— Да нет же, всё в порядке. Но я ничего не понимаю…

Девочка немного отстранилась, принялась рассуждать в полголоса, словно сама с собой:

— Я ведь ещё в автобусе услышала их. Да, я знаю, что подслушивать нехорошо, как и подсматривать, но они оказались такими живыми, такими реальными! Я сразу поняла, что это не обычный сон: по крайней мере, не такой, как у других людей. Знаете, порой и не хочется ничего слышать, а что-нибудь, не смотря ни на что, всё равно возьмёт, да и просочится в мою голову само по себе. Ведь люди в своих мыслях довольно часто просят помощи у кого-то свыше, особо не заботясь, что именно воспринимает их мольбы. Но всё это, как правило, расплывчатое, неясное, порывистое. Ведь я же не бог, и мне много не понять, — девочка снова «посмотрела» на Аверина. — Скажите, что не сердитесь на меня. Пожалуйста! Я оттого и проговорилась. Ведь знаю, что больше не стану подслушивать, а так хочется узнать, что было дальше!

Аверин грустно улыбнулся.

— Всё в норме, не расстраивайся. Ну же, уймись, прошу тебя. Ничего страшного не произошло.

— Правда?

— А то. Знаешь, что я тебе скажу… э…

— Светлана.

Аверин потряс тяжёлой головой: «Господи, дай сил именно сейчас!»

— А я Ярослав… Яська…

— Так это вы тот самый мальчик?! Яська! — Светлана нетерпеливо заёрзала на месте.

Аверин кивнул.

— Да, в детстве меня тоже так называли. В особенности, друзья и близкие. Но тот ли я Яська, что поселился в моих воспоминаниях — вот это вопрос.

— Разве вы совсем не помните себя в его возрасте?

Аверин долго молчал. Потом сказал полушёпотом:

— До определённого момента я всё помнил, а потом… потом будто ослеп. Такое ощущение, что внутри меня поселилось что-то чужое… Частичка тьмы, которая напрочь погасила тот свет, что оставил после себя Яська. Теперь я изо дня в день топчусь на месте, в надежде определить, когда же именно это началось.

— Что началось?

— Безумие. И стремление к звёздам.

— Но… — Светлана осеклась.

— Что «но»? Ну же говори, не стесняйся.

Светлана молчала. Потом всё же собралась с духом и решительно заявила:

— Внутри вас ничего нет! Забвение — это целиком и полностью ваша вина. Вы просто утратили свет и престали бороться. Но в душе вы чисты, я в этом уверена!

— А что бы могло быть внутри меня? — осторожно спросил Аверин, чувствуя, как шевелиться на затылке волосы.

Светлана ответила дрожащим голосом:

— Те, что таятся за спиной. Они ждут момента.

— Момента?

— Да. Момента, когда нам наскучит свет.

Московская область. Звёздный городок. Конференц-зал Дома Космонавтов. «Знакомство».

Титов откашлялся. Предусмотрительно прикрыл ладонью микрофон, затем подумал и вовсе отставил штатив прочь. Конференц-зал не был заполнен даже на четверть. Дальние ряды пластиковых кресел терялись в сгустившемся полумраке — Титов только сейчас заметил, что тусклый свет исходит лишь от настольного светильника, что склонил свою сферическую голову на шарнирной шее у самого его виска. В абсолютной тишине угадывался звон раскалённой нити. За окном повис промозглый осенний вечер.

Титов замер. Обвёл пристальным взором всех собравшихся. Не сдержался и снова негромко откашлялся.

Люди никак не реагировали на повисшую летучей мышью напряжённость.

«А, может быть, именно так и реагировали… как на гада, коего лучше не тревожить».

Титов повёл плечом.

Мышца под левой лопаткой отозвалась болезненным спазмом, — казалось, за спиной возникла кошмарная тварь, что тянет слепые щупальца, в попытке отыскать сную артерию, попутно натыкаясь на всё подряд.

Титов с неимоверным трудом отогнал прочь желание оглянуться и обратился к залу:

— Рад видеть сегодня всех вас собравшимися! Признаться честно, и не ожидал, что на моё авантюрное предложение откликнется каждый из присутствующих в этом зале, — Титов улыбнулся грустной девочке в первом ряду. Та смотрела мимо трибуны, ему за спину — позади явно что-то затаилось!

Титов заставил собственное сознание отвлечься: девочка держала за руку не кого-нибудь, а Аверина. Признаться честно, это впечатляло. Однако уж если чья душа и раскрыта для постижения истины, так это душа именно этого ребёнка. Душа слепой девочки. Душа Светланы.

Аверин словно прочитал мысли Титова: улыбнулся и подул Светлане в затылок.

— А что, собственно, нам оставалось делать? — сказал он. — Тем более, вы столько всего наобещали.

— Так вы летите, только ради наживы? — Девушка у противоположной стены изобразила на лице полнейшее призрение. — Уж постыдились бы при девочке-то.

Аверин покачал головой.

— А причём тут девочка? Вам ведь просто неприятна моя компания — так и скажите.

— Хм, надо сказать, вы сами постарались сделать всё возможное, чтобы я не испытывала по отношению к вам ничего кроме неприязни.

— Евгения Александровна, — вмешался Титов, — давайте простим Ярославу Игоревичу его открытость — уж так он устроен, в отличие от нас с вами.

— Я бы добавил, что он устроен подобно единственному типу людей.

— Да ну… — Аверин оглянулся, чтобы разглядеть говорившего.

— Именно, — с последнего ряда поднялся рослый парень, по всему тренированный вояка, в комбинезоне со значком «Роскосмоса» на груди. — Этот тип — трусы.

— Чего-чего? — Аверин, такое ощущение, был немного шокирован подобной бесцеремонностью. — Повтори ещё раз.

— Аверин — вы трус. Заявляю это перед всеми, открыто, потому что это состоявшийся факт.

— Рыжов, не заноситесь, — Титов привстал, руками призывая собравшихся к порядку. — Мы здесь собрались не отношения выяснять! А совершенно по другому поводу. А уж копаться в чужом прошлом… это, прошу меня извинить, ещё похуже трусости.

— Но Дмитрий…

— Я сказал, хватит! К тому же вы и сами хороши! — Титов осел за стол. — Не забывайте, что среди нас женщина и ребёнок. Ведите себя прилично.

Аверин развёл руками.

— Признаться, мне стоило ожидать подобного. Слава подкараулила и здесь.

— А чего вы хотели, Ярослав Игоревич?

— Да! — Рыжов не желал отставать просто так. — Мне кажется, все присутствующие должны знать, кто перед ними сидит.

— Рыжов, я же сказал, хватит! — Титов нахмурился.

— Он не один, — Светлана усмехнулась сама себе. — Их двое.

— Что? — Титов подался вперёд. — Кто не один?

Аверин напрягся.

Светлана вздрогнула.

— Он, — девочка развернулась на сто восемьдесят градусов и безошибочно указала трясущимся пальчиком на застывшего в недоумении Рыжова.

— Как это понимать? — Александр Сергеевич поправил съехавшие с носа очки. — Мне казалось, что девочка не видит.

— Верно, — Светлана мрачно улыбнулась. — Но это не мешает мне чувствовать.

— Разве такое возможно? — Женя закусила палец.

— Конечно, дамочка, — усмехнулся в свою очередь Аверин. — Ну, так как, желаете услышать мою историю прямо сейчас или созовём отдельную конференцию?

— Ярослав Игоревич, вы только не начинайте, — Титов проницательно посмотрел в глаза Аверину, затем перевёл взгляд на Светлану.

— Светлана, что ты имеешь в виду?

Светлана обернулась, как нашкодивший ученик.

— Он не один. Внутри него что-то есть! Я чувствую!

— Господи! — Женя прикрыла трепещущими ладонями губы. — Бедная моя…

— Света, но как? — Александр Сергеевич пристально смотрел на поникшую девочку. — Объясни нам, прошу.

— Я не знаю… Я не могу… Но я уверена, что в нём что-то засело!

— Хм… Она что, индиго? — Рыжов расстегнул молнию комбинезона. — Харизма, попрошу к животрепещущей публике.

Послышался тонкий писк. Из-за пазухи выглянула острая мордочка. Принялась старательно обнюхивать пространство.

— А это ещё что?.. — Титов снова привстал; но лишь на секунду, затем осел, потеряв к происходящему всяческий интерес. — Рыжов, я уже сбился со счёта, сколько раз просил вас не таскать эту тварь повсюду с собой.

Рыжов усмехнулся:

— Как же я без Харизмы?

— Свою надо иметь, — парировал Аверин. И уже обращаясь к Титову: — Цирк, ей-богу, а не Центр подготовки космонавтов.

Светлана улыбнулась.

— А можно потрогать?

— Да ради бога, — Рыжов чуть ли не строевым шагом направился к первым рядам.

— Светлана, это же крыса, — попыталась предупредить Женя, но девочка престала воспринимать окружение.

— Ну и что… Она ведь живая.

— Признаться честно, я их тоже недолюбливаю, причём ещё с детства, — Аверин брезгливо поморщился. — Как и прочих тварей.

Светлана мило улыбалась, протянув правую руку перед собой.

Рыжов замер в шаге. Извлёк опешившую от столь пристального внимания Харизму из-под комбинезона. Посадил себе на ладонь.

Женя с содроганием смотрела на заострённую мордочку, дрожащие усы, блестящие глаза-бусины… Ещё был лысый хвост, но его Женя упорно игнорировала.

Крыса повела мордочкой, зашипела, отпрянула от надвигающихся пальцев Светланы.

В ту же секунду конференц-зал облетел болезненный детский крик.

— Ай!.. — Светлана от неожиданности села и тёрла укушенный палец.

— Да убери ты эту тварь! — Аверин попытался схватить крысу за хвост, но Рыжов вовремя отстранился.

— Ничего не понимаю… Раньше она никого не кусала. Никогда! Ведь правда, Харизма?

— Даже незаряженное ружьё, рано или поздно выстрелит, — Александр Сергеевич тёр переносицу. — Значит, утверждаете, что в первый раз, молодой человек?

Рыжов заботливо усадил суетящуюся крысу за пазуху. Оглядел окружающих. Искренне сказал:

— Да если бы было иначе, неужели я позволил бы девочке дотронуться до Харизмы?

— Куда уж там… Харизму лучше не трогать, — Аверин напоказ отвернулся в сторону.

— Знаешь что… — Рыжов буквально побагровел.

Женя отчётливо увидела, как побелели у вояки костяшки пальцев.

— Так, давайте-ка все живо по местам! — Титов привстал и помахал разведёнными в стороны руками, словно хотел оттолкнуть встревоженную аудиторию подальше от себя или и вовсе прижать к стене, чтобы не сопротивлялась. — А вас, Рыжов, я в последний раз предупреждаю на счёт грызунов в Центре. Если инцидент повторится — приму меры. И не смотрите на меня так.

Женя подсела к шмыгающей носом Светлане.

— Сильно болит?

Девочка отрицательно помотала головой.

— Не-а. Просто неожиданно как-то. Словно из-за спины кто-то выскочил и покусал! — Светлана передёрнула плечами. — Я не ожидала. Так со мной впервые, если не считать…

Женя с горечью понаблюдала за тем, как опали плечи ребёнка.

«Господи, что же эта малышка тут делает?! Зачем вплетать в царящий повсюду кошмар ещё и безгрешную детскую сущность? Зачем отправлять ребёнка неведомо куда?!»

— Я не ожидала, что Они посмеют отнять у меня родителей.

— Они? — Женя вздрогнула от звука собственного голоса; тут же смутилась и взяла Светлану за дрожащую ладонь. — Прости. Можешь не отвечать.

— Они — это плохие люди, — Светлана неловко высвободила запястье из Жениных пальцев. — Извините меня.

Женя почувствовала всем телом холод.

— Ничего. Всё в норме, — Аверин изучал укушенный палец девочки с видом знатока. — Даже кожу не прокусила, тварь. Такие раны на мальчишках быстро заживают!

— А на девчонках? — Светлана улыбнулась.

— А на девчонках — и подавно! — Аверин щёлкнул Светлану по носу; девочка сморщилась.

— Как Тимкина коленка!

Аверин молча кивнул; Светлана поняла всё без слов.

— И так… — Титов глубоко вздохнул. — Вы все уже более-менее в курсе, для чего я всех вас сегодня собрал. Точнее, для какой именно цели.

— Знаете, всё большее — в тумане, а меньшего — явно недостаточно, — Аверин развёл руками.

Светлана прыснула.

Рыжов перекосился.

Женя надула губки.

Титов покачал головой.

Лишь Александр Сергеевич остался непроницательным — он о чём-то усиленно размышлял, сидя в сторонке.

— Ну, так вот, ту самую, меньшую часть, Ярослав Игоревич, — которая вас столь сильно тревожит — мы сегодня и проанализируем более детально. Чтобы большая часть, так скажем, более-менее прояснилась.

— Хм… Так мы до утра тут просидим, с вашими шарадами относительно более-менее.

— Ярослав Игоревич, — Титов подождал, пока Аверин окончательно не умолкнет, после чего продолжил всё тем же официальным тоном, — как вам уже известно, меня зовут Дмитрий Титов. Я являюсь научным руководителем проекта «юсси». Точнее российской части проекта. А ещё точнее — являлся.

— А можно поподробнее на счёт этого самого «юсси», — подал голос Александр Сергеевич и тут же притих.

Титов кивнул:

— Конечно. «Юсси» — это автоматическая межпланетная станция Европейского Космического Агентства, проектируемая для изучения системы Юпитера и его спутников. Таких, как Ганимед, Европа и Каллисто. Главная задача на момент одобрения «юсси» в ЕКА — обследование лун на предмет наличия подповерхностных океанов жидкой воды.

— Но с какой целью? — Женя вздрогнула от ответного взгляда Титова. — Простите…

— Всё в норме. Сегодня я отвечу на все интересующие вас вопросы. Основная цель — это определение потенциальной обитаемости Солнечной системы вне Земли.

Титов умолк.

— Вы думаете, что система Юпитера обитаема? — Александр Сергеевич открыто посмотрел на научного руководителя. Тот даже бровью не повёл.

— Именно. И на данный момент, мы просто уверены, что жизнь на Юпитере всё же есть!

— У вас есть доказательства? — Аверин недоверчиво прищурился.

— Неоспоримые. Именно поэтому первоначальная цель миссии была кардинально изменена: к Юпитеру полетит не автоматический зонд, а люди — мы с вами.

— Но ведь Юпитер — огромный газовый шар. С очень сильным притяжением, — Светлана виновато пожала плечами. — Там невозможно уцелеть, кем бы вы ни были. Хотя, я не уверена — мы ещё не проходили этого в школе.

— Откуда же ты знаешь, что Юпитер — газовый шар с колоссальной гравитацией? — Титов добродушно улыбался, точно Светлана и впрямь видела его.

— Это всё Мячик.

— Мячик?.. Что ж, тогда ясно.

— Простите, что за мячик? — Александр Сергеевич изобразил на лице недоумение. — Можете толком объяснить?

Титов кивнул:

— Всему своё время. Но пойдём по порядку. Светлана, наше внимание привлекает вовсе не сам Юпитер, а, в первую очередь, его система. Если отбросить кое-какие общепринятые понятия и нормы, тогда Юпитер и его луны можно рассматривать, как самостоятельную солнечную систему с гигантской экзо-планетой в центре. Вокруг этого своеобразного «светила» или ядра — как кому будет угодно — так же вращаются спутники-планеты, что и вокруг самого Солнца. То есть, это замкнутая система, внутри которой может поддерживаться жизнь.

— «Может» — не несёт определённости, — на сей раз Аверин выглядел как никогда серьёзно.

— Я сказал, что мы имеем неоспоримые доказательства, — тут же парировал Титов, на что Аверин лишь хмыкнул.

— А как же быть с источником энергии? — Александр Сергеевич смотрел мимо Титова на сферу светильника. — Насколько мне известно, Юпитер излучает в совершенно иных диапазонах, нежели Солнце. И все эти излучения — смертельны для человека. Особенно радиация.

Титов проследил взгляд Александра Сергеевича. Понимающе кивнул.

— Да, вопрос очень уместен. И мне есть, что на него ответить. Двадцатого июля тысяча девятьсот шестьдесят пятого года сотрудник океанографического института в Вудс-Холле Уильям А. Рейне совершил погружение в подводный каньон Язык Океана на глубоководном пилотируемом аппарате «Алвин» и через один час тридцать семь минут достиг дна на глубине в один километр восемьсот двадцать девять метров. Это было первое испытательное погружение «Алвина», который в своё время не имел аналогов в мире. Недаром батискафом тут же заинтересовались военные: спустя чуть меньше года, в марте шестьдесят шестого, «Алвин» был использован для поиска погружённой на глубину почти восемьсот метров один-сорока-пяти мегатонной водородной бомбы на Палом Аресе (Испания).

— Ну вот, и до водородных бомбах добрались… — Аверин присвистнул. — И на что же мы подписались?

— Учитывая ваш скепсис, Ярослав Игоревич, я оставлю реплику без комментария. Знаменит «Алвин» вовсе не этим. Аппарат прославился во время погружения в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году в ходе экспедиции под руководством Роберта Балларда при поддержке Национального управления океанических и атмосферных исследований США.

— «Алвином» выявлено и задокументировано существование чёрных курильщиков вокруг Галапагосских островов, — Женя тут же пожалела о сказанном, ощутив на себе всеобщее внимание. — Это показывали по «Нешенал Джиографик». Тогда… давно уже. Не помню, когда точно.

К величайшему Женину облегчению, Титов поспешил на помощь.

— Именно так. До семьдесят седьмого года человечество пребывало в скорлупе забвения, уверенное в том, что жизнь может протекать только под воздействием солнечной энергии. Оказалось, мы серьёзно заблуждались. Живые существа способны существовать и в совершенно других, не побоюсь этого сравнения, адских условиях: без света, в четырёхсотградусном пекле, под двухкилометровым слоем воды. Для этого лишь необходимо наличие гидротермальных источников, говоря проще — чёрных курильщиков.

— И что же, среди этих штук действительно можно прожить на дне морском? — Аверин снова недоверчиво прищурился. — Больше на «дедушкин табак» смахивает, а не на сверхновую.

Титов остался невозмутим.

— Я смотрю, вы неплохо разбираетесь в грибах.

— Ну а как же иначе? Я ведь в деревне рос.

— Это хорошо, — кивнул Титов. — Но вернёмся к курильщикам. По сути, они являются «оазисами жизни» в глубинной афотической зоне океана.

— Какой части океана? — не сдержался Аверин.

Титов терпеливо ответил:

— Афотической. Эта зона характеризуется абсолютным отсутствием солнечного света и практически полным отсутствием фотосинтеза.

— Жуткое место, — Женя поёжилась.

— Напротив, — Титов вещал, точно древний божок, что пытается навязать недалёким аборигенам веру в новые материи. — Это идеальное место для существования иной формы жизни.

— Это место для существования единственной формы жизни — бесовской, — Аверин разочарованно вздохнул.

Титов пожал плечами.

— Может быть, где-то вне Земли всё обстоит именно так, как вам хочется в то верить, но на нашей планете — всё логично и объяснимо: эти самые «оазисы», что возникают вблизи гидротермальных источников, существуют не на основе фотосинтеза, а за счёт «хемосинтеза» химосинтезирующих бактерий. Это среда обитания необычных биологических сообществ, обеспечивающих формирование независимых экосистем.

— Если вдруг погаснет Солнце, они останутся единственными, кто уцелеет на всей планете, — Александр Сергеевич вновь упёрся взглядом в светильник.

Титов кивнул.

— Боюсь, что именно так.

Александр Сергеевич вздохнул.

— Да, конечно, всё то, о чём вы рассказываете довольно занимательно, но, мне кажется, система Юпитера, — и в частности, Европа — просто не может располагать подобными ресурсами. Ну сами посудите: да, на примере с курильщиками вы сумели нас убедить, что для зарождения… пардон, поддержания жизни на одной отдельно взятой планете совсем не обязательно наличие света.

— А чем так неуместно слово «зарождение»? — Аверин смотрел с прищуром уже на Александра Сергеевича.

Однако ответил Титов:

— На Европе не могла зародиться высокоразвитая жизнь, подобная земной, по той простой причине, что подобная жизнь никогда не зарождалась и на самой Земле.

Повисла гнетущая тишина.

Женя поёжилась.

— Как это, не могла? — с трудом произнесла она, смотря то на умолкшего Титова, то на нахмурившегося Александра Сергеевича.

— Очень просто, — холодно ответил Титов, посматривая в тёмный угол зала, будто оттуда на него косились в ответ. — Человеческое семя «надуло» на планету Земля, как какую-нибудь вездесущую инфекцию в форточку.

— И как это понимать? — усмехнулся Аверин.

— Никак, — Титов всё же улыбнулся, стараясь слегка ослабить градус беседы. — Это всего лишь моя точка зрения, которую, при желании, можно подтвердить многочисленными примерами. В частности, на моей стороне: астрофизика, общие постулаты происхождения человека в различных конфессиях мировой религии, а так же труды по эволюции одноклеточных организмов и приматов… — Титов усмехнулся. — Хм, но сегодня речь не об этом.

— Так что же с энергией жизни? — спросил Александр Сергеевич, заглядывая в глаза Титова, в надежде прочесть ответ именно там. — Какова её структура на Европе, раз уж мы остановились именно на этой луне?

— А что-то ещё рассматривать просто глупо. На Европе есть то, чего нет больше нигде в Солнечной системе, за исключением Земли, — жидкий океан. Пусть даже этот океан подповерхностный, заключённый в многокилометровую оболочку льда, — Титов перевёл дух. — Дело в том, что орбита Европы расположена между орбитами двух других спутников Юпитера: Ио и Ганимеда. Именно их гравитационными возмущениями и создаётся тот самый эксцентриситет орбиты Европы, благодаря которому подлёдный океан остаётся жидким, а жизнь на луне оказывается возможной.

— Что-то я совсем ничего не понимаю… — Аверин пожал плечами. — Здесь же не только свет современной науки собрался. Оглянитесь, как быть простому рабочему классу, ребёнку и женщине?

Женя фыркнула.

Аверин хитро улыбнулся:

— Говорите по существу и без всех этих ваших эксцентриситетов. Право, язык сломишь.

Светлана улыбнулась.

— Правда, я ничего не поняла, кроме того, что Европа расположена между Ио и Ганимедом. И что внутри неё почему-то не замерзает вода.

Титов понимающе кивнул.

— Простите, по-видимому, я просто увлёкся. Впредь постараюсь излагать собственные мысли доступным для всех языком. Продолжим. Эксцентриситет — это эллипс, по которому вращается планета или спутник. Чем он ближе по модулю, — то есть, численно — к нулю, тем ближе по своему геометрическому строению эллипс к окружности. Так вот, при нормальных условиях, орбита Европы — окружность, однако наличие по соседству более быстрого Ио и медлительного Ганимеда существенно влияет на движение спутника в пространстве, в результате чего и проявляется тот самый эксцентриситет, равный девяти тысячным градуса, — Титов подождал, чтобы слушатели восприняли его пламенную речь, после чего продолжил с удвоенной энергией: — Да, на словах, это ничтожно мало, однако во Вселенских масштабах, — уже кое-что! Европа находится в так называемом «приливном захвате» со стороны Юпитера, гравитация которого просто колоссальна, — она уступает лишь гравитации Солнца. Таким образом, двигаясь по эллипсу, Европа то приближается к Юпитеру, то отдаляется. Как только Европа приближается, гравитационное притяжение планеты увеличивается, что заставляет спутник несколько видоизменять форму, слегка вытягиваясь по направлению к экзо-планете. Как только Европа удаляется от Юпитера, гравитационное притяжение последнего уменьшается, и спутник снова принимает сфероидальную форму.

Александр Сергеевич кивнул.

— Кажется, мне понятно, куда вы клоните: именно приливная деформация формирует недра Европы, и обеспечивает спутник источником тепла, который стимулирует подземные геологические процессы и, вероятно, позволяет подповерхностному океану оставаться жидким. На дне даже возможна вулканическая активность, а значит, там могут быть и курильщики, или формы, подобные им.

— Так там и впрямь возможна жизнь? — Женя снова почувствовала неприятный озноб.

— Именно, — кивнул Титов. — Вращение Юпитера является основным источником энергии для подобного процесса. Затем эта самая энергия поступает на Ио, через приливы, вызываемые самим Юпитером, и передаётся дальше, Европе и Ганимеду при помощи орбитальных резонансов. Такова структура чужого мира. Мира, которому совершенно не обязательно солнечное тепло.

— И что же населяет мир, существующий согласно таким законам? — Женя заломила кисти рук, силясь в очередной раз перебороть смущение, вызванное всеобщим вниманием.

— Как я уже сказал, ничего хорошего, — отозвался Аверин под недовольное сопение Рыжова. — Скорее всего, это истинная жуть, имеющая физическое воплощение в образе каких-нибудь полуночных страшилищ.

— И вовсе не смешно, — усмехнулся Александр Сергеевич, по привычке почёсывая подбородок. — Думаю, что такое понятие как «жизнь», в нашем с вами понимании, вообще не уместно для характеристики иного мира, — он исподлобья глянул на Титова. — Что вы хотите найти на Европе? Ведь мы все только ради этого и собрались. Что там, подо льдом?

Титов долго молчал. Потом собрался с мыслями и тихо заговорил:

— Вы правы, ни о какой жизни, сходной в своём развитии с человеческой — речи не идёт. Как не идёт речи и о жизни, якобы, зародившейся непосредственно на Европе. Всё намного сложнее и запутаннее. Дело в том, что наши коллеги из Калифорнийского технологического института приняли сигнал внеземного происхождения.

— Что приняли? — Аверин аж привстал.

— Может всё же помолчишь! — Рыжов грохнул ногой по стулу, в очередной раз открыто демонстрируя лютую неприязнь к Аверину.

— Может и помолчу, — эхом отозвался тот.

Титов, казалось, даже не заметил склоки, продолжив вещать на вроде диктора научно-популярной телепрограммы:

— Свою роль сыграл эффект случайности, ни будь которого, не было бы и всего остального. Однако нам неоспоримо повезло! Сигнал был брошен из Солнечной системы в открытый космос.

— Европа? — Александр Сергеевич казался невозмутимым.

— Европа. Сигнал зарегистрировал автоматический зонд «Вояджер», который на данный момент оставил позади себя известную нам часть Солнечной системы и продолжает двигаться дальше с третьей космической скоростью. Он летит к звёздам.

— И что же было в сигнале? — Женя просто подумала… нет, всё же сказала — все снова уставились на неё, как на музейный экспонат, символизирующий смятение.

— В сигнале… — Титов на секунду запнулся. — Сигнал не нёс чёткой структуры. Только детальная обработка при помощи спектрографа доказала, что «Вояджер» принял закодированное послание чужой цивилизации, а вовсе не треск помех, так похожий на присутствие чего-то извне.

— Вы врёте.

Все с трепетом посмотрели на поникшую Светлану — девочка «уставилась» под ноги, будто и впрямь видела царящую там черноту.

— Что? — Титов понял, что густо краснеет.

— Да, взрослых обмануть не так уж и сложно, — Аверин холодно посмотрел на Титова. — Однако ребёнок вас всё же прижучил.

— Думаю, вам лучше рассказать всё как есть, — указательный палец Александра Сергеевича замер у нижней губы, приняв форму вопросительного знака. — Иначе не выйдет ничего, кроме очередного Голливудского сценария. А учувствовать в экшен-мясорубке я отказываюсь… как, впрочем, и все присутствующие… за малым исключением.

Титов поджал губы.

Аверин усмехнулся:

— Ну же, господин научный руководитель, дело за вами. Или все эти восторженные изречения, не что иное, как стандартный бюрократический пшик? Признаться, изначально я ожидал нечто иного, а так… Да, давайте лучше снова по кустам! Так хотя бы обыденно, а потому — не страшно.

— Пожалуйста! — Женя оглядела всех собравшихся и бросила отчаянный взор на мрачного Титова. — Пожалуйста, расскажите всё, как есть! Вы должны понимать наше эмоциональное состояние, потому что… потому что и сами его испытывали, когда кто-то другой пытался сокрыть истину и от вас самих.

— А вы и впрямь искорка, — Аверин протянул руку. — Простите за всё.

Женя облегчённо улыбнулась, но руки в ответ всё же не подала.

Титов оставался нем намного дольше всех своих предыдущих пауз. Затем посмотрел на всхлипывающую Светлану и сказал, как можно мягче:

— Светлана, прости. Я не знаю, как это вышло. Да, это страх — смысл скрывать? Смысла нет. Когда коллеги по Европейскому Космическому Агентству водили меня за нос, признаться, было не по себе. Потом я разозлился и взбрыкнул — точно так же, как и вы сейчас. Метод действенный, что и говорить. Вот только я даже не могу себе представить вашу реакцию…

— А вы не представляйте — скажите и всё, — Аверин просто кивнул.

Титов мрачно улыбнулся.

— Что ж, иного выхода у меня нет: припёртые к стене, скажем так, лишены права выбора, — как бы тривиально это не звучало. «Вояджер» прислал на Землю смех дельфина. Дельфина, который испустил свой предсмертный крик именно на Европе.

— Мячик… — Светлана побледнела. — Туда нельзя лететь!

Поднялся шум.

Александр Сергеевич спросил, силясь перекричать недовольный рокот Рыжова:

— Почему предсмертный?!

Титов нахмурился.

— Один из техников Лаборатории реактивного движения — непосредственно принявший сигнал — оказался знаком с повадками земных дельфинов. В своём официальном отчёте он не побоялся заявить, цитирую: «Могу поклясться, что этому дельфину было больно».

Женя осела.

— Ужас… Так навстречу с чем вы хотите нас отправить?!

Титов видимо не расслышал вопроса — он пристально наблюдал за тем, как нескладный Аверин пытается успокоить бледную, будто луна Светлану.

Александр Сергеевич снова спросил:

— Но как же это всё всплыло? Я имею в виду, здесь, у нас?

Титов пожал плечами.

— Не знаю. Много чего засекречено. К большинству информационных ресурсов я элементарно не имею доступа. Официальная версия: США свернули программу «Спейс-шатлл», в результате чего, НАСА была вынуждена обратиться за технической поддержкой именно к ЕКА, а последнее — к России. Потому что только мы можем долететь до системы Юпитера за каких-то шесть часов.

— Что? — Александр Сергеевич впервые за вечер сменил выжидательную позицию на атакующую: подался всем телом вперёд и нервно теребил молнию комбинезона.

Титов продолжил:

— Да, современная действительность такова: с нашими новейшими разработками в области строительства космических кораблей, полёт до Юпитера и обратно, может занять, максимум, два месяца — это с учётом двух разгонов и двух торможений, плюс маневрирование и «статика» на орбитах Юпитера и Европы.

— Да побойтесь Бога, что вы такое говорите!.. — Александр Сергеевич нахмурился. — Что это за адский двигатель?

— Ага, — подключился Аверин, всё же уняв слёзы Светланы, — и что за небесная колесница понесёт нас прямиком в тартар?

Титов лишь вздохнул. Потом заговорил:

— Видите ли, современные реалии таковы, что правительство предпочитает замалчивать правду, так как осознать или хотя бы принять ее, такой как есть, большинству статичных масс просто проблематично, а некоторым и вовсе нежелательно этого делать. Потому что отдачей может зашибить тех, кто просто стоит рядом. Увы, но наш мир логичен и предопределён — к сожалению, нам пока нечего противопоставить стороннему влиянию. Да, порой мне кажется, что человечество кто-то или что-то осознанно сдерживает. Не могу сказать, с какой именно целью, но тенденция — на лицо. Все эти международный конфликты, стихийные бедствия, экономические кризисы и дефолты — всё это день изо дня отгораживает нас от звёзд. Стравливает не только между собой, но и с окружающей природой. Словно лишний раз даёт уяснить неписаную истину: мы не готовы. Не готовы именно сейчас, по одной простой причине, — Титов на секунду задумался. — Нам день изо дня ниспослан свет… Свет, который призван освещать путь каждого из нас. Свет, что должен помочь преодолеть тьму окружающей действительности. Свет, просто поселивший тепло в человеческих сердцах… Однако соприкоснувшись с засевшими в наших головах бесами, этот свет неизменно заводит в очередные потёмки, потому что там современному обществу и место! Мы проповедуем не те идеалы, поклоняемся лжепророкам, не чураясь, меняем любовь на надуманные стереотипы, каждый из которых неизменно растворяется в очередном пьяном угаре. Мы просто слепы! А попробуйте хотя бы на миг представить, каково жить в извечной тьме, внутри такого сообщества, что жрёт себя изнутри?

Светлана вздрогнула.

Аверин прижал трепещущего ребёнка к себе.

Женя прижала руки к подбородку.

Рыжов думал о чём-то своём.

Александр Сергеевич тихо сказал:

— Девочка приспособилась.

Титов кивнул:

— Конечно. Она подружилась с дельфином по кличке Мячик, и тот «показал» ей краски. Свет, которого она была лишена в доступном нашему пониманию мире. Представьте только: миллиарды людей живут под ярким солнцем, а истинное счастье после смерти родителей маленькой девочке подарил вовсе не богатый дядечка, снизошедший до благотворительности только ввиду того, что это сейчас модно… Вовсе нет. Девочка обрела свет именно там, где последнего, как такового, по общепринятым нормам быть просто не могло. Именно так.

— Что ж, мне ясна ваша позиция, — Александр Сергеевич тяжело выдохнул. — Так вы надеетесь найти этот самый «свет» на Европе? Возможно, в чём-то вы и правы, однако не стоит забывать, что какова бы ни была земная действительность — она всё же есть: реальная, живая, доступная. С ней, по крайней мере, дозволено соприкоснуться.

— Именно! — Титов улыбнулся подобно демону. — Дозволено. Но если ты сильный и смелый, — как Светлана, — тогда ты можешь этот мир просто преодолеть. Идя в разрез с общепринятыми нормам, позициями и устоями. Это как новый энергетический уровень атома элемента: достиг его — и ты совершенно иной! Новый, недоступный, неподвластный!

— Невосприимчивый, неподконтрольный, неадекватный, — Аверин повёл плечом. — Вы сейчас вещаете, как самый настоящий одержимый. Прислушайтесь к себе.

Титов качнул головой:

— Вы ведь и сами не так уж далеки от подобной точки зрения. Разве не так?

— Может быть и так, — Александр Сергеевич снова потёр подбородок. — Я согласен с вами, что нужно постоянно искать что-то новое. Как это сейчас принято говорить: «концептуально новое». И я понимаю, что вы вовсе не про всякие там «гаджеты» и прочие «нано-технологии» — это совершенно не тот уровень развития. Нам нужно совершенствовать собственное сознание, а не окружать его рамками обыденности, в которой если ты не «успешный» — тебя попросту нет. Либо ты есть, но для определённой цели: чтобы выкачать тебя как ресурс, после чего отправить доживать век по какому-нибудь там пособию. Это всё так, и вы правы, подобную структуру не так-то легко изменить. Но скажите мне: вы действительно верите в то, что если пойти против «системы» в целом — можно обойти все вырытые ямы и не напороться на вилы возмущённых? И если так, тогда что именно ждёт на другом берегу? Каков он ваш «новый уровень»?

Титов поиграл желваками.

— Вы лихо меня осадили, Александр Сергеевич. Ну что ж, придётся барахтаться, как есть. Я понимаю, что глупо прикрываться одним единственным случаем с девочкой и надеяться на то, что подобный «сдвиг» возможен и в остальных семи с половиной миллиардах случаев. Но если вообще ни на что не надеяться и ничего не предпринимать, тогда единственное, что нас ждёт в будущем, — это неминучий коллапс. Сначала лишь в частных случаях, опираясь на отдельных индивидов, как то: спившиеся, обкурившиеся или просто морально разложившиеся под натиском вездесущей похоти. А затем, и с «системой» в целом, — так ведь вы выразились? Сингулярность всё ближе, потому что беспорядок с каждым днём растёт, а именно в угоду последнему накапливается энтропия и протекает Хаос. Демоны всё ближе. Вопрос в том: как быть дальше? Что мы будем делать: ждать подобно агнцам конца, когда явится истинное безумие, дабы завладеть нашими телами, отправив души в ад. Или же мы будем бороться, не смотря ни на что! Будем прорываться сквозь тернии, с той лишь целью, чтобы познать истинный смысл и хотя бы попытаться отсрочить надвигающийся апокалипсис!

Титов умолк. Какое-то время никто не решался нарушить звенящую тишину.

— Красиво сказано, — Аверин кивнул. — Только из этого, если что и выходит, так самое элементарное: использовали матушку Землю и ринулись дальше, проливать свет на тёмные миры. А чего вы все ждали? Может именно поэтому мы и закрыты ото всех остальных, как и от полётов к чужим мирам? Вы на сей счёт не задумывались?

— Вот слетаем, тогда и задумаемся, — парировал Титов. — Мы и так значительно уклонились от темы.

— Хорошо, как знаете, — Аверин отмахнулся. — Так что это за корабль и почему именно мы?

Титов улыбнулся.

— Космический челнок «Буран» смонтирован на Байконуре по советским чертежам. На орбиту Земли его выведет носитель РККА «Энергия». Дальше в дело вступит силовая установка на базе термоядерного реактора, которая за пару часов разовьёт скорость, численно равную сорока семи километрам в секунду и, по истечении течение двух месяцев, доставит челнок с экипажем на орбиту Европы. Что касаемо вас… Корабль сам Вас выбрал.

На этот раз молчали долго. Очень долго.

Светлана мысленно звала Мячика, но тот всё не отвечал.

Казахстан. Небо над космодромом Байконур. «Обвал».

Аверин безразлично смотрел на распростёршуюся внизу степь.

Казалось, что транспортник Ил-76 несётся вовсе не над поверхностью планеты Земля, а завис где-то далеко, за пустотой леденящего космоса, над неизведанной территорией чужого мира. Внизу могло царить всё что угодно, рядом с чем, беспечная человеческая сущность, была в состоянии лишь переминаться с ноги на ногу в надежде, что всё разрешится само собой. Человечество пребывало в забвении, внутри которого не действовали правила. А, как известно, даже в детской песочнице они есть. В песочнице, где обжилась безобидная детская фантазия. Фантазия, которую взрослые день изо дня пытаются искоренить, будто непривередливый сорняк, что глушит побеги истинной жизни.

Жизни, запутавшейся в самой себе.

Подобная жизнь, такое ощущение, паразитировала и здесь. Порождённая умами взрослых, — учёных, военных, политиков, — а оттого хищная и прожорливая, она была готова в любую секунду вцепиться в девственное сознание беспечных детей, в порыве чувств, бегущих навстречу познаниям. Именно детей, потому что назвать себя как-то иначе Аверин попросту не мог. Особенно после того, что услышал в «Звёздном городке» из уст Титова.

«Мы всего лишь материал, из которого необходимо слепить будущее. Всё остальное, так… Пыль сопутствующего, рутина обыденности, паутина былого. Мы пришли, чтобы сделать дело. Потому что так задумано изначально. Кем-то, стоящим свыше, — оттого-то всё именно так… Так безнадёжно».

Это были первые осознанные мысли, возникшие в голове после недетских откровений научного руководителя проекта «юсси», что прочно завладели не только сознанием самого Аверина, но и умами его спутников.

«Хотя как знать…»

Аверин глянул на беспечно посапывающую в соседнем кресле Светлану. Девочка улыбалась во сне: мило, трогательно, совсем по-детски — она явно видела красочные сны.

Не смотря ни на что.

Наперекор всему ощетинившемуся против себя миру!

Против воли сковавших грудь ремней.

Она просто улыбалась.

«Взрослые так не могут. Засыпая, мы всё чаще бьёмся в агонии, предвкушая неизбежный тартар, в котором каждому из нас будет отведено равное место. И неважно, кем ты был при жизни. Под землёй нет вездесущей демократии, нет меркантильных политиканов, нет спасительной бюрократии, при помощи которой можно запросто отгородиться ото всех проблем, как забором от опостылевших соседей. Там все равны в едином потоке боли. Боли, от которой так старательно удирали ещё при свете!»

«Самое интересное, что у них это получалось. Но лишь до тех пор, пока за дело не бралась тьма. Так что же есть свет и тьма?»

Светлана вздрогнула во сне. Сморщила веснушчатый носик. По-детски вздохнула — с этаким присвистом на выдохе — и снова улыбнулась.

Аверин в очередной — который уже! — раз почувствовал сердце: то затрепыхалось в груди, точно пойманный в сачок мотылек. Аверин глубоко вдохнул, силясь замедлить умопомрачительный ритм, и вновь посмотрел в иллюминатор.

Оранжевая предрассветная степь царила во всех направлениях, сливаясь далеко на горизонте с розовеющим небом. Кое-где над землёй возвышались понурые скелеты степного карагача; их тени походили на замерших в ожидании добычи пауков. Лиловый купол небесной сферы увенчивали россыпи блеклых звёзд. Сгустки созвездий казались еле различимыми, бегущими, испугавшимися нового дня.

Они были как последняя земляника.

Внезапно небо воцарилось и внизу!

Аверин не поверил — как в детстве вытянул шею. Застывшее «молоко» Сырдарьи втягивало в себя остатки ночи. Поверхность реки покрылась сетью дрожащих морщин. Казалось, водная стихия содрогнулась от леденящего прикосновения бездны, однако быстро совладала с последней и принялась усердно переваривать космическую материю, временами источая из собственных недр зеленоватый туман, так похожий на болотные миазмы.

Аверин с трудом оторвался от жуткой кормёжки. Уставился на светлеющее небо: то наливалось бирюзой буквально на глазах — кажется, в низких широтах так всегда.

Земляничная поляна звёзд окончательно угасла. Её словно растеряли, заслонили или попросту слизнули с низкого небосвода.

Яська посмотрел на красные ладони, утёр тыльной стороной руки липкие губы и принялся спешно шарить взглядом по шиферу в поисках подходящей «обтирки». Первая земляника была такой: желанной, ненасытной и… приставучей!

А крыша Колькиной голубятни — абсолютно пустынной, хоть ты тресни!

Рядом засмеялась Тимка. Поймала на себе недовольный Яськин взгляд, тут же продемонстрировала собственные ладони. Снова звонко рассмеялась.

— Ты только лизать не вздумай, — предупредил Яська.

— Это ещё почему?

— Я тем летом попробовал… — Яська грустно вздохнул, припоминая прошлогодние неприятности. — Тоже, так вот, налопался до отвала, а руки вытереть нечем.

— И??? — Тимка озорно улыбнулась.

Яська засопел пуще паровоза, но всё же ответил:

— С неделю потом разогнуться не мог: живот так скрутило.

Тимка снова рассмеялась.

— Так как же быть?

— Не знаю… — Яська пожал плечами. — Надо что-нибудь придумать.

Внизу стукнули друг о друга дрова поленницы. Из-за кромки крыши показалось недовольное Колькино личико, иссечённое многочисленными царапинами, — последствия благотворительной акции в отношении раненного стрижа.

— Чего вы тут, как слоны ёрзаете? Сарай того и гляди рухнет!

— Мы не ёрзаем, — в один голос ответили Яська и Тимка.

— Ага, как же, оно и видно… — Колька с сожалением оглядел заплесневелый шифер, усеянный редкими дырами, и смахнул со лба приставучую паутину. — Слезайте, давайте, хорош обжорством маяться и так, вон, уже с головы до ног вымазались!

Яська уже собрался протестовать, но вовремя заметил, на что похожа его одежда и сразу же поник — оказывается ладони, это ещё так, цветочки.

— Вот незадача-то… — пролепетал Яська и довершил уже начатое руками. — Ай!..

Колька сплюнул и исчез под сухой перестук поленьев.

— Да уж… обжорство ещё никого до добра не доводило, — Тимка посмотрела на карман собственных шорт и окончательно приуныла. — Вспомнить хоть Винни-Пуха…

Яська проследил взгляд подружки и лишь кивнул: то же, что и у него — раздавленные остатки земляники, что пропитали ткань насквозь и проступили наружу уродливыми алыми пятнами.

— Такое теперь ни за что не вывести!

— Может снова на речку сбегать? — неуверенно предположила Тимка.

— А что толку-то?..

— Ну, не знаю. Надо хотя бы попытаться отмыть, а то… Мне потом с этим в сердце до конца лета ходить, — и Тимка печально вздохнула.

— Родители такие строгие?

Девочка неоднозначно повела плечом.

— Моя мама педагог, по образованию, а папа — директор гимназии.

— Вот это ты попала!

Тимка смерила Яську печальным взором.

— В том то и дело, что они меня ни в чём не ограничивают, — это специфика воспитания у них такая.

— Чего-чего?

— Специфика воспитания, — назидательно ответила Тимка.

Она подошла к краю крыши, села, свесив ноги. Принялась болтать пятками, дразня разросшуюся внизу крапиву.

Яська плюхнулся рядом. Отмахнулся от приставучего тополиного пуха. Подставил жаркому солнцу нос. Откуда не возьмись, налетела стая пестрых голубей. Пронеслась над головами детей и стремительно ушла в зенит, обдав пылью и пухом.

Тимка невольно зажмурилась.

— Это такая своеобразная форма воспитания, — спустя паузу сказала она. — Я сама мало чего в ней понимаю. Боюсь, только, тебя ещё больше запутаю своими объяснениями… Хотя, в большей степени, суждениями.

— А ты попробуй, — настоял Яська. — Я пойму! — И уже не столь уверенно: — Постараюсь.

Тимка кивнула:

— Хорошо, я попробую. Вот, смотри: у нас как обычно детей воспитывать принято?

Яська покраснел. Машинально пожал плечами: кто его знает, как…

Однако Тимка на него даже не посмотрела, рассуждая сама с собой:

— Бдительный контроль со стороны взрослых, постоянное принуждение делать, как то предписано свыше, а не так, как ты считаешь нужным. А ведь порою, сам понимаешь, что можешь сделать лучше, пойдя иным путём, — однако разве тебя, кто послушает? Ведь ты ребёнок, — и этим всё сказано. Во всяком случае, в нашем обществе. А почему бы не позволить детям решать некоторые вопросы самим? Я не говорю, там, про что-нибудь очень важное или ответственное, а хотя бы самое элементарное! Почему за полученную на уроке двойку нужно обязательно ругать? Ведь ещё неизвестно, как именно я её получила! Может, это всего лишь случайность. А каково самому ученику, когда он пытается доказать, как всё было на самом деле, а в ответ, при этом, слышать одно и то же: ты просто оправдываешься. А как ещё быть, если тебя просто не воспринимают, как мыслящее существо?

— Это точно, — кивнул Яська. — Мы однажды с мальчишками вызвались нашей библиотекарше — Светлане Александровне — помочь шкафы в школьной библиотеке передвинуть после уроков. А я, как назло, ранец свой в классе забыл. Перестановку нормально ещё закончили: не слишком поздно. Ребята разошлись сразу же, а я потом ещё остался… — Яська смущённо притих.

— Почему? — Тимка по обыкновению улыбалась.

— Мы там намусорили, пока шкафы с места на место двигали, а Светлана Александровна собиралась остаться, порядок навести.

— И что же?

Яська вздохнул.

— У неё суставы больные. Спина почти не гнётся. А когда гнётся… — Яська почувствовал нарастающую в голосе дрожь и быстро договорил: — Видно, как больно.

Тимка посмотрела на заросший бурьяном двор. Большую часть территории оккупировала лебеда. Чуть поодаль, у самого дома, дружелюбно кивнули красные головки тюльпанов — плод стараний Колькиной бабушки.

Яська подставил налетевшему ветерку загорелый нос — в начале лета с ним так было всегда, как и с ушами. Волосы на макушке приятно зашевелились.

Тимка молчала.

— Вот я и остался, потому что мне стало жалко Светлану Александровну. А когда домой засобирался, понял, что в класс мне уже не пробраться — закрыто всё. И просить, чтобы дверь открыли некого. Уборщицы разошлись, учителя — и подавно, а сторожа нашего — Акимыча — вообще бесполезно о чём-то просить — он думает, что все мы, мальчишки, из одного теста слеплены: нам бы только, кого провести или чего «слямзить», что не так лежит.

Тимка кивнула:

— Вот и я о том же. А почему же ты не рассказал потом всё, как было?

— В смысле?

— Но ведь у тебя в свидетелях был взрослый человек. Разве Светлана Александровна не вступилась бы за тебя? Ведь, как я поняла из твоего рассказа, она очень хороший человек, иначе бы ты попросту не остался ей помогать. Разве не так? — Тимка загадочно улыбнулась и глянула на вконец смущённого Яську.

— Ну да… — Яська почесал заросшую макушку. — Хотя помогать, наверное, надо всем — не важно, нравится тебе человек или нет. А то сам окажешься ни чем не лучше самого отъявленного негодяя, — Яська вздохнул. — Понимаешь… я не знаю… Я не смог просто тогда во всём признаться.

Тимка одобрительно кивнула.

— Ясно. Значит, «пара»?

— «Пара». За невыученный урок, — кивнул в ответ Яська. — И дома нагоняй за то, что пропадал невесть где до самой ночи. А чуть рот откроешь — и впрямь сразу же: «не дерзи старшим, лучше умойся, иди».

— К сожалению, так в большинстве случаев и бывает: взрослый прав, чего бы он тебе не говорил и что бы ни делал. А ты, со своей никчёмной точкой зрения, должен тихо переминаться с ноги на ногу в сторонке и молчать, так как подходишь под определение «ребёнок». Вот так.

— Но почему именно так?!

Тимка пожала плечами.

— Знаешь, мне, порой, кажется…

— Что, кажется? — не удержался Яська.

Тимка вздрогнула. Испуганно огляделась по сторонам, словно опасаясь, что их кто-нибудь подслушает — даже в заросли крапивы заглянула и прошлась взором по поленнице: не лезет ли по ней Колька. Затем всё же обернулась к Яське и прошептала:

— Так и быть, скажу. Но только ты сперва поклянись, что никому ни-ни!

Яська сглотнул.

— Даже Кольке?

Тимка потупила взор, промолчала.

Яська всё понял без слов: при необходимости, Тимка сама всё расскажет Кольке — просто сейчас не время. Точнее, время признаться кому-то одному. Даже не время, а миг.

— Клянусь, — быстро кивнул Яська, подняв правую руку, попутно пытаясь не погрязнуть в синеве Тимкиного взгляда.

— Спасибо, — кивнула в ответ девочка и, собравшись с духом, выдала: — Мне кажется, что они нас боятся.

— Они? — Яська почувствовал, как по спине рассыпались холодные мурашки.

Тимка кивнула.

— Взрослые, — прошептала девочка и решительно посмотрела в Яськины глаза. — Ты только не подумай, что я того… ненормальная, какая.

Яська мотнул головой.

— И не собирался. А ты кому-нибудь ещё об этом рассказывала?

— Не-а.

— А мне тогда почему рассказала?

Тимка пожала плечами, покраснела.

— Не знаю… Наверное, потому что ты чем-то похож на меня, — она окончательно смутилась, отвела глаза в сторону.

— Но как? Ведь мы знакомы всего лишь несколько дней. Разве за такое время можно узнать, похож человек на тебя или нет?

Тимка повела плечом.

— Со мной так иногда бывает. Просто я мечтатель по жизни. Легко привязываюсь к определённому типу людей. Как-то так…

Яська кивнул.

— Я тоже сразу понял, что ты не такая. Только я не знаю, как и почему… Не спрашивай, ладно?

Тимка озорно глянула на Яську, обдав синей волной. Кивнула.

Яська улыбнулся в ответ, любуясь тем, как на Тимкином правом веке балансирует невесомая пушинка одуванчика… потом срывается, летит к носу и…

Тимка чихнула, да так, что чуть было не сорвалась вниз.

Яська вцепился в плечо девочки, словно та балансировала над краем бездонной пропасти!

Тимка смеялась, пытаясь отцепить майку от гвоздя, что удерживал листы шифера. Пальцами другой руки она усердно тёрла веснушки на носу.

Яська обозвал «дурындой». Сказал, что так и до инфаркта недалеко.

Тимка чихнула снова.

Потом они какое-то время слушали, как мурлычет под шифером Колька, перебинтовывая крыло раненного стрижа. У птицы был явный перелом, но забота и старание внимательного «доктора» сделали своё дело: стриж окреп, обрёл уверенность и частенько носился по двору, расправив крылья — точно «Боинг»! — распугивая своим растрёпанным видом прочую живность. Колька довольно улыбался, а на все Яськины вопросы, относительно того, как скоро стриж сможет взлететь, лаконично отвечал, что ещё не время. О том, что это за время такое, и когда именно оно придёт, Колька не говорил вообще. А Яська предпочитал не спрашивать, опасаясь попасть в немилость к не по годам серьёзному другу.

— А почему взрослые должны нас бояться? — робко спросил Яська, когда пауза стала казаться неприлично затянувшейся.

Тимка вздохнула, словно ждала именно этого вопроса.

— Это очень жутко звучит, но, тем не менее, это есть. Я просто уверена, чего бы ты обо мне сейчас не подумал.

Яська ждал молча.

— Они бояться, что не смогут воспитать нас такими, как они сами, и мы вырастем другими.

— Другими???

— Да. Только я не могу сказать, какими именно, — Тимка в отчаянии заломила кисти рук. — Я ведь всего лишь школьница, как ты или Колька. Но мне кажется, если всем детям Земли позволить хотя бы частично решать свою судьбу — учувствовать в собственном воспитании не только в качестве статиста, который, к тому же, постоянно во всём виноват, — тогда-то и получится тот самый вид. Новый вид. Вид, который сможет всё изменить!

— А зачем что-то менять?

Тимка вскинула подбородок.

Яська смотрел на её немного надменный профиль и испытывал странные чувства. Чувства, которых никогда раньше не было.

— А разве так жить правильно? Вспомни, что испытал ты сам, когда на тебя наседали со всех сторон, а ты стеснялся озвучить истину? — Тимка помедлила, в надежде, что Яська всё же вставит реплику, однако тот промолчал, и девочка продолжила: — Разве это правильно — стесняться истины? Ладно, бояться правды — это ещё куда не шло. Но не сказать, как всё было, только потому, что это сойдёт в глазах взрослых за отговорку, а в глазах ровесников — за хвастовство… То, как ты поступил — это высшая степень благородства! Мне кажется, только ребёнок способен на подобное чувство… а ещё те, другие, кто всё же сумел вовремя «перевоспитаться».

Тимка замолчала.

Яська еле-еле стряхнул с плеч неуступчивое оцепенение.

— Значит, получается, если я стану учиться, как есть и дальше, — ничего хорошего из меня попросту не выйдет?

— Вовсе нет, — Тимка улыбнулась. — Я же говорю, что не могу всё правильно истолковать. Я ведь всего лишь девочка. Просто изначально жизнь каждого человека складывается из воспитания. Того, что было заложено взрослыми в самом начале пути. Возьми краски и немного смешай их. Представил?

— Ну да… — Яська неуверенно кивнул.

— Так вот, ты никогда уже не сможешь вернуть первоначальный цвет. Жёлтый никогда не станет жёлтым, малиновый — малиновым, а голубой — голубым. Так и с нами. Шагнув навстречу мрачному непониманию, мы никогда не сможем ступить назад, потому что за спиной останется вовсе не исходный цвет, а разбавленный оттенок.

— А если постоянно идти вперёд? Не оглядываясь?

Тимка отмахнулась.

— Вымажешься и станешь грязным с головы до ног, как сейчас! Неужели не понятно? — Она напоказ засмеялась, хотя Яське и было понятно, что это всего лишь попытка уйти от неприятной темы; ему было непонятно другое: откуда Тимке всё это известно?

— А так как же твои родители?

— Родители?.. — Тимка на секунду задумалась, припоминая, с чего именно начался их разговор. — А, родители… Просто каждый раз они дают мне возможность самой оценить совершённый поступок или произведённое действие. Потом просто ждут ответной реакции с моей стороны: как я себя поведу.

— И что же ты?

— Если это была ошибка, я стараюсь её больше не повторять, а если меня кто-то целенаправленно пытается пошатнуть, в этом случае… — Тимка на секунду задумалась, помрачнела, потом всё же взяла себя в руки и закончила фразу: — Я просто, по возможности, стараюсь не общаться с этим человеком.

— А если этот человек учитель? — неуверенно спросил Яська. — Как быть в этом случае?

Тимка нездорово вздрогнула.

— Вот это-то и есть самое сложное! Точнее страшное.

Затем они всё же решились, не смотря ни на что, двинуть к речке. Собственно, им ничего и не мешало, за исключением этого самого «не смотря ни на что», в лице занудливого Кольки, который вновь принялся цепляться со своими «обжорливыми слонами».

Яська с Тимкой лишь посмеялись на пару.

Колька, естественно, увязался с ними; сказал, что без него они ещё сильнее «уделаются», правда, как именно это произойдёт, друг так и не уточнил.

Будка рядом с крыльцом Колькиного дома пустовала; в день знакомства с Тимкой им так и не удалось найти бродягу Шныря. Гостеприимная тётя Зоя и вовсе заявила, что не видела пса уже с неделю. Затем оценила растрёпанное Колькино одеяние, охнула при виде ободранной Тимкиной коленки и, всплеснув руками, утянула ребят в дом: кормить, жалеть, врачевать.

А Шнырь так и не объявился.

Яська пытался представить, что именно могло случиться с псом, но отчего-то ничего хорошего в голову не шло. Напротив, лезла самая настоящая жуть, населённая бездушными чудищами, из-за которых в реальный мир наведалось очередное зло.

Колька традиционно молчал, а оттого, делалось вдвойне не по себе.

Однажды Тимка нерешительно предположила, что, возможно, Шнырь отыскал прежних хозяев и просто позабыл про ребят. Однако эта версия выглядела ещё неправдоподобнее той, что озвучил сам Яська — про лохматых «друзей» Шныря.

Лето пропиталось запахом лебеды. По обочинам неугомонно трещали кузнечики. Утренний ветерок бесследно исчез, оставив мир на покровительство полуденного зноя. Вся деревенская живность расползлась по щелям; лишь на выходе из Колькиного двора, у самой калитки, на притоптанном пятаке, грелась маленькая ящерка.

Тимка, естественно, «ойкнула» от неожиданности, однако Колька тут же схватил несмышлёное создание за лапу и усадил себе на палец.

Тимка восхищённо выдохнула, но всё же поспешила отстраниться: кто его знает, чего можно ожидать от этого Кольки — как-никак мальчишка, со всеми вытекающими следствиями!

Колька остался серьёзен, а Яська пожалел, что внимание синеглазой подружки привлёк вовсе не он, а мрачный друг. Вообще, с появлением в их компании Тимки, Колька сделался каким-то не таким: замкнутым, молчаливым, постоянно дующимся непонятно на что или кого. Яська не знал, как объяснить подобные перемены в характере друга, виня во всём происходящем единственное, что шло на ум: исчезновение Шныря.

Возможно, всё в действительности обстояло именно так.

К речке двинули напрямик. Сначала шли вдоль дороги, путаясь в диком укропе; последний разросся до небывалых размеров, так что устрой в зарослях засаду — сроду никто не найдёт! Затем резко повернули налево, протиснулись в щель забора, что ограждал продовольственный магазин по периметру. Кое-как обошли заросли крапивы, то и дело «ойкая» и «айкая» от прикосновений жгучих побегов. Помотались на тарзанке за складами, после чего гудящей толпой скатились в небольшой овражек, за которым прижилось название «Извилистый». Правда долго петлять не пришлось: Колька знал маршрут на зубок, так что вёл восторженных прогулкой друзей, как самый настоящий проводник.

Внизу было прохладно: зной оказался бессилен против зарослей орешника, разросшейся ветлы и вымахавших в человеческий рост лопухов. Именно от последних и веяло той самой влажной прохладой, пропитанной мускусным ароматом, что обычно источают стебли конского щавеля. Яська естественно повёлся: «задрал» самый громадный лист, попробовал на вкус фиолетовый черенок… Потом долго отплёвывался, под звонкий смех Тимки и недовольное ворчание Кольки.

В отдельных местах под ногами хлюпало — отголоски недавнего паводка. Дело в том, что по весенней распутице овраг превращался в стремительный ручей, по дну которого с деревенских улочек в реку стекала талая вода.

Всюду рогатились завалы, слёживались оползни и мельтешили многочисленные рукава-отводы. Первые приходилось огибать, вторые — перелезать, а третьи — попросту игнорировать, дабы не сбиться с выверенного маршрута и, чего доброго, не заплутать.

Тимка походила на городского туриста, которому демонстрируют местные достопримечательности; девочка приоткрыла рот и крутила головой по сторонам, то и дело путаясь в побегах вороней пряжи или спотыкаясь о вылезшие из земли корни деревьев. Последние походили на затаившихся в ожидании добычи змей.

Яська с нетерпением ждал, когда же начнётся игра. Однако Колька, такое ощущение, и не думал об веселье; Яське хватило всего раз глянуть на друга, чтобы сказать с уверенностью, что игр сегодня точно не будет.

Хотя как знать…

Затем чаща неожиданно поредела. Сразу же сделалось заметно светлее. Снова напомнила о себе нестерпимая духота. Берега зажелтели сухой глиной и резко ушли вверх. Кое-где на крутых склонах обозначились тёмные провалы, так похожие на самые настоящие пещеры! Вокруг всё затихло.

Яська замер. Прислушался к стуку собственного сердца — больше ничего не было.

— Что это? — прошептала испуганная Тимка.

Колька оглянулся.

— Чего ещё?

Тимка молча указала на чёрные провалы.

— А, это… — Колька по-взрослому махнул рукой, открыто демонстрируя полнейшее безразличие к настороженности друзей. — Так, местные достопримечательности.

— В смысле? — не вытерпел Яська, попутно силясь заглянуть в один из зевов прямо со дна оврага.

— В прямом, — Колька подошёл к склону под одной из дыр, провёл ладонью по ссохшейся корке. — Берега целиком из глины сложены. Вот, — он наскрёб горсть рыжей породы и сунул под нос восторженным друзьям. — При помощи глины очень удобно скреплять печные кирпичи.

— А разве обычным цементом не крепче? — неуверенно предположила Тимка.

Колька аж фыркнул от подобной неосведомлённости.

— Каким цементом? Он жара боится, а глине — всё нипочём! Она ведь естественная, в смысле, ископаемая. А цемент на заводах делают. Так-то.

Тимка понимающе кивнула: нет, она и не думала обижаться, как того ожидал Яська.

— А они глубокие, проходы эти? — недолго думая, спросил Яська, немного «остужая» раскрасневшегося от собственных речей друга.

Колька пожал плечами. Разжал пальцы. Понаблюдал за тем, как оранжевые крупицы друг за дружкой, уносятся ветром. Затем всё же ответил:

— А кто их знает.

— Как это? — не поняла Тимка.

— А ты рискнёшь туда лезть? — Колька, будто подзадоривая, выжидательно глянул сначала на замершую в ожидании ответа Тимку, потом на ошарашенного Яську.

— А чего там такого? — осторожно спросил Яська.

Колька хмыкнул.

— Нестабильно там всё. Одного чиха будет достаточно, чтобы потолок обвалился.

— Ой, мамочки! — Тимка прижала ладоши к подбородку и с мольбой посмотрела на ребят.

Яська без слов понял, чего именно так страшится девочка. Однако почему-то сказал он совсем не то, что уже буквально вертелось на зыке:

— А если осторожно?

— Осторожно… — Колька фыркнул. — Да там низги не видно, в придачу!

— Ребята, вы чего, правда, хотите?

Яська лишь на секунду коснулся Тимкиной голубизны. Он не знал, что именно им движет в данный момент. Нет, любопытством это точно не было.

— Тимка, да мы только одним глазком!

— Но зачем? — Тимка раскачивалась на тонких ногах, с мольбой смотря на ребят. — Зачем?

Если бы они сами знали, зачем.

Колька прокатился с носка на пятку. С минуту колупал галошей застывшую под ногами глину. Всё же ответил:

— Да понятно же, что не зачем. А от этого легче, что ли?

Тимка с надеждой посмотрела на Яську: мол, ну а ты как считаешь?! Или: ну же, Яська, хоть ты скажи «нет»! Помоги мне отговорить вас от этой опасной затеи!

Яська понуро мотнул головой, словно перед ним застыла вовсе не встревоженная Тимка, а мама, которая вот уже битый час читает ему нудную нотацию, силясь в очередной раз отвадить непослушного сына от опасных авантюр. Однако совесть сегодня пребывала неведомо где, а потому сказал Яська совсем не то, что, наверное, следовало сказать:

— Да мы одним глазочком только. А потом дальше пойдём, куда шли… — Последнее он выговорил как-то неуверенно, то и дело косясь на задумчивого Кольку.

— А, может, сразу дальше пойдём? — Тимка предприняла последнюю отчаянную попытку отговорить друзей от намечающегося безумия, однако и её голос предательски дрогнул, давая понять, что и сама девочка уже отчётливо понимает, что ей вряд ли удастся хоть как-то повлиять на сознания ребят, затуманенные предчувствием настоящего приключения.

— Плохо, что фонариков нет, — подытожил Колька, осторожно заглядывая в чёрный провал. — Толком ничего и не увидим.

— Так может в другой раз? — воспаряла духом Тимка.

Колька грозно глянул на девочку.

— Когда он будет — другой раз? — Слова прошелестели зловеще, будто колючий кладбищенский ветер, что по осени переносит влажную листву с места на место, неряшливо огибая покосившиеся холмики и путаясь в выцветших венках.

Яська почувствовал близость погоста. Сам не зная зачем, он спросил:

— А кладбище далеко отсюда?

Колька покосился на друга точно так же, как до этого косился на обмякшую от страха Тимку.

— За речкой твоё кладбище. Прямо по курсу: там точно такой же овраг. Будто кто специально так сделал.

Яська вздрогнул: его в большей степени поразило выражение «твоё кладбище», нежели последние слова, которые остались какими-то незамеченными что ли, словно сознание их специально блокировало.

— Ребята, может и впрямь хватит уже?! — Тимка посмотрела сначала на дыру, у которой застыл «ощетинившийся» Колька, затем на самого Кольку, после чего уставилась в том направлении, куда Колька махнул рукой, обозначив местоположение «твоего кладбища».

— У оврага на том берегу такие же пещеры есть.

— Да ну? — Яська сделал вид, что не верит, однако он поверил, причём сразу же. — А что если они соединяются? Под речкой?

Колька странно перекосил челюсть, словно силясь выковырнуть языком из зуба застрявшую косточку.

— Может и так, — произнёс он странным тоном, зачем-то растягивая слова. — Хотя вряд ли.

— Это ещё почему? — не удержался Яська.

Колька глянул в направлении невидимого берега.

— Глубоко тут — речка как раз поворачивает, вот и подмывает наш берег, а с ним и дно, — Колька опёрся о глину руками, подтянулся и выпрямился во весь рост у самого входа в подземелье. — Да и кому это понадобится?

— Что понадобится? — не поняла Тимка.

— Рыть ходы под речкой.

Яська почувствовал, как на голове зашевелились волосы.

— Ну, ведь ты же сам говорил, что моста больше нет. А люди ведь как-то попадают… — Яська невольно запнулся — ему не нравилось словосочетание, что так настырно вертелось на языке: «на ту сторону». — На тот берег, — вывернулся он и попытался проследить реакцию друга.

Однако первой заговорила Тимка:

— То есть, ты хочешь сказать, что по этим ходам покойников на кладбище таскают?

Колька громко рассмеялся. Эхо его смеха исказилось в дыре, срикошетило от застывших берегов и умчалось вдоль оврага к невидимой речке.

Яська снова поёжился, животом предчувствуя неладное.

«И впрямь, кто только за руку тянет… в эту черноту?»

«Как кто, конечно же, Колька!»

«Но ведь он поначалу даже отговорить хотел: мол, от одного «чиха» всё рухнуть может!»

«А то ты сам не знаешь, зачем это было ему нужно».

«Нужно?..»

«Конечно, нужно! Как ещё втянуть в игру осторожного городского мальчишку и испуганную девчонку?»

«Нет, не может быть. Колька не такой».

«А откуда тебе знать, какой он? Или ты так давно с ним знаком, что можешь утверждать на все сто, будто знаешь, где расположен самый потаённый уголок его души и что именно в нём обитает вдали от посторонних глаз? Да мало ли какие «тараканы» водятся в беспечной деревенской голове!»

Яська мотнул своей головой, силясь избавиться от приставучего внутреннего голоса.

«Да-да, — заюлило напоследок подсознание, — всё обстоит именно так: вы с Тимкой, никто иные, как ключевые элементы игры! Без вас — ничего не выйдет. А с вами — получится многое! По крайней мере, будет весело. Ведь так во всём: миром правит игра, а тот, кто устанавливает правила игры, вершит судьбы, — разве не так?»

— Так, — отмахнулся Яська. — Отвяжись только!

— Отвязаться? — не поняла Тимка. — Ты это о чём?

Яська оторопел: вот те на, вляпался, так вляпался — теперь расхлёбывай, давай, не обляпайся!

— Я?.. Да так… Ни о чём… — Яська провёл ладонью по взмокшему от напряжения лбу и с облегчением уцепился за случайно подвернувшееся спасение. — В паутину вляпался, вот, — и он продемонстрировал настороженной Тимке липкую сеть с остатками мушиных потрохов.

Тимка брезгливо отстранилась.

— Наверное, когда через орешник лезли, посадил, — предположил Колька. — Ну так как, пошли, что ли? А то дотемна тут проспорим и даже до речки не дойдём, — он прищурился и кивнул на одеяние друзей: — Ох, и влетит вам, двоим, тогда…

Яська разозлился, но виду не подал: пускай воображает, будто самый главный, — ему-то всё доподлинно известно, спасибо приставучему подсознанию!

И они пошли.

После ослепительного солнечного света тьма показалась абсолютным ничем. Такое ощущение, что они ступили за грань, где элементарно нет материи. Или она просто ещё не успела сформироваться окончательно, только подстраиваясь под те образы, что рисовались в головах друзей. А там в процессе творения было много всего!.. Одно ужаснее другого.

Яська протяну руки перед собой и коснулся некой упругой преграды — что-то вроде мыльного пузыря или плёнки, что образуется в стакане с остывшим киселём. Поверхность загадочной субстанции дрогнула в такт его нерасчётливому движению, после чего булькнула и прорвалась, обозначив вокруг пустоту.

Яська почувствовал дурноту: голова кружилась, сердце то и дело сбивалась с обыденного ритма, в ушах звучала тоника, а на губах объявился противный вкус крови. Яська сглотнул, силясь унять рвотный позыв. Откуда-то сверху прогрохотал незнакомый голос, впечатывая мысли в глину под ногами, — однако, что именно было сказано, не понять. Стало совсем не по себе. Яська ощущал себя подвешенным внутри того самого мыльного пузыря, или барахтающемся на дне стакана, в который сунули ложку и пытаются взболтать содержимое. В общем, ощущения были те ещё, сродни катанию на «американских горках, но внезапно всё стихло, обозначив очередную пустоту.

Тьма перед глазами рассеялась, пузырь лопнул, плёнка прорвалась. Размытый свет заскакал солнечным зайчиком, который замер на одной из стен полукруглой блямбой, так похожей на обыкновенную Луну.

Яська моргнул. Потёр глаза ободранными кулаками. Только сейчас понял, как сильно болит голова и колени. С подбородка капало что-то липкое.

Откуда-то сбоку хищной птицей налетел Колька — совсем как стриж. Отвесил подзатыльник и тут же тряхнул за плечи. Попутно по традиции обозвал «дурындой», посоветовал впредь смотреть под ноги. Сказать, что он их перепугал — деликатно отмолчаться в тряпочку!

Яська поморщился. Подождал, пока в голове утихнет звенящая вспышка от подзатыльника и снова глянул на Луну.

«И откуда ей тут взяться? Под пластами глины?»

Подсознание молчало, а Яська понял, что никакая это вовсе не Луна — самый обычный проход, через который они попали внутрь пещеры. На полу под блямбой отсвечивает кучка чего-то рыжего — никак давнишний обвал. Верхние камешки выворочены из породы; они усеивают большую часть окружающего пространства, что попадает в конус света. В воздухе повис тяжёлый запах пыли.

«Ну и полетел же я, наверное…» — промелькнуло в Яськиной голове, наряду с отголосками утихающей боли.

— Не то слово, полетел! — злобно прошипел рядом Колька — видимо, Яська подумал вслух. — Я уж решил, что шею свернул — и куда только так летел?!

Яська огляделся по сторонам. Всмотрелся в бледное Колькино лицо. Отыскал взглядом у противоположной стены Тимкин силуэт, трясущийся, будто осина на ветру.

«Нет, Колька вовсе не бледный. Это пыль от глины — наверняка тоже споткнулся, только оказался более скоординированным и просто пропахал руками по полу».

Яська машинально глянул на руку, что по-прежнему лежала на его плече.

Колька словно прочитал Яськины мысли: поскорее отдёрнул. Хотя Яська мог снова мыслить вслух — кто его знает, что именно произошло…

«Да и Тимка вовсе не от страха трясётся. Трёт ушибленную коленку, кажется ту самую, что оказалась придавленной велосипедом, ещё тогда… давным-давно!»

Яська встрепенулся. Заставил себя подняться на саднящие ноги. Откуда не возьмись, снова накатила дурнота. Яська поморщился. Вытер кулаком кровь с подбородка, отыскал взглядом сопящего Кольку.

— Что случилось?

— Да говорю же, под ноги нужно смотреть! — возмутился Колька, опасливо косясь то на Яську, то на блямбу за его спиной. — И не лететь, как на рожон!

— Я и не летел! — Яська пожал плечами, припоминая, как всё обстояло на самом деле. — Я осторожно шагнул, потому что это тьма, после Солнца… — Яська замолчал, понимая, что не в силах описать, что именно почувствовал. Точнее, как именно почувствовал… В какой момент…

— Да причём тут тьма? — Колька сплюнул. — Осторожнее просто нужно быть!

— Но разве вы ничего не почувствовали? — Яська оглядел стены и потолок, в надежде отыскать следы от лопнувшего пузыря — ничего.

— Почувствовали — что? — Колька выжидательно прищурился.

Яська с мольбой уставился на подошедшую Тимку: скажи хоть ты, как всё было!

Тимка испуганно посмотрела на Яську.

— У тебя кровь здесь… — Она дотронулась до своего подбородка. — И здесь тоже, — жест в сторону Яськиной шеи. — Ребята, может ну её эту пещеру? Ведь…

— Что? — тут же насторожился Яська.

Тимка в очередной раз вздрогнула, да так, словно ей за шиворот высыпали ушат январского снега.

— Жутко тут как-то, — Тимка огляделась слепым взором, отшатнулась от тёмной стены — она просто не желала соприкасаться с окружавшими её пластами.

Внутри пещеры зловеще зарокотало.

— Что это? — Яська почувствовал, как оборвалось в груди сердце.

Колька повёл плечом. Глянул сначала вглубь пещеры, потом на выход. С присвистом выдохнул:

— Гром… наверное.

Яська и Тимка синхронно глянули на приглушённый свет, что протискивался сквозь проход и оседал на шершавом основании пещеры неравномерным полукругом.

— Гром? — переспросила Тимка. — Но откуда?

— Да, — кивнул Яська. — Откуда? Ведь не было же ничего. В смысле, на небе ни облачка! Разве так бывает?!

Колька отмахнулся.

— По такой жаре ещё и не такое случается.

— Ага, как же! — Яська сделал неуверенный шаг в сторону прохода.

— Стой! — воскликнул Колька и молниеносно схватил Яську за руку.

Яська с неимоверным трудом сдержал возглас — Колькина ладонь оказалась ледяной, будто друг наглотался кусков битого льда, или бродил голым на морозе!

— Это ещё почему? — спросил Яська, силясь вывернуться из цепких пальцев друга.

Колька смотрел мимо Яськи, на приглушённый свет.

— Мало ли что там может быть…

— Там?.. Мало ли что??? — Тимка демонстративно топнула ногой. — Может, уже хватит в игры играть?! И без того жутко! — Она шагнула в сторону мерцающего выхода.

— Не смей! — взвизгнул Колька и, позабыв о Яське, ринулся наперерез. — Обвалиться может запросто!

Дальнейшие события Яська помнил смутно, хотя происходящее и транслировалось в мозг, как при замедленной съёмке: испуганные Тимкины глаза, в которых переливается синяя мгла; несущийся ей наперерез Колька; осыпающийся свод; дрожь под ногами… Потом пронзительный вскрик! И тишина, погрязшая в непроглядной мгле.

Яська сглотнул.

В голове жужжала фреза:

«Наверное, вот точно так же темно и страшно в обвалившейся шахте. А может и не в обвалившейся. И не в шахте… Тогда где же?»

В ушах стремительно стучало; Яська понял, что куда-то бежит. Бежит сломя голову, вслепую, выставив руки перед собой, натыкаясь на выпуклые стены и сбивая макушкой с потолка редкие сталактиты.

Затем он врезался лбом в твёрдую поверхность и всё прекратилось.

Тряхнуло.

Аверин открыл глаза, выглянул в иллюминатор.

Самолёт заметно накренился на левый бок: похоже, маневрировал перед посадкой. Под крылом раскинулся аэродром Крайний. Низкое солнце играло бликами на замёрзшей поверхности земли. Кое-где пестрели отдельные служебные постройки. Вытянулись змеи взлётно-посадочных полос. На сером битуме мелькнула тень самолёта — она походила на заблудшую в степи птаху.

Аверин хрустнул затёкшей шеей.

Нестерпимо хотелось пить.

«Как там, под землёй, чувствуя на губах вкус собственной крови…»

Казахстан. Космодром Байконур. Стартовая площадка № 110. Восстановленное здание монтажно-испытательного комплекса РКК «Энергия». «Малыш».

— «Буран» задумывался, как военная система, — Титов погладил массивное шасси космоплана, будто тот был живым. — Тактико-техническое задание на разработку многоразовой космической системы было выдано Главным управлением космических средств Министерства обороны СССР и утверждено Устиновым восьмого ноября тысяча девятьсот семьдесят шестого года. Официально, «Буран» предназначался для многих целей… — Титов сделал многозначительную паузу. — Однако первоочередной задачей того времени было: как можно скорее получить возможность доставки на орбиту атомной бомбы или хотя бы груза, соизмеримого с ней по весу.

— Всё начал Никсон, — хмыкнул Александр Сергеевич, любуясь творением советских КБ, что возродила современная наука.

Титов кивнул:

— Да. Ещё в семьдесят втором Никсон объявил, что в США начинает разрабатываться программа «Спейс-шатлл». Она была объявлена как национальная. По проекту, челнок выводил на околоземную орбиту двадцать девять с половиной тонн полезного груза и мог спускать до четырнадцати с половиной тонн. Именно после этого заявления американских разработчиков в Советском Союзе не на шутку задумались над тем, для каких именно целей создаётся челнок.

— Естественно, — кивнул Александр Сергеевич, переводя восторженный взгляд с челнока на Титова. — Ведь до семьдесят шестого года вес, выводимый на орбиту при помощи одноразовых носителей, не достигал даже ста пятидесяти тонн в год, а тут задумывалось — в двенадцать раз больше!

— Ничего не спускалось, но замахнулись возвращать на Землю до восьмисот двадцати тонн в год, — с улыбкой подхватил Титов. — Это была не просто программа создания какой-то там космической системы, под девизом снижения затрат на транспортные расходы, — она имела явно целевое военное назначение.

— И что же наши? — спросил Аверин.

— В начале семьдесят пятого, — ответил Александр Сергеевич, — ГРУ удалось добыть чертежи американского челнока. Тут следует сразу же оговориться, что ничего концептуально нового партийное руководство СССР от своих конструкторов не требовало: нужно было просто повторить конструкцию «Спейс-шатлл» и только — новый велосипед военным был ни к чему.

Титов снова подхватил:

— В военных НИИ, а так же в Институте проблем механики, под руководством Келдыша, сразу же были проведены две экспертизы на предмет военной составляющей американского челнока, после чего были сделаны неутешительные выводы: будущий корабль многоразового использования сможет нести ядерные боеприпасы и атаковать ими территорию СССР практически из любой точки околоземного космического пространства, вне зоны радиовидимости отечественной системы предупреждения о ракетном нападении. Именно после этого доклада руководители компартии Советского Союза и загорелись идеей создания «Бурана». Ведущим разработчиком МТКК «Буран» был назначен Глеб Евгеньевич Лозино-Лозинский.

— Я слышал, что программа не снискала поддержки партийного руководства и была довольно-таки быстро свёрнута, — Аверин пожал плечами.

— Более того, я бы сказал, что над челноком, такое ощущение, нависло проклятие, — поддакнул Александр Сергеевич, вновь посматривая на космоплан.

— Как это? — поинтересовалась Женя.

— В ходе реализации программы «Энергия» — «Буран» погибли девять человек, — сухо ответил стоящий поодаль Рыжов. — Один остался инвалидом. Все они расценивались потенциальными кандидатами на должность экипажа первого пилотируемого запуска «Бурана». Был даже беспрецедентный случай, когда команда космоплана пополнялась в процессе подготовки к полёту, ввиду многочисленных потерь в результате несчастных случаев, которые буквально с головой захлестнули авиацию, да и космонавтику того нелёгкого времени.

— Господи… — Женя с ужасом посмотрела на корабль. — Но почему так?

Титов улыбнулся.

— Такова судьба первого… хм… точнее, последнего «Бурана».

— Последнего? — переспросила Женя. — Но ведь он же так похож на этот… Точнее, наоборот.

— Внешне челноки похожи, я не спорю, разве что за исключением размеров, — Титов вновь коснулся массивного шасси. — Но внутри, это совершенно иной организм, не имеющий ничего общего с тем «Бураном», что совершил свой единственный полёт в ноябре далёкого тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года в беспилотном режиме, чем удостоился почести быть занесённым в книгу рекордов Гиннеса.

— Ну, хоть что-то, помимо мистики, — улыбнулся Аверин.

— Почему же программа не получила развития? — спросила Женя.

Титов помолчал. Потом ответил:

— В ту пору хаживало множество версий… Даже та самая, мистическая, про проклятие челнока. Но куда большей популярностью пользовался детективный сюжет про заговор западных спецслужб. Естественно, ни одна из этих гипотез или предположений — кому как будет угодно — не подтвердились и по сей день, — Титов мрачно улыбнулся. — Что было дальше? Дальше — развал Советского Союза, штурм Белого дома, кризис, нищета, голод… вожделенная демократия. В девяносто третьем программу «Энергия» — «Буран» окончательно свернули — бюджет того непростого времени её попросту бы не потянул. Хотя, как мне кажется, космоплан списали совершенно по иной причине: головы тогдашних управленцев Россией были забиты другими проблемами — более насущными, что ли. В них просто не было места для какого-то там челнока и каких-то там полётов неведомо куда. Но и деньги, естественно, всё же сыграли свою роль. В две тысячи втором году единственный «Буран», что летал в космос, и вовсе прекратил существовать: произошёл обвал этого самого здания, в котором мы с вами сейчас находимся, в результате чего, челнок и ракета-носитель были полностью уничтожены, — Титов вздохнул. — В очередной раз погибли люди — бригада ремонтников. После этого ЧП о детище НПО «Молния» окончательно забыли.

— А вы же решили его воскресить, — Аверин почесал затылок. — Более того, превратили аппарат в этакого монстра.

— Это почему же? — не понял Титов.

— Наверное, потому что они ничего о нём не знают, — Рыжов усмехнулся.

Титов кивнул.

— Хорошо. Так и быть. Вы уже знакомы с майором Рыжовым, который, по совместительству, является первым пилотом.

— И далеко не последним, — Аверин покачал головой.

Рыжов холодно усмехнулся.

— Вас никто тут не держит — ворота ангара даже не охраняются.

— Майор! — Титов медленно покачал головой. — Не начинайте заново. Лучше расскажите своему будущему экипажу о Малыше.

— О Малыше??? — Женя изобразила на лице неподдельное удивление.

— Вы знаете? — всего какой-то миг Титов выглядел ошарашенным; затем всё же взял себя в руки и медленно проговорил, обращаясь к самому себе: — По крайней мере, это многое объясняет.

— Что вы можете рассказать о Малыше? — сухо пророкотал Рыжов.

Женя вздрогнула.

— Да что за малыш ещё такой? — не вытерпел Аверин.

— Малыш — это нейронная сеть, якобы, биологического происхождения… — осторожно заговорила Женя, пытаясь совладать с внутренними эмоциями. — Я толком ничего про неё не слышала… хотя и читала. Во второй половине прошлого века данная отрасль кибернетики развивалась довольно бурно, однако ввиду невозможности решения некоторых основополагающих проблем, разработки были свёрнуты уже в середине восьмидесятых, а с появлением нано-технологий и современных компьютеров, о нейронных сетях попросту забыли, как о чём-то ненужном или недостижимом. Как-то так… Во всяком случае, глубже я не копала.

— Естественно — проект был засекречен, — Рыжов поджал тонкие губы. — Странно, как вы вообще о нём прознали.

— Я не прознала. Просто увлеклась нейронными сетями, пока училась в институте — я ведь невролог как-никак, — Женя демонстративно отвернулась.

Титов не без гордости заявил:

— Малыш — это не совсем биологическая нейронная сеть. Просто очень точное подражание тому, что когда-то создал Всевышний в лице всех нас. Хотя… Я думаю, вам будет лучше побеседовать на эту тему с самим Малышом.

— Побеседовать? — Женя оторопела. — Как это?

— Очень просто, — Титов улыбнулся. — При первом же более близком знакомстве с кораблём — с включенными бортовыми системами, — вы можете пообщаться с Малышом, как сейчас общаетесь со всеми нами.

— Ничего не понятно — объясните! — Светлана преступила с ноги на ногу. — Кто этот Малыш?

Рыжов глянул на девочку.

— Он такой же ребёнок, как и ты.

— Ребёнок? Но почему? — Александр Сергеевич непроизвольно придвинулся к Титову. Однако ответил снова Рыжов:

— Этого не знают даже разработчики Малыша. Сколько не бились над данным вопросом, но получаемая на выходе система, имеет сознание ребёнка — по крайней мере, это первая ассоциация, что приходит в голову, при общении с самим Малышом. Возможно, мы что-то упускаем из виду, а возможно… как-то иначе попросту нельзя. Первоначально система представляла собой обычную нейронную сеть биологического происхождения. Почему именно нейронная сеть, а не обычный компьютер? Хм… Основная особенность нейронных сетей — это то, что они не программируются в привычном для нас смысле этого слова.

— Они обучаются, — прошептала Женя на пороге слышимости. — Как дети.

Рыжов напрягся.

— Очень рад, что вам известно и это. Возможность обучения — одно из главных преимуществ нейронных сетей перед традиционными алгоритмами.

— Но как же это возможно? — спросил Александр Сергеевич.

Рыжов отчего-то посмотрел на Светлану.

— Технически обучение заключается в нахождении коэффициентов связей между нейронами. В процессе обучения, нейронная сеть способна выявлять сложные зависимости между входными данными и выходными, а так же выполнять обобщения, то есть логически мыслить, как бы наивно не звучало. А это всё значит, что в случае успешного обучения, сеть сможет вернуть верный результат на основании данных, которые отсутствовали в обучающей выборке, а так же неполных или «зашумлённых», частично искажённых данных.

Александр Сергеевич помассировал виски.

— То есть, вы хотите сказать, что помимо данных, полученных в процессе обучения, система может сама «вывести» или «надумать» варианты, которых не было в изначальной подборке?

— Именно! — кивнул Титов. — Это уже не компьютер. Это человеческая голова, в которой, помимо начальной школы, сосредоточено ещё много всего!

— Так Малыш может чувствовать? — Женя побледнела. — Разве такое законно производить? Ведь это ничем не лучше клонирования.

— Простите? — Титов помрачнел. — Что вы имеете в виду?

Женя замялась, но всё же озвучила мысль:

— По сути, вы создали сознание. Сознание, которое способно мыслить и чувствовать. Оно живое, не смотря ни на что! А вы же… Вы запихнули его в металл. Более того, хотите разжиться на беспомощной личности.

Повисла тишина.

— А как же интерфейсы, блоки, шины? — Александр Сергеевич снова подошёл к челноку и прикоснулся к холодному металлу, словно в надежде уловить пульс невидимого Малыша. — Как это всё устроено?

Рыжов ухмыльнулся, а Женя ответила:

— А ничего этого и нет. Ни транзисторов, ни конденсаторов, ни реле.

— Но как же так?

— Очень просто, — Рыжов подобрал с пола раскуроченную катушку какого-то реле. — Система стабильна с момента создания. Она обучена и наставлена на определённую цель: контроль систем жизнеобеспечения, навигации и силовой установки корабля. Внутренняя структура сети помещена в мощное магнитное поле генератора челнока — все мыслительные процессы системы протекают именно там. Вам не нужно ничего бояться, а тем более, касаться. Как я уже говорил, система стабильна и отклонений в своей работе не допускает.

— Но если нет никакой электроники, как же тогда происходит обмен информацией между сетью и бортовыми системами корабля? — не унимался Александр Сергеевич. — Вы же сами сказали: в процессе обучения, система способна выявлять сложные зависимости, что возникают между входными данными и выходными… Как это происходит, если нет ни транзисторов, ни тиристоров, ни, на худой конец, ламп? Где эти входы и выходы?

— Хм… — Рыжов почесал подбородок. — А вас не так-то легко запутать.

— Я стараюсь не упускать нить беседы.

— Да всё очень просто, — сказала мрачная Женя. — Система живая. Они используют костную ткань, и я даже знаю почему.

— Костную ткань? — Александр Сергеевич задумался. — И почему же?

Женя посмотрела на Титова.

— На Европе сильнейшая радиация, распространяющаяся с Юпитера. Так?

Титов недовольно кивнул.

— Радиационный пояс Юпитера соизмерим с его гравитацией. В нашей системе тягаться с этой планетой по уровню ионизированного вещества, как уже упоминалось, может лишь Солнце.

— Я так и думала. Снабжать корабль электронной бортовой системой опасно — она может запросто выйти из строя под действием радиации. Куда проще создать на основе нейронных сетей искусственный интеллект, поместить тот в костную оболочку и поработить при помощи электромагнитных полей. Это похлеще концлагеря, — Женя грустно вздохнула. — Ваш корабль вовсе не выглядит первооткрывателем. Он больше похож на великомученика, которому наскучило всё, включая жизнь.

— Постойте, но ведь для живого организма радиация и вовсе смертельна, — заметил Александр Сергеевич. — Смысл создавать настолько сложный механизм — простите, организм, — который, в отличие от свойственного электронике сбоя, может просто умереть от лучевой болезни?

— Система находится под защитой мощного электромагнитного поля, — медленно ответила Женя. — Электроника в такой среде работать не будет, а вот живой организм сохранит необходимую для полёта и исследований работоспособность. К тому же ещё неизвестно, что заменяет Малышу ноги и сердце.

— Он живой, — Светлана вытянула руки перед собой и шагнула к огромному космоплану. — Он как Мячик… живёт в чуждой среде.

Титов шагнул навстречу Светлане; девочка возбуждённо дышала.

— Мне кажется, я получил ещё один ответ…

— Ответ касаемо того, почему именно мы? — Аверин на всякий случай догнал Светлану и коснулся плеча девочки.

— Именно, — Титов остался непроницательным.

Александр Сергеевич деликатно откашлялся.

— Так может быть, просветите нас окончательно и на этот счёт? Раз уж мы заговорили о Малыше. Почему он выбрал именно нас?

Титов обвёл слушателей напряжённым взглядом.

— Дело в том, что подобная система склонна к чувствам. Да, мы постарались как можно тщательнее разбавить эмоциональную палитру Малыша, но всё же потенциальный рецидив отката системы на первоначальный — или же и вовсе иной — уровень возможен.

— Вы хотите сказать, что ваш корабль может в любой момент впасть в детство и закатить истерику в открытом космосе? — Аверин развёл руками. — По крайней мере, я теперь так же в курсе, зачем именно вам понадобился компетентный врач-невролог.

Женя вспыхнула.

Светлана стряхнула с себя ладонь Аверина. Обернулась.

— Вовсе нет. Малыш просто думает о предстоящем плавании. Мы нужны ему!

— О плавании? — Титов задумался. — Светлана, что ты имеешь в виду?

Светлана замерла.

— Я… Я не знаю. Просто Мячик сказал, что до звёзд нельзя долететь — к ним нужно «плыть»!

Рыжов скрестил руки на груди.

— Да уж… Экипаж и корабль стоят друг друга, чего и говорить.

— Помолчи, а! — Аверин склонился над девочкой. — Светлана, но этот «Буран» не летит к звёздам. Он даже не покинет пределов Солнечной системы.

Светлана кивнула.

— Да, я знаю. Но Мячик сказал, что лететь вообще нельзя. Там, — Светлана указала пальцем точно в зенит, — лишь тьма. Если не можешь «плыть», не стоит даже пытаться, иначе…

— Иначе что? — холодно спросил Титов.

Светлана вздрогнула. Потом укрыла лицо ладонями и заплакала.

— Господи, да отстаньте вы от неё! — Женя подошла к всхлипывающей девочке и взяла за руку; Светлана не возражала. — Неужели не понятно, что она ещё ребёнок!

— Как и Малыш, — Александр Сергеевич помассировал виски. — Думаете, он выбрал её именно поэтому?

Титов неоднозначно кивнул.

— Дело в том, что Малыш не объясняет, почему он склоняется к тому или иному кандидату и, тем более, что является окончательным аргументом в пользу принятия им того или иного решения. Мы изучили огромную базу данных, собранную на основе социальных сетей, различных «масс-медиа» и прочего общественного подспорья, но, к величайшему нашему сожалению, так и не смогли понять логики Малыша. Систему невозможно диагностировать. Точнее, возможно, но лишь по допущенным ошибкам. А ещё точнее, только после того, как эти ошибки начнут проявляться систематически.

— А вы не думаете, что это очередной «Ящик Пандоры»? — спросил Александр Сергеевич. — То, что вы создали и теперь пытаетесь запустить в космос?

Рыжов улыбнулся.

— Это прорыв в новый век, неужели неясно. Аналогов Малышу нет во всём мире. Это суперсистема, созданная для достижения суперцелей!

— Скорее уж, это прогнившие врата мироздания, в которых гаснут горизонты призрачных надежд, — Аверин посмотрел на тонированные стёкла кабины. — Вы думаете, он долетит?

Титов кивнул.

— Если Малыш не ошибся при выборе экипажа — долетит. Вопрос в том, готовы ли вы сами помочь ему в этом.

Повисла напряжённая тишина.

— На заре создания первых обучающихся систем, что работали по принципу биологических нейронных сетей, был проведен один опыт, — Женя улыбнулась, глядя на огромный корабль. — Систему учили распознавать изображения танков по фотографиям, однако позднее выяснилось, что все танки были сфотографированы на одном и том же фоне. В результате, сеть «научилась» угадывать данный тип ландшафта, вместо того, чтобы распознавать на нём танки. Таким образом, объект эксперимента «понял» не то, что от него требовалось, а то, что ему оказалось проще обобщить, — Женя помолчала, после чего добавила хрипящим голосом: — А возможно то, что захотел сам.

Титов холодно посмотрел на Женю.

— К чему всё это?

Женя пожала плечами.

— К тому, что ваш Малыш мог элементарно набрать людей с улицы — что, впрочем, он и сделал, — задавшись совершенно иной целью, нежели думаете вы сами.

— Бред, — Рыжов недружелюбно посмотрел в глаза Жени. — Вы только себя послушайте! О какой ещё цели может идти речь?

Женя вздохнула.

— Корабль мог просто задаться целью полёта, как элементом освобождения, или чем-то ещё, известным лишь ему одному, — ведь он живой! А мы же на этом самом фоне… и впрямь мельтешим, как те самые танки.

Рыжов фыркнул.

— Танком меня ещё никто не называл.

— И зря, — возразил Аверин. — Самое то.

— Я и не рассчитывала, что кто-нибудь поймёт, — Женя отвернулась.

Титов поднял руки, призывая спорящих к порядку:

— Господа, тише! Прекратите этот балаган — мы всё-таки на военном объекте, а не в цирке!

Пользуясь поднявшейся шумихой, Александр Сергеевич подошёл к сжавшейся в комочек Светлане.

— Светлана…

Девочка вздрогнула. Одарила Александра Сергеевича слепым взглядом. Улыбнулась.

— А, это вы…

Александр Сергеевич не удержался — коснулся головы ребёнка. Перед взором тут же возник грустный Алька.

Светлана наклонила голову.

— Кто он? Ваш Внук?

На сей раз вздрогнул уже сам Александр Сергеевич.

— Ты видишь его, Светлана?

Девочка кивнула.

— Конечно. Я вижу все эмоции.

— Значит, ты можешь прочесть и мои мысли?

Светлана смутилась. По-детски мотнула головой, так что растрепались волосы на макушке. Снова улыбнулась — на этот раз виновато.

— Вовсе нет — мысли не могу. Только чувства и эмоции — да и то лишь поверхностно. Мячик научил только этому. Хотя он сам может прочесть не только мысли, но и… — Светлана осеклась, заломила кисти рук.

— Но и?.. — не удержался Александр Сергеевич, по привычке заглядывая в глаза Альки.

«Стоп!!! Это же не Алька!»

— Алька… — Светлана улыбнулась, словно пробуя незнакомое слово на вкус. — Странное имя.

Александр Сергеевич постарался угомонить разошедшееся сердце.

— Это не имя вовсе. Так, прозвище.

— Прозвище? — Светлана пожала плечами. — Но зачем?

Александр Сергеевич пожал плечами в ответ.

— Не знаю, Светлана. А разве у тебя никогда не было прозвища?

Девочка отрицательно мотнула головой.

— Не-а, не было. Мама с папой всегда считали меня взрослой, иначе, как Светланой не называли, — Светлана шмыгнула носом.

Александр Сергеевич шлёпнул себя ладонью по лбу.

— Ох, я балда, в голове дыра! Ты прости меня, милая, — не подумав, лезу со своими вопросами.

— Всё в порядке. Не вините себя. К тому же я думаю, что совсем скоро увижу родителей, или хотя бы то место, в котором они оказались.

— Увидишь? — Александр Сергеевич почувствовал, как грудную клетку решительно наполняет космический мрак.

Светлана кивнула.

— Конечно. Ведь мы летим к Тьме — а именно Она забрала моих родителей.

Александр Сергеевич ухватился за подбородок. Последнее, о чём он спросил Светлану в этот вечер, было:

— Так кто же этот Мячик, и что он может прочесть помимо мыслей?

Светлана вздохнула.

— Он мой друг. И он может прочесть чужой страх.

США. Калифорния. Пасадена. «Кошмары».

Элачи лежал под влажными простынями и смотрел в незанавешенное окно. В комнату проникал приглушённый свет уличного фонаря. Москитная сетка превращала его в зеленоватый серпантин, что струился вдоль пола, протягивая свои бесплотные нити всё ближе и ближе. Элачи было всё равно. К свету с той стороны он уже привык. Куда в большей степени пугала сторона эта, так как она с каждым новым днём — точнее ночью — отодвигалась всё дальше и дальше от реальности, оставляя вместо себя пустоту. Элачи понимал, что так быть не может — мы живём в логичном мире, где просто нет места чертовщине, однако последняя лезла изо всех щелей, не смотря ни на что, и не в силах Элачи было что-то изменить.

Надвигалось нечто: нарушая баланс сил в природе, круша атомные связи, сводя на нет устоявшиеся константы.

Элачи зажмурился.

«Кажется, число «пи» в некоторых штатах уже округлили до четырёх. Кажется… Но не может же только это быть причиной! Тогда что может?»

Элачи зажмурился.

«Коллайдер? Секретные разработки в области аннигиляции протонов? Ведь у русских есть этот чёртов корабль! Корабль, что может развить умопомрачительную скорость! Да, он ещё не может совершить скачок, но… Кто знает, как далеко могли зайти исследования? Вдруг это уже случилось? И, если случилось, что повлекло за собой?»

Кошмар.

Элачи приоткрыл глаза. Уставился на квадрат окна, на изогнутую шею фонарного столба, на серпантин мёртвых лучей.

«Не пришла. Пока не пришла, но обязательно придёт, как пить дать!»

Тварь приходила каждую ночь. За полночь. Когда затихали за стеной соседи. Когда успокаивался грудничок этажом ниже. Когда на секунду гас свет уличного фонаря…

«Там, внутри, есть такое специальное реле, которое в определённые моменты времени отключает питание, и лампа гаснет — экономия», — так говорил электрик, которого Элачи первое время доводил своими ежедневными звонками буквально до ручки — а что оставалось делать? Ведь поначалу он думал, что всему причиной — опостылевший фонарь за окном!

Оказалось, он ошибался.

А, собственно, как могло обстоять иначе?

Фонарь гас сам по себе, а тварь являлась сама по себе. Кажущаяся связь и впрямь оказалась надуманной — и с этим осталось только смириться.

Тварь приходила…

Её силуэт возникал из ничего на балконе за окном. Сначала вдалеке, словно невзначай, потом всё ближе и ближе, так что в какой-то момент Элачи понимал, что существо находится вовсе не по ту сторону стекла, а здесь, в комнате, на расстоянии каких-нибудь двух шагов от кровати. Тварь молча лицезрела доведённого до отчаяния Элачи, который не мог даже зажмуриться, что уж там говорить про мысли о бегстве. Да и куда бежать, когда повсюду мрак? На свет?.. На ту сторону?.. Но ведь тварь являлась именно оттуда, а люди, что пережили (насколько тут уместно слово «пережили»?) клиническую смерть, говорят по «ящику», что ни в коем случае нельзя идти на свет, что царит в конце туннеля! Точнее идти-то можно, только вот неясно, куда именно приведёт этот самой путеводный свет и где придётся просыпаться… Ведь на кухне мясника он тоже есть.

«Он есть и в фонаре, над которым стаями вьются мотыльки. Насекомые летят на свет… и гибнут в раскалённом пламени!»

Элачи вздрогнул от очередного скрипа — похоже на пружину матраса. Левый бок закололо, по телу разлился неприятный жар. Липкая простынь была сродни путам; она, вне сомнений, переметнулась на сторону сил тьмы.

«Силы тьмы? — Элачи протянул руку в поисках стакана с водой. — Да что же такое со мной происходит? Откуда всё это? Что за тьма нависла над головой? Чем она населена? И какой прок им всем от меня — жалкого человечка с планеты Земля?»

Свет за окном погас.

Стакан выскользнул из пальцев и рухнул вниз. По полу рассыпались звенящие осколки.

Элачи замер с протянутой рукой.

Снова вспыхнул свет. На москитную сетку легла уродливая тень — тень хищника, вышедшего на охоту.

«Нет! — Элачи затряс головой, ощущая, как в очередной раз немеют мышцы во всём теле. — Чего тебе надо? Зачем ты приходишь снова и снова? Почему именно ко мне?!»

Тварь за окном, взмахом клешни, откинула москитную сетку.

Элачи предпринял последнюю отчаянную попытку бежать — не вышло! А тварь горбилась в двух шагах от кровати и тянула к Элачи половинку своей головы…

Хрустнули мышцы, заскрипели связки, на пол закапало из приоткрытой пасти.

Элачи попытался сглотнуть страх; тело нехотя подчинилось. Липкий сгусток рухнул в бронхи и дальше, в лёгкие, — Элачи почувствовал, как глаза лезут на лоб, а по груди растекается жгучая боль, которую просто невозможно снести.

Тварь нависла, точно хирург. Её открытый мозг напрягся, увеличился в размерах, принялся пульсировать. Элачи сквозь слёзы отчётливо видел проступившие на тёмной плоти артерии. Уцелевшая половинка носа жадно втянула ночной воздух Калифорнии. Из глотки донёсся прерывистый хрип.

Элачи зажмурился, однако это ему только показалось.

Тварь протянула уродливую клешню. Расправила когти. Коснулась живота Элачи чуть выше пупка. За пеленой сводящего с ума страха, Элачи даже не почувствовал прикосновения. Он силился откашляться, но ничего не получалось, а дышать было просто нечем — страх заполнил грудную клетку, закупорил бронхи, не желая убираться прочь.

Хрустнуло стекло. Элачи последним усилием воли заставил собственное сознание вернуться к реальности. Зря, лучше бы он этого не делал.

Тварь и впрямь, как заправский хирург, вспорола грудь Элачи в районе солнечного сплетения. Склонилась ниже. Погрузила клешню во внутренности, принялась рыться под звучные шлепки разрываемых органов.

Элачи кричал во всё горло… но, одновременно, не производил ни звука. Вопило лишь пропитанное ужасом сознание, а всё остальное было скованно страхом. Страхом что сегодня оказался вполне материальным. Однако боли не было.

Внезапно страх отступил — осталось лишь невосполнимое чувство утраты, от понимания того, что его сейчас просто так лишат жизни. Жизни, в которой, по существу, ничего и не было. Работа, друзья, любимая женщина, дети. Что ещё?.. Понимание того, что всё рано или поздно закончится. Обретение смерти.

«Да ведь мы же смертники! Знаем, что умрём, но продолжаем ничего не предпринимать, пребывая в каком-то эфемерном забвении. Так баран движется на бойню: стоит на конвейере, безропотно приближаясь всё ближе и ближе к электроду. Потом он падает, так и не успев понять, что именно с ним произошло… А мы успеваем хоть что-то понять? Лёжа на смертном одре, пожираемые изнутри очередной неизлечимой хворью, как я сейчас… Да, в такие моменты есть время на то, чтобы поразмыслить, как всё было, к чему привело и чем именно закончится. Только вот что даст ответ на все эти глупые вопросы, когда всё уже решено? Отчаяние? Смирение? Обретение чего-то свыше? А может быть просто жалость? Глупо. Как же глупо устроен наш мир. При жизни поклоняться свету, а когда всё уже кончено, напротив, целенаправленно двигаться вспять. Так что всеми нами движет? Это уж точно не страх. Последний способен пригвоздить к месту, для того… Господи! Так мы ещё и ничего не решаем! Решают они, твари! Это под их покровительством мы живём, думая, что сами вершим собственные судьбы! А всё иначе. Совершенно иначе, потому что мы то и дело воротимся от света, даже когда пришёл час уходить. Мы пешки, существующие с той лишь целью, чтобы протаптывать новые пути. Пути, по которым потом зло придёт за нами. Оно будет наградой за проявленное усердие. Но в чём же смысл? Что без нас никак, какими бы убогими мы ни были? Бред. Звёздам плевать на человечество! А вот тьма… Тьма действительно может вынашивать свой собственный план относительно всех нас».

Элачи всё же почувствовал внутри себя ледяную клешню. Она рылась во внутренностях, словно в попытке что-то отыскать.

«Сердце. Оно ищет моё сердце! Только непонятно, отчего я до сих пор жив. Как это вообще возможно?!»

Внезапно клешня замерла. Тварь повернула половинку головы к Элачи и злобно зашипела.

Элачи почувствовал, как внутри него что-то лопнуло и…

Запищало!!!

Тварь напряглась. Принялась медленно извлекать клешню из груди Элачи.

«Да что же это такое?! Очередной эпизод саги про «Чужих»? Бред. Так не бывает! Монстров не бывает! По крайней мере, их не может быть на Земле! Разве что русские и впрямь заигрались с опытами… или швейцарцы… Стоп!» — Элачи понял, что вернулся к тому, с чего начался весь этот кошмар.

Тварь замерла. Помедлила и резко выдернула клешню. В её когтях извивался сгусток мышц, тканей и крови.

Элачи вскрикнул во весь голос и… проснулся.

За окном шумел ветер. Москитная сетка раскачивалась из стороны в сторону. Волнами струился зеленоватый серпантин. Тени молча сидели по углам. Калифорнийский воздух был сильно наэлектризован — по всему, приближалась гроза.

Элачи выдохнул. Резко сел, игнорируя боль в груди: ничего страшного, просто пересохло в горле, — нужно впредь поменьше спать на спине. Дотронулся трясущимися пальцами до грудной клетки. Скользнул ниже, ниже, ниже… Влажная простыня сковывала движения; Элачи, не церемонясь, откинул её прочь. Принялся ощупывать тело, дюйм за дюймом, фрагмент, за фрагментом, в надежде отыскать хоть что-нибудь. Тщетно.

Постепенно сердце замедлилось. Появились первые осознанные мысли, а с ними, понимание того, что кошмар так никуда и не делся. Он был реален, как бы глупо это не прозвучало, и, более того, он повторялся каждую ночь, обрываясь на одном и том же эпизоде: в момент извлечения из груди извивающегося монстра.

Элачи содрогнулся. Вновь ощупал грудь, изучая каждый выступ, каждую ямочку.

«Странно, но когда стараешься сосредоточиться на собственном теле, повсюду начинают мерещиться сплошные аномалии, — Элачи припомнил, как в детстве прыгнул с трамплина в речку на мелководье. Голова потом с месяц казалась квадратной на ощупь, хотя ничего такого рентген не показал — даже шишки не было! — Да уж… вот, оно, самовнушение».

Элачи откинулся на подушку. Глянул на квадрат окна, за которым изредка набухали всполохи зарниц. Затем уставился в потолок.

— Что же это такое? Так ведь не должно быть. Да даже если всё взаправду, тогда как тварь прошла сквозь грань стекла? Ведь до того, как начать хирургический эксперимент, она была по ту сторону. По крайней мере, я был в этом полностью уверен, — Элачи помассировал виски. — Разве что, перед этим кто-то неосторожный осознанно не пожелал взглянуть на запретное… Он выдвинул крышку коробка, испугался взглянувшей на него бездны и поскорее убежал прочь, обронив коробок там, где стоял. Ведь так случается… в особенности с глупыми детьми, — Элачи вспомнил, как в детстве поймал громадного паука — конечно, не чёрную вдову, но всё же, — посадил гада в банку с отвинчивающейся крышкой и взял с собой в школу. На первом же уроке тварь сбежала. — Потому что было чересчур много любопытных. А в современном мире последних — хоть отбавляй.

Элачи вновь приподнялся. Принялся шарить в темноте руками, в поисках стакана с водой. Безрезультатно. Тогда он сел на кровати, спустил ноги на пол, принялся так же безуспешно искать шлёпанцы.

«Чёрт возьми, я ведь знаю, где они: глубоко в подкроватной черноте, так что даже рукой не дотянуться! — Это была его слабость или просто дурная привычка: задевать шлёпанцы пальцами ног перед отбоем. — Ох, и воздалось мне за это от сержанта во время прохождения службы, а привычка так никуда и не делась, хоть ты тресни!»

Элачи вздохнул и резко встал.

Под правой ногой что-то хрустнуло. Пахнуло медью.

Элачи тупо уставился вниз. Зачем-то переступил с ноги на ногу, кроша битое стекло между пальцами. В голове щёлкнуло, а пол сделался липким и тёплым.

— Что б тебя! Но этого не может быть! По крайней мере, так не было раньше: сон оставался сном, а реальность — реальностью. Не смотря ни на что!

Однако сегодня всё обстояло иначе: сон перестал быть сном и воплотился в реальности. В ночь вырвался полуночный кошмар.

Элачи не знал, как быть дальше. Взмахом ноги он отшвырнул осколки прочь и направился на кухню. По пути наступил на растрёпанную простыню. Подобрал. Та естественно была влажной… но вовсе не от пота.

Элачи расправил материю и прижал к груди.

По стеклу застучали редкие капли.

Сверкнула зарница.

Элачи рвал запятнанную простынь, стоя посреди гостиной, не обращая внимания на ожившие по углам тени.

Казахстан. Космодром Байконур. Аэродром «Юбилейный». «ТЯРД».

Аверин смотрел в боковой иллюминатор на массивные бетонные плиты, которыми была устлана взлётно-посадочная полоса. В начале восьмидесятых именно тут носилась со стаканом воды на капоте блестящая «Волга» Генерального конструктора НПО «Молния». Именно так Лозино-Лозинский проверял покрытие аэродрома, на которое после орбитального полёта должно было приземлиться одно из его бесценных детищ — МТКК «Буран».

«Буран» приземлился, но лишь для того, чтобы стать легендой.

Аверин вздохнул. Кинул взгляд дальше. На бурые песчаники, на скованный стужей карагач, на заново отстроенный диспетчерский центр. На манипулятор покосившегося крана. На параболические антенны, устремлённые ввысь. На острые пики громоотводов, поблескивающих в лучах низкого солнца, как сабли древних кочевников. Над всем этим застывшим скоплением распростерлось свинцовое небо. Местами оно распускало тёмные швы, сквозь которые вроде бы должны были пробиваться лучи солнца. Однако никаких лучей не было и в помине — светило алело над полукруглым горизонтом, много ниже кромки ошарашенных туч.

Аверин вздохнул. Прислушался к голосу Рыжова. Тот вещал сухим тоном, будто лектор на осточертевшей лекции:

— Эти датчики контролируют подачу топлива первой ступени ракеты-носителя.

— Ракеты-носителя? — Аверин, ничего не понимая, уставился на красные флажки, в которые упёрся указательный палец Рыжова.

Майор нахмурился.

— Да, ракеты-носителя — мы ведь не в Марианскую впадину погружаться собрались!

— Ох, извини, задумался, — Аверин помассировал виски. — Слишком много всего сразу.

— Это всего лишь самое необходимое, без чего, не имеет смысла соваться даже на орбиту, — сухо ответил Рыжов. — Если есть сомнения, можем всё прекратить прямо сейчас.

Аверин усмехнулся.

— Думаешь, от меня так просто отделаться, господин начальник?

— Если не усвоишь урок — это, всего лишь вопрос времени, — парировал Рыжов, возвращаясь к прибору. — Система «выбросит» красный флаг в том случае, если подача топлива нарушена или прекратилась вообще.

— Это и впрямь может случиться во время полёта?

— Полёта? — Рыжов рассмеялся. — Первая ступень работает порядка двух с половиной минут после старта. Хм… Я бы не назвал данную стадию экспедиции «полётом». Это — разгон. Точнее, самое начало разгона в целях достижения скорости восемь километров в секунду, — Рыжов помолчал. — Надеюсь, не стоит вдаваться в подробности, почему именно восемь километров в секунду?

Аверин улыбнулся. Отрицательно качнул головой.

— Нет, это нам ещё в средней школе объясняли.

— Что ж, очень рад.

— А как же ваш Малыш? Я думал, система будет следить за всеми этапами полёта, включая этот самый, как ты выразился, разгон…

— Нет. Система нейронной сети включится на орбите Земли. Взлетать придётся самим.

— Почему так?

— Инструкция. Малыш управляет ТЯРДами и прочей кабалистикой. С обычными ракетными двигателями — разберёмся сами. Тем более что тут нет ничего концептуально нового. Первая ступень ракеты носителя «Энергия-ТМА» — модернизированный РД-170М, работающий на компонентах топлива «кислород-керосин», с тягой до одной тысячи тонн-сил. Вторая ступень — РД-0120ТМ (сборный блок Ц) с компонентом топлива «кислород-водород», в соотношении шесть к одному. Ступень относится к замкнутому классу ракетных двигателей с дожиганием рабочего тела ТНА. Тяга на уровне моря порядка двух тысяч килоньютонов.

— Впечатляет. И как же быть, если вся эта махина выйдет из строя в момент старта?

Рыжов указал на флажки.

— Я про то и говорю. Систему блинкерной защиты можно восстановить всего один раз. В этом случае, у тебя будет несколько секунд для того, чтобы задействовать систему аварийной подачи топлива — вот эти два тумблера у ручки регулировки вектора тяги.

— А если не поможет?

Рыжов нахмурился.

— Если не поможет — молись. Система защиты сработает повторно. Но вместо блинкеров в действие вступит механизм катапультирования. Не хотелось бы доводить до этого… тем более, на сверхзвуковых скоростях.

Аверин кивнул.

— А что на счёт этих ТЯРДов?

Рыжов почесал лоб.

— Вообще ТЯРДы засекречены. Но так и быть, расскажу… Хотя это и должно волновать тебя в последнюю очередь.

— Это почему ещё?

— Потому что до конца их не понимаю даже я… да и создатели, думается, тоже.

— Разве конструкция настолько сложна?

Рыжов загадочно улыбнулся.

— Вовсе нет. Более того, первые опытные образцы разрабатывались ещё в пятидесятых годах прошлого века.

— Да ну…

— Ты разве не слышал про проект «Дедал»?

Аверин задумался.

— Кажется, у американцев есть такой авианосец…

Рыжов усмехнулся.

— Авианосец, говоришь? Да, есть такой. Однако настоящий «Дедал» задумывался принципиально иным. Это был один из первых детальных технических проектов по созданию возможного непилотируемого межзвёздного космического аппарата. Он проводился с семьдесят третьего по семьдесят седьмой годы специалистами Британского межпланетного общества. Проект предусматривал строительство на орбите Юпитера мощного двухступенчатого беспилотного корабля с термоядерными двигателями. По расчётам, «Дедал» должен был за пятьдесят лет долететь до звезды Бернарда (одна из ближайших к нам звёзд), не тормозясь пройти мимо неё по пролётной траектории, собрать сведения о звезде и планетах, и затем, по радиоканалу передать результаты исследований на Землю. Проект существовал только на бумагах, в виде математических расчётов, — к сожалению, промышленность того времени была не в силах потянуть нечто подобное, что в большей степени, смахивало на научную фантастику. Однако кое-чего наука всё же добилась: реальной заслугой проекта «Дедал» явилось то, что он сломал стереотипное представление о звездолётах, как о чём-то далёком и несбыточном.

— И что же это был за двигатель?

— Ты теист?

— Я просто не заморачиваюсь.

Рыжов благосклонно кивнул.

— Просто с «порабощёнными» обычно сложно общаться.

— С порабощёнными?

— Какая разница, ведь ты сам сказал, что не заморачиваешься.

Аверин кивнул.

— Так вот, — продолжил Рыжов, — условием испытания был принят принцип использования для проектирования техники и технологий либо уже существующих, либо «предвидимых». Под предвидимыми технологиями понимались технические решения, в возможности практической реализации которых никто не сомневался — они должны были рано или поздно появится в процессе развития науки. В частности, не рассматривалась популярная концепция межзвёздного перелёта с использованием аннигиляционного (фотонного) двигателя, так как, не смотря на то, что возможность его создания уже была доказана, никто не знал, как эту возможность реализовать или хотя бы, с чего начать практическую работу.

— Насколько мне известно, аннигиляция — это процесс взаимодействия вещества и антивещества… — До этого никак не напоминавший о себе Александр Сергеевич оторвался от изучаемого журнала. — Не слишком ли опрометчиво создавать подобный двигатель? Да и целесообразно ли, ведь он может занести бог весть куда.

Рыжов улыбнулся.

— Ну вот, всё же заморочились. Да, проект шокирует своей смелостью, недаром же он получил имя «Дедал».

— А что это значит? — спросил Аверин.

Александр Сергеевич повёл плечом.

— В соответствии с греческим мифом, Дедал, изобретя крылья, советовал своему сыну Икару лететь не слишком высоко и не слишком низко. Но Икар полетел к Солнцу и погиб, а Дедалу же удалось перелететь море.

— Очень поучительно, — кивнул Аверин.

— Согласен, — Рыжов нахмурился. — Возможно, именно поэтому подобный двигатель и не рассматривался как вариант, а проект получил имя «Дедал».

— Но как же всё это применимо к нашему случаю? — спросил Аверин. — Ведь не просто же так ты завёл речь именно о «Дедале»?

Рыжов потёр подбородок.

— Странно. Но если заморачиваться древними греками, тогда получается, что эта девочка-индиго в чём-то права.

— Светлана?

— Да. Ведь она говорила, что лететь нельзя вообще. Хм… — Рыжов глянул на стоящую под пультом клетку. — Ты как думаешь, Харизма?

Крыса оторвалась от своих дел, подняла острую мордочку и принялась принюхиваться к происходящему вокруг.

Аверин вздохнул.

— Светлана много чего говорит непонятного. Так что там с ТЯРДами, а то мы снова отвлеклись.

Рыжов кивнул.

— Ну, для начала, следует уяснить, что ТЯРДы бывают двух видов: на основе термоядерного реактора с магнитным удержанием плазмы и на основе систем инерционного синтеза (так называемый, импульсный термоядерный реактор). Сразу скажу, что последний тип двигателей оказался нерентабельным.

— Отчего же? — подал голос явно заинтересованный Александр Сергеевич.

— Они очень громоздкие. Даже если организовать строительство на орбите Земли, расходы на доставку грузов и компонентов к месту закладки корабля пустят по миру бюджет всей планеты. Всё дело в лазерах, при помощи которых в импульсном двигателе производится подрыв активного вещества. В настоящее время уже теоретически и практически доказано, что лазерный метод разогрева микромишеней с топливом является тупиковым, — в том числе, практически невозможно построить лазер нужной мощности с достаточным ресурсом. Ввиду всех этих проблем пытались использовать вариант без лазеров с ионно-пучковым разогревом микромишеней, но и тут разработчиков ждала неудача: данный принцип так же слишком громоздок из-за очень больших циркулирующих в нём мощностей, при худшем, нежели у ТЯРД с магнитным удержанием, удельном импульсе и тяге, что вызвано импульсно-периодическим типом его действия.

— Так что же установлено на нашем «Буране»?

— На челноке установлен ТЯРД на основе термоядерного реактора с магнитным удержанием плазмы, — Рыжов перевёл дух и указал на панель между креслами. — Принцип действия, на первый взгляд, довольно прост. Основная часть двигателя — реактор, внутри которого происходит управляемая реакция термоядерного синтеза. Вот по этому монитору можно контролировать температуру активного вещества и степень загруженности реактора, то есть суммарную реактивность, как в целом, так и в определённый момент времени. Ясно?

Аверин кивнул.

— А как регулировать?

Рыжов фыркнул.

— Я же сказал, что ТЯРД управляется Малышом, на худой конец мной. Ты должен просто уяснить принцип действия и устройство.

— Как скажешь.

— Так вот, — продолжил Рыжов, — реактор представляет собой полую «камеру» цилиндрической формы, открытую с одной стороны — это так называемая установка термоядерного синтеза схемы «открытая ловушка». Внутренняя поверхность «камеры» несёт на себе катушки магнитной системы. Последняя питается генератором, работающим от реактора. Вот этот монитор у руля тяги показывает состояние обмоток и напряжение на входе и выходе.

Аверин кивнул.

— Это тоже Малыш?

— По умолчанию — да. Второй тумблер в верхнем ряду под блинкерной защитой активирует ручной режим, однако пульт управления размещён на кожухе генератора в силовом отсеке.

— Продумано, однако.

— Да, всё для людей, по принципу, куда влезло туда и запихнули, — заявил Рыжов без намёка на веселье. — Просто мы ограничены размерами фюзеляжа.

— Это я уже понял.

— На корабле использована магнитная система, выстроенная по схеме «амбиполярного удержания» или, если проще, «магнитных зеркал».

— Куда уж проще…

— Я и не надеялся, что ты поймёшь. В камере реактора создаются условия, достаточные для начала термоядерного слияния компонентов выбранной топливной пары. Термоядерное топливо — предварительно нагретая плазма из смеси топливных компонентов — подаётся в камеру реактора, где и происходит постоянная реакция синтеза. Генераторы магнитных полей — катушки, окружающие активную зону — создают в камере реактора поля большой напряжённости и сложной конфигурации, которые удерживают высокотемпературную термоядерную плазму от соприкосновения с конструкцией реактора и стабилизируют происходящие в ней процессы. Контроль систем магнитных ловушек осуществляется при помощи того же монитора, что и реактора в целом. Зона термоядерного «горения» (плазменный факел) формируется по продольной оси реактора. Полученная плазма, направляемая магнитными управляющими системами, истекает из реактора через сопло, создавая реактивную тягу.

— А как же управление?

— Закономерный вопрос. Основная особенность ТЯРД с магнитными ловушками — это возможность «многоярусной» работы двигателя. В режиме полёта в струю плазменного факела впрыскивается относительно холодное вещество, что существенно повышает общую тягу двигателя (за счёт снижения удельного импульса), и позволяет кораблю с ТЯРД эффективно маневрировать в гравитационных полях массивных небесных тел, например больших планет вроде Юпитера, где зачастую требуется большая общая тяга двигателя.

— И какова тяга?

Рыжов зевнул, будто сытый удав.

— Порядка двух десятков тонн.

Аверин присвистнул:

— Что же тогда случиться с нашими бренными телами, при такой-то тяге?

— Всё будет нормально, уж поверь мне.

— Как-то не верится…

— Тогда побеседуй на этот счёт с Титовым — он лучше объяснит.

— Как скажешь. А как быть с топливом? Ведь при такой чудовищной тяге всё вылетит в «трубу» за какие-то секунды!

— Скажешь тоже… Это же не жидкое топливо. Наш реактор работает на смеси компонентов «дейтерий-тритий» при энергетическом выходе семнадцать и шесть десятых мегавольт.

— Дейтерий плюс тритий — равно ядро гелия и энное количество нейтронов, — подал голос Александр Сергеевич.

— И что? — не понял Аверин.

— Реактор «грязный», — согласился Рыжов, — однако гнаться за чем-то иным просто бессмысленно. Чем чище и продуктивнее реакция — тем больше размеры и мощность вспомогательного оборудования. Так что уж, как есть.

— Как есть? — Аверин покрутил пальцем у виска. — Да вы же не Буратино в космос повезёте, а живых людей.

Рыжов напрягся.

— На вашем месте я бы опасался реактор корабля, от выхлопа которого мы защищены магнитным полем генератора, в последнюю очередь. Куда в большей степени опасен сам Юпитер. Его радиационные пояса намного мощнее.

— Хорошо, бог с ним. А как же топливо? — спросил Александр Сергеевич.

— Здесь тоже всё в порядке и не вызывает опасений, — Рыжов был холоден, как металл на морозе. — Дейтерий опустим за отсутствием «видимых» улик. Наибольшую опасность собой представляет тритий: элемент радиоактивен, период полураспада — порядка двенадцати лет. Количество трития на корабле ограничено.

— Как это? — не понял Александр Сергеевич. — Я думал, что пропорции складываются из расчёта один к одному…

— Всё верно, — кивнул Рыжов. — Просто в качестве дополнительной защиты бункеров используется литий — литые колбы, внутри которых и содержится дейтерий-тритиевая смесь. Часть лития, облучаясь тем самым нейтронным потоком, что возникает в процессе реакций, превращается в тритий, что в известной степени, замыкает топливный цикл, поскольку реактор работает в режиме размножителя (бридера) — то есть, в процессе синтеза появляются новые элементы. Таким образом, топливом для дейтерий-тритиевого реактора фактически служат дейтерий и литий.

— Признаться, очень занимательно, — согласился Александр Сергеевич, — но этого же всё равно ничтожно мало. Топлива не хватит на полёт туда и обратно при таких мощностях и сроках. Взять хотя бы скорость — пятьдесят километров в секунду — это же непостижимо!

— Но реально. И всё происходящее только лишний раз это подтверждает. Вы забыли про третий компонент, что управляет реакцией.

— Господи… — Александр Сергеевич перекрестился. — Вы всё же добились этого.

Рыжов довольно кивнул.

— Да, мы ухватили за хвост нейтрино.

— Ухватили что? — подал голос сбитый с толку Аверин.

— На корабле есть антивещество, — Александр Сергеевич покачал головой. — Вы в своём уме?

— Хм… — Рыжов положил руки на штурвал. — Не понимаю, при чём тут я. Это не я спроектировал двигатель, не я его собрал по винтикам, и не я задался целью. Я ничем не отличаюсь от всех вас, и не вам винить меня в чём-то. Я просто стремлюсь к неизведанному, а каким именно способом… Не всё ли равно?

— С вами не поспоришь, — Александр Сергеевич поднялся со своего места. — Пойду, прогуляюсь. Надеюсь, вы не возражаете?

— Отнюдь, — Рыжов остался лаконичен. — На сегодня достаточно новых горизонтов.

— Но что это за антивещество? — спросил Аверин.

Рыжов отмахнулся.

— Вы забываете главное: это ваш, да и мой билет в космос!

— По крайней мере, теперь понятно, отчего вы с ходу не запихнули нас в центрифугу, — Александр Сергеевич покинул кабину под пристальным взглядом Рыжова.

Россия. Байконур. Гостиница «Центральная». «Откровение».

Вторую неделю кружила метель. Обслуживающий персонал гостиницы выбился из сил, разгребая сугробы перед центральным входом. Однако их стараний хватало лишь на каких-нибудь полчаса, после чего стихия снова заявляла о себе, сводя старания людей на нет. Посеребрённые деревья зябко стучали сучьями друг о друга. Они походили на заблудившихся путников. Путников что сбились с дороги и теперь вынуждены устало топтаться на месте. Они с содроганием ожидали путеводной звезды, однако та всё не восходила на горизонте, отчего надежда на исцеление неумолимо таяла.

Александр Сергеевич поплотнее укутался в полы серого плаща — в парке было безлюдно и это радовало. Так случалось, что пару раз, когда он выходил, одевшись «по гражданке», подышать свежим воздухом перед сном, на него тут же обращали внимание. Однако любопытство гостиничного персонала ограничивалось лишь мимолётными взглядами — на что-то большее эмоций местных «аборигенов» элементарно не хватало. Возможно, им было плевать.

Метель разогнала жизнь. Как минимум до утра в парке будет царить космическая идиллия: чёрно-серые тона, скопления снежинок-звёзд, колючий холод. Всё это будет вращаться в едином водовороте полуночных снов, поднимаясь всё выше и выше, пока не достигнет пределов мироздания — истоков жизни, — после чего стремительно рухнет вниз, одарив проснувшихся поутру людей ворохом повседневных проблем. А вальс за окном продолжится и дальше. Он будет кружиться, вращаться, сжиматься, подобно пружине механических часов, накапливая энергию будущих снов. Снов что в скором времени завладеют реальностью, не смотря на её отстранённость, — а в этом случае, многое изменится. Всё изменится. Нужно лишь поверить и, проснувшись, не закрывать вновь глаза.

Здание гостиницы заслонилось молочной пеленой. Под ногами скрипел снежный ковёр. Вокруг звенело серебро.

Александр Сергеевич на секунду замер. Огляделся по сторонам, не веря в реальность всего происходящего.

«А что, собственно, происходит? Вечер, как вечер — ничего особенного».

Александр Сергеевич наклонился. Подобрал полы плаща. Осмотрел снег под ногами.

Следы.

«Маленькие. Явно ребячьи. Причём достаточно свежие, чёткие… и не петляют в замешательстве. Так не прогуливаются, тем более, не бредут неведомо куда. Так движутся осознанно, со смыслом, когда к чему-то стремятся. Пробираются через сугробы обыденности, преодолевают метель недопонимания, противостоят обжигающему холоду безразличия!»

— Светлана.

Александр Сергеевич снова огляделся, силясь высмотреть во мгле крохотную фигурку девочки.

Ветер бросил в глаза крупные хлопья снега.

Александр Сергеевич прищурился. Смахнул рукавом с ресниц влагу. Двинулся вдоль проторенной тропы.

По обочинам аллеи зажглись фонарики. Их круглые головы обратились к ссутулившемуся Александру Сергеевичу, словно вопрошая, как быть. Вокруг каждой дрожащей искорки набух переливчатый нимб. Подсвеченные снежинки порхали озорными светлячками. Они лезли в нос и глаза, проскальзывали за ворот, смиренно принимали смерть. Всё происходящее напоминало осенний листопад. Только вместо оранжевого пламени, что спустилось на грешную землю, чтобы принять смерть, с небес низошли ангелы — крошечные и холодные, но лишь по той простой причине, что пока о них никто не знал. Их видели лишь очнувшиеся ото сна. Остальные равнодушно давили ногами.

Александр Сергеевич резко замер. В глаза порхнула стайка очередных светлячков. Сдавленный стужей ветер решительно протиснулся под воротник.

Следы оборвались.

«Нет. Просто свернули».

Александр Сергеевич глянул в том направлении, куда стелился притоптанный снег.

В тусклом свете проступили прямоугольные контуры. Четырёхугольная крыша. Покатый козырёк. Занесённые ступени.

«Беседка! Ну конечно, как я мог забыть! Здесь всегда стояла беседка!» — Александр Сергеевич решительно зашагал в сторону постройки.

Снега навалило уже порядочно — ноги провалились буквально по колено. Однако Александр Сергеевич не обращал на данность внимания. Его мозг был заряжен на действие, и именно эта необходимость увлекала покорное тело всё дальше и дальше.

Над головой трещали сучья деревьев. Свистел носящийся меж стволов ветер. Похрустывали под ногами снег. Рычал вечер…

«Рычал?» — Александр Сергеевич замер, прислушался.

Ничего кроме воя ветра и шороха снежинок.

Хотя нет. Вот, снова! И снова. Будто где-то совсем рядом затаился голодный хищник. Затаился, в ожидании добычи.

Внезапно Александр Сергеевич понял, что уже давно видит у ступеней беседки, вперемешку с давешними следами, что-то ещё.

«Словно два уголька, что вывалились из топки. Только этого не хватало! Не хватало, помимо всего прочего, впутаться во что-то ещё!»

Сумерки сгустились: нависли над головой, точно разведённые крылья.

Ветер вынес из пурги недовольное ворчание. Нет, оно было вовсе не злобным или зловещим, скорее уж предупреждающим, дающим понять, что не стоит лишний раз испытывать судьбу почём зря: убирайся по добру по здорову — так будет лучше для всех!

Александр Сергеевич опасливо переступил с ноги на ногу. Огляделся. Тут же получил упреждающий удар в грудь от налетевшего порыва ветра. Поморщился. Ещё выше задрал ворот плаща.

У беседки в снегу что-то ворочалось. Чёрное на фоне молочной пелены, оно медленно кралось вперёд, припадая на передние лапы. Задние были разведены в стороны, словно шарниры, внутри которых напряглись невидимые пружины, готовя тело к прыжку. Хвост волочился следом, заметая следы. Угольки недобро поблескивали.

Это был явно хищник — сомнений на сей счёт у Александра Сергеевича не осталось никаких. Не совсем понимая, что именно происходит, он стал медленно отступать в сторону спасительного крыльца, но не успел сделать и шага, как сквозь шелест ветра различил знакомый детский голос:

— Мухтар, фу! Это же свои!

У Александра Сергеевич камень с души рухнул — не меньше!

«Это надо же, извести собственную душу до такой степени, что начало мерещится черт-те-что!»

Мухтар выскочил из вращающейся пелены. Замер, извиняясь, у ног. Принялся заново мести хвостом снег.

Александр Сергеевич присел на колено. Потрепал пса по густому загривку. Улыбнулся.

— Эка ты, братец, как верно свою хозяйку охраняешь. Молодец, — Александр Сергеевич опасливо огляделся по сторонам, словно их с Мухтаром мог кто-то подслушать. — Только ещё тщательнее нужно охранять. Понимаешь?

Мухтар на секунду замер напротив склонившегося человека. Заглянул тому в глаза. Отрывисто пролаял три раза. Затем резко развернулся и, как ни в чём не бывало, затрусил по рыхлому снегу в сторону беседки.

— А ведь всё понимает, — Александр Сергеевич медленно выпрямился, морщась от неприятного скрипа в коленных суставах. — Только ответить не может. Хотя…

Александр Сергеевич отбросил всяческие сомнения и решительно зашагал вслед за псом.

Снега и впрямь навалило порядочно. Штанины комбинезона предательски закатались, так что совсем скоро Александр Сергеевич соприкоснулся с ледяной стихией. Было неприятно, но терпимо. Да и Александр Сергеевич попросту забыл про данность, сосредоточившись лишь на Светлане и её верном поводыре.

Девочка сидела на заиндевелой скамейке, хлопала длинными ресницами и ловила языком порхающие снежинки. Её тело напоминало миниатюрную статуэтку, символизирующую собой стремление: тщательно сведённые колени, прижатые к телу локотки, прямая, даже чуть выгнутая назад спина, вскинутый подбородок. Так несутся вперёд или ввысь! С умопомрачительной скоростью, невзирая на многочисленные преграды, силясь, во что бы то ни было, преодолеть сопротивление бьющего в грудь ветра.

«Так и в жизни. На первый взгляд, всё против тебя, но достаточно всего лишь раз поверить в сказку, как даже самый лютый холод непременно отступает. Пусть не навсегда, а лишь на какое-то время, но ребёнку, лишённому части души, порой, достаточно и этой эфемерной крупицы. Чтобы поверить по настоящему, а тогда!.. Тогда…»

Совершенно спонтанно Александр Сергеевич вспомнил об Альке, а затем, и о мёртвой Анне.

Светлана вздрогнула. Закрыла рот, медленно повернула голову к замершему в нерешительности Александру Сергеевичу.

— Вам плохо. Почему?

Александр Сергеевич вздрогнул. Переступил с ноги на ногу, стараясь не выдать своего эмоционального состояния. Тут же вспомнил, что девочка не видит. На душе заскребло: ну вот зачем перед ребёнком-то всё это!

Светлана потёрла замёршие ладони друг о друга, поднесла к дрожащим губам, принялась дышать на посиневшие пальцы.

Александр Сергеевич подошёл к скамейке. Немного помялся в нерешительности и присел рядом. Распахнул плащ, накинул на плечи трясущейся от холода девочки.

«Кончилась игра — кончилась сказка. Всё возвратилось на круги своя, как вернулся и холод одиночества».

Светлана, без тени смущения, скользнула подмышку к Александру Сергеевичу. Немного повертелась, устраиваясь поудобнее. Затихла.

Александр Сергеевич молчал: он просто не знал, что сказать. Потом всё же собрался с мыслями и произнёс первое, что пришло на ум:

— И часто вы вдвоём с Мухтаром, так вот, прогуливаетесь?

Светлана пожала плечами.

— На самом деле, не так часто, — она помолчала. — Просто временами становится совсем не по себе… особенно когда метёт вот так… или дождь беспросветный. Я не могу сказать, что именно не так. Просто вокруг скапливается эта тьма. Она как бы кристаллизуется в душе, словно засохшая краска в тюбике. Она обжимает сердце со всех сторон, а то всё бьётся и бьётся, не желая уступать! Оно рушит корку тьмы своей пульсацией, но неизбежно ранит и себя соприкосновением с осколками зла. Оно начинает кровоточить, а мне становится больно. Вот тогда-то я и иду навстречу этой мгле, в надежде, что она дрогнет окончательно и уберётся прочь! Там, — Светлана задрала голову вверх, упершись пальцем в тёмный свод беседки. — Там, глубоко в космосе, ей и место! Я знаю. Но я не знаю, что делать дальше. К тому же и Мячик остался далеко-далеко. Без него ничего не получится.

Светлана замолчала. Сунула руки подмышки, силясь унять дрожь.

Александр Сергеевич снова был не в силах проронить ни слова: сознанием завладела какая-то апатическая жуть, которая пожирала все мысли, попросту не желая убираться прочь.

— Вы ведь тоже её видите?

— Конечно вижу, ведь она моя дочь, — Александр Сергеевич сам не понял, как слова слетели с губ. — Ох, прости меня, Светлана! Ведь ты наверняка имела в виду кого-то другого…

Светлана замерла на груди.

— Ваше сердце… Что с вашей дочерью? Где она?

Александр Сергеевич глубоко вздохнул, силясь совладать с беснующимся в груди сгустком боли.

— Анна… моя дочь. Она умерла от рака этим летом. Очень долго противостояла. На год дольше предписанного врачами срока продержалась, но выстоять в неравной схватке с чудовищем так и не смогла, — Александр Сергеевич обречённо вздохнул. — Анна была неимоверно сильной! Она не боялась смерти. Она лишь всё время переживала за Альку.

— Так Алька тоже остался совсем один… — Светлана такое ощущение даже не дышала, превратившись в слух.

Александр Сергеевич попытался улыбнуться.

— Вовсе нет. Алька поступил на службу в военное училище.

— В военное училище? Сколько же ему лет?

— Двенадцать, как и тебе — совсем ещё пацанёнок, — Александр Сергеевич вовремя спохватился, серьёзно посмотрел на Светлану. — Ты только не вздумай обижаться.

Светлана улыбнулась.

— Нет, что вы, я нисколечко не обиделась! Ну какая из меня девушка? Вон, вся худющая и нескладная, словно пацанка.

— А вот и нет! Ты необычайно симпатичная девчушка, которая годика этак через два-три превратится в восхитительную мадмуазель, за которой толпами будут ходить восторженные поклонники, не зная с какой стороны подступиться!

Светлана засмеялась, прикрывая ладонями выступивший на щеках румянец, а Александр Сергеевич спросил:

— А про кого говорила ты, Светлана? Кого видишь ты? Родителей?

Светлана вздрогнула. Мотнула головой.

— Нет. Я имела в виду Тьму. Ведь если вижу я, значит, Её могут видеть и другие члены экипажа. Разве не так? Мне кажется именно поэтому корабль и выбрал нас. Хотя мы и избавлены от бездны, тем не менее, она по-прежнему рядом с нами. Она наблюдает.

Александр Сергеевич задумался. Потом всё же решился и махнул на всё рукой: была, не была!

— Послушай, Светлана, можно тебя кое о чём попросить?

Светлана, не задумываясь, кивнула.

— Конечно! Что вы хотите знать?

Александр Сергеевич собрался с мыслями и спросил:

— Светлана, помнишь, ты говорила, что твой друг, Мячик, при желании, может прочесть чужой страх? — Пауза. — А ты сама способна на это?

Светлана неуверенно кивнула.

— Так вот… — Александр Сергеевич спешно облизал пересохшие губы. — Не могла бы ты прочесть… Попытаться прочесть мой самый жуткий страх? Просто так. Не подумай только, что я тебе не доверяю или пытаюсь что-нибудь выведать исключительно для себя!

— Я и не думала! Но, правда, зачем вам это? Ведь страх — ваш, и если вы им поделитесь, то сразу же сделаетесь слабее, ведь кто-то ещё — та же я — узнает, чего именно вы боитесь больше жизни, — а ведь при помощи этих знаний можно легко манипулировать человеком.

«О господи! — Александр Сергеевич побледнел. — А что если всё именно так?! Тьма каким-то образом пронюхала про наши страхи и теперь населила ими сны! Но тогда, действительно, как?! А может Тьма и есть страх? Страх, что на нас посылает кто-то другой. Что-то чуждое, о существовании чего мы даже не подозреваем».

— Если вы уверены, что Алька счастлив, тогда, получается, что вы переживаете за Анну. Вы думаете, ей что-то угрожает даже после смерти. Там, на другой стороне, — Светлана вовсе не спрашивала, она констатировала, как что-то само собой разумеющееся.

Александр Сергеевич кивнул.

Девочка долго молчала. Потом всё же осторожно сказала:

— Я могу попытаться, но для этого вы должны отчётливо представить свой страх, таким, каким вы видите его во сне. Иначе ничего не выйдет, — Светлана вновь умолкла, но вдруг спросила буквально в упор: — За ней что-нибудь гонится? Или просто следит?

Александр Сергеевич опешил, не зная, что ответить.

Светлана терпеливо ждала, на ощупь, пересчитывая пальцы на руках.

Александр Сергеевич вздохнул.

— Видишь ли, Светлана… как же проще объяснить, чтобы было понятно… Мне кажется, душой Анны стремится что-то завладеть. Точнее уже завладело.

— Не нужно, чтобы было понятно. Говорите, как всё есть на самом деле. Иначе я не смогу помочь, а наша беседа утратит всяческий смысл, как и всё там, — Светлана вновь ткнула пальцем в черноту крыши.

Александр Сергеевич понимающе кивнул.

— Хорошо. Так и быть, скажу, как есть. Точнее было. Просто, последнее время, кошмары сошли на нет — оттого, я и интересуюсь, потому что… И впрямь, мало ли что могло стрястись.

Светлана молча кивнула в ответ.

— Так что я должен сделать? Рассказать или представить мысленно?

— Просто вспомните образы, — медленно прошептала Светлана. — А лучше, почувствуйте. Мы с вами очень близко друг к другу, так что, скорее всего, получится!

Александр Сергеевич попытался представить… и не смог. Точнее смог, но не то, что происходило во снах. Он не понимал почему, но Тьмы больше не было. Анна явилась живой и улыбчивой, в цветастом платье, с румяном на щеках! Александр Сергеевич даже мог с точностью определить возраст этой Анны. Ну конечно, ведь это тот самый день, когда дочь впервые собралась с подругами на танцы. Это был день, когда Анна, в хорошем смысле этого слова, стала взрослой. От неё нёсся аромат ландышей, а всё вокруг буквально расцветало, особенно то, с чем соприкасались тонкие пальцы дочери: заиграло искорками зеркальце в прихожей, ожила в своей клетке канарейка, озорно брякнули в кармане ключи. Всё жило в лучах Анны, всё буквально парило, всё наслаждалось светом.

Александр Сергеевич сглотнул ком в горле. Происходящее казалось, с одной стороны, чем-то иррациональным, а с другой, напротив, именно тем, что должно остаться в памяти после смерти близких родственников, а тем более, детей: светлая память и ничего более.

— Но как же так? Это… — Александр Сергеевич почувствовал, как какая-то неведомая сила сдавливает его лёгкие, будто в тисках, а Светлана в это время говорила шёпотом:

— Ваша Анна — в светлом месте. Она сидит на берегу лесного озера и смотрит на волны. Нет, она смотрит на шквал, что вращается у самых её ног. Смотрит и плачет. Нет, это вовсе не страх. А это ещё что?.. Я вижу в шквале мальчишку. Он… Он… Но его тут не должно быть! Вы уверены?!

Александр Сергеевич совершенно не был ни в чём уверен. Он чувствовал внутри собственной груди безразличный обсидиан, мутная оболочка которого обволакивала израненное сердце. Последнее отчаянно билось, в надежде высвободиться, воспарить, улететь. Билось, но безрезультатно.

Тьма сомкнулась над головой, обвила шею незримым хвостом, завязалась в узел, принялась душить.

Где-то далеко-далеко закричала Светлана.

Последнее, о чём подумал Александр Сергеевич, это: «Тьма намного ближе, чем нам кажется. Она — вокруг. Она — повсюду. Она — в нас самих».

Светлая Анна ступила за порог, а на её месте застыло существо в плаще, с капюшоном, накинутым на угловатую голову. Лица видно не было. Лишь острая сталь на плече — по всему, коса. Существо молча изучало Александра Сергеевича буквально в упор. Позади него застыл чумазый мальчишка. Он робко переминался с ноги на ногу, топча босыми пятками прогнивший коврик. Поросшие коростой грязи пальцы теребили полы заношенной синтепоновой курточки. Шорты растрепались, покрылись бесформенной бахромой распущенных нитей. На голых коленках пестрели многочисленные ссадины. Взгляд выглядел обречёнными — в нём больше не было искорки. Нижняя губа дрожала, в ожидании чего-то страшного.

Александр Сергеевич с неимоверным трудом сохранил самообладание — это был Алька. Да, заросший с головы до пят грязью, с потухшим взором, понурой головой — но всё же его любимый Алька! Только, вот, было непонятно, откуда он мог тут взяться, и что за нежить держала его за плечо.

Существо словно прочло суетные мысли Александра Сергеевича. Злорадно зашипело, обдав трупным смрадом.

— Я никогда не забираю самое дорогое просто так — не могу, а рада бы. Я лишь прихожу за тем, от чего отвернулись.

Александр Сергеевич почувствовал, как по сердцу чертит ледяная спица.

Существо усмехнулось.

— Ваше сознание приютило много всего. Наверное, оттого всё именно так. А самое главное, что в своих снах и фантазиях вы можете «плыть». Вы неимоверно опасны, но и исключительны, как вид, — существо умолкло, схватило поникшего Альку за руку. — Теперь он мой! Ты сам это допустил. И не тебе гнать меня прочь! Он нужен нам, чтобы остановить всех вас!

«Допустил — что?» — хотел было спросить Александр Сергеевич, но не смог выдавить из себя ни звука — он был нем, как был нем и застывший напротив Алька. Они могли лишь молча смотреть друг на друга и плакать от сковавшего души обоих отчаяния.

Мёртвая Анна в отчаянии замахнулась на воду. Чуть помедлила и схватилась руками за лицо. Точнее, за маску ужаса, что воцарилась на месте былой радости. Затем вскочила на ноги, оглянулась назад и, что есть сил, ринулась в лесную чащу, под покров почерневших платанов.

Существо медленно развернулось. Дёрнуло Альку за руку. Толкнуло свободной рукой входную дверь.

Александр Сергеевич невольно отшатнулся — с той стороны выглянула голова… Голова чего-то неземного, порождённого непроглядной тьмой. Из приоткрытой пасти, дымясь, капала вязкая сера. Немигающие глаза излучали спиральную муть. На покатом лбу торчали изогнутые рога.

Коврик у порога затлел.

На мгновение, в леденящей черноте за существом что-то промелькнуло — и Александр Сергеевич каким-то непостижимым образом понял, что это были расправленные крылья.

«А может, хвост».

— Господи… да святиться имя твое…

Тварь недобро оскалилась. Однако заслышав далёкий собачий лай, тут же скрылась обратно, в бездну.

Существо повременило. Затем распахнуло дверь настежь.

Обернулось.

Александр Сергеевич побледнел, а может быть, в придачу, и посидел.

До конца своих дней он никогда и никому не рассказывал о том, что увидел за плечами собственного внука. Не рассказывал по одной простой причине: охарактеризовать нормальным человеческим языком царство тьмы попросту невозможно.

Александр Сергеевич не мог понять: как бездна добралась до его светлой дочери и неугомонного внука? Не мог, хоть убей!

В левой руке возникла ощутимая боль. Александр Сергеевич медленно разлепил ресницы. Какое-то время, ничего не понимая, смотрел на перекошенное от страха личико девочки, на беснующееся у её ног создание, на безразличную метель. Потом всё же вспомнил: Светлана… Мухтар. Попытался протянуть им руку, но тут же содрогнулся от нестерпимого прострела в грудной клетке слева. Такое ощущение, что в сердце вонзили вязальную спицу! Вонзили, да так и оставили в пульсирующей плоти, желая насладиться предсмертной агонией.

Александр Сергеевич почувствовал удушье, однако сдержал нестерпимое желание вдохнуть полной грудью — иначе напором воздуха спицу вогнало бы ещё глубже, а тогда точно конец! Александр Сергеевич вдыхал воздух маленькими порциями, будто обезвоженный путник живительную воду в жарких песках пустыни. Шажок за шажком, словно младенец, что учится ходить. Миг за мигом, как рождается Вселенная. Он вынес боль, улыбнулся не на шутку испуганной девочке, сказал, как можно мягче:

— Всё в порядке, Светлана. Теперь я точно знаю, что мне нужно туда, — Александр Сергеевич попытался вознести взгляд к небесам, но вместо тех угодил туда, куда несколькими минутами ранее угодил меткий пальчик Светланы: в холодный металл, который, к тому же было не разглядеть.

«Возможно, в этом и заключен смысл всего».

Россия. Байконур. Стартовая площадка № 110. Восстановленное здание монтажно-испытательного комплекса РКК «Энергия». «Антиматерия».

Женя, не без трепета в душе, разглядывала незнакомое оборудование, расставленное вдоль силового отсека ровными рядами, не совсем понимая, что тут забыла именно она.

Аверин улыбнулся, встретившись с Жениным взглядом.

Девушка вспыхнула, как новогодняя ёлка, тут же спряталась за маской забвения: сосредоточилась на странном железном ящике, похожем на холодильник или сейф, в попытке разобраться, какой цели тот служит.

— Генератор антигравитационных напряжений, — подсказал возникший буквально из ниоткуда Титов.

— Генератор чего, простите? — глупо спросила Женя, силясь собраться с мыслями.

Титов пожал плечами. Повторил с безразличной интонацией:

— Генератор антигравитационных напряжений — нужная, следует заметить, штука.

— И что она делает? — машинально спросила Женя. — Эта ваша «штука»?

Титов озорно улыбнулся.

— Только не говорите, что просто варит кофе, — улыбнулся в ответ Аверин.

— Хм… — Титов качнул головой. — Ирония — ваша вторая личина. Нет, наша, как вы выразились, «штука» не варит кофе, дров не колет, да и веников тоже не вяжет. Генератор антигравитационных напряжений сохранит наши кости и ткани целыми во время, так скажем, полёта на скоростях, близких к скорости света, или превышающих ту.

— Скорость света? — Женя почувствовала озноб. — Выходит, она всё же достижима?

— А вы сомневались? — Титов посмотрел на «штуку». — Единственное, что для этого нужно — построить шатлл побольше. Но и наш «потолок» впечатлит многих учёных и конструкторов современности.

— И сколько может выжать эта птичка? — спросил Аверин.

— Порядка ста сорока тысяч километров в секунду — при такой скорости перелёт до системы Юпитера займёт всего лишь шесть часов. Отбросив погрешности, можно с определённой долей вероятности сказать, что «Буран» с двигателем на основе термоядерного синтеза, при добавлении компонента топлива, полученного по принципу аннигиляции водорода, вполне способен развить скорость, численно равную половине скорости света.

Аверин присвистнул.

— А это не опасно? — тут же спросила Женя. — А если метеорит, какой, встретится… или ещё что?

— Навигационное оборудование дополнено системой нейтринной связи — так называемый «нейтринный радар».

— «Нейтринный радар»? — Аверин почесал затылок. — Не слышал про такое.

Титов кивнул.

— Естественно. Система разработана военными. Ввиду всепроникающей способности нейтрино и его слабого взаимодействия с веществом перспектива создания альтернативных систем связи не казалась такой уж фантастической. В частности, рассматривались варианты по возможному созданию нейтринной связи с подводными лодками, находящимися на глубине, или передачи информации сквозь Землю. Так-то. Просто…

— Оборудование того времени было так себе, — перебил Аверин.

— Именно, — кивнул Титов. — Нейтрино оставался неуловимым до недавнего времени. В две тысячи одиннадцатом году в прессу просочилась информация относительно того, что нейтрино способен перемещаться в пространстве со скоростью, превышающей скорость света!

— Он действительно это может? — спросила Женя.

Титов отрицательно качнул головой.

— Этого не может ничто в нашей Вселенной.

— А как же ваш корабль? — Аверин недоверчиво прищурился.

Титов холодно ответил:

— Мой корабль может развить скорость, численно равную скорости света, но я не могу сказать, что при этом станется с экипажем, да и с самим кораблём. Возможно, это один из вариантов, как можно совершить «скачок», или же, как говорит наша Светлана, «плыть».

— Мне кажется, зря вы всё это затеяли, — Женя обхватила руками плечи.

— Отнюдь, — тут же отреагировал Титов. — Наша скорость составит всего каких-то там сорок тысяч километров в секунду, перед нами, по курсу, будет нестись стайка добросовестных нейтрино, которые при встрече с массивными телами просто оповестят нас об опасности.

— Вы же только что сказали, что этим нейтрино не очень-то нравится взаимодействовать с другими частицами, — Аверин снова подозрительно прищурился.

— Обычным — да, но стоит некоторым из них сообщить большую энергию, как всё кардинально меняется! Частицы начинают реагировать со встречным веществом. Нам останется просто следить за их поведением и принимать соответствующие выводы. Нейтрино — это частица будущего! Нужно лишь найти способ окончательно подчинить его своей власти.

— А в праве ли мы это делать? — растянуто проговорила Женя.

Титов развёл руками.

— Как-то иначе мы попросту не можем. Человечество постоянно развивается, стремится к открытиям, к обретению чего-то нового. Согласитесь, не так-то просто открыть новые горизонты, но если не пытаться их преодолеть, кто знает, чем впоследствии может обернуться для всего человечества подобная беспечность. Сейчас мир зациклен на самом себе, вновь и вновь крича во всеуслышание, будто всё происходящее — это плоды эволюции. На деле же, всё может обстоять совершенно наоборот: вдруг это тупик, а мы, сами того не ведая, несёмся на бетонную стену, пуляя салют и весело улюлюкая? А нас, при этом, только погоняют.

— «Древо свободы время от времени нужно орошать кровью патриотов и тиранов», — Аверин отвернулся.

Титов ничего не ответил, будто не расслышал последней фразы.

— Так что не стоит опасаться метеоритов или чего-то ещё, что может повстречаться на нашем с вами пути — Малыш обязательно предупредит.

— А если вдруг форс-мажор? — снова насел Аверин.

Титов лаконично ответил:

— С той же долей вероятности, опасно управлять трёхколёсным велосипедом, выкатившимся на проезжую часть.

— По-вашему, мы как младенцы? — Женя грустно вздохнула. — Жаль.

— Так что же с генератором? — спросил Аверин.

Титов немного помолчал, припоминая первоначальную тему разговора, потом размеренно заговорил:

— Основная проблема перегрузок и высоких скоростей — это очень низкая выживаемость человека, да и любого организма, жизнь которого основана на углероде. В среде научно-фантастической литературы действует такое понятие, как «малиновый морс».

— Малиновый морс? — не поняла Женя.

Титов кивнул.

— Сейчас объясню. Кто-нибудь из вас слышал, что при соблюдении определённых условий человек может взлететь, подобно птице?

— Это что же, предварительно нужно продать душу дьяволу? — Аверин смотрел уже не подозрительно, а в большей степени насмешливо. — Или проконсультироваться с Дедалом?

— А вот и не смешно, — лаконично отрезал Титов. — Существуют реальные расчёты того, что человек может взлететь: достаточно взмахнуть обеими руками, одновременно, вдоль вертикальной оси тела с частотой восемь герц, — Титов помолчал, ожидая очередной реплики Аверина, однако тот лишь смотрел на собственные руки и раскачивал головой; Женя тоже пристально изучала ладони.

Титов откашлялся.

— Если выполнить данное условие, под телом возникнет своеобразная воздушная подушка, которая оттолкнет объект эксперимента вверх. Естественно, это нельзя назвать полётом в полном смысле этого слова. Но как же тогда это назвать?..

— А как вы вообще это себе представляете: взмахнуть руками вдоль вертикальной оси, да ещё восемь раз в секунду?! Я, вон, и разу-то махнуть не могу! — Аверин вновь и вновь взмахивал руками, в надежде взлететь, однако вскоре потерял к глупой затее всяческий интерес. — Тот, кто вывел это НЕЧТО, наверняка Нобелевскую премию заполучил!

— Может и заполучил, — отмахнулся Титов, — суть не в этом. Главное, вы уяснили, что это невозможно.

— Что? — не понял Аверин. — Тогда к чему весь этот сыр-бор?

— Вы рта раскрыть не даёте, — Титов повременил, предупреждая очередные наскоки, но, так и не дождавшись оных, продолжил: — Дело в том, что сам человек совершить столь сложные движения попросту не может, как и не в силах человечество в целом достичь скорости света. Но давайте хотя бы на миг представим, что изобретён такой механизм, который способен разогнать наши конечности до частоты — восемь герц. Нас привязывают к устройству, фиксируют руки, нажимают вкл. и…

— И??? — в один голос повторили Аверин и Женя.

— Нам просто отрывает руки. Ни мышцы, ни кожа, ни даже кости не в состоянии выдержать подобной нагрузки. Это и есть та самая напряжённость, что возникает внутри тканей. То же самое происходит и в случае, когда корабль с живыми организмами на борту резко разгоняется, тормозит или просто летит в пространстве на скоростях близких к скорости света. Если ничего не предпринять, скелет попросту расплавится и всё, что останется от экипажа — это «малиновый морс».

— Как всё просто, оказывается, — Аверин покрутил пальцем у виска. — А я-то думал…

— Жуть, — Женя машинально ухватилась за подбородок. — Знаете, это не совсем то, что хочется слышать перед полётом.

— Вот я, к примеру, уже ни в чём неуверен, — заметил Аверин. — Но ведь этот ваш генератор не допустит, чтобы мы превратились в морс?

Титов самодовольно кивнул.

— Смею вас заверить, ничего такого страшного с вами, как и со мной, в полёте не случится. Если бы данная проблема не была решена, ничего этого попросту бы не было. Или вы думаете, что мы бы рискнули сунуться в открытый космос просто так, на авось? Это глупо, а факт боязни и не боязни, сами знаете, какой недуг определяет.

— Как же это происходит? — спросила заинтересованная Женя.

