Адам Джонсон

Сын повелителя сирот

Посвящается Стефани

Ты – мое солнце,

моя луна,

моя звезда

и спутник

Adam Johnson

THE ORPHAN MASTER’S SON

RANDOM HOUSE | NEW YORK

Печатается с разрешения Random House, товарного знака The Random House Publishing Group, подразделения Random House LLC.

© Adam Johnson, 2012.

Этот роман – выдуманная история от начала и до конца. Все события, диалоги и персонажи, кроме всемирно известных личностей, – плод фантазии автора.

Любое сходство персонажей с реальными людьми, живыми или умершими, является чистой случайностью.

ГРАЖДАНЕ, подходите к репродукторам, чтобы узнать важные новости! На кухне, на службе, на заводе – где бы вы ни были, сделайте звук приемника громче!

Местные новости: «Наш Великий Руководитель Ким Чен Ир подсказал инженерам, как им углубить русло реки Тэдонган. Пока наш Дорогой Руководитель давал наставления экскаваторщикам, над его головой вдруг появилось множество голубей, укрывших нашего Уважаемого Генерала в прохладной тени в такой жаркий день. Сообщаем также о предложении министра госбезопасности: сейчас, когда сезон охоты на голубей в самом разгаре, он предлагает спрятать проволочные силки и ловушки с приманкой от наших младших товарищей. И не забудьте, граждане: запрет на созерцание звезд все еще в силе.

Далее мы откроем вам рецепт, победивший в кулинарном соревновании в этом месяце. Из сотни присланных рецептов лишь один будет назван лучшим – рецепт супа из тыквенной кожуры! Но сначала – печальные новости с Восточного моря, где американские агрессоры намереваются разжечь полномасштабную войну, задержав и обыскав северокорейское рыбацкое судно. И снова янки вторглись в корейские воды, чтобы похитить драгоценный груз с государственного корабля, при этом обвиняя нас во всем – в пиратстве, похищении людей и даже в жестоком отношении к акулам. Во-первых, именно американцы и их ставленники пиратствуют на море. Во-вторых, разве не американская женщина недавно совершила кругосветное плавание, чтобы сбежать в нашу великую страну – рай для рабочих, где граждане ни в чем не нуждаются? Одного этого достаточно, чтобы доказать нелепость этих бесконечных обвинений в похищении людей.

А жестокое отношение к акулам? Это обвинение нельзя оставить без ответа. Акулы, будучи друзьями рыбаков, с давних времен благоволят корейскому народу. В 1592 году разве акулы не снабжали моряков адмирала Йи во время осады в бухте Окпо? Разве акулы не выработали в себе вещества, помогающие в борьбе с раком, чтобы продлить жизнь своих друзей – людей? Разве наш Командир Га, обладатель Золотого пояса, не пьет успокоительный бульон из акульих плавников перед каждой победой в тхэквондо? И, граждане, разве вы не видели собственными глазами фильм «Истинная дочь народа» здесь, в кинотеатре «Моранбонг», в Пхеньяне? Конечно, вы помните сцену, когда наша народная актриса Сан Мун упала в воду, в порту Инчхон, пытаясь предотвратить тайное нападение американцев. Мы все с замиранием сердца смотрели, как акулы окружили ее, беспомощную, в волнах. Но разве акулы не учуяли корейскую скромность и покорность Сан Мун? Разве они, откликнувшись на ее горячий патриотизм, не подняли героиню на плавниках и не вынесли ее на берег, чтобы она вступила в разгоревшуюся битву и помогла отбросить империалистических захватчиков?

Это убедительно доказывает, граждане, что слухи, витающие вокруг Пхеньяна, о размолвке между Командиром Га и Сан Мун – ничем не обоснованы! Так же, как вторжение на наши ни в чем не повинные рыбацкие суда иностранных сил, так же, как обвинения в похищениях людей, выдвинутые против нас Японией. Неужели японцы думают, что мы забыли, как они сами похитили наших мужей и превратили их в рабов, а жен сделали женщинами для утех? Разве может женщина любить своего мужа больше, чем Сан Мун? Разве вы, граждане, не видели, как Сан Мун надела Золотой пояс на своего мужа, зардевшись от любви к нему? Разве вы не собрались на площади Ким Ир Сена, чтобы увидеть это самим?

Чему вы поверите, граждане? Слухам и лжи или собственным глазам?

А теперь вернемся к нашей программе: вы услышите повтор блистательной речи Дорогого Вождя Ким Ир Сена от 15 апреля 71-го года Чучхе[1], а также выступление министра по закупкам, товарища Бука, о том, как продлить срок службы флуоресцентных лампочек. Но сначала сюрприз: с превеликим удовольствием сообщаем, что в Пхеньяне появилась новая оперная певица. Наш Великий Руководитель назвал ее Прелестной гостьей. И сейчас она споет для поднятия нашего патриотического духа арии из «Моря крови». Итак, возвращайтесь к рабочим станкам, граждане, и удвойте норму выработки, пока слушаете, как Прелестная гостья поет о величайшей стране в мире – Корейской Народно-Демократической Республике!

Часть первая

Биография Пак Чон До

Мать Чон До была певицей. Это единственное, что его отец, Повелитель сирот, рассказал о ней. Фотография этой женщины висела в кабинете Повелителя сирот в приюте «Завтрашний день». Она была прелестна – большие раскосые глаза, полураскрытые губы. Красивых женщин из провинции увозили в Пхеньян, так что наверняка именно это и произошло с его матерью. Доказательством был сам Повелитель сирот. По ночам он пил, и приютские мальчики слышали в своих бараках, как он плачет и стонет, горько жалуясь женщине на фотографии. И только Чон До разрешалось утешать его и забирать бутылку у него из рук.

Чон До, как самый старший мальчик в приюте, обязан был раздавать всем еду, распределять койки, давать имена новичкам по списку ста четырнадцати Великих Мучеников Революции. Однако Повелитель сирот старался не оказывать никакого предпочтения своему сыну, единственному мальчику в приюте, который не был сиротой. Если клетка для кроликов оказывалась грязной, именно Чон До запирали в ней на всю ночь. Если мальчики ночью писались, именно Чон До приходилось отскребать замерзшую мочу с пола. Чон До не хвастался перед ними, что он сын Повелителя сирот, а не какой-то там мальчишка, которого родители сбагрили сюда по дороге в лагерь «9–27»[2]. Если подумать как следует, то догадаться несложно – Чон До появился в приюте первым, и его никогда не усыновляли, потому что отец не позволил бы отобрать своего единственного сына. И вполне понятно, что после отъезда его матери в Пхеньян отцу пришлось этим заняться, чтобы зарабатывать на жизнь и при этом присматривать за сыном.

То, что женщина на фото была матерью Чон До, неоспоримо доказывали изощренные наказания, которым Повелитель сирот нещадно подвергал своего сына. Это могло означать только одно: в глазах Чон До он видел женщину с фотографии – каждодневное напоминание о безграничной боли, которая поселилась в его сердце, когда он потерял ее. Только измученный отец мог отобрать у мальчика обувь зимой. Только настоящий отец мог огреть сына, плоть от плоти своей, раскаленной кочергой.

Время от времени какой-нибудь завод брал к себе нескольких мальчиков: весной люди с китайским акцентом приезжали их отбирать. Помимо этого, любой, кто был в состоянии прокормить мальчиков и подарить бутылочку Повелителю сирот, мог забрать их на день. Летом они грузили мешки с песком, а зимой, вооружившись железной арматурой, кололи глыбы льда в доках. За миску холодного чапчхэ[3] они убирали лопатами маслянистые завитки металлической стружки, сыпавшейся с токарных станков. Хотя лучше всего их кормили на грузовой станции – острым супом юкедян. Однажды, разгружая товарный вагон, они рассыпали порошок, похожий на соль. Не успели ребята опомниться, как у них покраснели руки, лица, даже зубы. Поезд перевозил химикаты для лакокрасочной фабрики. Несколько недель они так и ходили красными.

А затем, в 85 году Чучхе, начались наводнения. Три недели дождей, а репродукторы ни словом не обмолвились, что насыпи обваливаются, земляные плотины размываются, деревни сносит одну за другой. Армия пыталась спасти завод «Сунгри 58» от наводнения, поэтому мальчишкам из приюта «Завтрашний день» выдали веревки и длинные багры, чтобы вылавливать людей из реки Чхонджин, которых могло унести в порт. В воде было месиво из деревянных обломков, нефтяных баков и экскрементов. Колесо от трактора бултыхалось в воде рядом с советским холодильником. Мальчишки слышали грохот товарных вагонов, обрушившихся в реку. Мимо пронесся тент военного грузовика, за него цеплялась целая семья, вопя от страха. Вдруг из воды вынырнула молодая женщина с раскрытым в безмолвном крике ртом. Один из сирот по имени Бо Сон зацепил багром ее руку и сам упал в воду и его унесло течением. Бо Сон попал в приют хрупким, болезненным мальчиком, и когда обнаружили, что он глухой, Чон До дал ему имя Юн Бо Сон, в честь 37-го Мученика Революции, который заткнул уши грязью, чтобы не слышать свиста пуль, когда бросился в атаку на японцев.

А мальчики все звали его: «Бо Сон, Бо Сон!», пока бежали по берегу к тому месту, где он упал. Они миновали дренажные коллекторы сталелитейного завода и илистую косу Рионгсона, но Бо Сон исчез. Мальчики остановились возле залива, его темные воды были усеяны трупами – тысячи людей, словно в агонии, бились о волны, словно комки липкого пшена, которые подскакивают на раскаленной сковороде.

Никто еще не знал, что впереди их ждал голод – сначала отключилось электричество, потом встали поезда. Когда умолкли заводские гудки, Чон До понял, что что-то неладно. Однажды рыбацкие суда вышли в море и не вернулись. С зимой пришла чума, и многие старики уснули навеки. Это был еще только первый голодный месяц, задолго до того, как люди стали грызть кору деревьев. Репродукторы называли голод «Трудным походом», но голос доносился из Пхеньяна. Чон До никогда не слышал, чтобы кто-то в Чхонджине называл это так. То, что происходило с ними, не нуждалось в названии – оно было везде, в каждом ногте, который они жевали и глотали, в каждом взгляде, каждый раз, когда они ходили в отхожее место и пытались выдавить из себя комки опилок. Когда надежды не осталось, Повелитель сирот сжег в печке кровати, чтобы согреть мальчишек в их последнюю ночь в приюте. Утром он остановил на дороге советский военный грузовик, прозванный «воронком» за черный брезентовый навес. Осталось всего двенадцать мальчиков, как раз поместятся в кузов «воронка». Все приютские в конце концов попадают в армию. Так Чон До, которому исполнилось тогда четырнадцать лет, стал туннельным солдатом, обучаясь искусству сражаться в полной темноте.

Там, восемь лет спустя, его и нашел офицер Со. Старик лично спустился под землю, чтобы взглянуть на Чон До, который провел ночь со своими товарищами в туннеле, тянущемся на десять километров под демилитаризованной зоной, почти до окрестностей Сеула. Выходя из туннеля, они всегда шли задом наперед, чтобы глаза успели привыкнуть к свету, и Чон До чуть не столкнулся с офицером Со, чьи могучие плечи и широкая грудь говорили о том, что он достиг зрелости в благоприятное время, еще до движения Чхоллима[4].

– Ты Пак Чон До? – спросил он.

Когда Чон До обернулся, свет обрамлял коротко остриженную седую голову человека, словно сияющий нимб. На лице кожа была темнее, чем на голове и подбородке, словно он только что сбрил бороду и густые взъерошенные волосы.

– Это я, – ответил Чон До.

– Это имя Мученика, – сказал офицер Со. – Ты что, из приюта?

Чон До кивнул.

– Да, – произнес он. – Но я не сирота.

Взгляд офицера Со упал на красный значок тхэквондо на груди Чон До.

– Что ж, хорошо, – сказал он и бросил ему мешок.

Внутри оказались пара джинсов, желтая рубашка-поло и кроссовки «Найк»; Чон До видел их давным-давно, когда мальчишек из приюта пригнали в порт, чтобы приветствовать паромы с корейцами на борту, которых переманивали из Японии, обещая им работу в Партии и квартиры в Пхеньяне. Мальчишки размахивали плакатами и пели партийные гимны, пока японские корейцы спускались по трапу, не обращая внимания на ужасающее состояние порта Чхонджин и «воронок», поджидавший их, чтобы отвезти в исправительные лагеря Кван-ли-со. Словно это было вчера – он смотрел на тех счастливых мальчишек в новых кроссовках, вернувшихся на родину.

Чон До вытащил желтую рубашку.

– И что мне с этим делать? – спросил он.

– Это твоя новая форма, – ответил офицер Со. – Надеюсь, ты не страдаешь морской болезнью?

* * *

Он не страдал морской болезнью. Они доехали на поезде до восточного порта Чхолхван, где офицер Со реквизировал рыбацкое судно, чья команда была так напугана военными гостями, что не снимала значки с изображением Ким Ир Сена до самого побережья Японии. Пока они плыли, их сопровождали маленькие рыбки с крыльями и утренний туман, такой плотный, что заглушал слова. Здесь репродукторы не ревели весь день, а у всех рыбаков на груди были татуировки с изображением их жен. Он и не подозревал, что море такое неровное – его раскачивало из стороны в сторону так, что он не мог предугадать, куда его бросит в следующее мгновенье, но даже к этому можно привыкнуть. Ветер в снастях словно переговаривался с волнами, подталкивавшими судно, а звездными ночами гудел над рулевой рубкой, и Чон До казалось, что именно в таком месте можно закрыть глаза и наконец-то выдохнуть.

Помимо Чон До офицер Со взял с собой переводчика Джила. Джил читал японские романы на палубе и слушал небольшой плейер, надев наушники. Лишь однажды Чон До решился заговорить с Джилом и подошел спросить, что он слушает. Но прежде чем Чон До открыл рот, Джил выключил плейер и произнес слово «опера».

Они должны были забрать кого-то с берега и привезти с собой. Больше офицер Со ничего не сказал.

На второй день с наступлением ночи они увидели вдалеке огни города, но капитан не стал подходить ближе к берегу.

– Это Япония, – сказал он. – У меня нет разрешения входить в эти воды.

– Я скажу тебе, когда остановиться, – сказал капитану офицер Со, и они направились к берегу. Один из рыбаков прощупывал дно.

Чон До оделся, затянув ремень, чтобы джинсы не спадали.

– Вы сняли это с того парня, которого похитили в прошлый раз? – спросил Чон До.

– Я уже много лет никого не похищал, – ответил офицер Со.

У Чон До свело скулы, и страх сковал его сердце.

– Успокойся, – сказал офицер Со. – Я проделывал это сотни раз.

– Правда?

– Если быть точным – двадцать семь раз.

Офицер Со взял с собой небольшую шлюпку и, когда они подошли к берегу, велел рыбакам спустить ее на воду. Солнце садилось над Северной Кореей, стало свежо, ветер изменил направление. Шлюпка показалась Чон До крошечной даже для одного человека, не говоря уже о троих, да еще с жертвой, которая будет сопротивляться. Вооружившись биноклем и термосом, офицер Со спрыгнул в лодку. За ним последовал Джил. Когда Чон До занял место рядом с Джилом, лодка черпнула темную воду, которая сразу намочила его кроссовки. Он заворчал, признавшись, что не умеет плавать.

Джил заставлял Чон До зубрить японские фразы: «Добрый вечер – Комбанва. Извините, я потерялся – Чотто сумимасэн, мичи ни майоимасита. Не могли бы вы помочь мне найти мою кошку? – Ватаси но неко га маиго ни наримасита?».

Офицер Со смотрел на берег; он слишком сильно тянул за трос подвесного мотора – старой советской модели. Они повернули на север и приблизились к побережью, волны то прибивали лодку к берегу, то отбрасывали обратно в открытое море.

Джил взял бинокль, но вместо того чтобы навести его на берег, принялся рассматривать высокие здания – центр города засверкал огнями.

– Говорю вам, – произнес Джил, – здесь не было никакого «Трудного похода».

Чон До и офицер Со переглянулись.

Офицер Со повернулся к Джилу:

– Скажи-ка ему еще раз, как по-японски «Как дела?».

– Огэнки дэс ка, – сказал Джил.

– Огэнки дэс ка, – повторил Чон До. – Огэнки дэс ка.

– Скажи так: «Как дела, товарищ? – Огэнки дэс ка», – произнес офицер Со. – Только не говори: «Как дела, сейчас я увезу тебя с этого гребаного берега».

Чон До спросил:

– Вот как вы это называете – «увезти»?

– Много лет назад именно так мы это и называли. – Он притворно улыбнулся. – Просто будь вежлив.

Чон До сказал:

– Почему вы не пошлете Джила? Он ведь говорит по-японски.

Офицер Со вновь взглянул на воду.

– Ты знаешь, почему ты здесь.

Джил спросил:

– И почему же он здесь?

– Потому что он умеет сражаться в темноте, – ответил офицер Со.

Джил обернулся к Чон До.

– Так вот чем ты занимаешься, это и есть твоя работа? – спросил он.

– Я руковожу группой проникновения, – ответил Чон До. – В основном мы патрулируем туннели в темноте, ну и сражаться иногда приходится, конечно.

– А я-то думал, что это у меня хреновая работа, – сказал Джил.

– А чем ты занимался? – спросил Чон До.

– Перед языковой школой? – уточнил Джил. – Наземными минами.

– Обезвреживал их?

– Если бы, – произнес Джил.

Они приблизились к берегу на расстояние нескольких сотен метров и поплыли вдоль побережья префектуры Кагосима. Чем больше угасал свет, тем затейливее становились его отблески на каждой волне, которая подталкивала их шлюпку.

Джил протянул руку:

– Вон там, – показал он. – Я вижу кого-то на берегу. Женщину.

Офицер Со заглушил мотор и взял бинокль. Он держал его неподвижно, настраивая, и его густые брови то поднимались, то опускались, пока он наводил фокус.

– Нет, – произнес он, возвращая бинокль Джилу. – Смотри внимательнее. Там две женщины. Они гуляют.

– Я думал, вы ищете парня? – сказал Чон До.

– Неважно, – произнес офицер Со. – Главное, чтобы человек был один.

– Как же так? Все равно, кого хватать?

Офицер Со не ответил. Некоторое время они не слышали ничего, кроме тарахтящего мотора. Затем офицер Со произнес:

– В мои времена у нас было целое отделение, с бюджетом. То есть был катер, транквилизирующий пистолет. Мы наблюдали, проникали, выбирали. Мы не трогали семейных и никогда не брали детей. Я заработал себе блестящую репутацию. А теперь – посмотрите на меня. Никого не осталось. Уверен, я единственный, кто еще помнит, как это делается.

Джил разглядывал что-то на берегу. Он протер линзы бинокля, хотя в такой темноте все равно ничего не разглядишь, и протянул бинокль Чон До.

– Что ты видишь? – спросил он.

Когда Чон До поднял бинокль к глазам, он еле разглядел мужчину, идущего по берегу, недалеко от воды, – пятно посветлее на темном фоне. Вдруг он заметил какое-то движение. Животное неслось по берегу прямо к мужчине – видимо, собака, хотя и очень крупная, размером с волка. Мужчина сделал что-то, и собака убежала.

Чон До обернулся к офицеру Со.

– Там мужчина. Он с собакой.

Офицер Со выпрямился и положил руку на мотор.

– Он один?

Чон До кивнул.

– Это акита?

Чон До не разбирался в породах. Раз в неделю приютские мальчишки убирались в местном собачьем питомнике. Собаки – грязные животные, готовые броситься на тебя при малейшей возможности, сразу видно, в каких местах они обкусывали деревянные подпорки в своих клетках, разгрызая дерево клыками. Вот все, что Чон До знал о собаках.

– Пока она виляет хвостом, не о чем беспокоиться, – сказал офицер Со.

– Японцы учат своих собак разным трюкам. Скажи ей: «Хорошая собачка, сесть. Еси, еси. Осувари кавай дэс нэ», – добавил Джил.

– Да заткнись ты со своим японским, – огрызнулся Чон До.

Чон До хотел спросить, есть ли план, но офицер Со просто направил лодку к берегу. В Панмунджоме Чон До возглавлял туннельный отряд, и ему разрешались алкоголь и раз в неделю свидание с женщиной. А через три дня у него четвертьфинал по тхэквондо.

Раз в месяц отряд Чон До прочесывал все туннели под демилитаризованной зоной, они работали без света, пробегая многие километры в кромешной тьме, только красные фонари горели в конце туннеля, там, где надо было проверить все затворы и проволочные заграждения. Они работали так, словно в любой момент могли наткнуться на южнокорейцев, и ежедневно тренировались в рукопашном бое в темноте, кроме сезона дождей, когда в туннелях становилось слишком грязно, чтобы спускаться туда. Говорили, что у южнокорейских солдат есть американские приборы ночного видения. А у парней из отряда Чон До единственным оружием была тьма.

Когда волнение на море усилилось, и Чон До стало не по себе, он обернулся к Джилу:

– Так что за работа может быть хуже, чем обезвреживание мин?

– Отмечать их на карте, – сказал Джил.

– Миноискателем?

– Они бесполезны, – сказал Джил. – Американцы используют теперь пластиковые мины. Мы составили карты их вероятного нахождения, используя психологию и особенности местности. Там, где тропинки утоптаны или приходится переступать через корни деревьев, вполне может находиться мина, и мы отмечаем ее на карте. Можно провести всю ночь на минном поле, рискуя жизнью на каждом шагу, и ради чего? К утру все мины на месте, и враг тоже.

Чон До знал, кому достается самая тяжелая работа – подземная разведка, подводные лодки на двенадцать человек, мины, биохимия – и вдруг он по-новому взглянул на Джила.

– Так значит – ты сирота, – сказал он.

Джил был удивлен.

– Вовсе нет. А ты?

– Нет, – ответил Чон До. – Я нет.

Отряд Чон До состоял из приютских, хотя сам Чон До не относился к ним. В его военном билете Корейской народной армии был указан адрес – приют «Завтрашний день», это и определило его судьбу. Ошибка, которую никто в Северной Корее не был в состоянии исправить. Он вырос среди сирот, понимал их особое положение и не питал к ним ненависти, как большинство людей. Просто он не был одним из них.

– А теперь ты переводчик? – спросил Джила Чон До.

– Когда долго работаешь на минном поле, – объяснил Джил, – получаешь вознаграждение. Тебя посылают в какое-нибудь тепленькое местечко – например, в языковую школу.

Офицер Со горько усмехнулся.

Белая пена прибоя захлестывала лодку.

– Знаешь, что погано? – продолжал Джил. – Идя по улице, я думаю: вот здесь я бы установил мину. А еще я никогда не наступаю на порог и не встаю перед унитазом. Я даже в парк не могу сходить.

– В парк? – спросил Чон До. Он никогда не бывал в парке.

– Хватит, – сказал офицер Со. – Пора найти для нашей языковой школы нового учителя японского.

Он заглушил мотор, и прибой загрохотал, покачивая лодку на волнах.

Они видели силуэт мужчины на берегу, он наблюдал за ними, но они ничего не могли поделать, до берега оставалось метров двадцать. Когда Чон До почувствовал, что шлюпка вот-вот перевернется, он спрыгнул в воду, чтобы поддержать ее, и, хотя вода доходила ему только до пояса, волны захлестнули его с головой. Прилив протащил его по песчаному дну, прежде чем он вынырнул из воды, откашливаясь.

Человек на берегу не произнес ни слова. Почти стемнело, когда Чон До выбрался на сушу.

Он сделал глубокий вдох и смахнул воду с волос.

– Комбанва, – сказал он незнакомцу. – Одэнки кэс да.

– Огэнки дэс ка, – крикнул Джил из лодки.

– Огэнки дэс ка, – повторил Чон До.

Собака подбежала к ним с желтым мячиком в зубах.

Мужчина замер на мгновенье. Затем попятился.

– Хватай его, – крикнул офицер Со.

Мужчина бросился бежать, Чон До погнался за ним в своих мокрых джинсах и кроссовках, облепленных песком. Собака, большая, белая, прыгала от возбуждения. Японец побежал по берегу и почти исчез в темноте, если бы не собака, которая носилась вокруг него. Чон До бежал изо всех сил. Он сосредоточился только на ногах впереди бегущего человека – мелькавших на песке в такт с ударами его сердца. Потом он закрыл глаза. В туннелях Чон До научился чувствовать людей, которых не мог видеть. Когда кто-то появлялся, он чувствовал это, и если ему удавалось подобраться поближе, он мог напасть на противника. Отец, Повелитель сирот, всегда внушал ему, что его мать мертва, но Чон До знал, что это неправда, она жива и здорова, но вне досягаемости. И хотя он ничего не знал о судьбе Повелителя сирот, Чон До чувствовал, что отец покинул этот мир. Для того чтобы сражаться в темноте, нужно то же самое: почувствовать противника и никогда не полагаться на воображение. Мрак в твоей голове заселяется баснями, которые нашептывает воображение и которые не имеют ничего общего с тем мраком, что окружает тебя на самом деле.