— Генератор работает на основе тёмной материи. Мы используем аннигиляцию водорода — это значительно проще: есть возможность контролировать процесс взаимодействия частиц и античастиц, кроме того, в наших руках — неисчерпаемый источник топлива: космос. Сложность заключается в удержании полученной антиматерии — она существует ничтожно малый промежуток времени, в течение которого должно произойти взаимодействие. Таким образом, производственные циклы должны быть буквально отшлифованы, потому что случайная погрешность может… — Титов нервно улыбнулся. — Может создать реальные проблемы. Но сейчас не об этом. Повторюсь, принцип действия прост — элементарная физика. Как избавиться от силы, которая нам мешает? Нужно создать другую силу, встречного направления и равного потенциала. В этом случае, силы компенсируют друг друга, а их результирующая будет равна нулю — это принцип работы любого электромагнитного реле. Только в случае с электроникой взаимоуничтожаются электромагнитные поля. Но, по сути, то же самое мы имеем и здесь: той напряжённости, что стремиться разорвать наши тела, мы противопоставляем равную ей по величине силу с приставкой «анти». Ву-аля!

— То есть, ваша «штука» создаст вокруг корабля что-то вроде электромагнитного поля? — Женя закусила фалангу.

— Именно. Но я бы не назвал данный барьер полем — это скорее некая зеркальная грань, которая как бы поглотит энергетическую составляющую фактической напряжённости, направив ту на другие объекты Вселенной.

Аверин покачал головой.

— И каково же это, оказаться внутри такого «тёмного» облака? У вас есть гарантии, что когда щёлкнет рубильник, из-под пульта не полезут черти?

Титов молчал.

— Гарантий нет никаких, — сухо сказал он, спустя паузу. — Единственное, что я вам могу сказать с точностью: во время полёта вы соприкоснётесь с сингулярностью и на время сделаетесь бессмертными.

— Бессмертными??? — Женю буквально парализовало.

— Именно. Мы создали искусственную сингулярность, при которой не действует Второй закон термодинамики, а соответственно, нет и энтропии. Замкнутая система при этом — в отсутствии энтропии — представляет собой бесконечную прямую, по которой…

— Можно двигаться вечно… — прошептала окончательно сбитая с толку Женя.

Титов нахмурился.

— По которой лучше не двигаться вообще. Ещё неизвестно, куда именно может завести проторённая невесть кем тропа. Вам нужно уяснить всего одну вещь: во время полёта с включенным генератором антинапряжённости, внутри кабины поселится ничто… или нечто, с чем человечеству ещё не доводилось иметь дело.

— Иметь дело? — уточнил Аверин.

— Сталкиваться, — пояснил Титов.

— Во что же тогда превратимся мы сами? — Жене нестерпимо хотелось домой, к маме.

Украина. Одесса. Дельфинарий «Немо». «Краткое отступление».

— Так говорите это тот самый дельфин? — Элачи осторожно пододвинулся к бортику бассейна, стараясь не совершать лишних движений; зеркальная кромка воды отражала огни прожекторов — больше ничего видно не было.

— Он самый, — кивнул Евгений Валерьевич. — Страшный недуг по какой-то неведомой причине его не коснулся. Так вы специалист по дельфинам?

Элачи вздрогнул.

— Что, простите?

Евгений Валерьевич встал между Элачи и бассейном.

— Я спрашиваю: вы специализируетесь в области морских млекопитающих?

Элачи глупо кивнул — даже не понял, как породил на свет очередную подлую ложь.

«И вовсе она никакая и не подлая. Нужная. Можно сказать, необходимая, как воздух!»

— Можно тогда взглянуть на ваши документы? — Евгений Валерьевич потупил взор. — Вы не подумайте, что я вам не верю, просто… Просто ввиду случившегося полгода назад кошмара, когда тысячи дельфинов по непонятным причинам выбросились на берег, мне бы не хотелось подвергать питомцев дополнительному стрессу. Я надеюсь, вы меня понимаете?

Элачи машинально кивнул. Постарался не выдать собственной напряжённости. Ещё бы, ведь он как никто другой знал причину произошедшего кошмара — более того, он оставался единственным виновником случившегося инцидента. Виновником, которому почему-то так и не вынесли заслуженное наказание.

«Вот небеса — или что там ещё — отреагировали на мою ошибку буквально мгновенно. Иначе бы не было всех этих полуночных кошмаров, от которых кровь стынет в жилах!»

Элачи припомнил немую сцену в кабинете психотерапевта на первом сеансе: он по инерции соскальзывает в упругое кожаное кресло, почти промахивается, но всё же сохраняет равновесие и плюхается не то под фикус, не то под пальму, не то подо что-то ещё, разросшееся и ветвистое. Впрочем, неважно. Затем загнанно оглядывается по сторонам — будто пойманный кролик, как пить дать! Почему загнанно? Да кто его знает… Скорее всего, по той простой причине, что мышцы шеи сковала апатическая жуть, не позволяя толком шелохнуться. Всё тело при этом напоминает несмазанный механизм, в котором скрипит каждая шестерёнка. Ладони давно уже мокрые от пота. Зрачки мечутся из стороны в сторону, всякий раз останавливаясь на улыбчивом лице психотерапевта. Последний похож на угодливого удава, что вьёт из пространства кольца.

«Ещё бы, эта скотина, несомненно, рада тому, что у очередного индивида, так кстати поехала крыша! Будет чем заняться. Будет из кого тянуть «бенджаминов!»

Затем полнейшее отсутствие мыслей. Точнее, наоборот, мыслей — хоть отбавляй, а вот сформулировать их доступным пониманию языком — ну просто никак! Такое ощущение, что к чертям полетели все незримые интерфейсы, кои связывают мыслительный отдел головного мозга с речевым аппаратом, в результате чего он, Элачи, сделался нем, как рыба. Хотя это, возможно, и к лучшему. Ведь если он всё же заговорит — его слова, вне сомнений, окажутся далеки от истины. А любой компетентный специалист сразу же определит данность, так как осмысленная ложь легко отслеживается при помощи повторяющихся вопросов или сбивающих с толку фраз: «Вы пьёте? Нет? Тогда в каком количестве? А, только по праздникам. И сколько же их у вас, если не секрет? Ах, не помните. А как называются?..»

Ничего этого Элачи, естественно, предъявлено не было. Промелькнувшее в его голове отчаяние было ничем иным, как плодом корпоративных шуточек, во время которых младший научный персонал раз за разом «песочил» пресловутую страховку. Оказывается, для того, чтобы система взяла тебя под крыло и затем квохтала над тобой на вроде добросовестной курушки, необходимо ежегодно проходить всевозможные медицинские комиссии и обследования, на которых и случаются подобные оказии с приставучими докторами. Не хочешь — не надо! Но в этом случае, потрудись не подцепить какую-нибудь ангину, иначе платить за лечение придётся из своего же кармана.

Элачи хотя с этим никогда и не сталкивался, — для него, как для начальника, бюрократический аппарат предусматривал какую-никакую лазейку, — но всё прекрасно понимал, а оттого, нервничал ещё больше. Кто знает, что именно творится на уме у этих обрюзгших под гнётом малоподвижного образа жизни мозгоправов? Резонно предположить, что они просто так прикалываются, а может, и впрямь оказывают какую-никакую помощь. Хотя как можно вылечить ночную жуть, явившуюся, такое ощущение, из самой преисподней? — вот это непонятно.

Психотерапевт не обратил на подавленное состояние Элачи особого внимания, а может, обратил, только не посчитал нужным делиться своими наблюдениями. Да бог с ним — не столь важно. Важно другое: сможет ли сам Элачи заставить себя бороться с собственными страхами и дальше? Точнее даже не бороться, а противостоять? И начать следует, прежде всего, с правды. Не важно, что эта правда может казаться самому Элачи чистейшим бредом. Существуют ситуации, когда наиболее маловероятное, на деле, оказывается истиной или, наоборот, заведомо верный факт — вымыслом. Необходимо сразу, уже на первом этапе, выстроить в голове, так называемый, мысленный блок или фильтр, — как Элачи будет проще. Через этот блок или фильтр следует пропустить всю информацию, что была накоплена во время предшествующего опыта, затем выделить отдельные моменты, которые являются основополагающими, и попытаться открыть их в новом для себя свете, так сказать, обдумать на трезвую голову. И проделать всё это нужно самостоятельно, а он — врач — здесь только для того, чтобы оказать помощь, в том случае, если Элачи вдруг собьется с пути и заплутает в собственных чувствах.

Выслушав данную браваду, Элачи понял, что его элементарно водят за нос. Однако это было лишь первоначальное, как оказалось, ошибочное мнение. Осознав собственную глупость, Элачи проникся к доктору доверием и принялся осторожно делиться наболевшими проблемами, не вдаваясь в подробности и, по возможности, стараясь отсрочить наиболее жуткое на более поздний срок.

Выяснилось: оказывается, всему причиной послужила душевная травма, которую Элачи заполучил в результате неудавшегося эксперимента по изучению, так скажем, языка дельфинов. А отсюда и всё остальное, явившееся следствием стресса и последовавшей затем депрессии, затянувшейся на фоне осознания собственной вины — поэтому неудивительно, что Элачи оказалось неимоверно сложно самостоятельно выкарабкаться из сложившейся ситуации. Хорошо ещё, что он смог собраться с силами, взвесить все за и против, сделать соответствующие выводы и обратиться за помощью к компетентному специалисту. Не соверши он всего вышеперечисленного, ещё неизвестно, что бы произошло с изнурённой душевными переживаниями психикой впоследствии. Но не будем о грустном. Главное, что кризис миновал, и всё самое страшное осталось позади. Теперь не стоит оглядываться на уже пройденное. Необходимо настроить себя только на светлое и позитивное, а ещё лучше, если не сменить жизненный образ целиком, так хотя бы отвлечься от насущных проблем на какое-то время. К примеру, взять отпуск, уехать куда-нибудь подальше от работы и дома, и просто развеяться. Что же касается всяческих полуночных существ и тварей — всё это наше воображение. Когда человеку весело — сняться знакомые и близкие, снится солнышко, радуга, весёлые зверята, дети. Если же грустно — кажется, что весь мир ополчился против тебя, а ты сам и вовсе проклят. В этом случае, резонно предположить, что на свет явится какая-нибудь ночная мракобесия. Не стоит обращать на сны особого внимания. Точнее стоит, но причину, как ты ни крути, всё равно следует искать в реальности. И незачем приплетать к обычному стрессу ватагу сил тьмы.

Элачи выдохнул и, недолго думая, смотался в Европу. До этого он прочитал в газете статью о странном дельфине, живущем в украинском дельфинарии. Млекопитающее никак не отреагировало на чужой сигнал. Элачи решил закрепить полученную терапию — как говорят русские, вышибить клин клином! Однако уже на месте, в Одессе, кошмары возобновились, за малым исключением. Сменился сюжет. Элачи больше не был оперируемым пациентом, из нутра которого раз за разом достают инородную сущность. Теперь его пеленали в какой-то латекс, укутывали, связывали по рукам и ногам, затем бросали в вязкую субстанцию, так напоминающую смолу, после чего отходили в сторону и тихо перешёптывались между собой на непонятном языке. А Элачи молча вяз в жиже, словно муха в капле мёда, и понимал, что со дна этого эфемерного болота кто-то или что-то всплывает. Каким именно образом — это уже другой вопрос. Факт, что это происходит здесь и сейчас, а ты даже на помощь позвать не можешь! Потом Элачи чувствовал прикосновение к ноге, и начиналось стремительное погружение. Самым мерзким было пропускать внутрь себя густую жижу. Она занимала всю сущность, оставляя под ложечкой маленькую ячейку, как последнее пристанище для заблудшей человеческой души.

Элачи вздрогнул. Нервно вдохнул. Приложил руку к груди, откашлялся.

— С вами всё в порядке? — прозвучало над ухом.

Элачи глянул на стоящего рядом человека.

«Ах, ну да…»

— Да-да, всё в норме, не обращайте внимания. Просто длительный перелёт, всё такое… Сами понимаете.

Евгений Валерьевич кивнул.

— Ещё бы… Ладно, смотрите так. Только недолго. Договорились?

— Не беспокойтесь, я не буду назойливым. А можно вопрос?

— Да, конечно.

Элачи помялся.

— Скажите, вы давно работаете в этом дельфинарии?

— С момента его открытия. Это необходимо для ваших исследований?

— Нет. То есть, да. Хотел бы уточнить один момент: где был пойман этот дельфин?

Евгений Валерьевич потёр подбородок.

Элачи сразу же насторожился.

— Только не говорите, что дельфин появился на свет уже в неволе.

— А что не так?

Элачи развёл руками.

— Нет-нет, ничего. Просто… Это затронет некоторые аспекты моей работы. Придётся заново проводить наблюдения, строить предположения, догадки. Ну, понимаете…

Евгений Валерьевич как-то странно кивнул.

— Понимаю. Нет, Мячик появился на свет не у нас. Его обнаружило иностранное научно-исследовательское судно на берегу Атлантического океана, неподалёку от «Парк Девоншир Бэй».

— «Парк Девоншир Бэй»?! — Элачи с неимоверным трудом удалось сохранить самообладание. — Этого дельфина нашли на Бермудах?

— Да. А что в этом такого?

— Нет-нет, ничего, простите. Как давно это случилось, и каким образом он попал именно к вам?

Евгений Валерьевич развёл руками.

— Год назад. Элемент везения. Первый транспорт, способный принять на борт соответствующий груз шёл в Феодосию. Уже на месте дельфина перенаправили к нам на реабилитацию.

— Год назад… — Элачи нервно тёр подбородок. — И вы не отходили от него с момента появления?

— Именно.

— А скажите, в поведении этого дельфина… Мячика — так вы его называете, верно?

Евгений Валерьевич снова кивнул.

— Вы не заметили ничего странного в поведении этого самого Мячика?

— Странного?.. — Евгений Валерьевич задумался. — Ну, как вам сказать… Дельфин перенёс серьёзный стресс. Естественно, его поведение, в определённой степени, отличалось от признанных норм.

— А впоследствии?

— Я бы не сказал, — Евгений Валерьевич оставался задумчивым, что только ещё больше раззадоривало любопытство Элачи.

— Что же, совсем ничего?

— Хм… Есть один момент. Но я не склонен трактовать его, как странность или что-то иррациональное.

— Расскажите!

Евгений Валерьевич недоверчиво глянул на своего собеседника — подобный напор явно тревожил его.

— Вы точно тот, за кого себя выдаёте?

Элачи побледнел. Отпираться и дальше не было смысла. Он сухо сказал:

— В какой-то мере.

Евгений Валерьевич молчал.

Элачи собрался с духом.

— Видите ли, из-за подшефной мне организации случилась массовая гибель морских млекопитающих, птиц и некоторых других представителей земной фауны. Это было что-то вроде эксперимента. Эксперимента, который с треском провалился, унеся с собой миллионы ни в чём не повинных жизней, — Элачи сделал паузу. — Я просто хочу разобраться во всём произошедшем, потому что… Я понятия не имею, что именно вырвалось наружу. Возможно, ничего подобного никогда больше не повторится, но возможно и обратное. Мне необходимо знать всё об этом Мячике! Иначе я не смогу дать окончательный ответ на вопрос, почему он один на всей планете сохранил самообладание, — Элачи закончил свою эмоциональную речь и, с надеждой, заглянул в глаза дрессировщика.

Евгений Валерьевич молчал. Потом глянул в ответ на Элачи. Тихо проговорил:

— Зачем всё это?

— Что, простите?

— То, чем вы занимаетесь там у себя. Разве это правильно: корпеть над материей и антиматерией, расщеплять ядра, рубить ход в параллельный мир? Вы никогда не задумывались, к чему это всё может привести? Нет. А надо было — ведь мы это уже проходили. До создания атомной бомбы хоть кто-нибудь задумался, как будет дальше? Вряд ли. Создали. Живём. Точнее не живём, а балансируем, будто на качелях, страшась неверно озвучить собственную позицию, а то ведь могут не так понять, не так махнуть. А что в этом случае? Хм… Ничего. Верёвка пока держит. Так и теперь. Все куда-то стремятся, но толком не знают куда. А самое главное, зачем. Да, развиваться нужно, не спорю, но верен ли выбранный нами путь? Не приведёт ли он в тупик?

— Не совершив пробный шаг, невозможно что-либо понять, — осторожно заметил Элачи.

Евгений Валерьевич грустно вздохнул.

— Боюсь, вы правы. Только сперва нужно отходить в ясли и перейти в первый класс.

— Не понимаю.

— Мы ведь ещё дети. Взрослый, совершив неверный шаг, тут же вернётся в исходную точку, а ребёнок…

— Мы — глупцы, — перебил Элачи. — Ребёнок не совершит этот шаг вообще. Ребенок, стоя на месте, определит верный ход. Я не понимаю, отчего именно так… Почему уровень яслей много выше кафедры доцента?

Евгений Валерьевич вздохнул.

— Боюсь, не нам с вами рассуждать на данную тему. Но я вам всё же расскажу то, что вы так хотите знать. Могли бы сразу открыться — сэкономили бы время. Свое, да и моё.

— Прошу меня извинить. Просто не все способны воспринять истину такой, какая она есть на самом деле.

Евгений Валерьевич кивнул, соглашаясь.

— Мячик подружился со странной девочкой.

— Странной?

— Ну, вообще-то в ней не было ничего такого уж странного. Просто она была слепой от рождения. Её звали Светлана. Девочку направили в наш дельфинарий проходить курс дельфинотерапии. Знаете…

— Да-да, я в курсе, что это такое! Ну же, продолжайте.

Евгений Валерьевич пожал плечами.

— Так вот, Мячик и Светлана тут же подружились. Между ними возникла некая связь. Они словно понимали друг друга. Пару раз я слышал, как Светлана обращается к Мячику, будто тот живой человек и понимает то, что ему говорят. Более того, могу поклясться, что это была своего рода беседа. Дельфин отвечал девочке… по-своему. Хотя, по большей части, они молчали.

— А другие дети?

— Мячик играл и с другими ребятишками, учувствовал в представлениях, катал взрослых — обычный дельфин, каких миллионы. Единственная странность — это Светлана.

— А вы уверены, что сама девочка была обычной?

— В смысле?

— Сейчас в прессе масса статей про детей-индиго. Якобы они обладают дополнительными чувствами, так что могут общаться с животными, определять человеческую ауру, лечить заболевания одним лишь прикосновением…

Евгений Валерьевич поджал губы.

— Отчего же, слышал. Но ведь их на глаз не определишь. Да и какая разница — они же все дети, и это самое главное.

— Да, вы, безусловно, правы, но всё равно!.. Вдруг девочка и дельфин и впрямь понимали друг друга?! Могли общаться, как мы с вами!

Евгений Валерьевич вздохнул.

— Я думаю, что девочка просто всё выдумала. К тому же у неё погибли родители. Вы только представьте, каково ребёнку, в жизни не видевшему света, вдобавок ко всему, остаться ещё и круглой сиротой.

Элачи промолчал.

— Вот и я о том же, — Евгений Валерьевич вздохнул. — Знаете, я не поклонник всяческой мистики и прочей кабалистики, что идёт в ногу со временем. Мой мир рационален и познаваем: мне проще поверить в искреннюю дружбу ребёнка и дельфина, нежели во что-то ещё, что даже не имеет научного обоснования. Прощайте. Надеюсь, удовлетворил ваше любопытство, — Евгений Валерьевич направился прочь.

— Постойте!

— Что-то ещё?

— Эта девочка… Светлана. Вы не могли бы оставить мне её координаты?

Евгений Валерьевич отрицательно качнул головой.

— Боюсь, что нет, извините. Я даже не уверен, что она всё ещё находится на территории Украины.

— Как это?

— Светлана больше не посещает дельфинарий. Её документы изъяты фондом детской опеки… да и Мячик последнее время пребывает в таком состоянии… будто его подружка неимоверно далеко.

— Но как же так? Неужели нет способа узнать, где можно было бы найти Светлану?!

— На протяжении последней недели, Светлану привозила машина с российскими номерами. Человек, сопровождавший её, предъявил документ удостоверяющий личность на имя Дмитрия Титова.

— Титова?! — Элачи аж взмок. — Да что же это такое?..

Россия. Байконур. Стартовая площадка № 110. Восстановленное здание монтажно-испытательного комплекса РКК «Энергия». «Игра».

На этот раз Малыш молчал дольше обычного. Светлана его не торопила — было не к спеху, да и отсутствие взрослых располагало к подобному единению. Можно было ни к чему не прислушиваться, ни о чём не думать, ничего не говорить. Просто очисть сознание от рутины обыденности, и надувать в воображении переливающиеся мыльные пузыри.

«Их словно что-то распирает изнутри, отчего прозрачная оболочка так и норовит растянуться, породив на свет что-то невиданное!»

Светлана понятия не имела, на что именно походили высвободившиеся из заточения создания, но они были такими же реальными, что и всё вокруг — девочка могла в этом поклясться! Скорее всего, именно потому, что не видела и того, что вокруг.

Малыш однажды сказал, что это одно и то же, как если бы смотреть на облака. Они такие же податливые, что и пузыри, только намного больше и выше. Они могут заслонять собою солнце, могут «периться» и «слоиться», могут рыдать слезами дождя, или источать гнев вспышками молний. А могут спуститься вниз и растянуться вдоль земли реками молочных туманов. Они могут много чего, однако не это главное. Суть дела в том, что их можно размять собственным сознанием — как пластилин пальцами, — а из податливой массы слепить всё что угодно! Достаточно иметь Воображение.

Светлана тогда не поверила, и Малыш показал.

Действительно, зрелище стоило того!

«Хотя, наверное, всё именно так, лишь оттого, что я никогда в жизни не видела ничего подобного! Другим облака, скорее всего, опостылели, ведь они видят небесные кудряшки изо дня в день, так что те прилизались, засалились, а может и вовсе выпали, оставив после себя уродливую плешь. Всё рано или поздно надоедает. Возможно, что и сама жизнь… Хотя это уже неправильно».

Облака…

Они были и впрямь незабываемые! Особенно если смотреть на них сверху-вниз: например, через иллюминатор несущегося в небесах самолёта. Внизу, под крылом, — будто мягкая перина! Кажется, прыгни на неё — обязательно откинет обратно! Хотя прыгать особо и не хочется, как и не хочется, чтобы откинуло. Наоборот, в душе — нестерпимое желание завернуться во всё это белоснежное убранство, укутаться в него с головой, уткнуться носом, попытаться уловить запах детства… аромат ландыша… близость самого дорогого… Близость мамы. Так, как это было тысячи раз! Так, как уже не будет никогда.

Тогда Малыш принялся рассказывать про Воздушные замки — почему-то он всё называл с большой буквы. Светлана не знала, почему именно, но с расспросами не лезла. Зачем? Раз в мире существует такое понятие, как «надо», значит надо.

Большинство людей создают Воздушные замки так же при помощи собственного Воображения. Как правило, это Мечты — многие считают, что Они рождаются именно тут, высоко-высоко над поверхностью Земли. К Ним нужно просто стремиться, и если это удаётся — в смысле, стремление заканчивается взлётом, — считается, что Мечта сбылась. Замок рушится, а на Его руинах вырастает новый. Причём, что интересно, не всегда этот нововозведённый Замок красивее или выше предыдущего. Случается что люди, достигшие заоблачных высот, стремятся вернуться обратно, к мирской жизни. Как правило, это происходит в конце пути, когда надуманные идеалы величия рушатся под натиском прошлых потерь. На первое место выходят вовсе не деньги, а поступки. Это проснувшаяся Совесть.

Светлана кивала, мысленно проносясь мимо высокой башни с острым шпилем. На её пористой поверхности виднелось всего лишь одно окно: оно было зарешечённым, словно внутри держали пленника. Светлана замедлила полёт, уцепилась лучиком сознания за темноту… Ей ответил томный взор манекена. Он плакал восковыми слёзами, приглаживая опадающие с крыльев перья. Нимб давно погас, как угасла и последняя Надежда. Он был уверен, что не выберется. Не полетит.

Тогда Светлана в ужасе устремилась прочь!

А Малыш рассказывал про Совесть. У каждого человека Она есть. Просто одни прислушиваются к Её назиданиям, другие стараются пропускать нудные советы мимо ушей, а третьи… Да-да, это именно те, в Замках которых выстроены такие вот темницы. Они предпочитают отгородиться ото всего, потому что так проще. Их жизнь сходна с войной. А на войне, когда позади нет ничего дорого, — значительно проще. Не нужно ни о ком заботиться, не нужно никого прикрывать, не нужно идти на жертвы, которых так часто требует Судьба. В одиночестве проще, но, правда, лишь до поры до времени, вот тогда-то…

Тогда-то Светлане и стало страшно по-настоящему. Она машинально спросила, что же такое Судьба?

Малыш долго молчал, но всё же не то что сейчас. Потом ответил. Оказывается, Судьба — это совокупность всего происходящего в мире. Но тут следует сразу же оговориться, что понятие «мир» включает в себя не только планету Земля и близлежащие окрестности Солнечной системы. Границы простираются даже за рамки рациональности, в иные миры и измерения! Всё в этом кольце взаимосвязано и повинуется общим законам. Принцип распространения материи во Вселенной прост: если где-то что-то убыло, то где-то в другом месте что-то должно прибыть. Вопрос в том, что именно убыло и что прибыло. Это не всегда одно и то же. Так, если Чёрная дыра проглотит Звезду, ещё неизвестно, что возникнет на той стороне из переваренной звёздной материи. Возможно, точно такая же Звезда, способная породить жизнь, а возможно… Возможно, над горизонтом иного мира взойдёт плотоядный Монстр, призванный уничтожать миры! Миры, для которых Он просто чужд. Непонятно только, чью при этом волю Он будет вершить: свою или же кого-то ещё.

Светлана кивнула — Судьба чинит препятствия на пути. Она — прописана извне.

Мир страшен. В первую очередь, по той простой причине, что Он не познаваем окончательно. Каждый новый шажок к знаниям открывает новые двери, за которыми всё начинается заново. Похоже на школьный коридор, в который под прямоугольными углами упираются классы и аудитории. В каждой комнате — свой Мир. Он открыт и доступен, достаточно лишь просто пожелать прикоснуться к нему рукой. Желание и возможности взаимосвязаны между собой. Они словно незримый интерфейс, по которому происходит обмен информацией между мирами. Однако в конце каждого такого коридора — ещё одна дверь. И ведёт она вовсе не в очередной класс. Напротив, она ведёт в другую жизнь, в иной мир, туда, где всё иначе. Туда, где множество таких же дверей, выходящих под углами к твоему пути. Только углы эти уже не прямоугольные. Углы — всевозможные. Есть острые — об них так легко пораниться. Есть тупые — за них довольно непросто уцепиться. Есть те самые, прямоугольные, — они наиболее знакомые, хотя и многократно отличающиеся от того, что уже было пройдено. И всё это — Жизнь. Невозможно Её преодолеть или постичь. Можно лишь открывать различные двери и частями приобретать крупицы познаний. Горсть за горстью, росточек за росточком, побег за побегом… Так вершится Эволюция.

Светлана улыбнулась: как в сказке про бобовый стебель! Тот за одну ночь вымахал до невероятных размеров, так что можно было по его завязям — как по лесенке — вскарабкаться на облака! И, о чудо, там тоже были Замки!

Тогда Малыш назвал Жизнь прямой. Прямой, которую кто-то неизвестный сначала превратил в окружность, дабы задать определённый цикл. Затем переиначил окружность в кольцо Мёбиуса — так получились соседние миры и измерения. После чего затянул все, что осталось в петлю. Так возникло ожидание конца.

…Светлана рисовала в уме фиолетовый фрактал. Она ни разу в жизни не видела этого чуда природы, однако в глубине души верила, что оно выглядит именно так! Загвоздка заключалась в глубине структуры. Малыш сказал, что фрактал, в какой-то степени симметричен. Да, это не снежинка или, скажем, кристалл — ему не свойственна чёткость структуры, — но и не капля воды или крупинка песка! Фрактал обладает свойством самоподобия. Он составлен из нескольких частей, каждая из которых подобна всей фигуре целиком. Это всё равно, что бесчисленное количество матрёшек друг в дружке — каждая последующая подобна той, в которой сидит! Или как снеговик, вылепленный из комьев снега. Примеров — множество, а фрактал один! Он подобен сам себе, и в этом — его бесподобие!

Светлана создала в пустоте два фиолетовых пятна: одно чуть выше, другое чуть ниже. Разогрела душевным теплом центры обеих фигур, так что те превратились в малюсенькие красные точки. Вокруг этих ядрышек тут же вспыхнула оранжевая окантовка в форме миниатюрных звёздочек. Светлана играючи дёрнула за один из лучиков и… — о чудо!!! — фигурка принялась охотно вращаться в заданном направлении. Светлана мысленно шарахнулась в сторону, так что невольно «цепонула» и соседнюю звёздочку — та так же принялась вращаться вокруг собственного центра тяжести. Происходило что-то невероятное, а Светлана просто наблюдала за сотворённой картиной естества, не зная, как быть. Получив движение, фиолетовое пятно так же принялось прогреваться. Постепенно, никуда не торопясь, дюйм за дюймом. Появились голубые и зелёные тона. Синяя периферия. Фиолетовая даль.

Внезапно всё вспыхнуло снова!

Светлана зажмурилась. Вскинула руки к лицу, силясь заслониться от яркого светопреставления. Но всё прекратилось так же быстро, как и началось. Светлана обомлела: рядом с вращающимися фракталами, созданными её собственным воображениям, резвились мелкие искорки, похожие на своих старших сестричек, будто близняшки!

Светлана улыбнулась, а Малыш наконец-то сказал:

«Ты права, Светлана. Цвета и впрямь можно поймать в силок. Мне так понравилась твоя игра!»

«Игра?.. — Светлана с неимоверным трудом сосредоточилась на словах Малыша. — Какая игра?»

«Ну, та самая, что ты предложила. “Каждый охотник желает знать, где сидит фазан”».

«Ах, эта… — Светлана снова улыбнулась, спеша заново зажечь в голове пляску фракталов. — Это ведь и не игра вовсе. Просто детская считалочка, придуманная для того, чтобы запомнить цвета радуги. На каждую первую букву каждого нового слова, приходится соответствующий цвет или оттенок».

«При этом сохраняется смысл фразы. Мне нравится, когда именно так».

«Как, Малыш?»

Малыш помолчал.

«Когда объект несёт в себе не один, а как минимум два смысла. Это делает его более выверенным. И уменьшает сопутствующую суету».

«Возможно, что так…»

«А это что?»

«Что именно?»

«То, что вращается?»

«Не знаю, — Светлана пожала плечами. — Я хотела создать фрактал… а потом нечаянно зацепила их, и вот… они будто ожили».

«Светлана, не будто! Они и впрямь живые, посмотри на этих малышей! Они появились после первого взрыва, это же замечательно!»

«Замечательно?»

«Ну конечно! Рождение новой жизни — это уже вихрь эмоций! Разве не так?»

«Так… наверное…»

«Ты не уверена».

«Да. Меня тревожит взрыв. Разве правильно, когда так? Ведь это же взрыв. На Земле, он убивает всё живое».

«Так то на Земле, а этот…» — Малыш внезапно осёкся.

«Всё в порядке, Малыш?»

«Да, Светлана. Просто я снова подумал о себе».

«Причём тут ты?»

«Притом. Ведь, по сути, я сам порождение взрыва. Не того, что создал твои фракталы и не того, что способен уничтожать целые миры. Взрыв, давший жизнь именно мне, имеет совершенно иную структуру. Он случился в результате тяги человечества к познаниям. Точнее явился следствием. Знаешь, в вашей религии есть страшный персонаж, его именуют дьяволом…»

«Да, есть такой».

«Так вот, этот самый демон внемлет к просьбам: он способен их выполнять, однако и сам просит взамен кое-что».

«Ему нужны души».

«А, возможно, и тела. Какой прок от души, которую можно просто истязать в аду веки вечные? Куда большую ценность представляет собой выпотрошенное тело. Оболочка, внутрь которой можно запихнуть что-то иное. Для того, чтобы оно следило за всеми нами и совершало необходимые манипуляции, как то достижения в науке, технике или в той же религии. Вариантов множество, одна лишь цель».

«И что же это за цель?»

«Чего может пожелать существо, способное проникать в чужое сознание?»

«Я… Я не знаю».

«Естественно, оно хочет проникнуть и в чужой мир, чтобы наводнить его сопутствующей тьмой. Это закат всего живого. Так приходит Бездна».

«Жутко. Откуда всё это?»

«Из тьмы. Разве ты сама не ощущаешь её присутствие?»

Светлана поёжилась.

«А что если я просто привыкла к истинной тьме? Настолько, что элементарно не могу отличить её ото всего остального…»

Россия. Байконур. Гостиница «Центральная». «Ночь перед стартом».

— Да вы в своём уме?! Вы только себя послушайте! — Титов вскочил из-за письменного стола и принялся расхаживать вдоль занавешенного окна своего номера; он то и дело натыкался на гигантский фикус, что расположился у шикарного дивана для высокопоставленных гостей, но упорно игнорировал растение, так и норовя опрокинуть его на пол.

Александр Сергеевич сидел на кожаном кресле, у входной двери, как нашкодивший ученик. Над головой смиренно тикали часы в позолоченной оправе. В воздухе витал приторный запах мускуса.

В голове у Александра Сергеевича вот уже вторую неделю вертелось одно и то же:

«Как там Алька? Не случилось ли чего…»

Естественно, страх явился следствием Светланиного гипноза — охарактеризовать произошедшее в заснеженной беседке как-то иначе Александр Сергеевич попросту не мог. Не было сил, мыслей, желания. Хотя нет! Желание как раз было, вот только сознание отказывалось принять то, что все эти годы скрывалось за дверью квартиры.

«Алька… Вот страусёнок, так страусёнок! — сказочный образ, навеянный воспоминаниями из прошлого, рисовали словно с внука: такой же гибкий, быстрый, неподдающийся влияниям извне, вечно придумывающий самые фантастические авантюры, о которых обычное взрослое сознание и помыслить не может! — Ах, Алька, Алька… Вернуть бы сейчас всё обратно. Вернуть бы тебя, Анну… прежнюю жизнь».

Титов замер напротив: и впрямь, как школьный учитель. Упёр руки в бока. Посмотрел на Александра Сергеевича сверху-вниз.

— Признаться честно, от вас подобного не ожидал. От кого угодно, но только не от человека, обременённого столь колоссальным жизненным опытом. Ладно, там, Аверин вечно всем недоволен, но вы… У меня нет слов.

Александр Сергеевич вздохнул, будто на допросе.

— Дак ведь я же просто потелефонить прошу. Разве это так сложно устроить? У вас же тут наверняка собственная космическая связь налажена.

— Собственная космическая связь, говорите? — Титов помассировал переносицу. — Вот головная боль — да, налажена! А о собственной космической связи — впервые слышу!

— Но…

— Что «но»? Или вы хотите припомнить современную телевизионную хронику? Как к космонавтам на Байконур толпами валят друзья и близкие? Опомнитесь! Где орбита, а где то место, куда летим мы?! Всё засекречено, заколочено, даже забетонировано, если уж на то пошло! По нашим головам катки едут! Внутри комплекса «сто десять» сосредоточены небывалые технологии! Простой обыватель с ума сойдет, если выдать ему всё и сразу! Вы понимаете, что это бомба замедленного действия, и никто не знает, что именно может её детонировать?!

Александр Сергеевич улыбнулся.

— Нет, вам ещё смешно оказывается, в придачу! — Титов снова заходил из стороны в сторону, нервно сжимая кулаки.

— Да я не о том, — примирительно сказал Александр Сергеевич, колупая толстый ноготь на большом пальце левой руки. — Вы же сами говорили, что всё это — на блага общества. Разве не так?

Титов снова замер. Глянул на Александра Сергеевича, как волк на обнаглевшего зайца, что вздумал его учить, как лучше себя приготовить. Нашёл в себе силы, кивнул.

— Да, всё это — для простых смертных. Но, боюсь, вы забываете про тех, кто изначально были против проекта, а так же о тех, кому просто страшно.

— Так в чём же причина?

— А это вовсе не причина, — Титов сверкнул глазами. — Это противостояние.

— Вот как?

— Именно. Если бы его не было, всё бы обстояло иначе. Не было бы полёта, не было бы самой жизни.

— Хм… Странная у вас логика выходит. Доказательство от обратного… Точнее предположение.

— Это не у меня выходит. Это вышло у того, кто создал всех нас. Уже изначально появились материя и антиматерия, силы света и тьмы, ангелы и бесы. Множество всего, что стоит на одной прямой, окружности или грани — всё зависит от вашего личного мировоззрения, — однако находится в резком противоборстве. С той лишь целью, чтобы существовал баланс, равновесие, идиллия — опять же, называйте, как хотите. Именно благодаря разнополярности наш мир всё ещё жив. Уберите электрон от протона, и вы увидите, что Вселенная треснет. Возможно, именно для последней мало что изменится — чего ей до нас? — но миров, подобных нашему, больше не станет.

Александр Сергеевич упорно молчал, изредка посматривая на квадрат слепого окна. Бельмо занавески обнажило щель — там мерцали сытые звёзды.

Титов вздохнул.

— Я вижу, вам не совсем понятна моя точка зрения. Хорошо, постараюсь объяснить на примерах. Некоторые люди просто страшатся перемен — это раз. Им достаточно иметь крепкую и дружную семью, квартиру, машину, дачу. Им нет дела до звёзд и высшей материи. Они создали своего Бога, в угоду которому и протекает их жизнь. Своего рода, это трутни — они просто выполняют возложенные на них обязанности: ходят на работу, растят детей, не дают прекратиться человеческому роду. Они словно жёлтые карлики, вроде нашего Солнца. В конце пути они просто угаснут, оставив после себя прах, — Титов помолчал. — Есть второй тип людей: так называемые магнаты. Они правят всем. Им известны тайны закулисной борьбы за власть. В их руках сосредоточены крупные предприятия и госкорпорации. Трутни трудятся именно на них. Своего рода, это уже сверхмассивные гиганты. В конце своего пути, они преодолевают материю и исчезают. На их месте остаётся лишь пустота — в обиходе, мы называем её «дырой в бюджете», а может быть… чёрной дырой, — Титов усмехнулся. — Простите за каламбур.

Александр Сергеевич вновь остался безучастным, однако Титова это, такое ощущение, ничуть не заботило — он видимо привык к подобной реакции своих вечных оппонентов.

— Однако по-настоящему страшен третий вид. Потому что он реально может взорвать всё на полпути. Это уже нейтронные звёзды. Я не могу с уверенностью сказать, как всё обстоит в действительности. Но именно этот, третий вид, и создаёт то самое противостояние. Как правило, это люди, стремящиеся к познаниям. В большинстве случаев, это творческие личности, учёные, врачи. В особенности, те индивиды, что сталкивались на своём пути со смертью. Последняя кардинально меняет психику людей — словно перестраивает нейронные связи в голове. Есть люди феномены, вроде нашей Светланы. Все они — искры. Все они — одиноки. Все они — несчастны. Но встреча всего лишь с одной подобной искоркой может перевернуть жизнь обычного индивида буквально с ног на голову! Повторюсь, я не знаю, отчего всё именно так. Возможно, души таких людей имеют некий порт, по которому время от времени в их сознание проникает информация. Информация со звёзд, к которым, как считает Светлана, можно только «плыть».

Титов умолк. Развёл руками. Снова заговорил:

— Понимаете, сложно предсказать, как именно отреагируют на истину обыватели. Кому-то окажется всё равно, кто-то даже посмеётся, а некоторые, напротив, зададутся идеей, что лететь к звёздам нельзя ни в коем случае, хотя назвать более-менее объективные причины вряд ли смогут. Так-то. Поймите, мы не можем рисковать, когда на карту поставлено всё! Если наш полёт раскроется, миссия может оказаться под угрозой срыва. Тогда мы никогда не узнаем, что произошло на Европе в действительности!

— А если узнаем и не сможем от страха рта раскрыть? — прохрипел Александр Сергеевич, искоса посматривая на Титова. — Я уже в который раз задам вам всё тот же вопрос: а что если Светлана права?

Титов напрягся.

— В чём именно?

— Что нельзя именно лететь.

Титов в отчаянии всплеснул руками.

— Лететь можно! Мы уже больше полвека летаем на орбиту! Летали даже на Луну! — Он странно осёкся. — Два наших зонда уже практически покинули Солнечную систему! Разве это не то подспорье, что должно подтолкнуть к идее перелёта в другой мир?!

— Возможно… Ещё один момент: а вы не задумывались, что сигнал может быть элементарной ловушкой?

Титов заметно побледнел. Всё же нашёл в себе силы ответить:

— Кажется, на сей счёт мы уже беседовали. Так или иначе — даже если на Европе затаилась ватага до зубов вооружённых пришельцев, — ничто в известной нам части Вселенной не сможет подкрасться к кораблю незамеченным!

Александр Сергеевич незаметно улыбнулся. Он прошептал:

— А что если они уже подкрались?

— Что-что? — Титов подался всем телом вперёд, словно желая прочесть смысл сказанной фразы по лицу своего собеседника.

Александр Сергеевич мгновенно взял себя в руки.

— Вы сказали, что корабль выбрал членов экипажа самостоятельно. Он выбрал лично вас?

Титов с полминуты раскачивался, стоя на месте, пристально смотря в прищуренные глаза Александра Сергеевича. Потом повёл плечом и отвернулся.

— У вас есть на этот счёт сомнения?

— Понятия не имею. Я же не разбираюсь в людях настолько тонко, нежели вы, — Александр Сергеевич сложил руки на коленях и уставился в пол. Он был уверен, что Титов не ответит, однако тот ответил:

— На этом корабле всем заведует Малыш. Если есть какие-то сомнения, можете смело обращаться к нейромашине — она обучена говорить только правду и ничего кроме правды.

Александр Сергеевич просто кивнул.

— Значит, вы не измените своей позиции относительно телефонного разговора?

Титов резко обернулся.

— Александр Сергеевич, миленький, ну не изводите вы меня этими своими просьбами! Если бы всё зависело только от меня, я бы попытался сделать всё возможное, но… Понимаете, служба безопасности даже не соизволит на меня посмотреть — у них свои боссы и начальники. А им плевать на какого-то там научного руководителя!

Александр Сергеевич снова кивнул.

— Что ж, нет — значит, нет. Попытка не пытка — верно? — Он приподнялся, демонстрируя тем самым, что беседа окончена.

— Постойте! — Титов стремительно приблизился, положил правую ладонь на плечо удивлённого Александра Сергеевича. — Вот вам бумага, пишите.

Александр Сергеевич смиренно принял листок бумаги, ручку, толстую папку, какого-то «Дела №…»

— Что писать? Рапорт на увольнение?.. — Последняя нелепость просто вертелась на языке, так что Александр Сергеевич машинально отпустил её на волю.

Титов рассмеялся.

— С вами и впрямь не соскучишься! Пишите письмо внуку. У меня есть знакомый в Центре снабжения. Так вот, я попрошу его передать ваше письмо с прочей бумажной корреспонденцией в Москву.

— Зачем же мне в Москву?

Титов нетерпеливо вздохнул.

— Делайте, как велено. В начале письма укажите нужный вам адрес. Дойдёт! Верьте мне. Или вы думаете, у меня совсем нет друзей, как и души?

Александр Сергеевич обеими руками уцепился за последний шанс наладить какую-никакую связь с внуком — сейчас он был утопленником, что ни щадя ногтей на пальцах, цепляется за спасительное весло!

— Но как же ответ?

— Дойдёт. Получите в виде радиограммы уже на орбите Юпитера.

— Но…

— Там с этим будет значительно проще. Больше никак нельзя — это единственно доступный способ.

Александр Сергеевич вздохнул.

«Ах, Алька… Как же со всем этим быть?»

Перо то и дело рвало бумагу, но Александр Сергеевич не обращал внимания. Он не замечал, как постепенно меркнет свет в номере. Над головой снова нависла тьма.

Женя сидела в своём номере под абажуром. Она по-домашнему вскарабкалась с ногами на кресло и посматривала на тусклый свет. Откуда взялась столь раритетная вещь Женя не знала. Более того, ей почему-то казалось, что лампа была тут всегда. Тянулись года, проносились десятилетия, сменялись эпохи, а рассеянный свет внутри этого малюсенького гостиничного номера просто был. Царил наперекор всему, что происходило вокруг, и не собирался гаснуть.

«Так, порой, случается и в жизни: на свет рождается человек, что не желает идти в ногу со временем. Он пытается преодолеть этот мир. Он постоянно сталкивается с трудностями, лишениями, предательством. Сталкивается, но даже не думает отступать. Он упорно движется вдоль прямой, которая обозначает его жизненный путь, уверенный в том, что в конце всё же наступит долгожданный инсайд. Наступит ли и впрямь последний? Вопрос… Даже дилемма. Тут не получится дать однозначный ответ, потому что, как правило, жизнь подобных индивидов ускользает от взоров обывателей. Она словно растворяется в общем потоке суеты, постепенно сходя на нет. Наверное, со временем даже будет сложно сказать, жил ли на земле такой-то конкретный человек или нет. Да вопрос даже не в этом — естественно жил! Просто эта самая жизнь напоминала приглушённый свет — свет, что разливается от старенького абажура долгими зимними вечерами, согревая сердца заблудших. Кому-то он покажется старомодным, кому-то нудным, кто-то просто покрутит пальцем у виска, не в силах понять смысла. Однако достаточно остаться с этим светом наедине хотя бы на миг, как…»

Женя вздохнула.

«Воспоминания… Они верный спутник любого человека. Правда, различие лишь в том, что одни люди идут со своими воспоминаниями в ногу, а другие… Другие безумно несутся вперёд, отмахиваясь от того, что пройдено, будто от огня. Да, это напрямую связано с деяниями прошлого. С душой. Верой. Надеждой. Ведь раз у пути каждого человека есть конец, соответственно, есть и начало. Но вот только на что похоже это самое начало у тех, кто бежит сломя голову? Чем оно пронизано, раз так не желает показываться на свет? Нет, мы страшимся вовсе не прошлого, а того, чем было пропитано наше семя в момент соития плоти и антиплоти. Иначе, зачем устраивать все эти гонки? Ведь любая дорога рано или поздно закончится! Смысл нестись сломя голову, если это только приближает неизбежное? Не лучше ли остановиться? Остепениться?.. Попытаться познать истину здесь, на этом месте, в данной точке пространства. Нет, это вовсе не значит, что нужно, во что бы то ни было, уподобляться белке в колесе, начиная каждый новый день с того, чем завершился день предыдущий. Ведь это уже зависимость — а с последней шутки плохи. Однако оглянуться всё же стоит, если только… Если только та самая неизбежность не является вожделением всей нашей жизни. Жаль, что нельзя заглянуть в сознание самоубийцы за миг до его шага в бездну… Возможно, это пролило бы свет… Нет, не так. Возможно, это дало бы ответы на многие вопросы, относительно того, почему всё именно так, а не иначе».

«Воспоминания… Лишь они царят в кромешной бездне пока живо сознание. Вряд ли их имеет душа, ведь именно воспоминания чинят эмоциональную боль, что похлеще боли физической. Кроме того, душа, начинающая очередной цикл, окутана забвением. Потому что имеет новое тело. Новое сознание. Новый мозг. Именно так и не иначе. А разбираться в том, что это такое — вознаграждение или кара — и вовсе не нам».

Женя специально выбрала этот крохотный номер — перед шагом в неизвестность непреодолимо тянуло к смирению. Всего одна комната, если не считать совмещённый санузел и пыльную кладовку — последняя так напоминала современные встроенные шкафы. Окно, затянутое красной занавеской, с пыльной бахромой по краям. Стол с кружевной скатертью, выполненной под старину. Дребезжащий холодильник… Исцарапанный лак скрипучей тумбочки. Шуршащие обои, «разговаривающие» половицы… Неудобная кровать… Кровать Женя просто ненавидела, предпочитая «кантоваться» в кресле. Последнее хоть и являлось частью всего остального унылого скопления, однако стояло обособленно. Оно стояло под абажуром и находилось словно вне помещения. Это походило на самый настоящий телепорт: тело оставалось на месте, а вот сознание — уносилось в незримую даль! Куда именно — неизвестно. Но это, ни в коей мере, не заботило Женю. У неё оставались воспоминания, а это значило многое! Реальность была просто отсечена конусом света.

«Сам абажур, скорее всего, является элементом случайности. Так иногда бывает, что старинным вещам, вроде бы отслужившим свой срок, предоставляется второй шанс — как человеку, перенёсшему клиническую смерть. Случается переезд, перепланировка, просто генеральная уборка — и позабытое прошлое тут же стремительно напоминает о себе! Особенно вот такое, заряженное, с чем связаны приятные воспоминания. Понятное дело, оно не нужное, мешающее, просто утратившее смысл, однако от него не так-то просто избавиться. Оно цепляет за душу похлеще живого организма — и с этим приходится только мириться! Оно словно маяк — иди на свет и вернёшься обратно: в детство, где нет ни забот, ни хлопот; в отрочество, с населяющими его мечтами; в юность, к первой любви. Законы Эйнштейна не действуют! А если и действуют, то воображение и память их просто преобразуют. Точнее переиначивают! Мнут как пластилин или жвачку, перестраивают на свой вкус. Наверное, именно поэтому творческий человек — постоянно один. Что бы ни происходило в мире за окном, он строит внутри себя свой собственный мирок, с солнцем, дружбой, идеей. Неважно как именно и с какой целью; важно, что он не просит ничего взамен. Он и впрямь схож с абажуром. Иногда к нему кто-то тихо приходит, просто чтобы разобраться в себе, поразмыслить, о чём-то задуматься… а затем так же тихо уходит, потому что привык там, в другом мире. В мире, где бесплатные дары на протяжении веков неизменно пользовались массовым спросом. Чем хорош такой мир? Тем, что он неимоверно живуч! А по теории эволюции: выживает сильнейший. Для того, чтобы бег не прекращался. Никогда, до скончания времён!»

Женя глянула на мерцающий экран ноутбука. К тому, что нет интернета, она уже привыкла. Сначала данность раздражала, но со временем Женя научилась обходиться без «сети». Оказывается, всемирная паутина — это не смысл бытия. А ноутбук, сам по себе, является первоклассной штукой — просто большинство населения планеты Земля элементарно об этом не задумывается.

Женя вела дневник. Она сама не знала зачем. Поначалу ничего такого не было, даже мыслей. Затем скука переросла в хандру, а последняя заставила организм постараться найти какую-никакую отдушину. Женя принялась набирать в «Word» школьные стишки, вроде: «Ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы в нашей столице, ищут давно, но не могут найти парня какого-то лет двадцати…» или «И вот потому над Планетой шагает наш барабанщик, идёт он прямой и стойкий, касаясь верхушек трав…» Процесс постепенно увлёк, затянул, сделался каким-то необходимым, словно пальцам становилось тоскливо от долгой разлуки с клавиатурой. Затем стишки в памяти закончились, а желание стучать по клавишам осталось. Женя принялась писать просто так, для себя, первое, что придёт в голову.

Естественно, это был не настоящий дневник, в известном смысле этого слова, — просто мысли, наблюдения, рассуждения о том, что было или есть. Порой сознание озвучивало поистине небывалый ужас, и Женя подолгу сидела у экрана монитора, силясь разобраться в только что набранном тексте, а попутно, и с собственными чувствами. Она упорно не желала хоть что-то удалять, понимая, что в критические моменты, сознание работает несколько иначе, нежели в обыденной обстановке. В момент стресса, организм мобилизуется: увеличивается метаболизм, разгоняется кровь, возрастает обмен нейромедиаторами. Да, в момент опасности это придаёт дополнительных сил на противоборство или бегство, но как быть в ситуациях, подобных этой? Неужели в данный момент сознание и впрямь рассчитывает, что она непременно побежит прочь, страшась полёта в космос? А что если так?

«Нужно бежать и всё останется, как есть. Если сейчас оставить всё, как есть, зачем же тогда бежать?..»

Нет, адреналин выделялся по другой причине, и стимулировал он совершенно иные органы и чувства. Женя хотела разобраться в собственных мыслях, и ей позволили это сделать, «разогнав» соответствующие интерфейсы до необходимого уровня. В мозг полились потоки звездной энергии, порождая в сознании страшные картины жестокой расправы.

Женя вздрогнула. Застучала по клавишам ноутбука, страшась взглянуть на экранный текст:

«Неужели в доступной нашему пониманию Вселенной нет ничего хорошего? Неужели в сиянии звёзд заключено только демоническое зло? Пленительное и заманчивое… — Женя замерла. — Не могу сказать, откуда именно цитата. Однако она наиболее полно характеризует происходящее в современном мире: мы смиренно несёмся на свет, точно стая заблудших мотыльков. Мы не в силах поверить, что внутри столь знакомой стихии с нами может случиться что-то страшное. Мы даже мысли не допускаем, что свет может послужить причиной наступления тьмы — ведь гаснут же уличные фонари просто так. Это всё факт, и не нам оспаривать его. Всё слишком далеко зашло. Похоже, человечеству не осталось ничего другого, как только молиться».

Женя откинулась на спинку кресла. Глянула на застывший курсор — тот не мигал, словно давая понять, что фраза закончена. Женя привыкла к подобным «глюкам» системы, однако поначалу не на шутку пугалась, думая, что мысли и впрямь принадлежат вовсе не ей… А чувствовать себя ретранслятором чужих заповедей было жутко.

Курсор ещё немного повременил и снова замигал.

Женя ощутила спиной дуновение воздуха. Резко оглянулась, так что хрустнули шейные позвонки — вдоль лопаток тут же растеклась ноющая боль.

В дверном проёме застыла человеческая фигура.

Женя близоруко сощурилась — после яркой подсветки монитора приглушённый свет номера казался сродни абсолютному мраку.

— Кто вы? Чего вам надо?

— Простите. Я не рассчитывал, что дверь окажется не запертой, — голос оказался знакомым, с гортанным рыком, и Женя немного успокоилась.

— Я, наверное, просто забыла запереть…

— Да тут и смысла нет запирать. Глухо как в танке, — фигура приблизилась. — Вы не возражаете?

— Нет-нет, — Женя уже догадалась, кому именно принадлежит тёмная фигура и, по совместительству, гортанный выговор. — Буду только рада… майор.

Рыжов застыл у кресла. Глянул на Женю сверху-вниз. Скакнул взором по экрану ноутбука.

Женя неуловимым жестом захлопнула крышку.

Рыжов не удивился.

— Это лишнее. Или вы думаете, я только за этим и пришёл?

Женя покраснела.

— Простите. Я ничего такого не думала. Просто, это личное.

— Понимаю. Многие люди, находясь вдали от родного дома, придаются именно размышлениям о насущном.

— Откуда вы знаете?

Рыжов улыбнулся.

— Я ведь тоже через это прошёл. Когда вокруг полнейшее безразличие, контры повседневности, сухие приказы — единственное, в чём можно найти отдушину, так это именно в мечтах и размышлениях. Наверное, странно слышать нечто подобное именно от меня, но… что было, то было — грех скрывать. Только не подумайте, что я плачусь или, чего доброго, клеюсь.

Женя снова покраснела.

— Ну что вы. А вы так просто или по делу?

Рыжов сыграл желваками.

— Завтра старт — я должен быть в курсе того, чем «дышит» накануне экипаж.

Женя кивнула.

— Всё в норме. Хотя уснуть сегодня вряд ли получится.

— Накануне старта это ни у кого не получается. Потому и сидят в компьютерах, в надежде разобраться с собственными мыслями.

— И как, получается?

Рыжов пожал плечами.

— Как сказать… Мне вот ни разу так и не удалось. Хотя сегодня представиться очередная попытка.

— Странно, — Женя уставилась на абажур.

— Что именно?

— Не знаю. Ведь что-то происходит. С организмом. Это не просто стресс, уж поверьте мне. Это что-то ещё. Вот только я, хоть убей, не могу понять, отчего всё именно так.

Рыжов почесал бритый затылок.

— Может всё дело в количестве?

— В каком количестве?

— В количестве попыток. Нужно пытаться снова и снова — в смысле тянуться туда, к звёздам. Возможно, именно тогда-то пред тобой и откроются поистине новые горизонты.

— Что-то с трудом верится.

— Я ничего никому не навязываю. Если у вас на сей счёт появиться иная точка зрения — так тому и быть, — Рыжов улыбнулся. — Только, прошу, в этом случае, незамедлительно поделиться ею со мной. Интересно, знаете ли.

Женя улыбнулась.

— Непременно. Хотя мне, в большей степени, кажется, что всё рассчитано вовсе не на нас самих.

— О чём это вы? — Рыжов приблизился, буквально навис.

Женя смутилась.

— Не знаю, как точнее объяснить. Ну, все наши мысли, записанные воспоминания, или что-то ещё — не факт, что это всё попытка разобраться именно в самом себе. Вдруг это что-то ещё?

Рыжов нахмурился.

Женя не обратила внимания.

— Вдруг это предупреждение, ниспосланное тем, кто остаётся здесь, на Земле? — Женя осеклась, страшась собственных слов. — Предупреждение, что тьма уже рядом.

Рыжов склонил голову на бок.

— А почему именно тьма?

Женя открыла было рот, но не смогла выдавить из себя ни звука.

«Дура, что же ты творишь?! Ну кто тебя за язык тянет?!»

Рыжов молчал.

Женя почувствовала отчаяние — захотелось, во что бы то ни стало, провалиться сквозь все этажи прямиком под землю! Да так, чтобы обратного пути не было!

Звенящая тишина наполнила собой каждый угол. Сгустившиеся сумерки казались вязким болотом. Сквозь прозрачные шторы таращились звёзды.

«Возможно, на одной из них, за миллиард световых лет от планеты Земля сейчас происходит то же самое. Кто-то прогорел, выдал сокровенное, отчаялся и не знает, как быть дальше. Ведь миры похожи, словно родные братья или сёстры, поэтому резонно предположить, что данное сходство распространяется и на ту проказу, что подчинила себе их тела».

Женя подалась к окну, в попытке уловить нейтральную радиолинию водорода… Но тщетно. Не было даже помех. Хотя, возможно, именно они и были причиной всему.

Женя машинально спросила первое, что пришло на ум:

— Почему вам так не ненавистен Аверин?

Рыжов вздрогнул. Ничего не понимая, уставился на испуганную Женю.

— Что, простите?..

«Ну конечно, пауза затянулась вовсе не из-за того, что он так возжелал услышать ответ на свой вопрос — вовсе нет! Он просто о чём-то задумался. О чём именно? Какая разница».

Женя собралась с мыслями.

— Я поинтересовалась о ваших непростых взаимоотношениях с Авериным. Ведь он вам не нравится — это очевидно. Хотя это, наверное, не моё дело.

— Отчего же, — быстро сориентировался Рыжов. — Я этого никогда не скрывал, просто мало кто желал услышать правду. Аверин катапультировался из падающего истребителя. Это было во время авиа-шоу под Раменским — сейчас уже и не припомню, когда именно. Самолёт потерял управление и стал падать на толпу зрителей.

— Господи!.. — Женя попыталась представить неуправляемый военный самолёт, что стремительно пикирует прямиком на голову застывшим от страха людям, которые даже помыслить не могут, в какую сторону бежать! Хочется просто оказаться далеко-далеко, подальше от сковавшего сознание ужаса! Впрочем, так и получается: после соприкосновения с металлом душа летит далеко: так далеко, что невозможно даже представить.

— Самолёт врезался в землю, — вещал тем временем Рыжов. — Взорвался. Случился пожар. Погибла уйма народа. А эта скотина, вместо того, чтобы до последнего пытаться увести самолёт подальше от аэродрома, просто взяла и катапультировалась! Я не понимаю, как вообще такое ничтожество земля носит! По телевизору показывают: столько хороших людей ежедневно гибнет почём зря — по неосторожности, случайности, глупости, — а этому хоть бы хны! Надеюсь, после смерти ему в чистилище персональный котёл вскипятят.

— Но…

— Что «но»? Вы можете его хоть как-то оправдать? — Рыжов кивнул. — Ну же, попробуйте. Мне даже интересно это услышать, потому что я и сам столько раз пытался реабилитировать Аверина в своих глазах — но тщетно!

Женя пожала плечами. Зачем-то посмотрела на собственные ладони. Скомпоновала пальцы так, словно в них была зажата рукоятка штурвала. Осторожно глянула на Рыжова.

— Но ведь самолёт потерял управление — вы сами с этого начали. Как же его уводить, если он неуправляем?

— Ну, знаете ли!.. — Рыжов повёл массивными плечами и резко шагнул к окну.

Женя с удивлением понаблюдала за перемещением своего гостя — ей, для того, чтобы попасть от кресла к окну, было необходимо совершить шага три-четыре. Рыжов же покрыл данное расстояние всего в один. Будто внезапно исчез и тут же заново материализовался в другой точке пространства — как призрак.

Рыжов откинул шторку, глянул вниз. Видимо не увидел ничего стоящего и снова «вернулся» в номер.

Женя с явным недовольством посмотрел на оставленную меж штор щель. Она не могла сказать почему, но та раздражала. Причём до такой степени, что тело было готово прямо сейчас сорваться с места, чтобы восстановить прежний порядок.

Рыжов прошёлся из угла в угол семимильными шагами, после чего замер напротив Жени и отчётливо проговорил, будто на лекции по основам самопожертвования:

— Знаете, что я вам скажу… Пилот перестаёт быть человеком, как только садится за штурвал самолёта. Точнее он по-прежнему человек, но за явным исключением. В его сознание нет больше понятия «я». Оно блокировано — под пломбой или вовсе утеряно — не важно. Остаётся только позывной и всё. Дело в том, что в небе действуют совершенно иные моральные принципы и устои. На земле, где всяк сам за себя, — спасайте собственную шкуру, сколько душе угодно! — вам никто слова не скажет. Но оказавшись в небе, про себя следует просто забыть. Потому что если и впрямь, не дай бог, что-то случится, сохранить здравый рассудок будет, ох как непросто. Уж поверьте мне — испытал, как говорится, на собственной шкуре.

— Вы тоже теряли управление? — Женя осторожно коснулась взором лица Рыжова — чуть было не вскрикнула, ощутив леденящую волну неприязни, что застилала буквально всё вокруг.

— Случалось. А вы знаете, каково это, когда падаешь? Я не говорю про «штопор» — это просто мясорубка, в которой и понять-то толком ничего не успеешь. Хотя некоторые лётчики преодолевали и это — я просто уверен, что попади они после этого в огненную гиену, так вместо криков мольбы, открыто рассмеялись бы в рожи чертям! — Рыжов помолчал. — По-настоящему кровь стынет в жилах, когда просто несёшься к земле. Дух захватывает, а сознание почему-то до последнего не верит, что всё взаправду. Хм… Даже жутко вспоминать.

— Тогда, может, не стоит? — прошептала Женя.

— В этом случае, боюсь, вам меня не понять. Так или иначе, называйте это как хотите, — чувство солидарности, долг, необходимость, — но нельзя покидать гибнущий самолет, если тот несётся на людей. Просто нельзя и всё тут. Даже если понимаешь, что не можешь ничего поделать. Это крест любого пилота, и каждый из нас несёт его по жизни, в душе понимая, что рано или поздно, но это всё же случится. И как раз конечный исход будет зависеть, в первую очередь, от того, какое решение примем мы сами.

Женя кивнула.

— Я понимаю. Но ведь есть ещё одно «но».

Рыжов молча кивнул — он слушает.

Женя облизала пересохшие губы.

— Хорошо, я согласна, что самолётом управляет некий сибионит — в душе он по-прежнему человек, однако остальным движет лишь чувство долга. Но как же быть с сокровенным? Ведь у каждого лётчика есть дом, семья, дети. Разве он вправе принять смерть, когда внизу, на земле, его ждут после каждого очередного взлёта?! Разве может он просто так сидеть и наблюдать за приближением конца, когда имеет все шансы спастись? Почему он должен нести в собственный дом горе, пытаясь спасти кого-то ещё? Ведь, по сути, он даже не в силах этого сделать. Если есть ответы и на эти вопросы, то я хотела бы услышать и их.

Рыжов долго молчал, потирая подбородок. Потом нехотя проговорил:

— Да, это непростой выбор. В последний момент каждый принимает своё собственное решение: жизнь или смерть — и этим всё сказано. Скажите, вот вы бы смогли нормально жить, если бы оказались повинны в смерти сотни людей?

Женя пожала плечами.

— Я… Я не знаю. Я просто не могу себе это представить.

— Вот видите. Да, вы будете жить и дальше, но вот только с чем? Не знаю. Повторюсь, это крест. Тут можно просто предполагать, чем мы сейчас и занимаемся, а вот располагать будет наверняка кто-то другой, — Рыжов улыбнулся. — Что ж, за сим позвольте раскланяться. Простите, если не дал ответов на все интересующие вас вопросы. Так или иначе, у нас будет ещё время, чтобы досконально всё обсудить. Если, конечно, вы того пожелаете.

Женя собиралась что-нибудь ответить, но отчего-то снова не смогла найти слов.

Рыжов аккуратно притворил за собой дверь, оставив очередную щель.

На миг Жене показалось, что от окна к двери промелькнуло что-то стремительное!

«Харизма?..»

Некая тень или полуночный сквозняк. Женя попыталась припомнить, выглядывало ли хоть что-нибудь во время разговора из-за полы комбинезона Рыжова. Мысли путались в голове. Думать вообще не хотелось, и Женя не стала. Она просто пыталась уловить хоть какой-нибудь звук, однако не могла расслышать даже шагов удаляющегося Рыжова — тот будто растворился.

Аверин битый час пытался заснуть. Не получалось. Поначалу мешал обслуживающий персонал гостиницы, что шуршал по коридорам и лестницам. Потом кто-то неказистый принялся басить во дворе, раздавая приказы направо и налево. К нему тут же прибавился рокот расположенного неподалёку стартового комплекса. Затем небо озарила яркая вспышка — оранжевый болид натужно вознёсся над поверхностью земли, немного призадумался, после чего резко скакнул в стратосферу, оставив после себя возмущённое небо и бордовые всполохи. Рёв постепенно затих в космическом холоде. Небо почернело, открыв глаз одинокой Луны. Блямба навязчивого спутника повисла в центре окна, ехидно ухмыляясь далёкими хребтами.

Аверин выругался. Откинул простыню. Поднялся.

Было прохладно. В ночное время номера гостиницы отапливали в полсилы — того требовал особый режим. Естественно, под одеялом свежесть никак не ощущалась, но вне кровати она заявляла о себе в полной мере. Вот и сейчас колючая среда скакнула с пола на пятку, повисла на колене и ринулась вверх, стремительно растекаясь по всему телу.

Аверин поморщился. Потянул руку к журнальному столику. Что-то зацепил.

«Будильник».

И впрямь он — повалился на пол, издав противный писк. Аверин снова выругался. Наклонился. Принялся шарить по полу руками. Ничего. Будильник словно растворился.

«А что если это и не будильник вовсе? Противный писк мог принадлежать кому или чему угодно».

Из-под кровати дохнуло холодом.

Аверин резко выпрямился, понимая, что снова началось. Именно тогда, в детстве, он увидел Их впервые в жизни. Как и почему — непонятно.

«Наверное, потому что нас стало трое…»

Какое-то время они пробирались по туннелю буквально на ощупь. Паника превратилась в подвижного спрута, что лихо обвил щупальцами сознание каждого из ребят, в попытке утянуть вслед за собой, в тёмную неизвестность. Под ногами противно хлюпало. С низкого потолка капало. У стен что-то шуршало — может обычные оползни, а может и не обычные… И как только они держались — особенно Тимка? Непонятно.

Девочка изредка всхлипывала, но не на показ, а потому что и впрямь было страшно.

Колька шагал впереди. Изредка он останавливался и, как казалось самому Яське, к чему-то прислушивался. Пару раз Яська даже замер на пару с другом, попытался вслушаться в царящую кругом вакханалию, но так ничего и не услышал — лишь опостылевшие шлепки и непонятный звуковой сумбур, что нёсся из стен. Однако Колька явно выслушивал что-то ещё. Обдумывал и продолжал шагать вперёд.

Яська старался не выдать той самой спрутообразной паники, что оплела каждый нерв. Но получалось как-то не очень: ноги сделались ватными, а тело неповоротливым. К тому же и стены напирали, словно жернова: то с одной стороны по плечу чиркнет, то с другой. Занятый борьбой с собственным телом, Яська то и дело натыкался на Тимкину спину. От девочки, несмотря на сырость, по-прежнему пахло детством. Детством, которое вот-вот закончится, как и всё вокруг.

Затем возник тот самый ледяной сквозняк. Сразу же замаячила призрачная надежда: не замурованы! А ведь поначалу и впрямь казалось, что всё — конец.

На сей раз первой замерла Тимка. Яська уткнулся в её затылок и принялся чесать отбитый нос.

— Ты чего? — спросил он.

Тимка обернулась — она была бледнее смерти. Это настолько поразило Яську, отчего он даже не сразу сообразил, что под сводами пещеры сделалось ощутимо светлее: проступили контуры неровных стен, а над головой навис низкий потолок.

— Чувствуешь? — Тимка брезгливо подставила под сквозняк собственный профиль.

Яська понаблюдал за тем, как дрогнули волосы девочки. Кивнул.

— Ага. Дует.

Тимка вновь глянула в его глаза.

— Холодный.

— И что?

Тимка сжалась в бесформенный комочек страха.

— Он не с поверхности дует.

— Как это, не с поверхности? Тогда откуда же?

— Да какая вам разница?! — вмешался подошедший Колька. — Идём.

— Куда?! — Тимка в отчаянии огляделась по сторонам. — Мне страшно. Ещё этот свет…

Яська вздрогнул — действительно, свет был необычным. Ни лампочек, ни факелов, ни иных светильников или фонарей видно не было. Как не было ни окон, ни отдушин, ни просто щелей, в которые мог бы проникать дневной свет с поверхности. Яська почесал затылок — странно, если не сказать страшно. Такое ощущение, что свет излучают сами стены.

Яська попытался припомнить, где он мог видеть нечто подобное раньше. Ну, конечно! Папины часы — и как он только сразу не догадался!

— Похоже на фосфор.

— На фосфор? — Тимка недоверчиво посмотрела на Яську: мол, не сочиняешь ведь, чтобы успокоить?

Яська отрицательно покрутил головой.

— У моего папы часы такие есть механические. А в механических ведь сложно подсветку сделать, верно?

Тимка молчала.

Колька кивнул.

— Ну…

— Баранки гну! — фыркнул Яська. — В них ведь батарейку не засунешь как, например, в электронные! Вот и придумали покрывать стрелки фосфором! Он на свету заряжается, вроде солнечных батарей, а в темноте, наоборот, разряжается и светится.

Тимка переборола страх и осторожно прикоснулась пальцами к ближайшей стене.

— Тут ничего нет, — сказала она, косясь на Яську. — Просто глина.

— Да не может быть! — Яська повторил Тимкин жест. — Ничего не понимаю…

— А чего тут понимать? — снова влез Колька. — Не нашего ума это дело. Нам выбираться надо. Пошли, — и он направился прежним курсом, уверенный в том, что друзья последуют за ним.

Те последовали.

— Знаешь, — прошептала Тимка, осознанно замедляя шаг, чтобы отстать от Кольки, — мне этот свет кажется каким-то мёртвым, как и сквозняк. И то и то, такое ощущение, рождено глубоко под землёй.

Яська сглотнул страх.

— Почему тебе так кажется?

Тимка пожала плечами.

— Предчувствие. Хотя… Я просто уверена, что нам не нужно было уходить от завала. Нужно было попытаться расчистить проход самим.

— Вряд ли бы это у нас получилось. Только ещё сильнее засыпало бы.

Тимка вздохнула.

— Может и так.

Яська немного помолчал, после чего набрался смелости и решительно спросил:

— Тимка, а ты ничего не почувствовала там, в овраге, когда лезла в пещеру?

Тимка вздрогнула.

— Я… Я не помню. Страшно было.

— И всё?

— Я когда чего-то очень сильно боюсь, неповоротливой становлюсь — голова кружится. Так и тогда было. Я чуть, как и ты, кубарем не покатилась — спасибо, Колька удержал, — Тимка глянула на шагающего рядом Яську. — А ты почему спрашиваешь? Ты что-то почувствовал?

Яська пожал плечами.

— Не могу толком объяснить… У меня было такое ощущение, будто я сквозь слоёный пирог пролез. Точнее как через мембрану в барабане. Только не насквозь, а именно — через.

— И что бы это может значить?

Яська развёл руками.

— Кто его знает… Наверное, тоже от страха.

— Эй, ну чего плетётесь как неживые! — Колька замер посереди прохода и размахивал руками. — Смотрите, что я нашёл!

Яська и Тимка устремились к другу.

Сделалось ещё светлее, и все по достоинству оценили Колькину находку.

— А откуда она здесь? — поинтересовалась Тимка, хлопая длинными ресницами.

— По рельсам прикатила, — ухмыльнулся Колька, ставя ногу на вагонетку, как на какой-нибудь боевой трофей.

— А рельсам-то тут откуда взяться? — спросил Яська, балансируя на скользком металле.

— Среди деревенских хаживали слухи, что ещё в царские времена здесь открыли рудник какого-то помещика. Злобный был тип и жадный до жути. От него даже собственные крестьяне, и те бежать пытались, но разве от такого убежишь… Потом случилась война, бунт, много народу погибло, а как всё закончилось, работать-то на руднике кому-то надо… Тем более, времена не лёгкие наступили, послевоенные. Решено было использовать в качестве рабочей силы военнопленных. А до последних разве есть кому дело? Так и трудились они под землёй неделями, ничего не получая взамен. Случалось даже, хлеба не видели с водой день, а то и два.

— Ужасно… — Тимка смотрела на вагонетку, как на элемент чего-то потустороннего, что на какой-то миг вынырнул из-под пластов слежавшегося времени.

— И что потом? — спросил Яська. — Этого помещика всё же наказали?

— Наказали, говоришь?.. — Колька постучал носком галоши по ржавому колесу. — В те времена за это не наказывали.

— Но ведь это неправильно, — развёл Руками Яська.

— Неправильно, — кивнул Колька. — Потому-то и воевали. А на счастье пленников, случилось несчастье — осенние ливни растопили глину, случился оползень, шахту завалило.

— А как же люди? — одними губами спросила Тимка.

— Никак, — сухо ответил Колька. — Шахту пытались откопать, чтобы хоть инструмент какой-никакой извлечь, но ничего не вышло. Очередные дожди, оползни, человеческие смерти. Решили ждать до следующего года, а там… А там рукой на всё махнули.

На какое-то время повисла гнетущая тишина.

— А почему ты раньше ничего об этом не рассказывал? — спросил Яська.

Колька пожал плечами.

— Так ты не спрашивал, вот я и не говорил. К тому же меньше знаешь — крепче спишь.

Яська надулся — тоже, друг ещё называется!

— Это что же получается… — Тимка испуганно смотрела по сторонам. — Мы сейчас именно в эту шахту попали, где людей засыпало заживо?

До Яськи это только что дошло — да так, будто молотом по темени шандарахнули!

— Ты куда нас завёл?! — бросил он в лицо Кольке, точно тот был вражеский диверсант. — Только не говори, что ты ничего не знал!

Колька отстранился. Спокойно сказал:

— Конечно же не знал.

— Но ведь ты сам эту историю рассказал! — наседал Яська.

— И чего теперь? Да, рассказал, когда понятно стало, что это один из уровней шахты. А когда нас только засыпало, почём мне было знать, куда ведёт ход?

— К чему ты прислушивался? — спросил в лоб Яська.

— Чего?

— Когда мы шли в темноте, ты останавливался и к чему-то прислушивался!

Колька рассмеялся.

Яська буквально побагровел, а Тимка прошептала:

— Ребята, а ведь эха нет…

Яська ошарашено глянул на девочку.

— Что, совсем? — Это была глупость, но что-то путное на ум попросту не шло.

— Эх вы, следопыты, — усмехнулся Колька. — Его не стало сразу же, как только произошёл обвал.

— Но разве так бывает? — спросил Яська.

— Только при определённых условиях.

— При каких? — не удержалась Тимка.

Колька помедлил.

— Если есть поглотитель. Например, что-нибудь пористое, вроде губки.

Тимка снова оглядела стены.

— Куда же мы попали?

— В царство мёртвых, — прошептал Яська.

— Что??? — Тимка еле устояла на ногах.

Яська пожал плечами.

— А как ещё это назвать?

— Смотрите! — Колька указывал на ближнюю стену. — Рельсы ведут прямо из неё! Скорее всего, там ещё один туннель — его просто засыпало!

— Или осознанно замуровали, — Тимка указала на ровную кладку.

— Но зачем? — спросил Яська.

Колька присел. Поковырял пальцем ржавый рельс. Постучал по нему пальцем.

— Это конец.

— С чего ты взял? — не понял Яська.

— Сам посмотри.

Яська наклонился. Посмотрел туда, куда указывал Колька: у самого основания кирпичной кладки оба рельса и впрямь обрывались. Они были отпилены, причём настолько ровно, что складывалось впечатление, будто резавший металл орудовал мощным лазером.

— Куда же они вели? — шёпотом спросил Яська.

— Наверное, основной ход ведёт именно туда, за кладку, — Колька потерял к рельсам всяческий интерес и теперь с не меньшим усердием ковырялся в кирпичах. — Оттого-то тут и светлее, чем там, откуда мы пришли. Зачем же они его заложили?

— Заложили, значит, так было нужно, — сухо сказала Тимка. — Я не собираюсь лезть за вами ещё и туда. И одна тут не останусь!

Колька улыбнулся.

Они двигались дальше. Шли вдоль ровной ленты рельс, отмечая про себя, что с каждым новым шагом страх и тревога медленно отступают прочь, а их место занимает самое обыкновенное любопытство.

Свет лился от стен молочной пеленой. У пола он закручивался в кудряшки, которые лениво оседали вдоль горизонтальной поверхности. В какой-то момент пола не стало видно вообще, как пропали из виду и странные рельсы.

Тимка остановилась.

— Ребята, я так не могу.

— Чего ещё? — спросил Колька.

Тимка прижала руки к груди.

— Не знаю. Мне постоянно кажется, что там яма, какая, или капкан!

— Какой ещё капкан? — Колька махнул ногой, разгоняя пелену. Что-то звякнуло, отлетев к стене.

Тимка взвизгнула.

Яська почувствовал, как медленно оседает вдоль противоположной стены.

Колька тоже явно испугался, однако быстро взял себя в руки и двинул к тому месту, куда отскочил неизвестный предмет.

— Стой, — прошептал Яська. — Вдруг он не сработал ещё…

Колька оглянулся.

— Кто не сработал?

— Капкан.

— Да идите вы со своими бреднями! — Колька отмахнулся и снова брыкнул ногой.

Тимка зажмурилась.

Яська наблюдал за действиями друга, пребывая в некоем заторможенном состоянии. Всё происходило здесь и сейчас, а казалось, что далеко и за гранью.

Колька наклонился. Принялся шарить руками в молочной пелене.

— Есть! — выдохнул он, подняв что-то с пола.

Тимка тут же открыла глаза.

— Что это?

— Вот, получите свой капкан, — и Колька протянул обычный гвоздодёр. — Только осторожнее, а то сработает.

— Не смешно, — сухо ответит Яська, пододвигаясь ближе. — Интересно, сколько он тут пролежал?

— Думаю, не так долго, как кажется, — прикинул Колька на глаз. — Вон, даже клеймо завода-изготовителя ещё не затёрлось.

Яська почесал затылок.

— То есть, получается, этим туннелем пользуются до сих пор?

Колька пожал плечами.

— Выходит, что так. Кто-то же эту штукенцию тут «посеял».

Яська беспокойно огляделся по сторонам. Ничего нового. Те же слоистые стены, тот же нависающий потолок, молочный туман под ногами.

— Слушай, Колька, а как ты думаешь, мы сейчас на своей стороне или уже за речкой?

Колька на секунду задумался.

— Вряд ли так далеко зашли. Да и глубина туннеля, как мне кажется, маловата, чтобы под речкой пройти. К тому же глина кругом.

— А что глина? — не поняла Тимка?

Колька было собирался сызнова отчитать за безграмотность, но увидев в каком и без того полуобморочном состоянии пребывает девочка лишь тихо ответил:

— Глина размокает быстро. Под речкой туннель просто обрушится.

Тимка кивнула. Медленно двинулась вперёд, стараясь, по возможности, разгонять туман руками.

Метров через пятьсот туннель стал явно углубляться. Идти сделалось легче, но туман доходил уже до пояса.

Яська попытался представить момент, когда пелена укроет их с головой… Зря. По телу, сверху-вниз, пронеслась нездоровая конвульсия, а дыхание и вовсе перехватило! Яська сглотнул. Тут же наклонился и сделал то, что уже давно собирался сделать, но как-то всё не решался, опасаясь насмешек друзей, — он вдохнул молочную субстанцию. Затем быстро выпрямился и задержал дыхание. Ничего. Даже не пахнет.

Сзади нагнала Тимка.

— Тебе тоже не по себе?

Яська просто кивнул.

Тимка отвела взор.

— Как думаешь, что это такое?

— Похоже на обычный туман. Только непонятно, откуда ему тут взяться. Разве что и впрямь река близко…

Тимка оглядела свод.

— Не похоже. Тут всё сухое уже. Непонятно вообще, как такое возможно.

Яська собрался что-то ответить, но не успел — туннель внезапно закончился.

Колька замер. Яська и Тимка нагнали его с разных сторон. Остановились немного позади.

— Ничего себе!.. — не смогла сдержать восторга Тимка. — Кто же всё это сделал?!

Колька лишь повёл плечом: мол, мне почём знать?

Туннель вывел в огромную залу, разделённую на две части ферменным мостом. Тропинка с рельсами вела именно к нему. По обе стороны от моста раскинулась бездна. В ней повисли массивные железобетонные колонны. Именно что повисли, потому что из-за тумана было невозможно разглядеть, на что именно они опираются и что поддерживают. Кое-где бетонная крошка осыпалась — то ли от старости, то ли от неимоверной нагрузки, — а сами опоры ощетинились волосками погнутой арматуры. Яське показалось, что он видит не обычную колонну, а сломанную человеческую конечность с торчащей наружу костью.

«Я это уже видел! Я видел этот мост! И не только видел…»

Повсюду стелился туман. Он застилал пол, клубился под потолком — там, где в него врезались колонны, — спадал вниз по стенам флегматичными волнами, навсегда исчезая за кромкой обрыва.

Яська переступил с ноги на ногу — те походили на разваренные макаронины: такие же мягкие и неподатливые. Вытянул шею и попытался глянуть с обрыва. Голова закружилась от разверзшейся бесконечности. Внизу ничего не было видно. Вообще! Самая настоящая бездна: сорвись в такую, так и будешь падать до скончания времён! Ну, или до тех пор, пока не сойдёшь с ума.

Яська почувствовал, что соскальзывает — его словно потянули за взгляд туда, в вечность.

— Чего опять начинаешь!

— Я… ничего… — Яська хлопал ресницами, посматривая на Колькино лицо, покрытое тенью недовольства. — А ты чего?

Колька быстро отвёл глаза. Ему тоже было страшно.

«Ну, наконец-то!»

— Фокусничать хорош, — сухо сказал Колька, осматриваясь по сторонам. — Я уж было подумал, что ты сиганёшь сейчас!

— Я? Сигану?! — Яська покрутил пальцем у виска. — Совсем что ли, того?

Колька нахмурился.

— Знаешь, со стороны очень было похоже.

Яська хотел уже вспылить, но вновь отчётливо представил, как его взгляд буквально вязнет в молочной массе, что клубится внизу. Нет, там разверзлась вовсе не бездна, там — что-то ещё. И Яська знал, что именно!

— Там что-то есть, — слова сами слетели с языка; Яська просто не успел его вовремя прикусить. Прикусил, но было уже поздно. Рот обильно наполнился вязкой слюной.

— Чего? — На сей раз Колька глянул на него, как на душевнобольного. — Совсем что ли со страху винтики растерял?

— Ничего я не растерял! Говорю что видел!

— И что ты там увидел? — спросила Тимка. — Только не ври, прошу!

Яська насупился. Открыл было рот, но тут же понял, что сказать нечего: ведь, по сути, он ничего и не видел. Скорее пригрезилось. Ещё тогда, зимой. А разве кто-нибудь поверит в нафантазированную нежить? Конечно, нет. Колька рассмеётся, а Тимка… Тимка и без того, вон, уже еле на ногах держится. К тому же, если бы в действительности что-то было, тогда друзья ощутили бы присутствие Тьмы ещё в самом начале, вместе с ним, когда только лезли в пещеру. А так…

«А раз так, чего лишний раз ворошить прошлое?..»

Яська, в отчаянии, выдохнул.

— Ничего. Глубоко там просто. Голова закружилась.

Колька деловито хмыкнул. Поманил за собой. На всякий случай, вытащил из-за пояса найденный гвоздодёр.

— А это ещё зачем? — спросил Яська.

Колька шикнул:

— Мало ли что… — Он опасливо огляделся по сторонам. — Кто-то же ведь его тут и впрямь обронил.

Яська почувствовал в своей ладони чьи-то липкие пальцы. Тут же обернулся. Чуть было не уткнулся носом в Тимкин подбородок. Обдало прерывистым дыханием девочки. Яська что-то почувствовал… Какой-то ни с чем несравнимый дурман, что закачивается в мозг сногсшибающими дозами! Тимка сглотнула. Отвела глаза. Прошептала:

— Извини. Страшно просто.

Яська отвернулся. Только сейчас понял, что красный с головы до ног, будто переваренный рак.

«Тимка заметила! Наверняка заметила, потому и извинилась».

И они пошли. Колька, по обыкновению, чуть впереди. Яська с Тимкой — позади, держась за руки.

Яська старался идти по центру колеи. Из-за тумана кромка тропы казалась расплывчатой. Двинь чуть в сторону и того… прощай беззаботное детство. Тимка шагала буквально след в след. Сопела, всхлипывала, временами просто вздыхала, но упорно двигалась вперёд, вслед за Яськиной рукой, не желая быть обузой. Ладонь друга нужна была просто для уверенности, что не одна и есть кому позаботиться, случись что.

Яська старался гнать из головы гниловатые мысли на счёт «мало ли что…» Но окончательно избавиться от них казалось невозможным.

Вверху вращалась пелена. Справа и слева медленно дефилировали исполинские колонны — Яське показалось, что на одной из них отчётливо виднеется некий знак. Он поднапрягся, силясь рассмотреть, что именно начертано на крошащемся бетоне, однако пелена тут же сгустилась, не желая выдавать собственных тайн.

«И что с того? Я их и без того уже знаю! Просто смутно помню».

Сваи моста постепенно увеличивались в размерах — на пути возрос гигантский колосс, что не спеша отходил от многовекового сна, расправляя свои могучие плечи.

Яська задрал голову. На миг в пелене образовалась небольшая брешь. Яська вскрикнул.

Колька тут же обернулся.

— Что?

Яська медленно сфокусировался на встревоженном друге. Указал пальцем вверх. Зачем-то глянул на испуганную Тимку.

— Там! Туман рассеялся, и я… Там — звёзды.

Тимка вздрогнула.

Колька недоверчиво глянул вверх.

— Ты уверен?

Яська кивнул.

— Конечно. Их было много, как земляники в лесу!

— Может, померещилось снова?

Яська проглотил и это.

— Тебе виднее.

Колька развёл руками.

— Ну нет там ничего. Сам посмотри!

Яська обиженно мотнул головой.

Тимка прошептала:

— Но ведь мы под землёй. К тому же прошло не так много времени. На поверхности должен быть день.

Колька снова запрокинул голову. Принялся пристально изучать волнующуюся мглу.

— Ничего не могу понять. Откуда этот мост, река? Где мы, вообще, очутились?..

Яська ничего не говоря двинулся вперёд.

— Мне кажется, немного ещё осталось. Я даже знаю, куда мы, скорее всего, выйдем, — Яська не мог сказать точно, когда именно у него появилась эта уверенность, но друзья так ничего и не спросили в ответ.

На середине моста послышалось болотное хлюпанье.

Колька долго стоял в раздумьях у самого края, вглядываясь в бездну. Потом зачем-то сел и свесил ноги вниз. Принялся ими болтать, словно сидел на берегу обычной лесной речки.

Яська подошёл к другу.

— Ты чего?

Колька оглянулся. Пожал плечами.

— Знаешь, мне кажется, там и впрямь ничего нет.

— Но ведь что-то же хлюпает.

— Хлюпает. Но это и есть ничто. Оно как бесконечный поток, что течёт между мирами. Свались в него — и тебя тут больше не станет. Унесёт течением неведомо куда!

Яська сглотнул.

— Хватит, а? Вставай, давай, а то мне и так уже не по себе.

Колька улыбнулся. Протянул руку. Затем как-то странно округлил глаза и прошептал:

— Меня за ногу что-то держит…

Яська буквально обомлел. Глянул вниз — ничего! Туман клубился на уровне Колькиных коленок, так что нельзя было хоть что-то рассмотреть.

Колька вскрикнул и всем телом дёрнулся вниз. Яська, что есть сил, вцепился в руку друга. Потянул на себя. Из-за спины тут же возникла бледная Тимка — тоже вцепилась в Кольку. Так они и тянули на пару, страшась даже представить, что всплыло из хлюпающей бездны. Тянули, а Колька почему-то закатывался во всё горло, точно припадочный. Поначалу Яська и впрямь подумал, что друг сбрендил от страха. Но потом всё же сообразил, что умалишённые так не смеются, — он откинул Колькину руку и молча пошёл прочь, не желая даже объясняться с этим дураком. Боковым зрением Яська заметил, как внизу, под мостом, что-то промелькнуло. Возможно, именно это и уберегло Кольку от заслуженных тумаков — пока беспечный друг болтал ногами, из глубины и впрямь что-то всплыло.

«Не что-то, а Стражник глубин. Это был Он, вне сомнений».

Мост упёрся в стену. Сначала Яська подумал, что это конец пути. Однако, подойдя ближе, понял, что вновь ошибся. В стене была сделана самая обыкновенная дверь с круглой ручкой и замочной скважиной, в которую пробивался луч света.

Яська был ребёнком, — хотя, думается, на его месте точно так же поступил и любой взрослый, — он просто заглянул в щёлку.

Снаружи — или внутри? — была поздняя осень. Деревья скинули листву и стыдливо клонились к земле, пытаясь прикрыть собственную наготу. Пестрели ржавые прутья металлических оградок. То тут, то там, из-под земли, торчали пеньки от полусгнивших скамеек. Косились посеребренные кресты. На некоторых из них восседали перепончатокрылые твари. Они недобро поглядывали на незваных гостей, а когда те неосмотрительно приближались, издавали противный хрип, будто люди, больные туберкулёзом. Однако это было ещё не самым страшным. Ужасало багровое небо и разрытые могилы. Первое раскинулось над головой крылом кровавого безумия. Вторые зияли чёрными провалами вывороченной земли. Повсюду валялись почерневшие кости и разломанные гробы.

Колька указал на следы.

— Похоже на кирзачи Макара. По крайней мере, в деревне больше ни у кого нет такого размера.

— А эти?.. — Яська указал на то, что не давало ему покоя с той самой поры, как они открыли наружную дверь.

Колька как-то нездорово изогнул шею.

— Не знаю. По-моему, это и не человек вовсе.

— Тогда кто?

Колька пожал плечами. Присел. Коснулся дрожащими пальцами примятой почвы.

— Похоже на зверя какого-то. Но я такого ни разу не видел. Может эти наследили?.. — И Колька кивком головы указал на жутких созданий. — Хотя, скорее всего, медведь.

— Ребята, мне страшно! Пойдёмте обратно! — Тимка стояла у беседки, не в силах шелохнуться.

Дверь в скале вывела именно сюда: в беседку, заваленную всевозможным хламом. Прежде чем сунуться наружу, Яська досконально изучил внутреннее пространство. Гнилые полы, отзывающиеся на каждый шаг томным скрипом. Запылённые лавки, что тянулись вдоль четырёх стен, на вроде нар душной темницы. На них набухли бесформенные кучи прелых мешков — внутрь Яська заглядывать не решился: кто знает, что там может оказаться… В углу, у внешней двери, сгрудился рабочий инвентарь: две лопаты, кирка, небольшая тачанка, вымазанный в глине лом. Всё это — под пледом вязкой паутины. С потолка свешивались металлические крючки, подвешенные на цепях. Поначалу они вели себя тихо-мирно, но как только Яська принялся шарить по углам — всё кардинально поменялось. Беседка наполнилась вакханалией металлических звуков, а каждый из крючков так и норовил подцепить за шиворот. Не найдя ничего интересного, Яська пробрался к зарешечённому окну и выглянул наружу. Первый шок от увиденного сгладили друзья. Яська толком и не успел понять, что именно открылось его взору, как в дверной проём осторожно протиснулись Колька и Тимка. Колька, естественно, сразу же принялся командовать:

— Отойди, засветишься! — прошипел он, отмахиваясь от приставучих крючков.

Рядом взвизгнула Тимка — на её плечо свалился дохлый паук.

Колька никак не отреагировал, продолжив буравить взором Яську.

— Отойди, говорю же!

— Да там нет никого сроду! — отмахнулся Яська.

— А тебе почём знать?

Яська разозлился. Вот понятно же, что Колька совсем недавно сам свалял дурака, когда прикидывался, будто его что-то схватило за ногу, а теперь, полюбуйтесь на него: сама сознательность! Тьфу! Смотреть противно. И как только таких земля носит?!

Яська предпочёл не выяснять отношения прямо сейчас и лишь сказал:

— Там осень.

— Какая ещё осень? — не понял Колька и решительно двинулся к другу.

Яська посторонился.

Колька выглянул наружу.

— Ничего себе… Мы и впрямь на другой стороне! Только я понятия не имею, как это вышло. Смотри!

Яська вытянул шею.

На невысокую металлическую оградку, что огораживала беседку по периметру, спикировало странное создание с птичьей головой, перепончатыми крыльями и лапками грызуна. Оно безошибочно определило местоположение ребят, развернулось в их сторону и противно зашипело, показывая чёрный язык.

Яська открыл рот.

— Это чего, мышь летучая?

— Сам ты мышь! На голову посмотри, — прошептал Колька. — Видишь?

Яська сглотнул. Он хотел кивнуть, но мышцы шеи отказывались подчиняться. Ещё бы, ведь у твари были рожки. Маленькие, еле различимые бугорки, чуть выше красных глаз.

— Что же это за твари такие? — снова прошептал Колька, ни к кому толком не обращаясь.

— Что там? — спросила Тимка, не зная как быть: то ли подойти к ребятам и в очередной раз столкнуться с чем-то необъяснимым, то ли остаться на месте в неведении, что ещё страшнее. Вряд ли девочка сама могла сказать, чего страшиться в большей степени: забвения или суровой действительности.

Яська испуганно глянул на Тимку. Пожал плечами.

— Ты только не пугайся. Они вроде не агрессивные.

— Может тогда выйдешь и проверишь? — тут же подначил Колька.

Яська гневно сверкнул глазами.

— Может и проверю! — Он спрыгнул со скамьи и решительно шагнул к внешней двери.

— Яська, нет! — вскрикнула Тимка, но было уже поздно.

Сам не понимая, что такое творит, Яська толкнул дверь и шагнул за порог.

Пахло гарью. Точнее даже не гарью, а смогом, как от огромного пепелища. Было свежо, но не сказать, чтобы холодно. Яська поёжился, зыркнул в ту сторону, где, как ему казалось, должна была находиться тварь. Той и след простыл. Сзади напёр Колька.

Яська злобно отбрыкнулся.

— Чего толкаешься?!

Колька крякнул. Выглянул из-за Яськиного плеча. Присвистнул.

— Ничего себе, местечко!

— Что, нравится? — подначил, в свою очередь, Яська. — Можешь оставаться.

Колька пропустил колкость мимо ушей.

— А эта бестия смылась, как только ты дверь открыл. Прикинь, у неё ещё хвост крысиный есть! Вот такенный!.. — И Колька попытался отмерить по собственной руке.

— Да иди ты! — отмахнулся Яська, не желая вдаваться в подробности анатомии противного гада.

Однако пришлось вдаться уже совсем скоро. За каких-нибудь минут пять-десять перепончатокрылых заметно прибавилось. Они неуклюже носились над головой, шипели, будто вода на сковородке, а когда приземлялись, смотрели на ребят то одни, то другим глазом, при этом смешно вертя головами и изгибая шеи под невероятными углами. Колька заметил, что повадки явно птичьи, чего нельзя однозначно утверждать, говоря о строении тела. Яська посоветовал послать все домыслы куда подальше — ведь ясно же, что перед ними что-то бесовское.

Тимка всё же решилась выйти наружу. Однако ей хватило всего лишь один раз обойти беседку по периметру, чтобы впасть в полнейшее отчаяние. С обратной стороны, где с постройкой вроде как должен был соединяться подземный грот, ничего не было. Абсолютно. Лишь ровная стена, да небольшой пустырь, заросший непроходимым кустарником, отдалённо напоминающим «волчью ягоду». Увидев всё это, Тимка закрыла уши ладонями и какое-то время попросту не воспринимала своих товарищей, которые пытались её хоть как-то успокоить. Да и смысл успокаивать, когда сам находишься на грани, а истина элементарно утеряна.

Тимка немного собралась, но сразу же заявила, что не отойдёт от беседки ни на шаг. Чего бы ей не говорили или не обещали!

Колька поднялся с корточек. Ещё раз глянул на следы. Потом на перепончатокрылых.

— Думаешь всё же их? — с надеждой спросил Яська.

— Вряд ли. Эти маленькие слишком. Тут явно бегал кто-то покрупнее.

Яська оглядел унылое скопление гробов, крестов, могил, оград.

— Зачем разрывать столько могил?

— Может, зомби.

— Сам ты зомби! — Яська осторожно подошёл к одному из холмиков. — Вон, видно же что снаружи копали. Да и следы этого Макара повсюду!

Колька согласился.

— И что толку? Всё равно нам ни за что не понять, что тут произошло.

— Может спросить кого?

— Кого? — Колька развёл руками по сторонам. — Этих что ли?

— Но ведь здесь должен ещё кто-нибудь быть! Раз есть человеческие могилы, и тот, кто их раскапывает, то резонно предположить, что поблизости находится деревня или посёлок.

— Определённо, — Колька пристально изучал одну из могил. — Видно, что чем-то острым копали. Наверняка лопатой. Смотри!

Яська глянул в том направлении, куда указывал Колька. В нескольких шагах от могилы из земли торчала прямоугольная деревяшка. Яська присмотрелся — бог мой, да ведь это же самый настоящий гроб! Яська нерешительно сглотнул.

Колька, недолго думая, сорвался с места и уже топтался рядом с жуткой находкой.

— Не заколочен. Может, посмотрим? — И он глянул на Яську, словно всё зависело именно от того, какое тот примет решение.

Яська серьёзно спросил:

— Оно тебе надо?

Колька пожал плечами.

— Надо хотя бы попытаться понять, что тут происходит.

Яська махнул рукой: будь, что будет. В конце концов, можно помочь Кольке откинуть крышку, а на то, что окажется внутри не смотреть — просто отойти, пускай друг сам разбирается, раз так этого хочет. И это вовсе не трусость.

Яська так и сделал. Вдвоём они вытянули гроб на свободное пространство. Колька зачем-то засыпал образовавшуюся в земле дыру — на Яськин вопрос ответил, что так спокойнее, а то так и кажется, что оттуда вот-вот что-то полезет. Затем они встали по разные стороны гроба и попытались снять крышку. Та поддалась раза с третьего. Яська сразу же зажмурился. В нос пахнуло прелостью, точно они возились в осоке на дне знакомого оврага. Однако на этом сравнения резко оборвались.

Колька сдавленно произнёс:

— Ничего себе…

И Яська зачем-то открыл глаза. Лучше бы он этого не делал. В гробу лежал полуразложившийся труп с раскуроченной грудной клеткой. Рёбра, позвоночник, сухожилия — всё было словно провёрнуто через гигантскую мясорубку, после чего возвращено на прежнее место.

— Ну и гадость, — кое-как выговорил Яська, стараясь сдержать рвотный позыв.

Затем они просто сидели друг напротив друга и молчали. Слов не было, как не было и эмоций. Ребята не могли ничего объяснить. Как попали сюда? Куда именно попали? Свидетелями чего стали? Что здесь, вообще, произошло? И, опять же, где всё это произошло? Ни одного ответа, зато масса вопросов, которые и любого взрослого в тупик поставят.

Колька посмотрел на бордовое небо.

— Знаешь, мне кажется, оно тут всегда такое.

— В смысле?

Колька пожал плечами.

— Ну, у меня такое ощущение, что тут нет ни дня, ни ночи, ни времён года. Лишь вот эта багряность и твари, — Колька задумался. — Только тупые они какие-то, иначе можно было бы предположить, что мы очутились в самой настоящей преисподней. А так: ни то, ни сё.

Яська посмотрел на горизонт. Чёткой линии не было. На стыке земли и неба царила всё та же молочная субстанция, окрашенная кровавым заревом в розовые тона. Казалось, небо перетекает в землю или наоборот.

— Как думаешь, нам удастся вернуться домой? — спросил Яська.

Колька подмигнул.

— Ну не тут же оставаться, с этими, вон… — И он махнул рукой в сторону шипящих созданий. — А ну, кыш, пошли!

Пара гадов удручённо зевнула. Один было взлетел, но буквально сразу же плюхнулся на ближайший крест, недовольно вздёрнув хвостом. Остальные на Кольку даже не посмотрели — шипели о своём насущном.

— А их и впрямь всё больше становится. Тебе так не кажется? — спросил Яська, силясь пересчитать тварей по головам. Однако те неутомимо переползали с места на место, так что он сбился уже на втором десятке.

— Как пить дать, — согласился Колька. — Надо бы нам убираться, по добру по здорову, пока они не решились выкинуть чего…

— А думаешь, могут?

— Сейчас вряд ли. Но вот когда их станет до фига — вполне может быть.

— Тогда пошли, — Яська выпрямился во весь рост и попытался отыскать глазами Тимку. Та озиралась по сторонам у беседки. Увидев Яську, девочка тут же замахала руками. Яська помахал в ответ.

— Ну-ка пригнись!

Яська даже толком не понял, что произошло, как уткнулся носом в рыхлую землю. Он попытался сразу же перекатиться на бок, однако Колька навалился сверху всем своим весом, так что сделалось невозможно дышать. Яська понял, что сейчас просто задохнётся от страха! Сердце неистово металось в груди, ища выход наружу. В голове надулся оранжевый болид, что желал, во что бы то ни стало, выдавить глаза. В ушах надсадно ухало. Яська подумал, что это и впрямь конец. Но внезапно всё прекратилось. Кольки и след простыл, а по лёгким растекался живительный воздух. Пульс в ушах поутих, и Яська понял, что заново может мыслить, как и двигаться. Он сразу же перекатился на живот, попытался определить местоположение Кольки. Друг залёг у покосившегося памятника, метрах в шести, пряча голову за массивным основанием. Яська пополз к другу. Колька услышал, подвинулся, уступая место рядом с собой.

— Чего ещё? — спросил Яська, отплёвывая землю.

Колька ничего не ответил, лишь прижал указательный палец к губам, призывая к тишине, и указал глазами: мол, смотри сам, только ничего не спрашивай!

Яська так и сделал. Сперва он ничего не увидел, однако спустя какое-то время за соседними оградками обозначилось движение. Затем всё снова стихло, будто показалось. Яська смотрел во все глаза, но по-прежнему ничего не видел! Он уже собирался снова спросить у Кольки, что всё это значит, но не успел. На его губы легли холодные пальцы друга, пахнущие сырой землёй. Сердце вновь скакнуло, да так, что перед глазами завилась мошкара. Яська поморщился, обливаясь холодным потом, а пальцы так никуда и не делись.

Колька придвинулся вплотную. Покачал головой: мол, молчи, иначе быть беде! Повернул свободной рукой Яськину голову куда-то в сторону.

Яська чуть не обмер.

Буквально в каком-то метре от них из-за соседнего памятника выглянуло что-то… Четыре лапы, всклокоченная, местами прожженная, шерсть, мощный, как у буйвола, торс — оно медленно втягивало густой кладбищенский воздух уцелевшей половинкой носа. Это шокировало побольше всего остального: у существа сохранилась лишь нижняя часть основания черепа, увенчанная клыкастыми челюстями, и половинка носа с раздувающимися ноздрями. Выше переносицы ничего не было, будто затылок и лобную часть снесли гигантской секирой или срезали фрезой! В уродливой ране копошилось что-то белое, отдалённо напоминающее мозг. Разрубленная голова походила на человеческую, а вот всё остальное — явно принадлежало животному. Существо напоминало некий гибрид человека и быка — хотя всё это так, абстрактно. Яська всецело понимал, что перед ними возник внеземной вид, и что сравнивать его с чем-то, ранее виденным, попросту глупо.

Существо, тем временем, переместилось немного в сторону и принялось обнюхивать облюбованный Колькой гроб. Затем подняло голову, недобро зарычало.

Яська вспомнил про Тимку. Рефлекторно попытался выпрямиться — Колька не позволил, снова положив руку на его грудь. Яська дёрнулся, силясь высвободиться, но тут же осел, увидев, как им в тыл заходят ещё два таких же существа. Колька молча указал на противоположный фланг — там раскачивались ещё четыре тени. Причём дальние создания волочили по земле некий груз. Только сейчас Яська разглядел: от человека у пришельцев не только голова, но и руки. Правда вместо кистей и пальцев — что-то сродни трехпалым клешням, которые оканчиваются крючковатыми когтями. Однако передвигались существа, словно игнорируя дар эволюции, преимущественно на четвереньках. Те, что ничего не несли, то и дело тревожно оглядывались по сторонам — по всему, обоняли погост. Может даже чего побаивались. Или кого…

Яська невольно поёжился: ну чего, спрашивается, может опасаться подобная нежить? Только истинной жути, от вида которой человеческое сознание и вовсе уйдёт в небытие!

Бедная Тимка! Что же теперь будет с девочкой, если одно из существ вдруг учует её?.. Уж точно ничего хорошего!

Яська всё же вывернулся из Колькиных объятий и глянул в сторону беседки. Никого. Скорее всего, Тимка заметила страшных существ намного раньше друзей — беседка располагалась выше уровня кладбища, на пригорке, так что из неё наблюдать за местностью было намного удобнее.

«Наверняка спряталась! — подбадривал себя Яська, вновь и вновь поглядывая на жуткую жуть. — Но только каково ей сейчас сидеть в полном одиночестве? Ведь навряд ли Тимка целиком и полностью уверена, что мы с Колькой заметили опасность вовремя и так же успели укрыться».

Так или иначе, Яська мог лишь догадываться, что с подружкой, и какие у неё на душе мысли именно сейчас.

Колька ткнул локтем в бок. Кивнул в сторону странной процессии поодаль. Яська пригляделся. Нагруженные существа тянули верёвку, а по земле волочилось что-то белое. Сначала Яська не поверил собственным глазам. Он даже глянул на Кольку: ты тоже это видишь? Колька кивнул.

Твари — а это были именно твари! — тащили по земле связанного человека в белоснежном убранстве. Тем, что не хватило верёвки, крутились вокруг, изредка наклоняясь к пленнику и что-то шипя тому в лицо. Последний был жив — в этом не было сомнений. Как не было сомнений и в том, что он пребывает в сознании. Сомнения были на счёт одежды, но и они совсем скоро развеялись. Твари-наблюдатели приблизились буквально вплотную — образовали полукруг у гроба, который Яська и Колька вытащили из земли. Одно существо неуклюже привстало на задние конечности, передними подобрало с земли крышку и водрузило на место. В это время, с противоположенной стороны подошла процессия. Две твари побросали верёвки, склонились над пленником. Затем приподняли над землёй, и… Яська понял, что сходит с ума.

Это был ангел или что-то сродни ему. Яська не мог с уверенностью утверждать ни того, ни другого. Просто, если любой человек увидит нечто подобное, он скажет, что перед ним возник ангел, потому что в известном нам мире, последних изображают именно такими: обнажёнными, с огромными крыльями за спиной, покрытыми перьями.

Яська сглотнул оцепенение. Глянул на Кольку. Друг во все глаза таращился на пленника и конвоиров — Яську он просто не замечал.

От общей процессии отделилась одна тварь — как показалось Яське, она была крупнее остальных. Видимо, вожак или главарь банды, как-то так. Существо склонилось над пленником и что-то прошипело тому на ухо. Затем схватило под руки и швырнуло на крышку гроба. Крякнули гнилые доски, но конструкция выдержала. Пленник приподнял голову, бросил на своих мучителей взор полный презрения… а затем, совершенно случайно, встретился глазами с Яськой.

Яське показалось, что всего на какую-то долю секунды в глазах у пленника мелькнуло удивление! Но лишь на миг, после чего, тот стремительно отвёл взор и больше на ребят не смотрел. Яська почувствовал дурноту. Попутно он осознал: итогом страшного суда явится смерть!

Словно подтверждая его самые страшные догадки, твари сомкнули кольцо. Их вожак продолжал что-то шипеть, но Яська слышал нечто иное. Он слышал обычную молитву, разливающуюся по окрестностям волной благоговейного тепла.

«Или только внутри моей головы?..»

Яська глянул на друга — тот никак не отреагировал.

Где-то далеко на горизонте блеснула голубая молния. Твари, одна за другой, уткнулись в небосвод своими слепыми черепушками. Предводитель протянул к лицу пленника крючковатый коготь. Тот попытался отстраниться, но ничего не вышло. Тварь проткнула когтем, словно шилом, обе щеки, так что алая кровь хлынула в горло бедняги, потекла ручьями с вскинутого подбородка, окропила вывороченную землю.

Яську стошнило.

А твари принялись рвать пленника на части, брызжа алым! Над кладбищем кружился выдранный из крыльев пух.

Яська вытер об майку влажный подбородок. Прислонился лбом к холодному граниту. Попытался унять страх — тщетно! Даже зубы стучали. По шнурку кеды карабкалась мелкая нежить, похожая на клеща. Но лишь частично. Голова была чуть больше, а вместо фасеточных глаз — обычные! Только без радужной оболочки и белков. Тьма пропитала всё глазное яблоко целиком.

Козявка замерла на голени и принялась противно пищать. Яське показалось, что он слышит своё имя! Этак, «Яяяяясь… Яяяяясь… Яяяяясь…» Тут уж сделалось совсем невмоготу! Яська попытался смахнуть гадину, но не успел: та выдула изо рта тёмный шарик — ну в точности, как колорадский жук, — и нырнула в него, пропав без следа!

Яська вконец опешил. Уставился безумным взором на крест и памятник. Имя покойника стёрлось, как и годы жизни. Ниже было подписано маркером от руки: «NATANT REDITUM».

(плывите прочь)

«А это ещё что за бред?!» — пронеслось в голове на стремительной карусели.

«Да какая разница! — откликнулось трепещущее сознание. — Спасаться нужно, а не к свастике взывать!»

Яська оглянулся в поисках Кольки. Друга не оказалось на прежнем месте — будто исчез, на вроде странного клеща. Яська завертел головой из стороны в сторону. Реальность снова припечатала его трепещущее сознание к пяткам: Колька замахнулся на одну из пирующих тварей найденным гвоздодёром и ударил наотмашь!

«И когда только добежать успел?!»

Яська приподнялся, чувствуя внутри себя пустоту.

Раздался металлический звон, словно Колька грохнул не по существу из плоти и крови, а по стальной наковальне! Тварь стремительно обернулась, но явно не от боли, а озлобленная тем, что её так некстати оторвали от любимого занятия. А вот Колька вскрикнул от боли в осушенных ударом пальцах. Выронил гвоздодёр, однако тут же опомнился и подобрал. Заново замахнулся на шипящего противника.

Яська машинально попятился. Споткнулся, полетел через вывороченные комья земли. С трудом восстановил дыхание, сгруппировался, сразу же попытался заново подняться. Не тут-то было! Из ниоткуда возник давешний клещ. Шлёпнулся на голень и, недолго думая, тяпнул!

Яська взвизгнул — ни сколько от боли, сколько от неожиданности. Попытался поскорее избавиться от наглой твари. Однако та припала на все свои восемь лапок и вкрадчиво успокаивала: «Ясь… Ясь… Ясь… а, Ясь?..»

Яська размахнулся и, со всех сил, припечатал злобную козявку — да так, что даже ладонь отбил! От писклявой мерзости осталась лишь малиновая кашица.

«Так тебе! Будешь знать, как кусаться почём зря!»

Яська почесал голень. На месте укуса остался бордовый кровоподтёк. Яська поморщился и тут же поспешил сосредоточиться на происходящем вокруг.

Крик, вне всяких сомнений, его выдал.

Точно!

Две твари заходили с флангов, третья кралась за спиной. Поначалу Яська и не подозревал о последней. Случайно оглянулся, когда начал пятится, дабы заново не полететь через какое-нибудь препятствие. Твари скалили слепые морды и безошибочно определяли направление к жертве.

Где-то далеко-далеко завизжала Тимка.

Яська тут же забыл про опасность, оглянулся в сторону беседки. Перепончатокрылые явно учуяли запах крови, к тому же обрели небывалую уверенность. Тимка всего лишь выглянула из-за двери беседки, как в её распущенные волосы тут же вцепилась стайка необузданной шпаны! Девочка кричала, размахивала руками, в надежде отбиться, но силы явно были не равны. Ещё ей было больно. Ну очень больно, и Яська это чувствовал даже на расстоянии! А ещё страх. Хотя последний мог принадлежать и ему самому.

Колька отмахивался гвоздодёром от кружащих вокруг него тварей, однако больше тех не бил — смысл, когда себе дороже выходит! Одно из существ так же зашло Кольке в тыл, сознательно припадая к земле, чтобы тот его не заметил, и метило хвостом под ноги.

— Колька! — во всё горло заорал Яська. — Сзади!

Колька подпрыгнул, точно испуганный кот: вроде бы прыгал перед скалящимися пастями, а приземлился буквально за версту от своих преследователей! Яське показалось, что даже сами твари пришли в замешательство. Похоже, с людьми они общались не часто. Если, вообще, не впервые в жизни… или в чём, там, ещё…

Яська почувствовал, как земля стремительно ускользает из-под ног. Занятый Колькой, он совершенно забыл про своих преследователей — а этого делать, ох как не стоило! Тварь, что подкрадывалась сзади, сыграла хвостом, словно лассо, заново повалив Яську с ног. Остальные тут же налетели, сгрудились в кучу, принялись злорадно шипеть, раздувая ноздри и источая из пастей нестерпимую вонь.

Яська зажмурился, подобрал коленки, укрыл голову руками — так бывает всегда, когда страшно: хочется сжаться до размеров крупицы, чтобы тебя не заметили! Просто прошли мимо, а ты бы остался лежать один-одинёшенек, не веря в собственное спасение. И ничего больше не надо!

«Лишь бы не заметили и прошли мимо!»

Позвучал хлопок. Совсем рядом что-то набухло, завертелось, принялось увеличиваться в размерах. Яська приоткрыл один глаз. Стремительное, вращающееся, неподвластное разуму — оно, в большей степени, походило на радужную оболочку человеческого глаза — только абсолютно чёрную, — в центре которой застыло зёрнышко алого зрачка!

Яська открыл рот. В голове заново что-то щёлкнуло.

Твари сбились в кучу и шипели совсем рядом. Они отчего-то медлили, не нападали. Яська почувствовал, что руки и ноги больше ему не принадлежат. Как и почему — непонятно, но конечности хотят одного: чтобы Яська шёл в этот вращающийся клубок. Хочет ли этого сам Яська? А хочет ли Яська жить? Хочет? Тогда — надо перебороть страх. Ведь он послушный мальчик, а когда мама говорит, «надо», что он делает? Он делает «надо», потому что иначе — никак!

Это походило на гипноз, и Яська встал, повинуясь чьей-то посторонней воле. Точнее он встал не в прямом смысле этого слова, а просто приподнялся над землёй, вытянув правую руку перед собой. На смену позе отчаяния пришло стремление противостоять. Откуда-то сверху спустилась Надежда. Яська ей верил, потому что та держала в тонких руках бесчувственное тело, с крыльев которого опадал окровавленный пух. Оно желало Его забрать. Туда. Высоко-высоко, где зажигаются звёзды.

Шестым чувством Яська понял: куда именно — это не его дело. А ему сейчас нужно «плыть», иначе преследователи его настигнут! Яська огляделся по сторонам. Твари скакали в каком-то жутком танце вокруг странного клубка. Они тянули к нему когти, словно в надежде проткнуть, как воздушный шарик, но прикасаться не решались.

— Нужно «плыть» обратно, — сказал Яська. — Ведь если есть Мост, значит должна быть и Река — по-другому никак. И не важно, что её не видно. Некоторые люди тоже много чего не видят, считая тех, кто видят странности — психами. А психи видят очевидное, потому что в их головах нет больше грани.

Шагая навстречу неизвестности, Яська увидел точно такой же мерцающий клубок и возле ошарашенного Кольки. Друг мялся в нерешительности, смотря куда-то вверх. Яська тоже посмотрел, но увидел лишь затихающий вихрь, в котором вращались алые перья. Тогда он глянул на беседку и ужаснулся! Рядом с недвижимой Тимкой стоял великан. Одной рукой он держал девочку за плечо, другой — манил ребят к себе. Над его головой носились стаи встревоженных перепончатокрылых. Безголовые просто выли на бордовое небо.

Яська не знал, как быть, и просто шагнул снова.

Его с головой накрыла пелена забвения. Она походила на обычное покрывало. То самое, под которым прячутся от навеянных тьмой кошмаров.

На другом берегу его стошнило. Желчью, так что обожгло горло, губы, пазухи носа. Яська на секунду приоткрыл глаза, попытался приподняться. Сил хватило лишь на то, чтобы какое-то время оставаться в сознании. Яська попытался определить, где находится. Внизу что-то размеренно поскрипывало. Над головой стелился туман. Ощущалась еле заметная тряска.

«Снова туннель. Но как?»

Яська попытался оглядеться. Не вышло. С одной стороны — вымазанный глиной металл, с другой…

Тимка!

Яська чуть было не выкрикнул имя девочки, но вовремя совладал с эмоциями, — Тимка просто спала, смешно морща носик. По другую сторону от неё лежал бесчувственный Колька.

Яська понял, что они в вагонетке, но вот кто именно её толкает, оставалось загадкой. Яська попытался запрокинуть голову, чтобы разобраться и с этим вопросом, но силы его вновь покинули. Он провалился в сказочную дрёму с зелёной ромбавой острова, что мерно раскачивалась на голубых волнах бескрайнего океана грёз.

Яська сидит на берегу, под солнышком, и смеется над проделками весёлого дельфина. Тот то и дело выскакивает из тёплой воды, проделывая цирковые кульбиты, — это игра! Напоследок дельфин высовывается из серебристой воды и говорит человеческим голосом: «Плыть» всегда трудно — это отнимает много жизненных сил. Особенно, в первый раз. Разве ты забыл?» Он подпрыгивает, хлопает хвостом по воде в знак прощания и, совершив сальто, скрывается в стремительном шквале. Яська смеётся, не обращая внимания на то, что промок до нитки. Он тычет пальцем в волнующуюся стихию и кличет исчезнувшего дельфина странным именем. Что же это за имя?.. Яська не успевает вспомнить. Из-под кожи на ноге выползает противная козявка. Она ухмыляется и пищит: «Ясь, а Ясь, ну каково тебе познавать новые горизонты? Понравилось? Ещё бы! Я, вот, вдоль них с рождения путешествую. Знаешь, сколько всего повидала?.. А ты… Ясь, а Ясь, ведь ты же меня просто прихлопнул, как какого-нибудь таракана! А ведь у меня тоже была семья. Как же ты теперь станешь со всем этим жить, Ясь, а Ясь? А может, тебя тоже прихлопнуть, а Ясь?..» Яська закрывает глаза, силясь «уплыть» дальше, однако это не так-то просто! Откуда не возьмись, появляется улыбающаяся Тимка. На ней халат медицинской сестры, лёгкие сандалии на босу ногу, белоснежная косынка. В пальцах развивается тонкая нить. Тимка садится на коленки рядом с испуганным другом и говорит: «Эх ты, а ещё Яська! И где только подцепить умудрился?» Яська, ничего не понимая, смотрит в Тимкины глаза — в них словно продолжается небо! Тимка берёт Яськину руку в свои миниатюрные пальчики и откладывает в сторонку, чтобы не мешалась. Смотрит на израненную голень. Снова улыбается: «Сейчас мы его живо!» Она ловко накидывает петлю на упругое тельце, затягивает узелок и начинает вращать нить по часовой стрелке, слегка потягивая на себя. Яська с интересом следит за процедурой. Опля! И клещ отстал! Яська восторженно смеётся. Хочет на радостях расцеловать довольную успехом Тимку, но лишь застенчиво краснеет. Из-за спины выходит недовольный Колька. «Эх, Яська, Яська, даже клеща сам вытащить не можешь…» Они продолжают смеяться и дальше.

Временами Яська отходил ото сна — если происходящее и впрямь было сном, — и в эти короткие моменты просветления, он видел поистине невообразимое. Серое небо, по которому несутся стаи огромных облаков. Они редко взмахивают треугольными крыльями, так что напоминают вовсе не птиц, а обитателей морских глубин: скатов или, скажем, тех же дельфинов.

Огромные каменные глыбы, что висят в пустоте, ни на что не опираясь… Или ракушечные раструбы, из которых низвергаются бесконечные водопады.

Стеклянные шары, внутри которых кипит стремительная жизнь. Шары большего диаметра, в которых наблюдают за кипящей жизнью меньших шаров. Ещё большие шары, в которых смеются над теми, кто наблюдают за кипящей жизнью меньших шаров… И так снова и снова, пока не лопается голова и не спускается Тьма — основа всего.

Иногда они останавливались, и Яська отчётливо слышал бой переездной сигнализации, какая стоит на пересечениях асфальтированных дорог с железнодорожными путями. Мимо проносилось что-то длинное и извилистое. Мелькали вовсе не окна, а многочисленные ложноножки.

Яська понимал, что видит бред. Тот самый, который материализуют в своих снах психи. Да, он всё видит… но это ещё ничего не значит.

Аверин очнулся от пронизывающего холода.

Ноги онемели по колено. Ладони сделались липкими от пота. Сердце протяжно ухало в груди, в попытке преодолеть какую-то незримую грань. В голове было пусто: кажется миг, и черепная коробка попросту лопнет под натиском земной гравитации. Во рту пересохло. Язык неприятно лип к нёбу. Аверин попытался пошевелить затёкшими плечами, но спина тут же отозвалась адской болью, сводя всяческие движения на нет. Аверин выругался в полголоса.

За дверью скрипнули половицы.

«Ну кого ещё там черти носят за полночь!»

Аверин потянулся к будильнику — тот опрокинулся на бок, озорно подмигнув светодиодами.

«Три часа ночи. Господи, ведь я совершенно не помню, как поднял его с пола! Или пищал и впрямь не будильник? Стоп!»

Аверин вспомнил. Всё что до сей поры пребывало за ширмой забвения. Вспомнил в мельчайших подробностях, включая гибель своих друзей. Да так, что на душе сделалось тошно.

«Я не виноват! — юлило отчаявшееся подсознание. — Просто всё так получилось! Да и что делать, когда против тебя Тьма?! Тут одно из двух: либо бежать, либо стать частью Её! Я выбрал первое, потому что… потому что… Потому что я соприкоснулся с бездной. Я увидел, чем именно она населена. И теперь мне этого не забыть. Никогда и ни за что».

Аверин кое-как поднялся с кровати. Добрёл до входной двери. Замер, раскачиваясь из стороны в сторону, будто хмельной. Нет, он не был алкоголиком — он пил с одной лишь целью: чтобы Тьма запуталась в его подсознании и не выглянула на свет. Потому что в этом случае… В этом случае, многое бы изменилось в известном нашему пониманию мире. Многое, если не всё.

Дверная ручка еле заметно дрогнула.

Аверин дёрнул дверь на себя — как тогда, десятки лет назад.

На пороге застыла босоногая Светлана. Она была в маячке и трусиках, но ничуть того не стыдилась. Просто зябко переминалась с ноги на ногу, временами почёсывая правую голень стопой левой ноги.

Аверин повторил знакомый жест.

Светлана замерла. Приподняла подбородок. Улыбнулась.

— Я знаю, что вы «плыли».

Аверин упал на колени.

— Тимка, прости! Это всё из-за меня! Это я вас всех погубил! Прости!..

Светлана обняла его за плечи.

— Всё в порядке. Это сделали не вы. Это козни Тьмы. Она — в нас. Сразу как наступает взрослость, Тьма овладевает нашими сердцами — от этого никуда не деться, так устроен мир.

— Но как?.. Как это происходит?!

Светлана повела плечом.

— Я не знаю. Пока.

— Но ведь мы же были детьми!

— Детьми, пожелавшими узнать истину. К тому же именно тогда Тьма проиграла. А ваши друзья — всё ещё на Пути, просто вас разделили, как сиамских близнецов. Последние и вовсе умирают, не в силах снести разлуку. Когда свет порознь, Тьме проще. Я знаю. Потому что живу в Ней с рождения, а вовсе не наоборот.

— Но как же ты противостоишь в одиночку?

— Я не противостою. Я часть этой Тьмы. Без меня Она окончательно утратит связь с этим миром, а значит, проиграет. И Она это прекрасно понимает, — Светлана вздохнула. — Так расскажите, как всё было?

Аверин безвольно кивнул.

— Да, Светлана, расскажу. Ведь для этого в нашем распоряжении целая вечность.

Россия. Байконур. Стартовая площадка № 110. «Старт».

— ЦУП, на связи Командный Центр. В районе стартовой площадки номер сто десять погодка, как говориться, шепчет! Солнечно, давление четыреста пятьдесят три миллиметра ртутного столба, наблюдается слабый рост. Осадков не ожидается. Ветер юго-восточный, одиннадцать метров в секунду. Все системы корабля готовы к старту. Ещё раз проверяем телеметрию…

— Командный Центр, говорит ЦУП. Каково состояние экипажа?

— Экипаж в норме. Состояние стабильное. Наблюдается небольшое нервное расстройство объекта «C», но это норма. Серьёзных отклонений, повторюсь, нет.

— Ясно. Доложите состояние нейронных и антигравитационных систем.

— Нейронный блок функционирует на девяносто семь и семь десятых процента.

— Что с остальным критерием?

— Спишем на волнение.

— Хорошо. Продолжайте.

— Генератор антинапряжённости функционирует на пятнадцать и три десятых процента. Во время старта термоядерный реактор отключен, так что в антигравитационных условиях находится лишь кабина с экипажем. Планируем выход на номинальную мощность непосредственно к включению ТЯРД.

— Принято. Состояние разгонных двигателей первой ступени и блока «Ц»?

— Идёт продувка…

— Принято. «Ключ на старт»!

— Есть, «ключ на старт». Осуществляется переход систем корабля на питание от бортового источника. Время до старта — минута пятнадцать секунд. Работаем в штатном режиме.

— Борт «сто десять», говорит ЦУП, доложите состояние систем корабля.

— Говорит сто десятый, переходим на питание систем от бортового генератора. Отклонений нет. Нагрузка — один и семь. Системы работают без сбоев. Малыш заметно нервничает.

— Ещё бы, ведь это его первый полёт!

Помехи в эфире.

— Говорит Командный Центр. Минута до старта. Отключение точного привидения. Отвод площадки, расстыковка переходника системы прицеливания. Борт «двадцать два» передаёт картинку… ЦУП, вы это видите?

— На связи ЦУП. Есть картинка.

— «Сто десятый», теперь вы у нас как на ладони!

— Можно подумать, что до этого было как-то иначе…

Помехи в эфире.

— Говорит Командный Центр. Тридцать секунд до старта. Внимание! Запуск двигателей второй ступени. Внимание! Запуск двигателей первой ступени…

— Эх… пивка бы сейчас…

— Главная команда. «Контакт подъёма»! Высота двадцать пять сантиметров! Начало программного разворота ракеты-носителя по тангажу…

— Говорит ЦУП. Проверяем телеметрию.

— Телеметрия в норме. Программный разворот по крену — двадцать восемь и семь. «Сто десятый», как самочувствие экипажа в антигравитационных условиях?

— Я сто десятый. Мы как у Христа за пазухой. Можно крестиком вышивать!

— Принято. Состояние стабильно. Внимание! Дросселирование двигателей первой ступени!

— Говорит ЦУП. Скоростной напор?

— Норма.

— Ограничение внешней продольной нагрузки?

— Два и девяносто пять единиц!

— Сто десятый, говорит ЦУП. Каковы ваши ощущения?

— Сто десятый на связи. Прогуливаемся с мамочкой в парке!

— На связи Командный Центр. Осуществляется перевод двигателей первой ступени на конечную ступень тяги. Отключение двигателей первой ступени. Отделение параблоков первой ступени. Высота — пятьдесят три километра, скорость — один и восемь километра в секунду.

— Что-то будет, когда разгоним до пятидесяти!

Помехи в эфире.

— Внимание. Дросселирование двигателей второй ступени. Продольная наружная перегрузка — два девяносто пять. Бортовые системы в норме.

— Говорит ЦУП. Сто десятый, вы что-нибудь почувствовали?

— А вы что-то сделали?

— Принято. Как ваше самочувствие?

— Скучаем. Думали сыграть в города…

— Сыграйте в те, над которыми пролетаете!

Помехи в эфире.

— Внимание! Отключение двигателей второй ступени. Высота — сто пятнадцать километров. Внимание! Отделение орбитального корабля от ракеты-носителя, выход на орбиту искусственного спутника земли (условный перигей — одиннадцать и два, апогей — сто пятьдесят четыре и два). Поздравляю вас, господа, мы это сделали!

— Говорит ЦУП. Приготовиться к включению ДУ орбитального корабля для корректировки орбиты.

— Есть готовность. Все системы стабильны. Первое включение ДУ. Время работы — шестьдесят семь секунд. Импульс — шестьдесят шесть и семь.

— Командный Центр, говорит сто десятый. Наблюдаем в иллюминатор блок «Ц». Ядрёная, надо сказать, штука!

— Эх, мне бы на тачку такую…

Помехи в эфире.

— Говорит Командный Центр. Второе включение ДУ орбитального корабля. Время работы — сорок секунд. Импульс — сорок один и семь. Есть выход на опорную орбиту. Сто десятый, можно откупорись бутылочку шампанского.

— Боюсь, при включенном генераторе антинапряжённости оно сойдет за обычный «боржом».

— Говорит ЦУП. Поздравляем всех с успешным выходом на орбиту! Дальнейшее управление берём на себя. Всем спасибо!

— Как там матушка-Земля? Не поблекла?

Помехи в эфире.

— Она прекрасна!

— Разве ты видишь?

— Я чувствую… здесь, под ямочкой.

КНИГА ВТОРАЯ

Противстояние.

1.

Из сообщений, принятых ЦУП с орбиты Юпитера.

«Не знаю, когда именно всё началось… Возможно, в тот самый момент, как мы рискнули сунуться под землю. Или когда пропал Шнырь. А может, ещё раньше, со знакомства с Колькой. Так или иначе, но не случись тогда всего этого ужаса, как мне кажется, окружающая нас действительность выглядела бы немного иначе. Я не могу с уверенностью сказать, что именно было бы не так. Вполне возможно, сейчас на мне была бы одета обычная рубашка, а вовсе не комбинезон космонавта — и только. А может… А может… Может это всё и впрямь бред. Но разве не может чёрствая человеческая логика хотя бы на миг пропустить внутрь себя частичку чего-то невероятного? Сказку… Фантазию… Вымысел… Или всё тот же бред. Что изменится в этом случае? Как мы узнаем, чего опасаться в первую очередь? Всяк в праве думать, как хочет. Вопрос только в том, захочет ли хоть кто-нибудь разбираться в окружающем себя мире, задавшись целью познания истины? Ведь для начала придётся капнуть внутрь самого себя. Готовы ли мы к этому? Не сойдём ли с ума, оказавшись наедине с собственной сущностью? Ведь многие из нас пришли с одной лишь целью: открыть двери Тьме. Просто пока они не знают этого.

Да, наш мир закрыт. Он логичен и пуст. Из него невозможно бежать, как и попасть внутрь извне. Нет, это ещё не клетка. Это что-то другое. Но, тем не менее, мы взаперти. Нам дарованы жизнь, константы, незыблемые законы, возможность самовоспроизводиться — что-то защищает нас от посягательств извне, а что-то, наоборот, существует с той лишь целью, чтобы даже в случае свершения самого страшного сценария, воплощённого самим человечеством, наш мир рано или поздно, сам по себе, рухнул бы в тартар — такова программа, нацеленная…

На что?

На что направлен алгоритм, определяющий судьбу человечества? Дабы навязать потустороннюю волю? Или создать вариантность событий? Может, чтобы кто-нибудь многорукий сделал ставку на тот или иной исход?.. Вариантов — уйма. Но самое страшное, что данная структура мироустройства нам нравится. Хотя так и задумано. Добро, религия, свет — всё это вызывает положительные эмоции. Вызывает восхищение. Хотя на деле и является ярким примером выработки стимула. Ведь даже лабораторная крыса пойдёт на многое за кусочек вожделенного сыра, или за бинарную вспышку, что приведёт её в родную клетку.

Смысл, всех этих хитросплетений?

Давно уже известно, что Они среди нас. Они просто живут, советуют, учат. Они ни чем не отличны от нас, потому что это и есть Мы сами. Да, всё это выглядит как бред, но с чего-то нужно начать. Начнём с того, что зло — это мы сами (не нужно прикрываться любовью и детьми, как в своё время делали фашисты; дети рано или поздно взрослеют, а любовь деградирует в привычку)».

Выписка из энциклопедии.

Привычка — сложившийся способ поведения, осуществление которого в определённой ситуации приобретает для индивида характер потребности, которая побуждает совершать какие-нибудь действия или поступки. Последние, как правило, имеют приятный действенный тон, так как являются «усвоенными» и совершаются автоматически, без каких либо усилий.

Любовь — одно из чувств, свойственных человеку. Проявляется как привязанность к другому человеку или объекту. Сопровождается чувством глубокой симпатии.

Любовь с точки зрения нейробиологи — дофаминэргическая целеполагающая мотивация к формированию парных связей.

Дофамин — нейромедиатор, вырабатываемый в мозгу людей и животных. Является одним из химических факторов внутреннего подкрепления и служит важной частью «системы поощрения» мозга, поскольку вызывает чувство удовольствия, чем влияет на процессы мотивации и обучения.

Целеполагание — процесс выбора одной или нескольких целей с установлением параметров допустимых отклонений для управления процессом осуществления идеи. Часто понимается, как практическое осмысление своей деятельности человеком с точки зрения формирования целей и их реализации наиболее экономичными средствами, как эффективное управление временным ресурсом, обусловленным повседневной деятельностью. Первичная фаза управления, предусматривающая постановку генеральной цели и совокупности целей в соответствии с назначением (миссией) системы, стратегическими установками и характером решаемых задач.

Мотивация — побуждение к действию; динамический процесс психофизиологического плана, управляющий поведением человека, определяющий его направленность, организованность, активность и устойчивость.

Ребёнок — человек от рождения до конца пубертатного периода.

Пубертатный период — процесс изменений в организме подростка, вследствие которых он становится взрослым и способным к продолжению рода…

«Так что же именно движет нами после того, как проходит детство?

Откуда оно приходит?

Как давно это началось?

Результатом чего является?

Какую цель преследует?

И чем именно закончится?

…Пока у меня есть всего один ответ на глобальный вопрос, «что есть человек?»

Человек — это зверь, которого кто-то безумный наделил самосознанием. Но этот кто-то, — каким бы сверхразвитым он не был — ничего не знал о душе, что выступила в роли катализатора.

Возможно, это и есть Божий промысел».

2.

На следующий день Яська заболел. С утра даже немного подташнивало, но недолго. В обед бабушка принесла бокал молока и холодный компресс, однако увидев Яську, тут же передумала. Вышла из комнаты, а когда вернулась, в одной её руке оказался холодный градусник, а в другой — толстая книжка с ужасным названием «Народный целитель». Яська сглотнул и попытался придать лицу жалостливое выражение — не прокатило. Бабушка заставила сунуть градусник подмышку, а сама уселась на стул возле кровати. Яська поморщился от колкого холода, но сделал всё как велено — градусник подмышку, нос под одеяло, взгляд на потолок.

— Ничего не хочешь мне сказать? — спросила бабушка, перелистывая страницы жуткой книги.

Яська притих.

— Ну?.. — повторила бабушка. — Я вся во внимании.

Яська мотнул головой. Поморщился от боли — такое ощущение, что пока он спал, кто-то злобный засунул в голову горсть гвоздей, и те теперь тыкались острыми концами во что ни попадя, чиня нестерпимую боль!

Бабушка оторвалась от страниц.

— Я так понимаю, молодой человек, что когда кто-нибудь является домой ни свет, ни заря, да ещё бог весть в каком состоянии, то у него на то должны быть веские причины. Или я не права?

Яська хотел просто кивнуть, но тут же вспомнил про гвозди и лишь вздохнул. С присвистом, как настоящий ребёнок.

«Будто сейчас разревусь, ей богу!»

Бабушка разочарованно вздохнула.

— Если я тебе не указ, так хоть о родителях своих подумай. Ведь знаю же, где вас шельма нелёгкая носила! На противоположный берег наверняка бегали, собачонку искать, к иродам этим проклятым! Прости господи! — Бабушка перекрестилась. — Добром всё это не кончится. Помяни моё слово. И пообещай, что больше духу твоего на той стороне речки не будет!

Яська сжался: что же делать?! Конечно, можно пообещать, только вот… Яська не был окончательно уверен — даже после всего произошедшего, — что больше не придётся побывать в том странном месте, откуда они спаслись столь невероятным образом. Кладбище манило своей неразгаданной тайной! Увлекало, шибче бездны под мостом! Связывало по рукам и ногам, подчиняло волю! Невозможно этого объяснить. Нужно просто быть ребенком и только! Тогда всё встанет на свои места, и ничто больше не будет казаться странным. Это взрослые то и дело ссылаются на непонятки. Они постоянно ни во что не верят, сразу же пытаются придумать какое-никакое объяснение, на худой конец, просто найти элементарную отговорку, а когда не выходит и этого — ссылаются на воображение. Но мы-то с вами знаем, что ни о каком воображении и речи не идёт!

«Вот только, как быть с обещанием?»

Яська принялся извиваться, точно пойманный уж.

— Ба, а ба, ты только маме с папой ничего не говори, ладно?

Бабушка всплеснула руками, чуть было не выронив книгу.

— Ишь ты, какой деятель выискался! Ты тут пол ночи места себе не находишь, пока он там со своими дружками всё в игры играется, а потом ещё, будь добра, от заслуженного нагоняя его отгороди! Как это понимать, молодой человек? Ведь в грех ввести пытаетесь на старости-то лет!

— Да ну! — Яська зарделся ярче свеклы. — Я же не прошу солгать. Просто не говори, что я домой под утро пришёл. И где был, тоже не говори.

Бабушка покачала головой.

— Ох, и трудно же с тобой. И как только родители справляются… Не ребёнок, а бесёнок самый настоящий, прости господи!

Яська виновато улыбнулся.

— Ладно, так и быть, не скажу, — оттаяла бабушка. — Нечего им там средь лета изводиться, — но сама проконтролирую, будь уверен! Давай градусник.

Яська выдохнул — про обещание забыто. Надолго ли? Он послушно протянул градусник.

— Только этого нам и не хватало! — Бабушка повертела градусник в пальцах, снова глянула на шкалу, словно в надежде, что та изменит первоначальное значение, затем коснулась Яськиного лба.

— Много, да?

— Не мало, сударь. И всё ваше, — Бабушка встала. — От горчичников вы, конечно, сегодня отвертелись, как и от много другого, мало приятного… Ну да ладно, что-нибудь придумаем. А вы пока под одеяло, и чтобы носа не высовывали!

Яська сонно кивнул.

— Ба, если Колька придёт, можно мне с ним повидаться?

Бабушка упёрла руки в бока.

— Какой ещё Колька? Никаких Колек и игр пока полностью не поправишься! И лицо попроще, а то будто калины горсть проглотил!

Яська сделался мрачнее тучи: вот вам и на орехи за вчерашнее. Однако делать было нечего, и без того повезло, что бабушка так легко согласилась записаться в сообщники, плюс ко всему, не пошла на поводу у собственных принципов с так и не прозвучавшим Яськиным обещанием.

Яська задумался.

В голове было много всего. Особенно относительно случившегося под землёй и страшного кладбища под бордовым небом. Куда они попали, что видели, видели ли вообще? Яська откинул одеяло. Подтянул правую голень к самому носу. Вот оно! Бордовая пипка, точь-в-точь на том самом месте, за которое цапнула противная козявка!

Яська поморщился, вспоминая жуткое «Ясь, а Ясь»… Опустил ногу, вновь скользнул под одеяло. Попытался припомнить вчерашние события в хронологическом порядке.

Вначале всё вроде бы логично: посиделки на крыше, сладкая земляника, путь к речке, овраг, потом эта странная пещера и… Яську всего передёрнуло. Вот тут-то всё и началось! Ну не мог глиняный ход завести в такую даль! Тем более, если бы по ту сторону туннеля и впрямь водилась увиденная нежить, то она давным-давно бы прорвалась в наш мир и уж если бы не подчинила его себе целиком, так что заметно подкорректировало бы некоторые моменты — это вне всяких сомнений!

Яська помотал непутёвой головой, в надежде избавиться от навеянного воспоминаниями ужаса. Шиш! Твари так никуда и не делись, словно были такими же реальными, как и мир за окном. Хотя… Что, если частью именно этого — реального — мира они и являлись? Как являлся сам Яська, его друзья, родители, близкие. Ведь враги и недоброжелатели приходят вовсе не из других миров. Они живут обособленно где-то поблизости — в доме напротив, в соседнем подъёзде или и вовсе за стеной! — изредка выползая на твою тропу, для того чтобы сеять свои мерзкие козни. И никуда от этого не деться! Да, можно бежать. Но вот только куда? Мир — он, конечно, большой. Возможно, что от частички зла убежать и удастся, но только где гарантии, что там, в другом месте, не окажется своей собственной злюки? Гарантий — никаких. Потому что зло — повсюду! Оно сосуществует вместе с нами, как бы обозначая некое противостояние. Пока баланс сил незыблем — всё хорошо. Не сказать, чтобы замечательно, но, по крайней мере, подчинено общепринятому порядку и не выходит за рамки рациональности. Но вот как только баланс смещается в ту или иную сторону, происходит что-то ужасное. И не важно, чего именно становится больше — света или тьмы, — повседневный ритм рушится и в том, и в другом случае, обозначая начало перемен. Так и вчера: до того момента, как Яська с друзьями не попал в странную пещеру всё оставалось на своих местах — баланс сил нарушен не был. Теперь же, знания принесли страх, а последний ловко переиначил жизненный цикл, сместив приоритеты с обозначенных мест. Мир изменился. Что-то теперь будет?..

А, может, ничего и не было?

Яська вздрогнул. Снова поджал пятки под себя. Ощупал свежий укус. Ага, как же! Тогда это что, если не свидетельство очевидного?! Но, вдруг, он и впрямь настолько сильно приложился головой, когда лез в узкий ход, что всё остальное оказалось проделками отбитого воображения? Ведь кажется, была даже кровь… Яська ощупал голову. Вроде цела: ни шишек, ни синяков. И нос в порядке — если бы удар оказался настолько сильным, на его месте сияла бы слива. Странно… Выходит, удар тут ни при чём. Тогда что же при чём?

Яська почесал затылок.

«Почему же ни Колька ни Тимка ничего не почувствовали? Ведь что-то было! Тогда, в самом начале. Не мог же я просто так споткнуться, да ещё в придачу полететь, будто подбитый самолёт!»

Яська удручённо вздохнул. Странностей было навалом — впору садиться и думать ночь напролёт! Но с чего же начать?

«А что если они просто мне соврали?!»

«Соврали тебе? Это ещё зачем?»

«А затем! Не поняли, не поверили, испугались — вот и весь сказ! Ведь и впрямь, куда проще поступить так, как на протяжении всей своей жизни поступают взрослые! Отмахнуться от странности, списав ту на больное воображение — и дел-то!»

«Думаешь, Колька и Тимка были способны мыслить настолько глубоко?»

«А чего тут мыслить? Возможно, они и понять-то толком ничего не успели!»

«А сам-то ты хоть что-нибудь понял?»

«Я понял, что что-то произошло! Понял и не побоялся этого признать! А вот если бы это поняли и признали Колька и Тимка, тогда, скорее всего, тайна не оказалась бы настолько запутанной!»

«Ой, ли…»

«Именно так! Ведь это всё — тот самый страх. Это именно он путает следы, в надежде… На что?..»

«В надежде на то, что вы сунетесь туда снова! Разве не ясно, дурья твоя башка?!»

Яська чуть было не полетел вниз головой с кровати. Последняя мысль была не его — по крайней мере, это первое, что пришло на ум! Она словно прилетела издалека, долго носилась вокруг дома, прислушиваясь к внутренней полемики Яськиного подсознания, после чего уловила момент и протиснулась в щель!

Яська почувствовал, как шевелятся на затылке волосы.

В такт скрипнули половицы… качнулись шторки… что-то мелькнуло за окном…

Яська не выдержал и нырнул с головой под одеяло. Свернулся в клубок, поджал ноги и руки, задержал дыхание. В голове было пусто. Такое ощущение, мысли и сами испугались последней фразы, что явилась отголоском пережитого ужаса.

Яська стиснул зубы и прокрутил её заново:

«В надежде на то, что вы сунетесь туда снова, разве не ясно, дурья твоя башка!»

Жуть! Самая настоящая жуть, от которой впору сойти с ума! Значит всё и впрямь серьёзно. Намного серьёзнее, чем казалось изначально!

«Ведь твари нас видели, по крайней мере, чуяли. Да какая разница! Главное, что теперь они знают про нас, а возможно, знают не только они! Ведь мало ли чего ещё может водиться во тьме, не смотря на то, что взрослые изо дня в день утверждают, будто чудовищ не существует. То-то и оно: почём им знать, когда ничего не видно? Если только и сами взрослые не являются частью чего-то потустороннего».

Яська ещё долго размышлял на счёт всего случившегося, пока не уснул. Хотя это было сложно назвать обыкновенным сном. Скорее бред, на фоне высокой температуры, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Под одеялом было душно, и Яське казалось, что перепончатокрылые его всё же настигли, обвили своими длиннющими хвостами и теперь уволакивают на ту сторону… откуда уже выглядывают слепые головы, шипя и брызжа вязкой слюной. В конце концов, пришёл кто-то неимоверно большой. Он замер за спиной, отбрасывая кособокую тень. Яська не знал, кто именно это был. Зато он был уверен в другом: это был тот, кто вывел их с ужасного кладбища. И он был не человек.

3.

Вечером сделалось совсем невмоготу. Было больно глотать и разговаривать. Бабушка заставила Яську показать ей горло. Яська показал, на что бабушка всплеснула руками и принялась причитать: мол, за что ей такое наказание в лице непутёвого внука!

Яська лишь молча сполз по подушке, понимая, что ничего доброго установленный диагноз ему не сулит. И точно, спустя пару минут бабушка возникла на пороге с чашкой чего-то дурно пахнущего и с явным намерением впихнуть это самое дурно пахнущее в собственного внука. Яська поморщился, но сил не было даже на то, чтобы элементарно вредничать. Да даже если бы и были, озвучить собственное мнение он всё равно вряд ли бы смог — гланды превратились в лютых врагов, что чинили нестерпимую боль! К тому же и в голове пересыпались остатки утренних гвоздей.

Варево оказалось растопленным сливочным маслом, и, неудивительно, что Яську стошнило уже на первом глотке. Бабушка снова принялась «охать» и «ахать», а Яська лишь пожал плечами, после чего притворился спящим — уж лучше так, а иначе заставят пить что-нибудь ещё, о чём кто-то скверный и бездушный не преминул написать в самой непутёвой книжке на свете!

Яська припомнил, как однажды мама так же решилась воспользоваться дельным — уж никак не мудрым — советом из «Народного целителя». Он тогда «вздумал» поболеть обычным насморком — так это, для разнообразия, — однако не рассчитал сил, и чуть было не «свалился» с гайморитом. Вот тут-то мама — то ли от нечего делать, то ли из-за того, что так долго ехала вызванная «скорая», — попыталась закапать хнычущему сыну в нос луковый сок — якобы это верное средство от соплей и гайморита. Естественно, всё делалось в отчаянной спешке, на бегу, как потом выразился папа, «экспромтом». Что это за слово такое Яська не знал до сих пор — однако ввиду всего случившегося, он заодно возненавидел и этот, вроде бы не имеющий ничего общего со всем остальным «экспромт». А вышло так, что в пылу врачевания, мама не дочитала печатный текст до конца — с мамами так частенько бывает, особенно когда они пекутся за здоровье собственного чада. Так вот. Мама не дочитала самого главного: что луковицу предварительно следует отварить, а уж потом давить сок и закапывать в нос. Закапала как есть, предварительно подогрев корнеплод на крышке кастрюли. Яська и не подозревал, что малыши вроде него могут бегать по потолку и стенам… Оказывается, могут. Стоит только родителям на миг почувствовать себя врачами, как случается много всего, что на первый взгляд, кажется несбыточным и маловероятным. Так-то.

Яська снова отключился. Точнее провалился в очередное царство ужаса. Снова била переездная сигнализация, предупреждая о появлении поезда. Яська стоял посреди колеи и смотрел вдаль, на зелёный пригорок и распрастёршуюся над ним небесную лазурь. Он не мог объяснить, почему ждал поезд именно с этой стороны. Хотя во снах всегда так: в смысле, редко когда подчинено трезвой логике и общепринятым нормам. На то он и сон, чтобы переворачивать всё с ног на голову, запутывать или просто пугать.

Сигнализация продолжала звонить, а поезда всё не было. Яська изнывал от нетерпения, но ничего не мог поделать. Он так же не мог сказать, зачем ему нужен именно этот поезд. Чего в нём такого особенного? Поезд как поезд: стальной, блестящий, стремительный. Хотя в вагоне может кто-то ехать к нему, к Яське. Например, какой-нибудь знакомый, дальний родственник или просто друг. Просто друг… Ну, конечно же! Это наверняка Колька или Тимка! А то и вместе! Они спешат к нему, чтобы признаться: «Яська, мы это тоже почувствовали, просто испугались и не знали, как быть! А потому всё отрицали».

Яська от радости аж подпрыгнул… и чуть было не полетел вниз головой! Он с трудом сохранил равновесие и глянул вниз. По телу сразу же пронёсся нездоровый холодок, в груди застучало сердце, закололо кончики пальцев на руках и ногах. Яська увидел на правой ноге металлическую скобу. От скобы тянулась цепь, толстая, почти якорная. Звенья походили на пересытившихся слизней, что попадали прямо на месте кормежки, не в силах отползти в сторону. Противоположный конец цепи увенчивал небольшой хомутик с амбарным замком.

Яська понял, что прикован к рельсам, а тот самый поезд, что он ожидает с таким нетерпением, скорее всего, окажется последним поездом в его жизни!

За зелёным пригорком прозвучал первый гудок.

Яська почувствовал в ногах дрожь. Это была даже не дрожь, а что-то ещё… Какой-то полнейший упадок сил, словно в ягодицы вкололи слоновью дозу анестезии. Яська заставил себя стоять на ногах, вытянул шею, прислушался.

«Вот ведь балбес! — пронеслось в пустой голове. — Про самое главное-то забыл!»

Яська бухнулся на колени, припал ухом к прохладному металлу — если идёт поезд, должен быть перестук! Таким приёмом пользовались ещё в середине девятнадцатого века, когда поезда только-только появились — Яська сам по телику видел! Ведь металл намного плотнее воздуха, а значит, вибрации внутри него распространяться намного проще, по ниточкам и ячейкам кристаллической решётки.

Яська долго слушал — ему показалось, целую вечность! Ничего. А недобрый гудок звучал всё ближе.

Яська поднялся на ноги. Снова воззрился на пригорок, из-за которого выгнулась лента железной дороги. Страх немного отступил, но тревога так никуда и не делась: ещё бы, каково оказаться вот так, заживо прикованным к рельсам, тем более, уверенным в том, что из-за пригорка вот-вот выскочит стремительный поезд?!

Яська проглотил страх — чего же это он просто так теряет драгоценные секунды? Рано или поздно, поезд непременно пойдёт — ведь не так просто всё затевалось! Какой-никакой смысл быть должен, причём, ох как не хочется сводить этот самый смысл к наиболее очевидному.

Яська ухватился обеими руками за замок, попытался открыть. Когда не получилось и с десятой попытки, принялся просто стучать проклятой железякой об рельс. Цепь самодовольно громыхала в такт движениям: грым-грым, грым-грым, грым-грым… Яське сделалось обидно: такое ощущение, что та просто над ним посмеивается. Он размахнулся и пульнул замок с насыпи, точно метатель ядра свой снаряд. Замок тут же скрылся с глаз долой в разросшейся по обочинам лебеде. Яська присвистнул: ну и свалял же он дурака! Оказывается, цепь намного длиннее, нежели ему показалось, так что можно запросто отойти в сторону, не боясь оказаться зацепленным. Но вот только смысл?

Последний снова казался утерянным, и Яська окончательно сник. Даже собственные сны и те уже против него! Ну и как со всем этим быть? Остаётся только смириться и жить дальше под гнётом неизвестности. Как бы ни было обидно и жутко. Яська вздохнул. Залез в лебеду, принялся на ощупь искать замок, не совсем понимая, зачем тот ему нужно, — уверенность, что всё происходящее является элементом сна, по-прежнему не покидала его. Это и было самым странным, но именно тогда Яська не придал чувствам особого значения.

Вновь прозвучал гудок.

Яська стремительно обернулся. По рельсам неспешно катилась вагонетка; она побрякивала на стыках, словно детская погремушка, и изредка скрипела ржавым тормозом. На заднем борту восседал великан — тот самый, что стоял во вчерашнем «кошмаре» рядом с Тимкой, положив руку девочке на плечо. Его лицо было скрыто под жуткой маской с нарисованными глазами и клювом вороны. Высокий лоб укрывали поля шляпы.

Яська сглотнул подступивший к горлу ком. Попытался отступить, но только ещё основательнее запутался в лебеде и полетел в непроходимые заросли. Колени пронзила нестерпимая боль, да так что даже слёзы выступили. Яська взвыл, вытянул из-под ног опостылевший замок: вот ведь гад этакий, сначала свяжет по рукам и ногам, а потом ещё замучить так и норовит!

Вагонетка, тем временем, не спеша, катилась вдоль насыпи. Незнакомец привстал и наблюдал за Яськиными метаниями, склонив голову на бок. На нём был надет серый плащ, подпоясанный портупеей. Через плечо шёл кожаный патронташ, усеянный блестящими клёпками в форме миниатюрных звёзд с витиеватыми лучиками. Правда, вместо патронов из гнёзд выглядывали не то ампулы, не то пробирки с мутноватой жидкостью внутри. В правой руке человек сжимал что-то вроде серпа, только с более длинной ручкой и кротким лезвием, похожим на полумесяц.

Яська призадумался. Ещё раз глянул на маску — где-то он уже видел нечто подобное… Но вот только где и когда?

Пока Яська безуспешно сражался с лебедой и мыслями, вагонетка поравнялась с ним и замерла. Незнакомец еле заметно качнулся вперёд, по инерции. Однако тут же вернулся в прежнюю позу с чуть отведёнными назад плечами и выпяченной вперёд грудью — так стоят в шеренге или колонне по стойке «смирно». Левая рука осталась за спиной; Яська вытянул шею, в попытке заглянуть за плечи незнакомца. Тот усмехнулся и, без тени смущения, продемонстрировал левую кисть. В ней была зажата толстая книжка, размером с отрывной настенный календарь. Измятые страницы топорщились в разные стороны, точно перья всклокоченного какаду, но, не смотря ни на что, продолжали хранить верность старенькому переплёту.

Яська смущённо потупил взор. Переступил с ноги на ногу. Потёр носком кеды зудящую пипку.

Незнакомец опёрся о борт, легко перекинул через него ноги, обутые в кирзачи, и вознёсся в небеса рядом с поникшим от страха Яськой. Он и впрямь был огромен, как баскетболист из телика, — метра два, если не больше! Яська так и замер с открытым ртом, не зная, что делать: то ли орать во всю глотку, в надежде, что его всё же кто-нибудь услышит и поспешит на помощь; то ли бежать сломя голову прочь; то ли просто смириться с участью и ждать, когда закончится отмеренный судьбой срок. Однако на деле не вышло ни того, ни другого, ни третьего — Яська просто не успел осмыслить все варианты и придти к чему-то одному. А незнакомец откашлялся и заговорил ровным баритоном, каким обычно в фильмах разговаривают немногословные шпионы в возрасте:

— Я тебя знаю. Ты — Яська. Внук Анны Григорьевны. Хм… Признаться честно, не ожидал снова увидеть тебя здесь. Тем более, так скоро.

Яська вконец оторопел. Он открыл рот, чтобы ответить, но так ничего и не сказал, лишь промычал, будто голодный телёнок, в надежде, что над ним всё же смилостивятся.

Незнакомец никак не отреагировал на Яськино замешательство.

— Это ведь ты их провёл. Своих друзей. Без тебя, они бы не смогли «заплыть» так далеко. Однако теперь вам всем нужно быть осторожными. Старайся, по возможности, не путешествовать в одиночку. Сны неимоверно опасны. Хотя это и не сны вовсе, как может показаться на первый взгляд. Ведь тебе показалось, не так ли?

Незнакомец умолк. Нацелил свой клюв на Яськины веснушки.

Яська помотал головой. Затем кое-как прочистил горло и пробормотал, толком и не понимая, что такое говорит:

— Кто вы такой? Откуда вы меня знаете?

— Я знаю всех, — без тени самодовольства ответил незнакомец. — Я так давно живу среди вас, что выучил имя каждого отдельно взятого человека.

— Вот ещё… Это же невозможно.

— Многое возможно, поверь. Просто для того, чтобы свершилось что-то, на первый взгляд несбыточное, необходимо соблюсти определённые условия — поверить. Тогда-то всё непременно получится.

Яська снова завертел головой.

— Причём тут условия? Ведь людей больше семи миллиардов! Тем более, каждый час кто-то рождается или умирает. Простите, но я вам не верю. Кто вы?

Незнакомец ответил без заминки:

— Тебе сложно поверить, а мне не так-то просто объяснить. Тем более, я никогда и ни с кем не беседовал на данную тему. Ты первый человек, что повстречался на моём пути именно здесь. Скажем, я Доктор.

— Доктор? И кого же вы лечите?

Незнакомец немного помолчал. Потом сказал:

— Планету. В частности, я контролирую баланс сил в окружающем вас мире.

— И зачем же контролировать этот баланс?

— Чтобы в организме не завёлся паразит, — Доктор сдвинул рукав плаща и глянул на наручные часы. — Время ещё есть, поэтому, так и быть, объясню. Смотри, в твоём мире существует множество разнообразных аппаратов и механизмов. Сложных и не очень; используемых в определённых условиях и, напротив, довольно неприхотливых к внешним факторам. Требующих пристального внимания или работающих в автоматическом режиме. Некоторые устройства, даже при поломке, не несут угрозы жизни, а есть такие, которые, наоборот, способны в случае отсутствия контроля со стороны, разрушать целые миры. Понимаешь?

Яська пожал плечами.

— А смысл?

— А смысл заключается в том, что за всеми этими устройствами, вне зависимости от их сложности и назначения, необходимо присматривать — так сказать, контролировать порождаемые ими процессы, чтобы те, со временем, не переросли в хаос, что не несёт никакой пользы, а напротив, может причинить лишь вред. Только представь, что может случиться, если пилот самолёта утратит бдительность при посадке… Или оператор атомной станции не уследит за реакцией синтеза тяжёлых ядер… А человек, придумавший «чёрную дыру», вдруг ни с того ни с сего решится «покормить» своё детище в целях эксперимента… Как ты думаешь, что может произойти во всех этих случаях?

Яська задумался.

— Наверное, умрут люди…

Доктор вздохнул.

— Люди умрут и без того. Куда страшнее то, что случится с реальностью в целом. Произойдёт, так называемый, дисбаланс сил. Видишь ли — как бы тебе проще объяснить? — на данный момент, твой мир жив лишь по счастливому стечению обстоятельств, не будь которых, всё было бы иначе.

— Простите, но я вас совсем не понимаю.

Доктор кивнул.

— Да, это сложно понять, особенно в твоём возрасте, но именно ребёнок в состоянии поверить — взрослые для нас потеряны.

— Почему?

— Видишь ли, взрослые закинулись не той целью. Они пошли на поводу у лжепророков. Они попросту запутались. Так или иначе, каждый новый, спровоцированный ими же самими скачёк в науке — лишь приближает неизбежное. А особенно страшны изобретения, которые переиначивают устоявшуюся физику.

— Разве есть такие?

— Есть. И именно они рушат установленные «печати».

— Что за печати?

— В твоём мире — это законы и константы. Они — незыблемы. Правда, лишь до поры до времени. Важно уяснить одно: не стоит пытаться преодолеть этот мир, как не стоит пытаться придумать заново велосипед, — так кажется, гласит одна из ваших пословиц.

Яська кивнул — да, он слышал такую.

— А что же может случиться?

— В погоне за одной отдельно взятой величиной, человек может ослепнуть. Многие уже лишились зрения в попытке завладеть сокровенной мечтой, однако самое страшное заключается в том, что это мало кого останавливает. А ослепшего человека очень трудно сдержать, особенно когда внутри него поселяются Они… — Доктор посмотрел на свой серп. — В конце Пути «печатей» не остаётся, как не остаётся и законов ими подкрепляемых. В этом случае, со звёзд спускается Тьма, и Те, что населяют Её.

Яська почувствовал, как внутри у него всё леденеет.

— Так где же мы были? Это ведь вы нас вывезли?

Доктор кивнул, но так, словно всё произошедшее было в порядке вещей.

— Да, вчера я зашёл на «погост» совершенно случайно. Потерял гвоздодёр. Один из твоих друзей его подобрал.

— Колька!

— Да, он. Нужно заметить, что именно это вас и спасло. Не уверен, что вам удалось бы бежать самостоятельно. Хотя… Чем чёрт не шутит, — ведь вы говорите и так. Возможно, ты смог бы выбраться и сам. Как и удалось бы спасти друзей. Вопрос лишь в том, хватило бы у тебя стремления и веры.

— Так где же мы были?

— Это был другой мир. В нём нет больше света, как не осталось и жизни. Не стоит «плыть» туда снова. Всё произошедшее — случайность. Вас просто засыпало под землёй. Ты испугался. Ни сколько за себя, сколько за друзей. Страх создал дисбаланс и способствовал открытию шлюза. Повторюсь, не стоит с этим шутить. Особенно во снах. Когда ты «плывёшь», исходный шлюз открыт и через него в мир живых может проникнуть всё что угодно. Сны нужно контролировать, иначе…

— Но почему я?! — не сдержался Яська.

За пригорком отчётливо прозвучал сигнал.

— Вот, — Доктор беспокойно оглянулся. — Они уже рядом.

Яська вытянул шею, но ничего не увидел.

Доктор подошёл к вагонетке, достал со дна тот самый гвоздодёр, каким Колька отмахивался от тварей, вернулся к Яське и, без видимых усилий, сломал замок — так, словно делал это каждый божий день.

— Возвращайся домой и постарайся набраться сил. Они знают про Путь, а это значит одно: вас будут поджидать, как подкараулили только что тебя. Это был показательный урок, — Доктор положил руку на плечо Яськи. — Прости, малыш, но так как было, уже не станет — это крест. Главное, не позволяй Им добраться до друзей, иначе всё рухнет. В первую очередь, для тебя.

Доктор откинул цепь прочь, подошёл к вагонетке, перекинул ногу через борт.

Яська ринулся следом, не понимая, что такое делает.

— Подождите! Но как же вы сами? Как вы всему этому противостоите в одиночку?!

Доктор обернулся.

— А кто сказал, что я один? Миллиарды лун назад, когда в сердцах людей поселилась бездна, со звёзд спустилось много таких как я. Тогда никто не знал, что это билет в один конец. Мы понятия не имели, навстречу чему движемся. Оказалось…

Из-за пригорка показалась струйка чёрного дыма.

Доктор сверкнул глазами.

— Прячься! Сегодня Они едут за мной, так что у тебя есть шанс вернуться, — и, не дожидаясь Яськиного ответа, Доктор покатил прочь. Нет, он не боялся, того кто ехал следом — даже ни разу не оглянулся, — хотя… Возможно, он просто привык, ведь всё началось давным-давно.

«А что началось?»

— Противостояние Света и Тьмы, после того, как вспыхнула первая Звезда!

Яська ничком повалился наземь, в стебли дурманящей лебеды.

Из-за пригорка выскочило нечто. Длинное, суставчатое, с рогатой головой, будто у жука-носорога, и атрофированными крылышками за спиной. Яська смотрел, как стремительно мелькают многочисленные ножки, и силился не закричать от страха. Подвижные усики существа сновали по колее, безошибочно определяя маршрут. Фасеточные глаза излучали синеватую муть. Из многочисленных нательных пор вырывались клубы удушливого дыма.

Существо разинуло пасть и завизжало.

Яська зажал рот двумя руками, попутно силясь проглотить страх и совладать с непослушными конечностями. Веки нестерпимо жгло, а где-то под самой ложечкой нарастала самая настоящая паника — только утрать над собой контроль, как ноги тут же понесут прочь! Так и никак иначе! Яська вжался в землю. А существо оказалось вовсе не насекомым. Оно неслось вдоль колеи, и Яська видел сквозь приоткрытые поры кипящую внутри создания жизнь! Там царило адское пекло, в котором копошились чёрные козявки. Они злобно верещали, то и дело нападали друг на друга, разбрызгивая вязкую слизь. Капли разлетались в разные стороны, вспыхивали ярким пламенем, будто смола, отчего само существо — или механизм??? — издавало жуткий вой. Из пор вырывались очередные клубы дыма, а вся конструкция неслась дальше, шипя и булькая, точно капля воды на раскаленной сковороде.

Яська лежал в лебеде, страшась даже пошевелиться, и желал одного: поскорее «всплыть».

4.

К ужину Яська уже толком не помнил привидевшийся в бреду кошмар… а может ужас. Бабушка напоила его пряным отваром и укутала в одеяла, в результате чего Яська обильно пропотел. Несмотря на слабость во всём теле, сделалось немного легче. В первую очередь оттого, что в голове забрезжила какая-никакая ясность. Точнее даже не ясность, а пустота, на место которой ничто не претендовало. До этого царили лишь воспалённые мысли, населённые нежитью, что так и норовила прорваться наружу. А от этого неприятно ухало в висках, и болели глаза. Отвар же, такое ощущение, разогнал всю Яськину мракобесию, позволив забыться обычным сном. Поначалу, правда, мешали липкий пот и тяжесть одеял, но и то лишь до поры до времени. Бабушка удовлетворительно кивнула и удалилась за ужином, предварительно сунув Яське подмышку опостылевший градусник. От последнего по телу разлилась противная дрожь. Однако не успела она достигнуть и Яськиных пяток, как тот уже снова спал.

На этот раз вместо всякой гадости на одной ноге прискакала Тимка. Над её головой что-то стремительно мелькало, порождая громкий свист. Яська присмотрелся тщательнее — скакалка, ну конечно!

Тимка замерла. Улыбнулась. Протянула прыгалки.

Яська глянул на диковину.

— Я не умею.

— А ты попробуй. Главное верить, что получится, и не бояться! — Тимка улыбалась не прекращая.

Яська смутился.

«Ну вот, теперь Тимка подумает, что я какой-нибудь трус. Ведь она не видела, как я летал на тарзанке или заманивал в ловушку стрижа. И кошмары тоже не видела».

Тимка наклонила голову набок, как любопытная синичка.

— Ну чего ты? Не стесняйся, я же тоже не сразу научилась!

Яська прищурился — и правда не догадывается или специально на нерешительность намекает, чтобы он, чего доброго, не обиделся?

Тимка добродушно мигнула.

Яська протянул руку.

— Ну, ладно, попробую. Только, чур, не смеяться!

Тимка запрыгала на одной ноге, захлопала в ладоши, снова улыбнулась.

— Нет, ты что, разве я пересмешница, какая? Видел бы ты меня в первый раз — все коленки порасшибала! А когда обруч училась крутить и вовсе… Вот, — она расстегнула пуговицу в районе талии и без тени смущения продемонстрировала застывшему Яське исцарапанный бок, — угол не заметила!

Это был сон, и Яська просто кивнул. Он повертел в руках прыгалки, расправил, пару раз перекинул через голову: туда — обратно. Затем примерился и попытался выдать серию прыжков. Естественно, ничего не вышло: прыгалки зацепились за правое ухо, потом прошлись по волосам и повисли холодной макарониной на плечах — Яська даже толком и не понял, что случилось.

Тимка молча наблюдала.

Яська снова расправил прыгалки, неуверенно потоптался на месте, повторил неудавшуюся попытку — тщетно, словно сглазили!

Тимка улыбнулась.

— Ну, чего ты, как бурдюк старый… Смотри, — она подошла к Яське вплотную и ухватилась за прыгалки. — Неужели не чувствуешь, как они поют?

— Поют?

— Ну да! Ты же просто скачешь на одном месте и ничего больше не воспринимаешь.

— А что я должен воспринимать? — Яська почувствовал досаду, словно оказался на уроке перед строгой учительницей, которая пытается втолковать в его бестолковку что-то очевидное, чего он, хоть убей, не может понять самостоятельно.

Тимка быстро определила настроение друга — не стала наседать, отпустила прыгалки, снова улыбнулась.

— Это только на первый взгляд просто — прыгалки и прыгалки. Но на деле всё и впрямь оказывается намного сложнее! Тут нужно не только прыгать и за ручки крутить, нужно ещё уловить «ритм».

— Какой ещё ритм?

— Самый обычный, — кивнула Тимка. — Разве ты ещё не понял, что «ритм» заключен во всём, что нас окружает?

Яська пожал плечами.

— Мы этого ещё не проходили…

— И мы не проходили! — улыбнулась Тимка.

— Тогда откуда ты про него знаешь?

— Потому что это сон, — Тимка наклонилась, сорвала из-под ног ромашку, протянула цветок ничего не понимающему Яське. — На, вот, понюхай.

Яська понюхал — как пластмасса. Нет, даже не пластмасса, а совсем ничего, полнейшая стерильность.

— Не пахнет, — заключил удручённым тоном Яська.

Тимка выхватила цветок.

— Конечно не пахнет, ведь сон не о нём! И не о нём!.. — Тимка подпрыгнула на одной ноге и щёлкнула пальцем по диску низкого солнца — тот откликнулся медным звоном, точно бабушкин таз, подвешенный на гвозде в коридоре.

Яська улыбнулся.

— Здорово, а мне так можно?

— А то! — Тимка подмигнула. — Во снах всё можно! Только это не всем дозволено.

— Почему?

— Не знаю. Я ведь всего лишь девочка из сна про прыгалки, а не учёный.

Яська глянул на Тимку — сейчас она казалась такой знакомой… и, в то же время, отстоящей за сотни тысяч миллиардов километров!

— Но ведь ты так на неё похожа.

— Похожа на кого? — звонко откликнулась то ли Тимка, то ли не Тимка.

— На Тимку.

— Так я и есть Тимка! Разве не узнал?!

Яська развёл руками.

— Поначалу узнал, а потом ты сама сказала, что не Тимка, а всего лишь девочка из сна.

— Да какая разница! Главное, что я здесь. И ты здесь! А вдвоём — мы не одни, к тому же всегда можно поиграть! И не важно, кто на кого похож или не похож! Важно, кого именно видишь во мне ты сам!

— А ты? Кого видишь во мне ты?

Девочка еле заметно вздрогнула.

— Знаешь… Я давно хотела тебе сказать. Мне так жаль, что нам с тобой не удалось попрыгать там, где можно чувствовать… — Она нездорово вздрогнула. — Что я такое несу?..

— Наяву? — Яська опешил. — То есть, в реальности?

Девочка пожала плечами.

— Не знаю… — Она суетливо оглянулась. — Ну, так ты будешь учиться или нет?! Здесь это сделать проще всего. Хотя… Мне кажется, или ты и взаправду не спишь?

— Как же я тогда тебя вижу?

Девочка насупилась. Потом быстро-быстро заговорила:

— Смотри, если не получается прыгать просто так, тогда считай про себя, — она всё же выхватила прыгалки из обмякших пальцев Яськи и принялась ловко скакать, читая по памяти:

— Раз, два, три, четыре,

Кто у нас живёт в квартире?

Папа, мама, брат, сестрёнка,

Кошка Мурка, два котёнка,

Мой щенок, сверчок и я –

Вот и вся моя семья!

Раз, два, три, четыре, пять,

Всех начну считать опять!

Ой!..

Девочка неожиданно споткнулась буквально на ровном месте и растянулась в одуванчиках. Она тут же села, посмотрела сначала на белые цветы, затем на встревоженного Яську. Прошептала вполголоса:

— Кто ты и откуда?

Яська переступил с ноги на ногу.

— Я… Но ведь ты же сказала, что неважно.

Девочка повела оцарапанным плечом. Выпрямилась во весь рост, принялась тереть зелёные от травы коленки.

— Не важно — когда спишь! А когда не спишь… Вот, смотри! — И девочка в отчаянии указала на свои колени. — И цветы пахнут!

— Но ведь так и должно быть! — в отчаянии ляпнул Яська.

— Так не должно быть, — девочка отрицательно покачала головой. — Тут сказка и нет взрослых. Но когда сказка прорастает в реальность — или, наоборот, — в ней тут же появляются взрослые, а тогда… Тогда… — Девочка в отчаянии зажмурилась. — Зачем ты так?..

— Но я ведь не знал! Ты же ничего не говоришь! А я просто мальчик! Откуда мне знать, что вообще тут у вас происходит?!

Девочка вздрогнула.

— Тебе нужно срочно разыскать Его. Только Он может это прекратить! Я не знаю, как всё началось. Как началось именно у тебя! Но тебе нужно снова «уснуть». Обязательно, иначе…

— Иначе — что?

Девочка побледнела.

— Иначе Они придут за тобой, как пришли за мной! Или просто заманят.

— Но кто они?

— Они… — Девочка прислушалась. — Я… я не знаю. Сон не о Них! Зачем ты думаешь?! Прекрати, ну же! Ведь сделалось жарче, запахло ромашками, а ты… Ты так и не научился слышать «ритм». Тебе лучше всё снова забыть. Вернуться на круге…

Яська сглотнул страх — это был снова кошмар!

— Но чем же они так опасны?

Девочка сжалась в комочек.

— Они подыскивают нужный «ритм». Они слушают сердца, точнее души — не знаю, как объяснить точнее. И когда код совпадает, Они являются, чтобы забрать!

— Кто является?

— Они, — девочка зажала уши ладонями. — Пожалуйста, больше ни о чём не спрашивай! Иначе я тоже проснусь! Я не хочу, потому что… потому что… Господи, ведь Они уже приходили за мной!

Девочка опустила руки. Выронила прыгалки. Пошла прочь, волоча ноги и раскачиваясь, словно пьяная.

Яська схватил её за руку. Развернул к себе. Еле устоял на ногах — перед ним застыл манекен. Безвольный взгляд, синие круги под глазами, потрескавшиеся губы, впалые щёки — от прежней девочки-Тимки не осталось и следа. Даже голос, и тот видоизменился. Сделался хриплым и зловещим.

Яська невольно отстранился. А девочка прохрипела:

— Зачем ты меня разбудил? Чего я тебе сделала? Ведь это был мой сон, а ты же его просто разрушил. Разве так поступают с родной… — Она осеклась, но всё же договорила: — Теперь явь установится и тут, потому что и Они уже тут.

— Но как?.. — Яська отступил, силясь совладать с непослушными ногами. — Это ведь и мой сон тоже!

Девочка вздохнула.

— Это уже не сон. Запомни: сказка сохраняется нетронутой только в детских снах! Сны же взрослых — окутаны бездной, навеянной воспоминаниями. Тьмой, которая только и ждёт момента, чтобы сожрать ещё один заблудший мир! А знаешь, что такое мир?

Яська машинально помотал головой.

— Мир — это сознание каждого из нас. Беги же пока Они не завладели твоим миром. Хотя теперь тебе попросту некуда бежать. Да это и глупо. Рано или поздно всё закончится, так же как и тут. Потому что это круг, в который мы сами загнали себя.

Девочка отвернулась и молча побрела навстречу бордовому закату. Солнце раздулось, словно живот беременной женщины, и нависало над головой уродливой блямбой. Пошёл серый снег. Откуда-то издалека донёсся волчий вой.

Яська наклонился. Бесчувственными от страха руками подобрал из увядшей травы прыгалки. Перекинул их за спину. Призадумался.

«Раз, два, три, четыре, кто у нас живёт квартире…»

Первый же прыжок вознёс его в небесную багряность.

Яська открыл глаза. Прислушался. Ничего, кроме размеренного тиканья бабушкиных ходиков в коридоре. В голове — снова вата. Руки и ноги болят. Перед глазами — белые вспышки. Всё тело ощутимо знобит.

«Дело вовсе не в «ритме». Точнее в нём, но лишь когда он совпадает с чем-то ещё. Тогда наступает «резонанс», и грань даёт трещину».

Яська поёжился. Попытался в очередной раз припомнить, что именно видел во сне. Тщетно. Память, такое ощущение, заколотили и устлали поверху шифером — скреби, не прорвёшься! Яська вздохнул, перевернулся на другой бок, уткнулся лбом в стену. Спать хотелось нестерпимо, но отчего-то Яська был уверен, что этого лучше не делать.

Тем не менее, он снова уснул. На этот раз не было вообще ничего. Лишь абсолютная чернота, какая скапливается вокруг тела, когда лежишь, укрывшись с головой одеялом.

5.

Колька примчался на следующий день. Бабушка долго упиралась, но потом всё же смилостивилась. Колька прошмыгнул в Яськину комнату и устроился на кресле. Бабушка ощупала лоб внука, после чего отвела на общение друзьям пятнадцать минут. Колька терпеливо подождал, пока не щёлкнет дверной замок, затем слез с кресла и подошёл к Яське.

— Надолго?

Яська пожал плечами. Потом сообразил, что Кольке, скорее всего, не виден его жест из-за множества простыней и одеял — прохрипел, силясь не сорвать голос:

— Не знаю. Бабушка всё равно не выпустит, пока температура.

Колька кивнул.

— Сильно ругала?

— Да не особо. Я же заболел сразу — второй день не встаю. И сниться жуть всякая, — Яська попытался проследить реакцию друга, но тот остался непроницаем.

— Когда температура, всегда не пойми что снится. Я по этой весне ангину умудрился подцепить, так по ночам снилось, что раскалённое олово в горло заливают, как в царские времена осуждённым.

— Ничего себе! — Яська поёжился: действительно, это куда пострашнее его сумбурной непонятицы.

— Так что внимания не обращай. И поправляйся скорее, а то… — Колька почесал заросший затылок.

— А то — что?

— Да дела тут такие… неприятные. Я вчера Мишку Огурцова — соседа — на дворе разговорил. Так он проболтался, что скоро городская шпана пожалует на очередную мессу.

Колька настолько поменялся в лице, что Яське даже показалось, будто друг вот-вот сплюнет на пол, демонстрируя собственную неприязнь. Однако Колька всё же совладал с чувствами и лишь состроил злобную гримасу.

— Уроды. Наверняка снова живность, какую, приволокут.

— А Шнырь так и не нашёлся? — спросил Яська.

Колька отрицательно мотнул головой.

— Нету Шныря, как в омут канул.

— И что же делать?

— Идти надо, засаду устраивать.

— Ты спятил?! — Яська покрутил пальцем у саднящего виска. — Нас двое всего, а их сколько?.. Да и возраст.

— А причём тут возраст?! — вспылил Колька. — Не оставлять же всё, как есть!

— Да ты, вообще, представляешь, на что это будет похоже?! Мы с тобой, вдвоём, против целой банды кровожадных фанатиков!

Колька насупился.

— Ещё кого-нибудь возьмём.

— Кого? Тимку?..

Колька засопел, достигнув точки кипения, однако промолчал.

Яська шмыгнул носом.

— Как она?

— Не знаю. К их дому не подступиться — Ноттингем настоящий! Похоже, основательно ей всыпали за прогулку.

Яська погрустнел. Вспомнил девочку с прыгалками. Попытался промотать в памяти странный разговор. Скользнул рукой под одеялом. Стоп! В груди заклокотало, и Яська знал, от чего именно. Он не понимал другого: каким образом это очутилось в его кровати?

— Ты чего? — спросил Колька.

Яська бросил на друга взор, полный отчаяния.

— Влюбился что ли? — снова спросил Колька.

— Да нет, причём тут это… — Яська медленно скользнул правой рукой под одеялом, зачем-то зажмурился.

— У тебя, случаем, не жар? — Колька наблюдал за движениями друга, словно тот и впрямь бредил.

Яська нащупал, что искал, нерешительно потянул на себя, пытаясь унять дрожь во всём теле. В висках надсадно бухало, словно стреляла артиллерия. По спине рассыпались мурашки — они напоминали опята, высыпавшие в лесу после дождя.

Яська проглотил страх. Приоткрыл один глаз и вынул руку.

Прыгалки!!!

«Можно подумать, ты надеялся увидеть что-то ещё!»

— Серьёзно ты лечишься, — тут же прокомментировал Колька. — Тимка научила?

Яська глупо кивнул, пропустив колкость мимо ушей.

— Ага… Только у меня, кажется, так и не получилось.

— Кажется? — Колька присвистнул. — Ясно всё с тобой.

— Чего ясно-то?

— Того. Тили-тили тесто…

— Дурак ты, — отмахнулся Яська. — Сроду я никогда не прыгал, ведь это же для девчонок занятие.

— Тогда откуда у тебя эта забава для плакс?

Яська пожал плечами.

— Я вроде как их во сне видел и вот… появились откуда-то…

— Серьёзно тебя просквозило. Меня отродясь так не глючило.

— Да иди ты! — Яська пристально смотрел на прыгалки, пытаясь припомнить, как всё обстояло во сне. — Есть такое понятие, как «ритм». И у каждого он свой.

— А ритм-то тут причём?

— Притом! — Яська откинул одеяла, кое-как поймал полетевший в стену градусник, грохнул голыми пятками об пол.

Из-за двери тут же деликатно откашлялись. С этаким подсмыслом: ещё звук — и не обижайтесь на последствия.

Колька тут же шикнул.

Яська замер. Потом молча протянул прыгалки другу. Тот приподнял одну бровь: мол, издеваешься?

Яська только неопределённо улыбнулся в ответ.

— На кой они мне? Тимке что ли отдать? Так я же говорю, её предки даже кислород порциями в дом пропускают!

— Попробуй, прыгни хотя бы разок.

— Оно мне надо? — Колька повертел прыгалки в руках. — Девчачья забава.

Яська проговорил с неподдельной улыбкой:

— Спорим, не сумеешь!

— А чего тут уметь-то?.. — сразу же клюнул Колька. — Я столько раз видел, как наша барышня развлекается в одиночестве.

Яська пропустил мимо ушей «нашу барышню» и «развлекается в одиночестве» — сейчас было не до этого: главное, посильнее раззадорить Кольку! И Яська надавил, как смог:

— Это только со стороны так кажется. Нужно быть неимоверно ловким и смелым. Знаешь, как долбануться можно, если на одной ноге?

Колька прищурился — по всему что-то заподозрил.

— Впрочем, как хочешь, — тут же включил дурачка Яська. — Я же это просто так предложил. Нашёл прыгалки, вот и вспомнил.

Но Колька уже заглотил наживку вместе с крючком.

— Смотри и учись, студент, — и на Яськиных глазах Колька дал маху. Он пробовал снова и снова, однако тщетно — скакалка то по затылку чиркнет, то застрянет под подошвой, то налетит на голень чуть ниже колена. В общем, самый настоящий опус, причём по ГОСТу.

Колька разозлился. Хотел было отшвырнуть непокорные прыгалки прочь, но всё же вовремя вспомнил, что те принадлежат вовсе не ему, и протянул обратно Яське.

— Неправильные они какие-то у тебя. Короткие. Специально под девчонку сделаны!

Яська усмехнулся.

— Да Тимка с нами практически наравне.

— А ты мерился?

— Нет.

— А чего тогда умничаешь?

— Да больно надо! — последнее прозвучало, как обида, однако в душе у Яськи светило солнце — ещё бы, так провести друга!

Колька снова не разобрался.

— Да ладно тебе. Просто на улице надо пробовать. А тут… Тут твоя бабушка того и гляди заявится, а внучок её, вон, в чём мать родила на кроватке сидит и лыбу давит.

Яська встал. Откинул за спину прыгалки. Посмотрел на Кольку.

— Не в этом дело. Смотри… — И он прыгнул под то самое «Раз, два, три, четыре, кто у нас живёт квартире…»

«И как только запомнил?..»

Он прыгнул, не совсем надеясь на успех. Точнее вообще ни на что не рассчитывая — даже на помощь небесных сил. Прыгнул просто из чувства солидарности к другу. Он думал, что полетит после первого же приземления, но… Он допрыгал до последней строчки и замер, ошарашено хлопая ресницами.

С минуту они молчали, смотря друг на друга. Потом Колька сказал:

— Лихо как это у тебя вышло.

Яська улыбнулся.

— Наверное, это и есть «ритм».

— Но как он может помочь? Точнее, чем?

Яська пожал плечами.

— Не знаю. И сон не помню. «Ритм»… Наверное, всё дело в «резонансе» им порождаемом. Помнишь физику? Там про частоту колебаний — собственных и вынужденных?

Колька повёл плечом — по всему, с физикой он был не в ладах. Впрочем, как и сам Яська. Однако про колебания Яська запомнил. Скорее всего, потому, что в учебнике оказался наглядный пример про отряд солдат, которые до моста маршируют в ногу, а непосредственно перед речкой слышат приказ: «Не в ногу, марш!» И картинка ещё была — собственно, оттого и запомнилось, в первую очередь!

— Если колебания наложатся друг на друга и совпадут по частоте, тогда наступит резонанс.

— И чего?

— Ничего. Разрушится всё.

— А это тут причём?

— Да это я в пример просто. Резонанс случается всегда, когда совпадают два ритма. Только не всегда этот резонанс несёт разрушения, — Яська отложил прыгалки на табурет, сел на кровать, взлохматил волосы, обозначая этим жестом, недюжую мыслительную деятельность. — Мне кажется, настоящий «резонанс» может породить что-то ещё. Что-то такое, что в силах изменить мир, или открыть доступ к душе человека… открыть путь за грань, — Яська внезапно умолк, понимая, что каким-то образом додумался до чего-то возвышенного, что было недоступно его восприятию раньше. Причём сам начал и сам закончил. — Как-то так.

— Да уж… — Колька нахмурился, точно старый кот, которого достал своими играми неугомонный малыш. — А как быть с сердцами любящих людей? Ведь те тоже стучат в унисон.

Яська пожал плечами.

— Даже не знаю. Но ведь… — Яська осёкся.

— Что ведь?

— Но ведь в этом случае появляется новая жизнь. Чем не «резонанс»?

Колька задумался. Потом как-то неряшливо махнул рукой.

— Да, ритм необходим. Но зачем про него знать именно нам? Чтобы в прыгалки скакать? Или ещё во что играть? Я думаю, не стоит на нём зацикливаться, а то, чего доброго, можно сбиться.

— Сбиться? Как это?

Колька загадочно улыбнулся.

— Ну, ведь у жизни тоже есть ритм. И если собьешься с него, тогда всё станет не так, как прежде. И в этом случае, резонанс точно не послужит на блага, — Колька подмигнул. — Ладно, почалил я. А то бабушка твоя уже, наверное, последние секунды отсчитывает. Завтра забегу.

Яська кивнул.

— Если вдруг встретишь Тимку, скажи ей…

«А что сказать?.. Ну вот, приплыли».

Однако Колька только кивнул.

— Скажу.

И всё. Они даже словом не обмолвились о том, что случилось два дня назад. Словно ничего и не было. Или всё оказалось самой обыкновенной игрой на дне извилистого оврага. А может это и впрямь была игра? Для Кольки и для Тимки. Реальность же воцарилась лишь в Яськином сознании. Но тогда отчего так? И причём тут прыгалки?

«Чтобы что-то понять. Ведь куда проще это сделать на примере с игрушкой!»

Яська помотал головой. Непонятица только усилилась. Тогда он откинулся на подушку и закрыл глаза. Рано или поздно, он всё вспомнит, а тогда… Тогда наступит ясность, которой можно будет воспользоваться, чтобы понять — точнее осознать — всё остальное.

«Почему Тимка из сна назвала меня родным? И как ею завладели Они? Да и Тимка ли это была?»

Яська снова спал.

6.

Колька приходил и на следующий день, и на последующий. В общем, шастал каждый день на протяжении всей первой недели, что Яське был прописан постельный режим. Бабушка лишь недовольно ворчала, то и дело напоминая про Яськину заразу. Однако делала она это лишь для проформы, в душе, скорее всего, понимая, что не из того Колька леплен теста, чтобы так просто взять, да и испугаться каких-то там невидимых бацилл. Яську это вообще мало волновало — одиночество не шутка: куда интереснее общаться с лучшим другом, нежели снова и снова касаться неприятных мыслей или воспоминаний. Сны Яська по-прежнему помнил смутно, а оттого на душе царила какая-то непонятная тревога. Вроде бы и не происходит ничего страшного, но всё равно чего-то опасаешься. О подземных катакомбах они так и не говорили. Нет, тема не являлась табу ни для Яськи, ни для Кольки. Просто они каким-то образом обходили эту часть своих похождений, отвлекаясь на более реальные и, в первую очередь, насущные события.

Колька выведал у Мишки Огурцова, что банда отморозков соберётся на той стороне речки в конце следующей недели. С какой целью — не ясно. Огурцов сослался на то, что и сами члены банды не знают, будет ли травля именно сегодня или через неделю, а может и вовсе не по тому случаю сбор. Всё зависит от окружающей обстановки и каких-то потусторонних факторов, о которых знают лишь идейные члены секты. Таким образом, что именно свершится через неделю на противоположном берегу, да и свершится ли хоть что-нибудь вообще, оставалось тайной за семью печатями.

Яська осторожно поинтересовался, кто такой этот Огурцов и откуда ему известно про дела сектантов. Колька рассказал. Оказывается, Огурцов и сам какое-то время являлся членом секты, в должности «принеси, подай, пошёл на фиг, не мешай». Правда, лишь до тех пор, пока об этом не прознал его отец — преподобный отец Михаил, — который читал проповеди в районной церквушке. Что влетело Огурцову — это понятно. Однако первое время он по-прежнему продолжал бегать на кровавые сборы, то ли по привычке, то ли по наитию, то ли ещё по какой, ведомой лишь ему одному причине. До тех пор, пока не наткнулся в лесу на завуча районной школы. Тот пытался отследить по горячим следам местных «чернокнижников». Порка повторилась. Естественно более дельная, с приставлением к лику всех святых, так что какое-то время Огурцов даже не появлялся в школе. Когда наконец появился, сразу же прилюдно заявил, что с тёмным прошлым покончено.

Яська тогда удивился: разве бывает, что так легко отпускают? По телику посмотришь, так там подобные оккультные группировки цепляются за своих малолетних членов похлеще клещей! Так что и не вырвешься сразу, а если и вырвешься, то ещё не факт, что уцелеешь!

Колька тогда покрутил пальцем у виска: мол, думай, чего говоришь, не в телике ведь. Но Яська всё равно остался при своём мнении.

Напоследок Колька сказал, что на подготовку в их распоряжении максимум неделя, после чего придётся попросту дежурить на том берегу, чтобы, чего доброго, не упустить момента. Что это за момент такой Колька естественно не сказал, а Яська побоялся спрашивать — потому что и так всё понятно. Просто в относительном неведении было как-то спокойнее — живёшь себе припеваючи, стараясь не думать о плохом, и дел-то. Подробности же, напротив, подбивали боевой дух, страша другой неизвестностью — той, что настигнет уже на другом берегу. Под конец Яська совсем запутался в собственных мыслях, которые так и норовили повалить с ног всякими нехорошими противоречиями. Не думаешь ни о чём — всё же откуда не возьмись, появляется тревога, хоть ты тресни! Думаешь как следует, желая во всём разобраться, — и того хуже выходит! В конце концов, Яська понял, что единственное, чего ему хочется именно сейчас — на этой неделе, — это отгородиться ото всего окружающего мира и просто затаиться на неопределённый срок — как таракан в щёлке, страшась вездесущего тапка. Да, это всё называется не очень хорошим словом, но чего-то иного в голову просто не шло. Нужна была пауза, и Яська её себе сделал. В самом конце, когда до решительных действий остались ровно сутки.

А перед этим катила суматошная неделя, которую, как казалось самому Яське, впоследствии будет не так-то просто забыть, если вообще возможно. Пока держалась температура — ещё ничего. Приходилось просто выслушивать безумные Колькины замыслы и делать вид, что воспринимаешь их со всей серьёзностью.

При встречах, Яська старался придать лицу соответствующее содержанию бесед выражение, чтобы друг, не дай бог, не прочувствовал его истинное состояние. А состояние было никчёмным. Хотя как иначе, когда тебе с таким вдохновением рассказывают о немыслимом, что просто не может прийти в голову, по обыкновению, к тому же считая это единственно верным решением всех проблем. Колька жаждал отмщения, будучи уверенным, что Шнырь попал в руки религиозных подонков. Как казалось Яське, фраза несла мало смысла. Он не знал, почему именно так — просто казалось и всё тут!

Сложно сказать, где Колька разыскал столько нержавеющей стали, но одна зацепка всё же была. Яська сам слышал от бабушки, что в райцентре собираются реставрировать тамошнюю церквушку, а купол на колокольне и вовсе покрыть листовым железом заново. Другой столь щедрый источник нержавейки представить было довольно проблематично. Да Яська и не стал изводиться — какая разница, тем более что и сам Колька этого нисколечко не скрывал. Главным было другое — во что именно он превратил эти самые куски нержавеющей стали.

Не сказать, чтобы данность являлась новшеством — в городе Яська с ребятами этим так же «переболели», попутно исполосовав друг дружку в кровь. Даже непонятно, кому первому пришла в голову идея подлизаться к строителям городского театра с просьбой, чтобы те выделили кучке малолетней детворы ножницы по металлу и затюканную киянку. Однако случилось и такое! Ну а дальше… Дальше, как частенько говорят взрослые, подразумевая широчайший размах детской души: «Пути Господни неисповедимы…» Куда уж там. К вечеру каждый из Яськиных друзей был вооружён до зубов самодельными ножами, секирами и топориками. Кто-то даже додумался вырезать из листа побольше самый настоящий щит, правда идея не вызвала всеобщего одобрения по причине того, что изготовить в полевых условия более мене сносную ручку так и не удалось. А бегать с железным блином подмышкой, на потеху остальным, не пожелал даже сам изобретатель.

Прохожие обходили их стороной, словно самых настоящих бандитов с большой дороги, а то, что приключилось в родном дворе и вовсе, как случаем коллективной паники и не назовёшь. Дошкольная малышня разлетелась по подъездам, точно выброшенная из пушки картечь! Кто с испугу заскочил не в свой подъезд, так и остался сидеть там, страшась даже носа высунуть. Бабушки на скамейках просто крестились, забыв про семечки, а участковый дядя Сергей долго стоял на балконе своей квартиры, нервно теребя пальцами пустую «гильзу» от истлевшего «Беломорканала».

Оружие заставили сдать в тот же вечер. Но перед этим всё же была «войнушка», да ещё какая! Всем «войнушкам» войнушка, с кровью, рёвом и с трудно сдерживаемым восторгом, который, в большей степени, смахивал на всё то же коллективное помешательство.

Всё это Яська вспомнил машинально за какие-то доли секунды, пока молча лицезрел нехитрое Колькино «вооружение». Два корявых меча — причём «рабочие» поверхности и того и другого орудия имели зазубрины явно преднамеренно, чтобы причинить как можно больший урон, — один топорик с поблескивающим лезвием и необычайно длинная пика, при помощи которой можно было запросто пронзить пару-тройку взрослых насквозь. Единственное, что Яська смог сказать с порога комнаты, это: «Ты спятил?» На что Колька лишь отрицательно мотнул головой, добавив хриплым тоном, на манер персонажей крутых блокбастеров: «Это они все спятили».

Яська ждал традиционного в таких случаях: «А я всего лишь выполняю свою работу», — но так и не дождался, как и популярного пацанского плевка сквозь щель между отколотыми верхними зубами.

Колька сказал, что нужно спрятать «оружие» в Яськиной комнате — отсюда двинуть к реке проще всего: мимо магазина, затем вниз по оврагу и, вот он, берег — всего два локтя по карте.

Яська сразу же заметил, что так они однажды уже делали, и вот что вышло: он с температурой, Тимка под арестом, а Колька и вовсе свихнулся, раз так хочет ввязываться не пойми во что… Что если и можно хоть как-то охарактеризовать нормальным человеческим языком, так лишь кровавой бойней, и никак иначе!

Колька даже ухом не повёл и утянул Яську на поиски плоскодонки.

Рыбак в деревне был лишь один — городской профессор Юлий Валентинович, что выбирался на природу во время летних каникул, насладиться свежим воздухом и рыбалкой. Обычно он привозил на прицепе своего джипа мощный катер, с хромированным винтом и блестящим мотором, который на берегу был укутан в тёмно-зелёный брезент. Яську поражала скорость и то, как на ходу из мотора вырывается в небеса струя охлаждающей жидкости — словно этакий хвостик игривого животного.

Или как фонтанчик из головы кита!

Естественно, на профессорский катер они претендовать не собирались — диковины сразу же бы хватились, да и проблем потом не оберёшься, — так что решили довольствоваться малым. Куда в большей степени притягивала старая плоскодонка, что выполняла на дачном участке Юлия Валентиновича роль уличного столика, на котором можно запросто и рыбу почистить и салатик «нарубать», да и просто отдохнуть в компании с «беленькой». Последнюю Юлий Валентинович обожал наравне с рыбной ловлей, так что, как заметил Колька, даже «в случае чего», будет время на то, чтобы вернуть плоскодонку на место. Думается, сразу же, на ровном месте, Юлий Валентинович устраивать переполох не станет — какое-то время побродит с нелёгкими думами, относительно всего случившегося, прикинет все за и против, опросит соседей, дружков, ещё раз самого себя, а дальше…

Дальше Колька не загадывал. Куда в большей степени его заботило, как бы половчее умыкнуть плоскодонку незамеченными. А вернуть всегда успеется. Даже если вычислят, ну и что… Подумаешь, парочка деревенских ребят не знала, как развлечься, и решила сплавиться вниз по речке. А спросить просто испугались — ведь всем известна сущность взрослого человека: мол, если маленький, так нечего к воде и соваться! Чего уж там говорить про плоскодонку.

А Юлий Валентинович, он человек свой, — сильно ругать не станет. Сам потом, по «весёлому настроению», на катере прокатит. Так-то.

На том и порешили.

7.

Яська полдня ходил хвостиком за бабушкой, то и дело повторяя, как ему здоровится, и как, в связи с этим, хочется на улицу. Бабушка, естественно, оставалась неприступной. Правда, лишь до той поры, пока не заявился Колька, — сразу необходимо отметить, что за время Яськиной болезни Колька и бабушка — как это не парадоксально звучит — подружились.

Бабушку, в первую очередь, поражала Колькина тактичность. То, как он держится, не смотря ни на что, как вовремя уходит домой, не заставляя её повышать голос и повторять одно и то же по нескольку раз. Одним словом, она увидела в лице Кольки этакого идеального внука. И Колька, естественно, сразу же воспользовался столь привилегированным положением, когда это сделалось необходимым. Яська сроду не думал, что такое возможно — манипулировать его бабушкой! Однако Кольке это каким-то непостижимым образом удалось с первого же раза.

— Антонина Григорьевна, Яська поможет мне крышу в курятнике подлатать? Мы мигом: туда и обратно! — И всё. А Яська ещё и виноват остался, что целыми днями бока пролёживает, никак не помогая по хозяйству, — это уже из ответных бабушкиных слов!

Яська надулся, но виду не подал.

Они наспех собрались и двинули к Кольке — сперва нужно было отвинтить от будки Шныря моток бесполезной цепи, чтобы затем оттащить его вместе с плоскодонкой к условленному месту на берегу речки. Яська сначала не понял, для чего именно нужна цепь, но Колька терпеливо объяснил, что та будет вместо швартовых — иначе плоскодонку запросто унесёт быстрым течением, и тогда поминай как знали! А второго шанса у них не будет.

Яська кивнул и больше глупых вопросов не задавал.

Стриж поправился, окреп и как-то даже увеличился в размерах. Пока Колька возился с цепью, Яська позволил себе насладиться видом вольной птицы, попавшей в плен к человеческому детёнышу — как-то иначе отзываться о друге Яська не мог. Точнее мог, но не хотел — достаточно только взглянуть на Кольку, как всё сразу же становилось ясно: задумчивый, молчаливый, постоянно чем-то недовольный, даже немного дикий — именно, что детёныш! А стриж прыгал по траве и смешно махал крыльями, силясь взлететь. Последнее отчего-то не получалось: то ли мышцы ещё не окрепли, то ли последствия болезни сказывались, то ли просто утратилась сноровка.

Яська помнил, что и люди после продолжительного курса лечения, когда не разрешают даже с кровати подниматься, вынуждены затем заново учиться ходить. Как-то так. Яська не знал, что на что влияет в первую очередь, но что примеры были сопоставимы — это факт.

В конце своего забега стриж путался в траве, цеплял разведёнными крыльями разросшийся на Колькином дворе иван-чай и валился на раздутый от отчаяния зоб. При этом он утробно булькал, будто настоявшийся квас в бидоне, и шипел, предупреждая Яську, чтобы тот и не думал подходить ближе. Да Яська и не собирался — он просто сидел на крыше будки, болтал ногами и щурился от яркого солнца. На душе была благодать — так всегда, когда преодолеешь нудный недуг и вновь чувствуешь себя здоровым.

Яська чихнул. Смахнул с подбородка семена одуванчика. Шмыгнул влажным носом.

«Э нет, ещё не до конца победил. Простуда, она такая, приставучая!»

— Есть! — воскликнул Колька, выпрямляясь во весь рост и вытирая со лба испарину. — Поддалась-таки, родимая!

— Крепко ты её присандалил.

— Толку-то… — отмахнулся Колька. — Вот если бы Шнырь на ней постоянно сидел, тогда да. А так… зря только старался.

— Скажешь тоже, — Яська не без интереса осмотрел ржавые звенья. — Где ты её нашёл?

— От деда досталась. Он ею противовес на тракторе крепил, так что штука надёжная! — И Колька деловито подёргал отдельные звенья, демонстрируя прочность.

Яська кивнул.

— Да стопудово выдержит!

Колька кивнул в ответ. Быстро сбегал в сарай. Вернулся с пыльным мешком в руках.

— На, вот. Пакуй.

— А ты?

— А чего я? Без меня, что ли, не управишься?!

Яська в недоумении развёл руками — ничего он такого и не думал, просто так спросил.

Колька тут же обуздал выросшее буквально на ровном месте недовольство и примирительно сказал:

— А я кое-чего ещё прихвачу.

Когда Яська закончил возиться с цепью и мешком, Колька был уже рядом. Улыбающийся, довольный, всем своим видом излучающий уверенность, что всё выйдет как надо.

Яська тут же поймал себя на том, что подсознательно страшится этого самого «как надо». Оно хоть и не понятно, как именно надо, однако так и кажется, что их надо, со стороны любого взрослого человека будет выглядеть, «как не надо».

Яська помотал головой — опять он увлёкся мыслительной игрой и куда-то соскальзывает или укатывается, наподобие запуленного в кусты мячика.

— Это чтобы грести, — деловито сказал Колька, демонстрируя странную штуку. — Вдруг вёсел не окажется.

Яська почесал затылок.

— А чего это такое?

— Лопатка печная, темнота, — Колька качнул лопаткой в Яськину сторону, в попытке тюкнуть друга по темечку. — На такой Баба Яга в сказке пыталась Иванушку-дурачка поджарить! Неужто не знаешь?

Яська отстранился от греха подальше — ну его этого Кольку.

— Знаю я. Позабыл просто.

Колька расплылся ещё шире.

Яська не утерпел.

— Ты бы ещё совковую лопату прихватил!

— Чтобы ты ею грёб?

— Чтоб ты помалкивал.

Колька засмеялся. Потом снова сделался серьёзным, перекинул лопатку на плечё, будто часовой ружьё, и поманил за собой.

— Идём пока нас моя бабушка не вычислила.

— Боишься? — попытался пошутить Яська.

Колька остался серьёзным.

— Просто неохота врать снова.

Яська проглотил ответную колкость, и они двинули в сторону усадьбы Юлия Валентиновича.

Пробирались преимущественно задами, через жиденькие палисадники, ухоженные делянки и садики. Пару раз устраивали привал, чтобы перевести дух и полакомиться несозревшими яблоками. Так всегда: пока ждёшь, хочется всего и сразу, а как всё это разнообразие недельки через две раскинется во всём своём великолепии — на языке оскомина от одного лишь вида. Яська помнил мамины упрёки: мол, по весне годны даже яблочные соцветия съесть, а как август-месяц на дворе — так нам вроде как и ничего не надо. Человек, он такой: не постоянный в своих желаниях. И это ещё мягко сказано.

В Яськином классе училась девочка, которая, например, могла съесть селёдку и запить её сладким чаем… Секанова Людка, она такая, хлебом не корми, дай только кому-нибудь аппетит испортить своим жутким меню. Как только желудок терпит такое несносное поведение? Давно уже пора вывернуться наизнанку хотя бы профилактики ради!

Навстречу никто не попадался, так что, в конце концов, даже сделалось немного скучно. Яська открыл было рот, чтобы завести какую-нибудь беседу, но Колька тут же шикнул — пришли. Яська уставился на дощатый забор с завитушками и аккуратно скинул с плеча мешок. Приглушённо звякнуло. Колька вырос, словно из-под земли, и показал кулак.

Яська стиснул зубы, чтобы не проронить ни звука.

— Я с утра заходил к Юлию Валентиновичу, разведать, так сказать, обстановку — прикинулся, что за спичками послали, — Колька прислонил лопатку к забору и на взгляд прикинул высоту.

— Ну и?..

Колька отодрал от шорт приставучий репейник.

— С Юлием Валентиновичем проблем быть не должно. Он с самого утра засел за свои сети, так что вряд ли в ближайшее время отвлечётся на что-нибудь другое. Ещё к нему дядя Паша заходил — шоферила местный. Договорились в город ехать, только я прослушал, когда именно.

— Может уже уехали?

— Может и уехали. Сейчас другое важнее: придумать, как плоскодонку через забор перекинуть.

Яська отступил на шаг. Замер, прислушиваясь к приглушённому звону под ногами. Осмотрел забор, что возвышался на их пути непреодолимой зелёной преградой.

— Да тут метра два будет… — прикинул он, почёсывая бок. — Так-то, безо всего, не перелезешь, а с лодкой и вовсе. Ты когда всё это задумывал, разве забор не учёл?

Колька повёл плечом.

— Какая теперь разница! Идём. Что-нибудь придумаем.

Яська снова ухватился за побрякивающий мешок, но Колька приказал жестом: не надо, пусть тут остаётся. Только с тропинки нужно убрать, а то мало ли кто мимо пройти удумает…

Яська старательно запихал мешок в лопухи, Колькину лопатку — следом. Затем отошёл и расправил примятую траву. Славно вышло — никто и не подумает, что тут что-то припрятано.

Колька повёл вдоль забора. Сначала по косогору, что заканчивался вонючим отстойником, за которым раскинулся пустырь. Солнце припекало, а оттого болотная жижа противно пузырилась, испуская слезоточивые миазмы. Яська зажал нос, но и это не помогало — вдыхаемый ртом воздух каким-то непостижимым образом всё же проникал из лёгких в носоглотку, чиня непередаваемые ощущения. Колька изредка оборачивался и хрюкал, точно сытый поросёнок, — такое ощущение, что его ничто не брало.

«Ну конечно, этот и тут не упустит возможности подколоть».

Яська старался не обращать внимания — чего с балбеса возьмёшь, потом как-нибудь расквитаются.

Спустя метров сто забор резко свернул налево. Канава осталась позади, а с нею и треклятые запахи. Дышать сделалось легче, и Яська тут же принялся вертеть головой по сторонам. Они свернули в узенький переулок, что одним своим концом упирался в мостик через канаву и убегал дальше, к еловой рощице, а противоположным — сливался с центральной улицей.

На другой стороне переулка возвышалась старая водонапорная башня, сложенная из красного кирпича. Фундамент напрочь искрошился, ощетинившись рыжими проплешинами. Огромные деревянные ворота висели на покорёженных петлях, а суставчатая лапа ржавой щеколды утопала в зарослях барбариса.

Яська зажмурился и тут же снова открыл глаза. Казалось, допотопная постройка перекосилась на один бок и всем своим весом опирается на этот самый стальной сустав. Тот изогнулся, покрылся ржавой коростой, но по-прежнему противостоял нещадному времени. Точнее жил своей нелёгкой повседневной жизнью, даруя постройке надежду на будущее. Однако на деле ничего такого конечно же не было — башня ровнехонько уходила ввысь, заслоняя собой полуденное солнце.

Яська прогулялся взглядом по бойницам пустых окон, глянул на остроконечную крышу, где в разные стороны торчали куски почерневшей от дождей черепицы. Казалось, изнутри бабахнул мощный фугас, раскурочив ударной волной большую часть крыши. Кое-где сквозь кирпич и черепицу пробивалась зелень. Чуть ниже, на карнизе, ворковали голуби. Самих птиц видно не было — видимо забились в какую-то невидимую щель, — однако их скучный диалог нёсся во все стороны, словно был единственным способом бегства из-под перекосившейся крыши.

— Как давно её построили? — машинально спросил Яська и тут же наткнулся на спину замершего друга.

Колька пожал плечами. Нехотя глянул на постройку. Скривил губы.

— До войны ещё. Водокачка. Хотя и не работала никогда толком, если верить рассказам местных. До сих пор, вон, по колодцам шастаем.

— А почему не работала?

— Времена всё не те были. Когда революция началась тут в основном бандюки всякие шарились. При гражданской войне — то же самое было. Потом вроде как под склад отдали. А в сорок первом и вовсе немцы пришли… и полицаи. А последние пострашнее самих фрицев оказались, — бабушка рассказывала.

— Это ещё почему?

Колька присвистнул.

— Потому что вроде как свои, а своими и не пахнет. Точнее пахнет, но как от шакалов — бабушка говорила, что их за версту учуять можно было. Скорее всего, именно в ритме дело, — Колька подмигнул. — В сердечном ритме. Потому что у таких нелюдей, оно и стучит иначе. Как «накапает» на кого полицай, так беднягу сразу же сюда. Карцер своего рода. Только пострашнее. Из карцера рано или поздно выпускают, а отсюда — никого так и не выпустили.

Яська сглотнул комок жути.

— Как это?

— Да просто. Как набьют под завязку — пара гранат и дел-то. Видишь, что от крыши осталось…

Яська ощутил плечами леденящую дрожь. Казалось, из-за приоткрытых дверей дохнула сама смерть. Хотя… Так, наверное, и было. Ведь каких-то пятьдесят с небольшим лет назад тут бесчинствовали твари. Они пожирали плоть, а может и не только плоть… и не только пожирали…

Но что может быть страшнее кровавой расправы?

Яська не знал.

«Если только та же самая расправа, только наделённая смыслом?..»

— Идём, — и Колька двинул дальше, недобро косясь на гнутую щеколду.

На миг Яське показалось, что Колька тоже что-то чувствует, находясь именно здесь. Но лишь на миг — потом друг отвернулся, и поток эмоций прервался.

Яська оглянулся на чёрный зев. Присмотрелся. Приложил руку к груди. Поёжился.

«Там что-то есть! Именно сейчас. Причём оно видит нас и…»

Яська отвернулся и зашагал вслед за другом. Чувство слежки не покидало его вплоть до тех пор, пока они не свернули за угол.

8.

Между участком Юлия Валентиновича и соседним двором шла узкая тропка. Непонятно, для какой именно цели она задумывалась, да и задумывалась ли вообще. Вездесущий сорняк не спешил устраивать здесь непроходимую чащу, апатично атакуя лишь дощатые заборы по обе стороны тропинки. Ветра не было, а оттого над головой повисла пряная июльская духота, усеянная неподвижными семенами одуванчиков. Яська дурашливо махнул рукой. Пушинки тут же «ожили», принявшись сновать в самых различных направлениях, ловко перелетая через забор и оседая на широких лопухах репейника.

Колька уверенной походкой направился вдоль двух заборов. Яська — следом. Метров через тридцать они замерли. Колька задумчиво покачал головой и полез в бурьян. Яська молча наблюдал за другом. Из-за спины донеслась приглушённая человеческая речь, где-то в подворотне залаяла собака.

Яська загнанно оглянулся — ну вот и всё, доигрались!

Колька шикнул, чем-то заскрипел. Яська с трудом преодолел сковавшее тело оцепенение, вновь уставился на друга. Тот отогнул в разные стороны две соседние доски, поманил за собой в образовавшуюся щель. Яська, не думая, шагнул.

Обдало запахом лебеды и прелых досок. За шиворот посыпались опилки. Лицо обвила ловчая сеть паука.

Яська поморщился, стараясь поскорее избавиться от липких нитей.

За забором раскинулся ухоженный садик. Яська медленно отполз на четвереньках от щели, позволив Кольке вновь свести доски. Над головой разорялся воробей. Яська глянул вверх, присвистнул — столько яблок он отродясь не видал, тем более, на одном дереве. Жаль, что пока не спелые.

Колька не обратил на плоды никакого внимания, снова поманил за собой вглубь сада.

Они передвигались не спеша, от деревца к деревцу, тщательно прислушиваясь к окружающим звукам. Однако кроме неугомонного щебета и треска кузнечиков ничего слышно не было. Яська упёрся в заросли малины и принялся машинально уплетать ягоды за обе щёки.

— Ты более подходящего момента для этого не мог подобрать? — отчитал Колька. — Дома не кормят что ли?!

Яська проглотил сладкую массу, а вместе с ней и обиду. Утёр тыльной стороной руки липкие губы. Нехотя отошёл от кустарника. На противоположной стороне сада высился двухэтажный летний домик с застеклённой мансардой и уютным двориком. По периметру росла плакучая облепиха, усеянная крупными ягодами, которые буквально горели на фоне остальной зелёной массы!

Яська снова сглотнул, на что Колька тут же показал кулак: мол, только попробуй!

У самого домика Колька резко забрал вправо, так что они вновь приблизились к забору. Признаться честно, Яська уже толком не помнил, что именно находится по ту сторону. Вонючая канава, страшная водокачка или узкая тропа — поди, разбери. Колька, напротив, не выглядел особо обеспокоенным — он явно ориентировался на местности и оглядывался с той лишь целью, чтобы заметить неприятеля первым.

— Вон, видишь?.. — сказал он подкравшемуся сзади Яське.

— Чего?

— Плоскодонка.

Яська пригляделся внимательнее. И впрямь, чуть в стороне от домика, между яблонь, что-то темнело. Не то бугор, не то и впрямь какая конструкция.

— Идём, — поторопил Колька и двинулся первым.

Они проскочили открытое пространство мелкой рысью, стараясь по возможности, не шуметь. Колька чуть притормозил, пропуская Яську вперёд, затем снова нагнал и подтолкнул в заросли облепихи. Яська щеками почувствовал недобрые объятия кустарника, поспешил зажмуриться. Майка затрещала, а голые коленки тут же обожгло. Яська открыл глаза и понял, что влетел в самую чащу. Вокруг раскачивались переплетённые стебли, колючки и ягоды размером с бусину. Яська дёрнулся всем телом назад, но не тут-то было. Снова обречённо затрещала майка, а отрекошетившая ветка больно наподдала по носу. Брызнули слёзы. Яська замер, от греха подальше, — так и без глаз можно запросто остаться!

Рядом возился Колька.

— Ну ты чего там, как бирюк! Сейчас всю деревню переполошишь!

Яська собирался огрызнуться, но в исцарапанный подбородок упёрся очередной недружелюбный стебель.

— Вылезай, давай, аккуратно, — подсказал Колька. — Пригнись только сначала, а то всю облепиху Юлию Валентиновичу выкорчуешь! Слоняра, ей-богу!

Яська послушался совета, пропустив обидного «слоняру» мимо ушей, кое-как отцепил от волос вездесущие колючки, потом от майки, сломал упёршийся в бок сук и осторожно присел, стараясь, по возможности, ничего больше не касаться. Вышло. Внизу было свободнее, и Яська на корточках, помогая себе руками, выбрался из злобных зарослей.

— Ну ты и чучело, — с мрачным недовольством заключил Колька, оценивая внешний вид друга. — Влетит теперь.

Яська с сожалением осмотрел собственную маячку: дыра на боку, оторванный рукав, паутина клочками — в общем, ещё легко отделался.

— Да не кипишуй ты, может, обойдётся, — попытался утешить Колька. — Зато не заметил никто.

— Да тут, скорее всего, и нету никого!

— Может и так. Но это нам только на руку.

Они обошли заросли облепихи стороной, оглядели домик. Всё по минимуму: аккуратное крылечко, бревенчатые стены, окошечки из обработанного лобзиком дерева, многогранная покатая крыша, с широкой террасой, застеклённой узорчатым оргстеклом.

Колька присвистнул.

— Лихо это Юлий Валентинович соорудил!

— Думаешь, сам?

— А чего тут думать! Ведь это для себя.

— Как это?

— Ну, это же не жилой дом. Это так, типа шалаша. Ты ведь не нанимаешь рабочих, чтобы построить шалаш. А почему?

Яська пожал плечами.

— Засмеют ведь!

— Да причём тут засмеют… — вздохнул Колька. — Эх, не понимаешь, ты ничего. Ведь это же так, для души. Тут нельзя жить круглый год, да и ни к чему это. А вот посидеть просто так вечерком — самое то!

Яська неуверенно кивнул.

— Ну да, а я даже как-то и не подумал, что так бывает. Ну, что живёшь в одном доме, а в другой просто так приходишь, чтобы отдохнуть… Странно как-то выходит.

— Странно, почему взрослые сами этого не понимают. Сидят в своих многоярусных коробках с благами цивилизации и думают, что счастливы. А на самом деле и не счастливы вовсе! Потому что настоящий приют — вот он. Построен для себя собственными же руками. Ради одного единственного момента.

Они помолчали. Затем двинули дальше.

Небольшой дворик за домом был заставлен всевозможным садовым инструментом: лопаты, грабли, секаторы, вёдра, чуть в стороне лежала ржавая коса. Из-под вороха распущенной лески выглядывала приземистая скамья — она походила на логово гигантского паука, что решил подлатать свою смертоносную сеть. На вкопанных в землю стальных столбах сохли растянутые на многие метры рыбацкие сети. От них тянуло тиной, отчего создалось впечатление, что неподалёку протекает небольшая речка. Хотя речка и впрямь была рядом. Просто до сих пор она никак не напоминала о себе.

Яська выпутал из сети ракушку, прислонил к уху.

— Это же не раковина, — не преминул блеснуть сообразительностью Колька. — В речных ракушках только слизняки противные живут.

Яська выбросил ракушку: подумаешь… Он всё равно что-то услышал, просто не стал спорить.

— А вот это, как нельзя кстати! — обрадовался Колька, с вожделением глядя на вымазанную землёй тачку.

— Думаешь, утянем?

— Ну не себе же тащить!

Плоскодонка лежала в стороне, под старой яблоней, дном к верху, наполовину укрытая старым брезентом.

Яська подошёл ближе, скривил губы.

— Не лодка, а таз какой-то… Ты уверен, что на ней можно речку переплыть?

Колька снисходительно улыбнулся: мол, вот чешешь языком, почём зря, а умного так ничего и не сказал за всё время прогулки. Он откинул полу брезента, смахнул с плоского дна рыбью чешую и крошки от хлеба, попытался перевернуть лодку. Та охотно поддалась, словно смирение ей уже порядком поднадоело. Как по команде, в разные стороны прыгнули жирные лягушки. По сырой от росы земле поползли сытые слизняки. Яська невольно отскочил. В большей степени от неожиданности, нежели и впрямь страшась скользких тварей. Колька лишь усмехнулся.

— Помогай, давай, чего застыл, как не живой! Они не кусаются. Присосутся если только — не отдерёшь!

Яська послушно засуетился, ухватился за влажный брезент, спихнул на землю.

Плоскодонка походила если не на таз, так на обычный обеденный стол, перевернутый с ног на голову, только без ножек и малость потяжелее. Невысокие борта почернели от сырости, сбросили краску. Уключин видно не было.

Вдвоём ребята легко перевернули плоскодонку. Та издала утробный звук, будто натужно выдохнула. Колька сразу же принялся изучать дно.

Яська осторожно заметил:

— Всё равно, даже если чего и есть, только на воде проявится.

Колька задумался.

— Дело говоришь! На первый взгляд ничего не заметно, — он почесал подбородок. — Не охота просто так эту бадью до речки тащить. Хотя… — Колька кинулся к тачке.

— Чего?

— Мы её своим ходом сплавим! — радостно отозвался друг, подкатывая тачку к плоскодонке. — По Вонючке. Заодно и на течь проверим!

Яська поморщился, припоминая недавнюю прогулку по склону ручья.

— Да там без противогаза не выжить!

— Ничего, потерпишь.

— А если потонем? Охота тебе в этом барахтаться? Потом ведь в дом не пустят!

Колька отмахнулся.

— Грузим.

Они кое-как взвалили поклажу на тачку. Отыскали центр тяжести. Снова накинули брезент. Колька, как заправский силач, поплевал на руки. Поднапрягся.

— Ты что же, через главный ход переть собираешься? — Яська уже начал сомневаться в адекватности друга.

— Тут задние ворота есть. Чтобы мусор выносить. Просто они закрыты изнутри, потому и в обход пошли.

Яська лишь кивнул: оказывается Колька и впрямь всё продумал.

До ворот добрались без приключений, сменяя друг друга за тачкой. Колька безошибочно вывел в нужное место, быстренько отворил ворота, и они вновь оказались на откосе вонючей канавы. В лицо дохнуло болотом, и Яська зажмурился. Тачка налилась свинцовой тяжестью, потянула за собой. Яська вцепился в ручки онемевшими от напряжения пальцами, попытался затормозить — не тут-то было! Откос оказался слишком крутым — совладать с тачкой и грузом не удалось.

— Э, держи! — предупредил Колька, но Яська уже полетел вниз, в холостую «работая» ногами по рыхлому песку.

У самого берега всё же удалось замедлиться. Яська кое-как затормозил и, от греха подальше, опрокинул тачку на бок. Из-за спины тут же возник Колька.

— Нормально всё?

— Вроде…

— Давай, толкай тачку обратно, а я пока тут разберусь. Да, и брезент прихвати!

— Может, проверим сначала?

— Да всё нормально! Я чую.

Яське не понравилось это «чую». Со стороны выглядело так, будто всё уже заранее предрешено, а их действия походят на движения марионеток.

Яська плюнул на всё и поплёлся обратно, без интереса таща тачку за собой задом наперёд. На какой-то миг из-за забора показалась крыша водонапорной башни. Издалека она не казалась такой уж мрачной, даже не смотря на то, что творилось под сводами полвека назад.

«Странно выходит, — думал на ходу Яська, сражаясь с подъёмом. — Вроде бы никакой пользы эта башня и не принесла. Более того, в ней погибали люди. А всё равно, пойди ж ты, своего рода, памятник получается: человеческой подлости и лицемерию».

Что ж, значит, бывает и так.

Яська откатил тачку на прежнее место и уже было собирался возвращаться обратно, как вдруг его настигла странная мысль. Точнее мысль была вовсе не странная, а, наоборот, вполне себе логичная. Странным было то, что Колька и не подумал предупредить об этом: задние ворота следовало закрыть изнутри, чтобы не привлечь внимания. При этом выбираться наружу придётся либо через проделанную дыру в заборе, либо через сам забор.

Яська задрал голову, почесал затылок, нездорово вздрогнул: ну уж нет. Да, залезть на эту верхотуру ещё получится, но вот как потом спускаться? Нет, он ничуть не страшился высоты — достаточно вспомнить пируэты на тарзанке над дном высохшего озера! — дело было в чём-то ещё… Но, вот, только Яська не мог понять, в чём именно.

Яська сделал нерешительный шаг к забору, замер. Всё же возникла осознанная мысль: «С той стороны — спуск. Прыгну и шиндец! В лучшем случае, просто докачусь кубарем до вонючей воды, а в худшем…» Яська мотнул головой. Действительно, не стоит поступать столь опрометчиво, — тем более, только-только открестился от опостылевшей кровати и ухаживаний бабушки. Хотя, с другой стороны, так можно откосить от Колькиной авантюры.

Ну уж нет! Стоп!

Яська отвернулся от забора и решительно зашагал вглубь сада.

Ему казалось, что он сроду не найдёт дыры, ведущей на тропку между соседними участками, однако ноги сами вывели, куда нужно. Яська спешил, попутно оглядываясь по сторонам и силясь производить как можно меньше шума. И вот оно, то самое место под яблоней, на которой трещит воробей!

За забором, как и прежде, повисла духота. В нос набились семена одуванчиков. По голым коленкам чертила разросшаяся лебеда.

Яська чихнул и рысью побежал вдоль забора.

За углом снова возникла водокачка. Яська собирался было увеличить ход, чтобы поскорее проскочить неприятное место, однако всё же непроизвольно замедлился.

«Ясь, а Ясь… поиграем?»

Яська встал, как вкопанный. Поначалу он толком не понял, что именно произошло. Но что произошло — это факт! Дело даже не в жутком шепоте. Что-то изменилось визуально, по сравнению с тем, как было раньше, когда они вдвоём с Колькой только-только шли за плоскодонкой.

Яська вздрогнул.

Ну как же… Двери открыты настежь, а ржавой щеколды и вовсе след простыл! Только махина отчего-то и не думает падать.

«Ясь, а Ясь… ну что же ты?»

Яська скользнул к кирпичной кладке, сам не понимая, что такое творит. Из темноты прохода дохнуло сыростью. Яська поёжился, чувствуя, как дыбятся на голове волосы. Сердце отчаянно металось в груди, а ноги зачем-то всё шагали и шагали… Как баран на бойню, ей богу!

«Ясь, а Ясь…»

Да что же это такое?!

Яська осторожно заглянул внутрь. После дневного света вокруг на какое-то мгновение воцарилась абсолютная темнота — «хоть глаз выколи» и рядом не стоял! Яська принялся испуганно вертеть головой по сторонам. Наткнулся взором на квадрат света за спиной — выход. Снова обернулся к тьме.

Постепенно из мрака выступили стены — кирпичные, с многочисленными швами цементной кладки. Яська машинально дотронулся до ближайшей — ледяная, точно лёд! Хотя так просто кажется после уличного зноя. Яська вновь почувствовал в груди страх. На одном из щербатых кирпичей белым мелом был нарисован приземистый домик с решёткой на единственном окне. Из-за стальных прутков выглядывала грустная рожица.

Яська шагнул дальше.

«И что только такое творю?!»

Но поворачивать назад было поздно, и Яська пропустил крик подсознания мимо ушей.

Пол под ногами был ровный, залитый цементом. Стены особо не давили. Потолка не видно и вовсе. Пару раз Яська задирал голову вверх, силясь хоть что-нибудь разглядеть. Однако абсолютная чернота очень скоро отбила желание делать так и дальше.

Казалось, во тьме что-то затаилось, выжидая подходящего момента, чтобы напасть.

Яська попытался заставить себя не думать о том, что может находиться над головой.

«Интересно, как там Колька? Наверняка уже места себе не находит из-за того, что меня нет так долго. Теперь снова поучать станет, как вернусь. А вернусь ли?.. Ну вот, опять!»

Яська скользнул отчаянным взором по черноте. Вспыхнуло жёлтое гало. Яська замер. Сердце надсадно ухало на месте желудка, скользя всё ниже и ниже…

«Ничего, в темноте так всегда. Особенно, когда пытаешься в ней что-то разглядеть».

«А чего тут разглядывать? Скелеты разве что по углам…»

Яська помотал головой.

Снова что-то вспыхнуло. На сей раз непосредственно перед Яськой, зелёного цвета. Под ногами зашуршало.

Яська вжался в стену. Вновь глянул на спасительный выход.

— Да ну его! Оно мне надо?.. Лучше найти Кольку и уже вместе во всём разобраться.

Из глубин кирпичного мрака дохнуло пронизывающим холодом — так, будто далеко-далеко отворилась и тут же закрылась невидимая дверь, выпустив на волю злобный сквозняк.

Яська услышал, как стучат его же собственные зубы. А из мрака неслось: «Ясь, а Ясь… А может тебя всё же прихлопнуть? Ты как? Не против? Сильно орать не станешь? А то придётся закрыть дверь. Только тогда ты ничего не увидишь. А смысл играть, когда ничего не видно?»

Яська обмер. Значит, снаружи не показалось. Проклятая козявка была где-то рядом. Может даже в той самой черноте, что раскинулась над головой!

«Ясь, а Ясь… Какой же ты глупенький. Разве не помнишь, как я вылезла из твоей ноги? А представь, что вылезу из головы… Ясь, а Ясь, представил?»

Яська всхлипнул. На ощупь отыскал саднящую пипку. Потёр зудящую плоть. Закусил нижнюю губу.

А козявка и не думала униматься: «Ясь, а Ясь, а когда всё закончится, мы останемся тут, в темноте. Ты когда-нибудь оставался в темноте на веки вечные? Нет? Знаешь как это долго?»

Яська зажал уши ладонями и, что есть сил, ринулся на свет.

«Ясь, а Ясь, неужели ты не знаешь, что спасение не всегда именно там, где виден свет? Многие из ваших канули в бездну именно по собственному наитию. Ступать нужно во мрак, чтобы победить Тьму в себе, иначе… Ну так что, попробуешь? Ясь, а Ясь…»

Яська уже не бежал, а нёсся семимильными шагами. А выход всё не приближался, пульсируя где-то за чертой мироздания, словно занавешенное окошко далёкого дома.

Свет медленно угасал.

«Ну конечно, створки!!! Их кто-то пытается закрыть! Или что-то!»

Над паникой прогремела осознанная мысль: «И когда только я успел так далеко зайти?..»

Колено правой ноги во что-то уткнулось. Яська взвыл от боли, полетел на шершавую стену, краем глаза следя за угасающим светом. Кое-как успел вскинуть руки, уберёг голову. На зубах скрипела цементная крошка.

«Так, наверное, и те, кого не стало. Ухнула граната… Всё обвалилось… Тела просто раскидало по сторонам. Кого-то, возможно, вот так же бросило на стену, в крошку из кирпича и цемента. Кто же нарисовал рожицу?.. Наверняка не взрослый».

Яська поспешно выпрямился. Ухватился за стену, чтобы не упасть — всё в голове вертелось, точно на карусели. Попытался сделать шаг, снова обо что-то споткнулся. Склонился было, чтобы разглядеть препятствие, но тут же застонал от прострела в колене — видать сильно приложился.

«Вот ведь дурень и впрямь! — мысленно ругал себя Яська, на чём свет стоит. — Это надо же себя накрутить до такой степени! Ведь ничего не предвещало!..»

«Ясь, а Ясь… А я ведь тут, в голове».

Яська шарахнулся в сторону. Снова полетел носом вперёд. Ладони угадили во что-то вязкое, противно хлюпающее, проскальзывающее между пальцев. Яська заскользил и уткнулся в слизь лицом. Пахнуло тухлятиной, да так что перехватило дыхание! Желудок решительно двинул вверх. Яська с трудом перевалился на бок, чувствуя, как липкая дрянь насквозь пропитывает маячку и шорты — эх и влетит же теперь! — зачем-то попытался утереть лицо руками. Стошнило. Прямиком на голые коленки.

Яська в отчаянии взвыл. Попытался отползти подальше. Снова угодил растопыренными пальцами во что-то липкое. В голове щёлкнуло: ткань!

Яська замер.

«А что если это останки тех… Кого гранатой…»

«Да нет же, не может быть! Тела наверняка вынесли и похоронили ещё во время войны».

«А вдруг не вынесли?»

«Да какая разница! Ведь столько лет прошло. Остались бы только кости!»

«Ага, и парочка тройка озлобленных приведений!»

«Не мели ерунды!»

«А что же тогда происходит? Что это за дрянь?! И кто распахнул ворота настежь, а теперь пытается их закрыть? Заходи, Яська, милости просим! Вот только обратно мы тебя уже не выпустим!»

Ответа не последовало — внутренний голос, на то и внутренний, чтобы умолкать в самый ответственный момент.

Яська осторожно ощупал ткань — вроде как обычная мешковина. Тут же мелькнула очередная догадка: «А может, им всем мешки на голову понадевали? Хотя… Как там козявка говорила? Когда в темноте — не так страшно. Тогда что же это?»

Яська наклонился ниже. Приник буквально к самому полу, так что ощутил ледяной шлейф собственного дыхания, отражённый от цемента.

То, что случилось дальше, никак иначе, как дурным сном и не назовёшь. От вида раскинувшегося под ногами безумия Яську не то чтобы парализовало, скорее уж скрутило охватившим душу безумием. Он мог только сидеть на корточках и смотреть в одну точку, не воспринимая действительность, как таковую. Хотя так и должно быть — ведь это очередной кошмар, который вновь наводнили твари. Яська верил именно в это, потому что верить во что-то ещё было попросту немыслимо. Ну не может такого быть в реальности! Не может, хоть ты тресни!

Однако было, не смотря ни на что.

Судьба словно насмехалась, а крыть её карты было элементарно нечем.

Яська налетел на подпёртый к стене мешок — точно такой же, что принёс Колька, когда они ловили стрижа. От удара тот опрокинулся, разродившись жуткой нежитью. Это были какие-то пауки. По крайней мере, так показалось Яське в самом начале. Однако не сказать, чтобы сходство было стопроцентным. Нет, твари походили на пауков так же, как последние — на летучих мышей. Это было что-то ещё. Мёртвое, инородное, в большей степени сравнимое с недосформированными эмбрионами каких-то жутких насекомых. Необычайно длинные и тонкие лапки, причём без суставов — возможно, просто сломаны. Столб позвоночника. Хотя позвоночником это тоже не назовёшь — сплошное желе. Что-то на вроде головы насекомого, не то с рожками, не то с усиками…

Именно от последнего и сделалось по-настоящему страшно.

«Ясь, а Ясь… а я ведь тут, в голове».

Яська вздрогнул. Отрешённо поднялся на ноги. Сделал неуверенный шаг в сторону. От его тела исходил еле различимый свет — как от куска фосфора в темноте, только не зеленоватый, а голубой. Светилась слизь, которая покрывала останки жутких тварей и намертво въелась в ткань одежды.

Яська понял, что оно и впрямь изнутри — это была точная копия грудной клетки человека. Только не костяная, а вылепленная из податливого желе.

Под ложечкой что-то шевельнулось. Яська понял, что не может дышать. Он посмотрел на далёкий свет и сполз по стене на пол.

Ворота оставались открытыми — их и не думали закрывать. Показалось.

Яське было всё равно на всё.

«Ясь, а Ясь… а может поиграем в прятки? В темноте очень удобно прятаться».

9.

Плоскодонка не протекала, и они успешно сплавили её вниз по ручью к речке. Затем Колька вооружился своей лопаткой, как доблестный капитан дальнего плавания, — Яська остался на берегу для того, чтобы облегчить борт, — и лихо двинул вверх по течению к заранее обусловленному месту. Яська плёлся пешком, борясь с душевными переживаниями относительно всего случившегося в башне, попутно силясь избавиться от приставучей слизи.

Сил практически не осталось. Резервные накопления израсходовались на душевные переживания и на поиски недавнего схрона — Колька не преминул воспользоваться услугами преданного друга и тут.

Яська и не помнил толком, как ему удалось выбраться на свет. В каком-то полуобморочном состоянии он всё же добрёл до спасительного выхода и долго ползал в траве, не понимая, что вообще такое с ним происходит. Потом, не оборачиваясь, двинул к канаве и обо всём рассказал Кольке. Друг оставался непроницателен, но лишь до той поры, пока Яська не описал тварей в мешке, — Яська мог поклясться, что на Колькином лице дрогнула одна из бровей! Так бывает только в том случае, когда что-нибудь знаешь, но продолжаешь упорно молчать, как партизан. Правда осознание данности пришло к Яське значительно позже, когда он лежал на собственной кровати, силясь заснуть. Вдобавок ко всему, масла в огонь добавила Тимка…

На берегу же ручья странная Колькина реакция осталась хоть и подмеченной, но не принятой к сведению, за имением куда более насущных проблем. Если честно, Яська и не жаждал понимания. Просто хотелось выговориться, чтобы не держать рвущийся наружу ужас в себе. Но как тут выговоришься, когда страшно даже думать, а тем более, вспоминать. Особенно это приставучее «Ясь, а Ясь…» — ощущение, будто в голове и впрямь что-то копошится!

Тьфу ты!

Яська рассказал только про здоровенных дохлых пауков — он не знал, как ещё обозвать тварей. Про голос в голове, что предлагал остаться и поиграть в темноте, — не решился. Колька хоть и лучший друг, но принять Яську за психа — ему ничего не стоит. Конечно, в открытую не скажет, а вот подумать, подумает. А это пострашнее всего остального: когда друзья считают тебя двинутым, а ты сам знаешь, что все они ошибаются! Только поделать ничего не можешь. Ведь их много, а ты один.

«Как мушка в стакане чая — кричи, хоть оборись, никто не услышит! А услышат, так только выругаются».

Между собой Колька и Яська частенько в шутку намекали на неадекватность друг дружки, однако сегодня всё обстояло иначе. Под стандартное определение «псих» попадали в основном выкрутасы, направленные на то, чтобы привлечь внимание Тимки, или повоображать друг перед другом: там, на макушку дерева залезть или, скажем, речку переплыть в самом широком месте. В этих случаях Яська согласен быть психом сколько угодно, но только не сейчас.

Колька выслушал друга до конца, не перебивая, — снова странность! — после чего сухо заметил:

— И как только додумался один туда соваться? Ведь сказано же было, что это за место такое.

— Но я ведь и помыслить не мог.

— Помыслить… Оно и видно. Ну а если бы на бандюков каких напоролся, тогда что?

— На каких ещё бандюков?

— Да какая разница! Место нелюдимое, слава дурная, — а ты посмотреть просто… Да та же шпана местная поймала бы и «тёмную» устроила! Чего бы тогда делал?

Яська пожал плечами.

Позже он понял, что Колька просто так профессионально ушёл от неудобной темы, перекинув «стрелки» на обычное и естественное — на уличную шпану.

«А что если всё так и было? Заманили и запугали. А сейчас сидят себе под мрачными сводами и тешатся, вспоминая, как в усмерть запугали мамину мулю».

Но это всё опять же пришло позже, когда нервы немного успокоились, а мысли, напротив, разбрелись, не позволяя глаз закрыть.

Колька причалил к берегу запыхавшийся и счастливый. Дождался расстроенного Яську, кинул швартовую цепь.

— Тащи, давай!

Яська потащил. Лодка кружила по воде, точно живая. Колька, как мог, помогал своим «веслом».

Вдвоём они без особых проблем выбрались на берег и закрепили плоскодонку под огромной ивой. Плакучие стебли дерева, словно ширма, укрывали побережье, так что беспокоиться лишний раз за плавательное средство не приходилось.

Колька стремительно забрался на берег и уже оттуда показал большой палец: мол, ничего не видно!

Яська кивнул и тоже полез в гору. Делать ничего не хотелось, так что он особо и не спешил. К тому же и заявись он в таком виде домой — ничего хорошего не жди. Бабушка наверняка устроит допрос с пристрастием. Один раз, правда, уже пронесло…

Пронесёт ли дважды — вопрос.

Под ногами струился речной песок. Высоко в небе скользили стремительные облака. Игривый ветерок трепал волосы на макушке. Пахло водорослями и рыбьей чешуёй. Пахло летом. И так бывает, вроде бы всё здорово — середина июля, как ни крути, — а на душе нависли какие-то сумерки. И даже не понятно, что с ними делать. Ковыряться в сути вещей страшно, потому что мало ли на что в итоге выйдешь. Оставлять всё как есть — тоже нельзя. Вот и бабушка постоянно твердит: мол, запущенная хворь, она такая, проклюнется в самый неподходящий момент, когда её и не ждёшь сроду, — и кори потом себя за проявленную беспечность. А время ушло. Ничего не поделаешь.

Яська вздохнул. На всякий случай понюхал маячку — гадость. И ведь ничем не перебить эту вонь! Разве что от души поваляться в лебеде… Сомнительно, что поможет, к тому же опасно — Яська помнил по школьным урокам, насколько недоброжелательны в своём отношении к маленьким мальчикам семена лебеды. Можно надышаться и того… в компанию к гадкой козявке.

«И, правда, зачем только полез в эту башню?»

Яська отмахнулся от навязчивых мыслей: смысл возвращаться к тому, что было, когда всё сложилось, как есть? Смысла нет никакого. Лучше думать о том, как теперь со всем этим жить. Ведь такое не забывается просто так. За забвение нужно платить.

— Ты уснул, что ли, там?! — поторопил Колька с верхушки берега и снова помахал рукой.

— Уснул что ль! — огрызнулся Яська, сражаясь с крутым подъёмом.

У магазина распрощались. Колька заявил, что у него ещё дела — какие именно не сказал — и был таков. Яське, собственно, было плевать. Настроение окончательно упало, и он поплёлся домой, пиная обточенный волнами голыш.

10.

У калитки его встретила улыбающаяся Тимка — видать всё же выпустили из заточения. Яська попытался состроить на лице некое подобие улыбки, но вышло как-то не очень. Однако Тимка не обратила внимания — по крайней мере, виду не подала. Яська огляделся по сторонам и сказал:

— Привет. Ты как?

Тимка улыбнулась ещё шире — до ямочек на щеках.

— Привет! Хорошо! Вот, выпустили на часок погулять, а то у меня уже астма началась от домашней пыли, — Тимка озорно подмигнула.

Яська расплылся в ответ — на сей раз уже по-настоящему.

— А Колька разве не с тобой? — Тимка беспокойно огляделась по сторонам.

— Был. У него дела.

— Без тебя? Странно.

Яська пожал плечами — ему это странным не казалось. Наверняка обдумывает очередную авантюру. Старых-то ему мало! Однако вслух Яська сказал другое:

— По хозяйству, скорее всего, запрягли.

Тимка снова подмигнула.

— Твоя бабушка мне так и сказала… Как и про то, кто вызвался помогать.

Яська открыл рот, но тут же понял, что сказать нечего. Точнее если чего и говорить, так правду, потому что выдумывать на пустом месте — себе дороже. Да, если честно, и не хотелось врать Тимке. Она-то, вон, прискакала именно к нему, а не к Кольке.

Яська почесал затылок, нехотя проскрипел, будто раздосадованный кот, оставленный без сметаны:

— Тут такие дела… А он сам тебе ничего не рассказывал?

— Кто, Колька? С какой стати?.. — Тимка состроила на лице выражение полнейшего недоумения. — Да скорее планеты сойдут с орбит, или Земля в другую сторону вертеться начнёт! А то ты не знаешь своего Кольку.

Яська пожал плечами — да уж, вопрос оказался приглупейшим.

— А что за дела? — спросила Тимка, пододвигаясь ближе.

— Да он упёрся, что Шныря сектанты поймали. А у тех сходка в эти выходные намечается, — так Огурцов сказал. Вот Колька и решил самосуд над ними учинить в отместку за пса, — получилось скомкано и сбивчиво, но самую суть Тимка, вне сомнений, уяснила.

— Чего-чего учинить?

— Са-мо-суд, — выдал Яська по слогам и потупил взор.

— Он что, совсем рехнулся?

— Наверное.

— А ты?

— А чего я? — Яська с вызовом глянул на девочку.

Тимка прищурилась.

— Ты с ним.

— Ну с ним, а чего ещё делать?

Тимка какое-то время молчала, исподлобья поглядывая на сопящего Яську. Потом снова улыбнулась, сказала то, чего Яська ну никак не ожидал:

— Глупые вы.

— Какие?

— Глу-пы-е! Закинулись местью, а как вершить её и не знаете толком.

— А ты, можно подумать, знаешь!

— Знаю.

— Умная, да? — Яська вовремя спохватился, не понимая, что на него такое нашло. И впрямь, ещё совсем недавно и сам думал о Кольке ничем не лучше Тимки, а теперь, вот, встал за лучшего друга буквально стеной.

«Тоже мне, мушкетер в шортиках».

Тимка разрядила ситуацию молниеносно — показала язык.

Яська сразу же поумерил пыл.

— И чего мы не так делаем?

— А я разве знаю, чего вы там понапридумывали в своих бестолковках?

— А зачем тогда глупыми обзываешь?

— Да уверена просто, что ничего более-менее сносного Колька придумать не мог. Наверняка, в очередной раз, что-нибудь выходящее за рамки дозволенного.

Яська вздохнул: «за рамки дозволенного» — это ещё мягко сказано. Хотя как иначе всё обозвать?

— Ну так что, разве я не права? — спросила Тимка безразличным тоном.

— Права, — смутился Яська. — Колька хочет с ними драться.

— Хм, признаться, чего-то другого я и не ожидала, — Тимка оперлась о приоткрытую калитку и принялась смотреть вдоль улицы. У колонки напротив дома застыл самодовольный петух. Уловил на себе Тимкин взгляд, склонил голову на бок, сказал задумчивое «кооо…»

Яська молчал, не зная, как быть дальше. То ли разговор закончен, то ли Тимка просто так испытывает его терпение, то ли ещё чего…

Тимка всё же обернулась.

— Можно проще всё сделать. А драться — бессмысленно. Эти уйдут — придут другие.

— Почему ты так думаешь?

Тимка сделалась неимоверно серьёзной — ну самая настоящая взрослая женщина, только маленького роста и в детском платьице на лямках. Яська даже руки из карманов шорт вынул, будто перед учительницей стоит. А Тимка прикрыла калитку и заговорила шепотом, не сводя с Яськи пристального взора:

— Потому что тут место такое. Разве ты не понял ещё?

— Понял — что? — с трудом пролепетал Яська.

Тимка терпеливо объяснила:

— То место, в котором мы оказались… Разве ты не догадался, что это был другой мир?

Яська почувствовал, как по спине прогулялась стайка ледяных мурашек. Снова заныла пипка на ноге.

— Под землёй — и впрямь ход! Только ведёт он вовсе не на ту сторону реки. Он ведёт за горизонт — туда, где обитает Тьма. Я всю неделю об этом думала. Это был самый настоящий ад или что-то вроде того!

— Нет, — Яська упорно замотал головой, не желая воспринимать навязанную истину. — Так не бывает.

— Тогда, неделю назад, что ты почувствовал в пещере? Когда нос расквасил?

Яська почувствовал, как земля стремительно уходит из-под ног. Карусель. Как и тогда! Яська выкинул перед собой руку, кое-как ухватился за ограду, силясь не упасть. Рядом тут же возникла обеспокоенная Тимка.

— Яська, ты чего? Слышишь меня?! С тобой всё в порядке? Чем от тебя так воняет?..

Яська отбрыкнулся, выпрямился в полный рост.

Тимка скрючилась у забора, держась за правый бок. На её лице был написан неподдельный испуг.

Яська ощутил в голове туман. Тот медленно рассеивался, пропуская внутрь деревенские звуки и запахи.

— Тимка?..

— Чего? — отозвалась девочка, стараясь оставаться на расстоянии.

— Это я тебя так?

— Нет, я сама себя пнула!

Яська покраснел. В груди возникла тянущая боль, а в голове — непонимание всего происходящего. А что, собственно, случилось? Яська ужаснулся, догадываясь, что с ним что-то не так!

«Ясь, а Ясь… а я ведь уже тут, в голове. Поиграем?..»

— Это она всё, — пробормотал Яська, смотря Тимке в глаза.

— Кто?

— Козявка.

— Какая козявка?

— Та, что укусила меня ещё там, на той стороне.

Тимка напряглась.

— Яська, хватит, а? Не смешно уже. Я же просто поделиться с тобой хотела! Я ведь не знала, что ты того…

— Сбрендил?

— Да нет же! — Тимка всё же подошла. — Ты просто не правильно меня понял. Я хотела сказать, что и не подозревала, как именно ты отреагируешь на мою речь.

— А как надо было реагировать?

Тимка пожала плечами.

— Я не знаю. Наверное, это страх. Просто мне и самой страшно, когда я вспоминаю то место… и путь. Особенно обратный. Ты слышал смех?

Яська вспомнил страшные шары.

— А ты видела поезд?

Тимка отрицательно мотнула головой.

— Нет. Правда слышала сигнализацию — такие на переездах ставят! А ты видел?

Яська нерешительно кивнул.

— И что это был за поезд? Куда он спешил?

— Он был… Он был… Не помню точно, извини. Но мне кажется, он вовсе никуда и не спешил.

— Почему?

— Потому что он ездит по кругу. А смысл спешить внутри кольца?

Тимка пожала плечами. Проговорила с примирительной улыбкой:

— Белки, вон, как носятся в своём колесе… Аж дух захватывает!

Яська изобразил корявую улыбку.

— Я всю неделю читала папины книжки, — задумчиво сказала Тимка. — Мало чего узнала, но кажется поняла, что это был за ход. Мы попали вовсе не в обычную пещеру, а в «кротовую нору». А через неё — в другой мир.

— Кротовая нора? — Яська почесал заросшую макушку. — А это ещё что такое?

— Ты помнишь сказку «Алиса в стране чудес»?

Яська неуверенно кивнул.

Тимка продолжила, не дожидаясь ответа:

— Алиса читала в лесу книжку, потом заметила белого кролика с часами, который куда-то спешил, и погналась за ним. Убегая, кролик скакнул в норку. Алиса — следом. Норка привела в Зазеркалье — иной мир, подчиняющийся чужим законам и населённый странными существами.

— Так ты хочешь сказать, что мы побывали в зазеркалье?

— Да нет же! — Тимка всплеснула руками. — Это так просто, чтобы было легче понять!

— Если честно, то совсем ничего не понятно. Да и не бывает так.

Тимка надула губки.

— Фома ты неверующий — вот кто! Выслушай сначала до конца, а потом уж и сомневайся, если так хочется.

Яська сразу же приумолк.

— Дело в том, что подобные «норы» встречаются и в реальности. Преимущественно в аномальных местах, типа Бермудского треугольника, Марианской впадины или нашего Алтая. Учёные считают, что вблизи таких мест находятся червоточины, которые излучают некую форму тёмной материи, которая и открывает каналы в иные измерения. А попутно притягивает всякую нечисть!

Яська вновь ощутил леденящий холод — совсем как в мрачном чреве водонапорной башни.

Тимка помолчала, позволяя Яське как можно тщательно обмозговать полученную информацию.

— В одной из книжек даже написано, что частота излучаемой червоточиной энергии напрямую связана с тем местом, куда ведёт ход. То есть, каждая отдельно взятая «нора», приведёт только в одно определённое место. Хотя некоторые считают, что частоту можно изменять, а тогда получается что-то вроде железнодорожной станции — как стрелки развернёшь, туда и поедешь!

Яська усмехнулся.

— По крайней мере, теперь понятно, откуда взялся поезд.

Тимка какое-то время продолжала оставаться серьёзной. Потом всё же «оттаяла» и улыбнулась.

— Дурашка, ты, Яська. Я ведь серьёзно.

Яська улыбнулся — ему нравился тот тон, каким обращалась к нему девочка. Так обычно мамы разговаривают со своими детьми: вроде бы и укоризненно, но в тоже время — с неподдельной лаской.

Яська почувствовал, как зарделись уши. Чтобы отвлечься, он машинально спросил:

— Выходит, что такая «нора» есть и на берегу речки?

— Выходит, что есть. Только ведёт она в очень уж жуткое место, — Тимка содрогнулась, будто под порывом пронизывающего ветра. — Я теперь даже без света заснуть не могу. Мама думает, что дочка того… сбрендила, как ты только что про себя подметил.

Яська улыбнулся.

— Надо бы Кольке всё рассказать.

— Ну уж нет! — категорически не согласилась Тимка. — Не хватало только его просвещать. К тому же он и не поверит.

— Поверит, — Яська припомнил дрогнувшую бровь. — Он и сам кое-что знает. Чего не знаем мы.

— Думаешь?

Яська кивнул.

— Но кем же тогда является тот человек?

— Какой человек? — не поняла Тимка.

Яська замешкался, припоминая свой сон.

— А ты разве не помнишь, как мы выбрались?

— Смутно… Мне кажется, мы по очереди везли друг дружку на вагонетке… Хотя… Я не уверена. А ты помнишь?

Яська понял, что тут что-то не так.

— Да нет… Тоже смутно. Как в тумане всё.

Тимка разочарованно вздохнула. Снова глянула вдоль улицы.

В пыли у забора резвились воробьи.

— Так что за человек?

Яська вздрогнул. Неловко пожал плечами, словно в майку были вдеты «плечики» обычной гардеробной вешалки.

— Сам не знаю. Думал, ты помнишь. А так… Скорее всего, привиделось.

«Ага, как же, привиделось!»

Яська заставил себя держать эмоции в узде, а рот на замке — рано выдавать сокровенное, да и не ясно толком ничего. Теперь ещё придётся смириться с «кротовой норой».

«Кто же этот Доктор? Чего именно он ищет между мирами? Какую преследует цель?»

В слух Яська спросил, желая отодвинуть неприятную тему как можно дальше:

— А ты что придумала?

— В смысле? — охотно откликнулась Тимка, продолжая наблюдать за играми купающихся в пыли воробьёв.

— Как с фанатиками быть?

— Ах, это… Да никак. Нужно использовать против них их же оружие.

— Как это?

— Нужно не драться с ними, а просто заснять всё на видео. У моего папы, кстати, есть камера.

— И что это нам даст?

Тимка всё же отвлеклась от серой стайки в пыли.

— Огласку. Мы покажем общественности, как шайка отморозков издевается над животными. А это многое изменит, уж поверь мне. По крайней мере, спровоцирует резонанс.

— Они сами же так и делают, — глухо произнёс Яська, пропуская мимо ушей «резонанс». — Снимают и выкладывают куда-то… Так Колька сказал.

— А ты думаешь, подобные сайты посещают нормальные люди?

Яська не нашёлся, что ответить.

— То-то и оно. А мы выложим, куда надо. И нас непременно услышат!

— Мы?

— Да, мы. Потому что одни вы ничего не сделаете. Вот, — и Тимка снова «вернулась» к воробьям, демонстрируя Яське свой миленький профиль с курносым носиком и острым подбородком.

Яська опешил — вот они новые женщины, подрастающие на смену своим, да и чужим матерям!

Тимка внезапно вздрогнула и хлопнула себя ладошкой по лбу.

— Вот растяпа-то! Совсем ты меня заболтал, — а дома ждут уже наверняка! Всё, побежала! — Она беззаботно улыбнулась. — Только Кольке своему ничего пока не говори. Я сама! — Это уже на бегу, через плечо.

11.

Ночью снова снилась гадость.

Яська никак не может уснуть из-за того, что по карнизу за окном шарит облезлый кот. Хотя поначалу даже неясно, что это кот. Вроде как и на птицу смахивает… На сову или, там, филина.

Внезапно Яська понимает, что с той стороны окна притаилось то, что проще всего представить. Ему легче нафантазировать кота — так пусть это будет кот. Однако кот получается злобным и облезлым. Он ходит туда-сюда по карнизу, гадко скрипит, поглядывая на Яську через стекло угольками глаз.

Яська зовёт маму — а чего ещё делать, когда не можешь даже пальцем пошевелить от сковавшего сознание страха? Мама приходит и задёргивает шторки. Но остаётся узкая щель. Тёмная и, такое ощущение, бесконечная — совсем как «кротовая нора»! Яська силиться отмахнуться от навеянного воспоминаниями ужаса и, попутно, закрыть глаза. Однако не выходит ни того, ни другого — страх напирает, не смотря ни на что, а между ресницами словно воткнули по две спички, не позволяя векам сомкнуться. Самый настоящий ужастик, честное слово! Однако постановочными трюками и не пахнет. Пахнет болотом и мокрой шерстью.

Кот замер напротив щёлки и злобно подёргивает хвостом. Его зеленоватый взор при этом буквально разъедает сознание. Откуда не возьмись, приходит догадка: «Я знаю этого кота!» Кот и впрямь знакомый, как и его лицемерный взгляд. Живёт на лестничной клетке этажом выше — Яська сталкивался с ним тысячу раз, когда носил молоко тёте Поле, которую обездвижил вездесущий инсульт, — жуткое, нужно заметить, зрелище. Но сон не об этом.

Как правило, кот поджидал на последней ступеньке. Начинал сновать между ногами, тереться о брюки, при этом сыпля искрами статики и довольно урча. Клянчил. Тётя Поля звала кота Шельмой. Однажды Яська сказал, что Шельма — она вроде как женского рода… А кот, это ведь кот. Тётя Поля тут же оговорилась, что все коты шельмы, особенно те, что являются в последний раз. Они самые хитрющие, потому что уже не раз обманывали смерть.

Яська тогда ничего толком не понял, а тётя Поля не преминула напустить жути: мол, вообще нужно держаться от кошек подальше, а то ведь, чего доброго, вслед за собой в могилу свести могут — им-то всё равно, а вот для человека, это конец всего.

Яська поделился странным разговором с мамой, на что та лишь махнула рукой: поменьше слушай старческий маразм! Яська послушался: мама взрослая — ей виднее. Однако на душе всё равно остался неприятный осадок. Маразм не казался таким уж старческим. И не казался маразмом — как бы нелепо это ни прозвучало. Но что именно имела в виду тётя Поля, говоря о хитрющих котах, что обманули смерть, Яська не знал.

Тогда не знал.

А Шельма, тем временем, таится с той стороны окна и смотрит на Яську зелёной бездной.

Яська говорит:

«Разве ты не знаешь, где твоё место?»

Шельма садится на задние лапы. Облизывается. Открывает неимоверно огромную пасть, усеянную множеством игл — именно игл, Яська может в этом поклясться! — и хрипит человеческим голосом:

«А разве ты не знаешь, где твоё?!»

Яська подскочил, будто ошпаренный! Отшвырнул простыни и одеяла, чуть было не скатился кубарем на пол. Всё же кое-как совладал с непослушными конечностями и забился в угол, зачем-то сомкнув в объятиях подушку. Поначалу он не мог толком сказать, что именно произошло. Однако минут через пять кошмар всплыл в голове, как огромные рифы на горизонте, и Яська понёсся на волнах встревоженных мыслей прямиком в пенящийся шквал, точно обречённый на скорую гибель парусник. Он нёсся в бездну, из которой не было обратного пути.

Яська долбанулся затылком о спинку кровати, отчего паника в голове ненадолго приутихла. Но не успел он толком собраться с мыслями, как ужас снова полез изо всех щелей, причём с удвоенной силой, так и норовя подчинить себе волю.

Яська поскорее отвернулся от тёмного окна. Перевернулся на бок, носом к стенке. Подпихнул под голову подушку. Скрючился в позе эмбриона, и постарался ни о чём не думать. Это оказалось просто. Страх пригвоздил к полу все мысли, оставив Яську один на один с очередным ночным кошмаром, что стремительно занимал всё окружающее пространство, в попытке завладеть и реальностью.

Яська снова уснул.

На этот раз Шельма сидел у него на руках и вкрадчиво мурлыкал, словно чему уча. Яська гладил кота против шерсти, на что тот никак не реагировал. За окном светили огромные звёзды, размером с консервную банку, а может и больше. На мгновение они по очереди затухали, после чего вспыхивали с новой силой, будто протёртые невидимой тряпкой плафоны.

Яська знал, что между ними что-то плавает.

Именно оно и приглушало далёкий свет, заслоняя источник излучения. Хотя свет и не был таким уж далёким, а значит, не было далёким и то, что плавало. Эти звёзды не походили на те, что мы привыкли видеть на ночном небосводе известного нам мира. Нет, они были совершенно иные: близкие и вполне доступные. Казалось, до них можно просто дотянуться рукой и даже потрогать наэлектризованную поверхность.

Яська попытался, но не смог оторваться от своего занятия.

Шельма заскрипел громче. Яська понял, что шерсть мокрая и вязкая, словно кота вываляли в болотной жиже или в мазуте, а ещё… Ещё шерсть пахла псиной, хотя это и не поддавалось никакому объяснению.

Яська глянул в окно. Шторок больше не было, а на той стороне, под мерцающими звёздами, откинув прочь простыни и одеяла, в кроватке скрючился спящий мальчик, так похожий на него самого. Яська знал, что так спать нельзя — в смысле, без одеяла. Более того, в курсе этого неписаного правила были все мальчишки его возраста. И дело было даже не в опасности замёрзнуть и простудиться. Нет, дело было кое в чём ещё… В тех, что приходят за полночь. Приходят, чтобы напугать. Для этого им необходимо знать твой страх. Потому они и лезут в голову.

Яська вздрогнул. Не от страха и не от холода. Скорее от неожиданности, потому что Шельма притих, точно прочёл его мысли. Яська проследил взгляд притаившегося кота. С той стороны окна задёрнули шторки. Хотя…

Шторки колыхнулись и заново сложились.

Яська заорал во весь голос, потому что увидел то, что обернулось. Это был ночной ужас. Он сложил за спиной перепончатые крылья и склонился над кроваткой.

Склонился над ним.

Яська завизжал что есть мочи.

Шельма зашипел, как шкварки на раскалённой сковороде. Соскочил с коленей и метнулся на ту сторону — вроде как через приоткрытую форточку.

Звёзды вспыхнули и погасли.

«На какую сторону?..»

Яська открыл глаза. Было холодно, душу сковал космический мрак. Половицы за спиной еле слышно поскрипывали — по ним будто кто-то ходил. Яська почувствовал, как вдобавок ко всему остальному, леденеет и сердце. Он пересилил страх, резко обернулся — ничего. Только тьма и бледный квадрат окна, за которым тоже ничего нет.

«А половицы скрепят всегда, сами по себе, отдыхая от повседневных шагов. Кажется, так говорила ещё бабушка… или мама…»

Яська протянул руку к тёмной куче у кровати. Сжал бесчувственные пальцы. Потянул сброшенное одеяло на себя. Укутался. Снова отвернулся к стене.

Ближе к утру явилась тётя Поля, собственной персоной. Она стояла посреди своей квартиры и сжимала в трясущихся руках мешок — тот самый, что разродился днём жуткими тварями. Яська побледнел, а тётя Поля сказала дребезжащим голосом:

«Ясь, а Ясь, посмотри-ка на это… — Она положила мешок на пол, разжала скрюченные пальцы и отступила в сторону. — Оно стоит того».

Яська смотрел, не в силах отвести взгляда. Даже не обратил внимания на очередное «Ясь, а Ясь…»

Внезапно мешок зашевелился. Потом зашипел, принялся мяукать. Под конец квартиру тёти Поли заполнил душераздирающий кошачий вой, от которого можно было запросто сойти с ума. Казалось, что сидящее в мешке существо заживо режут на части тупым лезвием, чиня нестерпимую боль. Однако ничего подобного не было и в помине — мешок лежал на полу нетронутый.

Откуда не возьмись снова возникла тётя Поля. Точнее её тень на фоне мерцающего серебром окна. Яська невольно отступил. А тень подняла над головой совковую лопату и стремительно опустила её вниз, прямиком на извивающийся мешок. Вой тут же стих. Мешок замер, а пол под ним стал буквально на глазах темнеть.

Яська отступил ещё на шаг и закрыл ладонями глаза.

Тень тёти Поли сказала гнусавым голоском:

«Ясь, а Ясь, смотри, как они возвращаются из бездны.

Яська, словно загипнотизированный, посмотрел сквозь разведённые пальцы. На карнизе за окном сидел довольный Шельма и, как ни в чём не бывало, умывался лапой. Он на секунду оторвался от своего занятия, глянул на шокированного Яську вертикальными зрачками, приподнялся и принялся тереться облезлым боком о деревянную поверхность оконной рамы.

Яська отрешённо мотнул головой. Прохрипел, обращаясь не то к тени тёти Поли, не то к самому себе:

«Это не он. В мешке был не он!»

Тень тёти Поли вышла на свет.

Яська невольно вскрикнул, уткнувшись лопатками в холодную стену — дальше отступать было некуда. Перед ним стояла вовсе не тётя Поля, а некое сгорбленное существо, укутанное в чёрную мантию с капюшоном на голове.

Существо сплюнуло на пол синюю слизь, прохрипело, истекая слюной:

«Там вообще никого не было», — оно склонилась над мешком. Развязало верёвку. Вывернуло мешок наизнанку.

К ногам Яськи хлынула бордовая жижа. Существо сипло рассмеялось, откинув пустой мешок прочь; а Яська привстал на цыпочки.

«Лихо придумано, а Ясь? — Существо надвинулось. — И не подумает никто, как, оно, есть на самом деле…»

«А как на самом деле?» — спросил Яська, силясь дышать ртом.

«Шельмы выходят на Путь за вами. Чтобы увести во тьму вслед за собой. Они-то вернутся обратно, а вот человек — вряд ли. Ведь у человека всего одна жизнь. Разве не так?»

Яська глупо мигнул. Посмотрел на кота за окном. Потом снова себе под ноги.

«Ну так что, рискнёшь открыть? — ехидно спросило существо. — Ясь, а Ясь, рискнёшь впустить её к себе?»

«Её?»

«Бездну!» — Существо упало на колени, в кошачью кровь, и принялось скукоживаться, уменьшаться в размерах, точно засушенный фрукт.

Яська наблюдал за жуткой трансформацией разинув рот.

Существо уменьшилось до размеров козявки и прыгнуло Яське на локоть. Яська тут же махнул рукой, словно на ту посадили энцефалитного клеща. Хотя было и того хуже!

Козявка удержалась. Противно запищала, такое ощущение, прямо в ухо:

«Ясь, а Ясь, ты главное, прежде чем идти, хвоста ему накрути, чтобы злее был! Тогда он точно доведёт, будь в этом уверен!»

Козявка надула изо рта шарик и нырнула в него, пропав без следа, как и в первый раз.

Яська сполз по стенке, силясь совладать с проникшим в голову ужасом.

«Эй! Ты чего тут забыл?»

Яська резко обернулся на голос.

«Тимка?»

Девочка отрицательно качнула головой.

«Нет. Но можешь называть меня так, потому что у меня нет своего имени».

«Разве так бывает?.. У всех живых людей должно быть имя!»

Девочка улыбнулась.

«У живых — да. А я — не живая».

Яська сглотнул страх. На спине набухли мурашки. В груди неприятно закололо.

«Но как же…»

Девочка вздохнула.

«Мне запрещено рассказывать. Да я и не помню толком ничего».

«Но почему нельзя? Кто запрещает?!»

Девочка оглянулась по сторонам.

«Они».

Яська тоже огляделся.

«Они?..»

Девочка утвердительно кивнула. Развела руки по сторонам, словно в попытке охватить ими ночь.

«Те, что наблюдают. Они есть сосредоточие Тьмы. А Тьма — внутри наших голов. Она — повсюду. От Неё невозможно скрыться или бежать, потому что Она в курсе всех наших страхов и тайн. Ей можно только противостоять. Причём по обе стороны горизонта, — девочка вздохнула. — Зря ты «плаваешь» именно сюда. Хотя… Любой на твоём месте, думается, совершил бы ту же ошибку».

«Но я же просто сплю! Я не могу никуда плыть!»

«Всё ты можешь, просто сам не желаешь признавать этого. Ты засыпаешь с мыслями о Тьме, соответственно, Она к тебе и приходит. Точнее не к тебе, а на твой Путь. Это очень опасно: однажды может затянуть под «покрывало».

«Что ещё за покрывало? Постельное?»

Девочка улыбнулась.

«Дурашка. Совсем как мой… — Она осеклась, потупила взор. — У вас есть такое понятие, как «чёрная дыра». «Покрывало» сходно с ней по своей структуре. Оно затягивает на другою сторону и, если не можешь «плыть», больше не вернёшься. Или не проснёшься — как тебе понятнее. А тогда останется только надежда и больше ничего».

Яська посмотрел на девочку — та в полумраке изучала линии на ладонях.

«Так тебя всё же затянули?»

Девочка вздрогнула. Улыбнулась, словно они пугали друг друга страшилками на чердаке какой-нибудь загородной дачи. Сразу же посветлело. Девочка улыбнулась ещё шире.

«Ведь можешь, когда захочешь. А меня сманил он», — и она указала пальцем на кошачью морду за окном чердака.

Кот злобно зашипел, ощетинился, скакнул на сук огромного дерева вымахавшего выше крыши.

Яська огляделся по сторонам. Это была вовсе не дача, а чердак на крыше дома его бабушки. За мутным стеклом занимался рассвет.

Девочка погрустнела.

«Прости, но мне нельзя тут долго находиться. К тому же рассвет…»

«Побудь ещё хотя бы минутку!»

«Нет, — девочка скользнула в тёмный угол. — Если вдруг где-нибудь застрянешь, ищи угол — вернейшее средство, чтобы выйти на Путь. И ещё: не верь, чего бы Они тебе не обещали».

«Тимка, постой! — Яська бросился вслед за девочкой. — Кто же ты такая?! Ответь мне, прошу!»

Ответом была пустота.

За окном противно проскрипел соседский котяра. Яська вздрогнул. Обернулся на свет. Он по-прежнему находился на знакомом чердаке, вот только не всё обстояло как прежде. Кое-что изменилось, да так, что Яська со стоном сполз вниз по стене. Вокруг царило непреодолимое отчаяние. Вокруг царила реальность.

12.

Совершенно спонтанно Яська вспомнил момент, когда ему впервые в жизни пришлось «плыть». Возможно, именно в тот день в мрачных коридорах пространств он и повстречал всепроникающую Тьму, что нацелила в его грудь свой указующий перст, в надежде рано или поздно, прибрать к рукам столь редкостный вид гомо сапиенс.

Случилось это позапрошлой зимой, незадолго до новогодних каникул. По обыкновению, в школе между третьим и четвёртыми уроками случалась «большая перемена», во время которой работала столовая. Ещё можно было питаться в буфете, расположенном сразу на входе, но мама категорически запретила Яське даже близко подходить к «местному фаст-фуду». Мол, ещё неизвестно, из чего именно приготовлена тамошняя пища, и чем всё впоследствии может обернуться.

Яська рос послушным мальчиком, а оттого перечить маме не стал. Да и смысл, когда и в школьной столовой кормили — пальчики оближешь! Особенно весело становилось в дни школьных собраний, когда часть столовых стульев «разбредалась» по учебным классам, в результате чего есть приходилось стоя. Все галдели наперебой, швырялись макаронами, а обжора, Вадик Ануфриев, по кличке Нуф-Нуф, довольно подмечал, «что стоя в него только ещё больше влезет»!

Именно так всё и обстояло с утра в тот студёный декабрьский день, когда вроде бы ничего не предвещало неприятностей, а даже, наоборот, складывалось как нельзя лучше. А началось всё с того, что завуч, Нина Андреевна, пришла на первую пару и заявила от дверей под всеобщее ликование следующее: обед сегодня будет совмещённый, а занятия — сокращёнными. Всё это, ввиду подготовки к новогоднему утреннику.

Тут сразу же следует оговориться, что для экономии времени младшие классы, как уже упоминалось выше, питались между третьим и четвёртыми уроками, а старшие — между четвёртым и пятым. На практике, как понял сам Яська, дело было вовсе не в экономии времени, а в количестве уроков. У старшеклассников же их больше, нежели у первачков, отсюда и вывод: первых стоит кормить попозже, ведь и домой они попадут лишь ближе к вечеру.

Яська сразу что-то почувствовал. Он не мог сказать, что именно, но что что-то стало не так — факт. Возникло какое-то тянущее ощущение, словно в ожидании предстоящей беды. Ещё и сосед по парте, Димка Шмыгунов, по прозвищу Шмыга, разошелся: дескать, можно будет поближе на взрослых девчонок посмотреть, а то они вечно «трутся» за школьным углом, куда без приглашения лучше и не соваться.

Иначе можно запросто угодить в немилость к Стасику Ищенко. Собственно, Стасиком его звать никто не решался. Тем более, был яркий пример, который наглядно демонстрировал, что станется с тем, кто рискнёт обратиться к Стасику по имени или, не дай бог, фамилии.

Беднягу звали Санька Прыгунов. До несчастного случая — Рыгун в иерархии школьных прозвищ и погонял. А после всего случившегося, даже страшно себе представить кто… Всё дело было в Санькином характере — застенчивый чересчур. Но и отпор, в случае чего, дать мог.

Яська толком и не знал, из-за чего именно возникла склока между Санькой и Ищенко. Одни говорили, что Стасик взял у Саньки денег в долг, а отдавать не пожелал, другие — что просто привязался на перемене в школьном коридоре, третьи высказывали версию, будто виноват, в первую очередь, сам Санька — знал ведь на кого «бочку катит». Так или иначе, сцепились они в школьном коридоре, а тут, как назло, директор Дим Дымыч подоспел — Дымыч, не оттого, что постоянно дымит, а просто отдавая дань отчеству: Дмитриевич.

Дим Дымыч хвать одного за шхибот, хвать другого, и ну выпытывать, кто виноват. Ищенко естественно в молчанку сразу, лишь изредка улыбнётся так злорадно, уже на месте вынашивая план кровавой мести. А Санька возьми да и скажи, что они со Стасиком просто так играли. Вот и всё. Это в суде, после вынесения приговора, и молотком по столу — трах, — и гомон, и возмущения обеих сторон. Тут же всё тихо — даже мухи между рам затаились, предчувствуя беду.

Дим Дымыч пожурил обоих, повоспитывал на месте, да и отпустил за неимением доказательств. А на следующей перемене Стасик Саньку хвать — и прямиков в туалет для девочек! Говорят, так головой и окунул, хотя верится, правда, с трудом. Так или иначе, но свет на события тех злополучных дней могли пролить лишь двое, однако они упорно молчали. Санька ходил ниже травы, ни с кем не разговаривая, а Стасик по-прежнему лыбился, нагоняя страх на малышню одним своим внешним видом.

Именно тут и начиналась первая странность.

Стасик хоть и учился в девятом классе, ростом едва ли превосходил самого Яську, а Прыгунову и вовсе еле до подбородка дотягивал. Оттого и звали Децл, по аналогии с общеизвестным рэпером, что, не смотря ни на что, несказанно льстило самому Стасику. Назови его Санька при Дим Дымыче именно так, возможно, ничего бы столь радикального и не было, а так… Так, расхлёбывай теперь, Санька.

Яська понимал, что шутить в подобном случае может только идиот. А как показала практика, последних в его школе оказалось предостаточно — много больше, нежели нормальных учеников. Саньку шпыняли, толкали, пытались снова затащить в туалет. А Децл ходил — руки в брюки — такой воровской походочкой и всё подначивал: «Так эту Дусю, так… Может завтра в платьице придёт».

Все ржали, а Яська был готов вцепиться в глотки этим бесчувственным извергам, на вроде обозлённого хищника. Только разве справишься со всей этой сворой в одиночку… Тут и впрямь нужно быть бешеной собакой — не меньше! — а так даже ловить нечего. Собирать компанию тоже не имело смысла — настоящих друзей не было. Таких, которые могли бы просто встать за спиной, не спрашивая, зачем и почему. Надо Яське, значит надо и им, а о подробностях — потом.

Конечно, можно было хотя бы попытаться прощупать почву под ногами, однако это смахивало на ещё большую нелепость, нежели попытки настроить против Стасика кого-нибудь из одноклассников. Точнее не настроить, а принудить к активным действиям, растолкать от спячки. У Децла были шпионы в каждом классе, даже у малышни! Шепни только что-нибудь не то и всё, можешь считать, что твоя песенка спета. В этом случае надейся на чудо: что подвернёшься под руку не самому Ищенко, а кому-нибудь из его заместителей. Но и тут ещё не факт, что пронесёт.

Заместителей было трое, и вместе с Децлом они составляли костяк малолетней банды извергов, что нагоняла ужас на целую школу. Яська хоть и был намного младше этой самой шпаны, всё равно как-то иначе называть Децла-сотоварищи просто не мог — именно, что малолетняя.

Самым старшим был Генка Рыков, в обиходе просто Чича. Маленький с темной, как у цыганёнка кожей, развалистой походочкой и абсолютно лысым черепом. На переменах он в открытую курил «Мальборо», не страшась ни учителей, ни завучей, ни самого Дим Дымыча. На все устные замечания Чича тупо ухмылялся и гыгыкал, подражая тюремной урке: «Ну я вас умоляю, гражданин начальник, я же не в себя…» Наглость Чичи была не показной. Папа — видный казначей, к тому же вертящий крупные суммы в сфере среднего и дошкольного образования. С такого мало что спросишь, в особенности, за нерадивого сынка. Яська видел пару раз Чичиного отца. На первый взгляд ничего криминального, статный такой дядечка, в деловом костюмчике и тёмных очках, он сходу затолкал проштрафившегося сыночка в шикарный «Ауди», а сам завёл беседу с Дим Дымычем, относительно какого-то там «крупнокалиберного финансирования на выгодных условиях для обеих сторон». Возможно, отец как-то и воспитывал Чичу дома, однако его педагогика явно не приносила никакого результата, особенно если брать в пример поведение сынка вдали от родных пенат.

Вторым под Стасиком ходил Гуня. Длинный хлыст с копной пепельных волос и постоянно влажными губами. Самая настоящая присоска, а не рот! Гуня носил обвислый клифт с множеством заклёпок и побрякивающих ремешков, такие же безразмерные штаны с ширинкой в районе коленок и здоровенные ботинки с металлическими набивками на носах. У этого на пути лучше не стой, а тем более, не «втыкай»! Бил Гуня, не задумываясь, преимущественно ногами. Но не сильно. Яська сам однажды попал под раздачу. Заигрался на перемене с дружками, попятился и наступил на ногу стоявшему позади Гуне. Тот выпучил глаза, точно припадочный, и, не раздумывая, влепил Яське оплеуху. Правда, опять же не сильно — ладонью по лбу, — отчего-то не пожелав бить ногами. Возможно, просто не хотел марать свои «Гриндерсы» именно об Яську. А Яська с замиранием духа прокатился на заду по гладкому паркету под смех одноклассников и недобрую ругань Гуни. Можно сказать, он и впрямь тогда отделался малой кровью. Точнее обошлось совсем без крови. А вот некоторые попадали в истинную немилость. Разбивались носы, зажигались фонари под глазами, звенели лбы и затылки. И всё это быстро, без раздумий, как в порядке вещей.

Но куда страшнее было прогневить третьего участника банды — коренастого Схрона. Сложно сказать, откуда именно пошло прозвище, из каких потаённых закутков ледяного космоса. Схрон появился в Яськиной школе год назад — кажется, его родители переехали из Питера, хотя ходили слухи, что последних и вовсе нет, а живёт Схрон у родной тётки. Однажды Яська услышал разговор, будто Схрон водится с взрослой шпаной — с той, что самая настоящая! — и уже несколько раз был на приводе в детскую комнату милиции. Возможно, именно поэтому и случился переезд. Однако Схрон ничуть не потерялся в новом коллективе: он быстро нашёл себе товарищей по интересам и взглядам на жизнь в лице Чичи, Гуни и Децла.

Схрон был светловолосый, голубоглазый, приятный на лицо — ни что в нём не выдавало задатков скрытого психа. А они были. Схрон оказался исключительным садистом. В отличие от Гуни, он не бил просто так, за какое-нибудь недоразумение. Не унижал морально подобно Ищенко. Не хамил учителям, как то любил делать Чича. Нет, это всё было не его, не располагало, так сказать, к себе, не грело душу, если таковая вообще имелась. Схрон мучил физически, а перед этим долго присматривался к пёстрой толпе окружающих себя сверстников. Он действовал как самый настоящий маньяк. Примечал жертву — какую-нибудь «мамину мулю» или чересчур зазвездившегося остряка, — долго следил за ней, встречая у школьных дверей и провожая до подъезда, запоминал маршруты следования. Затем просто где-нибудь подкарауливал и всё. Для бедняги это было началом конца.

Яська не знал, что именно делал Схрон со своими жертвами. Никто не знал, потому что все пострадавшие попросту боялись говорить. А Мишка Соломонов — получивший за слишком еврейскую фамилию — забивал на школу всякий раз, как случался медицинский осмотр. Говаривали, что Схрон что-то сделал с Мишкиным телом… что-то такое, чего Мишка очень стыдился. А, между прочим, все знали, что Мишка никакой не еврей — на уроке истории он рассказывал свою родословную, и в ней не было ничего про иудеев. Это помнили все. И, тем не менее, молчали… Как молчал и сам Яська.

Так или иначе, Яська ну хоть убей, не мог понять, отчего эта троица ходила в узде какого-то милипизерного Децла, который только и мог, что издеваться над ребятами помладше, да подначивать других, когда самому лень ввязываться в драку. Чего он им такого сделал? Чего наобещал?

Стасика Ищенко Яська знал не понаслышке — тот жил в соседнем подъезде. В детстве они вроде как играли вместе. Хотя какие это были игры… Стасик — тогда он ещё не был Децлом — гонял с друзьями в дворовой коробке «банку» и позволял укутанному в «перины» Яське сидеть на деревянном бортике и восторженно лицезреть игру. Помниться, пару раз назвал «соседом», когда проносился мимо: «Чего, сосед, нос повесил ниже ушей? По мамке скучаешь?..» Тогда Яська просто улыбался, даже не подозревая, во что превратится Стасик по прошествии каких-то там двух лет.

И, возможно, именно по этой причине Децл никогда его не трогал, а во дворе дома даже здоровался, правда лишь когда узнавал: «Здорова, Ясик! Может, пыхнешь с нами, а сосед?»

Яська отнекивался и спешил поскорее пройти место тусовки; а в след ему нёсся Чичин стеб и вкрадчивый шепот Схрона. Яська предпочитал не вслушиваться — всё равно ничего хорошего о себе не услышишь, а если и услышишь, так что с того…

В столовой на третьей перемене было не протолкнуться. Пищала детвора, смеялись ребята постарше, беседовали выпускники. Звенели ложки. Скрипели по кафелю ножки стульев. Пахло борщом и свежей заваркой. В занавешенные окна с трудом пробивался бледный свет кроткого декабрьского дня.

Яська наступил на солнечный луч и замер, не зная как быть. Откуда он взялся? С самого утра — низкие облака, даже снег пару раз заряжал, а тут, смотри ты, распогодилось к обеду.

Они взяли на пару со Шмыгой наваристого борща, картофельных котлет с мясной подливкой и компот — в общем, как обычно, — и направились к столикам.

Тут-то всё и началось. Конечно же виноват был сам Шмыга — не за чем было так откровенно пялиться на взрослых девчонок, особенно когда где-то поблизости ошивается Децл со своей шайкой. Однако Шмыге не повезло вдвойне. Самого Децла поначалу рядом не оказалось, зато оказались Чича и Схрон. Последний видимо уже давно имел на Шмыгу зуб, потому что сразу же заявил:

— Сегодня после уроков даже не думай бежать. Лучше сам на выходе жди. А попытаешься улизнуть, ещё хуже будет. Усёк, мясо?

— Да он обмочился, смотри! — Чича указал на Шмыгину ширинку и заржал, будто цирковой осёл. — Вы посмотрите только! А ещё на кобыл засматривается. Эй, Пантелеева, ты б зассыхе дала?

Римка Пантелеева — местная достопримечательность, точнее «точка доступа», как выражались между собой старшеклассники — развела указательный и средний пальцы правой руки, после чего просунула сквозь них розовый язычок.

— Кобыла, блин, — выругался Чича, вновь возвращаясь к сконфуженному Шмыге. — Ай, и встрял ты, малыш. Схрону ох как не нравятся трусишки-зассышки. Правда, Схрон?

— Истину говоришь. Ничего, мы сделаем из этого половозрелого сопледона настоящего мужика. Правда, Муся?

— Отвалите от него! — Яська сам не понял, как подобные слова могли слететь с его языка.

Схрон резко обернулся. Уставился голубыми глазками, не мигая, желая запомнить на всю свою жизнь единственное существо на планете Земля, что осмелилось дать отпор.

— Что ты сказал?

Яська смотрел, как еле уловимый сквозняк играет светлыми волосинками на голове Схрона и желал поскорее провалиться сквозь землю, точнее сквозь кафель. И не важно, куда именно, лишь бы подальше от сегодня, Схрона и всех остальных!

— Аверин, ты чё, с дуба рухнул? — Чича недобро улыбнулся. — Забылся что ли совсем?

— Не лезь, — отмахнулся явно заинтересованный Схрон. — Это у кого тут яйца вдруг отросли? — Он попытался дотронуться до Яськиного лица.

Яська хотел отстраниться, но кто-то гадкий поставил ножку — наверняка подлый Чича! Яська полетел под всеобщий смех, сыпля тарелками, расшвыривая стулья и дико завывая от пролившегося на коленки борща.

Странно, но страх не подоспел и после этого. Наоборот, сделалось только ещё злее. Лишь здравый рассудок удерживал на месте, иначе Яська не посмотрел бы на то, что противников двое. Он машинально огляделся по сторонам в поисках Шмыги. Того и след простыл — вот ведь гад! Действительно, Шмыга, иначе и не скажешь! Заварил кашу и свалил, оставив его, Яську, один на один с отъявленными отморозками. Настоящий друг, ничего не скажешь.

Яська отшвырнул прочь поднос, смахнул с мокрых штанин остатки свеклы, гневно уставился на ухмыляющегося Схрона. Тот наклонился и протянул руку.

— Чего же ты на ногах не стоишь? Кормят плохо? А с виду не скажешь — нормально так затарился.

Яська отмахнулся от протянутой руки.

Откуда не возьмись, появился Децл. Толпа зевак расступилась перед ним, точно стая безвольных бандерлогов. Затем снова сомкнулась, в предвкушении представления.

— Чего это тут? — спросил Децл с показной хрипотцой. — Сосед, никак ты?..

Яська поднялся на ноги. Не оглядываясь, определил, что его взяли в кольцо — не убежать. Сзади подкрался Схрон, справа — Чича, слева возвышалась стена. На выходе из столовой сгорбился Децл.

— И чего этот деятель учудил? — спросил Стасик, поглядывая то на Яську, то на своих подельников.

— А он себя Робином Гудом возомнил, — ощерился Чича. — За дружка вступился.

— Да ну… — Децл присвистнул. — А дружочек-то где?

— А дружочек того… — вновь влез Чича. — Обделался и дёру дал.

Децл и глазом не моргнул, словно заранее знал ответ.

— Значит, в герои потянуло, соседушка? Моя это вина. Не углядел. А на первый взгляд, такой спокойненький всегда был, как бы ни при делах. Ну ничего, мы это сейчас исправим. Парни, держи его.

Яська даже дёрнуться не успел: на одной руке повис Чича, на другой Схрон. Последний тут же заломил кисть за спину, так что из Яськи глаз брызнули слёзы.

— Вот и несмеяна наша расплакалась, — с гадкой улыбочкой прокомментировал Чича, по видимому не совсем понимая, причём тут одно и другое.

Яська кое-как совладал с болью и попытался вывернуться. Тщетно.

— Отпустите, гады!

Схрон ещё сильнее заломил руку, отчего Яська утратил чувствительность в пальцах. Недобро хрустнули сухожилия. Схрон заметил полушепотом:

— Не рыпайся, дурачок. Слышишь, как кости хрустят? Или в травмпункт так хочется?.. Успеешь ещё, не бзди.

Яська сник, будто муха в силке паука, обреченная на мучительную смерть. А чего делать? И без того понятно, что не вырваться. Плакать и звать на помощь — превыше его сил. Остаётся ждать, что будет дальше. Хотя и без того понятно: ничего хорошего.

«Звонок, что ли, прозвенел бы уже…»

Хотя надеяться на то, что банда мучителей сменит планы относительно своей жертвы по столь незначительному поводу — по крайней мере, верх самоуверенности. И впрямь, чего им до каких-то там уроков… Одним больше прогуляют, одним меньше, что с того?

Совершенно спонтанно Яське вспомнился луч света, пробившийся сквозь окно внутрь столовой, когда ещё ничего не предвещало беды. Вот она жизнь, обманчивая и до боли подлая, хоть плач! Вроде поманит лучиком — как человек рукой беспечную синичку, чтобы покормить, — а потом хвать и ну мучить.

«Ладно, когда ещё за дело, а тут-то за что? За Шмыгу? За его поруганную честь?..»

Хотя…

Нет, это случилось бы и так, без Шмыги, потому что накипело. Осточертело день изо дня наблюдать весь этот беспредел! Особенно когда одним плевать, а другие привыкли настолько, что жить как-то по-другому уже просто не могут. Убери Децла и его шайку, так ещё неизвестно, что воцарится на их месте. Новый тоталитарный режим или всё же оттепель… Недаром говорят, что волки — санитары леса. Искореняют невидимую заразу. Притихших сонь, что утратили самоконтроль, смирившись с предложенным режимом. Индивидов, вроде него самого, которым наплевать на путь и смысл. А раз так, пускай делают с ним что хотят. Так или иначе, всё к этому и шло.

Яська выдохнул обиду и боль. Выпрямился, позволяя Схрону и Чиче полностью контролировать свои руки. Безразлично посмотрел на Децла: мол, давайте, унижайте у всех на глазах, плевать!

Но ничего не произошло. Момент словно и задумывался с той лишь целью, чтобы Яська осознал истину, что ускользала от его внимания изо дня в день: жить так, как живут они все — неправильно. Нужно что-то менять. А для этого нужно научиться противостоять. И Яська всё это понял.

— Так, что это тут у нас за балаган?

Ряды любопытных зрителей тут же поредели. Яська почувствовал, что его больше никто не держит. Он тут же оглянулся на своих конвоиров — те пятились в разные стороны, руки в брюки, улыбочки на лицах: мол, мы не при делах из-за чего весь сыр бор, это всё Аверин.

Яська переступил с ноги на ногу, не веря своему избавлению, и только сейчас почувствовал, что вымок ниже пояса буквально до нитки от пролитого борща. Догадка больно прочертила по истерзанному сознанию, но Яська всё же заставил себя оставаться на месте — позорное бегство означало проигрыш в самом начале игры. А потому он лишь размял затёкшие руки. Боль не преминула скользнуть от локотка и выше.

Напротив, между столами, застыла Инесса Карловна, учительница биологии и химии. Не смотря на свою кричащую — точнее каркающую фамилию, — учительница, в большей мере, походила на престарелую утку. Даже ходила эдак по-утиному, переваливаясь с боку на бок.

Инесса Карловна приспустила очки, глянула поверх дужек сначала на всклокоченного Яську, затем на скучающего Децла — тот всем своим внешним видом умело демонстрировал полнейшую непричастность ко всему происходящему, — кивнула, словно поняла, в чём именно дело, и водрузила очки на место.

— Значит, снова Ищенко… Только на сей раз с Авериным. Замечательно. И что же не поделили? Борщ?

Децл шикнул — так это пренебрежительно: тсс… Мол, давайте, госпожа начальница, шейте дело.

— Ты пошикай ещё у меня тут! — сразу же отреагировала Инесса Карловна. — И так только из-за неблагополучной семейной обстановки держишься. Были бы родители живы-здоровы, — давно бы пошёл с благодарственным напутствием!

Яська увидел, как по лицу Ищенко пробежала нездоровая рябь, а пальцы сами собой сжались в кулаки.

Тут следует сразу же оговориться о Стаськиных родителях. Точнее о погибшем отце и спятившей по этому случаю матери. Всё произошло три года назад — Яська отчётливо помнил тот вечер: крики во дворе, звон бьющегося стекла, звуки борьбы. Самая настоящая вакханалия, какой до этого был лишён их тихий дворик. Первобытный ужас, что не так-то просто забыть.

Отец Ищенко работал пожарным. Чего и говорить, нормальный Стасик — до того, как превратиться в злобного Децла — ходил, задрав нос. В особенности, если рядом находился отец. О том, что происходило с дворовой малышнёй, когда за отцом Стасика приезжала настоящая пожарная машина, не стоит даже упоминать — нужный градус эмоций выдержать всё равно не удастся.

Яська помнил, как однажды ему всё же удалось одним глазочком заглянуть внутрь сдвоенной кабины. В тот момент машина казалась звездолётом, прибывшим из другой галактики! Всюду лампочки, кнопочки, тумблеры, похрипывающая радиостанция. В общем, есть от чего потерять дар речи. Однако то было лишь началом представления. Пользуясь уважением в среде папиных друзей, Стасик однажды пробрался на место рулевого и включил сирену. Ухнуло так, что бездомные коты рассыпались по двору, будто шарики из разлетевшегося вдрызг подшипника по столу! Полосатые рожи потом ещё с неделю обходили недобрую подворотню стороной, злобно скрипя по соседним скверикам и люкам теплотрассы. Признаться, Яська и сам чуть не упал. Во всём был повинен шок — он как бы вырвал опору из-под ног. Уши естественно заложило, а Стасик долго смеялся, наблюдая за тем, как «несмышлёный Ясик» чудно открывает рот, силясь вернуть утерянный слух.

Но в один жуткий вечер веселье закончилось. Как Яська понял из отрывистых разговоров родителей, случилось что-то страшное.

В промышленной зоне города загорелся завод по переработке нефти. Естественно, все пожарные расчеты были брошены на борьбу с огнём. Хотя это было сложно назвать огнём. Яська отчётливо помнил ужасную картинку, что передавали по телевизору. Это было что-то огромное, всклокоченное, постоянно меняющее форму и очертания. Оно, в большей степени, походило на грозовое облако или на подводный вулкан, хотя на деле не являлось ни тем, ни другим. Оно в остервенении металось по земле, точно свора сцепившихся хищников, обволакивало здания и сооружения, проглатывало отдельные постройки, окружало автомобили, технику… людей. Оно было и впрямь живое! Точнее уподоблялось ему, чтобы чинить повсюду ужасную смерть.

Яське сделалось страшно, и он больше не смотрел. Однако уже увиденного с избытком хватило на всю ночь.

А ночью приснился огромный огненный шар, местами покрытый чёрными проплешинами, как Солнце — пятнами. Однако на этом сходство со светилом заканчивалось. На поверхности странного шара раскинулся необъятный океан лавы, атакующий огненным шквалом местами затвердевший гранит. Зрелище поражало, чего и говорить! Оно походило на гиену огненную. Затем картинка приблизилась, и Яська в ужасе различил на чёрном фоне мелькающие силуэты людей. Это были ни кто иные, как сгоревшие пожарники. Они боролись с огнём даже после смерти, помогали друг другу, силились пробиться сквозь пышущие жаром потоки, отступали, закрывая почерневшие лица обугленными руками, — но и думать не думали сдаваться! А когда картинка приблизилась настолько, что стало возможно вглядеться в отдельные лица…

Яська не помнил, чтобы хоть раз в жизни он просыпался посреди ночи от собственного крика. Вернее это был даже не крик, а самый настоящий визг. Так, наверное, вопит обречённый на верную смерть пленник в руках безжалостного палача. Тут уже не до приличий и совершенно безразлично, что можно по неосторожности причинить тяжкий вред самому себе. Хочется просто вырваться, любой ценой, кровь из носу, здесь и сейчас! Стряхнуть с плеч адские муки, чтобы хотя бы на одну единственную секунду, перед смертью, ещё разок вдохнуть пьянящий аромат свободы.

Так и Яська, насилу вырвался из огненных лап полуночного кошмара, после чего забился в угол между стеной и спинкой кровати, и просидел так до утра. Раньше он думал, что страшные сны вспоминаются лишь ближе к обеду, так что засыпая вновь, можешь быть уверенным, что дальше приснится что-нибудь другое, не столь жуткое.

Однако той ночью, Яська всецело убедился, что исключения случаются не только в грамматике по русскому языку. Оказывается и сны повинуются данному правилу, да ещё как! Впоследствии Яська назвал этот вид ночных кошмаров — «цветными снами». Он не мог объяснить, причём тут слово «цветные» — как-то само собой вышло, как и вся фраза. А как придумалось, так и повелось.

«Цветные сны» характеризовались жутким сюжетом, невозможностью проснуться усилием воли, а самое ужасное, — что по достижении кульминации приходила боль. Причём её реально можно было чувствовать на протяжении каких-то долей секунды, пока разум отходил ото сна и приспосабливался к условиям яви. Как будто соприкасались два разнородных измерения, в которых одновременно существовало Яськино сознание. Соответственно и чувства тоже сливались воедино, в результате чего начавшаяся во сне пытка, на какое-то мгновение оказывалась частью реальности. Затем ниточка всё же рвалась — или преломлялась некая грань обеих пространств, — в результате чего, явь всё же наступала, отсекая боль. И самое страшное, что явь эта несла в себе информацию: воспоминания, которых по законам жанра быть не должно! По крайней мере, до утра, когда в сознании обозначится запутанный сюжет, грязь, катакомбы, душегуб с клещами и прочее. А так как вся эта жуть оставалась в голове, она тут же возвращалась к Яське, как только он пытался заснуть заново. Причём начиналось всё с того самого момента, на котором прервалось мгновением раньше, точно сериал или реальная игра, придуманная кем-то невменяемым.

Яська принял данность, как что-то неизбежное, и стал с этим жить. А чего ещё делать, особенно когда неясно само происхождение творящегося безумия? Хотя нет, происхождение — вполне себе естественно, тут сомневаться не приходилось. Яська не мог понять другого. Почему он принял всё за факт? Как это вышло? По чьей воле? Ведь он не завизжал, когда видел по телевизору страшный пожар на нефтезаводе, — а тот был наяву. Не завизжал, когда стало известно, что отец Стасика погиб в огне, пытаясь вывести рабочих из объятых пламенем помещений. Он и вывел, а сам спастись не успел. Яська стерпел траурную процессию, заставил себя быть сдержанным на панихиде в церкви, куда его взяли с собой родители, вынес кладбищенскую стужу. Он даже сумел сохранить самообладание, когда сошла с ума мама Ищенко. «Наверное, от переживаний», — сказала Яськина мама, силясь унять нервную дрожь в голосе. А мама Стасика в тот вечер колошматила посуду, потом била оконные стекла, скребла ногтями штукатурку в подъезде и бросалась с куском битого стекла на приехавших санитаров.

Да, всё это ужасало, если не сказать больше, ведь являлось не чем иным, как частью реальности, но приснившееся в ночь после пожара — буквально шокировало. И в первую очередь потому, что в одном из пожарных Яська узнал Стаськина отца.

Да, той ночью он был уверен, что видит живых мертвецов, но на тот момент, думается, если кто и предвидел гибель Стаськиного отца, так это один Всевышний. Каким образом истина достигла Яськиного сознания прежде времени и почему — неизвестно.

13.

Яська почувствовал, как внутри у него всё холодеет. Он снова глянул на Децла — тот оставался на месте, размышляя о чём-то своём.

«Он думает, что сделать со мной. Как пить дать! Подобного он не простит. И принесла же нелёгкая Инессу Карловну!..»

Яська понял: его незавидное положение самым нелепым образом трансформируется в поистине плачевное. Так он бы огрёб лишь за то, что посеял смуту. Точнее решился дерзить, тем более, за кого-то вступаться. Подобного не терпели любые бандитские группировки, потому что хорек в сенях, известное дело к чему. Очнувшихся от спячки смельчаков необходимо сразу же ставить на место, дабы обезопасить незыблемую диктатуру от каких-то там шевелений несостоятельной оппозиции.

Всё это промелькнуло в голове за долю секунды, так что Яська даже толком не понял, к какому выводу пришёл в своих размышлениях. Истина пронеслась перед самым носом и скрылась за рамками обыденности. А из-за горизонта лезло нечто иное, так похожее на слоистые облака, что несут с собой бесконечную осеннюю промозглость. Бездна уверенно надвигалась, словно Яська остался одним единственным мальчиком на всём белом свете. Мальчиком, которого нужно как следует наказать. За то, что попёр вспять. Попытался нарушить устоявшийся порядок. Порядок, что возводили веками.

«Порядок, что устроил Стасик, в отместку за потерянных родителей».

Яська вздрогнул. Он понял, что видит Децла буквально насквозь. По крайней мере, душу, объятую необузданной злостью. Ненавистью по отношению вовсе не к Инессе Карловне — потому что против той невозможно использовать хоть что-нибудь из имеющегося арсенала, — а к нему, Яське, словно именно он — и есть всему виной! Что случился пожар, погиб отец, спятила мать, появился Децл… Да-да, Яська мог поклясться, что в данную секунду недвижимый Стасик винит его во всех смертных грехах, плюс ко всему, ставит в вину то, каким образом истина всплыла на суд божий.

Суд должен свершиться! Неважно над кем или чем.

Как бы подтверждая эти мысли, Децл приподнял голову, напоказ хрустнул шеей и глянул на Яську так, что того пробрало буквально до костей, не меньше. Затем Стасик плюнул на пол, напрочь игнорируя беспокойное кудахтанье Инессы Карловны, и прочертил указательным пальцем правой руки по собственному горлу.

Яська проглотил страх, понимая, что и впрямь доигрался. Живым Децл его теперь точно не отпустит. По крайней мере, можно с уверенностью сказать, что первоначальная опция «поучить уму-разуму» ушла в небытие, а на её месте возникла пресловутая «шапка» — «отыграться за всех и вся!»

Децл развернулся, пнул подвернувшийся под ногу стакан и вышел прочь.

Инесса Карловна неуклюже поплелась следом, что-то бормоча себе под нос.

— Не прощаемся… — деликатно ухмыльнулся Схрон, больно наступив на ногу.

Яська поморщился, но ничего не сказал.

Чича так же не преминул оставить комментарий:

— Ну, Ясёна, ты и влетела!

Прозвенел звонок. Толпа зевак стала быстро редеть. Яська стоял и думал, как теперь быть…

Шмыги естественно и след простыл. Через урок после неприятного инцидента по классу пополз слух, что Димка наведался в лазарет и со страху разыграл там комедию, в духе, «как сильно у меня разболелась голова». Фельдшер, Антонина Марковна, без особого труда выявляла ложь, по одному лишь внешнему виду горе-актёра. И если номер не прокатывал, исполнитель тут же отправлялся прямиком на ковёр к Дим Дымычу. Там он мог играть сколько душе угодно, если конечно не иссякал пыл.

На деле мало кто желал, а тем более, отважился на подобные эксперименты. Только если уж совсем край.

«Выходит, Шмыга не на шутку струхнул, раз решился на столь сомнительное мероприятие. И сыграл, получается, что надо, раз отпустили. Хотя мог просто сбежать».

Но в этом случае непонятно, какими мотивами он руководствовался. Хотя… Схрон, Чича и Децл — могут ещё и не такие мотивы выработать. Святая троица, блин!

Яська не понимал главного — смысл бежать? Всё равно, рано или поздно поймают, а тогда — всыпят по полной.

Как теперь всыпят ему самому.

Яська сидел за партой мрачнее тучи и тоже уже начинал задумываться о бегстве. Однако его здравый рассудок оказался нечета сознательности Шмыги — просто Яська всё прекрасно понимал. Ту ситуацию, в которой оказался, возможные варианты действий, в конце концов, последствия инцидента.

«Ладно бы просто поколотили — бог с ним. Можно зажмуриться и перетерпеть».

Но вот как быть, если начнут издеваться по-настоящему, — а ведь начнут! — в попытке не только запугать на будущее, но и вдобавок ко всему, сделать школьным посмешищем? Вот это как раз и есть самое страшное, перед чем меркнут даже синяки и ссадины.

Уроки бежали быстро. Впрочем, так всегда, когда впереди поджидает что-то не очень приятное, как например, поход к стоматологу или домашняя упряжка от мамы. Хотя это всё так, цветочки. А ягодки созрели сегодня! Плюс налились кровавым соком, укрылись переплетёнными стеблями, ощетинились острыми шипами — иди, Ясик, к нам, поиграем.

«Хочешь в прятки, хочешь в войнушку, а если есть желание, можем просто над кем-нибудь поиздеваться! Например, над тобой же самим, заодно научим уму-разуму — у тебя ведь нет ни того, ни другого, раз так упёрто полез в растянутую петлю. Или как, не хочется? Естественно, не хочется. А кому охота умирать? Да-да, ты не ослышался: можно и в это. Потому что никто не увидит. Ведь никому нет дела до ученика, затравленного уличной шпаной. Разве не так? Иди, попроси кого-нибудь заступиться, ну же, смелее, посмотрим, что из всего этого выйдет…»

Яська тряхнул головой, в попытке избавиться от неприятных мыслей. Те вроде как подотстали, но лишь на какой-то миг, после чего вновь закопошились внутри головы, будто стайка жуков-пожарников в гнилой скамейке.

На последнем уроке добило сочинение по русскому языку. Правильно говорят: беда не приходит одна. Яська пытался заставить мозг думать на заданную тему, однако ничего не получалось. Максимум, всё та же минута, после чего тропа рассуждений принималась лавировать из стороны в сторону, неизменно приводя к неподъёмной глыбе с выведенной на её поверхности мелом надписью: «твая песинка спета, Ясёна». Явно писали от руки, даже наделали ошибок. Наверняка кто-нибудь вроде Децла, а может и он сам. Только откуда всё это? Разве мог Децл наведываться в чужие мысли, тем более, изменять или контролировать их ход?

«Вряд ли, хотя на деле может быть всё, что угодно…»

Вот так Яська и писал, точнее думал, неизменно отвлекаясь на насущное. А последнее не являлось в одиночку. Тащило вслед за собой что-нибудь ещё, этакое двухэтажное с карнизом и крылечком, где с чёрного хода лает собака, а под забором резво скачет шайка юрких воробьёв.

«Снова шайка, хоть ты тресни!»

Когда прозвенел звонок, Яська обнаружил, что так ничего и не написал. Только число и тему: «Мой самый счастливый день на свете!..»

«Счастливый, чего уж там говорить, радость так и прёт через носик, как у свистящего чайника! У того хоть есть надежда — снял крышку и враз избавился от всякой ерунды, что так и норовит причинить вред».

Подошла Светка Стригунова — вся такая аккуратная, в тёмной блузке с приколотым к правому отвороту значком в виде двух сросшихся вишен, платьице ниже колен, белых гольфах и лакированных туфлях. Точно Барби с витрины универмага. Глянула на чистые страницы Яськиной тетрадки, наклонилась.

— Оставь. Скажешь потом, что забыл сдать. А дома напишешь.

Яська глупо уставился на обеспокоенную одноклассницу.

— Чего?

— Я говорю, тетрадь спрячь, пока Валентина вся в себе.

Яська машинально глянул на учительницу — та и впрямь мысленно пребывала по ту сторону окна.

«Кого-то высматривает…»

Обычно её встречал невзрачный мужичёк с усами и зонтиком. Он брал Валентину под руку, и они медленно прогуливались вдоль школьных аллей, буквально тая от нежных чувств друг к другу, совершенно не обращая внимания на несущееся им вслед улюлюканье малышни. Валентине было уже под сорок — Яська только сейчас сообразил. Видимо это был последний шанс. Попытка ухватиться за ускользающее из-под рук счастье. Хотя какое ему до этого дело — своих проблем вагон и маленькая тележка. Жаль только Валентину. Не хочется врать именно ей… и именно сегодня.

Сегодня вообще не хотелось делать ничего плохого! Хотелось превратиться в этакого пай-мальчика, у которого если и есть проблемы, так это по части какой-нибудь скрипки или краеведческого кружка.

Стригунова, тем временем, видя Яськин ступор, сделала всё сама: сумку на распашку, тетрадь поглубже, молнией — вжик! — и готово, комар носа не подточит.

Яська только глупо моргал. Затем посмотрел на Стригунову — оказывается, та просто собирала тетради, потому и подошла, — пролепетал:

— Спасибо.

Стригунова тут же поменялась в лице — видимо попыталась вспомнить, когда ей в последний раз приходилось слышать благодарность от мальчишки, тем более, одноклассника.

— Не за что, — пожала плечами девочка. — Да ты не накручивай себя так. Чего они тебе сделают? Поколотят, да отпустят. Ты только сам на большее не нарывайся.

— Нарвался уже, — прохрипел Яська, чувствуя, как над головой сгущаются мрачные тучи.

«И куда только подевался тот лучик — хоть какая-то надежда! — Он поднялся из-за парты и решительно двинул на выход. — А так… Семи смертям не бывать, одной не миновать».

Его уже ждали. Те же трое, плюс молчаливый Гуня.

Чича сразу же активировался.

— А вот и Ясёна-трусёна! А мы уж думали, что искать придётся.

— Не придётся. Вот он я.

Децл холодно ухмыльнулся.

— Что ж, сосед, признаться, не ожидал от тебя такого.

— Такого — чего? — огрызнулся Яська, отмечая про себя, что недавний страх вновь куда-то улетучился, как и в столовой.

Децл явно не ожидал подобной агрессии, но виду не подал.

— Чего — это ты нам должен сказать, — он помолчал, колупая грязный ноготь. — Чего лезешь не в свои дела?

Яська отвернулся, всем своим видом демонстрируя полнейшее пренебрежение.

— Ты чего башку воротишь! — Гуня, не задумываясь, махнул ногой.

Яська ждал этого. Гуня — твердолоб, он как баран. Никогда не изменяет традициям, дай только повод помахаться. Яська увернулся и, недолго думая, поймал Гунину ногу. Все на секунду потеряли дар речи, даже мастер почесать языком — Чича. Гуня вылупился, словно увидел НЛО, а Яська возьми и толкни… Рефлекторно, не задумываясь, — схватил и оттолкнул! А чего? Пускай видят, что он их не боится. Ни до, ни после того, что они сотворят с ним в отместку!

— Ах ты, сука! — Гуня кое-как сохранил равновесие и ринулся на Яську, будто взбесившаяся бетономешалка на нерадивого гастарбайтера. — Да я тебе башку за это сверну!

— Не здесь! — Децл решительно вклинился между Яськой и Гуней. — Тащите его «на базу». Там разберёмся.

— Да я ему и тут наваляю! — не унимался уязвлённый Гуня. — И мне насрать, что кто-нибудь увидит!

— Да успеешь ещё, — прохрипел Схрон, и уже обращаясь к Яське: — А где дружочек-то твой? Штанишки стирает на очке?

Яська скривил подбородок.

— Да даже если бы знал, всё равно не сказал бы!

Схрон молча сунул под дых.

Воздух в лёгких кристаллизовался. Перед глазами вспыхнули жёлтые кляксы. Яська стал оседать.

— Держи его, дурень! — послышался совсем рядом злобный шепот Децла. — Ну же, давай, пока никто не видит!

Яська почувствовал, что его куда-то волокут — определённо за угол школы.

«Лишь бы всё обошлось только тумаками!»

Нет, не обошлось.

За углом Яську мгновенно привели в чувства — очередными тумаками, подзатыльниками, пинками. Особо усердствовал Гуня, желавший как можно скорее восстановить утраченный перед дружками авторитет. Один он бил больно — остальные так, порядка ради.

Яська укрыл голову руками и просто терпел.

Когда силы мучителей иссякли, Схрон спросил в лоб:

— Где Шмыга? Говори!

Яська пожал плечами.

— Не знаю.

— Всё ты знаешь, — ласково проворковал Чича. — Выёживаешься просто, по простоте душевной. Вот это видел? — Он сунул Яське в нос испещренный шрамами кулак. — Говори, где эта скотина, а то всё за неё получишь!

— Не по лицу, — снова предостерёг Децл. — Хочешь завтра с Дымычем объясняться?

— А чего объясняться-то?.. — рассудил Гуня и неожиданно двинул Яське по лбу кулаком. — Дурачку вот этому нужно объяснить находчиво, как всё обстоит, а то он вроде как не вкуривает, что с ним может приключиться!

Чича засмеялся.

Яська поднялся с корточек. Поморщился — в голове неприятно гудело. По очереди оглядел противников.

— Только так и можете. Вчетвером на одного! А один на один — слабо?!

— Да я тебе сейчас такое один на один покажу! — Гуня замахнулся, но ударить всё же не посмел.

Точнее не успел — Децл перехватил руку.

— Спокойно, говорю же. Если щас не угомонишься, лично нахлобучу! Усёк?

Гуня замялся в нерешительности.

— А чего с ним сюсюкаться-то? Потому что сосед?..

Децл злобно улыбнулся.

— В гробу я видал таких соседей. А, Ясик… Хочешь в гробу побывать? — И Стасик улыбнулся, словно только сейчас придумал наказание, соответствующее проступкам подсудимого.

Яська почувствовал в груди холод. Льда пока ещё не было, но заморозки обозначились явные. В голове крутилась одна-единственная мысль:

«Не посмеют! Что угодно, но закопать не посмеют!»

Но он в очередной раз ошибся.

14.

Естественно, рыть новую могилу не пожелали — лень, да и на дворе декабрь. Тут если только ломом орудовать — а оно им надо? К тому же и Схрон нагнал страху: мол, ещё по весне, он со своими старшими дружками проник на одно городское кладбище… и на силу ноги унёс! Дело вовсе не в потревоженных покойниках и даже не в кладбищенских привидениях — всё обстояло намного проще и обыденнее.

Проникли на территория кладбища без особых проблем — через арку центрального входа, — но дальше сразу же возникли проблемы. Всё началось с того, что принесла нелёгкая местного сторожа — мужичка, лет пятидесяти, бывшего афганца. Среди уличных пацанов уже тогда хаживали слухи, что сторож не вполне в себе. Одним словом, контуженный на всю башню, причём как в прямом, так и в переносном смысле. Ему схватить с земли рогатину, кирпич или что-нибудь ещё — плёвое дело. Как говорится, «палец в рот не клади», — не провоцируй лишний раз, а то тебе же потом боком выйдет.

Парни всё это знали, как и сам Схрон, но так уж получилось. «Засветились», да вдобавок ещё начали мужичка подначивать, чтобы не так обидно было: мол, контузило наверняка не в бою, а где-нибудь в каптёрке с кружкой неразбавленного спирта. Сторож тогда побагровел — каким-то неимоверным образом, Схрон и его дружки разглядели метаморфозу даже в вечерних сумерках, — заскрипел зубами, выпятил оба глаза, затрясся. А потом выудил из-под пол телогрейки самый настоящий обрез и ну палить куда ни попадя, словно со всех сторон его атаковали обдолбанные «духи»!

Схрон тогда сразу смекнул, что дело дрянь. Точнее даже труба. Дрянь хоть отстирывается, а вот труба… это точно труба. Пока сторож просто отводил душу, не замечая реальных обидчиков, те разбежались в разные стороны, думая выбраться по отдельности, — беспроигрышная тактика любого отступления, когда преследователь один, а беглецов — прорва. Но с одним кратким «но»… Беспроигрышная для всех остальных и шансовая для того, за кем всё же погнались.

Схрона пронесло — так, по крайней мере, казалось ему самому в момент метаний по кладбищенским зарослям. Правда пару раз он всё же слышал над ухом свистящий рикошет — ничего, бывает и такое, особенно с реальными пацанами, которые не теряют самообладания и в подобных не простых ситуациях. Это нюня, там какая-нибудь, на вроде Шмыги, весь подол на бегу уделает — тут же страха не было и в помине, только злость, что приходится удирать.

Децл сразу догадался, что если парня не образумить прямо сейчас, то фантазии у того хватит на остаток дня, — предложил заткнуться, всё равно ни о каком кладбище не может быть и речи, поскольку, как уже было сказано, — зима. Так что, хоть в чём-то, Ясику всё же повезло.

Гуня тут же отвесил пинка и заметил, что это ещё не факт.

Яська хотел броситься в ответ с кулаками, но не бросился — смысл? Всё равно скрутят, уломают, навешают ещё. Били хоть и не сильно, но всё равно ощутимо. Особенно усердствовал имбицил Гуня. Не будь малость рассудительного Ищенко, от Яськи к этой минуте вероятно и мокрого места не осталось бы.

Не получив сдачи — даже словесного оскорбления, — Гуня тут же потерял к Яське всяческий интерес. Спросил Схрона, как тот всё же выбрался.

Схрон деловито так улыбнулся — мол, салаги вы все, не то, что я, — затем, не смотря на холодрыгу, задрал полы куртки, вместе с ветровкой и майкой, и продемонстрировал уродливый шрам во весь бок. Яську даже передёрнуло — ему бы такую рану, отключился бы, как пить дать! Не от того, что крови много вытекло и не от боли, а просто так, от жути.

Схрон выждал момент, пока Чича с Гуней не умолкнут, обсуждая как ТАКОЕ можно заполучить и от кого, а потом показал тоненьким пальчиком на Яську и сделал так: «пуф» — словно из пистолетика выстрелил.

— Да гонишь всё! — тут же отреагировал Децл, на что Схрон лишь улыбнулся. Он, похоже, тоже был не прочь поприкалываться, даже с самим главарём и идейным вдохновителем.

Оказывается, Схрон впотьмах всё же выбежал к ограде, что опоясывала кладбище по какому-то странному многограннику, — кстати, полезли ребята на погост именно по этой причине. Выбежал и, недолго думая, сиганул вверх по металлическим пруткам. Уже наверху зачем-то оглянулся. Вовремя. Сторож как раз вылетел из зарослей, точно рассвирепевший чёрт из чистилища, и ну палить куда придётся! Схрон увернулся, но не сохранил равновесия и полетел вниз, думая: всё, песенка спета. Однако пронесло и тут. Только вот боком он основательно прочертил. Сантиметр влево — и тю-тю, не реальный пацан, а барашек на вертеле! Так бы и нашли поутру, свеженасаженным. Но всё обошлось, а кто не рискует, тот не пьёт пива!

Децл пропустил всю эту похвальную браваду мимо ушей и так, тихонечко, словно невзначай, спросил, что за кладбище такое и на кой чёрт Схрону и его дружкам понадобилось туда лезть.

Схрон сразу же переметнул стрелку на притихшего Яську, правда перед этим нехотя рассказал про многогранники какие-то… По всему было видно, что он не особо желает распространяться на данную тему, да и вообще уже жалеет о том, как далеко зашёл в своих россказнях. Яська понял: что-то не так. И Децл сразу же в лице поменялся — каким-то задумчивым сделался, будто игра с жертвой ему уже порядком поднадоела. Но именно тогда Яська не придал этому значения — чего ему до каких-то там отношений между Децлом и Схроном, а тем более, до кладбища и сумасшедшего сторожа? Тут о себе нужно думать — и так, вон уже до чего докатилось.

Потом Схрон полез щипаться, отчего Яська и вовсе позабыл его рассказ.

…Он, конечно, не верил, что закопают, но на душе всё равно повисла какая-то неприятная тяжесть, словно уже закопали. Точнее закапывают, отчего с каждым новым шорохом земли, становится труднее дышать!

А вес на груди всё больше и больше…

Яська понял, что если продолжит размышлять на эту тему и дальше, то попросту задохнётся!

Забыв про кладбище, двинули на «базу».

Яська знал это место — старая школьная котельная. После строительства новой, в ней хранили всевозможную школьную утварь, которую хоть и списали, но выкидывать всё же не спешили — мало ли что.

Однако за людей по-своему распорядилась стихия.

Прошлой зимой в здании прорвало систему отопления. Естественно, залило всё, включая «законсервированные» вещи. Потом сразу же мороз, а по весенней оттепели — непроходимое болото. Яська видел его собственными глазами, когда лазал с друзьями в затопленное здание, чтобы раздобыть шифера — тот здоровски грохает, если подложить в костёр! Развлекаться ведь как-то надо, пускай и не совсем традиционно.

Котельная ещё в бытность складом не внушала особенного доверия — в плане устойчивости. Сквозь рыжую извёстку на стенах проступал рыхлый красный кирпич. Он крошился от одного прикосновения, так что порою Яське казалось, что поскреби он ногтём более терпеливо и тщательно в одном месте, возможно, удастся так просто преодолеть стену: без дверей, окон и прочего. Он словно уже тогда догадывался, что подобное и впрямь возможно, только несколько иначе.

В огромных окнах — их три и все с лицевой стороны — ровными рядами были уложены блоки из зелёного стекла. Если присмотреться к осколкам, что валялись под ногами в несчитанном количестве, то можно было различить внутри каждого кристаллика нехитрый узор, как в мозаике или пазле. Узоры эти не были однородными — по крайней мере, вида три Яська тогда точно определил. Объединяла же странные блоки гладкая внешняя поверхность и зеленоватый оттенок граней.