Впереди послышался глухой звук, словно кто-то упал в темноте; Чон До тысячи раз слышал этот звук. Он подбежал к мужчине, который торопился подняться на ноги. С испачканным в песке лицом он походил на призрака. Они оба задыхались от быстрого бега, и пар от их дыхания белым облаком выделялся в темноте.

На самом деле Чон До плохо выступал на соревнованиях. Когда ты сражаешься в темноте, твое местонахождение выдает противнику лишь твой удар. В темноте самое важное – это максимальное расстояние, позволяющее наносить сильные, ошеломляющие удары в голову и мощные удары ногой с разворота, которые требуют большого пространства и могут сходу вырубить противника. А в соревнованиях противник видит твои движения задолго до того, как ты нанесешь удар. Ему достаточно сделать шаг в сторону. Но как быть человеку на берегу, ночью, уставшему и напуганному? Чон До развернулся и ударил его ногой по голове; незнакомец рухнул.

Собака не унималась – от возбуждения или отчаяния. Она принялась скрести лапой возле хозяина, лежащего без сознания на песке, затем бросила мяч. Чон До хотел кинуть его, но не осмелился приблизиться к ее зубам. Он вдруг заметил, что собака больше не виляет хвостом. Что-то блеснуло в темноте – очки мужчины. Он надел их, и мутное свечение над дюнами превратилось в ясные очертания горящих окон. Оказалось, что японцы жили не в огромных домах-коробках, а в небольших зданиях.

Чон До спрятал очки в карман, затем взял мужчину за ноги и потащил его по песку. Собака рычала и злобно лаяла. Чон До обернулся через плечо и увидел, что она царапает мужчине лицо. Чон До опустил голову и потащил человека дальше. Первый день в туннеле несложно пережить, но когда просыпаешься на второй день, и сумрак сна сменяется настоящим мраком, вот тогда твои глаза должны открыться. Если не откроешь глаза, в голове возникнут самые нелепые образы, например будет казаться, что на тебя сзади нападает собака. А с открытыми глазами приходится мириться лишь с одним – с бессмысленностью своего существования.

Отыскав шлюпку в темноте, Чон До скинул в нее свой груз. Мужчина открыл глаза и огляделся, не понимая, что происходит.

– Что ты сделал с его лицом? – спросил Джил.

– Где ты был? – сказал Чон До. – Тяжелый попался.

– Я всего лишь переводчик, – ответил Джил.

Офицер Со похлопал Чон До по спине.

– Неплохо для сироты, – сказал он.

Чон До резко обернулся к нему.

– Я не сирота, черт подери, – возразил он. – Вы говорили, что делали это сотни раз. Но у нас нет никакого плана, я просто гнался за первым встречным. Вы даже не вылезли из лодки.

– Надо было проверить, чего ты стоишь, – сказал офицер Со. – В следующий раз будем действовать с умом.

– Следующего раза не будет, – огрызнулся Чон До.

Джил и Чон До развернули лодку навстречу волнам. Они боролись с приливом, пока офицер Со заводил мотор. Когда все четверо разместились в шлюпке и направились в открытое море, офицер Со сказал:

– Послушай, дальше будет легче. Не думай об этом. Я соврал, когда сказал, что похитил двадцать семь человек. Я никогда не считал. Просто забудь их, одного за другим. Хватаешь их руками, а потом мысленно отпускаешь. Это лучше, чем считать.

Даже сквозь шум мотора они слышали собаку на берегу. Они уплывали все дальше и дальше, но ее лай не утихал, и Чон До знал, что будет слышать его вечно.

* * *

Они остановились на базе Сонгун, недалеко от порта Кинджи. Ее окружали земляные бункеры зенитных ракет, и после захода солнца виднелись сигнальные огни пусковых установок, белеющие в лунном свете. Так как они побывали в Японии, их держали отдельно от остальных солдат Корейской народной армии. Их отвели в лазарет – небольшую комнату с шестью койками. О том, что здесь размещался лазарет, говорили отдельный кабинет с инструментами для забора крови и старый китайский холодильник с красным крестом на двери.

Японца заперли в одном из карцеров во дворе для строевой подготовки, и Джил отправился туда тренировать свой японский через дырку в двери. Чон До и офицер Со, прислонившись к окну лазарета, курили одну сигарету на двоих и наблюдали, как Джил, сидя в грязи, отшлифовывает идиомы с человеком, которого помог похитить. Офицер Со покачал головой, словно устал от этого зрелища. В лазарете был один пациент, щуплый солдатик лет шестнадцати, – кожа да кости после голода. Он лежал на койке и скрежетал зубами. Из-за сигаретного дыма он кашлял. Они перенесли его койку в самый дальний угол комнаты, но он все равно не унимался.

Доктора не было. В лазарете держали больных солдат до тех пор, пока не убеждались в том, что они уже не поправятся. Если молодому солдату не станет лучше к утру, из него выкачают всю кровь для переливания. Чон До уже видел такое, и, как ему казалось, это лучший способ умереть. Всего несколько минут – сначала появляется сонливость, затем взгляд затуманивается, и даже если в конце человек начинает паниковать, это неважно, потому что говорить он уже не может, а перед тем как угаснуть, он кажется таким растерянным, словно сверчок, у которого оторвали усики.

Генератор в лагере отключили – постепенно свет потух, холодильник замолчал.

Офицер Со и Чон До легли на свои койки.

А японец? Он вывел собаку погулять. И исчез. Для людей, которые знали его, он исчез навсегда. Так же Чон До думал и о тех мальчишках, которых отбирали люди с китайским акцентом. Вот они здесь, а через минуту – их нет, они исчезли, как Бо Сон – растворились в неизвестности. Так он думал о большинстве людей, которые появляются в его жизни, как подкидыши, а потом исчезают, словно в бурном потоке. Но Бо Сон не исчез – либо он пошел на дно к рыбам, либо течение унесло его на север во Владивосток, он все же был где-то. И японец не исчез без следа – он в карцере, во дворе. И вдруг Чон До осенило, что его мать тоже где-то, в эту самую минуту, в какой-то квартире в столице, возможно, расчесывает свои волосы перед зеркалом, готовясь ко сну.

Впервые за многие годы Чон До закрыл глаза и воскресил в памяти ее лицо. Опасно вот так грезить о людях – они могут оказаться в туннеле рядом с тобой. Это часто случалось, когда он вспоминал мальчишек из приюта. Один промах – и кто-то из них уже шел рядом темноте. Он говорил что-то, спрашивал, почему не ты погиб от холода, почему не ты свалился в цистерну с краской, и каждую секунду тебе чудилось, что вот сейчас ты получишь удар ногой в лицо.

И вот появилась его мать. Она лежала здесь, прислушиваясь к вздрагиваниям солдата, он слышал ее голос. Она пела «Ариран»[5] почти шепотом, будто доносившимся из небытия. Черт подери, даже приютские знают, где их родители.

Поздно ночью, спотыкаясь, вошел Джил. Он открыл холодильник, хотя это было запрещено, и положил что-то внутрь. Затем плюхнулся на свою койку. Джил спал, свесив с койки руки и ноги, и Чон До догадался, что в детстве у него была своя собственная кровать. Мгновенье спустя он уснул.

Чон До и офицер Со встали в темноте и подошли к холодильнику. Когда офицер Со потянул за ручку, на них пахнуло холодом. Возле стенки, за квадратными контейнерами с кровью, офицер Со нащупал наполовину пустую бутылку соджу[6]. Они быстро закрыли дверцу, потому что кровь предназначалась для отправки в Пхеньян, и если она испортится, им за всю жизнь не расплатиться.

Они отошли с бутылкой к окну. Где-то далеко лаяли собаки в своих вольерах. На горизонте, над зенитными бункерами, лунный свет, отражаясь от океана, мягко освещал небо. За их спиной Джил бормотал что-то во сне.

Офицер Со глотнул из бутылки.

– Сомневаюсь, что старина Джил привык к пшеничным лепешкам и супу из сорго[7].

– Откуда он взялся? – спросил Чон До.

– Забудь о нем, – ответил офицер Со. – Не знаю, зачем Пхеньяну понадобилось снова этим заниматься после стольких лет, но, надеюсь, мы избавимся от этого типа через неделю. Еще одно задание и, если все пройдет гладко, мы никогда больше его не увидим.

Сделав глоток, Чон До почувствовал жжение и резь в животе.

– Какое задание? – спросил он.

– Сначала еще одна тренировка, – сказал офицер Со. – Потом отправимся за особым объектом. Токийская опера проводит лето в Ниигата. Речь идет о сопрано. Ее зовут Румина.

Следующий глоток соджу пошел намного легче.

– Опера? – удивился Чон До.

Офицер Со пожал плечами.

– Наверное, какая-нибудь большая шишка из Пхеньяна услышала пиратскую запись и хочет заполучить ее.

– Джил говорил, что работал с наземными минами, – сказал Чон До. – И за это его отправили в языковую школу. Это правда? Действительно можно получить вознаграждение?

– Без Джила не обойтись, понимаешь? Но ты не слушай его. Слушай меня.

Чон До умолк.

– А что, ты хотел бы чего-то особенного? – спросил офицер Со. – Может, ты уже придумал, какое вознаграждение?

Чон До покачал головой.

– Тогда забудь об этом.

Офицер Со отошел в угол и присел над отхожим ведром. Прислонившись к стене, он долго напрягался. Ничего не получилось.

– В свое время я вытянул пару счастливых билетов, – сказал он. – Меня наградили. А теперь посмотри на меня. – Он покачал головой. – Вот самая большая награда для тебя: не становись таким, как я.

Чон До уставился на карцер.

– Что с ним будет?

– С тем парнем с собакой? – спросил офицер Со. – Скорее всего, за ним уже едут из Пхеньяна.

– Ясно, но все-таки что с ним будет?

Офицер Со сделал последнее усилие, чтобы облегчиться.

– Не задавай глупых вопросов, – процедил он сквозь зубы.

Чон До представил себе свою мать на поезде в Пхеньян.

– А в качестве награды можно попросить человека?

– Что, женщину? – поинтересовался офицер Со. – Да, это можно попросить.

Он вернулся и выпил почти все, оставив несколько капель на дне бутылки, которые вылил на губы умирающего солдата. Хлопнув мальчишку по груди на прощанье, он положил пустую бутылку ему под руку, мокрую от пота.

* * *

Они реквизировали новую лодку и еще раз вышли в море. Над Цусимским проливом послышались сильные щелчки, словно удары в грудь, – это кашалоты охотились внизу. Когда они приблизились к острову Дого, из моря внезапно выступили гранитные столпы, белые сверху из-за птичьего помета и оранжевые снизу из-за огромного скопления морских звезд. Чон До уставился на северный выступ острова, покрытый вулканическим черным песком и поросший карликовыми елями. Это был мир, созданный ради себя самого, без идеи и смысла, земля, не посвященная ни одному великому лидеру.

На этом острове располагался популярный курорт, и офицер Со надеялся на то, что им удастся схватить одинокого туриста на пляже. Но когда они подплыли ближе, то увидели на воде черную надувную моторную лодку, в которой никого не было. Решив обследовать ее, они забрались в лодку. Офицер Со завел мотор и сразу заглушил его. Вытащив топливный бак из своей шлюпки, они погрузили ее в воду – шлюпку быстро затопило, тяжелый мотор утянул ее на дно.

– Теперь мы – настоящая команда, – сказал офицер Со, любуясь новой лодкой.

И тут из воды показался ныряльщик.

Сняв маску с лица, он удивленно уставился на троих незнакомцев, сидевших в его лодке, но все же протянул им мешок с морскими ушками и схватился за руку Джила, забираясь на борт. Ныряльщик был крупным и мускулистым.

Офицер Со повернулся к Джилу:

– Скажи, что наша лодка дала течь и утонула.

Джил заговорил с ныряльщиком, который махнул рукой и засмеялся.

– Я знаю, ваша лодка, – перевел Джил, – чуть не стукнула меня по голове.

Вдруг ныряльщик, заметив рыболовное судно невдалеке, мотнул головой в ту сторону.

Джил хлопнул его по спине и что-то сказал. Ныряльщик пристально посмотрел ему в глаза – и тут он запаниковал.

Как оказалось, ныряльщики за морскими ушками носят на щиколотке особый нож, и Чон До понадобилось немало времени, чтобы усмирить противника. Наконец, Чон До обхватил ныряльщика за спину, скрутил его ногами и сдавил что было мочи.

Когда ныряльщик схватился за нож, Джил прыгнул за борт.

– Что ты сказал ему? – крикнул Чон До.

– Правду, – ответил Джил из воды.

Офицер Со получил довольно серьезную рану в предплечье. Он зажмурился от боли.

– Нужно еще потренироваться, – и больше ни слова.

* * *

Они заперли ныряльщика в трюме рыболовного судна, на котором прибыли сюда, и вновь направились к берегу в шлюпке. Неподалеку от города Фукура они притаились в своей лодке и стали ждать. Возле рыбацкого пирса Фукура располагался летний парк. Там висели яркие фонарики, и старики распевали песни под караоке на открытой сцене. Здесь, за линией прибоя, Чон До, Джил и офицер Со притаились, ожидая, когда погаснут неоновые огни аттракционов и смолкнет веселая музыка. Наконец в конце пирса появилась одинокая фигура. Заметив красный огонек сигареты, они решили, что это мужчина. Офицер Со завел мотор.

Они поплыли вдоль берега, словно прогуливаясь, и приблизились к возвышавшемуся над ними пирсу. Волны прибоя со всей силой обрушивались на его сваи, заливая пирс.

– Поговори с ним, – офицер Со повернулся к Джилу. – Скажи, что потерял щенка или что-то в этом роде. Подойди поближе. А потом толкни его через перила. Падать далеко, вода холодная. Когда он вынырнет, то постарается влезть в лодку.

Джил спрыгнул в воду, когда они подошли поближе.

– Понял, – сказал он. – Этот мой.

– Ну нет, – возразил офицер Со. – Вы пойдете оба.

– Да я серьезно, – убеждал Джил. – Справлюсь сам.

– Пошел, – приказал Чон До офицер Со. – И надень эти треклятые американские очки.

Вдвоем они преодолели волны прилива и выбрались на небольшую площадь. Тут стояли скамейки и закрытый чайный ларек. И не было ни одного памятника, поэтому было неясно, кому посвящалась эта площадь. На деревьях росли сливы – такие спелые, что кожица лопалась и сок тек по рукам. В это невозможно поверить. Какой-то оборванец спал на скамейке. Как это человек может спать там, где захочет?

Джил разглядывал дома вокруг площади. Они казались традиционными, с темными балками и черепичными крышами, но сразу видно, что новые.

– Хочу открыть все эти двери, – сказал он. – Посидеть в их креслах, послушать их музыку.

Чон До удивленно уставился на него.

– Ну, знаешь, – продолжал Джил, – просто посмотреть.

Туннели всегда заканчиваются лестницей, ведущей к кроличьей норе. Ребята из отряда Чон До соперничали за право выскользнуть наверх и побродить по Южной Корее. Они рассказывали о машинах, которые выдают деньги, и людях, которые подбирают экскременты за собаками и складывают их в пакетики. Чон До никогда туда не ходил. Он слышал, что там огромные телевизоры и столько риса, сколько не съесть и за всю жизнь. Но все же он не хотел ничего об этом знать: он боялся, что если увидит все это своими глазами, то его собственная жизнь потеряет смысл. Украсть репу у старика, ослепшего от голода, – ради чего? Послать вместо себя другого мальчишку, чтобы чистить цистерны на лакокрасочной фабрике, – ради чего?

Чон До выбросил недоеденную сливу.

– Я пробовал и лучше, – сказал он.

Они шли по дощатому пирсу, потемневшему от времени. Впереди, в конце пирса, они видели лицо, освещенное голубоватым свечением мобильного телефона.

– Просто скинь его вниз, – сказал Чон До.

Джил сделал глубокий вдох.

– Скинуть вниз, – повторил он.

На пирсе валялись пустые бутылки, окурки. Чон До спокойно шел впереди и чувствовал, что Джил старается подражать ему. Снизу доносилось хриплое клокотанье мотора. Человек впереди перестал разговаривать по телефону.

– Дарэ? – послышался голос. – Дарэ нано?

– Не отвечай, – шепнул Чон До.

– Это женский голос, – сказал Джил.

– Не отвечай, – повторил Чон До.

Капюшон пальто упал, открыв лицо молодой женщины.

– Я не гожусь для этого, – сказал Джил.

– Действуй по плану.

Их шаги казались неестественно громкими. Чон До подумал, что вот так же однажды кто-то пришел за его матерью, а теперь он один из них.

Потом они набросились на нее. Она была небольшого роста. Она открыла рот, словно хотела закричать, и Чон До увидел, как на ее зубах блеснули металлические брекеты. Они схватили ее за руки и затащили на перила.

– Зензен оегэнайн дэсу, – произнесла она.

Хотя Чон До не понимал японского, он знал, что это наивное, умоляющее признание, вроде: «Я девственница».

Они сбросили ее с перил. Она упала бесшумно, не проронив ни слова, даже не вздрогнув. Чон До заметил, как что-то блеснуло в ее глазах – не страх и не безразличие. Он понял, что она думает о родителях, которые никогда не узнают, что с ней стало.

Внизу раздался всплеск и послышался грохот мотора.

Чон До все еще видел этот взгляд.

На пирсе валялся ее телефон. Он поднял его и приложил к уху. Джил хотел было что-то сказать, но Чон До велел ему молчать.

– Майюми, – звал женский голос. – Майюми.

Чон До стал нажимать на кнопки, только бы телефон замолчал. Он свесился с перил, их лодка внизу качалась на волнах.

– Где она? – спросил Чон До.

Офицер Со разглядывал воду.

– Она утонула, – сказал он.

– Что значит – утонула?

– Она упала и исчезла, – развел руками офицер Со.

Чон До обернулся к Джилу.

– Что она сказала?

– Она сказала: «Я не умею плавать», – ответил Джил.

– «Я не умею плавать?», – переспросил Чон До. – Она сказала, что не умеет плавать, а ты не остановил меня?

– Скинуть ее с перил, таков был план. Ты велел действовать по плану.

Чон До снова вперил взгляд в темную воду, в этом месте, в конце пирса, было глубоко. Она там, внизу, ее большое пальто, словно парус, надулось в волнах, а тело перекатывается по песчаному дну.

Зазвонил телефон. Он засветился синим светом и завибрировал в руке Чон До. Они с Джилом уставились на него. Джил взял телефон и прислушался с широко открытыми глазами. Чон До слышал даже на расстоянии, что это женский голос, голос матери.

– Выбрось его, – приказал Чон До. – Просто кинь в воду.

Джил слушал. Рука у него дрожала. Он несколько раз кивнул головой. Когда он сказал «Хай», Чон До схватил телефон и стал с силой нажимать на кнопки. Вдруг на экране появилась фотография малыша. Он выбросил телефон в море.

Чон До подошел к перилам.

– Как вы могли не рассчитать? – крикнул он офицеру Со. – Как вы могли не рассчитать?

* * *

На этом тренировка закончилась. Пора отправляться за оперной дивой. Офицер Со должен пересечь Японское море на рыбацком судне, а Чон До и Джил отплыть на ночном пароме из Чхонджина в Ниигата. В полночь, схватив певицу, они должны встретиться с офицером Со на берегу. Простота, как говорил офицер Со, – важнейшая часть плана.

Чон До и Джил сели на вечерний поезд – на север, в Чхонджин. На станции люди спали под грузовыми платформами в ожидании ночи, чтобы отправиться в Синыйджу – откуда рукой подать до Китая, стоит лишь переплыть реку Туманган.

До порта Чхонджина они шли пешком, мимо металлургического завода, построенного в честь воссоединения корейского народа, его гигантские краны ржавели, кабельные линии, ведущие к печам, давно уже растащили на металлолом. Жилые дома пустовали, окна были заклеены обрывками бумаги. Белье не сушилось на веревках, а в воздухе не чувствовалось аромата лука. Все деревья вырубили во время голода, и теперь, годы спустя, их побеги были одной высоты, стволы не толще щиколотки, стебельки торчали в самых неожиданных местах – в бочках для сбора дождевой воды, в водосточных канавах, одно дерево пробилось даже в сортире, где человек, напоминавший скелет, оставил вместе со своими испражнениями неперевариваемое семя.

Они подошли к приюту «Завтрашний день», теперь он казался не больше лазарета.

Там остались лишь тени. Приют разобрали на дрова – даже дверные проемы сожгли. Остался только список 114 Великих Мучеников Революции, написанный на стене.

Джил не поверил, что Чон До дал имена всем сиротам.

– Ты действительно запомнил всех Мучеников? – спросил он. – Какой одиннадцатый?

– Ха Син, – ответил Чон До. – Когда его поймали, он отрезал себе язык, чтобы не выдать японцам важные сведения. Здесь был немой мальчик, я дал ему это имя.

Джил провел пальцем по списку.

– Вот и ты, – сказал он. – Мученик номер семьдесят шесть, Пак Чон До. А с ним что стало?

Чон До дотронулся до черного пятна на полу, где когда-то стояла печка.

– Хотя Пак Чон До убил много японских солдат, – начал он, – революционеры в его отряде не доверяли ему, потому что он не был чистокровным. Чтобы доказать свою верность, он повесился.

– Ты выбрал себе это имя? Почему? – уставился на него Джил.

– Он прошел высшую проверку на верность.

Комната Повелителя сирот показалась ему совсем крошечной. А от портрета измученной женщины на стене осталась лишь дырка от гвоздя.

– Ты здесь спал? – спросил Джил. – В комнате Повелителя сирот?

Чон До показал ему отверстие от гвоздя.

– Здесь висел портрет моей матери.

Джил осмотрел место.

– Да, здесь действительно был гвоздь, – сказал он. – Скажи мне, если ты жил со своим отцом, почему у тебя сиротское имя?

– Он не мог дать мне свое имя, – ответил Чон До, – иначе все узнали бы о его позоре – как ему приходится воспитывать своего сына. Но он был не в силах дать мне имя другого человека, даже Мученика. Мне самому пришлось выбирать.

Джил был озадачен.

– А твоя мать? – спросил он. – Как ее звали?

Они услышали далекий гудок парома «Манджионгбон-92».

– Если у моих проблем будет имя, разве это что-нибудь изменит? – ответил Чон До.

* * *

Той ночью Чон До стоял на темной корме корабля и смотрел на бурные волны внизу. Румина – это имя не выходило у него из головы. Он не слышал ее голоса и не пытался представить себе ее лицо. Он только думал, как бы она провела этот последний день, если бы знала, что он идет за ней.

Солнце уже поднялось высоко, когда они вошли в порт Бандайджима – на таможенных зданиях были вывешены иностранные флаги. На причале крупные суда, выкрашенные в голубой цвет гуманитарной помощи, загружали рисом. Чон До и Джил, одетые в рубашки-поло, джинсы и кроссовки, предъявили поддельные документы и спустились по трапу. Они направились в центр Ниигата. Было воскресенье.

Пока они шли к концертному залу, Чон До увидел, как по небу пролетел пассажирский самолет, оставляя белый шлейф за собой. Он вытаращил глаза и замер, запрокинув голову. Поразительно! Настолько поразительно, что он решил сделать вид, будто его ничего не удивляет – например, разноцветный светофор, регулирующий движение, или низкие автобусы, чтобы старикам было легче садиться. Конечно, парковочные автоматы разговаривали, а двери офисов открывались, когда они проходили мимо. Конечно, в ванной не было бочки с водой и ковша.

На утреннем представлении показали сцены из спектаклей, с которыми оперная труппа выступит в предстоящем сезоне, и все певцы по очереди исполняли небольшие арии. Джил, казалось, знал эти песни и мурлыкал их себе под нос. Румина – небольшого роста, широкоплечая – поднялась на сцену в платье цвета графита. Ее темные глаза блестели под прямой челкой. Чон До видел по ее лицу, что печаль ей знакома, и все же она не подозревала, что самые большие испытания ждут ее впереди, что этим вечером, когда стемнеет, ее жизнь превратится в оперу, а Чон До будет темной фигурой в конце первого акта, которая переносит героиню в страну скорби.

Она пела на итальянском, потом немецком и японском. Когда, наконец, она запела на корейском, стало понятно, почему Пхеньян выбрал ее. Прекрасная песня, и голос – как солнечный свет; она пела о двух влюбленных на озере – не о Дорогом Вожде или победе над империалистами, или о достижениях северокорейской фабрики. Она пела о девушке и юноше в лодке. О девушке в белом чосоноте и юноше с проникновенным взглядом.

Румина пела на корейском в платье цвета графита; с тем же успехом она могла петь о пауке, плетущем белую паутину, чтобы завладеть слушателями. Чон До и Джил бродили по улицам Ниигата, опутанные этой паутиной, притворяясь, что они вовсе не собираются похищать ее из театральной деревни. В голове Чон До звучала одна строчка – о том, что, добравшись до середины пруда, влюбленные решили дальше не грести.

Они ходили по городу, словно во сне, пока не стемнело. Особенно сильно Чон До поразила реклама. В Северной Корее не было рекламных объявлений, а здесь они размещались на автобусах и на видеоэкранах – обнимающиеся пары, грустный ребенок – он спросил Джила, что они означают, но оказалось, что речь шла об автостраховании и телефонных тарифах. В витринах они видели, как кореянки делают педикюр японкам. Для того чтобы развлечься, они бросили монетку в торговый автомат и получили пакет оранжевой еды, которую даже не попробовали.