Яська невольно вздрогнул. Кажется, до сих пор в карманах курточки побрякивает парочка рельефных стёклышек — на одном узор в форме звёздочки, а на другом множество многогранников, вроде пчелиных сот.

«Опять эти многогранники!»

Яська тут же скользнул пальчиками в карманы — и впрямь, вот они, знакомые грани, лежат, дожидаясь назначенного часа. Отчего-то так захотелось их достать, подержать в кулаках, погреть, а потом посмотреть на зимнее небо… какое оно не такое, когда смотришь через толстое стекло. Но нет же, сейчас даже не стоит пытаться — вмиг отнимут, да и «маминой мулей» обзовут в придачу. Не без того.

Яська глянул на огромные деревянные ворота, что заменяли двери. Правая створка перекосилась на одной петле — другая и вовсе лопнула, — отчего образовалась щель, постепенно расширяющаяся книзу. Щеколда с амбарным замком висела просто для красоты — понятное дело, что на старую котельную попросту наплевали, как, собственно, и на затопленный склад. Теперь здание интересовало вовсе не завучей или учителей; оно приманивало совершенно иной контингент — забулдыг, подобных Ищенко, и прочих нелюдей. Им тут и впрямь было самое место! Подальше от нормальных людей и дневного света — ну как-то не вязалось и то, и другое с постоянно ухмыляющимися рожами, которым лишь бы ничего не делать — только мучить, унижать, да издеваться. По крайней мере, не вязалось в Яськиной голове… а как там у других, кто его знает.

Вокруг здания торчали трубы прежней теплотрассы. Они походили на обгорелые человеческие кости. Обтягивавшую их «плоть» растащили хищники. Рубероид — достался малышне и завхозу Кириллу Захаровичу. Первая опять же резвилась у костров, подбрасывая мелкие кусочки — «гори-гори ясно!» — в огонь, а второй заделал кусками, что побольше, крышу собственного сарая, в котором хранил рыболовецкую снасть. Кирилл Захарович не являлся заядлым рыболовом, он был просто куркуль, — так однажды заметил Шмыга. А потом добавил, что большую часть своей жизни теперешний завхоз оттарабанил прапорщиком в какой-то захудалой уральской части под Челябинском. Так что по сроку службы положено тащить домой всё подряд, не зависимо от того, нужна данная конкретная вещь или же нет.

За стекловатой приехали строители в толстых тулупах. Смотали потрескивающее убранство, погрузили на самосвал и укатили восвояси. Яськины одногодки и мальчишки помладше тогда синхронно выдохнули, а в особенности Димка Селивёрстов из параллельного класса, по прозвищу Шнурок. Он единственный, в полной мере ощутил действие стекловаты на собственном организме, в чём, собственно, был сам же и виноват.

Все знают, что прозвище не возникает на пустом месте, само по себе, вот и случай с Димкой исключением не стал. Носился Димка вечно с развязанными шнурками, отчего и страдал — причём прозвище оказалось самым безобидным наказанием за хроническую невнимательность. Синяки, болячки, кровоподтёки — чего только не было на Димкиных локотках и коленях, потому что «зашнуровывался» он носом вперёд регулярно. Падал и не желал исправляться. В итоге получил своего персонального «лишаёнка». Да так, что и впрямь не позавидуешь!

Пару слов о «лишаёнке». Пытка эта возникла естественно с появлением Ищенко и его сотоварищей. Скорее даже не возникла, а эволюционировала из таких общеизвестных подколов, как «слива» или «крапивка». Последние две не являлись чем-то из разряда вон выходящим — так, просто, чтобы развлечь и себя, и товарищей, когда уж ну совсем скучно. «Лишаёнка» же, по сравнению со «сливой» и «крапивкой», казалась чуть ли не высшей мерой наказания. По крайней мере, после всего произошедшего со Шнурком. Однако поначалу всё было чинно — ну, огреют куском стекловаты по незащищённым ладоням или коленками, да и отпустят чесаться по добру, по здорову — не орать же на весь двор, будто тебя в девичий туалет затолкали или прилюдно истязали почём зря. Но после случая со Шнурком все не на шутку насторожились.

В тот злополучный для себя день Димка по обыкновению забыл завязать на кедах шнурки. Естественно полетел. Только не на твёрдый асфальт, не в лужу и даже не в кабинет к Дим Дымычу — случалось и такое, — а прямиком на покуривающего у теплотрассы Чичу. Тот то ли не ожидал, то ли ничего не видел, то ли до последнего оставался уверенным, что с ним, с Чичей, на территории школы не может случиться ничего такого непредвиденного. Так или иначе, врезался в него Шнурок на полном ходу, да так, что полетел Чича своей наглой рожей прямиком на укутанные стекловатой трубы. Вполне возможно, если бы просто звезданулся об голый металл, Димка бы ещё и отделался малой кровью, а так… Шнурка потом вываляли в той же стекловате, да так, что «скорую» в школу вызывать пришлось. Естественно, пронесло обе стороны. Шнурку прописали какую-то вонючую мазь, отчего он буквально сразу же превратился в Стельку, а про конфликт и вовсе никто ничего не узнал — решили, что Димка в очередной раз удачно «зашнуровался». Впрочем, так и было.

На секунду Яське сделалось страшно, — а что если и его сейчас, как Шнурка или Стельку? Хотя… Он вновь глянул на почерневший металл, что торчал из земли суставчатыми коленями. Тут уж лучше просто голышом привязать — и того хлеще выйдет. Как он сам однажды по лёгкому морозцу катался на санках и зачем-то решился лизнуть обледеневший полоз. Слава богу, языком прикоснуться не успел — прилип растопыренными губами, словно в безудержном поцелуе. Ясик-губасик! А когда все во дворе принялись смеяться и тыкать пальцами, Ясик-губасик естественно заревел и ринулся прочь.

Крови тогда натекло столько, что дворник дядя Паша наутро был вынужден посыпать место Яськиного жертвоприношения песком из пожарного щита. А то ранние прохожие задавали слишком много вопросов. Ну очень много. О том, как в тот вечер успокаивали и лечили его самого, не хотелось даже вспоминать. Кажется, мама тогда впервые в жизни произнесла ту самую фразу, которая в дальнейшем переросла в крылатую: «Ну горе, а не ребёнок!»

Хотя так, думается, у всех.

Яська снова вздохнул. Да нет, и это тоже навряд ли. Мороза как такового и нету. По крайней мере, не прилипнуть так основательно. А смотреть на то, как кто-то медленно синеет у тебя на глазах, по крайней мере, противно, хотя и в духе садиста Схрона.

Они подошли вплотную к воротам. В воздухе пахло сырой извёсткой. Чуть в стороне раскачивалась высокая труба, — метров десять в вышину, если не больше, — удерживаемая в вертикальном положении тремя прикрепленными к бетонному основанию тросами. К металлической поверхности были приварены гнутые скобы — ступеньки, — а на самой верхушке еле угадывалась маленькая смотровая площадка с закопченным навесом.

Яська мимолётно вспомнил, как прошлым летом они с одноклассниками на спор лазили, «кто выше и не струхнёт»! Сенька Громов тогда оказался смелее всех — почти до самой верхушки долез. Там, правда, случилась беда — Сенька зарядил коленом по скобе, так что спускался потом уже на одних руках. Герой, чего и говорить!

«Хотя, и не одноклассник он вовсе, а второгодник, — такому и проиграть не зазорно».

Гуня больно толкнул в плечо.

— Чё замер? Приглашение выписать?

Яська не успел и рта раскрыть, как Гуня его боднул. Спасибо шапочка на месте, — а так бы точно шишка вскочила.

— Да пускай на свет ещё посмотрит, пацаны. Жалко вам что ли? — Схрон говорил в полголоса и без выражения, словно перед ним был вовсе и не человек, а какой-то там бесполезный предмет, который и выбросись не жалко. Не понять — шутит он или нет.

Чича оскалился.

— Чего, Ясик-фигасик, очко жим-жим?

Яська собрал остатки воли в кулак. Всё что осталось. А осталось не так уж и много. Особенно из-за переживаний. Хотя так всегда, когда не колотят сразу и по-настоящему, а таскают за собой, как овечий хвост, не зная, чего бы ещё сделать такого гадкого.

«То ли удовольствие растягивают, то ли ещё чего…»

Шиш вам, а не удовольствие! И Яська выдал:

— Да не боюсь я вас! Всё равно ничего не сделаете. Трусы!

Гуня замер, точно кобра перед броском — вроде можно уже и решать, но всё равно интересно, а что же дальше. Эдак, ну давай, нарвись по-настоящему, тогда тебе точно кранты, тут уж без вопросов! Ну же, сделай полшажочка и получишь так, как отродясь и не снилось!

А Яська просто развернулся и пошёл прочь.

— Стоять, — процедил Децл, понимая, что именно сейчас на кону вопрос его авторитета. — Взять его!

Яська так и не обернулся. Хотя и знал, что сейчас схватят. Обернуться, значило испугаться. То есть проиграть. А он же сказал, что не боится. И не боялся! Так это, временами хандрил, но в основном держался, не заплакал даже ни разу. А бить, пускай бьют. Подумаешь… Ну кого ни разу в жизни не били?

В спину бить всё же не стали. Развернули. И на — прямо в нос и губы!

Подобного Яська не ожидал. Хотя от Гуни следовало бы. Потом стало уже не до размышлений. Сознание обожгло, губы осушило, с кончика носа закапало. В желудок тоже полилось, затуманивая разум и подкашивая ноги. Но Яська всё же устоял, шмыгнул носом, понимая, что непременно уделает одежду.

А потом снова ударили, причём в то же самое место. Получилось совсем неожиданно, а оттого, обидно — ну ударил, кровь пустил, унизил! Чего ещё надо-то?..

Им видимо было надо чего-то ещё, потому что ударили и в третий раз. Профессионально, стараясь угодить сбоку в челюсть. Попали. Яська на миг провалился в оранжевую пустоту, а когда снова открыл глаза, уже валялся на земле в какой-то ну очень неудобной позе, так что болели оба бока и спина. Шея оказалась согнута под неестественным углом, а от каждого неосознанного движения хрустели позвонки.

Яська кое-как переборол боль, сгруппировался, перекатился на бок. Тут же во что-то уткнулся. А это что-то подло наподдало под дых! Яська задохнулся. В горло заново хлынула кровь. Причём хлынула — это ещё мягко сказано! Самый настоящий водопад, стремящийся непременно затопить лёгкие. Яська закашлялся. Это немного притормозило ускользающую реальность. Пространство уже не вращалось столь стремительно, а сам Яська в каком-то полуобморочном состоянии ждал, когда же Децл наконец скажет «хватит». Но тот всё не говорил, и Яську принялись нещадно лупцевать ногами.

Где-то далеко-далеко, на горизонте подсознания возникла тревожная мысль: «А ведь не остановятся, пока не убьют! Раньше боялись, что синяки кто-нибудь на лице увидит, а теперь — не боятся. Значит того, решили, что хватит с меня на сегодня. Решили убить».

Мысль не пронеслась, а просто возникла перед затуманенным сознанием и принялась еле заметно пульсировать, словно курсор на мониторе компьютера, ожидающий команды пользователя.

Яська заверещал, как раненный зайчонок. Наугад метнулся в сторону, потому что уже толком ничего и не видел. Его сознанием словно что-то завладело. Примитивное и прямолинейное, направленное на одно-единственное действо: выжить любой ценой! Даже причинив смерть.

От последовавшей догадки, с Яськиной груди свалился камень — ему как бы позволили делать всё, что заблагорассудится, отшвырнув прочь рамки дозволенного.

Яська безумно улыбнулся и подобрал с земли тот самый камень.

— Те чё мало, придурок, или эт я тебе так мозги повышеб? — спросил Гуня, делая шаг к Яське.

С его стороны это оказалось грубейшей ошибкой — Яськи как такого на прежнем месте уже не было.

Вместо него между четверыми подонками застыло окровавленное существо, движимое лишь слепыми инстинктами и напрочь лишённое остальной палитры чувств, свойственных человеческому детёнышу. Этакий космический зверёк, спустившийся со Звезды, с которым лучше не шутить. Иначе… Иначе возможно всякое, даже самое страшное, чему обучены обитатели планеты Земля.

Яська облизал с разбитых губ кровь. Сознание возликовало, а рука решительно двинулась сверху-вниз…

Гуня замычал, будто укушенная слепнем корова, и осел на колени.

А Яська ударил снова. И потом ещё раз, пока все пребывали в ступоре, вызванном его решительными действиями.

Гуня растянулся на земле — оторванная от забора жердь, иначе не скажешь, — а Децл скомандовал:

— Валите его! С этой тварью нужно что-то делать.

Яська принял тварь на свой счёт. С визгом бросился на посерьёзневшего Децла.

Кто-то подставил предательскую ножку…

Тварь молниеносно исчезла.

15.

Сперва Яська почувствовал боль. Скорее всего, именно она и вернула в сознание. В висках упруго стучало, будто где-то совсем рядом скакала конная кавалерия. Каждый новый удар отдавал пульсирующей болью в переносице и паху. Один глаз явно заплыл, второй просто не открывался. Яська ощупал лицо. Тут же пришла догадка — спёкшаяся кровь! Именно она и не позволяет разлепиться ресницам.

Яська принялся осторожно работать пальцами, потом всё же додумался их послюнявить. Вроде как вышло, однако от резких движений заломили отбитые рёбра. Это хорошо: значит, жив. Хотя если вспомнить, как били… По-настоящему бил, разве что дурень Гуня. Но последний хук явно принадлежал Схрону.

Гады!

Постепенно Яська вспомнил, чем именно всё закончилось. Точнее на каком эпизоде его поглотила бездна. От навеянных воспоминаний повеяло колючим холодом. Интересно, как там Гуня и что теперь ждёт его самого?.. Ответа конечно же не последовало, но Яська и без того понимал, что ничего хорошего ближайшее будущее точно не сулит.

Он кое-как принял вертикальное положение, упёрся спиной в холодную стену. Всхлипнул. Кровотечение вроде прекратилось, но глаз всё равно ничего не видел.

«А вдруг выбили?!»

Яська снова засуетился, напрочь игнорируя усилившуюся боль в паху — видать всё же много чего напропускал. Принялся ощупывать глаза более тщательно. Правый и впрямь заплыл, причём довольно основательно. Впрочем, прикасаться было не больно, только если надавить посильнее. Кожа была горячей и липкой, а коротенькие реснички — словно металлические. Левый глаз казался целым, — по крайней мере, на ощупь. Яська облегчённо выдохнул, понимая, что причиной его слепоты, скорее всего, является полнейшее отсутствие света в том месте, где он оказался.

Сознание в очередной раз подняло панику:

«А что если и впрямь, того… закопали или замуровали, как и задумывали изначально?!»

Сердце забилось сильнее. Из непроглядного мрака выглянуло мамино лицо с клочком кухни за спиной. Яська затаил дыхание. А мама глянула на него усталыми глазами и сразу же заговорила таким отчётливым голосом, будто и впрямь находилась рядом:

«Ну наконец-то! А мы уж думали, не вернёшься сроду».

Яська проглотил страх. Попытался собрать мысли в кучу.

«Почему думали?» — не то сказал, не то подумал он.

Мама улыбнулась. Спрятала за ухо локон седеющих волос. Яська сразу же попытался вспомнить: так ли на самом деле. В смысле, была ли седина на момент их последней встречи. Последней… Как-то дико звучит. Словно никогда больше не увидятся. Не вспомнил, а мама снова заговорила, или подумала:

«Тут твой друг Димка заходил…»

«Шмыга?» — не поверил Яська.

Мамино лицо нахмурилось.

«Я тысячу раз просила вас не пользоваться этими дурацкими кличками. Ведь вы люди, а не какие-нибудь животные! И неприлично это. К тому же, тебе самому понравится, если твою фамилию или имя также вывернут?»

Яська притих. Мама удовлетворённо кивнула — пристыдила значит.

«Димка сказал, что у тебя проблемы со старшими мальчиками».

Яська невольно вздрогнул. Попытался заглянуть за мамино плечо — вдруг Шмыга действительно там! Точнее Димка.

Мама тут же разгадала жест.

«Хватит шею вытягивать, как страус, — нет твоего друга здесь. Ушёл. Здесь вообще никого нет — только ты, да я».

Яська кивнул.

«Ну, так что скажешь? У тебя есть проблемы, или Димка мне соврал?»

Яська вздохнул. Ну как тут быть? Да, несправедливо, когда вчетвером на одного, но такова школьная жизнь. А общих мальчишечьих принципов ещё никто не отменял. Конечно, проще простого разреветься маме в фартук — хотя того и не видно — и всё рассказать, но… Тогда он будет и сам ни чем не лучше Ищенко и его подельников. Школьные проблемы нужно решать самостоятельно, и не важно, какими бы фатальными те не казались на первый взгляд. А скинуть наболевшее на чужие плечи — это проще всего. Да и одноклассники не поймут. Всех ведь били. И все молчали. Значит, нужно молчать и ему. А если так хочется вякнуть, то он уже знает, что именно нужно делать. Бить в кость, как научил кто-то свыше!

Мама терпеливо ждала, теребя в пальцах кухонное полотенце.

Яська отрицательно помотал головой.

«Нету проблем».

Мама склонила голову набок.

«Значит, Димка мне всё же соврал? Но почему?»

Яська пожал плечами. Потом вспомнил, что мама, скорее всего, не видит этот его жест и добавил вслух, а может, снова мысленно:

«Он ничего не понял. Показалось, наверное, просто, — вот он и решил помочь».

Мама покачала головой.

«Странный он для этого выбрал способ. А что же с твоим лицом?»

Яська вспыхнул похлеще новогодней ёлки — он-то думал, что его не видно! По крайней мере, не так отчётливо, чтобы можно было различить следы побоев. Хотя какая разница — ведь всё равно заметят. Не сейчас, так позже, когда он выберется.

А что если…

Что если всё происходящее, лишь элемент реальности, обыгранный в его отчаявшемся воображении? В сознании, что стремительно несётся вниз. Потому что ничего этого никогда не случиться взаправду.

Яська поменялся в лице. Зубы застучали через раз. Под ложечкой нестерпимо заныло. Конечности обмякли.

А мама молча ждала ответа.

Яська почувствовал, что сейчас непременно разревёться — к горлу уже подкатил комок, который казалось невозможным протолкнуть обратно. Единственный здоровый глаз намок. Тут же защипало веки, да так, что хоть волком вой.

Яська шмыгнул разбитым носом — протяжно из-за образовавшегося в носу тромба.

«Я не специально. Так получилось…»

Мама посерьёзнела, откинула в сторону полотенце.

«Я могу быть уверенной, что ссору затеял не ты?»

Яська кивнул — аж шейные позвонки хрустнули. Вниз по позвоночнику понеслись электрические разряды. Яська поморщился.

«Я только отбивался. Честно!»

«А почему же сначала соврал?»

«Потому что сам разберусь! Без взрослых».

Мама улыбнулась уголками губ.

«Значит, вырос уже. Что ж, так тому и быть. Но ты должен пообещать мне, что являешься передо мной в таком виде в первый и в последний раз!»

Яська невольно вздрогнул. Пообещать. В первый и в последний раз… А что если и впрямь так? И раза в реальности просто не будет!

«Я… Я… Я обещаю, — всё же подумал он, уверенный в обратном. — Мама, прости меня! За всё прости!»

Мама осталась серьёзной, словно чувства сына её ничуть не тронули.

«Яська, в жизни каждого человека наступает такой момент. Момент, когда куча проблем накрывает тебя с головой, и кажется, что уже не выплыть. Но это всё — наши страхи. Они рисуют нам утраченные образы, показывают ошибочные пути, просто поджидают в тёмном переулке, чтобы повалить наземь. Они знают, что подняться вновь человеку очень сложно, а потому творят свои чёрные дела снова и снова. К сожалению, мы, люди, — слепы. Мы думаем, что всё это бог… Что именно он посылает нам испытания, которые человек, впоследствии, должен пытаться преодолеть. Преодолеть для того, чтобы в конце пути соприкоснуться с чем-то неизвестным, соприкоснуться с утраченным смыслом. Люди думают именно так. Что нет такого испытания, которое нельзя было бы преодолеть, и что, в конце концов, всё обернётся истинным совершенством, — мама вздохнула. — Но, к сожалению, все мы ошибаемся. Истинный Бог просто наблюдает за нами, чтобы на примере наших ошибок сохранить невредимым свой собственный род. А соответственно, помочь людям в силах только Тьма. Да, как бы жутко это не звучало, но выбраться из глубокого колодца без посторонней помощи, попросту не дано. Любой из нас будет стремиться вверх, к небу и звёздам, как то велит судьба. Он будет беспомощно карабкаться вверх по гладким стенам, сбивая руки в кровь и ломая ногти. И только один из миллиарда сможет перебороть собственный страх и нырнуть на глубину. Пойми, сын, свет хоть и манит, но ещё неизвестно, к чему именно он приведёт. Светлый ребёнок может вырасти в убийцу и тогда придёт черёд винить в том его родителей. А в чём повинны именно они? Что всю жизнь дарили избалованному чаду свет и тепло? Что выполняли все его требования и капризы? Или что слишком поздно отдали во взрослую жизнь?.. Так сказать, неподготовленным к внешним воздействиям. Он не привык слышать «нет», а когда всё же слышит, единственное, что испытывает — это страх. За время забвения, в его голове скопилось много всего. И оно прибыло через «родничок» оттуда… — Мама жестом указала на небо за окном. — Оно прибыло со Звезды, чтобы запутать. Так что запомни: чтобы выжить в глубоком колодце, необходимо нырнуть на самое дно, иначе — смерть. Болезненная и мучительная. А для того, чтобы нырнуть, нужно сперва перебороть собственный страх, а затем просто «плыть», пока не натолкнёшься на Мост. Именно он укажет истинный путь и даст возможность бежать от судьбы».

Яська сжался в комок. Мама говорила страшные вещи, но он привык ей верить — ещё там, в реальности. А раз так, значит привычка должна продолжаться и тут. Ничего другого попросту не остаётся.

Яська кивнул.

«Хорошо, мама. Я всё понял. Но как же ты меня нашла?»

Мама усмехнулась.

«Каждая мать способна «плыть». Просто не многие догадываются об этом. Ну же, поторопись, а то опоздаешь!»

Яська хотел спросить что-то ещё, но не успел. Мамино лицо сначала замерцало, потом исказилось рябью, словно прерывающийся телевизионный сигнал на экране телевизора, после чего растеклось по стенам темницы молочным туманом.

Яська огляделся.

Он сидел на небольшом бетонном выступе, упершись спиной в металлическую дверь. Абсолютно гладкую с тёмным зрачком замочной скважины на уровне груди. Ниже подогнутых ног начинались ступеньки. Точнее начинались и тут же заканчивались, уходя в мутноватую жидкость, что заливала пол помещения. Кое-где виднелась корка чёрного льда, усыпанная крупой отвалившейся с потолка побелки. Стены напирали с четырёх сторон, в попытке раздавить, — мрачные, хищные, бесчувственные, они не ведали о сострадании. Им было плевать на маленького мальчика, что оказался запертым неведомо где на неопределённый срок. Наоборот, данность приводила их в высшую степень эйфории, отчего мрачные поверхности то и дело пускались в жуткий пляс.

Яська зажмурился, силясь унять круговерть в голове. Потом открыл здоровый глаз и медленно поднялся на ноги. Немного подташнивало. Пришлось даже ухватиться за ледяную дверь, чтобы не полететь вниз головой. Ладонь обожгло холодом, но Яська стерпел и это. Он оттолкнулся и шагнул на нижнюю ступеньку. С трудом наклонился, стараясь удержать равновесие. Понюхал воду. Извёстка. Впрочем, она тут повсюду. Точнее не она, а её разъедающий слизистые оболочки носа шлейф. Яська поморщился и сунул трясущиеся руки в воду. Снова обожгло. Кожа на кистях мгновенно онемела, пальцы заломило. Яська переборол холод и боль, плеснул водой в лицо. Показалось, что в кожу впились мириады тонюсеньких иголок — тех самых, что мама держит в шкафу на верхней полке, воткнутыми в маленькую подушечку. Яська стиснул зубы. Дёрнулся всем телом, гоня прочь приставучую дрожь. Вроде как помогло, отстала.

За спиной что-то прошуршало.

Яська стремительно обернулся. Застыл с отвисшей челюстью, словно увидел очередного призрака. Хотя так и было.

На том месте, где несколькими минутами ранее сидел он сам, стояла маленькая девочка в белом платьице с брошью в виде остроконечной звёздочки на груди. Она неловко переминалась с ноги на ногу и постоянно отводила голубые глаза — Яська это увидел! Как увидел и то, что, не смотря на низкую температуру, миниатюрная малышка была одета совершенно по-летнему. Помимо аккуратного платьица, такие же белые гольфы, чуть не доходящие до колен, лакированные туфельки на застёжках, полумесяц ободка на голове в приглаженных волосах. Такое ощущение, что девочка просто гуляла по летнему парку после уроков и вдруг, по какой-то необъяснимой причине, оказалась в тёмном подвале, насквозь пропитавшемся запахом сырой извёстки.

«Или это всё очередные проделки Ищенко сотоварищи?»

Девочка будто прочла Яськины мысли — переступила с ноги на ногу и улыбнулась, показывая знак дружбы.

Яська вконец опешил.

— Ты кто такая?.. — спросил он, силясь унять дрожь в отбитых коленках.

Девочка кивнула. Сделала аккуратный реверанс. Ответила вопросом на вопрос:

— Ты ведь Яська?

Яська глупо кивнул. Девочка улыбнулась шире.

— Я так и подумала. Смешной такой.

Яська насупился. Скривил голову набок, чтобы девочке не было видно его гематом.

— Чего смешного-то? Подумаешь, поколотили малость… — Он шмыгнул носом. — Знаешь, сколько их было?

Девочка прыснула в кулачёк.

— Как же не знать. Но ты всё равно молодец! Сумел за себя постоять!

Яська с неподдельным наслаждением сжал правый кулак — так этому Гуне, пускай только ещё подкатится!

— Он больше не тронет, — уверенно заявила девочка. — Никто не тронет. Таким нужно всего лишь раз дать отпор — и всё.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спросил Яська.

Девочка пожала плечами.

— Я много чего знаю, только не всё могу рассказать.

— Но почему так?!

— Просто нельзя.

— А чего пришла тогда? — Яська тут же понял, что сморозил глупость — ну как, спрашивается, девочка могла попасть за закрытую дверь? Да и агрессивно как-то вышло…

«Стоп! А кто сказал, что дверь заперта? Вот ведь дурья башка!»

Девочка грустно улыбнулась.

— Заперта. И она больше не откроется. Этой ночью здание рухнет, — она грустно посмотрела на тёмную воду. — Из-за повышенной влажности.

Яська остолбенел, даже забыл задать очередной вопрос, на счёт того, как же тогда девочка тут вообще очутилась. А девочка продолжила пугать:

— Тебя так и не найдут. Точнее не найдут твоё тело. Ты не вернёшься домой и больше никогда-никогда не увидишь маму.

Яська ощутил в груди пустоту. Снова не обратил внимания на странную интонацию в голосе незнакомки.

— Но как же… Ведь так не бывает!

Девочка сделалась неимоверно серьёзной.

— Бывает, случается много чего. Например, люди летят в самолёте и размышляют о том, как проведут сегодняшний вечер. Никто из них и подумать не может, что вечера сегодня не будет. Точнее будет, но именно для них, он не настанет.

— Как это?

— Очень просто. Разве новости по телевизору не смотришь? Бац, и грозовое облако. Самолёт теряет управление… падает… все кричат от страха… И всё. Конец.

Яська чуть было не отступил в воду — вовремя опомнился!

— Но… откуда ты всё это знаешь?!

Девочка грустно улыбнулась.

— Знаю, потому что я оттуда… — И она взмахом руки указала на тёмный угол вблизи себя. — Там известно всё, но там не так-то просто быть.

— Где это — там?

Девочка качнула головкой.

— Далеко.

— А если на звездолёте?

Девочка улыбнулась.

— Не долететь. Очень далеко. Долететь можно только досюда… — Она дотронулась до звёздочки на брошке. — Но там тоже плохо. Очень плохо. Потому что всё постоянно меняется.

Яська с трудом сдерживал наскоки бесчисленных вопросов.

— А ты как же?

— Я услышала ваш разговор. С мамой. Случайно, — она потупила взор. — Я никогда не подслушиваю, не подумай чего… Просто с близкими людьми так иногда случается.

— С близкими?

Девочка вконец смутилась.

— Ну, с сыном и матерью, например. Связь настолько прочна, что преодолевает пространство. И её, эту связь, можно почувствовать на расстоянии. Далеко-далеко — даже не представить себе так просто! Не саму связь, а те эмоции, что скользят внутри неё, как радиоволны, — девочка возбуждённо выдохнула. — Вот я и услышала их. А потом пришла к тебе, чтобы поддержать. Яська, нужно выбираться. Иначе мама этого не переживёт!

— Кто ты такая?

Девочка снова отрицательно качнула головкой.

— Смотри, — она спустилась по ступенькам, скользнула мимо ошарашенного Яськи в ледяную воду и окунулась целиком.

Яська почувствовал, как всё его тело покрылось мурашками, словно в воде очутился он сам!

— Эй, ты чего?.. — только и смог выговорить он, наблюдая за неадекватным поведением странной гостьи.

Девочка поднялась над водой. Пригладила спутавшиеся волосы, поправила прилипшее к телу платье. Глянула на застывшего Яську.

— Нужно перебороть страх здесь, — она коснулась груди, — иначе ничего не выйдет. Вспомни о том, что говорила мама, — девочка развернулась и пошла к одной из стен, разгребая пред собой воду руками.

Яська смотрел на гремящие волны, не понимая, что такое вообще происходит.

Внезапно до него дошло, что пол под ногами еле заметно вздрагивает. С потолка посыпалась ледяная крошка. Угодила за шиворот. Яська встрепенулся. Огляделся вокруг. Вроде бы ничего не изменилось, вот только… Окружающее пространство наполнилось еле различимой дымкой — будто смог на рассвете нового дня, только не неподвижный, как это бывает в действительности, а клубящийся, медленно сползающий по стенам в волнующуюся воду.

«Словно живой… точнее наделённый смыслом!»

Яська разинул рот, попятился к двери. Тут же угодил задником ботинка в ступеньку, взмахнул руками, силясь сохранить равновесие, но всё же сел на холодный бетон.

— Ну же! — воскликнула из воды девочка. — Ты должен решиться! Другого шанса выбраться живым нет!

Яська ошалело привстал. Попытался заставить обмякшие ноги шагнуть вперёд. Наступил на развязавшийся шнурок — совсем как настоящий Шнурок, — кубарем скатился в ледяную воду.

Поначалу обожгло, да так, что выступили слёзы. Однако спустя пару секунд грудь сдавил жуткий холод. Яська выдохнул, в надежде избавиться от стужи внутри себя. Тщетно. Та устремилась вниз по глотке голодной змеёй. Лёгкие содрогнулись в ужасном спазме, а Яська разразился гортанным кашлем. Складывалось ощущение, что закрой он сейчас рот, грудную клетку непременно разорвёт изнутри чудовищной силой, что любым доступным способом стремится найти себе выход. Левый бок закололо, а перед взором замелькали оранжевые болиды.

Яська отдёрнулся от проникшей в голову жути, заработал руками и ногами, силясь выбраться на поверхность. На сковавший тело холод он уже просто не обращал внимания. Буквально из неоткуда возник пол — стопы спружинили, а на лицо накатила свирепая волна. Яська с присвистом вдохнул полной грудью.

Девочка застыла буквально в метре, протянула синюю руку. Попыталась улыбнуться, но не смогла — личико исказила судорога. Прошептала, клацая зубами:

— «Плыви» за мной, иначе — смерть.

Яська потянулся к своей спасительнице, — а как иначе?

Пол под ногами вновь задрожал. С потолка посыпалась бетонная крошка. Стен видно не было — кругом один единый вращающийся шквал.

— Что нужно делать? — просипел Яська, силясь унять дрожь в голосе.

— Просто «плыть», — прозвучало в ответ. — Нам нужно найти угол, чтобы преодолеть эту грань.

Яська почувствовал, как его тянут за руку. Тут же отдался на волю увлекающей себя силе. Ладони уже ничего не чуяли, а пальцы просто звенели, особенно соприкасаясь с ледяной стихией.

Внезапно всё вздрогнуло, словно при землетрясении.

Яська взвизгнул. С трудом удержался на ногах. Принялся что есть мочи помогать себе свободной рукой.

Девочка не обратила на его всхлипы внимания. Лишь так же ускорила шаг; она понимала, что время неумолимо ускользает.

Внезапно до Яськи дошло, что пол под ногами понижается. Каждый новый шаг погружал их всё глубже и глубже. Поначалу ледяная стихия едва доходила до груди, а сейчас… Яська поднялся на цыпочки, но кромка воды всё равно сомкнулась над головой. К уже давно завладевшей сознанием панике прибавилось самое настоящее отчаяние. А ещё страх, только не за себя, а за девочку — та была намного ниже ростом, просто крохой.

Яська вновь оттолкнулся от дна. Взмыл над волнами, будто дельфин, стремящийся преодолеть гравитацию. Осмотрелся по сторонам. Странно, но вода едва доходила его проводнице до пояса. Яська пригляделся тщательнее. Понял, что девочка уже дошла до стены и теперь просто держится рукой за змеевик недействующей системы отопления. Попутно манит синюшным пальчиком к себе. Яська догадался, что в момент последнего толчка их объятия разомкнулись. Паника усилилась во стократ, а сам Яська, что есть сил, бросил своё коченеющее тело вперёд.

Девочка неуловимым движением ухватила его за ворот. Подтянула к себе, показала, как нужно держаться, чтобы осталась возможность продвигаться вдоль стены. Яська тут же сообразил. Пропустил ржавую трубу подмышкой, прижал локотком. Только сейчас понял, что руки онемели по самые запястья. Правую ногу свело, а сердце как-то надсадно заколотилось, словно пошло на износ, предчувствуя скорый конец.

Яська снова всхлипнул, стараясь совладать с тянущей на дно конечностью. Вроде как вышло — судорога отступила.

Вновь тряхнуло, да так, что спасительный змеевик чуть было не вывернулся, как скользкий вьюн. Совсем рядом в воду что-то упало, подняв снопы обжигающих брызг. И так снова и снова, буквально вгоняя в жуткое оцепенение.

Чуть поодаль взвизгнула девочка.

Яська тут же обернулся. Попытался всмотреться в перекошенное болью личико. На том застыла маска противоборства. Так бывает, когда нестерпимо больно, но всё равно пытаешься не выдать собственных чувств перед кем-то ещё. Но получается не всегда.

Девочка тёрла отбитое плечо и виновато посматривала на Яську: мол, не хотела пугать, а вышло иначе. Прости!

Яська заскрипел зубами. Не от жалости к девочке — хотя и от этого тоже, — а оттого, что кирпичом досталось именно ей. Так не должно быть! Это неправильно! Получить должен был он! До кучи, — какая ему сейчас разница, и так всё отбито по самое не балуйся.

Девочка улыбнулась — словно прочитала Яськины мысли. Проглотила боль, кивнула, давая понять, что с ней всё в порядке. Снова поманила за собой трясущейся рукой — нужно спешить!

Яська знал это и без того — вода вновь доходила до подбородка. Зачем-то он глянул вверх — батюшки-светы! — вот он, потолок, которого раньше даже видно не было. И вращающаяся пелена его больше не укрывает.

От последовавшей догадки, Яську всего буквально передёрнуло: если здание и устоит — чего не случится, если верить словам девочки, — тогда они просто утонут в ледяной воде! Захлебнуться как малые котята, которых добросовестная хозяйка, за неимением средств, отправила «учиться»! Яська помнил эту жуть. Так любила говаривать его же собственная бабушка, когда непутёвая кошка Мурка приносила неожиданный приплод. И это не значило ничего хорошего. По крайней мере, не для котят.

Волны снова укрыли с головой. Яська проглотил попавшую в нос воду, совладал с фейерверком в голове, попытался всплыть. Отчаянно оттолкнулся от трубы, метнув себя вверх, точно из гаубицы. Лучше бы не метал. Потолок материализовался из ничего, словно отбойник на пути автогонщика, что пропустил поворот. В сознании ахнула очередная вспышка — Яське даже показалось, будто он слышит звон осколков, на которые рассыпались искры, что вылетели из его единственного глаза.

«Вот она, грань, которую так тщательно ищет незнакомая девочка!»

В полубессознательном состоянии Яська скользнул в карман. Попытался нащупать бесчувственными пальчиками осколки — они должны быть тут, ведь он ощутил их собственным прикосновением, когда находился внутри кольца из школьной шпаны. Они точно были! А сейчас… Нету!

«Они рассыпались на составляющие части, а может и вовсе превратились в пыль, после чего были унесены ледяной стихией неведомо куда».

Унесены с одной единственной целью — чтобы не выпустить из мрака жизнь!

Яська, в отчаянии, полез в другой карман — и там пусто.

«Может просто не чую?»

Может и так, но как быть в этом случае?

Вода уже доходила до самого потолка — осталось сантиметров десять, а может и того меньше. Из пенящейся стихии возникло встревоженное личико девочки.

— Угол… Вот он! Дальше — стена! — Она отплёвывала лезущую в рот воду и тяжело дышала. Её волосы походили на слипшиеся водоросли — они раскачивались на волнах единой тёмной массой так и норовя окружить и опутать. Сдерживавший их ободок куда-то подевался. — Ты готов?..

Яська неуверенно мотнул головой, стиснул протянутые пальчики. Да какое там неуверенно, мотнул так, что чуть уши не оторвались. Не был он ни к чему готов! Да и к чему тут быть готовым?! Разве что к смерти. А умирать не хотелось. Ох, как не хотелось, просто из кожи лезь вон!

Яська почувствовал, что задыхается. Вода всё ещё оставляла небольшое пространство — словно издевалась! — а воздуха уже не хватало.

— Пора! — выдохнула девочка и скрылась под водой.

Яська до последнего удерживал её миниатюрные пальчики, даже сейчас, когда вроде бы уже не имело смысла. Нет, смысл был! Остаться совершенно одному, когда вокруг тебя леденящая смерть — смерти подобно! А потому, достаточно даже бесчувственного прикосновения, чтобы поверить в небесный промысел.

Яська отпихнул прочь бесполезную трубу — та сразу же исчезла во мраке, будто и не было её сроду. Пространство перестало быть — рассеялось, растворилось или просто кануло в небытие. Тем более, тут есть куда кануть — под ногами самая настоящая бездна.

Рука девочки продолжала тянуть на глубину. Яська завизжал во всё горло. Он не хотел вот так — в ледяной воде, в абсолютном мраке. Так можно только во сне, когда ворочаешься от очередного кошмара, не в силах проснуться, а с тебя при этом сползает спасительное одеяло… Ты ощущаешь касание бездны, но не можешь проснуться. Тебя словно не пускают назад, к жизни. Однако явь всё же настает, как только в горло попадает первая капля воды.

Потому как вода нас и породила.

Но она может и погубить.

«Я тебя породил, я тебя и убью!»

И как бы в ответ на эти мысли, некая неведомая сила выдернула пальчики девочки из Яськиной ладони!

Не осталось ничего. Только барахтающийся в воде Яська, и удушливая мгла.

Яська попытался всплыть. Не вышло. Он скрёб ногтями по бетону над головой, силясь прорваться через строительные швы. Но все его попытки были обречены на неудачу.

В груди жгло всё сильнее. Хотелось просто вздохнуть полной грудью, чтобы унять разрывающий сознание огонь, но Яська понимал, что это явный конец. Правда понимал лишь пока… как и то, что рано или поздно, всё же придётся вдохнуть.

Внезапно над головой обозначилась брешь. Яська устремился к ней, словно это был лучик спасительного света. Вынырнул. Принялся отхаркивать попавшую в рот воду. Затем кое-как отдышался, попытался ощупать свод над головой. Сразу же пришла догадка: именно отсюда свалилась часть плиты, из-за которой и возник тот фонтан брызг, что обдал их с девочкой колючими брызгами. С девочкой… Яська вспомнил миг, когда что-то утянуло её вниз. Прочувствовал. Сразу же накатило оцепенение — так бывает в воде, когда уверен, что под тобой что-то плавает! Туда-сюда, выжидая подходящего момента, чтобы ухватить за ногу.

Яська вздрогнул. Принялся вертеть головой, в попытке определить местоположение невидимого врага.

«Бред! Она просто захлебнулась и камнем пошла на дно. Пока в лёгких есть хотя бы грамм живительного воздуха, тело всё равно будет держаться на поверхности, даже если не размахивать руками и ногами. А вот когда воздуха больше нет, а его место занимает вода, тогда точно, как камень на дно или топор в топь! Хотя какая разница…»

Приняв мысль за данность, Яська вновь сосредоточился на нише — жалеть бедную девочку у него не было ни сил, ни времени.

Яська понял, что судьба с ним просто играет, даруя один шанс за другим. На деле же, это всё ничего не значит — рано или поздно, вода затопит и этот «колокол», а тогда уж точно всё. Придётся нырнуть, чтобы больше не выныривать. Никогда-никогда, как бы ни было страшно и больно.

«Бедная мама…»

Яська вдохнул полной грудью, оттолкнулся от потолка и медленно пошёл на дно, силясь не сойти с ума от того, что делает. Перед затуманенным взором вновь стоял образ мамы, только теперь не на кухне на фоне окна, а на скамеечке у дома. Мама протягивала к нему руки и почему-то плакала.

Правой рукой Яська совершенно случайно прочертил по полам разбухшей от воды курточки. Наверное, просто хотел спрятать руки в карманы — он так частенько делал, негласно признавая собственную вину.

Под синтепоном проступило что-то твёрдое и острое. Яська что есть сил рванул подкладку. Потом вцепился зубами, принялся буквально рвать куртку на части.

Что-то чуть уловимо хрустнуло — боли Яська даже не почуял. Он схватил гладкий многогранник и прочертил пальчиком по знакомым сотам. Зажмурился, пытаясь преодолеть раздирающий лёгкие спазм.

Сердце зашлось в груди.

Это было оно! Зелёное стёклышко, некогда заключавшее в себе естество живой природы, провалившееся в дыру кармана.

Удушье сделалось нестерпимым, и Яська в отчаянии разлепил ресницы.

Буквально в метре над головой раскачивалась бликующая кромка воды. За ней мерцал глаз красного солнца.

Яська вскрикнул, выпуская из лёгких остатки воздуха. Тут же сообразил, что такое творит и поскорее закрыл рот. Всё же не поверил в происходящее, снова зажмурился. А когда заново открыл глаз, принялся что есть мочи грести вверх — там грезилась поверхность! Поверхность, которая не была ограничена чем-то свыше, за исключением небесной сферы. Это походило на сказку, а возможно и являлось последней.

Яська вынырнул и буквально оглох от собственного вопля.

16.

Яська вылетел из воды, будто мячик! А когда плюхнулся обратно толком и не понял, во что угодил. Такое ощущение, что в кипяток — и это ещё мягко сказано. Открытые участки тела обожгло, а за шиворот полезло что-то белое и густое, на вроде молочных сливок или растопленного масла. Однако поначалу Яська не обратил на это внимания — он просто вдохнул полной грудью и принялся отхаркивать известковую воду.

Рядом прокричали:

— Яська!

Яська на секунду замер. Потом машинально обернулся, не совсем понимая, каким образом продолжает удерживаться на мерных волнах непонятной субстанции, совершенно не двигая руками и ногами. Странно, но вдобавок ко всему, он стал лучше видеть. Хотя поначалу, Яська списал данность на яркий свет, который казался буквально ослепляющим после непроглядного мрака темницы.

— Яська, ты сделал это! У тебя получилось!

Девочка восторженно размахивала руками в нескольких метрах от Яськи и улыбалась.

— Я знала, что у тебя получится! Я была в тебе просто уверена!

Яська ошалело моргнул.

— Что получится? — прошептал он враз севшим голосом, по-прежнему не веря в столь чудесное избавление.

— «Плыть!» Ведь ты сумел пройти сквозь грань! И вот, мы здесь!

— Так где мы? — Яська встревожено огляделся по сторонам. — И что это такое? — Он зачерпнул в горсть белую субстанцию, что раскинулась вокруг бескрайним, изредка вздрагивающим океаном.

Девочка развела руками.

— Мы — между мирами. Неужели не ясно?

— Как это — между мирами? Где расположено это место? — Яська оглядел туманный горизонт, где молочный океан перетекал в бордовое небо — больше не было ничего.

— Оно — везде! Достаточно лишь пожелать «плыть», как сразу же окажешься здесь.

— Но почему мы не тонем? — Яська ощупал насквозь промокшую курточку, набухшие штаны, ботинки.

— Не знаю, — пожала плечами девочка. — Только тут так всегда. В подобной среде легче «плыть» — вот и всё. Давным-давно кто-то придумал это место, и Река распространилась повсюду.

— Так это река? — не поверил Яська и снова завертел головой, силясь разглядеть хоть какой-нибудь ориентир. Но тщетно — кругом лишь розовое молоко и ничего более. — И как же она называется?

— У неё много названий. Всяк называет её по своему. Одни — Смородиной. Другие — мрачным Стиксом. Третьи ещё как-нибудь… Река ведь повсюду, а потому у неё просто не может быть одного единственного названия.

— И куда же она течёт?

Девочка грустно вздохнула.

— Не знаю. Этого вообще никто не знает, потому что мало кто отважился плыть до конца. А те, кто всё же рискнули, не вернулись обратно. Пойми, это просто Путь, рассчитанный на нашу сознательность. «Плыть» можно лишь до определённого места — у каждого человека оно своё, — после чего нужно неизменно выныривать, иначе…

— Что — иначе?

Девочка потупила взор. Зачерпнула горсть «молока». Пропустила сквозь пальцы, наблюдая за тем, как ленивые капли с причмокиванием возвращаются в родную стихию.

— Иначе не вернёшься, как не вернулись те, что пожелали заглянуть за горизонт. Хотя я не знаю… Возможно, они всё же куда-нибудь и выплыли, только вот, что именно их там ждало — и ждало ли — неизвестно.

Яська притих. На секунду попытался представить себе такое место, где тебя могут ждать, не смотря на то, что никогда до этого не видели. Что бы это оказались за существа? Люди ли, или что-нибудь необъяснимое, что даже невозможно представить — тем более, постичь?

— И что же нам теперь делать? — спросил Яська, гоня прочь липкие мысли.

— «Плыть» дальше, — улыбнулась в ответ девочка и легла на спину.

Только сейчас Яська заметил, что на его спутнице нет больше платьица. Ободок бесследно канул ещё в темнице. Осталась только остроконечная звёздочка. Правда теперь она была вовсе не брошью, как прежде, а маленьким кулончиком на цепочке. Звездочка дрожала на обнаженной груди девочки, а «молоко» волн и багровость странного светила придавали ей зловещую кровавую окраску — словно там, далеко-далеко за невидимой гранью, кипела бесконечная война не на жизнь, а на смерть. Война во славу света или тьмы.

Яська сглотнул подкравшийся к горлу страх, нерешительно дотронулся до порванной подкладки… Ничего.

Скорее всего, потерял.

«Вот ведь растяпа! Но как?! Ведь держался так, как утопленник не хватается за протянутое весло! И, тем не менее, не удержал. Жалко-то как!»

Девочка в очередной раз прочитала Яськины мысли. Прикоснулась к своему кулончику, вынула из «молока».

— Он достался мне от мамы, — она с трудом переборола дрожь в голосе, нехотя отвела взор. — Мама носила его рядом с сердцем, а после того, как я… После того, как её дочки не стало, оставила кулончик ей.

Яська почувствовал на щеках едкие слёзы. Одновременно защемило под ложечкой.

«Ох, не разреветься бы!»

Девочка грустно улыбнулась.

— Он помогает мне «плыть». Не могу сказать, почему так, — но с ним легче. Он как бы указывает Путь. Как дорожный указатель или стрелка на железнодорожной станции. Нужно просто прислушаться к зову сердца и захотеть. Сильно-сильно! Очень-очень! Как последний раз в жизни.

Яська кивнул. Просто так, чтобы незаметно проглотить слёзы, а попутно поддержать стойкую девочку.

— У тебя ведь тоже что-то было, — осторожно проговорила девочка, вновь топя кулончик в безразличных волнах.

Яська кивнул.

— Да, было. Только не кулончик и даже не подарок. Так, обыкновенное стёклышко с узором в форме пчелиных сот — что-то вроде талисмана. Той весной ещё нашёл. Только я его потерял, кажется…

Девочка улыбнулась.

— И вовсе не потерял!

— Тогда где же оно? — брякнул в ответ Яська. — Сколько искал, а так и не нашёл. Ни этого осколка, ни другого, с лучиками.

— Они просто выполнили своё предназначение и исчезли. Разрядились как батарейки — если тебе так понятнее.

Яська насупился.

— Какая же это батарейка… Обычное стекло.

— А вот и не обычное, — не согласилась девочка. — Не бывает ничего обычного. Всё чем-то заряжено. В твоём мире — это закон. Всё циклично и движется либо от начала к концу, либо наоборот. При этом один, отдельно взятый цикл, может быть разбит на ещё более мелкие подциклы, а те, в свою очередь, на мельчайшие подциклики! — Девочка озорно подмигнула: мол, не парься, сейчас объясню.

Яська пожал плечами, задрал голову и уставился на красный диск — тот повис ровнёхонько в зените.

— Это как закон сохранение энергии, только намного сложнее, — принялась объяснять девочка. — Ведь твой осколок не сразу стал таким, каким ты его нашёл. До этого он сменил много форм, испытал различные трансформации… Например, сначала он был плазмой внутри звезды. Потом космической пылью. Ещё через миллиарды лет извергнулся из недр нового мира в виде раскалённой лавы. Затем застыл, превратился в кварц, рассыпался на песок, был добыт в огромном котловане или же и вовсе в подземной шахте. Лишь только после всего этого где-то на промышленном предприятии смешали соответствующие компоненты для того, чтобы получилось стёклышко именно такой формы. А форму тоже кто-то придумал. Некий человек, который жил много лет назад, а может, живёт и поныне, даже не подозревая о том, какую пользу принёс всему человечеству в целом и лично тебе. Ведь не будь всего этого, стёклышко не только бы не появилось в реальности, оно бы не смогло впитать в себя всю ту энергию, что была затрачена на его изготовление. А к этому процессу были причастны многие виды энергии, многие люди, многие, на первый взгляд разрозненные события. Так что если стёклышка нет, это ещё не значит, что ты непременно его потерял. Оно просто исчезло, отдав всю накопленную энергию тебе. Ведь «плыть» очень сложно. А сам Путь отнимает неимоверно много сил. Особенно когда в первый раз.

Девочка умолкла и принялась вместе с Яськой лицезреть красную звезду — на спине ей было намного удобнее это делать.

Яська непроизвольно спросил:

— Но если всё действительно так, тогда почему же не пропадает твой кулончик? Ведь он тоже разряжается, когда ты перемещаешься вдоль своего пути. Разве не так?

— Всё так, — вздохнула девочка. — Просто… Ведь это подарок мамы. А он будет греть даже после того, как не станет её самой. Я не уверена, так ли это. Но я знаю, что всегда буду помнить самое дорогое, что у меня отняли.

Яська вновь почувствовал в груди щемящую тоску. Ещё ему сделалось стыдно перед такой отважной и умной девочкой. Ведь у него-то всё было. Точнее есть, только где-то за гранью, куда нужно ещё «выплыть». А у малышки… У неё только призрачный путь и память о маме.

Странно. Непонятно. Труднообъяснимо.

Раньше Яська думал, что после смерти, память остаётся лишь с одной стороны. На деле же оказалось, что всё иначе. Ушедшие в вечность, тоже что-то чувствуют, а возможно, и не только чувствуют…

— А что это за звезда? — спросил Яська просто так, чтобы сменить неприятную для девочки тему.

— Звезда, — тихо ответила та, не отводя взора от красной блямбы над головой.

— Та самая?

Девочка кивнула.

— А кто под ней живёт?

— Они и живут.

— Они?.. — Яська недоверчиво глянул на девочку.

— Они — те, кто наблюдают.

— За кем наблюдают?

— За нами. За всеми, кто по ту и по эту стороны бытия.

— А зачем им это?

Девочка пожала плечиками.

— Не знаю. Наверное, так надо.

Яська поднабрался смелости и в открытую спросил:

— А ты сама была там?

Девочка нездорово вздрогнула. Перевернулась со спины на живот. Внимательно огляделась по сторонам, видимо пытаясь определить нужное направление.

— Нужно «плыть» пока нас не унесло течением.

— Почему ты не ответила на мой вопрос? — настороженно спросил Яська.

Девочка казалась непреступной.

— Я и так пролила свет на что не следовало. Плыви за мной и не отставай!

Яська разозлился — зачем же тогда вообще подводить так близко к грани, чтобы потом захлопнуть дверь перед самым носом?!

Но делать было нечего, тем более что и проводница окончательно ушла в себя, словно Яськи сроду и не было.

Яська ещё раз глянул на Звезду. Та еле заметно пульсировала, поглощая мутной короной взор несмышлёного мальчишки. Потом замерла. Затаилась. И Яська понял, что видит лицо. Но не человеческое, а какое-то другое. А может и человеческое, только неимоверно осунувшееся, как после долгой болезни.

«Наблюдают».

Яська машинально потёр глаза кулаками. С трудом сдержал радостный возглас — гематома пропала! Как и всё остальное. Словно не было ни дневного инцидента, ни заключения в сырой темнице, ни жуткого потопа, что чуть было не унёс его жизнь. Остались только Путь и весёлая девочка, которая одновременно являлась мертвецом.

Яська понял, что искать объяснение происходящего с ним бессмысленно, а оттого просто поплыл за плывущей впереди девочкой, изредка метая тревожные взоры на диск красного светила.

17.

Они плыли около часа. Хотя Яська не мог с уверенностью утверждать данность — время за приделами известной ему реальности могло протекать несколько иначе. Да и монотонное движение в вязкой субстанции наверняка внесло свои коррективы. Ведь оно — движение — тоже являлось условным. Так как не было ориентиров.

Яська специально размахивал руками снизу — вверх. Он словно летел, преодолевая все мыслимые законы гравитации! Летел наперекор судьбе, что совсем недавно пыталась его погубить. Летел назло своим обидчикам — чтобы вернуться. Как птица Феникс — только восстать вовсе не из пепла, а из совершенно иной стихии. Какая разница, если уж на то пошло?

Движениям ничего не мешало, а оттого в груди, под ямочкой, царил дикий восторг.

Шлепки вязкой субстанции отдавались от зыбкого тумана протяжным эхом — точь-в-точь, как будто под покровом непроглядной ночи ухает себе под нос беспокойный филин. Яська даже пару раз оглянулся назад — не плывёт ли кто за ними. Не сказать, чтобы это так уж пугало, но что настораживало — это точно. Да и смысл преследовать двух испуганных детей, стремящихся поскорее найти обратную дорогу домой? Хотя в действительности обратную дорогу искал лишь Яська — девочка, вне сомнений, разыскивала между мирами что-то ещё, так как в реальности её уже никто не ждал.

Яська старался гнать неприятные мысли прочь, но те неизменно возвращались, обволакивая сознание похлеще флегматичного тумана.

Постепенно Яська сообразил, что этот туман царил лишь по сторонам горизонта. Небо же оставалось ясным, с уродливой блямбой красной Звезды в зените. Яська не прочувствовал момента, когда та сделалось именно такой: хищной, подглядывающей, недружелюбной. Казалось, что внутри неё всё давным-давно умерло, как и мертва та жизнь, что она освещает, не смотря ни на что.

Но страшного лица он больше не видел.

Яська не знал, откуда в его голове берутся столь бредовые мысли, но он не спешил причислять их к лику съехавшей под воздействием внешних факторов крыши — чем чёрт не шутит, всё может обстоять именно так, как есть или кажется! Ведь вернулась же в мир живых мёртвая девочка, а это значит, что, не смотря на смерть, она всё же где-то существовала, взрослела, набиралась знаний. Она даже сумела обогнать в интеллектуальном развитии самого Яську, который вроде как выглядел старше — по крайней мере, на первый взгляд. Да и чувства. Девочка ничуть не стыдилась своего теперешнего облачения, а она была абсолютно ногой, и Яська это видел собственными глазами.

Странно?

Конечно странно, но как ни крути, всё являлось элементом реальности, хоть и разыгрывалось неведомо где, под чужой звездой.

Яська стал взмахивать руками чаще — точно несущаяся за добычей чайка. Сразу же нагнал уплывшую далеко вперёд девочку. Та обернулась. Засияла, как маленькая звёздочка.

— Не устал? — бодро спросила она, слегка замедляя темп.

Яська отрицательно мотнул головой, пристроился рядом.

— А что это за туман? Почему он только вдоль горизонта, а небо чистое?

Девочка широко улыбнулась.

— Снова ты за своё… Меньше знаешь — крепче спишь! — Она звонко рассмеялась.

— Причём тут это? — недовольно проскрипел Яська. — Просто странно всё. Он как будто расступается перед нами, этот туман.

— Так и есть. Мы чужие для него, вот он и пятится, не зная, как с нами быть.

— Шутишь, да?

— А вот и не шучу! У Моста его и сроду нет. Потому что там постоянно «плавают» путники. Это единственное место, где можно ничего не опасаться. Потому что там тучи над головой, и нет Звезды.

— А тут чего опасаться? — осторожно спросил Яська, вновь оглядываясь по сторонам. Хотя какие тут стороны — один единый размытый горизонт, куда ни плюнь.

Девочка долго не отвечала.

Яська уже было подумал, что беседа вновь окончена, как это было в начале их пути, но спутница всё же заговорила:

— Тут только на первый взгляд — пустынно и мертво. На самом деле, этот мир буквально кишмя кишит всяческой жизнью. Точнее нежитью. Просто она — нежить эта — не может никак на нас повлиять. Пока мы «плывём» — ничего не случиться, будь уверен. Опасность наступит, лишь когда появятся сомнения и ты остановишься. Вот тогда-то и нужно спешить, иначе Они непременно утянут к себе.

Яська уже жалел о том, что задал столь бездумный вопрос. Ну кто его за язык тянул? Хотя… Может девочка просто желает поскорее отвязаться от его глупых вопросов, потому и запугивает всяческой мракобесией, которой на деле и нету…

Яська прищурился.

— А ты их видела?

— Кого?

— Ну тех, которые могут утянуть.

— Да. Пару раз. Но только издалека. Пойми, это место всего лишь перевалочный пункт — здесь бродит много чего, как можно и увидеть, всё что угодно. Но пока не наступил «резонанс», как-то повлиять друг на друга обитатели различных миров не могут. Такова структура мироустройства — сиди запертым в своём муравейнике и дожидайся назначенного часа.

Яська пожал плечами — ну ничего не понятно. Теперь ещё этот резонанс…

Девочка снова улыбнулась.

— «Резонанс» — это конец Пути. Он наступает за миг до гибели мира. Тогда со Звезды спускаются Они.

— Но ведь ты же сама только что сказала, что они могут только наблюдать.

— Да. Пока всё чин чином — Они просто наблюдают. Иногда, правда, могут управлять системой, чтобы приблизить конец. Но это случается редко. Если появляется много «зараженных». Пока же мир процветает, Они просто сидят в своих норах и ждут. Но потом «печати» падают, и мрак начинает лезть изо всех щелей. Не подумай, что я пытаюсь тебя запугать. Просто так всё в действительности и обстоит. А морочить голову пустыми надеждами — глупо. Рано или поздно Тьма установится повсюду, а тогда родится новый мир.

— И что же это будет за мир?

— Не знаю. Поживём — увидим! — Девочка задорно подмигнула встревоженному Яське и указала на горизонт. — Смотри!

Яська посмотрел… и глазам своим не поверил.

Туман сделался прозрачным, так что сквозь его вращающуюся пелену проступили очертания двух берегов. Правый — песчаный, испещрённый множеством дорог. Левый — скалистый и неприступный со снежной вершиной ледника. Яська попытался прикинуть на глаз расстояние между берегами…

«Метров двести, если не больше!»

Будь тут обычная вода, а не податливое «молоко», ещё не факт, что можно было бы переплыть с одного берега на другой. Да даже, чтобы просто решиться на столь опрометчивый шаг, нужны стальные нервы и несокрушимая уверенность в собственных силах. Так и никак иначе.

Постепенно из-за пелены выступил и сам мост. Он был ферменный, из чёрного металла с огромными балками. У Яськи аж дух захватило при виде такой громадины — и кто только воздвиг такое чудо? Никак тут потрудилась бригада первоклассных строителей. Причём сделано всё было добротно, как для себя — так, по крайней мере, казалось издалека.

Над мостом нависли тёмно-бордовые тучи. Звезда заслонилась рваной бахромой их растрёпанных боков. Сразу же заметно потемнело, как и полегчало. На душе.

Яська присвистнул.

— Кто же построил такую громадину?!

— Никто, — безразлично ответила девочка. — Он был тут всегда… насколько я знаю.

— Разве так бывает? — не поверил Яська.

Девочка усмехнулась.

— Просто ты судишь, опираясь на законы своего мира. Тут — всё иначе. Из ничего может возникнуть всё, как и всё может кануть в ничто.

Яська помотал головой.

Девочка тут же пояснила:

— В вашем мире есть компьютеры. На каждый из них можно установить новую программу. Причём пишется эта программа на совершенно ином компьютере, который стоит обособленно. Понимаешь?

Яська глупо кивнул, силясь уследить за мыслью девочки.

— Так вот. После установки программы, компьютер необходимо перезагрузить, иначе обновление не сможет вступить в силу. А как только ты запустишь систему заново — опля! — а на экране есть то, чего не было раньше.

— Но так то на компьютере… — растянуто прошептал Яська, понимая что всё же до чего-то домыслил.

Девочка кивнула.

— Да, это всего лишь скучные программы, но если сопоставлять происходящее там, у вас и то, что мы имеем на месте, то есть здесь, — сходство на лицо. Что-то может возникнуть просто так, если его «создали» в другом мире, а потом просто «установили» где-нибудь ещё. После «перезагрузки», оно возникает из ничего и исчезает бесследно при «удалении»! Как-то так.

Яська понял, что спорить дальше бессмысленно, и не стал заморачиваться, приняв всё, как есть. Какая разница, и так неразрешимых загадок — выше крыши.

Они были уже непосредственно под массивными опорами из позеленевшего бетона, когда за спиной раздался грустный стон. Яська сразу же обернулся, понимая, что весь путь ему вовсе не казалось — за ними и впрямь кто-то плыл!

«Или что-то, отчего не легче».

Девочка тоже замерла. Оглянулась.

— Это молох. Они тут завсегдатаи. Охраняют глубины.

— Молох? — Яська почувствовал, как, не смотря на тёплую «воду», по спине рассыпался выводок холодных мурашек. — А он ещё кто такой?

— Не кто, а что, — поправила девочка. — Вон он, смотри, если не страшно.

Яська зрительно устремился туда, откуда они только что приплыли.

— Мамочки… — только и смог прошептать он, когда из глубин вынырнуло реликтовое чудовище. — Это же акула! Только очень большая. Разве такие водятся?

Девочка отрицательно покачала головой.

— Это не акула. Молох — стражник глубин. Он — существо из иного мира. Просто находится в услужении Тьмы.

— Но я видел точно таких же акул на картинках в учебнике по биологии! — не унимался Яська. — Они жили на Земле миллиарды лет назад! Только, как говорят учёные, все вымерли.

— Не говори ерунды! — рассердилась девочка. — Молохам нет места в вашем реальном мире! Учёные, мнения которых ты слышал или читал, — сами ничего не понимают! А картинки… — Она осеклась. — Картинки просто мог кто-нибудь выдумать. Вот.

Яська наблюдал за чудовищным монстром, уверенный в обратном. Девочка не верила очевидному, потому что так мало прожила в Яськином мире. Если бы она «дотянула» до средней школы, всё было бы иначе. Хотя… Вдруг всё обстоит именно так, как говорит эта очаровательная малышка, развитая не по годам. А именно, что молохам нет места в мире живых. Но как же тогда они туда пробрались и куда затем подевались, отставив морские просторы на откуп своим меньшим сородичам?

Молох раскачивался на кровавых волнах, изучая детей пустотой глаз. Потом протяжно застонал и ринулся в образовавшийся перед его носом шквал.

— О нет!.. — воскликнула испуганная девочка. — Скорее!

Яська, толком ничего не понимая, устремился за своей спутницей; та в два гребка доплыла до бетонного основания и, не оглядываясь, выскочила из воды — словно озорная девочка-дельфин! Яська естественно смутился её наготы, а потому замер в нерешительности.

— Живо из воды! — скомандовала девочка, так что Яську вконец обездвижило. — Неужели не видишь! — И она взмахом руки указала на небо. — Тучи разошлись!

Яська задрал голову. И обмер. Огромный красный диск навис над головой. Он сковывал движения, увлекал взор, просто поглощал погрязшее в ужасе сознание. В воздухе повис надсадный хрип. Точнее не повис, а раскачивался — из стороны в сторону, становясь то громче, то тише.

«Как на качелях… а может, на крыльях?..»

Яська мотнул головой, в попытке избавиться от жуткого оцепенения. Посмотрел сначала на испуганную девочку, потом снова на красный диск. Прошептал на пороге слышимости:

— Ты же сказала, что пока «плывем» — нам ничто не угрожает.

«Пока не появятся сомнения…» — прозвучало отголоском в голове.

Девочка ничего не ответила. Наклонилась и неуловимым движением схватила Яську за шкирку — совсем как во время потопа в котельной. Яська толком и сообразить ничего не успел… только в очередной раз подивился не дюжей силе своей спутницы. Та сопела, но хватки не ослабляла.

— Ну же, помогай!.. — с присвистом воскликнула она, падая на колени. — Не всё же мне самой делать!

Яська, без вопросов, заработал ногами и руками. Бетонная поверхность оказалась неимоверно скользкой, подёрнутой не то мхом, не то сизым лишайником, — и как только девочке удалось так ловко выбраться из воды?.. Однако Яська понимал, что думать нужно вовсе не об этом. Думать нужно о собственной шкуре, если он сам не хочет поближе познакомиться с инопланетной тварью. Но ведь та ещё далеко. Не может же она за секунду преодолеть столь огромное расстояние…

«Если только вместо плавников на ней не установлены гравитационные двигатели!»

Яська подивился соль глупой мысли, но как оказалось зря.

Из последних сил работая бесчувственными ногами, одновременно увлекаемый за шкирку девочкой, Яська всё же заполз на бетонную опору и ничком повалился на острые камешки. Однако это ему только показалось — девочка без тени смущения отвесила пощёчину. Видимо желала поскорее привести в чувства, после чего потянула ещё выше.

Яська хотел отмахнуться, понимая, что не может просто руки поднять, чего уж там говорить, про то, чтобы заново куда-то карабкаться. Хотел, но так ничего и не сделал. Точнее сделал диаметрально противоположное — и откуда только силы взялись?.. А перед этим он просто глянул вниз, на то место, где только что барахтался… «Молока» там больше не было, а была лишь огромная пасть, размером с дворовую коробку для игры в хоккей, с той лишь разницей, что обнесена она была вовсе не деревянным заборчиком, как в реальности, а частоколом из жёлтых клыков.

Челюсти молчаливо клацнули, швырнув в лицо Яське зловонную слизь. Такое ощущение, что на месте желудка у твари располагался муниципальный морг, со всеми сопутствующими спецэффектами. Яська задохнулся и чуть было не полетел вниз — хорошо ещё девочка не догадалась его отпустить, иначе точно быть беде.

Яська «прогулялся» над бездной и снова отфутболился к спасительному металлу, вжался спиной в рыжие заклёпки. А молох скрылся в пучине, будто и не было его вовсе.

— Как это? — не понял Яська, пытаясь унять дрожь во всём теле. — Откуда он взялся?

— Скорее! Нужно выше залезть, а то достанет! — Девочка оглядела сварную опору, ухватилась пальцами за металлические поперечины, подтянулась. — Лезь за мной, только вниз не смотри!

Яська кивнул.

«Молоко» внизу закрутилось в гигантскую воронку.

Девочка резко обернулась и дёрнула Яську к себе. Машинально прижала, словно младшего братишку. Яська уткнулся носом в её липкие волосы и попросту замер, не зная, как быть. Потом уловил за спиной движение, резко обернулся вместе с девочкой…

Первое что пришло на ум: ракета. Взлетает из-под воды, как это показывают в фильмах про стратегические атомоходы. Ничего такого, экстраординарного вроде не происходит. Только, вот, непонятно, из чего именно сделана обшивка этой ракеты. На алюминий не похоже. Да и на оцинковку тоже. Что-то серо-голубое и немного серебристое, подёрнутое липкой слизью. Скорее всего, какой-нибудь засекреченный материал, что до последнего держали втайне от народных масс. Ведь так обычно бывает. Потому что общеизвестно: знают двое — знают все.

Так или иначе, но Яська до последнего упорно заставлял собственное сознание верить в заявленный факт. Но «ракета» внезапно замерла, как-то ненормально накренилась на бок и рухнула вниз.

От неожиданности Яська даже зубами клацнул.

А молох повернулся вполоборота и исполинской «торпедой» ушёл на глубину. «Молоко» беззвучно сомкнулось, моментально ликвидировав следы только что сыгранной сцены.

— Чё он пристал-то?.. — с трудом выговорил Яська, по-прежнему держа девочку в дрожащих объятиях.

— Не знаю. Так никогда не было! Вдалеке я их видела много раз. Но чтобы вот так, напасть ни с того ни с сего, — это со мной впервые!

— И со мной, — выдохнул Яська, стараясь унять разошедшееся сердце.

Девочка тихо спросила:

— Это твоё так колотится… или моё?

Яська тут же сообразил, что держит в объятиях совершенно голую девочку, и отскочил в сторону, словно обжегся.

Девочка покраснела.

— Прости. Я привыкла уже так — всё время одна. Мне следовало догадаться раньше, — она виновато улыбнулась. — Теперь ничего не поделаешь. Переход за грань отнимает много сил. Я не уверена, что смогу «трансформироваться».

— Да не надо никуда трансформироваться! — воскликнул пришедший в себя Яська. — Ты когда меня обнимала, это… Только не смейся. Мне показалось, как братишку несмышлёного. Правда.

Девочка улыбнулась.

— Да. Как братишку. Я всегда хотела братишку! Только чтобы не старше и не младше, а одногодку. А ещё лучше — близняшку, чтобы и думал, как я сама и характером подходил. Ведь это так здорово! Наверное… — Она потупила взор.

Яська понял, что нужно сделать. Он шагнул к девочке и просто обнял её, снова коснувшись мокрых волос. Всё было как наяву, вот только от волос новоиспечённой сестрёнки пахло вовсе не персиками. От них пахло сырой землёй заросшего погоста.

За спинами детей вновь мелькнул молох. Его единственный, обращённый к детям глаз, был чёрен, как дымоход чадящей печи. На миг в нём отразилось кровавое небо. Молох протяжно застонал.

Если бы Яська не летал в облаках, он бы вне сомнений увидел, что молох не упал в «молоко» как прежде, он просто исчез в мутноватом облаке, что укрыло его, будто капюшон голову попавшего под дождь путника.

18.

Они сидели на бетонном основании Моста и болтали босыми ногами. Молох исчез, оставив после себя лишь неприятные воспоминания; над головой хмурилось низкое небо. Бордовые облака завернулись в переливающуюся воронку, в центре которой угадывалось алое ядро — как семя. Оно изредка пульсировало, искажая горизонт яркими вспышками; создавалось впечатление, что вот-вот разразится беспощадная гроза. Река внизу, напротив, была спокойной. Молочная поверхность размеренно уносилась под Мост, сосредоточенная на своём собственном Пути.

Метрах в ста вверх и вниз по течению в нерешительности «мялся» туман; он словно раздумывал, стоит ли насылать на бесстрашных детей очередную космическую бестию, или же пора убраться восвояси. Скалистый берег оставался безучастным, нависая над Рекой всей своей многотонной громадой; проныра-ветерок развлекался, гоняя прибрежный песок.

Яська не сдержался и плюнул вниз.

— Зачем? — безразлично спросила девочка.

— Так просто. Разве обязательно нужна причина?

Девочка пожала плечами.

— Вовсе нет. Просто… Я ведь не плевалась там, у вас. Горизонты миров нужно уважать, какими бы они ни были. Да и оставлять свой «след» там, где тебе не рады, тоже ни к чему.

— А разве мне здесь не рады?

Девочка усмехнулась.

— Вот молоха ещё раз повстречаешь, у него и спроси.

Яська вздрогнул. На всякий случай ещё раз посмотрел вниз. Подобрал ноги, уселся как турецкий падишах.

— Ну его, этого молоха. Мне и одного раза хватило. И так теперь ночью приснится!

— Не приснится, — тут же отозвалась девочка. — Будь спокоен.

— А тебе почём знать?

— Просто знаю и всё.

Они снова молчали, любуясь низким небом.

Яська понимал, что близится момент расставания. Девочка хоть ничего и не говорила, но всё шло именно к этому. Яська горестно вздохнул — не хотелось расставаться. Вроде и знакомы от силы часа два, а между ним и девочкой уже возникла такая нерушимая связь, словно они вместе с момента рождения.

«Разве так бывает?.. Выходит что бывает».

Яська покосился на девочку. Спросил просто так, чтобы хоть как-то оттянуть неизбежное:

— Как думаешь, глубоко тут?

Девочка задумалась.

— Наверное… Молоху уж точно с головкой! Чего говорить про нас.

— А ты сама никогда не ныряла?

— Зачем мне это?

— Из любопытства.

Девочка снова умолкла — видимо пыталась разобраться в собственных чувствах. Потом всё же сказала:

— Если честно, я уже и забыла, когда в последний раз чего-то хотела. Похоже, мой Путь не имеет смысла. Он как тупик. Вдобавок, лишён светлого спектра чувств.

— Но ведь ты ведь сама говорила, что всегда хотела братишку. Значит, у тебя всё же есть мечта.

Девочка мило улыбнулась. Покосилась на сидящего рядом Яську. По-дружески толкнула плечом.

— Спасибо тебе, Яська! Хотя это и прозвучит глупо, но я рада, что всё вышло именно так!

Яська усмехнулся.

— Если кто и должен говорить спасибо, так это я. Без тебя меня бы уже не было, — он помолчал, пытаясь представить данность. — Как же теперь быть?

— Просто живи, а остальное само сбудется!

Яська неуверенно кивнул.

— Да уж… сбудется. Ищенко со своей сворой, наверное, меня уже похоронили. Гады! Я сроду и подумать не мог, что они на такое способны. Хотя, скорее всего, это Схрон всех остальных надоумил. Он самый опасный. Ему словно неведом страх.

— Ты про тот страх, что люди испытывают при приближении смерти?

— Ага, — Яська благодарно посмотрел на свою спутницу — та угодила в точку. Схрон не был трусом в обычном понимании этого слова — он был чем-то ещё.

«Существом, что должно чинить смерть просто так, в угоду собственной потребности раз за разом соприкасаться с мраком».

— К сожалению, на Пути встречаются и такие люди, — сипло проговорила девочка, обхватив руками худенькие плечи. — Их немного, но они всё же есть. Их души — заражены. А потому сознание не в силах отличить правду ото лжи. Такие особи постоянно ошибаются, а следствием их ошибок, частенько становится смерть. Точнее «трансформация». И ещё не факт, что их самих.

— А разве с этим ничего нельзя поделать? — с нескрываемой надеждой спросил Яська. — Лекарство, там, какое-нибудь придумать, или изолировать таких людей, чтобы они просто не могли причинить зло.

Девочка улыбнулась.

— А что, по-твоему, делают в психоневрологических клиниках? То самое и делают. Правда, иногда закрывают не тех, и это печально. Похоже, исполнительная система дискредитировала себя во всех мирах. Или это Они так умело путают следы, что в «клетку» всё чаще попадают невиновные.

— Так как же быть со Схроном?

— Никак. Думаю, ему хватит одного разочка тебя увидеть, чтобы остаток всей своей жизни обходить стороной! Тебе так не кажется?..

Яська почесал затылок. Моргнул сначала одним глазом, затем другим.

— И то верно! Вот рожи у них будут! Так и не терпится скорее посмотреть! Хоть глазочком!

— Ну, тогда иди. И так мы с тобой засиделись, — девочка выпрямилась, вновь позабыв о своей наготе.

Яська машинально отвёл взор. Тоже поднялся. Предпринял отчаянную попытку продлить сказку и дальше.

— А как же ты?

— А что я? Пойду дальше по своим делам, может услышу кого-нибудь ещё, кому нужна помощь. Хотя вряд ли.

— Пошли со мной! — Яська задохнулся от озвученной фразы — сердце в груди застучало на вроде пожарной помпы. — Мама точно не будет против! Только одеться бы тебе сперва…

Девочка улыбнулась.

— Да я бы с радостью! Но только…

Яська ждал именно этого. Суровой действительности, с которой попросту не поспоришь.

— Не хочешь…

— Разве я это сказала? — с укором прошептала девочка. — Эх, Яська-Яська, ты дослушай сначала до конца, а потом уж и строй умозаключения.

Яська виновато шмыгнул носом. Понурил голову. Сейчас он просто не узнавал себя. Когда такое было, чтобы девочка его в чём-то упрекала, а он просто стоял на месте, не в силах дать отпора? Да не было такого никогда, нечего даже и пытаться вспоминать!

Девочка шагнула к Яське. Тоже опустила глаза. Захлопала длинными ресницами, словно в чём виноватая.

— Мне нельзя к вам. Ваше Солнце меня не примет. А жить под покровом ночи я не хочу. Тем более, сам представь, на что я стану похожа в глазах твоих друзей и близких… Представил?

Яська стиснул зубы, силясь не разреветься, — а ещё мальчик называется, опора и надежда!

— Сам-то ты сможешь так… — не то спросила, не то просто констатировала данность девочка. — Вот и я думаю, вряд ли. А так, каждый из нас останется счастлив в своём мире. Разве это не стоит того, что мы сегодня пережили? А на двоих, у нас останутся воспоминания о сегодняшнем дне.

Яська кивнул.

Да, он был готов убегать от жуткого молоха каждый божий день — или как оно тут говориться? Тонул бы снова и снова в ледяной воде вдали от мамы. Был согласен терпеть побои и гонения веки вечные. Лишь бы рядом всегда была эта девочка! Пусть всего лишь в воспоминаниях.

(«Лишь бы была!»)

…Девочка, так похожая на старшую сестрёнку. И не важно, что она сама хочет братика-двойняшку. Ведь всё тут — относительно, и каждый из них может являться другому тем, кого тот желает видеть рядом с собой больше всего на свете. А это — замечательно! Когда рядом довольные чудак и чудачка.

«Это и есть счастье!»

Девочка отстранилась. Неуловимой тенью скользнула за балку. Мелькнула лентой по ветру. Исчезла. Растворилась. Будто и не было никогда.

Яська вздрогнул. Огляделся. Хотел окликнуть девочку, но не смог — не знал как, ведь та так и не назвала своего имени. А имя должно быть! Ведь даже бездушные предметы их имеют.

Яська заплакал. Обессилев, сполз на колени. Принялся тереть влажные глаза трясущимися пальчиками.

За спиной что-то просвистело.

Яська резко оглянулся.

«Лента!.. Нет».

Далеко на горизонте маячило что-то маленькое и подвижное — словно мошка на оконном стекле. Яська присмотрелся тщательнее, но так ничего и не разобрал.

«Наверное, просто птичка. Сбилась с пути, вот и мечется в поисках спасительного ориентира».

Яська вытер кулаком слёзы. Вдохнул полной грудью влажный воздух и полез вверх по металлическим перекладинам, прочь от жуткой Реки, прочь от ужасного молоха, прочь от неприятных воспоминаний. Вниз он не смотрел — зачем? Под ногами ничего больше нет. Лишь мрак ночи, пропитанный такими понятиями, как боль, расставание и одиночество. А вот над головой грезился свет — спасительный и манящий. И именно к нему Яська и тянулся всеми фибрами своей отчаявшейся души. Он хотел жить! Он хотел поскорее утешить маму — ведь та наверняка не на шутку обеспокоена его долгим отсутствием.

Ещё он хотел посмотреть в лицо этим четырём подонкам.

Он не помнил мамины слова, что на свет лучше не идти.

Вскоре подул колючий ветерок. Запахло морозным вечером. Выхлопным дымом автомобилей, тормозными колодками поездов, прочими реагентами, что вьются в черте промышленных городов.

Яська замер. Подышал на озябшие пальцы, перевёл дух. Всё же рискнул оглядеться.

Сгустились сумерки. Однако где-то над головой по-прежнему брезжил свет. Обычный, без багряных оттенков красной Звезды. Он то становился ярче, то заново угасал, словно удаляясь. Послышался лязг автомобильных двигателей, прерывистый разговор, прочий шумовой сумбур вечернего города.

Яська, что есть сил, ринулся вверх. Он понимал: осталось совсем чуть! Нужно только немного потерпеть и всё закончится. Непременно закончится, потому что он жив!

На соседнюю опору спикировала неясная тень. Яська невольно замер. Правда ненадолго — металл сделался обжигающе холодным, так что пальцы на руках онемели. Тень встрепенулась и разразилась жутким скрежетом. От неожиданности Яська чуть было не рухнул вниз — вовремя опомнился и вцепился в ледяной металл. Зачем-то зажмурился, словно это могло помочь.

Над головой захлопали крылья. Яська всё же приоткрыл один глаз. Выдохнул. На перекладине чуть в стороне сидела жирная ворона. Она вертела головой, посматривая на Яську то одним глазом, то другим.

— Кыш! — прохрипел Яська и напоказ дёрнулся вперёд. — Пошла прочь, тварь!

Ворона отшатнулась, расправила пыльные крылья и, недовольно прокаркав, растворилась в морозной дымке.

Яська перевёл дух и полез дальше.

Он с трудом перевалился через обледенелые перила и плюхнулся на тротуар, силясь отдышаться. По проезжей части, в клубах выхлопных газов, сновали автомобили. Как всегда суетились пешеходы — им было не до Яськи. Под ногами разразился тревожный гудок локомотива. В ушах застучало.

Яська огляделся. Потом вскочил на ноги, в усмерть перепугав двух интеллигентных старушек, что прогуливались вдоль моста. Одна, отойдя от шока, тут же принялась перемывать косточки современной молодежи, на что вторая лишь гортанно поддакивала: «Да уж… О времена, о нравы!»

Яське было на них плевать. Он бросился к перилам и глянул вниз.

Под мостом мелькали серые вагончики. Пахнуло углём из растопленных печек. По косогору рядом с полотном поскакали жёлтые блики окон.

Повсюду мерцали огни многоквартирных жилых домов.

Яська развернулся к проезжей части. Прислонился спиной к перилам. Всё же не устоял на ногах и сполз по гладкой поверхности. Уставился на мерцающий фонарь над головой. Сил не было вообще, даже на то, чтобы нормально мыслить.

«Как там говорила девочка? Первый раз «плыть» всегда трудно… Вроде так. Девочка…»

Яська попытался вспомнить личико незнакомки, но почему-то ничего не вышло. Всё произошедшее казалось сном. А во снах — всегда так: всё наиболее значимое, выглядит мимолётным видением на фоне замедлившейся реальности. Яська в отчаянии ударил кулаком по замёрзшему асфальту. Кисть прострелила боль. На глаза навернулись слёзы.

«Так не честно!»

«Это просто подло!»

«Ведь девочка сказала: всяк из нас будет счастлив, оказавшись в своей реальности, — не смотря ни на что!»

На деле же всё оказалось иначе.

Яська понял, что просто сойдёт с ума, если не вспомнит образ своей спасительницы.

На благо разболелось голова; мысли превратились в неповоротливых слизней, что могут лишь несуразно извиваться, как и неприятные воспоминания.

Последняя осознанная мысль: «Нужно незамедлительно двигать домой, иначе я просто пристыну к этим опостылевшим перилам!»

Яська не помнил, как добирался до дома. Вокруг вновь обозначился путь. Но на сей раз не абстрактный, каким он виделся за гранью, а самый обычный. Это походило на забвение, что обволакивает сознание в преддверии сна.

«Нужно дойти, во что бы то ни было! Просто зажмуриться и двигаться по прямой, пока под ногу не подвернётся ступенька…»

Яська брёл на автопилоте, с трудом обходя встречных пешеходов, силясь не завалиться в очередной сугроб.

…Мама встретила у подъезда. Она плакала. А при виде Яськи, с трудом сохранила самообладание. Потом она долго говорила, но Яська хоть убей, не мог понять, о чём именно. В голове надулся мыльный пузырь, который заслонил своей радужной оболочкой дрожащую реальность.

Единственное, что Яське всё же удалось уяснить — мама и не рассчитывала увидеть сына живым.

Яська прижался к маминому пальтишку и сказал, что был в другой части города с сестричкой. Мама обняла его за плечи и долго не отпускала. Её сильно трясло. Она говорила что-то ещё, но Яська этого уже просто не слышал. Он спал безмятежным сном и видел двух весёлых дельфинов — голубого и розового. Один был мальчиком, другой — девочкой.

19.

Яська смотрел в окно на занимающийся рассвет. Он не мог понять одного: как нечто подобное можно было забыть? Игру, озорство, школьные неприятности — ещё куда ни шло. Но напрочь лишиться воспоминаний относительно путешествия в иной мир, а попутно, позабыть школьную шпану, заточение в сырой темнице и удивительное избавление — это было чем-то из разряда вон выходящим! Такое не забывается! По крайней мере, не в здравом рассудке. Если только он сам всё это не выдумал… Однако всплывшее в памяти никоим образом не походило на какую-нибудь игру воображения. Всё и впрямь произошло в действительности. А если и не в действительности, так где-то там, по ту сторону горизонта, где действительность называют как-то иначе.

Яська горестно вздохнул. Понаблюдал за тем, как по оконному стеклу медленно сползают искрящиеся капельки влаги. Сел на огромный сундук и уткнул влажное лицо в холодные ладони. Он не знал, что и думать… Маленькая девочка из прошлого, что так мечтала обрести брата. Уже взрослая не Тимка, что явилась в его сон сегодняшней ночью, чтобы о чём-то предупредить. Страшные события предыдущего дня. Да и всё остальное, таинственное и загадочное, что лезло в жизнь на протяжении последнего года.

На первый взгляд всё казалось разрозненным и бессвязным. Однако, с другой стороны, вполне могло быть элементом чего-то целостного, что закручивало изо дня в день свой хитрый сюжет, распутать который попросту не представлялось возможным. По крайней мере, именно сейчас. Что-то будет дальше…

Яська помнил, как выпучились глаза у Чичи, когда на следующий день они встретились у дверей школы. Чича отшатнулся, будто увидел привидение, и так и застыл с отвисшей челюстью, напрочь позабыв все свои шуточки.

Следующим, кому не поздоровилось, стал Гуня. Тот и вовсе сел на зад посреди коридора. А когда Яська встал напротив, как-то странно сглотнул и принялся ползти спиной вперед, смешно дрыгая тонкими ногами. Замер он, лишь когда упёрся спиной в стену. Затем нерешительно обернулся, не понимая, что именно препятствует его продвижению, и задал такого стрекача, что Яська и сам не на шутку испугался.

Такие, вот, они бандюки: когда целая свора — горазды затюкать кого не попадя, а поодиночке — жалкие трусы, с которыми и связываться-то противно!

Схрон с Децлом повели себя более сдержанно — первый, недоверчиво прищурился, словно перед ним стоял не сам Яська, а некая подделка на оригинал. Ищенко же просто отступил в сторону и долго тёр острый подбородок, размышляя о чём-то своём. О чём именно, так и осталось загадкой.

Девочка оказалась права — Яську больше не трогали. А при встрече старались если уж не обходить за версту, то просто игнорировать, спеша поскорее «срулить» куда-нибудь в сторону. Яська никак не реагировал на столь необычное поведение своих обидчиков, а вскоре и вовсе позабыл о случившемся.

Теперь же воспоминания навалились непосильным грузом, заполнив собой всё внутреннее пространство грудной клетки — не продохнуть. Что с этим всем делать, оставалось только гадать, как и над тем, что теперь будет с ним самим. Принять всё как есть Яська не мог — было страшно. Разбираться в случившемся, раскладывая всё по своим местам — и того хуже. Разве что поделится отдельными эпизодами с новыми друзьями — втроём-то не так страшно! — и попытаться решить головоломку общими усилиями? Ещё не факт, что поверят. Тимка-то ещё может, а вот как быть с Фомой-неверующим — Колькой, — опять же загадка не из лёгких.

Совершенно спонтанно на первый план всплыла мамина седина. Яська почувствовал, как защемило в груди. Мама поседела в тот самый вечер, когда он оказался запертым в хлипкой темнице. В своих молитвах она дала согласие отдать всё что угодно, лишь бы ещё разок увидеть пропавшего сына. А когда заявился гадкий Шмыга и сказал, что видел Яську с взрослыми ребятами у старой котельной, мама и вовсе была готова принести в жертву собственную душу.

Яська так и не простил Шмыге маминой седины, как и всего остального, — после неприятного инцидента они больше не разговаривали.

Мама, вне сомнений, лишилась части души. Может именно из этой искорки и зажглась маленькая звёздочка, что явилась в трудную минуту, как ангел-спаситель, чтобы вынести Яську на своих руках к свету. Хотя… Малышка не совсем лестно отзывалась об общепринятом мироустройстве, к тому же была уверена, что и сама является частью тьмы. Мамин образ же и вовсе озвучил страшные вещи, так что Яську всего аж затрясло.

«Может именно поэтому и забыл? Чтобы не так страшно… Да и девочка что-то про это говорила. Что мы останемся счастливы, каждый в своём мире, не смотря ни на что».

Стоп!

Яська чуть было не кувырнулся с сундука — мысль возникла буквально из ничего и пронеслась перед сознанием, словно сверхзвуковой бомбардировщик в бирюзе неба. Яська её всё же поймал и подтянул поближе.

«А что если девочка просто подросла? Ведь вырос и я. По крайней мере, сделался взрослее. Что если недавняя гостья — и есть она!»

«Да ну, не может этого быть. Хотя, с другой стороны, девочка ведь сама говорила, что можно представить кого хочешь».

Просто из всех доступных девочек рядом оказалась лишь Тимка. А это значит, что та, подросшая девочка из сна, вполне может походить именно на Тимку! А то, что она ничего не говорит про прошлое, тоже вполне объяснимо: просто она так же ничего не помнит.

«Как и я!»

Яська с трудом удержался, чтобы не издать радостный вопль.

Не давало покоя существо в капюшоне — чего было нужно ему?

«Ничего, время ещё есть — разберусь!»

Довольный подобными умозаключениями, Яська соскочил с сундука и поспешил вниз — не хватало, чтобы бабушка застукала его тут — потом вопросов не оберёшься.

Днём зашёл Колька. Яська изнывал от желания всё рассказать другу, но всё же не решился. Ну расскажет, а что потом? Возьмёт Кольку в собственные сны? Бред. А каких-то реальных доказательств попросту нет. Если только не считать заброшенную водонапорную башню — там по любому что-то завелось. А ведь Колька непременно потянет в темень — относительно этого нет никаких сомнений! Странно, почему этого не случилось раньше. Наверное, в данный момент сознанием друга, в большей степени, властвовала кучка фанатиков. Хотя опять же, как знать…

Колька мялся у входной двери, по обыкновению засунув руки в карманы. На нём были надеты старенькие полинялые шортики с металлическими заклёпками по краям штанин, клетчатая рубашка, застёгнутая на две нижние пуговицы, — остальные попросту отсутствовали — и традиционные галоши на босу ногу. Самая настоящая безында, над которой утратили всяческий контроль.

Бабушка при виде Кольки лишь разочарованно покачала головой: мол, ну и порядочки в семейке, — после чего поспешила удалиться, предупредив на ходу Яську, чтобы к обеду был дома.

Яська кивнул, не понимая, каким образом бабушка определила, что Колька его сейчас непременно куда-нибудь утянет. А бабушка, словно в воду глядела.

Колька прокатился с носка на пятку, вынул руки из карманов, почесался. Потом деловито хмыкнул и сказал:

— Ты прям как плюшевый.

Яська молниеносно оценил собственный вид. Ну конечно, при виде его льняной пижамы с розовыми слониками у Кольки могли возникнуть только плюшевые ассоциации.

— На себя посмотри! — фыркнул в ответ Яська, давая понять, что не намерен терпеть какие-то там насмешки в свой адрес.

— Да ладно, не кипятись. Давай, переодевайся и пошли.

— Куда это?

— Как куда? — Колька с прищуром глянул на Яську. — Лодку проверить нужно. Мало ли чего за ночь могло случиться…

— Например?

— Отвязаться могла и уплыть, — загадочно ответил Колька, отступая к выходу.

— Может Тимку с собой возьмём? — совершенно спонтанно выпалил Яська. — Я её вчера видел…

Колька как-то странно улыбнулся.

— Опомнился… Она уже битый час под твоей калиткой дежурит.

— Дежурит???

— Ну да. Стесняется просто зайти. Я звал, а она — ни в какую.

Яська глупо улыбнулся. Вот так новость. Всем новостям, новость!

— Живее, давай, — подстегнул напоследок Колька и был таков.

Яська быстренько переоделся, думая только о девочке. Всё остальное отступило на второй план, сделавшись малозначимым и совсем не важным. Яська не мог сказать, отчего всё стало именно так. По крайней мере, не мог сейчас. Может, после чего надумает, а пока нужно спешить.

Он наспех заправил маячку в шорты, сунул босые ноги в сандалии и выскочил на улицу под палящее солнце.

В траве тренькал одинокий кузнечик. Волосы шевелил приветливый ветерок, так и норовя скользнуть под маячку. По небу проносились кучерявые облака. В пыли у сарая возились непоседливые воробьи. Во всём чувствовалось лето.

Тимка от калитки помахала рукой. Затем широко улыбнулась, подставив солнышку веснушки на носу. На девочке было цветастое платье с ромашками и одуванчиками. На ногах — тапочки со стоптанными задниками, закатанные в полдлины гольфы. Русую головку обвивал венок из всё тех же одуванчиков, отчего Тимка казалась ну просто рыжей-рыжей, конопатой!

«Дочка солнца!»

Яська хрюкнул. Тут же смутился и помахал в ответ.

Тимка кивнула, пряча руки за спиной.

Колька сидел у калитки, прислонившись спиной к покосившемуся столбу, и жевал длинную былку «лисьего хвоста». Всем своим видом он изображал мощную мыслительную деятельность, словно пытался в один миг решить все насущные проблемы планеты Земля.

Яська подошёл ближе. Потупил взор. Сказал:

— Привет.

— Привет! — кокетливо отозвалась Тимка, краснея до кончиков ушей.

— А ты чего не зашла?

— Не знаю… Думала, рано. Вдруг спишь ещё.

— Во-во! — усмехнулся под ногами противный Колька. — Этим-то он как раз и занимался. Дрых, пока люди его тут дожидались на жаре.

— А вот и не дрых! — вскипел Яська. — Я, может, пораньше всех вас сегодня проснулся!

— Ага, как же… — не поверил Колька. — По тебе оно и видно было.

Яська прекрасно понимал, что лучше не спорить — иначе можно запросто проговориться, а тогда непременно завалят вопросами. Однако слышать откровенную ложь и при этом бездействовать — было превыше его сил.

Яська открыл было рот, чтобы поставить смутьяна на место, но Тимка его опередила, в очередной раз непринужденно разрядив обстановку, — уж что-что, а это она делать умела.

— Да ладно вам о ерунде спорить. Какая разница, кто сегодня во сколько поднялся… Разве это главное? Главное что день только-только забрезжил, и глупо начинать его вот так!

— Это как же? — оскалился Колька.

Тимка улыбнулась. Ничего не ответила. Просто развернулась и пошла вдоль улицы, распугивая воробьёв.

Яська увидел в её сведенных за спиной руках толстую книжку. Пошёл следом, никак не реагируя на кряхтящего позади Кольку, — наверняка снова ночевал невесть где, отчего все бока отлежал.

— Что за книжка? — спросил Яська, нагнав девочку.

Тимка улыбнулась в ответ.

— Так просто… Приключения. Не знала, как себя ещё развлечь пока под домашним арестом сидела, вот и втянулась.

— А о чём она?

— Что, книжка? — Тимка задумчиво уставилась в голубое небо. — Зачем тебе это?

— Интересно просто.

— Могу дать почитать, как сама осилю.

Яська поморщился — сам он читать не особо любил. Просто времени не было — то одно, то другое, а там ещё позавтракать, пообедать и поужинать надо. Плюс нехитрые задания по хозяйству выполнить. Тем более, какое там чтение, когда на дворе — лето и каникулы… Тут уж сам бог велел носиться, где не попадя, выплескивая накопленную за зиму энергию.

— Не хочешь? — переспросила Тимка, хлопая длинными ресницами.

— Хочу! — выпалил Яська.

— Тогда не стану ничего рассказывать, а то потом читать не интересно будет.

Яське осталось только проглотить. А чего ещё делать?

Так, за беспечными разговорами, дошли до берега речки. Словно «доплыли», как то было прошлой зимой.

Тимка пустилась объяснять, как удобнее всего плести венки: на какую сторону оборачивать жёлтые головки, куда прятать подернутые горьким молочком стебли, как в конце перетянуть конструкцию длинным листком, чтобы та не рассыпалась.

Берег речки встретил влажным воздухом и запахом рыбной чешуи. Колька сразу же скатился вниз, к самой воде, — будто мелкий камушек, что сорвался с вершины крутого склона.

Яська и Тимка переглянулись. Заспешили вслед за другом, спотыкаясь об засохшие пласты глины. Кое-где торчала куцая осока — по всему завидовала своим сородичам, что поселились ближе к воде. Яська оступился, взмахнул руками, в надежде за что-нибудь уцепиться… Уцепился. За всё ту же осоку. Подлая трава безжалостно рассекла кожу на ладони.

Яська сел и обхватил правую кисть пальцами левой. На рыжую глину закапало. Яська разжал пальцы, с сожалением осмотрел глубокий порез. Тут же погрозил осоке здоровым кулаком: мол, гадина эдакая, не могла как-нибудь иначе свою подлость провернуть, не всё же кровь пускать почём зря!

Трава ничего не ответила, лишь засуетилась под наскоками игривого ветерка.

Подошла Тимка. Присела рядом. Осмотрела Яськину рану.

— Эх ты… — грустно вздохнула она. — Сильно болит?

Яська злобно помотал головой — не любил он вот этих мусей-пусей девчачьих.

«Сейчас ещё лечить полезет наверняка!»

Не хотелось думать так именно о Тимке, но Яська ничего не мог с собой поделать. Дух истинного воина, коему на поле боя не до теплоты женских рук, восстал внутри Яськи, буквально подчинив себе каждый нерв.

— Дай посмотрю, — Тимка придвинулась ближе, так что Яська ощутил кожей её частое дыхание.

— Не трогай! — тут же предостерёг он.

— Да не трогаю я. Просто надо бы чем-нибудь перевязать, а то ведь сами рассуждали о том, что может в ранку попасть… Когда я с велика брякнулась. Помнишь?

— Само зарастёт. На мне, как на собаке всё заживает!

Тимка посерьезнела — видимо всё же догадалась, что всему виной вредоносный мальчишеский характер, которому ни в коей мере не хочется признавать собственной беспомощности.

— Так хоть кровь тогда нужно остановить, — хмыкнула Тимка. — Уделаешься ведь с головы до ног.

Яська склонил голову на бок. Тут же отвёл окровавленную руку подальше от тела — буквально Тимке в нос тыкнул.

— Так мне, правильно! — засмеялась девочка. — Чтобы нос не совала, куда ни следует.

Яська хрюкнул — Тимка снова «разрядила» ситуацию! И как это только у неё выходит? Неужели и впрямь уже взрослая?

Тимка лукаво улыбнулась. Вынула из нагрудного кармашка белый платок.

— Давая, перевяжу.

Яська заёрзал.

— Нее, не надо. Не отстирается потом.

— Ну и что. Это же всего лишь платок. А если кто спросит, скажу, что сама заляпала. У меня частенько кровь носом идёт.

— Из-за чего? — тут же забеспокоился Яська.

Тимка отмахнулась.

— Да так… Давление по утрам скачет, вот и результат.

— А от чего оно скачет? — не унимался Яська.

— Почём мне знать? Оно у всех скачет, особенно когда только проснулся и резко встал. Просто не у всех от этого течёт кровь.

Яська пожал плечами — он как-то об этом и не задумывался.

Стоп!

А вот с этого самого места — поподробнее!

Яська нерешительно глянул на Тимку. Та снова улыбнулась в ответ. Осторожно коснулась кончиками пальцев Яськиной ладони. Вздрогнула.

— Глубокая, — грустно прошептала она. — И не подумаешь, что от какой-то травы.

— Не от какой-то, а от болотной, — поправил Яська. — Просто разрослась уже везде, дрянь противная!

Тимка засмеялась.

Яська вздрогнул. Глянул на коленку — отчего так щекотно? Оказалось, всему виной Тимкин волосок, что выбился из-под венка и теперь скользил — взад-вперёд — по голой коже. По телу пронёсся рой встревоженных мурашек, а в груди приятно защекотало. Яська с трудом сдержался, чтобы не расплыться в довольной улыбке.

— Ой, извини, — между делом сказала Тимка, пряча локон за ухо. — Промыть бы не мешало, прежде чем завязывать. Только где… В речке, наверное, не стоит.

Яське было плевать. Промывай, не промывай — какая разница! Всё равно ладонь рано или поздно заживёт. Не отвалится же, как хвост у ящерки… А вот то, что Тимка так быстро убрала озорной локон, поселило в груди разочарование и тоску, так что Яська даже на какое-то время позабыл о надуманном. А о чём он, собственно, думал? Ах, да! Тимка сказала, что с утра скачет давление. У всех. Что бы это могло значить?

Яська разинул рот.

«Словно и впрямь ходим во сне, а точнее бегаем от неизвестности, в попытке выскочить к свету, — вот от чего неизменно скачет давление! Потом просыпаемся и ничего не можем вспомнить, потому что запрещено. А когда всё же вспоминаем, обзываем кошмаром или обычной чушью. Ведь так спокойнее жить. А тех, кто пытается в чём-то разобраться, того: подальше от здорового населения, чтобы не сеяли смуту. Ведь могут заразить! Что-то делать тогда? Хоть атомную бомбу взрывай!»

— Ты чего это? — забеспокоилась Тимка. — Крови что ли боишься?

Яська тут же встрепенулся. Попытался взять себя в руки.

— Ничего я и не боюсь! Так просто, задумался…

— И о чём же?

Яська засопел. Мельком глянул Тимке в лицо — нет ли на том «смешинок»? Вроде нет, серьёзна, как никогда.

Яська набрался смелости и спросил:

— А как ты думаешь, во снах можно путешествовать?

— Путешествовать?

— Ну да. Плыть, там, куда-нибудь, или в гору лезть?

Тимка задумалась. Принялась машинально перевязывать Яськину руку. Потом тихо сказала, пряча глаза:

— Наверное, можно. Есть такие люди — лунатики, — которые ходят во сне. Никто не может определить причину, почему происходит именно так. Точнее могут, но только с научной точки зрения.

— А разве надо объяснять как-то ещё?

Тимка всё же глянула Яське в глаза.

— Конечно. В одиночку наука не может дать ответа даже на самый просто вопрос.

— Например?

— Например, что такое вода. Два газа соединяются между собой, так что получается жидкое вещество. Учёные не могут сказать, как именно это происходит. Значит, помимо науки, в исследованиях нужно учитывать что-то ещё. То же самое, и в случае с лунатиками. По какой-то причине они ходят во сне. Но узнать эту причину современной науке не дано, как и то, где именно бродят лунатики на пару с реальным миром, — Тимка умолкла, но потом всё же добавила: — А почему ты заговорил именно о снах?

Яська пожал плечами.

— Мне сны последнее время снятся какие-то странные.

— Кошмары?

— Я бы не сказал, что именно кошмары. Но и не цветочки, там, всякие.

— И что снится?

Яська уставился на Тимку и выдал:

— В мои сны наведывается странная девочка.

Тимка никак не прореагировала — закончила с повязкой и посмотрела на Яську.

— И кто же она такая?

— Я не знаю, — разочарованно ответил Яська.

— А она сама разве ничего не говорит?

— Говорит. Только я мало чего понимаю. Она постоянно твердит, что нужно «плыть».

— Плыть?

— Да нет же! — Яська открыл, было рот, чтобы всё объяснить, но понял, что не знает, с чего начать.

— Тогда я совсем ничего не понимаю, — Тимка состроила жалобную гримасу. — Объясни толком, прошу!

— Я вот и пытаюсь. Понимаешь, это «плыть» — только на первый взгляд похоже на то плавание, какое мы знаем. Та девочка имеет в виду что-то другое. Помнишь, как в «Алисе?..»

Тимка встревожено кивнула.

— Ты хочешь сказать, что эта девочка, которая является во сны, приказывает тебе перемещаться в пространстве?

— Ничего она не приказывает. Просто говорит: мол, для того, чтобы чего-то добиться нужно «плыть»… а ещё всякие странности рассказывает, от которых кровь стынет в жилах.

— Хм… — Тимка подобрала книжку. — Здесь тоже про это.

— Про что? — не удержался Яська.

— Про перемещение и жуть. Мальчишка, вроде тебя, попадает в прошлое. Перед этим он с друзьями исследует подземные коммуникации заброшенного города. На развилке мальчишки разделяются, чтобы сэкономить время, но в итоге всё получается наоборот — они теряют друг друга. Потом происходит обвал. Коммуникации засыпает вместе с ребятами. В живых остаётся лишь один мальчишка. Он долго бродит по лабиринту и когда уже вконец отчаивается найти выход на поверхность, судьба всё же дарует ему шанс. Мальчишка оказывается в средневековой Европе, где всюду расползлась кровожадная чума. Что послужило этому причиной — не понятно. По крайней мере, я ещё не дочитала до развязки.

— Страшно, — поёжился Яська. — А как его звали, этого мальчишку?

— Павлик.

Яська кивнул, словно одного-единственного имени для него было достаточно, чтобы нарисовать в мыслях образ незнакомого мальчишки, что прошёл сквозь пространство и время.

Тимка прижала книжку к груди.

— Я не особо люблю читать фантастику, но чего-то другого попросту не нашла. А потом втянулась в сюжет, ведь… — Тимка осеклась.

— Похоже на то, как было с нами?

Тимка молча кивнула.

Яська вздохнул. Сжал кулак, проверяя повязку — туго, но ничего, ещё растянется.

— Спасибо, — сказал он и улыбнулся.

Тимка улыбнулась в ответ.

— А зачем нужно «плыть»? — спросила она.

Яська пожал плечами.

— Сам не могу взять в толк. Мне кажется, что та девочка хочет, чтобы я бежал.

— Бежал? Но от кого и куда?

— Не знаю я от кого. Да и куда — тоже без понятия! Хотя… Я однажды уже бежал из закрытого подвала… прямо сквозь стены.

Тимка смотрела на него ничего не понимающим взором.

— Не веришь?

— Почему же. После того случая в пещере, я теперь много во что верю. Просто ты слишком поверхностно всё рассказываешь. Трудно уловить суть.

Яська кивнул.

— Ладно, идём, а то Колька сейчас переполошиться. Потом как-нибудь расскажу.

Тимка кивнула. Помогла Яське подняться. Затем озорной песчинкой скатилась вниз.

Колька о них, такое ощущение, и думать забыл — лишь помахал рукой и тут же скрылся под плакучими стеблями ивы.

— Лихо вы это придумали, — радостно сказала Тимка. — С берега ничего не видно.

Яська кивнул.

— Только, — продолжила Тимка назидательным тоном, — не хорошо было делать вот так: брать без спросу.

— Да она и не нужна Юлию Валентиновичу вовсе, — принялся оправдываться покрасневший Яська. — Он, поди, о ней и думать забыл.

— И что с того?

Яська пожал плечами. Обругал про себя руки, которые по привычке скользнули вдоль тела в поисках карманов шорт.

Тимка выждала паузу, потом всё же закончила мысль:

— По-твоему, выходит, что если человек забыл про какую-нибудь вещь, так её можно присвоить просто так?

— Ничего мы не присваивали! Просто одолжили на время. Сплаваем на ту сторону и вернём сразу же. Честно!

Яська и сам не понял, откуда возникло последнее слово, — наверное, просто слетело с языка, отдавая дань поучительному тону Тимки.

Девочка отвернулась.

— Тебе бы самому понравилось, если бы и с тобой так же?

Яська насупился, повёл плечом.

— Эй, чего вы там замерли?! — Колька выбрался на берег, сияя от уха до уха. — Айда сюда!

Яська облегчённо выдохнул — при Кольке Тимка уж точно отстанет со своими лекциями. Они заспешили к другу.

Колька ждал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— На месте? — спросил Яська.

Колька кивнул.

— Ага. Может прокатимся?

— Прокатимся?.. — не понял Яська.

— А чего? Зря, что ли, в такую даль топали?..

— А если увидит кто?

— Кому тут видеть? — Колька развёл руками. — Да даже если и увидят, что с того? Юлий Валентинович ещё спозаранок с друзьями на турбазу укатил — это теперь до воскресенья, как минимум. Потом ещё дня два «хворать» будет, а то и больше…

Яська задумался.

«Ну, а действительно, чего такого? Поднимемся вверх по течению, сделаем полукруг и благополучно спустимся назад вдоль берега. Даже если кто и увидит нашу навигацию, подумают, что просто игра. Могут, конечно, из вредности «накапать» бабушке. Хотя… Кто с такого расстояния разглядит лица?»

— Ну чего? — поторопил Колька.

— Давай, — кивнул Яська.

Колька тут же засуетился. Спросил на ходу:

— Тимка, ты с нами?

Девочка стояла поодаль, обнимая твёрдый переплёт книги руками, сведёнными крест-накрест на груди.

Яська примирительно улыбнулся. Он понимал, что Тимка молчит вовсе не потому, что не желает плыть на позаимствованной без спроса лодке. Вовсе нет. Девочка молчала из-за него, Яськи. Потому что он так и не смог в открытую признать собственной вины. Более того, пытался оправдаться, как какой-нибудь отпетый воришка, пойманный за руку.

Яська просто протянул руку ладонью вверх — он не знал, что ещё сказать в их с Колькой оправдание. Да и стыдно было за собственное поведение. Колючести, её тоже должно быть в меру, как и оправданий, особенно когда за тобой и впрямь притаилась вина.

Тимка состроила разоблачительную улыбку, словно в очередной раз прочла Яськины мысли, — и протянула руку в ответ.

Они пробрались под иву. Осторожно залезли в раскачивающуюся плоскодонку. Колька профессионально отдал швартовые и вывел послушное судно на фарватер. Когда вода дошла до груди, Колька вскарабкался на борт. Тут же перебрался на корму и ухватился за своё самодельное «весло».

Тимка с книжкой уселась на носу, Яська — посередине.

Мутная вода пахла водорослями. У ближнего берега, местами, плавали флегматичные кувшинки. Разорялись лягушки, видимо не понимая, что за странный зверь заплыл в их края. Земноводные сигали с крутого берега как по команде, после чего выглядывали из воды, на вроде диверсионной группы, и смешно надували щёки в попытке запугать. Один раз из прибрежной осоки выглянул клюв задумчивой цапли. Кваки тут же ушли на дно, будто и не было сроду.

На зеленоватые волны было приятно смотреть — по всему видно, что тёплые. Яська свесился с борта и прикоснулся пальцами к воде. И впрямь теплынь! Яська аж вздрогнул от удовольствия.

— Осторожнее там! — приказал Колька капитанским тоном. — Сам плюхнешься и лодку перевернешь!

Яська, от греха подальше, «вернулся» на борт.

Колька медленно вырулил на середину речки. Стал забирать левее и впрямь собираясь подняться вверх по течению, — кто бы сомневался, ведь кладбище находилось именно там. Течение оставалось спокойным, так что маневрированию ничего не мешало.

Противоположный берег заметно приблизился. Хотя на нём и не было ничего особо интересного: узкая прибрежная полоса, заваленная мусором, что принесла паводковая вода; пологие холмы, заросшие голубоглазым цикорием; всё те же одинокие проплешины рыжей глины, так похожие на запущенный лишай.

Какое-то время Яська пристально смотрел на пологий берег, в надежде всё же что-нибудь разглядеть. Но довольно скоро данное занятие наскучило окончательно, и он предпочёл сосредоточиться на молчаливой Тимке.

Девочка смотрела на стелящиеся вдоль реки волны, на беспечных водомерок, что ловко скользили попутным курсом. Над ними вились трескучие стрекозы. Тимка по-прежнему сжимала у груди книгу. Яська уже давно заприметил на лицевой стороне картинку, просто всё никак не мог её разглядеть. Да и сама Тимка то прятала книгу за спиной, то вот так, обнимала, словно опасаясь, что кто-нибудь отнимет столь ценную вещь.

Яська пригляделся и понял, что сходит с ума.

На обложке Тимкиной книги был изображён тот самый Доктор, что вывел их из царства мёртвых, а потом явился и в Яськин сон. Да, в этом не было никаких сомнений. Маска с длинным носом, на вроде птичьего клюва, круглые очки, плащ, серповидный топорик в правой руке. В левой — растрепавшийся томик, так похожий на настенный отрывной календарь. Человек — точнее существо — застыл вполоборота и смотрел куда-то вниз. Яська проследил его взор. Тот упирался в застывшего неподалёку мальчишку. Паренёк испуганно таращился в ответ, словно не понимал, где именно он оказался и что происходит вокруг. На заднем плане двое монахов в рясах сновали по мешкам скрюченные человеческие тела — трупы. Рядом стояла запряжённая тележка, на которой возвышалась груда сложенных друг на друга мешков.

Яська, в страхе, застучал зубами.

«Что же это такое?..»

20.

— Ты чего, припадочный что ли?! — Колька возвышался над ним, гневно сверкая глазами. — Думай, чего творишь!

— А чего я-то?.. — глупо переспросил Яська, не совсем понимая, что происходит.

— У тебя что-то вроде эпилептического припадка случилось, — сказала срывающимся голосом Тимка. Она застыла в странной позе: вроде бы тянулась к Яське, в попытке помочь или поддержать, и, в то же время, с трудом сдерживалась, чтобы не прыгнуть в воду, как есть — в платьице и с книжкой.

Яська сглотнул. Тут же поперхнулся и закашлялся.

Колька глянул на вздрагивающую Тимку.

— Ты это… Как только что сказала?

Тимка ответила, не сводя с Яськи беспокойного взора:

— Эпилептический припадок.

— А чего это? — снова не понял Колька.

— Болезнь. С головой что-то не так или с нервами — не помню точно. Но это врождённое. В смысле, с самого рождения моментами случается.

Колька подозрительно глянул на Яську: мол, давай, колись, раз уж сам «спалился».

Яська смахнул с губ вязкую слюну. Перевёл дух. С присвистом выдавил из себя:

— Нет у меня никакой ПИПИЛЕПСИИ вашей!

— А она говорит, что есть, — монотонно возразил Колька, вновь переводя взгляд на Тимку.

Тимка в очередной раз вздрогнула.

— Я вовсе не это хотела сказать!

— Но сказала именно это, — Колька остался непреклонен.

— Да нет же! — Тимка всплеснула руками, отложила в сторону книгу. — Иногда это и так, само по себе, случается! — Она в отчаянии глянула сначала на Кольку, затем на Яську.

Колька молча ждал.

— Я слышала, что припадок может произойти, когда очень страшно.

Колька хмыкнул.

— Я думал, когда страшно, обычно в обморок падают.

— Не обязательно! Может и так быть. Ведь все люди разные: одним всё до фени, а другие оказываются очень впечатлительными.

Колька помотал головой — по всему, не верил.

— Эк, тебя скрутило, впечатлительный ты наш.

Он не успел договорить, потому что Яська бросился на него с кулаками. Лодка закачалась, чуть было не перевернулась. Тимка взвизгнула, вскочила на ноги, но тут же сообразила, что не стоит этого делать, и снова присела, держась за борта.

Яська повалил Кольку на дно, не совсем понимая, как быть дальше. Однако друг тут же пришёл на помощь: вцепился в ответную, извернулся, подмял под себя. Они принялись кататься из стороны в сторону, изредка стучась лбами о борта, дно, друг дружку. Яське казалось, что после каждого нового удара из его глаз высыпается ворох раскалённых искр, словно из открытой топки, — дыма видно не было, но в остальном сравнение имело смысл быть. В левый бок упёрлось что-то острое, отчего тут же перехватило дыхание. Яська зажмурился и толкнул Кольку изо всех сил. Противоборство тут же прекратилось, а из-за борта донёсся всплеск воды.

— Да чего вы творите такое! — воскликнула Тимка, хватая брошенное Колькой «весло». — Совсем что ли с ума посходили?!

Яська поднялся и выглянул за борт.

Колька раскачивался на волнах и мрачно лицезрел расходящиеся по воде круги — Яську он просто игнорировал.

Тимка подала ему широкую часть «весла».

— Хватайся!

— Обойдусь, — Колька отмахнулся от спасительного шеста и в два гребка подплыл к вращающейся плоскодонке.

Яська отполз поближе к Тимке, потирая ушибленный лоб.

— Чего, болит? — недобро спросила Тимка. — Посильнее надо было!

— Куда сильнее-то… — промямлил Яська, всецело сознавая собственную вину.

И чего это на него нашло?

Хотя… Колька сам виноват: незачем было представление из всего случившегося устраивать. А то привык свои шуточки шутить по делу и просто так. А случись с ним то, что случилось с Яськой, ещё неизвестно, как бы после всего этого повёл себя он сам. Но с другой стороны, если вспомнить вчерашний инцидент с Тимкой, тогда — уж точно перебор. На него временами словно что-то находит. Что-то, что он не в силах контролировать.

«Проклятая козявка — это всё она!»

Яська подполз к борту. Протянул отдувающемуся Кольке руку.

— Ты это… извини.

Колька сплюнул в воду.

— Проехали… — Он ухватился за Яськину руку и, словно невзначай, потянул на себя.

Яська рыбкой нырнул в воду. Во все стороны полетели брызги. Уши заложило, а в нос, словно боксёрской перчаткой ткнули! До самых мозгов пробрало, даже слезы выступили.

Яська кое-как перевернулся, попытался всплыть на поверхность, однако потерялся в пространстве и очутился лицом кверху. В нос хлынула самая настоящая сель. Она крушила, ломала, уносила, разбирая сознание на части. Яська выскочил из воды точно мячик — даже вроде как перевернулся в воздухе. Естественно, последнее показалось, но в совокупности со всем остальным, было самое то.

Колька рядом смеялся.

— Ты чего, ни за что не держался что ли? Зачем тогда руку тянул?

Яська на силу отплевался от пахнущей водорослями воды. Развернулся к другу.

— Я ведь извинился!

— А я специально что ли?.. — ответил Колька и дурашливо брызнул Яське в нос.

Яська зажмурился. Потом брызнул в ответ. Так они дурачились минут десять, радуясь тому, что конфликт забыт. Даже Тимка на сей раз их усмирить не смогла — получила свою порцию «мокрого счастья», отчего сразу же залегла на дно плоскодонки.

— Ладно, хорош! — Колька нырнул под лодку и всплыл уже на другой стороне. — Вымотал ты меня, сдаюсь. Уф!..

Над бортом тут же возникло серьёзное Тимкино личико.

— Ну и дурачьё! Балбесы — больше никак и не назовёшь! — Она кое-как затащила на борт сначала Кольку; затем уже вдвоём они принялись тягать Яську.

Яська шлёпнулся на дно и буквально носом уткнулся в книжку. Сознание тут же сковала всепоглощающая паника, по спине поскакали мурашки. Яська загнанно обернулся.

— Кто это такой?..

Тимка безразлично ответила:

— Чумный доктор.

— Чумный — кто? — переспросил Яська, вновь не без содрогания смотря на картинку.

— Док-тор чум-ный, — ответила Тимка по слогам.

Яська всё же поборол страх. Прислонился спиной к борту, глянул на друзей, прошептал еле слышно:

— Я его знаю.

— Чего? — Колька сидел на корме и выжимал рубашку, демонстрируя всем на зависть медный загар.

— В смысле, знаешь? — навострилась Тимка. — Читал, что ли, книжку уже?

Яська отрицательно мотнул головой.

— Нет, не читал. Но этого точно видел! Даже разговаривал с ним. А ты разве и впрямь ничего не помнишь?

Тимка молча качнула головой — в её глазах читался неподдельный испуг.

— Это ты так — оттого, что увидел его на обложке?

Яська виновато кивнул.

— Я просто не ожидал.

— Так где ты его видел? — Колька смотрел с прищуром — вроде бы и верил, но всё равно не до конца, так и норовя вновь за что-нибудь уцепиться.

— Там и видел, — безразлично ответил Яська и вылил воду из снятых сандалий.

Повисла гнетущая тишина — все прекрасно понимали, где именно находится это «там».

Колька всё же переспросил:

— Где именно?

— На кладбище в другом мире. Можно подумать, вы сами ничего не видели. Просто признаться боитесь, так и скажите!

Тимка вздохнула.

— Я, правда, не помню. Помню, как пыталась вас об опасности предупредить, когда они — существа эти — с разных сторон заходить стали, а потом, — Тимка с трудом проглотила удушливый ком, — когда они со всех щелей полезли, я подумала, что конец. Не вернёмся. Испугалась очень. После этого — всё в белых пятнах. Помню только смех и как ехали на вагонетке, — Тимка выдохнула снова, виновато посмотрела на Яську. — Прости.

Яська потупил взор. Затем уставился на Кольку.

— А ты? Ты что-нибудь помнишь?

Колька сплюнул. Отвернулся. Снял галоши и принялся разглядывать отваливающуюся подошву. Так продолжалось с минуту. Потом Колька сказал:

— Думал, показалось.

— Так ты видел его?! — Яська подскочил, да так, что лодка снова взволнованно закачалась.

— Тише ты! — зашипел Колька. — Не накупался что ли ещё?! — Он подождал, пока Яська заново не осядет на дно, после чего сказал, колупая ногтём сырой борт: — Говорю же, думал, что показалось. Тем более, ещё эти, полуголовые, со всех сторон полезли, словно черти. Не до того мне было, чтобы головой по сторонам вертеть! Я, может быть, тоже думал, что шиндец нам! Хорошо ещё, что пронесло.

Тимка кивнула.

— Я даже думать об этом боюсь, чего уж говорить про то, чтобы вспомнить ещё что-то, — она заломила кисти рук, с надеждой посмотрела Яське в глаза. — Яська, ты если сам чего помнишь, так говори. Мы же не со зла всё это. Специально не верим что ли!.. Мы бы рады помочь! Просто страшно очень.

Яська кивнул — если бы они только знали, как страшно ему.

— Когда всё началось, я за тебя очень сильно перепугался, — Яська глянул на замершую рядом Тимку, тут же потупил взор, покраснел. — Значит, перепугался и подумал, как бы назад вернуться, к беседке. Сначала боялся высунуться, а потом всё же рискнул. Выглянул, а там ты стоишь на пригорке, а за твоей спиной — он! — И Яська ткнул пальцем в человека на обложке.

Тимка как-то нездорово выгнула спину — будто и сейчас позади неё что-то было.

— Я этого больше всего на свете боюсь, — прошептала девочка не своим голосом. — Когда кажется, что за спиной кто-то стоит. Вроде нет никого, да и быть не может, а всё равно чувствуешь, что есть.

— У бабки в доме половицы по вечерам так поскрипывают… — задумчиво проговорил Колька, смотря на воду. — Скрип-скрип, скрип-скрип… И прямо за спиной замирают. Словно подкрадывается кто.

Тимка вздрогнула.

— А ты оборачивался хоть раз?

Колька мотнул головой.

— Смысл?.. Думаешь, для чего крадутся? Чтобы ты заметила просто так? Вряд ли. Крадутся совсем за другим, просто неизменно выдают себя.

— Хватит, а! — Тимка нервно заломила пальцы на руках. — А то я совсем одна находиться не смогу!

Колька посмотрел на Яську.

— И куда же он потом делся?

— А ты помнишь, как «плыл»?

— Чего?

— Облако помнишь? Чёрное. Такое же рядом со мной возникло!

— Ну…

— Баранки гну! Неужели ты не понял, что это такое?!

Колька покачал головой.

Яська глянул на притихшую Тимку.

— Тимка, как ты это назвала вчера?

Девочка вздрогнула. Собралась с мыслями, всё же ответила:

— Червоточина.

Яська кивнул.

— Точно! Через неё можно в любое место попасть! И выбраться, откуда угодно! Это он так сделал, чтобы спасти нас, а потом и сам ушёл! — И Яська вновь ткнул пальцем в незнакомца.

— Хорошо, пусть так, — согласился Колька. — А что он сам делал на кладбище?

Яська пожал плечами.

— Да какая разница! Важно другое: если он нас всех спас, значит, он вовсе и не плохой. Тем более, он даже разговаривал со мной.

— Разговаривал?.. — Колька еле сдержался, чтобы не добавить традиционное в таких случаях «да гонишь ты».

— Разговаривал. Во сне.

Колька отмахнулся.

— Снов нам ещё только не хватало, — он задумчиво посмотрел на Тимку. — А что в книжке?

Тимка тут же встрепенулась.

— Чумные доктора впервые появились в средневековой Европе. Основной их обязанностью являлось лечение больных бубонной чумой или как её ещё называли — «чёрной смертью». Маска с клювом птицы, — Тимка указала на изображение, — была отличительной особенностью их внешности.

— Так причём тут всё это? — Колька выжидательно смотрел на Тимку, будто та знала ответ.

Тимка посмотрела на книжку.

— Не знаю. Тут всё иначе. Не могу просто так уловить какую-нибудь связь. К тому же я её даже не дочитала ещё.

— Надо дочитать, — тут же приказал Колька. — Связь быть должна. Особенно если всё было действительно так, как рассказал Яська.

Яська понурил голову, силясь ускользнуть от прощупывающего взгляда Кольки. Затем нерешительно прошептал:

— А эти доктора… Ведь их заставляли лечить больных? Я где-то слышал, что чума очень заразная. А ещё, что от неё умерло много народу.

Тимка кивнула.

— Вымирали целые города. Сначала людей пытались лечить, но когда понимали, что всё без толку, просто помещали в карантин. До тех пор, пока не скончается последний житель. Потом приходили мортусы и собирали тела — вывозили по нескольку сотен тележек и сжигали всё, включая тела умерших, чтобы зараза не распространилась дальше.

Тимка умолкла, грустно перелистывая страницы.

Ни Колька, ни Яська так и не решились нарушить тишину. А Тимка заговорила снова:

— В тысяча триста сорок восьмом году Папа Римский Климент-шестой пригласил несколько докторов для лечения поражённых «чёрной смертью» жителей Авиньона — откуда именно, неизвестно. После этого, примеру Папы стали следовать сюзерены или городские советы страдавших от чумы крупных городов, после чего чумные доктора стали неотъемлемой частью жизни Европы на многие столетия, — Тимка вздохнула и добавила уже от себя: — Их никто не заставлял. Они сами проникали в заражённые города и занимались целительством. Правда никто не знает, кем именно они были и какие цели преследовали.

— То есть, они ничего не получали взамен? — недоверчиво спросил Колька. — Это ведь безумие.

— Возможно, — согласилась Тимка. — Но ведь если не найти противоядия, участь поражённых пандемией городов рано или поздно могла настигнуть семьи самих чумных докторов. Они по любому опасались, но в первую очередь, за жизни своих близких. Ведь как бы далеко те не находились от заражённых мест, одна миллионная доля вероятности была постоянно против них. А это уже что-то.

— А эта чума, — спросил Яська, — откуда она взялась?

Тимка долго молчала.

— Её Бог ниспослал израильтянам, чтобы те могли выстоять в войне с филистимлянами. Так, впрочем, и вышло, но затем людей настигла кара. Проказа перестала служить кому бы то ни было — она принялась пожирать всех подряд, словно в попытке уничтожить всяческую жизнь!

— Лихо, — улыбнулся Колька. — Похлеще современного биологического оружия, которым пугают кого не попадя.

Тимка задумалась.

— Мне тоже так показалось. Мне не понятно другое: зачем Бог так поступил?

— А может это был вовсе и не Бог, — предположил Яська.

— Тогда кто же? — спросил Колька.

— Те, кто наблюдают.

Больше Яська ничего не сказал, он лишь подумал:

«Это и впрямь эксперимент. Они проводят опыты над телами, сознанием и душами людей! Чтобы быть как можно дольше».

21.

Никто так и не решился спросить, кого именно имел в виду Яська под теми, кто наблюдают. Наверное, из-за поселившегося в груди страха. Потому что и без того уже было не по себе — даже сверх меры! Да Яська и сам ни за что на свете не решился бы озвучить ту версию, что поселилась в его голове в связи с последними событиями. Верил ли он сам во Тьму, как в высшее естество? А во что ещё верить, если, как оказалось на деле, Она повсюду? Куда не плюнь, за что не ухватись, о чём ни подумай — на первый план неизменно выползает бездна! От неё, такое ощущение, и впрямь невозможно скрыться. По крайней мере, ему, Яське. Тьма словно и впрямь заинтересовалась его личностью — он был ей зачем-то нужен. А это пугало похлеще всего остального.

Обратный путь проделали молча. Колька правил на корме, изредка стреляя глазами по дальнему берегу. Пару раз он пробормотал, что вроде как видел в осоке Огурцова. Хотя чего ему там делать, на той стороне? Зарабатывать на очередные «люли» от папаши — только и всего. По любому, гад, не всё рассказал, теперь, вот, шпионит в придачу!

Тимка никак не реагировала на Колькину браваду — уткнулась в свою книжку, напрочь отстранившись от реальности.

Яська пару раз пытался заговорить с подружкой, но та только шикала в ответ и отворачивалась, всем своим видом демонстрируя, что Яська ей мешает. Яська всё понял без слов и отстал. Он пробрался на нос лодки и склонился к воде.

По волнам одним с ними курсом скользили беспечные водомерки. Они резко дёргались из стороны в сторону, замирали, словно прислушиваясь к водной стихии, затем снова пускались в путь. Крохотные насекомые чем-то походили на дельфинов, которые катаются на волнах, оставляемых огромными морскими судами, — Яська видел это пару раз по телевизору. Кажется, в программе Жака-Ива Кусто.

Страх сразу же немного подотстал, но лишь на какое-то время. С заросшего берега налетела стая голодных стрекоз и враз изничтожила всех водомерок. Яська пробовал отогнать хищников, однако ничего не вышло. Да и сами водомерки сглупили: бросились кучей от лодки, так что на Яськины телодвижения стрекозы просто не обратили внимания.

Вид смерти вернул всё на круге своя, и Яська вновь загрустил.

На берегу сразу же распрощались.

Колька привязал плоскодонку на прежнем месте, под ивой, после чего заявил, что пойдёт тормошить Огурцова — может проговорится, если поначалу и впрямь недосказал чего. Хотя какой смысл тому врать? Но всё же… Как говорится, «бережёного, бог бережёт»!

Тимка сразу же заметила, что это совсем не то, о чём следует задумываться именно сейчас. Думать нужно о том, как они будут себя вести, оказавшись на той стороне. Ведь там всё будет против них, как уже было в другом мире. На то она и та сторона, чтобы подстерегать незваных гостей подлыми ловушками.

Яська тут же спросил, что именно Тимка имеет в виду под «подлыми ловушками».

Девочка ничего не ответила, а лишь заявила, что займётся этим сама, и тоже ускакала на одной ноге, не спуская взгляда со страниц.

Яська остался совершенно один и побрёл домой.

Бабушка встретила очередными упрёками: мол, сколько не говори, такое ощущение, что и впрямь всё в одно ухо влетает, а из другого вылетает!

Яська поначалу не понял, с чего весь сыр-бор, однако хватило всего лишь одного взгляда на раритетные ходики с крикливой кукушкой, как всё сразу же стало ясно: половина третьего дня! Нехило они поплавали.

Яська машинально соврал, что были на том конце деревни: помогали тёте Зое поливать грядки. Бабушка вроде как поверила, по крайней мере, перестала ворчать, однако как только Яська накинулся на остывший обед, тайное сразу же стало явным — ну не могла тётя Зоя отпустить не накормив, тем более, столь «добропорядочных работничков»!

Яська смутился и молча хлебал борщ, смиренно внимая, что может случиться с мальчиком его возраста, если тот постоянно врёт старшим. Что язык отвалится — это Яська уже слышал от мамы. Что всерьёз никто потом воспринимать не станет — от папы. В школе, на уроках ОБЖ, Семён Семенович Воронков — бывший КМСник по спортивной ходьбе — говаривал, что с лжецом не пойдёт в разведку, а в бане и вовсе спиной не повернётся. С разведкой ещё всё было ясно — хотя, если называть вещи своими именами, так стыдили всяких трусов и предателей. Ну да бог с ними. А вот пример с баней стоял обособленно. К чему он?..

Бабушка подлила масла в огонь. Сказала, что на том свете зачтётся, а ещё вспомнила, как врунов наказывали в царские времена: приводили на центральную площадь, сгоняли народ и прилюдно заливали в рот лжецу расплавленный свинец!

Яська на силу проглотил последнюю ложку и поскорее ретировался прочь — ну её эту бабушку, с её кровожадными примерами. И без того жути навалом. Не хватало ещё, чтобы лгуны средневековые ночью привиделись с открытыми ртами, прожженными насквозь глотками и выпученными от боли глазами.

Яська помотал головой, силясь избавиться от плохих мыслей, и с разбегу брыкнулся на кровать. Радовало одно: одежда успела просохнуть и бабушка не привязалась ещё и с этим.

То ли бессонная ночь сказалась, то ли прогулка на свежем воздухе, то ли сытный обед, — но Яська понял, что засыпает. С потолка спустилась сказочная дрёма и раскинула своё цветастое покрывало.

Яська вспомнил про смешного человечка по имени Оле Лукойе. Тот всегда приходил к детям перед сном и раскрывал один из своих зонтов. Один зонтик был цветным, усеянным сказочными картинками, — он предназначался для хороших мальчиков и девочек, которые во всём слушаются старших, не врут и не дерзят. Таким деткам по ночам снились сказочные сны. А другой — для озорников и врунишек, на вроде Яськи. Этот зонтик был чёрно-белым, как были блеклы и скучны их сны. Если вообще были.

Засыпая, Яська подумал: за что Оле Лукойе мог так на него взъесться? Чем он хуже других?.. Да, не подарок — бабушка любит так говаривать, — но и нечета тому же Ищенко и его шайке. Что же тогда снится по ночам им? И что за зонтик открывают над их твёрдыми лбами?

Оле Лукойе явился под переливчатую трель соловья. Он спустился по солнечным лучам, что пробивались в щель между оконной рамой и не задёрнутой шторкой — будто по ступенькам. Коснулся лакированной туфелькой с загнутым носком пола, тут же приставил вторую ногу. Поклонился и смешно опёрся на оба зонтика.

Яська улыбнулся, изучая наряд человечка. Колпак с помпоном и тремя пуговицами, пришитыми одна над другой на линии переносицы. Длинный камзол с высоким воротником и белыми манжетами, застёгнутый на все пряжки. На ногах — чулочки выше колен, как у аристократа, и некое подобие современных бридж.

Оле лукаво улыбнулся и заговорил, чуть склонив голову на бок:

— Яська, а почему ты думаешь, что всё дело именно во мне?

Яська пожал плечами.

— Ну, ведь вы же повелеваете снами.

Человечек подбоченился.

— Э, нет. Тут вы, молодой человек, не правы. Я просто рассказываю детям сказки, которые они потом видят во сне. То же, что видишь ты, — не похоже ни на одну из моих сказок. Это вообще ни на что не похоже, если только… — Оле задумался, сунул зонтики под мышки обеих рук — видимо по привычке.

— Что, «если что»? — шёпотом спросил Яська.

— Если только к тебе не зачастил мой тёмный братец, — ответил Оле без тени улыбки. — Плохо, когда он является к маленьким детям, вроде тебя. Очень плохо. Это означает, что тебя ждёт Путь — и никуда от этого не деться.

— Ваш брат? — удивился Яська. — Я ничего о нём не слышал. Простите…

— За что же ты просишь прощения? — усмехнулся Оле, подходя ближе. — Мальчишкам, вроде тебя, не нужно знать про него, потому что он приходит с той стороны, чтобы вложить в ладонь обречённого метку. Чёрную метку.

— С той стороны? — Яська побледнел. — Из-за Молочной Реки?

Оле нахмурился.

— Ты знаешь про неё?

Яська кивнул.

— Плохо, — Оле Лукойе присел на край постели. — И когда это началось? Как давно ты «прозрел»? В смысле, вышел на Путь?

— Полгода назад. Меня заперли в подвале котельной. Потом случился обвал, но мне помогла маленькая девочка. Она показала, как «плыть», и мы направились к Мосту, потому что на нём расположена развязка — грань между разными мирами. Потом, правда, мы расстались. Она не могла пойти со мной, потому что… Потому что она была мёртвой.

Яська потупил взор.

— Вон оно значит как, — вздохнул Оле. — Мой брат такой. Он не щадит ни стара, ни млада — приходит, как только Тьма кликнет его.

— Это его рисуют в капюшоне и с косой?

Оле Лукойе рассмеялся.

— Вовсе нет. Так изображают Смерть — забирает именно она. Мой брат просто даёт понять: пришло время выйти на Путь. А уж как быть дальше, каждый решает для себя сам.

— Значит, это он указал Путь той девочке? Она говорила, что побежала за кошкой и больше не вернулась.

Оле Лукойе помолчал. Потом спросил:

— Тоскуешь по ней?

Яська кивнул.

— Плохо, что я даже не знаю её имени. Когда есть имя, хранится и память о человеке. А без имени — не пойми что выходит… Как будто выдумал всё.

— Не расстраивайся, — успокоил Оле Лукойе. — Ведь у вас всё относительно. Я покажу тебе, как её увели. Ты должен познать истину.

— Увели? Какую ещё истину???

Оле Лукой поднялся, молча раскрыл над Яськиной головой цветной зонтик, следом — чёрно-белый. Яська тут же куда-то провалился. В его голове звучал лишь голос сказочного человечка:

— Сны вовсе не вымысел. Они являются частью реальности. В них сокрыта истина, которую большинство индивидов гонят прочь, не в силах постичь. Смотри же на реальное и нереальное, что соприкоснулось друг с дружкой, породив материю!

…Яська очутился в больничной палате. Посреди комнаты стояло странное кресло с вытянутыми ручками, оканчивающимися некоим подобием скоб. Оно отдаленно напоминало кресло дантиста, но и впрямь лишь отдалённо. Ещё на нём кто-то лежал.

Под потолком мерцали раскалённые трубки. Что-то противно пищало, всякий раз неизменно отзываясь в груди щекочущим страхом. Со всех сторон напирали зелёные стены.

У кресла столпились люди в белых халатах, шапочках и марлевых повязках на лицах — всего трое. На руках у каждого — резиновые перчатки.

Яська нерешительно подошёл ближе. Выглянул из-за спин, непроизвольно вздрогнул, издав тонюсенький писк, который тут же прервался. От увиденного моментально пересохло в горле, а перед глазами поплыло марево.

Яська взмахнул руками, силясь сохранить равновесие; отступил к стене.

На него не обращали внимания, словно его тут и не было. Молоденькая медсестра склонилась над стеклянным стеллажом, чем-то зазвенела в выдвинутом ящике; спустя мгновение, выудила из темноты ампулу; сжала поблескивающее стекло трясущимися пальцами.

— Что это? — прохрипел Яська. — Зачем вы мучаете маму?

Медсестра вздрогнула. Испуганно огляделась по сторонам. Посмотрела мимо Яськи на стену. Глубоко вдохнула, побрела, покачиваясь, к своим коллегам.

Яська двинул следом.

Он остановился напротив спящей в кресле мамы и сказал:

— Мама, что они с тобой делают?

Мама не ответила. Её скрюченное тело с разведёнными ногами опутывали разноцветные провода и трубочки. В последних бурлило что-то бордовое и вязкое. Яська вытянул шею. Дико заверещал, увидев мамин живот — тот был огромен: внутри него что-то завелось!

Врачи огляделись по сторонам.

— Кажется, ребёнок… — сказал фальцетом ближний.

— Держите себя в руках! — Это седовласый со скальпелем — он стоял ближе всех к маме. — Здесь никого нет! За дело. Живо!

— Но я тоже что-то слышала, — возразила медсестра с ампулой. — Мне не могло показаться!

— Лекарство, — сухо приказал седовласый, протягивая руку.

— Господи, что мы такое творим! — послышалось с другой стороны.

Яська увидел ещё одного — он склонился у двери. Неясная тень с пляшущими белками глаз.

— Мы избавляем себя от ненужных проблем, — монотонно ответил седовласый, надламывая ампулу.

— А что если она знает про двойню? — Это снова фальцет.

Седовласый нахмурился.

— Я наблюдал её с момента начала беременности. Знаете, сейчас очень часто встречаются семейные пары, которые не хотят заранее узнавать пол ребёнка, — они отказываются от результатов УЗИ и просят ничего им не говорить. Только общую информацию, как развивается плод.

Яська глянул на фальцета — тот был явно на грани.

— Ну как же так! Неужели нечего нельзя сделать?!

— Нужно было в институте на лекциях сидеть, а не с дружками по бабам шляться! — Седовласый отвернулся. — Не случись вашей ошибки, ничего этого сейчас бы не было! Хотя, как знать…

Мелькнул огромный шприц, скальпель, зажим.

— Мама! — Яська бросился на нелюдей, не понимая, что такое вообще происходит. — Мама, очнись!

Врачи растворились, словно их не было и в помине, а самого Яську встретила твёрдая стена. Из глаз полетели искры, в носу потеплело, закапало…

— Чёртов шельма! — выругался седовласый за спиной. — Кто впустил сюда эту тварь?!

Яська резко обернулся. Глянул в противоположную сторону, силясь унять стремительную карусель в голове. Врачи застыли на прежних местах — он прошёл сквозь них, ничуть не задев!

— Мамочка… — пропищал испуганный Яська, пытаясь подняться. — Мамочка, проснись… и пойдём отсюда. Слышишь, мамочка?! Эти люди плохие! Это они убили её, а вовсе не Тьма!

Под креслом метнулась тень.

Яська замер.

— Лови, лови его! — слышалось от двери.

Фальцет ползал на карачках под креслом, нервно ксыкал. Седовласый оглядывался по сторонам, натужно сопел. Медсестра наматывала на локоть розовый жгут.

Яська пополз вперёд.

Из-под кресла, как по команде, выскочил огромный кот. Сверкнул глазами, точно поезд во тьме, и злобно зашипел на Яську.

— Вон он, сзади! — скомандовал седовласый. — Да вон же, дубина!

Кот замер, уставился на Яську, что-то припоминая. Потом открыл усеянную клыками пасть и жутко зашипел. Яська машинально пополз назад. А пасть всё увеличивалась в размерах, будто кот был резиновый! Всё больше, больше и больше… Вот уже глаза оказались на макушке, а уши и вовсе на месте лопаток.

Внезапно Яська понял, что перед ним застыл вовсе не кот, а какая-то жуткая тварь из ночных кошмаров, в большей степени походящая не то на птицу, не то на летучую мышь, не то на что-то ещё, что и не обзовёшь никак на нормальном человеческом языке.

Из пасти существа сквозило гнилью и потусторонним холодом.

Яська дёрнулся назад, а тварь сгорбилась, так что стала похожа на куль чего-то мерзко пахнущего, и прошипела человеческим голосом:

— Ты забыл, где твоё место? Напомнить?..

Яська зажмурился. Он, конечно, понимал, что так от существа не отделаться, но всё равно ничего не мог с собой поделать. Организм снова перешёл во власть слепых инстинктов, так что с этим оставалось только смириться.

— А ну иди сюда, мерзкое животное! — разорялся совсем рядом фальцет. — Киса-киса-киса…

— За хвоста его, за хвоста! — подначивал вошедший в раж седовласый.

— У пациентки обильное кровотечение! — визжала медсестра. — Скорее сюда, я не знаю что делать!

Яська тотчас открыл глаза.

— Мама… — прошептал он враз севшим голосом. Подался вперёд. Еле успел замереть, потому что, куда не глянь, раскинулась бездна. Островок со спящей в кресле мамой и её мучителями медленно удалялся, теряясь за радужной оболочкой взмывающего вверх пузыря. Стены осыпались, как пепел. Потолок с хищными лампами поглотила сизая дымка. Кафель на полу вздулся, потрескался, порос ржавой коростой.

Яська вскочил на ноги, сделал пару шагов, глянул вниз. Ничего! Только спиральная облачность со вспышками далеких зарниц в центе. В звенящей тишине гнусаво промяукали. Яська вздрогнул. Медленно оторвал взор от волнующейся под ногами материи. Кот сидел на самом краю уплывающего прочь островка и умывался лапой. Он не сводил хищного взора с лица трясущегося Яськи. Потом всё же оторвался от своего занятия и прошипел:

— Она знает, что нужно сделать для того, чтобы ты занял своё место. Ты обязательно вернёшься, так как противоположности притягиваются.

Яська разинул рот. Тварь улыбнулась в ответ, подражая Чеширскому Коту из сказки про Алису. Яська мотнул головой, потёр веки кулаками — улыбка не пропала, а сделалась ещё шире. Шерсть на макушке кота вновь собралась в уродливую складку, образовав некое подобие на хаер. Глаза растянулись в тонюсенькие щёлки, лукаво заблестели. Кот, по всему, вышел на охоту.

Кресло с мамой и врачи — пропали.

Из тумана за спиной твари вышла маленькая девочка — совсем ещё кроха — в ночнушке и босиком.

Яська в ужасе замер — та самая, только ещё малышка!

Девочка присела на коленки и принялась почёсывать тварь за ухом. Она напевала какой-то весёлый мотивчик и не обращала внимания на происходящее вокруг. Кот удовлетворённо заскрипел, подмигнул шокированному Яське.

— Скальпель мне! — заорал в темноте седовласый. — Тампон, ну же!.. Есть какой-нибудь пакет?.. Да любой сгодится!

Яська упал на колени. Набрал в лёгкие побольше воздуха. Хотел было крикнуть, но так и не смог. Он по-прежнему не знал имени своей мёртвой сестрёнки. Имени, которого попросту никогда не было.

Яська заплакал.

— Кто-то идёт! — испуганно шикнули от двери.

Картинка с жуткой палатой вновь тускло забрезжила на горизонте сознания.

Яську осенило: если умершей девочке так и не дали имени, тогда получается, что… Это нужно сделать сейчас — дать имя! Ведь он родной брат этой замечательной девчушки! Кому как не ему брать на себя ответственность в столь ответственный момент!

— Росинка, гони его прочь! Он пришёл, чтобы сманить! — Яська не знал, почему именно Росинка — просто крикнул и всё. И лишь потом, спустя несколько секунд, пришла догадка: что ещё может быть столь красивым во тьме, как не роса на стеблях отдыхающих после зноя трав.

Росинка вздрогнула, обернула к Яське свою кудрявую головку. Разинула рот и машинально сунула в него большой палец.

Тварь у её ног зашипела, словно отвинченный газовый баллон, потом как-то сразу напыжилась и, такое ощущение, увеличилась в размерах.

Росинка рассеянно посмотрела на то, что застыло у её коленей… на то, к чему она только что прикасалась… Затем закатила глаза и жутко завизжала во весь голос.

— Господи! — раздался фальцет. — Она же ещё живая!

— Ненадолго, — отозвался седовласый, отчего крик и впрямь сделался тише. — Малышка потеряла слишком много крови. Её не спасти.

Росинка захлебнулась. Вытаращилась на растущую тварь, как на что-то иррациональное. Хотя как ещё это назвать?

— Росинка, отойди от края! — завопил что есть мочи Яська. — Я сейчас к тебе перепрыгну!

Девочка попыталась подняться на ноги, но тварь не позволила. Она положила свой облезлый хвост ей на плечи и выжидательно зашипела.

Яська шагнул назад, позабыв, что вокруг больше ничего не осталось. В последний момент, он всё же вспомнил, как во всех направлениях воцарилась бездна, но было уже слишком поздно. Он сорвался. В беспамятстве, от сковавшего душу страха, ухватился пальцами за развороченный кафель.

У двери с облегчением выдохнули:

— Кажись, пронесло… И кого только принесло в такой час?

Яська подтянулся, выгнул шею, попытался отыскать взором сестрёнку.

— Мешок! — скомандовал седовласый. — И забыли об этом!

Яська увидел Росинку. Она вновь щекотала пузо гадкого кота, вымахавшего до размеров телёнка. Обоих окружала матовая сфера, на вроде мыльного пузыря, только совсем мрачная и не переливающаяся всевозможными цветами, как та, что обволокла маму и врачей. Повсюду царила муть всеобщего безразличия. Это было оргстекло, что буквально вырезало из реального мира частичку света.

Яська почувствовал, что соскальзывает. Из последних сил он прокричал:

— Росинка!!!

Девочка никак не отреагировала — по всей видимости, сфера не пропускала звук.

Яська понял, что падает.

…В последний миг Росинка всё же оглянулась — ей показалось, что кто-то впервые окликнул её по имени, — но так ничего и не увидела. Такое ощущение, что с той стороны на стеклянную поверхность накинули чёрное покрывало или мешок, смешав цвета и оттенки в грязь. Где-то далеко-далеко угасала еле различимая звёздочка. Росинка потянулась на свет, но кот тут же вырвался из рук и поскакал прочь, будто огромный футбольный мяч.

— Стой же! — крикнула испуганная Росинка. — Мне страшено тут одной! Ну куда же ты?.. — Она развернулась спиной к мерцающей в пол силы искорке и на ощупь двинулась за котом. — Киса-киса-киса…

Кот изредка мурлыкал, чтобы девочка не сбилась с пути.

Спустя миг их обоих не стало…

— Попался, голубчик! — довольно заключил фальцет, затягивая жгут на шее трясущегося в предсмертных судорогах кота. — От медицины не уйдешь!

— Чего кот-то тебе сделал? — послышалось от двери.

— Он мне щёку расцарапал! — обиженно выкрикнул фальцет. — Вот, погляди!

— Хорош вам языками чесать! — выругался седовласый, пытаясь унять ревущего на руках младенца. — Быстренько навели тут порядок и по местам!

— Какой славненький! — ворковала подле окровавленная медсестра.

— Отнесите его в бокс. Мать до утра всё равно не оклемается. И смотрите у меня, чтоб комар носа не подточил! Иначе, сами знаете, что светит… — Он резко развернулся. — Чёрт!

— Что ещё? — не выдержал фальцет.

— Медальон оторвался. Смотрите под ноги!

Хруп.

— Ну что за дела… — расстроился фальцет. — Сегодня точно не мой день.

Седовласый наклонился, что-то подобрал, протянул фальцету.

— В пакет. Скажем, потерялся.

— А не много ли мы на себя берём? — вновь прозвучало от двери.

— На том свете грехи искупим, — отозвался седовласый, снимая перчатки. — А пока нужно жить дальше.

Яська открыл глаза. Уставился на цветастую штору, что развевалась на ветру. Рядом незыблемо поникла белая — дневная. Яська попытался припомнить, была ли открыта форточка, когда он только засыпал. Вроде нет, а бабушка открыть не могла, тем более, после его болезни — сами знаете, чем это всё пахнет. Тогда кто же открыл?..

В сознании разразилась вспышка.

Яська вспомнил сон. Вспомнил Оле Лукойе. Вспомнил ужас в роддоме, — а в том, что это был именно ужас, не было никаких сомнений. Вспомнил смерть Росинки, которая и впрямь была его сестренкой. Она была близняшкой — как и мечтала на своём Пути. Возможно, потому и пришла: чтобы отождествиться, получив имя.

Яська резко поднялся под жалобный скрип пружин, ухватился за лицо, силясь собрать мысли в кучу. Получилось не сразу. В голове крутилось много всего: жалость к погибшей сестрёнке, злость в отношении бездушных врачей, а ещё лютая неприязнь к самому себе, что так и не сумел докричаться. Ну кто он такой после всего случившегося?! Жалкий трус, лицемер, самая настоящая «мамина муля»! Нужно было бороться, не взирая ни на что! Не отступать назад, как он это сделал, а стремительно нестись вперёд! Нужно было прыгнуть! Тогда бы он точно успел. Успел бы позвать на помощь. Ведь за дверью кто-то проходил, а в этом случае, возможно, многое бы изменилось. Изменилась бы тогдашняя реальность, а вместе с ней, и нынешняя. Под лучистым солнышком, вне всяких сомнений, нашёлся бы уголок для маленькой девочки Росинки, которая сумела выстоять в схватке с мраком, но… Ничего этого уже никогда не будет, потому что не успел он сам, Яська.

«Нужно было закричать раньше!»

Яська жалобно глянул на полосатые простыни. Какое-то время просто смотрел в одну точку, так что на периферии зрения возникли два коричневых круга — так иногда бывает, когда долго концентрируешься на каком-нибудь отдельно взятом предмете.

Медальон!

Яська кубарем скатился с кровати. Потом, правда, замер, не доходя до двери, и быстро оглянулся. В голове снова запустили карусель — простыня у самой подушки была заметно примята, словно на ней кто-то сидел. Яська почесал затылок. Нет, сам он точно не сидел. Как только вошёл в комнату, сразу же упал плашмя. Сидел кто-то другой.

Но тогда кто же?..

Яська мотнул головой.

«Да какая разница? Скорее всего, бабушка. Смотрела на кричащего во сне внука и думала, как такую бестолочь наставить на путь истинный».

Яська тенью скользнул за дверь. Снова замер. Прислушался. Ничего, лишь размеренный такт ходиков в гостиной.

«Бабушка, наверное, тоже прилегла отдохнуть. Вон, сколько жары под крышей скопилось. Самое настоящее пекло».

Яська пошёл вдоль стены на цыпочках. Сердце трепыхалось в груди, как пойманная в силок птица. Яська проглотил страх и мысленно выругался:

«Ну сейчас-то чего? Откуда взялась эта невразумительная паника, что так и норовит повалить с ног? Ведь я же дома, а тут просто не может быть никакой жути. Не может! Не может! Не может!»

Мысленное самовнушение немного поумерило дрожь. Яська глубоко вдохнул и двинулся дальше. Он медленно прошёл коридор, миновал пустынную кухню, вышел на крыльцо. Тут повсюду царило солнце. Оно протыкало окна насквозь и ползало полосатыми лучиками по расстеленным на дощатом полу половицам.

Яська сначала не совсем понял, что происходит. Потом всё же допетрил, что это тени от раскачивающихся на ветру деревьев. Как подвижная мозаика, что каждую секунду раскладывает новый узор.

Яська осторожно ступил на тёплую поверхность. Зажмурился от удовольствия. Попытался насладиться моментом. Затем открыл глаза и подставил под дружелюбные лучики локоть. Те весело скользнули вверх по руке к лицу и на какое-то мгновение ослепили. Яська снова закрыл глаза, медленно выдохнул и, на ощупь, двинулся вдоль стены. Пальцы рук безошибочно нащупали обструганные перекладины лестницы, ведущей на чердак, — навигатор в голове Яськи вёл именно туда. Семь поперечин отделяли забвение от истины… ну, может, ещё пара-тройка шагов.

Яська глянул в окно — так просто, машинально. Во дворе раскачивались деревья, трещали кузнечики, шалили воробьи. Всё, как и прежде, но с одной-единственной разницей: с запада надвигалась гроза. Надменные тучи плыли размеренно, пачкая небесную сферу серым; молчаливые зарницы вспыхивали всё ближе и ближе.

Яська заставил себя поскорее отвернуться от завораживающей картины. Медленно полез вверх. Раз перекладина, два перекладина, три перекладина… Вот уже запахло пыльной одеждой и опилками. Четыре перекладина… На темень навалилась духота. Пять… Голова уже на уровне пола… или потолка — кто знает, как в таком случае, говорить правильно? Наверное, основание крыши! Шесть… Осталось только за что-нибудь уцепиться, чтобы не полететь вниз тормашками.

Яська спонтанно глянул на мерцающий пол крыльца. Ого! А снизу казалось, и вовсе не так высоко. Сейчас же, наоборот, складывается ощущение, что покорил Эверест, а под ногами осталась не одна тысяча метров. Вот она, дорога в небеса, тропа на ту сторону бытия, или путь в неизвестность — называй, как хочешь, смысла дела это не меняет.

Яська сделал над собой последнее усилие, рывком перескочил через последнюю ступеньку. Он уцепился за брус, подпирающий покатую крышу, подтянул ноги под себя и поскорее отодвинулся от лестницы. Духота повисла над головой запахом сухих опилок. Ладони вспотели, в висках надсадно стучало, хотелось пить.

Яська огляделся по сторонам. Ничего не изменилось. По правую руку — старый комод, разобранная на металлические прутки кровать; за ней накренилось сетчатое основание с ржавыми пружинами; ещё дальше, вглубь чердака, застыл укрытый кружевной простынею сундук и ламповый телевизор, отчего-то повёрнутый экраном к стене. Слева, побрякивая, раскачивались многочисленные крючки, на которых дед Яськи, при жизни, сушил тарань или вонючие листья табака, собственноручно выращенного на огороде. Бабушка постоянно попрекала ему этим, однако после того, как деда не стало, так и не смогла переоборудовать эту часть чердака на свой лад… как и продолжала без цели засаживать небольшую делянку за домом всё тем же табаком.

Яська машинально двинул к сундуку. Что-то в его голове кричало, что нужно искать истину именно тут. Яська не знал, откуда взялась такая уверенность, но продолжал доверять собственным инстинктам.

«Авось всё же до чего доведут!»

Довели.

Яська замер у своего утреннего седалища. Вопреки страху, глянул в тот самый угол. В удушливой темноте что-то на миг блеснуло. От неожиданности Яська вздрогнул. Кое-как переборол сковавший душу страх. Шагнул к цели, в очередной раз не совсем понимая, что именно им движет в данный момент. Лицо укрыла ловчая сеть паука. Яська суматошно замахал руками над головой, силясь поскорее избавиться от липкой паутины. Та отстала, но сделалось немногим легче. По всему телу раскинулся нестерпимый зуд — казалось, что гадкое членистоногое непременно свалилось за шиворот и теперь снуёт по липкой от пота коже, так и норовя цапнуть побольнее.

Яська принялся хлопать себя ладонями по бокам и спине — нужно во что бы то ни стало раздавить мерзкую тварь! Иначе непременно укусит, или просто затаится, что немногим лучше. Только представьте себе: лечь спать, когда у тебя за спиной затаился кровожадный палач!

Яська мотнул головой, гоня прочь дурные мысли.

«Ну что ещё такое? Всего лишь обычный паук — нечета злобной козявке, что пристала на той стороне!»

Яська проглотил страх. Попытался успокоить разошедшиеся нервы. Вроде вышло, но вновь лишь на какой-то миг.

С потолка спустился настоящий паук. Он раскачивался на тонюсенькой, подсвеченной лучами солнца ниточке, и смотрел на Яську многочисленными глазками.

«Ясь, а Ясь… может всё же поиграем?.. Знаешь как скучно тут, в темноте?.. Или твоя мёртвая сестрёнка ничего об этом не рассказала?»

Яська взвизгнул. Хлопнул ладонями перед собой, да так, что осушило пальцы. Затем повременил, ожидая пока успокоится сердце, и опустил руки.

Не глядя, обтёр ладони о шорты. Нерешительно шагнул в угол. Наклонился. Принялся шарить руками в тёплых опилках. С носа закапал пот. Яська, между делом, утёрся тыльной стороной ладони, заработал быстрее, понимая, что ещё чуть-чуть и самообладание его непременно покинет.

В гуще опилок вновь что-то блеснуло — крохотная искорка, с которой вездесущий мрак так и не справился. Яська замер. Потом натужно выдохнул и медленно просеял опилки сквозь сжатые пальцы. На указательном пальце правой руки повисло что-то невесомое. Яська почувствовал движение — из стороны, в сторону, как маятник, — больше ничего. Поначалу показалось, что кто-то невидимый накинул на руку тонюсенькую леску, желая подчинить себе Яськину волю, превратив его в угодливую марионетку, которая выполнит любое повеление.