Джил задержался возле витрины магазина, где продавалось снаряжение для подводного плавания. Его внимание привлекла огромная черная нейлоновая сумка для хранения оборудования для погружения. Продавец показал им, как в нее помещается все необходимое для подводного путешествия на двоих. Они купили ее.

Увидев в супермаркете человека, толкавшего перед собой тележку, они попросили одолжить ее, а он ответил, что они могут взять себе свою.

В магазине невозможно было догадаться, что находится в большинстве коробочек и пакетов. Самого важного – редиски и каштанов – нигде не было видно. Джил купил широкий скотч и в отделе игрушек небольшой набор акварельных красок в жестяной коробочке. У него хоть есть кому покупать подарки.

Стемнело, витрины внезапно загорелись красно-синими неоновыми огнями, а окна зловеще подсвечивались снизу. Фары машин слепили Чон До глаза. Ему казалось, будто все смотрят на него. Где же комендантский час? Почему японцы не спят ночью, как все нормальные люди?

Они стояли перед баром, время еще было. Оттуда доносились говор и смех.

Джил достал оставшиеся иены.

– Нет смысла везти их обратно, – сказал он.

В баре он заказал два виски. Рядом с ними сидели две женщины. Джил заплатил и за их выпивку. Они улыбнулись в ответ и вернулись к своей беседе.

– Ты видел их зубы? – спросил Джил. – Такие белые и ровные, как у детей.

Когда Чон До заспорил, Джил сказал:

– Расслабься, ладно?

– Тебе легко говорить, – заметил Чон До. – Тебе не придется ни на кого набрасываться сегодня. Потом тащить ее через весь город. А если мы не найдем офицера Со на берегу…

– Как будто это самое плохое, – ответил Джил. – Здесь никто не замышляет побег в Северную Корею. Никто не собирается похищать людей с наших берегов.

– Такие разговоры ни к чему не ведут.

– Давай-ка, выпей, – сказал Джил. – Я засуну эту певицу в сумку. Не ты один можешь одолеть женщину. Это проще простого.

– Я разберусь с ней сам, – ответил Чон До. – Ты просто держись рядом.

– Я могу запихнуть ее в сумку, понял? – настаивал Джил. – Я могу толкать тележку. А ты лучше выпей, вряд ли когда-нибудь снова попадешь в Японию.

Джил попытался заговорить с японками, но они улыбнулись и больше не обращали на него внимания. Потом он предложил выпить барменше. Она подошла и поговорила с ним, пока наливала. У нее были узкие плечи, облегающая рубашка и совершенно черные волосы. Они выпили вместе, и он сказал что-то, от чего она рассмеялась. Когда она отошла к другим клиентам, Джил повернулся к Чон До.

– Если бы ты переспал с одной из этих девиц, – сказал он, – ты бы почувствовал, что она хочет этого; не как те женщины для утех, обслуживающие по девять солдат в день, или фабричные девчонки, которых выдают замуж, чтобы отделаться от них. Дома симпатичные девушки и глаз на тебя не поднимут. Нельзя даже чай с ней выпить, чтобы ее папаша не начал готовиться к свадьбе.

Симпатичные девушки? Чон До задумался.

– Все считают меня сиротой, это мое проклятье, – сказал он. – Но почему такой парень из Пхеньяна, как ты, занимается этой дерьмовой работой?

Джил заказал еще выпивку, хотя Чон До едва притронулся к своей.

– Этот приют явно повредил тебе мозги, – ответил Джил. – Если я не сморкаюсь в руку, это еще не значит, что я не деревенщина из Миохсуна. Забудь, что было. В Японии можно стать кем захочешь.

Возле бара остановился мотоцикл. Они увидели через окно, как его хозяин, припарковав свой мотоцикл рядом с другими, вытащил ключ из замка зажигания и спрятал его под бензобаком. Джил и Чон До переглянулись.

Джил отпил виски, подержал во рту, затем запрокинул голову и прополоскал рот.

– Ты не пьешь, как деревенщина.

– А ты не пьешь, как сирота.

– Я не сирота.

– Что ж, прекрасно, – сказал Джил. – Потому что все приютские в моем отряде мастерски умели воровать – сигареты, носки, соджу. Это же мерзко, когда кто-то крадет твой соджу. Они поглощали все, что могли, словно собаки, пожирающие своих щенков, и оставляли за собой крошечные шарики дерьма.

Чон До улыбнулся так, как улыбаются, чтобы усыпить бдительность человека перед нанесением удара.

Джил продолжал.

– А ты – славный малый. Верный, как тот парень из твоей истории про мучеников. Тебе не надо убеждать себя, кем был твой отец и кем была твоя мать. Ты можешь стать кем хочешь. Хотя бы эту ночь поживи другой жизнью. Забудь своего пьяницу и дырку от гвоздя в стене.

Чон До встал. Отступил на шаг назад, оставив нужное расстояние для удара в прыжке. Он закрыл глаза, почувствовал все, что его окружало, представил себе поворот бедра, взмах ноги, кручение стопы, рассекающей воздух. Чон До терпел это всю свою жизнь, ведь люди из нормальных семей не в состоянии понять, что человек может настолько сильно страдать, что он не в состоянии признать собственного сына, что нет ничего хуже матери, бросившей своего ребенка, хотя такое случается сплошь и рядом, что слово «взять» люди относят к тем, кому практически нечего дать.

Когда Чон До открыл глаза, Джил внезапно понял, что ему грозит.

Он чуть не поперхнулся.

– Притормози-ка, приятель, – сказал он. – Извини, ладно? Я из большой семьи и ничего не знаю про сиротство. Пора идти, нас ждет работа.

– Ладно, – согласился Чон До. – Посмотрим, как вы там в Пхеньяне умеете обращаться с симпатичными девушками.

* * *

За концертным залом располагалась театральная деревня – несколько домиков вокруг теплого источника в центре. Ручеек горячей воды, вытекавший из купальни, бежал по голым побелевшим камням к морю.

Они спрятали тележку, затем Чон До помог Джилу перебраться через забор. Когда Джил подошел к железным воротам, чтобы открыть их изнутри, он на мгновенье замер, и они уставились друг на друга через решетки, прежде чем Джил поднял запор и впустил Чон До.

Крошечные пучки света освещали мощеную плиткой дорожку, ведущую к коттеджу Румины. Темно-зеленые и белые магнолии заслоняли звезды. В воздухе чувствовался аромат кедровой хвои, пахло морем. Чон До оторвал два куска скотча и прилепил их на рукав Джила.

– Вот так, – шепнул Чон До, – их будет легче достать.

Джил был взволнован и настроен скептически.

– И что, мы вот так просто ворвемся туда? – спросил он.

– Я открою дверь, – сказал Чон До. – А ты заклеишь ей рот скотчем.

Чон До выбрал крупный кусок плитки с дорожки и понес его к двери. Он прислонил его к ручке и навалился на него. Дверь распахнулась. Джил кинулся к женщине, сидевшей на постели перед телевизором. Чон До наблюдал с порога, как Джил заклеивал ей рот, но женщина стала сопротивляться. Завязалась борьба. Она выдрала ему клок волос. Схватив его за воротник, она попыталась вырваться. Наконец, он сжал ее шею, и они свалились на пол. Он так придавил ее своим телом, что она от боли поджала ноги. Чон До долго смотрел на пальцы ее ног: ногти были ярко-красными.

Сначала Чон До хотелось, чтобы он схватил ее, стиснул покрепче, но затем его стало мутить. Когда те двое катались по полу, Чон До заметил, что она описалась, и вся дикость и грубость происходящего вдруг поразили его. Джилу, наконец, удалось усмирить ее, он обмотал скотчем ее запястья и щиколотки, и теперь она стояла на коленях. Он достал сумку и потянул за молнию. Когда Джил распахнул сумку, ее глаза – широкие и влажные – заволокло пеленой, и она вся обмякла. Чон До снял очки, и среди расплывчатых, мутных очертаний ему стало легче.

Он вышел наружу и глубоко вдохнул. Ему было слышно, как Джил запихивал ее в сумку. Звезды над морем, туманные и размытые теперь, напомнили, каким свободным он себя чувствовал в ту первую ночь в Японском море, как хорошо ему было на корабле, почти как дома. Вернувшись в комнату, он увидел, что Джил застегнул сумку на молнию почти до конца, так что виднелось только лицо Румины, ее ноздри раздувались, жадно вдыхая воздух. Джил стоял над ней, уставший, но с улыбкой на лице. Он провел рукой по своим джинсам, в паху, чтобы показать ей, как он возбудился. Увидев округлившиеся от ужаса глаза, он закрыл молнию до конца.

Они стали рыться в ее вещах. Джил сунул в карман иены и ожерелье из красно-белых камней. Чон До не знал, что хватать. На столе были склянки с лекарствами, косметика, пачка семейных фотографий. Когда его взгляд упал на графитовое платье, он сдернул его с вешалки.

– Какого черта ты делаешь? – спросил Джил.

– Не знаю, – ответил Чон До.

Под тяжестью груза тележка дребезжала на каждом повороте. Они шли молча. Исцарапанный Джил в разодранной рубашке выглядел так, словно на нем размазался грим. На плеши, где были выдраны волосы, выступила сукровица. По краям дорожки колеса смешно вертелись, грозя опрокинуть тележку и вывалить груз на мостовую.

На улице лежал строительный картон. У водосточных канав посудомойки поливали из шланга кухонные коврики. Мимо промчался пустой автобус, светясь окнами. Возле парка мужчина выгуливал большую белую собаку, которая замерла на месте и впилась в них глазами. Иногда сумка изгибалась, затем затихала. На углу Джил велел Чон До повернуть налево, и там, спустившись по крутому холму, можно пройти через парковку на берег.

– Посмотрю, нет ли «хвоста», – сказал Джил.

Тележка словно хотела вырваться, и Чон До крепко сжал ручку.

– Хорошо, – ответил он.

За его спиной послышался голос Джила:

– Я нес чепуху тогда, в баре. Не знаю, каково это – когда твои родители умерли или отказалась от тебя. Я был неправ, теперь я это понимаю.

– Ничего страшного, – сказал Чон До. – Я не сирота.

– Расскажи, когда ты последний раз видел отца, – снова заговорил Джил.

Тележка все пыталась выскользнуть у него из рук, поэтому Чон До приходилось тормозить ее ногой.

– Ну, никакой прощальной вечеринки не было.

Тележка накренилась вперед, протащив за собой Чон До несколько метров, пока ему не удалось остановить ее.

– Я оставался в приюте дольше всех – меня никогда не усыновляли, отец не собирался отдавать своего единственного сына. Так вот в тот вечер он пришел ко мне, мы сожгли наши кровати, поэтому я лежал на полу, – Джил, помоги-ка мне.

Внезапно тележка вырвалась и понеслась. Чон До споткнулся, когда она выскользнула у него из рук и загремела вниз по склону.

– Джил! – крикнул он, глядя ей вслед.

Тележка тряслась и виляла, пересекая парковку, а затем врезалась в дальний бордюр, подскочила высоко в воздухе, сумку вышвырнуло на темный песок.

Он обернулся, но Джила нигде не было.

Чон До побежал по песку, мимо сумки, принявшей причудливую форму. Спустившись к воде, он стал высматривать в волнах лодку с офицером Со, но ничего не увидел. Он пошарил по карманам – карты нет, часов нет, фонарика тоже. Упершись руками в колени, он старался перевести дыхание. Мимо него, словно облако, пролетело графитовое платье, раздуваясь и опадая на ветру, прошелестело по песку, а затем исчезло в ночи.

Он вернулся к сумке, перевернул ее и приоткрыл молнию. Его обдало жаром. Он сорвал скотч с ее лица, исцарапанного и ободранного. Она заговорила с ним по-японски.

– Я не понимаю, – сказал он.

– Слава Богу, вы спасли меня, – произнесла она по-корейски.

Он вгляделся в ее лицо. Все в ссадинах, опухшее.

– Какой-то психопат засунул меня сюда, – сказала она. – Слава Богу, вы появились, я уже думала, что погибну, а вы освободили меня.

Чон До снова огляделся в поисках Джила, хотя знал, что он не появится.

– Спасибо, что вызволили меня, – сказала она. – Правда, спасибо вам, что освободили меня.

Чон До пощупал скотч, он уже не был таким липким. Ее локон прилип к нему. Чон До пустил его по ветру.

– Боже мой, – произнесла она. – Вы один из них.

Песок, подхваченный ветром, засыпал сумку и попал ей в глаза.

– Поверьте, – сказал он. – Я знаю, что вы сейчас чувствуете.

– Не делайте этого, – прошептала она. – В вас есть что-то хорошее, я вижу. Отпустите меня, и я спою вам. Вы не представляете, как я умею петь.

– Ваша песня не дает мне покоя, – сказал он. – О парне, который перестает грести посредине озера.

– Это только одна ария, – заметила она. – Из целой оперы, там много сюжетных линий, неожиданных поворотов и предательств.

Чон До наклонился ближе.

– Тот парень остановился потому, что спас девушку, а на берегу ему придется отдать ее своему господину? Или он похитил девушку и знает, что его ждет наказание?

– Это любовная история, – сказала она.

– Я понимаю. Но почему он это сделал? Может, знал, что его отправят в трудовой лагерь? – спросил он.

Она впилась глазами в его лицо, словно он знал ответ.

– Как все закончится? – спросил он. – Что с ними станет?

– Выпусти, и я расскажу, – попросила она. – Открой сумку, и я спою тебе концовку.

Чон До взялся за молнию и закрыл ее. Он обратился к тому месту за черным нейлоном, где было ее лицо.

– Не закрывайте глаза, – предупредил он. – Я знаю, смотреть не на что, но, что бы ни случилось, не закрывайте глаза. Темнота и замкнутое пространство – вам не враги.

Он потащил сумку к воде. Море, пенистое и холодное, намочило его кроссовки, пока он искал в волнах лодку с офицером Со. Когда волны докатились до самого песка и дотянулись до сумки, она закричала – он никогда не слышал такого вопля. С дальнего конца берега на него упал луч света. Офицер Со услышал крик. Он подплыл ближе, и они вдвоем затащили сумку в лодку.

– Где Джил? – спросил офицер Со.

– Джил исчез, – ответил Чон До. – Он был рядом со мной, а потом испарился.

Они стояли по колено в воде, удерживая лодку. Огни города отражались в глазах офицера Со.

– Ты знаешь, что произошло с другими офицерами? – спросил он. – Нас было четверо. А остался я один. Остальные попали в Тюрьму номер девять – слышал о таком месте, человек из туннеля? Вся тюрьма – под землей. Это шахта, и тот, кто туда попадет, больше никогда не увидит солнца.

– Слушайте, можете пугать меня сколько хотите, но это ничего не изменит. Я не знаю, где он.

Офицер Со не унимался:

– Там железные ворота, ведущие в шахту. Как только ты пройдешь их, все кончено – внутри нет ни охранников, ни врачей, ни столовой, ни туалетов. Просто долбишь в темноте, а когда найдешь немного руды, тащишь ее на поверхность, чтобы обменять на еду, свечи и кирки. Даже тела оттуда не выносят.

– Он может быть где угодно, – ответил Чон До. – Он же говорит по-японски.

Из сумки донесся голос Румины.

– Я могу помочь, – сказала она. – Я знаю Ниигата, как свои пять пальцев. Выпустите меня, и, клянусь, я найду его.

Они не обратили на нее внимания.

– Кто он такой? – спросил Чон До.

– Избалованный сын какого-то министра, – ответил офицер Со. – Так мне сказали. Папаша отправил его сюда, чтобы сделать из него мужчину. Ну, знаешь – сын героя всегда размазня.

Чон До повернулся и взглянул на огни Ниигата.

Офицер Со положил руку ему на плечо.

– Ты солдат, – сказал он. – Когда приходит время кем-то жертвовать, ты первый попадаешь под раздачу.

Он снял ремешок с сумки и сделал петлю на одном конце.

– Джил затянул петлю на нашей шее. Теперь его очередь.

* * *

Чон До шел мимо складских помещений на удивление спокойный. Луна отражалась абсолютно одинаково в каждой луже; перед ним остановился автобус, водитель взглянул на него и не стал просить плату.

Автобус был пустой, если не считать двух старых корейцев в черном. Они все еще носили белые бумажные шляпы. Чон До заговорил с ними, но они покачали головами.

Без мотоцикла отыскать Джила в этом городе невозможно. Но тот, если хоть что-то соображал, давно уже должен был уехать на этом мотоцикле. Когда Чон До, наконец, повернул за угол и подошел к бару, где они пили виски, он заметил черный мотоцикл, блеснувший на обочине. Перекинув ногу через сиденье, он взялся за руль. Но ключа под бензобаком не было. Он обернулся к бару и через окно увидел Джила, болтающего с барменшей.

Чон До сел рядом с Джилом, который сосредоточенно что-то рисовал. Возле него лежала раскрытая коробочка акварельных красок. Джил окунал кисточку в стакан с водой фиолетово-зеленого цвета. Он рисовал пейзаж с бамбуковыми зарослями и тропинками, бегущими через каменистые поля. Джил взглянул на Чон До, затем окунул кисточку в воду и провел ею по желтой краске, чтобы выделить поярче бамбуковые стебли.

– Какой же ты тупой, – сказал ему Чон До.

– Это ты тупой, – ответил Джил. – Певица – у вас, зачем возвращаться за мной?

– А я вот вернулся, – сказал Чон До. – Давай ключи.

Ключи от мотоцикла лежали на барной стойке, и Джил бросил их ему.

Затем он покрутил пальцами в воздухе, чтобы ему налили еще. Подошла барменша. На ней было ожерелье Румины. Джил заговорил с ней, затем достал половину оставшихся денег и протянул их Чон До.

– Я сказал ей, что теперь платишь ты, – шепнул Джил.

Барменша налила три стакана виски, потом сказала что-то, что рассмешило Джила.

– Что она сказала? – спросил Чон До.

– Она сказала, что ты кажешься очень сильным, жаль, что трус.

Чон До посмотрел на Джила. Тот пожал плечами.

– Ну, может, я ей сказал, что мы с тобой подрались из-за девчонки. И я одолел бы тебя, если бы ты не выдрал мне волосы.

– Ты все еще можешь выпутаться из этого. Мы ничего не скажем. Клянусь. Мы просто вернемся, как будто ты никуда не сбегал, – проговорил Чон До.

– А что, похоже, что я куда-то бегу? – спросил Джил. – К тому же, я не могу бросить свою девушку.

Он протянул ей рисунок, и она повесила его на стену рядом с еще одним творением, сияя своим красно-белым ожерельем. Прищурившись, Чон До вдруг понял, что Джил нарисовал не пейзаж, а покрытую буйной растительностью карту минного поля.

– Значит – ты бывал на минном поле, – сказал он.

– Мать отправила меня в Мансудэ[8] изучать живопись, – сказал Джил. – Но отец решил, что минные поля сделают из меня мужчину, и нажал на кое-какие рычаги. – Джил усмехнулся при мысли о том, что надо пускать в ход связи, чтобы твоего сына отправили на верную смерть. – А я научился рисовать карты, вместо того чтобы отмечать на них мины.

Говоря об этом, он принялся за следующий рисунок – женщина с открытым ртом, освещенная снизу так, что ее глаза казались темными. Похожа на Румину, хотя невозможно было понять, поет она – страстно и напряженно или кричит перед смертью.

– Скажи ей, что ты выпьешь еще один, последний стакан, – сказал Чон До, протягивая барменше все иены.

– Мне очень жаль, – ответил Джил. – Действительно жаль. Но я никуда не пойду. Считай оперную певицу подарком и передавай ей привет.

– Это твой отец хотел заполучить ее, поэтому мы здесь?

Джил не ответил. Он стал рисовать портрет – себя с Чон До, и каждый держит большой палец вверх. На лицах – показные, фальшивые улыбки. Чон До не дал ему закончить.

– Пойдем, – приказал он. – Ты ведь не хочешь опоздать на караоке в Янгакдо или где вы там, избранные, развлекаетесь.

Джил не шелохнулся. Он вырисовывал мускулы на руках Чон До, делая их слишком выпуклыми, как у обезьяны.

– Действительно, – сказал Джил. – Я пробовал говядину, ел мясо страуса. Я видел «Титаник» и заходил в Интернет уже раз десять. Да, есть у нас и караоке. Каждую неделю там пустует стол, за которым собиралась одна семья, но ее больше нет, они исчезли бесследно, и песни, которые они пели, исчезли из автомата.

– Обещаю тебе, – сказал Чон До. – Вернись, и никто никогда не узнает.

– Вопрос не в том, пойду я с тобой или нет, – сказал Джил. – А в том, почему ты не идешь со мной.

Если бы Чон До хотел сбежать, он мог бы сделать это сотни раз. В конце туннеля достаточно только подняться по лестнице и потянуть дверь на пружине.

– Во всей этой мерзкой стране, – ответил Чон До, – единственное, что имело для меня какой-то смысл, – это корейские девушки, чистящие ноги японкам, стоя на коленях.

– Я могу отвезти тебя в посольство Южной Кореи завтра же. Туда поезд идет. Через шесть недель будешь в Сеуле. Ты им очень пригодишься, настоящая находка.

– Но твоя мать, твой отец, – сказал Чон До. – Их же отправят в лагерь.

– Неважно, как ты поешь караоке, все равно когда-нибудь выпадет твой номер. Это лишь вопрос времени.

– А как же офицер Со? Разве дорогой виски поможет тебе забыть, что он долбит руду в темноте, в Тюрьме 9?

– Из-за него и надо бежать оттуда, – возразил Джил, – чтобы не стать таким, как он.

– Что ж, он просил передать тебе привет, – сказал Чон До, накидывая нейлоновую петлю на шею Джилу и затягивая ее.

Джил опустил стакан с виски.

– Я всего лишь человек, – произнес он. – Просто никто, который хочет исчезнуть.

Барменша увидела ремень. Прикрыв рот рукой, она прошептала: «Хомо джанай».

– Думаю, это переводить не нужно, – сказал Джил.

Чон До дернул ремень, и они оба встали.

Джил захлопнул коробочку с красками и поклонился барменше.

– Соусенджин ни туресарареру йо, – сказал он ей.

Она сфотографировала их на свой телефон, а затем налила себе выпить и подняла стакан за Джила, прежде чем осушить его.

– Гребаные японцы, – сказал Джил. – Как их не любить! Я сказал, что меня похищают в Северную Корею, а ты посмотри на нее.

– Да, посмотри хорошенько, – сказал Чон До и взял ключ от мотоцикла с барной стойки.

* * *

Они пересекли берег и въехали прямо в волны, вздымаемые ветром, – черная лодка то поднималась, то стремительно опускалась, словно в пропасть. Все держались за спасательный трос, закрепленный по бортам, чтобы не свалиться в воду. Румина сидела на носу, руки связаны новым скотчем. Офицер Со накинул ей на плечи свою куртку – только это укрывало ее голое, посиневшее от холода тело.

Чон До и Джил сели на противоположные стороны лодки, но Джил не смотрел на него. Когда они вышли в открытое море, офицер Со приглушил мотор, чтобы услышать Чон До.

– Я дал ему слово, – сказал он офицеру Со. – Я обещал, что мы забудем, как он пытался бежать.

Румина сидела спиной к ветру, трепавшему ее волосы.

– Посадите его в сумку, – предложила она.

Офицер Со расхохотался.

– Наша оперная дива права, – заметил он. – Ты поймал дезертира, сынок. Он приставил ружье к нашей голове. Но не смог нас перехитрить. Скоро ты получишь свою награду, – сказала он. – Можешь уже предвкушать.

Мысль о награде, о том, чтобы отыскать мать и избавить ее от мучений в Пхеньяне, вызвала у него тошноту. В туннелях они иногда натыкались на газовую завесу. Ее невозможно обнаружить – просто начинается головная боль, и перед глазами мелькают красные точки. Он почувствовал это сейчас, под пристальным взглядом Румины. Ему вдруг показалось, что она имела в виду его, чтобы Чон До посадили в сумку. Но ведь не он избил ее и скрутил. И не его отец приказал похитить ее. Да и какой у него был выбор?

Не его вина, что он вырос в городке, где не хватало электричества, тепла и топлива, где фабрики стояли без дела, где трудоспособные мужчины либо находились в лагерях, либо умирали от голода, безразличные ко всему. Не его вина, что все мальчишки под его опекой умирали от голода, холода и одиночества, даже не надеясь, что когда-нибудь их возьмут тюремщиками или запишут в отряд самоубийц.

Петля все еще висела на шее Джила. Ради смеха офицер Со нагнулся и рванул ее изо всех сил, чтобы затянуть потуже.

– Я бы скинул тебя за борт, – сказал он. – Но тогда я не увижу, что они с тобой сделают.

Джил вздрогнул от боли.

– Чон До теперь знает, как это делается, – заметил он. – Этот парень займет ваше место, а вас отправят в лагерь, чтобы вы не болтали обо всем этом.

– Ты ничего не знаешь, – ответил офицер Со. – Ты изнежен и слаб. Я придумал эту игру, черт возьми. Я похитил личного суши-повара Ким Чен Ира. Я вырвал личного врача нашего Дорогого Вождя прямо из больницы в Осаке, среди бела дня, вот этими руками.

– Вы не понимаете, что такое Пхеньян, – настаивал Джил. – Как только другие министры увидят ее, им всем захочется иметь собственных оперных певиц.

Холодные белые брызги обдали их. Румина жадно вдохнула воздух, словно любая мелочь могла лишить ее жизни. Она обернулась к Чон До, сверкнув глазами, собираясь что-то сказать, слово вот-вот слетит с ее губ.

Чон До достал американские очки. Надев их, он увидел синяки у нее на шее, распухшие и побагровевшие запястья, стянутые скотчем. Он заметил обручальное кольцо и шрам от кесарева сечения. Она продолжала буравить его взглядом. Ее глаза – они видели решения, которые он принимал. Они видели, что именно Чон До выбирал, кто из сирот будет есть первым, а кому достанутся жалкие остатки. Они видели, что это он решал, кому спать рядом с печкой, а кому – в коридоре, где бродила чума. Он отбирал мальчишек на завод, где те ослепли от электропечи в плавильном цехе. Он отбирал мальчишек, которых отправили на химзавод, когда небо пожелтело. Он отправил Ха Шина, немого мальчика, не способного отказать, чистить цистерны на лакокрасочной фабрике. Именно Чон До вложил багор в руки Бо Сона.

– Разве у меня был выбор? – спросил он ее. Ему правда надо было это узнать, так же как судьбу тех юноши и девушки из ее арии.

Она подняла ногу – в кромешной тьме блеснул красный лак на ногтях. Произнеся какое-то слово, она ударила его ногой в лицо.

Кровь потекла по его рубашке – по рубашке того парня, которого они похитили с берега. Ноготь на большом пальце рассек ему десну, но это ничего – ему стало лучше, теперь он понял слово, которое замерло тогда у нее на губах. Не надо говорить по-японски, чтобы понять слово «смерть». Так заканчивалась и опера, он был уверен. Вот что случилось с юношей и девушкой в лодке. На самом деле их история не была печальной. Это была любовная история – юноша и девушка, по крайней мере, знали свою судьбу, и они никогда не будут одиноки.

Впереди их ждали новые похищения – год за годом. Была престарелая женщина, на которую они напали на берегу острова Нишино. Она закатала штаны и смотрела в фотоаппарат, установленный на трех деревянных ножках. У нее были седые, растрепанные волосы, и она пошла с ними, не сопротивляясь, – в обмен на портрет Чон До. Был японский климатолог, которого они отыскали на айсберге в проливе Цугару. Они забрали все его научное снаряжение и красный каяк. Был и фермер на рисовом поле, инженер, проектирующий дамбы, и женщина, которая призналась, что пришла на берег утопиться.

А потом похищения прекратились – так же неожиданно, как и начались. Чон До направили в языковую школу, где он должен был целый год учить английский. Он спросил дежурного офицера, считается ли новое назначение вознаграждением за то, что он не позволил сыну министра сбежать. Офицер взял старую военную форму Чон До, его книжку с карточкой на алкогольные напитки и купоном на проституток. Увидев, что книжка заполнена почти до конца, он улыбнулся. «Конечно», – сказал он.

Маджон-ни, в горах Онджин, оказался намного холоднее Чхонджина. Чон До радовался, что приходилось носить голубые наушники, потому что они заглушали бесконечный грохот танковых учений расположенной здесь Девятой механизированной роты. В школе никто не горел желанием учить Чон До английскому. Он просто транскрибировал, учил слова и грамматику по записям в наушниках, а затем печатал все это – буква за буквой – на пишущей машинке. «I would like to purchase a puppy», – говорил женский голос в наушниках, и Чон До печатал это. Под конец в школе появился настоящий учитель – печальный человек, склонный к депрессии, которого Пхеньян вызвал из Африки. Он не говорил по-корейски и постоянно задавал ученикам мудреные вопросы, на которые невозможно было ответить, что помогло им мастерски овладеть вопросительными предложениями.

Целый год Чон До удавалось избегать ядовитых змей, занятий по самокритике и столбняка, который поражал солдат почти каждую неделю. Начинался он вполне безобидно – поцарапаешься о колючую проволоку, порежешься о край жестяной банки, а потом поднимается температура, начинается дрожь и, наконец, происходит спазм мышц, после которого тело становится скрюченным и одеревеневшим настолько, что его невозможно положить в гроб. За такие достижения Чон Дон получил в награду пост радиста на борту рыболовного судна «Чонма», для прослушивания военных сообщений в Восточном море. Его разместили в кормовом трюме, в стальной комнате, где помещались только стол, стул, пишущая машинка и радиоприемники, выкраденные с затонувших во время войны американских самолетов. Трюм освещался только зеленоватым свечением прослушивающего оборудования, которое отражалось в сочившейся из-под двери воде, отчего пол всегда был скользким. Даже после трех месяцев пребывания на корабле Чон До не мог не представлять себе того, что находится по другую сторону этих металлических стен: помещения с плотно уложенной рыбой, жадно глотающей воздух в ледяном сумраке.

Они пробыли в международных водах семь дней, опустив северокорейский флаг, чтобы не нарваться на неприятности. Сначала гнались за глубоководной макрелью, затем за косяками пугливой скумбрии, которая поднималась на поверхность в редких лучах солнца. А теперь охотились на акул. Всю ночь «Чонма» преследовала акул, закинув ярус с сотнями крючков на краю морской впадины, а на рассвете Чон До услышал скрежет лебедки и шлепки – акул поднимали из воды и бросали на палубу.

От заката до рассвета Чон До прослушивал повседневные радиосообщения: в основном их передавали рыболовецкие суда, паром, шедший из Уичи во Владивосток, и даже две американки, которые совершали кругосветное плаванье, – одна гребла ночью, другая днем, опровергая предположения команды о том, что они направились в Восточное море, чтобы заняться друг с другом сексом.

В снастях «Чонма» скрывалась мощная решетчатая антенна, а над штурвалом – направленная антенна, вращающаяся на 360 градусов. США, Япония и Южная Корея – все они зашифровывали свои военные передачи, так что слышны были лишь обрывки слов и скрежет. Но сколько этого скрежета, откуда и когда – видимо, имело большое значение для Пхеньяна. Тщательно задокументировав это, Чон До мог слушать все, что хотел.

Команде корабля не нравилось его присутствие на борту. У него приютское имя, и всю ночь он стучит на своей пишущей машинке в кромешной тьме. Словно из-за человека, чья задача – распознавать и фиксировать любые признаки опасности, вся команда – молодые парни из порта Кинджи – тоже чувствовали в воздухе опасность. Да еще и капитан. У него были свои причины опасаться, и каждый раз, когда Чон До заставлял его менять курс, чтобы отследить необычные сигналы, ему приходилось сдерживать раздражение по поводу такого невезения – прослушки на борту. Только когда Чон До стал рассказывать команде о приключениях двух американок, совершающих кругосветное плаванье, отношение к нему изменилось.

Выполнив ежедневные обязанности по военной прослушке, Чон До бороздил радиоволны. Прокаженные посылали сообщения, и слепые тоже, и семьи заключенных в Маниле, которые передавали свои новости в тюрьмы, – весь день они проводили в очереди, чтобы рассказать о школьных оценках, детских зубках и новой работе. А доктор Рандеву каждый день делился своими эротическими фантазиями, называя координаты своей яхты. На Окинаве работала станция, сообщавшая внешние признаки людей, от которых отказались американские военные. Раз в день Китай передавал признания заключенных, и неважно, что признания были принудительные, ложные, да и звучали на языке, которого он не понимал. А потом появилась девушка, которая гребла в темноте. Каждую ночь она делала передышку, чтобы сообщить свои координаты, самочувствие и атмосферные условия. Часто она рассказывала о своих наблюдениях – стаи птиц, мигрирующих по ночам, китовая акула, охотящаяся за мелкими рачками прямо под носом ее судна. Она говорила, что научилась видеть сны даже во время гребли.

Почему эти люди, говорящие на английском, посылают сообщения так, словно читают вслух свой собственный дневник? Если б корейцы так говорили, может, Чон До понял бы их намного лучше. Он бы понял тогда, почему одни люди безропотно принимают свою судьбу, а другие нет. Почему люди иногда обходят все приюты в поисках одного конкретного ребенка, хотя любой малыш сгодится. Почему все рыбаки «Чонма» сделали себе на груди татуировки с изображением жен, а он – сидит в наушниках в темном рыбном трюме на судне, которое каждый месяц двадцать семь дней проводит в море.

Не то чтобы он завидовал тем, кто греб днем. Свет, небо, вода – на все это не обращаешь внимания днем. А ночью именно это и пытаешься разглядеть. Вглядываешься в звезды, вглядываешься в темные волны и удивительный платиновый блеск их гребней. Днем никто не станет разглядывать кончик сигареты, и когда солнце светит в небе, кому придет в голову выставлять «дозорных»? А ночью на «Чонма» царили тишина и покой. У членов команды появлялся такой взгляд – одновременно отрешенный и обращенный внутрь. Скорее всего, на таком же рыбацком судне сидит еще один знаток английского языка, бесцельно прослушивающий радио с восхода до заката. Наверняка такой же неприметный дешифровщик, как он сам. Он слышал, что языковая школа, где действительно учили говорить по-английски, находится в Пхеньяне, и там учились янбаны – дети элиты, которые проходили военную подготовку как обязательное требование Партии, а затем отправлялись на дипломатическую стезю. Чон До представлял себе их патриотические имена и модную китайскую одежду, в которой они проводили время в столице, разучивая диалоги о том, как заказывать кофе и покупать иностранные лекарства.

Еще одна акула шлепнулась на палубу, и Чон До решил, что наступила ночь. Отключая оборудование, он услышал необычный сигнал: примерно раз в неделю он ловил сообщения на английском языке, четкие и короткие, всего несколько минут. В ту ночь у говоривших были американский и русский акценты, и, как обычно, он поймал их с середины разговора. Двое беседовали о траекториях, стыковочных маневрах и топливе. На прошлой неделе с ними был японец. Чон До потянул за рычаг, который медленно развернул направленную антенну, но куда бы он ни направлял ее, мощность сигнала оставалась прежней, – как это ни странно. Как сигнал мог идти отовсюду?

Внезапно сигнал исчез, но Чон До схватил УВЧ-приемник и ручную параболическую антенну и помчался на палубу. Это был старый советский корабль со стальным корпусом, сделанный специально для холодных вод, и благодаря своему заостренному высокому носу он нырял глубоко в волны и перелетал через впадины.

Чон До схватился за перила и направил тарелку в утренний туман, заволакивающий горизонт. Он поймал болтовню лоцманов с контейнерных кораблей, а ближе к Японии – советы для ремесленников вперемежку с христианскими передачами. На палубе была кровь, и военные ботинки Чон До оставили петляющий след до самой кормы, где удалось поймать только скрежет американской военно-морской шифровки. Он прочесал воздух и напал на тайваньского летчика, который жаловался на близость воздушного пространства КНДР. И все, сигнал исчез.

– Что-то случилось? – спросил капитан.

– Не уклоняйтесь от курса, – ответил Чон До.

Капитан кивнул в сторону направленной антенны над штурвалом, замаскированной под репродуктор.

– Эта ловит лучше, – сказал он.

Согласно договоренности, Чон До не должен был делать глупостей, например выносить шпионское оборудование на палубу. Капитан был намного старше него. Когда-то он был крупным мужчиной, но после пребывания в течение некоторого времени на русском штрафном корабле настолько похудел, что кожа висела на нем. Сразу видно, что когда-то он был отважным, напористым капитаном, отдававшим дальновидные приказы, даже тогда, когда им приходилось рыбачить в водах, оспариваемых Россией. А еще видно, что он был несгибаемым заключенным, упорно трудившимся, без жалоб и ошибок. А теперь он стал и тем и другим вместе.

Капитан предложил Чон До закурить, а затем вернулся к подсчету акул; он отщелкивал на счетах каждую рыбину, которую поднимали на лебедке. Когда акул выхватывали из воды, ударяли о корпус судна и поднимали на лебедке, они висели на тросах над водой, оцепеневшие от нехватки кислорода. На палубе они двигались медленно, тыкаясь во все носом, словно слепые щенки, пасти у них открывались и закрывались, как будто им хотелось что-то сказать. Второму помощнику – молодому новичку – поручалось вытаскивать крючки, пока первый помощник семью быстрыми взмахами – от спинного плавника до хвоста – срезал плавники, а затем сбрасывал акулу обратно в воду, где она, лишенная возможности передвигаться, исчезала в темных глубинах, оставляя за собой тонкий кровавый след.

Чон До смотрел, как одна из них опускается на дно, направив на нее свою параболическую антенну. Вода, захлестнув жабры акулы, пробуждала ее мозг и возвращала ощущения. Они теперь были над впадиной, почти четыре километра в глубину, полчаса свободного падения, и в наушниках фоновое шипение бездны походило на жуткий треск и хруст, словно что-то сдавливалось. Там, внизу, нечего было слушать – все подводные лодки общались на сверхнизких частотах. Все же он направил антенну на волны и медленно провел от носа к корме. Сигнал должен же откуда-то идти. Как он может появляться сразу отовсюду, если не идет снизу? Чон До чувствовал на себе взгляды команды.

– Ты что-то нашел там внизу? – спросил машинист.

– Вообще-то, – сказал Чон До, – я кое-что потерял.

Когда забрезжил рассвет, Чон До отправился спать, пока команда – лоцман, машинист, первый помощник, второй помощник и сам капитан – весь день упаковывали акульи плавники, пересыпая их солью и льдом. Китайцы платили твердой валютой, так что плавникам уделяли особое внимание.

Чон До проснулся перед ужином, для него это было время завтрака. Ему предстояло еще напечатать отчеты до того, как стемнеет. На «Чонма» был пожар, спаливший камбуз, нос и половину коек, оставив только жестяные тарелки, обуглившееся зеркало и туалет, который развалился надвое от нагрева. Но печка все еще работала, к тому же было лето, так что все уселись поесть на люках, откуда они могли наблюдать совершенно необычный закат. На горизонте показались авианосцы американского морского флота – настолько огромные, что, казалось, они не в состоянии двигаться, не говоря о том, чтобы держаться на поверхности. Это походило на цепь островов, столь неподвижную и древнюю, что на них появился собственный народ, язык и боги.

На ярусе они поймали морского окуня, которого частично съели сырым прямо на месте, и черепаху – неожиданный улов. Черепаху придется тушить целый день, а вот рыбу запекли целиком и вытаскивали косточки пальцами. Еще попался кальмар, но капитан не терпел их на борту. Он много раз рассказывал им про кальмаров. Он считал осьминогов самыми умными существами в океане, а кальмаров – самыми свирепыми.

Рыбаки сняли рубашки и закурили, греясь на закате солнца. Никто не управлял судном, неторопливо шедшим по волнам, буйки перекатывались по палубе, а канаты казались оранжевыми в отсветах печи. Жизнь рыбака хороша – нет бесконечных норм выработки, как на фабриках, никаких репродукторов, трубящих правительственные отчеты весь день. Тут есть еда. И хотя команда не одобряла присутствия на борту офицера прослушки, это означало, что у «Чонма» будет полно топлива, а если Чон До направит корабль туда, где меньше улова, все они получат дополнительные продовольственные карточки.

– Итак, третий помощник, – обратился к Чон До лоцман. – Как поживают наши девочки?

Так они иногда в шутку называли Чон До третьим помощником.

– Они приближаются к Хоккайдо, – сказал Чон До. – По крайней мере, вчера ночью они были там. Они гребут по тридцать километров в день.

– Они еще голые? – спросил машинист.

– Только та, что гребет по ночам, – ответил Чон До.

– Плыть вокруг света, – сказал второй помощник. – Только симпатичные женщины пошли бы на это. Это так бессмысленно и высокомерно. Только симпатичные американские женщины считают, что мир нужно завоевать.

Второму помощнику было не больше двадцати. На груди – еще совсем свежая татуировка жены, и сразу было видно, что она красавица.

– Кто сказал, что они симпатичные? – спросил Чон До, хотя тоже представлял их себе такими.

– Я знаю, – сказал второй помощник. – Симпатичная девушка считает, что ей все по плечу. Поверь мне, я вижу это каждый день.

– Если твоя жена такая замечательная, – спросил машинист, – почему ее не увезли в Пхеньян?

– Все просто, – ответил второй помощник. – Ее отец совсем не хотел, чтобы она стала официанткой или шлюхой в Пхеньяне, поэтому он использовал свои связи и нашел ей место на рыбном заводе. Такая красавица, и тут появляюсь я.

– Поверю, когда увижу, – сказал первый помощник. – Почему-то она никогда не провожает тебя.

– Не все сразу, – ответил второй помощник. – Она еще не привыкла. Дай ей время.

– Хоккайдо, – произнес лоцман. – Лед здесь страшнее летом. Шельфы раскалываются, течение перемалывает их. Лед, которого не видно, – вот что опасно.

Заговорил капитан. Без рубашки были видны все его русские татуировки. Они казались такими тяжелыми в косых отсветах, словно это из-за них обвисла кожа.

– Там зима, – сказал он. – Все замерзает. Моча в ваших стручках и рыбная косточка в бороде. Хочешь положить нож и уже не можешь выпустить его из рук. Однажды мы были в разделочной, когда судно столкнулось с обломком айсберга. Корабль встряхнуло как следует, и мы повалились прямо в рыбьи потроха. Было видно, как кусок льда проехался по борту корабля, оставив на нем большущие вмятины.

Чон До взглянул на грудь капитана. Татуировка его жены размылась и поблекла, словно акварель. Когда однажды его корабль не вернулся, ей дали нового мужа, а капитан так и остался один. К тому же годы, проведенные в русской тюрьме, он был обязан отработать государству, так что пенсии ему не видать.

– Холод может сковать корабль, – неожиданно сказал капитан, – сдавить все вокруг, металлические проемы, замки и затворы, замуровать в отстойнике, и никто, никто не придет с ведрами горячей воды, чтобы вызволить вас.

Капитан даже не взглянул на Чон До, но тот подумал, не предназначены ли ему эти слова о тюрьме – за то, что он принес прослушивающие устройства на палубу и подверг команду риску вновь там оказаться.

* * *

Когда стемнело и все спустились вниз, Чон До предложил второму помощнику за три пачки сигарет залезть на штурвал и взобраться на мачту, на которой висел репродуктор.

– Хорошо, – сказал второй помощник. – Но вместо сигарет я хочу послушать тех женщин, которые гребут.

Парень всегда спрашивал Чон До, как выглядят такие города, как Сеул и Токио, и ни за что не хотел верить, что Чон До не был даже в Пхеньяне. Он плохо лазал, но ему было интересно, как работает радиоприемник, и это тоже сыграло свою роль. Чон До велел ему вынуть шплинт, чтобы поднять антенну и направить ее на воду.

Потом они уселись на лебедку, все еще теплую, и закурили. Ветер гудел в ушах. Сигареты вспыхнули. Вокруг было темно, и линия горизонта отделяла абсолютно черную воду от молочного сумрака звездного неба. Несколько спутников пересекли небо, а на севере скользнули падающие звезды.

– Те девушки в лодке, – спросил второй помощник, – думаешь, они замужем?

– Не знаю, – ответил Чон До. – Какая разница?

– Каково это – грести вокруг света несколько лет? Даже если у них нет мужей, как же все остальные – люди, которых они покинули? Неужели им наплевать?

Чон До смахнул табак с языка и посмотрел на парня, который лежал, закинув руки за голову, и рассматривал звезды. Хороший вопрос – А как же люди, которых покинули? – хотя и странный для второго помощника.

– Совсем недавно, – сказал Чон До, – эти девчонки тебя так интересовали. Почему они стали тебя раздражать?

– Я просто не понимаю, что на них нашло, чтобы вот так сорваться с места и отправиться в кругосветку?

– А ты бы пошел, если б мог?

– В том-то и дело, что это невозможно. Кто такое выдержит – все эти волны и лед, в такой крошечной лодке? Кто-то должен был остановить их. Кто-то должен был выбить эти глупые мысли у них из головы.

Видимо, парень впервые задумался об этом, голова его кипела от напряжения. Чон До решил успокоить его немного.

– Они уже проплыли половину пути, – заметил он. – Да и они, скорее всего, хорошие спортсменки. Они специально готовились, наверное, им это нравится. А их лодка вряд ли похожа на это корыто. Это же американки, у них высокоразвитые технологии, со всеми удобствами и электроникой – это же не жены партийных вождей, гребущие в жестянке.

Второй помощник почти не слушал его.

– А что если удастся обогнуть земной шар – как же после этого терпеть очередь в туалет, если ты побывал в Америке? Может, в других странах просяные лепешки гораздо вкуснее и репродукторы не дребезжат. И вдруг ты понимаешь, что у тебя вода из-под крана воняет – и что же тогда делать?

Чон До не ответил ему.

Появилась луна. В небе они заметили реактивный самолет, поднимающийся со стороны Японии, – медленно он стал разворачиваться, покидая воздушное пространство Северной Кореи.

Помолчав немного, второй помощник сказал:

– Думаю, до них доберутся акулы. – Он выкинул сигарету. – Так зачем поворачивать антенну? Что там внизу?

Чон До не знал, как ответить.

– Голос.

– В море? Что он говорит?

– Там голоса американцев и одного русского, который говорит по-английски. Однажды был японец. Они обсуждают стыковку, маневрирование и все такое.

– Не обижайся, но похоже на шушуканье старух в моем доме.

Действительно, стало похоже на паранойю – теперь, когда второй помощник произнес это вслух. Но дело в том, что Чон До нравилась таинственность. Ему нравилось то, что люди обмениваются сообщениями, что есть план, цель и смысл в том, что они делают, – ему надо было в это верить. Он понимал, что обычным людям не нужно думать о таком. Девушка, которая гребла днем, смотрела на горизонт, откуда она приплыла, а когда оборачивалась, то видела горизонт, к которому стремилась. А девушке, которая гребла по ночам, оставались лишь брызги и удары весел и вера в то, что они доставят ее домой.

Чон До взглянул на часы.

– Пора ночной путешественнице выйти на связь, – сказал он. – Или тебе нужна та, что гребет днем?

Второй помощник вдруг рассердился.

– Что за вопрос? Какая разница? Да не нужны они мне – ни та, ни другая. Моя жена – самая красивая женщина в нашем доме. Когда я смотрю в ее глаза, то точно знаю, о чем она думает. Я знаю, что она скажет, прежде чем откроет рот. Это и есть любовь, спроси любого старика.

Второй помощник выкурил еще одну сигарету и бросил ее в воду.

– Говоришь, русские и американцы сидят на дне моря? Почему ты думаешь, что они что-то замышляют?

Чон До вспоминал все общепринятые определения любви – это «голые руки, сжимающие раскаленный уголь, чтоб в нем не угасла жизнь»; «это жемчуг, который блестит вечно, даже в чреве угря, который ест устриц»; это «медведь, кормящий тебя медом из своих лап». Чон До представил себе этих девушек в момент, когда они передают друг другу весла, сменяя друг друга в труде и одиночестве.

Чон До показал на воду.

– Там внизу американцы и русские, и они что-то замышляют, я знаю это. Ты когда-нибудь слышал о том, чтобы кто-то спустил подводную лодку во имя мира и гребаного братства?

Второй помощник лег на лебедку, над ними простиралось бескрайнее небо.

– Нет, – ответил он. – Думаю, нет.

Из рубки вышел капитан и напомнил второму помощнику, что ему пора вычистить помойные ведра. Чон До предложил капитану закурить, но, когда парень спустился вниз, тот отказался.

– Не надо ему твоих идей, – сказал он и пошел по темному мостику к высокому носу «Чонма».

Мимо неспешно проплывало огромное судно с новенькими машинами на борту. Когда оно поравнялось с «Чонма», видимо, направляясь из Южной Кореи в Калифорнию, лунный свет пробежался по сотням новеньких ветровых стекол.

* * *

Еще через две ночи трюм «Чонма» заполнился до отказа, и судно повернуло на запад, домой. Чон До покуривал с капитаном и лоцманом, когда они заметили красный огонек, мигающий в рубке. Ветер дул с севера, подгоняя их, так что палубу почти не раскачивало, словно они стояли на месте. Огонек снова зажегся и погас.

– Ответите? – спросил капитана лоцман.

Капитан вытащил сигарету изо рта и взглянул на нее.

– Какой смысл?

– Какой смысл? – переспросил лоцман.

– Да, какой смысл? Ничего хорошего нам все равно не светит.

Наконец, капитан встал, поправил куртку. За время, проведенное в России, он перестал пить, однако поплелся к рубке так, словно там его неотвратимо ждала выпивка, а не для того, чтобы ответить на вызов морского министра из Чонджина. Когда красный огонек исчез, они поняли, что капитан ответил. Выбора у него не было. «Чонма» всегда оставалась в зоне досягаемости. Русские, которым когда-то принадлежал корабль, установили на нем радио с подводной лодки – его длинная антенна была предназначена для того, чтобы посылать сигнал из глубины, и она работала от 20-вольтного жидкостного аккумулятора.