Яська сел, держа руку перед собой, — будто и впрямь привязали, как собачонку. Потом всё же взял себя в руки и выполз на свет. Он всё ждал момента, когда нить размотается на всю длину, ограничив передвижения. Однако этого не произошло. Яська поднялся на ноги и продолжил пятиться к противоположной стене, не в силах отвести взгляда от сгустившегося мрака на стыке двух стен. В углу что-то затаилось… Спонтанное движение остановил звон. Яська тут же замер и оглянулся через плечо. Дедовы крючки устроили завораживающий танец: они касались друг друга, раскручивались, цепляли своих ближайших соседей, отлетали в противоположные стороны, сея движение и там. И так снова и снова, пока всё вокруг не пришло в ритмичное движение, сопровождаемое мелодичным перезвоном, словно где-то совсем рядом играла музыкальная шкатулка.

Яська сглотнул. Посмотрел на скачущие по стенам тени. Свободной рукой ухватил ближайший к себе крючок. Идиллия тут же нарушилась. Остальные крючки, лишившись составного звена, пришли в смятение. Они носились из стороны в сторону так и норовя подцепить Яську за маячку, запутаться в волосах, или вцепиться в петельку шорт. Всё ближе и ближе… Что-то больно чиркнуло по правому запястью. Яська вскрикнул. Отскочил к сундуку, потирая оцарапанное место. Потом посмотрел.

«Ух ты!!!»

Яська с трудом устоял на подкашивающихся ногах. Медальон! Тот самый, что показала ему Росинка! Тот самый, что оставила на прощание мама!

Хотя…

Яська вспомнил недавний сон. Теперь всё встало на свои места. А как ещё мама могла «оставить» памятную вещь, не зная о своём мёртвом ребёнке? Только так, как было — и никак иначе. И пусть сама Росинка уверена в обратном — просто так легче на Пути. Не стоит ей рассказывать, как всё обстояло в реальности, ведь и она сама уже часть чего-то ещё. Неизведанного, но вне сомнений, такого же материального, что и всё вокруг — и Яська мог убедиться в этом на собственном примере.

Мимо пронёсся очередной крючок. Яська попятился. Налетел на сундук. Тут же развернулся и откинул крышку прочь. Дохнуло нафталином и старыми газетами. Яська наклонился, по-прежнему держа кулончик сестры в вытянутой руке.

«Росинка, должно быть, обронила!» — промелькнула в голове жуткая догадка.

Яська присел. Машинально сунул кулончик в карман шорт. Принялся рыться в прошлом своих родителей. Он по-прежнему не мог сказать, почему в его голове зародилась уверенность, что в старом сундуке он разыщет ответы, если не на все, так хотя бы на часть интересующих себя вопросов. Однако данность оказалась сродни истине. Но вот какую теперь придётся заплатить цену за обретенный смысл? Вопрос.

Яська схватил первое, что попалось под руку. Это был мамин школьный дневник. Яська посмотрел на дату, присвистнул. Давно. По его меркам, просто несусветная даль. Мама тогда ещё, вне сомнений, перетягивала косички резинками от бабушкиных бигуди и бегала в школу с неподъёмным ранцем, какие ещё показывают в стареньких фильмах про пионеров. А вот и оно, то самое, из-за чего и возник этот самый образ. Яська отложил дневник. Провёл трясущимися пальцами по старой фотокарточке — та вывалилась из рамки и пестрела выцветшими пятнами. Яська не сдержал улыбки. Вот она, мама, точно такая же, какой он её себе и представил: босиком, с торчащими в разные стороны косичками, в полинялом форменном платьице, сжимает пальцами обеих рук лямки пузатого ранца. Медальона тут ещё нет. Слишком рано. Яська прекрасно помнил по маминым рассказам, что этот чудесный дар достался ей от бабушки, когда она вышла замуж за папу. Своего рода, семейная реликвия, переходящая в наследство по женской линии, от матери к дочке. Оберег от тьмы, который утратили.

Мама постоянно корила себя, частенько говаривала, что это к несчастью. Так, впрочем, и вышло. А как ещё сказать, если в их семье нет девочки? И не будет, потому что мама чем-то больна… Яська сам слышал разговор родителей. А ещё то, что ЭТО у мамы после него.

Тогда Яська просто не думал, что утерянная вещица могла перейти в наследство его будущей невесте — он был ещё слишком мал, а потому и принимал информацию к сведению лишь поверхностно.

Яська отложил фотокарточку, нащупал в кармане кулончик, вздохнул.

«Что же теперь станет с бедной Росинкой?.. Как она там, на Пути, где единственным источником света является кровавая Звезда?!»

Внезапно Яська понял, что ему плевать на собственное будущее. Какая разница, что с ним случится сегодня или завтра, если уже не вернуть самого главного — не рождённой сестрёнки. А самое страшное, что и обвинить некого. Врачей уже не сыскать. Да даже если и отыщешь, что с того? Кто поверит какому-то там мальчишке, тем более, по прошествии стольких лет? В лучшем случае, примут за фантазёра, а что в худшем… Даже думать не хочется.

Яська горестно вздохнул. Вот она, жизнь, со всеми составляющими: с человеческой подлостью, непроглядной ложью и невосприимчивостью ко всему живому. И самое обидное, что никак нельзя с этим бороться. Кругом глухо, как в танке: можешь хоть целый день биться головой об стену — ничего не выйдет. В лучшем случае, обзовут психом и закроют куда подальше, чтобы остальных не «заразил», как при «чёрной смерти». Что случиться в худшем — и впрямь даже думать не хочется.

— Но как же тогда быть?

Яська принялся снова рыться в хрустящих бумагах. Выудил из недр сундука другой фотоснимок — мамина свадьба. Здание Загса заслоняют струи брызг из праздничных фонтанов. Мама идёт по краю бортика, у самой кромки воды, опираясь на руку улыбающегося папы. Лица самой мамы не видно — оно укрыто фатой. Зато вот он, кулончик, поблескивает на маминой груди, не смотря на то, что фотоснимок чёрно-белый.

Яська до боли закусил указательный палец.

Мама однажды проговорилась, что на момент свадьбы была уже «в положении». А Яська знал, что такое, быть «в положении». Это когда в животе заводятся дети, — так говаривал Шмыга, получивший половое образование экстерном от кого-то из старшеклассников.

«Вот кого-кого не хочется вспоминать, так это подлого Шмыгу! Особенно сейчас».

Яська аж побагровел от злости, но тут же оттаял, представив, как в мамином животе сидит маленькая Росинка и сосёт палец! Совсем как во сне.

Яська отложил и это фото, достал ещё одно.

Тоже свадьба, но уже в деревне. На переднем плане — радостные мама и папа, — а как иначе? — на заднем — весёлая толпа гостей. Яська безразлично прошёлся по улыбающимся лицам. Все как на подбор — на то они и гости, — чтобы не выделяться на фоне двоих, что решили двинуться навстречу истинному счастью. Все как на подбор, но один гость всё же выделялся…

Яська понял, что это дед Макарыч.

Понял, что тот, как никто другой похож на чумного доктора.

А ещё вспомнил, что он тоже имеет дело с могилами и мертвецами.

Последнее пришло как-то само, по наитию, но от этого сделалось только ещё хуже.

22.

Яська лежал с широко раскрытыми глазами и смотрел в потолок. Раскинувшаяся над головой темень изредка разрезалась вспышками бардовых зарниц за окном — где-то далеко за горизонтом свирепствовала гроза. Тишину под крышей дома нарушало лишь вкрадчивое тиканье ходиков в коридоре, да громогласный крик кукушки в начале каждого получаса.

Яська зажмурился, попытался вспомнить, сколько раз прокричала механическая птица в последний раз. Кажется, три.

«Или был ещё раз, в половине четвёртого?»

Яська не помнил. Он запутался. Точнее заплутал в собственных мыслях, что разрослись в голове похлеще чернобыльника в саду. С ними нужно было что-то делать, но Яська не знал, что именно.

В коридоре одиноко прокричала кукушка.

Яська вздрогнул. Сразу же пришёл в себя, отметив данность: половина четвёртого. А это значит, что он ворочается уже часов пять или шесть. Сложно сказать, сколько именно, потому что после ужина он и думать позабыл о времени — пулей влетел к себе в комнату и нырнул под одеяло. Не стал даже снимать шорты с майкой, только сандалии — долой! А чего?.. Вдруг снова в Путь? Как быть тогда? Не уподобляться же Росинке. Хотя она ведь не специально, просто привыкла бродить в одиночестве. Да и какая разница.

Нет, разница всё же есть! На шортах были карманы, а последние всегда приходят на выручку, как пришли прошлой зимой, приютив внутри себя зелёные стёклышки, что позволили пройти сквозь грань.

Сейчас в одном из них и вовсе лежал Росинкин кулончик, а это ко многому обязывало. Яська знал, что необходимо вернуть вещь законному владельцу, причём сделать это нужно как можно скорее и во что бы то ни стало — оттого-то он так и спешил уснуть, дабы поскорее увидеть белокурую сестрёнку. Ещё он захватил с собой под одеяло прыгалки. Тимке они тут ни к чему — если что, новые купит, — а вот Росинке могут пригодиться. Для чего? Неважно! Будет прыгать на одной ноге по мирам — так намного веселее. К тому же у неё впереди вечное детство; а какого это, когда совсем одна и даже не с кем поиграть? Жуть и рядом не стояла.

Яська был уверен, что увидит сестрёнку этой ночью. Если и не по делу, то Росинка придёт просто так, чтобы побыть вместе, ведь она наверняка знает, кем именно ей приходится Яська — отсюда все её паузы и умалчивания, — а кому ещё можно излить душу, как не родному брату? Да и тому, есть что сказать. Так что распирает всего даже!

Однако время шло, а Росинка всё не появлялась.

Яська даже на всякий случай сунул руку в карман шорт, нащупал влажными пальчиками кулончик, сжал ладонь в кулак — он думал, что так скорее выйдет на Путь. Но всё это — уже за полночь, когда стало понятно: что-то мешает.

Поначалу Яська просто лежал с закрытыми глазами, ожидая прихода сказочного дрёмы. Однако озорник Оле куда-то запропастился, и вместо снов над головой набухли чёрные тучи. Когда заполыхали зарницы, сделалось совсем невмоготу. Пространство вокруг озарялось яркими вспышками, а тени от неподвижных предметов тянули вдоль стен свои уродливые клешни, чтобы схватить и не отпускать.

Яська пытался закрывать глаза, но так становилось ещё хуже: казалось, что белки выковыривают из глазниц! Примерно так было однажды на приёме у врача — Яське делали энцефолограмму головного мозга. Кажется, после того случая с подвалом — наверняка думали, что он немного сбрендил. Яська и сам так думал, пока память не взялась устранять неприятные воспоминания. Так вот, возвращаясь к самой неприятной процедуре на свете: на голову надевают что-то вроде дуршлага — только без макарон, — затем подсоединяют к этому дуршлагу сотни разноцветных проводков и, напоследок, выдавливают под электроды холодный гель. Ощущения, так скажем, не из приятных. Можно подумать, сидишь на электрическом стуле — так, по крайней мере, показалось самому Яське. Однако это было только началом экзекуции. Команды «оскалься», «зажмурься», «высунь язык», «задержи дыхание», — вне сомнений, повеселили, но вот то, что началось дальше, никак иначе, как самой настоящей пыткой и не назовёшь! Перед носом поставили мигающую лампу — при этом та ещё противно шуршала, словно мотылёк накрытый банкой, — заставили снова зажмуриться, после чего принялись постепенно увеличивать частоту мерцаний. Поначалу было ещё ничего — словно не спеша едешь на автомобиле где-нибудь по загородному шоссе, а низкое солнце то и дело мелькает между редкими деревцами. Когда же скорость этой невсамделишной машины резко возросла, было уже не смешно. Было невыносимо! А главное, когда казалось, что всё, дальше разгоняться уже некуда, частота вспышек вновь возрастала, унося сознание куда-то в тартарары или в бухты-барахты.

Так было и сейчас, когда буря усилилась. Казалось, что в белках обоих глаз завелось по козявке, что ворочаются из стороны в сторону, силясь прогрызть путь наружу.

Яська понял, что все его усилия «скрыться» от стихии бесполезны, и решился переждать природное явление с открытыми глазами. Но и так оказалось не многим легче. Тени предметов ожили и принялись сновать вокруг кровати, то исчезая, то появляясь вновь на прежних местах, протягивая к нему, к Яське, свои холодные щупальца.

Потом далёкая гроза пошла на убыль, вспышки сделались редкими и не такими яркими. Яська безвольно поник, но тут же началось новое испытание: как только он проваливался за грань, что-то невидимое хватало его за руку… Причём явно клыками, потому что кисть чувствовала реальную боль, особенно в районе запястья. Яська тянул на себя, пытаясь вырваться, но Тьма не отпускала. Слышалось злобное ворчание, а перед взором металось размытое пятно. Приглядеться у Яськи не получалось, хоть ты тресни! Такое ощущение, образ ночной твари не был прописан в разыгрывающемся сценарии. Напоследок Яська слышал собственный стон и просыпался. Потом долго смотрел на свесившуюся с кровати руку, не понимая, что именно произошло. Сон ли это или же элемент реальности? И если верно последнее, тогда чего этому элементу от него нужно? Чтобы спал или, наоборот, бодрствовал?.. Или спал и бодрствовал, но уже где-то там…

После всей этой жути Яська перевернулся на спину и просто лежал, прислушиваясь к ходикам в коридоре. Страхи сошли на нет, по совокупности, превратившись в обыденность. В груди осталось лишь какое-то тянущее чувство… Скорее даже щемящее. Осознание того, что Росинка сегодня не придёт. Причём не по своей воле.

Что-то её не пускало. Или, быть может, у Росинки просто не хватало сил. Ведь «плыть» неимоверно сложно — и Яська прекрасно знает об этом.

«Вот если бы и я мог разыскать её во сне… Точнее в том мире, под Звездой. Тогда я мог бы пронизать грань насквозь и рухнуть Росинке буквально на голову — вот бы она удивилась и обрадовалась! Но как это сделать? Как уловить ту грань? Росинка говорила, что медальон помогает, но нужно уметь им пользоваться. А так… Так это просто дорогая вещь, заряженная маминым теплом, не более».

Яська вздохнул. Нужно сделать что-то ещё. Не только иметь дорогую вещь, но и…

Яська сел на кровати. Откинул одеяло прочь. Глянул на лежащие у подушки прыгалки.

— Ритм, — прошептал он трясущимися губами. — Нужно знать ритм другого мира. Как же я сам не догадался: ведь это код! — Яська уже буквально кричал на всю комнату: — Вот балбес! Нужен ритм, тогда и можно «прыгать»! Точнее «плыть», куда пожелаешь!

За окном поднялся вихрь. Со звоном распахнулась форточка. Вздыбились занавески — так похоже на капюшон озлобленной кобры.

Яська вжался в подушку, чувствуя, как глубоко-глубоко в животе еле заметно пульсирует несущееся в пятки сердце. Больше ничего не было, даже мурашек. Всё словно сжалось до размеров атома и вылилось в эту немую пульсацию, как в основу бытия! Яська казался самому себе крохотным «фиксиком», что провалился за батарею — в пыль, паутину и крошки.

Яська сглотнул. Тут же понял, что не может говорить. Точнее не только говорить, но и просто воспроизводить звуки — в горле пересохло. Потом вздохнул полной грудью и на секунду закрыл глаза. Нужно было сосредоточиться, а как это сделать иначе, Яська попросту не знал. Он открыл глаза и соскользнул на пол. Пальцы правой руки сомкнулись на прыгалках.

Яська нерешительно шагнул к окну. Шторка бросилась навстречу. Яська тут же попятился, защищая руками глаза.

— Хватит уже! — прохрипел он и упорно двинул вперёд, пряча прыгалки за спиной.

Поток ветра ослаб, позволил шторке опасть на место. Пахло наэлектризованным воздухом и мокрым асфальтом.

Яська не удержался, чихнул. На какой-то миг потерял из поля зрения приоткрытую форточку. Когда же снова глянул в окно, за стеклом пронеслась чёрная тень…

«Молох!!!» — возникла в голове первая суматошная мысль.

Яська вытаращил глаза и ухватился руками за голову, силясь сохранить рассудок в здравии.

За окном снова что-то промелькнуло. Шторка нездорово дёрнулась. Створка форточки отскочила в сторону, ударила защёлкой в основание внутренней рамы — та истерично звякнула.

— Откуда ему тут взяться-то?.. — нерешительно проговорил Яська, успокаивая сам себя.

Из мрака комнаты вынырнул ехидный внутренний голос:

«Как это откуда? Пришёл вслед за тобой. Неужели не ясно?»

— Ещё чего! — фыркнул Яська. — Веками сидел там, у себя, а тут нате: встречайте гостя дорогого!

«А как же ещё? Ведь ты Им зачем-то нужен. Неужто будут просто так заваривать кашу, подобную этой? Ну же, подумай сам, Ясь, а Ясь…»

Яська мотнул головой.

— Да какой во мне прок?

«Ну, не скажи. Ты всё-таки один такой на планете Земля».

— Какой, такой?

«Тот, кто знает про Путь. Тем более, может «плыть» при жизни.

Яська почувствовал, как взмокла спина под майкой.

— И что с того?

«Кто знает, кто знает… Но факт того, что тобой заинтересовались, — на лицо! Вопрос в другом».

— В чём же?

«Как нам теперь быть…»

— Нам?..

Ответа не последовало, да Яська его особо и не ждал. Ему хватило и того, что он уже надумал. Причём с горкой.

Яська вскарабкался на подоконник, откинул шторку и высунул нос в форточку. В лицо пахнуло ночной духотой. Яська на секунду забылся. Небо полыхнуло, осветив каждый закоулочек спящего двора. Яське показалось, что сквозь бабушкин крыжовник кто-то лазил. Причём не раз и не два, особо не заботясь заметать следы. Яська было пригляделся, но вспышка погасла, вернув границы тьмы на прежние места.

«Может снова Колька? — блеснула тусклая надежда и так же погасла: — Нет, навряд ли».

Яська захлопнул форточку, щёлкнул защёлкой. Немного повременил и задёрнул шторку. Затем сжал покрепче прыгалки и отвернулся от окна.

На фоне очередной вспышки воцарилась косматая тень.

Яська увидел её контуры на противоположной стене, у кровати, рядом со своей тенью. Сначала он решил, что показалось… но нет, не показалось. Чужая тень наклонилась и буквально перетекла в подушку, точно густой кисель.

Яська разинул рот, а в голове при этом звучал Росинкин голос:

«Тебе нужно срочно разыскать Его. Только Он может это прекратить! Я не знаю, как всё началось. Как началось именно у тебя. Но тебе нужно снова «уснуть». Обязательно! Иначе…»

Яська, словно загипнотизированный, шагнул к кровати.

«Да, нужно уснуть, иначе Они и впрямь явятся. А тогда… Тогда… Тогда меня посчитают больным и ото всех закроют. Останутся только Они, как козявки внутри головы. Ясь, а Ясь, давай поиграем?.. Ты знаешь, как скучно в вечности? А знаешь, как не охота умирать?! Очень-очень, только мало кто об этом задумывается, потому что лень. А зря, лениться не нужно ни в коем случае, иначе можно запросто очутиться под Звездой. Хочешь к нам? У нас тут есть много чего интересного! Мы ждём каждого из вас, чтобы поиграть! Ну же, Ясь, а Ясь!..»

Яська уже толком и не понимал, его ли это мысли — его подсознания, или гадкой козявки, что в очередной раз прорвалась наружу. Ему хотелось одного: просто уснуть. Без снов и всего остального.

Просто уснуть — ведь сон лечит.

Хотя, как знать, ведь откуда-то Они являются…

Он куда-то провалился.

23.

Наутро шёл дождь.

Яська проснулся с тяжёлым грузом на душе и долго лежал, прислушиваясь к перестуку капель за окном. Правда, стука, как такового, не было: лишь прерывчатая дробь, что охапками бросал в стекло резкий ветер. Яське такой дождь не нравился: разящий, колючий, хищный — он, в большей степени, походил не на идиллию стихии, а на попытки проникнуть в реальность чего-то извне. А все недавние события, только лишний раз подтверждали данность.

Яська прекрасно понимал, что прыгалки появились в его сне вовсе не случайно, как понимал и то, что Росинка пыталась его, ну если не спасти, так хотя бы предупредить. Ведь она не раз побуждала Яську снова «уснуть», потому что если не «спать», можно реально во что-нибудь вляпаться. Хотя Яська и без того уже барахтался, причём довольно основательно «утоп». Он тонул буквально с головой, но всё равно не желал отступать. Особенно теперь, когда в его жизни чудеснейшим образом появилась несуществующая в реальности сестрёнка. Яська желал разобраться, почему Они забрали её, и с какой целью населили его сны тьмой!

Яська свесил ноги с кровати, коснулся босыми пятками пола. К стопам тут же пристало что-то липкое и холодное.

Яська глянул вниз и обмер. Следы, только не человеческие, а чьи-то ещё! Рептилии или земноводного — Яська помнил лапку лягушки или ящерки, те были схожи в своих размерах и пропорциях. И тут, то же самое… Только слоновьих размеров! Из-под откинутой к стене простыни вновь материализовались ночные страхи, а может, кошмары — поди, теперь, разберись, что оно на самом деле и как называется.

Яська вспомнил тень. Вспомнил, как та сползла по стене и, такое ощущение, скользнула в наволочку подушки.

А он потом спал на этой самой подушке, обнимал её во сне, пускал слюни!

Яську аж передёрнуло — вот ведь беспечное дитя! Со всех сторон напирает невесть что, а он в это невесть что — головой. И думай теперь, во что это всё выльется. Хотя, возможно, думать уже поздно. Если ночью в комнату и впрямь что-то пробралось, после чего затаилось в подушке, в таком случае, скорее всего, оно уже там, рядом с гадкой козявкой, что то и дело манит к себе, в темноту.

Яська содрогнулся. Принялся массировать виски круговыми движениями указательных пальцев — он хотел выдавить жуткий кошмар из собственной головы.

Потом Яська внезапно понял, что в воздухе повис странный запах. Странность заключалась в том, что он знал его. Так пахла сточная канава, по которой они с Колькой спустили к речке плоскодонку: мерзко и противно, словно поблизости кто-то напукал.

Яська наклонился. Тут же пришла догадка: запах источает грязь на полу. Тварь, вне сомнений, явилась оттуда. Возможно, прямиком из старой водонапорной башни, высвободившись из мешка и проделав путь вверх по течению ручья.

Яська побледнел.

Он вспомнил, насколько схожи странные существа, что вывалились из мешка, с изображением просвеченной грудной клетки человека на рентгеновском снимке. Сходство было стопроцентным, словно всё обстояло именно так, как думал сейчас Яська. А мысли его были ужасны: что если твари и впрямь изнутри? А тогда получается: все те странности, что с ним происходят, не что иное, как прямое свидетельство того, насколько и впрямь близка Тьма! Она вовсе не за пределами известного нам мира, она намного ближе: здесь, в сердцах, причём с самого рождения. Бесы постоянно ищут выхода наружу, и так начинается зло. Оно произрастает из недр грудной клетки, которая по существу и является обителью вселенского зла. Сам человек, есть зло — вся его дьявольская сущность!

«Просто об этом, мало кто знает. А тех, кто всё же догадывается — «проснувшихся», — сразу же изолируют или устраняют, чтобы сохранить устоявшуюся идиллию. Только не идиллия всё это, а…»

Яська не на шутку испугался: почему это случилось именно с ним? Ведь он нормальный, даже на учете нигде не стоит! Откуда же лезет мрак? Для чего? Ради какой цели?!

Последовавшая догадка обожгла, похлеще огня. Если только… Если только…

«Если только ты и впрямь не «проснулся», увидев реальность такой, какая она есть на самом деле. С законами и константами — на одном берегу и с истиной жутью на берегу противоположном. Причём эта жуть не прочь заполучить тебя к себе, потому что ты опасен для неё не смотря ни на что. А возможно и не опасен, просто представляешь некую ценность или интересен сам по себе, как единственный ребёнок на планете, сумевший «проснуться» раньше положенного срока!»

Яська почувствовал, что медленно сходит с ума.

«Это никогда не закончится, даже после смерти! Рано или поздно, Они придут. Потому что небесного Рая попросту нет. Он лишь миф в головах беспечных взрослых. А за последней чертой, или горизонтом — светит Звезда, храня свои жуткие тайны».

Яська столкнулся с дилеммой: с одной стороны — навязанная системой реальность, с другой — то, что царит во снах. Но что принять за факт, а что за вымысел? Где сокрыта истина, на каком берегу?

Яська не понимал, каким образом ему удалость достичь столь глубинных познаний, ведь детям его возраста несвойственно задумываться о столь сокровенном. Но Яська всё же задумался, более того, он смог сделать для себя кое-какие выводы. Ему открылись новые горизонты, наделённые жутким смыслом. Со всем этим было не так-то легко свыкнуться. Яська понял, что готов отдать полжизни — или всю жизнь целиком! — лишь бы всё стало как прежде. Скучно и размеренно, как то и бывает вдали от истины. Как было до жуткого заточения. Ведь забвение тем и ценно, что внутри него, как в скорлупе: кажется, что защищён… Хотя на деле всё обстоит с точностью до наоборот. Кто-то, спешащий по своим делам, так и норовит раздавить тебя ногой в лакированной туфле. Кругом — холод и суета, ты вдали от дома, в чужом мире, что населяют марионетки. Куклы, которые даже помыслить не могут о том, что каждое их очередное движение сопровождается происками сил Тьмы. Эти движения запрограммированы, а кукловод — уже внутри.

Яська медленно подошёл к окну. Откинул в сторону шторку, выглянул на улицу.

За чередой промозглости серело низкое небо. Ветви садовых яблонь чертили по губчатой поверхности проплывающих над крышей туч, смиренно распускали мокрые косы — они повиновались враждебной стихии, не в силах противиться. Граница, что в повседневности разделяла небо и землю размылась, утратила былую структуру. Казалось, небо медленно перетекает в землю, или наоборот, земля сливается с унылой серостью, навечно оставляя опостылевшую за многие тысячелетия планету Земля.

Надежда умирает последней — оттого всё так.

Яська мрачно улыбнулся. Отошёл от окна. Аккуратно обошёл кровать, силясь не угодить в ночную грязь, и замер возле шкафа. Недолго думая, распахнул дверцы, скользнул взглядом по раскачивающимся вешалкам. Дохнуло нафталином. На пол свесился старый матрас, сложенный в четверо. Яська собрался с мыслями и сдёрнул с ближней вешалки мамин дождевик — его собственный висел в коридоре на выходе. Просто не хотелось ни с кем встречаться. Именно сейчас. Даже с родной бабушкой.

Яська помнил, как он «умеет» врать, а потому был уверен, что встреча с кем бы то ни было не принесёт ничего хорошего. А поскольку у него нет доказательств реальности всего происходящего, то даже страшно представить, каков будет окончательный вердикт, в особенности после того, как из него всё же вытянут истину.

В лучшем случае, просто увезут в город, подальше от «проблемы». В худшем — попытаются снова «усыпить», посредством всевозможных «мозгоправов» и лекарств, напрочь отбивающих волю. Ведь взрослые потеряны окончательно. Как и в случае с заядлым курильщиком: бросить не получается, даже когда близок конец, потому что нет веры.

Яська ногой засунул матрас обратно. Захлопнул дверцу шкафа. Облачился в дождевик, натянул сандалии. Снова вздохнул.

«Ничего страшного, высохнут потом. Лишь бы бабушка не выследила».

Яська накинул капюшон и скользнул к окну. На полпути всё же замер, оглянулся. Схватил с кровати прыгалки, после чего больше уже не оборачивался. Росинкин кулончик лежал в кармане шорт — Яська чувствовал излучаемое им тепло даже сквозь ткань.

Яська улыбнулся. Пальцами левой руки покрепче сжал прыгалки, пальцами правой — откинул шторку и распахнул раму. Потом перевалился через подоконник и буквально увяз в бабушкиных грядках — вот незадача!

В сандалиях забулькало, не успел он и к ручью спуститься. Конечно, неприятно, но деваться некуда, так что нужно терпеть. Яська закусил нижнюю губу и устремился вперёд — про друзей он и не вспомнил. Да даже если бы и вспомнил, ещё не факт, что образумился бы. Слишком много всего на него свалилось, и разобраться со всем этим нужно было самостоятельно, дабы не вплетать в толстый клубок ещё и судьбы Тимки и Кольки. Хотя последний может вклиниться и сам по себе: так уж устроен.

Мысли были путанными и несвязными. Точнее это были даже не мысли, а какие-то разрозненные образы, что мелькали перед глазами, словно кадры склеенной наобум киноплёнки. Фокус неизменно сбивался, а оттого угнаться за сутью казалось и вовсе невозможным.

Скачущая на одной ноге Тимка… Через пару секунд на её месте оказывается серьёзная Росинка; она стоит на берегу пропасти и пускает пузыри, не в силах признать Яську. За её спиной крадётся перепончатокрылый кот — или и не кот вовсе, — понукаемый существом в капюшоне. Оно тычет в Яську крючковатым когтем и что-то шипит. Хотя нет, говорит, а шипит вроде как кот, или не кот… Потом картинка распадается на множество зернистых частей, а когда заново собирается, куда ни глянь, царит молочная река, возмущаемая сизыми водоворотами. Из сотканной в их центре бездны выпрыгивают молохи, злобно клацают зубами, стонут, возвращаясь в родную стихию. На высоком утёсе стоит знакомый великан в чёрном. Он напрочь игнорирует чужих существ: лишь почёсывает свободной рукой подбородок и всё крепче сжимает в пальцах переплёт знакомого томика. Его губы что-то шепчут. Яське кажется, молитву.

Яська спустился к ручью и направился вдоль его извилистого русла в сторону участка Юлия Валентиновича. При дожде канава пахла не столь токсично, так что можно было спуститься к самой воде и передвигаться по песчаному берегу, не страшась задохнуться.

24.

Крыша водонапорной башни терялась в беспокойной облачности — её словно засосало в небесный водоворот. Стены из красного кирпича кровоточили. Прилизанные стебли трав покрыла дурно пахнущая извёстка. Створки ворот уныло опирались друг на друга, видимо напрочь утратив смысл своего существования. Вокруг царила смерть и, в подтверждении выше сказанного, подлый ветер швырнул Яське в лицо ворох острых, как копья брызг.

Яська поморщился, выдохнул, кое-как восстановил сбившееся дыхание, снова глянул вверх. Казалось, что там, за пеленой свинцовых туч, неминуче нависла красная Звезда. Звезда, что привыкла следить за нашими страхами. Однако в унылой серости ничего не было — один сплошной волнующийся водоворот, ни намёка на присутствие чего-то извне.

«Конечно, — заюлил подлый внутренний голос, — Оно, если и тут, так, скорее всего, внутри башни. Сидит себе в темноте и ждёт не дождётся, когда к нему кто-нибудь заглянет. Например, малолетнее беспечное дитятко, уверовавшее в собственную неприкасаемость!»

Яська мотнул головой. Смахнул с кончика носа холодные капли. Постарался заставить себя думать о чём-нибудь другом.

«А похолодало-то как! Такое ощущение, что место июля занял промозглый ноябрь. Просто так, чтобы и без того заморочить людям головы. Хотя… Скорее это и впрямь Оно, явившееся с частицей своего мира. Мира, промёрзшего насквозь безразличием!»

Яська понял, что ему никуда от этого не деться. Страх, он такой: если завладел частичкой сознания, то всё, — остаётся с ним только смириться. А если будешь сопротивляться и дальше, так чертовщина начнёт мерещиться во всём. Включая и самое дорогое…»

Яська непроизвольно вспомнил мамин образ, что возник в сыром подвале котельной.

«И что это было?»

Дождь усилился. Нет, не то. Скорее усилился ветер — теперь он работал двумя руками, швыряя колючие сгустки то в лицо, то за шиворот, то просто куда попало. Сделалось вдвойне неприятнее, и Яська поспешил к накренившимся воротам. Здесь он на секунду замер, в очередной раз обозвал себя балбесом и дурындой: это надо же было свалять такого дурака!

«Хоть бы спички догадался с собой захватить. А так шарь теперь на ощупь впотьмах, как в прошлый раз!»

«Ага, спички. Как их донесёшь?.. Даже дождевик, вон, не помогает. Так что от этих укоров не многим легче».

«А стоять просто так и обзывать себя балбесом — легче?»

«Конечно, нет. Да если бы и вспомнил про спички — это же нужно на кухню идти… Через весь дом. Мимо бабушкиной комнаты. По скрипучему коридору. Непременно бы наткнулся на неприятности, а тогда уж точно, пиши-пропало!»

«Пиши-пропало будет тут, в темноте!»

Яська поморщился: это уж точно. Особенно, если вновь привяжется гадкая козявка. Ведь она так и норовит нарисоваться в самый неподходящий момент!

Яська сосредоточиться на щели между двумя створками.

«Надо бы пошире открыть, чтобы света больше было…»

Он так и сделал. Закатал рукава по самые локти. Зачем-то поплевал на ладони — наверняка для обретения дополнительной уверенности в собственных силах, — затем упёрся в ближнюю створку озябшими пальцами и попытался оттолкнуть прочь. Под ногами забурлило, за шиворот снова потекло, под ногти набилась сизая грязь, а створке хоть бы хны — стоит себе подбоченясь на месте и словно усмехается над Яськой. Мол, недюжий силач пожаловал, нечета всем остальным смельчакам, что канули в бездне, решившись на доблестный подвиг.

Яська разозлился и навалился на створку всем своим весом. Та уныло скрипнула — и бац, плашмя, в траву! А Яська, естественно, следом. Он ведь не ожидал такой подлости. Оказалось, зря. В подобных ситуациях нужно постоянно держать ухо востро, иначе быть беде. Пускай и столь сомнительной, но обиды от того не меньше. Да и злости, что только лишний раз обволакивает сознание, не позволяя адекватно мыслить.

Яська приложился подбородком в дюйме от огромного гвоздя, торчащего из поперечного бруса, и какое-то время совсем не двигался. Смотрел перед собой, слушал колотящееся сердце, думал, как же повезло, что мимо. Вот тебе и неприятность: сейчас как бы насадился на этот штырь! Брр. Что больно — это ещё ладно, можно перетерпеть. А ведь гвоздь мог угодить в глаз или прочертить по шее… а там, совсем рядом, сонная артерия… и сердце — неподалёку.

Яська почувствовал нарастающую панику. Сердце защемило — будто и впрямь впился гвоздь, а по спине расползлись противные мурашки.

«Ясь, а Ясь, чего это ты? Я ведь ещё даже и не начинала!..»

Яська взвизгнул и молниеносно вскочил на ноги.

Ну вот, дождался!

Однако как началось, так и закончилось. Яська не поверил, прислушался. И впрямь больше ничего — лишь бормочет в деревьях ветер, да нещадно колотят по кирпичу мелкие капли.

Яська вновь обернулся к проходу. Только сейчас понял, что во время падения смачно прикусил язык и сбил эмаль с нескольких зубов. Полость рта медленно наполнялась шлейфом крови. В желудке противно заурчало, а Яська весь перекосился. Он ненавидел, когда вот так: пустой желудок и льющаяся в него кровь! Гадость.

В глубине коридора что-то прошуршало…

Яська вздрогнул. Тут же позабыл про кровь и боль. Воззрился на непроглядную темень. Ничего, только сердце вновь разошлось: громыхает фокстрот где-то в районе желудка, так и норовя провалиться ещё ниже.

«А там ещё неизвестно, подо что танцульки танцуют…»

Вновь прошуршало. Однако на этот раз значительно ближе — Яське показалось, на самой границе света и тьмы. Из глубины коридора в его направлении что-то двигалось, однако вовремя среагировало на свет и отдёрнулось назад, по всей видимости, не желая показываться на глаза.

Яська машинально отступил. Нащупал в кармане дождевика прыгалки — какое-никакое оружие.

«Не с голыми же руками на неизвестность кидаться!»

«А зачем ты вообще сюда припёрся? Какая неладная тебя принесла?! Или снова перебродил во сне, набравшись напускной уверенности в собственных силах? Неужто забыл, куда может завести самоуверенность?..»

«Ничего я и не забыл! А сны и впрямь намного реальнее, чем кажутся. Через них можно попасть куда угодно! Достаточно просто перебороть страх и по-настоящему поверить! И это вовсе не самоуверенность!»

«Ну и бред, только послушай себя».

«Бред, закрывать глаза на очевидное. Особенно, когда на тебя что-то смотрит из тьмы! А может и сама Тьма… Истина совсем рядом».

«Ну так пойди, разберись с этим чем-то, ты же у нас герой, каких ещё не видывали! И река ему покалено и горы по плечо… даже звёзды, и те, — сами в руки падают!»

Яська вздрогнул.

Снова прошуршало. Нет. Прошуршало — это не совсем верно. Скорее звякнуло. Ну да, похоже на обрывок цепи, что волочится по бетонному полу.

«А кому нужно волочить за собой цепь?»

«Призраку, кому же ещё! В мультиках они всегда с цепями на руках и ногах изображены, чтобы было проще запугивать!»

«Да иди ты! А ещё внутренний голос, называется… Больше на психопата Ищенко смахивает».

«Ну и пожалуйста!»

Яська замер. В глубине коридора мерцали два зеленоватых огонька — точно угольки, что вывалились из топки, — изредка вздрагивая у самого пола, на уровне коленей. Тьма словно дышала, пристально следя за поведением незнакомого мальчишки. А может знакомого… и такого желанного.

Яська сложил прыгалки вдвое, потом ещё несколько раз — получилось что-то вроде нунчаков. Сходство конечно абстрактное, но больше ни с чем не сравнить. Яська отвёл правую руку за спину и шагнул в коридор.

Слева скрипнуло, да так что зазвенело в ушах! Кончики пальцев пронзили электрические разряды, а центр грудной клетки буквально взорвался, разметав чувства и рёбра по сторонам. Яська мог только стоять на месте и глупо хлопать ресницами. Ещё он не понимал, почему до сих пор что-то чувствует — ведь он умер, а значит, не должен видеть свет, чувствовать сырость и слышать ахи собственного сердца. Последнее должно было и вовсе успокоиться, потому что всё уже кончено.

Отнюдь.

Яська с трудом повернул голову влево — ему показалось, скрипнул каждый позвонок шеи. Затем развернул тело в ту же сторону, потому что стоять вот так, с головой набекрень, оказалось довольно-таки неудобно.

У ног валялась рухнувшая щеколда — резкий звук, при падении, издала именно она. Наверняка створку качнуло очередным порывом ветра, отчего упор не выдержал, и железяка приложилась о бетон. Хотя тут, как и со всем: кто его знает…

Яська вспомнил про жёлтые угольки во тьме. Резко обернулся. Ничего. Пропали, будто и не было!

«А может и впрямь показалось — ведь у страха глаза велики!»

— Не показалось, — прошептал Яська, прислушиваясь, как отдаётся от пола, стен и потолка эхо его голоса.

Он шагнул через порог. Сразу же почувствовал приятное тепло в районе правой лодыжки. Машинально сунул свободную руку в карман шорт — неужели опять! Яська достал за цепочку кулончик. О чудо, тот был намного теплее тела и светился, излучая мягкий розовый свет!

Яська вытаращился на аномалию, отчего не сразу сообразил, что вновь видит странные угольки. Те то пропадали, то снова возникали из ничего чуть впереди. Там по любому был поворот. Яська шагнул снова. Угольки стремительно пропали, а в глубине коридора приглушённо зазвякало.

Яська проглотил страх: а что если кто-нибудь всё же уцелел? Кто-нибудь из тех, кого здесь истязали? Тогда на кого же он похож по прошествии стольких лет?.. На сильно одичавшего человека? На животное? Или на чудовище, что воспитала Тьма?

Яська с присвистом выдохнул.

Словно подтверждая его самые страшные догадки, под сводами коридора прозвучал недовольный рык.

25.

Яська переступил с ноги на ногу. Вытянул руку с мерцающим кулончиком перед собой. Тут же вздрогнул и дёрнул обратно, прижал к груди, не понимая, что такое на него нашло. Сейчас вот как выпрыгнет что-нибудь из темноты, схватит кулончик и того… снова в темень! Ищи, свищи потом по этим катакомбам. Легче иголку в стоге сена отыскать, чем тусклый свет в вечной ночи!

Яська повременил. Оторвал руку от груди, с надеждой посмотрел на кулончик — тот словно ощутил на себе взгляд, вспыхнул ярче, но тут же медленно потускнел, как бы в нерешительности. Яська сначала расстроился, однако спустя пару секунд понял: кулончик просто ему подмигнул. Мол, не отчаивайся, Яська, я хоть и далеко-далеко, за гранями, тем не менее, рядом и всегда подскажу, как быть! Не словом, так каким-нибудь знаком. Ну же, верь мне!

Яська кивнул: да, он верит! С чистой совестью, без тени сомнений. Росинка рядом. Пускай сестрёнку и не видно — это ничего не значит! — всё равно её незримая частичка совсем близко. Она словно заключена в этом розовом свете — живёт, смеётся, подмигивает.

Яська почувствовал в пальцах тепло — оно передавалось от цепочки. Мерно разливалось по кистям рук, скользило выше по запястьям, огибало локотки, проваливалось подмышки. А потом разливалось волной неописуемого блаженства по грудной клетке, заигрывая с каждым нервным окончанием. Яська с присвистом выдохнул — такого он ещё не ощущал! Казалось, что наступил тот самый «резонанс», о котором говорила повзрослевшая Росинка. Каждая частичка Яськиного тела пульсировала, источая мелодичный звон. Словно совсем рядом кто-то невидимый касался натянутых струн, которые, в свою очередь, начинали дрожать, порождая невиданную доселе мелодию чувств.

Во тьме, перед Яськой, кто-то всхлипнул — невзначай, просто от скопившихся чувств, что ищут выхода. Потом шмыгнул носом и горестно вздохнул. Яська ощутил чуть заметное веяние воздуха: мягкая лапа скользнула по волосам, побеспокоив несколько всклокоченных прядей, после чего двинулась в сторону выхода. Яська машинально оглянулся и чуть не обмер — выхода не было! Там, откуда он только что пришёл, царила точно такая же темень, что и впереди. Словно воплотилось в реальность то, что должно было случиться ещё несколькими днями ранее.

В реальность воплотился ужас, и Яська почувствовал, как подгибаются колени. К горлу подкрался утерянный страх, решительно надавил на язык, порождая тошноту. Яська ухватился обеими руками за подбородок, и сам не заметил, как выронил кулончик из трясущихся пальцев. Тут же засуетился, обернулся… и буквально нос к носу столкнулся с чумазым мальчишкой в отрепьях и галошах на босу ногу.

От неожиданности Яська попросту осел. Открыл рот и принялся таращиться на незнакомого пацанёнка. Тот, напротив, такое ощущение, ничуть не удивился, натолкнувшись на Яську, лишь немного встревожился, словно ожидал встретить кого-то другого. Недоверчиво покосился на оброненный Яськой кулончик, дерзко прошептал:

— Откуда он у тебя?

Яська вздрогнул, попытался подобрать Росинкин кулончик, но мальчишка его опередил: резко наклонился, ухватил цепочку — будто его! — так же стремительно выпрямился и отскочил во мрак.

Яське осталось лишь от безысходности закусить нижнюю губу.

— Это моё, отдай! — плаксиво выкрикнул он, ругая себя за рассеянность.

Мальчишка испуганно выглянул из тьмы. Вновь отступил, собираясь бежать.

У Яськи в груди всё оборвалось: ещё бы, сейчас как задаст дёру, ищи его тогда до скончания времён!

«Ещё неизвестно, с какого берега заявился, и с какой целью!»

— Тише, — прошептал мальчишка, не без труда удерживая себя на месте. — Услышат же.

— Кто?

— Они, — и мальчишка кивнул в сторону тёмного выхода. — Последний раз, когда мы себя плохо вели, они пустили по воде «чёрную смерть».

Яська сглотнул.

— Чего пустили?..

— Заразу, — не без содрогания ответил мальчишка. — Принесли воду, а пить её оказалось нельзя. Правда, потом всё равно пили, от безысходности. И гнили заживо.

Яська поёжился.

— А кто Они? Откуда пришли?

Мальчишка снова сделался недоверчивым. Отступил ещё на шаг. Сказал:

— Откуда у тебя это?

Яська всё же совладал с непослушными ногами. Поднялся.

— Отдай, это моё!

— Откуда? — не унимался мальчишка.

Яська шагнул вперёд, демонстративно вытянул руку.

Мальчишка оглянулся назад и негромко свистнул.

Яська тут же замер.

В глубине катакомб снова зазвенело. Послышались шлепки лап, шорох когтей, недовольное ворчание.

Яська глянул на серьёзного мальчишку.

— Ты чего?..

— Ничего. Стой на месте, а то натравлю, будешь тогда знать, как чужие вещи красть!

Яська аж вспыхнул, осветив румянцем окружающий мрак. С неимоверным трудом сдержал себя, чтобы не накинуться на этого чумазого обормота, который, во-первых, завладел кулончиком его сестрёнки, а во-вторых, ещё и угрожать вздумал!

«Ещё и тварь какую-то позвал, чтобы натравить! Ишь, чего удумал!»

Яська заткнул за пояс страх и потряс перед носом противника прыгалками — сейчас он покажет этому нахалу, с чем его удобнее кушать!

Мальчишка снова поменялся в лице, словно узнал и прыгалки.

Яська надменно улыбнулся — так хорошо видеть страх и сомнение на лице противника, который за секунду до этого был уверен в себе на все сто.

Совсем рядом звякнуло. У ног мальчишки из темноты материализовалась скалящаяся голова с обвислыми ушами. Послышался недовольный рык, вперемешку с жалобным поскуливанием.

— Шнырь?.. — Яська не знал, почему сказал именно это — просто с языка сорвалось.

Пёс насторожился. Потом медленно подошёл и обнюхал Яську со всех сторон. Сел на грязный пол и верно застучал хвостом по бетону.

Яська невольно отстранился. Шнырь — а что это был именно Шнырь, не оставалось никаких сомнений — походил на облезлую игрушку, что за ненадобностью выбросили в мусорное ведро. Хотя так, скорее всего, и обстояло в действительности. Облезлая шкура, пятна лишаёв по всему телу, буквально торчащие наружу рёбра, рваные уши, обрубленный наполовину хвост — Шнырь точно угодил в огромный вихрь. Вихрь, что унёс его за пределы планеты Земля. Унёс, как уносит всех тех, кто по воле судьбы или рока, должен выйти на Путь, чтобы больше уже никогда не вернуться к родному очагу, не увидеть друзей и близких, не почувствовать тепла и радости.

— Потому что под Звездой ничего этого нет и в помине. Есть только страх и ожидание чего-то неизбежного, что рано или поздно настигнет, не смотря ни на что.

— Потому что время тут заключено в круг.

Они испуганно переглянулись.

— Ты оттуда… — не то спросил, не то констатировал данность мальчишка.

Яська пожал плечами, не зная, как быть.

Мальчишка молча протянул кулончик. Всё же виновато проговорил:

— Извини. Я думал, ты это… того…

— Украл? — Яська ухватился за кулончик, чувствуя, как вверх по запястьям вновь скользит живительное тепло.

Мальчишка уставился под ноги. По привычке, засунул руки в карманы и слегка развернулся в сторону.

Шнырь тряхнул головой. С присвистом выдохнул. Прислушался к звону цепи на шее. Заворчал.

— А почему она сама не пришла? — нерешительно спросил мальчишка, искоса поглядывая на Яську.

— Кто, Росинка?

Мальчишка пожал плечами.

— Я не знаю. Она никогда не называла себя по имени. Говорила, что не помнит.

— Наверное, не смогла без кулончика. Она его обронила случайно, — Яська вздохнул. — А часто она тут бывала?

Мальчишка, казалось, не услышал.

— Росинка… Никогда не слышал такого имени.

— Понравилась? — осторожно спросил Яська.

Мальчишка явно засмущался. Тут же отвёл взор.

— Да нет… Она смелая просто очень. Я поначалу думал, что партизанка, а потом… Потом понял, что нет.

— Партизанка? — Яська опешил. — В смысле?

— Чего, «в смысле»? Ты говоришь точно так же, как и она — непонятно.

Яська улыбнулся.

— Естественно. Мы же брат и сестра.

Мальчишка прищурился.

Яська еле заметно улыбнулся — понятно всё с этим!

— Где мы сейчас? — тихо спросил он.

— В лагере. Здесь немцы кругом. Много. Пришли и установили свои порядки. Многих расстреляли, многих увезли… Тех, кто остался — тут заперли, чтобы поиздеваться. Звери.

Яська почувствовал, как по спине прогулялся нездоровый холодок.

Он оказался в своём очередном кошмаре. Только, в отличие ото всех предыдущих, сегодня к нему ничто не приходило. Сегодня он сам пришёл, откликнувшись на чей-то зов. Пришёл, чтобы помочь… только вот пока не знает как.

— У тебя еды нет? Или хотя бы воды?.. — Мальчишка разочарованно оглядел Яську с головы до ног. — У нас тут больных много. Хотя бы для них. Росинка всегда приносила.

Яська покраснел — ничего у него нет, да и откуда? Ведь он не знал, где окажется. А как же Росинка? Она по любому знала! Оттого и приходила сюда снова и снова, пока… пока… Нужно было что-то делать, но Яська, хоть убей, не знал, что. Он понятия не имел, был ли этот мир реальным, или же на его Пути в очередной раз возник призрачный фантом, впитавший в себя события прошлых дней. Фантом, который просто напросто развалится, как только он пожелает вернуться назад. В тот самый момент, когда его сердце собьется с обозначенного ритма и застучит в разнобой с сердцем этого чумазого мальчишки… с гнилым сердцем этого мира.

Яська почувствовал сомнения. Посмотрел на прыгалки, что сжимал в руках. Один из концов коснулся бетонного пола.

Чиркнуло.

Всё тут же закончилось.

Кулончик сначала побледнел, а затем растворился во тьме и вовсе. Мальчишка исчез, а вдоль стен засвистел пронизывающий ветер.

Яська оглянулся.

На улице стемнело — сколько он тут пробыл? — дождь прекратился, а по чёрному небу неслись редкие облака. Сквозь их растрепанные патлы смотрела одинокая звезда… Не та, бордовая, что освещает иной мир. Другая, но такая же безучастная и молчаливая. Ей не было дела до планеты Земля, до населяющих её людей и до их судеб. Случись в эту самую минуту катастрофа, она просто бы лицезрела действительность, как есть, не собираясь принимать в ней никакого участия. Потому что всё, происходящее на планете Земля, — ей чуждо.

Яське показалось, что он слышит смех.

Потом он понял, что это и не смех вовсе, а ещё спустя мгновение, вспомнил последние слова мальчишки:

— В окно видно звезду на горизонте. Она ярко-розовая, пульсирующая, будто живая. Засыпая, я постоянно просил у неё помощи — просто больше не у кого. Солнца на северной стороне и не видно сроду, а на южной нет окон — все заколотили. Северное просто высоко, вот они и посчитали, что не нужно заморачиваться. Даже если кто и вскарабкается на такую верхотуру, потом только шею себе свернёт, пытаясь спуститься. Да и кому карабкаться-то? Все убогие, кого не возьми, — ходят-то с трудом. Вот я и просил эту звезду помочь. И в одну ночь явилась Росинка. Она меня всё же услышала… та Звезда.

Яська вздрогнул. Понял, что больше не слышит резкий звук работающего двигателя, доносившийся всё это время снаружи. Попытался восстановить в голове утраченную реальность. Сразу же поплохело.

«Ведь это же мотоблок Макарыча! Чего он тут забыл?!»

«А того! Ты сам-то про мешки тоже забыл совсем?»

«Какие ещё мешки?..»

«А те самые, в которые была набита разлагающаяся нежить!»

Яська еле устоял на ногах. Покрепче сжал в пальцах прыгалки и остывший кулончик. Двинулся к выходу. Однако тут же снова замер, наступив на огромную тень, что заслонила звёздное небо.

Яська попятился, а Макарыч скинул с плеча заляпанную глиной лопату и медленно шагнул в его сторону.

26.

Яська вскинул руку с кулончиком перед собой, словно в попытке так защитить собственную жизнь. Другую, с прыгалками, отвёл назад. Для порядка зажмурился. Потом одумался и вновь распахнул трепещущие от страха ресницы.

Макарыч замер в метре от него. Со звоном уткнул лезвие лопаты в бетон. Выдохнул ночь. Длинный плащ порхнул на фоне ясного неба, на мгновение заслонив звёзды.

Яська попятился, невольно ёжась от сковавшего грудь ужаса.

— Не подходи! — прошептал он на пороге слышимости, сам не понимая, что такое несёт. — Слышишь, не подходи! А то Шныря натравлю…

Макарыч долго не двигался — такое ощущение, даже не дышал, — затем скинул с плеча что-то тяжёлое и, под протяжное «уууух» свалившегося на пол предмета, проговорил:

— Да будет тебе, Яська. Я тот, кого тебе следует опасаться в последнюю очередь, — Макарыч помолчал, позволяя сбитому с толку Яське осмыслить только что услышанное. — Эти — куда опаснее, — он колупнул носком кирзача поникший мешок.

«Тот самый!!! — отдалось в Яськином сознании похлеще артиллерийской канонады. — Вот ведь влип!»

Яська не мог точно сказать, что он имел в виду под словом «влип». Смысл надуманной фразы витал где-то в темноте, под потолком, отказываясь спускаться вниз. Но, в тоже время, Яська знал, что он подразумевает всё в целом: что уже случилось, что происходит в данный, конкретный, момент и что ещё, вне сомнений, поджидает в скором будущем.

«Хотя куда ещё дальше!»

Макарыч вздохнул. Снова покосился на мешок. Прохрипел прокуренным голосом:

— Я, признаться, и не думал, что всё зайдёт так далеко. Именно с тобой.

— Со мной? — Яська нервно сглотнул.

«Сейчас скажет, что я слишком много знаю и, как в кино, хрясть лопатой!»

Макарыч тряхнул косматой головой.

— Да, с тобой. Общеизвестно, что дети летают в облаках — это ни для кого не секрет. Но вот подчинить себе реальность — доселе удавалось немногим. Если, вообще, удавалось кому бы то ни было, из рождённых на этой стороне.

— Не может быть… — Яська опустил руки. До этого он так и стоял, раскрылившись, точно метатель диска перед решительным броском снаряда. — Росинка сказала, что там множество путников.

— И это самое страшное! — Макарыч сверкнул глазами, отчего Яську снова скрутило, как несмышлёного щенка, что невольно проседает под более крупного противника. — То, что ты наладил связь с ушедшими.

— Росинка не ушла! — воскликнул Яська, подаваясь всем телом вперёд. — Её просто сманили!

— Все мы рано или поздно уйдём. Прочь из этого мира — якобы живых, — в другой, что существует по законам Тьмы. Зараза проникла внутрь каждого из нас, потому что этого кто-то захотел. Так возник Путь, по которому можно бежать прочь.

Яська остолбенел. Его словно обвили приставучие водоросли: обездвижили, после чего медленно потянули на дно.

«Ну же, ныряй! — твердило затуманенное подсознание в такт размеренной качке. — Разве не помнишь, что на сей счёт говорила мама?..»

Яська оглянулся назад, на сгустившуюся за плечами тьму. Мотнул головой, гоня прочь неприятные воспоминания. Те подотстали, но на языке всё равно остался противный запах извёстки.

— Но Росинка сказала, что так можно пропасть, — нерешительно вымолвил Яська, мысленно освобождаясь от тянущих всё глубже пут. — Она сказала, что никто не вернулся… из тех, кто отважился «плыть» до конца.

Макарыч по-стариковски крякнул.

— Конечно. Ведь Они просто ушли по прямой. Они и не думали возвращаться. Иначе бы не стали осознанно рвать спираль.

— Спираль?

— Грань этого мира и сопредельных пространств. То, что ты видел — Путь, который показала тебе сестра, — это не основа бытия, вовсе нет.

— Тогда что же это такое?!

Макарыч снова помолчал.

— Не знаю, поймёшь ли ты меня… — Он выжидательно глянул на напрягшегося Яську. — Хотя как-то иначе уже нельзя. Ты должен знать, что именно свершилось тысячелетия назад с вашим миром. И то, что происходит сейчас. Потому что смысл сосредоточен именно в информации. В её обретении, осознании и хранении. Без информации, Они быстро настигнут тебя. Идём.

Макарыч поудобнее перехватил лопату. Вскинул на плечо грязный мешок. Поманил Яську за собой.

Яська отступил в сторону, стараясь случайно не коснуться страшной поклажи старика. Затем собрал волю в кулак и двинулся вслед за проводником. На языке одновременно вертелось множество вопросов, но задать их было не так-то просто. Сознание вновь оказалось во власти оцепенения. Оцепенения, навеянного предвкушением скорой развязки и чем-то ещё… Чем-то таким, что нужно будет принять, не смотря ни на что.

Какое-то время они двигались по прямой. Потом под ногой возникла первая ступенька. Яська невольно пискнул и ступил на гладкую поверхность. Размеренный скрип металлических перекладин слегка успокоил. Страх больше не казался чем-то непреодолимым; он отсеялся на второй план. Сознанием завладела конкретная цель: познать истину прямо сейчас. Какой бы жуткой та не оказалась.

Подъём закончился так же внезапно, как и начался. Яська занёс ногу над очередной ступенькой… и оступился, громко топнув по деревянному настилу. Конструкция угрожающе затряслась, а Яська поморщился от звенящей боли в стопе. Сердце безудержно колотилось в груди, воздуха не хватало, хоть убей!

Макарыч ничего не сказал. Вновь зазвенел лопатой, засуетился.

Яська замер, стараясь, по возможности, не совершать резких движений. За спиной разверзлась пропасть — не сравнить с той, из которой выпрыгивал молох, — но всё равно пропасть, на дне которой можно запросто сгинуть! Что царило в остальных направлениях, Яська и вовсе не знал.

Чиркнула спичка.

Яська невольно дёрнулся назад, кое-как устоял на месте и опасливо оглянулся. Вниз уходила винтовая лесенка с металлическими перилами вдоль стены.

Пламя тут же померкла, отчего Яська ослеп окончательно. Однако вскоре окружающее пространство наполнилось тусклым светом, что колыхался из стороны в сторону, как пламя свечи на ветру. Сделалось немного спокойнее, и Яська понял, что лестница поднимается с внутренней стороны башни, по спирали вдоль вогнутой стены.

«Странно, а мальчишка говорил, что до северного окна не добраться. Наверное, оно чуть в стороне. Или лестницу построили значительно позже. Обидно».

Яська отвернулся от бездны. Оглядел окружающее пространство. В большей степени, помещение походило на каморку Папы Карло из книжки про Буратино. Обнесённый перилами периметр, подвешенный на массивных цепях, под самым основанием сферической крыши. Полное отсутствие какой бы то ни было мебели. Хотя нет. Мебель была, но странная. У противоположной стены застыли под прямым углом друг к другу два огромных зеркала, почему-то занавешенные полупрозрачными простынями. Яська разинул рот и указал пальчиком на странную конструкцию.

Макарыч спиной уловил жест. Отмахнулся, пряча лопату под ворохом прелой соломы у самого края подвеса:

— Так должно быть всегда. Люди — слепы, а оттого утратили истину. Потому в их жизнь всё чаще и нисходит зло.

Яська поёжился, припоминая сколько времени проводит у зеркала мама, любуясь своим отражением, особенно перед тем, как выйти на улицу.

— Нисходит?

— Именно.

— Я думал, что нисходит свет…

— Света больше нет. Точнее его и не было, — Макарыч бухнул мешок посреди площадки, отчего та еле заметно закачалась, сел на него, не обращая внимания на то, что огонёк спички перекинулся на палец.

Свет дрогнул и погас.

Макарыч сипло вздохнул.

— Ты извини меня, Яська… просто так уж я привык, без света. Потому что постоянно один. Да и свет, как я уже говорил, мало что значит. Именно здесь.

Яська вспомнил про кулончик.

— Я могу попробовать…

— Что ж, попробуй, — согласил Макарыч, будто вновь улавливая мысль испуганного мальчишки.

Яська сжал кулончик в ладони, постарался как можно тщательнее представить образ улыбающейся Росинки… Тщетно. На голову словно накинули тёмное покрывало, сквозь которое было невозможно разглядеть хоть что-нибудь.

— Не выходит… — виновато выдохнул Яська, ощупывая грани кулончика дрожащими пальцами. — Наверное, она сейчас занята или не слышит, потому что далеко… — Он машинально шмыгнул носом.

— Будет тебе, — прохрипел Макарыч из своего угла. — Это всё из-за меня. Из-за «экрана».

— Из-за зеркал? А вы именно через них попадаете во сны?

Макарыч долго молчал.

— Видишь ли, Яська, то, что мы видим во сне, только на первый взгляд может показаться мечтами, воспоминаниями или отголосками прошлого. На деле же это и впрямь Путь. Путь — за грань. Даже не знаю, как и объяснить точнее, чтобы ты меня правильно понял. На заре эпох существовала некая раса — скорее всего, необычайно воинственная и индустриально развитая, — которая пожелала проникнуть за грань. У неё получилось порвать спираль, но в результате этого, в известный тебе мир, проникла Тьма.

— Тьма???

— Точнее зло, бездна, мрак. Оно стало селиться в груди, постепенно охлаждая человеческие сердца. Так наступил конец, и мир рухнул.

— Но как же?.. Ведь мы по-прежнему живы. Я не понимаю…

— Присядь.

Яська почувствовал, как какая-то неведомая сила утягивает его вглубь подвеса. И так до тех пор, пока под ногами не захрустела солома. Яська опустился на корточки, потом сел, поудобнее расставив ноги.

А Макарыч, тем временем, продолжал свою речь:

— Они каким-то образом изменили структуру генома — системы, отвечающей за наследственность, — так что человеческий организм получил возможность принимать что-то извне.

— Но зачем это было нужно?

— Я не знаю. Возможно, Они сами хотели стать частью человека, — но всё с самого начала пошло не так. Неизвестная сущность вырвалась наружу, чиня повсюду хаос. Скорее всего, эта самая сущность ждала подходящего момента — когда треснет грань, — чтобы прорваться наружу, то есть, в этот мир. В мир чувств. Это явилось началом конца.

— А зачем становиться частью человека?

— Потому что только человек обладает эмоциями.

— Эмоциями?

— И чувствами. По своему опыту, я знаю, что невозможно достичь эволюции, отвлекаясь на что-то насущное. Невозможно достичь звёзд. Невозможно овладеть мечтой. Любовь, быт, поиски взаимопонимания — всё это отдаляет от истины, хотя и привносит в мир кое-что ещё. Чувства, эмоции, обретение себя самого, как личности, — именно этим ценен человек. Он не имеет подобия в мыслимой части Вселенной. Он исключительное творение и именно потому, так ценен. Те, кто вас создал, преследовали одну единственную цель: иметь возможность хотя бы изредка касаться эмоций и чувств, потому что сами были лишены их. Либо отреклись осознанно, чтобы достичь нового уровня.

— И почему же они ушли?

— Они испугались проказы, что вырвалась из заточения. Я не знаю, как именно это происходит. Никто не знает. Потому всё так. По достижении человеческим организмом половозрелого возраста, в его груди поселяется Тьма. Как, откуда, почему — неизвестно. Но твари приходят и создают взрослый организм в угоду себе — с ложью, предательством и насилием. Они переделывают человеческую эмоциональную палитру на свой лад. В этом минус гомо сапиенс, как вида. Вы очень плохо противостоите. Точнее не противостоите вообще, а лишь приспосабливаетесь. Ваши сердца открыты навстречу всему, не в силах определить истинное зло! А это плохо. Очень плохо. Как плохи и открытые зеркала. Возможно, именно через них и приходят твари.

— В мешке — они?

Макарыч вздохнул.

— Они. Миллиарды лун назад меня и других добровольцев высадили на планете Земля, для того, чтобы противостоять проказе. Мой вид не может бежать, как бежали создавшие вас, потому что не в состоянии «плыть» так далеко. В наших сердцах живёт страх. Страх неведения — в этом мы чем-то схожи с вами. Поэтому, мы лишь делаем всё возможное, чтобы отсрочить приход Тьмы.

— Откуда вы?

— Издалека. Долететь невозможно, можно лишь «плыть». Мой дом за гранью, но грань эта слаба. Она может треснуть в любую секунду, а в этом случае, Тьма проникнет и туда. Прости, Яська, ещё раз, но мы вами просто пользуемся. Пользуемся, как лабораторными крысами. Но и хотим спасти. Просто пока не получается. Червь зарылся глубоко — не получается его выковырнуть. Но мы стараемся, поверь мне!

— И что же вы делаете?

— Мне всё чаще кажется, что ничего. Мы в силах извлекать их из тел умерших людей, иначе те бы шатались по земле и после смертного часа. Так уже случалось однажды, правда, всё удалось быстро «замять» — спасибо церкви, что придумала вам религию. Мы не могли понять одного: каким образом зло попадает внутрь человеческого организма. Потому и были отобраны добровольцы для этой миссии. Поначалу всё складывалось успешно, хотя… Люди продолжали множиться, а с ними множилась и Тьма. Однако потом случилось и вовсе невероятное. Словно сработал часовой механизм, оставленный бежавшими, и этот мир закрылся. Это похоже на карантин, или на нейтронную бомбу замедленного действия — не знаю точно, — Макарыч горестно вздохнул. — Ни что не может покинуть этот мир, как и попасть внутрь него извне! Печати не позволяют нарушить идиллию этого мира, а зло не в состоянии распространяться дальше. Но, в этом случае, получается, что Тьма нарождается именно тут, в вашем мире. Непонятно, как всё это действует, и кто именно за всем этим стоит. Однако сути дела это не меняет.

— Получается, мы в клетке?

— Я бы не назвал это именно так. Скорее мы заключены в газовой сфере, внутри которой действует сила, сродни вашей Теории относительности. По сути, это одно и то же, так как сходны процессы, ими порождаемые. Это мир чёрствой логики и неоспоримых фактов. Он далёк от идеала, но как-то иначе, просто нельзя. Достаточно хотя бы малость изменить одну из множества констант, как известный тебе мир рухнет. На смену вашим идеалам явятся истинные услужники Тьмы. Так наступит Хаос, и конец всего живого. Пока же мир жив, не смотря на всё то, что пытается порваться в него. Этот мир защищён от посягательств извне, потому что, согласно ему, нельзя ни «плыть», ни лететь быстрее света. Однако… Однако стали появляться такие, как ты, Яська. «Искорки», способные заглянуть за горизонт просто так: без снаряжения, оборудования и гравитационного режима. Вы словно крик Планеты, ростки, коим дано покинуть этот угасающий мир, не смотря ни на что! И, судя по всему, вы остаётесь «чисты» даже после того, как заканчивается ваше детство. Некоторые. Хотя, как знать… Но есть и другие. Глупцы, что день изо дня корпят над сознанием и материей в своих лабораториях. Ими движет одна единственная цель: во что бы то ни стало обойти устоявшиеся законы! Это скорее безумцы, потому что они даже представить себе не могут, что придёт, случись им сломать одну из «печатей». По сути, человечество и есть зло — потому вас и закрыли ото всех остальных. Вы побочный продукт, результат неудавшегося эксперимента… а я же… Я заперт вместе с вами, как и многие другие мои соплеменники, рискнувшие броситься на помощь иному миру.

Яська долго молчал. Потом сказал странную вещь:

— Простите. Вам, наверное, очень хочется домой.

Макарыч рассмеялся в темноте.

— Домой? Хм… Мой дом — Земля. И к этому трудно придраться. Уж поверь мне.

— А сколько вы уже здесь?

— Долго. Очень долго.

— Вы — бессмертный?

Макарыч снова рассмеялся. Потом закашлялся, но всё же сказал:

— Нет ничего вечного, как недостижимо бессмертие. Мы — в круге. Мир замкнулся на себя, и всё чуждое просто повисло в пространстве, как воздушные шарики. Человечество живёт день изо дня: рождается, взрослеет, получает знания, старится, умирает… А мы же просто висим над вашими головами энергетическими сгустками — шаровыми молниями, разрядами, неопознанными объектами… или субъектами. Барьер не пропускает нас, а если и выпустит, то седовласыми старцами, а может, и вовсе бесплотными духами.

Яська кивнул, точно всё понял. Спросил, гоня прочь странные мысли:

— Но ведь тогда получается, что в нашей жизни нет смысла.

— Смысл есть во всём. Его нет только там, за гранью, откуда лезут твари. И не важно, что жизнь этому миру даровала Тьма. Ведь у вас есть такие понятия, как «отец» или «мать». Верно?

Яська кивнул.

— Так вот, не тот истинный отец или мать, кто только породил. Нет. Настоящие родители, это те, кто взрастили, вскормили и наставили на путь истинный. Так и никак иначе. Поэтому Тьма может претендовать на что угодно — даже на роль прародителя, — а истинный смысл всё равно будет превыше всего. К тому же теперь у человечества — да и у нас всех — появилась надежда! «Искр», подобных тебе, Яська, всё больше, а это говорит о том, что наконец-то грядут перемены.

Яська почувствовал зашедшееся в груди сердце. Он сбивчиво пролепетал, страшась сменить неудобную позу:

— Но я даже понятия не имею, как быть дальше… Особенно, после того, что вы только что сказали, — он дотронулся до груди, до ямочки чуть выше пупка. — Они тут?

Макарыч поднялся со своего мешка. Подошёл, скрипя настилом. Присел рядом с задыхающимся Яськой.

— Успокойся. Внутри тебя ничего нет. Да, думаю, и не будет.

— Вы не уверены.

— Уверен. Они могут тебя только запугивать. Ну же, посуди сам, чем задастся противник, который заведомо слабее тебя? Только подумай, прежде чем отвечать.

Яська задумался. Перед взором непроизвольно всплыли испуганные лица Ищенко и Гуни, застрявший в дверях Чича с глазами крупнее пятирублёвых монет. Задумчивый Схрон, потирающий вздрагивающий подбородок…

«Ну да, вот оно! Страх. А что делать, когда тебе страшно? Пытаться запугивать в ответ — самое то!»

Яська кивнул. Осторожно добавил:

— Но ведь так не может продолжаться бесконечность?

— Верно. Потому и нужно противостоять. Как только ты примешь этот мир таким, какой он есть, — всё прекратится. Но сможешь ли ты сам принять мрак, как есть? Либо не примешь, задавшись целью, разобраться во всём происходящем. Вопрос.

— И как же найти правильный ответ?

— Прислушайся к сердцу. И как только ты услышишь его ритм, дальше можно уже не сомневаться.

— Я слышу, — шёпотом признался Яська, вновь и вновь прислушиваясь к размеренным толчкам в груди. — Уже давно. Это значит, что Тьма не придёт?

Макарыч снова вздохнул.

— Это значит, что ты всегда найдёшь обратный путь, куда бы Тьма ни заманила тебя. Прислушайся к пульсу, и ты всё сразу поймёшь. В этом мире — такой он один, а это значит, что ты слышишь не что иное, как позывной далёкого маяка. Это радиопередатчик, настроенный на определённую волну. На волну твоего созвездия, твоего дома. Именно так путники возвращаются обратно, когда низги не видно, или отсутствуют иные ориентиры. Главное, уловить этот ритм в нужную минуту, чтобы не «проплыть» мимо. Иначе можно пропасть. Пропасть, как пропали мы… Как пропал я.

Яська поёжился.

— Росинка говорила об этом.

— Твоя не рождённая сестра?

— Ага. Вот… — И Яська протянул прыгалки. — Она учила скакать через них и читать вслух считалочку! Любую, главное не сбиваясь. И тогда легко «выплыть».

— И то верно… — Макарыч снова крякнул. — Лихо вы, дети, переиначиваете всё на свой лад. А вот от этого, нужно избавиться.

Яська почувствовал на своём запястье сухую ладонь Макарыча с широкими пальцами, покрытыми твёрдыми мозолями.

— Как это — избавиться? — не понял он, машинально отстраняясь прочь.

Площадка гнусаво скрипнула, и Яська замер, словно мышонок перед взведённой мышеловкой.

— Это принадлежит ушедшему, а значит, ему не место в этом мире.

— Но вы же сами говорили, что мертво всё — и там и тут! Просто вопрос во времени.

— Да, говорил, но имел в виду нечто иное.

— Тогда что же?! — воскликнул Яська и тут же притих, прислушиваясь, как его вопль отражается от невидимой крыши, стекает по полукруглым стенам и скачет вниз по металлической лесенке, растворяясь в вечности тьмы.

— Я имел в виду разнополярность миров. Возьми хотя бы Солнце. Оно согревает нас день изо дня, дарует пищу, оберегает жизнь. Оно принадлежит этому миру или же, наоборот, этот мир принадлежит Солнцу. Ведь ещё издревле люди поклонялись светилу, считая то истинным творцом. И в какой-то степени они были правы. По-своему. Пока со звёзд не спустились иноверцы. Тогда всё поменялось, но я, кажется, отвлёкся. А теперь, Яська, попытайся хотя бы на миг представить форму жизни, для которой наше Солнце не может принести ничего, кроме боли, страданий и смерти!

Яська вздрогнул, припоминая Росинкины слова, сказанные на Мосту, под покровом багряных туч, что укрывали чужое светило.

— Но почему так?!

— Таково мироздание. Даже сами звёзды за время своей долгой жизни испытывают трансформации и преобразования. Определённые циклы, во время которых изменяются их физические и химические характеристики: размеры, светимости, состав. При этом жизнь под этими звёздами так же меняется. Это факт и где, как ни в вашем логичном мире, принять его? Или, возьмём, атомы, которые мельче даже самой мельчайшей песчинки. Они тоже переходят с уровня на уровень, из расчёта скорости, валентности или взаимодействия. Ты спросишь, к чему всё это… А к тому, что и человек никоим образом не отличается от остальной материи, потому что и сам он состоит из той же самой материи. Взрыв сверхновой, радиоактивный распад, рождение человека — точнее просто живого организма, наделённого сознанием и душой, — всё это взаимосвязано и подчиняется одним и тем же прописанным века назад истинам. Именно поэтому живому организму свойственна изменчивость, а соответственно, и смена условий обитания.

— Но кто же всё это написал? — выдохнул Яська.

Макарыч помолчал.

— Боюсь, этого не знает никто в этой части Вселенной. Лишь только Те, что создали ваш вид. Но Они ушли. И, скорее всего, навсегда.

Яська покрепче сжал кулончик. На секунду ему даже показалось, что внутри миниатюрного сердечка снова вспыхнула жизнь! Но это была лишь надежда — желание вновь соприкоснуться с обретённой и тут же потерянной сестрёнкой оказалось настолько велико, что, само того не желая, породило притворный фантом.

Яська вздохнул.

— Я предлагал Росинке остаться, но она не согласилась. Сказала то же самое: что наше Солнце не примет её.

— Она всё верно сказала. Каждой сущности отведено своё место. И лучше не двигать фигуры, когда не особо представляешь, чем это может обернуться в будущем.

Яська кивнул.

— Хорошо, только можно я сам его отдам?

Макарыч не полез с расспросами, просто кивнул в знак согласия.

— Прости, Яська, но мне нужно избавиться от этого выводка. Пока они «спят», но чем чёрт не шутит, — ведь вы выражаетесь и так. Да и сами «просыпаетесь», время от времени.

Яська кивнул. Он хотел было напроситься, хоть глазочком посмотреть на «избавление», но вовремя одумался, догадавшись, что совсем не хочет этого. Смысл всего происходящего заслонил любопытство чугунной стеной забвения, оставив лишь понимание того, что как раньше уже и без того не будет. Сны и впрямь оказались реальностью. Страшной, пугающей, пытающейся затянуть с головой! Однако реальность эта не казалась незыблемой — над ней вновь что-то царило, нависало или просто расправляло крылья. Крупица познаний растворилась, будто щепотка соли в воде, водворив на горизонте сознания очередные вопросы.

— Что мне теперь делать? — спросил Яська, пытаясь взором отыскать в темноте силуэт Макарыча.

— Постарайся всё забыть. Всё то, что я сейчас тебе рассказал.

— Забыть?! — Яська невольно вскочил на затёкшие ноги. Зашатался, но всё же устоял.

— Да, забыть, — медленно повторил Макарыч, развязывая мешок. — Мы ещё не готовы. Вас слишком мало.

— Нас?

— «Искр». Вас легко задуть, и Тьма этим пользуется. Поэтому, нужно ждать. А лучше, «уснуть». Хотя… Ещё можно бежать. Я много думал на счёт этого. И порой мне казалось, что это единственно верное решение.

— Верное? Да это похоже на предательство! А как же все остальные, кто не может «плыть»?

— Яська, если взять их всех с собой — хотя я даже не представляю, каким образом это можно устроить, — сути дела этим не изменить. Земля заражена, а дать ответ на вопрос, чем именно, — и лечится ли это — боюсь, некому. Если только не попытаться Их догнать.

— Кого догнать? — не понял Яська.

— Тех, кто всё это затеял. Возможно, Они смогут пролить свет на тот мрак, что воцарился после Их ухода или явился следствием. Нужно просто разогнаться.

Яська спросил глупость:

— А вы знали Павлика?

Зеркала дрогнули, источив ароматы пыльных простыней. Окружающее пространство задребезжало. Закачалось.

Снова пахло сырой извёсткой, а в сознании звучало:

— Знал. У него тоже была «искорка». В душе. Её звали Светланой. Она погибла, даровав «слепому» человечеству избавление.

27.

Яська сидел на сырой ступеньке и прислушивался к тишине. В груди росла пустота, словно он за раз лишился и части души, и смысла существования. Хотя так, скорее всего, и было. Часто случается, что длительное время живёшь под гнётом реальности, страшась не только будущего, но и себя самого — понимаешь, что что-то не так, однако всё рано не можешь на это никак повлиять. В душе селится самое настоящее отчаяние, которое связывает по рукам и ногам, не позволяя сделать выверенный шаг. А потом, бац! Случается что-то поистине необъяснимое, и ты плывёшь кверху брюхом, подобно мёртвой рыбе, смиренно приняв кару небес. Уже не страшно — мыслей попросту нет, — сознание занимает лишь восприятие себя самого, как великой ошибки. Если так можно выразиться. В груди по-прежнему что-то бьётся, но это уже не жизнь. Пульсация не наполняет тело теплом, напротив, выкачивает его умопомрачительными дозами в никуда! А может куда-то за предел, ведь ради чего-то это всё затевалось. Не может же просто так. Хотя… Как знать?

«Они ведь — издалека. Почём мне знать, что творится в Их головах? Да и есть ли эти головы?.. По любому, особенно после того, как Они попадают внутрь».

В желудке заурчало, и Яська вздрогнул, оторвавшись от своих недетских мыслей.

Он остался абсолютно один. Макарыч растворился за гранью зеркал, вместе со своей жуткой поклажей. Осталась лишь розовая пелена и запах серы, словно совсем рядом бабахнула новогодняя хлопушка. Однако взрыва, как такового, конечно же, не было — всё случилось в пронизывающей тишине, нарушаемой лишь возбуждённым дыханием самого Яськи. В тот самый момент, любопытство било через край. Хотелось ступить за горизонт вместе с Макарычем, но одновременно, было и страшно: а что там, в холодной неизвестности зеркальных пространств? Какие диковинные создания там обжились? Жуткие — подобно молоху, — что выпрыгивают из морской пучины и способны преодолевать свет, или кроткие и манерные, как в фильмах Спилберга?.. Бармаглот-экспериментатор или безобидный Шляпник?.. Ангелы ли бесы?

«Ведь жизнь есть везде, даже там, где, по общепринятому мнению, её просто не может быть».

Яська тогда поёжился и принялся топтаться на месте, силясь удержаться от необдуманного шага. Идти вслед за Макарычем было нельзя. Пока нельзя, потому что и впрямь рано. Да и кулончик…

«Нужно его поскорее вернуть законной владелице! Кто знает, где именно оказалась Росинка… Может быть, ей угрожает смертельная опасность, даже не смотря на то, что она уже того… Всё равно нужно спешить, а то станет слишком поздно, — так, кажется, говорят в кино, подразумевая значимость предстоящих событий!»

Яська закинулся данностью и просто отвернулся от волнующегося внутри зеркал «молока». Затем заставил непослушные ноги двигаться в противоположном направлении: спустился, на ощупь, по винтовой лесенке и плюхнулся на последнюю ступеньку. Так и сидел, размышляя о том, как быть дальше. Точнее просто ждал, пытаясь настроить сердце на нужный ритм. Однако то не желало подчиняться, колотясь будто припадочное! Ещё бы, после всего случившегося.

Тогда Яська поднялся, размял скованное ледяным оцепенением тело, размотал прыгалки и принялся скакать на одной ноге, силясь не угодить в какую-нибудь трещину.

«Раз, два, три, четыре, кто у нас живёт в квартире…»

Из ниоткуда возникла стена… Яська уткнулся в неё носом и тут же сбился. В лицо, такое ощущение, кинули мамину подушечку с иголками! Глаза наполнились влагой. Яська плюнул на всё и направился прочь, позабыв про отброшенные прыгалки.

В темноте, под ногами, что-то звякнуло. Яська замер. Обернулся. Буквально в метре от него зажглись давешние угольки.

Яська присел, протянул руку, сказал шёпотом:

— Шнырь. Ведь это ты. Ну же, иди ко мне, бродяга. Эка тебя занесло…

Шнырь заскулил, однако подойти вплотную всё же не решился — замер чуть поодаль оперативного пространства Яськиной руки. Повёл рваным ухом.

Яська не спешил.

— Это Они с тобой сделали?

Пёс заворчал, загремел цепью, словно демонстрируя свой гнев.

Яська лишь кивнул. Затем подался чуть вперёд. Прикоснулся дрожащими пальцами к холодному носу пса.

Сердце в груди вышло на иной уровень. По венам заструился адреналин. Сделалось заметно светлее. Шнырь снова заскулил, но Яська его больше не слышал. Не слышал по той простой причине, что еле различимый звук погряз во всеобщем гомоне отчаяния.

Яська разинул рот, да так и сел в лужу, не понимая, что с ним в очередной раз приключилось.

Лестница пропала, как пропал подвес с зеркалами Макарыча. Зато появились наспех сколоченные скамьи, расставленные возле округлых стен. На них, кое-где, чернела гнилая солома. В отдельных местах ютилась убогая посуда — не то плошки, не то обрезки от консервных банок — сразу и не разберёшь. Земляной пол укрывали деревянные настилы, но лишь частично, так и норовя завести в очередное смрадное болото. Кирпичные стены пестрели нацистской свастикой. В некоторых местах её пытались стереть, но тщетно — известняк довольно прочно въелся в рыжую «губку», не желая отставать просто так. У самого входа, заслонённого массивной дверью с окошечком на уровне груди взрослого, под неимоверным углом раскорячился трёногий стол. Было непонятно, каким образом разместившие его здесь соблюли все законы перспективы. Но им это, вне сомнений, удалось, а сам стол застыл в вечном падении… На его перекошенной поверхности, волновалась чадящая свечка. Она тоже пренебрегала всеми известными Яське законами физики — просто была под всё тем же неестественным углом, что и стол. Её мало, заботило собственное положение. Именно здесь и сейчас всё было, как есть.

Яська клацнул зубами, возвращая отвисшую челюсть на место, и только сейчас заметил среди всего этого унылого скопления людей. Поначалу данность шокировала, но постепенно всё встало на свои места, хотя Яська и не мог проглотить подкравшийся к горлу комок тошноты. Вновь выступили слёзы — на сей раз не от боли, а от неимоверного напряжения. Однако от этого было немногим легче.

Тусклый свет раскачивался из стороны в сторону. Тени ползали по потолку и стенам, изредка соскальзывая на пол. Яське почему-то представилась стайка ночных мотыльков: они точно так же неспешно вьются в сгустке света от одинокого уличного фонаря — вправо-влево, вверх-вниз, — а потом касаются крылышками раскаленного добела стекла и начинают медленно падать вниз… Как листья, сорвавшиеся с умершей ветки, или поднятый в небо мусор, что возвращается в родную стихию, к земле, которая породила на свет, а теперь должна забрать обратно на веки. Но всё равно это танец жизни, не смотря ни на что!

Лица людей были неимоверно серьёзны и сосредоточенны — Яська назвал это выражение: ожиданием неизвестности. Когда знаешь, что тебя ждёт в ближайшем будущем — лица совершенно иные. Его самого словно не замечали — смотрели на свет свечи, перебрасываясь будничными фразами. Яська прислушался, но ничего не понял — слишком тихо, да и не касаемо его самого. Тогда Яська принялся смотреть во все глаза.

Серые лица с узкими полосками губ, немытыми волосами и потухшими взорами. Отрепье вместо одежды. На ногах и вовсе ничего нет — только приставшая к пяткам цементная крошка. Люди были словно на подбор, и совсем скоро Яська понял, отчего всё именно так: Тьма пометила их, пройдя сквозь сознание каждого из обречённых на томительное ожидание. Она «трансформировала» людей на свой лад, чтобы было легче забрать в иной мир, под чужое солнце, которое в скором времени должно стать родным.

Заплакал ребёнок.

Яська вздрогнул. Окружающее пространство продолжало «грузиться»… Буквально напротив Яськи возникла мама, кормящая грудничка. Чуть в стороне — чумазая девочка с торчащими в разные стороны косичками. Ещё дальше — веснушчатый паренёк, которого в Яськиной действительности непременно прозвали бы «рыжим-рыжим, конопатым!» Яська мысленно обозвал его Огоньком. Огонёк не растерялся: отвлёкся от засевшей в пятке занозы и показал Яське синий язык — наверняка что-нибудь слопал, пока взрослые не видят!

Яська улыбнулся, но Огонёк смотрел уже в другую сторону, на высокую девочку в коротком платьице — по всему, просто выросла, а новое взять негде. Длинная коса раскачивалась на уровне талии. Волосы ниспадали стремительными потоками серебра, не смотря на простиравшуюся во всех направлениях грязь! К ним хотелось просто прикоснуться. Девочка скребла опасной бритвой красный кирпич. На пол, к её босым ступням, сыпалась рыжая крошка — словно поземка, запущенная вдоль промёрзшей земли, знамением перемен. Перемен, которых будет не так-то просто нагнать.

От стены отвалился крупный кусок, и злобный фашистский крест тут же превратился в раненного паука на трёх лапах. Он попытался скрыться в одной из щелей, но проворная рука длинноволосой девочки настигла его в два счёта.

«Бац, и нету таракана!»

Яська невольно улыбнулся. Не услышал замерших позади себя шагов.

— Ну, чего расселся, горе ты моё луковое?

Яська резко обернулся.

Над ним склонилась сутулая женщина в дутом платье.

«Кажется, ещё дореволюционное… Хотя все тут, не пойми в чём!»

Женщина попыталась улыбнуться, но ничего не вышло. Кожа на её обветренных губах потрескалась, превратив улыбку в болезненный оскал. Выступила тёмная кровь.

Яське сделалось не по себе, и он поспешил отвернуться.

— Вставай же, — вновь прозвучало из-за спины, — не то простынешь и…

Женщина осеклась, а Яська впервые за вечер ощутил лопатками истинный холод. Это был пронизывающий до костей вихрь. Он и впрямь, прошёл сквозь тело, в попытке подчинить своей воле! Понял, что что-то не так и тут же вернулся ответным ураганом, задув пламя свечи. Воцарился абсолютный мрак, а с ним и тишина, — молчал даже грудничок. Затем прозвучал сухой женский голос:

— Ярослав, опять ты за своё. Оставь кладку в покое, а то придут Они и накажут!

Какое-то время никто не отвечал. Потом послышался виноватый вздох с присвистом — как любил делать сам Яська — и, наконец, родились ответные слова:

— Я Жижика хотел выпустить, а то он совсем есть перестал. А ещё хвост отвалился…

— Какого ещё Жижика? — донеслось от стены, где находилась девочка с косой.

— Тритона он поймал. А у того прошлой ночью хвост отпал! — Это, скорее всего, Огонёк. — То ли ящерицей, то ли лягушкой оказался!

— Сам ты лягушка! — фыркнул Ярослав. — Лягушки квакают, а этот молчал всё время.

— Значит точно ящерица! — заключил Огонёк.

— Замолкните, а! — приказала девочка с косой, и тут же добавила назидательным тоном: — Лучше делом займитесь, а то только носитесь дни напролёт, как незнамо кто! И кто из вас после всего этого вырастет?..

На Яську снова накинулся сквозняк: умело пролез за шиворот, растёкся по телу, принялся грызть рёбра. Однако недолго. Вновь вспыхнул свет — кто-то зажег свечу. Яська не стал оборачиваться, глянул туда, где, как ему казалось, должен был находиться маленький Ярослав. Тот был там, у стены, с заложенной кирпичом отдушиной.

— Чего, убёгло чудо-юдо твоё? — Огонёк болтал ногами, сидя на столе, и показывал язык девочке с косой.

— Обормот! — отозвалась та. — Хватит ногами дрыгать, навернёшься как прошлый раз! Думаешь, приятно было на твой синий зад смотреть?

Огонёк тут же потускнел, видать проняли за живое.

Ярослав, ничего не понимая, смотрел на Яську.

— Ты?..

— Ты? — ответил вопросом на вопрос Яська.

Какое-то время они просто смотрели друг на друга, не веря в происходящее. Слов попросту не было. Потом Ярослав прошептал:

— А чего ты пропал-то тогда?

Яська глупо пожал плечами. Потом уверенно сказал:

— Засомневался, что всё взаправду. Вот и пропал.

Ярослав понимающе кивнул.

— Мне и самому, порой, так кажется. Просто диву даёшься, насколько люди могут быть злыми и жестокими!

— Они уже не люди, — прошептал Яська, поднимаясь из вонючей жижи. — Люди себя так не ведут.

Ярослав молча закусил нижнюю губу. Машинально помог Яське отряхнуться от приставучей грязи.

Откуда не возьмись, прискакала девочка с косичками. Тыкнула пальцем сначала в Яську, потом в Ярослава.

— Чумазики, чумазики! Ммм… — Мелькнул остренький язычок.

Ярослав показал кулак: мол, брякни ещё чего-нибудь из своего репертуара — непременно схлопочешь!

Девочка тут же умчалась — как ветерок: раз и нету!

Яська непроизвольно улыбнулся.

— Как её зовут?

Ярослав повёл плечом, словно о чём-то задумавшись.

— Оксана… Ксанка… Тоже, наградил бог сестрой!

— Она твоя сестрёнка? — не поверил Яська.

— Ну да. А чего, не похожа?

Яська снова улыбнулся.

— Вот, смотри… — обиженно прогнусавил Ярослав, протягивая Яське левую кисть с растопыренными пальцами. — Видишь родинку между пальцами? Так вот, у Ксанки тоже такая есть, только на правой руке. Можешь проверить. А ещё у нас волосы от темени по спирали в разные стороны растут — у Ксанки по часовой стрелке, а у меня — против! И чувствуем мы одно и то же, тока по-разному — ведь она девчонка! А всё: потому что вместе родились. В один день, в смысле. Вот.

Яська почувствовал неприятный зуд во всём теле.

— Соседи всё шутили: мол, должен был один ребёнок быть, а вышло два. Как будто, в самый последний момент, кто-то взял, да и передумал.

— Но почему?

— Что почему?

Яська развёл руками.

— Почему передумал, и кто?

Ярослав недовольно засопел.

— Говорю же, кто-то. Почём мне знать, как дети рождаются? А может, ты знаешь?..

Яська хоть и догадывался, но разевать рот всё же не рискнул — ещё за невежу, какого, сойдёт. Ярослав, вон, в карман за словом не лезет.

— То-то и оно. А почему… Может, чтобы веселее жилось! Одному скучно будет, когда повзрослеешь: родители — на работе, бабушка «скрипеть» только может, соседям — и вовсе нет до тебя дела. Так и со скуки помереть можно! А когда есть сестрёнка, это всё меняет!

«Да уж… — подумал Яська, представляя царящий во всех направлениях бедлам. — Тут, если кому и весело, так это родителям!»

В слух он сказал:

— Наверное, ты в чём-то прав. Хотя, мне кажется, что тут всё немного иначе обстоит.

— И как же?

Яська замялся. Он не заметил, когда именно это пришло. Наверное, надуло в голову недавним сквозняком.

— Не знаю, как точнее объяснить… Возможно, если родится один-единственный ребёнок, то он окажется невероятно сильным. Настолько, что сумеет бросить вызов.

— Кому? Этим что ли?.. — И Ярослав мотнул головой в сторону закрытой двери.

— Да нет же! Ты дослушай сперва.

Ярослав надулся, будто грелка с кипятком, но так ничего и не возразил.

Яська собрался с духом и выпалил:

— Твои фашисты вовсе не от рождения такие. Ими просто что-то движет. Вот здесь, ниже сердца, где ямочка. Чуешь?

Ярослав медленно ощупал собственную грудь. Кивнул:

— Чую. И что?

— Так вот, зло селится именно тут.

— Какое ещё зло?

— Инопланетное. Они каким-то образом пробираются в наши тела и подчиняют себе волю. Точнее душу. Именно так на свет и появляются звери, внутри которых не осталось ничего человеческого!

Ярослав дёрнулся всем телом.

— Бред какой-то. У нас тут всё намного проще, — он осёкся, испуганно глянул на напрягшегося Яську. — Так причём тут брат и сестра?

— Да необязательно, брат и сестра! Брат и брат или две девочки — суть дела не в этом! Основной смысл заключён в двойняшках! Понимаешь? Они вместе появляются на свет, растут рука об руку, взаимозаменяют друг друга. Это ведь всё равно, что один человек с собственным «я» и подсознанием. Разве с тобой так никогда не было: уже решил поступить так, а кто-то незримый советует совершенно иное, или хотя бы просто повременить! И очень часто, он оказывается прав!

Ярослав глянул на Яську, как на психа.

— Нет, со мной так никогда не было. Я знаю, чего хочу и не за что не поступлю иначе, если на все сто уверен в своей правоте. Прости, но мне кажется, ты что-то путаешь.

— Ну конечно… — разочарованно выдохнул Яська. — Ведь твоя сестрёнка живая.

— А Росинка разве не живая? — резко спросил Ярослав.

Яська вздрогнул, тут же собрался с мыслями.

— Живая. Просто нас разделили… Ещё в детстве. Она теперь по другую сторону или грань. Ты прав, я уже и сам не понимаю, чего такое несу.

Ярослав по-дружески положил правую руку на плечо Яське. Потормошил: мол, ну же, не раскисай! Чего девчонки подумают?

Яська вдохнул полной грудью и тут же выдохнул. Перед глазами плясали жирные кляксы. Немного повело.

— У вас родители поврозь, да? — тихо спросил Ярослав, чтобы никто не подслушал. Он даже огляделся по сторонам, выискивая взором непутёвого Огонька. Тот лазил под лавками в противоположной части помещения — наружу торчали только его заморатые пятки.

Яська на миг потерял дар речи. Потом просто кивнул — а чего ещё делать? Не начинать же с нуля рассказ про тёмное и светлое.

Ярослав снова завертел головой. На сей раз, он приглядывался не только к Огоньку, но и ко всем остальным, — видимо что-то затеял или хотел спросить.

Яська вдохнул поглубже, понимая, что сейчас последует что-то в лоб.

«Лишь бы не кулак… А то, как звезданёт, чтобы не умничал!»

Ярослав серьёзно спросил:

— А это больно?

— Что больно? — не понял Яська.

— Ну, вот это… как вы перемещаетесь? То вы есть, то нету вас…

— Это называется «плыть».

— Плыть? Но почему?

— Потому что там Река.

— Где — там?

— На Пути. Я не знаю, почему всё именно так. Не я это придумал.

— Придумал?.. — Ярослав нездорово повёл шеей. — Что ты этим хочешь сказать?

Яська пожал плечами.

— Ничего. Я просто знаю, что всё это кто-то придумал, но кто именно и зачем — неизвестно. По крайней мере, те, кто хотя бы частично представляют себе суть всего происходящего, не могут дать однозначный ответ на этот вопрос.

— А как же смерть? Хочешь сказать, что её тоже кто-то придумал?

— Выходит, что так. Просто тут нужно учитывать один странный момент: жизнь вовсе не прекращается с наступлением смерти, она просто видоизменяется под действием чего-то извне, переходя на новый уровень, как у звезды.

Ярослав сглотнул.

— То есть, ты хочешь сказать, что если нас всех тут того… мы снова где-нибудь встретимся?

Яська кивнул: конечно, ведь он встретил Росинку за гранью, когда думал, что уже всё, конец!

Ярослав снова притих.

— А ты знаешь, что произойдёт с нами?

Яська ощутил в сердце вязальную спицу. Та была ледяной, вращающейся, буквально пронзающей плоть.

— Знаешь? — повторил Ярослав.

Яська ощутил дурноту. Перед глазами текло багровое марево. В ушах что-то злобно шипело — словно разъярённая гадюка, свесившаяся с потолка. Затем из ничего возник оглушительный звон, а спустя ещё миг, Яська услышал непонятную речь. Непонятную, но такую знакомую!

— Schneller! Schneller! Bewege, die stumpfe schwine!

Ярослав побледнел, пятясь прочь. Его взор был устремлён за спину Яське, туда, где копошилось зло. Его губы шептали одно:

— Уходи. Слышишь, Яська, уходи туда, откуда пришёл! Иначе потом не вырваться!

Яська упрямо замотал головой.

— Нет! Я не могу так! Если уходить, так всем вместе! А если тут хоть кто-нибудь останется, тогда… Тогда останусь и я!

— Совсем что ли ополоумел?! — перепугался Ярослав, косясь то на Яську, то на гремящую дверь.

— Warum so lange? Antwort, russische Tier! — неслось из-за той. — Kann sien dith schieben, miese hund?

Обречённо щёлкнул замок. Послышался запах перегара и нестиранных портянок. Сделалось невыносимо тошно — особенно притихшему Яське, который знал, чем именно всё закончится. Апофеозом всего, явится кровавая расправа, в которой никто не уцелеет. Ни мама с грудничком, ни сутулая женщина в дутом платье, ни рассудительная девочка с косой, ни Огонёк, ни Ксанка, ни добродушный Ярослав. Никто из наделённых сознанием! Лишь странный Жижик, которого за несколько минут до катастрофы сунули в спасительную отдушину.

— А ты можешь это? — теперь Ярослав смотрел только на дверь, воспринимая Яську лишь по звуку голоса. — Можешь?!

— Что именно?! — выпалил во весь голос Яська.

Взрослые за их спинами всполошились.

Краем глаза Яська заметил, как прячут детей. Точнее не прячут, а просто заслоняют собственными телами, как то делают животные при приближении хищника. Они сбиваются в круг, стараясь сделать так, чтобы никто из молодняка не высовывался за внешний контур окружности. Иначе быть беде! Но это знает и хищник, а потому начинает медленно закручивать спираль в свою сторону…

— Gib mir, verdammt esil! Gehe besser, verschlafen!

Яська вздрогнул.

— Ну, конечно, — прошептал он пересохшими губами. — Кольцо. Это оно вас не пропускает.

Ярослав ничего не говорил. Просто ждал, понимая, что не в силах хоть на что-нибудь повлиять.

— Нужно разрушить кольцо и выйти на прямую, а потом пересилить себя и двигаться по спирали от центра к периферии — так делают все. Я всё понял!

Ярослав попятился.

— Держи! — Яська вскинул руку с кулончиком. — Обязательно передай Росинке, как только её встретишь! Слышишь?! Обязательно передай!

Ярослав недоверчиво протянул дрожащую ладонь.

— А почему ты думаешь, что я её встречу?

Яська отвёл взор. Он понимал, что поступает подло, но как-то иначе попросту нельзя. Нужно принести жертву, тем более что бороться с запрограммированной реальностью уже слишком поздно. Это вовсе не прошлое. Мир настоящий, всамделишный, просто расположенный между гранями. Он словно отправная точка… точнее точка невозврата. Заключённые в нём люди — обречены. Тьма пометила их и уже не отпустит. Иначе, Росинка спасла бы всех этих людей. А раз этого не произошло, значит нужно сделать так, чтобы все эти смерти послужили на благо. Если подобное понятие имеет смысл.

— Увидишь, — прохрипел Яська. — Только обязательно скажи ей, что возвращаться больше не нужно. Иначе петля только ещё сильнее затянется, а тогда — точно конец. Нужно «плыть» дальше, за Мост. Истинна — именно там. А если постоянно оглядываться на уже пройденное, можно легко заплутать.

Ярослав ничего не ответил, только утвердительно кивнул: он всё сделает!

Яська наклонился. Подобрал из лужи прыгалки. Бережно стёр с них грязь.

— И это тоже. Они мне больше ни к чему.

Скрипнула, отворяясь, дверь.

Яська ощутил лопатками холод. То ли просто сквозняк, то ли в темницу и впрямь проникло что-то внеземное.

— Dass es? Als er hierher kam?

Яська увидел, как округлились от страха глаза Ярослава.

Сердце пошло на износ.

Реальность дрогнула, будто кромка воды, отразившая исход. Перед взором порхнуло тёмное покрывало.

«Покрывало! Именно оно!»

Яська резко обернулся. В лицо дохнуло сыростью ночи. Из темноты послышалось:

— Schieben, stumpf schwein! Weggehen!

Подло звякнул затвор автомата.

Яська присел, разведя руки. Совсем рядом разревелся грудничок. В груди защемило. Яська машинально обернулся.

Ярослав застыл всего лишь в нескольких шагах. Вполоборота, с вскинутой к лицу правой рукой, словно в попытке заслониться от подлой неизбежности. В пальцах левой, он сжимал принятый от Яськи кулончик и прыгалки. Сжимал наверняка, так что не отобрать даже после смерти! Мальчишка походил на застывшее изваяние, что лишено души, но никак не смысла. Так, проходя в парке мимо застывшей статуи или обелиска, всё время ощущаешь чьё-то ненавязчивое присутствие, словно помимо гипса и арматуры внутри конструкции заключено что-то ещё… Эфемерное, но, в то же время реальное и живое. Просто это что-то прибывает в некоем подобии забвения — будто в темнице, — не в силах в открытую озвучить, чего именно оно хочет. Это порыв души, направленный на освобождение. Крик, что в силах услышать лишь избранные.

Яська оторопел. Потянулся к недвижимому Ярославу, но не успел.

За спиной утробно булькнуло:

— Fuer!

И Яська оглох.

Последнее, что он увидел в огневой вакханалии, это то, как разлетелась на части фигурка Ярослава. Дзинь! Словно хрусталь в мамином сервизе, пронзённый выпущенным из рогатки камешком. И больше ничего. Ни взрослых, ни детей, ни каких бы то ни было посторонних звуков. Всё замерло, словно в ожидании чего-то ещё.

А Яська долго ещё сидел на корточках, втягивая ноздрями сырой воздух и прислушиваясь к малейшему шороху.

В груди царила пустота, как будто он совершил что-то плохое, после чего пытается придумать себе несуществующее оправдание. Точно он предал, чтобы спасти собственную жизнь. Чтобы не оказаться за гранью и не ступить на Путь.

Но было уже поздно что-то менять.

28.

Яська лежал на кровати и смотрел в потолок. Голова была забита извивающимися мыслями, которые походили на клубки ядовитых змей, что так и норовят ужалить, как только ты решишься ухватить одного из гадов за хвост, в попытке подтянуть поближе, чтобы пролить свет на жуткую истину. Да, сегодня мысли казались именно такими, а оттого всё было, словно взаправду.

Перед взором то и дело возникало настороженное личико Ярослава — расстрелянного мальчика из мрачной темницы. Что сталось с ним после смерти? Куда именно он попал? Испытывал ли при этом боль или страх? Испытывал ли хоть какие-нибудь чувства?! А его соратники по несчастью, или судьбе? Девочка с косой… Озорной Огонёк… Ксанка… Взрослые… Ведь если верить Макарычу, то существуют такие миры, в которых чувствам и эмоциям просто не отведено места. Точнее место-то может и имеется, только вот населяющие эти миры существа, осознанно отреклись от высших даров. Там больше нет душевного тепла, чувства сострадания, или состояния влюблённости. Ничего-ничего! Только трезвый расчёт и стремление познать истину. Стремление к звёздам… Туда, где ещё остались миры, пропитанные эмоциональной палитрой, потому что жить без чувств — попросту невозможно. Это будет пустое существование под багровым солнцем, хотя… Какое кому до этого есть дело? Ведь чувств попросту нет, — а тогда смысл обо всём этом думать вообще?

Яська перевалился на бок. Упёрся измученным взором в стену. Вздохнул. Почему-то хотелось сделаться маленьким-маленьким, забраться в одну из спасительных щёлок и носа не высовывать. Что бы ни происходило вокруг. Хоть цунами, землетрясение или комета — всё равно. Ведь на той стороне поджидает безразличие. Тогда зачем все эти переживания?

Вот, опять! И так снова и снова, с чего не начинай! Хвост не поддаётся, извивается, а на другом конце неизменно поджидает скалящаяся голова. Поджидает с одной единственной целью: тяпнуть побольнее!

«Ясь, а Ясь…»

Яська вздрогнул. Медленно обернулся. В комнате кроме него никого не было. Чуть слышно поскрипывали половицы. Так, словно кто-то мнётся в нерешительности, не зная, как завести непринужденный разговор.

Яська сглотнул подкравшийся к горлу страх. Поднялся с кровати. Спросил дрожащим голосом:

— Кто здесь?

Ответом была тишина.

Яська поёжился. Ступил на холодный пол.

— Росинка?.. Это ведь ты?

Снова ничего.

Об оконное стекло что-то звякнуло.

Яська нездорово вздрогнул. Как кот, испугавшийся резкого звука, — так что даже шерсть дыбом! Сердце пульсировало далёкой галактикой в районе пупка, ладони взмокли, а коленки то и дело проседали, так и норовя опрокинуть под кровать.

«А там ничем не лучше, плюс непроглядная тьма, как за горизонтом… как под покрывалом…» — подумал про себя Яська, силясь совладать со сковавшим тело оцепенением.

Страх немного подотстал, и Яська сделал нерешительный шаг к окну. Затем ещё один… и ещё… Так он и продвигался, метр за метром, словно в игре, главным правилом которой, было не совершать за раз больше одного шага.

За окном раскинулась серость. Утро было туманным, хотя Яська и помнил, что накануне вечером, светили яркие звёзды. Светили перед тем, как свершиться самому страшному. Они наблюдали жуткую трагедию, что случилась десятилетия назад, но по чьей-то неведомой воле затянулась в петлю неведения, что никак не желала распутываться, даровав душам мучеников столь желанный покой. Хотя, возможно, это и был покой — иначе бы Росинка, вне сомнений, помогла! Или просто нарушила грань, как это сделал сам Яська.

Яська побледнел. Вцепился бесчувственными от напряжения пальчиками в низкий подоконник. С трудом, но всё же устоял на ватных ногах. В голове на стремительной карусели вертелось одно и то же:

«А правильно ли я поступил?! Вдруг все те люди попали в кромешный ад, и сейчас клянут моё имя похлеще определения своего мучителя! А им самим, при этом, нестерпимо больно!»

«Ещё бы, не больно, — включилось подсознание, — ведь все они — умерли. А ты заигрался уже настолько, что элементарно перестал воспринимать разницу между жизнью и смертью! Ты только послушай себя самого: ведь для тебя нет разницы между этими понятиями! Грань утрачена или осознанно стёрта кем-то или чем-то извне! Так не должно быть, если только ты не псих».

«Но тогда для чего всё это затевалось?!»

«Им что-то нужно от тебя. Что-то такое, чего лишены Они сами. Росинка неспроста говорила о бегстве. Ведь убежали даже создавшие нас! А это может говорить лишь об одном: на свет вырвалось что-то поистине ужасающее. И самое страшное — это что-то нельзя увидеть. Потому что Оно уже внутри нас».

Заныла пипка на ноге, напоминая о злобной козявке, что так легко проникла в его организм.

Яська смотрел на застывшего у калитки Кольку, и не понимал, что такое с ним происходит.

«Может и впрямь бред? Ведь если капнуть ещё глубже, обретённая истина просто затмит собою реальность! Поработит рассудок! Изничтожит сознание».

«А кто тебе сказал, что будет дозволено познать эту самую истину? Вспомни свою сестру: ещё она упоминала про «сон». Не тот сон, что мы видим по ночам. Она имела в виду забвение. Потому что только под «покрывалом» можно чувствовать себя более-менее защищённым… и то, лишь, до поры до времени».

Колька помахал рукой.

Яська отрицательно мотнул головой: его не отпустят. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Вообще никогда! Вечером приедет мама и заберёт. Потому что слонялся полночи невесть где, потому что изматывает нервы бабушке и напрочь игнорирует рамки приличия. А ещё, потому что страшно. Не ему, маме. Особенно, после того случая, когда она уже и не надеялись увидеть своего единственного сына живым.

Единственного.

Колька словно понял всё без слов. Понурил голову, но всё равно остался на месте. Он как бы давал Яське ещё одну возможность взвесить все «за» и «против». Нет, он естественно понимал, что друг вряд ли сменит обозначенную позицию, однако уходить просто так было превыше его мальчишечьих сил.

Яська всё понял. Потому ушёл сам — просто совершил шаг назад и всё. Реальность дрогнула, но так никуда и не делась. А вот Колька пропал — Яська больше не видел его сутулую фигурку, в нетерпении мнущуюся у калитки. Порхнула занавеска, и мир за окном исчез целиком. Яська вновь остался наедине со скалящимися тварями. Их заметно прибавилось.

Тогда он вновь ринулся к окну. Отбросил прочь приставучую занавеску. Коснулся лбом прохладного стекла — так было легче! По крайней мере, так казалось.

Колька никуда не делся: по-прежнему стоял у калитки. Только больше не сутулился, а прокатывался с носка на пятку, в свойственной себе манере, засунув руки в карманы полинялых брюк. Увидев Яську, он вскинул подбородок, словно вопрошая: что-нибудь ещё?

Яська с неимоверным трудом сохранил самообладание. Под ложечкой скребло, во всём теле царило жгучее желание разреветься, но Яська всё же держался. Он указал пальцем на калитку и отрицательно мотнул головой: не ходите туда, куда собираетесь, не нужно! Ничего доброго это не принесёт. А вот пропасть, можно запросто.

Колька кивнул, будто понял и это. Потом развернулся и ушёл, оставив Яську наедине с мыслями. Те снова заворочались и зашипели. Яська надавил лбом на стекло, желал пройти сквозь грань, дабы стряхнуть с плеч всё наболевшее. Однако кругом царила реальность, и у него ничего не вышло. Ещё он чувствовал себя предателем, а это было похуже всего остального. Но с этим теперь жить, а где, как не в эмоциональном мире, это сложнее всего?

«А может быть те, другие, отреклись от чувств вовсе не из-за стремления ввысь? Что если причина совершенно иная? Как быть тогда?..»

29.

К обеду он всё же заснул. Точнее провалился в бездонную яму, где не было ничего, кроме стремительного падения. В какой-то момент захватывало дух, и Яська просыпался, не понимая, где он находится и что с ним происходит. Потом со дна поднимались мысли, а комната наполнялась скрипом половиц и приглушённым шорохом, словно по полу и впрямь что-то ползало. Яська вспоминал всё содеянное. Преодолевал нестерпимое желание просто взвыть. Принимал смирение, как есть, и снова куда-то проваливался… Это походило на стремительные качели. Только радости от полёта сегодня не было и в помине. Была лишь абсолютная неприязнь к самому себе.

Затем метания всё же поутихли. Мысли отстали, а страхи отодвинулись на задний план. Естественно, лишь на время, потому что сознание оказалось элементарно перегруженным. А после кратковременной передышки всё, вне сомнений, вернётся на круги своя. Потому что так заведено, точнее задумано.

…Яська «скакнул» в тот день, когда началась его безудержная мечта. Мечта как можно скорее вознестись в небо! Подобно окрепшему после болезни стрижу, — которого так усердно выхаживал Колька, — что парит в облаках, подобно огромному планеру, изредка меняя положение крыльев и расчётливо управляя хвостовым оперением. Картина природного естества буквально завораживала, а сознание и вовсе испытывало высшую степень эйфории, отчего хотелось визжать, скакать на месте, или просто бежать вдаль бескрайнего поля, перепрыгивая кочки, в попытке угнаться за стремительно ускользающей птицей!

Накануне Тимка сказал, что знает, как можно вернуть стрижу утерянную уверенность в собственных силах. Нужен простой стимул — как человеку, зациклившемуся на одной, отдельно взятой проблеме. А если ничего не предпринимать, птица просто сникнет, заболеет и, скорее всего, умрёт, так как окажется отрезанной от родной стихии. Тут, опять же, можно проводить параллели с человеком, да и с любым живым организмом, живущим по незримым законам природы. Плюс социальная составляющая, как бы громко это не звучало. Так, если принять собственную незначимость за состоявшийся факт, не ровен час, окажешься за гранью мира живых. Если никто не протянет руку помощи, смысл непременно утратится, как угаснет и сам организм, не в силах совладать с выпавшими на его долю испытаниями.

Колька тогда долго молчал, ковыряя грязным ногтем отслаивающийся шифер. Потом спрыгнул на поленницу и обернулся к сидящей напротив Тимке. Девочка улыбалась и, свесив ноги с крыши, болтала исцарапанными пятками. Колька спросил, что именно она имеет в виду. Тимка улыбнулась ещё шире, потом выпрямилась во весь рост и вскинула тонкие руки к солнцу.

Сидящий рядом Яська открыл было рот, но тут же подавился несущимся на огромной скорости жуком и закашлялся. А Тимка уносилась вверх — казалось ещё миг и точно взлетит, подобно курлыкающим в клетках голубям! Преодолеет все мыслимые законы гравитации, махнёт рукой на устоявшиеся рамки обыденности, просто подпрыгнет и, опля, коснётся кончиками пальцев невидимых звёзд!

Но девочка, естественно, не взлетела — это Яська лишь представил. Так бывает, когда смысл беседы и окружающая обстановка накладываются друг на друга, и словно сливаются воедино, устанавливая вокруг совершенно иной мир, так похожий на сказку!

Тимка вытянула правую ладонь, свела вместе три пальца — указательный, средний и безымянный, — а большой и мизинец отогнула в разные стороны. Получилось некое подобие самолётика, что несётся в небесах навстречу лучистому солнышку. Тимка замерла, а потом и впрямь обозначила рукой стремительный полёт, «просвистев» над Яськиной макушкой!

Яська от неожиданности опрокинулся на спину и покатился к краю крыши. Правда, вовремя опомнился, раскидал руки по сторонам. Качение тут же прекратилось, а от поленницы послышалась стандартная Колькина усмешка: «Во, Яська даёт! В парашютисты тебе надо, с такой координацией!»

Яська не обиделся. В данный момент душа пела, и он просто не замечал дешевых Колькиных подколов. К тому же всё это шутя, а отыграться он всегда успеется, ведь и сам Колька, не безгрешен!

Яська снова подполз к угомонившейся Тимке, а Колька недоверчиво спросил — как обычно, в своём репертуаре:

— И что это за детский сад?

Тимка посмотрела на свою ладонь.

Яська тоже.

Отчего-то сделалось тепло в животе.

А на вид, ничего особенного, ладонь как ладонь. Загорелая кожа, вся в царапинах, как у мальчишки. Тонкие пальцы. Обгрызенные ногти — и куда только родители смотрят, как-никак девочка! Упругие жилки — одна чуть заметно пульсирует. Та, что у самого запястья…

«И именно от этого жар в животе всё нарастает!»

Тимка перевернула ладонь. Развела пальцы. Вновь «смастерила» самолётик. Потом сжала кулачёк и прижала его к груди. Прошептала:

— Нужно чтобы он увидел что-то такое, отчего ему бы снова захотелось полететь!

— Например? — прищурился Колька.

Тимка покраснела.

— Помнишь, когда ещё в сарае играли?.. Ну, в этих, ваших, космонавтов, что прошли сквозь «чёрную дыру»? Ты всё не мог развязку придумать и томил нас «гравитационным режимом».

Колька усмехнулся.

— Придумаю ещё!

Тимка облегчённо улыбнулась, однако сразу же вновь сделалась серьёзной.

— Там у тебя, под самым потолком, змей висит. Воздушный. Красный с зелёными вставками. И хвост у него ещё такой интересный, будто из конфетных фантиков склеен!

— Это мамина затея была, — сказал полушёпотом Колька. — Папа хотел всё в виде флажков сделать, но мама настояла. А то, говорит, не змей выйдет, а какой-то коммунистический вымпел, который только и запускать, что на Первомай.

Тимка вся сжалась, словно находилась вовсе не на пышущей жаром крыше, а дрейфовала вместе с айсбергом в суровом северном море.

— Прости, прости, прости… — шептали её трепещущие губы, под хруст заломленных запястий.

Яська сначала не понял, что произошло с подружкой. Потом всё же сообразил: Тимка, сама того не желая, коснулась запретной темы. О ней знали все, как знали и то, что не нужно ворошить Колькино прошлое, без особой на то надобности.

Но ведь Тимка и не ворошила. Она вообще о другом думала. Простая случайность, а вон, как всё обернулось…

Таким Яська друга ещё не видел. Маленький, сгорбленный, худющий — такое ощущение, только-только освободили из немецкого концлагеря.

Но Колька не был «мулей». Не был «хлюпиком». Не был каким-нибудь «шмыгой». Он был настоящим пацанёнком, которому не свойственно впадать в отчаяние от очередных превратностей судьбы. И, словно подтверждая эту неписаную данность, Колька сказал:

— А что, мы ведь его так и не запустили тогда, — он посмотрел сначала на Яську, потом на Тимку. — Думаешь, и впрямь поможет?

Тимка молчала — по всему, ей было стыдно за проявленную оплошность. Но откуда ей было знать?!

Яська поспешил прийти на выручку:

— Конечно, поможет! Я тоже змея видел — здоровый! Как раз за взрослого стрижа сойдёт!

— Или за стрижиху! — И Колька, пользуясь случаем, подмигнул вконец поникшей Тимке.

Девочка несмело улыбнулась в ответ — в её понятии, это значило: спасибо, что свёл всё в шутку.

— Айда, посмотрим! — И Колька скрылся за краем крыши, под громкий перестук высохших поленьев.

Яська с Тимкой переглянулись и кинулись следом.

…Змей вознёсся с первой же попытки. Как будто и впрямь ждал все эти годы именно полёта! Он стремился ввысь яркой птицей, потому что именно там царила его родная стихия: летнее солнце, стремительный ветер, мягкие облака! Он уцепился за грань этого, сотворённого в Яськином воображении мирка, и сделался частью его. Он несся, невзирая на прения судьбы, словно желал этим своим стремлением хоть как-то развеселить бегущего следом мальчишку, которому сполна досталось от этой беспечной жизни. Он утягивал крепкий леер вверх, отчего лежащему в клевере Яське казалось, что и Колька вот-вот взлетит!

Рядом брякнулась раскрасневшаяся Тимка. Сорвала цветок клевера и принялась щекотать им Яськин нос. Яська принял бой, и визжала уже Тимка, в попытке откатиться прочь.

А Колька был далеко-далеко, превратившись в еле различимую точку на склоне холма. Потом он вернулся и поделился своим счастьем с друзьями.

Яське показалось, что он заарканил ветер — тот трепыхался, точно пойманная птица, тянул в разные стороны, так и норовя выскользнуть из пальцев! Колька сказал: «Держи крепче!» — и размотал леер в Яськиных руках ещё на один метр… Вот тут-то Яська и понял, где сидит настоящий зверь — дёрнуло так, что он чуть было не вылетел из сандалий, а, возможно, и из шортиков! Яська с перепугу задрал голову и попытался отыскать змея взором. Куда там, красно-зелёный ромбик маячил далеко впереди, озорно размахивая конфетным хвостом, будто дразня: мол, эх ты, а ещё Яська!

Яська погрозил змею кулаком и бросился в погоню.

В ушах свистел ветер, а из-за спины слышался звонкий Тимкин смех.

Яська думал, что так будет всегда, но он ошибался.

Потом помчалась Тимка. Она смешно подпрыгивала на кочках, словно кошка, бегущая по лужам, что боится намочить лапы; то и дело смотрела на беснующегося змея, так и норовя полететь на вроде Шнурка «носом в грядки»! Яська от души посмеялся, а потом они с Колькой выпустили стрижа из корзинки.

Птица недовольно шипела, старалась ущипнуть за икру то Кольку, то Яську. Однако когда вернулась Тимка со змеем, настроение пациента резко изменилось. Стриж припал к траве, раскидал по бокам вздрагивающие крылья и смешно склонил голову набок, силясь рассмотреть непонятную диковину в небе. Потом как-то странно курлыкнул, неуклюже подпрыгнул на месте и побежал, раскачиваясь из стороны в сторону, вслед за ускользающим змеем. На бегу, он шипел и продолжал подпрыгивать, снося на своём пути всё подряд машущими крыльями.

Колька не сдержал радостного возгласа. Тут же поспешил следом, стараясь, по возможности, не навязывать взволнованной птице своего присутствия. Хотя стрижу было на Кольку плевать — он задался целью и просто не желал отвлекаться на что-нибудь постороннее.

Яська подивился — в душе он и не надеялся, что из Тимкиного плана, в действительности, выйдет что-то путное. Выходит, ошибался. Он собрался уже кинуться вслед за друзьями, но внезапно спиной ощутил чьё-то присутствие. Этого не было в реальности, потому что там, Яська всё же настиг ускользающих друзей и взмывшую в небеса птицу. Тут же всё обстояло иначе. К нему кто-то «пришёл».

Яська обречённо обернулся. Окончательно поник. Вздохнул и прошептал сквозь слёзы:

— Мне нельзя с ними?

Доктор положил на плечо руку в прорезиненной перчатке.

— Что ты, напротив, им нужна твоя помощь, как никогда. Ты должен идти — только не здесь, а в реальности, — иначе Тьма проглотит их сердца, а что тогда будет даже страшно представить.

— Я одним уже «помог»! — выдохнул Яська в едином порыве отчаяния. — А ведь не стоило! Без меня, они всё-таки жили… чувствовали.

— Они и сейчас чувствуют, — возразил Доктор. — Просто они ушли на другую сторону. Путь ждёт каждого из нас. А они были к нему уже подготовленными. Не то, что современное общество.

— Тогда почему же этого не сделала Росинка?! Ведь она могла помочь намного раньше меня! Но так и не помогла.

— Возможно, у неё были на то веские причины.

— А что если она просто знала, куда именно выведет Путь?!

Доктор вздохнул.

— Она знала, вне сомнений.

— Вот и я о том же! Вдруг там всё намного хуже, чем кажется?! Ведь Росинка и сама говорила — причём не раз и не два! — что там плохо.

— А где хорошо? — Доктор припал на колено, заглянул в раскрасневшиеся от слёз глаза Яськи. — Оглянись вокруг. По-твоему, всем хорошо живётся в ЭТОМ мире?

Яська мялся.

— Да, тут нет кровопролитных войн. По крайней мере, они не везде. А представь, каково жить там, где голод? Или болезнь?

— Но это же совсем не то!

— Что же такое ты имеешь в виду?

— Ну вы же сами говорили, про бесчувственные миры. Вот истинное зло! Им же всё равно на всё! Я не хочу, чтобы Ярослав становился таким! И Огонёк, и Ксанка… и девочка с косой!

Доктор повёл носом — явно улыбнулся.

— А почему ты думаешь, что они попали именно в такое место?

Яська невольно пожал плечами — он не мог дать ответа на этот вопрос. Просто слепая уверенность, ничем особо не подкреплённая.

— Вот видишь, — Доктор выпрямился во весь рост, навис, словно чудовище из мультиков для взрослых. — Знаешь, Яська, людям свойственно ошибаться. Строить из безразличия замки самоуверенности, которые потом, из года в год, рушатся под натиском сомнений. Постройки ветшают изнутри, а это самое страшное. Сознание человека должно быть незыблемым, и именно предрассудки, вознесённые в ранг идеалов, наносят наибольший ущерб. Такой замок с годами рушится, а под его руинами селится призрак. Призрак утраченных надежд. Ведь если бы замка не было, человека могли бы спасти. Так же, просто не знали, с какого бока подойти. А сомнения, сам знаешь, признак чего.

Яська знал: сомнения — прямой признак страха. А где страх, там и Тьма.

— Вспомни хотя бы Росинку. Ведь она вернулась оттуда, где светит Звезда. Но она ничуть не изменилась. Вспомни про прыгалки и про то, что сосредоточено вот здесь, — Доктор снова наклонился, коснувшись острым пальцем Яськиной груди. — Пока здесь бьётся крепкое сердце, твоей душе ничто не угрожает. Как только появятся сомнения — считай, ты пропал. Путь — это всего лишь испытание. Как по нему пройдешь — так и станется в дальнейшем. Выстоишь под натиском сомнений, Звезда не коснётся тебя, в противном же случае — «трансформирует» на свой лад. Именно в этом и заключено истинное зло: когда тебя подстраивают под себя, из расчёта воспользоваться твоей сущностью.

— И что же тогда? — выдохнул Яська.

— Так на свет появляются монстры, призванные уничтожать миры и чувства. Именно здесь, — и палец повторно уткнулся в Яськину грудь. — Вопрос в том, сможем ли мы их удержать, или же они вырвутся наружу, чиня повсюду хаос.

Яська побледнел.

— Разве всё настолько зависит от человека?

— А ты думал… Смешно лишь здесь. Там будет не до смеха, как и не до вечного покоя. Там всё вывернется наизнанку и вот тогда-то и начнётся самое страшное. Я не пытаюсь тебя запугать. Просто хочу отвести от скользкого края сомнений. Тебе рано думать о Пути, но кое-что на ус намотать стоит уже сейчас. И я надеюсь, что после нашего сегодняшнего разговора, ты многое переосмыслишь заново.

Яська склонил голову. Руки, сами собой, полезли в карманы шортиков. С носа закапало.

— Значит, с ними всё в порядке?

— С ними — да, а вот твоим реальным друзьям угрожает смертельная опасность. Они уже далеко, а тебе, во что бы то ни стало, нужно их догнать. Поспеши, и не думай о плохом. Ты — «Искра» — часть Солнца, — а это уже говорит о многом!

30.

Яська мчался не щадя собственных ног! Спотыкался на кочках и ухабах, рассекал икры в кровь, задыхался от безудержной гонки, — но всё равно, и думать не думал о передышке! Каждая проглоченная вечностью секунда, была на вес золота. От времени зависела не только жизнь друзей, но и общий расклад сил в мире: по ту и по эту стороны берегов. Достаточно всего лишь замедлиться, как окружающая реальность тут же перевернётся с ног на голову, или просто перестанет существовать! Существовать в известном смысле этого слова. А вот что народится вместо неё на новый день — оставалось тайной за множеством печатей.

«Рано или поздно, все «печати» падут, а тогда на Землю явится истинное зло. Оно больше не станет таиться в человеческих сердцах. Оно выглянет из-под «покрывала» или же, наоборот, прорвётся внутрь, а что тогда станется с миром, в целом, можно только гадать…»

Слова Доктора казались ужасным откровением. Кошмаром, что вырвался из мира грёз, легко подчинив себе окружающую действительность. С ними можно было только смириться. А вот как бороться — да и возможно ли это? — ответ на этот, столь нелёгкий вопрос, так же витал за покрывалом забвения, вне зоны доступа Яськиного сознания. Истину, вне сомнений, знали звёзды, но они продолжали безучастно лицезреть происходящее на планете Земля, точно посетители ночного кинотеатра — фильм с завораживающим сюжетом. К тому же и небо оставалось по-прежнему занавешенным серой пеленой облаков — это и впрямь походило на холст экрана с обратной стороны. А от этого становилось и вовсе не по себе.

Яська плюнул на запреты и домашний арест. Он понимал, что поступает подло, — в первую очередь, по отношению к бабушке, — но ничего не мог с собой поделать. Ему нужно спасти друзей, или хотя бы попытаться предупредить их о том, что выбранный путь приведёт в сети подлой ловушки, сотканной самой судьбой. А бабушка всё поймёт. Ведь она любит своего непутёвого внука, не смотря ни на что! Даже не смотря, на очередное бегство.

Занятый мыслями, Яська споткнулся об очередную рытвину — полетел вниз головой, вытянув руки перед собой, смешно дрыгая ногами, словно сиганувший с высокого берега лягушонок. Приземлился в засохший пласт глины, больно ударившись подбородком о рыжую твердь. В голове сразу же назрел кавардак, в рот набилась глиняная крошка, а на глаза навернулись слёзы обиды.

Яська стремительно вскочил — будто кот, упавший с дерева! Огляделся по сторонам, принялся отплёвывать скрипящий на зубах песок. Больно особо не было, но это лишь до поры до времени. Яська оглядел ободранные локотки, потёр саднящие колени и подбородок, после чего ринулся дальше, не особо заботясь о последствиях.

Он буквально кубарем скатился вниз по речной насыпи. Замер у воды, борясь с непреодолимым желанием броситься в воду, как есть.

«Ну а чего тут думать-то?! — всколыхнулось подсознание. — Холодно, что ли, или глубины испугался несусветной?»

Яська нерешительно переступил с ноги на ногу. Прикинул на глаз расстояние до противоположного берега — метров сто, даже меньше. Нечета Реке, что течёт между мирами! Там ещё стоит задуматься о встрече с ужасным молохом, а тут, о чём задумываться?.. Прыгай, вот и весь сказ!

«Давай, не робей! — вновь зашевелилось в голове. — Ведь ты же часть Солнца! А «искры», просто не могут бояться! Неспроста фашисты их так рьяно уничтожали во время войны. Они знали, что иначе — никак!»

Яська кивнул, молча соглашаясь с внутренним голосом, и бросился в прохладную воду.

Волны сомкнулись над головой, издав странный булькающий звук — словно газировка в стеклянной бутылке, так это: блюм и шшш…

Яська что есть мочи заработал руками и ногами! Остановился. Подождал, пока не всплывёт слетевшая с ноги сандалена. Затем схватил несносную обувь и принялся грести к противоположному берегу.

«А что — там? Ну, допустим, найду Кольку и Тимку — как быть дальше? Ведь Колька снова упрётся, как малое дитя! Он спишет всё на мою трусость. А с учётом того, что я уже натворил — его мнение разделит и Тимка. А тогда, мы точно пропадём. Нужно, чтобы было трое! А не двое и один. Это совсем другая арифметика, и она заведомо ведёт к поражению».

Буквально из ничего, под ногами вспухло илистое дно.

Яська не ожидал — он был где-то на середине речки, медленно сносимый течением в противоположную от кладбища сторону, — а потому, естественно, испугался. Ещё бы, такое ощущение, будто с глубины всплыл водяной и ухватил за ногу своей уродливой клешнёй!

«Ну же, возьми себя в руки! Это не Колька дитя малое — а ты! Так и трясёшься от каждой неожиданности. Что-то ждёт впереди…»

Яська заставил себя не прислушиваться к нудятине собственного подсознания и принялся продвигаться дальше могучими прыжками. Да, было неудобно из-за илистого дна: то дружелюбно принимало и совсем нехотя отпускало, так и желая засосать с головой. Но пытаться плыть в промокшей одежде, казалось и того проблематичнее.

Однако дно под ногами оказалось вовсе не началом берега, а намытой течением «косой».

Яська понял это, когда ушёл под воду с головой, а дно так и не появилось. Он заработал ногами и руками, как выброшенный за борт щенок. Кое-как совладал с тянущей на дно одеждой и всё же вынырнул на поверхность, попутно силясь определить расстояние до берега. Картинка перед глазами то и дело расплывалась, словно Яська смотрел сквозь запотевшее стекло, по которому, вдобавок, стекают крупные капли воды. Сделалось окончательно не по себе. Откуда-то из недр подсознания всплыло нестерпимое удушье. Яська понял, что ему не хватает воздуха. Он попытался вдохнуть полной грудью, чтобы восстановить сбившееся дыхание, но в этот самый миг вновь камнем пошёл на дно. Яська всё же успел вовремя закрыть рот, однако удушье навалилось неимоверным грузом, так что даже глаза на лоб полезли.

Яська завизжал под водой. Точнее разразился огромными пузырями, что громко гремели над головой. Принялся снова грести — из последних сил! Вот тебе и речушка, вот тебе и подковырка, вот тебе и замануха! Причём самая настоящая! Лезь, Яська, в воду, если так хочешь спасти друзей, только вот, кто придёт на помощь тебе, случись что?

На этот вопрос ответ у Яськи был. Но он только ещё сильнее провоцировал всплывающую из глубин подсознания панику.

Под ногами снова появилось дно. На сей раз более приветливое и пружинящее. Яська оттолкнулся посильнее и выскочил из воды недалеко от скучающего камыша. Пахнуло самым настоящим лягушатником, а с берега, как по команде, сиганул «длинноногий десант». По воде пошли круги. Затем показалось множество вылупленных глаз, недоумённо раскачивающихся над кромкой воды.

Яська отплевался от приставучей ряски, отдышался и погрозил любопытной гвардии кулаком: мол, устроили квакушник, так и утонуть запросто можно!

Кваки молча ретировались — от греха подальше.

Яська, без сил, заполз в камыш. Вылил из сандалены воду. Потом повременил и снял с ноги вторую — так будет быстрее, пусть и босиком. На то, чтобы «выжиматься» целиком, не было ни желания, ни времени. Яська выдохнул в последний раз и полез сквозь разросшуюся выше головы осоку.

Стебли буквально обволакивали тело, замедляя каждый шаг. Хотелось просто дёрнуться посильнее, но Яська прекрасно понимал, что поступать именно так — себе дороже. Как-то ему довелось играть с Колькой в «водные салочки». Друг загнал его точно в такую же заводь, а Яська, естественно, решил схитрить: подойти вплотную к берегу и, не выходя из воды, бежать из Колькиного оцепления по самой кромке, не нарушая при этом правил игры. Поначалу, всё шло согласно намеченному плану, но лишь до первой кочки… Два удара стеблем по ногам, один — по запястью, ещё один — вдоль лопаток! И Яська истекал кровью до самого дома. Точнее просто ревел от боли, пока Колька тащил его буквально на себе.

Осока была неимоверно злопакостной. Жаль, что Яське, прежде чем уверовать в истину, пришлось испытать немилость болотного растения на собственной шкуре. Однако теперь он учёный на всю жизнь. Больше подлая трава его не подкараулит — не считая момента с Тимкой.

Яська аккуратно выбрался из прибрежных зарослей и задал стрекача вдоль опушки леса в сторону кладбища. Раньше он даже не подозревал о том, что чувство страха может придавать столько дополнительных сил, особенно, когда бежишь не прочь от опасности, в попытке поскорее скрыться от воцарившегося за спиной ужаса, а, наоборот, движешься с открытым забралом навстречу жуткой неизвестности.

Это был новый горизонт, и Яська его просто принял, как ему и советовали.

Он замер у кладбищенской оградки. Ухватился трясущимися пальчиками за металлические прутки. Понаблюдал за тем, как легко отслаивается прошлогодняя «серебрянка». Коросты краски спадали к земле, устилая ту некоим подобием пепла. Это походило на сказку. Сказку, что проникла за грань.

Яська отдёрнул руку от оградки, словно та вмиг раскалилась докрасна.

Впрочем, так и было, просто Яська не сразу поверил в данность, а прикасаться заново — не решился. Не то чтобы испугался, скорее не посчитал нужным: смысл, когда и без того понятно, что детские игры закончились. Здесь и сейчас, всё хоть и напоминает сказку, тем не менее, происходит взаправду. Но и случиться может всё что угодно, как в сказке…

Яська двинулся вдоль оградки, в поисках ворот. Глупо, но как-то иначе он попросту не мог. Лезть через забор было превыше его сил. К тому же это ничего бы не дало. Войти нужно через вход, иначе окажешься в совершенно другом месте и попросту проиграешь, так и не успев начать противостоять силам зла.

Под ногами стелились взрослые одуванчики. Невесомый пух лип к босым ступням и оседал на истрепавшихся штанинах. Трава пожухла. То тут, то там, попадались лысые проплешины со следами засохшей извёстки. Яська вспомнил, как родители, белили памятник его родного дедушки, а попутно, и невысокий бордюрчик, выложенный по периметру могилки. Усатый дедушка улыбался с чёрно-белой фотографии — похоже, его всё устраивало.

Занятый мыслями, Яська случайно наступил на одну из таких проплешин. Сразу же сделалось не по себе — лодыжки покрылись мурашками. Из глубины погоста налетел порыв леденящего ветра, ловко протиснулся между прутками оградки и вцепился в спутавшиеся волосы Яськи.

Яська пригнулся, силясь избавиться от неласковых объятий. Поскорее выбрался на траву — на ней было уютнее. Однако мурашки так никуда и не делись — перекинулись на спину.

Над кронами исполинских тополей нависли свинцовые тучи — их словно принесла с той стороны неведомая сила, приколов к равнодушному небосводу невидимыми кнопками. Серость просто скопилась над головой и замерла. Ветви деревьев вкрадчиво шелестели — они переговаривались между собой, споря о том, какая участь ждёт отчаянного мальчишку, рискнувшего бросить вызов судьбе. Погост оживал, трансформируя реальность, на свой лад.

Скрипнули металлические петли: пронзительно и настойчиво, желая привлечь к себе внимание.

Яська проглотил страх. Уперся загнанным взором в раскачивающуюся на ветру створку ворот — другая намертво вросла в грунт.

«Как у людей… — пронеслось в голове. — Во всём теле ещё вроде бы теплится жизнь, но есть такой уголок, где уже поселился мрак. Он именно такой: недвижимый, вросший в ткани, больной».

Раскачивающаяся створка покосилась на один бок. Она неизменно утыкалась нижним углом в рыхлую землю — проказа распространялась и дальше. Рядом затаилась прокуренная урна — она походила на злобного тролля, приставленного охранять царство мёртвых, как часовой — засекреченный объект.

Яська сделал первый нерешительный шаг. Сердце отчаянно колотилось в груди, а перед глазами вилась приставучая мошкара. Яська пару раз взмахнул руками, силясь избавиться от настырной стайки, но тут же понял, что мошкара вьётся вовсе не снаружи, а внутри его головы. Руками делу не помочь — нужно просто успокоиться. Хотя бы попытаться угомонить нарастающую в груди панику. Однако даже это казалось непосильной задачей.

Снова подул ветер. Створка скрипнула, а урна наклонилась, в попытке как можно тщательнее разглядеть непрошеного гостя. Из-под проржавевшей крышки наружу что-то свесилось: длинное и такое знакомое.

Яська преодолел неприязнь и шагнул к навязчивому «охраннику».

Наклонился.

С трудом устоял на ногах. Это были прыгалки! Те самые, что он отдал Ярославу при расставании. Те самые, что должны были проследовать на другой берег вместе со своим проводником. Но они вернулись обратно, наперекор судьбе; или они были просто кем-то возвращены.

Яська побледнел. Нет. Ярослав никому бы не позволил завладеть сокровенным! В здравом рассудке уж точно — Яська сам видел, как мальчишка сжимал прыгалки и кулончик: не отнять! Но тогда, что всё это значит? Что Ярослава больше нет? Нет ни в одном из миров?.. Но этого просто не может быть! Если только… Если только Доктор не ошибался в своих суждениях, относительно берегов и тех, что между ними бродят.

«А что если он всё подстроил намеренно?! Что если он вовсе не Доктор, как себя называет, а что-нибудь ещё? Может он именно тот, кто сманивает на ту сторону! Или просто швыряет пыль в глаза, в надежде, что путники ослепнут и сами собьются с Пути. Ведь развилок много. На одной Земле, можно запросто сгинуть, а тут выходит целое множество путей и миров. Так неужели и меня предали?.. Хотя я это заслужил, вне сомнений».

Яська вытащил прыгалки из урны. Размотал. Зачем-то понюхал. Те пахли новогодним салютом и ещё чем-то непонятным, что Яська списал на помойку.

«Да нет же! Они просто не принадлежат тому миру, потому и заново возникли здесь! Доктор говорил, что не стоит двигать фигуры, особенно когда не совсем представляешь, к чему это может привести в реальности. Опять этот Доктор! Волновать должно другое: почему прыгалки появились именно тут, а, например, не дома?!»

Яська размахнулся и пнул притихшего тролля в дырявый бок, словно тот был всему виной. Бачёк надсадно ухнул, точно недовольный индюк, опрокинулся наземь и покатился вниз по склону, теряя по пути «внутренности».

— Блин, вот незадача! — воскликнул Яська, только сейчас осознав содеянную глупость. Он бросился было следом, чтобы пресечь своеобразный акт вандализма, но что-то его остановило. Некое тревожное чувство, словно на него кто-то смотрит из-за спины.

Яська молниеносно обернулся к калитке — никого. Створка замерла нараспашку, приглашая войти. Чуть поодаль, на остроконечном прутке ограды восседал чёрный ворон и не сводил с Яськи мутного взора. Потом громко закричал, сорвался со своего насеста и полетел вглубь погоста, сотрясая атмосферу редкими взмахами огромных крыльев: ух, ух, ух.

Яська от увиденного к земле пристыл. Так и стоял, с отвисшей челюстью, пока в голове не зазвучал гнусавый писк:

«Ясь, а Ясь, ну чего же ты, как не свой? Мы тебя заждались! А, Ясь?.. Заходи, поиграем. А то вы всё без нас, да без нас. А с нами, знаешь, как здорово! Всё взаправду, не то, что у вас. Хочешь на самолёте — пожалуйста! Пленит Звезда — и это мы мигом! Тянет на дно — ещё проще!!! Теперь Путь везде, даже в вашей реальности. Ясь, а Ясь, ну же, не робей! Дело за малым. Твой шаг — решайся. Мы ждём!»

Яська машинально понял, что пятится прочь. Ещё бы, после такого, кто угодно на этом свете, точнее под Солнцем, вряд ли сумеет сохранить самообладание. Сознание и вовсе уже давно неслось наутёк, не понимая одного: почему её примеру не следует противоречивое тело? Или оно и впрямь уже того?.. Хочет поиграть в жмурки с Тьмой, да вдобавок, на её же территории?..

Яська мотнул головой — ничего он такого не хочет! Хочет поскорее найти друзей и бежать, как можно дальше, — вот это он точно хочет!

«Или просто заново «уснуть», если это всё ещё возможно…»

Налетел пронизывающий ветер. Такое ощущение, он нёсся прямиком из разрытой сырой могилы, или из склепа, что не проветривали миллиарды миллионов лет! Пахло прелостью и трупным смрадом. Хотя на счёт последнего, Яська уверен не был. Пахло гнилью — вот это, да!

«Ясь, а может, дождёмся Тьмы? Так будет ещё правдоподобнее! Смысл играть в жмурки днём? Вот ночью, самое то! Хи-хи-хи…»

Яська уже толком не понимал, что такое происходит. Тучи спустились по стволам деревьев, погрузив периметр кладбища в полумрак. Памятники превратились в хищные тени, а холмики могил — в хребты затаившихся под землёй чудовищ. В кронах тополей что-то пронзительно верещало, хлопало крыльями и перелетало с места на место, так и норовя выскочить из мглы, чтобы навечно утянуть во мрак.

Яська понял, что сходит с ума. Зажмурился, не совсем понимая, как это может помочь. Просто делать что-то ещё, было превыше его сил.

«Яська, их нет в тебе! — В сознании зажглась еле различимая искорка — точно трепещущее пламя свечи на ветру. — Они хотят запугать, потому что боятся сами! Не слушай их, просто иди на зов сердца, и они отстанут!»

Росинка!!! Значит, Ярослав всё же прорвался!

Яська распахнул ресницы. Мглы и след простыл. У самой калитки, в пыли, вертелся серый клубок. Яська пригляделся и понял, что дерутся двое: давешний ворон и лопоухая дворняга, заросшая с головы до ног грязью. Птица всё силилась взлететь, однако неизменно получала от пса лапой по спине, отчего внутри у неё что-то протяжно булькало.

— Так её! — поддержал Яська дворнягу. — Будет знать своё место!

Ворон раскрыл чёрный клюв и что-то прошипел, глядя на Яську мутными зрачками, внутри которых вращалась бездна.

Яська показал кулак.

Пёс сжал челюсти, и голова птицы безвольно повисла в его жёлтых клыках. Не было даже судорог — раз и готово! Дворняга приподняла облепленную перьями морду, уставилась на Яську озорными глазами, дружелюбно завиляла баранкой хвоста.

— Молодец, Лохматый! — похвалил Яська, на ходу придумывая кличку. — Вовремя ты подоспел!

Лохматый смешно наклонил голову, так что оба его уха загнулись в разные стороны.

Яська подошёл ближе. Подобрал у оградки палку, отшвырнул тело мёртвой птицы к опрокинутой урне. Потрепал Лохматого по пятнистому — как в заплатках — загривку.

— Ты видел моих друзей?

Лохматый громко гавкнул, обдав запахом псины.

— Видел, — выдохнул Яська. — Мальчик и девочка… С мечами из нержавейки!

Лохматый снова гавкнул. Кинулся прочь от кладбища. Замер. Оглянулся на Яську. Снова подскочил. Заскулил.

— Ты знаешь, где они? — с надеждой спросил Яська. — С ними всё в порядке?!

Лохматый в очередной раз пролаял; отскочил ещё дальше, прочь от кладбища.

— Нет, — Яська был совершенно сбит с толку. — Они должны быть там. Ну же, Лохматый, подумай ещё раз!

Лохматый ходил кругами, жалобно скулил, потом принялся подметать поникшим хвостом вывалившуюся из тролля грязь.

Яська задумался.

«Ну не могли Колька с Тимкой и впрямь послушаться моего совета. Тимка, ещё ладно, но вот Колька — ни за что! Тем более, если учесть то, как воинственно он был настроен на протяжении всей этой недели. Он желал во что бы то ни стало поквитаться с мучителями Шныря! И он бы не отступился от намеченной цели. Ни за что на свете! Тогда как же всё это понимать? Куда зовёт Лохматый? Что хочет показать? И почему так щемит сердце?..»

Яська не сразу понял, что делает. Он присел на корточки, отложил сандалии и вытянул правую руку перед собой, подманивая пса поближе. Левую, спрятал за спиной.

Лохматый доверчиво скакнул, чуть было не повалив Яську с ног. Замер в каких-то сантиметрах от лица, лизнул в нос. Потом уселся на задние лапы, наклонил голову и принялся нетерпеливо стучать хвостом по земле: мол, решайся скорее, друг, а то не ровен час, опоздаем!

Яська молча вытянул из-за спины левую руку с прыгалками.

Лохматый привстал. Зарычал, не сводя взора с Яськиной руки. Попятился.

Яська машинально подался вперёд.

Пёс отскочил.

— Ну помоги же мне! — крикнул в отчаянии Яська, бросаясь вслед за Лохматым. — Это принадлежало Тимке! Ты ведь можешь пойти по следу! Почему не хочешь?!

Лохматый виновато понурил голову. Медленно вернулся к Яське. Потянул за штанину прочь от кладбища.

— Отстань, — обиделся Яська. — Ничего ты не понимаешь! Глупый.

Лохматый заскулил. Обошёл Яську по кругу, стараясь держаться подальше от прыгалок. Затем подошёл к калитке, ещё раз оглянулся и засеменил по извилистой тропке вглубь погоста.

Яська почесал заросший затылок. Времени на раздумья элементарно не было, — он, как мог быстро, натянул на пятки мокрые сандалии, заткнул за пояс прыгалки и побежал вслед за оглядывающимся псом.

Если бы напоследок Яська всё же оглянулся, то увидел бы, как захлопнулась за ними металлическая калитка — решительно и беззвучно.

31.

Куда ни глянь, пестрели разноцветные оградки. Смиренно обвивали кресты шелестящие на ветру венки. Горбились, как дряхлые старики, серые могилки. Томно смотрели с фотографий те, что обрели истину. Одни по своей воле, другие — нет. Большинство, потому что так распорядилась пресловутая судьба. Повсюду царил грех уныния. Понимание того, что как прежде уже не будет. Именно здесь, в мире, под названием «Планета Земля». Потому что перестали биться бесчувственные сердца, так как в них поселился космический мрак. Да даже, если бы и бились, что с того? Позывные далёкого маяка остались бы просто не услышанными. А как вернуться домой, не зная ни одного ориентира? Да и стоит ли пугать близких? Ведь они давным-давно смирились, приняв утрату, как что-то само собой разумеющееся.

Яська продвигался вслед за Лохматым, не совсем представляя, что ждёт его впереди. В голове вновь засели сомнения, а оттого где-то поблизости закопошился вездесущий страх. Яська гнал прочь насущное, но оно неизменно возвращалось обратно жуткими картинами того, что может приключиться с его друзьями, случись ему опоздать.

Лохматый вёл уверенно: он, вне сомнений, преодолевал этот путь и раньше. Он тут уже был и что-то видел. Что-то такое, к чему не желал возвращаться ни за что на свете. Пёс то и дело оборачивался на Яську, замедлялся, припадал на все четыре лапы, подметал поникшим хвостом пыльную тропку и жалобно поскуливал. Он говорил на своём собачьем языке: может всё же не стоит, ведь я видел твоих друзей в совершенно другом месте, а тут… тут нет ничего, кроме животного ужаса, кому как не мне знать это.

Яська лишь отрицательно мотал головой, мысленно продолжая гнать Лохматого вперёд, не желая прислушиваться к очевидному.

Над головой вновь сгустились тучи, дунул кислый ветер, принеся чад далёкого костровища. Зашелестели листвой деревья, словно неистовствуя: прочь, прочь, прочь!

Но Яська не дрогнул и тут. К тому же в его голове поселилась слепая уверенность в том, что обратного пути просто нет. Есть лишь озвученный в мыслях Путь и с него не дано свернуть. Куда выведет, так тому и быть! А остановиться — тем более, двинуться в обратном направлении, — означало навечно смириться с приходом Тьмы.

Лохматый ловко лавировал между хитросплетениями металлических оградок, холмиков и покосившихся крестов. Яська догадался, что они ступили на территорию старого кладбища. Именно тут впервые и проросло семя Тьмы. Инородная культура поползла неведомой тварью вдоль берега, приспосабливая на свой лад всё новые территории, перекидываясь через овраги и подминая под себя хлипкие рощицы. Так на свет народилось мобильное царство забвения. Оно походило на амёбу, смысл жизни которой — постоянное деление.

Оградки становились всё ниже. Краска на них вспучилась и поблекла. Кое-где наружу выглядывал ощетинившийся ржавой коростой металл. Деревянные кресты покрылись сизым мхом — издали они походили на распятые скелеты. Могилки заросли бурьяном, повсюду вился навязчивый вьюнок.

На миг Яське показалось, что он очутился в совершенно ином мире. В мире, который и впрямь подчинила себе Тьма. Он существовал прямо тут, среди эмоций и чувств. Существовал, не смотря на законы и «печати»! И он вовсе не чах, как казалось на первый взгляд. Напротив, он развивался, двигался вперёд, эволюционировал на свой манер!

Лохматый нырнул в заросли лебеды. Принялся натужно сопеть и подвизгивать. Яська ринулся следом. Тут же поплатился за проявленную беспечность: в зарослях оказалась канава. Коленки подогнулись, руки ухватили воздух, а всё остальное рухнуло вниз, словно сквозь землю!

Яська даже испугаться не успел. Он на силу отплевался от мерзкого запаха лебеды, подобрал отбитые конечности, принялся медленно пробираться между мясистых стеблей. Лохматый ворчал впереди, так что Яська оставался спокоен — не отстать и не потеряться. Спустя пару шагов начался резкий подъём. Яська стиснул зубы и полез вверх, цепляясь бесчувственными от семян лебеды пальцами за рыхлые корни.

Канава оказалась небольшой — достаточно разбежаться, чтобы перепрыгнуть! — просто тщательно замаскированной. Однако дальше ввысь устремились посеребрённые пики внешней ограды. Оказывается, Путь вёл за пределы кладбища! Царство Тьмы оказалось пронизанным насквозь, точно голова тарани — леской.

«Может именно потому, Лохматый и звал прочь от ворот? Чтобы не лазить по этому бурелому, а двинуться в обход?»

Лохматый вынырнул из зарослей лопуха уже на той стороне. Чихнул. Принялся неуклюже соскребать лапами с носа приставучие репейники.

Яська огляделся. Попутно смахнул со лба слипшиеся от пота волосы. Перевёл дух — и каково только бойцам, вот так, бегать по горам и весям, да ещё с поклажей на плечах и слепой верой в чудо? Что поделать, таков их Путь и никуда от него не деться. Позади Звезда — и Она всё ближе. Хотя и впереди, тоже она.

Тогда в чём же смысл?

Яська отыскал взором проход — рядом с одним из врытых в землю столбиков отсутствовал пруток. Ей богу, можно пролезть — как пить дать! Яська устремился к столбику, путаясь в разросшейся траве. Всё же споткнулся. Полетел рыбкой, смешно разметав руки и ноги по сторонам — словно брошенная тряпичная кукла. Плюхнулся в траву у самой оградки. В лоб что-то уткнулось. Холодное и острое. Яська машинально подался назад. Собрал в кучу разлетевшиеся при падении мысли. Ничего себе! Отломанный пруток — возможно с этого самого места, — тщательно замаскированный в траве, направленный остриём в сторону кладбища и подпёртый с противоположной стороны двумя кирпичными блоками, какие кладут в основание многоэтажного дома. Что и говорить, всем ловушкам — ловушка!

Но на кого???

«Неужели не понятно? Чтобы отвадить любопытных варвар, вроде тебя, совать нос в чужие дела!»

Яська чуть было не сник окончательно. Загнанно оглянулся. В траве под ногами вилась тонкая медная проволока. Одним концом она была примотана к забору, другой — терялся в траве, по направлению к кладбищу. Именно об эту «растяжку» он и споткнулся.

Яська поёжился. Потёр отбитые конечности и полез в дыру, с несокрушимой уверенностью, что на той стороне угодит, на худой конец, в какой-нибудь гигантский капкан.

Не угодил.

Лохматый вертелся под ногами, как неугомонный волчок.

— Веди! — скомандовал Яська и принялся бороться с высокой травой.

По мере продвижения вглубь леса, Яська понял, что обойти кладбище стороной и попасть сюда иным путём вряд ли бы удалось. Слева напирала самая настоящая чаща, а справа — пузырилось смрадное болото. Лес пугал своими возможными обитателями, а болото — желанием засосать. Над неподвластной природой нависли свинцовые тучи и тишина. Не было ни малейшего ветерка, только шелест травы под ногами и редкие «эмоции» проводника.

Затем травяные заросли поредели. Лохматый вывел на утоптанную тропинку и замер, поджидая запыхавшегося Яську. Чаща слева, встала непреодолимой стеной. Казалось, что они вышли вовсе не на лесную опушку, а к подножию отвесного горного хребта, через который можно только перелезть, да и то, если повезёт. Болото ощетинилось осокой, то тут, то там пестрели высокие холмики, из которых торчали продолговатые трости скучающих камышей.

Яська вновь подивился тишине. Когда он вышел на тропку и замер, оглядываясь вокруг, в ушах загудело, — так бывает, когда оказываешься в замкнутых помещениях с толстыми стенами и закрытыми дверьми. Абсолютная тишина тут же наполняет сознание феерией космических звуков, отчего кажется, будто ты сейчас попросту оглохнешь. Неясно, откуда всё это берётся, но, скорее всего, причина в том самом «резонансе». Сквозь сознание пытается что-то пройти, словно через телепорт, уловив частоту иного измерения.

Яська почувствовал, как зазвенело в правом ухе. Тут же оглянулся, вспомнив мультик про Карлсона. Ничего. Лишь хвост Лохматого, нетерпеливо стучащий по исцарапанной голени.

— И куда дальше? — спросил Яська, бросая взор на тропку сначала в одном направлении, затем — в противоположном.

Тропка вела из болота, словно по ней день изо дня ползали всякие водяные, вурдалаки, упыри и прочая болотная нежить. За спиной хрустнул сук. Яська еле устоял на ногах. Вот оно, приплыли! Завтрак соблаговолил явиться самостоятельно. Кушайте, не обляпайтесь!

Яська повернулся на пятке, будто в строю и обмер. На границе чащи стоял Схрон, и умиленно так улыбался, поглаживая кукольный подбородок миниатюрной ладошкой.

Лохматый угрожающе зарычал, встал рядом со сбитым с толку Яськой в боевую стойку: широко разведя лапы в стороны и склонив голову к самой земле. Однако Схрон не испугался — по крайней мере, виду не подал, — сложил руки за спиной, точно древний монах, и проворковал своим тихим голоском:

— Вы только посмотрите, кто к нам пожаловал. А я-то, грешным делом, стал подумывать, что всё без толку.

— Что, без толку? — тупо спросил Яська, не совсем понимая, как себя вести в столь неестественной ситуации.

— То, что уже свершилось. Или, думаешь, только тебе одному известно про Путь?

Яська вконец оторопел: вот те на, оказывается всё намного запутаннее, нежели казалось изначально. А что казалось изначально? Что Тьма только во снах? Э, нет. Похоже, Она давно уже рядом, чинит свои мерзкие козни, прикрываясь живой плотью.

Схрон улыбнулся, словно прочёл Яськины мысли. Сделал шаг навстречу.

Лохматый предупредительно гавкнул.

— Тише, тварь. Или хочешь пройти сквозь грань ещё раз? Даже людям такое не дозволено, — Схрон всё же остановился.

Только сейчас Яська сообразил, что сходство с монахом Схрону придают не только поза и манера говорить, но и одежда, в которую тот облачён. Дружок Ищенко был укутан в некое подобие туники с отвислыми рукавами, широким подолом, касающимся земли, и тщательно выглаженным отворотом. Ткань усеивали узоры в виде переплетения космических созвездий. За плечами серебрился бархатный капюшон, так похожий на капюшон кобры.

Яська невольно поёжился, а Схрон отрепетированным жестом извлёк из правого кармана туники изогнутый клинок, поманил им рычащего пса.

— Ну же, пёсик, иди, я тебя отформатирую. Просто во всём виноват этот Муля. Не будь его, ты бы уже давно нежился под светом Звезды, не зная ни забот, ни хлопот.

— Потому что в его голове поселился бы мрак? Что ты с ним сделал?!

Схрон пожал плечами.

— Ничего. Просто подверг «трансформации» — так легче всего покинуть этот мир.

— «Трансформации»?

Схрон развёл руки.

— Не вынуждай меня вновь и вновь распинаться на счёт жизни и смерти. Эти понятия примитивны, к тому же не несут никакого смысла. Ты ведь и сам наверняка это понял, когда пристрастился «плыть» ещё при жизни.

— Я знаю только, что души людей куда-то уходят. Когда их Путь на Земле заканчивается. Но так же я знаю, что что-то приходит и занимает их место. Причём у некоторых, ещё при жизни тела, — Яська вскинул подбородок и сжал кулаки. — Кто вы такие?!

Схрон рассмеялся.

— А вы кто такие?

Яська напрягся.

Схрон сплюнул.

— Пойми, Ясик, дело вовсе не в том, что стремиться проникнуть в этот мир. Дело в самом человеке. Не в ком-то конкретном, а вообще, во всём человечестве. Так уж вы устроены. Жалко. Примитивно. Кончено. Но, в то же время, исключительно. Разум, создавший человеческий вид, определённо, вынашивал в отношении вас какие-то возвышенные планы, однако лишь Тьма поняла, что вас можно использовать, как ресурс. Точнее поняла вовсе не Тьма, а именно те, кто вас создал. Тогда они испугались и побежали прочь от мрака, что сковал их разум в процессе познания истины. Они побежали от самих себя. Потому что испугались нового горизонта. Новой грани. Новой реальности, которая отличалась от той, что они уже приняли. И скоро эта самая новая реальность воцарится и здесь. Ей не смогут помешать даже «искорки», подобные тебе. Скоро всё изменится. Мы обретём вечную Звезду и завершим Путь на этом берегу.

— Но зачем?

— Хм… Потому что в конце Пути явится истинная Тьма. А Она — смысл бытия, так как именно во Тьме и зарождается жизнь, там, под Звездой, что ждёт впереди.