Чон До смотрел на силуэт капитана в рубке и старался представить себе, что он говорит, – по тому, как он дергал шапку и тер глаза. В своем трюме Чон До только принимал сигналы. Ему никогда не приходилось передавать сообщения. Он тайно собирал передатчик на берегу и чем ближе был к завершению, тем больше нервничал по поводу того, что же он скажет.

Вернувшись, капитан сел на перилах, под раскачивающейся лебедкой, свесив ноги за борт. Он снял свою грязную шапку, которую надевал лишь изредка, и положил рядом. Чон До рассматривал медный герб на ней – серп и молот, отчеканенный поверх компаса и гарпуна. Такие шапки уже не делают.

– Ну? – сказал лоцман. – Что они сказали?

– Креветки, – ответил капитан. – Живые креветки.

– В этих водах? – удивился лоцман. – В это время года? – Он покачал головой. – Это невозможно.

– Разве они не могут купить креветок? – поинтересовался Чон До.

– Я так и спросил, – ответил капитан. – Сказали, что креветки должны быть из Северной Кореи.

Такой приказ мог идти только сверху, возможно – с самого верха. Они слышали, что креветки, обитающие в холодных водах, пользуются большим спросом в Пхеньяне. Это новая мода – есть их живьем.

– Что будем делать? – спросил лоцман.

– Что делать, – задумался капитан. – Что делать.

– Делать нечего, – вмешался Чон До. – Нам приказали достать креветок, так что надо доставать креветок, да?

Капитан ничего не ответил, он лег на палубу, свесив ноги за борт, и закрыл глаза.

– Она верила в это, понимаешь, – произнес он. – Моя жена. Она считала, что социализм – единственное, что сделает нас снова сильными. Нас ждет тяжелый период, придется многим пожертвовать, так она всегда говорила. А потом все наладится. Не думал, что мне будет этого не хватать, понимаешь. Я даже не осознавал, как сильно нуждаюсь в ком-то, кто напоминал бы мне, зачем все это.

– Зачем? – спросил лоцман. – Да затем, что другие люди зависят от вас. Вы нужны всем на этом корабле. Кому бы тогда второй помощник задавал свои глупые вопросы весь день?

Капитан отмахнулся от него.

– Русские дали мне четыре года, – продолжал он. – Четыре года на рыборазделочном судне, всегда в море, мы ни разу не зашли в порт. Я добился, чтобы они отпустили мою команду. Это были в основном молодые деревенские парни. Но в следующий раз? Сомневаюсь.

– Мы просто поищем креветок, – сказал лоцман. – Не найдем – значит не найдем.

Капитан ничего ему не ответил.

– К нам постоянно прибывали траулеры, – произнес он. – Они неделями бороздили воды, а потом появлялись, чтобы перегрузить свой улов на наш тюремный корабль. Никто не знал, что это будет. Мы сидели в разделочной и слышали, как глушили мотор траулеры, как открывались гидравлические затворы, и иногда мы даже забирались на разделочные столы, потому что вниз по желобу, словно волна, на нас обрушивались тысячи рыбин – ставрида, треска, морской окунь, даже маленькие сардины – не успеешь оглянуться, как ты по пояс в рыбе, и приходится пускать в ход пневматические пилы, иначе оттуда не выбраться. Иногда приходилось разделывать рыбу, покрытую инеем после шестинедельного пребывания в трюме, а иногда скидывали свежепойманную рыбу, все еще подающую признаки жизни.

К вечеру тысячи литров рыбьих потрохов сливались в море. Мы всегда поднимались на палубу, чтобы посмотреть. Откуда-то налетали тучи чаек, а за ними появлялись и акулы – поверьте, это было настоящее буйство. Затем из глубины поднимались кальмары, огромные, из Арктики, белые, словно разбавленное водой молоко. В возбужденном состоянии они становятся красно-белыми, а когда нападают, то начинают светиться, чтобы ошеломить жертву, словно яркая вспышка, как будто под водой в них ударила молния.

Однажды два траулера решили поймать этих кальмаров. Один из них выбросил накидную сеть, которая ушла глубоко в воду. Дно этой сети привязали к другому траулеру, который играл роль буксира. Кальмары не спеша поднялись на поверхность, некоторые из них весили по сто килограммов, и когда они засветились, сеть под ними потянули и завязали.

Мы все наблюдали это с палубы и радовались, верите? А потом вернулись к работе, словно сотни кальмаров, наэлектризованных яростью, не хлынут сейчас на нас по желобу, грозя погубить многих. Уж лучше тысяча акул – у них нет десяти щупалец и черного клюва. Акулы не злятся, у них нет гигантских глаз и присосок с острыми кольцами. Боже мой, звук скользящих по желобу кальмаров, струи чернил, их клювы, скрипящие по нержавеющей стали, их цвет, сияние. У нас был один щуплый парень, вьетнамец, я его никогда не забуду. Милый паренек, совсем зеленый, как наш второй помощник, и я вроде как взял над ним опеку. Он был еще мальчишкой, ничего не понимал. Если б вы только видели, какие узенькие у него были запястья!

Чон До слушал рассказ, словно его передавали из далекого, неизвестного места. Реальные человеческие истории, такие, как эта, могут привести тебя в тюрьму, и неважно, о чем они – о старухе или о нападении кальмаров. Если они отвлекают от мыслей о Великом Руководителе, то считаются опасными. Чон До хотел сходить за пишучей машинкой, все записать, – ведь ради этого он и занимался прослушиванием в темноте.

– Как звали этого вьетнамца? – спросил он капитана.

– Дело в том, – продолжал капитан, не отвечая на его вопрос, – что ее отняли у меня не русские. Русским нужны были лишь четыре года. А потом они отпустили меня. Но здесь ничего никогда не заканчивается. Здесь не видно ни конца ни края.

– Что это значит? – спросил лоцман.

– Это значит – разворачивай корабль, – приказал капитан. – Мы опять идем на север.

– Но вы ведь не собираетесь наделать глупостей? – воскликнул лоцман.

– Я собираюсь найти креветок.

– Вы ловили креветок, когда русские взяли вас? – поинтересовался Чон До.

Но капитан промолчал, прикрыв глаза.

– Ву, – наконец произнес он. – Того паренька звали Ву.

* * *

Следующей ночью луна светила ярко, и они ушли далеко на север, к отмелям Чолджуксана, островной цепи вулканических рифов – спорной территории. Весь день капитан просил Чон До слушать все – «все или всех рядом с нами», но когда они подошли к южному атоллу, капитан приказал выключить все приборы, чтобы усилить мощь прожекторов.

Вскоре они услышали прибой, вода пенилась, ударяясь о невидимую черную пемзу и лишая рыбаков остатков мужества. Даже луна не поможет, если не видно скал. Капитан стоял рядом с лоцманом возле штурвала, пока первый помощник держал на носу большой прожектор. Вооружившись фонариками, второй помощник перешел на правый борт, а Чон До – на левый, все старались максимально осветить воду в попытке измерить дно. С полным трюмом «Чонма» сидела глубоко в воде и поворачивалась медленно, так что машинист дежурил у двигателя на тот случай, если срочно понадобится действовать.

Лишь один проход петлял между островками замерзшей лавы, которую даже волны прилива не могли преодолеть. Вскоре подталкиваемое приливом судно стало швырять из стороны в сторону в этом желобке, и темные отблески дна вспыхивали в свете фонарей.

Капитан, с отчаянной улыбкой человека, которому нечего терять, словно воскрес.

– Русские называют этот проход фокстротом, – сказал он.

Вдруг Чон До заметил судно. Он подозвал первого помощника, и вместе они осветили его. На устричной отмели лежал разбитый патрульный катер. Никаких опознавательных знаков не осталось, он уже давно застрял на скалах. Антенна была маленькая, спиральная, поэтому Чон До решил, что не стоит лезть туда за радиоприемником.

– Он разбился в другом месте, а приливом его отнесло сюда, – сказал капитан.

Чон До засомневался в этом.

– Посмотри на спасательную шлюпку, – сказал ему капитан.

Второй помощник посетовал, что находится на другом борту корабля.

– Взглянуть бы, есть ли там выжившие? – предложил он.

– Ты лучше держи фонарь, – крикнул ему лоцман.

– Что-нибудь нашли? – спросил капитан.

Первый помощник покачал головой.

Чон До заметил красный огнетушитель на корме корабля, но он промолчал, хотя ему очень хотелось, чтобы он был у них на «Чонма». Они пронеслись мимо обломков, которые исчезли во тьме.

– Думаю, не стоит тонуть из-за спасательной шлюпки, – вздохнул капитан.

Пожар на «Чонма» тушили забортной водой, черпая ее ведрами, так что корабль покидать не пришлось, поэтому второму помощнику не довелось бы узнать, что на их судне нет спасательной шлюпки.

– А зачем нам их шлюпка? – спросил пребывающий в неведении второй помощник.

– Ты лучше держи фонарь, – велел ему лоцман.

Они преодолели прибой, и «Чонма», словно сбросив оковы, скользнула в спокойные воды. Над ними вздымался скалистый выступ острова, и в его тени, наконец, показалась просторная лагуна, которую оживляли внешние течения. Здесь они надеялись найти креветок. На судне погасили огни, вырубили двигатель и вошли в лагуну на волнах. Вскоре они медленно сдали назад, подхваченные круговым течением. Поток был спокойным, размеренным, восходящим, и даже когда судно чиркнуло по песчаному дну, никто не забеспокоился.

Под отвесным вулканическим откосом лежал крутой берег, словно усыпанный осколками черного стекла, достаточно острыми, чтобы оцарапать ноги. Среди песка обосновались низкорослые корявые деревья, у которых даже хвойные иголки скрутило ветром. Луна освещала обломки кораблей, занесенные сюда из пролива.

Машинист поднял стрелу, опустил сети, намочив их, чтобы они погрузились в воду. Помощники закрепили снасти, затем подняли сети, чтобы проверить, попались креветки или нет. В зеленой нейлоновой сетке действительно оказалось несколько креветок, но там было еще что-то.

Они развязали сети. Среди нескольких дюжин трепещущих, фосфоресцирующих креветок им попались два непарных спортивных ботинка.

– Американские, – заметил машинист.

– «Найк», – прочитал надпись на ботинках Чон До.

Второй помощник поднял один.

Чон До уловил его взгляд.

– Не беспокойся, – сказал он. – Те девчонки далеко отсюда.

– Прочитай, что тут написано, – попросил его второй помощник. – Они женские?

Капитан подошел и принялся исследовать ботинок. Он понюхал его, затем согнул подошву, чтобы посмотреть, сколько воды можно выжать.

– Не берите в голову, – сказал он. – Его даже не носили.

Он велел лоцману включить прожекторы, которые осветили сотни ботинок, бултыхающихся в серо-зеленой воде. Возможно, тысячи.

Лоцман осмотрелся.

– Надеюсь, какой-нибудь грузовой контейнер не кружится в этом водовороте под нами, – сказал он, – а то еще сорвет нам днище.

Капитан обернулся к Чон До.

– Ты принимал сигнал бедствия?

– Вы же знаете указания на этот счет, – ответил Чон До.

– А какие указания насчет сигналов бедствия? – поинтересовался второй помощник.

– Я знаю, какие, – ответил капитан. – Но хотелось бы знать, не плывут ли сюда корабли на этот сигнал.

– Я ничего не слышал, – сказал Чон До. – Но люди теперь уже не плачутся в радио. У них есть аварийный радиомаяк, который автоматически передает координаты на спутник. Я не засекал никаких сигналов бедствия. Лоцман прав – видимо, контейнер свалился с палубы, и его вынесло сюда.

– А мы что же, не отвечаем на сигналы бедствия? – спросил второй помощник.

– Пока он на борту, нет, – ответил капитан и сунул Чон До ботинок. – Ну, ладно, давайте-ка спустим сети на воду. Впереди у нас длинная ночь.

Чон До настроился на станцию общего вещания – слышно было громко и четко – из Владивостока, и пустил звук на палубу. Играли Штрауса. Их судно заскользило по темной воде, и им некогда было изумляться американским ботинкам, которые громоздились на люках.

Пока команда вылавливала наверху ботинки, Чон До надел наушники. Только скрежет и обрывки фраз, но кого-то где-то все это обрадует. Он пропустил китайские признания после захода солнца, оно и к лучшему, их голоса всегда казались ему такими безнадежно грустными и поэтому виноватыми. Зато он поймал послания семей с Окинавы, обращенные к мужьям и отцам на кораблях, хотя сложно сочувствовать детям, у которых есть матери, братья и сестры. Когда русские семьи передают только хорошие новости отцам, отбывающим срок, то они это делают для того, чтобы те воспряли духом. Но умолять отца вернуться? Кто на такое купится? Кому захотелось бы жить с таким отчаявшимся, жалким ребенком?

Чон До уснул, пока слушал, а такое случалось редко. Его разбудил голос девушки, которая гребла по ночам. Она сказала, что гребла нагишом, под небом «черным, с оборками, словно гвоздика, обрызганная чернилами». Ей было видение, что однажды люди вернутся в океан, у них появятся ласты и жабры; что человечество снова станет единым – в воде, и больше не будет нетерпимости и войн. Бедная, пора тебе сделать перерыв, подумал Чон До и решил не рассказывать об этом второму помощнику.

* * *

Утром «Чонма» снова повернула на юг, с полной сетью, сильно раскачиваясь на волнах со своей сомнительной находкой – ботинками. На палубе валялись сотни ботинок, первый и второй помощник искали пары. Они гирляндами свисали со всех крепежей и планок и сушились на солнце. Конечно, одинаковых пар оказалось немного. Все же, даже не выспавшись, они были в прекрасном расположении духа.

Первый помощник нашел пару, сине-белую, и убрал под свою койку. Лоцман удивлялся пятнадцатому размеру, каким должен быть человек, чтобы носить такое, а машинист собрал высоченную гору ботинок, которые хотел отнести жене на примерку. Серебристые и красные, яркие детали и светоотражающие наклейки, белоснежно-белые, эти ботинки – настоящее золото: они были равнозначны еде, подаркам, взяткам и знакам внимания. Такие удобные, будто ничего и не надето. На фоне этих ботинок носки у членов команды казались просто омерзительными, а их ноги – в пятнах, почерневшие от солнца среди столь чистого великолепия цвета. Второй помощник перебрал всю обувь, пока не нашел пару, которую назвал своими «американскими ботинками». Это были женские ботинки. Один красно-белый, а второй голубой. Свою обувь он швырнул за борт, затем прошелся по палубе в разных «найковских» ботинках.

Впереди на востоке появилась облачная гряда с морскими птицами, вихрем кружащими перед ней. В этом месте из впадины поднимались холодные воды, конденсируя воздух. На такой глубине охотятся кашалоты и обитают шестижаберные акулы. У поверхности водятся черные медузы, кальмары и глубоководные креветки, белые и слепые. Этих креветок, с их огромными срощенными глазами, еще трепещущих, приправленных икрой, говорят, поедает сам Великий Руководитель.

Капитан схватил бинокль и стал изучать местность, а затем позвонил в колокол. К нему сразу же примчались помощники, стуча новыми ботинками.

– Давайте-ка, парни, – сказал капитан, – станем героями Революции.

Капитан сам готовил сети, пока Чон До помогал машинисту мастерить садок из двух ведер для дождевой воды и балластного насоса. Но войти в место подъема вод оказалось сложнее, чем они думали. То, что на первый взгляд представлялось туманом, превратилось в облачную гряду глубиной в несколько километров. Волны били со всех сторон, рыбакам с трудом удавалось держать равновесие, мимо проносились обрывки тумана, образуя прогалины.

Первый улов увенчался успехом. Когда подняли сети, во вспененной воде показались креветки, которых перекинули в садок. Длинные антенны у них разворачивались и скручивались. Капитан приказал снова забросить сеть. Птицы исчезли, и лоцман повел корабль сквозь туман, чтобы отыскать их.

С воды невозможно было угадать, в каком направлении они полетели, но помощники подготовили сети, и корабль полетел по волнам. Вдруг послышались шлепки.

– Тунец нашел их, – крикнул капитан, и первый помощник снова закинул сети. Лоцман крутанул штурвал и повел корабль по кругу, тяжелые сети чуть не опрокинули его. Две волны подхватили «Чонма», скинув за борт непривязанные ботинки, но улов удалось удержать, и когда машинист вытянул добычу с помощью лебедки, силки блестели и искрились, словно они выловили громадную люстру. И тут креветки в трюме стали светиться, будто сочувствуя своим собратьям, попавшим в сети.

Все бросились к садку, чтобы выгрузить улов, который мог соскользнуть в любом направлении, оказавшись на палубе. Машинист работал на лебедке, но в последний момент капитан велел ему остановиться, сеть сильно раскачивалась. Взобравшись на фальшборт, капитан стал всматриваться в густой туман. Остальные тоже замерли, высматривая сами не зная что, обеспокоенные безмолвием, а корабль вставал на дыбы, сети с уловом качались из стороны в сторону. Капитан приказал машинисту подать сигнал, и все прислушались, ожидая ответного гудка из сумрака.

– Спустись вниз, – приказал капитан Чон До, – и доложи, что ты слышишь.

Но было слишком поздно. Через мгновенье туман рассеялся, и показался несгибаемый нос американского сторожевого корабля. «Чонма» бросало из стороны в сторону, в то время как американский корабль едва двигался. На его палубе выстроились люди с биноклями. К «Чонма» направили шлюпку и бросили концы. Вот и появились те, кому пятнадцатый размер обуви как раз впору.

Первые несколько минут американцы вели себя крайне деловито, четко следуя процедуре, – выстроились на борту и вскинули свои черные винтовки. Они прошли через рубку и камбуз и спустились в трюм. С палубы было слышно, как они передвигаются по кораблю, выкрикивая «чисто-чисто-чисто».

С ними был южнокорейский морской офицер, который остался наверху, пока американцы осматривали корабль. Звали его Пак. На нем были чистенькая белая форма, черно-белая каска со светло-голубыми полосками, обрамленными серебром. Он потребовал судовой манифест, документ о регистрации судна и капитанскую лицензию. Ничего из этого у них не было. Пак поинтересовался, где их флаг и почему они не ответили на оклик?

Креветки раскачивались в сети. Капитан велел первому помощнику вывалить их в садок.

– Нет, – сказал Пак. Он показал на Чон До. – Пусть этот сделает.

Чон До взглянул на капитана. Тот кивнул. Чон До подошел к сети и постарался зафиксировать ее на месте. Хотя он много раз видел, как это делается, сам никогда не выгружал улов. Он старался рассчитать, когда сеть, раскачиваясь из стороны в сторону, окажется над садком, надеясь, что весь улов сразу вывалится туда, но когда он дернул за трос, креветки соскользнули прямо в бочку и, опрокинув ее, вывалились на палубу, в слив и, наконец, на его ботинки.

– Не похож ты на рыбака, – сказал Пак. – Посмотри на свою кожу, на руки. Сними рубашку, – потребовал он.

– Я тут приказы отдаю, – возмутился капитан.

– Снимай рубашку, шпион, или я велю американцам стянуть ее с тебя.

Не успел Чон До расстегнуть и пару пуговиц, как Пак уже заметил, что на груди у него нет татуировки.

– Я не женат, – сказал Чон До.

– Ты не женат, – повторил Пак.

– Он сказал, что не женат, – подтвердил капитан.

– Северокорейцы ни за что не отпустили бы тебя в море, будь ты не женат. Кого они тогда бросят в тюрьму, если ты сбежишь?

– Слушайте, – вмешался лоцман, – мы рыбаки и направляемся обратно в порт. Вот и все.

Пак обернулся ко второму помощнику.

– Как его зовут? – спросил он, показывая на Чон До.

Второй помощник ничего не ответил и вопросительно взглянул на капитана.

– Не смотри на него, – приказал Пак и подошел ближе. – Какую должность он занимает?

– Должность?

– На корабле, – пояснил Пак. – Хорошо, а у тебя какая должность?

– Второй помощник.

– О’кей, второй помощник, – сказал Пак и снова показал на Чон До. – А этот безымянный парень. Какая должность у него?

– Третий помощник, – ответил тот.

– Ну, да, третий помощник, – разразился хохотом Пак. – Чудесно, лучше не придумаешь. Напишу-ка я шпионский роман и назову его «Третий помощник». Эх вы, шпионы вшивые, меня тошнит от вас. Вы шпионите за свободными народами, за демократиями, которые пытаетесь разрушить.

Несколько американцев поднялись на палубу. Они испачкались сажей, пока протискивались через узкие, обугленные проходы. Прочесав корабль вдоль и поперек и не найдя ничего подозрительного, они закинули винтовки за спину и расслабились. Удивительно, какими молодыми они были! Этот огромный военный корабль находился в руках детей! Только сейчас они заметили ботинки. Один из моряков поднял ботинок.

– Черт возьми, – удивился он. – Это же новые «Эир Джорданс», такие даже в Окинаве не достать.

– Это улика, – заметил Пак. – Они тут все шпионы, пираты и бандиты, мы всех их арестуем.

Матрос с ботинком в руках посмотрел на рыбаков с восхищением.

– Курить, курить? – спрашивал он, предлагая каждому сигарету. Только Чон До принял подарок – «Марлборо», с роскошным ароматом. Его зажигалку украшала улыбающаяся крылатая ракета, у которой вместо крыла была согнутая рука с огромным бицепсом.

– Да, приятель, – сказал матрос, – в Северной Корее одно жулье.

Два матроса качали головой, глядя на бедственное положение корабля, особенно на ржавые болты на спасательных леерах.

– Шпионы? – переспросил один из них. – У них даже радара нет. Они пользуются гребаным компасом. В рубке нет ни одной карты. Да они сдохнут на этой посудине.

– Ты не представляешь, как они хитры, эти северные корейцы, – возразил Пак. – Все их общество основано на лжи. Подождите, мы прочешем каждый миллиметр этого судна, и вы увидите, что я прав.

Он нагнулся вперед и открыл люк, ведущий в трюм. Оттуда на него глянули тысячи мелких макрелей, замороженных живьем, с разинутыми ртами.

Чон До внезапно понял, что если они доберутся до его оборудования, то наверняка вытащат все на свет Божий и умрут со смеху. И он больше никогда не услышит эротических историй доктора Рандеву, не узнает, освободят ли русских заключенных, для него навсегда останется тайной – добрались ли до дома те девушки, а с него уже хватит неразгаданных тайн.

Из рубки вышел матрос, нахлобучив на голову флаг КНДР.

– Твою мать, – набросился на него второй матрос. – Где ты это раскопал? Ты самый никчемный, жалкий матрос во всем флоте, дай-ка это мне.

Из трюма поднялся еще один человек, держа планшет с бумагой и ручкой. На его именном жетоне значилось «лейтенант Джервис».

– У вас есть спасательные жилеты? – спросил он команду.

Джервис попытался изобразить жилет, но команда «Чонма» покачала головой. Лейтенант сделал отметку в своем списке.

– А ракетница? – спросил он, показывая, как будто стреляет в воздух.

– Нет, – ответил капитан. – Никакого оружия на моем корабле нет.

Джервис повернулся к Паку.

– Ты собираешься переводить или нет? – спросил он.

– Я офицер разведки, – ответил он.

– А ты не можешь, черт побери, перевести хоть раз?

– Вы что, не слышали меня? Они шпионы!

– Шпионы? – переспросил Джервис. – У них полкорабля обгорело. И даже сортира нет на этой штуковине. Спроси-ка, есть ли у них огнетушитель.

Глаза Чон До блеснули.

– Смотрите! – вскрикнул Пак. – Вот этот прекрасно вас понял. Вероятно, они тут все говорят по-английски.

Джервис изобразил огнетушитель, помогая себе голосом, он явно старался.

Машинист сложил руки, словно для молитвы.

Хотя у него была рация, Джервис крикнул на сторожевик:

– Нам нужен огнетушитель!

Было слышно, как там совещаются. Затем последовал ответ:

– У вас там пожар?

– Господи Боже мой, – заорал Джервис. – Просто пришлите сюда огнетушитель.

– Они продадут его на черном рынке. Это ж бандиты, вся их страна такая, – заметил Пак.

Увидев красный огнетушитель, спускающийся с военного корабля на веревке, Чон До неожиданно понял, что американцы отпустят их. Раньше ему не приходилось говорить по-английски, его этому не учили, но сейчас он произнес – опасливо, зондируя почву:

– Спасательная шлюпка?

Джервис взглянул на него.

– У вас нет спасательной шлюпки?

Чон До отрицательно замотал головой.

– А еще шлюпку спустите, – крикнул Джервис.

Пак понял, что вот-вот проиграет. Он снял каску и провел рукой по коротко стриженным волосам.

– Разве не очевидно, почему им не разрешают иметь на борту спасательную шлюпку?

– Надо отдать тебе должное, – сказал Джервис Паку. – Думаю, ты прав насчет этого, который понимает по-английски.

В рубке несколько матросов от безделья возились с рацией. Доносились их голоса. Один взял микрофон и произнес:

– Это личное сообщение Ким Чен Иру от Том Джон-сана. Мы перехватили ваше парадное судно, но нигде не можем найти ваш лак для волос, спортивный костюм и ботинки на каблуках, прием.