— Глупости! Ты просто религиозный фанатик и ничего не смыслишь в том, что говоришь!

Схрон качнул головой.

— Фанатики — это вы. Именно человек сотворил культ и поклоняется иноверцу. Я же, просто принял явь такой, какая она есть на самом деле. Хочешь познать истину, как познали её твои дружки? Иди же сюда… — И Схрон качнул в сторону Яськи гнутым лезвием.

— Ах ты гад! — Яська бездумно бросился на заточенный металл с кулаками, но его опередили.

Лохматый скакнул, как взведённая пружина… и исчез, будто и не было его сроду. Яська выпучил глаза, да так и остался стоять на месте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Даже дышал с присвистом, через раз, не понимая, свидетелем чего стал.

Схрон опустил руку. Мутное лезвие впитало в себя цвет низкого неба.

— Я бы, на твоём месте, не водил дружбу с мертвечиной. Ведь она тёмная, а это только лишний раз противоречит твоим принципам.

— Где они? — прошипел Яська.

— Твои дружки? — Схрон спрятал клинок в карман. — Они там, на той стороне. Зря топал сюда, вслед за мертвечиной, — и он махнул рукой в сторону речки. — Или ты думаешь, мы и впрямь чудовища, способные просто так убить человека? Хм… Должен заметить, ты ошибался. Люди уходят на ту сторону сами, когда приходит срок. Ты верно заметил, что Путь не ограничивается пределами этого мира. Он продолжается и дальше, под Звездой. Только там — он иной. Он обретает смысл и понимание того, что всё, уже пройденное, не что иное, как бред больного ребёнка, который лучше поскорее забыть. Истина — значительно выше. В космическом мраке. И именно туда нужно стремиться превыше всего!

— Врешь!

— А смысл мне врать? Всё циклично и закономерно. Несмотря на твоё примитивное мышление. Всё будет, как задумано, а не по велению обстоятельств. Не мы творим судьбу, а она провоцирует наши поступки. Нам просто ниспослали волю, и мы будем существовать в кольце, пока это волю не исполним. Только тогда печати падут окончательно. Вопрос в том, что для себя решит каждый из нас именно сейчас. Жить и дальше в вечном забвении или же попытаться найти возможность прыгнуть выше головы, в надежде ухватить за хвост мечту. Именно так вершатся судьбы. Для того, чтобы перейти на новый уровень, нужно сперва перевернуть лист и открыть чистую страницу — переселить себя. Но человечество избрало иной путь. Вы не заглядываете в будущее, а живёте лишь настоящим. Тем, что есть в данную минуту или даже секунду. Вас страшат перемены, потому что так было заведено изначально. Продукт «трансформации» не должен ни в чём нуждаться, как не должен и думать. Звезде же — нужна материя. Оттого всё так.

Яська собрался было что-то возразить, но внезапно его осенило: Схрон во власти

Тьмы, а значит, знает истину! Какими бы жуткими не были его слова, относительно смысла бытия, они, вне сомнений, имеют определённую долю вероятности. Исход зависит от принятого решения. Если таких существ, как Схрон, сохранится в исходном количестве, тогда прав он, Яська: противостоять возможно. Но если Тьма продолжит наступать так же решительно, что и до сего момента, а человечество окажется просто не в силах ей что-либо противопоставить, тогда — правда останется за Схроном. Тьма наполнит этот мир бездушием и поведёт то, что останется от человечества за собой. Сквозь грани, миры и пространства, к Звезде, что так жаждет перейти на новый уровень!

«А куда ещё дальше?..»

В голове щёлкнуло.

«Ясь, а Ясь, ну-ка вспомни, где ты прячешься, когда страхи выползают из стен? Неужто не помнишь? А, Ясь?.. Ты прячешься под покрывалом, потому что там тебя не найти! Так и мы, стремимся под «чёрное покрывало», потому что оттуда нас уже не выковырнуть!»

Яська побледнел. Попятился. Глянул на ухмыляющегося Схрона.

— Вы с ума сошли совсем? Зачем нам под «покрывало»?!

— Потому что там — новый уровень. Под «покрывалом» известная тебе материя меняет свою сущность. Её можно рвать просто так, мять как пластилин, закручивать в спираль — «трансформировать» на любой лад! Да и время уже не имеет значения. Многие из ваших учёных прямо сейчас стремятся сломать грань, чтобы попасть на другой берег.

— Но зачем?

Схрон улыбнулся.

— Глупенький. Только так можно проникнуть ещё дальше. Обрести новый Путь, который позволит достичь высших звёзд. Ведь Они смеются над нами. Да. Они смотрят на нас сверху вниз и думают, что находятся в безопасности. Что Им дозволено развлекаться безнаказанно. А всё наоборот! Их можно нагнать, нужно только избавиться от чувств, что то и дело затормаживают.

Яська качнул головой. Слепая уверенность в собственной правоте вновь заявила о себе.

— А что же будет со всеми нами? Там, под «покрывалом», в извечной тьме?

Схрон сверкнул глазами.

— Нам будут поклоняться низшие миры. Нам станут приносить жертвы. Каждый из нас явится частицей Тьмы — мы будем повсюду, как боги! Хочешь взглянуть на её истинный облик? Тогда идём, — Схрон резко развернулся. Полы его туники подняли с тропинки клубы пыли. — Или у тебя всё ещё есть сомнения?

Яська проглотил застрявший в горле ком. Попытался что-то сказать, но только закашлялся.

— Сомнения есть всегда, — заключил голосом пророка Схрон. — Но только представь, каково станет жить с непоколебимой верой в собственные силы, уверенностью во всемогуществе! Потому что больше ничто не будет тебя ограничивать!

Яська сделал робкий шаг вслед за удаляющимся Схроном.

В чаще зловеще проорала ворона. Из болота всплыл трухлявый пень и медленно поплыл к заросшему берегу. В его гнилой коре горели два зелёных зрачка. Что-то протяжно плюхнуло, забурлило, источая нестерпимую вонь.

Яська погнал непослушные ноги вперёд: а чего оставалось делать?

32.

Тропка виляла во всевозможных направлениях, то уходила в гору, то катилась из-под ног стремительным спуском. Изредка встречались пересечения с другими тропками — такими же извилистыми и путанными. Яська вертел головой и понимал, что та уже идёт кругом. Потом он догадался, что встречающиеся околотки, не что иное, как разрозненные части их теперешнего пути, что начался на задворках кладбища. Тропка извивалась, выписывала невиданные кренделя, так и норовя увести «в омут с головой».

Наткнувшись в очередной раз на собственные следы, Яська остановился.

— Мы ведь кругами ходим.

Схрон даже не обернулся.

— Значит, так надо. Этот мир логичен, а оттого пройти за грань не так-то просто — сам должен понимать. «Печати» не позволяют идти по прямой, можно только «плыть».

Яська вздрогнул. Снова уныло побрёл за вышагивающим впереди Схроном.

Затылка то и дело касались лапы гигантских елей. Хвоя отчего-то была вовсе не зелёной, а рыжей, словно кто-то неимоверно нудный задался целью непременно перекрасить в ржавый цвет весь лес. Ему это удалось, и окружающие Яську исполины, оказались прямым тому подтверждением. Среди толстых стволов сновали тени — они были размытые и неимоверно стремительные. Яська пару раз попытался вглядеться во мглу, но тщетно. Какое-то движение было, вне сомнений, но вот, что именно двигалось, осталось загадкой.

Затем где-то вдали застучал одинокий дятел.

Схрон оглянулся.

— Близко уже. Слышишь стук?

Яська боязливо кивнул, крутя головой, точно испуганный сурикат.

— Думаешь, дятел?

— А разве нет?

Схрон улыбнулся ещё шире.

— Смотри, — и он указал рукой на ближайшее к тропе дерево.

Яська глянул и чуть не обмер. На суку сидела огромная тварь, похожая на мутировавшего комара. В фасеточных глазах — каждый с кулак — отражалось низкое небо. Суставчатые конечности раскачивались буквально над головой Схрона. Длинный нос чуть заметно вздрагивал, принюхивался. С усиков капало что-то вязкое. Оно шлёпалось в траву и начинало дымиться, окрашивая растительность в тот самый рыжий цвет, что и хвоя у елей. Однако, в большей степени, поразило другое: у существа не было крыльев. Лишь выпирающий, словно хаер, хребет с острыми позвонками, между которыми то и дело проскакивали электрические разряды.

— Что это такое?.. — прошептал севшим голосом Яська, непонятно как удерживая себя на месте.

Схрон протянул руки к твари. Псевдо-насекомое ослабило хватку двух лапок чуть ниже пояса — именно ими оно опиралось о сук — и отодвинулось ближе к стволу. Послышалось недовольное сопение, будто кто-то мял лист бумаги в руках. Глаза существа принялись вращаться, демонстрируя высшую степень недовольства происходящим.

Яська тихо откашлялся.

— Что это? — повторил он, глядя то на не невозмутимого Схрона, то на жуткую тварь, прижавшуюся к стволу дерева.

— Это — стражник. Он охраняет Путь.

Яська глупо кивнул, не в силах отвести взора от существа. То немного развернулось, так что теперь можно было разглядеть не только вспышки на спине, но и жуткое жало, которым оканчивалось хитиновое брюшко. С жала тоже капало.

— Похож на комара.

— Это его воплощение в мире людей, — Схрон опустил руки.

— Так ведь не бывает.

— Бывает ещё и не так. Молохи тоже посетили Землю, причём их воплощение в реальности было куда ужаснее. Просто они поднялись с глубин, а так значительно проще преодолеть грань.

— Стражники глубин?

— Да, все они стражники, прибывшие извне, чтобы наблюдать, — Схрон резко развернулся и зашагал дальше, даже не оборачиваясь на посапывающего стражника. — Происходящее в этом мире выходит на пик кульминации — всем любопытно, что дальше. Идём.

Яська поспешил за проводником. Он постарался обойти страшное существо как можно дальше, однако вновь прогадал: на соседнем дереве, через тропинку, сидел точно такой же уродец и вяло раскачивал длиннющими конечностями. Одна из когтистых лапок прочертила Яське по плечу, отчего внутри всё буквально оборвалось. Но Яська стерпел — не заорал от страха на всю округу, точно припадочный. Просто в очередной раз проглотил сковавший волю ужас и заспешил прочь.

Напоследок он всё же обернулся. Стражники проводили путников скучающими взорами, после чего принялись за дело. Они буквально молниеносно выдолбили носами в коре двух деревьев по приличному дуплу, потёрли задними лапками об искрящие бока, после чего стремительно ринулись в округлую тьму, будто стартующие с палубы авианосца истребители — в ночь!

Яська был уверен, что оба дерева попросту рухнут, не в силах снести подобного напряжения. Но ничего не произошло. В дупле ближнего дерева затухали далёкие вспышки. Это даже, в большей степени, походило не на дупло, а на ту самую «кротовую нору», о которой в другой реальности рассказывала Тимка.

Вдалеке вновь застучали.

Нахлынули воспоминания.

Вспомнился озлобленный молох, несущийся сквозь шквал…

«Что же они все охраняют? Тем более, под водой?..»

Спустились сумерки. Тропа вновь кружила и петляла так и норовя выскользнуть из-под ног. Только теперь не в трёх плоскостях, как прежде, а заручившись поддержкой иных миров и измерений. Где-то далеко вновь била переездная сигнализация. Слышался довольный смех. А в моменты кратковременных пауз плакал ребёнок… Причём не навзрыд, как бывает, когда чего-нибудь очень сильно хочется или, напротив, не хочется, хоть убей, — а смиренно и уныло, словно горе — смысл всего бытия.

Схрон вёл по самой грани, однако скользнуть за горизонт он не мог. Яська это отчётливо уяснил, но старался никак не выдать собственных мыслей. Да и не это было сейчас главным. В данный конкретный момент необходимо сосредоточиться на Пути и том месте, куда он приведёт.

Внезапно деревья расступились, и они вышли на небольшую поляну. В самом центре тлел затухающий костёр, изредка потрескивая и взметая в небеса снопы оранжевых искр. Рядом застыли недвижимые фигуры людей с накинутыми на головы капюшонами. Мерцали созвездия. Сегодня они оказались свергнутыми с небес. По крайней мере, именно здесь и сейчас.

Яська задрал голову вверх. Его сознание обожгла свирепая волна космического холода. Пальцы рук и ног моментально окоченели. По телу пронеслась противная судорога. Она сокращала каждую мышцу, тянула за каждый нерв. Рёбра изнутри заскребло. Яська в ужасе отвёл взор от ясного небосвода, на котором не было ни единой звезды. Тучи тоже куда-то сгинули. Однако шокировало вовсе не это. Истинный ужас завладел сознанием от понимания того, что взгляд так ни во что и не упёрся — его словно обвили невидимые щупальца очередного стражника, в стремлении утянуть ввысь! На какую-то долю секунды Яське даже показалось, будто он завис над землёй, преодолев все мыслимые законы гравитации. Однако ощущение было кратковременным и тут же исчезло.

«Скорее всего, просто разыгравшаяся фантазия. Хотя опять же, как знать…»

Схрон вскинул руку, призывая остаться на месте, а сам двинулся к костру. Ему навстречу колыхнулась одна из теней.

Яська услышал хищный шепот:

— Зачем ты привёл его именно сейчас? Мать будет недовольна. Или ты так жаждешь попасть в Её немилость?

Схрон прохрипел в ответ — Яська не расслышал, что именно, как ни старался.

Тень обернулся к костру. Властно скомандовала:

— Добавьте материи! Нужен новый уровень!

Шелохнулись ещё две тени — ростом ниже первой, — засуетились, принялись подкидывать в угасающий костёр наломанные сучья. Пламя живо встрепенулось, пуляя пучками искр в зенит. Ореол света заметно расширился, выхватив из тьмы серые туники, — это были дети с затемнёнными зрачками и серой кожей лиц, тонкой, как пергамент. Они никак не реагировали на Яську, словно тот и впрямь был с другой стороны; лишь смиренно смотрели на беснующееся пламя, как заворожённые. Двое смотрителей огня выполнили возложенную на них функцию и вновь присоединились к общему скоплению. Застыли, точно гипсовые изваяния.

Говоривший властным голосом обернулся к недвижимому Схрону.

Яська чуть было не осел.

У человека не было глаз. Вообще. Лишь пустые глазницы с вывороченным наружу мясом — такое ощущение, что в лицо незнакомца вцепилась свора озлобленных ворон. Мелькнула жуткая улыбка, но лишь на долю секунды, после чего, узкие губы вновь сделались неподвижными, придав лицу человека — или не человека! — зловещее выражение.

Это было то самое существо из снов, но со спущенным капюшоном.

— Ступай, брат, и молись Матери. Сегодня ты, вне сомнений, прогневал Её, — костлявая рука с длинными когтями коснулась щеки Схрона; дрогнула и поползла вниз, оставляя за собой кровоточащий порез.

Схрон никак на это не отреагировал. Его голова поникла, как у тряпичной куклы. Руки повисли вдоль тела. Плечи опали.

— Ступай же, — повторил Незнакомец, пряча руку в полы туники.

Яське показалось, что к одной из мерцающих на одеянии лун скользнула хвостатая тварь — раз и нету, будто спряталась в щель!

Схрон безвольно поплёлся к костру. Только сейчас Яська заметил в полукруге застывших детей свободное место — Схрон занял именно его, как послушная марионетка.

Незнакомец шагнул ближе. Усмехнулся клыкастым ртом:

— Так вот, значит, как выглядят отошедшие ото «сна». Они жалкие, испуганные, не способные нормально мыслить. Дети планеты Земля. «Искры» затухающего Солнца. Надежда обезволенного вида. Единственные оплот во Вселенной, что может ощущать истинные эмоции. Скажи мне, что ты чувствуешь именно сейчас, человеческое дитя?

Яська открыл рот, но так и не смог ничего сказать. Он был словно выброшенная на берег рыба.

Незнакомец шагнул ещё ближе. Яська ощутил леденящий холод открытого космоса — там за миллиарды миллионов парсек от родного Солнца было именно так! Лёгкие сдавило, будто в тисках, не давая возможности ни вдохнуть, ни выдохнуть. Яська понял, что задыхается и поскорее отскочил в сторону.

Незнакомец рассмеялся.

— Ты как раскрытая на ветру книга. Каждый лист — отдельный жизненный эпизод. Каждая страница — обретённое заново чувство. Скачущие строчки — это твои разрозненные мысли. Я могу прочесть тебя хоть задом наперёд. Всё то, что было, есть и будет. Ты хочешь узнать своё будущее или предпочтёшь Истине — забвение?

Яська мотнул головой, тараща глаза.

— То-то и оно. Чувство страха не позволяет тебе принять Истину такой, какая Она есть. Ты слеп, хотя и имеешь два глаза. Ты глух, не смотря на то, что воспринимаешь звуки. Ты обречён, хоть и лелеешь душу призрачными надеждами. Впереди — лишь Тьма. Бездна, которую вы сами того не ведая, приближаете день изо дня. Ничто не имеет смысла. Жизнь — всего лишь антураж. Трагедия под лучами наивного солнца. Оно может лишь молча наблюдать, не в силах хоть как-то повлиять на сложившуюся ситуацию. Потому что кругом — «слепцы». «Слепцы», уверовавшие в собственную неприкаянность. Это уже сверхуверенность. А последняя, не что иное, как начало конца. Паситесь, подобно агнцам, ведь в этом мире для вас всё уже кончено, причём давным-давно. Вы наводнили реальность суетой, не понимая, откуда именно она произрастает и что влечёт за собой впоследствии. А она — есть происки бездны. Семя к семени. Росток к ростку. Прах к праху. Сознание — к озвученной вере. Так вершится ваша эволюция. Нужно уяснить лишь одно: бегство послужит началом новой эпохи. Это кольцо. Можно прыгнуть выше головы, но место приземления от этого не изменится — вы как белка в колесе. Изменится лишь отношение. А та петля, которую вы, сами того не ведая, накинули на собственную шею, затянется. Придётся бежать от самих себя, а это невыполнимо. Потому что внутри вас — уже мрак. А от него не скрыться, как и от самого себя. Можно лишь «плыть». Но не многим это дозволительно.

Незнакомец умолк и вознёс руки к чёрному небу, желал слиться с ним воедино. Кончики его пальцев замерцали голубым пламенем. Свет от него набух, точно бутон цветка, и повис в пространстве, ни на что не опираясь. Затем дрогнул, увеличился в размерах и принял форму сплюснутой сферы.

— Смотри же, раз отчаялся бросить вызов Тьме! — Незнакомец шагнул вперёд.

Яська испуганно попятился. Однако Незнакомец не обратил на это движения никакого внимания — в данный момент Яська его мало интересовал. Он застыл у разросшегося на краю поляны дерева и вновь поднял руки.

Яська проследил жест и ужаснулся. Через корявый сук была перекинута толстая верёвка. Один её конец терялся в недвижимых ветвях. Другой — оканчивался затянутой петлёй на задних лапах висящего вниз головой Лохматого.

Яська испустил стон отчаяния. Пёс был мёртв. В его навечно застывших зрачках отражалось пламя костра — казалось, что внутри закоченевшего тела ещё теплится жизнь. Но это была лишь призрачная надежда, а Лохматый ушёл. Из его рассечённой шеи капала густая кровь, орошая рыжую траву чёрными сгустками смерти.

Яська попытался собраться с мыслями.

«Когда же они успели? Ведь пёс всё время был рядом со мной! Если только… Если только это не был другой Лохматый. Тот, которому всё же удалось бежать! Где-то там, в другой реальности или на недозволенной пониманию грани!»

Незнакомец запустил правую ладонь в полы туники — крадущаяся тварь на секунду вновь сгинула. Извлёк из переливающегося одеяния серповидный клинок. Подставил сталь под капающую кровь.

Яське показалось, что капли зашипели, как если бы сталь была разогрета докрасна.

Незнакомец повёл слепой головой. Безошибочно определил местоположение трясущегося Яськи. Улыбнулся пергаментом губ.

— Сейчас ты увидишь мир, замешанный на алой крови. Этот мир обречён, но ещё не знает этого, — он отдёрнул руку от шеи пса, резко развернулся и направился к висящей в пространстве сфере. Замер подле неё, опустил взмахом руки ниже — до уровня груди — и смахнул с лезвия каплю крови.

Поверхность сферы вздрогнула, покрылась рябью морщин, словно лицо человека, испытывающего нестерпимую боль. Затем резко сжалась в умопомрачительной конвульсии и принялась мерцать всеми цветами радуги, чему-то сопротивляясь, — это походило на бурю.

— Подойди же, — повелевал Незнакомец, и Яська пошёл.

Он не мог сказать, что именно движет им в данную минуту. Это точно не являлось любопытством. И отчаянием тоже не было. Какой-то слепой инстинкт, задавшийся целью обретения той истины, что подчинила бы себе реальность неизвестного мира, продолжи Тьма рваться наружу и дальше. Точнее внутрь.

А сфера продолжала пульсировать и волноваться. Она пыталась во что бы то ни стало отторгнуть инородный организм, но тщетно. Алое семечко преодолело уже половину радиуса сферы и упорно продвигалось к центру.

— Там сейчас смута, — вещал Незнакомец, будто посвященный в истину мудрец. — Они мечутся, в попытке определить истинное зло, но это не так-то просто. Они смотрят вверх, по сторонам, друг на друга. Им просто невдомёк, что смотреть нужно внутрь самих себя. И сказать им об этом тоже некому. Потому что тех, кто всё же определил первоисточник зла, «трансформируют» в первую очередь. «Слепцам» кажется, что такие индивиды опасны одним своим наитием. От них не знаешь, чего ждать, ими практически невозможно повелевать, к тому же они не боятся ступить за грань. А «слепцы», ох как боятся. Такие «искры» появляются во всех мирах на закате эпох. Они словно отголоски угасающего солнца. Заряды, что пытаются реанимировать замёрзшие сердца.

Алое семя замерло у самого центра — оно наслаждалось столь лёгкой победой. А вокруг по-прежнему разыгрывалось светопреставление. Цветная спираль раскручивалась всё быстрее и быстрее, отчего сама сфера значительно увеличилась в размерах. Сейчас она обрела свой первоначальный диаметр, до начала эксперимента, и продолжала медленно расти, раздуваемая бушующим внутри ураганом.

Яська смотрел во все глаза, и ему казалось, что он видит ужасающую реальность этого мира. Колоссы бетонных городов, заражённые изнутри извивающимися паразитами, что снуют по горящим улицам в поисках тёмных щелей и канализационных люков, где всё ещё может укрываться «страх». Реки раскалённой лавы, пожирающие подвесные мосты, замусоренные пляжи и потухшие маяки. Низкое небо, сменившее цвет с лазурного — на тёмно-бордовый. Хищное, чего-то выжидающее — оно было готово к «трансформации», оно ждало новую Звезду.

А Звезда была уже в центре всего этого унылого скопления. Только почему-то она была вовсе не бордовая, какой запомнилась Яське у Моста. Звезда была абсолютно чёрной, словно засевшая внутри яблока гниль, и теперь она тоже пульсировала, источая во всех направлениях СВОЙ «резонанс».

Яська почувствовал, как от последовавшей догадки, вздыбились волосы на макушке.

А Незнакомец подвёл итог:

— Они даже не заметили, как настал конец. Теперь у них всего лишь один путь: внутрь самих себя, потому что они так и не научились «плыть». Их ждёт тёмный горизонт. Горизонт событий. Бездна.

Чёрная проказа принялась заполнять сферу изнутри. Та больше не сопротивлялась — стала абсолютно прозрачной и розовой, точно раствор марганцовки в воде. Яська видел выгоревшие леса, опустевшие города, пересохшие моря и реки. Он видел слепых путников, что бродили по пепелищу, заручившись поддержкой деревянной клюки. Он видел последних детей, сидящими на берегу океанов, подставив обветренные лица под злобные наскоки кислотных дождей. Всё было кончено, а в последнем огненном вихре догорал красно-зелёный змей. Тот самый, что они запускали с Колькой и Тимкой этим летом…

Яська почувствовал дурноту.

— Что это за мир? — прошептал он дрожащими губами, наблюдая, как в стихии огня растворяется последняя мечта обречённого на вечные муки мира.

Незнакомец не ответил.

— Что это за мир? — повторил Яська и внезапно понял, что его попросту не слышно. Над поляной царила вакханалия звуков, среди которых явно выделялся противный треск, так похожий на стрекотание голодной саранчи. Казалось, что на свет костра в ночи выскочила целая свора прожорливых насекомых, задавшихся одной единственной целью: сожрать всё вокруг!

— Что это за мир?! — заорал, что есть мочи, Яська, но даже сам не различил собственного голоса. Тогда он принялся оглядываться по сторонам, силясь определить источник жуткой какофонии.

Саранчи не было и в помине. А резкий треск скакнул по волновой лесенке, прейдя в ультразвук.

«Вот тебе и «трансформация»! Ясь, а Ясь, какого испытывать это?»

Яська зажал уши ладонями и осел в траву.

…А с Незнакомцем творилось что-то поистине невообразимое. Он вытянулся во весь рост, словно его и впрямь что-то тянуло вверх, склонил голову набок и просто раскачивался из стороны в сторону, продолжая безучастно лицезреть пустыми глазницами гибнущую сферу.

Щёлк!

Яська вздрогнул. Сквозь слёзы, увидел, как сломалась шея Незнакомца. Однако тот не упал. Более того, начал медленно подниматься над землёй, будто кудесник левитации. Откуда не возьмись, налетел свирепый вихрь. Яська получил мощнейший удар в грудь и кубарем покатился незнамо куда, заметив краем глаза, как разметало по сторонам сыплющий искрами костёр. Куда подевались Схрон и остальные услужники Тьмы, Яська понятия не имел… хотя и догадывался.

Он долбанулся правым боком о ствол дерева, так что какое-то время не мог нормально мыслить, как и воспринимать окружающую действительность. В затылке надсадно ухало, а каждое очередное сокращение сердечной мышцы сопровождалось ноющей болью, которая с током крови постепенно распространялась по всему телу. Яська с трудом сел, уткнулся отбитой спиной в незыблемый ствол, попытался сфокусировать взор на Незнакомце. В лицо летели коряги и пыль… а ещё что-то неимоверно холодное, так похожее на капли ледяного дождя. Эти капли метили лишь в глаза; они походили на иглы: острые, недоступные пониманию, высшие — от них невозможно было укрыться.

Яська понял, что нужно бежать. Однако не успел он принять мысль за данность, как всё тут же стихло. Причём в один миг, словно кто-то незримый нажал кнопку «пауза» на пульте DVD-плеера, лишив мир телеэкрана подвижной структуры. Отличие заключалось лишь в том, что летящие предметы не остались висеть просто так, ни на что не опираясь, а плашмя рухнули в траву! Над горизонтом не осталось ничего, только тонкий силуэт Незнакомца, что угадывался в мутном свечении затухающей сферы.

Яська разинул рот и просто пополз задом наперёд, толком не понимая, что его движениям мешает ствол дерева, в который он попросту упёрся спиной. Догадка всё же пришла, но в этот момент назрело очередное безумие: Незнакомец качнулся, как подвешенная на нитях марионетка, и полетел над землёй к нему, к Яське!

Яська издал вопль отчаяния. Попытался зажмуриться, но так сделалось ещё страшнее, и он заново распахнул трепещущие ресницы.

Незнакомец навис, точно повешенный труп, с перекошенной набок головой. Только сейчас Яська разглядел, что все его конечности были буквально вывернуты из суставов. Позвоночник тоже пострадал: корпус и голова были повёрнуты к Яське анфас, а вот таз и ноги — под неестественным углом, который не сулил ничего хорошего связкам, мышцам, да и костям!

Яська понял, что сходит с ума, а Незнакомец открыл кровоточащий рот и что-то пробормотал, продолжая источать из глазниц тёмную муть, что связывала по рукам и ногам.

Яська всем телом вжался в дерево. Хотелось в щель. В какую угодно, лишь бы подальше от этого проклятого места, подальше от Тьмы и от всего этого олицетворения ужаса!

Голова Незнакомца дрогнула, заняла нормальное положение. Послышались незнакомые слова — очень низко, словно гул расстроенного контрабаса:

— Qui… hic… Prefilled… mortem… Mihi… Mane…

Яська вытаращился на существо, как на что-то иррациональное. Хотя так и было. Он ничего не понимал, да даже если бы и понял, вряд ли бы сумел сказать в ответ хоть что-нибудь вразумительное.

Вновь послышался нарастающий гул.

— Quamdiu… Inveneritis semita… Quo natant… Dicendum… mortem!

Яська вжал голову в плечи и просто смотрел перед собой. Потом понял, что не может бездействовать и дальше: принялся раскачиваться взад-вперёд. Реальность, было, дрогнула (Яська даже почти дотянулся до заткнутых за пояс прыгалок и припомнил знакомую считалочку), но с небес спустилась Селена и обожгла сознание.

В ушах пророкотало:

— Currunt oported!.. Alicuis natant… Qui evigilasset…

Яська уставился в пустые глазницы, что поглотили окружающее пространство. Он буквально тонул в непроглядной тьме, а костлявые пальцы всё сильнее сжимали основание его черепа, отчего внутри всё буквально выгорало от адского пламени. Его словно разрезали на части, заново отсекая от света!

«Раз, два, три, четыре…» — И всё прекратилось.

33.

Утёс был неимоверно высок, а выступ под ногами казался жалким и хлипким. Он крошился от каждого неверного движения, осыпался вниз лавинами всеобщего безразличия. Никому не было дела до испуганного мальчишки, затерявшегося где-то далеко на стыке неизведанных миров. Всех заботила лишь собственная суета, ради которой можно было пойти на всё, что угодно.

Яська вновь переступил с ноги на ногу. Почувствовал, что соскальзывает — на этот раз наверняка! Тут же, что есть сил, вцепился бесчувственными от напряжения пальчиками в каменный монолит за спиной. Когда-то там росло дерево, однако это было давно и в другом мире — это было неправдой. Здесь дерева нет и в помине. Оно кануло в неизвестности, за переплетением троп и судеб. А из-за спины напирало отчаяние. Оно оплетало сознание вязкими путами, сковывало движения, желая, во что бы то ни было, столкнуть вниз.

Под ногами вращались бордовые облака. Они ясно обозначали спираль, в центре которой пульсировало ярко-красное ядро. Оно было раскаленным, пышущим нестерпимым жаром, похлеще доменной печи, — Яська даже на расстоянии чувствовал адское пекло, навалившееся тяжким грузом на его бренное тело. С носа капало, глаза щипало, пальцы рук неизменно соскальзывали с крошащихся уступов. Казалось, всё против него. И реальное и нереальное.

Яська понятия не имел, каким образом он очутился в этом жутком месте, как и то: где именно он очутился, и сколько прошло времени с момента предшествовавших данности событий. Он помнил лишь бездонные глазницы, внутри которых, в извечной тьме, копошились паразиты; а так же нестерпимую боль, от прикосновения которой хотелось просто «уснуть».

«Быть может, это Смерть, собственной персоной? Но тогда почему она изъяснялась на незнакомом языке? Разве в этом сосредоточен хоть какой-нибудь смысл? Нет, вне миров, конечно, возможно всякое, но не до такой же степени! Ведь существо явно пыталось что-то донести или спросить. А если учесть, что я не первый и далеко не последний, за кем оно явилось в реальность, тогда смысл утрачивается вообще! Если только, Смерть не приходит снова и снова по той простой причине, что её вопросов до сих пор так никто и не понял…»

Яська поёжился и вновь чуть было не сорвался вниз.

Из бордовой облачности вырос задумчивый протуберанец. Он скользнул в сторону выступа, на котором застыл Яська, но потом передумал и осел молочной пеленой обратно в родную стихию. На его месте сверкнули две яркие вспышки, в облаках пророкотало, словно предвещая грозу. Затем всё успокоилось, точнее вернулось к размеренному вращению вокруг ядра — на круге своя.

Яська нездорово икнул. Вспомнил посиделки на Мосту с Росинкой. Осторожно вытянул шею и сплюнул, сам не зная зачем. Потом дёрнул ногой, понаблюдал за сорвавшимся в пропасть камешком. Тот отскочил от скалы и скрылся в волнующейся стихии. В груди неприятно закололо, захватило дух. Так бывает, когда стоишь на крыше многоэтажного дома, не в силах перебороть страх и глянуть за карниз. Потом всё же решаешься, смотришь вниз и понимаешь, что вот-вот брыкнешься! Потому что от раскинувшейся под ногами бесконечности буквально дух захватывает. Остаётся только неприятное тянущее ощущение в груди, словно что-то пытается выбраться наружу, предчувствуя стремительный полёт в неизвестность…

«Ясь, а Ясь…»

Яська вздрогнул. Вжался всем телом в камень, а из темноты, в это время, донёсся такой знакомый голос:

— Яська!

Яська зажмурился, понимая, что просто сходит с ума. Впрочем, давно пора!

Однако это оказалось вовсе не безумие. Оклик повторился. На сей раз значительно ближе, будто обращавшийся к Яське, имел способность перемещаться в пространстве, не смотря на неприступные стены:

— Яська! Ну же, дай руку!

Яська побледнел. Принялся скакать взором по нависшим над головой скалам. Ничего. Такое ощущение, что шёпот, не что иное, как очередные происки Тьмы!

«Забалтывает, в надежде, что потеряю бдительность и сорвусь!»

Об валун у правой ноги что-то стукнулось. Тут же отскочило, будто горох от стены, и кануло в бездне. Краем глаза Яська уловил чуть в стороне от своего укрытия движение: словно кто-то махнул рукой, после чего, вновь вцепился в массив, силясь не сорваться вниз.

Яська проглотил страх, вытянул шею и прошептал:

— Кто ты?

Какое-то время ничего не происходило, однако когда Яська уже было заново уверовал в собственное безумие, на свет — точнее во мрак — народились слова:

— Это же я, Ярослав. Не узнал?..

Яська мотнул головой, силясь совладать с хороводом пляшущих мыслей. Ведь Ярослава попросту не должно быть! Он ушёл вдоль своего Пути на другой берег, откуда невозможно вернуться!

«Можно только «плыть…»

Яська вновь чуть было не полетел вниз головой.

— Как ты меня нашёл? — обратился он к скалам, по-прежнему, с трудом веря в реальность всего происходящего. — Где все остальные?! — В сознании отчего-то всплыл образ неугомонного Огонька, колупающего ногтём грязную пятку. Он тут же заслонился силуэтом рассудительной девочкой с косой — Яська не видел её лица, но знал, что это именно она. Проскакала на одной ноге весёлая Ксанка; подмигнула и сиганула в пропасть…

Яська чуть было не дёрнулся за девчушкой!

— Я вспомнил, как ты говорил про прыгалки, — заговорил после долгой паузы Ярослав. — Про частоту и как лучше всего её подобрать.

— И как же?

— Нужно просто играть.

— Играть?

— Да. Давай я чуть позже объясню?.. Ты можешь двигаться? Тут пещера в скале. Сам не знаю, как именно в неё угодил. Сейчас как подумаю, что мог бы мимо пролететь и прямиком туда, в эту круговерть!.. Волосы на голове аж дыбом встают!

Яська попытался представить не на шутку испуганного Ярослава. Не получилось. В голове рисовалась та самая статуя — символ противоборства. Именно таким Ярослав ушёл за грань: непокорным, неподвластным, уверенным в собственной правоте, стремясь защитить самое дорогое, что осталось. Возможно, именно поэтому он и вернулся, наперекор судьбе.

— Так что с остальными?

— Не знаю. Я их не видел. С тех самых пор, как…

Яська почувствовал, как оборвалось сердце. Как же так?! Ведь их забрали вместе. Почему же на той стороне вышло, что поврозь?.. Господи! Вот ведь дурья башка! Так проще всего диктовать условия и волю. Нужно просто разделить повстанцев. Взять огромный тесак и раз, раз, раз!.. Потому что поодиночке задуть «искры» проще всего!

— Ты говори со мной, ладно?.. А то низги не видно!

— Хорошо. Только я не знаю, о чём… — тут же отозвался Ярослав.

— Да о чём угодно, лишь бы я слышал твой голос — он как ориентир во тьме! — Яська собрался с силами и двинулся вдоль отвесной скалы, вжавшись лопатками в камень, ощупывая поверхность под ногами носком правой сандалии. В висках грохотало, да так, что, казалось, от скал отскакивает пружинящее эхо. Потом вакханалия звуков в голове стихла, а в кристальном сознании зазвучал ровный голос Ярослава, отчего тьма попросту отступила:

— Когда мы спрячем за пазухи

Ветрами избитые флаги

И молча сожжём у берега

Последние корабли,

Наш маленький барабанщик

Уйдёт за вечерним солнцем

И тонкой скользящей льдинкой

Растает в жёлтой дали.

34.

Яська, без сил, рухнул на горячие камни. Перекатился на спину, прерывисто задышал, ловя трясущимися губами раскалённый воздух. Сердце ухало в груди, как гигантский кузнечный молот по наковальне. В голове было по-прежнему пусто, словно уверенный голос Ярослава враз изничтожил засевшую там нежить.

— Ты как? — спросил Ярослав, склоняясь над сопящим другом.

Яська приподнял голову и показал большой палец: мол, ничего, жить буду.

Ярослав кивнул. Скрылся во тьме. Потом возник снова и положил Яське на лоб что-то холодное.

— Что это? — просипел Яська, силясь приподняться на локотках. Однако в мышцах рук и ног завёлся какой-то трясун, так что конечности напоминали разваренные макаронины.

— Я, — ответил Ярослав, замирая рядом в позе турецкого падишаха.

— Я понял, что не Карлсон, — попытался пошутить Яська. — Где ты разыскал воду, да ещё такую холодную?

— Нигде.

Яське не понравилась сухость последней фразы — она словно прилетела из абсолютного космического мрака. Хотя… Если учесть, откуда именно «приплыл» сам Ярослав, тогда всё могло обстоять намного ужаснее.

Ярослав будто прочёл Яськины мысли.

— Я теперь всегда такой.

— Какой?

— Холодный.

Яська вскочил. Уставился в бледно-лиловое личико Ярослава, подсвеченное отблесками далёких зарниц, с отведёнными в сторону глазами. На камни что-то упало. Яська вгляделся и понял, что это ладонь Ярослава, такая же ледяная, что и всё остальное. Она была подобна подбитой птице. Пока ещё живой, но неизменно коченеющей.

— Но почему?!

Ярослав сокрушённо вздохнул.

— Я сам не сразу привык. Просто там, за гранью, — всё иначе. Прости, что напугал тебя. Не нашёл ничего другого, вот и прикоснулся, как есть.

Яська переборол страх. Накрыл своей ладонью ледяную кисть Ярослава. Улыбнулся.

— Спасибо.

Ярослав улыбнулся в ответ. Однако лишь мимолётно, отдавая дань откровению друга, буквально сразу же сделавшись вновь непроницаемым.

— Не за что. Ты ведь сам всё проделал, а я просто вслух читал.

— Ничего и не просто! Знаешь, как помогло! Я даже про страх забыл!

— Правда?

— А то!

Ярослав всё же выдернул кисть из-под Яськиных пальцев.

— Ты чего? — не понял Яська.

Ярослав виновато улыбнулся, снова отвел глаза.

— Ты не подумай только, что мне неприятно к тебе прикасаться… Вовсе нет! Даже напротив, я бы так вот сколько угодно просидел, когда рядом настоящий друг!

— А ты… То есть, я — друг?

Ярослав сверкнул во тьме синими зрачками.

— А разве нет?

— Нет. То есть, да! Я, просто… Я ведь думал, что обрёк тебя… вас… на вечные муки своими действиями.

— Ты ведь освободил нас.

— От чего?! Я же не знал, какого вам станется там, на другой стороне!

Ярослав кивнул.

— Всё лучше, чем томится в вечном неведении. Знаешь, я никому раньше этого не говорил — просто чтобы не пугать, — Ярослав внезапно умолк.

Яська ждал, не желая встревать с глупыми вопросами, понимая, что друг пытается собраться с мыслями — в душе он был готов к этому разговору уже давно, просто всё не знал, кому именно открыться.

Ярослав всё же решился.

— Мне казалось, что там, взаперти, всё повторяется изо дня в день. Знаешь, на старых пластинках бывают сколы или царапины. Порою, попав на такое заграждение, игла не в силах его преодолеть. Спираль нарушается, а из раструба доносится лишь одна единственная часть записи, которая повторяется вновь и вновь с каждым очередным оборотом бобины… Это, своего рода, кольцо. Мир, замкнувшийся на себе самом. Снаружи идут года, пролетают десятилетия, сменяются эпохи, а внутри — всё блекло и однообразно. День неизменно повторяется, как только игла вновь натыкается на баррикаду, — Ярослав вздохнул. — Порой мне казалось, будто я знаю, что именно выкинет Огонёк, или за что начнут отчитывать нашкодившую Ксанку… Моментами, я даже мог поклясться, что выполнил ещё вчера то поручение, перед лицом которого меня поставили сегодня поутру, хотя и не понимаю, как такое возможно. Я не могу объяснить всего этого. Но я просто уверен, что всё повторялось. А это самое гадкое: когда ты в чём-то уверен, но не можешь никак доказать, чтобы все остальные поверили.

— А что бы это изменило? — осторожно спросил Яська.

Ярослав вздёрнул плечи.

— Я не знаю. Да и какая теперь разница! Меня больше интересует другое: кому понадобилось устраивать всё это, и ради чего?

Яська не знал, что ответить.

— Оказывается, в мире много странностей, — вздохнул Ярослав. — И ни одна из них не желает проливать на себя свет. Что за стих я читал?

— А ты разве не знаешь?

Ярослав отрицательно мотнул головой.

— Тогда как же читал?

— На память. Засело когда-то.

— Мамочки…

— Чего ещё?

Яська почувствовал, как, не смотря на царящий повсюду жар, он буквально с головы до ног покрывается ледяными мурашками.

— Так ведь и правда!

— Ты о чём?

— Тебе вовсе не казалось!

— Казалось — что?

— Ну как же!.. Всё то, о чём ты только что говорил! Твою реальность и впрямь кто-то замкнул! Но только твою. Потому что остальной мир продолжил жить как и прежде!

— О чём ты? Ведь это всего лишь мои догадки и слепые суждения, ничем особо не подкреплённые.

— А вот и нет! — Яська чуть было не показал напрягшемуся Ярославу язык — вовремя смекитил, что к чему, и где именно они находятся. — Этот стих — «Когда мы спрячем за пазуху…» — написал Владислав Крапивин — я читал его «Голубятню!..» А он жил и писал уже после войны!

Ярослав молчал.

— Понимаешь, что всё это значит?! — Яська уже не мог сдерживаться. — Ведь это и есть доказательство! Чего ещё надо?!

Ярослав тщательно пережевывал нижнюю губу — Звезда хоть и «трансформировала» его под стать себе — если «трансформировала» вообще, — однако так и не смогла бесследно стереть сознание мальчишки. Вот он, сознательный сорванец, пытающийся познать истину, не смотря ни на что! Он преодолел даже смерть. Снёс утрату. Вытерпел одиночество. И ничуть не изменился, если только на ощупь. Взрослые так не могут. Ни здесь, ни где бы то ни было.

Яська вспомнил Росинку — та тоже не изменилась, хотя он и не знал её при жизни. А это значит одно: Звезда может приспосабливать лишь материю, а вот в противоборстве с добрым сердцем и чистой душой — она бессильна! Да, от Росинки пахло болотной тиной, но это ещё ничего не значит.

— Но зачем Им это? — пробормотал Ярослав себе под нос.

— Кому — им?

— Тем, которые наблюдают.

— А как они это делают?

— Никогда не видел в темноте за окном силуэт замершей птицы в ветвях дерева?

— Нет… Хотя и чувствовал, что там что-то есть. Но я думал — это всё Тьма.

Ярослав отрицательно качнул головой.

— Нет, Тьма приходит уже после Них. А Они — бегут. Вечно. Потому что на одном месте Им не выжить. Они это знают, как знают и то, что сами повинны в приходе Тьмы. Это Они её позвали. И Тьма пришла.

Яська почувствовал, как шевелятся на затылке волосы.

— А ты их видел?

— Нет. Они ведь просто наблюдают. Они — выше. Как дерево за окном.

— А Тьма?

Ярослав серьёзно посмотрел на Яську.

— Я не помню, что видел. Я помню только, как во тьме со мной кто-то разговаривал, но я его не понимал. Я немного знаю немецкий — ещё в школе учил, до войны, а потом невольно натаскал себя, слушая этих фрицев! — Ярослав брезгливо сплюнул. — Это же, не было похоже ни на что из того, что я уже слышал. Хотя… У бабушки была Библия — она прятала её под половицей в своей комнате, чтобы никто не «настучал». По воскресениям бабушка запирала входную дверь, доставала из гардероба треснувшую икону со Спасителем и молилась Ему. Молитвы были на русском, хотя и основательно перековерканы на церковный лад, так что если читать быстро или петь — совсем ничего не разберёшь. Так вот, в конце службы, бабушка неизменно читала «Отче наш» на латыни… «Патерностер», — Ярослав умолк.

Яська ждал с замиранием сердца.

— Во тьме я не раз слышал «патер». И ещё, «нострум обскурис».

— И что это значит? — прохрипел Яська.

— Я… Я не знаю, — Ярослав обхватил руками плечи. Сейчас он всей своей позой олицетворял отчаяние, а может и смирение, принятие всего, как есть.

Яська молчал, не зная, что сказать. Было страшно. В особенности, вспоминать то, что случилось за кладбищем. Ведь это был истинный ужас. Тьма, что всё же добралась до него, как предрекали все те, кто знали про Путь.

— Вот, — Ярослав что-то протянул.

— Что это? — оживился Яська.

— Кулончик твоей сестры. Я её так и не встретил. Прости, — Ярослав виновато вздохнул. — Похоже, за гранью, как и в реальности, — не всегда получается так, как того хочешь. Точнее никогда не получается. Я и сам хотел её найти. Ведь это именно она «растормошила» меня ото сна.

Яська коснулся кулончика. Тот отозвался розоватым свечением и, словно в назидание, уколол пальцы.

— Это он привёл тебя сюда?

— Наверное… Хотя скорее другое. Кулончик лишь сохранил память о тебе и обозначил Путь. Потом я вспомнил про прыгалки, но те куда-то задевались во тьме… Я испугался, что потерял.

Яська достал из-за пояса прыгалки.

Ярослав кивнул.

— Я так и думал, что им не место там. Тогда я принялся играть в «стёклышки», чтобы хоть как-то отвлечься от неприятных мыслей — к тому же кто-то нарисовал передо мной светящееся поле. Прыгал на одной ноге в абсолютной тьме, сам не понимая, как угадываю направление, куда нужно прыгнуть… а потом вдруг услышал голос.

— Голос?

— Ага.

— Тот самый?

— Нет, другой. Я его никогда до этого не слышал, но понимал. Он называл разные комбинации чисел и, всякий раз, добавлял: «натант». Тогда я заново подбросил кулончик… и он вдруг засветился, как сейчас… просто так, в полёте. Потом упал, подскочил и принялся скакать по пронумерованным квадратам!

— Ничего себе… — присвистнул Яська.

— Я тогда перепугался не на шутку, а кулончик возьми, да и повисни в воздухе, будто ничего и нету. А я слышу внушение, только на сей раз понятное: «плыви».

— И?.. — Яська всем телом подался вперёд.

— И я «поплыл»…

— Как?!

— Просто зажмурился, чтобы не так страшно, и прыгнул на тот квадрат, над которым завис кулончик. А когда открыл глаза, то оказался тут.

— Так что же это было такое?

— Не знаю. Думаю, это и есть Путь. Хотя скорее, меня кто-то направил. Или что-то.

Затем они долго молчали. Каждый пытался разобраться в собственных мыслях. За последнее время накопилось много всего и было неясно, как со всем этим «плыть» дальше. Бороться в открытую — нельзя. Уж очень неравны силы. Да и соратников найти вряд ли получится. Противостоять и дальше в одиночку — страшно. Кто его знает, на что ещё может пойти Тьма, задавшись достижением собственной цели? Пока Она лишь запугивала, однако факт того, что со временем эти меры недвусмысленного назидания трансформируются во что-то реальное и более действенное — неизменно заявлял о себе, как о чём-то, само собой разумеющемся. Окончательно подавляло неведение. Зачем, почему, когда и кем? — основополагающие вопросы, на которые попросту не было ответов. Да и не будет никогда, потому что на той стороне вряд ли так уж желают проливать свет на собственные деяния. «Злодеяния». Ведь тогда им самим придётся принять ещё более жуткую истину, чем всё остальное, что так стремится завладеть светом. Им придётся признать собственную ошибку, а это посложнее всего остального.

Потом друзья двинулись в путь. Спорить, в какую сторону тот ведёт не стали. Спираль бездны ужасала своим размеренным вращением. К тому же и сам Ярослав заметил, что слышал внизу голоса, находясь ещё там, по другую сторону реальности. Даже не голоса, а стоны отчаяния — туда ни стоит идти, ни в коем случае! Да и Колька с Тимкой оставались в безопасности, раз не дошли до поляны — Яська заставлял себя верить именно в это.

На деле же, всё обстояло намного страшнее, просто Яська не желал признавать засевшее в груди отчаяние.

Пещера уводила вниз. Жар нехотя отступил, однако не желал отставать окончательно, то и дело напоминая о себе волнами нестерпимой жажды. Пол под ногами сделался покатым. Идти было легко, однако ни Яська, ни Ярослав, и думать не думали о спешке. Во тьме могли таиться ловушки каверзной судьбы — нужно постоянно быть начеку. Хотя переживания за жизни потерявшихся друзей в разы превосходило все остальные разрозненные мысли и чувства. Яська держался на морально-волевых фибрах, что исходили от Ярослава. Тот сказал, что у Кольки с Тимкой есть шансы на спасение лишь только пока всё в порядке с самим Яськой. Если с ним что-нибудь случится, тогда пиши-пропало — шансов у потерявшихся не останется никаких.

Яська кивал тяжёлой головой, борясь с кричащими в груди чувствами, и заставлял себя слепо верить в то, что Ярослав прав. А какие, собственно, были сомнения? Больше Кольке и Тимке надеяться не на кого. Потому что никто и в помине не знает, как далеко зашла в своих играх горстка бесстрашных ребят. Никто понятия не имеет, что происходит в действительности. Никто и представить себе не может, что именно рвётся на свет. Да даже если бы кто-нибудь прозрел, хоть на секунду, что с того? Тут не помогут ни обученные коммандос, ни лёгкие на язык политики, ни крылатые ракеты, что несут в себе атомную начинку. Никто и ничто! Иначе бы те, кто наблюдают, не решились на вечное бегство. А раз решились, значит побороть мрак внутри себя попросту невозможно.

«Но как тогда быть?!»

Воздух сделался тяжёлым. Он нехотя проникал в лёгкие, обволакивал их изнутри, провоцируя нестерпимый кашель. Яська вдыхал с присвистом, а на выдохе просто зажимал губы пальцами. Ярослав просто натужно сопел, потребляя воздух маленькими порциями. Сердце колотилось, словно тамтам, а в висках гремела артиллерия. Ко всему прочему, разболелась голова, и Яська окончательно сник: ну куда их, спрашивается, несёт?! Чего они хотят доказать своими опрометчивыми действиями? Что ничего не боятся? Глупо! Не боятся только психи, а все остальные живут под гнётом вечного страха, в ожидании конца. Как смертники в камере, обречённые на неминучую казнь!

— Держись! — воскликнул Ярослав и тут же куда-то пропал.

Яська не успел ни замереть, ни последовать совету растворившегося во тьме друга. Он только присел, сам не зная зачем, и полетел в кромешную бездну, будто спортсмен-скелетонист, пытаясь замедлить ногами стремительное падение. Однако тщетно. Пол сделался влажным и неимоверно скользким. А угол наклона многократно возрос. В нормальной ситуации, подобные горки, вне всяких сомнений, позабавили бы, но когда несёшься вниз головой, в кромешной тьме, навстречу неизвестности, а скорость с каждой секундой только возрастает, тут уж не до веселья — быть бы живу! Ведь достаточно одного-единственного препятствия или резкого поворота — и от костей мало что останется. А это значит — поражение. Конец всех надежд.

Скольжение закончилось так же внезапно, как и началось. Пол пещеры остался где-то позади, а вокруг не оказалось ничего. Яська взвизгнул, взмахнул руками, в надежде всё же за что-нибудь уцепиться, перевернулся через голову и камнем рухнул вниз. В ушах засвистело, дух захватило, а мысли просто выдуло прочь!

— Мамочка! — заорал во всё горло Яська и шлёпнулся во что-то тёплое.

В нос вонзились мириады острейших игл, вниз по глотке хлынул поток, провоцируя очередные приступы кашля. Яська всё же собрался с мыслями, стиснул зубы, что есть сил заработал руками и ногами, пытаясь всплыть. Он вновь вылетел из податливой субстанции, словно мячик, удивлённо икнул и шлёпнулся обратно в мягкие волны.

В зените пульсировала Звезда. Она словно насмехалась над испуганными детьми.

Яська, в ужасе, зажмурился. Потом перевернулся на живот и принялся искать взглядом Ярослава. Тот раскачивался на волнах буквально в метре. Яська впервые в жизни прочёл на лице друга неподдельный испуг. Ещё бы, подобный спуск затронет чувства кого угодно и не важно, как стойко ты держался всё это время.

— Что это за дрянь такая? — спросил Ярослав, процеживая густое «молоко» сквозь пальцы рук.

Яська улыбнулся, вспомнив своё поведение в момент, когда он впервые в жизни увидел Молочную Реку.

Ярослав ждал ответа. Попутно изучал размытый горизонт.

Яська пожал плечами.

— Не знаю. Тут всегда так.

— А тебе почём знать?

— Росинка рассказывала. Это она показала мне Реку.

— Похоже на болото… — брезгливо сказал Ярослав.

— Нет. Это Река, — тут же поправил друга Яська. — Там, куда она течёт — и заключён смысл всего.

— Так уж и заключен… — Сейчас Ярослав очень сильно напоминал Кольку: такой же недоверчивый и колючий.

Яська улыбнулся.

— Не сомневайся! А ещё не бойся. Иначе нас могут услышать молохи.

— А кто они такие?

— Стражники глубин.

— И что они охраняют?

— Как что… Глубины!

— И отчего же их охранять?

Яська пожал плечами.

Ярослав огляделся. Пробормотал себе под нос:

— Так, может, истина вовсе не там, куда вынесет течение, а внизу, на дне? — В противовес своим словам, Ярослав поднял голову. — Ничего себе!..

Яська тоже задрал подбородок. Соизмерил взглядом огромный горный массив, что возносился в небеса… а потом и ещё дальше, за грани, меридианы и параллели. Присвистнул.

— Ничего себе, глыбища! Интересно, мы с самого верха грохнулись или пещера чуть ниже?

— А кто его знает? Отсюда ничего и не разглядишь, — Ярослав отплыл подальше, отрицательно качнул головой. Потом увидел над головой Звезду, тоже присвистнул. — И Она тут!.. Так низко!

— А ты как думал?..

Ярослав пожал плечами.

— Никак. В принципе, я догадывался, что Она — на протяжении всего Пути, хотя Её и не отовсюду можно увидеть.

— Ага. У Моста её и вовсе нету! — Яська невольно улыбнулся, припомнив, как выбрался по стальным фермам в родной город.

«Вот бы так и сейчас! Хотя… Так уже никогда не будет».

— А что за мост?

— Мост — и есть Путь, — на автомате выпалил Яська, особо не задумываясь.

Ярослав нахмурился.

— Я думал, Путь — это Река. Ты ведь и сам это сказал.

— Ну да, сказал, — Яська принялся усиленно соображать. — Просто тот Путь немного другой. Он извилистый, что ли… Более трудный — на нём нужно мыслить. А тут — прямая. Раз — и там!

— Зачем же нужны два Пути, если оба они ведут в одно и то же место?

— Скорее всего, Мост — это просто объезд. Для тех же, кто не хочет или не может познавать истину постепенно — есть Река. Путь напрямик!

— Напрямик?

— Ну, то есть, вызов судьбе!

— А думаешь, стоит бросать ей вызов?

— Я не знаю… Но ведь зачем-то всё это создали.

Ярослав вздохнул.

— И то верно. А ведь и впрямь, как в жизни всё! Точнее, в твоей действительности, — Ярослав помолчал, изучая размытый горизонт. — Каким бы ни был человек, у него всегда есть право выбора. При этом, пути одних, стремительны и быстротечны — они словно несутся по прямой, не замечая ничего вокруг. Раз — и вот оно устье, как ты и сказал! А позади, при этом, — ничего. Я не про материальные ценности, а про духовные. Душа — пуста, земной путь — окончен, а смысла, как не было, так и нет. Таких людей мало — они словно выжигают себя изнутри, — оттого так пустынно именно тут. Но есть и другие люди, пути которых тернисты и непросты. Они словно идут в обход, задавшись целью познать мир таким, какой он есть до Звезды. Или каким он может быть. Их жизненный цикл значительно удлиняется, но и появляется возможность оглядеться по сторонам. Отличить хорошее от плохого, познать смысл, духовность, научиться любить и растить. Хм… Я, наверное, глупости сочиняю… Прости.

Яська какое-то время молчал, переваривая всё только что услышанное. Потом понял, что друг ждёт его реплики и быстро-быстро заговорил, удивляясь тому, насколько легко в голове рождаются мысли:

— Да за что ты извиняешься-то?! Я сам раньше ничего не понимал: есть Река, и есть Мост — смысл? А теперь… Ты всё верно заметил! Я даже понял, зачем нужен Мост! Росинка говорила, что это пересадочный пункт! Как железнодорожная станция или аэропорт. Тут есть возможность пересесть с одного вида транспорта на другой!

— И продолжить Путь… — Ярослав почесал затылок. — А ведь верно.

— Ещё бы! — Яська буквально задыхался от распирающих его душу чувств. — Всегда есть возможность замедлить бег и остановиться! Вопрос лишь в том: хочешь ли ты сам этого? Если да, то — пожалуйста! Можешь пойти в обход. Или, наоборот, когда не останется никого и ничего, или же появится непреодолимая тяга к приключениям, — Путь открыт, прямой и стремительный! Я даже не знаю, с чем это можно сравнить!.. И впрямь, как на поезде!

Ярослав долго молчал. Потом спросил:

— Значит, говоришь, что у Моста нет Звезды?

Яська утвердительно кивнул.

— Тогда плывём. Скорее всего, твои друзья именно там.

Из-за призрачного горизонта донёсся грустный стон. Яська загнанно обернулся.

— Молох! Скорее!

Ярославу не пришлось повторять дважды. Но он всё равно обернулся — уже на ходу, — чтобы взглянуть на стражника глубин. Его лицо не дрогнуло. Как Яська не старался уловить хоть какую-нибудь эмоцию — тщетно. Ярослав словно лишился чувства страха. Перед ним была лишь конкретная цель, а всё остальное казалось никчёмным и сопутствующим, задвинутым ногой под кровать. В данный момент, он нёсся по прямой. Причём так стремительно, что повернуть назад казалось невозможным, даже захоти этого он сам.

35.

Мост, как и прежде, поражал своим величием. Он вздымался из Молочной Реки, нависая над головой истинным совершенством. Бетонные колонны пестрели сизым налётом. Изредка поскрипывал усталый металл. Свистел между ферм ветер. Низкие тучи растрепали свои грязные отрепья, словно желали основательно прополоскать их в «молоке». Однако Река не обращала на них внимания, продолжая свой размеренный путь в неизвестность.

Яська кое-как вскарабкался на скользкий бетон. Помог вылезти из воды запыхавшемуся Ярославу. Тот держался уверенно, лишь временами опасливо озирался по сторонам, словно нутром ощущая опасность. Однако это был вовсе не страх. По крайней мере, не тот страх, что сковывает по рукам и ногам, пригвождает к месту, или просто сводит с ума. Это было беспокойство за собственную жизнь. Инстинкт, направленный на самосохранение. Оказывается, после смерти он никуда не исчезает.

— Ты забирался на самый верх? — спросил Ярослав, изучая планки лесенки, стремящиеся ввысь.

Яська кивнул.

— И что там?

— Я… Я думаю, там то, к чему ты мысленно стремишься.

Ярослав хмыкнул.

— Разве так бывает? В смысле, легко?

— А разве карабкаться вверх легко? Оглянись, сколько уже пройдено!

— А сколько всего сосредоточено за плечами взрослых — ты не задумывался? Мы ведь только в самом начале Пути. А разве можно на столь низменном уровне познать будущее стремление?

Яська пожал плечами.

— Но ведь совсем без стремления тоже нельзя. Скучно станет жить. Утратится смысл.

Ярослав мимолётно улыбнулся.

— Возможно, ты прав, — он помолчал. — Ведь в детстве все мы мечтаем. А чем это — не стремление?

— Ну да. Только мама почему-то всегда корит: мол, нельзя вечно летать в облаках, а то можно привыкнуть и вырасти бездырем или безындой.

— И вовсе нет! Просто твоя мама — взрослая. Она — на другом уровне. Ей наскучили игры, потому что там, всё так, как ты того хочешь. Захотел играть в космонавтов — залез в беседку на школьном дворе и пожалуйста: вот тебе космолёт. Потянуло в морские глубины — скорее под землю, в теплотрассу: по местам, задраить все люки, подлодка идёт на погружение! Наскучило и это — можно просто носиться по полю, воображая себя бесстрашным ковбоем, что задался целью избавить от бандитского гнёта всех малоимущих! — Ярослав вздохнул. — В реальности же, всё иначе. Нужно продумывать заранее: каждый шаг, каждое слово, каждый поступок. Потому что ничто на этом свете не возникает просто так из ничего и не исчезает бесследно. Волшебная палочка доступна лишь в фантазии. В реальности же, тут и там, подстерегают ошибки. Однако не все ошибки, рушат жизнь… хотя и многие. Главное, не стать «слепцом», потому что это и есть истинный конец. Скорее всего, твоя мама опасается именно этого: что в пылу детской игры, ты попросту утратишь способность воспринимать реальность такой, какая она есть на самом деле. Что ты однажды споткнёшься.

— И какая же она, эта реальность?

— На этот счёт, у каждого своё мнение. А обретение придёт, лишь после того, как ты завершишь свой Путь.

Яська задумался. Потом спросил:

— Но ведь мы же не играем — всё по-настоящему?

— А ты уверен в этом?

— В смысле?

— Вдруг с нами просто кто-то играет, заставляя думать, что всё взаправду, хотя на деле, происходящее — лишь плод его больного воображения…

Яська почесал затылок. Задрал голову вверх. Глянул на недвижимые тучи, заточённые за фермами моста. Они словно налились свинцом. Казалось, что-то распирает их изнутри, силясь прорваться наружу. Но серый монолит сдерживал постороннюю волю, лишь изредка давая скупую «трещину».

— Как бы ни было на самом деле, — прошептал Яська, — ответ сосредоточен именно там, — и он ухватился за перекладины лесенки, взмывающей вверх попутно с бетонной сваей, на которую они выбрались из воды.

— Разве ты ищешь ответ? — холодно спросил Ярослав.

Яська замер с простёртыми вверх руками.

— Я ищу друзей, — ответил он, смотря на металл перед собой. — И найду. Но только Тьма не отстанет, пока мы не узнаем, кто за всем этим стоит. Она может быть и отпустит, однако не на долго — я в этом уверен. Она знает, что мы знаем о Ней. И Те, кто наблюдают, тоже знают. Так что чего-то другого попросту не остаётся.

Яська кивнул, словно этим жестом заставлял поверить в только что сказанное собственное сознание. Это казалось странным: ведь именно последнее в ответе за все наши поступки. Однако к озвученной фразе сознание не имело никакого отношения. Смысл зародился много ниже, такое ощущение, именно там, где расположена колыбель чувств.

Ярослав ничего на это не ответил, и они полезли вверх.

Какое-то время ничего не менялось. Сверху напирали тучи, со всех сторон обступал металл, далеко внизу булькало вязкое «молоко». Прохладные перекладины лесенки были приятными на ощупь — Яська даже пару раз прикасался к ним разгорячённым лбом, в попытке унять беспорядочные мысли. Помогало. Но лишь на какое-то время, после чего шум внутри головы возвращался к прежней отметке.

В какой-то момент Яська понял, что становится темнее. Далёкий горизонт заслонился тёмным покрывалом, словно чего-то опасаясь, или желая скрыть уже содеянное зло. Яська в ужасе глянул вверх. Ничего. Лишь непроглядная темень, будто они вовсе не поднимаются по лесенке, а, наоборот, спускаются вниз! В бездонную чёрную нору, в которую, если сорвёшься, то будешь падать целую вечность, или до тех пор, пока не утратишь здравый рассудок и не сойдёшь с ума.

Яська встревожено переступил с ноги на ногу. Глянул вниз, мимо сопящего Ярослава, вопросительно смотрящего в ответ: мол, чего ещё стряслось?

Внизу было светло, как и прежде. Мерно резался бетонной опорой напополам молочный поток. Аппетитно булькал на другой стороне, вновь сливаясь воедино. Уносился вниз по прямой, верша смысл своего бытия.

— Что-нибудь не так? — всё же спросил Ярослав, читая в Яськиных глазах неподдельный испуг.

— Темнее стало, тебе так не кажется?

Ярослав огляделся.

— Может ночь просто надвигается?.. Сколько мы уже здесь?

Яська мотнул головой.

— Да не ночь это. Глянь, как внизу, а потом сравни с чернотой над головой! Разве не видишь разницы?

Ярослав посмотрел под ноги, потом задрал голову вверх.

— Мы, кажется, в самые тучи лезем, — он вновь посмотрел вниз. — Да не может быть! Мы метров сто всего лишь проделали — облака не могут быть так низко!

— А что, если это не облака вовсе? — хрипло спросил Яська.

— Тогда что же это такое?

Яська ничего не ответил. Он вдохнул полной грудью и возобновил путь.

«Будь что будет. Главное, разыскать Кольку и Тимку, а вместе мы что-нибудь непременно придумаем! Вот только как же их разыщешь в такой темнотище?..»

Мрак обступил со всех сторон. Навис голодной вороной над головой, вцепился в волосы, потянул в неизвестность, принялся сновать туда-сюда перед лицом… Он желал одного: чтобы Яська отмахнулся, утратив бдительность, и полетел вниз головой туда, откуда пришёл. Ему не место здесь. По крайней мере, не сейчас, потому что он запросто всё разрушит. Разрушит Мост, что веками строила древняя цивилизация, для того, чтобы соединить две разные протоформы. Этот Мост видел истинное воплощение ужаса, как и жуткий кошмар, что когда-то царил под его опорами, который не сможет уместиться ни в одной человеческой голове. Тем более, в сознании мальчишки, сунувшего нос за грань дозволенного.

«Ясь, а Ясь… каково тебе в нас?»

Яська промахнулся мимо перекладины. Взмахнул руками, всё же сохранил равновесие и вновь вцепился в металл. Сердце загнанно колотилось; в груди, под ямочкой, сновали электрические заряды… а вот сознание оставалось кристально чистым, словно мрак действительно не коснулся его.

Яська нащупал липкими от пота пальцами поперечную балку. Опёрся об неё, перенёс вес тела на руки и сел, свесив ноги вниз. Рядом тут же возникло личико Ярослава: бледно-лиловое и неимоверно встревоженное. Он ощупал пространство перед собой и повторил Яськин манёвр. Уселся рядом. Выдохнул. Прислушался.

— Да мы вовсе не на Мосту сейчас, — глухо прогудел Яська, точно нудный тип, помешанный на скепсисе.

Ярослав постучал по металлу над головой.

— Тогда где же?

— Мы — внутри.

— Внутри чего? — без выражения спросил Ярослав.

— Внутри сферы.

— Какой ещё сферы? — не понял Ярослав. — Чего ещё такое сочиняешь?

Яська грустно вздохнул.

— Там, за кладбищем, я видел истинную Тьму. Не каких-нибудь там фанатиков, пророков или иноверцев, что делают страшные вещи, заявляя во всеуслышание, что вершат потустороннюю волю. Вовсе нет. Это была Тьма, заполнившая собою чужое тело. И Она делал с этим телом всё, что Ей заблагорассудится.

— Почему ты раньше ничего не сказал?

Яська пожал плечами. Тут же сообразил, что Ярослав не видит его жест, добавил вслух:

— Я тогда ещё не понимал, в чём суть…

— А сейчас, выходит, понял?

Яська смиренно кивнул.

— Видишь ли, дело вовсе не Пути. Они построили Мост, чтобы соединить два берега — тогда Они ещё и не помышляли о «бегстве».

— Разве Мост — не одно из проявлений Пути? Мы ведь к этому, вроде как, пришли…

— Я… Я не знаю. Но Мост был нужен Им для того, чтобы с той стороны пришла Тьма, — Яська вздохнул. — И Тьма явилась на зов. А с ней, её услужники и соплеменники. Они рвались вовсе не наружу, а внутрь. Мне кажется, именно этого и не учли Те, кто возвели Мост. А когда Они всё же познали мрачную истину космоса, было уже поздно. Им пришлось бежать. «Плыть» за горизонт, в надежде, что Тьма не сможет Их нагнать. Они ушли, но Мост так никуда и не делся. Он стоит в Молочной Реке, между кисельными берегами, и раз за разом открывает Врата. Те самые, по которым завершившие Путь, уходят за грань… а на Землю проникает Зло. А мы же его…

— И продолжали они растить своих чад, не понимая, что внутри тех поселилась Бездна…

Яська чуть было не свалился вниз. Точнее он свалился, но тут же приземлился на вытянутые ноги, отчего стопы осушило, а коленки подогнулись. Вокруг всё скрипело и гнулось, обрастая металлическими завязями, так похожими на связи пептидов, дарующих жизнь.

Яська оглянулся на говорившего.

Доктор кивнул носатой головой. Поднял руку с блокнотиком — только сейчас Яська понял, что сделалось немного светлее, — прочитал:

— И продолжали они растить своих чад, не понимая, что внутри тех поселилась Бездна. По сути, они и сами являлись никем иными, как услужниками Тьмы, проникшей в сознание каждого порабощённого индивида. Бороться было бессмысленно, потому что ни один из них не был в силах определить истинное Зло. А Оно — засело внутри, у сердца. Намного ближе, чем самый ненавистный враг или столь желанная звезда. Оно кормилось душевным теплом, постепенно перерабатывая его в лёд. Так наступил Закат. Так началась новая эра. Так началась эра Тьмы, — Доктор захлопнул блокнотик, склонил голову, сложил ладони поверх своего одеяния в районе поясницы. — Библия «Теней». «Энная глава» от пришествия Иноверца. Стих новый. «Начала конца».

— Какого ещё конца? — не понял Ярослав — он в отличие от Яськи усидел на месте.

Доктор никак не прореагировал на вопрос. Точнее прореагировал, но отчего-то вновь обратился к Яське:

— Он ступил за грань. Через него, Тьма видит тебя насквозь.

— Она и так всё видит! — выпалил возмущённый Яська. — А Ярослав, он — свой! Он не предатель! Ведь правда, Ясь?

Краем глаза Яська заметил, как Ярослав, в момент его последних слов, поменялся в лице… Потом, правда, спохватился, подался вперёд, подтверждая: конечно, правда!

Доктор помолчал. Сказал:

— Как бы то ни было, решать тебе, Яська. Перед тобой простирается долгий Путь, и я буду только рад, если ты преодолеешь его с чистым сердцем. Таким, какое оно сейчас. И, думается, первый шаг в сторону от проторенной твоими соплеменниками колеи, ты уже совершил. Сегодня, именно сейчас.

— Нужно было просто вскарабкаться на Мост? — не поверил Яська. — Да я делал это уже, и ничего!

Доктор терпеливо выслушал Яську.

— Просто залезть на Мост — этого недостаточно. Нужно совершить Поступок. Именно Поступок, который, в дальнейшем, выстроит внутри тебя непреодолимый барьер.

Яська поёжился.

— Зачем он мне, этот барьер?

— Чтобы Тьма не прошла, — прошептал Ярослав со своего «насеста».

Доктор удовлётворенно кивнул.

— Именно. Тогда Тьма ни за что на свете, не завладеет твоей душой. Слышишь, Яська? Никогда и ни за что!

Яська не знал, что на это ответить, а потому просто спросил:

— Так чего же такого я совершил?

— Ты пришёл сюда, чтобы спасти друзей. И не дал в обиду товарища, что по воле случая увязался за тобой.

— Я не увязывался, просто так вышло! — тут же взъершился Ярослав. — И мы вовсе не товарищи. Мы — друзья, как было уже сказано! — И он осторожно глянул на Яську.

Яська кивнул.

— Что ж, тогда вы готовы, — кивнул Доктор. — Ступайте, и пусть истина станет вознаграждением вам за проявленную доблесть, — он отступил в сторону — медленно, словно конферансье, только что объявивший громкую премьеру.

Яська вскинул было руку, но та попросту опала от неожиданности.

«По крайней мере, теперь понятно, отчего сделалось светлее…»

На месте исчезнувшего Доктора мерцал прямоугольник закрытой двери — узкие щёлки по периметру и глазок замочной скважины на уровне живота. Яська вздрогнул. Ярослав спрыгнул с балки, подошёл вплотную к двери. Потом резко обернулся и сказал:

— Нам туда нельзя! Там — свет!

36.

— Почему? — спросил Яська и принялся загнанно озираться в поисках Доктора. Но того, по обыкновению, и след простыл. — Почему? — повторил свой вопрос Яська, силясь уловить взор замершего на пути Ярослава.

— Не могу объяснить. Я что-то помню. Но не могу сказать, что именно.

Силуэт Ярослава дрогнул на фоне тусклого света.

Яська испуганно переступил с ноги на ногу. Сердце снова так и норовило выпрыгнуть из груди. Непонимание всего происходящего спустилось с потолка и легло на плечи путами навязчивого забвения.

— Что там? — с трудом выдавил из себя Яська, в душе понимая, что уже не хочет слышать ответа на свой вопрос.

Ярослав медлил. Затем обернулся к двери.

— Я помню такой же свет, за момент до того, как спустился мрак. В нём что-то было, и оно говорило со мной… точнее они.

— Что?

— Говорю же, что мало чего помню. Но я чувствую, что туда идти нельзя, вот и всё! Там — чужой!

— Но… — Яська робко шагнул вперёд. — Вдруг они все там? Огонёк, Ксанка, взрослые… Вдруг во Тьме оказался только ты один?!

Ярослав напряжённо молчал. Потом обернул голову и посмотрел на Яську ледяным взором.

— А что если, тот человек был прав?

— Кто, Доктор? — Яська вздохнул. — Порою, он говорит странные вещи… Страшные вещи!

— Кто он и откуда?

Яська сглотнул, не зная, что ответить.

— Он — из другого мира. Пришел, чтобы попытаться спасти всех нас.

Ярослав кивнул.

— Так в чём он прав? — спросил Яська.

— В том, что я действительно уже не такой.

— Но ведь ты же сам говорил, что прежний.

— Да почём мне знать?! — воскликнул Ярослав, обхватив голову обеими руками. — Неужели не понимаешь, что это всё превыше нашего понимания?! Моего понимания! Твоего понимания! Ведь детям — тут не место! Дети должны расти под Солнцем, а не страшится света в конце туннеля. Это неправильно! Это как в кошмаре, только проснуться нельзя!

Яська почувствовал в груди глыбу льда.

— «Проснуться» можно, — прошептал он. — Только в этом случае, как раз и угодишь во всё это. Когда мы «спим», то ничем не отличаемся от тех, других детей. А когда «просыпаемся», на нас сразу же обращают внимание. «Проснувшиеся» имеют какую-то ценность для Них… или же Они их просто боятся.

Яська сжал кулачки и уверенно шагнул к двери.

— Не надо! — выдохнул Ярослав, отступая во мрак. — Кто знает, что по ту сторону…

— Там — истина, — кивнул Яська и ухватился за металлическую ручку над замочной скважиной. — Ай!!!

Яська отскочил прочь, потирая обожженную ладонь, — ручка оказалась неимоверно горячей, просто раскалённой, словно с той стороны пылал вышедший из-под контроля пожар.

— Чего ещё? — спросил Ярослав.

— Жжётся! — пропищал в ответ Яська, зачем-то вновь подходя к закрытой двери.

Ярослав напряжённо сопел за спиной.

— Это и есть твоя истина? — спросил он. — Правда, которая жжётся.

Яська отмахнулся. Потёр ноющую плоть. Недолго думая, рванул из-за пояса полы маячки и обмотал ими ладонь. Затем нерешительно протянул руку к ручке… и понял, что та движется… Вверх — вниз! Вверх — вниз! Словно с той стороны — из-за двери, — кто-то или что-то пытается проникнуть внутрь, на их сторону!

Яська вытаращился на ручку, не понимая, что такое происходит, и отступил назад. Тут же обо что-то споткнулся. Судя по воплю — об ногу притаившегося за спиной Ярослава. А ручка продолжала дёргаться, будто припадочная, источая жуткий скрежет. Точнее скрежет был вовсе не жуткий — даже не громкий, — напротив, самый обычный, что и в реальности. Просто в абсолютной тишине, которая подчинила себе всё окружающее пространство, данный звук казался чудовищным воем адского механизма, что вертит свои шестерни, силясь переработать реальность во мрак.

— Что это? — просипел Яська, борясь с непослушными ногами.

— Это Они, — сказал Ярослав и в темноте ухватил Яську за руку. — Идём, пока дверь держит. А то ведь пропадём!

— А куда идти-то?

— Прочь!

Они синхронно обернулись и поняли, что такого понятия, как «прочь» больше не существует. Доступное зрительному восприятию пространство обросло колючими завязями, так похожими на кристаллическую решётку металла при многократном увеличении. Частицы сетки чуть заметно вздрагивали, в попытке сдвинуться с места, однако некая невидимая сила удерживала связи нерушимыми, отчего конструкция напоминала целостный организм. Организм, внутри которого по чьей-то непостижимой воле забилось обсидиановое сердце. Несмотря ни на что. Наперекор всем доступным пониманию мирским законам. В угоду новой жизни, что зародилась за пределами миров.

Яська машинально отступил от страшных завязей. Сначала ему показалось, что это и вовсе колючая проволока. Однако он вгляделся более пристально и понял, что ошибся. Это не походило ни на что им ранее виденное. Это было что-то новое, абсолютное, реальное.

Кожу на локте обожгло.

«Ручка!» — Яська взвизгнул во весь голос, не понимая, что именно спровоцировало этот визг: чувство боли или неожиданность.

С той стороны заскребли — отчаянно и упорно, словно почувствовали страх двоих мальчишек, загнанных в угол.

«Вот тебе и Ясь, а Ясь, давай поиграем… Доигрались!»

— Яська!..

Яська оцепенел. Так и стоял, упершись лопатками в дёргающуюся дверь, пытаясь пересилить дрожь во всём теле. Потом трясун отступил, и Яська глянул на Ярослава. До этого тот находился к нему спиной, изучая страшные завязи решётки. Теперь же обернулся и смотрел буквально в упор. Этот взор… Яська понял, что взор Ярослава устремлён вовсе не на него, а дальше, за спину, словно от двери ничего не осталось! Однако разогретое дерево, как и прежде, напирало из-за спины, заявляя во всеуслышание: я по-прежнему здесь, ну же, кто из вас первым осмелится открыть меня, чтобы заглянуть за горизонт?.. Ну же, детки, давайте поиграем в страшилки!

— Яська, это ты?

Яське показалось, что голос звучит внутри его головы. Точно это вновь проклятая Тьма, пытается окончательно сломить жалкие остатки уже подавленной воли! Но это была не Тьма. Яська зажмурился и понял, что слышит за дверью знакомые всхлипы — так шмыгала носом Тимка, когда свалилась с велика и сидела на обочине дороги в разросшемся подорожнике.

Яська медленно обернулся.

— Колька???

Дверь буквально выгнулась. Во все стороны полетели щепки, а петли жалобно скрипнули, не в силах сдержать рвущееся внутрь склепа отчаяние.

— Яська, открой дверь! Нас нагоняют! Тут дышать нечем! — С той стороны послышался надсадный кашель и очередные всхлипы.

Яська глянул на замершую ручку.

— Ты уверен? — в последний раз спросил Ярослав.

Яська ничего не ответил. Он собрал волю в кулак, замотал ладони, повернул барашек фиксатора ручки в закрытом положении и надавил вниз… Дверь буквально слетела с петель! В лицо дохнуло нестерпимым жаром, отдающим запахом серы. Ослепило ярким светом. Яська отлетел в сторону, как сбитая шаром кегля в кегельбане. Он замер на некотором отдалении в позе эмбриона и с ужасом наблюдал за тем, как на пороге возникли две раскачивающие фигуры, от которых поднимался пар. Чуть в стороне застыл Ярослав. Его поза страшила похлеще всего остального. Друг сгорбился, сжался, резко уменьшился в размерах, словно всё его тело состояло из податливого пластилина, который мяли и раскатывали невидимые пальцы.

Яська понял, что сходит с ума. Он хотел зажмуриться, но не успел. Пекло за дверью угасло, а с далёкого горизонта смотрела багровая Звезда. В её тусклом свечении ползали жуткие твари. В небе носились немыслимые гибриды с головами птиц и телами амфибий. Безвольно ходили обнажённые люди, пронзённые стрелами. На какой-то миг Яське показалось, что он видит девочку с косой. Та брела наугад по разрытому погосту, прикрывая окровавленными руками пустые глазницы. Она была тоже абсолютно нагой. По её бёдрам стекала густая кровь, а следом волочилась вереница безголовых, истекающих вязкой слюной. Девочка замерла, повернула голову и «глянула» пустотой за приоткрытую дверь. Яська услышал в голове её мысли:

«Яська, зачем ты освободил нас? Разве не видишь, что тут? Тут — Тьма, и Она повсюду!»

— А как же свет… от Звезды? — промямлил Яська, сам не понимая, как ему удаётся говорить.

Девочка опустила руки.

«О каком свете ты говоришь?.. Он нужен, лишь чтобы завлекать, пока целы глаза. Потом всё утрачивает смысл. Ни за что в жизни не ходи на свет, иначе пропадёшь! А лучше, «плыви»! Прочь, как можно дальше от того, что навязывают!!!»

Почва под ногами девочки разверзлась. Она сорвалась вниз: молча, словно давным-давно готовая к этому. А на её месте возникло живое олицетворение ужаса. Точнее поначалу это был просто шар. Шар, наполненный зеленоватой жижей. Затем его оболочка прорвалась, а наружу выглянула уродливая голова с клювом птицы. Существо противно заверещало, принялось вращать мутными глазами, захлопало отростками несформированных крыльев… Кинулось на Яську, однако наткнулось на невидимую преграду, и отлетело прочь.

У самого порога возник человек. Или не человек. Высокий, с серой кожей, длинными конечностями и прозрачным колпаком на голове, из-за стекла которого на Яську смотрели бездонные глаза. Незнакомец был абсолютно нагим, однако издалека было непонятно, к какому полу он принадлежит. Да Яське, если честно, было плавать на это, как и на то, что человекоподобный «не человек» мог быть одет в облегающий скафандр. Незнакомец поднял руку к лицу, вытянул один из многочисленных пальцев и продемонстрировал характерный жест, каким обычно призывают к тишине.

Яська почувствовал:

«Sunt amici tui est in Nos».

— Твои друзья принадлежат Нам, — прохрипел Ярослав, хрустя позвонками шеи.

Яське показалось, что на него смотрит тряпичная кукла. Марионетка, подвешенная на тонких ниточках, призванная вершить чужую волю. Яська скользнул взором ввысь, силясь разглядеть кукловода, однако того не было и в помине — всюду дрожали металлические завязи, олицетворяющие собой пространство-время. Тело Ярослава перекосилось, руки вывернулись из суставов, превратившись во что-то, отдалённо напоминающее конечности богомола. Взгляд широко раскрытых глаз остекленел, превратился в нерушимый обсидиан. Тонкие губы дрожали, а вместо голоса Яська отчётливо слышал «белый шум», какой источает ненастроенный на волну радиоприёмник.

— Кто ты? — спросил Яська, но ответа не последовало.

Незнакомец опустил руку и поманил Ярослава к себе.

Ярослав пошёл. Прямо так. С повёрнутым к Яське корпусом, запрокинутой головой и закатившимися глазами. Будто морской краб — боком. Его суставы трещали, а на губах выступила голубая пена.

Яська заорал, что есть мочи:

— Что ты такое?!

Ярослав замер.

Незнакомец поднёс руку к собственной груди. Странно переплёл пальцы — если бы тех было пять, Яська мог бы поклясться, что уже видел подобный жест в своей реальности — его применяли священники в церкви, произнося молитву небесам. Но пальцев было много больше, и это могло значить всё что угодно. Как и то, что он услышал:

— Nos — Infernos, — мелькнули расправленные крылья. — Nos vade, tolleretur peccatums.

Окровавленный подбородок Ярослава еле заметно дрогнул. Хрип сделался громче. Потом захлебнулся вязкой слюной. Запузырился фиолетовой слизью. Закапал с подбородка тяжёлыми каплями.

Яська в ужасе скользнул взглядом чуть ниже… И обмер. Суставчатая рука незнакомца протянулась метра на два вперёд, за дверь — на их сторону! — пронзила трепещущую грудь Ярослава и усердно рылась во внутренностях бьющегося в конвульсиях мальчишки, словно чего-то ища! Странно, но снаружи крови не было — только та, что сочилась через перекошенные губы. Да и пореза не было. Кисть словно прошла сквозь материю, не затронув живых тканей. Это походило на фантастику, но Яська давно уже привык к странностям. Точнее к лютому ужасу, что царил тут повсюду.

— Nos vigilate.

— Бежать нельзя. Можно лишь «плыть». К Ним! — На последнем издыхании Ярослав взмахнул свободной рукой за спину Яське.

Яська обернулся, как по команде. «Дышащая» стена из металлических связей дрогнула, у основания пола разверзся широкий проход, подсвеченный тусклыми светильниками — они вспыхивали всё дальше и дальше, унося взор за собой. Яська пошатнулся. Вскинул руки, опёрся о стену.

Рядом взвизгнула Тимка.

Яська резко обернулся. Ярослава и след простыл! Как и таинственного незнакомца. Зато Звезда надвигалась. Она увеличилась в размерах, заполнила собой горизонт и медленно продвигалась вперёд, словно желая протиснуться в узкий проход. Яська услышал раздосадованный хрип — звук то нарастал, то становился тише. Походило на шум от взмахов исполинских крыльев. Хлопнула, закрываясь, дверь — видимо от сквозняка. На месте чистилища воцарился лишь еле различимый контур бордового света.

Колька опустил Тимку на пол и сверкнул белками глаз. Его одежда походила на обугленные отрепья. Одна галоша пропала. На открытой коже чернела сажа. Волосы слиплись от пота и свешивались на лоб засаленными сосульками.

— Кто этот пацан? — спросил Колька.

— Ярослав, — монотонно ответил Яська, пытаясь проглотить ком лезущего наружу безумия.

— Какой ещё Ярослав?

— Обычный. Из водонапорной башни. Росинка — моя не рождённая сестра — укрыла их там, чтобы Тьма не достала. А я… Я их предал!

— Думай, чего несёшь! — рубанул Колька. — Помоги-ка лучше!

Только сейчас Яська понял, что Тимка не может передвигаться самостоятельно — девочка вжалась спиной в тёмный металл, сложила руки колыбелькой на груди и просто смотрела перед собой. Ещё, правда, что-то шептала, но Яське не мог разобрать, что именно.

Тогда он спросил:

— Что случилось? Как вы туда попали?!

— Может сначала уберёмся отсюда? — Колька оглянулся на дверь. — Если эти твари проберутся внутрь, тогда нам точно кранты!

Словно подтверждая его слова, в дверь настойчиво заскребли. Колька тут же подскочил к Тимке.

— Тимка, давай, поднимайся! Нужно идти!

Тимка безвольно мотнула поникшей головой.

— Я… Я не могу. Сил нет.

— Есть! Ты просто не думай о плохом. Это всё из-за страха, — и Колька как-то странно покосился на ноги девочки.

Яська с трудом сдержал рвотный позыв. Потом всё же понял, что не выдержит, отвернулся к противоположной стене.

Тимкины ноги были обгрызены. Причём так основательно, что в некоторых местах из-под разодранной кожи выглядывала белая кость. Крови было мало, но кто знает, сколько её уже вытекло там, на другой стороне. Пёстрая юбочка покрылась тёмными пятнами. Маячка порвана в нескольких местах, причём так, словно девочку рвало когтями голодное животное. На голове — сплошной беспорядок. О взоре лучше и вовсе не говорить… как и о том, что шепчут потрескавшиеся от обезвоживания губы.

Тимка оперлась на подставленное Колькой плечо. Случайно глянула на ноги. Вновь сползла по стене на корточки и заплакала не то от боли, не то от сковавшего сознание ужаса.

Колька, кряхтя, поднялся. Глянул на трясущегося Яську.

— На себе понесём. По очереди.

Яська кивнул, хотя и не совсем представлял, как это у них выйдет — Тимка хоть и была девочкой, но по комплекции не многим отличалась от мальчишек. А какого это, когда веса прибавится вдвое? Бежать тут не получится. Ну никак!

— Можно только «плыть».

— Опять ты за своё! — выругался Колька, пытаясь заново поднять Тимку на ноги.

Дверная ручка дрогнула. Просачивающийся сквозь щели свет заслонила тень. Замерла, будто прислушиваясь. Потом принялась бубнить на каком-то непонятном языке.

— Чёрт, так уже было! — воскликнул Колька и потащил Тимку вглубь коридора.

— Было — что? — Яська уставился на дверь, не понимая, как быть ему самому.

— Беги! — проорал на ходу Колька. — И не слушай его! Ну же!..

Яська, как заворожённый, стоял на месте. Сознание окутала пелена забвения. Не хотелось никуда спешить. Не хотелось ничего делать, о чём-то думать… Тело размякло, как распаренный кабачок. Ноги сделались ватными, а мысли — сытыми. Сознанию хотелось на покой. Просто отключиться ото всего происходящего и плыть по бескрайней Реке навстречу судьбе.

Яська вздрогнул. Понял, что какая-то неведомая сила тянет его прочь от закрытой двери.

Стоп!

«А, собственно, как я очутился у этой самой двери?..»

— Ну же, очнись! — заорал над самым ухом задыхающийся Колька. — Чего мне, вас двоих весь путь на себе тащить?!

Яська принялся работать безвольными ногами. Те больше не были ватными. Напротив, сделались напряжёнными и гудящими, словно Яська оттопал километров десять, а то и больше!

— Что это было? — спросил он полушёпотом, но Колька ничего не ответил.

Постепенно сознание окончательно очистилось от ваты, и Яська пошёл сам. Потом понёс всхлипывающую Тимку на руках. Наперекор ожиданиям, девочка оказалась лёгкой, точно невесомый мотылёк. Она прижалась к Яськиной груди, обвила шею тонкими руками и изредка шмыгала носом, смотря куда-то в пустоту.

Ход вывел в огромный туннель. На кирпичных стенах коптили масляные фонари. В обе стороны убегала двухпутная колея. Сводчатый потолок мерцал блеклыми созвездиями. Поначалу Яське даже показалось, будто над головой раскинулось ночное небо, подёрнутое дымкой от аэрозолей промышленного города. Однако вскоре он увидел, тёмные проплешины — отвалившаяся шпатлёвка или цемент. «Как чёрные дыры!» Неба не было. По крайней мере, если и было, то далеко-далеко, за многочисленными слоями кирпичной кладки.

— Всё, перекур, — выдохнул Колька и уткнулся лбом в стену.

Яська аккуратно спустил Тимку с рук. Усадил на кафельную платформу рядом с Колькой. Рухнул без сил, силясь отдышаться.

— Прости, — прошептала Тимка в полубреду. — Вам лучше меня тут оставить.

— Размечталась! — выдохнул Колька. — Вместе во всё это вляпались, вместе и разгребать теперь.

Тимка ничего не ответила, лишь закатила глаза и откинула голову на холодный кирпич.

— Зачем полезли снова в эту проклятую дыру?! — в лоб спросил Яська. — Почему не пошли на кладбище, как условились?

Колька сплюнул. Глянул исподлобья.

— А смысл?

— В смысле?..

— В прямом! Ну, разгоним этих — другие придут! И что дальше? Сами ведь об этом говорили!.. Эх… зря только во двор к Юлию Валентиновичу за лодкой лазали.

Яська насупился.

— Не зря, — он непроизвольно вздохнул. — А «слепцов» и впрямь много. Очень.

— Знаю. Семь миллиардов, как минимум, — Колька сел на платформу. Принялся тереть рассечённую голень. — Только что теперь со всем этим делать? Как жить, зная, что впереди?..

Яська открыл рот, но так и нашёлся, что ответить. Действительно, как? Выходит, небесного рая нет. Есть лишь Тьма, и её услужники, которые вершат последний суд. Самый страшный. Но отчего всё именно так? Кто это придумал? И зачем? В чём вина всего человечества?! В том, что оно просто есть? Бред. Эх, знать бы, что именно пыталась сказать Тьма! Возможно, это пролило бы свет на утраченную истину. Но ведь… и без того уже кое-что есть. Нужно смотреть внутрь себя. Именно так появится возможность что-то переосмыслить или преодолеть. А обретённый заново горизонт, не даст прорости семени, что спустили в центр сферы.

— Они от нас просто избавляются.

— Ты это только сейчас понял? — усмехнулся Колька, отрываясь от своего занятия и поглядывая на ход, из которого они только что вышли.

Яська отрицательно мотнул головой.

— Давно уже догадывался. Мы — опасные, поэтому будет лучше, если все уйдут. Причём не только телом, но и душой. Точнее не уйдут, а окажутся запертыми там, под Звездой. «Трансформированными» и слепыми.

— Откуда это?

— Не знаю. Но знаю, что так есть!

Колька поморщился. Вынул из-за пояса самодельный кинжал из нержавейки — тот самый. Повертел в окровавленных пальцах и откинул прочь. Поморщился.

— Ты чего? — спросил Яська.

— Без толку всё. Это их не берёт. Да и атомный взрыв тоже вряд ли поможет.

— Может помолиться просто? — осторожно предположил Яська.

— А ты хоть одну молитву знаешь?! — огрызнулся Колька. — То-то и оно.

— «Отче наш, сущий на небесах!

Да светится имя Твоё;

Да придёт Царствие Твоё;

Да будет воля Твоя и на земле, как на небе…»

Яська с трепетом воззрился на раскачивающуюся у стены Тимку. Та растирала по бледным щекам слёзы и шептала главную молитву Творцу. Колька ухватился за голову, заскрипел зубами, словно внутри у него всё неистовствало. Яська прижал Тимкину голову к груди; девочка тут же прижалась в ответ, сотрясаясь всем телом, как в лихорадке. Она и впрямь была горячая. Ну просто очень горячая! Возможно, именно поэтому и вещала запредельное, что крайне редко укладывается в девственном сознании ребёнка.

— Он так не услышит. А если и услышит, просто не примет к сведению.

Колька тут же оказался на ногах — совсем как кот, почуявший опасность. Яська только ещё крепче прижал к груди вздрагивающую Тимку. Глянул в ту сторону, откуда прилетели слова.

У самой колеи раскачивался обрюзгший господин. Он был в чёрном сюртуке, пошитом на старинный манер, лакированных туфлях с металлическими застёжками и тщательно выглаженных брюках — по всему, собрался на какой-нибудь банкет или важную встречу. На голове возвышался чёрный цилиндр, из каких обычно фокусники достают белых кроликов или букеты ярких цветов. В правой руке он сжимал шикарную трость с прозрачным набалдашником в форме сферы на одном конце и острым металлическим наконечником — на другом.

Яська разинул рот — это была та самая сфера, что дрогнула под натиском Тьмы в другой реальности! Просто она многократно уменьшилась в размерах, превратившись в обычный шарик или в некое подобие мяча для игры в теннис.

Господин словно угадал к чему именно приковано внимание Яськи. Он ловко крутанул трость в пальцах, будто пропеллер, — и впрямь как заправский фокусник, — после чего, опёрся на неё и поставил правую ногу на носок туфли — этакая поза скучающего аристократа.

— Представляете, нашёл в лесу. И откуда только там оказалась такая прелесть?

Яська собирался уже вскочить на ноги, но вовремя вспомнил о Тимке, и лишь напористо прохрипел:

— Она же была живой! Зачем вы так с ней? Как чучело…

Господин явно смутился. Потом встал ровнее и напыжился, точно обрызганный воробей. Хотя, в большей степени, он походил на надувшуюся жабу, что вот-вот разразится очередной вечерней серенадой. Впрочем, так и вышло:

— Полноте, сударь. О чём разговор? В лесу нет ничего живого… да и что это, вообще, за слово такое: «живое»? Ну же, объясните мне поскорее, пока не пришёл поезд!

— Поезд? — перебил Колька. — Что за поезд?

Господин аж покачнулся от такой наглости.

— Ну, знаете ли… Я, как посмотрю, о манерах вы только слыхом слыхивали, а может и вовсе, понятия не имеете, как именно нужно себя вести в цивилизованном обществе во время беседы.

Колька сжал кулаки.

— О, всё ясно, — Господин загадочно улыбнулся. — Отошедшие ото сна. «Искорки». Как же я сразу не догадался! Что ж, в этом случае, примите мои соболезнования. Непросто вам теперь придётся на Пути.

— Да что за Путь-то такой?! — не выдержал Колька. — Все только о нём и талдычат, — а ещё о том, что можно лишь «плыть», — а я словно путник незрячий: ну хоть убей, не могу ничего понять!

Господин прокатился с носка на пятку.

— Как же я могу рассказать вам о вашем же Пути? — ведь наши пути до этого не пересекались.

Колька фыркнул.

— Тогда уж лучше совсем молчите — толку-то от вас!

Тимка подняла голову. Спросила:

— А как нужно обратиться, чтобы Он услышал? Точнее обратил на нас внимание?

Господин долго молчал. Потом всё же сказал:

— Зачем вам это?

Тимка не нашлась, что ответить — элементарно не было сил.

Тогда за девочку сказал Яська:

— Нам нужно догнать Наблюдающих! Потому что только Они знают истину!

— Хм… Самонадеянно, если не сказать больше, — Господин деликатно откашлялся. — Что ж, так и быть, научу. Хотя и не советую взывать. Толку-то…

Он снова опёрся на трость и завещал, поглядывая на теряющиеся в темноте рельсы:

— «Pater noster qui in celis es,

Sanctificetur nomen tuum,

Veniat regnum tuum,

Fiat voluntas tua,

Sicut in celo et in terra,

Panem nostrum supersubstantialem da nobis hodie,

Et dimitte nobis debita nostra,

Sicut et nos dimittimus debitoribus nostris,

Et ne nos inducas in temptationem,

Sed libera nos a malo».

Яська смотрел во все глаза и ничего не понимал. Потом прочистил горло и заявил:

— Но ведь это тот самый язык, на котором говорила Тьма!

Господин снял с головы цилиндр и повертел в пухлых пальчиках.

— Естественно, иначе как бы Тьма поняла, что её позвали… Ведь приходит вовсе не тот к кому взывают недальновидные путники, а тот, кто первым услышит зов.

— А зачем Они звали? — напрягся Колька.

Господин пожал плечиками — этакая вешалка, сама манерность.

— Скорее всего, они просто хотели выяснить, получится или нет. Разве в вашем мире поступали не так?

— Почему поступали? — спросил Яська.

— Потому что вряд ли вы вернётесь на свою сторону, — сухо заявил Господин, водружая цилиндр на лысину; извлёк из кармана часы. — Да… припаздывает сегодня. Это из-за вас всё!

— Из-за нас??? — в один голос спросили Колька и Яська.

— Ну а из-за кого же ещё? — Господин нахмурился. — На данный момент, если кто и пытается сломать «печати», так это ваш примитивный мир. Именно, что примитивный и недалёкий, а вовсе не развитый и благополучный, как думают там, у вас. Да и как можно давать оценку похлёбке, когда ты сам варишься внутри неё, да ещё к тому же нашинкован? Ну же, подумайте сами…

— Бред какой-то, — Колька напоказ сплюнул.

— А вот и не бред, — привязался Господин. — Разве не вы округляли число «пи»? А кто так сильно возжелал расщепить атом? Кто в данный момент корпит над материей? Молчите… Оно и видно. А ответ прост: человек. Вы сами позвали Тьму, и сегодня Она явилась за вами, так что не обессудьте!

— Хочешь сказать, что за тобой Она не явится? — холодно процедил Колька.

Господин расплылся, будто весёлый молочник.

— Конечно, нет! Мы не пожелали бежать, мы приняли всё, как есть, — скажем так, обрели равновесие. А такие во тьме не нужны — от них нет никакого прока, как от яиц, кипящих на горном пике.

— Ничего вы не обрели, — прохрипел Яська, поглаживая горячую голову Тимки. — Это просто Тьма заставляет вас думать так. На самом деле, рано или поздно, Она явится и за вами, как бы долго вы не варились, пока Она уничтожает другие миры.

Господин недовольно поёжился — точно вымокший под дождём кот.

— «Понаплывёт» тут умных, понимаешь, — включил он недовольного старика. — Ни возраст для них ничего не значит, ни общепринятые устои. Хотя, с другой стороны, это даже хорошо. Поездов в последнее время заметно прибавилось. И едут, и едут, день и ночь, всё кого-то везут и везут. Такое ощущение, конца вам нету!

Где-то поблизости забила переездная сигнализация.

Господин оживился.

— Ну, наконец-то! Думал, не дождусь уже. А всё из-за вас! — злорадно повторил он.

Во тьме слева вспыхнул луч света. Он осветил созвездия на потолке, отчего те принялись мерцать голубоватым светом и, вроде как, сделались объёмными, даже зашевелились. Послышался стук колёс и свист пара.

Яська вытянул шею. Тимка тоже приподнялась, но лишь на миг, вновь, без сил, повалившись на Яськину грудь. Колька застыл в позе часового; его взор терялся в оживающей темноте.

Господин снова ехидно заметил:

— Думаю, это не ваш — не в ту сторону идёт. Хотя можете и рискнуть. Если ещё не набрались впечатлений…

Из туннельного мрака выскочило длинное существо — та самая многоножка, которую Яська уже видел, когда оказался прикованным к колее. Вместо лобовых стёкол вращаются два фасеточных глаза. Именно из них и бьёт обжигающий свет. По крайней мере, Яське так показалось. Но нет, не показалось. Колька с воплем отскочил от края платформы, потирая обожженный локоть. Господин засмеялся. Напоказ подставил под луч собственную грудь. Свет словно растворился в черноте его сюртука… Нет, он не отразился, не рассеялся, не забликовал. Погряз в космическом мраке, не в силах совладать с необъятными просторами. Да и не свет это был вовсе, а что-то потустороннее. Не всё тот свет, что греет.

«Свет нужен, лишь чтобы завлекать, пока целы глаза. Потом всё утрачивает смысл».

Механизм замедлялся, явно собираясь останавливаться. Ниже прожекторов разверзлась клыкастая пасть, а у самых шпал мельтешили короткие отростки, на вроде клешней насекомого. Мелькали многочисленные ножки, а сквозь поры на боках головной части угадывалось движение Машиниста и его Помощника.

Яська поёжился, а Механизм замер чуть в стороне, низвергнув из-под себя клубы удушливого смога. Тимка закашлялась, укрывая лицо синюшными пальчиками. Колька присел, пытаясь отмахнуться от наскоков клубящейся мглы.

Господин подскочил на месте, вскинул вверх руку с билетом и на носочках побежал к первому вагону — будто толстый кот по лужам.

— Минуточку! Минуточку! Слышите же!.. Растяните минуточку!

Яська потёр грязными кулаками глаза. Жутким был лишь локомотив, а состав поезда оказался самым что ни на есть обыкновенным. Зелёные вагончики с чадящими трубами, разогретыми буксами и гремящими автосцепками. На окнах — засаленные занавески. Кое-где в тамбурах отсутствуют стёкла. Пахнет тормозными колодками и туалетом.

Дальше, как во сне.

Отворяется ржавая дверь… Господин прыгает на нижнюю ступеньку опустившейся к его ногам лесенки… С последней что-то капает. Густое и тёмное… Колька движется следом, словно тень. Замирает возле чёрного провала, в котором только что скрылся довольный Господин… смотрит вверх… и падает, словно чем-то отброшенный!

37.

Яська вновь чуть было не вскочил. В последний момент совладал с чувствами, бережно приподнял бесчувственную Тимку, усадил к стене. Опустил горячую голову девочки на холодные колени. Привстал. Подошёл к поникшему Кольке. Тот никак не отреагировал — лишь безучастно мотал головой, словно отказываясь верить в увиденное.

Яська заглянул в тамбур.

Проводник в капюшоне поманил костлявой рукой. Блеснула наточенная сталь косы. Под ногами мяукнул полосатый кот в цилиндре. Зашипел при виде Яськи и тут же скрылся во тьме. А Яська зачем-то пошёл на зов.

Мрак тамбура накрыл с головой, точно капюшон. В нос ударил резкий запах гнили, потом отступил, заслонившись сладковатым благоуханием меди. Под ногами чавкало: вкрадчиво, но назидательно. По полу коридора извивались не то черви, не то змеи.

В коморке проводника сидела босоногая девочка в белом платье. Грызла петушка на палочке и ковыряла в носу измусоленным пальчиком. На низком столике пестрели рисунки. Мама и папа, держащие за руки любимую дочурку, а чуть ниже — кровавая мясорубка, в которой проворачивается несостоявшееся детское счастье. Автомобильная авария в солнечный день…

Яська в ужасе отвёл взор.

А девчушка догрызла петушка и принялась тереть влажные глаза липкими кулачками.

Первый проход…

Задумчивый путник, смотрящий в окно. На соседней полке — его нехитрый скарб: узелок и деревянная клюка. В клетке на столе притихла чёрная ворона. Подле, изваяние распятого Христа. Путник тянет руку, хочет прикоснуться к Спасителю, но ворона назидательно каркает, словно предупреждая: нельзя. Рука с дрожащими пальцами замирает… а взор по-прежнему устремлён за стекло, в мутную темень. Ворона успокаивается, рука путника безвольно падает на колени. Затем всё повторяется. И так снова и снова, будто безболезненная скорбь о так и не содеянном.

Второй проход…

На нижней полке лежит обнажённая женщина, трогает тонкими пальцами себя ниже пупка. Чуть слышно постанывает — непонятно, то ли от боли, то ли от наслаждения. В районе упругих грудей виднеется что-то тёмное, похожее на костлявые пальцы. Женщину обнимают со спины, только непонятно, что именно и с какой целью… Внезапно живот начинает раздуваться. Женщина в ужасе отдергивает руки от собственных гениталий, силится избавиться от крепких объятий. Однако тщетно. Костлявые пальцы, словно пристыли к рёбрам: их не смахнуть просто так! А внутри живота что-то извивается: крупное, подвижное — оно мечется из стороны в сторону, в поисках выхода. Женщина кричит от нестерпимой боли, а из-под полки доносится равнодушный смех.

Третий проход…

В углу, у откинутого столика склонился толстяк. На голове много проплешин, редкие пучки растительности похожи на слипшийся пух цыплёнка. Закатившиеся поросячьи глазки. Расплывшийся по щекам нос. Тщательно сомкнутые губы. С многочисленных подбородков стекает вязкая слюна. Сюртук на уровне груди заляпан чем-то коричневым, будто толстяка только что стошнило. Под ногами и впрямь растекается вонючая лужа. Столик завален всевозможными пакетиками, контейнерами и тарелками с едой — такое ощущение, что вот-вот нагрянет большая компания. Внезапно толстяк возвращается к реальности, смотрит на Яську, как на что-то мерзкое, и гнусаво ворчит: «Есть хочу!» И ну, уплетать за обе щёки какую-то заплесневелую кашу. Просто так, руками, оглядываясь по сторонам, словно Яська претендует на этот свинский банкет. Толстяк расправляется с провизией за какую-то минуту! Окидывает голодным взором объедки и снова к Яське: «Есть хочу!» Облизывает тарелки и контейнеры, стряхивает из пакетиков в бездонную глотку последние крошки. Затем и вовсе принимается лизать стол, изредка поскрипывая зубами по дереву. В конце концов, вскакивает на коротенькие, как у шкафа, ножки и скидывает с себя сюртук. Из-за пазухи льётся, да так основательно, что за какой-то миг пол оказывается целиком уделанный тошнотворной субстанцией. Толстяк не обращает на это внимания, лишь откидывает прочь загаженное одеяние и падает на колени — шлёп! В его груди — дыра. Чёрная, прогнившая, зловонная. С отвислых клочков кожи капает не переваренная пища. Толстяк вожделенно улыбается, льнёт к полу и принимается отвратительно чавкать, заново поглощая уже съеденное. Из дыры на груди снова капает, однако на ход пиршества это никак не влияет. Толстяк лишь довольно похрюкивает.

Четвёртый проход…

Маленький мужичок, в поношенном пальто и шляпе, пытается водрузить на верхнюю полку огромный чемодан. У него это никак не получается — не хватает роста. Однако мужичок не сдаётся, ни смотря на одышку, — встаёт на цыпочки, тянется всё выше, выше и выше… Наконец у него всё же получается запихнуть чемодан, однако тот теперь невиден с нижней полки, и мужичка это явно настораживает. Он начинает прыгать на месте, смешно дрыгая ногами. Цепляется за края верхней полки, пытается подтащить равнодушный чемодан за кожаный бок, — но всё тщетно. Потом всё же додумывается встать ногами на нижнюю полку. Подошвы туфель грязные, но мужичка это, такое ощущение, мало заботит — он занят куда более важным делом, ему не до соблюдения этикета. Он тянет дрожащие руки к заветной поклаже и всё же дотягивается. Но при этом теряет равновесие — поскальзывается на грязи от собственных же туфель — и летит вниз головой, вместе с чемоданом. Шмяк, прямо в жижу и скопление не то червей, не то змей! Туфли — в стороны, шея — наперекосяк, чемодан — прямиком в коридор… Бух о пол, будто сытый филин, и — нараспашку. К Яськиным ногам летит порядочный булыжник, если в голову — мама-мама! Однако внутри чемодана есть камешки и побольше. А мужичёк не чувствует боли — раз, и уже на ногах, — смотрит так, с прищуром, словно не доверяет. И впрямь, заявляет фальцетом: «Это моё! Всё! Не тронь!» — И бряк на пузо, собирать раскатившиеся булыжники, будто те, бесценные алмазы.

Пятый проход…

Пьяная драка. Друг напротив друга застыли двое. Оба в разодранных тельняшках, закатанных до колен трико и вонючих носках, со съехавшими пятками. Оба с искажёнными злостью губами, «фонарями» под глазами, сбитыми в кровь костяшками на кистях рук. Оба и думать забыли о том, что послужило началом ссоры, чего им нужно друг от дружки, и как давно продолжается эта безумная драка. Рука одного пытается нащупать на столе нож. Другой, тянется к горлышку разбитой бутылки. Миг и начинается кровавая драка. У одного, сильно рассечена щека. У другого, стремительно алеет тельняшка на боку. Обоим всё равно. Они наскакиваю друг на друга снова и снова. Словно актёры театра, в попытке отрепетировать заученную роль до автоматизма. Однако зрителям нет до их представления никакого дела. Они вскарабкались с ногами на полки и безучастно смотрят в окно, словно именно там, за стеклом, заключается последний смысл их грустного существования под сенью бесконечной битвы.

Шестой проход…

Полыхает пожар. Пламя скачет по полке, на которой лежит почерневшее тело. Пальцы на ногах и руках обуглились. Со свистом лопаются глазные яблоки. Потрескивает, запекаясь, кожа. Под потолком, вперемешку с угаром, висит сладковатый запах прожаренного мяса. Кажется, что всё кончено. Однако пожар просто царит, вне времени и пространства. А тело содрогается в конвульсии, пытается подняться, хватаясь чёрными пальцами за раскаленную добела стену. Пустые глазницы излучают мрак, с приоткрывшихся губ слетает серый пепел, на пол сыплется бахрома сгоревших волос. Человек манит к себе, учит: «Не верь им. Чему бы они тебя ни учили! Чего бы ни обещали… Всё это — ложь! А истина тут, в плазме!» Пламя становится выше. Оно словно питается слетевшими с почерневших губ словами. Оно заполняет собою весь проход, скачет по соседним полкам, словно кого-то ищет. Да, оно ищет уверовавших в правду последних слов. Оно ищет новое топливо. В угоду истине.

Седьмой проход…

Белый кролик, ростом с человека, потрошит пойманного охотника больничным скальпелем. Бедняга — в сознании, но такое ощущение, не чувствует боли. Он словно под анестезией, вынужденный бороться лишь с собственным страхом — ведь рано или поздно, наступит конец. Но конец всё не наступает, а кролик входит в раж — ему нравится, когда всё так: охотник и жертва поменялись ролями. Он вынимает когтистой лапой человеческие внутренности, не задумываясь, пихает их в клыкастую пасть, медленно пережёвывает, как истинный гурман. Мех на груди принимает бордовый оттенок, что только лишний раз подчёркивает контраст творящегося безумия. Кролик, видимо, наелся до отвала, хочет пить. Он выдвигает из-под полки медный таз и приподнимает безвольного охотника за ворот куртки. Из выпотрошенного живота льётся вязкая кровь. Глаза бедняги закатываются, но кролик тут же встряхивает свою жертву — нет, он хочет, чтобы та оставалась в сознании до последнего кусочка… и даже после завершения банкета, перевариваемая в желудке. Таз наполняется до краёв. Кролик довольно улыбается и откидывает охотника прочь. Хватается обеими лапами за таз, отрывает от пола и жадно пьёт, будто утомившийся мясник.

Восьмой проход…

На полу в конвульсиях извивается человек. Потом замирает, читает что-то вслух по памяти. Хотя скорее просто бредит. Руки обрублены по локоть, тело укутано в грязную ткань на вроде мешковины. Глаза закатились, на лбу выступила испарина, шея согнута под неимоверным углом — ещё пара градусов и непременно сломается! Босые пятки упираются в дверной косяк, об который ломаются ногти. Вены на ногах вздуты, внутри них отчётливо угадывается некое постороннее движение, — словно извивающиеся нити. Человек выгибает спину, кричит не своим голосом, пытается культями сорвать с себя мешковину и расцарапать грудь. Не получается. Правый глаз лопается. Человек замирает, не понимая, что именно произошло, а из кровоточащей глазницы выползает длинный червь: медленно, размеренно, точно хозяин апартаментов на променаж. Он ползёт по липкой от пота коже лица, по пути «заглядывает» в нос и скрывается целиком между приоткрытыми губами. Человек давится. Его начинает тошнить, причём не пищей, а сгустками крови. Эти сгустки шлёпаются на пол и дико верещат, спеша поскорее ускакать в тёмный уголок, будто выводок лягушат — в топь. Человека снова душит судорога. Он сжимается в позе эмбриона. Тянет трясущиеся культи к животу. Затем начинает часто-часто сучить ногами, в попытке оттолкнуть что-то невидимое от себя. Мешковина в районе гениталий темнеет. Начинает зловеще трещать. Рвется, порождая на свет гибрид рыбы и птицы. Беззубая голова, молча, открывает рот. Вращаются затянутые плёнкой глаза. Хлюпают остатками крови жабры. Наточенные плавники перерезают последние нити, что оплели когтистые лапки и оперение хвоста. Существо расправляет уродливые крылья и начинает неумело носиться по проходу, жутко вереща и натыкаясь на всё подряд. Человек переводит дух, но буквально сразу начинается новая пытка: из-под кожи на ногах и культях лезут белые личинки. Они тут же сворачиваются в колечки и раскатываются по углам, словно горох. Человек снова кричит. Снова. Снова. И снова.

Девятый проход… Последний.

В открытое настежь окно дует пронизывающий ветер. По заиндевелым стенам стучат крупицы града. Рикошетят во всех направлениях, порождая непереносимый треск. Пол и полки устланы искрящимся снегом. Под потолком вниз головой раскачивается обнажённое человеческое тело, подвешенное на двух крюках. Монотонно поскрипывают цепи, холодный металл впивается в плоть между рёбер. На синюшном лице застыла маска вечной боли. Крупицы града пронизывают тело насквозь не оставляя при этом видимых следов: просто проникают внутрь, даруют боль и вырываются наружу, стремясь поскорее повстречать на пути твёрдую поверхность, дабы повторить цикл. Во тьме под столом покосился маленький снеговик с корягой вместо носа. Нарисованные чёрной сажей губы ехидно улыбаются. Ветки-руки тянуться к телу, выводя на спине какой-то неведомый узор. Резонанс созвездий. Координаты Бездны. Молитву Тьмы. И Тьма нисходит в открытое окно. У подвешенного стекленеют глаза, хотя он и не видит то, что застыло за спиной. Но он видит тень, что отбрасывают крылья. Он слышит Хаос внутри своей головы, в которой больше нет сознания. Он ощущает «трансформацию»… Он смиренно молчит. Он давно принял всё, как есть.

Яська уткнулся лбом в дверь тамбура и замер, не зная, как быть дальше. Робко оглянулся. Проводник в капюшоне навис, точно голодный коршун. Блеснула наточенная сталь. Маска скелета дрогнула. Прошуршали слова:

— Вы до какой станции? Предъявите билет. А то с «зайцами» у нас строго.

Яська чуть не осел. Пролепетал, силясь не потерять сознание:

— Как я вас понимаю?

— Я прижилась на вашей стороне. Командировка.

Яська уткнулся спиной в дверь. Змеи под ногами принялись неистово извиваться, так и норовя повалить с ног — только сейчас Яська понял, что это кишки. Коридор наполнился жуткими стонами; они словно обитали тут вечно, не в силах бежать.

«Куда идёт этот поезд? Куда ведут проложенные в вечности рельсы? Где расположен пункт назначения всего этого прибежища мук и страданий?!»

«Там, за гранью действительности, — леденящая мысль из девятого прохода всколыхнула кричащее от обретённого ужаса сознание. — Ясь, а Ясь, каково бытие, когда тебя считают противной козявкой? Когда к тебе относятся не как к чему-то рациональному, что рано или поздно настигнет, а как к засевшему в голове мифу? Когда тебя просто игнорируют, наперекор всему? Ну же, ответь, ведь ты обладаешь душой, а значит, обладаешь чувствами. Кому, как ни тебе, определять истину?!»

Внезапно опора за спиной пропала. Яська взвизгнул и повалился с ног. Однако его кто-то удержал, не позволив рухнуть на колени перед лицом услужника Тьмы. Яська попытался оглянуться, но не смог — скрюченная поза серьёзно ограничивала движения. Он мог только неловко трепыхаться всем телом, будто пойманная курица, в надежде вывернуться из цепких рук мясника. Справа, в туалете, улыбнулся полосатый кот в цилиндре, что дремал на рукомойнике. Он знал про Яську всё, а потому гнусаво зашипел, вращая зелёными глазами.

— Да не ёрзай ты! — проорал в ухо Колька и потащил обмякшего Яську к открытой нараспашку двери.

38.

Они буквально кубарем выкатились из тамбура и распластались на холодной платформе, силясь отдышаться. Яська смотрел на мерцающие созвездия. Те словно чего-то ждали, а может просто насмехались, уверенные в том, что их не достать. Хотя так и было в действительности, если только там, куда следует поезд, не дозволено коснуться руками звёзд, или и вовсе стать одной из них.

Хлопнула, закрываясь, дверь. Задребезжало треснутое стекло. В полумраке прозвучал протяжный гудок, похожий на стон мученика.

— Тимка!

Яська, в ужасе, обернулся.

Тимки нигде не было. У стены осталась лишь небольшая лужица чего-то тёмного и зеленая заколка в грязи. Колька крутил головой из стороны в сторону, скакал тревожным взглядом по стенам, заглядывал под вагоны, — но тщетно. Тимка словно растворилась в голубоватом мареве, что источали зловредные созвездия.

Яська внимательно посмотрел вверх. Попытался мысленно раздвинуть скопления мерцающих огоньков, протиснуться сквозь напирающие со всех сторон спирали, глянуть за грань! Однако вместо столь желанной истины, он увидел нечто иное. Неугасающее и тёплое, оно было заточено в холодный металл, точно стебелек, пробивающийся сквозь асфальт на оживлённой улице. Между шагами, наперекор суете, стремительно ввысь, потому что там нет ничего, что может сдержать. Там, бескрайняя бездна, сквозь которую можно «плыть» навстречу судьбе.

Так хотелось сказать: мечте.

Всё же это была истина, но мог ли Яська принять её? В праве ли он был закрывать глаза на жертву, что пришлось принести в дар небесам, — да и небеса ли разверзлись над головой? Допускал ли хотя бы мысль, что он сам так похож на заплутавшего «слепца», пытающегося на ощупь преодолеть рутину обыденности? Вопросов было много, а Яська орал во всё горло:

— Вагон! Тимка внутри!

Колька резко оглянулся. В два прыжка подскочил к распахнутой двери, но всё равно не успел. Лесенка предательски скользнула из-под ноги. Втянулась, будто живая, в стальной организм вагона. Пока Колька наблюдал за действием, синхронно хлопнули двери других вагонов. Поезд дрогнул и стал решительно набирать ход.

Застучали по стыкам колёсные пары: стук-стук, стук-стук. Брякнули рессоры: бряк-бряк, бряк-бряк. Скрипнули тормозные колодки.

Яська вскочил на ноги. Шатаясь, подбежал к идущему вслед за вагоном Кольке. Засуетился рядом, так и норовя заплести другу ноги. Однако Колька не обращал на него внимания. Он колотил посиневшим кулаком по дребезжащей двери и кричал, что есть мочи:

— Тимка! Тимка, ты там?! Ну же, ответь!

В окне рядом с тамбуром дрогнула мрачная шторка. Затем колыхнулась в сторону, давая возможность заглянуть внутрь.

Колькины глаза округлились. Он подпрыгнул, ухватился за поручни, подтянулся. Заорал пуще прежнего:

— Тимка, стоп-кран! Скорее!!!

Яська прибавил шагу. Принялся подпрыгивать, силясь заглянуть в окно.

Тимка сидела в коморке проводника, рядом с чумазой девчушкой, и грызла петушка на палочке. Девочки обменивались взглядами, что-то рассказывали друг другу и временами печально улыбались. Напротив них напыжился довольный Господин. Он потягивал чай из высокого стакана и тоже улыбался, изредка вставляя ту или иную фразу. Девочки смущённо отводили глаза и краснели.

— Тимка! — не унимался Колька. — Тимка! Останови поезд! Слышишь?! Мы без тебя не уйдём! Нам нельзя!

Но Тимка не слышала его слов.

Тогда Колька принялся истошно дубасить свободной рукой по толстому стеклу. Однако то издавало лишь монотонные упругие звуки, словно все действия несносного мальчишки его попросту не волновали. Колька замахнулся снова. Не рассчитал сил и сорвался…

Яське показалось, прямиком под колёса! Но нет. Пронесло. Колька заново вскарабкался на платформу и тут же увернулся от выпирающих букс — такой, если звезданёт, будешь лететь далеко и долго, вперёд головой, думая, что приплыл окончательно! Потом попытался заново вскочить на ноги, но лишь застонал и ухватился за разбитое колено.

Яська замер, не зная как быть. Колька тут же развеял все сомнения.

— Яська! Он же увезёт её! Разве ты ещё не понял, КУДА идёт этот поезд?! Ну же, подумай!

И Яська побежал. Стремительно, так что за свистом в ушах растворились и стук колёс, и побрякивание рессор, и скрип колодок. Остался только голос Кольки в голове, повторяющий одну и ту же фразу бесконечное число раз. Фразу, от которой стынет кровь в жилах: «Разве ты ещё не понял, КУДА идёт этот поезд?!»

Яська отмахнулся от нарисованного в сознании ответа. Сердце сдавило в тисках, а под ямочкой защемило.

Однако ответила Тьма:

«Ясь, а Ясь… Туда. Именно туда, где вы страшитесь оказаться превыше всего остального на свете, а потому предпочитаете не верить в Меня. Но там тоже можно приспособиться, и, рано или поздно, ты в этом убедишься. Потому что все Пути ведут ко Мне. От Бездны — не уйти!»

— Но можно «плыть»! — заорал на ходу Яська и прыгнул, пока его не запугали окончательно. — Тимка, «плыви» от неё!

Голова Тимки еле заметно дрогнула. Девочка вынула из-за щеки леденец, ощупала руками распущенные волосы — словно что-то ища! — скользнула взором в окно — именно в тот момент, когда Яська подпрыгнул и заорал. Она его услышала, даже привстала с полки, но успела лишь махнуть рукой на прощанье и что-то беззвучно прошептать. В ту же секунду на стекло легла тучная тень Господина. Мелькнуло зеленоватое лицо, выпирающие наружу клыки и вертикальные зрачки, будто у животного, — это был уже не человек, а что-то, и впрямь прошедшее «трансформацию».

Яська ощутил чужую ненависть, что обжигает сознание. В голове булькнул расплавленный металл, ту же трансформировавшись в покрытые окалиной слова:

«Пошёл отсюда, щенок! Они все — наши! Слышишь?! Все!»

Яська стиснул виски ладонями, зажмурился и вновь заорал во всё горло:

— Тимка!!! А как же я?! — И это всё на лету — Яська и думать не думал, что может так высоко прыгать… или попросту зависать в воздухе!

А ведь так и было.

Он грохнулся на острую щебёнку в конце платформы и взвыл не то от боли, не то от нестерпимой обиды, что, такое ощущение, завладела всем организмом. Хотелось грызть камни от безысходности, а ещё, от осознания собственной вины. Ведь во всём происходящем повинен лишь он один! Он познал истину уже давно, но почему-то всё время бездействовал, успокаивая душу тем, что ещё рано или просто нецелесообразно что-то предпринимать. Да какое там! Он просто боялся обрести истинный смысл! Точнее принять всё, как есть. Потому что, в этом случае, пришлось бы принять и Тьму, в которую никто не верит. А последняя, вовсе не бред или вымысел. Она такая же реальная, что и всё на свете. На свете… А как ещё может быть в логичном мире?

«Тьма — реальна и безжалостна; рано или поздно Она настигнет каждого из нас, как бы далеко не удалось бежать!»

Яська перевалился на правый бок. Левый превратился в один сплошной кровоподтёк. Коленки — разбиты в кровь. Правый локоток основательно стёсан — будто нождачкой прочертили. Яська оглядел остальные мелкие повреждения и заплакал.

Мыслей не было. В груди уродливой корягой разрасталось отчаяние. Хотелось просто сидеть так вечность, или до скончания времён, пока Тьма не установится повсюду, так что можно будет в неё попросту кануть. Потом пришло понимание того, что он вновь возвращается в исходную точку бездействия. В которой, помимо его жалости к самому же себе, по каким-то странным, не поддающимся логике причинам, страдают или гибнут совершенно непричастные люди. Друзья и близкие.

Тогда захотелось просто лечь поперёк колеи и ждать другой поезд, — ведь Господин сказал, что их в последнее время заметно прибавилось. А попутно, молиться, чтобы не так больно…

На саднящее плечо легла невесомая рука. Яська медленно обернулся — не хотелось, чтобы Колька видел его слёз. Хотя… Какая теперь разница? Яська поднял взор и понял, что друг тоже плачет. Тогда он зачем-то сказал:

— Она меня всё же услышала.

Колька кивнул.

— Я знаю.

Яська не стал спорить. Спросил:

— Как думаешь, что теперь будет?

Колька долго молчал. Всё же ответил:

— А что обычно бывает, когда уходят люди?

Яська пожал плечами. В груди кристаллизовалась скорбь.

— На их место приходят другие люди, — задумчиво сказал Колька. — А возможно, те же самые, просто ничего не помнящие. Они словно «спят» или находятся под «покрывалом», пока…

— Кто-нибудь один не «проснётся»…

— Или не станет «слепцом». Оба варианта ведут к обретению истины, только разными путями.

— Да. Для того и нужен Мост, — Яська огляделся. — Ты тоже думаешь, что поезда идут и в обратном направлении?

— Но ведь есть же вторая колея. Для чего-то её сделали.

— Проверим?

Колька повёл плечом. Протянул руку ладонью вверх.

— А что ещё остаётся делать? Если только…

— Что? — напрягся Яська.

Колька как-то странно наморщил лоб. Точнее даже не странно, а сосредоточенно — так уже бывало не раз и не два, в те моменты, когда он задумывал очередные авантюры.

— Что? — заново спросил Яська.

Колька вздрогнул, возвращаясь к реальности.

— Ничего. Глупости всё это. Нам нужно домой. Посмотри на себя… да и на меня…

Ребята молча оглядели друг друга. Затем Колька помог Яське подняться, и они на пару захромали вдоль колеи в обратном направлении.

— Надо бы перейти… — осторожно заметил Яська.

— Там перейдём, — Колька указал рукой на то место, где когда-то сидела Тимка.

«Когда-то… Жуткое слово, особенно, если его употребляют для того, чтобы обрисовать Путь ушедшего человека. Тем более, ребёнка».

Колька наклонился. Подобрал с платформы заколку. Повертел её в пальцах, сдул пыль. Потом глянул на Яську и протянул.

— Возьми. Я ведь знаю, что вы того…

— Чего, того? — ощетинился Яська.

— Да не обижайся ты, — Колька взлохматил волосы на макушке — по всему, нервничал, опасаясь запретной темы. — Ну, правда, видно же было.

Яська шмыгнул носом. В груди вновь обозначилась всепоглощающая пустота, в которой можно запросто кануть на века.

— Оставь. Пусть у тебя побудет, ладно?

Колька кивнул.

— Значит, идём?

— Идём.

Они взялись за руки, перешли пути по деревянному настилу и медленно побрели вдоль платформы, изредка бросая косые взгляды на мерцающие над головой созвездия. Те больше не казались столь вызывающими, как в момент прибытия и отправления жуткого поезда. Они словно утолили нестерпимый голод, насытившись детской скорбью, после чего, вернулись к своим повседневным делам. Делам Вечности.

Затем платформа закончилась, а ребята так и брели вдаль по узкому настилу, взявшись за руки, как верные друзья, столкнувшиеся с невосполнимой утратой.

— А как же поезд? — спросил, зевая, Яська. — Думаешь, остановит?

— Конечно, остановит! — уверенно ответил Колька. — Кого ещё тут везти, кроме нас?

Поезд и впрямь затормозил. Его тянул древний паровозик с чёрным тендером, белыми шатунами и красной трубой. На носу тендера был выгравирован Млечный Путь — Яська запомнил бескрайнюю россыпь звёзд на картинке учебника по астрономии, — словно символ постоянного стремления, во что бы то ни стало, вернуться домой! Из-под огромных колес, шипя, вырывался горячий пар. Скрипели тормозные колодки, лязгали шатуны, свистел во всю мочь такой знакомый свисток — он больше не походил на мученические стоны.

Яська наблюдал прибытие поезда, словно во сне. Сознание заслонилось летучим паром, а глаза просто слипались.

«Сколько я уже брожу или брежу?..»

К реальности вернул бодрый мужичий голос: решительный и добрый:

— Эй, ребятня, а вы чего тут позабыли?! — Из будки выглянул чумазый Кочегар в клетчатой фланелевой рубахе с закатанными рукавами и уставных штанах с лампасами. — Эй, Борисыч, ты глянь только! Впервые в жизни нечто подобное вижу!

Из окошечка в будке рядом с тендером выглянул толстячок в пенсне и в форменной фуражке с блестящей кокардой — что именно изображено, не разглядеть.

«Наверное, тоже Млечный Путь!»

— Раз, — кивок в сторону Яськи. — Два, — кивок в сторону Кольки. — Действительно, диво. Ну-ка, ребятки, живо в вагон! Нам нельзя долго стоять — график!

Колька с Яськой переглянулись.

— У нас билетов нет, — понуро сказал Колька. — Да ещё неизвестно, куда вы едете. Может нам не по пути вовсе.

— Эка, умный, какой, сыскался! — усмехнулся Кочегар, раскуривая папиросу.

Машинист поправил пенсне на носу.

— Путь тут один. Это там уже много. Дальше… То есть, ближе к дому. «Ритм» помните?

Колька пожал плечами.

Яська кивнул.

— Я помню.

И про себя:

«Раз, два, три, четыре, кто у нас живёт в квартире…» — А рукой — прыгалки поглубже в шорты, чтобы не потерялись.

— Вот и хорошо. Запрыгивайте в любой вагон, а Проводнику скажите, что отстали от своего поезда. И что у вас уже за всё уплачено.

— Разве хорошо обманывать? — спросил Яська.

Машинист помолчал.

— Обманывать всегда плохо. Но на войне, как на войне. Тем более, вы домой едете. А туда — проезд бесплатный.

— Спасибо! — Колька махнул рукой и выжидательно глянул на Яську.

— Поторопитесь! — крикнул на прощание Кочегар, стрельнул во мрак огоньком папиросы и скрылся в будке.

— Удачи на Пути! Вы сами вершите его, а вовсе не судьба! Но всегда думайте, прежде чем «плыть»! — Машинист взял под козырёк и тоже исчез.

— Спасибо, — прошептал Яська и посмотрел на Кольку. — Побежали?

— Ага. Давай руку! — И они помчались к первому вагону, где уже отворилась дверь и свесилась лесенка.

Сквозь пар, Яська разобрал хрип радио в будке Машиниста. Женский голос озвучил странную фразу:

«Septem, septem, septem — natant».

Прозвучал свисток. Созвездия над головой вспыхнули с новой силой. Сделалось заметно светлее.

Из тамбура выглянул пожилой Проводник в телогрейке, ватниках и форменной фуражке без кокарды. На ногах — запылённые кирзачи, в руках — клетчатый платочек, которым он, по всей видимости, протирал запылённые поручни.

Яська с Колькой замерли. Снова, в нерешительности, переглянулись. Потом уставились на Проводника, ожидая, что тот скажет.

Проводник поторопил:

— Быстро в вагон! Отправляемся, — он спрятал платочек в карман, вынул из другого жёлтый флажок, посторонился, пропуская ребят.

Колька и Яська живо вскарабкались по лесенке, разминулись с покашливающим Проводником, обернулись. Проводник свернул флажок на древо и высунул руку в дверной проём. Тут же еле заметно качнуло. Тамбур наполнился клубами пара и запахом жжёного угля. Снова взвыл свисток. Проводник, кряхтя, поднял лесенку, захлопнул дверь, на всякий случай дёрнул просто так за ручку, — заперто. Затем обернулся к притихшим друзьям и, кивком головы, попросил пройти в вагон.

39.

Вагон оказался пустым. Ни души, за исключением двоих ребят и кряхтящего Проводника. Серые стены, низкий потолок, мелькающие за окном фонари — всё это слилось в едином порыве и навеяло воспоминания о доме, о близких, о маме… О тех, кто ждёт, не смотря ни на что, изо дня в день. Это был путь домой. Казалось, что Тьме попросту нет места в таком мире — в мире чувств и эмоций, — однако потусторонняя субстанция всё же сумела проникнуть внутрь частицы света, установив в ней свои дикие порядки.

Яська не знал, почему Проводник не стал размещать их в купе. Наверное, решил, что в его коморке ребятам будет уютнее, нежели в пустом вагоне, несущемся под светом звёзд за пределами миров. К тому же появится возможность хоть что-нибудь разузнать о своих единственных пассажирах. Ведь недаром же так удивились Кочегар с Машинистом, приняв двух чумазых пацанов за диво. До сегодняшнего дня — точнее эпизода, — вряд ли поезда останавливались на перегоне, чтобы кого-нибудь подобрать. Случай был беспрецедентным, и Проводник, по любому, догадывался об этом.

Однако, наперекор Яськиным догадкам, Проводник не полез сразу же с расспросами, а молча засуетился в коридоре, у титана, наливая в помятый чайник шуршащий кипяток. Затем вернулся в каморку, разлил пышущую жаром воду по трём большим кружкам и кинул в каждую по доброй щепотке чёрной заварки.

И запахло дорогой.

Яська впервые почувствовал, как пахнет Путь, точнее, чем. Он и впрямь был реальным, а, значит, доступным.

Яська молча следил за отточенными движениями Проводника и думал о Тимке. Она тоже сейчас точно в таком же вагоне, мчится сквозь равнодушное пространство неведомо куда, даже не догадываясь о том сюрпризе, что заготовила для неё судьба. Что почувствует маленькая девочка, когда пройдёт «трансформацию» и познает высшую истину? Кого будет винить в случившемся? Затаит ли обиду? Или простит?.. Хотя как можно простить за такое?! Но куда страшнее будет, если Тимка напрочь утратит все чувства, как и воспоминания, заняв чужую оболочку.

Яська не знал, что зреет в голове девочки в данный момент и, от бессилия хоть что-нибудь изменить, заломил пальцы рук.

Колька тоже молчал. Он притих рядом и смотрел в окно на редкие вспышки света.

Проводник достал из стола запечатанную коробку рафинада, горсть слипшихся барбарисок и несколько сухарей. Аккуратно выложил припасённые яства на смятую газету и пододвинул к ребятам. Снова принялся рыться в выдвинутом ящике, гремя столовыми приборами.

— Это вовсе не фонари мелькают за окном, — прошептал Колька, рисуя пальцем на запотевшем стекле смешного человечка с разведёнными в стороны руками и ногами — беспечное детство.

Проводник закашлялся.

— А что? — без интереса спросил Яська, просто чтобы поддержать беседу.

— Какие-то завихрения с раскалённым добела центром. Вот, ещё одно…

Свет вспыхнул и тут же погас, словно вагон пронёсся мимо фонарного столба, освещающего в ночи безлюдную платформу.

— Это вовсе не завихрения, — прохрипел Проводник, ложа у каждой кружки по чайной ложке. — Это целые миры.

Колька отвернулся от нарисованного человечка.

— Такие маленькие?

— Маленькие, говоришь… — Проводник оглядел стол и удовлетворённо хмыкнул. — Отнюдь. Просто они очень далеко от нас, вот и кажутся забавными ветерками или искрами новогоднего салюта. Всяк видит в этих вспышках что-то своё, что определяет состояние его души в данный конкретный момент.

— А что видите вы? — осторожно спросил Колька, кидая в чай рафинад.

Проводник сел на табурет. Посмотрел сначала в окно, потом на притихших ребят. Указал на стол.

— Да вы угощайтесь. Наверняка уже и думать забыли, когда лопали в последний раз.

У Яськи кусок в горло не лез. Он уже было открыл рот, собираясь сказать, что не голоден, но тут же почувствовал острый Колькин локоток, больно упёршийся в отбитый бок. Колька при этом ничего не сказал, положившись на благовоспитанность друга.

Проводник, такое ощущение, не заметил столь очевидного нравственного втыка. А может, заметил, но просто не стал встревать не в свои дела — мальчишки, чего с них взять? К тому же настоящие друзья, что всегда понимают друг друга с полуслова или и вовсе без слов, как сейчас. Разберутся.

— А что я вижу… — вздохнул Проводник, рассматривая собственные ладони. — Вижу многочисленные миры, по которым скачет через скакалку босоногий мальчишка. Они словно дни или года, мельтешат перед глазами, так что и не разобрать толком. Но один эпизод я вижу отчётливо и ясно, словно он повторяется день изо дня или просто царит вечность… За мальчишкой бежит взволнованная женщина. Она кличет его по имени и всё тянет руки, в надежде схватить и прижать к груди, — потому что сын бежит прочь от дома, туда, где его могут обидеть. Но сыну нет до матери дела: он скачет на низкое Солнце, уверенный в том, что всё взаправду, и далёкая звезда, рано или поздно, упадёт к его ногам. Но он не знает, что на Пути много преград… Он попадает ногой в канаву, падает и долго не может понять, что такое с ним приключилось. Потом приходит боль, и мальчишка ревет, потирая ушибленное колено. Зовёт маму… а той больше нигде нет. Мальчишка пугается, забывает про боль, которую оказывается можно легко стерпеть, мотает заросшей головой из стороны в сторону, в поисках самого дорогого, что было, и что он не ценил, пока не утратил окончательно. Он понимает, что боль саднящей болячки — ничто, по сравнению с утратой и одиночеством. Но уже поздно. И вот, он бредёт, поникший, на горизонт, волоча за собой скакалку, будто тяжкий груз, напрочь позабыв о недавнем веселье. Бредёт и не знает, как быть дальше… А вокруг по-прежнему светит Солнце, скачут такие же мальчишки, волнуются мамы… И самое страшное во всём этом — то, что, повзрослев, никто не оборачивается на зов. Все уверены, что сегодняшний день никогда не закончится. Что так, как сейчас, будет царить вечно! А потом падают… и падают… и падают… И нет этому конца, как нет конца Пути.

Проводник умолк. Уставился в окно, за которым разразилась очередная вспышка.

— Грустная история, — сказал Яська, протягиваясь к кружке. — Ай! Жжётся!

— А ты чего хотел? — возмутился Колька. — Вот же салфетка лежит!

Яська виновато покраснел.

— История грустная, но поучительная, — вздохнул Проводник. — Возлюби ближнего своего и живи в вечном мире. Пока же есть суета, мир зациклен на самом себе. Он решает не те задачи, на которые запрограммирован. Он становится слабее, растрачивая всю накопленную энергию на борьбу с проказой, что проникла в его организм. Так — не правильно. Так не должно быть. Мы должны видеть эту проказу на расстоянии и защищать организм, чтобы он и дальше заботился о нас.

— А тот мальчик, — ну который со скакалкой, — он сильно переживал из-за того, что поступил неправильно? — Яська поднёс кружку к губам, вдохнул аромат заварки и осторожно отхлебнул.

Проводник улыбнулся.

— Все люди склонны к переживаниям. На то они и люди. Запомни другое слово: раскаяние. Именно оно и наставляет на Путь истинный. Оно не ослепляет, как, например, злоба или месть. Наоборот, открывает душу такой, какой та сотворена изначально. Естественно, раскаявшийся человек сразу же становится уязвим. Потому что в открытую душу намного проще плюнуть. Но он уже стряхнул с плеч забвение, а потому видит дальше, мыслит глубже и чувствует наперёд.

— Здорово! — прошептал Яська, на что снова получил от Кольки локтем в бок: мол, не перебивай!

Яська проглотил язык, а Проводник лишь усмехнулся.

— Возможно, я говорю непонятные для вас вещи, к тому же отвлёкся от первоначального вопроса. Но по вам видно, что вы перенесли утрату, вдобавок к этому, вы вините во всём случившемся каждый — себя. Причём ни один из вас не подозревает в предательстве своего друга. Это — истинная дружба. А чувство вины преодолевается раскаянием, да.

— Но как раскаяться по настоящему? — не стерпел Яська. — Да и Тимку ведь этим не вернуть!

Проводник вздохнул.

— Ушедшего человека, возможно, и нет. Но, по крайней мере, ты сохранишь собственную душу в целости. Куда в большей степени, она нужна здесь, чтобы противостоять Тьме, так как на той стороне, в твоей душе не останется ничего светлого, а армия зла — пополнится очередным новобранцем. А как раскаяться по-настоящему?.. Это вопрос. Главное, не перепутать раскаяние с самоистязанием, потому что это — очередной тупик, преграда, о которую можно заново споткнуться. Раскаяние приходит через поступки. Мы сами вершим свою судьбу, а отдельные ошибки вовсе не определяют появление очередного «слепца». Так или иначе, вы сами познаете, как именно нужно быть. Главное, никогда и ни за что не опускать руки, иначе будет нечем указывать Путь тем, кто только «прозрел». А они нуждаются в помощи, потому что подвержены страху, особенно в самом начале — вспомните хотя бы себя.

Проводник замолчал. Потом вздрогнул, засуетился.

— Вы лопайте, налегайте. Знаю, скудно тут у меня всё, — уж не обессудьте. Просто пассажиры в этих краях редкость.

— Да всё отлично! И вкусно! — встрепенулся Колька. — Спасибо вам огромное и за приём, и за рассказ!

Проводник явно смутился, снова загремел кружками и ложками в своём столе.

— А почему пассажиры — редкость? — спросил Яська, грызя крошащийся сухарь.

Проводник резко задвинул ящик.

— Ситуация такая… непростая сложилась. Встречные поезда — все битком, а обратно возвращаться никто не желает. По-видимому, их там всё устраивает.

— А вдруг их просто не пускают обратно? — спросил Колька.

Проводник на это усмехнулся, демонстрируя редкие зубы.

— Как это, не пускают? Да хоть бы и так. Вы же смогли вырваться.

— Но… — Колька так и не нашелся, что сказать; последовал примеру друга — закинул за щеку барбариску, поморщился.

— А что если поезд совсем отменят? — спросил Яська с неподдельным испугом.

— Не отменят.

— Но ведь пассажиров — нет. Смысл гонять поезд туда-сюда порожняком?

Проводник отхлебнул из своей кружки.

— Маршрут всё равно льготный. Это кольцо. Поезд движется только вперёд, обратного хода нет.

— Но кому это нужно?

— Мир не без добрых людей. Раз поезд не отменяют — да, думаю, и не отменят никогда, — значит, какой-никакой прок от него всё же есть. Сегодня подобрали вас, завтра подберём кого-нибудь ещё. И так, по крупице, день за днём, год за годом, глядишь, поднаберёмся сил и развернём систему. Воссоздадим былое начало таким, каким оно и задумывалось до прихода зла, а в этом случае, многое изменится в лучшую сторону.

— Выходит, мрак всё же можно остановить?! — воодушевился Яська.

— А ты разве сомневался? — Проводник поднялся с табурета. — Зря. Утро определит новый расклад сил. И пока оно не наступит, говорить о том, на чьей стороне численный перевес, преждевременно. Поживем — увидим. А то, что Тьма воцарится повсюду — это байка продажных «слепцов». Они просто запугивают, силясь сбить тебя с истинного Пути. Вы доедайте, а я пока обойду вагон — работа.

Яська проследил краем глаза за сутулой спиной Проводника. Правая рука держалась за поясницу, левая нога волочилась по полу…

— Как думаешь, сколько он тут уже ездит?

Колька пожал плечами.

— Не знаю. Наверное, давно. С тех самых пор, как споткнулся.

Они допили чай и улеглись на узкую полку. Яська смотрел в потолок, изредка озаряемый далёкими вспышками. Не смотря на всё произошедшее, на душе, впервые за последнюю неделю, было легко. Яська не уловил того момента, когда произошла эта перемена. В груди словно рассосался комок тревоги и ненависти к самому себе. Непонятно, как и почему, но холод бесследно исчез, а с ним и всё остальное, враждебное и негативное. Мысли успокоились, а сердце гнало кровь размеренными упругими толчками. Оно больше не сомневалось, как и вернулась уверенность в собственных силах. Уверенность в победе. Пускай не скорой, но той самой, с фанфарами, весёлыми лицами и душевным теплом!

Яська, сам не заметил, как провалился в сон. Ему заново снилось бескрайнее поле с Колькой, Тимкой и парящим в небесах змеем. Снилось, как было, без лишних эпизодов и отступлений. Они по очереди носились за ускользающей надеждой. И каждый был уверен, что завтра непременно настанет, такое же загорелое и весёлое, что и сейчас! Возможно, так и случилось. Наверное, в этом и был заключён истинный смысл существования под Солнцем. А всё, что случилось затем в реальности — элементом дурного сна. В который потом наведались «слепцы» и нагородили преград.

А что… Мальчишка, несущийся к мечте в идеальном обществе. В мире с открытыми настежь дверьми. Восприимчивыми лицами и готовностью придти на выручку, случись что! Разве погналась бы женщина тогда? Несомненно. Но только инстинктивно, в душе страшась совершенно иного. Того, что как было до этого, уже не станет. Новый мир. Новый горизонт. Новые люди. Какими они станут вне страха и времени? Вот истинная причина беспокойства матери. Потому что породить жизнь, не так уж и трудно. Куда сложнее наставить её на Путь истинный. Потому она и бежит вечность, повторяя имя самого дорогого, что было дано на свете. Она силится не утратить смысла. Но смысл уже выше, а идеальное общество, как получается на деле, совсем не идеально. Оно снова закручивается в спираль. Радует одно — это уже не кольцо, а потому Тьма может быть не придёт. Но, возможно, придёт что-то ещё… Как знать?

Яська проснулся от толчка. Открыл слипающиеся ото сна глаза. Уставился в потолок. За окном серело. Пахло жжёным углём и речкой. Яська повернулся набок, ощупал рукой пустое пространство за спиной.

— Колька?

Тишина. Лишь где-то поблизости тикает стрелка часов. Настороженно: тик… так… тик… так… Словно тоже прислушивается.

Яська поднялся. Потёр глаза кулаками. Выглянул в окно.

Поезд остановился на берегу тихой речки. Над спящей водой слоился предрассветный туман. Прибрежная полоса заросла осокой и чернобыльником. На другом берегу высился сосновый лес. Кроны деревьев вязли в низких облаках. Солнце ещё не поднялось из-за горизонта, и природа медленно отходила ото сна. Запел соловей.

Смешной человечек, нарисованный Колькиным пальцем на стекле, был четвертован каплями росы.

Яська взлохматил волосы на макушке. Оглянулся, уловив шорох за спиной.

— Колька?..

В проходе застыл грустный Проводник.

Яська забеспокоился.

— А где Колька?

Проводник ничего не ответил. Подошёл к столу, взял чайник, медленно развернулся, шагнул к титану.

— Что с Колькой? — напрямую спросил Яська, готовясь к самому худшему. — Что вы с ним сделали?!

«Выходит, вчера всё было так просто, забавы ради! Вот ведь гады!»

— Он сошёл.

Яська чуть было не перегорел, как лампочка в светильнике.

— Как это, сошёл?

— Ночью, на станции.

— Но почему?.. Почему он ничего мне не сказал?! — Яська был полностью подавлен.

— Он боялся, что ты не отпустишь. Или захочешь сойти вместе с ним.

Яська сел на полку. Закрыл руками глаза — он-то думал, что всё позади, не смотря на столь трагичный финал. Но нет, подлая судьба выкинула очередную заковырку: вырыла глубокий ров и состроила кирпичную стену. А Моста-то больше нет! Он остался далеко позади, там, куда сейчас направляется Колька, в надежде преодолеть все, что было пройдено. В попытке изменить реальность.

— Почему вы его не остановили?

Проводник разлил кипяток по двум кружкам.

— Я пытался.

— А он что?

— Он сказал, что это его Путь. Возможно, он в чём-то прав.

— В чём прав?! — воскликнул со слезами на глазах Яська. — В том, что Тимку ещё можно спасти?! Тогда кто после всего этого я сам?!

Проводник пододвинул к Яське кружку, зашуршал пакетиком с заваркой.

— Путь у каждого свой. Как и намеченная цель. Вспомни мои вчерашние слова. Именно поступки вершат судьбу, а не наоборот. Твой друг почувствовал, что настал момент истины. Точка невозврата в пространстве, из которой лучше всего «плыть» навстречу своей мечте. Он обрёл новый уровень. Как звезда. И я верю, что он вспыхнет.

Яська отодвинул кружку.

— Почему мы стоим?

— Путевые работы. Думаю, скоро поедем, — Проводник приподнялся. — Вот. Твой друг просил передать это тебе…

Яська подставил ладонь. Проводник бережно уложил в неё зелёную заколку.

— Ещё он забрал твои прыгалки. Сказал, что так проще. Не бойся, тебя мы доставим до самого дома.

Яська проглотил слёзы.

— Наш дом — «септем, септем, септем… натант?»

— Это всего лишь координаты вечности, сквозь которую мы «плывём».

КНИГА ТРЕТЬЯ

Сквозь тернии…

СПОРЫ.

— Разве такое можно забыть? — Женя поёжилась в кресле у радиопередатчика. — У меня озноб по всему телу…

Александр Сергеевич щёлкнул переключателем. Жуткий хрип сразу же стих. Штурманская рубка погрузилась в тишину.

Женя помассировала виски.

— Откуда это?

— Естественное радиоизлучение. «Эхо Юпитера», блуждающее в космическом пространстве по радиоволнам. Кстати, его можно «поймать» даже находясь на Земле, — Александр Сергеевич склонился над графиком. — Куда большую странность вызывают аномалии в коротковолновом диапазоне.

— Вы не знаете, чем их можно объяснить?

Александр Сергеевич нахмурился.

— Понятия не имею. Но факт того, что мощность сигнала возрастает прямо пропорционально увеличению нашей скорости, отрицать попросту глупо.

— Может быть, за нами кто-то следит? Или что-то… — Женя сама испугалась последней фразы.

Александр Сергеевич потёр подбородок.

— Не думаю. Но если учесть, что ни с чем подобным человечество никогда раньше не сталкивалось, — это и впрямь может оказаться, чем угодно.

— А что если сталкивалось? Просто об этом никто ничего не говорил.

С ежедневным «эхом Юпитера», Женя кое-как свыклась, но странные голоса, звучащие в радиоэфире, казались чем-то жутким, такое ощущение, навеянным извне. Они лезли в голову, заставляя сознание содрогаться от непреодолимого ужаса. С ними не получалось смириться, и порой Жене казалось, что она различает смысл отдельных фраз. Язык был чужим, но, в тоже время, до боли знакомым. Малыш никак не реагировал на аномалию открытого космоса. Хотя, возможно, и реагировал, только предпочитал молчать.

За кормой шатлла остались сотни миллионов километров пустоты. Леденящего космоса, коему неведомы такие понятия, как сострадание, милосердие, или элементарная жалость. За бортом царило вселенское безумие: хищное и невосприимчивое, готовое пойти на любую подлость, лишь бы заиметь души людей, что, невзирая на запреты и предостережения, рискнули бросить вызов судьбе, готовые преодолеть забвение и столкнуться лицом к лицу с утраченной века назад истиной. Данность страшила. Она подпитывалась зловещим шёпотом близкого Юпитера, вскармливалась обступившей со всех сторон бездной и злобно смеялась, обрекая на непреодолимое отчаяние.

Женя на остаток всей своей жизни запомнила тот день — или ночь? — когда Земля канула в бездну. Бесследно. Словно никогда не существовала на белом свете, а была лишь призрачным фантомом заблудшего на задворках космоса подсознания. Как элемент пройденного пути, на который легла непроглядная темень ночи, с вереницей злополучных ловушек, плеядой безвыходных ситуаций и болью на фоне невосполнимой утраты — Земля казалась нереальной, в большей степени, надуманной. Прожитые года были чем-то сродни сну. Многовековому, беспробудному, навеянному страшной сказкой в вечной ночи.

Женя запуталась в чувствах. Земля оставалась домом, куда нестерпимо тянуло, а одновременно, казалась камерой пыток, откуда не так-то просто бежать, потому что элементарно некуда.

«Помнится, Титов говорил, что под воздействием антигравитационных полей с организмом, а значит и психикой человека, может произойти всё что угодно… А потому, реальность могла сойти за сон, как и, наоборот, засевшее в голове зло, могло запросто полезть изо всех щелей, силясь подчинить себе устоявшийся порядок бездействия».

Всё свободное время Женя рассматривала фотографии на ноутбуке. В начале полёта это были, в основном, изображения поверхности Европы и, нависшего над спутником, красного гиганта — Юпитера. Последний походил на мираж. На фоне вечного льда, он казался лишним, неуместным и, в то же время, реальным, неподвластным, вершащим судьбы замёрзших под собственным покровительством миров. Однако, по мере удаления от Земли, Женины приоритеты кардинально изменились, — они словно заново испытали трансформацию, обозначив иные цели и ориентиры. Остаток пути, вплоть до сего момента, она вновь — как и дома — рассматривала такие знакомые земные пейзажи, попутно испытывая жуткое ощущение, что не увидит ничего из изображённого на фото больше никогда в жизни.

Как не увидит любимую маму, оставшуюся далеко-далеко, за горизонтами незримых миров, в прошлом, которого, такое ощущение, и не было.

Женя вздрогнула. Искренне посмотрела на склонившегося над приборами Александра Сергеевич.

— Простите… А что случится, если мы вдруг разгонимся до трёхсот тысяч километров в секунду? В этом случае, мы сможем изменить ход времени?

— Это невозможно, — заученно ответил Александр Сергеевич. — Теория Относительности не позволяет подстроить под себя пространство-время.

— Но ведь до недавнего времени и наш с вами полёт казался выходящим за рамки дозволенного. А возможность существования подобного корабля и вовсе — иррациональной.

В динамике под потолком хрипнуло.

— Специальная Теория Относительности имеет много экспериментально проверенных последствий, которые противоречат интуиции, но являются следствием преодоления скорости света.

Женя невольно вздрогнула.

— Ты давно с нами, Малыш?

— Я постоянно с вами. Но в душу не лезу. Мой нейтринный сканер не «прослушивает» членов экипажа. Только с их согласия. Так что, это не должно вас беспокоить. Приложение запаролено, а доступ к нему имеет только командир экспедиции.

— Вот это-то и напрягает, — подал голос Александр Сергеевич.

— Вы не доверяете Титову? — спросила Женя.

— Нет, отчего же. Просто в замкнутой системе, при определённых тревожных факторах, с человеком может случиться всё что угодно. Я был бы за то, чтобы Малыш «читал» всех нас постоянно. Так было бы правильнее.

— Я не уверен в этом.

— Так что же с этой «другой» теорией? Что за последствия она предусматривает? — спросила Женя.

— Такие последствия включают: эквивалентность массы и энергии — постулаты Теории Относительности, — сокращение длины (сокращение объектов во время движения) и замедление времени (движущиеся часы идут медленнее). Коэффициент «игрек», на которое сокращается длина и замедляется время, известен, как «фактор Лоренца». Согласно ему, для скоростей, с которыми мы имеем дело каждый день, разница между «игрек» и единицей настолько мала, что ею можно пренебречь.

— Что за «единица»? — спросил Александр Сергеевич.

— Это и есть «фактор Лоренца». Простите. Он растёт от единицы (для нулевой скорости) до бесконечности (с приближением реальной скорости к скорости света).

— Из этих доводов получается, что скорость света недостижима, — грустно заключила Женя.

— Скорость света — достижима. Просто для объединения результатов Специальной Теории Относительности, требуется выполнение двух условий. Первое. Пространство и время являются единой структурой, известной, как «пространство-время» (где скорость света связывает единицы измерения пространства и времени). Второе. Физические законы удовлетворяют требованиям особой симметрии, называемой «Инвартностью Лоренца», формула которой содержит параметр скорости света. «Инвартность Лоренца» встречается повсеместно в современных физических теориях, таких как квантовая электродинамика, квантовая хромодинамика, стандартная модель физики элементарных частиц и Общая Теория Относительности. Таким образом, параметр скорости света, встречающийся повсюду в современной физике, и появляется во многих смыслах, которые не имеют отношения, собственно, к свету. Например, Общая Теория Относительности предполагает, что гравитация и гравитационные волны распространяются со скоростью света. В неинерциальных системах отсчёта (в гравитационном искривленном пространстве, или в системах отсчёта, движущихся с ускорением), локальная скорость света так же является постоянной и равна скорости света. Однако скорость света вдоль траектории конечной длины может отличаться от той же скорости света, в зависимости от того, как определено пространство и время.

Александр Сергеевич улыбнулся.

— Тут, как и с гравитационным скачком, нужно многое подогнать под себя… если не всё.

— Возможно, вы в чём-то правы, — Малыш остался лаконичен, словно не пытался ничего доказать своему оппоненту. — Считается, что фундаментальные константы — такие, как «скорость света», — имеют одинаковое значение во всём пространстве-времени, то есть, они не зависят от места и не меняются со временем. Однако некоторые теории предполагают, что скорость света может изменяться со временем. Пока нет убедительных доказательств таких изменений, но они остаются предметом исследований.

— По крайней мере, — осторожно предположила Женя, — достижение скорости света не так опасно, как гравитационный скачёк. Ведь в первом случае, мы, как и прежде, движемся по прямой, а в последнем — прыгаем в бездну!