Капитан ожидал спасательную шлюпку, но когда вниз спустился сверток не больше двадцатикилограммового мешка риса, он растерялся. Джервис показал ему красную ручку, за которую нужно потянуть, и изобразил руками, как шлюпка раскроется.

У всех американцев были небольшие фотоаппараты, и когда один из них начал делать снимки, остальные последовали его примеру – они снимали горы ботинок «Найк», почерневшую раковину, где брилась команда, черепаший панцирь, сохнущий на солнце, дырку, которую машинист вырезал в перилах, чтобы гадить в море. Один из матросов схватил календарь капитана с фотографиями актрисы Сан Мун из последних фильмов с ее участием. Они посмеивались над тем, что северокорейские красотки носят длинные платья, но капитану это надоело: он подошел и вырвал календарь. Затем один из матросов вышел из рубки с портретом Ким Чен Ира в рамке. Ему удалось снять его со стены, и теперь он высоко поднял его, чтобы всем было видно.

– Гляньте-ка сюда, – позвал он остальных. – А вот и он собственной персоной.

Команда «Чонма» помрачнела.

Пак внезапно засуетился.

– Нет, нет, нет, – запротестовал он. – Это очень серьезно. Верните обратно.

Но матрос не собирался расставаться с портретом.

– Ты сказал, что они шпионы, да? Что с воза упало… Так, лейтенант?

Лейтенант Джервис попытался разрядить обстановку.

– Пусть мои парни возьмут у вас парочку сувениров, – обратился он к капитану.

– Но над такими вещами не шутят, – ответил Пак. – Людей в тюрьму за такое сажают. В Северной Корее это грозит смертью.

Еще один матрос вышел из рубки, неся портрет Ким Ир Сена.

– Я нашел его брата, – объявил он.

Пак замахал руками.

– Подождите, – забеспокоился он. – Вы не понимаете. Вы же отправите этих людей в могилу. Их надо задержать и допросить, а не приговаривать к смерти.

– Смотрите, что я нашел, – сказал другой матрос, выходя из рубки в капитанской шапке. Внезапно второй помощник молниеносно вытащил нож для разделки акул и приставил его к горлу матроса.

Полдюжины винтовок взметнулись, словно по команде, и почти одновременно послышался щелчок. На палубе сторожевого корабля матросы, мирно попивавшие кофе, замерли на месте. В тишине бряцали снасти, как всегда, и вода выплескивалась из садка. Чон До чувствовал, как волны, отскакивая от носа сторожевого корабля, раскачивали «Чонма».

Капитан очень спокойно сказал второму помощнику:

– Это просто шапка, сынок.

– Нельзя ходить по миру и делать все, что вздумается. Есть правила, а правила нужно соблюдать. Нельзя вот так приходить и красть чужие шапки, – не сводя глаз с матроса ответил капитану второй помощник.

Чон До сказал ему:

– Ты только отпусти матроса, ладно?

– Я знаю, где проходит черта, – ответил тот. – Не я ее перехожу, а они. Кто-то должен их остановить, кто-то должен выбить эти мысли у них из головы.

Джервис достал свое оружие.

– Пак, – попросил он. – Будь добр, переведи, что его сейчас застрелят.

Чон До вышел вперед. Во взгляде второго помощника читались ледяная решимость и угроза, и матрос взглянул на Чон До с мольбой. Чон До осторожно снял шапку с головы матроса и опустил руку на плечо второго помощника.

– Ты прав. Надо остановить человека, пока он не наделал глупостей, – сказал второй помощник, затем отступил на шаг и бросил свой нож в море.

Подняв винтовки, матросы обернулись к Джервису. Он подошел к Чон До.

– Я признателен тебе, что ты уговорил его отступиться, – сказал он и, пожимая Чон До руку, сунул ему визитку.

– Если когда-нибудь будешь в мире свободных.

Оглядев в последний раз «Чонма», лейтенант произнес: «Удаляемся, господа».

И, словно двигаясь в танце, – винтовки вниз, отступление, перестраивание, винтовки вверх – восемь американцев покидали «Чонма» так, чтобы семь из них постоянно держали на прицеле команду. Через несколько мгновений палуба опустела, и шлюпка исчезла из виду.

Лоцман сразу встал к штурвалу, чтобы развернуть «Чонма». Серый корпус сторожевого корабля незаметно растаял в тумане. Чон До прищурился, стараясь представить себе «начинку» сторожевика – систему управления и коммуникаций, способную засечь любой сигнал, любое слово, произнесенное в этом мире. Он взглянул на визитку в своей руке. Это было вовсе не патрульное судно, а перехватчик, американский «Фортитюд». Внезапно Чон До почувствовал, что по его ботинкам ползают креветки.

* * *

Хотя топлива оставалось мало, капитан приказал идти прямо на запад. Команда надеялась, что он не потопит оскверненную «Чонма» в какой-нибудь укромной бухте, а войдет в безопасные северокорейские воды.

Они быстро бежали по волнам, и, когда на горизонте показалась земля, было странно, что наверху не хлопает флаг. Лоцман у штурвала не сводил глаз с двух белых квадратов на стене, где раньше висели портреты их вождей.

Чон До, изможденный, не спавший, сметал креветок, которых разбросал, в сточный желоб, возвращая их в родную стихию. Но на самом деле он лишь притворялся занятым, как и помощники капитана, которые возились с садком, а машинист – с лебедкой. Сам капитан мерил палубу шагами и злобно ворчал. Команда, боясь приближаться к нему, пока он был в таком состоянии, не сводила с него глаз.

Капитан снова прошел мимо Чон До. Кожа у старика покраснела, делая черные татуировки особенно яркими.

– Три месяца, – рявкнул он, – три месяца ты был на этом корабле, но даже притвориться рыбаком не смог! Ты тысячу раз видел, как мы на этой самой палубе разгружаем сети – разве ты не ешь из одной кастрюли с нами и не срешь в одно ведро с нами?

Все смотрели, как капитан дошел до носа, а когда он вернулся, помощники перестали притворяться, что работают, а лоцман вышел из-за штурвала.

– Ты засел там внизу с наушниками, крутишь свои настройки и стучишь на пишущей машинке. Когда ты появился здесь, мне сказали, что ты владеешь тхэквондо, мне сказали, ты умеешь убивать. Я думал, ты проявишь себя, когда придет время. Да какой ты офицер разведки! Ты не можешь даже притвориться тупым работягой, как мы.

– Я не из разведки, – сказал Чон До. – Я простой парень, которого отправили в языковую школу.

Но капитан не слушал.

– Второй помощник сделал глупость, но он действовал, он защищал нас, а не подставлял под удар. А ты, ты застыл на месте, и теперь нам конец.

Первый помощник открыл было рот, но капитан бросил на него свирепый взгляд.

– Мог сказать, что ты репортер и готовишь статью о простых рыбаках. Или ученый из университета Ким Ир Сена и изучаешь креветок. Тот офицер не собирался заводить с тобой дружбу. Ему наплевать на тебя. А они – еще хуже, – показал на берег капитан. – Для них люди ничего не значат, совсем ничего.

Чон До тупо уставился в глаза капитана.

– Ты понимаешь?

Чон До кивнул.

– Тогда повтори.

– Люди ничего не значат для них, – сказал Чон До.

– Правильно, – произнес капитан. – Им важно только одно – понравится или нет то, что мы расскажем. Когда они спросят, что стало с нашим флагом и портретами, что ты им ответишь?

– Не знаю, – ответил Чон До.

Капитан повернулся к машинисту.

Машинист сказал:

– Был второй пожар, на этот раз в рубке, и портреты, к сожалению, сгорели. Мы могли бы разжечь огонь, а когда корабль обгорит немного, потушим его огнетушителем. Чтобы он еще дымился, когда войдем в порт.

– Хорошо, хорошо, – согласился капитан. – А что ты делал во время пожара?

– Я обжег руки, спасая портреты Вождей.

– А как начался пожар? – допытывался капитан.

– Виновато дешевое китайское топливо, – ответил второй помощник.

– Хорошо, – сказал капитан.

– Разбавленное южнокорейское топливо, – предложил первый помощник.

– Еще лучше, – кивнул капитан.

– А у меня сгорели волосы, пока я спасал флаг, – добавил лоцман.

– А ты, третий помощник, – спросил капитан. – Что ты делал во время пожара?

Чон До задумался.

– Гм, – произнес он. – Я носил ведра с водой?

Капитан посмотрел на него с отвращением. Он поднял ботинок и стал рассматривать его цвета – зеленый и желтый, с бразильским гербом.

– А это мы никак не сможем объяснить, – сказал он и швырнул ботинок за борт. Потом поднял второй, с серебристой эмблемой «Найк», и тоже кинул его за борт: «Несколько простых рыбаков вышли в благодатные воды Северной Кореи, множа своим трудом богатства самого демократичного народа в мире. Хотя они устали и с лихвой превысили революционные нормы, они знали, что близится день рождения Дорогого Вождя Ким Ир Сена, на который приедут высокие гости со всего мира, чтобы засвидетельствовать свое почтение.

Первый помощник вытащил пару ботинок, которые он припрятал, и с глубоким, горестным вздохом бросил их в море. Он сказал: «Что они могли сделать, эти простые рыбаки, чтобы проявить свое уважение к Дорогому Вождю? Они решили отправиться на поиски вкуснейших северокорейских креветок – предмет зависти всего мира».

Лоцман пнул ботинок, и тот полетел в море: «Во славу Дорогого Вождя креветки с радостью выпрыгивали из моря и устремлялись прямо в сети рыбаков».

Машинист стал сбрасывать целые груды башмаков: «А в это время в тумане трусливо затаились американцы, в гигантском корабле, купленном на кровавые деньги капитализма».

Второй помощник на мгновенье закрыл глаза. Он снял ботинки и остался совсем без обуви. По нему было видно, что с ним происходит что-то ужасное. Но в следующее мгновение ботинки выскользнули у него из рук – прямо в воду. Он притворился, что смотрит на горизонт, чтобы никто не видел его лица.

– В этой истории неприкрытой империалистической агрессии какую роль сыграли вы, гражданин? – обернулся к Чон До капитан.

– Я был свидетелем всего этого, – ответил Чон До. – Юный второй помощник слишком скромен, чтобы рассказывать о своей храбрости, но я видел все – как неожиданно напали американцы, как южнокорейский офицер командовал ими, как собаками. Я видел, как они оскорбляли нашу страну и размахивали нашим флагом, но когда они дотронулись до портретов наших вождей, второй помощник, словно молния, в духе истинного самопожертвования выхватил нож и набросился на целый взвод американских свиней. Через мгновенье американцы отступили перед отвагой и революционным пылом второго помощника, спасая свои жизни.

Капитан подошел и похлопал Чон До по спине. Так все «Найки» отправились в море, шлейфом растянувшись за кораблем. То, что собирали всю ночь, исчезло за несколько минут. А потом капитан велел принести огнетушитель.

Машинист поднес его к борту корабля, и все смотрели, как он погружался в воду – носом вниз, блеснув красным. Затем настала очередь спасательной шлюпки, которую они взгромоздили на перила. Они взглянули на нее в последний раз, ярко-желтую в лучах заходящего солнца, но когда первый помощник собрался столкнуть ее, капитан остановил его.

– Подождите, – сказал он и, собравшись с духом, добавил: – Давайте хотя бы посмотрим, как она работает.

Он потянул за красную ручку, и шлюпка к всеобщему удивлению с шумом раскрылась, не успев даже долететь до воды. Она была такой новой, чистой, с двумя кольцами и тентом от непогоды, достаточно большая, чтобы вместить всю команду. Наверху блеснул маленький красный огонек. Молча смотрела команда, как их спасательная шлюпка уплывает без них.

* * *

Чон До спал до самого вечера, пока они не вошли в порт Кинджи. Все надели красные партийные значки. На пристани их ждала целая толпа – несколько солдат, морской министр из Чхонджина, местное партийное начальство и репортер из регионального отделения газеты «Нодон Синмун»[9]. Все они уже слышали об оскорбительном поведении американцев, хотя меньше всего собирались бросать вызов американскому флоту и приходить на помощь «Чонма».

Чон До рассказал свою версию, и когда репортер спросил его имя, Чон До ответил, что это неважно, он всего лишь простой гражданин величайшей нации в мире. Репортеру это понравилось. На пристани был еще престарелый господин, которого Чон До не сразу заметил. Серый костюм, седые короткие волосы «ежиком». А вот его руки сразу бросались в глаза – кости были переломаны и неправильно срослись, словно их затянуло в лебедку «Чонма». Когда все кончилось, старик и репортер отвели второго помощника в сторону, чтобы уточнить детали и записать цитаты.

С наступлением темноты Чон До направился вниз по дороге, ведущей к новому консервному заводу, где обычно возили тележки с рыбой. Старый консервный завод выпустил партию бракованных банок, и многие граждане погибли от ботулизма. Причину не смогли выявить и решили построить новый завод рядом со старым. Он прошел мимо рыбацких лодок и «Чонма», которую уже разгружали. Если случалось, что какие-то бюрократы из Чходжина не проявляли должного повиновения и верности, их отправляли на исправление в Вонсан или Кинджи, где пару недель они служили на благо Революции, например, разгружали рыбу день и ночь.

Чон До жил в доме директора консервной фабрики – большом, красивом здании, в котором никто, кроме него, не желал жить из-за того, что произошло с хозяином и его семьей. Чон До занял только одну комнату и кухню, где было все необходимое: свет, окно, стол, печь и кровать. На берегу он проводил всего несколько дней в месяц, и его не беспокоило то, что здесь могли водиться призраки.

На столе стоял передатчик, который он собирал. Если он будет передавать послания короткими сигналами, как американцы со дна моря, возможно, его не засекут. Но чем ближе он был к завершению, тем медленнее работал.

О чем же он будет говорить? Об американском матросе, который сказал: «Курить, курить?». Или он расскажет миру о том, как смотрел их капитан на широкие пустынные пляжи Вонсана, мимо которых они проплывали – мимо этого рая, куда обещают отправить всех бюрократов Пхеньяна, когда они выйдут на пенсию.

Чон До приготовил себе чай на кухне и побрился – впервые за три недели. Через окно он наблюдал, как в темноте разгружают «Чонма» – эти люди, которые, несомненно, молились о том, чтобы, наконец, вырубили свет и они смогли упасть на свои койки. Сначала он сбрил щетину вокруг рта, а затем вместо чая глотнул китайского виски, потом провел еще раз лезвием – звук получился такой, словно оно врезалось в акулью шкуру. Он очень волновался, когда плел репортеру всю эту историю, все-таки удивительно, что капитан оказался прав: репортера даже имя его толком не интересовало.

Позже ночью, когда выключили электричество и луна блеснула в небе, Чон До поднялся на крышу в кромешной тьме и ощупью добрался до дымохода. Он надеялся установить антенну, которая будет выдвигаться, если потянуть за веревку. Сейчас он только провел кабель, но даже это приходилось делать под покровом ночи.

Он слышал море, чувствовал его запах, но все же, сидя на скате крыши, ничего не смог в нем разглядеть. Он видел море днем и бывал в нем не раз, а что если бы он там не был? Что находится в этой бездонной, непостижимой тьме, раскинувшейся впереди? Акулы со срезанными плавниками, по крайней мере, знали, куда они спускались, и это их утешало.

На рассвете послышались заводские гудки. Обычно в это время Чон До ложился спать. Заревел репродуктор, сообщая утренние новости.

«Приветствуем вас, граждане!» – начал он.

В дверь постучались. Чон До открыл и обнаружил на пороге второго помощника. Молодой человек был сильно пьян и, видимо, побывал в жестокой драке.

– Ты слышал новости? – спросил второй помощник. – Меня сделали героем Вечной Революции – мне светят медали и геройское пособие, когда я выйду на пенсию.

Ухо у него было разодрано и рот в крови, придется накладывать швы. Все лицо опухло, но на груди висела медаль – «Красная звезда».

– Виски найдется? – спросил он.

– Может, перейдем на пиво? – предложил Чон До, намереваясь открыть две бутылки «Риоксон».

– Вот это мне и нравится в тебе – всегда готов выпить с утра. За что пьем? Длиннее ночь, короче утро.

Когда второй помощник взял бутылку, Чон До заметил, что его пальцы не пострадали.

– Похоже, вчера ты завел новых друзей? – спросил он.

– Знаешь, что я тебе скажу, – начал второй помощник. – Геройствовать легко, а вот стать героем – страшное дело.

– Тогда выпьем за героизм.

– И трофеи, – добавил второй помощник. – Кстати о трофеях: ты должен познакомиться с моей женой, вот увидишь, какая она красавица.

– Жду с нетерпением, – сказал ему Чон До.

– Нет, нет, нет, – возразил второй помощник. Он подошел к окну и указал на женщину, одиноко стоявшую на дороге. – Взгляни на нее. Правда, она нечто? Скажешь, нет?

Чон До выглянул в окно. У девушки были влажные, широко расставленные глаза. Чон До знал этот взгляд: словно ей очень хочется, чтобы ее удочерили, но не те родители, которые приходили в тот день.

– Неземная красота, правда? – спросил второй помощник. – Нет никого лучше нее.

– Не буду спорить, – сказал Чон До. – Знаешь, позови ее.

– Извини, – ответил второй помощник и плюхнулся на стул. – Она ни за что не войдет сюда, потому что боится призраков. На следующий год, думаю, я сделаю ей ребенка – и ее груди набухнут от молока. Я могу попросить ее подойти поближе, если хочешь лучше разглядеть. Может, я предложу ей спеть. Да ты из окна выпадешь, услышав, как она поет.

Чон До отпил из бутылки.

– Пусть споет про настоящих героев, которые отказываются от награды.

– У тебя извращенное чувство юмора, – заметил второй помощник, прикладывая холодную бутылку пива к ребрам. – Ты знал, что дети героев учатся в специальной школе красных галстуков? Может, заведу себе целый выводок и поселюсь в таком же вот доме. А может, даже в этом самом доме.

– Буду только рад, – сказал Чон До. – Но вряд ли твоя жена пойдет с тобой.

– Да она еще ребенок, – возразил он. – Она сделает все, что я скажу. Серьезно, сейчас я ее позову. Вот увидишь, я могу заставить ее сделать все, что угодно.

– А сам ты не боишься призраков? – спросил Чон До.

Второй помощник огляделся, словно впервые увидел дом.

– Я не хочу даже думать о том, как погибли дети директора завода, – сказал он. – Где это произошло?

– Наверху.

– В ванной?

– Там детская.

Второй помощник запрокинул голову и посмотрел на потолок. А потом закрыл глаза. На мгновенье Чон До показалось, что он уснул. И тут второй помощник заговорил.

– Дети, – сказал он. – Вот в чем дело, да? Вот о чем все говорят.

– Да, об этом, – подтвердил Чон До. – Но люди делают все, чтобы выжить, а потом, когда выживут, не могут жить с тем, что сделали.

Второй помощник был еще малышом в 90-е, и ему те годы после голода наверняка казались настоящим изобилием. Он сделал большой глоток пива.

– Если бы каждый, кому хреново, кто сломался, портил бы воздух, – сказал он, – мир провонял бы до верхушек деревьев, понимаешь, о чем я?

– Думаю, да.

– Так что я не верю в призраков, ясно? У кого-то умирает канарейка, и он, услышав вдруг щебет в ночи, думает: «О, это призрак моей канарейки». Но если спросишь меня, призрак – это что-то совсем другое. Это то, что можно почувствовать, ты знаешь, что он там, но не можешь дотронуться. Как капитан корабля «Кван Ли». Докторам пришлось ампутировать ему руку. Не знаю, слышал ты об этом или нет.

– Не слышал, – ответил ему Чон До.

– Когда он, придя в себя в больнице, спросил докторов: «Где моя рука?», те ответили: «Извините, но нам пришлось ее ампутировать». Но капитан продолжал допытываться: «Я знаю, что руки больше нет, но где она?», а они не говорили ему. Он сказал, что чувствует, как рука сжимает кулак – без него. В ванной он чувствовал горячую воду рукой, которой уже нет. Но где она – в мусоре или ее сожгли? Он знает, что она где-то там, он буквально чувствует ее, но не в силах управлять ею, – пояснил второй помощник.

– Мне кажется, – сказал Чон До, – все ошибаются насчет призраков, думая, что они мертвы. По мне так призраки – это всегда только живые, люди, которые где-то есть, но навсегда останутся вне досягаемости.

– Как жена капитана?

– Да, как жена капитана.

– Я не был с ней знаком, – продолжал второй помощник. – Но я вижу ее лицо на груди капитана, и сложно не гадать, где она и с кем и помнит ли еще капитана.

Чон До поднял бутылку и выпил за эти слова.

– Или вот твои американцы со дна моря, – сказал второй помощник. – Ты слышишь, как они возятся там внизу, и знаешь, что они важны, но они вне досягаемости. Все складывается, понимаешь, это же по твоей части.

– По моей части?

– Да не бери в голову, – сказал второй помощник. – Просто капитан как-то раз говорил об этом.

– Вот оно что?

– Он только сказал, что ты из приюта, а приютские всегда стремятся к тому, чего не могут получить.

– Правда? А может, он еще сказал, что приютские хотят отнять жизнь у других людей?

– Не сердись. Капитан только сказал, что мне не стоит заводить с тобой дружбу.

– Или сказал, что сироты, умирая, забирают с собой других людей? Или что всегда есть причина, по которой кто-то становится сиротой? Знаешь, о сиротах многое говорят.

Второй помощник поднял руку.

– Слушай, – сказал он, – капитан просто рассказал мне, что никто никогда не учил тебя верности.

– А ты что знаешь о верности? Кстати, если тебя интересуют факты, я не сирота.

– Он предупредил, что ты это скажешь. Он не имел в виду ничего плохого, – заметил второй помощник. – Он просто утверждал, что военные выискивают всех сирот и отправляют на особую подготовку, после которой они перестают испытывать сострадание к другим людям.

Солнце осветило снасти рыбацких кораблей. Жена второго помощника все еще стояла на том же месте, сходя с дороги каждый раз, когда появлялась двухколесная рыбная тележка.

– Может, скажешь, зачем пришел? – спросил Чон До.

– Я же говорил, – ответил тот. – Хотел показать тебе жену – она очень красивая, да?

Чон До молча смотрел на него.

Второй помощник продолжал:

– Конечно, красивая. Она – как магнит, понимаешь, невозможно устоять перед ее красотой. На моей татуировке это не очень-то видно. Можно сказать, у нас с ней уже семья. Теперь я герой, конечно, и когда-нибудь стану капитаном. Я просто хочу сказать: мне есть что терять. – Второй помощник задумался, подбирая слова. – А у тебя никого нет. Ты спишь на кушетке в доме, который принадлежал чудовищу. Женщина на улице поманила его рукой, но второй помощник отмахнулся от нее. – Если бы ты ударил того американца в лицо, – сказал он, – ты был бы сейчас в Сеуле, ты был бы свободен. Вот чего я не понимаю. Если тебя здесь ничего не держит, то что же тебя останавливает?

Как объяснить второму помощнику, что единственный способ избавиться от своих призраков – найти их, а сделать это Чон До мог только здесь. Как объяснить сон, который повторяется снова и снова, он слушает свой радиопередатчик и улавливает обрывки важных посланий – от матери, от других мальчишек из приюта. Эти послания сложно разобрать, и он просыпается, ухватившись за кровать, словно за ручку настройки приемника. Иногда послания идут от людей, которые передают слова других людей, которые говорили с теми, кто видел его мать. Она хочет передать ему срочное сообщение. Ей нужно сказать ему, где она, объяснить, почему она там. Мать повторяет свое имя снова и снова, хотя он едва слышит ее. Как объяснить второму помощнику, что в Сеуле эти послания прекратятся.

– Пойдем, – сказал Чон До, – надо доставить тебя к капитану, он наложит тебе пару швов.

– Шутишь? Я ведь герой. Могу пойти теперь и в больницу.

* * *

Когда «Чонма» снова покинула порт, на борту уже были новые портреты Вождей – Ким Ир Сена и Ким Чен Ира. У них появился новый стол на камбузе, а еще туалет – герою не пристало ходить в ведро, хотя герои Северной Кореи терпели и не такие лишения и не жаловались. Им выдали новый флаг КНДР, который они спустили, отойдя от берега на одиннадцать километров.

Капитан был в приподнятом настроении. На палубе их ждал новый ящик, и, поставив на него ногу, капитан созвал всю команду. Из ящика он первым делом вытащил ручную гранату.

– Это, – сказал он, – мне дали на тот случай, если американцы вернутся. Мне было велено бросить ее в кормовой трюм и погубить нашу дорогую «Чонма».

Чон До был потрясен.

– Почему не бросить ее в машинное отделение?

Машинист метнул на него красноречивый взгляд.

Вдруг капитан выбросил гранату в море, и она почти бесшумно погрузилась в воду. Обратившись к Чон До, он сказал:

– Не беспокойся, я бы сначала постучался.

Капитан откинул ногой крышку ящика – внутри оказалась спасательная шлюпка, явно позаимствованная со старого советского пассажирского самолета. Когда-то она была оранжевой, но теперь выцвела до бледно-розового, и рядом с красной ручкой значилась угрожающая надпись о том, что нельзя курить во время раскрытия шлюпки.

– После того как граната рванет, и наш милый корабль скроется под волнами, мне приказано использовать вот это, чтобы сберечь жизнь присутствующего здесь героя. Не мне говорить вам о доверии и великой чести, оказанных нам.

Второй помощник осторожно шагнул вперед, словно эта штуковина внушала ему страх, и взглянул на надпись на русском языке.

– Она больше, чем та другая, – сказал он.

– В эту шлюпку поместится целый самолет, – подтвердил машинист. – Или величие одного героя.

– Да, – поддержал его первый помощник. – Я, со своей стороны, почту за честь бороздить воды в этой шлюпке бок о бок с истинным Героем Вечной Революции.

Но капитан еще не закончил.

– Кстати, думаю, пора сделать третьего помощника официальным членом нашей команды.

Он достал из кармана сложенный лист вощеной бумаги. Внутри были девять тонких швейных иголок, соединенных вместе. Кончики игл почернели от многочисленных татуировок.

– Я не русский, – обратился к Чон До капитан, – но, увидишь, я сумел наловчиться. Кроме того, здесь нечего беспокоиться о том, что чернила замерзнут.

В камбузе они посадили Чон До на стол и велели ему снять рубашку. Когда лоцман увидел голую грудь Чон До, он сказал:

– А, девственник, – и все рассмеялись.

– Слушайте, – заволновался Чон До, – может, не стоит этого делать? Я ведь даже не женат.

– Расслабься, – успокоил его капитан. – Я изображу у тебя на груди самую прекрасную жену в мире.

Пока лоцман и первый помощник листали календарь с фотографиями актрисы Сан Мун, капитан насыпал немного чернильного порошка на ложку и смешал с несколькими каплями воды. Календарь уже давно висел в рубке, но Чон До никогда не обращал на него внимания, потому что от него несло патриотизмом, о котором вопили репродукторы. За всю свою жизнь он посмотрел не больше двух фильмов, да и то краем глаза, – это были китайские военные фильмы, которые демонстрировали его отряду в армии во время плохой погоды. Конечно, вокруг были плакаты с кадрам и из фильмов, где играла Сан Мун, но его они не привлекали. Теперь, когда первый помощник и лоцман просматривали календарь, обсуждая, какое выражение лица больше подходит для татуировки, он с завистью слушал, как они вспоминают известные сцены и слова народной артистки Северной Кореи. Он заметил глубину и грусть во взгляде Сан Мун, бледные черты ее лица говорили о несгибаемой воле и решимости перед лицом трудностей, и ему пришлось приложить все силы, чтобы не вспоминать о Румине. И вдруг мысль о портрете, о любом человеке, чье лицо всегда будет рядом с твоим сердцем, показалась ему такой желанной. Почему мы не делаем себе татуировки всех людей, которые что-то значат для нас? И тут Чон До вспомнил, что у него нет такого человека, вот почему ему придется носить на себе изображение какой-то актрисы из календаря, висевшего в рубке рыбацкого судна.

– Если она такая известная, – сказал Чон До, – все в Северной Корее узнают ее и поймут, что она не моя жена.

– Татуировка, – заметил капитан, – предназначена для американцев и южнокорейцев. А для них это просто женское лицо.

– Честно говоря, – не унимался Чон До, – я даже не понимаю, зачем вы это делаете, зачем рисовать лицо своей жены на груди?

– Затем, что ты рыбак, вот зачем, – ответил второй помощник.

– Чтобы опознать твое тело, – ответил лоцман.

– Стоит о ней подумать – и вот она тут, – добавил немногословный машинист.

– Да, очень благородно, – согласился первый помощник. – На самом деле это нужно для того, чтобы женам жилось спокойнее. Они думают, что ни одна женщина не станет спать с мужчиной, у которого на груди такая татуировка, хотя есть и другие способы, девушки попадаются разные.

– Есть только одна причина, – возразил капитан. – Потому что так она навсегда останется в твоем сердце.

Чон До задумался. Ему хотелось задать детский вопрос, который выдал бы в нем человека, не знавшего любви.

– Значит теперь Сан Мун всегда будет в моем сердце? – спросил он.

– О, наш юный третий помощник, – объяснил ему капитан, улыбаясь остальным. – Она актриса. Эти фильмы показывают не ее, а лишь тех героинь, которых она в них играет.

– Я не видел ее фильмов, – признался Чон До.

– Вот и прекрасно, – произнес капитан. – Не о чем беспокоиться.

– Странное у нее имя – Сан Мун, – сказал Чон До.

– Она же знаменитость, – возразил капитан. – Думаю, у всех янбанов в Пхеньяне странные имена.

Они выбрали кадр из фильма «Падение тирана». Это был крупный план, но вместо того чтобы с чувством долга смотреть в сторону далекого империалистического врага или на гору Пэктусан в ожидании наставлений, Сан Мун смотрела на зрителей – с почтением и трепетом предвкушая то, что им предстоит вместе пережить на протяжении всего фильма.

Лоцман держал календарь, и капитан начал с ее глаз. У него была хорошая техника – он проводил иглами в обратном направлении, словно расчесывая кожу, будто завязывал боцманский узел. Так боли было меньше, а кончики игл вонзались в кожу под углом, скрепляя чернила. Влажной тряпкой капитан смывал чернильные пятна и кровь.

Работая, капитан размышлял вслух:

– Что третий помощник должен знать о своей жене? – задумчиво произнес он. – Красота ее очевидна. Она из Пхеньяна, куда никто из нас никогда не попадет. Ее нашел сам Великий Руководитель и дал ей роль в фильме «Истинная дочь страны» – первом северокорейском фильме. Сколько лет ей было тогда?

– Шестнадцать, – подсказал первый помощник.

– Примерно так, – подтвердил лоцман. – Сколько тебе лет? – спросил он второго помощника.

– Двадцать.

– Двадцать, – повторил лоцман. – Этот фильм вышел в тот год, когда ты родился.

Качка, казалось, совершенно не мешала капитану.

– Она стала любимицей Великого Руководителя и единственной актрисой. Никого больше не снимали в кино, и так продолжалось много лет. Кстати, несмотря на ее красоту – или как раз из-за этого – Великий Руководитель не разрешал ей выходить замуж, так что все ее роли так и оставались ролями, а сама она не знала любви.

– А потом появился командир Га, – вспомнил машинист.

– Потом появился командир Га, – повторил капитан рассеянно, вырисовывая мелкие детали. – Поэтому тебе не придется волноваться о том, что Сан Мун слишком уж глубоко проникнет в твое сердце.

Чон До слышал о командире Га – в Армии о нем ходили легенды как о человеке, который возглавил шесть операций по уничтожению врагов в Южной Корее, завоевал Золотой пояс в тхэквондо и очистил армию от гомосексуалистов.

– Командир Га даже медведя поборол, –добавил второй помощник.

– В этом я не уверен, – усомнился капитан, вырисовывая тонкие контуры шеи Сан Мун. – Когда командир Га отправился в Японию и победил там Кимуру, все знали, что по возвращении в Пхеньян он потребует за это награду. Великий Руководитель сделал его Министром тюремных шахт. О такой должности можно только мечтать – работать-то не надо, но командир Га пожелал заполучить актрису Сан Мун. Время шло, столица молчала. Наконец, Великий Руководитель нехотя согласился. Их поженили, у них родилось двое детей, и теперь Сан Мун печальна и одинока.

Все смолкли, когда капитан произнес это. Внезапно Чон До почувствовал жалость к актрисе.

Второй помощник бросил на капитана страдальческий взгляд.

– Это правда? – спросил он. – Так и случилось?

– Такова участь всех жен, – сказал капитан.

* * *

Грудь все еще болела, и Чон До с нетерпением ждал голоса девушки, гребущей по ночам. Капитан сказал ему, что морская вода не даст татуировке нагноиться, но Чон До ни за что не рискнул бы подняться на палубу за ведром и упустить ее сигнал. Ему все больше казалось, будто он единственный во всем мире понимает ее. Это проклятье Чон До – бодрствовать по ночам в стране, где ночью отключают электричество, но это был его долг – такой же, как брать весла на закате или позволять репродуктору забивать тебе голову, пока ты спишь. Даже команда думала о ней, гребущей навстречу восходу, словно восход олицетворяет собой что-то необыкновенное, утопичное. Чон До понимал, что она гребет до восхода, когда изможденная, но довольная, сможет уснуть. Уже было далеко за полночь, когда он, наконец, засек ее сигнал, – слабый, она была далеко на севере.

– Сломалась система управления, – сказала она. – Она показывает совсем не то, что надо. Мы находимся не там, где она показывает, это просто невозможно. Что-то виднеется на воде, не могу разобрать.

Тишина. Чон До потянулся к настройкам.

Вдруг она вернулась.

– Эта штука работает? – спросила она. – Она работает? Там корабль, совершенно темный корабль. Мы пустили в него сигнальную ракету. Красная лента отскочила от корпуса. Есть там кто? Вы можете спасти нас?

Кто напал на нее? Какой пират покусится на женщину, единственное стремление которой – продолжить свой путь в темноте? Чон До услышал хлопок. Неужели это выстрел? Он понимал, что им не удастся спасти ее – она слишком далеко на севере, у них даже нет карт тех вод. Возможно, ее найдут американцы. Все верно, но, конечно, истинная причина – в нем самом. Из-за него они не могли изменить курс и спасти ее. Он протянул руку и выключил приемник, зеленые огоньки настроек все еще мерцали у него перед глазами. Внезапно он почувствовал прохладу, сняв наушники. Поднявшись на палубу, Чон До стал всматриваться в горизонт в поисках одинокого красного огонька ее сигнальной ракеты.

– Потерял что-то? – спросил капитан. Его голос послышался со стороны штурвала.

Чон До обернулся, чтобы разглядеть тлеющий кончик его сигареты.

– Да, – ответил он. – Думаю, да.

Капитан не вышел из рубки. «Парень и так запутался. Меньше всего сейчас ему нужна какая-нибудь сказанная мною глупость», – подумал он.

Чон До набрал в ведро морской воды и вылил себе на грудь. Боль обожгла его, как воспоминание – из далекого прошлого. Еще какое-то время он всматривался в море. Темные волны поднимались и шлепались, а во впадинах между ними можно было представить себе что угодно. «Кто-нибудь спасет тебя, – подумал он. – Ты только держись, кто-нибудь обязательно появится».

* * *

Весь день команда закидывала ярусы, и когда Чон До проснулся на заходе солнца, они затаскивали на борт первых акул. После того, как к ним вторглись американцы, капитан больше не боялся их. Он попросил Чон До вывести радиопередачи через репродуктор на палубу. Чон До предупредил, что девушка, гребущая обнаженной, появится не раньше полуночи, если они ее ждали.

Ночь была безоблачной, волны размеренно катили с северо-востока, свет фонарей на палубе проникал глубоко в воду, отражаясь красным блеском в глазах существ, плывущих слишком глубоко, чтобы разглядеть их. Чон До использовал решетчатую антенну и прошелся по всем частотам – от сверхнизкого рокота подводных лодок до лающих ответчиков, управляющих воздушным движением. Он дал им послушать помехи, вызванные тем, что их засек радар на отдаленном корабле. Потом пронзительная трескотня аудиокниг для слепых и гипнотизирующее шипение радиации в поясе Ван-Аллена[10]. Капитана больше заинтересовали песни пьяных русских, которые работали на морской буровой. Он бормотал про себя каждую четвертую или пятую строчку и, если бы подумал минутку, вспомнил бы название песни.

Чон До поймал голос женщины из Джакарты, читавшей английские сонеты на коротких волнах, и подошел к капитану и помощникам, которые осматривали трех выловленных акул: они были объедены акулой крупнее, и под плавниками у них не осталось почти ничего. Он дал им послушать разговор мужчин из разных стран, пытавшихся решить математическую задачу по любительскому радио, но его слишком сложно было переводить. Время от времени Чон До всматривался в горизонт на севере, а потом заставлял себя отворачиваться. Они слушали самолеты и корабли и необычные эхо из-за горизонта. Чон До старался разъяснить им такие вещи, как курьерская служба FedEx, и они стали спорить, можно ли доставить посылку от одного человека другому за двадцать четыре часа.

Второй помощник все время спрашивал про девушку, которая гребла голой.

– Спорим, ее соски теперь похожи на сосульки, – сказал он. – А бедра наверняка побледнели и покрылись гусиной кожей.

– До рассвета она не выйдет на связь, – произнес Чон До, – поэтому пока не стоит говорить об этом.

– Берегись огромных американских ног, – предупредил машинист.

– У гребцов крепкие спины, – заметил первый помощник. – Спорим, она может разорвать макрель пополам.

– Пусть меня порвет пополам, – мечтательно улыбнулся второй помощник. – Подождите, вот она узнает, что я герой. Я мог бы стать послом, и мы бы заключили перемирие.

– А еще она узнает, что ты любишь женскую обувь, – усмехнулся капитан.

– Уверен, она носит мужскую, – предположил лоцман.

– Холодная снаружи и теплая внутри, – сказал второй помощник. – Только так.

Чон До обернулся к нему.

– Да заткнись уже.

Постепенно интерес к прослушке испарился. Радио играло, но команда работала молча, только лебедка скрипела, акулы хлопали плавниками и ножи рассекали воздух. Первый помощник перевернул акулу, чтобы отрезать анальный плавник, как вдруг раскрылся желточный мешок, и оттуда выскользнули покрытые липкой желтой слизью акулята, большинство еще дышали. Капитан сбросил их за борт ногой, а затем объявил перерыв. Вместо того чтобы погрузиться в воду, акулята лежали плашмя на ее поверхности возле корабля, тараща во все стороны еще не полностью открывшиеся глаза.

Сидя на люках, все закурили сигареты, чувствуя, как ветер обдувает их лица. Они никогда не смотрели в сторону Северной Кореи в такие минуты – всегда на восток, на Японию или дальше – на бесконечный Тихий океан.

Несмотря на напряжение, у Чон До появилось такое чувство, какое бывало, когда он еще мальчишкой заканчивал работу на полях приюта или на заводе, куда их забирали на день. Это чувство появлялось тогда, когда они с мальчишками, трудившимися из последних сил, видели, что близится конец их тяжелой работы, и скоро их покормят просяными лепешками и капустой, а может, и супом из дынной кожуры. А потом спать – сотни мальчишек на койках в четыре ряда, сраженные неимоверной усталостью. Это было ни что иное, как чувство общности – чувство, не особо глубокое и сильное, тем не менее ничего лучшего ему не доводилось испытывать. С тех пор он всю свою жизнь старался быть один, но на борту «Чонма» случались моменты, когда он чувствовал себя частью команды, испытывая удовлетворение, исходящее не изнутри, а рождающееся среди близких людей.

Сканеры прочесывали все частоты, останавливаясь ненадолго на каждой, и второй помощник первым поднял голову, услышав знакомые голоса.

– Это они, – сказал он. – Призрачные американцы. – Он скинул ботинки и босяком залез на рубку. – Они снова там, внизу. Но на этот раз мы их поймали.

Капитан вырубил мотор лебедки, чтобы лучше слышать.

– Что они говорят? – спросил он.

Чон До подбежал к приемнику и стал настраивать, хотя сигнал был достаточно четким: «Королевой на коня», – повторил он услышанное.

– Это американцы. У одного русский акцент, а другой, похоже, японец.

Все американцы смеялись – звонко, как колокольчики. Чон До переводил: «Берегитесь, командир. Дмитрий всегда мухлюет».

Капитан подошел к перилам и стал вглядываться в воду. Он прищурился и покачал головой.

– Но ведь там впадина, – произнес он. – Никто не сможет опуститься так глубоко.

Первый помощник подошел к нему.

– Но вы же слышали. Они там внизу играют в шахматы.

Чон До смотрел, как второй помощник, взобравшись на рангоут, отцеплял направленную антенну. «Осторожно с кабелем!» – крикнул он и взглянул на часы: почти две минуты. Вдруг ему показалось, что он услышал корейские голоса, прервавшие передачу; говорили о каких-то экспериментах. Чон До поспешил сузить полосу пропускания и отсечь все остальные сигналы, но у него ничего не получалось. А если это не посторонние голоса? Он старался не думать о том, что там, внизу, мог быть еще и кореец.

– Что говорят американцы? – спросил капитан.

Чон До перевел: «Тупые пешки все время разлетаются».

Капитан снова посмотрел на воду.

– Что же они там делают?

Второму помощнику удалось, наконец, снять антенну с рангоута, и вся команда смолкла, когда он направил ее на водную бездну. Они молча ждали, пока он медленно водил антенной, надеясь засечь источник сигнала, но ничего не услышали.

– Что-то не так, – пробормотал Чон До. – Наверное, антенна отключилась.

Вдруг Чон До увидел руку, указывающую на небо, на светлую точку, летящую среди звезд.

– Наверху, сынок, – сказал капитан.

Когда второй помощник направил антенну прямо на эту точку, послышались шумы и голоса – так, будто американец, русский и японец были рядом с ними на корабле.

Чон До переводил: «Русский только что сказал: “Шах и мат!”, а американец ответил: “Чушь собачья, все фигуры улетели, надо начинать новую игру”, а теперь русский говорит американцу: “Да ладно тебе, отдай доску. Может, мы еще успеем сыграть – Москва против Сеула – до следующего витка”». Они смотрели, как второй помощник вел антенну за светлой точкой, а потом, когда она скрылась за горизонтом, сигнал исчез. Команда все еще глазела на второго помощника, а тот – на небо. Наконец, он взглянул на них.

– Они в космосе, – сказал он. – Говорят, они наши враги, но вот они там смеются и бьют баклуши.

Он опустил антенну и взглянул на Чон До.

– Ты ошибся, – произнес он. – Ты ошибся – они делают это ради мира и чертова братства.

* * *

Чон До проснулся в темноте. Приподнявшись на локтях, он сел на койке, молча прислушиваясь – к чему? От его дыхания шел пар, заполняя пространство помещения. Были видны отблески воды на полу, переливающейся в такт качке корабля. Рыбий жир, вытекавший сквозь перегородку обычно черной струйкой, с наступлением холодов стал густым, молочного оттенка. Чон До почудилось, что в тени его каморки прячется человек, совершенно неподвижный, едва дышавший. Ненадолго он тоже задержал дыхание.

Ближе к рассвету Чон До снова проснулся, услышав слабый свист. Во сне он повернулся к корпусу корабля, представляя себе сквозь сталь открытое море – самое темное перед зарей. Он прислонился лбом к металлу, прислушиваясь, и кожей почувствовал глухой стук о борт корабля.

Наверху на палубе метался холодный ветер. Чон До зажмурился. Рубка была пуста. Чон До увидел очертания кормы и что-то серовато-желтое, подпрыгивающее на волнах. С минуту он всматривался в воду, пока не понял, что это их спасательная шлюпка с русского самолета. Там, где шлюпка была привязана к кораблю, лежало несколько банок консервов. Чон До опустился на колени и в замешательстве взялся за трос.

Второй помощник высунул голову из шлюпки, чтобы забрать оставшиеся консервы.

– Ой, – произнес он, увидев Чон До, но затем глубоко вздохнул и успокоился. – Подай-ка мне консервы, – попросил он.

Чон До протянул их ему.

– Однажды я видел, как человек сбежал, – сказал он второму помощнику. – И видел, что с ним стало потом, когда его вернули назад.

– Если хочешь, пойдем со мной, – предложил второй помощник. – Нас никто не найдет. Здесь южное течение. Никто нас не вернет.

– А как же твоя жена?

– Она сделала свой выбор и не изменит его, – ответил он. – Подай мне трос.

– А как же капитан и мы все?

Второй помощник потянулся и сам отвязал трос, а затем оттолкнулся от корабля. Подхваченный течением, он крикнул:

– Это мы – на дне моря. Ты помог мне это понять.

* * *

Утром ярко сияло солнце. Команда поднялась на палубу, чтобы заняться стиркой. И тут обнаружилось, что второй помощник исчез. Все собрались возле пустого ящика, где хранилась спасательная шлюпка и стали всматриваться в горизонт, но солнечные лучи мерцали на гребнях волн так, будто море покрылось тысячей зеркал. Капитан велел машинисту осмотреть каюту, но оказалось, что исчезла только шлюпка. На его вопрос, куда мог направиться второй помощник, лоцман лишь пожал плечами и указал на восток, к солнцу. Так они и стояли, пытаясь осознать то, что произошло.

– Бедная его жена, – вздохнул машинист.

– Ее наверняка отправят в лагерь, – произнес первый помощник.

– Они могут всех нас отправить, – заметил машинист. – Вместе с женами и детьми.

– Слушайте, – предложил Чон До. – Мы скажем, что он свалился за борт. Его смыло огромной волной.

До сих пор капитан молчал.

– В наш первый выход со спасательной шлюпкой? – спросил капитан после долгого молчания.

– Скажем, что волна смысла шлюпку, – показал Чон До на сети и буи. – Это мы тоже выбросим за борт.

Капитан стянул с себя шапку и рубашку и, не глядя, отбросил их в сторону. Он сел посреди палубы и обхватил голову руками. Только сейчас команду обуял настоящий страх.

– Я не смогу снова через это пройти, – прошептал он. – И отдать им еще четыре года.

– Мы скажем, что это была не волна, а кильватер южнокорейского контейнерного судна. Они чуть не потопили нас, – предложил лоцман.

– Давайте подгоним корабль к Вонсану и прыгнем за борт, чтобы плыть за беглецом, но он якобы утонет. Мы выйдем на берег, где отдыхает куча пенсионеров – свидетелей будет достаточно, – сказал первый помощник.

– Нет там никаких пенсионеров, – усмехнулся капитан. – Они просто говорят нам это, чтобы мы не опускали руки.

– Может, поискать его? – спросил Чон До.

– Как угодно, – ответил капитан.

Прикрывая глаза от солнца, Чон До снова стал всматриваться в волны:

– Выживет ли он? Справится ли?

Первый помощник подошел к нему.

– Бедная его гребаная жена.

– Без шлюпки и без него нам конец, – сказал капитан. – Если они вместе исчезли, нам никто не поверит. На палубе переливались на солнце высохшие рыбьи чешуйки. Капитан провел по ним пальцем.

– Если «Чонма» пойдет на дно, а вместе с ней и мы, – произнес он, – жены помощников получат пенсию, жена машиниста получит пенсию, жена лоцмана получит пенсию. Все они останутся живы.

– С новыми мужьями, – подсказал первый помощник. – А как же мои дети? Их, что, будет воспитывать чужой человек?

– Зато они останутся живы, – стоял на своем капитан. – Лагерь им не грозит.

– А если сказать, что это американцы вернулись и схватили его? – спросил Чон До.

– Что-что? – посмотрел на Чон До капитан, поднося руку к глазам.

– Они захотели отомстить, – продолжал Чон До, – и вернулись за парнем, который одолел их. Они снова захватили наш корабль и похитили второго помощника.

Капитан лег на палубу так, будто свалился со снастей и, боясь пошевелиться, пытался понять, не сломано ли что у него.

Он сказал:

– Если бы Пхеньян действительно думал, что гражданина его страны могут похитить американцы, он никогда бы не спустил им этого с рук. Развернулось бы такое расследование, что в итоге правда бы всплыла. Кроме того, нет никаких доказательств возвращения американцев – в прошлый раз нас спасло то, что эти идиоты дурачились с радиоприемником.

Чон До выудил из кармана визитку Джервиса с рельефной печатью флота США. Он протянул ее капитану.

– А что если американцы хотели, чтобы Пхеньян точно знал, кто именно напал на наш корабль и устроил нам взбучку? Это были те же самые моряки – мы все их хорошенько разглядели. Можно рассказать почти то же самое.

– Мы забрасывали ярусы, когда появились американцы. Они застали нас врасплох и схватили второго помощника. Поиздевавшись над ним, они бросили его акулам, – поддержал Чон До машинист.

– Да, – сказал первый помощник. – Мы бросили ему спасательную шлюпку, но акулы разорвали ее зубами.

– Да-да, – подключился к разговору лоцман. – А американцы просто стояли там со своими винтовками и смеялись, пока наш товарищ погибал.

Капитан изучал визитку. Он протянул руку, и ему помогли встать. В глазах у него мелькнул шальной огонек.

– А потом один из нас, – продолжил он, – не думая о себе, спрыгнул в кишащее акулами море, чтобы спасти второго помощника. Жестоко искусанный, он желал только одного – спасти своего товарища, героя Корейской Народно-Демократической Республики. Но было слишком поздно – растерзанный акулами второй помощник ушел под воду. Прощаясь с жизнью, он славил Великого Руководителя. Лишь в последний момент нам удалось втащить на борт второго члена команды, истекающего кровью, полумертвого.

Все внезапно замолчали.

Капитан приказал машинисту включить лебедку.

– Нам понадобится свежая акула, – сказал он.

Подойдя к Чон До, он взял его за шею и ласково притянул к себе, так что они почти столкнулись лбами. Никто и никогда не обходился так с Чон До, и ему показалось, что они одни на всем белом свете.