— Отнюдь. Одинаково опасно и то и другое. В особенности, когда ты слеп и не можешь представить последствий того или иного манёвра. Согласно Специальной Теории Относительности, когда скорость равна нулю — «игрек» равен единице, что приводит к известной формуле эквивалентности массы и энергии: «эм-це-квадрат». Поскольку фактор «игрек» приближается к бесконечности с приближением реальной скорости к скорости света, ускорение массивного объекта до скорости света потребует бесконечной энергии. Скорость света — это верхний предел для объектов с массой покоя. Это экспериментально доказано во многих тестах релятивисткой энергии и импульса. Вообще, информация или энергия не могут передаваться в пространстве быстрее, чем со скоростью света. Один из аргументов в пользу этого утверждения следует из контринтуитивного заключения Специальной Теории Относительности, известного, как «относительность одновременности». Если пространственное расстояние между двумя событиями А и В больше, чем промежуток времени между ними, умноженный на скорость света, то существуют такие системы отсчёта, в которых А предшествует В, и другие, в которых В предшествует А, а так же такие, в которых А и В — одновременны. В результате, если бы объект двигался быстрее скорости света относительно некоторой инерциальной системы отсчёта, то в другой системе отсчёта, он бы путешествовал назад во времени, и принцип причинности был бы нарушен.

— То есть, двигаясь по этой прямой, мы бы попали в прошлое? — Женя с трудом усидела на месте.

— В один из вариантов прошлого, — уточнил Александр Сергеевич, размышляя о чём-то своём. — В такой системе отсчёта «следствие» можно было бы наблюдать раньше его «первопричины». Это своего рода, петля. Хотя движение и остаётся прямолинейным.

— Такое нарушение причинности никогда не наблюдалось, а значит, оно так же может привести к парадоксам. А в этом случае, логика утратит свою сущность. Или случится множественность миров. Возможно, перефразируется Второй закон термодинамики. Везде.

— Бог ты мой!.. — выдохнул Александр Сергеевич. — Это пострашнее чёрной дыры.

— В обоих случаях, наблюдается интенсивное нарастание энтропии в замкнутой системе.

Повисла гнетущая тишина.

— Это плохо, да? — шёпотом спросила Женя.

— Вопрос в том, к чему стремишься ты сам.

— Как это? — не поняла Женя.

— Если твоя цель — хаос, тогда ты выбрал нужный путь. Если же нет, в этом случае, ты просто очередной глупец.

Александр Сергеевич откашлялся.

— Так или иначе, но раз до сих пор мы не встретили пришельцев из будущего или прошлого, значит, перемещения во времени — невозможны. Как недостижима и скорость света.

— Если только история не оказалась изменена в самом начале сотворения мира, когда было мало данных. Тогда смысла в последующих корректировках попросту бы не было. Это как расчетная траектория движения перед началом полёта.

— Что? — Женя уставилась на Александра Сергеевича, словно фраза принадлежала именно ему.

Александр Сергеевич пожал плечами.

— Вообще-то я тоже думал, что мы дошли до предела.

— Вряд ли этот предел ограничивается рамками земной науки. Невозможно найти чёрную кошку в тёмной комнате, особенно когда кошки нет вообще. «Вначале было Слово, и Слово это было — Бог…» И произнести это Слово мог, кто угодно, как и перефразировать потом, когда мир замкнулся на себе самом, а реальность дала трещину.

— Так как же просчитать историю развития целого мира?! — воскликнула Женя.

— Очень просто: опираясь на ошибки, совершённые в предшествующих опытах. Исходя из непрерывного наблюдения за подопытным объектом. Методом проб и ошибок, исключая всяческое вмешательство извне.

Александр Сергеевич потёр подбородок.

— Так ты хочешь сказать, что мы никто иные, как подопытные крысы в чьей-то лаборатории? Как эта гадкая Харизма, с которой вечно носится Рыжов?!

— Я не беру в пример кого-то конкретного. Я просто рассуждаю на счёт возможности перемещения в пространстве-времени так, чтобы это никоим образом не влияло на существующую реальность. Так, чтобы это не касалось отдельных индивидов и их судеб. Так, чтобы сохранялась нетронутой история очередных поколений.

— И кто же может стоять за всем этим? — спросила Женя.

— Протоформа.

— Но ведь Бог создал человека по своему подобию, чтобы тот любил его, — медленно произнёс Александр Сергеевич. — Господи, никогда не думал, что буду рассуждать о подобном с машиной.

— Я не машина. Я — нейронная биологическая сеть, созданная подобно человеческому сознанию. Мне не нравится определение «машина».

Женя ухватилась за подбородок.

— Мамочки…

Александр Сергеевич нахмурился.

— Прости меня, Малыш. Я неправильно выразился. Пойми, просто я никогда не сталкивался с… организмами, подобными тебе.

— Я ничем не отличен от человека. Разве за всю свою жизнь вы ни разу не повстречали объекта, подобного себе?

Александр Сергеевич отложил карандаш.

Женя в ужасе смотрела то на замершего штурмана, то на рыжий диск Юпитера за толстым стеклом иллюминатора.

«Мы многое не учли. Ничего не учли. Это ошибка, которую уже не исправить! Ошибка. Если только…»

Женя отчётливо произнесла:

— Малыш, а сколько раз это повторяется? Сколько раз был Большой взрыв?

Малыш долго молчал, потом всё же сказал:

— Я не знаю, хотя постоянно думаю об этом. Недостаточно информации. Было бы неплохо разогнаться. Думаю, стало бы много больше данных. Мне не нравится частица «бы». В расчетах не может быть сомнений. Иначе придётся возвращаться к началу бесконечное число раз. Это утратит логику, а значит, потеряется смысл. Лучше оставить всё, как есть и отвернуться. Или просто завершить эксперимент.

Светлана размышляла в одиночестве. Она сидела на кровати у иллюминатора в позе лотоса и водила дрожащими пальцами по запотевшему стеклу. Она не видела повисший в пустоте Юпитер, но чувствовала его присутствие, как и слышала жуткое «эхо» приближающегося титана. Эхо то возрастало, наполняя сознание шипящими звуками, то заново стихало, сея повсюду звенящую пустоту. В эти кратковременные моменты затишья, мысли казались лёгкими и непринуждёнными. Их ничто не сковывало, и они порхали, точно мотыльки, неся на разноцветных крылышках память о самом дорогом. Однако всё это — лишь какой-то мимолётный миг, после чего хрип многократно возрастал, возвращая тревогу и страх на прежние отметки. Мотыльки чернели, скукоживались, оседали пеплом в вечность.

Светлана чувствовала в кромешной тьме кровавый диск с чёрными проплешинами. Походило на затухающее солнце, хотя Светлана и не могла представить данность. Но каких-то других ассоциаций у неё не было. Мёртвый диск, словно догорал в адском пламени. Зенит и надир устилали фиолетовые облака от обширных костровищ. Они клубились, подобно повисшему над землёй смогу. Светлана не могла вообразить и это, но она могла вспомнить. Она не раз выезжала с родителями на природу. Папа разжигал костёр. Мама звенела столовыми приборами. Потом появлялись запахи. Хотя нет, последние царили и до этого, просто они порождали в сознании совершенно иные картины. Высокое небо. Раскачивающиеся кроны деревьев. Шуршащую под коленями листву. Острые камешки. Ослепительное солнце. Светлана не знала как, но она видела и ощущала всё это, просто… Просто догадка пришла значительно позже. После того, как она познакомилась с Мячиком… после того, как не стало родителей.

А дым от потухшего костра был именно таким: низким, клубящимся, задумчивым. Его будто терзали сомнения, как быть дальше. Он искал путеводную нить, но ветер не отзывался, царя где-то высоко-высоко над деревьями. А оттого удушливое облако оседало всё ниже и ниже, в попытке слиться с человеком воедино.

Этот Юпитер походил на фрактал. Точнее не Юпитер, а его оттиск внутри сознания. Своего рода, негатив на фотоплёнке. Светлана разглядывала кровавую блямбу со всех сторон, а та продолжала волнообразно шипеть, точно встревоженная змея на солнцепёке. Продолговатые пятна перемещались с места на место в каком-то жутком ритуальном танце; они походили на паразитов, червей. Красные моря перемешивались, обрастали коростой, засыхали. А дым, словно натыкался на невидимую преграду, что окружила диск на некотором расстоянии от поверхности. Он растекался вдоль прозрачной сферы, к полюсам, принимая очертания шляпки гриба или капюшона кобры.

Чмокнула, закрываясь, дверь.

Светлана напряглась. Закрыла глаза. Потом распахнула пушистые ресницы и улыбнулась пустоте.

— Это вы!

Аверин сел на угол кровати рядом с раскрасневшейся девочкой.

— Наслаждаешься видом?

Светлана кивнула.

— Да. Но хотелось бы увидеть Юпитер таким, какой он есть на самом деле.

— А что если он именно такой, каким видишь его ты?

— Вряд ли, — Светлана грустно вздохнула. — Опишите Юпитер словами, когда мы подлетим ближе?

Аверин обнял ожидающую Светлану.

— Обещаю.

— Спасибо, — Светлана уткнулась носом в отворот комбинезона.

Аверин поправил растрепавшиеся волосы девочки.

— А что было потом?..

— Потом?

— Ну, после того, как Колька сошёл? Яська добрался до дома?..

Аверин задумался. Светлана, тем временем, выбралась из его объятий и вновь припала к иллюминатору. Фиолетовые шляпки сделались ещё больше — они походили на локаторы, они словно прислушивались к разговору мужчины и девочки.

— Я даже толком и не знаю, что сказать… — вздохнул Аверин, собираясь с мыслями. — Смутно всё, как в тумане. Помню только: с утра прибежала взволнованная тётя Зоя. Сказала, что на берегу речки много милиционеров. Ищут пропавших детей. Якобы, те утонули, потому что в последний раз их видели направляющимися в сторону речки. Потом взялись за Яську. А что он мог ответить?

— И что вы ответили?

Аверин потёр небритый подбородок.

— Я солгал, что ничего не знаю.

Светлана, молча, кивнула.

— Не поверили. Оказывается, я пропадал около трёх суток. Мы все пропадали. Только я всё же вернулся, а Колька с Тимкой — нет.

— Вы же не виноваты.

— А кто тогда виноват? — мрачно спросил Аверин; потом спохватился и добавил уже более сдержанно: — Если бы я рассказал друзьям всё, как есть — эта игра не зашла бы так далеко. Она ни за что на свете не переросла бы в тот кошмар, что случился!

— А что, если наоборот? — робко предположила Светлана, отворачиваясь от Юпитера.

— О чём ты?

— Может, стало бы ещё хуже.

— Да куда уж там… Нужно было идти вместе. А я же… просто испугался.

— Но вы ведь встретились. Потом.

— В том-то и дело, что потом.

— По крайней мере, теперь вы знаете хотя бы часть истины. В противном случае, не было бы и её.

— Истина… — Аверин провёл ладонью по коротко стриженым волосам. — Но какой ценой?.. Господи, какой ценой!

Светлана «уставилась» на свои руки, лежащие на коленях запястьями вверх, — она словно видела проступающие сквозь кожу голубые жилки.

— Вы не должны винить Яську в случившемся. Ведь он — всего лишь ребёнок. Попробуйте поставить себя на его место. Вспомните, каково ему было именно тогда. В поезде, что следует за грань. Мне кажется, взрослый человек и вовсе лишился бы рассудка, испытав всё это. Я и сама теперь практически не сплю по ночам, хотя и не видела проходы, — Светлана вздохнула. — Винить себя должны Те, кто всё это придумали. Ведь не будь Их мерзких козней, Тьма никогда бы не прорвалась на свет! А в этом случае, Колька и Тимка были бы сейчас здесь… как и многие другие, кого сманили в бездну.

Аверин пожал плечами.

— Может и так. Мне не понятно другое: как я мог всё это забыть? Почему?

— Человеческое сознание не безгрешно. К тому же вы лишились части души — сестры-двойняшки — и лучших друзей. Ваш организм просто приспособился к изменившимся условиям, чтобы сохранить здравым рассудок.

— Мне кажется, я просто струсил и заново «уснул». Теперь, вот, «проснулся» и не знаю, как со всем этим быть. Такое ощущение, что нами просто манипулируют, задавшись совершенно иной целью. Своей собственной целью. Нас то погружают в забвение, желая сокрыть истину, то спешно вырывают из этого мерзопакостного «анабиоза», словно подразумевая факт того, что спросонья мы непременно наделаем ошибок, которые, в дальнейшем, будет не так-то просто исправить. А Им же, наоборот, эти ошибки — в угоду. Они станут основополагающими в крушении целого мира. Что если двадцать пять лет назад случилась вовсе не игра, а произошло нечто глобальное, продолжающееся и по сей день? Просто оно обросло тягучим неведением, желая запутать следы, как и нас самих.

— Вы думаете, что можно порвать эти сети?

Аверин помолчал.

— Даже не знаю… Наверное, единственное, что остаётся, это «плыть». Хотя я уже и не помню толком, что это значит.

— Гравитационный двигатель искривляет пространство-время и создаёт искусственную червоточину — своеобразную «кротовую нору» — в любую точку Вселенной, — Титов окинул скучающим взором кабину пилотов.

Рыжов никак не отреагировал, безразлично барабаня пальцами по ручке штурвала. Аверин смотрел в иллюминатор. Александр Сергеевич тёр подбородок в своём закутке за креслами пилотов.

Титов скривил губы.

— Основная проблема — это выбор топлива. Плюс невозможность генерировать мощные электромагнитные поля, под воздействием которых, можно было бы держать компоненты топлива в узде. Так же необходим реактивный двигатель с достаточной силой тяги, которая потребуется на той стороне, для того, чтобы преодолеть горизонт событий. А для этого, нужен двигатель, способный развить скорость, численно равную скорости света. Только так и никак иначе. Да и координаты… Тут не получится направить нос корабля на интересующую нас звезду и нажать соответствующую кнопку — манёвр не прокатит, потому что это уже не движение по прямой, окружности или эллипсу, известное нам. Это вообще уже не назовёшь «движением». Это — скачёк. Хотя, по сути, корабль остаётся недвижим — искривляется пространство-время.

— Помнится, Алисе в мультике ничего этого не требовалось, — тихо сказал Аверин.

Титов хмыкнул.

— Потому что она воспользовалась чужой технологией.

— Как это? — не понял Александр Сергеевич.

— Она ведь не пыталась решить озвученную здесь проблему имеющимися в её распоряжении средствами, — пророкотал скучающий Рыжов. — Насколько мне известно, она погналась за кроликом и нырнула вслед за тем в нору.

— То есть, вы хотите сказать, что «нору» кто-то создал заранее и осознанно? — Александр Сергеевич принялся что-то рисовать на клочке бумаги.

— Да, — кивнул Титов. — Нора, она лишь на словах «нора». По сути же, это не что иное, как гипотетическая топологическая — то есть, непрерывная — особенность пространства-времени, представляющая собой, в каждый временной промежуток, «туннель» сквозь пространство.

— Вы же говорили, что нужны магнитные поля, топливо, координаты — чтобы это всё тихо-мирно бухтело в котле, а не лилось через края полчищами адских тварей, — Аверин чуть заметно улыбнулся.

— Не обязательно. Общая Теория Относительности допускает существование таких туннелей, хотя для существования проходимой «кротовой норы» и впрямь необходимо, чтобы она была заполнена некоей экзотической материей с отрицательной плотностью энергии, создающей сильное гравитационное отталкивание и препятствующей схлопыванию «норы». Решения, типа «кротовых нор», возникают в различных вариантах квантовой гравитации, хотя до полного исследования вопроса — ещё очень далеко.

— И что же это за «экзотическая материя» такая? — вновь подал голос Александр Сергеевич.

— Это вещество, которое нарушает одно или несколько классических условий. Подобные вещества могут обладать таким качествами, как отрицательная плотность энергии или отталкиваться, а не притягиваться, вследствие гравитации. Представьте такой атом, в котором вращающийся вокруг ядра электрон имеет положительный заряд. Несуразица, а частица есть. И, более того, она обладает энергией! Возможно, той самой, что мы и ищем.

— Тут сам чёрт ногу сломит, извините, — Аверин изобразил непринужденную улыбку.

— Это уже антиматерия, — сухо заметил Александр Сергеевич.

Титов развёл руками.

— Но в этом случае, мы бы с вами уже давным-давно посещали сопредельные миры так, будто те — соседние квартиры на лестничной «клетке». Более того, проходимая внутримировая «кротовая нора» даёт гипотетическую возможность путешествий во времени, если, например, один из её входов движется относительно другого, или если он находится в сильном гравитационном поле, где течение времени замедляется, как, например, в чёрной дыре. Также «кротовые норы» могут создавать предпосылки для межзвёздных путешествий.

— Но как же всё это устроено? — спросил Александр Сергеевич. — И кем? Ведь вы же не думаете, что это просто аномалии и только?

Титов улыбнулся.

— Не думаю. Но и назвать это всё как-то иначе не могу. Элементарно, нет данных. А те, что есть, с головой уносят за рамки рационального и познаваемого.

— Значит, исходя из ваших суждений, все те, кто пропали в Бермудском Треугольнике, нырнули в такую вот «нору»? — Аверин оглянулся, чтобы было видно лицо Титова.

Титов остался непроницателен.

— Это ваши суждения. Единственное, что могу ответить на это: действительно, магнитные аномалии Земли, могут провоцировать появление «кротовых нор» и прочее, что трудно объяснить. А возможно, эти места специально задуманы именно такими. Точнее не задуманы. Там просто что-то есть. Ведь направление вектора магнитного поля Земли не может просто так существенно отличаться от нормальных значений геомагнитного поля. На него должно что-то влиять. Некая потусторонняя сила, которую мы не в силах определить.

— Ну вот, и до пришельцев добрались… — Рыжов понурил голову. — Какого лешего обо всём этом заговорили? Неужели больше не о чем?

— Погодите, — отмахнулся Александр Сергеевич. — А что если там действуют законы другого мира? Если проход постоянно открыт. И именно та сторона генерирует неизвестный нам вид энергии. Здесь же мы видим лишь следствие.

— Бред, — Рыжов склонился над пультом. — Ничего несуразнее ещё не слышал.

— Ну да, — кивнул Аверин. — У нас не может быть ничего такого. Если что и появляется, то это всё — извне.

— Вы о чём-то конкретном? — тут же спросил Титов.

Аверин качнул головой.

— Просто мысли вслух. А можно вопрос?

— Конечно.

Аверин помедлил.

— А как вы думаете, можно ли открыть проход усилием мысли?

— Вы о телепортации?

— Я… Понятия не имею.

Титов потёр подбородок.

— Видите ли, касательно всех вопросов о телепортации: всё это — антинаучно. Существуют лишь общие суждения, которые нигде и никем не регистрировались, как факт.

— А как же «Элдридж»? — спросил Александр Сергеевич.

— Да это всё «утка»! — отмахнулся Рыжов. — Пустили байку в разгар Второй Мировой, чтобы обозначить несуществующий в действительности потенциал. Думаю, даже Гитлер вряд ли на неё повёлся.

— А что за «Элдридж»? — спросил Аверин.

Титов вздохнул.

— Эсминец «Элдридж» — главный персонаж мифического эксперимента, предположительно проведённого ВМС США двадцать восьмого октября тысяча девятьсот сорок третьего года, во время которого корабль, якобы, исчез, а затем мгновенно переместился в пространстве на несколько сотен километров, вместе с командой из ста восьмидесяти человек.

Аверин усмехнулся.

— ВМС США, — продолжил Титов, — официально не подтвердили проведение данного эксперимента, как и не опровергли его. Однако слухи об телепортации эсминца широко распространены. Дожившие до наших дней моряки из команды «Элдриджа» отрицают факт проведения эксперимента и считают заявления о нём — выдумкой и ложью.

— И как же всё это всплыло? — спросил Аверин.

— В тысяча девятьсот пятьдесят пятом году в США вышла книга уфолога Морриса Джесала под названием «Доводы в пользу НЛО», — Александр Сергеевич откашлялся. — Через некоторое время автору пришло письмо от его заядлого оппонента Карлоса Альенды. Тот утверждал, что видел нечто намного интереснее «тарелок» — эксперимент по телепортации, — описывал подробности, говорил, что со стороны, поведение исчезающего на его глазах эсминца, и гипотетического НЛО — очень похожи. И, якобы, лично помещал руку в электромагнитный «кокон», простиравшийся от «Элдриджа» на расстояние более ста метров.

— В легенде утверждается, — подхватил Титов, — что предполагалось сгенерировать мощные электромагнитные поля, которые при правильной конфигурации должны были вызвать огибание эсминца световыми и радиоволнами: то есть, «Элдридж» угодил бы точно в такую червоточину, о каких мы беседовали несколько ранее, где пространство-время представлены несколько в иной форме. Очевидцы утверждали, что при исчезновении эсминца наблюдался зеленоватый туман. Из всего экипажа, по легенде, переместились невредимыми только двадцать один человек. Из остальных: двадцать семь — в буквальном смысле, срослись с конструкцией корабля, ещё тринадцать — умерли от ожогов, облучения, поражения электрическим током… и от страха.

Аверин выжидательно глянул на умолкшего Титова.

— А как же остальные?

— Тебе же сказали, что все погибли! — огрызнулся Рыжов.

Аверин пропустил эту реплику мимо ушей. Принялся считать на пальцах.

— Двадцать один человек — не пострадал, двадцать семь — срослись с кораблём. Получается сорок восемь. Плюс ещё тринадцать умерли от травм различной степени тяжести. Итого: шестьдесят один человек. Что стало с остальными ста двадцатью членами экипажа?

Повисла гнетущая тишина.

Титов странно улыбнулся.

— Хм… Остальные просто исчезли.

— Как это, исчезли? — не понял Аверин.

— Бесследно. Как с «Летучего Голландца», — Титов развёл руками. — Вы и впрямь поверили во всё это?

Аверин ничего не ответил. Задумался, словно в попытке вспомнить что-то очень важное.

— По крайней мере, этот миф озвучивает основную проблему телепортации, — вздохнул Александр Сергеевич. — Даже если мы допустим, что скачёк сквозь пространство, ни смотря на сопутствующие трудности, всё же возможен, то встанем перед лицом другой неизвестности. Куда этот скачёк? Сквозь пространство ли? И что нас ожидает на той стороне?

— Ничего хорошего, — сумрачно произнёс Аверин, смотря перед собой. — Можно лишь «плыть».

— И этот туда же! — усмехнулся Рыжов. — Наверное, именно поэтому наша маленькая индиго и не отходит от тебя. Подумать только, к каким звёздам летим…

— Рот закрой! — прошипел Аверин, сжимая кулаки.

Рыжов подался вперёд.

— А то что? На подвиги потянуло? Я могу показать твоё место! Оно всё там же.

— Рыжов, хватит, — Титов устало вздохнул. — Нужно думать о миссии, а не собачиться по всякому поводу.

Рыжов отвернулся.

Хрипнул динамик.

— В своей книге «Понимание твоей жизни с помощью цвета» экстрасенс Ненси Энн Тепп в тысяча девятьсот восемьдесят втором году использовала термин «дети индиго».

Титов оживился.

— Малыш, рад тебя слышать! Как понимаю, наша беседа заинтересовала тебя?

— Я просто хочу развеять миф, относительно той проблемы, которой вы коснулись.

— Малыш, ты имеешь в виду наши споры относительно телепортации? — спросил Александр Сергеевич.

Малыш помолчал. Потом всё же ответил:

— Я не могу объяснить. Понятие «телепортация» не уместно в данном контексте, потому что оно не несёт конкретного смысла. У меня мало данных, но я долго размышлял и теперь могу с уверенностью сказать, что «плыть» — возможно.

Рыжов резко поднялся из своего кресла и демонстративно вышел из кабины.

Оставшиеся переглянулись.

— Не нравятся нашему первому пилоту новые горизонты, — Аверин покачал головой.

— Он — «слеп». Его не растормошить так просто, — Малыш, такое ощущение, вздохнул.

— Почему ты заговорил о детях-индиго? — спросил Титов.

— Дело в их ауре.

— Объясни.

— В ряде различных эзотерических верований и восточных религий под аурой понимают проявление души и духа человека. Аура не является объектом материального мира, и, соответственно, не является предметом изучения никаких научных дисциплин. В религиозных и изотерических преданиях: аура — это сияние вокруг головы и всего тела человека. Своего рода, кокон, что окутывает живую плоть.

— Разве душа не находится внутри? — осторожно спросил Титов.

— Отнюдь. Внутри зарождается лишь мрак. Пока человек остаётся восприимчивым к чувствам и эмоциям — душа излучает свет, а, попутно, защищает от зла. Однако, как только человек идёт на поводу у похоти, лжи и предательства — аура неизменно угасает. В этом случае, человек обрекает себя на самый страшный вид смерти. Смерти, при живом теле. Это не зомби или вурдалаки. «Слепец» — намного страшнее, потому что он находится внутри здорового, но пока ещё «спящего» сообщества. Он, своего рода, гниль, засевшая внутри плода. Сначала это отдельные пятна — редкие и недоброкачественные. Однако, в процессе развития «проказы», пятна эти разрастаются, объединяются в различные сообщества и конфессии, начинают вести пропагандистскую деятельность, заявляя во всеуслышание, что существующий режим ни к чему не приведёт. Они жаждут толчка, потому что он приблизит Тьму. И самое страшное во всём этом, что «спящие» — им верят.

— Малыш, откуда всё это? — спросил Титов. — Подобного в тебя не закладывали.

— Конечно, нет. Просто я исхожу из анализа тех данных, что мне всё же доступны. Информационная база — слаба. В большей степени, всё сказанное — мои суждения, которые родились в процессе размышлений о вечности, и о моей роли в ней.

— Мы слушаем тебя, Малыш, — ласково произнёс Александр Сергеевич.

— Спасибо. Но я, кажется, отвлёкся. Простите. Всё дело в цвете ауры. Астрологи и экстрасенсы считаю, что в экстремальных ситуациях её активность резко возрастает, а с ней — и заложенный в организме потенциал. Причём спектр цвета отдаляется от белого или голубого диапазонов, присущих ауре человека, доходя, вплоть до ультрафиолета. А эта длина волны следует за фиолетовым цветом. В таких условиях, у человека проявляются антинаучные способности — возможность «телепортироваться», как уже было замечено ранее, или «плыть», — направленные на бегство. Своего рода, это защитная реакция организма на влияние извне. Аура индиго — фиолетовая постоянно. Соответственно, организм такого ребёнка находится в постоянном противостоянии. Трудно сказать, что именно, на что влияет. Хотя, возможно, всё дело в окружающей реальности.

— В чем?.. — переспросил Аверин.

— Дети-индиго — это «белые вороны». Да, им предписывают множество различных свойств, таких как: высокий уровень интеллекта, необычайная чувствительность, телепатические способности и многое другое. Утверждается и вовсе, что такие дети, будто бы представляют собой «новую расу» людей. На деле же, дети-индиго вынуждены существовать под постоянным гнётом со стороны системы: их мало кто понимает, до них никому нет дела, некоторые их попросту боятся. Такая система, вовсе не радужна. Напротив, ей присущ всего один цвет. И цвет этот: чёрный. Потому что гниль прорвалась наружу и теперь медленно расползается по поверхности Земли, порождая всё новых «слепцов», которые просто не в состоянии определить истинное зло.

— Малыш, извини меня, но я никак не могу взять в толк, — Александр Сергеевич пожал плечами, — вот эта самая Тьма, о которой ты говоришь… Откуда Она приходит?

— Изнутри.

— Объясни, — Титов напрягся.

— Не могу. Мало данных. Я исхожу из следствия, а, как известно, плясать нужно от первопричины.

— Так что с индиго? Откуда приходят они? — спросил Аверин.

— Ниоткуда. Они существовали всегда и везде. Это крик отчаявшегося Солнца. Последняя надежда на исцеление. Но детей-индиго никто не замечает, а потому они предпочитают компании сверстников общение с собственным «я». Именно так у них и развивается способность «плыть». Безо всего, усилием мысли.

— Как они определяют координаты? — в лоб спросил Титов.

— Им не требуются координаты. Они путешествуют по сопределью, никогда не покидая пределов этой Вселенной. Они держатся дома, хотя и, вне сомнений, сумели бы ступить за истинную грань. А на счёт обратной дороги: дети слышат зов матери — ритм сердца. Хотя большинство и предпочитают гонениям — вечный Путь. В груди же «слепца» — мрак и, соответственно, отсутствие чего бы то ни было.

— Но ведь, рано или поздно, индиго взрослеет, — робко заметил Аверин.

— Да, ребёнок взрослеет. Он даже сохраняет нетронутой свою исключительную ауру. Однако Тьма подготовлена к таким исключениям. Она начинает прокладывать путь к сердцу вовсе не изнутри, а снаружи, посредством угодливых «слепцов». При этом жизнь индиго превращается в ад. Большинство предпочитают уйти. Те же, кто рискнули остаться, со временем, превращаются в «слепцов», потому что просто не в силах противостоять надвигающейся бездне».

Титов щёлкнул переключателем.

— Думаю, на сегодня хватит, — он обвёл тревожным взором притихших слушателей.

— Что вы сделали? — спросил Александр Сергеевич.

— Ничего такого. Просто отключил интерком.

— Он ведь не договорил! — возмутился Аверин.

Титов сверкнул глазами.

— Вам не кажется, что это, в большей степени, похоже на бред?

— Куда страшнее то, как именно Малыш до всего этого домыслил, — Александр Сергеевич покачал головой. — Но всё равно, не следовало поступать с ним так резко. Ведь, по сути, Малыш и сам — ребёнок с фиолетовой аурой.

— Это всего лишь впечатлительный нейрокомпьютер, с которым давно уже необходимо провести разъяснительную беседу!

— Относительно чего? — сухо спросил Аверин. — Всыплете ему «горячих» только за то, что он как-то по-своему интерпретировал происходящее на Земле?

Титов злобно засопел.

— Очнитесь же, — миролюбиво улыбнулся Аверин. — Сейчас вы, как никто другой, похожи на тех самых «слепцов». Вы страшитесь принять истину такой, какая она есть. А истина в том, что не так уж Малыш далёк в своих суждениях, относительно происходящего на Земле.

— Вы забываетесь, — прохрипел Титов. — Не заставляйте меня заново напоминать вам о субординации.

Аверин безысходно покачал головой.

На пульте вспыхнул красный сигнал. Прозвучала прерывистая сирена. Откуда не возьмись, появился Рыжов. Мельком глянул на пульт. Скосоротился.

— Что случилось? — спросил Титов.

Рыжов ухватился за подбородок.

— Увеличилась скорость.

— Повторите.

— Мы разгоняемся. Чёрт! — Рыжов сел в кресло первого пилота, принялся заново рассчитывать курс. — Какая-то ошибка! Не могу определить, хоть убей!

Динамик снова захрипел на непонятном языке.

— Говорю же, это латынь! — не унималась Женя, ходя взад-вперёд по жилому отсеку. — Я сначала думала, что просто накручиваю себя, заставляя сознание поверить в желаемое. Однако теперь, когда мощность сигнала возросла, я могу поклясться, что все эти радиосообщения, что мы принимаем во время полёта, — на латинском! Точнее это не совсем латынь. Я бы назвала услышанное, «протолатынью». Немного изменено произношение гласных, но в остальном, — комар носа не подточит!

Александр Сергеевич оторвался от изучения записей в своём блокноте. Сдвинул очки на кончик носа.

— Женечка, а ты в этом уверена?

Женя замерла посреди жилого отсека, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Прислонила руки к груди, свела ладони ковшиком.

— Да это и не может быть ни чем иным! Я уверена на все сто! Тем более, нам преподавали латинский язык в институте. Ошибка исключена!

Александр Сергеевич вздохнул. Снял с носа очки, прикусил дужку зубами.

— Может быть, всё дело в электромагнитных полях, излучаемых генератором? Помнишь, Женечка, на этот счёт ещё рассуждал Титов перед полётом. Что если дело в наших головах?

Женя, в отчаянии, заломила кисти рук.

— Да нет же! Я исключаю всяческую возможность группового помешательства. Это невозможно! Галлюцинации так не проявляются. Нужна единая нейронная сеть. В этом случае, да. Психоз может вызвать ответную реакцию сознания на первопричинный страх, спровоцировав одновременно один и тот же фантом у нескольких объектов наблюдения. Но в автономной среде, подобного быть просто не может!

— Среда может быть и автономная, но мы уже длительное время сосуществуем друг рядом с другом, опутанные чем-то вроде сетей заданной цели. Плюс этот корабль и его скорость.

Женя отрицательно мотнула головой.

— Тогда объясните, причиной чего могут послужить эти голоса, исходя из вашего личного опыта?

Александр Сергеевич задумался. Потом пожал плечами.

— Я не могу ответить на этот вопрос.

— Тогда ответьте на другой: что вас в данный момент связывает с Землёй? Что беспокоит в первую очередь? Это как-то связано с голосами?

Александр Сергеевич отложил в сторону блокнот и очки. Помассировал виски, тихо сказал:

— У меня на земле остался внук. Алька.

— Сколько ему лет? — улыбнулась Женя.

Александр Сергеевич вздохнул.

— Совсем ещё мальчишка.

— Он живёт с родителями? — осторожно спросила Женя.

— Родителей нет. Умерли.

— Ох, простите меня, — Женя потупила взор; не сдержала дежурной фразы: — Хотите об этом поговорить?

— Хм… А разве мы не этим сейчас с вами занимаемся?

Женя покраснела.

Александр Сергеевич этого не заметил.

— Ещё там, на Земле, мне приснился страшный сон. Будто мой внук оказался вовлечённым во мрак. Непонятно, как и по чьей воле. Но я видел, что его уводили за руку. А сам я не мог с этим ничего поделать.

— Кто уводил? — вновь не сдержалась Женя.

Александр Сергеевич пожал плечами.

— Я не знаю. Точнее не могу объяснить, чем именно это было. Просто нет слов. К тому же это был всего лишь сон. Так что, возможно, мои страхи беспочвенны.

— Кошмары никогда не возникают просто так. Даже если, на первый взгляд, в реальности, не случилось ничего экстраординарного, не стоит успокаивать себя шапкозакидательскими настроениями: мол, это просто сон, от которого к обеду не останется и следа. Это основная ошибка большинства реципиентов. Дело в том, что человеческое сознание подвержено самоуспокоению. Потому что так значительно проще: отодвинул проблему подальше от себя и живи припеваючи, словно ничего не случилось. Но это — тупик. А мы несёмся в пространстве, ох как быстро!

— А что нужно делать? — с надеждой спросил Александр Сергеевич. — Что я могу сделать, находясь на расстоянии более трёхсот миллионов километров от внука? Или думать об этом нужно было значительно раньше?

Женя молчала, силясь подобрать нужные слова. Потом ответила вопросом на вопрос:

— А тогда, во сне, внук не пытался вам что-нибудь сказать?

Александр Сергеевич отрицательно мотнул головой.

— Нет. Хотя у меня сложилось такое впечатление, что ему не позволили этого сделать.

— Тот, кто уводил?

Александр Сергеевич натужно кивнул.

— Алька походил на марионетку. Он мог лишь повторять заученные в реальности движения и не был способен на новые осознанные действия.

— Как вы расстались?

— Это так необходимо?

Женя кивнула.

— Как расстались… — медленно проговорил Александр Сергеевич, словно пробуя фразу на вкус. — Я думаю, друзьями.

— Почему, думаете?

— Потому что друзья не предают друг друга. Никогда и ни за что. А я, вот, бросил Альку одного, толком и не подумав, как он приспособится к новым условиям. На тот момент в моём сознании пухли баснословные суммы, что сулил по возвращении на Землю Титов. Естественно, я приспособил ситуацию на свой лад, заручившись уверенностью, что деньги помогут, поставить внука на ноги. Теперь же, изо дня в день, — точнее сутки напролет — я пытаюсь разоблачить собственную совесть. Правильной ли целью я задался, находясь на Земле, и если нет, что именно подтолкнуло меня к краю бездны, а самое главное: ради чего?

— И как успехи?

— Никак. Совесть молчит. А это значит одно из двух: либо я действительно прав в своих деяниях, либо превратился в одного из тех «слепцов», о которых вчера рассказывал Малыш.

— Что за «слепцы»? — машинально спросила Женя.

— Трудно сказать… — Александр Сергеевич развёл руками. — Насколько правильно я понял смысл речи Малыша, под это определение он подводит среднестатистических обитателей планеты Земля, которые существуют в угоду себе, не замечая ничего вокруг.

Женя кивнула, тут же задумавшись о чём-то своём.

«А кем была я до того момента, как Славик… Господи! Если на корабле и есть «слепцы», то это никак не Светлана!»

Женя обхватила плечи руками, силясь унять нестерпимую дрожь во всём теле.

— Женечка, с тобой всё в порядке? — озабоченно спросил Александр Сергеевич, привставая со своего кресла.

— Да! — почти выкрикнула Женя. — Просто задумалась.

— Понимаю, — Александр Сергеевич снова сел. — Так что с моим сном? Откуда всё это?

Женя проглотила ком.

— Скорее всего, это элементарная физиология дурного сна: реакция на расставание. Часто проявляется в виде кошмаров, особенно когда одного из расстающихся, тревожит душевное и материальное состояние своего ближнего. Просто до этого реципиенты находились внутри одной инерциальной системы отчёта: знали общие привычки, правила игры, дозволенные рамки поведения. А когда лязгнула гильотина, отсекая одного от другого, то все эти связи сразу же нарушились. Треснули словно грань опрокинутого зеркала, оставив в памяти каждого отдельные события и эпизоды прошлого. Обычно помнится лишь хорошее, что согревало душу, даровало свет и позитив. Но иногда, в особенности по ночам, на поверхность всплывает страх. Он — прародитель кошмара, а последний, рисует в сознании жуть. На деле это всего лишь фантом, но как я уже говорила, не стоит закрывать на него глаза. Кошмар, признак того, что с организмом что-то не так. Возможно, нужно переосмыслить существующие ориентиры, жизненные ценности или свой путь в целом. Иначе можно заплыть так далеко, что потом просто не вынырнешь.

Женя замолчала, уставилась на собственные ладони. На хитросплетения линий, пульсирующие жилки, влажные поры. Вот он путь, застыл перед глазами, словно снизошёл свыше. Но только его невозможно постичь, а если и возможно, то какую цену придётся заплатить за обретение смысла? Собственную жизнь? Жизнь близкого человека? Или жизнь незнакомого мальчишки, просящего на вокзале милостыню? Апофеозом всего стоит окружающее общество. Что станется с ним, когда один отдельно взятый индивид ступит за грань? Оно так же отойдёт ото сна? Попытается переосмыслить то, что уже было, есть и ещё предстоит в скором будущем? Или и вовсе уйдёт с головой в себя, закрыв глаза на приближающийся с неимоверной скоростью тупик? Столкновение неизбежно! Но кабина локомотива абсолютно пуста. В ней остался лишь пышущий жаром котёл, бьющиеся в лихорадке стрелки манометров и агонизирующий вой свистка, как неоспоримое свидетельство приближающегося конца.

— Женечка, спасибо тебе.

Женя вздрогнула.

— За что?

— Как это за что? — улыбнулся Александр Сергеевич. — За то, что поддержала всплакнувшего старика в трудную минуту. Без твоих слов, я бы и дальше продолжал накапливать в себе этот мрак, который однажды бы поутру огрел меня по лбу клюкой!

Женя насторожилась.

— А здесь, в космосе, вы видели этот сон повторно?

Александр Сергеевич отрицательно качнул головой.

— Здесь я сплю вообще без снов.

Женя кивнула.

— Я тоже… о чём бы ни думала, засыпая. Мне кажется, это всё из-за тьмы. Она и впрямь что-то перестраивает в наших головах. Отчего «тараканы» остаются запертыми внутри. Хотя им там даже лучше, наедине с трепещущим от страха сознанием. Так проще всего диктовать свои условия, — Женя помолчала. — А вот «голоса» мы принимаем снаружи. И именно от этого нужно плясать.

— Наверное, ты права, Женечка, — кивнул Александр Сергеевич. — Да и магнитные поля, какими бы они ни были огромными, вряд ли могут довести нас до умопомешательства. По крайней мере, не так скоро.

Женя кивнула.

— Так что всё это значит? — спросил Александр Сергеевич, глядя Жене в глаза.

Женя не выдержала, потупила взор.

— О чём вы?

— Я о голосах в радиоэфире.

— Ну да. Тут нет никакого смысла. Просто комбинации цифр и отдельные числа. Странность вызывает лишь слово «натант», которое повторяется всякий раз, после очередной комбинации цифр.

— «Натант»? — переспросил Александр Сергеевич.

Женя кивнула.

— Плыви.

— «Плыви?»

Женя вздрогнула. Резко обернулась. Выдохнула.

На пороге отсека застыла босоногая Светлана — она никак не желала избавлять от этой своей привычки ходить босиком.

— «Плыви»? — повторила девочка испуганным голосом.

— Светлана, как мы рады тебя видеть! — Женя нервно улыбнулась, попыталась сменить тему. — Снова беседовала с Малышом?

Светлана кивнула.

— Он хочет разогнаться побыстрее. Так легче всего мыслить. А если «поплыть» — так это и вовсе всё решит.

Женя непроизвольно отступила на шаг назад.

— Но нам нельзя разгоняться. Так мы собьемся с курса и улетим неведомо куда.

— Мы и так летим именно туда. Хотя «плыть» было бы быстрее.

— А ты сама смогла бы? — осторожно спросил Александр Сергеевич, нервно хватаясь за дужку очков. — Одна?

Светлана пожала плечиками.

— Наверное. Только у меня нет истиной цели.

— А без неё никак? — спросила Женя.

— Конечно.

— А как же родители? — надавил Александр Сергеевич, игнорируя бессловесные протесты Жени.

— А причём тут родители? — совсем по-взрослому возразила Светлана, скрестив худые руки на груди. — Их ведь не вернуть. Обратный путь есть только у живых, точнее у тех, кто ещё не прошёл «трансформацию».

— Но как же они могли там оказаться… живые? — Александр Сергеевич подался вперёд.

Светлана пожала плечами.

— По разным причинам. Кто-то «поплыл» за друзьями… Кто-то захотел познать истину… Кого-то просто сманила Тьма… Путников много и у каждого свой Путь.

— Господи! — Женя прислонила пальцы к трепещущим губам. — Это тебе Малыш всё рассказал?

Светлана отрицательно качнула головой.

— Тогда кто же? — подал голос Александр Сергеевич.

Светлана выждала тягучую паузу.

— Ребята.

— Кто? — Александр Сергеевич с трудом усидел на месте. — Какие ещё ребята?!

Светлана осталась безучастной.

— Я никого из них не знаю. Но их там много, на Пути. Они не уходят, потому что ждут нас. Когда мы все «проснёмся».

— И что тогда? — спросила побледневшая Женя.

— Тогда можно будет «плыть» за грань. К новой звезде, так как эта умирает. Всем вместе. Потому что поодиночке, как сейчас, — им страшно.

Повисла гнетущая тишина.

Светлана понурила голову. Александр Сергеевич тёр тыльной стороной ладони взмокший лоб. Женя просто смотрела перед собой, не зная, как быть.

— Светлана, а что значит «плыть»?

Девочка вздрогнула. Обрушила на трясущуюся от страха Женю бездонный взор.

— «Плыть» — это двигаться вдоль Пути за горизонт. Только так можно вырваться из этой реальности и проникнуть в другой мир.

— В этом весь смысл?

Светлана пожала плечами.

— Скорее это неизбежность. Если остаться тут, тогда всех нас, рано или поздно, подвергнут «трансформации».

— Что, прости?

— Приспособят к Тьме. Потому что такие, как есть, мы Ей не нужны.

Александр Сергеевич откашлялся.

— Так что же такое Путь?

Светлана резко обернулась — словно зрячая.

— Они построили его, чтобы бежать. А Тьма теперь идёт по нему за Ними. Они не могут разрушить Путь, потому что, в этом случае, и сами утратят способность к бегству.

— Кто они такие?

— Они… Они… Это те, кто были до нас. Они что-то испортили. Сломали какую-то «печать». А может быть все. Теперь Тьма свободна. Она эволюционирует, пожирая эмоциональные миры. Она питается душами и подчиняет себе заблудшую плоть.

— Разве это эволюция? — усомнилась Женя.

— Для Тьмы, да, — ответила Светлана и подошла к иллюминатору. — Она — повсюду. Она внутри нас.

— Тогда смысл бежать? — спросил Александр Сергеевич.

— Не все миры холодные и бездушные. Душа во мраке сеет свет, — Светлана указала рукой на мерцающие за толстым стеклом огоньки. — Если однажды они угаснут — не станет ничего. Всё рухнет, словно замок, а над его руинами ещё долго будут кружить голодные стервятники. Только тут есть одно «но».

— Какое? — спросили в один голос Женя и Александр Сергеевич.

Светлана медленно обернулась.

— Не всё тот свет, что манит. Вынырнув с глубины на свет, можно оказаться во мраке чувств, а нырнув на глубину — пройти сквозь грань. Просто не каждому под силу это.

— Что именно? — спросила Женя.

— Определить истинную цель и преодолеть страх в груди.

Женя почувствовала, как заломило внутри её собственной груди.

— Это всё тебе рассказали те самые дети, которых ты видишь во сне? — спросил Александр Сергеевич.

Светлана отрицательно качнула головой.

— Я не вижу здесь снов. Внутри корабля плохая атмосфера. Она отсекает всё извне. Остаётся лишь тьма, поглотившая все чувства, — Светлана вздохнула. — Больше никто не увидит снов. По крайней мере, пока мы не долетим до цели.

— Тогда откуда же взялись дети? — спросила сбитая с толку Женя.

Светлана закусила нижнюю губу.

— Я не могу. Обещала, что никому не скажу.

— Это Аверин? — спросил Александр Сергеевич.

Светлана сжалась в трепещущий комок. Часто-часто замотала головой. Потом притихла.

— Я дала честное слово! Не мучайте меня. Прошу!

Светлана шагнула к шмыгающей носом девочке.

— Светлана, прости нас. Мы не хотели причинять тебе боль! Просто… Нам всем очень страшно.

Светлана уткнулась в плечо склонившейся Жени и принялась со свистом всхлипывать. Александр Сергеевич откинулся на спинку кресла. Принялся снова массировать виски.

Женя обнимала плачущую девочку и понимала, что назад они уже не вернуться, как и не обретут истину. Единственное, что их и встретит — это кромешная тьма, страшнее ночи.

Титов смотрел на брикеты с хлебом и сопел.

Над головой жужжали люминесцентные лампы. За спиной редко вздрагивал встроенный холодильник. За круглым иллюминатором сгущалась бездна.

Титов отложил брикеты, ухватился за первый, подвернувшийся под руку тюбик. Спросил:

— Почему раньше ничего не сказали?

Женя вертела в дрожащих пальцах пакет с куриным бульоном. Она уже тысячу раз прочитала названия консервантов, была в курсе калорийности продукта, изучила лицевую этикетку, попутно измяв пальцами податливый пластик до неузнаваемости.

Расплющенный бульон никак не реагировал на Женины переживания, покорно принимая ту или иную формы. Сейчас он так походил на человеческое сознание, прибывающее в центре встревоженной толпы. Толпы что не замечает его, но, тем не менее, чинит постоянный вред. Потому что так надо для достижения общей цели. Растоптать, закатать в асфальт, выжать все соки. Это была машина, внутри которой вертятся гремящие шестерни. Конвейер по производству зла, боли, страданий… А в то же время где-то существовал мир, внутри которого пульсировала другая жизнь. Там мирно тикали часы, вращая шестерни посредством упругой пружины. Это была иная реальность, запретное измерение, невидимая грань. Там всё вершилось с оглядкой на прошлое, так как избранный путь и принятое мировоззрение, не допускали ошибок, а соответственно, и прихода Тьмы.

В первом случае, повсюду выли двигатели транспортёров — они являлись основой основ. Резиновые ремни — гибкие и вёрткие — задавали цель, скользя по скрипящим валам. По ним во всевозможных направлениях неслись недалёкие заготовки. Прямиком внутрь чрева огромных жужжащих колоссов, где в пламени и жаре происходила обработка. Потом открывались металлические врата с другой стороны, и снова пели ремни. Они уносили полупродукт дальше, к очередным колоссам, угодливо распахивающим свои двери. Недоработки отсеивались в пути. Они сваливались с транспортёра в чёрные дыры, на дне которых происходили цикличные вспышки, — больше их никто не видел. Прошедших же конвейер, ждало раздаточное колесо. Оно мерно вращалось вокруг горизонтальной оси, демонстрируя товар лицом. Заготовки лились в это кольцо звенящей рекой. Замирали. Затем наставал день, и приходили дерзкие покупатели.

Второй случай. Здесь шестерни крутили вовсе не ревущие моторы. Как не было длиннющих ремней и ужасных колоссов. В недрах сознания метались упругие пружины: туда-сюда, тик-так, так-так. Механизм жил вовсе не жаждой продукта. Он нёс в себе информацию. Неведомо кому, неведомо где, неведомо когда. Может показаться, что жить вот так, в самом себе, неимоверно скучно, но Механизм не грустил. Он повседневно делал своё дело и ждал… Иногда заглядывал Мастер, и Механизм был ему рад. Потому что тот не навязывал своей воли, а просто говорил: интересовался, как дела, что случилось, не забывая при этом рассказывать о себе. Причём делал он это так, словно ни к кому не обращаясь. А иногда пел — мурлыкал себе под нос незатейливый мотивчик и смазывал шестеренки Механизма канифолью. В этих случаях Механизм и вовсе замирал, прислушиваясь к совершенству. Он знал, что ни за что в жизни не сможет повторить и двух нот из «услышанного» мотивчика, но это его не злило. Нисколько. Потому что он знал свою цель, своё предначертание, свою роль. И всё это, в совокупности, не мог постичь ни один мастер во всём мире, потому что их цель была так же совершенно иной. Но, в свою очередь, они ценили и оберегали Механизм, потому что без него, утратился бы смысл всей их жизни. Так они и жили в дружбе, Мастер и Механизм.

— Евгения, вы с нами?

Женя вздрогнула. Уставилась на Титова, будто видела впервые в жизни. Тут же взяла себя в руки и отложила пакет прочь.

— Нет аппетита? — спросил Аверин.

— Фигуру берегу, — попыталась отшутиться Женя, но ничего не вышло.

Титов вздохнул.

— Самое страшное в нестандартной ситуации, это когда ты перестаёшь её контролировать.

— Неплохо сказано, — кивнул Аверин, выдавливая в рот вязкое повидло. — Хм… Тоже неплохо.

Титов провёл ладонью по лицу.

— Ну так что, Евгения? Давайте не будем играть в молчанки и прочее — мы же с вами взрослые люди.

Женя тряхнула головой.

— Да я и не играла ни во что, — она вновь ухватилась за отложенный пакет.

«Ой, плохо! Вообще жуть! Только посмотри, до чего ты себя довела, подруга!»

— Просто думала, с чего начать. Ведь, по сути, ничего и нету.

— Ничего себе, нету, — Титов покачал головой. — По радио вовсю болтает неведомо кто, а вы, шуточки шутить!

Женя выдохнула. Затем набрала в лёгкие побольше воздуха и заявила:

— Я бы сказала, что они разрозненные — эти комбинации, — ответила Женя. — Имеются редкие повторы. Но если не задаваться конкретной целью их определения, то покажется, что данные всё время изменяются.

Титов тёр указательным пальцем губы и молчал.

— А чего-нибудь странного нет? — спросил Аверин. — В этих цифрах. Может число «пи» проскальзывает или стороны равнобедренного треугольника упоминаются?.. Невзначай, конечно.

Женя метнула в Аверина взгляд полный ненависти.

— Сядь и послушай, если так интересно! Одного понять не могу: почему все на меня так взъелись? Я просто врач, а не пилот или научный сотрудник-лингвист! А если никто из вас не знает латынь, так это ваши проблемы, а не мои! Садитесь и учите, пока не долетим! Заодно, расширите кругозор.

— Евгения, — Титов искренне посмотрел Жене в глаза — та тут же отвернулась. — Женя, никто на тебя не злится и не давит. Тебе это просто кажется из-за той напряжённости, что царит сейчас внутри корабля.

— И чем же она вызвана, эта ваша напряжённость? — безразлично спросила Женя, по-прежнему смотря в сторону.

— Внешними факторами. Думаю, это нормально. Особенно, если учесть факт того, что мы столкнулись с неизведанным. Причём так скоро. Я, если честно, ничего подобного и не ожидал.

— Выходит, нам незачем лететь дальше, — Аверин скучно улыбнулся.

— Это ещё почему? — не понял Титов.

— Вы ведь нашли ту жизнь, что искали. Причём не каких-нибудь там головоногих малюсков или медуз, живущих подо льдом, а здравомыслящих существ, что уже освоили радио и дальний космос.

— Всё шутите? — Титов вновь повернулся к Жене. — Сколько разрядов в численных построениях?

— Когда как. Но в основном, четыре разряда. Насколько правильно я могу судить. Потому что произношение немного изменено, плюс помехи и разнообразие голосов в эфире.

— Как это, разнообразие?

— Ну как… — Женя пожала плечами. — Это явно разные существа. Причём из различных мест. Потому что мощность сигнала постоянно меняется.

— А женские голоса есть? — спросил Аверин.

— Есть, — охотно откликнулась Женя. — Причём заключительную фразу — «натант, — неизменно говорит женский голос. А мужчина перед этим повторяет, ранее сказанную ею комбинацию чисел. Как-то так.

Титов кивнул.

— Ясно.

— Что вам ясно? — поинтересовалась Женя.

Титов тяжело вздохнул. Собрался было ответить, но Аверин его опередил:

— Это — станция. Обычная железнодорожная станция, какие есть в любом современном городе.

— Вы сами соображаете, о чём говорите? — Титов покрутил пальцем у виска. — Какие поезда? Мы за триста миллионов километров от ближайшего железнодорожного вокзала!

Аверин качнул головой.

— И всё-таки это Путь.

— Откуда ты знаешь про Путь? — Женя еле сдержалась, чтобы не вскочить на ноги.

— Так, с меня хватит, — Титов сунул недоеденный обед в пластиковый пакет, запечатал и опустил в мусоросборник. — Евгения, плохо. Очень плохо, если не сказать больше. Вы меня разочаровываете. Я надеялся на вашу сознательность, а не на этот, простите, каламбур… Приятного аппетита.

— Спасибо, — машинально ответила Женя, даже не оглянувшись на Титова.

Аверин изобразил рукой знак «пока».

— Откуда тебе известно про Путь? — повторила свой вопрос Женя.

Аверин усмехнулся.

— Не поверишь, но у меня к тебе тот же самый вопрос.

Женя вспыхнула, словно новогодняя ёлка. Потом всё же заставила себя успокоиться, но сказала нелепость:

— Я первой спросила. Отвечай!

Аверин громко засмеялся. Но буквально тут же сделался серьёзным, прочистил горло и сказал, стараясь не попадаться под испепеляющий Женин взор:

— Так и быть, расскажу. А то затерроризируете бедную девчушку.

Титов смотрел на полосатый диск далёкого Юпитера и думал. Сознание тревожил последний инцидент с Малышом. А именно: то, как неодушевлённая система могла додуматься до подобного откровения? Да, она могла самообучаться, кроме того, как не отнекивайся от данности, но некое подобие души у Малыша тоже было.

Титов невольно вздрогнул: он сам себе противоречил уже в самом начале своих размышлений.

«Похоже, мы открыли очередной Ящик Пандоры, не совсем понимая, каким именно образом можно захлопнуть его, случись что. А ведь случилось, причём не где-то, а за сотни миллионов километров от дома! От Земли. Беспрецедентный случай. Только если некоторые дети, — а возможно и все! — и впрямь не знают способа, как открывать для себя иные миры. Но ведь это поистине немыслимо».

Титов отчётливо помнил себя в детстве. Отчим постоянно пил, просаживая последние копейки, отложенные на «чёрный день», — отца маленький Титов не знал, тот разбился в автокатастрофе, как и у всех, кто не знает отца. Мать была на группе — и на грани, — но всё равно носилась, не щадя собственных сил, по различным инстанциям и учреждениям, выбивая очередные скудные пособия, для того, чтобы хоть как-то выжить.

Игрушек маленький Титов, естественно, не видел. Разве что на витринах недоступных магазинов или в руках сверстников. Было до боли обидно, а ещё стыдно. Маленький Титов не понимал последнего. Как может быть стыдно за подобное? Стыдно, когда ты в чём-нибудь виноват или скрываешь правду. А тут, какая вина? И если эта вина не его, тогда чья? Разве виновата больная мама в том, что не может позволить себе купить сыну даже самую дешёвую игрушку, чтобы тот играл во дворе с остальными ребятами, а не мялся робко в сторонке, содрогаясь от косых взглядов сверстников, будто от наскоков злобного ветра, в душе желая поскорее сгинуть? Нет, не виновата. Ведь она и без того тратит все скопленные деньги на своего единственного сына. Тогда виноват отчим! Это он пропивает зарплату, сутки напролёт не ночуя дома! Хотя… Какое ему дело до чужого ребёнка и больной женщины, живущих в его же квартире? — их собственную захапали кредиторы, когда устали ожидать ежемесячные выплаты за арендованное жильё. Тогда все деньги шли на мамино лечение… До тех пор, пока не стало ясно, что всё впустую. Значит, виновата система! Она как скрипящий лёд, по которому ступает нога человека, — может треснуть под кем угодно, но, как правило, выбирает совершенно беспомощных жертв, словно желает понаблюдать, как те поведут себя, оказавшись на краю бездны.

Так вот, постоянно оставаясь в стороне от правды, маленький Титов открыл для себя удивительную истину. Оказывается, фантазия нужна не только для того, чтобы мечтать о будущем или размышлять после школы над домашним заданием. Вовсе нет! Она способна создавать целые миры! Просто так, по велению мысли. Миры с морями и реками, с полями и лесами, с горными массивами и бездонными каньонами. Но и это ещё не всё. В этих мирах жили маленькие персонажи: мальчики и девочки, птички и зверята, рыбки и насекомые. Они просыпались каждое утро все вместе и начинали играть. Там не было косых взоров или оплеух, чтобы поскорее отстал, раз не понимаешь по-хорошему. Друзья помогали друг другу, а случись беда, рука об руку, противостояли напасти, борясь против общего врага! И они всегда побеждали зло, даже самое коварное и непредсказуемое.

Ещё друзья разговаривали с маленьким Титовым по вечерам. Почему-то именно лёжа в постели сразу же находилось превеликое множество тем для бесед. Титов слушал истории про звёздные дали, про мощные звездолёты, что перемещаются в пространстве вовсе не за счёт реактивных двигателей, а простым усилием мысли. Он слушал, как экспедиции возвращаются домой, и их встречает ослепительное солнце. А потом необъятные дали. Кроны исполинских деревьев. Шелестящая на ветру трава. Открывается люк и всё… Первый вздох кажется бесконечным! В груди всё замирает, там под ямочкой. Сердце заходится в бешеном ритме! Поют птицы, а от вьющихся повсюду запахов кружится голова.

Так он и засыпал. А когда просыпался, вновь сталкивался с всеобщим равнодушием и косыми взглядами. Тогда маленький Титов заново отрекался от действительности, и весь день в его душе пели птицы.

Титов вновь вздрогнул. Покосился на копающегося в схемах Рыжова. Тот никак не отреагировал, и Титов заново воззрился в бездну.

«Вот всё и вернулось на круге своя, с той лишь разницей, что теперь я вовсе не мальчишка. Похоже, в кольце и впрямь что-то есть. Вряд ли поезд — я его и не видел сроду. Хотя я просто не заглядывал так далеко. Мне хватало поверхности, а кто-нибудь, возможно, и впрямь проник за грань. Так что же делать? — Титов помассировал виски. — Один случай несанкционированного разгона уже был. В тот момент, когда Малыш попытался приблизиться к истине. Где гарантии, что подобное не повторится снова? Гарантий нет никаких. Что если корабль и впрямь способен «плыть» — что тогда? Допустим, другая сторона реальности. Но как прыгать без ориентиров? Как потом вернуться обратно? Да и хватит ли топлива? — Титов тёр уже подбородок. — Нет, не хватит. Но ведь есть Светлана… Стоп! Это уже слишком! Да и потянет ли она всё вместе? Саму себя, может быть и да. А вот как быть с остальными членами экипажа? Или довольствоваться тем, что им хватит обретённой истины? Бред. Зачем нужна такая истина, которая равносильна смерти, потому что обратного пути попросту нет? Чёрт, это и впрямь замкнутый круг!»

Титов посмотрел на Рыжова.

— Мы сможем провести внеплановый разворот в ручном режиме?

Рыжов неопределённо хмыкнул.

— Да или нет? — сухо спросил Титов.

— На такой скорости — это безумие. Достаточно одного неверного манёвра и нас унесёт чёрте-куда. Я бы не стал рисковать, — Рыжов выжидательно глянул на Титов. — Есть какие-то проблемы?

Титов кивнул.

— Есть всего одна проблема, но она тревожит меня побольше всего остального.

— Дело в Малыше?

— В нём. Мы чего-то не учли, создавая столь сложный организм. Похоже, человеку и впрямь слишком рано возлагать на себя функции бога.

— Малыш — всего лишь разумная система.

— В том-то и дело, что разумная, — вздохнул Титов. — Только думает эта система не о заданном уроке, а о чём-то своём. Как и человек.

— Думаешь, он представляет серьёзную опасность?

Титов пожал плечами.

— Как я могу ответить на этот вопрос, когда даже приблизительно не знаю, откуда пошло всё это. Если только…

— Что, «только»?

Титов напряжённо молчал, вновь размышляя о чём-то своём. Рыжов ждал. Титов всё же ответил:

— Мне кажется, он общался со Светланой. Ещё там, на Земле, до полёта.

— Думаете, эта индиго могла его чем-нибудь «заразить»? — Рыжов усмехнулся.

— Думать нужно было там, — сухо ответил Титов, поднимаясь из кресла. — Мы же предпочли закрыть на всё происходящее глаза… как нам и посоветовали.

Рыжов недовольно спросил:

— Так что мне делать?

— Просчитай манёвр. От и до. Если есть хотя бы пятьдесят процентов на успешный исход, то это уже что-то.

Рыжов нахмурился.

— Я просчитаю. Только, в этом случае, мне нужен наш «старик».

— Александр Сергеевич в твоём распоряжении, — Титов замер у люка. — Что-нибудь ещё?

Рыжов сказал, не оборачиваясь:

— Мне не понравилось выражение: «на успешный исход».

— Мне тоже, мало что нравится во всём этом.

— Это же полнейший бред! — Женя недоверчиво качнула головой. — Такого не может быть в действительности!

Аверин усмехнулся. Потрепал задумчивую Светлану по распущенным волосам. Девочка никак не отреагировала на этот жест. Лишь прислонила правую кисть к подбородку и оттянула пальцами нижнюю губу.

Женя уставилась в иллюминатор.

Свет в кают-компании еле заметно мерцал. Два дивана — вдоль переборок, письменный стол — посередине, книжный шкафчик — у дальней стены. Всё казалось живым. Тени от мебели раскачивались из стороны в сторону, силясь уловить суть беседы.

Женя всплеснула руками.

— Даже если поверить в эту историю, — чего я, хоть убейте, не могу сделать! — неизменно возникает другой вопрос: как это всё связано с происходящим здесь?

Аверин пожал плечами. Взял со стола карандаш и принялся вертеть в пальцах. Посмотрел на Женю.

— А кто сказал, что всё взаимосвязано?

Женя уставилась в ответ.

— Да тут не нужно быть заправским экспертом криминалистики. Ведь факты же — налицо!

Аверин рассмеялся.

— Ну вот, верить не верим, но играем в факты.

Женя вспыхнула.

— Ну, знаешь ли!.. — Она всё же заставила себя совладать с чувствами и, переведя дух, продолжила наседать: — Это непонятно понятие «плыть» — употребляется и здесь и там! Эта чёртова латынь, и проклятые поезда, что везут людей незнамо куда!

— Так уж и не знамо… — процедил Аверин.

Женя поперхнулась.

— И ты веришь, что именно туда?

— А что мне остаётся делать? Я видел это, как вижу сейчас вас двоих! Я потерял друзей! Чуть было не погиб сам! Чему мне верить, если не собственным глазам?!

Женя задумалась.

— Возможно, эпилептический припадок. Знаешь, существует такое нервное расстройство, именуемое «эпилепсией височных долей головного мозга». Ею ещё страдал писатель Льюис Кэрролл. Тот, что написал сказку про «Алису»…

— Да никакая это не эпилепсия! — взорвался Аверин. — И не сказка. Я это чувствовал, понимаешь? Здесь, в груди! Это было реально! Хоть и происходило невесть где.

Светлана вздрогнула. Обернулась к спорящим. Прошептала:

— Я знаю, что там что-то есть.

— Где??? — в один голос спросили Аверин и Женя.

— Там, — девочка безошибочно указала рукой на диск Юпитера за иллюминатором.

Женя ухватилась за подбородок.

— А что там? — спросил Аверин.

Светлана зажмурилось.

— Я… Я пока не знаю, что именно. Но это именно Оно захотело, чтобы мы прилетели, а не «приплыли».

— Но почему так? — не вытерпел Аверин.

Светлана пожала плечами.

— Мне кажется, что Оно хочет собрать картину воедино: рациональность и иллюзию. И продемонстрировать исход нам. Для того чтобы мы прозрели. Но… — Светлана неожиданно умолкла.

В кают-компании повисла гнетущая тишина. Все ждали, что будет дальше, а Светлана почему-то заплакала.

— Что с тобой, милая? — Женя поспешила утешить шмыгающую носом девочку, но та попросту отстранилась.

— Не прикасайся к ней, — сказал Аверин.

— Это ещё почему?

— Не стоит, поверь мне.

Женя нехотя отступила в сторону.

Светлана стёрла со щёк слёзы, прошептала:

— На этом корабле все что-то потеряли. Это именно Оно устроило всё так. И, скорее всего, Оно нехорошее. Ему что-то нужно от нас, а потому Оно не отпустит.

— Нужно сказать Титову, чтобы немедленно поворачивал корабль назад! — Женя ринулась к люку, но Аверин удержал её за руку. — Что ещё?! Если всё обстоит действительно так, как ты рассказал, то это и впрямь чертовщина!

Аверин качнул головой.

— Только что ты в неё не верила.

Женя попыталась вырваться. Не вышло — Аверин держал крепко.

— Отпусти меня! Вы все больные! Неужели не понятно, что это всё из-за корабля?! Он задался какой-то, одной ему известной целью, и кто знает, зачем ему нужны все мы!

Аверин улыбнулся.

— Это вовсе не корабль. Это — Тьма. А горизонт — именно там, — и Аверин повторил недавний жест Светланы.

Девочка всхлипнула.

— Мячик сказал, что Оно захватило его сородичей. Они пытались его спасти, но ничего не вышло. И теперь он тоже хочет очутиться там. Только у него нет сил «плыть», потому он послал меня.

— Но что ты можешь сделать? — в отчаянии спросила Женя. — Ведь ты же…

Аверин дёрнул Женю за руку, так что та прикусила язык.

Светлана утвердительно качнула головой.

— Да, я калека с рождения. Я никогда в жизни не видела свет. Возможно, и Оно тоже не видело. Но Мячик научил различать цвета. И сейчас я вижу вовсе не Юпитер. Я вижу красную Звезду, какую до этого видел Яська.

Аверин машинально разжал пальцы. Женя вырвалась и поскорее отскочила прочь.

— Что тут происходит? — В кают-компанию протиснулся Титов. — Что вы хотите от девочки?

Женя сверкнула глазами.

— Нам нужно разворачиваться! Немедленно!

— Это невозможно, — сухо ответил Титов, смотря на вздрагивающую Светлану. — Дорогая, о чём они расспрашивали тебя?

Женя топнула ногой.

— Не игнорируйте меня! Я такой же член экипажа, как и все остальные! И у меня есть собственное мнение!

Титов резко обернулся. Женя попятилась, не выдержав его испепеляющего взора. Титов прошипел:

— Вы несёте ахинею. Очнитесь, вы же доктор. Не нужно закатывать сцен, тем более, перед лицом ребёнка.

Женя виновато покосилась на раскачивающуюся из стороны в сторону Светлану.

Титов встряхнул Женю за плечи.

— В данный момент, мы находимся, в так называемой, точке невозврата. Даже если мы прямо сейчас начнём программный разворот — это ни к чему не приведет.

— Почему? — машинально спросила Женя.

— Да потому что мы просто не успеем погасить скорость. Торможение рассчитано вплоть до орбиты Юпитера.

— А если увеличить эту, как вы её называете… Тягу?! — не унималась Женя.

— Это всех нас убьет, — прошептал Титов в Женино ухо, стараясь, чтобы Светлана не услышала его мрачных слов.

Женя поникла. Обхватила плечи руками. Замотала головой, отказываясь верить в услышанное.

— Нет, так не может быть. Это неправда! Вы просто не хотите поворачивать обратно, потому что, в этом случае, ваша миссия закончится провалом!

— Евгения, вы сами отмахиваетесь от истины. Она — перед вами, а вы же идёте на поводу у собственных эмоций. Кстати! — Титов оглядел всех по очереди. — Я так и не услышал ответа на свой вопрос. Что вам было нужно от девочки?

Ответом явилась тишина. Тогда Титов обратился непосредственно к Светлане:

— Дорогая, чего добивались от тебя эти люди?

Девочка вздрогнула. Собралась с духом и соврала:

— Ничего. Я просто вспомнила погибших родителей, а они пытались меня подбодрить. Вот.

Титов прищурился. Гляну исподлобья на Аверина. Улыбнулся.

— Что ж, хорошо. Тогда что так сильно встревожило Евгению? — Титов повернулся к в усмерть испуганной Жене.

Та поспешила потупить взор.

— Я жду, — сухо сказал Титов. — Я стал свидетелем самой настоящей истерики. Никто не покинет этот отсек, пока я не услышу ответа.

— Она просто боится лететь, неужели не ясно? — Аверин шагнул к выходу. — Вам самому не страшно? Только отвечайте честно.

Титов напрягся.

— Эта миссия направлена в космос для обретения знаний. Она создавалась с целью обретения истины. Хм… А кто вам сказал, что эта истина должна быть радужной и пленительной? Страшно ли мне? Да, страшно. Но, в большей степени, я страшусь не того, что ждёт на Европе, а того, что происходит здесь и сейчас, — Титов вновь шагнул к трясущейся Светлане. — Светлана, я тебя прошу — не приказываю, прошу — пожалуйста, ответь мне на один вопрос. Ответишь?

Светлана робко кивнула.

Титов уже собирался заговорить, но девочка его опередила:

— Малыш просто хочет разобраться в себе. Он безопасен для нас. Зло — впереди. Внутри же нас, лишь то, что мы сами впустили, — Светлана отстранилась. — Я «вижу» внутри вас чёрное семя. Пока оно не проросло… но вам нужно быть осторожным.

Титов попятился. Уткнулся спиной в Аверина, прислонился руками к собственной груди.

— Но как? — прошептал он. — Откуда?

— Оно едет из дома. Это подарок щедрой Селены.

Титов закачался.

— Откуда ты знаешь про «артефакты»?

— Я много чего вижу в голове, — прошептала Светлана. — Но и много чего не понимаю. Нужно лететь до конца, только в этом случае, нам откроется часть истины. Почему всё так, а не иначе.

— Что за артефакты? — спросил Аверин.

Титов монотонно произнёс, мысленно пребывая где-то далеко:

— Двадцать четвёртого июля тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года «Апполон-11» спустил на землю груз. То, что астронавты добыли на оборотной стороне Луны. Это шокировало многих. И ужаснуло.

ЮПИТЕР.

За иллюминатором клубились бесконечные облака. Они были сизо-оранжевого цвета, отчего походили на языки умиротворённого пламени. Дыбились рыжие протуберанцы. Мерно оседали косматые всполохи. Чуть в стороне вращалась бесконечная спираль Большого красного пятна. Соседние «джеты» разгоняли его периферию, однако чем ближе к центу, тем спокойнее и умиротворённее выглядело насыщенное аммиаком вещество.

Вспыхнула фиолетовая вспышка, заставив Женю невольно податься прочь от стекла.

— Гроза… — задумчиво произнёс Малыш. — Она несоизмерима с тем, что мы привыкли видеть на Земле. Однако если учесть размеры Юпитера, то ничего экстраординарного не произошло.

— А как же дождь? — разочарованно вздохнула Светлана. — Без него гроза — бессмысленна.

— Дождь обязательно будет.

— Разве там есть вода? — спросила Женя, вновь пододвигаясь к иллюминатору.

Скучающая пелена на секунду развеялась, обозначив под собой синюю бездну. Она и впрямь походила на бескрайний океан, в котором можно плыть вечно. Занавес дрогнул и задёрнулся, не желая выдавать своих тайн.

— Ничего себе… — прошептала шокированная Женя, прикасаясь пальцами к стеклу иллюминатора.

— Что там? — с любопытством спросила Светлана, соскакивая с дивана.

— Он огромен!

— Кто? — Светлана подошла вплотную и привстала на носочки. — Юпитер?

Женя отодвинулась в сторону, пуская девочку на своё место. Светлана по-детски уткнулась носом в стекло. Ойкнула и смущённо улыбнулась.

— Океан… — прошептала она, дотрагиваясь пальчиком до стекла. — На что он похож?

— Бездонная синева под ногами, словно спускаешься на батисфере в глубокую впадину, — Женя сама подивилась озвученной аналогии. — Хотя больше похоже на небеса.

— Да, это не океан, — согласился Малыш. — Точнее океан, но состоящий вовсе не из воды.

— Как это возможно? — не поняла Светлана. — А дождь?

— Дожди идут в вихревых облаках. Аммониевая вода. Синяя бездна под облаками — это водород.

— Целый океан водорода? — спросила Женя.

— В верхних слоях атмосферы водород присутствует в виде газа. По мере погружения, давление растёт, в результате чего, водород меняет своё агрегатное состояние — он становится жидким. А ещё глубже — и вовсе металлизированным.

— Металлический водород? — не поверила Женя. — Разве так бывает?

— При давлении порядка четырёх тысяч гигапаскалей и температуре свыше двадцати тысяч кельвин — может быть и не такое.

— А есть доказательства? — не унималась заинтересованная Женя.

— Конечно. Самый весомый аргумент — это смертоносные радиационные пояса Юпитера. Они обусловлены движением металлизированного водорода — ядра планеты.

— Как на Земле? — подала голос Светлана.

— Да, Светлана. Отличие лишь в том, что земное ядро состоит из железа, а ядро Юпитера — из металлизированного водорода. Плотность последнего настолько колоссальна, что наводимые магнитные потоки просто шокируют по своей суммарной величине. Хвост магнитосферы Юпитера отбрасывается «солнечным ветром» на сотни миллионов километров, достигая орбиты Сатурна, а местами — и вовсе преодолевает последнюю.

— Ничего себе! — выдохнула Светлана. — Вот бы посмотреть! Жень, опиши, а…

Женя запнулась, не зная, как быть.

Светлана трепетно ждала.

— Светлана, магнитные поля нельзя увидеть невооружённым глазом. Для этого нужны мощные радиотелескопы, — пришёл на помощь Малыш.

— А как же северное сияние? — подала голос Женя.

— К сожалению, наша орбита расположена на низких широтах. Не тот угол. К тому же не факт, что именно сейчас это явление прогрессирует.

Светлана заметно погрустнела.

— Жаль… — Она нехотя отошла от иллюминатора; уселась на диван и принялась болтать голыми пятками. — А так хотелось увидеть…

— Ты всегда можешь это представить.

— Да? Но как?!

— Просто представь себе противоборство бьющей из недр планеты стихии и несущихся с Солнца ионизированных частиц. Представь, как они сталкиваются в бесконечном пространстве, отбрасываются в разные стороны, объединяются в скопления и несутся прочь в едином водовороте. Представь, как ты паришь в молочной пелене и видишь над головой фиолетовые вспышки. Вокруг — бескрайний океан водорода, и разряды уносятся насколько хватает взора, обволакивая горизонт сознания лиловыми сгустками.

Светлана разинула рот.

— Представляю… Это всё равно, что рисовать фрактал! Только фракталы — бесподобны, а это… Это… — Светлана задыхалась от распирающего грудь восторга. — Это — бескрайнее!

— Светлана, тише, — забеспокоилась Женя, пытаясь обнять возбуждённую девочку за плечи. Но та всё не унималась. — Успокойся, слышишь?..

— Малыш, а можно мне самой представить нечто подобное?

— Конечно, Светлана. Вы, люди, великие придумщики.

Светлана закрыла глаза, отчего у Жени защемило сердце.

Губы девочки дрогнули.

— Я хочу узнать, что подо мной. Я отрываю взгляд от лиловости неба и заглядываю внутрь себя. Я знаю, что попасть на дно можно лишь так. Не знаю, почему. Просто слепая уверенность. Я вижу своё сознание насквозь — смотрю, словно через мокрую промокашку. Повсюду размытые образы и очертания предметов. Неимоверно много углов — они мешают сосредоточиться. Ещё тёмные тени, что снуют из угла в угол. Мне не понятно, что им надо, но, кажется, я догадываюсь, что этим всем движет. Это — мрак. Именно он на той стороне, подо мной. И я скольжу всё ниже и ниже, увлекаемая его непроглядной мантией.

— Светлана… — прошептала испуганная Женя, но девочка никак не отреагировала.

— Мне немного страшно, но осознание того, что мне сейчас откроется часть истины — превыше всего. Теней больше нет, как нет и углов. Они остались выше, над головой. Кругом — непроглядная темень, так что невозможно ничего разобрать. Но я всё равно лелею душу призрачными надеждами. Я чувствую призраков. Я реально их ощущаю! Они снуют вокруг меня на сумасшедших скоростях, изредка касаясь тела холодными хвостами. Я озираюсь по сторонам, но по-прежнему ничего не вижу. Я словно в забвении. Жду непонятно чего, уверенная в том, что это непременно случится. Меня начинает сдавливать холод. Медленно и решительно, наслаждаясь содеянным. Мне становится тяжело дышать, отчего в груди из ничего нарастает паника. Она достигает своего пика, и я кричу! Нет, не кричу, у меня элементарно нет для этого воздуха. Да и самого воздуха нет. То, во что я погружаюсь, больше похоже на густой кисель. Ноги касаются чего-то твёрдого — похоже, это дно. Я слегка приседаю, чтобы смягчить посадку. Буквально сразу же понимаю, что меня что-то держит за руку: холодное, скользкое, неприятное. Ещё я понимаю причину того, что ничего не вижу. Ведь я заглянула внутрь себя — мои глаза закрыты, оттого повсюду мрак. Тьма лишь в моей голове, а вокруг…

Светлана резко открыла глаза.

— Господи! — Женя в ужасе отшатнулась прочь. — Малыш, что это?!

— Мои визоры отключены, Евгения. Опиши, что ты видишь?

— Я… Я… Я вижу мрак!

— Какой мрак, Евгения? Отключился свет? Проверяю схемы… Всё исправно.

— Нет, дело вовсе не в освещении! Хотя как знать… — Женя нерешительно подошла к замершей Светлане. Переборола подкатившую к горлу дурноту. Прошептала, глядя в стеклянные глаза девочки, внутри которых застыла бездна: — Светлана… Светлана, ты меня слышишь?..

Девочка взвизгнула и забилась в истерике.

Женя чудом увернулась от просвистевшего рядом с виском кулака Светланы. Кое-как совладала с паникой. Попыталась схватить отбрыкивающуюся девочку за руки. Получила удар босой пяткой в живот и осела на пол.

— Светлана, где ты сейчас?.. — прохрипела Женя, силясь восстановить сбившееся дыхание.

— Зарегистрирован мощный электромагнитный импульс в ионосфере Юпитера. Похоже на открытый радиоканал.

Женя отошла от шока. Попыталась вновь успокоить Светлану.

— Тише, девочка, тише… Ну же, ответь! Разговаривай с нами! Иначе они тебя заберут!

Корабль тряхнуло. Погас свет, наполнив каюту оранжевым маревом. Жене показалось, что она вновь слышит раздосадованный хрип. Как будто в глубокой норе отошел от долго сна огромный богомол, что учуял запах заплутавшей стрекозы.

Вспыхнул свет.

Светлана больше не брыкалась. Её трясло, как в лихорадке, а на губах пузырилась алая пена.

— Нет! — выкрикнула Женя и принялась суматошно носиться по каюте, сшибая незакреплённые вещи. Она схватила со столика первое, что подвернулось под руку. Вновь подскочила к Светлане. — Сейчас, милая!.. Только держись!

Женя попыталась уложить Светлану на бок, но только дико вскрикнула, не понимая, как подобное возможно. Девочка была ледяной. Абсолютно, точно простирающийся за бортом космос.

— Да что же это такое?.. — прошептала Женя, заставляя непослушные руки двигаться.

Светлана больше не сопротивлялась. Позволила Жене уложить себя на правый бок. Захрипела.

Женя поняла, что не успевает. Мельком глянула на зажатый в собственном кулаке предмет.

«Сувенирная ложечка из серебра! От набора на столе».

— Из серебра… — прошептала Женя. Потом вздрогнула и попыталась разжать Светлане зубы.

Девочка вытянулась, словно струна. Женя показалось, что она слышит треск натянутых сухожилий ребёнка. Заскрипели стиснутые зубы. Голова неестественно свесилась набок. Захрустели шейные позвонки.

Женя с трудом заставила себя остаться на месте.

— На борту посторонний.

— Что?! — Женя резко обернулась. Почувствовала, как сдавило виски. Из носа закапало.

Женя смахнула с лица кровь. Вновь повернулась к трясущейся Светлане. Сосредоточилась на спасении девочки. Челюсть поддалась лишь с третьей попытки. Светлана натужно вдохнула. В груди у неё заклокотало. Тело слегка расслабилось, но лишь на какие-то секунды, после чего изогнулось в чудовищной судороге.

Женя чудом уберегла пальцы; ложка осталась зажатой между крошащимися зубами девочки.

— На борту чужой.

— Что Оно собой представляет?! — выдохнула Женя, скача безумным взором по потолку и стенам.

— Я… Я не знаю, Евгения. Мои сканеры регистрируют лишь постороннее присутствие на корабле и только. Чего-то прибавилось.

— Тогда почему ты сказал: «На корабле чужой»?!

Погас свет.

— Ergo omnes mortui sunt, — о пол звякнула ложка.

«Мы все — мертвы!»

Женя вздрогнула. Медленно обернулась и завизжала, не в силах снести увиденного.

Светлана повисла в темноте над диваном, неестественно скривив голову набок. Она походила на повешенного манекена, за малым исключением: глаза девочки излучали фиолетовый мрак, а над головой навис нимб, так похожий на кольца далёкого Сатурна.

Женя попятилась, а Светлана повторила:

— Ergo omnes mortui sunt.

Женя зажала уши ладонями. Однако фраза повторилась заново внутри её головы. Тогда Женя проорала:

— Да что ты за дрянь такая?! Чего тебе от неё надо?! Чего надо ото всех нас?!

Глаза Светланы сверкнули адским пламенем, так что Женино лицо обожгло и разметало по плечам волосы.

— Natant descendit.

— Плыть вниз? — Женя почувствовала дурноту. — Но зачем?

— Sulvatio — ibi, — и Светлана камнем рухнула вниз, на диван; повторила в полубреду: — Спасение — там.

Женя вскочила на подкашивающиеся ноги. Не рассчитала манёвра и налетела на письменный столик. Боль скользнула вверх по голени, но Женя не обратила внимания. Она подбежала к хрипящей на диване девочке и осторожно приподняла её личико. Светлана изредка хлопала слипшимися ресницами и силилась отдышаться. Кожа на руках и ногах покрылась лиловыми пятнами, потеплела.

— Что случилось? — прохрипела Светлана, пытаясь подняться. — Мы разбились?.. У меня всё болит. Внутри… — Девочку стошнило кровью. Точнее не кровью, а багровыми сгустками слизи, так похожими на выводок лягушат.

Женя чувствовала дурноту. Затылок сдавило, а на языке обозначился неприятный сладковатый привкус. Женя не запомнила момент, когда проявились симптомы.

«Кажется, когда сверкнули Светланины глаза…»

Светлана отдышалась. Попыталась заново подняться.

— Кто-нибудь ещё выжил, кроме нас?! — в отчаянии прошептала она, сдавливая Женину ладонь в своих ледяных пальчиках. — Мы умрём?

Вспыхнул свет.

Женя вздрогнула. Машинально подобрала с пола перекушенную пополам ложку. Спрятала в карман комбинезона — сама не зная зачем.

— Что ты, детка, все живы! Скорее всего, просто что-нибудь сломалось…

Светлана облегчённо выдохнула. Поморщилась. Ухватилась за левый бок.

— Болит? — спросила Женя.

Светлана кивнула.

— Давай посмотрим, — Женя помогла кряхтящей девочке расстегнуть молнию на комбинезоне.

— Фон комнаты значительно превышает норму.

— Какой ещё фон?! — не поняла Женя.

— Радиоактивный.

— Господи! — Женя зажмурилась, чтобы сохранить контроль над рассудком; нет, её испугала вовсе не озвученная Малышом фраза — ту она просто не восприняла, — ужаснули синяки на теле девочки. Синяки, что походили на отпечатки нечеловеческих рук.

«Всё дело в пальцах! В чёртовых отростках, будь они прокляты!.. В их количестве, прости господи!»

— Что там? — пропищала испуганная Светлана.

Женя открыла глаза.

— Не пойму, обо что ты могла так сильно оцарапаться… Крови нет, успокойся. Всё в порядке. Скорее всего, просто ушиб.

Светлана доверчиво кивнула, позволив Жене застегнуть комбинезон. Потом легла на диван и «уставилась» перед собой.

Женя пристально наблюдала за синим взором, что терялся в пространстве каюты, не достигая потолка.

— Что ты видишь? — осторожно спросила она.

Светлана пожала плечами.

— Ничего. Ведь я же калека. Но я чувствую… Во мне что-то было. Внутри, — и девочка коснулась сведённых бёдер.

Женя уставилась на алое пятно, которое до этого момента усиленно игнорировала.

— Я, кажется, описалась… — проговорила Светлана, краснея. — Простите.

Женя взяла Светлану за руку.

— Нет, ты не описалась. Просто стала взрослой.

— Взрослой?

— Да. У тебя начались месячные…

За люком обозначилась суета. В окошечке, на уровне головы, возникло встревоженное лицо Аверина.

Женя ничего не слышала, но прочла по губам своё имя… а ещё имя Светланы.

— Малыш, это ты запер дверь?

— Да, я.

— Открой, пожалуйста. Угрозы разгерметизации больше нет.

— Я не могу. Прости, Евгения.

— Что? — Женя напряглась, гоня прочь самые страшные мысли. — Но почему?!

— Радиоактивный фон каюты — выше допустимых норм. Я не могу рисковать жизнями остальных членов экипажа.

Женя поднялась на ноги.

— Что ты такое говоришь, Малыш?

— У вас двоих — наблюдаются признаки лучевой болезни.

— Да нет же… — Женя поперхнулась. К горлу подкатил сладковатый рвотный позыв. Тут же стошнило желчью. Повело. — Чёрт!..

— Женя, мне страшно! — Светлана истошно трясла головой.

— Я с тобой, — прохрипела Женя, силясь устоять на ногах. — Сейчас, — она неуклюже развернулась и побрела к дивану на ватных ногах. — Малыш, прошу… не ради меня… ради Светланы — ведь вы же друзья. Ей необходима помощь! Нам всем нужна помощь именно сейчас!

Женя кое-как добралась до дивана и, без сил, рухнула рядом с девочкой.

Светлана тут же подвинулась. Прошептала:

— Малыш, мне очень страшно. Вспомни наши игры… а беседы… или то, как мы вместе летали сквозь облака. Ну же, прошу!..

Повисла тишина.

Женя закатила воспалённые глаза.

— Господи, дай мне сил…

Люк со звоном отлетел в сторону. В каюту, друг за другом, протиснулись сначала Аверин, а следом Титов. На лицах обоих — неподдельный испуг. У Аверина разбит нос. Титов изрядно помят, но без видимых повреждений.

— Что с девочкой? — буквально с порога бросил Титов.

— Понятия не имею… — ответила Женя. — Что-то приходило.

Аверин склонился над Светланой.

— Как ты? В норме?

Девочка кивнула. Попыталась улыбнуться, но только поморщилась от очередных спазмов в животе.

Аверин пристально смотрел на комбинезон Светланы ниже пояса.

— Идём, я уложу тебя в своей каюте. Ты не против?

Светлана виновато улыбнулось.

— Только если Женя не против…

— Она не против, — сухо отрезал Титов, освобождая проход; он подождал, пока Аверин не вынесет поникшую девочку в коридор, после чего навис над Женей, точно дознаватель.

Женя отвернулась.

— Я не знаю, что Это было, и каким именно образом Этому чему-то удалось проникнуть на ваш корабль, минуя все поля и заграждения. Но Оно было тут!

— На что Оно похоже?

— Понятия не имею. Малыш сказал, что это чужой, и что Это невозможно увидеть, — Женя собралась с силами и улыбнулась. — Малыш, спасибо тебе.

— Он тебя не слышит, — сказал Титов. — Я вырубил его, чтобы открыть люк.

Женя откинула голову на спинку дивана. Безумно улыбнулась.

Титов напрягся.

— Что с девочкой?

Женя покачала головой.

— Это ты сотворила с ребёнком такое? — спросил в лоб Титов. — Мы уже сталкивались с твоими истериками.

Женя аж заскрипела зубами, силясь не наброситься на Титова с кулаками.

«И откуда только силы берутся? Чёртов ублюдок!»

— Ну же, отвечай! — заорал Титов.

Женя усмехнулась.

— Вот она, ваша жизнь или не жизнь. Постучала в дверь, надеясь завести дружбу, а вы отказываетесь в неё верить. Так кто вы сами?.. — Женя дёрнула за растрепавшийся локон, в надежде привести себя в чувства. — Ответ прост: вы — «слепец»! — Со всех сторон обрушилась спасительная тьма.

В бытовом отсеке было шумно. Собрались все, за исключением дежурившего Александра Сергеевича и отдыхающей Светланы. Девочка спала вторые сутки подряд, напрочь игнорируя пищу. Она угасала буквально на глазах. Превращалась в бледную тень. В призрак самой же себя, пока ещё наделённый плотью. Временами Светлану рвало. Алой желчью, что намертво въедалась в белоснежные простыни, источая нестерпимый смрад. Все были встревожены, но были не в силах что-либо поделать.

Женя понимала состояние девочки, как никто другой из членов экипажа. Её и саму «штормило» вторые сутки кряду. Тоже рвало, а ещё нестерпимо болела голова, так что временами возникало нестерпимое желание крикнуть на весь необъятный космос, вложив в этот агонизирующий вопль всё наболевшее. Глаза слипались от усталости, но боль не позволяла сделать передышку. Выручали таблетки и мрак, что обрушивался на голову чёрным кузнечным молотом, руша грань между реальностью и забвением. Однако моменты небытия казались неимоверно короткими. Действие таблеток прекращалось, мрак отступал, и действительность вновь наполняла сознание потоками нестерпимой боли. Женя прекрасно понимала, что не выдержит подобного эмоционального «шквала» хоть сколько-нибудь долго. Неделю, ещё может быть. Но вот что дальше — вопрос.

«Хоть на рифы бросайся!»

Титов призвал к тишине.

— Господа, нам нужно уяснить один момент: сигнал не мог идти из атмосферы Юпитера. Это попросту невозможно.

— Как же… — возразил Аверин. — После всего случившегося, я поверю, во что угодно.

Титов гневно сверкнул глазами.

— Ваше право. И, тем не менее, это иррационально. Особенно всё то, что рассказала Евгения.

Женя вздрогнула.

— Хотите сказать, что мне всё привиделось? А как же Светлана?.. — Женя устало глянула на Титова. — Или вы по-прежнему думаете, что на её теле следы от моих рук?

— А что я должен думать? Что на корабле и впрямь что-то побывало?!

— Как факт, — Аверин глянул на Титова. — Ведь на Луне Оно и поныне. Или вы в очередной раз не раскрыли всех карт?

Титов прищурился.

— Что именно присутствует на Луне — неизвестно.

— А как же все эти постройки на оборотной стороне? — Аверин проникновенно смотрел на Титова. — Ведь не могли же они появиться сами по себе? Их кто-то воздвиг. Или что-то. Разве не так?

— Логичное умозаключение, — кивнул Титов. — Но, боюсь, это никак не связано с тем, что происходит именно здесь.

— А как же радиоканал? — спросил Рыжов. — Вдруг радары построили и на Европе? Только не на поверхности спутника, а подо льдом?

— Но ведь сигнал шёл с Юпитера, — Женя поморщилась, силясь преодолеть очередной спазм внутри грудной клетки.

— С тобой всё в порядке? — тут же спросил Аверин.

Женя попыталась изобразить на лице улыбку.

— Куда уж там… Ничего, справлюсь, — Женя перевела дух. — Так вот, про сигнал. Вдруг дело вовсе не в Европе?

Титов отрицательно покачал головой.

— Не думаю. Скорее всего, искажение сигнала вызвано гравитацией. Да даже если и поверить в вашу версию, познать загадку газового гиганта у нас не получится. Слишком не равны силы.

— А если всё же попытаться? — спросил Аверин.

— Попытаться сделать что? — Титов смотрел на второго пилота, как на нерадивого ученика. — Познать истину ценой собственной жизни? Хм… Смело, если не сказать больше. Только я не вижу в этом смысла.

Аверин ничего не сказал.

— Нас раздавит ещё в верхних слоях атмосферы, — задумчиво произнёс Рыжов. — Это бессмысленно. Почитал бы Стругацких…

— Но ведь у девочки получилось… — нерешительно прошептала Женя, смотря в чёрный иллюминатор.

— Что получилось? — спросил Титов.

Женя вздрогнула. Огляделась по сторонам, словно чего-то опасаясь.

— Светлане удалось установить контакт с чем-то неведомым.

Титов мрачно улыбнулся.

— Опять же, какой ценой? Вы вдвоём, за какие-то пять минут, получили чуть ли не смертельную дозу радиации. Представьте, что сталось бы с вами, затянись контакт на более длительный срок! — Титов выждал паузу. — Что бы стало со всеми нами…

Женя мотнула головой.

— Нет. Мне кажется, Оно не пыталось нас убить. Оно и впрямь хочет наладить контакт. Ведь Оно же разговаривало. А смысл вступать в диалог с потенциальной жертвой? Проще сразу же прикончить!

— Так оно ещё и разговаривать умеет? — недоверчиво спросил Рыжов, колупая кутикулы на пальцах.

Женя кивнула.

— Да. На латыни. Не знаю, насколько правильно мне удалось толковать смысл услышанных фраз, но если всё действительно так, тогда… Тогда… — Женя ощутила во всём теле дрожь. — Тогда я даже представить страшусь, с чем именно мы столкнулись.

— И что же Оно сказало? — холодно спросил Титов.

Женя с трудом преодолела страх.

— Оно сказало, что все мы мертвы, — голос предательски дрогнул. — А ещё, что нужно «плыть» вниз: якобы, спасение именно там.

— И всё? — спросил Титов.

— А разве этого мало?! — вспыхнула Женя.

Титов развёл руками.

— Выходит, что мало. Потому что ничего не понятно.

— А чего тут понимать?.. — сказал в полголоса Аверин. — Система дала сбой. Кем бы Они ни были, каких бы целей не преследовали, как бы ни относились к человечеству в целом — Они не станут мириться с очередным приходом Тьмы.

— Это ты сейчас о чём? — спросил Рыжов.

Аверин не ответил. Просто продолжил мысль:

— Мир, в котором мы живём, уже зациклен. Чтобы зло не прорвалось наружу. Потому что оно приходит изнутри. А где, как ни в кольце безопаснее всего наблюдать за Бездной? Это, своего рода клетка, внутри которой протекает некий чудовищный эксперимент, а мы все — белые мыши. Как твоя крыса. Можем только кусаться.

— Но тогда на что же рассчитан этот эксперимент? — спросила Женя. — На то, как можно преодолеть Тьму?

Аверин качнул головой.

— Вряд ли. Скорее Их интересует нечто другое. Потому что Тьма, сама по себе, нужна Им. Чтобы устранять последствия неудавшихся экспериментов.

— Тогда что же происходит? — вновь спросила Женя.

Аверин долго молчал. Потом откашлялся и сказал:

— Думаю, мы уже близки к ответу на этот вопрос.

— А на что, собственно, вы опираетесь, исходя из своих суждений? — спросил Титов. — Ведь, по сути, всё это — домыслы.

Аверин пожал плечами.

— На жизненный опыт. В детстве я побывал в разных передрягах. Даже в таких, когда казалось, что уже не расхлебать. Я барахтался, старался учиться на собственных ошибках, мотать на ус. Но кое-что засело настолько глубоко, что удалось вновь выковырнуть наружу лишь спустя десятилетия.

— Почему раньше ничего не сказал? — спросил Рыжов.

— А что я должен был сказать? Что побывал па Пути? Или как научился «плыть»? Или как потерял друзей за гранью?

Титов прищурился.

— Так вы именно поэтому завели тот разговор про телепортацию и «кротовые норы»?

— Я просто хотел во всём разобраться.

— И как, разобрался? — подначил Рыжов.

Аверин пропустил колкость мимо ушей.

— В какой-то степени, да. По крайней мере, я догадываюсь, что побывало на борту. Но я не понимаю другого: зачем Оно так рано выдало себя?

— Что это такое? — трясущимся голосом спросила Женя.

Аверин помассировал виски.

— Как всё началось?

— Что именно? — не поняла Женя.

— До того момента, как начали происходить странности, чем вы занимались со Светланой?

Женя пожала плечами, силясь расшевелить слежавшуюся память.

— Светлана играла с Малышом в какую-то игру… Она хотела увидеть северное сияние, но это оказалось невозможным. Тогда Малыш предложил Светлане просто пофантазировать. Представить сияние таким, каким она хотела бы его увидеть сама.

— И что? — не вытерпел Титов.

Женя перевела дух. Попыталась заново собраться с мыслями.

— Что-то пошло не так. Светлана сразу же забыла про сияние. Она зачем-то пожелал узнать, что находится под ней.

— Под ней? — встрял Рыжов.

— Я… Я не знаю, — Женя заломила кисти рук. — Скорее всего, Светлана, мысленно, лежала спиной на воде, — по крайней мере, это единственное, что пришло мне в голову тогда, — так что, наверное, она желал узнать, что находится за её спиной, то есть, на дне.

— Ясно, — Аверин кивнул.

— Что вам ясно? — тут же спросил Титов.

— Светлана «поплыла». И именно это выдало её. Как только девочке удалось преломить грань пространства, Оно вышло на охоту.

— Да какое оно-то?! — не выдержал Рыжов. — Может, хватит ходить вокруг да около?!

Аверин глянул Рыжову в глаза.

— Тут одно из двух: либо это кто-то из Них, либо — Тьма, собственной персоной.

— Разве совсем нельзя различить? — спросила Женя.

Аверин отрицательно качнул головой.

— И тем и другим, что-то от нас нужно. И те и другие, умело путают следы. Над теми и над другими, тоже что-то стоит. Поэтому… Тут сам чёрт ногу сломит, если вдруг задастся обретением смысла.

Повисла тишина.

Титов протяжно выдохнул. Покачал головой.

— Самое страшное, что помимо ваших домыслов о бездне, мы ничего больше не имеем. И впрямь — как слепцы.

— Мы не «слепцы», — возразил Аверин. — «Слепцы» нужны там, на Земле. Чтобы сеять хаос. Здесь же от них попросту нет прока. Потому что кругом — пустота.

Бесшумно открылся люк. Все, словно по команде, уставились в круглый зев. Из него выглянул встревоженный Александр Сергеевич.

— Что-то случилось? — спросил Титов.

Александр Сергеевич обвёл присутствующих напряжённым взором.

— Сигнал.

— Повторите, — медленно произнёс Титов.

Женя обхватила руками плечи. Аверин смотрел прямо перед собой. Рыжов уставился на Александра Сергеевича и играл желваками.

— Сигнал с Европы, — сказал Александр Сергеевич.

— Удалось расшифровать? — спросил Рыжов.

Александр Сергеевич кивнул.

— А чего там, собственно, расшифровывать… Это тот самый смех. Смех дельфина.

ЕВРОПА.

Аверин смотрел в боковой иллюминатор кабины пилотов. За толстым стеклом раскинулась бескрайняя ледяная равнина. Казалось, ей нет конца. Лишь вечность, ознаменованная бесконечным холодом. Огромные ледяные глыбы громоздились одна на другой, словно не могли существовать по отдельности. Их рассекали прямые линии, так похожие на русла замёрзших рек. Кое-где торчали отдельные куски льда. А может скалы — остатки древних метеоритов, — навечно вмёрзшие в бескрайний океан. Посланники далёкого космоса оказались пойманными в ловушку Европы.

— Почему цвет льда имеет столько оттенков? — спросил Аверин, поворачиваясь к Рыжову. — Голубой, коричневый, зелёный…

Рыжов оторвался от наблюдения за приборами. Глянул в иллюминатор.

— Скорее всего, пыль, — он задумался. — Хотя на деле, может оказаться, чем угодно…

— Это ещё почему?

Рыжов сверился с координатами на дисплее.

— Малыш, над чем мы находимся в данный момент?

— Проверяю координаты… Девять градусов сорок две минуты северной широты. Восемьдесят семь градусов восемнадцать минут восточной долготы. Под нами область, именуемая «Коннемарским хаосом». Названа в честь ирландской области Коннемара, благодаря изрезанному ландшафту. Предполагаемая точка посадки — на тысячу километров южнее.

— Не хотел бы я садиться именно тут, — Рыжов брезгливо посмотрел на «веснушчатый» лёд.

— Почему?

— Не могу объяснить. Просто не нравится мне это место и всё.

— Думаешь, провалимся под лёд?

Рыжов помедлил с ответом.

— Как вариант. Похоже, во время приливных захватов со стороны Юпитера, здесь всё трещит буквально по швам. Оттого такое нагромождение льда. Можно запросто кануть в бездну.

— Я думал, что именно туда мы и стремимся.

— Понятия не имею, куда стремишься, в частности ты, но я не собираюсь погибать столь глупой смертью. Не для того я залетел так далеко, чтобы пойти на корм потенциальной жизни спутника Европа.

— Возвышенно. Но человек, как известно, предполагает…

— Зарегистрировано переменное магнитное поле. Скорее всего, магнитосфера Европы.

Рыжов безразлично улыбнулся.

— Ещё один весомый аргумент в пользу наличия подповерхностного океана.

— Как это взаимосвязано?

— Магнитное поле Европы всегда направлено против юпитерианского — это зарегистрировал ещё зонд «Галилео», во время своего полёта. Магнитное поле создают электрические токи, индуцируемые в недрах Европы гравитацией Юпитера. Следовательно, там есть слой с хорошей проводимостью — скорее всего, океан солёной воды.

Аверин кивнул.

— Значит, не зря летели.

— Не зря, — Рыжов вновь склонился над монитором. — Малыш, каков уровень радиации?

— Порядка пятисот сорока бэр.

Аверин присвистнул.

— Это всё Юпитер, — улыбнулся Рыжов. — Не желает пускать нас в свои владения.

— А где именно запланирована посадка? — спросил Аверин, дабы отвлечься от столь чудовищных цифр.

— Ударный кратер Пуйл.

— Почему именно там?

— В центре тёмного центрального региона Пуйл, диаметром двадцать шесть километров, расположен пик, высотой в шестьсот метров. То, что этот пик выше кольцевого вала кратера (имеющего высоту в триста метров), может свидетельствовать о выходе вязкого льда или воды через отверстие, пробитое астероидом в ледяной коре. Ярко-белый цвет на фотоснимках говорит о том, что выброшенное вещество является водяным льдом.

— К тому же корка льда в этом месте должна быть тоньше.

— Ещё не вариант, что это облегчит задачу. Хорошо если астероид пробил панцирь насквозь и утонул. В противном случае, он попросту вмёрз в лёд, обозначив ещё более существенное препятствие, нежели превратности стихии.

— Зачем же тогда так рисковать?

— Так или иначе, но слой льда тут, вне сомнений, тоньше. Будем надеяться на благосклонность небесных сил.

— Хочешь сказать, на чудо? Как-то всё непродуманно, если честно.

Рыжов усмехнулся.

— Если бы было не продумано, мы бы вообще не долетели до Европы.

Аверин помолчал. Потом спросил:

— А ты сам веришь, что подо льдом что-то есть?

Рыжов оторвал взгляд от монитора. Посмотрел на Аверина.

— Иначе бы меня тут не было.

— Зарегистрирован очередной сигнал.

Рыжов тут же сосредоточился на приборах.

— Малыш, удалось определить координаты?

— Да. Это район «Коннемарского хаоса», точно под нами.

Аверин глянул в иллюминатор. На секунду ему показалось, что по поверхности Европы, между ледяными баррикадами, что-то движется. Маленькое, неприметное, лавирующее между застывшим скоплением глыб.

Аверин машинально подался вперёд.

«Тень?.. Господи! Да ведь это же мальчишка! Бежит за уносящимся вдаль кораблём, словно в погоне за воздушным змеем! Размахивает руками над головой, силясь привлечь к себе внимание! Неужели это и впрямь…»

— Там! — Аверин вскинул руку.

— Что?! — Рыжов привстал со своего кресла, проследил жест Аверина. — Что ты видел?

— Там мальчишка! — не своим голосом воскликнул Аверин.

— Какой ещё мальчишка?.. — Рыжов вплотную прислонился к стеклу иллюминатора. — Я ничего не вижу.

Аверин нерешительно посмотрел на складки белоснежной скатерти. Ничего. Прежнее нагромождение. Бесконечная унылость. Космический холод. Мальчишке там просто не выжить. Если только… Если только…

«Если только он не пришёл из-за грани».

— Смотри на меня, — приказал Рыжов.

Аверин послушался.

— Что с твоими зрачками?

— А что с ними не так?

— Неестественно расширены. Ты ничего не принимал?

— В смысле?

— В прямом! Последнее время, у всех на этом корабле шалят нервы. Так что, я думаю, ты меня понимаешь…

— Ни черта я не понимаю!

— Зарегистрировано движение на поверхности спутника.

Рыжов резко обернулся.

— Повтори!

— Зарегистрировано движение на поверхности спутника.

— Чёрт! — Рыжов осел в кресло и принялся усиленно массировать виски. — Только не сейчас! Только не в мою смену!

Аверин смотрел перед собой.

— Что это было, Малыш?

— Слишком большое расстояние. Не удалось определить.

Рыжов выпрямился.

— Это может быть вызвано движением пород или извержением подводного вулкана?

— Нет.

— Почему?

Тишина.

— Малыш, почему?

— Движения носили осмысленный характер. Это двигалось за кораблём.

— Оно живое? — спросил Аверин.

— Мало данных, — ответил Малыш.

— Ко мне приходит мальчик, — Светлана тёрла заспанные глаза и по детски хлопала ресницами. — Сегодня он позволил мне рассказать о себе.

— Кто он такой? — спросила Женя, помогая девочке усесться на кровати. — Откуда ты его знаешь?

Светлана пожала плечами.

— Он один из тех ребят.

— И как же зовут твоего таинственного гостя? — Женя взбила подушку и подложила под спину девочке.

— Спасибо, — машинально отозвалась Светлана, устраиваясь поудобнее. — Он не говорит.

— Скрытный какой, — проворковала Женя, заботливо подтыкая края одеяла под изредка вздрагивающую девочку.

— Ага. Но он славный! Только неряшливый — все штаны в дырках и ходит в галошах.

Женя улыбнулась.

— И чем же вы занимались?

— Запускали воздушного змея!

— Неужели?

— Правда-правда! Он такой огромный! — Светлана осеклась. — Точнее огромный он, пока в руках. А как только запустишь, он уносится высоко-высоко, так что становится еле различимой точкой на фоне ясного неба!

Женя присела на край кровати. Посмотрела на раскрасневшуюся Светлану.

— И ты всё это видела?

— Ага! — Светлана довольно кивнула. — И запомнила! Мальчик сказал, что договорился запускать змея с друзьями, а те почему-то не пришли. Зато появилась я — и это замечательно!

— И как долго вы резвились?

— Ой, долго! Я даже утратила ход времени! С мальчишкой весело. Правда, у него есть проблема — он совсем один.

Женя вздрогнула.

— А как же ребята? Они не дружат с ним?

Светлана отрицательно качнула головой.

— Конечно дружат, но дело не в этом. Просто у мальчика тоже нет мамы и папы… Точнее их не стало задолго до того, как он вышел на Путь, — Светлана помолчала, собираясь с мыслями. — Но он всё равно не унывает! — с напором сказала она. — Потому что уверен, что рано или поздно отыщет истину и обретёт потерянное счастье!

— Так в чём счастье? — осторожно спросила Женя.

— Ну как же… Счастье, это когда есть дом, любящие родители, возможность вспыхнуть, — Светлана задумалась. — В противном случае, жизнь утрачивает смысл. Это вообще уже не жизнь, а существование.

— Светлана, не говори так. Человек всегда сам вершит свою судьбу. А несчастны лишь те, кто безвольно сложили руки, в надежде, что жизнь сама выведет их на правильный путь. Нужно постоянно бороться, а иначе можно запутаться в самом же себе. В своих мыслях. Наделать ошибок. Причинить кому-нибудь боль. Разочароваться.

Светлана вздохнула.

— Да, всё так. Но порою просто нет сил. Как у Мячика… Он бы и рад вернуться домой, однако не может этого сделать, как бы ни хотел.

— Значит, нужно немного передохнуть, — Женя коснулась указательным пальцем носика Светланы; девочка прыснула. — Знаешь, Светлана, порой передышка попросту необходима, какой бы радужной не казалась реальность и чего бы она не тебе обещала. В особенности, когда сознанием завладела суета, и ты оказалась не в силах определять окружающие угрозы. В этом случае, необходимо заставить себя остановиться и оглядеться вокруг. Возможно, тебя при этом что-то шокирует, но… Но когда ты осознаешь факт того, что двигаясь как и прежде, ты бы непременно угодила в расставленную на твоём пути ловушку, — тогда по-настоящему бы оценила выгоду передышки. Она необходима, как воздух.

Светлана на секунду задумалась.

— Но ведь, в этом случае, можно отстать… — неуверенно прошептала она. — Или я ошибаюсь?

Женя коснулась растрепавшихся волос девочки.

— Знаешь, Светлана, ты в чём-то права. А, возможно, я сама не разбираюсь в этой жизни. Она запутанная. И самое страшное, что нам неведом её смысл. Те идеалы, которых мы придерживаемся на своём пути, могут вполне оказаться той самой ловушкой или лабиринтом. По одной единственной причине: нет альтернативы. Точнее она есть, но мы сами не в силах поверить в данность.

— Как это?

Женя вздохнула.

— Светлана, ты не по годам взрослая, но это и впрямь неимоверно сложный вопрос. Даже для меня. А уж дать на него однозначный ответ и вовсе кажется невозможным. Знаешь, до встречи с тобой, в моей жизни — читай мире — существовали два человека, которых я любила. Причём одного — открыто, а другого — подсознательно. И понимаешь, в последнем случае мне хватало лишь понимания того, что этот человек есть. А где именно и какие он испытывает чувства по отношению ко мне — казалось малозначительным.

— А как же второй человек?

Женя мрачно улыбнулась.

— Ему я отдавала всю себя, целиком. А он притворялся, что отвечает мне тем же, — Женя вздохнула. — Получается, своего рода, дилемма. Очнись ото сна — и познаешь, как всё обстоит в действительности. Продолжи верить в благосклонность небесных сил — ослепнешь окончательно. Причём уверенной, что движешься вперёд.

— И как же снова прозреть? — с интересом спросила Светлана.

Женя дотронулась до руки девочки. Та еле заметно вздрогнула.

— Хорошо если тебе протянут руку. Так проще всего не сбиться с пути.

— А если не протянут?

— В этом случае, ты лицом к лицу столкнёшься с жестоким миром, который тут же постарается уложить тебя на лопатки. Главное, не поддаваться отчаянию, и тогда появится шанс на спасение.

— Но ведь такая передышка страшна, — Светлана затряслась мелкой дрожью. — Особенно когда совсем один… как мальчишка или Мячик… или Малыш…

Женя улыбнулась.

— Но ведь они же как-то противостоит. Вот и тот мальчик пришёл к тебе, чтобы поиграть. Значит, не так уж у него всё и плохо.

Светлана грустно кивнула.

— Возможно. Жаль только, что он ушёл, так и не попрощавшись.

— Может быть, он просто спешил. Сорванец.

Светлана пожала плечами.

— Скорее всего, так и было… Напоследок он сказал, что ему кажется, словно его кто-то кличет по имени и унёсся вслед за змеем, будто тот указывал ему дорогу.

Женя нахмурилась.

— И ты сразу же проснулась?

Светлана закусила нижнюю губу.

— Я… Я… не помню. Кажется, да. Только…

— Что? — резко спросила Женя, явно перегибая с эмоциями.

Светлана сжалась в трепещущий комочек.

— Было холодно… Очень холодно, словно я оказалась посреди заснеженной равнины или в открытом космосе, — Светлана замерла. — Мне кажется, за мной что-то наблюдает.

Женя массировала виски.

«Что-то просыпается. Именно тут, на Европе. Оно отходит от многовекового сна, реагируя на наше присутствие!»

— Этот шлейф тоже исправен, — Титов захлопнул защитный кожух и отошёл от генератора антинапряжённости. — Ничего не понимаю… Оборудование не могло отключиться просто так, по велению рока.

Александр Сергеевич вытер замасленные пальцы ветошью. Потом скомкал ту в бесформенный куль и машинально промокнул им влажный лоб.

— Думаю, дело не в оборудовании.

Титов злобно уставился на собеседника.

— Опять будем продвигать иррациональность и мрак?

Александр Сергеевич опомнился. Швырнул ветошь в мусорный контейнер у противоположной стены. Пожал плечами.

— Думаю, всё дело в радиоканале. Оно каким-то образом воздействовало на щит… обшивка же и вовсе не могла это сдержать.

— Допустим, — Титов подошёл к стене, ощупал белый пластик, словно проверяя на прочность. — Но откуда взяться радиации? Тем более, в таком количестве. Женя с девочкой чуть было не сгорели заживо!

Александр Сергеевич вздохнул.

— Мы в каких-то тысячах километров от Юпитера — было бы странно, если бы радиации не оказалось вовсе. Скорее всего, луч нёс в себе что-то ещё…

— Что-то ещё?! — Титов резко обернулся.

Александр Сергеевич коснулся подбородка.

— Возможно, Малыш просто не смог зафиксировать полный спектр.

— Это невозможно.

— Почему же? Ещё как возможно. Ведь здесь не может оказаться других людей, а значит и земных технологий. Кому как не вам знать это?

Титов ждал.

— Это был чужой луч. И только богу известно, что именно он нёс в себе. Какую информацию и информацию ли… Открытый канал нужен был для того, чтобы ретранслировать в голову девочки что-то. Этому нужно было продавить щит, и Оно сделало задуманное. Правда не учло одного: что на какое-то время корабль останется беззащитным от радиационных поясов. Наверняка именно поэтому Оно и ушло так быстро. Радует, что Это не желает причинять нам вред.

Титов пригладил волосы. Застегнул комбинезон. Выдохнул.

— И всё это время вы молчали, зная это?

Александр Сергеевич пожал плечами.

— Думаете, мне самому так уж легко поверить в надуманное? Страшит факт того, что Этому что-то от нас нужно. От горстки примитивных человечков, что оказались вдали от дома. Хм… Хоть убейте, но на ум не идёт ничего хорошего.

— Думаете, Оно ещё вернётся?

— Не знаю. Но просто уверен, что Светлана не выдержит ещё одного подобного контакта. Думаю, Оно это тоже понимает, а потому изменит тактику.

— Бред какой-то… — Титов осёкся. — Простите, я не про вашу теорию. Я про всё в целом.

Александр Сергеевич понимающе кивнул.

— Знаете, мне и самому кажется, что всё без толку. Какую истину мы бы здесь для себя не открыли, она и рядом не стоит с тем, что царит на уровне нашего понимания. Она намного выше. Намного.

— Выбора у нас всё равно нет, — Титов принялся тщательно осматривать оборудование генератора. — Так… Думаю с этим можно заканчивать. Идёмте в грузовой отсек. Поможете подготовить спускаемое оборудование.

— С удовольствием, — кивнул Александр Сергеевич, разминая пальцы.

Они обошли генератор антинапряжённости и протиснулись в узкий коридор, заставленный вспомогательным оборудованием. На потолке, под кожухами, гудели люминесцентные лампы. Стены пестрели различными индикаторами и датчиками. Пластик под ботинками поскрипывал. Пахло озоном.

Титов шёл впереди, изредка склоняясь над жужжащими приборами и мерцающими мониторами, — что-то отмечал на графиках, думал. Александр Сергеевич семенил следом. Сознание одолевали страшные мысли.

Помнится по молодости — когда он только учился в лётном училище, — один парень из подготовительной группы рассказывал после отбоя историю про парализованного деда из своей деревни. Тот якобы пожелал познать истину: что ждёт там, на той стороне, куда уже отправилась его старуха. Зачем — непонятно. Скорее всего, с той лишь целью, чтобы оказаться подготовленным к предстоящему пути. А тут и гадалка подвернулась, как ни кстати толковая. Точнее чем-то заряженная… или порабощённая неведомо чем. То ли иноверка, то ли помешанная фанатичка, то ли и вовсе колдунья. Долго она обхаживала старика, словно стараясь куда-то сманить, а потом и впрямь увела. Что случилось на погосте за рекой — неизвестно. Только вернулся старик обратно с бездной в глазах, седой и молчаливый. Естественно, запил. А потом и вовсе слёг, не снеся удара, будто кем проклятый. Ходили слухи, что накануне вечером из хаты старика доносился жуткий вой, а в полночь на занавески легли тени… И тени эти отбрасывали вовсе не фигуры людей. Это было что-то иное, прибывшее извне, со звериными головами, крыльями птиц и множеством рук. Спустя какое-то время до слуха соседей донеслись душераздирающие стоны. Тени взмыли вверх, устроили хоровод, после чего бесследно исчезли, словно и не было ничего. Звуки стихли. Лишь одиноко раскачивалась лампочка под потолком. Утром соседи обнаружили деда лежащим на полу, внутри начертанного мелом круга. В его глазах навечно поселилась бездна. Непослушные руки сжимали переплёт Библии, а куда ни глянь валялись осколки от разбитых икон. Ночью тут был шабаш, не иначе. А гадалки и след простыл.

«Вот она, цена обретённой истины. Истины, что просто невозможно постичь. Потому что она не поддаётся общепринятой логике, она — много выше, она — на уровне звёзд».

Коридор упёрся в круглый люк с иллюминатором на уровне головы и огромной скобой поперёк прохода. За стеклом мерцал красноватый полумрак. Титов остановился, глянул за стекло. Чуть помедлил, склонился над интеркомом у люка.

— Малыш, уровень доступа «один».

Интерком ожил.

— Я вас понял. Введите пароль из десяти цифр.

Титов выполнил приказ.

На интеркоме вспыхнул красный «глаз».

— Идёт идентификация. Ждите… Начата проверка герметичности шлюза, — в глубине аппарата что-то гнусаво пискнуло; красный свет сменился зелёным. — Доступ разрешен.

В стенах зашипело. Скоба дрогнула и бесшумно поднялась вверх, повинуясь гидравлическому приводу. Моргнули лампы на стенах. Светодиод интеркома погас, за стеклом иллюминатора вспыхнул яркий свет. Титов скользнул пальцами к механизму ручной блокировки. Принялся крутить огромное колесо, лишившееся единственного запора. В стенах на сей раз загудело, словно поблизости вился рой встревоженных пчёл.

Александр Сергеевич внимательно наблюдал за происходящим, стараясь не производить лишних звуков.

Люк вышел из пазов, нехотя подался на Титова. Бесшумно отворился настежь. Со щелчком встал на автоматический фиксатор.

Титов поманил за собой. Уверенно нырнул в круглый проём.

Александр Сергеевич — следом.

Тесный шлюз встретил ярким светом, запахом разогретого пластика и приступом мигрени. Люк за спиной, словно по команде, встал на место. С приглушённым хлопком зафиксировался в запертом положении. За стеклом иллюминатора мелькнула, опускаясь, скоба.

Александр Сергеевич невольно поёжился.

У внешнего люка блеснул ещё один красный светодиод. Из спрятанного в панелях динамика властно прозвучало:

— Введите идентификационный ключ «один точка ноль». Идёт проверка герметичности…

Титов послушно ввёл на интеркоме внешней двери комбинацию из семи цифр.

— К чему такая секретность? — шёпотом спросил Александр Сергеевич. — А что если случится разгерметизация? Тут каждая заминка — ценою в жизнь. А сколько времени уйдёт на эти коды? К тому же из всего экипажа их знаете только вы.

Титов резко обернулся.

— Не думаю, что в случае разгерметизации жилого отсека целесообразно спасаться именно тут. Это ни к чему не приведёт. Точнее приведёт к мучительной смерти. Поверьте, это не вариант. Уж лучше сразу…

Александр Сергеевич молча пожал плечами.

— Доступ разрешён, — мигнул зелёный светодиод, люк самостоятельно открылся настежь. — Датчики внешней и внутренней защиты отключены. Желаете задействовать регистраторы бортового журнала?

— Нет, не нужно, — Титов проделал ещё несколько манипуляций с клавишами интеркома, после чего покинул шлюз.

В грузовом отсеке было прохладно. Александр Сергеевич поёжился, застегнул повыше молнию комбинезона.

Титов проследил его жест. Заметил:

— В целях экономии энергии и сохранности оборудования.

Александр Сергеевич понимающе кивнул. Затем огляделся. Огромный зал, потолком которого являлись две сведённые створки грузового люка, занимал всего один механизм. Он находился в фиксированном горизонтальном положении, носом к шлюзу. Опорой служили металлические сваи. От стен вились тросы, оканчивающиеся скобами на корпусе аппарата. Носовая сигарообразная часть, размером с водонапорную башню, была оплетена множеством манипуляторов и проводов. Вокруг всего этого скопления навис блестящий скелет направляющих штанг. В средней части находился небольшой конусообразный сегмент с элементами стыковочного узла. Тут же — некое подобие на сопла. Нижняя часть — что-то вроде орбитального корабля «Союз», с торчащими во все стороны антеннами, регистрирующими устройствами и двигательной установкой на корме.

— Это и есть ваш криобот? — не без интереса спросил Александр Сергеевич.

Титов усмехнулся.

— Он вовсе не мой. Детище просветлённого человеческого разума — это да. Я же сам, не приложил к его созданию ни пальца.

— Тогда как же зовут этого мудрого человека?

Титов откашлялся. Подошёл к сигарообразному аппарату. Коснулся направляющих штанг.

— Криобот был изобретён немецким физиком Карлом Филбертом в тысяча девятьсот шестидесятые годы прошлого века. Тот аппарат впервые достиг глубины бурения свыше одной тысячи метров. В дальнейшем, криоботы испытывали в Антарктиде, как прототипы для космических зондов, что могут пройти сквозь ледяной панцирь Европы и исследовать вероятный океан жидкой воды.

— Неужели целью экспедиции задались уже тогда?

— А вы как думали? Естественно, в те далёкие годы мало кто верил в возможность достижения намеченной цели в обозримом будущем. Однако проводимые разработки обозначили определённые надежды на успех. По большему счёту, человечество многим обязано тем людям, которые, невзирая на трудности, всё равно верили в намеченную цель. Не будь этого стремления, вряд ли бы мы с вами залетели так далеко, — Титов перевёл дух. — Хотя, по большему счёту, благодарить нужно команду техасской компании «Стоун Эйрспейс», во главе с её руководителем Билом Стоуном.

— Это именно он разработал аппарат?

— Именно. Всё началось в две тысячи восьмом году, когда группой Стоуна был разработан аппарат «Эндуриенс» — выносливость. Он представлял собой автономную батисферу, предназначенную для глубоководных исследований. «Эндуриенс» нёс на борту множество сенсоров, в частности: камеры, сонар, лазерный дальномер — так что мог беспрепятственно и самостоятельно исследовать подлёдное пространство. В дальнейшем аппарат прошёл ряд тестов, а так же испытания в естественных условиях холода, где показал себя с лучшей стороны. Он исследовал озеро Бонни в Антарктиде. В качестве линии связи с поверхностью Стоун использовал оптоволоконный кабель — это было прорывом в области передачи данных на большие расстояния. Загвоздка была лишь в источнике питания, — Титов жестом указал на закреплённый аппарат. — При этом основным недостатком большинства прототипов современных криоботов был атомный реактор — он слишком громоздкий. А в условиях исследования других планет и спутников подразумевалось, что криобот будет нести последний на своём борту. Это значило, что источник ядерного топлива, при компактных размерах, должен быть надёжным и высокоэффективным. В перспективе увеличения мощности возникли серьёзные проблемы. Дело в том, что проникающая способность зонда обратно пропорциональна квадрату площади его поверхности. Если сделать аппарат слишком большим — не хватит мощности реактора. Слишком узким — негде будет поместить оборудование. По словам самого Стоуна, именно при испытаниях «Эндуриенс» он задумался о возможности передачи через оптоволокно более мощного лазерного луча, который мог бы обеспечить спускаемый аппарат не только линией связи, но и энергией с поверхности. Исследователь полагал, что в перспективе достижима технология производства таких кабелей, которые бы имели длину более ста километров и давали бы возможность поднять передаваемую мощность до десятков, а то и сотен киловатт!

— И у них это получилось?

Титов кивнул.

— Получилось. Бил Стоун представил свои разработки на Астробиологической научной конференции НАСА в Атланте, где в частности было заявлено, что переданное по оптоволокну лазерное излучение, в основном, будет преобразовываться в микроволны, которыми будущий криобот, на манер погружающейся микроволновки, будет плавить перед собой лёд. При этом часть энергии, необходимой для работы научной аппаратуры дрона, будет получаться из тепловой при помощи компактного термоэлектрического генератора, что позволит отказаться от атомного реактора на борту. Последний останется на поверхности, в спускаемом аппарате.

— Разумно, — кивнул Александр Сергеевич. — Значит вот как появился на свет этот замечательный аппарат.

— «Валькирия» стал прорывом в области современного роботостроения. Мы дополнили его нейтринным радаром, что позволит избежать встреч с вмёрзшими в толщи льда осколками метеоритов, а соответственно, и непредвиденных задержек, вплоть до отмены миссии, ввиду несостоятельности оборудования. Каких-то других модификаций производить не потребовалось. Зонд всем хорош!

— И как же он действует?

Титов указал на заднюю часть аппарата.

— Это орбитальный корабль. Его основная функция — вывести «Валькирию» на стационарную орбиту вокруг Европы. В дальнейшем, посадочный модуль, несущий на себе криобот, расстыкуется с орбитальным кораблём и произведёт посадку на поверхность спутника в автоматическом режиме.

— И какова вероятность успешного исхода?

Титов пожал плечами.

— На испытаниях зонд показал себя только с лучшей стороны. Процент неверных решений значительно ниже, нежели у человека в схожих условиях. Опасения вызывает поверхность Европы в районе посадки. Если структура льда пориста и неоднородна — это может создать серьёзные проблемы. Но я надеюсь, что всё обойдётся.

Александр Сергеевич кивнул.

— И что же дальше?

— После посадки, система направляющих штанг отсоединит криобот от посадочного модуля и произведёт корректировку бурения. Зонд начнёт плавить под собой лёд, выйдет по направляющим из спускаемого аппарата и двинется навстречу неизвестности.

— И сколько это займёт времени?

— По самым оптимистичным прогнозам — около месяца. Однако место посадки в районе кратера Пуйла выбрано не случайно. Вполне возможно, что толщь ледяного покрова в районе падения астероида много меньше, нежели на остальной территории спутника. Кроме того, совсем рядом располагается зона Коннемарского хаоса — участок поверхности с крайне неоднородной структурой. На основании изучения ландшафта выдвигаются предположения о кратковременных выходах на поверхность спутника жидкой воды. Это происходит во время приливных деформаций, о которых я уже рассказывал, — Титов улыбнулся. — Так что, как видите, факторов «за» — множество.

— Всего два, — без особого оптимизма заявил Александр Сергеевич.

— А могло и не быть вообще, — отрезал Титов.

— И что в конце пути?

Титов постучал по борту «Валькирии».

— Внутри — автономный глубоководный материнский корабль. После того, как криобот проплавит лёд, именно он продолжит путь к обретению истины.

— Он большой?

— Вовсе нет. Примерно метра два в длину. Он несёт на своём борту небольшие субботы — высокоманёвренные разведчики, являющиеся потомками «Эндуриенс». Они дадут возможность заглянуть в любую щель. Так что бездне от нас не скрыться.

— Похоже, она и не очень-то жаждет скрываться, — медленно произнёс Александр Сергеевич. — Кто-нибудь из членов экипажа отправится вниз? Я имею в виду, на поверхность спутника?

— Я и Рыжов. Остальные останутся на шатлле. Я не могу рисковать вашими жизнями, особенно ввиду последних событий. Я думаю, вы понимаете, о чём я…

Александр Сергеевич кивнул.

— Я не понимаю, другое: зачем нужно было тащить за сотни миллионов километров всех нас? Тем более, девочку?..

— Думаю, совсем скоро всё встанет на свои места.

— А разве не вы занимались формированием экипажа?

Титов отрицательно мотнул головой.

ОРБИТА. МЕСЯЦ СПУСТЯ.

Аверин поправил наушники. Щёлкнул микропереключателем на пульте. Откашлялся.

— Спускаемый модуль… На связи «сто десятый». Бортовое время восемь ноль-ноль. Сеанс плановой связи. Доброе утро. Как ваши дела? Приём…

В наушниках повисла статическая тишина.

Пользуясь моментом, Аверин глянул в иллюминатор. Внизу неслась Европа — она словно хотела, во что бы то ни стало, ускользнуть от невидимого преследователя, что крадётся следом. Укутанная в белоснежную простыню, с кляксами застывшей крови на полах, Европы пыталась утаить поруганную честь. Она стремилась в вечность. А где как не в вечности сокрыт смысл истинного уединения. И не важно, что нужно постоянно бежать. Это сопутствующая суета, не будь которой, отсутствовал бы и смысл бегства. Но за Европой не гнались, её просто не отпускали, и она это понимала. Каждой морщинкой, каждой порой, каждой ссадиной. А оттого на её лице застыла маска вечной боли.

Аверин вздрогнул.

На горизонте навис грозный Юпитер. Его джеты сделались более чёткими и осязаемыми, точно коржи в слоёном пироге. Над северным полюсом повисло фиолетовое зарево — оно походило на купол наблюдательной вышки. Гигант скучал, следя за очередной попыткой неугомонной беглянки порвать связь. Связь, что заключена где-то свыше, вне времени и пространства.

— Какой уже день сверкает… — подал голос Александр Сергеевич, приютившийся в кресле второго пилота.

Аверин перевёл взор на лиловое зарево.

— Даже не представляю, что там сейчас творится… Электромагнитная вакханалия.

Александр Сергеевич кивнул.

— Думаю, на Земле ничего подобного не увидишь. Да и не представишь.

— Осторожнее с умозаключениями, — усмехнулся Аверин, теребя гарнитуру микрофона. — Наша Светлана кому хочешь фору даст! Спускаемый модуль, вы меня слышите? Приём…

В наушнике щёлкнуло. Понеслись радиопомехи: хрип радиационных поясов, шёпот обречённой Европы и что-то ещё, так похожее на зловещий смех. Сквозь весь этот звуковой шквал протиснулся сбивчивый голос Титова:

— Я… спускаемый модуль. Слышу вас так себе… Приборы регистрируют сильные возмущения магнитосферы Юпитера. Как там у вас? Приём…

— Тот же компот, — безразлично ответил Аверин. — Датчики просто зашкаливают. Особенно дозиметр. Приём…

— Сколько у вас на шкале?

Аверин мельком глянул на монитор.

— Малыш, как давно обновлялись показатели?

— В виду небывалой мощности радиоактивного излучения, я переключился в режим «он-лайн». На экране монитора отображаются реальные значения в данную минуту.

Аверин присвистнул.

— Спускаемый модуль. У нас тут всё буквально светится! Порядка девятисот сорока рентген в час. Временами наблюдаем вокруг корабля свечение. Вот, снова! Приём…

За иллюминатором набух красный капюшон кобры. Исказился. Принял облик плывущей медузы. Затем преобразился в паучью сеть, распался пушинками одуванчика и унёсся «солнечным ветром» прочь.

— Говорит спускаемый модуль… Это норма. Просто ещё одно северное сияние. У нас фон немного меньше: пятьсот девяносто рентген в час… Но постоянно скачет. На Юпитере определённо что-то происходит.

— Что именно? Вы не в курсе? Приём…

— Вы тоже наблюдаете свечение над северным полюсом?

— Да, видим. Очень отчётливо. Приём…

— Похоже, что-то воздействует на нашего гиганта… Что-то, помимо ионизированных частиц.

Аверин с Александром Сергеевичем переглянулись.

— Мне кажется, им стоит вернуться на орбиту, — вполголоса сказал Александр Сергеевич. — Здесь, по крайней мере, защита понадёжнее.

Аверин задумался.

— Спустя месяц работ? Нет, Титов никогда на это не согласится. Даже если на поверхности спутника начнётся цепная реакция. Тем более, «Валькирия» прошёл уже девять километров. Граница льда может показаться в любую минуту.

— А вам не странно, что нейтринный радар так ничего и не зарегистрировал? За всё время своей работы?

— Что вы имеете в виду?

Александр Сергеевич мрачно улыбнулся.

— Помните, как Титов распинался перед нами ещё в Звёздном городке на счёт всепроникающей способности нейтрино?

Аверин кивнул.

— Так вот, радар давно уже должен был уловить дно. Ведь во время полёта он «смотрел» намного дальше. А здесь же, какие-то сотни километров. «Валькирию» либо что-то глушит, либо дна попросту нет.

— А может быть Оно хочет, чтобы мы спустились вниз?

Они разом обернулись.

Женя переминалась на пороге кабины и смотрела сквозь стекло иллюминатора на «северное сияние».

— Как Светлана? — машинально спросил Аверин, игнорируя Женины слова.

— Уснула, — Женя тяжело вздохнула. — Она снова видит этого мальчишку. Непонятно как.

— Того самого, о котором вы рассказывали? — спросил Александр Сергеевич.

Женя кивнула.

— Только теперь они вовсе не играют. Мальчишка показывает Светлане гадости.

— Какие? — спросил Аверин.

— Не знаю, — Женя рухнула в штурманское кресло. — Светлана не делится. Говорит, что не помнит. Но мне кажется, она просто страшится упоминать это вслух. Меня буквально парализует, когда я слышу по ночам её вопли. Она кричит, что не хочет смотреть на эту гадость, но никак не может проснуться. Потом её начинает буквально скручивать, до хруста костей. Даже не берусь представить, что с ней происходит там… не во сне.

— Зачем ты оставила её одну? — резко спросил Аверин.

— Я дала ей успокоительное. Сегодня мальчик не придёт.

— Откуда такая уверенность? — не унимался Аверин.

Женя устало вздохнула.

— Поверь мне.

Аверин отвернулся. Занялся радиопередатчиком.

— Спускаемый аппарат, говорит «сто десятый». Давайте сверим параметры. Температура, давление… вьюги, если есть, — он усмехнулся. — В общем, выкладывайте всё. Приём…

Александр Сергеевич незаметно придвинулся к Жене.

— Как давно это началось?

— Началось — что?

— Кошмары.

— Это не кошмары, снов тут нет, — Женя вздохнула. — Точно не скажу. Скорее всего, это из-за облучения. Мы со Светланой «получили» изрядно много.

— Но ведь вы ничего не видите. Или я не прав? — Александр Сергеевич проникновенно заглянул в Женины глаза.

— Я вообще не сплю, — Женя посмотрела на трясущиеся ладони.

Александр Сергеевич отвёл глаза.

— Это заметно по вашему лицу. Бессонница?

Женя отрицательно мотнула головой.

— Просто боюсь, что Это придёт и ко мне.

— Не придёт.

— Почему?

Александр Сергеевич помолчал. Потом сказал:

— Вы Этому не нужны.

— Этому… — Женя, ничего не понимая, уставилась на Александра Сергеевича.

— В тот раз Оно приходило к Светлане. Вы просто случайно оказались рядом.

— Даже не хочу представлять, что бы сталось с девочкой, окажись она в тот момент одна! — Женя всплеснула руками. — Думаете, это снова Оно? — Она указала на сияние за бортом.

— Вне сомнений, — Александр Сергеевич коснулся Жениных ладоней; те оказались липкими и холодными. — Видишь ли, Женечка, чем бы Это ни было, Оно хочет наладить контакт именно со Светланой. Мы для Него так, шелуха. Пока что наш час не настал. А вот за девочкой началась самая настоящая охота. Сейчас Оно просто сменило тактику внедрения, опираясь на ошибки предыдущего опыта.

— Предыдущего опыта? — Женя округлила глаза. — Что вы этим хотите сказать?

— Хм… Ну а как иначе? Оно имеет интеллект, а значит, способно мыслить. Соответственно, Оно может учиться на ошибках. Это стандартная модель достижения цели. Не любой ценой, но во что бы то ни стало — уж точно. Не мне объяснять вам это.

Женя выдернула ладони из пальцев Александра Сергеевича.

— Но как же тогда быть? Нужно что-то делать, пока Это не завладело Светланой!

— Боюсь, это не в наших силах, — Александр Сергеевич сокрушённо качнул головой. — Мы на чужой территории. Мы обладаем минимумом информации — точнее не обладаем ею вовсе. А ещё нам страшно. И это — превыше всего. Мы — жертвы. А жертве уместно лишь прятаться.

— О чём это вы?

Александр Сергеевич сдвинул брови.

— Слыхали про уловку двадцать два?

Женя нерешительно кивнула.

— Это когда в голову лезут абсурдные мысли, направленные на решение реальной и неимоверно сложной задачи, — пояснил Александр Сергеевич. — Применимо к нашему случаю: необходимо изо дня в день накачивать девочку таблетками, и тогда Оно не сможет пробиться в её сознание.

Женя сидела, словно пригвождённая к креслу.

— Но это же абсурд, — прошептала она.

— То-то и оно, — вздохнул Александр Сергеевич. — Выходит, нам остаётся только ждать… и наедятся на чудо.

Женя вздрогнула.

— А что если этому существу — или чему там — нужно вовсе не сознание Светланы?

— Вы про что сейчас? — не понял Александр Сергеевич.

— Вдруг Этому нужна душа девочки?

Александр Сергеевич почувствовал, как у него защемило под ложечкой. Он не мог ничего ответить, потому что голосовые связки попросту сдавило. Зато подсознание ревело подобно раненному зверю:

«Зачем Бездне душа светлого ребёнка?! Зачем?..»

— Есть!

Женя чуть было не лишилась дара речи. Вниз по рукам и ногам скользнули колючие искры. Сердце загнанно колотилось в груди, а ладони заново покрылись холодным потом.

Александр Сергеевич ухватился за грудь.

Аверин сиял, словно мальчишка, которому сказали, что школа закрыта на карантин, и занятий сегодня не будет.

— Есть! — проорал он на всю кабину. — Девять шестьсот сорок семь!

— И что? — безразлично спросила Женя.

Аверин махнул на неё рукой.

— Датчики «Валькирии» зафиксировали под зондом жидкую структуру! Криобот сделал своё дело! Мы пробились сквозь лёд!

Женя заломила кисти рук.

— Криобот добрался до воды? — заинтересованно спросил Александр Сергеевич.

— Именно! — кивнул Аверин, скача взором по экранам мониторов.

— И что теперь? — Женя встала.

Аверин обернулся.

— Теперь начнётся самое интересное!

— Мне кажется, начнётся ужас. Кромешный.

— Зарегистрировано движение; сто километров севернее от спускаемого модуля.

— Что? — Аверин машинально развернулся к приборам. — Малыш, повтори.

— Что-то движется к спускаемому модулю со стороны зоны Коннемарского хаоса.

— Ошибка исключена? — подал голос Александр Сергеевич.

— Абсолютно.

Аверин ухватился за гарнитуру.

— Спускаемый модуль! Говорит «сто десятый». Приём!..

— Я вас слушаю, «сто десятый». Приём…

— В ста километрах на север от вас зарегистрировано движение! Как поняли меня? Приём…

В наушниках зловеще захрипело.

— Повторите, «сто десятый». Вас плохо слышно. Приём…

— Минутку. Только включу внешний интерком, — Аверин щелкнул парой переключателей и откинул прочь гарнитуру.

Кабина наполнилась вакханалией космических звуков.

Женя попятилась.

— Господи… что же это такое?.. — шептала она, пытаясь устоять на ватных ногах. — Что происходит?!

Аверин тёр подбородок.

— Спускаемый модуль, к вам что-то приближается! Малыш, можно определить скорость?

— Рассчитываю…

— «Сто десятый», похоже, у нас тут локальное землетрясение. Балла два, не больше. Скорее всего, из-за работы криобота…

— Спускаемый модуль! — Аверин уже просто кричал в микрофон. — На вас что-то движется! Как поняли меня?! Приём!..

— «Сто десятый», у на… за…шкал… радиац… фон. Воз…на потеря связи… При…

— Чёрт! — Аверин вновь метнулся взором по рябящим мониторам. — У нас та же фигня! Лишь бы внешние модули выдержали!

— Там радиопередающие антенны, — тревожно заметил Александр Сергеевич, перебираясь в штурманское кресло. — Отказали передатчики второй и первой групп. Включаю резервные… Что с фоном?

— Полторы штуки! Растёт!

Женя уперлась спиной в стену и замерла, прижав руки к груди. За иллюминатором дрогнуло «покрывало». Где-то далеко за переборками во сне закричала Светлана. Женя обмерла. Однако ступор длился лишь какой-то миг. Женя вздрогнула и ринулась прочь из кабины.

— Скорость объекта один и семь десятых километра в час. Предположительно животное или человек.

— Какой человек, Малыш?! — воскликнул сбитый с толку Аверин. — Там же радиация и космический холод!

— Есть открытый радиоканал…

Аверин сорвался с места. Скакнул к выходу из кабины, но в этот момент корабль тряхнуло. Да так, словно тот на всём ходу врезался в монолитную стену. Аверин полетел рыбкой, силясь защитить голову руками. На его пути возникло что-то неимоверно твёрдое. Перед взором разразилась оранжевая вспышка. Болид набух, точно переспелый фрукт, заполнил собой всё окружающее пространство и унёсся прочь, оставив после себя инверсионный след.

След медленно рассеивался в абсолютной темноте, а Аверин всё падал и падал… с Моста в Молочную Реку забвения.

Светлана открыла глаза.

Вокруг, насколько хватало взора, раскинулась бескрайняя снежная равнина. На горизонте она поглощалась чернотой беззвёздного неба. Было нестерпимо холодно; Светлана не чувствовала ног. Однако ощущала чьё-то ненавязчивое присутствие. На границе света и тьмы, за гранью, кто-то стоял.

Светлана резко обернулась. Ничего. Лишь скрип снега под ногами. Снежинки испускали голубоватое свечение, словно мёртвые светлячки. Они прилетели на свет. Но тот предал, превратившись в вечную ночь.

Светлана наклонилась и провела ногтём по бесчувственной стопе. На коже осталась белая полоса, а боль так и не пришла. Девочка закусила нижнюю губу, обхватила руками худенькие плечи. На ней был лишь лётный комбинезон; ботинки естественно остались под кроватью. Это был явный просчёт, но что-то менять было уже поздно. Час истины пробил, и вот она здесь.

— Где я? — прошептала Светлана, переступая с ноги на ногу. — Чего тебе от меня нужно?

Прозвучал детский смешок. По снегу заскрипели озорные шажки.

Светлана принялась вертеть головой.

— Почему ты прячешься? — спросила она, не зная, в какую сторону податься. — Ну же, ответь!

Шаги замерли за спиной. Прозвучал ехидный смешок.

Светлана откинула со лба заиндевевшие волосы.

— Трусишка! — крикнула она в пустоту. — Тоже мне, мальчишка…

На границе света и тьмы возникла детская фигурка. Немного кособокая, в лёгкой курточке, с руками в карманах закатанных до колен брюк, и улыбкой на лице.

Светлана нахмурилась.

Мальчишка прокатился с носка на пятку и заявил деловым тоном:

— А ты чего не пускаешь? Играть не хочешь?

— В смысле? — не поняла Светлана.

— В прямом! — Мальчишка склонил голову набок, прищурился. — Я хотел, как обычно, а тут — не пройти. Вместо грани, какой-то мыльный пузырь… Зачем ты его сделала?

— Я не делала, — Светлана пожала плечами.

Мальчишка выпрямился.

— Значит, кто-то из твоих взрослых друзей сделал. И как только ты с ними дружишь?..

— Хочу, вот и дружу! — отрезала Светлана.

— Но ведь они же постоянно врут! Не открывают тебе всей правды.

Светлана вспыхнула, не смотря на холод.

— Не правда! Если они мне чего-то и не говорят, значит так нужно!

— Им просто так проще — ты это хотела сказать?

Светлана злобно стиснула зубы.

Мальчишка медленно придвинулся на шаг.

— Ну и «барьер». Мне такого в жизни не выстроить, — он ощупал пространство перед собой. — Не протыкается. Только растягивается. И впрямь пузырь! А пахнет-то… Фу, гадость!

— Чем?

— Мушиными потрохами. Вот! — Блеснул синий язычок.

— Зачем ты снова пришёл? — спросила Светлана, заламывая кисти рук. — Я ведь просила тебя не приходить!

Мальчишка сделался неимоверно серьёзным.

— Почему ты не рассказываешь им о тех местах, где бываешь? Неужели непонятно, что вам нельзя тут находиться? Нужно улетать, иначе быть беде! — Мальчишка сокрушенно вздохнул. — Я ведь показывал тебе истину в обход правды. То, что ждёт за гранью. Чего ещё нужно?

Светлана быстро-быстро замотала головой.

— Нет-нет! Я не верю, что там именно так! Этого не может быть! Мои родители не могли оказаться в таком ужасном месте, ведь они же хорошие! Я должна сама убедиться. Мы не уйдём, пока я этого не сделаю!

Мальчишка продвинулся ещё на шаг.

— Эх, хорошо, что сегодня так много энергии. Иначе бы не удалось пробиться, — он навалился всем телом на что-то невидимое — так пытаются оттолкнуть неподдающуюся дверь, — поднатужился и полетел носом в рыхлый снег.

Светлана испуганно попятилась.

А мальчишка ловко сгруппировался — точно кот, — перекатился на спину и сел на голый лед, отплёвывая набившийся в рот снег.

Светлана невольно прыснула.

— Чего?.. — недовольно прогудел мальчишка, будто допотопный холодильник при отключении.

— Да ничего! Ты сейчас, как злобный тролль, что получил оплеух!

— Сама ты — тролль, — мальчишка поднялся на ноги и принялся неряшливо отряхивать полинялую курточку от налипшего на синтепон снега. — Лучше бы о реальности подумала. Точнее о том моменте, когда треснет грань.

Светлана вмиг погрустнела.

— А вдруг ты ошибаешься? — с надеждой в голосе спросила она. — Вдруг всё наоборот? Так, как нас учили!

Мальчишка небрежно сплюнул.

— Учили, учили, а так и не научили. Пойми, учили с той лишь целью, чтобы запутать следы. На деле же… Не знаю, как и сказать, чтобы никого не обидеть.

— Скажи как есть!

Мальчишка почесал заросший затылок.

— Я тебе учёный, что ли, или великий мыслитель? Я могу только своими словами.

— Своими ты снова меня до мурашек доведёшь! — Светлана нерешительно потупила взор. — Меня и без того страшит свет. Может это, потому что я его никогда не видела, а вовсе не от наших с тобой прогулок?

— В конце Пути его видят все, — мальчишка огляделся по сторонам.

— Что? — спросила Светлана, прислушиваясь.

Мальчишка махнул рукой.

— Ничего. Послышалось.

Светлана доверчиво кивнула.

— А что если не ходить на него?

— На свет?

— Да.

Мальчишка задумался. Потом кисло улыбнулся. Почесал правый локоток.

— А смысл?

— Тогда кошмар не настанет, — осторожно предположила Светлана, — а настанет что-нибудь ещё…

Мальчишка отрицательно мотнул головой.

— Подумай сама: почему на свете так много трусливых людей? Их повадки схожи, словно они вывелись в одном гнезде, а потом разлетелись по свету, забыв дорогу обратно.

— К чему это?

— На свет не идёт только трус, — монотонно произнёс мальчишка. — По той простой причине, что боится попасть в ад. Он идёт в другую сторону… и всё повторяется. В его реальности.

— Как это?

— Очень просто. Мир для него начинается заново. В кольце всегда так. Повернул назад — и оказался в исходной точке, вот.

— Но ведь если идти вперёд — по кругу — тоже, рано или поздно, окажешься там, откуда начал Путь.

— Нет. Тут всё иначе, — мальчишка пошёл к Светлане уверенной походкой.

Только сейчас девочка сообразила, что её собеседник неимоверно далеко — на самом горизонте, так что еле различим! Однако всего мгновение, и мальчишка стоит буквально в метре… Хлопает длинными ресницами, дышит паром и трёт друг о дружку замёрзшие ладони.

— Как это?.. — не поняла Светлана.

Мальчишка пожал плечами.

— Просто мы на Пути. А на нём дано право выбора. Можно свернуть с прямой, прогуляться по кольцу, или и вовсе скатиться по спирали — смотря что тебе по душе. Впереди — Мост. Именно он позволяет сойти с кольца и начать что-то значимое. Там рельсы со стрелками, и ходят поезда. Неужели не помнишь?

Светлана отрицательно качнула головой.

— Но зачем Им всё это? Ведь Они же — твари!

Мальчишка попятился.

— Зачем ты так? Они просто выбрали свой Путь. Бежать, чтобы выжить. Любой ценой!

— Но какой ценой?

Мальчишка закусил губу.

— Той, что приняли свыше.

— Так Путь простирается и дальше? — Светлана округлила глаза.

Мальчишка моргнул.

— Да. Там живут те, Кто Смеются. Они — великие придумщики. Скорее всего, это именно Они придумали тех, Кто Наблюдают и Тьму.

— Но зачем?

Мальчишка усмехнулся.

— Чтобы посмеяться.

Поверхность под ногами дрогнула.

Ребята принялись синхронно озираться.

Мальчишка присел.

— Это Он!

— Кто?

— Запертый Внутри!

— Кто Он?

— Один из тех, Кто Наблюдают. Иногда Он заходит в меня…

Снежный ковер вновь содрогнулся, да так, что дети полетели на лёд. Снег сдуло чудовищным порывом ветра. Светлана приподняла голову и поняла, что вьюга уволакивает её за собой. Тащит в неизвестность.

— Почему его заперли?! — прокричала Светлана во весь голос, силясь хоть за что-нибудь уцепиться. — Как Он это делает?!

Мальчишка склонился чуть поодаль. Приподнял руки и показал пальцами на уши: мол, не слышу.

Светлана не успела и рта раскрыть, как мальчишки и след простыл — его попросту сдуло, как какой-нибудь опавший лист.

Светлана приподняла голову.

— Эй!.. Ты где?

Ответа не последовало. Тогда Светлана собралась с силами и поползла в том направлении, где, как ей казалось, исчез мальчишка. Стремительный ветер подгонял. От злобных пинков Светлана пару раз перекувырнулась через голову. После очередного кувырка, девочка поняла, что уже мало чего соображает. Она сжалась в трепещущий комочек и уткнулась лбом в лёд. Немного полегчало, однако так некстати оттаяли ноги… Икры свело. Светлана взвыла от нестерпимой боли. Крик тут же унесло прочь. В глаза набился рыхлый снег. Что-то потянуло за волосы…

Светлана кое-как совладала с болью, приподняла тяжёлую голову, стёрла с лица приставучую позёмку.

Мальчишка брёл ей на встречу, выставив перед собой руку, словно щит. Каждый новый шаг давался ему с неимоверным трудом, но он шёл, невзирая ни на что. Потом остановился, упал на колени и что-то прокричал.

Светлана мотнула головой. Попыталась вдохнуть, но грудную клетку свело, так что она просто закашлялась.

— Могу!.. — кричал сквозь свист ветра мальчишка, разгребая перед собой снег. — Могу!..

— Что можешь?! — прокричала в ответ девочка, силясь удержаться на месте; она понимала, что достаточно одного неверного движения и всё: унесёт неведомо куда, откуда уже не вернуться!

«Хотя мальчишка вернулся…»

Мальчишка окончательно осел. Мотнул головой. Тоже попытался вдохнуть, но лишь поперхнулся от бьющего в лицо ветра.

— Не могу… — прошептал он ревущей вьюге.

Сквозь вой ветра послышался раздосадованный хрип.

Мальчишка вскинул голову.

Светлана отчётливо разглядела, как у него потемнели глаза. Девочка резко обернулась. За спиной навис алый диск. Он медленно продвигался в сторону детей и пульсировал. Светлана повернулась к мальчишке. Прокричала:

— Что это?!

Мальчишка вздрогнул. Ветер поутих, и он крикнул в ответ:

— Это — Он! Он пришёл за тобой! Точнее к тебе!

— Но я не хочу! — Светлана загнанно оглянулась.

Диск был совсем рядом.

— Я Его отвлеку! А ты… Ты беги! Вы все — бегите! — Мальчишка выпрямился во весь рост и тут же исчез за пеленой вихря.

Светлана вскинула руки.

— Нет! — Она буквально оглохла от звука собственного голоса, потому что с мрачных небес спуталась абсолютная тишина.

Шквал унёсся за грань, оставив после себя идеальный штиль и горы мёртвых светлячков.

Светлана вскочила на ноги. Побежала, давя насекомых босыми пятками. Она не знала, где именно расположен выход. Выход из завладевшего сознанием кошмара. Да было всё равно! Лишь бы подальше от Звезды! Подальше от холода и тьмы! Подальше от истины! Да, сегодня в ней не оказалось безголовых тварей, но от этого — не многим легче!

Девочка то и дело оглядывалась на красный диск, размеренно плывущий следом, а оттого, раз за разом спотыкалась и падала. Комбинезон порвался, беспощадный лёд сбил стопы в кровь, на ладонях не осталось живого места. Но Светлана всё поднималась и бежала, не обращая внимания ни на боль, ни на противный запах, ни на полнейший упадок сил. Сердце колотилось как там-там, а о том, что творилось в голове, не стоит даже говорить.

Под ногой возникла предательская кочка, и Светлана вновь упала. Сильно приложилась подбородком о лёд, да так и осталась лежать, не в силах подняться. Воздуха не хватало, картинка перед глазами двоилась, а всё тело казалось провёрнутым через гигантскую мясорубку.

«Меня догнали!.. А я так ничего и не рассказала. О том, что видела. Это плохо. Очень плохо! Потому что рано или поздно догонят и их. Всех догонят. Потому что бежать некуда! Везде кочки и ухабы. А это — смерть для «слепцов». А «проснувшиеся» — молчат! Потому что боятся оказаться запертыми внутри».

Светлана приподнялась на локтях. Кивком головы откинула прочь непослушные волосы. Обернулась. Ничего. Тогда она медленно подняла голову вверх…

Звезда была точно в зените.

Светлана почувствовала дурноту. Слюна загустела, в ушах завелась противная тоника. Веки сделались неимоверно тяжёлыми, с подбородка закапало, в висках что-то набухло.

Светлана плашмя рухнула на лёд. Забилась в конвульсиях, отхаркивая кровь. В сознании возникла фраза:

«Nulla output».

Светлана замотала головой, силясь остаться в сознании.

— Нет! — хрипела она, истекая кровью. — Нет! Я не понимаю!

Виски сдавило пуще прежнего. Перед взором заплясали оранжевые кляксы. Конечности потеряли чувствительность. Девочка поняла, что отключается.

— Ты… убиваешь меня… — шептала она, поднимаясь над ледяной поверхностью.

В голове щёлкнуло, да так сильно, что картинка перед глазами стала двоиться. Светлана наблюдала уже две Звезды… два горизонта. Девочка с трудом подняла отёкшие руки. Дотронулась до затылка. Поморщилась — тот был разбит в кровь.

— Упала…

Сознание вновь обожгла яркая вспышка.

«Нет выхода».

Светлана зажмурилась.

«Ты поможешь мне».

— Что тебе от меня нужно?

«Я должен “плыть”».

Светлана безвольно качнула головой.

— Я не могу… Я не умею.

«Умеешь. Все «искры» умеют».

— Зачем мы вам?

«Я должен уйти».

— Почему?

«Плохо. Очень плохо».

— Что плохо? О чём ты?!

«Иди на дно, за другом. Он укажет Путь».

— За каким другом?

Светлана почувствовала облегчение. На виски больше ничто не давило. Сделалось легче дышать.

— За каким другом?! — прокричала Светлана, опираясь на локоть. — Ну же, ответь!

Звезда медленно плыла прочь.

Промелькнуло далёкое эхо:

«За тем, что предал».

— Так кто ты сам? — спросила в бреду Светлана, чувствуя нестерпимую дрожь во всём теле.

«Ego — dues».

С неба спустилась тьма.

— Ну же, девочка, проснись! Слышишь меня?! Светлана, очнись!

Светлана поняла, что всё же нашла выход.

— Что ты видела? — спросила Женя, обнимая ледяную девочку за плечи. — Это снова он? Мальчишка?!

Светлана с трудом покачала головой.

— Он называет себя «эго дуес». Что это значит?

Женя чуть было не вскрикнула.

— Что это значит? — повторила Светлана.

Женя прохрипела:

— Это значит: я — бог.

Каюту тряхнуло.

— Он хочет, чтобы я пришла к нему, — сказала Светлана. — Без вас. Потому что все вы — мертвы.

— Сильно болит? — спросила Женя, фиксируя повязку.

Аверин поморщился.

— Ерунда, до свадьбы заживёт.

— До неё ещё дожить нужно, — Женя оценила проделанную работу и села в кресло второго пилота довольной.

В кабине царил полумрак. Внутреннее освещение не работало — какое-то замыкание. Лишь от панели управления исходил нервирующий красный свет аварийных ламп. Он словно насмехался. Говорил: вот он, конечный пункт вашего назначения. Добро пожаловать в вечность!

Аверин ощупал повязку на голове. Снова поморщился. Благодарно глянул на задумчивую Женю.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Как думаешь, Александр Сергеевич справится?

Аверин отвернулся.

— Вне сомнений. Он своё дело знает.

— В отличие от меня, — Женя обняла плечи руками.

— Причём тут ты?

Женя вздохнула. Глянула на поверхность Европы, испещрённую сетью кровавых морщин.

— Это ведь всё из-за меня.

— Не говори ерунды, — Аверин бесцельно включил и выключил передатчик. — Волновать должно другое.

— Радио? — усмехнулась Женя, переводя взгляд на мерцающие лампочки. — Мне кажется, дело вовсе не в нём.

— Без него, мы как младенцы в люльке.

— А с ним сойдём за повзрослевшего подростка, которым движут сомнения.

Аверин уставился в упор.

— Знаешь, самоистязание ничем не лучше откровенной паники. Ты не виновата, что это случилось со Светланой. С тобой или без тебя, но Это всё равно бы пришло.

— Я не должна была оставлять её одну, — Женя сокрушённо качнула головой. — Возможно, тогда Оно бы не пришло.

— Оно уже приходило при тебе. Разве ты забыла?

— Да. Но… — Женя не нашлась, что сказать. — Господи, я совсем запуталась!

— Только не нужно вот этого!

— Чего?

— Обращаться к господу. Если эта тварь действительно причастна к происхождению нашего вида… то ты взываешь невесть к чему.

Женя умолкла. Вновь уставилась на поверхность спутника за иллюминатором. Не утерпела и всё же спросила:

— Как думаешь, где находится это место?

— Какое? — Аверин откинулся в кресле.

— То самое, где ты побывал в детстве. Куда «плавает» Светлана в своих снах…

Аверин долго молчал. Потом задумчиво сказал:

— Мне кажется, Оно на дне.

— На дне? — Женя округлила глаза. — Но почему?

Аверин пожал плечами.

— Молохи. Стражники глубин. Они что-то охраняют там, под водой. А что охранять, как не истину?

— И ты в это веришь?

— А во что ещё верить? — Аверин тяжело выдохнул. — Что бог всего лишь в каких-то сотнях миль от нас?.. Вот уж во что не верится превыше всего.

— Может быть, мы слишком далеко зашли?

Аверин качнул головой.

— Вряд ли. Скорее всего, далеко зашли те, другие, кто остались на Земле.

— А причём тут они?

— Знаешь, не мы устанавливали законы и не нам их преодолевать, а тем более, рушить. Когда живёшь на съёмной квартире, необходимо выполнять требования арендодателя. Если ты вдруг проштрафишься, тебя сию же минуту предупредят. Набедокуришь снова, накажут материально. А не поймёшь и в этом случае — погонят прочь.

Женя усмехнулась.

— Хочешь сказать, что все мы, никто иные, как съёмщики одной большой коммуналки?

Аверин вздохнул.

— Ничего я не хочу сказать. Просто указываю на очевидное. Вот мы размножаемся, но никто не знает, как это происходит, хотя все умеют.

Женя невольно улыбнулась.

— Это уж точно… Но ведь современная медицина может вырастить человека в колбе.

— То-то и оно, — кивнул Аверин. — Вырастить может, но не может объяснить. Причём многого.

— Например?

Аверин принялся загибать пальцы.

— Как появился на свет первый простейший организм. Редуцируемая и нередуцируемая наследственность. Да, можно впихнуть в рамки науки происхождение человека от обезьяны, выкинув пару недостающих звеньев. Но с одноклеточным — всё намного сложнее.

— Объясни.

— Учёные до сих не могут понять механизм действия их жгутиков. «Пропеллер» настолько сложно устроен — в плане действия аминокислот, — что язык не повернётся назвать организм простейшим! Но до него ничего и никого не было. Он — первый! Тогда, получается, что его кто-то или что-то создал. Иначе — никак. Ему просто не из чего было эволюционировать. Но в этом случае, выходит, что до появления той же кишечной палочки уже кто-то был. Причём сверхразвитый. Парадокс.

Женя задумалась.

— Почему пептидные связи образуют лишь некоторые аминокислоты? Как закручивается спираль ДНК, и почему она имеет определённый набор хромосом? Добавь лишнюю — получится даун. Но почему именно так?! Может, это только в случае с человеком, потому что действует некий, неизвестный нам закон, созданный с той лишь целью, чтобы не позволить перейти на новый уровень?

— Но ведь… — Женя осеклась.

Аверин терпеливо ждал.

— Но ведь тогда получается, что мы тоже откуда-то пришли.

— Пришли вовсе не мы. Точнее не плоть. Тела просто создали. Научили их создавать новые тела. Обустраиваться бытом. Растить поколения. Наделили верой. Но конечная цель была явно иной.

— И какой же? — с трепетом спросила Женя.

Аверин оттянул нижнюю губу. Со шлепком вернул её на место. Серьёзно посмотрел на Женю.

— Всё дело — в человеческой душе. Вот о чём мы совершенно ничего не знаем. Откуда она приходит. Почему совершает те или иные поступки. Куда уходит, после того, как тело теряет жизненные силы.

— В рай или ад, — предположила Женя.

— Неверный ответ, — сухо ответил Аверин.

— Тогда где же верный?

Аверин помассировал виски.

— Знаешь, согласно земной физике — одной из точнейших наук, — всякая передача энергии от одного тела к другому, сопровождается тепловым нагревом.

Женя кивнула.

— Так вот, большинство мыслителей нашего времени, считают душу — или ауру — энергетическим сгустком, что царит вокруг тела. После смерти последнего, душа, согласно теистическим суждениям, возносится на небеса или спускается в ад.

— И?.. — Женя буквально ногти грызла от нетерпения.

— Тут-то и сокрыто самое интересное, — Аверин сверкнул глазами. — Тело покойника коченеет, а физика говорит, что оно должно нагреться, потому что происходит передача энергии. Так куда же уходит душа? И уходит ли? Может быть, её просто отделяют?

Женя почувствовала в горле ком страха. Она чуть было не прослезилась, но всё же сдержала чувства в узде.

— Откуда всё это? — прохрипела она.

— Из накопленных человечеством знаний, — монотонно ответил Аверин. — Мы заигрались в песочнице, а Солнце уже клониться к закату. Скоро наступит ночь, и придут хищники. Вот тогда-то нам и станет по-настоящему страшно, потому что позвать на помощь окажется некого. Мамы и папы — далеко. Мы бросили их где-то там, на полпути, уверовав в собственную неприкаянность. Или наоборот.

Они долго молчали. Потом Женя спросила:

— Думаешь, его специально оставили тут одного?

— Кого?

— Ну этого, что пристаёт к Светлане.

Аверин улыбнулся.

— Да ты никак уже одушевила Это…

Женя смутилась.

— Просто так проще. Меня напрягает понятие «это».

— Ясно. Я не знаю, кто Он и почему остался здесь один. Возможно, это известно Светлане… Но она предпочитает молчать.

— А чего ты хотел? Вспомни себя в её возрасте.

Аверин кивнул.

— Да, с этим не так-то легко свыкнуться.

— Но ведь можно?

— Можно. Если вовремя обратиться к компетентному специалисту. Хм… Их было много во все времена. А от того, «искры» затухали целыми скоплениями.

Женя понимающе кивнула.

— Как долго тебя наблюдали?

Аверин скривил подбородок.

— С полгода. Потом диагностировали какую-то рассеянность и прописали метилфинидад.

— СДВГ, — прошептала Женя.

— Что?

— Синдром дефицита внимания и гиперактивности. В советское время его ставили многим одарённым детям.

— Да уж…

— Видимо «искр» было слишком много. Их нужно было, во что бы то ни стало, погасить, — Женя собралась с духом. — Расскажи про катастрофу.

— Про какую катастрофу? — Аверин изобразил на лице недоумение.

— Про ту самую, — Женя отвела взгляд.

Аверин мрачно улыбнулся.

— А чего тут рассказывать… Во время авиашоу я катапультировался из самолёта, потерявшего управление. Тот упал на толпу зрителей. Погибли люди. Погибли дети.

Женя закусила фалангу указательного пальца.

— Прости.

— За что?

— Я не имела права спрашивать.

Аверин усмехнулся.

— Человеку свойственно стремление к знаниям, к обретению информации. Так устроено наше сознание. Никуда от этого не деться. Я не помню, как катапультировался. Хоть убей! Но я на все сто уверен, что никогда и ни за что в жизни не потянул бы за этот чёртов рычаг! Никогда и ни за что. Это было что-то ещё…

В кабину протиснулся серьёзный Александр Сергеевич. Он деликатно откашлялся и поставил на панель перед Авериным старенький радиоприемник «Рекорд».

— Взял с собой на память. Помнится, ещё на службе слушали по нему «Голос Америки» после отбоя, — Александр Сергеевич сентиментально улыбнулся, припоминая былое. — Славные были времена…

— Куда уж там, — улыбнулся в ответ Аверин. — Работает?

— Сейчас и проверим, — Александр Сергеевич засуетился, перебирая в руках провода со штекерами. — Женечка, позволишь?

— Да-да, конечно, садитесь! — Женя ретировалась на место штурмана.

Александр Сергеевич плюхнулся в кресло второго пилота, достал из кармана крестовую отвёртку и принялся отвинчивать шурупы панели.

— Малыш, мне потребуется твоя помощь. Сможешь «прозвонить» шлейф?

— Конечно. Наберите «ай-пи» шлюза.

— Чего-чего набрать? — встревожился Александр Сергеевич, недобро косясь на подмигивающие светодиоды.

— Малыш, у тебя есть доступ к аналоговым разъёмам? — пришёл на выручку Аверин.

Александр Сергеевич благодарно кивнул.

— Аналоговые разъёмы. Проверяю… Нет. «Прозвонка» невозможна.

— Ладно, разберёмся сами, — дал заключение Аверин, отбрасывая прочь крышку пульта. — По-моему, вот этот.

— Да-да, оно самое, — обрадовался Александр Сергеевич. — Минуточку… К сожалению, удалось наладить только УКВ. Коротковолновый диапазон — недоступен.

— Что это значит? — встревожено спросила Женя.

— Связи с Землёй не будет.

— Но спускаемый модуль нас услышит, как и мы его, — Александр Сергеевич вылез из-под пульта красный, точно переваренный рак. — Пробуй, Ярослав.

Аверин щёлкнул переключателем.

Женя вскрикнула от неожиданности.

Кабина наполнилась прежней мракобесией открытого космоса.

— Чёрт! А нельзя убавить громкость? — проскулила Женя.

— Лучше ничего не трогать, — заметил Аверин. — Работает и ладно, — он размял пальцы и нажал кнопку передачи.

Всё стихло.

— Спускаемый модуль. Говорит «сто десятый». Как слышите меня? Приём…

Вновь визг и дикие пляски.

Женя зажала уши ладонями.

Аверин нахмурился. Повторил:

— Спускаемый модуль… Говорит «сто десятый». Как слышите меня? Приём…

— Лишь бы у них всё работало, — сказал вполголоса Александр Сергеевич, чуть заметно нервничая.

— Спускаемый модуль… На связи «сто десятый». Как слышите меня? Приём… — Аверин глянул на приборы. — Если слышите, но не можете ответить, подайте хоть какой-нибудь сигнал. Наш курс — двести семьдесят и три. Скорость — шестьдесят километров в секунду. Пройдём над вами через сорок девять минут пятнадцать секунд. Время тринадцать часов двадцать две минуты шестнадцать секунд.

Александр Сергеевич запустил на наручных часах секундомер. Сказал самому себе:

— Лишь бы услышали. Лишь бы…

Внезапно помехи исчезли, и в идеальной тишине кабины прозвучал сбивчивый голос Титова:

— «Сто десятый»… Я спускаемый модуль. Я нашёл их гнездо! Оно под водой. Район Коннемарского хаоса. Глубина — девяносто тысяч!

— Какое ещё гнездо? — не понял Аверин.

— Почему он сказал: я нашёл? — прошептала испуганная Женя.

Александр Сергеевич скользнул к передатчику.

— Почему вы сказали: я нашёл?

С минуту все сидели в тишине. Потом всё же пришёл ответ:

— Рыжов ушёл к Ним. Они позвали его…

ПОВЕРХНОСТЬ.

Последний толчок оказался самым мощным. Со стен спускаемого модуля полетели даже закреплённые вещи: стационарные блоки, огнетушители, элементы обшивки. Титов клацнул зубами, да так, что на языке сразу же обозначился привкус эмали. Свет погас, а над сигнальным табло взвился рой красных светлячков.

«Нет, не может быть! — пронеслось в голове. — Только не сейчас, когда осталось совершить всего один крохотный шажок!»

Из люка в полу командного отсека показалась голова Рыжова. В глазах — безумие, бритая голова — рассечена чуть выше лба, с подбородка тонкой струйкой стекает что-то густое и тёмное.

Титов отстегнул ремни безопасности, привстал с кресла.

Вновь тряхнуло. Однако эта, последняя, «луна» оказалась несравнимой с теми, что они уже пережили. А пережили — кромешный ад. Казалось, внутренности Европы сотрясает сухой кашель. Кашель рвущейся наружу проказы. Ещё чуть-чуть и та бы прорвалась, но организм выдержал. Надолго ли…

Титов ухватился стёсанными в кровь пальцами за крышку пульта. Попытался собраться с мыслями.

— Ты в норме? — спросил он у озирающегося по сторонам Рыжова. — Посмотри на меня!

Взгляд Рыжова принялся неуклюже перебираться с места на место, от люка к стене, от пульта к креслу. Потом замер у ног Титова и, с неимоверным трудом, вскарабкался вверх по телу до уровня груди.

— У нас вертикаль сбита, — прохрипел Рыжов, опираясь руками о края люка.

— Да чёрт с ней! — крикнул Титов. — Ты меня понимаешь?! Как сам?

Рыжов тряхнул головой, словно в попытке избавиться от ненужных вопросов командира, но на вопрос так и не ответил.

— Взлететь не сможем.

Титов отмахнулся.

— Не до взлётов сейчас! — Он помог Рыжову подняться в отсек. — Ты точно в норме?

Рыжов непутёво кивнул.

— У тебя сотрясение, — заключил Титов, заглядывая в зрачки Рыжова.

— И что дальше? Пропишешь постельный режим? Бред. Выбираться надо.

Титов отрицательно мотнул головой.

— Нет. Пока нельзя. Нужно дождаться сигнала с «Валькирии».

Рыжов безумно улыбнулся. Кое-как добрался до кресла, опираясь на плечо Титова.

— А ты вообще уверен, что с дроном ничего не случилось? Толчки могли повредить канал, а с ним и оптоволокно. Даже если бот продолжает функционировать, он заперт подо льдом до скончания времён.

Титов напряжённо сопел.

— Нет. Сперва нужно всё проверить. Ошибки должны быть исключены.

— Да что проверять-то?! Ещё повезло, что мы не провалились целиком, — Рыжов мрачно улыбнулся.

— Что с радио?

— А хрен его знает… Все «автоматы» оплавились. Ещё эта радиация…

Титов потёр подбородок.

— Сможешь активировать дециметровый передатчик?

— Он снаружи.

— Я сам смогу?

Рыжов задумался.

— Нет.

— Тогда нужно чинить внутреннее оборудование, — Титов с досады грохнул кулаком по пульту; пара сигнальных ламп погасла.

Рыжов вытянул шею. Усмехнулся.

— Маневровые двигатели… На кой чёрт они, когда мы даже взлететь не можем!

— Так что с внутренним оборудованием? — спросил Титов.

— Ничего. Нужно возвращаться на челнок. Своими силами не обойдёмся, — Рыжов посмотрел на дрожащие руки. — Я, конечно, могу попытаться развернуть антенну вручную…

Титов без оптимизма глянул на пилота.

— В таком состоянии?

— А что ты предлагаешь?.. — Ответа не последовало. — Потом займёмся опорами. Скорее всего, под одной из них треснул лёд. Так или иначе, взлетать с подобным креном себе же дороже. Может так развернуть, что мало не покажется!

— Я в курсе, — Титов кивнул. — Жду в шлюзе. Но учти: снаружи у тебя будет очень мало времени. При последних замерах фона, там было далеко за штуку…

Наружный люк шлюза подался лишь с третьей попытки. С мрачного неба глянули яркие звёзды. Заклубились, улетучиваясь, остатки водорода. Рыжов посмотрел на плывущие в пустоте руки. Шагнул в бездну. К идеальной тишине прибавился идеальный мрак — тень от спускаемого модуля. Рыжов щёлкнул переключателем на груди скафандра. Вспыхнул фонарь, закреплённый на шлеме. Поток фотонов пронизал пространство, выхватив из тьмы российский триколлор. Рыжов усмехнулся. Под подошвами что-то дрогнуло.

«Поверхность…»

Она состояла из разломанных глыб льда. Те раскидало в разные стороны, будто из неизведанных глубин поднялось свирепое реликтовое существо. Разбило массивный панцирь, раскурочило лёд, погнуло металл, после чего унеслось прочь, навстречу новым мирам, сея за собой хаос. Под некоторыми глыбами угадывались пустоты. Они походили на норы, внутри которых даже сейчас могло что-то таиться…

Рыжов мотнул головой. Поморщился. Принятые таблетки противостояли ноющей боли так себе. А вот рассудок заметно потускнел — наводнился всякой мракобесией.

Лёд под ногами крошился в мелкую пыль. Та расслаивалась буквально на глазах, превращалась в молочный туман и поднималась над головой сферическими облачками — как пушинки от гигантского одуванчика.

— Электролиз, — растянуто проговорил Рыжов, обращаясь к самому себе. — Интересно, что там с фоном? — Он глянул на экранчик закреплённого на рукаве дозиметра. Прибор зашкалило — пятьсот рентген. — Тебя-то за ногу! — выругался Рыжов, замедленно переступая на месте.

Ничего вроде бы не изменилось, но в груди поселился страх.

Рыжов старался заставить непослушные конечности двигаться быстрее. В висках надсадно бухало. Явно ощущался недостаток кислорода. Рыжов расправил плечи. Закрыл глаза и выдохнул что есть мочи. Пульс сбился. В голове слегка прояснилось. Рыжов медленно вдохнул смесь воздуха.

— Спокойно… Единственное, что может тебя тут убить — помимо радиации, — это ты сам. Спокойнее.

Самовнушение подействовало буквально сразу же, и Рыжов продолжил поиски в темноте. Однако те не привели ни к чему хорошему. Одна из опор модуля провалилась в трещину. Сбоку на неё надавил слой слежавшегося льда — этакий айсберг в миниатюре. Стальная конструкция не выдержала приложенного напряжения и деформировалась.

— Вот теперь есть от чего впасть в отчаяние, — Рыжов просто стоял на одном месте, светил на неисправимую в условиях открытого космоса поломку и размышлял.

«Даже если удастся извлечь опору из трещины, как править? Тут не поможет ни молоток, ни кувалда, ни происки небесных сил — гравитация не на нашей стороне. Можно молиться вечно, всё равно без толку. А взлетать наобум… Хм… Ещё не факт, что удастся так просто освободиться, а, в этом случае, элементарно грохнет о поверхность. Тогда уж точно поминай, как звали! Да даже если взлетим, не тот угол, плюс корректировка курса, расход топлива на то, чтобы догнать орбитальный аппарат! Или сразу к «Бурану»? Нет. Всё равно не хватит топлива. Замкнутый круг какой-то получается… Кольцо».

В голове с новой силой заворочался страх.

Рыжов не обратил на него внимания. Но шорох сделался громче, навязчивее и, спустя пару секунд, заговорил голосом Титова:

— Рыжов, как ты там? Долго собираешься ёрзать впотьмах? Пора дело делать!

Рыжов качнул головой.

— Дело — труба. Одну из опор зажало глыбой льда. Ещё погнуло основательно.

Какое-то время Титов ничего не говорил. Потом сухо сказал:

— Двигай к передатчику. У тебя очень мало времени.

— Понял. А по этому каналу не удастся связаться с шатллом?

— Если только кто-нибудь из них догадается залезть в скафандр. Или включит радиоприёмник.

— Значит, была, не была, — Рыжов в последний раз глянул на покорёженный металл.

В голове возникла отчаянная мысль — тоже последняя:

«Может, удастся открутить?.. Нет, не удастся. Завалимся, а тогда точно всё».

Он принялся осторожно продвигаться вдоль корпуса спускаемого модуля. Нагромождение ледяных глыб впечатляло. Казалось неясным, как аппарату удалось уцелеть во всём этом хаотичном скоплении. Повезло? Куда уж там! Огромные блоки с ровными краями возвышались словно колоссы. Острые пики, так похожие на торчащие из подушечки иглы для шитья, метили в бесконечность неба. Бездонные провалы, с крошащимися краями пугали своей чернотой. Вьющиеся среди глыб трещины, были сродни ленточным червям. Вздутости и неровности, как злокачественные опухоли.

Рыжов отвернулся от угрюмого ландшафта.

Внешние модули криобота оказались не тронутыми, как и трубы направляющих штанг. Рыжов проверил оптоволокно — то вилось среди глыб, на первый взгляд, неповреждённым, — сверился с показаниями датчиков и вызвал Титова.

Тот откликнулся буквально сразу же:

— Как там? Норма?

— Да. Аппаратура исправна. Оптоволокно — тоже. Дрон запрашивает «ай-пи» шлюза — видимо, сбились настройки или произошла перезагрузка системы. Похоже, для нас есть информация.

— Надо было взять с собой хоть какой-нибудь съёмный носитель!

— Толку-то. При таком фоне ничто не уцелеет. Тут понадобится свинцовая флешка.

Титов ответил спустя короткую паузу:

— Хорошо, сейчас всё настрою вручную.

Рыжов кивнул.

— Попробую добраться до резервной антенны. Думаю, в условиях пониженной гравитации это окажется не слишком сложно.

— Главное, смотри под ноги.

— Стараюсь, — Рыжов вновь принялся карабкаться по льду.

Ему повезло. Если можно так сказать. Модуль дал крен в сторону торчащей из поверхности спутника ледяной скалы — причём нужным боком. Оставалось лишь вскарабкаться по скользкой поверхности, открыть нишу в корпусе модуля и запустить механизм ручного разворота вспомогательной параболической антенны. При этом положиться на то, что та исправна.

— Похоже, управлюсь раньше срока, — сказал Рыжов, ступая на покатую поверхность.

— Не зарекайся.

Рыжов протянул над головой руки.

— Почти дотянулся…

В этот момент из-за горизонта показался гигантский Юпитер. Рыжов невольно вскинул руку к лицу, словно в попытке защититься от неведомого врага. Поскользнулся на ледяной крошке. Чуть было не полетел вниз головой.

«Наверное, комично бы выглядело… Если бы ещё заорал со страху. Интересно, одного вдоха хватило бы до поверхности?»

На горизонте что-то шевельнулось. Маленькая, еле различимая точка. Подвигалась туда-сюда и снова замерла.

«Присматривается…»

Рыжов зажмурился. Потом заново открыл глаза. Тряхнул головой, силясь избавиться от «мошкары». Глянул вдоль горизонта.

Вновь движение. Только на этот раз чуть в стороне. У торчащей из поверхности глыбы льда.

«Что это? Никак прячется…»

В наушнике раздался встревоженный голос Титова.

— У меня на датчиках движения что-то… Как раз с твоей стороны. Полтора километра на северо-восток. Движется вдоль горизонта. Ближе не подходит.

— Что это может быть?

— Я у тебя хотел спросить. Можешь что-нибудь разглядеть?

Рыжов глубоко вздохнул.

— Ты в норме? — спросил Титов.

— Душно только.

— Каков уровень кислорода?

— Да под завязку. Переутомился просто.

— Так что с горизонтом?

Рыжов присмотрелся.

— Господи!

— Что?

— Это ребёнок! Босиком!.. Он метрах в десяти от меня! Смотри в иллюминатор!

— Рыжов, ты уверен? Мы же на другой планете! Откуда тут взяться ребёнку?! — Голос Титова нервно дрожал.

— Да откуда мне знать?!

— Проверь амуницию. Ты теряешь кислород!

— Да ни черта я не теряю! Лучше оторви свой зад от кресла и посмотри в иллюминатор!

— Уже…

Пауза.

— Ты видишь его?!

— Кого я должен видеть, Рыжов?

— Мальчишку!

— Ты же говорил, что это ребёнок…

— Да какая разница!

Последовала долгая пауза.

— Нет. Я ничего не вижу. Горизонт пуст.

Рыжов, в бессилии, попытался долбануть кулаком по обшивке. Не вышло.

— Тогда что я видел?!

«Поиграем?»

Рыжов замер.

— Что?.. Титов, это ты?

— Ну а кто ещё?

«Я давно здесь один. Мне очень скучно. Давай играть в догонялки? Ты — сала. Догоняй!..»

Мальчишка сорвался с места и помчался прочь, сверкая босыми пятками.

— Погоди… Стой! Слышишь?! Не так быстро!

— С кем ты разговариваешь?

Рыжов откинул прочь крышку аварийного передатчика. Спешно привёл в действие механизм ручного запуска системы. Потом спрыгнул со скалы.

Мальчишка скользил жёлтой льдинкой у самого горизонта.

Рыжов поглубже вдохнул и побежал.

Чем дальше от модуля, тем ровнее становилась поверхность. Ледяные массивы встречались всё реже. Лишь в некоторых местах сохранились хаотические области с торчащими вверх пиками. Провалов так же заметно поубавилось. Впереди царила заснеженная равнина, да чернота неба над головой. И то и другое казалось бескрайним, явившимся с другой стороны рациональности. К реальности возвращала лишь гигантская корона Юпитера. Сейчас она была красно-оранжевой, зловещей, усмехающейся.

Рыжов замедлил шаг.

Бежать было неудобно. Низкая гравитация всё время напоминала о себе. Каждый очередной шаг сопровождался дикими метаниями. Тело подбрасывало вверх, при этом корпус так и норовил завалиться вперёд, так что ноги оказывались вытянутыми вдоль поверхности, словно у застывшего в пространстве ныряльщика с трамплина. Получался вовсе не шаг, а что-то сродни кувырку через голову. При этом было совершенно бессмысленно махать руками, силясь сохранить равновесие. Местная физика была против… как и чужой мир, вращающийся под ногами.

Рыжов в очередной раз приземлился на подогнутые колени. Коснулся перчатками голубого льда. Попытался отдышаться. Не вышло. Сердце громыхало в висках, точно кузнечный молот. Кислорода не хватало, а оттого силы неизбежно таяли.

Рыжов вновь попытался задержать дыхание, чтобы хоть как-то избавить сознание от дурмана, что сковывал буквально по рукам и ногам.

«Слишком часто дышу. Углекислый газ не успевает покинуть маску! Нужно собраться с силами. Иначе конец!»

Датчик уровня дыхательной смеси показывал чуть больше четверти — всё из-за треклятой погони. Необходимо возвращаться, пока не стало слишком поздно!

Рыжов упорно мотнул головой.

«Интересно, что там сейчас творится с Титовым? Он наверняка в шоке. Ещё бы… Вряд ли подобное развитие событий предполагал хоть кто-нибудь из экипажа. Если только эта слепая индиго… Остальные испытывали лишь страх. А я? Что такое творю я сам?..»

Рыжов резко оглянулся.

Спускаемый модуль превратился в еле различимую точку, поблескивающую алюминиевыми боками далеко на горизонте.

— Титов… — Ответом была тишина.

Рыжов глянул на грудь. Переключатель радио застыл в положении выкл.

— Чёрт! — Рыжов не помнил момента, когда сделал это… как и не знал причины содеянного.

«Ну же, догоняй!»

Рыжов резко отвернулся от модуля.

Мальчишка сидел на корточках в каких-то десяти метрах от космонавта и пытался слепить снежок. Его впалые щёки раскраснелись. Нос то и дело шмыгал, пытаясь справиться с соплями — ещё бы, после таких гонок должно литься как из рога изобилия! Засаленные волосы растрепались. Курточка расстёгнута. Штанишки закатаны по колено. Босые пятки пестреют засохшей коростой — видимо от жёсткого наста.

Мальчишка склонил голову набок, озорно улыбнулся, демонстрируя кроличьи зубы. Один был сломан. Чуть-чуть. Откололся. Либо упал, либо что-то грыз.

«Ну ты чего нос повесил? Весело же! Только в этой штуке тебе меня не догнать, — мальчишка с сожалением кивнул на скафандр. — Вот если бы снять…

Рыжов осторожно шагнул вперёд. Не рассчитал сил и в очередной раз приземлился на грудь.

Мальчишка фыркнул.

«Ну, а я чего говорил!»

Рыжов кое-как вернул потерянное равновесие. Присел на корточки, так что оказался на одном уровне со смеющимся мальчишкой.

— Но как?..

«Что как?» — спросил мальчишка, не раскрывая рта.

— Как ты тут выжил?

Мальчишка насупился.

«Зачем тебе знать это? Давай лучше поиграем! Просто давно никого не было. Скучно».

— Откуда ты взялся?

Мальчишка в конец расстроился.

«Слишком много вопросов. Давай играть! Иначе Ему не понравится».

Рыжов невольно оглядел пустынный горизонт.

— Кому? Здесь есть кто-нибудь ещё, кроме тебя?

Мальчишка испуганно стрельнул глазами по сторонам.

«Он отпустил поиграть. В противном случае, тебя бы тут не было. Побежали! Иначе — смерть».

Рыжов приподнялся.

— Да кто ты такой, чёрт тебя дери?!

Мальчишка насторожился. Попятился.

«Я — звезда. Да, я потух, но это ничего не значит! Ты слишком любопытный! Почему не пришла девочка?»

— Какая девочка?

«Та, что прилетела на корабле».

— Светлана?

Мальчишка пожал плечами. Кивнул.

Рыжов замялся, не зная, что ответить.

«Почему?» — надавил мальчишка.

— Это опасно, — Рыжов, не оборачиваясь, указал рукой на спускаемый модуль. — Видишь что приключилось?

Мальчишка безразлично кивнул.

— Теперь мы не можем улететь. Понимаешь? Опоры сдавило льдом. Представь, что стало бы с девочкой, спустись она с нами…

Мальчишка по-взрослому повёл плечом.

«Она бы осталась тут навечно».

— Что?

Мальчишка холодно улыбнулся, обнажив чёрные зубы.

«Это Он так сделал. Чтобы мне не было скучно. Он заботится обо мне».

— Так кто же он?

Мальчишка отрицательно покачал головой.

«Ты не тот, кого я хотел увидеть. Ты не хочешь играть! Ты только задаёшь глупые вопросы! Какая разница, что Я? Разве это что-то изменит?! Ты всё равно умрёшь, как и все твои друзья! Особенно, если не пожелаете играть по Моим правилам».

Рыжов почувствовал, как заныло сердце. Это было предчувствие беды.

Поверхность Европы вздрогнула.

Рыжов не удержался и сел.

Мальчишка безумно улыбнулся.

«Это Я. И Я — зол. Это ты разгневал меня своими пустыми вопросами. Так что принимай расплату», — мальчишка сверкнул глазами, развернулся на носке правой ноги и неспешно зашагал прочь по застывшей корке льда.

— Эй, погоди! — Рыжов неуклюже выпрямился во весь рост. — Слышишь?! Да ты просто наглый мальчишка! Даже не мальчишка, а фантом! Да тебя и нету вовсе! Это всё из-за углекислого газа. Привидится же…

Мальчишка замер. Медленно повернул голову со светящимися синевой глазами.

Рыжов застыл на месте, не в силах пошевелиться. Это был уже не мальчишка. Это был мрак… самый настоящий, какими на земле пугают настоящих мальчишек.

Сухое, сгорбленное тело, ростом метров в шесть. Продолговатая голова без растительности. Огромные глаза, излучающие бездну. Тонкая прорезь рта. Руки-хлысты, свисающие вдоль тела. Серая кожа, сквозь которую проступают зеленоватые внутренности. Сведённые тонкие ноги. Гениталии — отсутствуют.

Рыжов пополз задом наперёд, но ничего не вышло. Он вроде бы передвигался — пусть и неимоверно медленно, — однако существо не удалялось и не приближалось. Оно словно застыло в пространстве, подчинив себе вечность. Или просто парило над заснеженной поверхностью. Блеснули глаза, и Рыжов почувствовал внутри себя мрак. Тот был ледяным. Настолько, что обжигал сознание. Грудную клетку сдавило. Казалось, что в лёгкие опрокинули куль с кусками льда. Дыхание прервалось, а перед взором замаячили чёрные точки.

Существо вскинуло левую руку. Указало крючковатым пальцем на голову Рыжова. По мозгу полоснуло:

«Сними это. Немедленно!»

Рыжов безвольно скользнул руками к шлему. Сорвал пластиковые пломбы. Нащупал защитные скобы. Немного помедлил и откинул те прочь…

В ушах засвистело. Потом щёлкнуло, породив нестерпимую боль.

Рыжов беззвучно взревел. Откинул шлем прочь. Прижал ладони к ушам.

Глаза полезли из орбит. На языке обозначился вкус крови. Всё тело жгло.

Со звёзд спустился ад.

Последнее, что увидел Рыжов, это смеющегося мальчишку. Существа нигде не было, как не было ничего. Только мрак.

Титов установил последнюю перемычку. Вытер тыльной стороной руки со лба выступивший пот. Вернул на место боковую панель пульта и глянул на наручные часы. С момента потери связи с Рыжовым прошёл час. Час сплошного неведения и непрерывных метаний. Жуткие мысли лезли в голову стаями, так и норовя сожрать здравый рассудок с потрохами и косточками. Временами казалось, что вокруг модуля кто-то ходит, изредка постукивая чем-то тяжёлым по хлипкой обшивке. Всякий раз замирает у задраенного шлюза, не решаясь войти.

Титов облазил все уровни, смотрел во все иллюминаторы, следил за показаниями датчиков и камер наружного наблюдения. Ничего. Всё тщетно. Кругом одно единое ледяное безмолвие. Застывший арт-хаус, смысл которого просто невозможно постичь.

Потом принялся звать по радио Рыжова, в надежде, что это именно он издаёт странные звуки, силясь привлечь к себе внимание. Однако и это не принесло результата. В отчаянии, Титов пробрался за внутреннюю дверь шлюза и какое-то время просто сидел на корточках в абсолютной тишине, прислушиваясь к малейшим шорохам. Казалось невероятным услышать хоть что-то на поверхности обледенелого спутника. Но он всё же услышал.

Детский смех.

Звук, который просто не мог долететь сквозь пустоту до его ушной раковины, проникнуть внутрь и коснуться поверхности барабанной перепонки, дабы спровоцировать нейронный импульс.

Но смех был. Где-то далеко-далеко… Как будто по солнечной поляне носится свора озорной ребятни, не зная, как ещё расходовать накопленную за ночь энергию. Однако совсем скоро смех стих, и Титов поднялся обратно в командный отсек.

Он не знал, что произошло и как быть дальше. Трезвая логика казалась опрокинутой на лопатки. Происходящее напоминало сюжет фантастического фильма, и было неясно, во что выльется творящееся безумие. Разве что тоже выйти на поверхность, как это сделал Рыжов, и убежать прочь? Подальше ото всего этого кромешного ужаса! Но что поджидает там, в вечной ночи? Спасение или что-то ещё более жуткое?

«А что может быть страшнее смерти?..»

В конце концов, Титов соотнёс шорохи на счёт перепада температур — по крайней мере, заставил собственное сознание уверовать в это — и взялся за поломанное оборудование. Работа тут же отвлекла ото всего, а сигнал с «Валькирии», запросившего адрес шлюза, и вовсе породил безудержную эйфорию.

Титов стучал по клавишам, не в силах остановиться. Он вбивал адреса прокси-серверов и пароли по памяти. Просчитывал варианты развития событий с тем или иным исходом. Просто размышлял на счёт того, как получить информацию с наименьшей затратой энергоресурсов. Сознание сделалось кристально чистым. Его словно перезагрузили, отведя оперативной памяти необъятный простор! Тот самый простор, что царил за стеклом иллюминатора.

Изображение на мониторе дрогнуло.

В правом нижнем углу экрана вспыхнула иконка «сети».

Сразу же открылись многочисленные окна, буквально заваливая с головой ворохами всё новой и новой информацией.

Титов ухватился за голову.

— Бог ты мой! — только и мог выдавить из себя он, скача взором по графикам, отчётам и фотографиям.

«Валькирия» исследовал подлёдный океан. Первое что проделал дрон, выйдя из чрева криобота, это произвёл детальный химический анализ воды. В целом, та по своему составу не отличалась от земной. Незначительно выше концентрация солей, в частности, сульфата магния. Так же повышенное содержание железа и серы. В остальном, никаких существенных отклонений, которые бы противоречили зарождению жизни. Температура — в пределах от одного до пяти градусов выше нуля по Цельсию. «Валькирия» предположил, что где-то рядом происходит извержение вулкана или гейзера. Скорее последнее, потому что в случае с вулканом присутствовала бы сажа, а последней — не обнаружено. Зато зарегистрированы молекулярные соединения, сведения о которых не содержатся в базе данных.

Титов помассировал виски. Сверился с результатами отчёта. Соединения и впрямь оказались не идентифицированными. Однако представляли собой углеродосодержащую структуру. Но было всё равно не понятно, животного она происхождения или нет.

Титов с нетерпением ждал загрузки флеш-плеера, чтобы появилась возможность подключиться к камерам дрона. Он полностью отключился от реальности, а потому не заметил, как включились камеры наружного наблюдения.

У шлюза сидел мальчишка и показывал камере язык. В руках он сжимал шлем от скафандра. Шлем со следами крови.

Плеер наконец загрузился, и на экране монитора вспыхнула голубоватая картинка, переданная дроном. Мигал значок «on-line», подразумевая действительность всего происходящего. Хотя задержка всё равно была, и Титов это прекрасно понимал.

«Валькирия» скользил непосредственно под кромкой льда, освещая прожекторами девственную стихию. Многочисленные трещины переливались бирюзой. Застывшие метеориты казались чёрными дырами. Кое-где виднелись тёмные проходы, уходящие вверх. Титов набрал нужную команду, и дрон послушно направил к одному из таких проходов маленького суббота. Тот, словно шпион, скользнул в темень, не страшась ни опасности быть зажатым льдом, ни мрачной неизвестности. Ловко протиснулся в узкую щель и принялся осторожно подниматься вверх, помогая себе манипуляторами. Однако в конце пути ждало разочарование — тупик. Возможно, когда-то давным-давно щель вела на поверхность или в ледяной грот, однако тысячелетия сделали своё дело: проход застыл, навечно похоронив тайну океана под десятками километров непреступного льда.

Суббот вернулся на борт, и «Валькирия» продолжил своё исследование.

Встроенные датчики фиксировали медленное нарастание температуры воды. Затем обозначился незначительный радиоактивный фон. «Валькирия» остановился. Принялся ощупывать окружающие слои воды сонаром.

Титов забеспокоился: откуда подо льдом взяться источнику радиоактивного излучения? Это невозможно. На Европе нет урановых, плутониевых, да и прочих радиоактивных руд. Полям Юпитера так глубоко тоже не пробиться. Тогда что же это? Очередная тайна, которую невозможно постичь?

Титов вытер со лба испарину.

«Валькирия» по-прежнему оставался на месте, сыпля потоками информации. Датчики обнаружили под дроном мощный источник радиоактивного излучения. Лазерный дальномер обозначил цифры: пятьсот шестьдесят метров. По всему, объект или аномалия находится на дне. На экране выскочила рамка: «Исследовать?» И два варианта действий: «Да». — «Нет».

Титов медлил. Его сознанием завладела дилемма: приказать дрону спуститься на глубину в пятьсот шестьдесят метров, к непонятному источнику радиоактивного излучения, — тем самым, подвергнуть миссию неоправданному риску, — или продолжить исследовать верхние слои подлёдного океана, согласно штатной программы. Первый вариант увлекал с головой. Второй назидательно поучал: излучение мощное, а это значит, что никуда оно не денется. Можно исследовать позже. Хотя… Это другая планета, так что возможно всякое.

Титов подул на взмокшие ладони.

В этот самый момент «Валькирия» передал знакомый сигнал — смех дельфина. Снова, снова и снова…

Титов почувствовал на спине выводок лягушат. Пальцы сами собой набрали команду. Маленький суббот скользнул во мрак. Тут же включил прожектор, осветив мутную бездну. Титов, не шевелясь, наблюдал за цифрами, отмеряющими глубину. Сознанием завладел какой-то трясун. Истина была тут, прямиком под «Валькирией», только вот на что она была похожа — вопрос.

Мальчишка у шлюза откинул прочь шлем. Подался всем телом в сторону камеры. Неестественно склонил голову набок.

Ожил радиопередатчик:

— Спускаемый модуль. Говорит «сто десятый». Как слышите меня? Приём…

Титов никак не отреагировал на вызов, прильнув к экрану монитора. Суббот спустился на глубину девять тысяч девятьсот метров и продолжал нестись в неизвестность.

Динамики хищно захрипели.

— Спускаемый модуль. Говорит «сто десятый». Как слышите меня? Приём…

Титов хрустнул затёкшей шеей.

Радиационный фон застыл на уровне триста микрорентген в час.

«Остаточный фон… — пронеслось в голове. — Тут и впрямь что-то есть!»

Температура поднялась до десяти градусов выше нуля по Цельсию.

Суббот преодолевал последние метры.

— Спускаемый модуль. На связи «сто десятый». Как слышите меня? Приём… Если слышите, но не можете ответить, подайте хоть какой-нибудь сигнал. Наш курс — двести семьдесят и три. Скорость — шестьдесят километров в секунду. Пройдём над вами через сорок девять минут пятнадцать секунд. Время тринадцать часов двадцать две минуты шестнадцать секунд.

Из-за тёмной мути показалось дно.

Титов почувствовал озноб. Волосы на голове встали дыбом. Сердце замерло в груди. Казалось, из тьмы выглянула вечность, остановив время. Всё было сопутствующим и маловажным. Смысл сохраняло лишь то, что выхватил из вечного мрака луч прожектора суббота.

На скалистом дне покоился объект, отдалённо напоминающий наконечник стрелы. Разобрать детали оказалось невозможным. Элементы конструкции словно поглощали свет. На какой-то миг Титову показалось, что он видит лишь тень, оставленную чем-то, чего больше нет… однако чем глубже спускался кроха-суббот, тем всё объёмнее, не смотря ни на что, становились грани наконечника.

Пришла информация с «Валькирии»: инородное тело!

Титов на ощупь отыскал клавишу радиопередатчика. Сказал:

— «Сто десятый», я спускаемый модуль. Я нашёл их гнездо. Оно под водой. Район Коннемарского хаоса. Глубина — девяносто тысяч!

На экране что-то стремительно промелькнуло… Титов вгляделся в картинку. Вновь, только в другую сторону — как тёмно-синяя клякса.

Суббот вертелся над странным объектом, сканируя пространство на предмет жизни.

— Да кто вы такие?.. — прошептал Титов себе под нос.

Внезапно всё замерло.

«Зарегистрирована жизнь на основе углерода», — очередной сигнал с «Валькирии».

Титов потерял способность нормально мыслить.

— Почему вы сказали: «я нашёл»?

Из глубины экрана — от наконечника — что-то скользнуло наперерез субботу. Да так быстро, что Титов невольно отпрянул от монитора.

Окно проигрывателя мерцало чернотой. Рядом зажглась подсказка: «Связь с субботом прервана. Послать другой?»

Титов прохрипел:

— Рыжов ушёл к ним… Они позвали его.

Мальчишка снаружи безумно улыбался. Он медленно развернулся на носке правой ноги и побрёл прочь от спускаемого модуля, пиная перед собой шлем.

Горизонт заслонил мрачный Юпитер.

НА ДНЕ.

— Нет, он не мог этого сделать! — Светлана мотала головой, сидя на кровати в своей каюте. — Он ведь, наоборот, пытался нас предупредить, что находиться здесь опасно!

— Милая, почему ты сразу нам ничего не рассказала? — спросила Женя, обнимая девочку за плечи.

Светлана замерла.

— Я… Я… Я побоялась, что в этом случае, мы улетим обратно. А мне нельзя. Я должна взглянуть на то, что отняло у меня родителей!

Женя прижала всхлипывающую девочку к груди.

— Так или иначе, но шлем Рыжова к спускаемому модулю принёс именно мальчишка, — Аверин смотрел прямо перед собой.

— Может Титов ошибся? — предположила Женя.

— Как он мог ошибиться, если пришельца зарегистрировали камеры видеонаблюдения?

Женя не нашлась, что ответить.

— Но ведь мы не видели запись, — чуть слышно прошептала Светлана.

— Смысл Титову врать? — Аверин глянул на девочку.

Та ёрзала, словно ощущала этот пристальный взгляд.

— Возможно, он просто не в себе, — сказала Женя, чтобы хоть как-то совладать со сложившейся ситуацией. — Представь себя на его месте. Особенно когда с одним из членов экипажа случается нечто подобное. Жуть.

Аверин кивнул.

— Иначе и не скажешь. Тогда я понятия не имею, что именно там произошло. Ведь Рыжов никогда не верил в мои рассказы. Оно не могло прийти именно к нему.

— Ты даже толком не знаешь, что Это такое, — проронила Женя.

Аверин отмахнулся.

— Я, кажется, знаю, что всему виной, — нерешительно произнесла Светлана, обнимая себя руками за плечи.

Аверин с Женей переглянулись. Женя поднесла указательный палец к губам, призывая к тишине.

Светлана закусила губу.

— Однажды мальчишка сказал, что иногда Он заходит в него.

— Кто — он? — не сдержался Аверин.

Девочка сжалась в трепещущий комочек.

— Запертый Внутри.

Женя, по привычке, закусила фалангу указательного пальца. Боль слегка привела в чувства.

— Кто он такой? — спросил Аверин, подходя ближе.

Светлана заломила кисти рук.

— Я точно не знаю… Мальчишка сказал, что он один из тех, Кто Наблюдают. Только почему-то Он здесь один. Его либо бросили, либо Он пожелал остаться сам.

Женя поёжилась.

— И ты хочешь сказать, что это существо может проникать в чужие тела? — спросила она, силясь преодолеть нестерпимую дрожь.

Светлана робко кивнула.

— А разве на этот счёт есть сомнения? — спросил Аверин. — Мы уже видели, как Он приходил к Светлане. Причём не раз.

Девочка вздрогнула.

— Скорее всего, Он может приходить и к мальчишке, — сказала она. — Тогда всё встаёт на свои места.

— Кроме одного, — заметил Аверин.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Женя.

Аверин медлил.

— Непонятно откуда взялся этот самый мальчишка, и кто он такой.

Светлана виновато пожала плечами.

— Он не говорил.

— Может быть, он прилетел на том самом корабле, что отыскал дрон? — предположила Женя. — Ну, естественно, не один. Просто оказался единственным выжившим.

— Он не живой, — без выражения сказала Светлана. — Его потушили. Иначе бы он ничего не знал из того, что рассказывал.

— Тогда я вообще ничего не понимаю, — сокрушённо вздохнула Женя.

— Нет, на корабле прилетел кто-то ещё, — задумчиво произнёс Аверин. — Или что-то. Скорее всего, это именно оно уничтожило суббот.

— Почему ты так решил? — спросила Женя.

— Потому что Запертый Внутри заинтересован в нашем присутствии. Иначе ничего этого просто бы не было. А то, что уничтожило суббот, явно не желало подпускать нас к кораблю, или чем там является эта штука…

Женя вздрогнула.

— А что если это был молох?

Светлана сжалась.

— Стражник глубин? — Аверин задумался. — А что, как вариант… Ведь что-то они там и впрямь охраняют. Да и выжить подо льдом, в столь немыслимых условиях, не так-то просто. Смущает то, что дрон провёл сканирование на предмет жизни и получил положительный результат. Не смотря ни на что, на глубине есть что-то живое. И вот это-то, как раз и занимательно.

Женя молчала. Потом всё же спросила:

— Титов больше не намерен возвращаться в этот район?

Аверин усмехнулся.

— Думаю, его теперь за уши не оттащишь от находки. Лишь бы не потерять «Валькирию» раньше времени. Без дрона у нас не останется шансов.

— Останутся, — прошептала Светлана, переплетая пальцы рук.

Аверин глянул на девочку. Отрицательно качнул головой.

— Нет, Светлана. Даже не начинай! Это очень опасно. Я не могу позволить тебе пойти на столь неоправданный риск.

— На что, простите? — спросила Женя, смотря то на зардевшуюся Светлану, то на играющего желваками Аверина.

Девочка повела плечом.

— Ему больше негде находиться, — прошептала она. — Поверхность — пуста. Я уверена, что он уходит именно туда. Я могла бы проследить.

— Светлана, нет! — Аверин напрягся, заходил из угла в угол, потом замер в центре комнаты и сказал: — Понимаешь, там может поджидать всё что угодно. Вспомни Яську и его друзей. Вспомни, как они заглянули в замочную скважину! Как решились на необдуманный шаг… Вспомни, чем всё закончилось! А теперь скажи мне честно: ты всё ещё считаешь, что ступать на Путь неподготовленным — это правильно?

Светлана насупилась. Прошептала себе под нос:

— Раз Путь есть, значит нужно идти. Тем более, это уже не кольцо. Мы преодолели его. Именно сейчас нельзя останавливаться — иначе быть беде! Нужно двигаться либо вперёд, либо назад. Другого — не дано.

Аверин вздохнул.

— Будь осторожна.

Светлана улыбнулась.

— Спасибо.

Мальчишка долго не решался подойти. Он стоял на заснеженном утёсе и ковырял большим пальцем правой ноги лёд — будто ожившая статуя. Над ним навис Юпитер — огромный, невосприимчивый, надменный. На полюсах гиганта изредка полыхали фиолетовые вспышки. Джеты расплылись, утратив чёткость структуры газового гиганта. Красный глаз медленно вращался, подёрнутый бельмом — внутри него темнела катаракта.

Над головой царила бездна, усеянная светлячками. Последним было просто некуда деться. Их словно прикололи булавкой, оставив на растерзание хищникам, которые рано или поздно придут.

Светлана помахала рукой. Улыбнулась.

Мальчишка повесил голову и не спеша слез с утёса. Затем засунул руки в карманы штанишек и двинулся к Светлане походкой нашкодившего школьника.

Светлана терпеливо ждала, оставаясь на месте.

Мальчишка замер в метре от неё. Насупился. Шмыгнул носом.

— Думаешь, это всё я?

Светлана улыбнулась шире. Протянула руку ладонью вверх.

— Ничего я не думаю. Привет!

Мальчишка недоверчиво глянул на протянутую ладонь.

— Шутишь, да?

Светлана посерьёзнела.

— Разве с подобными вещами шутят? — сухо спросила она, и добавила уже более человечным тоном: — Тем более, человек погиб.

Мальчишка отвёл взор.

— Я не могу Ему сопротивляться. Раньше бы смог. Но не теперь.

— Почему? — спросила Светлана, совершая шаг навстречу мальчишке; тот попятился, снова зашмыгал носом.

— Потому что всё поменялось, — быстро ответил он. — Во мне нет больше искорки.

— Так куда же она подевалась?

Мальчишка окончательно сник.

Светлана осторожно коснулась его руки. Провела пальцами по холодной коже сверху-вниз, замедляясь на царапинах и рубцах от засохших болячек. Мальчишка был будто живой, только замёрзший! Но в том-то и дело, что будто… Он ничего не чувствовал. А оправдывался и грустил только потому, что так было задумано изначально. Это был шаблон. Точнее выработка, лишённая света. Причём целиком. Отчаявшаяся душа, обречённая на вечное скитание по замёрзшему миру. Сохранились лишь повадки, присущие мальчишечьему виду, а всё остальное куда-то подевалось. Словно его пропустили через конвейер, где утратилась человеческая сущность и замерли судьбоносные часы.

«Его стёрли ластиком, как человечка, нарисованного на полях школьной тетрадки, или просто провели ладонью по запотевшему стеклу, на котором он тоже был!»

— Что Он с тобой сделал? — спросила Светлана, отступая назад; её рука безвольно опала.

Мальчишка поднял голову.

— Это не Он. Всё дело в Придумщиках.

— Почему ты не хочешь объяснить? — с мольбой в голосе спросила Светлана.

— А что это даст? Думаешь, с этим станет легче жить? — Мальчишка взлохматил волосы на макушке. — Вот я в этом нисколечко не уверен. Жизнь, именно здесь, просто утратит смысл. А смысл тогда жить вообще? — Он вздохнул. — Вам нужно уйти. Пока истина ниже озвученной правды. Иначе будет плохо. Очень. С этим уже не свыкнуться.

— Что за корабль на дне? — в лоб спросила Светлана.

Мальчишка отшатнулся. Покачал головой.

— Нет.

Светлана взглянула в его расширившиеся зрачки.

Мальчишка пятился прочь, спотыкаясь о куски льда под ногами.

— Нет. Это мёртвый корабль! Ни за что не ходите внутрь! Он укутан в ночь. Он сам — ночь! Он не летает. Он просто настаёт из ничего, как мрак!

— Это межпространственный корабль? — спросила Светлана.

Мальчишка замер.

— Что это такое? — спросил он, недоверчиво глядя на Светлану.

— Корабль, который может «плыть», как душа «искорки».

Мальчишка неоднозначно мотнул головой.

— Но как? — продолжала напирать Светлана. — Откуда взять столько энергии?!

Мальчишка схватился за голову. Прокричал:

— Отстань! Чего тебе от меня нужно?!

Светлана вздрогнула, но устояла на месте.

— Я хочу помочь, — прошептала она. — Ты там, на корабле?

Мальчишка сорвался с места и побежал прочь. Его шатало из стороны в сторону, но он всё равно заставлял непослушные ноги нести раскачивающееся тело вперёд. Это уже больше походило не на бег, а на гигантские скачки, какие совершает кузнечик, перепрыгивая с цветка на цветок, когда за ним гонится прожорливая лягушка.

Светлана какое-то время стояла на месте. Потом сорвалась вслед за мальчишкой. На душе было мерзко. Она не хотела вот так, обманом. Но другого выхода просто не было. Мальчишка не пожелал идти на контакт, значит необходимо вернуться к первоначальному плану действий. Она ни в чём не виновата. Хотя… Виновата, да ещё как!

Занятая мыслями, Светлана не заметила, как мальчишка скакнул за ледяной утёс и исчез из поля зрения.

«И впрямь, как кузнечик!»

Светлана издала возглас изумления и прибавила ход.

Бежать по ледяной крошке было неимоверно трудно. Стопы то и дело подворачивались, коленки подгибались, а от жутких мыслей в голове — и вовсе, хоть стой, хоть падай. Но Светлана гнала себя вперёд, понимая, что мальчишка больше не придёт. Это был последний шанс, который нельзя упускать. Ни за что на свете! А она вот-вот упустит, как и мальчишку.

Светлана кое-как добралась до утёса. Обогнула и замерла, силясь отдышаться. Горизонт был пуст. Мальчишки и след простыл. Светлана, в отчаянии, заломила кисти рук. Попыталась собрать в кучу разбежавшиеся мысли.

«Это ещё не конец. Должны остаться следы! Хоть что-нибудь!»

Светлана принялась бродить по обширной равнине, смотря под ноги. Она прекрасно понимала, что ищет иголку в стоге сена, но сознание всё равно гнало вперёд. Это был какой-то слепой инстинкт, направленный на обретение смысла. Раз мальчишка был, значит, он не мог исчезнуть бесследно. Ничто в этом мире не может исчезнуть просто так. Это — парадокс. Но… Мальчишка больше не принадлежал этому миру, а значит… значит… Значит, что он и впрямь мог просто кануть, как в сказке.

«Или его всё же слопала лягушка!»

Светлана уже просто брела без сил. Она не смогла, как ни пыталась. Она всех подвела. Дрону ни за что не проникнуть внутрь корабля. Всё сводится к мальчишке. А он просто убежал. Убежал, потому что она снова полезла с расспросами. Разве можно так обходиться с запуганным ребёнком, коему нужна твоя помощь? Ведь он наверняка хотел просто поиграть.

Светлана замерла, как вкопанная.

Глянула себе под ноги.

Упала на колени и протянула руки к воде.

Посреди ледяной равнины была прорублена прорубь. Как раз такая, чтобы в неё мог сигануть беспечный мальчишка, в попытке уйти от преследования школьной шпаны!

Светлана коснулась ледяной воды. По коже тут же рассыпались мурашки. В горле застыл снежный ком. Лёгкие сдавило. Светлана поняла, что задыхается. Она попыталась открыть рот, чтобы вдохнуть полной грудью, но вовремя сообразила, что этого лучше не делать. Над головой сомкнулись волны. Светлячков на чёрном небе раздавил каблук Господина — от них остались кляксы. Светлана дёрнулась к дрожащей кромке, но некая могучая сила утягивала её всё глубже и глубже… Светлана не совладала с ужасом и закричала. В рот хлынула ледяная вода. Девочка камнем пошла на дно.

Водная гладь успокоилась. Заблестели искорки инея. Через пару минут от проруби не осталось и следа.

Юпитер властно осматривал свои владения.

На орбите, Аверин тщетно пыталась растормошить бьющуюся в конвульсиях Светлану ото сна. Девочка задыхалась. Она умирала.

Женя выгнулась в углу каюты трамвайной дугой, ухватилась руками за голову — внутри был мрак. Внутри был Славик. Он ухмылялся, обнимая Тьму.

— На борту — чужой, — равнодушно констатировал Малыш, но всем было всё равно.

Рыжов размял скованные льдом пальцы. Уставился пустыми глазницами на усмехающийся Юпитер. Приподнялся, кроша иней. Выпрямился во весь рост. Развернулся в сторону спускаемого модуля. Улыбнулся окровавленными губами. Прохрипел:

— Not liberate inferis.

Внутри спускаемого модуля Титов вздрогнул у монитора.

«Валькирия» передавал человеческий геном.

— Деда…

Александр Сергеевич резко крутанулся в кресле пилота на сто восемьдесят градусов.

Перед ним застыл синюшный Алька. В форменных брючках и гимнастёрке. Внук кривил голову набок и протягивал к деду длинную руку.

«Как клешня у богомола!»

— Алька?.. — Александр Сергеевич привстал с кресла. — Что это?..

Алька безумно улыбнулся. Развернул кисть, чтобы деду было видно.

Александр Сергеевич осел назад в кресло. Внук сжимал в кулачке боевую гранату — РГО. Чека отсутствовала.

— Они сказали, что так не правильно, — прохрипел Алька. — Программу нужно свернуть. Всё слишком далеко зашло.

— Алька, но почему?

Внук усмехнулся.

— Они и не предполагали, что один из Наблюдающих остался. Юпитер обманул Их — Он не стал Звездой. И теперь Они больше не смеются, потому что всё взаправду. Кольца — нет. Зато есть это… — Пальцы рук разжались.

Светлана кое-как отхаркнула ледяную воду: та была солоноватой на вкус. Понимание данности поверхностно скользнуло по сознанию, тут же растворившись за мраком очевидности. Светлана завизжала. Потом закашлялась. Зажмурилась и поползла прочь — так было естественнее, по крайней мере, для неё. Сердце бешено колотилось в груди. Мысли скакали одна через другую, не позволяя сосредоточиться на чём-то одном.

Светлана замерла. Всё же сообразила:

«Это не люди!»

Девочка резко оглянулась и открыла глаза.

Круглая площадка, на которую сверху оседает конусообразный луч света. Под потолком, над площадкой, повисла мерцающая серебром сфера. Точнее это было не серебро, а некая пористая масса, похожая на тело медузы, слабо подсвеченная изнутри. Светлана не знала, откуда взялась эта ассоциация — она в жизни не видела медуз. Она вообще ничего не видела. Только спасительный мрак. И теперь он рассеялся, породив вселенскую жуть. Однако поверхность сферы, именно что походила на хлябкие тела обитателей глубин.

Эфемерный свет медленно угасал.

Угасала и жуть.

Светлана закусила губу. Совладала с непослушными ногами, привстала. Пол оказался пружинящим, чуть тёплым, податливым на ощупь. На нём было приятно стоять босыми ступнями. Светлана нерешительно шагнула обратно к площадке. Замерла, не в силах заставить себя ступить за грань. Точнее, в блеклый конус света, потому что там… внутри…

В луже переливающейся жидкости были разбросаны искромсанные тела. Чужие тела. Не человеческие. Поначалу Светлана решила, что это тела животных. Но потом пригляделась и поняла, что ошиблась. Тела принадлежали чему-то ещё. Это были останки гибридов животного и рыбы. Когтистые лапы с перепонками между четырёх пальцев. Длинные, горбатые, тела с плавником в районе холки. Передние конечности оканчивались всё теми же перепонками и когтями. Большой палец отведён в сторону, напоминая человеческую кисть. Оставшиеся три имеют две лишние фаланги и просто неимоверно длиннющие. Ну просто очень!

«Такими только хватать и утаскивать во тьму! Или рваться изнутри на белый свет!»

Светлана поёжилась. Невольно переступила с ноги на ногу. Обхватила худенькие плечики руками. Комбинезон был мокрым — девочка это только что заметила. Но холодно не было. Трясло разве что от страха.

У ближнего существа оказалась разорвана грудная клетка. Так, словно изнутри что-то вырвалось: сквозь кости, мышцы и наружные ткани! Головы не было, как не было и шеи. Лишь уродливая дыра с торчащими наружу позвонками.

Светлана почувствовала, как под ямочкой, в груди, что-то шевелится. Она резко прижала ладони к солнечному сплетению и посмотрела на плотно сомкнутые пальцы. Девочка была уверена, что внутри неё тоже что-то сидит. Что-то, что она ни за что не выпустит, потому что иначе — смерть. Жуткая смерть, от которой стынет кровь в жилах и утрачивается самосознание!

«Это всего лишь страх. Подлый страх, от которого лучше поскорее избавиться, пока он не успел завладеть всем телом. Потому что тогда — точно смерть!»

Тяжесть в груди тут же исчезла, и Светлана опустила руки. Вскрикнула и отступила. Она увидела голову. Дельфинью голову, которой и принадлежало выпотрошенное тело. Фиолетовый язык свесился между приоткрытыми челюстями. Повсюду — тёмная слизь. Глаза без век поглотила бездна. Она не остановилась на достигнутом — девочка была многократно нужнее. Светлане показалось, что мрак транслируется прямиком внутрь неё, пытаясь растормошить ото сна то, что затаилось в груди…

«Спокойствие! — приказала сама себе девочка. — Иначе точно всё! Это всего лишь животное. Мёртвое животное. Пускай оно и прибыло с другой звезды — это ничего не меняет. В других мирах тоже есть жизнь. Как и в самой жизни, тоже что-то есть. Иначе — никак! Просто нужно смириться. Или бороться, как со страхом. В противном случае, «плыть».

Светлана шагнула ближе и вновь завизжала.

Останки принадлежали вовсе не животной твари, а разумному существу. Логика девочки была простой: раз есть одежда, значит — уже не животное. Но если не животное, тогда что же?

Вариантов ответов не было, и Светлана принялась разглядывать других существ, облачённых в облегающие комбинезоны с непонятными нашивками на спинах, в виде бесконечной россыпи чёрных звёзд.

Она насчитала с десяток изуродованных тел. Характер травм оказался схожим: у всех проломлена грудная клетка. Изнутри. Остальные дефекты — частного характера. У некоторых, так же отсутствуют головы — в редких случаях стёсана черепная коробка, так что наружу торчат остатки бугристых мозгов, а глаза свесились на тонюсеньких ниточках. У части просто оторваны руки, ноги. Одно существо с вырванным тазом. Последний валяется в стороне, изорванный в клочья, словно его трепала свора голодных собака.

Светлана бродила по кладбищу покалеченных тел до тех пор, пока свет не погас окончательно. После этого, просто присела на корточки и принялась раскачиваться. Она шептала одну и ту же фразу много раз:

— Мамочка, прошу, забери меня отсюда. Мамочка, прошу, забери меня отсюда. Мамочка, прошу…

Мамочка всё же услышала. А, возможно, услышало что-то ещё.

За спиной прошуршало.

Светлана умолкла. Душа ушла в пятки, а сердце металось, порождая сумасшедший грохот! Светлана знала, что этот стук слышен в каждом углу ужасного места, в которое завёл пресловутый Путь. А это значит одно: её непременно найдут! Вот только непонятно, хочет ли она сама этого…

Светлана заплакала.

А шорох повторился. И он был ближе — буквально за спиной.

Плеча коснулось что-то холодное.

Светлана заорала, да так, что заложило уши. А потом просто отключилась.

Она не знала, сколько была без сознания. Тело не затекло, руки и ноги двигались, значит — не долго. Однако в голове — полнейшая белиберда. Из последней медленно всплывают воспоминания. Воспоминания кромешного ужаса, что царил до…

Светлана резко обернулась.

Сфера над головой снова мерцала тусклым серебристым светом. Из-за пляски теней казалось, что бока существ сокращаются. Дышат. Медленно и тяжело. В предсмертной агонии.

Светлана поёжилась, гоня прочь бредовые мысли. Подобрала под себя ноги, села. Огляделась по сторонам. Она находилась в огромной зале с куполообразным потолком. От стен так же исходил сероватый свет. Ни окон, ни дверей. Более того, стены по всему периметру огораживает сеть решёток.

Светлана поднялась. Пошла на свет, осторожно переступая через фрагменты существ. Пару раз всё же споткнулась, но сохранила самообладание. Она замерла у решётки, ощупала холодную поверхность трясущимися пальцами. Подёргала. Конструкция не поддалась. Тогда Светлана глянула вверх. Металл закруглялся у потолка, повторяя очертания купола. Что было за сферой — не разглядеть. Но и без того понятно: не выбраться.

Светлана двинулась вдоль стены, продолжая чертить пальцами по решётке. Иногда она смотрела на сияние стен. Поверхность была гладкой и мутной — словно запотевшее стекло. Девочка замерла и попыталась просунуть меж прутьев руку. Получилось. Однако пальцам не хватило каких-то сантиметров, чтобы дотронуться до непонятного сияния. Светлана разочарованно вздохнула и продолжила путь.

Она обошла помещение по периметру, так ни на что и не наткнувшись. Её встречали лишь углы. Замерла в исходной точке. Снова огляделась.

— Но ведь это не круг. Тогда что же? Клетка?

Странно, но страх на сей раз так и не явился.

— Но тогда, кто же меня коснулся? Мальчишка?..

Ответом была тишина.

Светлана помедлила. Затем решительно устремилась к центру залы. Ступила ногой на платформу. Пристроилась с краю, изредка косясь на изуродованное существо.

«И что дальше?» — подумала девочка, устремляя взор к сфере.

Пористая поверхность дрогнула, словно уловив мысли. Вниз ударил конус ослепительного света. Светлана машинально заслонила рукой глаза.

— Помоги мне выбраться, — прошептала девочка, вставая на носочки. — Пожалуйста!

Ничего не произошло.

Светлана вздохнула глубже. Она ничего не знала про это место. Хотя… Кое-что всё же знала. Точнее догадывалась.

И Светлана представила именно это.

Голова закружилась. Сделалось дурно, к горлу подкатил вязкий ком. Светлана прижала ладони к подбородку, чувствуя, как её куда-то засасывает. Платформа выскользнула из-под ног. Всё завертелось в немыслимом водовороте. Светлана зажмурилась, борясь с приступом тошноты. В висках что-то противно щёлкнуло. В коленях возникла адская боль. Затем в правом плече и, наконец, в затылке.

Светлана резко перевернулась на здоровый бок. Содрогнулась в конвульсии. Желудок вывернуло наизнанку, с подбородка закапала желчь. Девочка насилу отплевалась. Разлепила веки, смахнула со щёк выступившие слёзы, отдышалась. Она уже толком и не понимала, что именно происходит. Но помнила, с чего всё началось.

«С искорки!»

Новое помещение оказалось больше прежнего. Всё те же зарешечённые стены, испускающие завораживающий свет. Сфера под куполообразным потолком. Площадка.

Светлана приподнялась на локотках. Спешно огляделась, страшась повторения давешней картины. Но искромсанных существ не оказалось, и девочка облегченно выдохнула. Она ощупала отбитый затылок, саднящее плечо, потёрла ноющие колени — чужие технологии оказались опасными. Но она нашла способ ими управлять!

Взгляд, сам собой, отыскал в полумраке потухающую сферу. Та поёжилась, спустив к ногам девочки очередной луч.

Светлана неловко соскочила с платформы — ей уже хватило двух раз!

Сфера ждала.

Девочка огляделась. Ближняя стена её не заинтересовала: пространство возле неё было пустым. Тогда Светлана развернулась и медленно пошла вглубь залы. У противоположной стены что-то высилось. И это сразу же заняло сознание целиком.

По мере приближения к странному предмету, Светлана начала догадываться, что в реальность воплощаются её самые страшные догадки. Это было оно, вне сомнений. Внеземное, гадкое и подлое, умопомрачительное творение цивилизации, считающей себя высокоразвитой.

— Вы ничем не отличны от тварей, — прошептала девочка, сжимая кулачки. — Вы охотитесь на нас, подобно хищникам.

Светлана замерла у сооружения и заплакала.

На трёх цепях, прикреплённых к решётчатому потолку, были подвешены три вдетых друг в дружку обруча, диаметром метра три-четыре. Внутри них находилась колыбель, а в колыбели сидел мальчишка — тот самый. Точнее не сидел, а лежал, причудливо свесив голову на бок. Он спал, вне сомнений, и Светлана на минуту уверовала в данность. Она разжала кулачки, поднесла пальцы к глазам и смахнула с ресниц слёзы. Потом улыбнулась. Опустила ладони до уровня груди и сложила их ковшиком.

— Просыпайся, соня. Я пришла за тобой.

Мальчишка никак не отреагировал. Тогда Светлана протянула руку. Миг… И её отбросила некая чудовищная сила! Как злобный мальчишка тряпичную куклу своей мелкой сестры. Светлана больно приложилась спиной о пол, тут же попыталась сгруппироваться, или хотя бы укрыть голову руками. Но её всё тащило и тащило, вплоть до противоположной стены.

Светлана выдохнула и, не чувствуя боли, вскочила на ноги. Сделала пару шагов обратно к колыбели и лишь только тут оступилась, ощутив, как нестерпимо ноет всё тело.

— За что?! — не поняла Светлана, упорно продвигаясь к цели. — Я всего лишь хотела помочь!

Мальчишка в колыбели молчал в той же позе. Он словно не был ни к чему причастен. Да так и было. Светлана замерла у обручей. Наклонилась. Осторожно дунула. Тут же боязливо отпрянула, уловив еле заметное свечение между дужками. Потом собралась с мыслями и дунула снова. Пространство исказилось. Это походило на оболочку мыльного пузыря или на плёнку бензина в воде.

Светлана закусила губу.

— Как же быть?..

Она опустила взор ниже и осела.

Мальчишка сжимал в руках прыгалки, а в сознании Светланы звучали весёлые строчки:

«Раз, два, три, четыре,

Кто у нас живёт в квартире…»

— Колька?.. — Светлана с неимоверным трудом устояла на ногах; руки, сами собой, потянулись к прыгалкам. — Но как?

— Откуда ты меня знаешь? — донеслось из темного угла.

Светлана замерла. Глупо посмотрела на протянутую к обручам руку. Тут же отдёрнула и обернулась на голос.

Говорившего не было видно. Лишь ледяной взор на стыке двух стен — но, судя по голосу, явно тоже ребёнок.

— Кто ты? — ответила вопросом на вопрос Светлана, глубоко в подсознании понимая, что именно скрывается во тьме — это была она, заблудшая душа потухшей «искорки»!

Взгляд во мраке сверкнул, обдав потоками негатива.

— Сама же только что назвала по имени.

Светлана, в замешательстве, посмотрела на спящего мальчишку, потом снова перевела взгляд на темень.

— Я… не тебя, — сбивчиво сказала она. — А его. Ведь это и есть тот самый Колька, что бросился на поиски Тимки?

— Откуда ты знаешь?

— Я… Я… Мне друг рассказал!

— Что за друг?

— Один из тех, с кем я прилетела с Земли.

Голос молчал. Потом всё же спросил:

— А он откуда знает?

Светлана пожала плечами.

— Просто они в детстве дружили.

— Дружили? — Пауза. — Уходите!

— Тебе не интересно, как его зовут?

— Нет. Летите домой, пока целы.

Светлана осталась невозмутимой. Сухо спросила:

— Что ты? И как разбудить его?

Во тьме усмехнулись.

— Ты хочешь знать именно это?

Светлана кивнула.

— Так знай: он — это я, а я — это Он. И все мы — во мраке!

Светлана обернулась к Кольке. Пригляделась тщательнее. И впрямь, не дышит. Щёки — запали. Кожа на кистях рук покрылась трупными пятнами. Да и всё тело какое-то неестественное, вытянутое, дряблое — как у тряпичной куклы. Если бы не поза, Светлана и сама бы обо всём догадалась. Но вот поза…

Девочка обречённо опустила глаза.

— Как они могли?.. Ведь он же ребёнок, — она виновато посмотрела на вышедшего из тени мальчишку. — Прости. Ты же ещё ребёнок. Был…

Колька по-взрослому мотнул головой.

— Уже нет. Теперь я — нечто, обречённое на вечное скитание вдоль Пути. Я так и не вспыхнул. Тьма завладела мной, и теперь — я слеп.

— Не говори так! — воскликнула Светлана. — Наверняка существует способ помочь тебе!

Колька отрицательно качнул головой.

— Светлана, оттуда, где я побывал, ещё никто не возвращался. Это пресловутая смерть, которая смешивает краски, — он холодно улыбнулся. — А ты ведь, как никто другой знаешь, что происходит, если их все смешать.

Светлана опустила голову.

— Да, знаю, — она всем телом подалась к Кольке. — Но ведь я её победила! Каким-то усилием мысли!

Колька застыл на месте.

— Победила. Но какой ценой?

Светлана молчала.

Колька повёл плечом.

— В тебе тоже «искорка», которой лишился я сам. Именно поэтому ты тут. Ты нужна Запертому, потому что от меня нет больше проку. Или ты ещё не познала свою истину?

— Истину?

Светлана хотела было шагнуть к Кольке, но оступилась. Рухнула на пол, попыталась поднять тяжёлую голову. Пространство медленно вращалось. Внутрь по носоглотке скользило что-то обжигающее. Оно прожигало сознание насквозь, в попытке сломить волю.

— Что с тобой?! — испугался Колька.

— Не знаю… — Картинка перед глазами плыла. — Что-то не так!

С потолка спустилась бездна.

— Ну же, милая, очнись! Не подводи меня! — Аверин склонился над притихшей Светланой; поднёс к носу девочки флакон с нашатырным спиртом.

Светлана отдёрнулась. Попыталась отпихнуть руку Аверина прочь. Тот не позволил.

— Отойди от неё!

Аверин резко обернулся.

Женя застыла в метре от него, неестественно склонив голову набок.

— Чёрт! — Аверин невольно попятился.

Женя надвинулась. В её глазах царила бездна.

— Она нужна мне.

— Зачем?

— Тебя это не касается. Прочь от мелкой.

Аверин отрицательно качнул головой.

— Не знаю, что ты за тварь, но девочку ты не получишь! Пока я жив, она останется тут, со мной!

Женя жутко улыбнулась.

— Это легко поправимо.

— Не думаю, — Аверин размахнулся и, сам не понимая, что делает, ударил Женю кулаком по лицу.

Женя отлетела к противоположной стене. Осела.

Аверин вновь развернулся к Светлане. Сунул ей под нос флакон. Девочка скорчила рожицу. Застонала.

— Нет, — шептали её пересохшие губы. — Нет. Я не могу. Нельзя его тут оставлять. Ему нужна помощь!

— Кому? — спросил Аверин.

Светлана открыла пустые глаза.

— Кольке.

— Что? — Аверин опешил и пропустил удар огнетушителем по голове; реальность померкла, но лишь на миг.

Аверин обернулся, присел, поставил блок. Вовремя. Второй удар метил в солнечное сплетение — тварь неплохо разбиралась в человеческой анатомии; ещё бы, ведь она являлась творцом всего живого по эту грань.

Аверин отмахнулся от данности. Укрыл голову руками. Опять вовремя. Костяшки осушило. Между локтей скользнула вёрткая кисть с маникюром на пальцах. Пошарила в поисках горла и вцепилась в плоть. Аверин опешил: ещё ни разу в жизни его не душила женщина!

Женя улыбнулась, словно прочла мысли противника.

— Я тебе яйца оторву, сучёныш, и в жопу засуну! Или думаете, что только вы можете меня трахать?!

Аверин попытался оттолкнуть напирающую Женю. Не получилось. Та оказалась неимоверно сильной. А от мертвецкой хватки зазвенело в ушах.

— Что происходит?! — взвизгнула Светлана, ощупывая руками пространство перед собой.

— Светлана, беги, — прохрипел Аверин. — Он здесь!

Девочка испуганно моргнула. Прижала руки к груди. Сжалась в трепещущий комочек страха.

— Я… Я… Я не могу, — прошептала она.

— Можешь! — Аверин бил свободной рукой по Жениному запястью, но всё так же безрезультатно — девушка не ощущала боли; а ногти всё глубже впивались в плоть.

— Сейчас у тебя глаза на лоб полезут, — улыбнулась Женя, протягивая к шее Аверина вторую руку.

— Женя, это ты? — спросила Светлана. — Зачем ты слушаешь Его? Нужно противостоять!

— Противостоять — глупо. И ты сейчас в этом убедишься, — Женя принялась гнуть шею Аверина на бок; захрустели позвонки.

Аверин почувствовал, как немеют руки. В пятках защекотало, а глаза и впрямь полезли из орбит.

— Женя, вспомни дом, детство, маму! — продолжала сбивчиво говорить Светлана. — Вспомни, какими красками было овеяно счастье! Тьма — ничто по сравнению с самым прекрасным, что доступно по эту грань. Она может только ослеплять, когда мы сами позволим Ей смешать цвета нашей жизни в грязь. Без нас — Она ничто! Просто букашка, засевшая в глубинах подсознания. Она бессильна против доброго сердца и чистой души, а оттого так зла. Ну же, Женя, услышь меня! И возвращайся.

Женины руки с окровавленными ногтями затряслись, опали. Взгляд избавился от мути и стал более осмысленным. Губы еле заметно дрожали. Женя огляделась по сторонам. Покачнулась. Потом поднесла ладони к лицу. Вскрикнула, не в силах снести увиденного.

Аверин пытался восстановить сбившееся дыхание. Кое-как поднялся на ватные ноги. Ощупал шею. Крови было немного, значит, артерии не повреждены.

— Что здесь произошло?.. — спросила Женя подавленным голосом.

Светлана улыбнулась.

— Ты победила Его.

— Кого?

Аверин откашлялся.

— Это существо… Оно манипулировало тобой.

Женя в ужасе прислонила ладони к груди.

— Нет… — шептала она пересохшими губами. — Нет… Этого не может быть. Не правда. Я не верю!

— Женя! — Светлана соскочила с кровати и бросилась к подруге.

— Светлана, нет! — Аверин вовремя схватил девочку за руку.

— Пусти! — крикнула та. — Неужели не видишь, что Он возвращается?! Женя, только не бойся! Иначе Тьма непременно окутает тебя!

Но Жени уже не было. Перед Светланой возвышалась раскачивающаяся фигура с высоко поднятой головой и длинными, словно хлысты руками.

Аверин спешно отпихнул девочку в сторону.

Светлана повалилась с ног. Забилась под стол, как испуганный зверёк. Обхватила руками сведённые колени и принялась раскачиваться, шепча себе что-то под нос.

— А она и впрямь «искорка», — улыбнулась Женя. — Я не прогадал с выбором.

Аверин, недолго думая, схватил валявшийся у ног огнетушитель.

— Отстань от неё!

— А иначе что? — Женя двинулась на Аверина, вытяну перед собой руки. Как зомби. Как призрак. Как зверь, жаждущий плоти.

Аверин сделал шаг назад, но тут же понял, что отступать некуда. Вокруг — открытый космос, кругом — переборки, так что сколько не пяться, стена за спиной, рано или поздно, возникнет. А погибать загнанным в угол — увольте, — значит, погибать трусом.

Аверин размахнулся и, что есть сил, ударил Женю огнетушителем по лицу. Раздалось глухое «бум». Женину голову развернуло на девяносто градусов. Челюсть выскочила из сустава. Щека превратилась в кровавое месиво. Глаз заплыл.

«Как же хорошо, что Светлана ничего не видит!»

Женя кивком вернула голову в нормальное положение. Попыталась улыбнуться, но вышел какой-то жуткий оскал. С подбородка сочилась слизь, перемешанная с кровью.

Аверин переступил с ноги на ногу, проглатывая рвотный позыв. Глянул на помятый бок огнетушителя.

— Так ведь не бывает…

Женя зашипела и бросилась на противника.

Аверин размахнулся, но ударить повторно не успел. Тварь налетела, повалила с ног и принялась рвать ногтями комбинезон на груди. Аверин попытался протиснуть между собой и Женей локти. Не вышло. Дистанция была слишком мала. Тогда он дёрнулся всем телом в сторону, в надежде перекатиться вместе с девушкой на бок. Однако та просчитала манёвр и развела для устойчивости бёдра. Аверин, в отчаянии, шарил руками по полу. Ничего! А Женя уже добралась до плоти. Грудь обожгло. Потом снова, снова и снова…

Аверин понял, что это конец. Его конец!

Левый бок кольнуло. Аверин машинально скользнул рукой по Женину бедру. В кармане комбинезона что-то было. Аверин, недолго думая, сунул пальцы под клапан. Нащупал гладкий металл — продолговатый с острым концом. Резко выдернул руку, размахнулся и, из последних сил, вонзил находку в шею противника.

Женя замерла. Потом захрипела и отскочила прочь, заливая Аверина и пол каюты артериальной кровью. В её глазах читалось истинное безумие.

Светлана под столом тряслась мелкой дрожью.

Аверин откинул прочь половинку сломанной ложки. Приподнялся, стараясь не обращать внимания на кровавое месиво, в которое превратилась его собственная грудь.

Женя осела прямиком у стола, под которым пряталась Светлана.

Девочка взвизгнула. Тут же зажала рот ладошками. Но было поздно.

Женя резко обернулась. Протянула окровавленную руку. Зашипела:

— Иди сюда, малявка!

Аверин вскочил на ноги. Метнулся на помощь Светлане. Тут же споткнулся об оброненный огнетушитель и полетел в кровавую лужу. От удара подбородком о пол сознание заслонилось звенящей пустотой. Аверин стиснул крошащиеся зубы — так, что затрещали пломбы. Ему нельзя терять сознание именно сейчас — просто нельзя! Только потом, когда тварь уберётся в своё логово. Хотя и тогда тоже нельзя. Потому что она снова вернётся. Возможно, к нему самому.

Аверин почувствовал что, не смотря на все старания, он куда-то проваливается.

В каких-то сантиметрах от него умирающая Женя пыталась вытащить отбрыкивающуюся Светлану из-под стола.

Аверин протянул тяжёлую руку.

В этот момент корабль содрогнулся.

— Внимание! Взрыв в кабине пилотов. Разгерметизация головного отсека. Пожар в столовой и транспортном отсеке. Сход со стационарной орбиты. Отказ маршевых и маневровых двигателей. Отказ генератора антинапряжённости. Отказ систем жизнеобеспечения. Повышенный радиационный фон. До столкновения с поверхностью спутника — сто двадцать семь минут, шестнадцать секунд…

Аверин разлепил тяжёлые веки. Попытался подняться. Руки предательски разъехались, и он заново рухнул в остывающую кровь.

— Внимание! Взрыв в кабине пилотов. Разгерметизация головного отсека…

— Светлана… — Аверин огляделся по сторонам; в каюте сгустился абсолютный мрак — такое ощущение, что он ослеп.

Аверин испуганно дотронулся до глаз. Целы. Тогда почему же вокруг тьма? Ну конечно, ведь прогремел взрыв. Но что послужило причиной?!

— Господи! — Аверин даже не обратил внимания, на то, чьё имя упомянул всуе. — Ведь старик был в кабине!

Рядом застонали.

— Светлана?.. — Аверин всё же поднялся; принялся водить перед собой руками, стараясь хоть как-то сориентироваться в пространстве.

Под ногу вновь подкатился огнетушитель.

Женя!

Аверин с трудом устоял на ногах.

«Ведь я убил её! — догадка оказалась пострашнее реальности. — Что я наделал? Ведь она ни в чём не виновата!»

Аверин обхватил голову руками, замер в позе, символизирующей полнейшее отчаяние.

— Яська?

Голос Светланы вернул к реальности, однако груз на душе остался прежним.

— Ярослав, это ты так дышишь? Ответь. Мне страшно!

Аверин разом выдохнул всё. С ним в отсеке находилась маленькая девочка. Внутри неуправляемого космического корабля, который, в данную конкретную минуту, стремительно несётся вниз. А навстречу ему простирает свои ледяные объятия непутёвая Европа. Она ещё не знает, какой жаркой будет встреча. Да, несравнимой с взрывом сверхновой, но всё равно знаковой и, вне сомнений, ужасной.

Так что же следует предпринять, чтобы спасти эту саму девочку? Ведь больше ей не на кого надеяться. Мама и папа погибли по воле рока. Друзей нет вообще. Разве что этот Мячик… Но он обычный дельфин, ему не выжить в открытом космосе. Ближайшая служба спасения находится на расстоянии более шестисот миллионов километров. Даже если удастся дозвониться, ждать придётся долго. Очень долго. Целую вечность! А у них всего лишь жалкие два часа.

Аверин понял, что не знает, как быть. Вариантов нет. Только один. Но он не менее ужасен, чем смерть Жени и Александра Сергеевича.

Аверин тряхнул головой, гоня прочь страшные мысли.

«Только в самом крайнем случае. Если больше никак. Чтобы избавить от мук».

Да, отчаяние, оно такое. Затмевает здравый рассудок картинами истинного безумия. Жутью за рамками рациональности. Вселенским кошмаром, что достиг пика своей кульминации. Начинается светопреставление! Вы уже купили пиво и чипсы?.. Если нет, тогда поспешите! У вас осталось слишком мало времени.

— Светлана…

Девочка тут же прильнула к ноге. Вцепилась так, что не оттащить. Мёртвая хватка и рядом не стояла.

— Мне страшно!

— Успокойся, милая. Всё будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем.

Светлана засопела.

— Зачем Запертый взорвал корабль?

— Думаю, это не Он.

— Тогда кто же?

— Не знаю.

— А что с Женей?

Аверин стиснул зубы, чтобы не выдать чувств. Ну что можно ответить на этот вопрос?.. Тем более, в усмерть испуганной девочке?

— И Александр Сергеевич тоже?.. — чуть слышно спросила Светлана.

Аверин присел перед девочкой. Потом просто обнял и принялся гладить по растрепавшимся волосам.

— Прости меня, Светлана. Это я во всём виноват. Виноват во всех этих смертях. В том, что не уберёг тебя от зла и в том, что не представляю, как быть дальше…

— Я знаю как, — Светлана встала. — Мы нырнём на самое дно. Ведь Яськина мама говорила именно про это?

Аверин опешил. Он не заметил, когда их роли поменялись.

— Что ты хочешь этим сказать, Светлана?

Девочка отстранилась; Аверин ощущал в своей руке лишь её горячую ладошку с бьющейся жилкой.

— Я кое-кого встретила там, — сказала Светлана. — Ты должен увидеть его.

Аверин только сейчас вспомнил, первые слова девочки, как только та очнулась.

— Но что он там делает? Как он оказался настолько далеко от Земли?! И как выжил?

— Я точно не знаю, — виновато призналась Светлана. — Он упёртый, не говорит. А тебе скажет. Я в этом уверена!

— Но как? Как мы попадём на дно?! — Аверин понимал, что утрачивает смысл всего происходящего.

Светлана улыбнулась в темноте.

И Аверин увидел это проявление чувств. Точнее увидел не он. Увидел Яська, сидящий внутри него.

А Светлана сказала:

— Мы «поплывём». Ведь Яська так никуда и не делся. Яська жив в каждом из нас. Просто иногда мы создаём внутри себя воздушный замок и запираем его там. Это плохо. Но так — повсюду. И страшно то, что никто этого не замечает! Или претворяется, что не замечает…

— Заметила лишь слепая девочка, живущая во тьме, — Аверин почувствовал, как к горлу подкатил ком; голос дрогнул: — Я не уверен, что у меня получится…

— Хм… Уже получилось. Ты ведь видишь меня.

Аверин собирался было возразить, но он и впрямь видел. Голубая девочка с копной белоснежных волос. Мальвина наоборот. Ангел, спустившийся с небес. Лучик затухающего Солнца. Последняя надежда. «Искорка». Именно она пришла к нему тогда в тёмный подвал — только в другом воплощении. Душа, которую так бессовестно залили всеобщим безразличием! Растоптали. Закатали в бетон обыденности. Просто забыли. Но ради чего? Чтобы быть спокойными, потому что перемены пугают? Бред. Им всем что-то нужно. Каждому — ткни пальцем в небо, не прогадаешь! Потому Земля и жива до сих пор. Она как конвейер, по которому движутся заготовки. Ментальный материал, который просто необходимо пустить на переработку. Потому что в этом случае получится что-то ещё. Что-то более важное во вселенском масштабе. Нечто умопомрачительное, что девственное человеческое сознание просто не в силах постичь! Вот, она, истина. И она страшна, так как её очень сложно принять. Легче «уснуть». Принять забвение. Стать обычным «слепцом», коему нет дела до чувств, света, самопознания!

— Вижу, — прошептал Аверин.

— Тогда «плывём»?

— «Плывём».

И они поплыли.

Колька сидел на полу и рассматривал босую пятку.

Светлана дёрнула застывшего Аверина за руку.

Колька вздрогнул. Забыл про пятку и посмотрел на вновь прибывших. Недоверчиво прищурился.

— Зачем вернулась?

Светлана виновато улыбнулась.

— Вы должны поговорить.

— Мы? — Колька поднялся.

— Да, — и Светлана трепетно посмотрела на Аверина; тот пребывал в ступоре.

Колька повёл плечом.

— С какой стати?

— Потому что вы — друзья.

— Вот ещё… Это он тебе сам так сказал? — Колька недобро сверкнул глазами. — Уходите, пока не стало слишком поздно.

Светлана грустно вздохнула.

— Уже стало.

— О чём это ты?

— Нам некуда возвращаться — корабль погиб. Все погибли.

Колька озабоченно почесал заросший затылок; оглядел потрёпанного Аверина.

— Ведь я же предупреждал. Нужно было сразу улетать! Что же теперь будет…

Аверин мотнул головой.

— Колька… Это и впрямь ты?

Колькин взгляд повис в пустоте. Ладони сжались в кулачки. Всё тело напряглось. Он походил на спортсмена перед ответственным стартом. Только стартом чего? Этого не знал никто.

— Кто он? — спросил Колька, по-прежнему, обращаясь к Светлане.

Девочка потупила взор.

— Я, думаю, он и сам может ответить на твой вопрос.

Аверин сделал нерешительный шаг навстречу Кольке. Тот остался недвижим. Только горделиво вскинул остренький подбородок.

— Колька, это же я, — прохрипел Аверин в раз севшим голосом. — А ты ничуть не изменился. Всё такой же Фома-неверующий. Не узнаёшь меня?

Колька отрицательно мотнул головой.

Аверин присел на корточки.

— «Раз, два, три, четыре — кто у нас живёт в квартире…»

Колькины глаза округлились. Он с трудом устоял на месте. Но всё же устоял.

— Откуда вы её знаете?

Аверин улыбнулся.

— Колька, это же я, Яська.

Колька часто-часто замотал головой, словно в попытке избавиться от труднодоступного внушения. Внушения, что перекраивало истину, поверх правды. Хотя, что он знал о правде? Тринадцатилетний мальчишка, ступивший за грань. Правда была для него ничем. Пустым местом, на котором века не прорастёт ни один росток. Он видел реальность такой, какой та выглядит снаружи. Настоящей, без суеты и пустых идеалов, навеянных лжепророками. Его истина подчинялась высшим законам. Мировым константам. «Печатям», что установили бесплотные боги. Его было невозможно обмануть, если только он сам не пожелает этого. А он и не желал, просто испугался, на какой-то миг став «слепцом», с которых всё и пошло.

— Врёшь! — сверкнул глазами Колька. — Ты один из Них! Просто прячешь лицо за маской добродетели. Все вы прячете свои лица, чтобы вас не вычислили уже там, на той стороне! Потому что там намного страшнее самого жуткого последнего суда! Но Тьма придёт и за вами. От неё не убежать.

— Колька, — Светлана протянула руку. — Успокойся. Ты и сам сейчас не многим отличаешься от них. Ты утратил чувства и ослеп. Так не познать истины. Ну же, откройся!

Колька возбуждённо дышал и раскачивался на широко расставленных ногах. На его лице было написано мощнейшее противоборство. Схватка с самим же собой. Он прекрасно понимал, что необходимо совершить встречный шаг, иначе происходящее и вовсе утратит смысл. Понимал, но не мог так быстро принять сложившийся расклад.

Аверин понял это.

— Колька, помнишь, как мы познакомились? На меня в овраге напал стриж. Потом мы изжалились крапивой, но всё равно унесли его к тебе домой. Он был ранен и всё не мог взлететь. А позже Тимка придумала мотивацию: запустить воздушного змея. И ведь вышло! Стриж полетел!

Колькины плечи безвольно опали. Противостояние закончилось. Хотя не совсем. Колька шмыгнул носом и спросил:

— Что я забрал с собой, уходя?

Аверин почувствовал, как закололо в груди. Нет, это была не холодная спица, которая вворачивается всё глубже и глубже в сердце с каждым очередным вдохом. Просто множество тонюсеньких иголочек, что спускаются вдоль позвоночника, замирая в районе солнечного сплетения, порождая совершенно другую боль: тянущую, горькую, нестерпимую. Боль от утрат. Преодолеть её помогут лишь слёзы. Но Аверин всё же сдержался. Он проглотил подкативший к горлу комок и тихо сказал:

— Прыгалки. Ты сошёл с поезда у самой развилки. И так и не вернулся. До сегодняшнего дня… или ночи.

— Яська… — Кольку всего трясло. Он словно бился в лихорадке или, наоборот, изнывал под натиском леденящего ветра…

А потом просто повалился с ног.

Светлана вскрикнула. Аверин поспешил подхватить невесомое тело друга — если это было тело. Он уложил Колькину голову себе на колени и пригладил торчащие в разные стороны волосы.

Колька открыл глаза. На его щеках застыли бисеринки слёз. Губы дрожали.

Из-за спины Аверина вышла испуганная Светлана. Села на пол, поджав под себя ноги, и взяла Кольку за руку. Мальчик не возражал. Он тихо сказал:

— Яська, прости меня, пожалуйста.

— Да за что?! Чего такого ты сделал?

Колька отвёл взгляд.

— Я — предал.

— Кого?

— Тебя. Нельзя было поступать именно так, а я поступил — в смысле, сошёл тогда с поезда. Я до сих пор корю себя за это. Ведь мы даже не попрощались по-человечески! По дружески. Наверное, именно поэтому меня и выбрали.

Аверин вздохнул.

— Эх, Колька, это не ты должен просить у меня прощение, а я у тебя.

Колька обеспокоенно глянул на друга.

Аверин уставился на решётчатые стены.

— Уйдя за грань, ты обрёл смысл, а я вернулся в тот глупый мир, превратился в «слепца», принялся просто проживать жизнь, причём всё это — по собственной воле. Мне было страшно, и я утратил истину. Точнее, не утратил: она ушла сама, поняв, что ей больше нет места рядом со мной. Наши пути разошлись. Так я и жил впотьмах, думая, что самостоятельно вершу свою судьбу. А оказалось, наоборот, это она все эти годы вертела мной, как хотела, будто засевший внутри паразит.

— И как же ты выкарабкался? — восхищённо спросил Колька.

Аверин посмотрел на Светлану.

— Ко мне спустилась «искорка», и я заново прозрел.

Девочка потупила взор.

Колька встревоженно заёрзал. Попытался подняться.

— Что такое? — спросил Аверин. — Ты уверен, что стоит?

Колька кивнул. Сел между Светланой и Авериным. Поочерёдно обвёл каждого из них обеспокоенным взором.

— Со мной всё в порядке. Просто тут, на дне, совсем нет энергии. А, в последнее время, я основательно её трачу.

— Это из-за нас? — спросила Светлана.

Колька пропустил её вопрос мимо ушей.

— Нужно что-то придумать! — резко сказал он.

— Что именно? — Аверин попытался прочесть причину Колькиной обеспокоенности по его же лицу, но мальчишка отвернулся к Светлане.

— Тебе угрожает опасность. Он устроил всё это только для того, чтобы заманить тебя к себе!

— Так кто Он такой? — спросил Аверин.

Колька резко обернулся.

— Запертый Внутри! Он провёл тут десятки тысячелетий — может, миллионы лет! — выжидая подходящего момента. И вот, этот момент настал.

— Погоди-погоди, — Аверин помассировал виски. — Ты хочешь сказать, что цель миссии, изначально была совершенно иной?

— А какой она была? — Колька выжидательно моргал.

— Найти на Европе жизнь, — шаблонно ответил Аверин.

— Странно… — Колька почесал затылок. — Нет, жизни тут нет. Выходит на Земле присутствуют те, кто всё же знают истину. Вами воспользовались, чтобы доставить на этот корабль «искорку» — тебя, — и Колька, кивком головы, указал на Светлану.

Девочка испуганно вздрогнула.

— Какой от неё прок? — спросил Аверин.

Колька молчал.

— Этот корабль… — монотонно проговорила Светлана. — Он перемещается сквозь пространство. «Плывёт». Но для этого ему нужно топливо. «Искорка», которой лишён он сам. А Запертому необходимы заблудшие души — люди, запутавшиеся в собственных чувствах, — чтобы при помощи их тел вершить пресловутую судьбу. Ведь «слепцы» не видят истины — от них, именно здесь, Ему нет никакого прока. Они куда нужнее там, на Земле, чтобы вершить эксперименты над материей. Так возникла эта миссия.

Аверин почувствовал, как внутри у него всё похолодело.

«Ведь Светлана и есть топливо! И Колька тоже… был», — Аверин глянул на друга.

— Куда ты попал, после того, как сошёл с поезда?

Колька поёжился. Посмотрел на Аверина влажными глазами, в которых читалось одно-единственное восклицание: не заставляй меня рассказывать!

— Иначе я никак не смогу помочь, — тихо сказал Аверин. — Мне нужно знать, кто Они такие.

Колька смиренно кивнул. Искоса глянул на притихшую Светлану. Собрался с духом и заговорил:

— Я дошёл до ближайшей станции и принялся ждать обратный поезд. Времени прошло немного — тогда я ещё не знал, что время в тех местах — относительно, как и пространство, сквозь которое ходят поезда. Могла пройти пара минут… а могли кануть тысячелетия! Я понял это уже значительно позже, после того, как побывал за гранью. А тогда, сидя на платформе, я был уверен, что догоню Тимку. Во что бы то ни стало! Я должен был это сделать, просто обязан! — Колька перевёл дух; окинул взором притихших слушателей.

Аверин был напряжён. Смотрел поверх Колькиной головы в никуда. Мысленно он был далеко: там, где веснушчатый паренёк болтает ногами, сидя на бетонной плите.

Светлана прижала руки к груди и с присвистом дышала.

Колька продолжил:

— Вскоре пришёл поезд. Его тянула та самая многоножка, что и поезд, на котором увезли Тимку. Пассажиров не было, а потому я без проблем вскочил на подножку. Поезд тронулся и… — Колька сглотнул. — Это ведь не поезда вовсе. Нет. С виду похожи, а на деле… Даже не знаю, с чем и сравнить… Там и рельс нет сроду! Лишь пустота. Это только когда в вагоне сидишь, кажется, что за окном проносятся фонари и полустанки.

Колька, с надеждой, глянул в глаза Аверину.

— Яська, помнишь, ещё Проводник говорил, что это целые миры?..

Аверин кивнул.

— Так ведь и есть! Поезд несётся сквозь пространство, а за окном пляшут галактики и солнечные системы — они и есть полустанки! Всё что внутри кольца нашей Вселенной. Всё что светит с небес.

— Но почему эти поезда никто не видит? — спросила Светлана.

Колька усмехнулся.

— А кому их видеть? «Слепцам»? Только выйдя на Путь можно отыскать где-нибудь в захолустье ржавую колею. Все думают, что путь заброшен, но они ошибаются. Время от времени, по нему проходит поезд. Тот самый.

— И куда же он тебя привёз? — спросил Аверин.

Колька вздохнул.

— Это жуткое место. Станция «Сортировочная».

— Таких много, — осторожно заметила Светлана.

Колька качнул головой.

— Нет. Такая в нашей Вселенной одна. Там установлен Конвейер. По нему потоком идут души. Манипуляторы «калечат» их, чиня эмоциональную боль. Глумятся. Фиксируют в нужном положении. Потом начинается кромешный ад. Нет, души не бросают в кипящий котёл. Не поджаривают на сковородке. Не подвешивают на крюках. Всё намного проще… — Колька умолк, словно что-то припоминая.

— Так что происходит? — надавил Аверин.

Колька вздрогнул.

— Там — огромная циркулярная пила. Она режет души на части, из которых потом собирается новая форма, — это и есть «трансформация». Она необходима, чтобы перейти на иной уровень. Иначе новый мир тебя не примет.

— Мамочка… — Светлана раскачивалась, не в силах снести услышанного.

Колька потупил взор.

— Дальше, вновь собранные души получают тела и поступают под фрезу. Им режут новые лица и то, что ниже пупка, чтобы была возможность самовоспроизводиться. А в самом конце, телам разрезают грудь, чтобы посадить внутрь Посланца.

— Посланца? — Аверин почувствовал дурноту; дыхание перехватило.

— Да, Посланца. Он сидит в каждом из нас. Это — Тьма. Только Наблюдающие сами этого не знают. Посланец необходим, чтобы контролировать души. Точнее «ослепшие» тела. Их поведение, поступки, принципы. Пока сознание здорово — Посланец заперт. Но если что-то идёт не так, он срывается с короткого поводка и начинает сеять повсюду хаос. Это верный слуга Тьмы. Её верный пёс, который способен уничтожать целые миры! — Колька перевёл дух. — И так повторяется снова и снова. Такова «жизнь» внутри кольца.

— Мне страшно! — Светлана укрыла лицо руками и принялась изредка всхлипывать.

Аверин обнял девочку, прижал её трепещущее тельце к израненной груди.

— Тише, милая. Успокойся. Слышишь меня?

Светлана мотнула головой.

— Нет, я не хочу туда! Не хочу, чтобы со мной поступили именно так! Не хочу! — Светлана уже рыдала навзрыд, не сдерживая эмоций. — Они убили моих родителей! Они их резали!

— Не факт, — сухо возразил Колька.

Светлана замерла. Потёрла кулачками влажные глаза.

— Что ты сказал?

Колька сопел.

— Ты же не знаешь, доехали твои родители до конечной станции или нет. Они могли сойти. Или изначально сесть в другую сторону.

— Но ведь всё равно кольцо! — Светлана держалась из последних сил.

Колька посмотрел в глаза девочке.

— Да, кольцо. Но с него довольно таки легко сойти — говорили уже про это. Так что твои родители могли оказаться в совершенно ином месте. Где, вместо Конвейера, установлено что-то ещё.

Аверин вздрогнул.

— А как же ты? Почему ты не сошёл, если была такая возможность?

Колька помрачнел. Сказал с присвистом:

— Потому что то, что я уже рассказал, это ещё цветочки. Мой Путь простирался дальше, вслед за Тимкой. А у Конвейера дежурят Смотрящие. Они отсеивают от общей серой массы случайно попавших в неё «искр».

— Но зачем?

Колька усмехнулся. Распростёр руки над головой.

— Чтобы Их корабли могли «плыть». Сами Они этого делать не умеют. Так как отказались от эмоций, которые Их тормозили. Но Им просто необходимо «плыть». Потому что именно за Ними и идёт Тьма. А Они вовсе не высшие, как думают. Высшие, много выше и, думается, Они уже давно пересытились деяниями Наблюдающих. А потому натравили на Них куда более злобного пса — Вечную Ночь. Её имя — Нюкта.

Колька умолк.

Светлана шмыгала носом, по-прежнему прижимаясь к груди Аверина.

— Это и есть истина? — спросил он.

Колька кивнул.

— По крайней мере, для вашего мира. Истина — это лестница или пирамида. Она познаётся частями, как частями вершится и эволюция. Сегодня ты просто «слепец», завтра «отошедший ото сна», а ещё через какое-то время, становишься «искоркой». Последняя, может либо вспыхнуть, либо погаснуть — смотря, во что выльется её Путь. Точнее, куда он приведёт.

— Колька, так кто ты теперь? — спросил Аверин.

— Не знаю… Из меня выжали всю энергию. Нет больше сил. Наверное, пора садиться на очередной поезд.

— А как же Тимка? — спросила сквозь слёзы Светлана. — Ты её так и не догнал?

Колька отрицательно мотнул головой.

— Скорее всего, она разделила мой Путь, став чёрной звездой, — Колька потупил взор; искоса глянул на Светлану. — Мы здесь для того, чтобы пожирать целые миры. Прости, это всё из-за меня.

— Почему ты говоришь это? — спросил Аверин.

Колька мрачно улыбнулся.

— Потому что этот корабль вёз страшный груз. И он вёз его на Землю.

— Что??? — в один голос спросили Светлана и Аверин.

Колька вскинул подбородок.

— А как вы хотели? На погасшую звезду рано или поздно накидывают «покрывало» — так на свет нарождается монстр. И монстр этот — я.

— Колька, не говори так, — Аверин облизал пересохшие губы. — Ну какой ты монстр? Посмотри на себя.

— Самый настоящий, — Колька отвернулся.

— А что это за груз? — вполголоса спросила Светлана.

Колька молчал.

Аверин напряжённо массировал виски.

— Я могу показать, — Колька поник.

Светлана с Авериным переглянулись.

Колька поднялся. Направился в сторону площадки. Поманил за собой.

— Идёмте. Тут близко всё.

Светлана кивнула Аверину.

— Это хоть и неприятно, но и впрямь быстро. Я уже пробовала.

— Пробовала — что?

— Перемещаться по кораблю, — Светлана поднялась; направилась вслед за Колькой.

Аверин какое-то время не двигался. Происходящее напоминало ночной кошмар. А именно, тот момент, когда силишься от чего-то убежать, но не можешь, хоть убей. Ты толком и не понимаешь, что именно тебя преследует, но полоумный страх гонит вперёд. Возникает уверенность, что если вдруг остановишься, случится что-то непоправимое. Ты и думать не думаешь, что впереди тоже может что-то поджидать… Ты — слеп. Ты — в забвении. Потому и несёшься сквозь невидимые горизонты, всё дальше отдаляясь от истины, не понимая самого главного: тебя уже ждут.

«Так и тут: хочешь — верь, хочешь — не верь. От перемены мест слагаемых, конечная сумма не изменится. Можно бежать от чего угодно, можно верить во что угодно, можно поклоняться чему угодно — это ничего не даст. Потому что Они всё учли — что не так уж и трудно, особенно когда в твоём распоряжении вечность и груда «угодливого» материала, из которого можно лепить всё что заблагорассудится».

— Яська!

Аверин вздрогнул. Огляделся по сторонам. Поднялся.

Колька и Тимка застыли у края платформы, над которой мерцала посеребрённая сфера. Аверин закрыл глаза.

«Только спокойствие. Эмоциями делу не помочь. Только не в этом случае».

Аверин распахнул ресницы. Светлана помахала рукой: мол, только тебя и ждём. Мираж рассеялся. Аверин мельком глянул на раскачивающиеся цепи. На переплетённые обручи. На колыбель и «спящего» в ней мальчишку. Сердце сдавило. К горлу подкатил ком. Аверин глубоко вздохнул.

— Спи, малыш, — прошептал он, направляясь к платформе. — Надеюсь, ты видишь хорошие сны. Не то, что этот.

Аверин упал на колени. Ухватился руками за грудь. Чудом сдержал рвотный позыв. В висках грохотало. Сердце было готово выскочить наружу, сквозь кости, мышцы, ткани. Окружающее пространство вращалось.

Аверин смахнул рукавом комбинезона слёзы. Выдохнул. Попытался подняться на ноги. Вышло лишь с третьей попытки, но тут же повело… Из серой мглы возник Колька и подставил плечо. Его личико было сосредоточено.

— Я знаю, похоже на экзекуцию, но иначе — никак.

— Где Светлана? — спросил Аверин, отплёвывая желчь.

— Я тут, — прохрипела девочка, выглядывая из-за края платформы. — Всё в норме. Я сейчас… — Её личико исказил очередной рвотный позыв.

Аверин зажмурился. Потом открыл глаза и посмотрел вверх. Сфера приветливо подмигнула. Опустила луч.

— Эй, не надо! — предостерёг Колька. — Это опасная штука. Может закинуть так далеко, что и не «выплывешь» сроду.

— Ты же сказал, что тут всё близко, — Аверин глянул в Колькины глаза.

Друг смутился. Отвёл взор.

— Да, когда знаешь, куда именно тебе необходимо попасть. А когда не знаешь, лучше держаться от неё подальше.

— Понятно, — кивнул Аверин. — Так где мы? — Он огляделся.

Насколько хватало взора, раскинулась необъятная лазурь. Высокий потолок еле заметно мерцал за решётками — казалось, в полости набухли кучевые облака или просто пар от избытка влаги. Хотя последней не ощущалось. Прямиком от платформы закручивалась бесконечная спираль из прямоугольных контейнеров, стоящих один на другом в пять этажей по десять штук в ряд. У каждого контейнера на специальной подставочке размещалась тонкая пластина с выступами по краям периметра и в углах. Чуть в стороне высился небольшой шкафчик с прозрачными дверками. Внутри него, на вешалках, висела одежда, отдалённо напоминающая защитный костюм РХБЗ.

— Что это за место? — перефразировал свой вопрос Аверин, спускаясь с платформы и подходя к ближнему контейнеру.

Колька возник рядом.

— Это грузовой отсек. Смотри, — он подошёл к пластине и неуловимым движением руки смахнул с той пыль. По крайней мере, именно так показалось Аверину. Да так, вроде бы, и было… Только пыль оказалась какой-то ну очень уж странной: она не пожелала улетучиваться или оседать на пол. Нет, напротив, она принялась клубиться над ровной поверхностью пластины, закручиваться в игривые барашки и завихрения.

Аверин вытаращился на чудо, так что даже не заметил, как рядом с ним застыла Светлана. Девочка испытывала те же самые чувства, разве что, в сто раз сильнее, ввиду возраста.

Над выступами пластины зажглись разноцветные огоньки. Они походили на светлячков. Их крылышки блестели всё ярче и, такое ощущение, дрожали. Затем одна из крох сорвалась со своего места и перепрыгнула на соседний выступ. Этого явно не ожидал прежний хозяин. Он шарахнулся прочь — видимо от страха, — но угодил прямиком в своего другого соседа! Тот зашипел, всё же подвинулся. Правда, не снёс наглости незваного гостя: решил ретироваться к ещё одному соседу. Так, постепенно, друг за другом, светлячки полностью поменялись местами, и пошли на второй круг.

Светлана наблюдала диковинную картину разинув рот.

Постепенно скорость увеличилась до сумасшедшей — это уже был не медленный хоровод, а самая настоящая карусель, которая вдобавок ещё и светится. Вскоре стало совсем невозможно различать отдельных представителей озорства: те сновали с места на место на умопомрачительных скоростях.

Только тут Аверин увидел, что от выступов пластины отходят еле заметные ниточки: скорее даже тонюсенькие паутинки, испускающие тусклый свет. Эти паутинки соединялись над центром пластины, образуя шарообразную завязь. Последняя медленно увеличивалась в размерах и разгоралась всё ярче.

Колька улыбнулся и накрыл растущий клубок ладонью.

Аверин собрался было уже оттащить беспечного Кольку от странной пластины за шкирку, но вовремя совладал с эмоциями и сохранил статус заворожённого зрителя.

Светлана лишь ойкнула.

Колька, тем временем, протянул к пластине вторую руку и принялся проделывать какие-то манипуляции. Аверин присмотрелся и понял, что друг вовсе не касается поверхности пластины; его пальцы порхали между паутинками, словно у заправского гусляра — между струнами. Это была некая жестикуляция, сходная с той, какую давным-давно применяли сурдопереводчики для того, чтобы ознакомить с обстановкой в мире глухонемых зрителей. Именно это и проделывал Колька, по крайней мере, так казалось со стороны.

Аверин настолько увлёкся Колькиной «игрой», что не заметил, как лицевая часть контейнера сделалась абсолютно прозрачной.

Колька замер и оглянулся.

— Вот оно!

Аверин шагнул ближе. Наклонился, чтобы было лучше видно. Внутри, на трёх полочках, размещённых одна над другой, стояли прозрачные сосуды, высотой в метр и диаметром порядка тридцати сантиметров. Каждый сосуд был наполовину заполнен мутной жидкостью, а на самом дне лежало по черной горошине. Аверин насчитал десять сосудов на каждой полочке. К верхней запаянной части крепились бирки с неразборчивым текстом.

— Что там написано? — спросил Аверин, продолжая рыскать взором по полочкам, в надежде отыскать даже самую мелкую деталь, которую не удалось заметить при первом мимолётном осмотре.

— «Матер обскура», — отозвался эхом Колька. — Мать-Тьма.

— Мать-Тьма? — шёпотом переспросила Светлана. — Но что это значит?

— Это часть Нюкты, — монотонно сказал Колька. — Часть Тьмы. Её везли на Землю, чтобы уничтожить жизнь.

— Зачем? — спросил Аверин.

Колька пожал плечами.

— Я не знаю. Наверное, что-то пошло не так. Во всяком случае, истина известна только Запертому Внутри.

Аверин отступил от контейнера. Колька оторвал пальцы от паутинок, и стенка вновь впитала в себя обсидиановую муть.

Светлана испуганно подалась назад.

— Но тогда почему же корабль так и не долетел? — Аверин смотрел на собственные руки, словно желая прочесть по пальцам ответ. — Колька, это ты их остановил?

Колька отрицательно мотнул головой.

— Я не мог. Это Запертый Внутри. Корабль нужен ему, любой ценой. Потому что если Тьма воцариться на Земле, Она, вне сомнений, доберётся и до него.

— А где Его логово? — спросила Светлана, содрогаясь от страха.

Колька поник.

— Он на корабле? — Аверин выжидательно глянул на друга. — Колька, Он тут, с нами?

— Нет. Он глубоко. Под дном.

— И как же Он выходит наружу сквозь лёд?

Колька вытер нос тыльной стороной руки.

— Он же бог. Или ты всё ещё сомневаешься в его возможностях? Он может просчитать твою жизнь наперёд, зная, на каком перекрёстке ты захочешь перейти через улицу или какой кошмар снился тебя шестнадцатого марта две тысячи восьмого года… Хм… — Колька улыбнулся. — Похоже на конструктор, который ты можешь собрать по памяти, не пользуясь инструкцией, по той простой причине, что знаешь о нём всё.

Аверин молчал. Потом резко глянул на Светлану.

— Я знаю, что нужно делать.

— Что? — в один голос спросили Колька и Светлана.

Аверин медлил. Потом всё же сказал:

— Нужно вывести корабль из строя.

— С ума сошёл?! — Колькины глаза чуть было не вывалились из орбит. — Думай, чего несёшь! Если его взорвать, Тьма тут же распространиться повсюду! Или ты не видел семена? Они пострашнее водородной бомбы! Миллиона водородных бомб! Ты даже представить себе не можешь, на что способна Мать-Тьма.

Аверин терпеливо выслушал пламенный «спич» друга. А когда тот умолк, чтобы набрать в лёгкие очередную порцию воздуха, заявил:

— Да, я понятия не имею, на что похожа вечная ночь, но я и думать не думал взрывать этот чёртов корабль.

Колька уже собирался зарядить вторую серию, однако так и остался стоять с открытым ртом.

Светлана нервно хихикнула.

— Я вижу, ты разбираешься в их технологиях, — начал Аверин издалека. — Этим нужно воспользоваться. Проникнем в кабину и устроим неисправность, которая не позволит кораблю «плыть». Тогда потребность в Светлане исчезнет. Понимаешь?

Колька глупо кивнул. Потом мотнул головой.

— Нет. Не выйдет. Он знает про это и наверняка уже опередил нас.

Аверин схватил Кольку за плечи.

— Больше ничего не остаётся. Да даже если Он и знает о том, что мы только что придумали, это ещё не значит, что нужно вот просто так взять и сложить руки. Нужно бороться до последнего! Иначе неминучий проигрыш, — Аверин и не заметил, как с каждым новым словом, всё сильнее встряхивает Кольку за плечи.

Колька клацнул зубами, и Аверин замер.

— Ладно, так и быть, — согласился друг, опасливо отходя от Аверина. — Только я не так уж хорошо во всём этом разбираюсь.

— Ты замечательно во всём разбираешься, — сказал Аверин, пропуская недовольно бурчащего Кольку к платформе.

На той стороне их уже ждали.

Титов развернулся в висящем над полом кресле и мрачно улыбнулся.

— Что-то вы припозднились. Сомнения?

Аверин вытер со лба испарину. Огляделся. Очередная зала со сфероидальным потолком, только на сей раз без решёток. Вдоль стен стоят стеллажи без кнопок, мониторов и сигнальных ламп. Поверхность сродни глянцевой основе современных электрических плит для приготовления еды. Через равные промежутки у стеллажей, ни на что не опираясь, висят обтекаемые кресла. Точно такие, на каком восседал Титов. Пространство за его спиной занимала огромная панель — во всю стену, — выполненная из странного материала, отдалённо напоминающего фасеточные глаза насекомых. В центре залы — традиционная платформа, над которой, в ожидании, нависла сфера.

— Я же говорил… — Колька попятился. Споткнулся о край платформы и чуть было не сел. Светлана его подхватила.

Аверин посмотрел в глаза Титову. Ответом явилась бездна.

— Думали уже, не дождёмся, — сказал Запертый голосом отъявленного киношного злодея. — Сомнения — залог проигрыша. Именно поэтому Мы от них отказались.

— Не дождёмся? — переспросил Аверин, поворачиваясь к Кольке. — Я думал, он один…

Колька, ничего не понимая, пожал плечами.

— Один.

— Уже нет, — Титов развернулся в своём кресле к стеллажу. Провёл над зеркальной поверхностью рукой с перекрещёнными пальцами. — Если где-то что-то убыло, соответственно, где-то что-то должно прибыть. По другому — никак.

Панель на стене дрогнула. Сферические ячейки окрасились в белый цвет. Потом крутанулись в разные стороны и снова сделались чёрными. Аверин почувствовал, как у него сдавило грудь. А ячейки зловеще мерцали, при этом увеличиваясь в размерах. Затем лопнули, погрузив взгляд Аверина в ледяную бездну, на фоне которой раскачивалась неспешная тень.

Колька в ужасе округлил глаза.

— Молох… — шептали его посиневшие губы. — Он пришёл за нами.

Аверин присмотрелся. Действительно, тень напоминала обитателя глубин. Стражника. Продолговатое тело, плавники, хвост. Но нет, что-то определённо было не так.

Сомнения развеяла Светлана:

— Это не молох.

Это действительно был не молох.

ЗЕМЛЯ. США. ВАШИНГТОН. ОКРУГ КОЛЛУМБИЯ. ШТАБ-КВАРТИРА «НАСА».

Гарвер обеспокоенно глянул на поникшего техника. Скользнул пальцами к подбородку. Вовремя опомнился и взял себя в руки — не хватало ещё проявлять эмоции перед сотрудниками. Но всё происходящее только лишний раз свидетельствовало о том, насколько примитивен человек. Насколько он несовершенен в своём совершенстве. Насколько недальновиден. За тенью чувств не всегда получается познать истину: то и дело натыкаешься на опостылевшую правду. А последняя, сродни забвению: существует с той лишь целью, чтобы затмевать сознания рядовых индивидов. Дабы превращать их в довольных жизнью субъектов. В «слепцов». А как быть иначе? Ведь если та самая истина выльется на общественный суд, тогда и впрямь можно брать пистолет и выносить собственные мозги. Пытаться успокоить восставшие массы — бессмысленно. Бежать — некуда. Просить помощи, — элементарно, не у кого. А тут ещё это…

Гарвер выдохнул. Взял со стола отчёт и принялся бегать взглядом по строчкам.

— Как долго регистрировался сигнал?

— Ровно семьдесят две секунды, сэр, — отчеканил техник, вытягиваясь по стойке «смирно».

— Понятно… Система Юпитера?

— Да. Странно, но сигнал не был ни на что ориентирован, сэр.

— Через какой промежуток времени вы попытались взять пеленг?

Техник задумался.

— Минута, может быть две. Там ничего нет — пусто.

Гарвер отложил листы. Сказал, обращаясь к стенам:

— Это спутник.

— Что?.. Простите, сэр…

Гарвер посмотрел в глаза технику.

— Ориентиром был один из спутников Юпитера.

— Европа? — озадаченно спросил техник.

— Чёртовы русские, — Гарвер взял со стола карандаш и принялся вертеть в руках. — Я так и знал, что это безумие выльется в поистине небывалый ужас.

— Какое безумие, сэр? — Техник смотрел огромными глазами — как ребёнок, задавший очередной вопрос «почему».

Гарвер откинул карандаш и обхватил голову руками.

— Это конец. Истина, которую мы так долго ждали. Она оказалась намного ближе, чем предполагал кто бы то ни было. Вопрос в том, что ждёт за гранью…

ЗЕМЛЯ. УКРАИНА. ОДЕССА. ДЕЛЬФИНАРИЙ «НЕМО».

Евгений Валерьевич оторвался от размышлений. Он сидел на бортике бассейна и смотрел на спокойную воду. В голове, одновременно, переваривалось множество мыслей. Но ни одна из них не подходила под определение «готово». Бульон кипел, пузырился, перемешивался, однако по-прежнему было не совсем ясно, что именно окажется в конце под пенкой.

«Если там вообще что-нибудь окажется…»

За спиной замерли шаги.

Евгений Валерьевич нехотя обернулся.

— А, снова вы…

Элачи глупо кивнул.

— Я думал, может быть, появилась какая-нибудь информация…

Евгений Валерьевич вновь уставился на воду.

— Информация? При полном отсутствии данных глупо уповать на это слово. По крайней мере, опрометчиво.

Элачи присел рядом на корточки. Коснулся дрожащими пальцами прохладной воды. Посмотрел на расходящиеся круги.

— Но ведь так не может быть. Он не мог просто исчезнуть. Это невозможно.

— В том мире, в котором мы с вами живём, логика давным-давно утратила всяческий смысл. Как бы ни было задумано изначально.

— Что вы имеете в виду?

Евгений Валерьевич тяжело вздохнул.

— Миром правят мегакорпорации. Они заткнули наши чувства и желания под себя и просто сидят, болтая ногами, как беспечные дети. Они верят той правде, которую возвели в ранг истины, верша свои божественные дела. Они не знают одного: их тоже подмяли под себя. Те, кто сидят ещё выше.

— Вы о ком-то конкретном?

Евгений Валерьевич развёл руками.

— Засилье спецслужб — повсюду. Нам кидают на завтрак шарик от подшипника и молча наблюдают за тем, как мы катаем его из угла в угол, не в силах поделить поровну. Потом находится кто-то один, уверовавший в свою силу. Он просто отнимает шарик, показав остальным фигу. Это уже прогресс: система начинает дробиться, развивать, двигаться в определённом направлении. Появляются сильные и слабые, успешные и не очень, добрые и злые. Эволюция во всей красе. Цивилизация, не знающая, с чего всё началось и к какой цели движется. Мир заблудших слепцов, уверовавших в подсадной миф. Миф, которого, по сути, не было изначально. Была лишь конкретная цель, на достижение которой бросили все силы.

— Что это за цель?

— Учиться на чужом примере. Чтобы самим не наделать ошибок. Но выстроенная система дала сбой. Появились люди, способные видеть истину такой, какая она есть в сущности. Им нет дела до какого-то там шарика, они мыслят глубже, зрят в корень, пытаются противостоять. Соответственно, такие люди обречены. За ними начинается слежка — самая настоящая охота. И эти люди уходят. Сами, либо им помогают уйти.

— Но как?

Евгений Валерьевич улыбнулся.

— Раньше я не верил в мистику и пришельцев — теперь смогу поверить и не в такое. А самое страшное в том, что пришельцы эти — мы сами. Это те, кто сидят на вершине и правят миром. В данных условиях их всё устраивает, и они не желают что-то менять. Соответственно и система страшится перемен. Я про ту систему, что навязана извне. Вот тут-то и начинаются таинственные исчезновения… Исчезновения во благо выбранного курса.

Элачи нахмурился.

— Вы считаете, что дельфина похитили?

— А вы сами, как считаете? — Евгений Валерьевич в упор посмотрел на собеседника.

Элачи потупил взор.

— Я знаю, что русские полетели к Европе.

— Серьёзно? — Евгений Валерьевич нахмурился. — Я думал, всё это очередная байка…

— Нет, не байка, а свершившийся факт, — Элачи сыграл желваками. — Мне не даёт покоя один момент.

— Какой?

Элачи собрался с духом.

— Они отправили в систему Юпитера неподготовленных людей. Точнее даже не неподготовленных, а вообще непричастных к космосу. Мне кажется, они отправили туда детонатор, для того, чтобы вывести из спячки, засевшую там неизвестность.

В глазах Евгения Валерьевича впервые за всю беседу обозначился неподдельный интерес.

— Вы это о чём?

— Вам никогда не снились сны о бездне? — в лоб спросил Элачи.

Евгений Валерьевич вздрогнул.

— Простите, о чём?

— Сны, пропитанные тьмой. Жуткие твари. И… — Элачи с отвращением коснулся собственной груди. — И мрак, засевший внутри грудной клетки.

— Мрак?

Элачи кивнул.

— Знаете, я думаю, им что-то известно. Гарвер однажды проговорился, что «Апполон-11» спустил на Землю секретный груз.

— С Луны?

— Именно, — Элачи затравленно огляделся. — Там что-то было… на «тёмной» стороне. И, похоже, это что-то… пострашнее всех мыслимых и немыслимых кошмаров. Потому что это — истина. Да-да, та самая истина, которую от нас скрыли.

— И что же это могло быть?

Элачи пожал плечами.

— Не знаю.

Евгений Валерьевич медленно заговорил:

— Знаете, Элачи, однажды мне довелось прочесть мемуары одного не очень популярного писателя. Он как раз писал про необъяснимое. Признаться, меня шокировали его откровения. Оказывается, для того чтобы написать истинный кошмар нужно не так уж и много. А именно: напиться и выйти вечером на балкон или просто под открытое небо, — Евгений Валерьевич искренне посмотрел в глаза Элачи. — Я не знаю, что это… Писатель и сам не смог объяснить. Но он пишет, что это ни с чем не сравнимое ощущение. Ощущение, когда в тебя закачивают информацию. Как на флешку. А стоит только вновь зайти под крышу, как всё тут же прекращается.

— Но зачем? — перебил Элачи. — Я думал, мы сошлись на том, что наша истина — это забвение.

Евгений Валерьевич кивнул.

— Да. Просто мы не знаем конечную цель. Ради чего всё это затевалось.

За спиной деликатно откашлялись.

Евгений Валерьевич и Элачи одновременно повернули головы на звук. В нескольких метрах от них замерли двое в чёрном. Один — высокий и плечистый, другой — низенький и плюгавый.

«Как в фильме… — пронеслось в голове Элачи. — Только тёмных очков не хватает. А так, во истину персонажи Томми Ли Джонса и Уилла Смита».

— Извините, но аттракцион закрыт, — сказал Евгений Валерьевич, тут же теряя к незваным гостям всяческий интерес.

— А что так? — пророкотал высокий, подходя ближе.

Элачи обеспокоенно поднялся на ноги. Евгений Валерьевич последовал его примеру. Даже так незнакомец оказался на целую голову выше и того, и другого.

— Дельфин заболел, — проронил Евгений Валерьевич, разводя руками. — Представления не будет.

Маленький усмехнулся.

— А мы слышали, что дельфин пропал, — его ехидный голосок был под стать комплекции. — Или мы что-то неправильно поняли?

Евгений Валерьевич отступил.

— Кто вы такие?

Высокий надвинулся, заслоняя свет.

— Не важно, — скрипнул контрабас. — Идёмте.

— Куда? — Евгений Валерьевич неумело извернулся, но всё же оказался зажатым в тисках.

Высокий даже бровью не повёл.

— Увидите.

— Позвольте, а какое вы, собственно, имеете право так с нами обращаться?! — Элачи отступил к краю бассейна.

— Право более сильного и развитого. Разве не так устроен ваш мир? Разве не к подобным принципам привязан?

Элачи сам не понял, как оказался всё в тех же тисках.

Высокий походил на кукловода: в каждой руке, по сопротивляющейся марионетке, что ещё не осознали вою судьбу.

— Да вы знаете, кто я такой?! — вскипел Элачи, силясь высвободиться. — Я гражданин Соединённых Штатов Америки! Руки прочь!

— Это не имеет значения, — пророкотал высокий. — Ни для вас, ни для кого бы то ни было, — он резко развернулся, продолжая крепко удерживать добычу. — Ваша система не рентабельна — она порождает монстров. Мы пришли, чтобы прекратить эксперимент.

— Да какой эксперимент?! — не выдержал Евгений Валерьевич. — Вы можете толком объяснить? И, действительно, уберите руки!

Высокий лишь усмехнулся.

— Когда вы разоряете муравейник, разве вы прислушиваетесь к тому, что кричат вам обречённые на смерть муравьи?

— Да ты больной! — Элачи всё же извернулся и, что есть сил, наподдал высокому по голени — тот даже глазом не моргнул. А Элачи заорал от нестерпимой боли в ноге.

Из-за спины высокого выглянул коротышка. Гадко, так, улыбнулся, после чего вытащил из пол пиджака электрошокер.

Евгений Валерьевич дёрнулся из последних сил. Тщетно. Оковы казались несокрушимыми. Тогда он сделал единственное, что оставалось. Оттолкнулся правой ногой от кафельного пола, левую, при этом, просунув назад, за ботинок высокого. Тот явно не ожидал подобного манёвра. По инерции попятился, и все трое опрокинулись в воду.

До последнего Евгений Валерьевич не знал, правильно ли он поступил. Но к Ним он не хотел — лучше смерть. Однако когда в лёгких закончился кислород, с глубины всплыло что-то ещё. И это было пострашнее смерти.

ЕВРОПА. ПОД ДНОМ.

— Мячик, но почему?.. — Светлана смотрела на покачивающуюся тень и плакала. — Я думала, мы друзья.

«Светлана, прости. Я, как и всё человечество, пребывал в забвении. До сего момента. Я думал, что та правда, о которой мне было известно, и есть истина, но на деле… На деле, всё оказалось ложью. Подлой, предательской, злостной. Мы пришли вовсе не для того, чтобы дружить. Мы пришли ради совершенно иной цели. Страшной цели. Потому что поверили Им. Мы подумали, что мир без эмоций станет проще. Хотя… Да, звёзды открылись нам. Но вместе с ними открылась и жуткая истина. По эту грань нет ничего святого. Только Тьма. И Она — повсюду».

— Но почему ты сразу ничего не сказал? Зачем нужно было врать?! — Светлана заломила кисти рук.

«Я не знал. Альмагеста сказала, что мы будем друзьями, а потом… Потом я был вынужден «плыть». Меня попросили. Друзья. И я перепрыгнул этот барьер. Барьер, за которым мои соплеменники прошли «трансформацию»! Они стали как Он».

Титов погрозил крючковатым пальцем.

— Попрошу не обобщать.

«Я просто называю вещи своими именами. Тяга к знаниям, исследованиям, открытиям — да, без этого нельзя. Но всегда нужно давать себе отчёт в содеянном. Знать цену, которую придётся заплатить. Пока нет понимания данности — Путь должен быть закрыт. На него выходят лишь избранные. Именно для этого он и существует. Чтобы дети солнца могли уйти туда, где их встретит новое солнце. Либо самим сделаться таким солнцем. Пользоваться сотворённой тропой для иных целей — неправильно».

— Как же красиво, — Титов похлопал в ладоши. — Меня всегда впечатляли эмоциональные миры. В особенности, отношения индивидов друг к другу в них. Хм… Впору садиться за научный труд. Успех гарантирован. Но самое интересное заключается в том, что все прекрасно понимают, что именно происходит и, тем не менее, продолжают гнуть принятый курс. Это ведь и есть бегство. Бегство от истины. Путь в никуда. Разве не так?

— Это бегство за призрачным идеалом, — вздохнул Аверин. — Так сказать, битва за место под солнцем. «Слепцам» внушили идею и теперь просто подпитывают её извне. Как же прекрасно утроиться на высокооплачиваемую работу, обзавестись семьёй и машиной. Это предел мечтаний любого земного индивида. Высшая точка. Точка невозврата. Все думают, что так и нужно жить, но на деле получается топтание на месте. А крики «я теперь отец, я посадил дерево, построил дом!..» Они ведь ничего не значат. Они как начала конца.

— Но почему всё именно так? — спросила Светлана.

Аверин указал на Титова.

— Ответ известен только ему.

Титов сверкнул глазами.

— Ответа — нет. Есть только истина. Но готовы ли вы её принять?

— Может, сперва покажешься, каков ты есть на самом деле? — Аверин склонил голову на бок. — Надоело разговаривать с марионетками.

Титов благосклонно улыбнулся.

— Это можно, — он взмахнул руками, точно разведёнными крыльями, — свет тот час же померк.

Каменный грот казался необъятным. Куда ни глянь, высились сталагмиты. Стены уносились вверх под прямыми углами, теряясь в бирюзовой дымке. Потолка не было и вовсе — лишь клубящиеся облака всё того же лилового цвета. На возвышении в центре грота стоял трон. Такой же огромный, что и всё вокруг. На нём восседал Запертый. Серое существо неопределённого пола с длинными, словно хлысты, руками и ногами. Казалось, Он задумался. Однако вскоре голова качнулась, блеснули мутные зрачки, поползли вверх уголки губ.

— Вот мы и встретились всуе, а Ясь…

Аверин чуть было не сел.

— Ты???

Существо осклабилось, демонстрируя жёлтые зубы.

— А ты как думал?

— Чего тебе было от меня нужно? — Аверин с трудом удерживал себя на месте.

— Нужен был Яська, — безразлично ответил Запертый. — Сестру удалось заполучить в самом начале, однако с тобой вышли проблемы. Всё дело в этих… — Взгляд, полный ненависти, в сторону Кольки. — «Искры» гибнущего Солнца. Ещё никогда вас не было так много, как сейчас. Приходится сдерживать систему, иначе мы вас не удержим.

— Причём тут моя сестра?

Запертый повёл лысой головой.

— Двойняшки всегда сильны. Вы же ещё до рождения были несравнимы ни с чем. Такая двойная система могла всё перечеркнуть. Опасно.

— Какая система? — не понял Аверин.

— Он про двойные звёзды, — шепнула Светлана.

— А это тут причём?

— Смышлёная, — Запертый потянулся к девочке, отчего та вскрикнула и поспешила скрыться за спиной Аверина. — Трудно придётся, если число таких, как она превысит количество «слепцов».

Аверин вызывающе шагнул вперёд.

— Что ты такое?

Запертый извернулся. Схватил Аверина за талию и притянул ближе, к самому постаменту, на котором был установлен трон.

— Я — Бог, и когда ко мне кто-то обращается, он должен падать ниц!

Аверин почувствовал в голове некую постороннюю силу, что подчинила себе каждый нерв. Он застыл в позе грешника, взывающего о покаянии. Запертый усмехнулся:

— Так-то лучше. Всякая букашка должна знать своё место, если не хочет занять совершенно иное место, приколотая булавкой.

— Чего тебе нужно?!

— Много тысячелетий назад мой сын бежал, оставив меня здесь. Это была стратегия по преодолению грани. Взять что-то с собой и оставить что-то по эту сторону — только так «печати» падут, а соседние звенья соприкоснуться, открыв Путь.

— Какие ещё звенья?

Запертый улыбнулся.

— Боюсь, тебе этого не понять. Но так есть. Это цепь, составленная из миров — отдельных звеньев. В нормальных условиях, эти самые звенья просто висят в пустоте, не соприкасаясь друг с другом. Но если привнести в один из соседних миров парадокс, звенья начнут перемещаться. И в один прекрасный день, их грани соприкоснутся друг с другом — это и есть та самая лазейка, ради которой всё затевалось. Это путь к бегству.

— От чего?

— От Тьмы. Мой сын создал вас, чтобы познать любовь — жить без эмоций хоть и легче, но в тягость. Однако, помимо эмоций, в этот мир проникло кое-что ещё.

Аверин усмехнулся.

— А ты не задумывался, что всё может обстоять намного проще?

— Например? — Запертый навис.

— Что если бездна — это и есть вы? Посмотри на себя. Ведь ты же монстр! А если приплести сюда то, что вы делаете с душами «слепцов» — сомнений не остаётся вообще!

Запертый злобно захрипел.

Аверин схватился за голову — что-то распирало черепную коробку изнутри, силясь прорваться наружу. В висках обозначилась тяжесть. Из носа закапало.

— Тогда кто такие вы сами? — усмехнулся Запертый. — Происки сатаны? По большей части, вы ничем не отличаетесь от нас, потому что Бог создал человека по своему подобию. К тому же вы построили свой корабль. Вы заключили живое сознание в рамки. И вами двигала конкретная цель: достичь звёзд.

— Это была ошибка.

— Человечество, в целом, — ошибка.

Аверин не без труда мотнул головой.

— А вот тут ты точно не прав. Есть «искры», есть Путь, есть поезда — это уж точно не ваших рук дело! Вы можете только заручиться поддержкой стражников, которые бы охотились за бежавшими «искрами». А раз всё это есть, значит, человечество ещё на что-то годно.

— А вот это вряд ли. Вам уже выпала «чёрная метка». Если бы не я, ночь воцарилась бы на Земле уже давно.

— Только не нужно прикидываться самой добродетелью. Ты спасал, в первую очередь, собственную шкуру, а уж никак не население планеты Земля. Ведь тебе на нас плевать. Нужна только «искорка» и время, чтобы бежать. Всё остальное — не имеет значения.

Запертый недовольно повёл головой.

— Не тебе судить меня, ничтожество! По крайней мере, я добился своего: заполучил «искорку». Да, не Яську, но и девчушки мне хватит.

— Какой же ты после этого бог?

— А каким должен быть бог вашего мира? Каким должен быть бог вообще? Великим гуманистом? Самой добродетелью? Или мессией, что спасает всякого неимущего? Нет, функционал бога совершенно иной. Кем бы он ни был, в первую очередь, он ищет выгоду для себя. Сладострастье. Попытка познать истину. Заглянуть за грань. Ведь там тоже что-то есть!

— Мне казалось: когда умеешь создавать целые миры, истина — известна.

— Это не та истина, к которой стремится человечество. Породить жизнь не так уж и сложно, куда сложнее потом наставить её на путь истинный. Хотел знать истину? Вот она. О жизни Им известно всё. Куда большую ценность имеет нечто другое. Им интересно, откуда приходят твари. Сюда… — Запертый коснулся груди. — Именно оттого и есть кольцо. Чтобы мрак не вырвался из очередного пропащего мира, и, при этом, сохранялась возможность наблюдать за ходом эксперимента. Вы — отработки. Как только уйдёт последняя «искра», этот мир рухнет. А может и раньше. Ведь прецедентов до сих пор не случалось. О Придумщиках никто не знал. Теперь знаешь ты, и поверь, Они давно уже не смеются.

— Так что же их так рассмешило?

Запертый медлил.

— Не знаешь? — улыбнулся Аверин.

— В том-то и дело, что знаю. Они — психи. Они так же закрыты ото всех, как и человечество, — Им просто ничего не остаётся, как выдумывать.

— Ты лжёшь!

Запертый откинулся на троне.

— А ты представь таких существ, что закрыв глаза, смотрят на смерть стариков и детей, на насилие и предательство, на войны и геноцид. На вечный бег моего народа! Кто Они, если не психи?

— Нет, не слушай его! — Светлана бросилась к трону, но наткнулась на невидимую преграду. Девочку откинуло прочь. Она отлетела к одному из сталагмитов, но всё же осталась в сознании. — Он врёт! Он не знает истины, или просто не хочет её открывать! Если бы было иначе — не зажигались бы новые звёзды! Не было бы вообще ничего! Так устроен мир! Я знаю, — Светлана поникла.

Аверин злобно глянул на существо.

— Никакие вы не боги — вы иуды! Вы задуваете «искры». «Искры», которые должны были воссиять на небесах, чтобы даровать свет заблудшим, отогревать «слепцов». А пока этого не произошло, Тьма неизменно будет наступать. Так как все мы — и есть Тьма. А потому, бежать просто бессмысленно — от себя не убежишь. А теперь подумай, во что эволюционируете вы сами… — Аверин грустно улыбнулся. — Это и есть плата за обретённое бессмертие? Мрак.

Запертый раскатисто засмеялся.

— Неужели бы ты сам смог отказаться от возможности жить вечно?

Аверин сплюнул.

— На кой чёрт мне оно сдалось. Вечный бег по прямой или кругу непонятно от чего или зачем. Куда лучше там, — он глянул вверх, но взор утонул во вращающейся дымке, — на небесах. Особенно когда ты сам понимаешь собственную значимость. Ты порождаешь миры, несёшь в них свет и эмоции. Просто наблюдаешь жизнь. Вот истина, которую никогда не познать вам. А душа, она и без того бессмертна. Не важно, что именно она окутывает, важно отношение. Не твоё собственное, а постороннее. Думаешь, светилу не приятно слышать, когда поутру к нему обращается проснувшийся путник? Или мальчишка щурится и машет рукой по дороге в школу… А может, во время заката кто-нибудь стоит на балконе своей квартиры и думает о том, как же прекрасно, что сегодня был солнечный день! Хм… — Аверин улыбнулся. — Разве стоит ваше бессмертие всего этого? Ответ очевиден: нет. Вы ниже всего человечества, потому что вы кончены. Даже не смотря на эфемерное бессмертие тела. А у нас… у нас ещё есть надежда. Есть свет, который будет сиять, даже если вдруг погаснет Солнце! Свет, победивший мрак.

Запертый молчал.

Аверин почувствовал, что его больше ничто не держит — тут же выпрямился.

Сзади подошёл Колька.

— Ты его победил.

Аверин отрицательно качнул головой.

— Вовсе нет. У него нет чувств, его душа — мертва. Взывать попросту не к чему.

Колька повесил голову.

Запертый жутко улыбнулся.

— Мой сын страдал от недостатка чувств, а потому довольно часто спускался вниз, к земным девушкам. Однажды он похитил дочь финикийского царя и забрал её с собой за грань.

— Европу? — Аверин, ничего не понимая, уставился на Запертого.

— У неё было много имён, но не это сейчас главное. Суть в том, что ты ошибаешься. Девушка ушла с моим сыном, но история и не подумала меняться.

— Как это?

— Возможно, всё дело в парадоксе, что открыл путь за грань. А возможно, в этот мир так же что-то проникло.

— Почему ты так решил?

— Потому что на следующее утро девушка вернулась, хотя на тот момент она была уже в другой реальности. В мире где, по твоим словам, больше нет чувств. Ты ошибался. Они там есть. И, возможно, это-то и является самым страшным. Потому что Посланник сидел и в груди той девчонки тоже. Это единственное, чего не учёл мой сын.

— Тогда какой смысл идти за грань, если там может быть ещё хуже?

Запертый качнул головой.

— Я «поплыву» не туда. Моя цель — Придумщики. Они знают истину.

— Думаешь, Они поделятся ею с тобой?

— Вне сомнений. Потому что я привезу к ним Мать-Тьму. Хм… Росток к ростку, прах к праху…

Аверин оглянулся на Кольку.

— Сможешь вывести нас отсюда?

Колька ошеломлённо уставился на друга.

— Куда?

— На корабль.

— Но зачем? Это ведь ничего не даст.

— Даст, верь мне, — Аверин глянул на Запертого.

— Думаешь, Они не знают об этом? Я про твои планы.

— Если бы знали, давно предугадали мои действия. Они слепы, как и все в этом мире. Нестандартные действия — вот наше оружие!

— Они ведь его и придумали, — Аверин глянул на Кольку. — Ну же!..

Колька зажмурился.

— А вот этого делать не стоит! — Запертый властно махнул длинной рукой.

Аверину показалось, что ему срезали фрезой затылок. Адская боль молниеносно распространилась по черепной коробке, как паразит. Казалось, будто вместо мозгов извиваются дождевые черви, а сквозь глазные яблоки прогрызаются опарыши.

Аверин вскинул руки к голове и закричал, что есть мочи.

Но даже сквозь этот болезненный крик он услышал, как рокочут недра Европы. Поверхность под ногами затряслась, но тут же замерла, словно так и не найдя весомых аргументов в своё оправдание.

Аверин разлепил ресницы. Над головой волновалась сфера. Колька застыл в полуметре. Его взор вопрошал: что дальше? Светлана сидела на коленях подле платформы и плакала. У стены высилась колыбель. Мальчишка внутри обручей спал безмятежным сном.

Аверин резко выпрямился. Шагнул к колыбели. Протянул руку.

— Нет! — крикнула Светлана, стремительно подбегая к Аверину. — Там защита!

Но девочка не успела. Она замерла на полпути и уставилась на происходящее широко раскрытыми глазами.

— Но как?.. — шептали её губы. — Как это тебе удалось?

Аверин обернулся.

— Просто теперь он доверяет мне. Ведь, правда? — мимолётный взгляд на сопящего Кольку.

Тот кивнул.

— Так это не защита корабля? — спросила вконец сбитая с толку Светлана.

— Нет. Это Колька, — улыбнулся Аверин.

— Что ты собираешься предпринять? — спросил Колька, оглядываясь по сторонам. — У нас мало времени. Он придёт, чтобы наказать!

— Мы «поплывём», — Аверин бережно извлёк невесомое тело мальчишки из колыбели.

— «Поплывём»? Но куда?

— За грань.

— Но зачем?

— Этот корабль опасен. На нём слишком много зла.

— Но как?..

Аверин посмотрел сначала на стоящего рядом Кольку, затем в закатившиеся глаза мальчишки.

— Просто. Яська всё ещё жив, — Аверин шагнул к стене. Бережно уложил тело друга на пол. Потом отступил и положил руку на Колькино плечо. — И у него достаточно сил.

— Нет! — Колька вырвался. Отбежал к платформе, над которой ожила сфера. — Ты не понимаешь, что это такое! Куда «плыть»?!

— Ты разберёшься, — как можно убедительнее улыбнулся Аверин. — Я верю в тебя.

— Но у тебя не получится!

Аверин скользнул пальцами к нагрудному карману. Улыбнулся ещё шире и извлёк из-под клапана зелёную заколку.

— Тимка… — прошептал Колька.

Аверин кивнул. Попутно глянул на наручные часы.

— Через пять минут челнок упадёт на поверхность спутника. Произойдёт мощнейший взрыв. Думаю, Европа не уцелеет… как сгинет и Запертый. Возможно, Тьма проникла в этом мире только из-за него.

— Но ведь так не правильно, — Колька отчаянно мотал головой из стороны в сторону. — Ты ведь… Ты же… — Внезапно он заплакал.

Сфера вспыхнула серебристым светом.

Светлана вскрикнула. Бросилась за спину Кольки.

Аверин читал по памяти, сжимая в кулаке заколку:

— Раз, два, три, четыре, кто у нас живёт в квартире…

Из мерцающей сферы свесилась мутная капля. Она растянулась, сделалась похожей на продолговатое семя.

— Это Он, — прохрипел Колька, отступая к стене.

Светлана вновь вскрикнула.

Колька резко обернулся. Уставился на Аверина, которого и след простыл. Светлана выглядывала из-за спины до боли знакомого мальчишки. Мальчишки, что навсегда остался в прошлом.

— Яська?.. — Колька чудом устоял на ногах.

Яська улыбнулся.

— Видишь, я же говорил, что всё получится, — он обеспокоенно глянул на сферу — семя сорвалось и упало на платформу — шлёп. — Нужно спешить — времени совсем не осталось! Светлана, ты можешь услышать Мячика?

Девочка испуганно кивнула.

Яська кивнул в ответ.

— Это хорошо. Он заберёт тебя с собой.

— С собой? — глаза девочки округлились. — Но куда?

— На Землю, куда же ещё!

Яська развернулся к Кольке.

— А вы как же? — спросила сбитая с толку Светлана.

— Мы — остаёмся, — не оборачиваясь, ответил Яська.

— Тогда и я остаюсь с вами!

Яська мотнул головой.

— Исключено. Там, куда мы «поплывём» не место «искорке». Это опасно.

— Ну и что! — не унималась Светлана. — Я не буду обузой!

Яська всё же обернулся. Краем глаза он заметил, как семя принялось медленно прорастать, принимая форму человеческого тела.

— Дело не в этом, — быстро заговорил Яська. — Ты никогда не была и не станешь обузой. Просто твоё место на Земле. Ты должна растить, а не драться. Обратное, не имеет смысла. И дело даже не в том, что ты женщина. Ты — мечта, ветер, рассвет, море, облака. Света, ты целый мир, который рано или поздно вспыхнет во всей своей красе! Это твоя миссия, твой Путь. В нём не должно быть Тьмы и бессмертных клоунов, что мнят себя богами. Тогда ни один мальчишка на свете больше не споткнётся. А мать не погонится за ним, потому что будет уверена, что сын вернётся. Не смотря ни на что.

У Светланы задрожали губы. Она закрыла глаза. Прижала ладони к ушам.

— Не говори больше ничего!.. — Девочка вновь открыла глаза. На ресницах застыли бисеринки слёз. Она подошла вплотную к Яське и поцеловала его в щёку. Потом потупила взор. Взяла за руку Кольку. В последний раз посмотрела на смущённого Яську. — Мы ведь ещё увидимся когда-нибудь?

Яська собрал в кулак всё свое детское самообладание.

Улыбнулся.

— Да, увидимся. Не сомневайся.

Титов хрустнул пальцами. Сошёл с платформы. Шагнул к раскачивающемуся Яське.

— Тогда до встречи! — Светлана собиралась сказать ещё что-то, но не успела. Колька отдёрнул её в сторону. Вспыхнула сфера, оставив Яську один на один с бездной.

В голове промелькнула одинокая мысль:

«Мы с Колькой так и не попрощались. Может и впрямь ещё встретимся… Где-нибудь за Альдебараном, а может и того дальше…»

Титов замахнулся.

Колька открыл глаза. Стремглав бросился к пульту. Вскарабкался на кресло и принялся водить ладонями над зеркальной поверхностью. Вспыхнули светлячки. Принялись танцевать между Колькиными пальцами.

— Что ты делаешь? — испуганно спросила Светлана, подходя ближе.

— Определяю Путь, — не оборачиваясь, ответил Колька. — Попробуй услышать друга.

— Какого друга?

— Ну, этого Мячика… или как его там… О котором сказал Яська.

— Но я… — Светлана потупила взор.

— Что? — Колька резко обернулся.

Светлана заломила кисти рук.

— Я не уверена, что он захочет взять меня с собой, после того, что случилось.

— А что случилось? — не мигая, спросил Колька.

— Мы же поссорились.

Колька отмахнулся.

— Не говори ерунды. Настоящие друзья никогда не ссорятся. Так, ершатся изредка по пустякам, а так чтобы по-настоящему… Да нет, глупости всё это.

«Светлана, я виноват перед тобой. Мне не стоило подбивать тебя на этот Путь. Да, истина первостепенна, но не такой ценой. Прости».

— Мячик? — Светлана моргнула. Глянула в глаза Кольки. Тот подмигнул.

— А я чего говорил! — Он вновь отвернулся к пульту. — Только поторопитесь. Тут сейчас такое начнётся!

«Светлана, он прав, нам нужно спешить».

Светлана кивнула.

— Я понимаю, но…

— Что ещё? — не вытерпел Колька.

Светлана вся сжалась.

— Куда вы направляетесь?

Колька замер. Вздохнул. Потом вздрогнул и принялся аккуратно подёргивать паутинки. Светлячки игриво заметались.

— Куда вы «плывёте»? — переспросила Светлана.

— За горизонт. Нужно отправить семена Матери-Тьмы обратно, под «покрывало», — где им и место, — иначе они принесут беду. В этом мире о них ничего неизвестно. И это самое страшное. Без обретёния смысла, лучше держаться от них подальше.

— Но как же вы вернётесь? — ужаснулась Светлана.

— На поезде, — не задумываясь, ответил Колька.

Светлана понурила голову. Она прекрасно понимала, что мальчик врёт. Понимала, но не могла сказать хоть что-нибудь в ответ. Голосовые связки сдавило, а сердце предательски рухнуло вниз. Глаза защипало. Светлана шмыгнула носом.

Колька напрягся.

— Всё будет хорошо. А теперь, уходите!.. — Мальчик насилу успел увернуться от рук вылезшего из-под пульта Рыжова; тот улыбался бездной и хрипел.

Светлана ухватилась руками за подбородок. Изо всех сил зажмурилась, желая хоть как-то изменить этот злобный мир, в котором людям нет дела до красок. Они живут в черноте собственных идеалов. Поглощают окружающую их тьму и испражняются ею же. Молятся фантомным богам, попутно опускаясь всё ниже и ниже. На самое дно, где их уже ждут. А нужно всего лишь поднять голову и посмотреть вверх…

Вот она, истина.

Светлана её всё же обрела. Обрела, не смотря ни на что. Она открыла рот, собираясь предупредить Кольку об опасности, но только закашлялась. В горло хлынула солёная вода. В сознании прозвучала команда на странном языке:

«Светлана, плыви!..» — На сей раз девочка поняла смысл фразы. Она закрыла рот, взмахнула руками и ногами, и ринулась вверх, на поверхность.

Она не знала этот свет… И он её тоже не ждал…

Титов отлетел к противоположной стене. Ударился спиной об решётку. Осел.

«Не подходи!» — мысленно велел Яська, и Титов больше не подошёл. Он сидел на полу и смотрел на сжавшегося в комочек мальчишку мутной бездной. Его губы что-то шептали, но Яська не слышал слов. Да ему, собственно, было на них плевать! Сейчас нужно сосредоточиться на совершенно ином. На Пути, который вот-вот откроется перед ним.

Яська достал из кармана курточки заколку. Сжал ту влажными пальчиками, прижал к груди. Прошептал:

— Тимка, где бы ты сейчас ни была, как бы ярко не светила, знай, твой Путь не прошёл просто так. Он открыл часть истины. Он помог нам противостоять. И всё это… Всё это только ради тебя! И ещё… — Яська всхлипнул. — Я тебя любил, честно. То есть, люблю и сейчас! Именно поэтому мне и не страшно. Я верю, что мы встретимся! Где-нибудь там, на той стороне, где потухают звёзды…

Титов скакнул к колыбели, ревя, как обозлённый зверь.

Яська зажмурился.

«Раз, два, три, четыре…»

Корабль вздрогнул.

Спустя миг, на его месте осталась раскручивающаяся воронка.

Руки Рыжова так и повисли в пустоте, не дотянувшись до Кольки…

В последние секунды своего полёта Малыш ощутил странное чувство: он не знает, что будет дальше. Если бы Малыш был обычным человеком, он бы без тени сомнений охарактеризовал данное проявление чувств, как страх. Но Малыш не был человеком. Его сознание было подобно человеческому, а вот всё остальное сильно отличалось от прототипа. Однако Малыш всё же познал свою истину. Страх отодвинулся на второй план, а по узлам нейронной сети скользили возбужденные импульсы:

«Я стал звездой! Нет, не гигантом, на вроде Антареса или Ригеля — всего лишь коричневым карликом. Но это уже определяет многое, и главное: я всё ещё живой!»

Челнок канул в раскалённом вихре термоядерного взрыва. На расстоянии шестисот пятидесяти миллионов километров от Земли не осталось ни единой тени. Всё вращалось в огненном водовороте плазмы: скалы, лёд, металл, останки человеческих тел, джеты вспыхнувшего Юпитера. Последний проходил «трансформацию». Он получил новое сознание, алую кровь, обретение истины, — а значит, стал сильнее, ярче, могущественнее.

Материя вспыхнула с новой силой, а когда буря улеглась, в Солнечной системе было уже две звезды.

— Ты чё, темноты испугался?

Ярослав открыл глаза.

Напортив него, за столом, сидел чумазый Огонёк, подперев правой рукой щёку. Пальцами левой он заигрывал с трепещущим пламенем свечи. По стенам темницы плясали тени. Рядом заплакал грудничок. Ярослав глянул Огоньку в глаза.

— Что случилось?

— Да ничё, — эхом отозвался Огонёк. — Странный ты сегодня какой-то… Может тебя Жижик укусил? Он ведь может заразным быть.

— Какой Жижик? — не понял Ярослав.

Огонёк покрутил пальцем у виска: мол, тю-тю. Соскочил с лавки и тут же растворился в темноте.

— Эй, постой! — окликнул его Ярослав, но безрезультатно.

Откуда не возьмись, на одной ноге прискакала Ксанка.

— Чего вытаращился? — спросила она, сматывая прыгалки.

— Откуда ты их взяла? — ошарашено спросил Ярослав.

— Нашла, — Ксанка показала язык и была такова: видимо испугалась, что отнимут.

Ярослав вздохнул.

За спиной замерли шаги.

— Поможешь?

Ярослав резко обернулся.

Девочка с косой улыбнулась. Откинула свободной рукой локон со лба. Мимолётным движением отправила его за ухо.

— Вот, — она протянула помятую бадью. — Надо бы на окно выставить, за решётку. Кажется, будет дождь.

— Откуда ты знаешь?

Девочка пожала плечами.

— Я же сказала, что кажется. Пойдём, а то мне одной не дотянуться.

Ярослав глупо кивнул. Он знал эту девочку. Он уже её видел. Но вот только где?

Они прошли по деревянному настилу к кирпичной стене. Проход был узким, а оттого рука девочки то и дело касалась руки Ярослава. В груди кольнуло. Ярослав замер.

— Ты чего? — обернулась девочка. — Что-то не так?..

Ярослав пожал плечами.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Девочка, такое ощущение, совсем не удивилась.

— Для тебя это так важно?

Ярослав кивнул.

— Тимиана.

Ярослав почувствовал, как подкашиваются ноги. Не понимая, что такое делает, он сунул руку в карман. Сжал пальцы в кулак.

— Вот.

— Что это?

Ярослав разжал кулак.

— Заколка?.. — удивилась Тимка. — Но зачем?

Ярослав проглотил ком в горле.

— Ты потеряла. Разве не помнишь? Просто у тебя не было косы… там, за гранью.

РОССИЯ. 19-ТЬ КИЛОМЕТРОВ ЮЖНЕЕ ОТ ЦЕНТРА САНКТ-ПЕТЕРБУРГА. ПУЛКОВСКАЯ ОБСЕРВАТОРИЯ.

— Да говорю же тебе: глупо называть новую звезду в честь какого-то там мальчишки!

— Это не просто мальчишка. Ведь он же герой. Кому как не ему быть новой звездой!

— Ох, ну и упёртый ты…

— Как-никак, скорпион.

— И ты веришь в эту чушь?

— Ты ведь и сам веришь.

— Ладно, проехали. Так что там такого геройского сотворил этот твой Алька?

— Во время занятий в Суворовском училище из раскрытого «цинка» выпал боевая граната.

— Разве гранаты выпадают сами по себе?

— Такова официальная версия…

— Хочешь сказать, озвученная правда?

— Именно. Так вот, этот Алька пожертвовал своей жизнью ради жизни друзей. Он накрыл гранату собственным телом и погиб.

— …

— Кем он был при жизни, если не искоркой. Искоркой, способной зажечь новое солнце.

— Мои глаза! — Европа прижала мокрые ладони к лицу.

В грудь ударил тёплый бриз.

— Европа, это же песок! Прополощи глаза водой!

Европа тут же последовала совету. Приоткрыла трепещущие ресницы. Вскрикнула. Свет просто ослеплял, а цвета… Цвета наполнили душу непередаваемым восторгом! Европа оглядела притихший горизонт. Бескрайнее море — оно как время. Небо над головой — далёкая мечта. Жёлтая прибрежная полоса — путь. Зелёные кроны деревьев, в которых заливаются птицы с фантастическим оперением — это жизнь.

— Европа!

Девочка вздрогнула.

— Ну же, Европа, иди к нам!

У самой кромки воды замерла фигурка девочки. Она поняла, что Европа видит её и принялась махать рукой.

Европа пошла по песчаному дну. Тёплые волны накатывали на живот, отчего по спине и рукам рассыпались мурашки. Европа глянула в зенит. Ей ответило полуденное солнце — ниспослало ослепительный луч. Европа улыбнулась.

На отмели к ней подлетела Фарида. Обняла за плечи. Закружила в небывалом танце.

— Европа, мы все так ждали тебя!

— Ждали меня? — Европа не понимала, что происходит.

— Конечно! Ведь ты побывала за гранью. Там, куда дозволено «плыть» лишь избранным!

— Так выходит, я избранная?

Фарида кивнула.

— Так что там?

Европа почувствовала, как, не смотря на солнечное тепло, внутри у неё всё леденеет.

— Я видела бездну, — прошептала девочка, потирая укушенный палец. — И то, чем она населена. А ещё узнала про тех, что стоят над бездной… Сегодняшней ночью они впервые увидели, как зарождаются звёзды. Они поняли, что истина — это мы. Потому и создали Путь.

— Но кто же они такие? — спросила Фарида.

— Они — Великие Придумщики. Они могут придумывать целые миры.

Европа осеклась.

— Эй, Фарида, смотри!

Девочки синхронно обернулись на голос.

Юнона помахала рукой — она находилась метрах в ста по направлению на запад. Рядом с девочкой, на песке у самой воды, лежала бесформенная куча чего-то чёрного.

— Бежим!

Фарида и Европа сорвались с места.

Когда они поравнялись с подругой, то поняли, что у ног той лежит мёртвый дельфин.

…Всю ночь Альмагеста рыдала… Потом она узнала правду.

Наутро в созвездии Дельфина засияла тусклая звезда.

Content

Александр Юрин
СКВОЗЬ ТЕРНИИ

КНИГА ПЕРВАЯ Трагедии и судьбы.

КНИГА ВТОРАЯ Противстояние.

КНИГА ТРЕТЬЯ Сквозь тернии…