– Я выбрал тебя не только потому, что именно ты вложил эти глупые идеи в голову второго помощника, – сказал капитан. – И не потому, что у тебя на груди татуировка актрисы, а не настоящей жены, которая ждет тебя дома и зависит от тебя. И не потому, что в армии тебя учили терпеть боль. А потому, что никто никогда не рассказывал тебе, что такое семья, что такое жертва и готовность защищать своих до конца.

Широко открытые, спокойные глаза капитана были так близки, что Чон До казалось, будто они говорили с ним без слов. Рука на его шее была крепкой, непоколебимой, и Чон До стал кивать в знак согласия.

– Тебя никто не учил этому, но теперь я здесь, и я говорю тебе, что так надо сделать, это правильно. Эти люди – твоя семья, и я знаю, ты сделаешь ради них все. Осталось только доказать это, – произнес капитан.

Акула висела на ярусе целую ночь и одурела от предчувствия близящейся смерти. Когда ее вытащили из воды, глаза ее побелели, и на палубе она вяло открывала и закрывала пасть, словно пытаясь вдохнуть кислород и исторгнуть то, что медленно убивало ее.

Капитан приказал лоцману крепко держать руку Чон До, но тот заверил, что сам справится. Помощник с машинистом приподняли двухметровую акулу.

Чон До глубоко вдохнул и обернулся к капитану.

– Акулы, винтовки и месть, – сказал он. – Я сам придумал эту историю, но, мне кажется, вряд ли в нее кто-нибудь поверит.

– Ты прав, – ответил капитан. – Но они смогут использовать эту историю.

* * *

Когда они послали сигнал бедствия, береговой патруль сопроводил их до Кинджи, где на пристани собралось множество народа. Среди них – несколько представителей министерства информации и пара репортеров из «Нодон синмун», а также несколько человек из местной службы безопасности, с которыми встречаются только те, кто много пьет. От новой консервной фабрики поднимался пар – значит, идет процесс стерилизации, так что работники сидели на перевернутых ведрах, ожидая увидеть человека, который боролся с акулами. Даже беспризорники и калеки пришли взглянуть на такое событие сквозь мутные стекла садков, через которые их лица казались слишком большими и искаженными.

К Чон До подошел доктор с пакетом для переливания крови и стал искать вену на израненной руке, но Чон До остановил его.

– Если вы перельете кровь в эту руку, она же вся вытечет.

– Послушай, я лечу только героев, – ответил врач. – Так что с кровью умею обращаться. Там, где она вытекает, она и нужна.

Затем он ввел иглу в вену под суставом пальца и протянул пакет Чон До, чтобы тот держал его повыше здоровой рукой. Доктор поднял окровавленную футболку и увидел неопровержимое доказательство. Акульи зубы, словно осколки матового стекла, вонзились в руку, и когда разодранную плоть смочили водой, показалась белая гладкая кость.

Репортеру и министру Чон До вкратце рассказал о столкновении с американскими агрессорами. Они не задавали много вопросов. Их интересовали только факты. Вдруг перед ним возник пожилой человек с короткой стрижкой ежиком и изуродованными руками, который беседовал со вторым помощником наедине, когда они возвратились после стычки с американцами. Он был в том же сером костюме. Вблизи Чон До разглядел, какие у него тяжелые веки, словно он дает глазам отдохнуть, пока говорит.

– Мне нужно уточнить кое-какие детали, – сказал он, сверкнув серебряным жетоном, на котором не было указано название агентства. Лишь изображение толстой кирпичной стенки, парящей над землей.

Чон До повели по дорожке, здоровой рукой он держал пакет с кровью, а другую ему подвязали. Впереди он заметил капитана, который разговаривал с женой второго помощника. Они стояли возле горы кирпичей, и она не плакала. Она взглянула на старика, затем на Чон До, потом повернулась к капитану, который положил ей руку на плечо, чтобы утешить. Чон До оглянулся назад – на людей, толпившихся на палубе, на своих друзей, которые энергично жестикулировали, рассказывая о случившемся, но внезапно они показались ему такими далекими.

Старик отвел его на заброшенный консервный завод. От огромного здания с высоченными потолками остались лишь гигантские паровые камеры, одинокие газовые коллекторы и ржавые рельсы, вделанные в цементный пол. Слабые лучи света проникали внутрь сквозь дыры в крыше, освещая складной стол и два стула.

На столе стоял термос. Старик сел и медленно открутил его скрипучую крышку. Руки у него действовали словно в тяжелых перчатках. Чон До вновь показалось, что он прикрыл глаза, чтобы отдохнуть, – просто он был стар.

– Так вы инспектор или кто? – спросил Чон До.

– Что сказать? – задумался старик. – Во время войны я был крайне безрассуден. Но и после того, как мы победили, я все еще оставался начеку. – Он нагнулся вперед к свету, и Чон До заметил множество шрамов у него на седой голове. – В те времена я бы назвал себя инспектором.

Чон До решил не рисковать.

– Именно такие великие воины, как вы, выиграли войну и выгнали империалистических агрессоров.

Старик налил чай в крышку термоса, но не пил его, а просто держал горячий стаканчик обеими руками, медленно поворачивая его.

– Грустная история произошла, с этим юным рыбаком, вашим другом. Самое смешное, что он действительно был героем. Я сам проверял. Он действительно напал на вооруженных американцев всего лишь с рыбацким ножом. Такие безумные поступки обеспечивают человеку уважение, но отнимают друзей. Мне это хорошо знакомо. Возможно, это и произошло между командой и молодым помощником.

– Но второй помощник не звал американцев обратно. Он не искал неприятностей, не говоря уже о смерти. Вы ведь слышали, что его заживо съели акулы, да? – возразил Чон До.

Старик ничего не ответил.

– Разве вам не нужна ручка или лист бумаги – что-нибудь?

– Мы подобрали вашего друга в шлюпке сегодня утром. Еще до того, как вы послали сигнал бедствия по поводу так называемого нападения. У него нашлась куча сигарет, но он выронил спички, и они промокли. Мне сказали, что ваш друг не переставал плакать из-за того, что наделал, остановиться не мог.

Чон До опешил. Бедный, глупый мальчишка. Чон До думал, что они оба увязли в этом, но теперь понял, что остался совсем один, и у него есть только одно – эта выдуманная история.

– Как бы мне хотелось, чтобы эта ложь оказалась правдой, – сказал Чон До, – тогда второй помощник остался бы жив, а не погиб бы на наших глазах. Тогда капитану не пришлось бы сообщать его жене, что она никогда больше не увидит его.

– Его никто никогда больше не увидит, будь уверен, – ответил старик. И снова Чон До показалось, будто он заснул. – А тебе не хочется узнать, почему он сбежал? Кажется, он упоминал твое имя.

– Второй помощник был моим другом и героем, – произнес Чон До. – Может, вам стоит проявить чуть больше уважения к погибшему.

Старик встал.

– А может, мне стоит подтвердить твою версию, – сказал он.

И тотчас последовал первый выпад – несколько коротких ударов по лицу, а Чон До, с одной раненой рукой и пакетом крови в другой, не оставалось ничего другого, как терпеть.

– Скажи, чья это идея, – произнес старик. Он ударил Чон До поочередно по каждой ключице. – Почему вы не высадили его дальше, на юге, ближе к демилитаризованной зоне?

Чон До оказался словно в капкане на этом стуле, и два рубящих удара по ребрам пригвоздили его на месте.

– Почему остальные не сбежали? Или вы его выгнали? – пытал его старик.

Боль прожгла шею, нос и ухо, а затем все расплылось у Чон До перед глазами.

– Американцы вернулись, – сказал Чон До. – У них орала музыка. Они были в гражданском, в ботинках с серебряными эмблемами. Один из них угрожал поджечь корабль. У него была зажигалка с крылатой ракетой. Раньше они издевались над нами, потому что у нас не было туалета, а теперь – потому что он у нас был.

Старик ударил Чон До прямо в грудь, и сквозь боль новой татуировки он ощутил лицо Сан Мун, как пылающий силуэт, отпечатавшийся на его сердце. Старик налил еще чая, но не стал пить его. Он просто грел руки о чашку. Чон До теперь понял, что его ждет. В армии его инструктором по управлению болью был Кимсан. Всю первую неделю они сидели за столом, почти таким же, как этот, и смотрели на свечу, горевшую между ними. На пламя – маленькое, с раскаленным кончиком. На свечение, согревавшее лицо. И на тьму за пределами этого свечения. «Никогда не позволяй боли вытолкнуть тебя во тьму, – говорил Кимсан. – Там ты никто, и ты один. Стоит отвернуться от пламени – и все кончено».

Старик продолжил. На этот раз он спрашивал не про второго помощника, который оказался в шлюпке, а про то, каким он был на «Чонма», о том, сколько акул, какой высоты волны, были ли винтовки американцев на предохранителе. Старик не торопился, нанося длинные, медленные взвешенные удары – по щекам, губам и ушам, переключаясь на более мягкие части тела, когда у него начинали болеть руки. «Пламя свечи обжигает только кончики пальцев, при этом остальное тело пребывает в его теплом свете. Удержи боль в кончиках пальцев, а тело – на свету», – звучал в голове голос Кимсана. Чон До сосредоточился на отдельных частях тела – удар в плечо причинит боль только плечу, и мысленно он отделил плечо от остального тела. А когда удары посыпались по лицу, Чон До поворачивал голову так, чтобы удары не попадали по одному и тому же месту. «Удержи огонь на пальцах, двигай пальцами без остановки, а все остальное пусть расслабится на свету», – вспоминал он наставления своего инструктора.

Старик сморщился от боли и остановился размять спину. Наклоняясь в разные стороны, он сказал:

– О войне многое говорят. Почти всех объявили героями. Даже деревья стали героями. Так оно и было. Каждый солдат в моей дивизии – герой войны, кроме новичков, конечно. Может, твой друг стал героем, и тебе это не понравилось. Может, тебе тоже захотелось стать им.

Чон До пытался удержаться на свету, но ему было тяжело сосредоточиться. Он старался угадать, куда придется следующий удар.

– Что до меня, – произнес старик, – так я считаю, что герои – это неуравновешенные и непредсказуемые люди. Они выполняют задание, но с ними чертовски тяжело работать. Поверь, я знаю, – сказал он и показал на длинный шрам на своей руке. – В моей дивизии все новички были такими.

Когда глаза старика снова блеснули, он схватил Чон До за затылок, чтобы приготовиться. Последовало несколько глухих ударов в живот.

– Кто бросил его в воду? – допрашивал он, нанося удар в грудь. – Что он сказал напоследок? – Один, второй, третий удар. – Почему ты не знаешь, что делал капитан? – Его кулаки выбили весь воздух из легких Чон До. – Почему ты не послал сигнал о помощи? А потом старик сам ответил на все свои вопросы: «Потому что никаких американцев не было. Потому что вы устали от этого свихнувшегося мерзавца, избили его и бросили за борт. Все вы отправитесь в лагерь, сами знаете, все уже решено. Так что можешь рассказать мне правду».

Старик внезапно умолк. С минуту он ходил взад-вперед, одна рука в другой, прикрыв глаза, словно отдыхая. Затем Чон До услышал голос Кимсана, будто совсем рядом, в комнате: «Ты – пламя, – говорил Кимсан. – Старик трогает твое раскаленное пламя – снова и снова – только руками. – Кимсан посоветовал бы ему бить локтями, руками, ногами и коленями, – но только его руки касаются твоего пламени, и смотри – как оно обжигает его».

– Мне некогда было раздумывать, – произнес Чон До. – Но когда я прыгнул, соленая вода обожгла мою свежую татуировку, и я испугался. Акулы сначала обнюхивают тебя, пробуют на вкус, прежде чем доберутся до мяса, а американцы смеялись во все свои белые зубы, и все смешалось в моей голове.

Старик подошел к нему, досадуя.

– Нет, – сказал он. – Все это ложь.

И снова взялся за работу. Пока сыпались удары, он говорил Чон До все, что было неверно в его рассказе, говорил, что они завидовали геройскому званию второго помощника, что Чон До не помнил, во что они были одеты, что… «пламя крошечное. Понадобится целый день, чтобы оно обожгло все тело. Ты должен оставаться на свету. Никогда не проваливайся во тьму, там ты останешься один, оттуда люди не возвращаются». Кимсан говорил, что это самый тяжелый урок для Чон До, потому что именно этим он занимался в детстве – прятался во тьму. Этот урок ему преподали родители, кем бы они ни были. Если укроешься во тьме, если отключишься от реальности, можно делать все, что хочешь, – можно чистить цистерны на лакокрасочной фабрике в Пангу, пока в голове не застучит и не начнешь харкать розовой пылью, а небо над головой не пожелтеет. Можно добродушно улыбаться, когда металлургические заводы и мясокомбинаты усыновляют других мальчишек, и, скрючившись в темноте, можно говорить: «Повезло тебе» и «До свиданья» – людям с китайским акцентом.

Сложно сказать, сколько старик возился с ним. Его слова слились в одну бессмыслицу. Чон До был там, в воде, он видел второго помощника.

– Я пытался схватить второго помощника, – твердил Чон До, – но его мотало из стороны в сторону, он то уходил под воду, то выныривал на поверхность, и я знал, что они с ним делают, я понимал, что происходит под водой. Он казался легким, как пушинка, будто я пытался спасти подушку, так мало от него осталось, но мне не удалось вытащить даже это.

Когда Чон До отгородился от ударов, сыплющихся на его глаза, и горячей крови, текущей из носа, когда он отстранился от рассеченных губ и жгучей боли в ушах, когда он отключил руки, торс и плечи от каких-либо чувств, когда он отключил все это, осталось только то, что таилось внутри, и там он обнаружил маленького мальчика с глупой улыбкой, который понятия не имел, что происходит с мужчиной снаружи. Вдруг вся эта выдуманная история стала правдой, ее вбили ему в голову, и он разрыдался, потому что второй помощник погиб, а он ничего не смог сделать. Внезапно он увидел себя в темных водах, всю эту сцену, освещенную красной сигнальной ракетой.

– Друг мой, – произнес Чон До, заливаясь слезами, – я не мог спасти его. Он был один, в темной воде. Я не сумел спасти даже кусочек его тела. Я смотрел ему в глаза, а он не понимал, где он. Он звал на помощь, говорил: «Кажется, мне нужна помощь» таким спокойным, жутким голосом, словно с того света, что я не выдержал и прыгнул за борт.

Старик замер. Он стоял с высоко поднятыми руками, как хирург. Они были покрыты слюной, слизью и кровью.

Чон До продолжал:

«Темно, я не понимаю, где я», – сказал он.

«Я рядом, – ответил я, – слушай мой голос».

«Ты здесь?» – спросил он.

Я коснулся рукой его лица, ледяного, бледного.

«Не может быть, что я тут, – удивился он. – Корабль должен быть где-то там – я не вижу его огней». Это были его последние слова.

– «Не вижу его огней?» –повторил старик. – Почему он так сказал?

Чон До ничего не ответил, и старик снова спросил:

– Но ведь ты пытался его спасти, так? Разве не тогда тебя покусала акула? А американцы? Ты же говорил, что они целились в тебя?

Пакет с кровью в руке Чон До весил тысячу кило, и он из последних сил старался не опустить его. Когда ему удалось сфокусироваться на нем, то оказалось, что пакет пуст. Он взглянул на старика.

– Что? – спросил он.

– До этого ты говорил, что его последними словами были «Слава Ким Чен Иру, Великому Руководителю Корейской Народно-Демократической Республики!». Ты признаешь, что это ложь?

Все. Свеча догорела. Пламя, свет, тьма – все это внезапно исчезло, осталась лишь пустота. Кимсан никогда не объяснял, что делать после боли.

– Разве ты не видишь? Все это ложь, – произнес Чон До. – Почему я не вызвал помощь по радио? Почему вся команда не бросилась ему на помощь? Если мы все бы работали вместе, то спасли бы его. Я должен был умолять команду, должен был ползать на коленях. А я ничего не сделал. Я просто промок, вот и все. Единственное, что я чувствовал, – это то, как татуировка жжет мне грудь.

Старик сел на стул. Он налил еще чаю и на этот раз выпил его.

– Никто больше не промок, – сказал он. – Никого больше не кусала акула. – Он осмотрелся вокруг, словно впервые увидел это место. – Скоро я выйду в отставку, – произнес он. – Еще немного – и никого из нас, стариков, не останется. Не знаю, что станет с этой страной?

– Что с ней будет? – спросил Чон До.

– С женой второго помощника? Не беспокойся, мы найдем ей кого-нибудь хорошего. Мы найдем кого-нибудь достойного его памяти.

Старик достал пачку сигарет, вытряхнул одну и с трудом прикурил. Это была «Чхоллима», такие курили в Пхеньяне.

– Похоже, ваш корабль – фабрика героев, – усмехнулся он.

Чон До пытался бросить пакет с кровью, но рука у него не разжималась. Можно «отключить» руку, чтобы ничего не чувствовать, но как включить ее обратно?

– Я верю тебе, – произнес старик. – Ты говоришь правду.

Чон До повернулся к нему.

– О чем вы говорите?

– О чем? – спросил старик. – Теперь ты герой.

Старик предложил Чон До сигарету, но тот не мог взять ее.

– А как же факты? – спросил Чон До. – Они же не складываются. Где ответы?

– Нет такого понятия, как факты. В моем мире все ответы, которые нужно знать, идут отсюда.

Он показал на себя, но Чон До не смог разобрать, указывает он на сердце, кишки, или мошонку.

– Где же они? – спросил Чон До. Он увидел девушку, гребущую в ночи, которая пускала сигнальные ракеты в его сторону, он чувствовал ледяную щеку второго помощника, пока акулы не утащили его под воду.

– Мы когда-нибудь отыщем их?

Чон До снилось, как его кусают акулы, снилась актриса Сан Мун, она щурилась точь-в-точь, как Румина, когда песок попал ей в глаза. Ему снился второй помощник, носимый ветром по волнам, исчезающий в резком, бьющем в глаза свете. Внезапно его пронзила жгучая боль, и он не мог понять – спит он или нет. Опухшие глаза не открывались. Надоевший запах рыбы. Заводские гудки объявили о рассвете, а о наступлении ночи он догадался по исчезнувшему гулу холодильника – отключили электричество.

Все суставы у него словно одеревенели, а когда он пытался глубоко вдохнуть, внутри словно распахивались раскаленные заслонки печи, и боль его прожигала. Когда здоровая рука, наконец, дотянулась до израненной, он нащупал на ней толстые жесткие нити, какими хирурги зашивают раны. Будто в полусне он вспомнил, как капитан помог ему подняться по лестнице многоэтажки, в которой жил второй помощник со своей женой.

Днем его развлекал репродуктор: «Граждане!». Вечером с консервного завода возвращалась жена второго помощника, внося с собой легкий запах машинного масла. Маленький чайник трещал и свистел, а она напевала «Марш Ким Чен Ира», которым обычно заканчивали новости. Затем она, смочив руки спиртом, промывали его раны. Эти руки ворочали его, меняя простыни и помогая облегчиться, и он ощущал прикосновение обручального кольца на ее руке.

Вскоре опухоль сошла, но глаза заволакивал гной. Женщина сидела рядом, промывая ему глаза тряпкой, смоченной в горячей воде.

– А вот и он, – сказала она, когда зрение, наконец, вернулось. – Тот, кто любит Сан Мун.

Чон До приподнял голову. Он лежал на тюфяке, на полу, голый, под тонким желтым покрывалом. Он увидел окна со шторками, какие обычно бывают в многоэтажках. В комнате, словно белье, на веревках сушились окуни.

– Мой отец думал, что если его дочь выйдет за рыбака, то ей никогда не придется голодать, – сказала жена второго помощника.

– На каком мы этаже?

– На десятом.

– Как ты меня дотащила?

– Было не так уж тяжело. По рассказам моего мужа выходило, что ты намного больше. – Она приложила теплую тряпку к его груди, и он постарался не вздрогнуть. – Бедная твоя актриса, у нее все лицо в синяках. Она выглядит такой старой, будто ее время уже прошло. Ты видел ее фильмы?

Чон До покачал головой, шея отчаянно болела.

– Я тоже не видела, – призналась она. – В этом унылом городишке такого не покажут. Я смотрела только один фильм – иностранный, про любовь. – Она снова смочила тряпку в горячей воде и обмыла все его шрамы. – Про корабль, который столкнулся с айсбергом, и все погибли.

Женщина забралась к нему на тюфяк. Обеими руками она перевернула его на бок и поднесла банку так, чтобы его умкиун оказался внутри.

– Давай, – сказала она и пару раз шлепнула его по спине. Он вздрогнул от боли, и появилась струя. Женщина забрала банку и поднесла ее к свету. Жидкость оказалась мутной, цвета ржавчины.

– Уже лучше, – произнесла она. – Скоро сможешь прогуляться по коридору до туалета на нашем этаже, как большой мальчик.

Чон До попытался самостоятельно перевернуться на спину, но не смог, и остался на боку, скрючившись. На стене, под портретами Дорогого Вождя и Великого Руководителя, висела небольшая полка, на которой стояли «американские ботинки» второго помощника. Чон До не понимал, как тот сумел привезти их домой, когда на глазах у всей команды они полетели в воду. Напротив висела большая карта Корейского пролива с маршрутом «Чонма». Именно по этой карте составлялись все остальные карты на борту. Они-то думали, что карта сгорела вместе с другими во время пожара. На ней кнопками были отмечены все промысловые районы, где они побывали, а карандашом – координаты нескольких северных пунктов.

– Это курсы гребцов? – поинтересовался Чон До.

– Гребцов? – удивилась она. – На этой карте отмечены те места, где он побывал. Красные кнопки – города, о которых он слышал. Он всегда рассказывал о тех местах, куда хотел отвезти меня.

Она посмотрела Чон До в глаза.

– Что? – спросил он.

– Он действительно это сделал? Он действительно бросился с ножом на американского солдата, или это вранье, которое вы сами придумали?

– С какой стати ты должна мне верить?

– Потому что ты из разведки, – ответила она. – Потому что тебе наплевать на всех в этой глуши. Когда ты выполнишь свое задание, ты вернешься в Пхеньян и никогда не вспомнишь о рыбаках.

– И какое же у меня задание?

– На дне океана зреет война, – произнесла она. – Наверное, мужу не следовало говорить мне об этом, но он сказал.

– Не глупи, – возразил он. – Я всего лишь радист. А твой муж действительно бросился на американского морпеха с ножом.

Она покачала головой в немом восхищении.

– У него было столько безумных планов, – вздохнула она. – Думаю, если бы он выжил, то действительно осуществил бы какой-то из них.

Она помогла Чон До выпить ложку сладкого рисового отвара, затем перевернула его на спину и снова накрыла. В комнате темнело, скоро отключат электричество.

– Слушай, мне надо выйти, – сказала она. – Если что-то случится, кричи, и придет консьержка. Она тут как тут, стоит кому-то воздух испортить.

Она стала обтираться мокрой губкой возле двери, где он не мог видеть ее. Ему было слышно только, как она раздевалась, как вода капала с ее тела в таз, где она стояла, согнувшись. Он подумал, может, именно от своей одежды она оторвала кусок для него.

Прежде чем уйти, она подошла к нему в платье, складки которого говорили о том, что его выжали вручную и повесили сушиться. Хотя перед глазами у него все расплывалось, было очевидно, что она настоящая красавица – высокая, с прямыми плечами, кожа мягкая, еще по-детски пухлая. Большие загадочные глаза на круглом лице, которое обрамляли короткие черные волосы. В руках она держала английский словарь. «Я видела, какие тяжелые травмы получали люди на консервной фабрике, – сказала она. – Ты поправишься. Затем по-английски добавила: «Сладких снов».

* * *

Утром он проснулся, вздрогнув, – кошмар закончился обжигающей вспышкой боли. Простыня пахла сигаретами и потом, и он понял, что она спала рядом с ним. Возле тюфяка стояла банка с мочой, будто окрашенной йодом. По крайней мере, уже не мутная. Он дотронулся до банки. Холодная. Он с трудом сел на кровати и огляделся, ее в комнате не оказалось.

Утренний свет вперемешку с бликами моря наполнял комнату. Он стянул покрывало. Синяки и ушибы покрывали грудь, на ребрах виднелись кровоподтеки. Швы покрылись корочкой, и, принюхавшись, он понял, что они нагноились. Репродуктор приветствовал его: «Граждане, сегодня было объявлено о направлении нашей делегации в Америку для обсуждения проблем, стоящих перед нашими грозными странами». Затем пошла обычная болтовня: свидетельства всемирного восхищения Северной Кореей, пример божественной мудрости Ким Чен Ира, новые методы, призванные уберечь граждан от голода, и, наконец, предупреждения из различных министерств.

Из окна подул ветерок, раскачивая сушеную рыбу, плавники которой напоминали бумажные фонарики. С крыши послышались визг и лай, кто-то царапал когтями бетон. Впервые за много дней он почувствовал голод.

Дверь распахнулась, и, тяжело дыша, вошла жена второго помощника.

Она тащила чемодан и два пятилитровых кувшина с водой. Женщина обливалась потом, но на лице ее играла загадочная улыбка.

– Что скажешь о моем новом чемодане? – спросила она. – Пришлось меняться, чтобы его заполучить.

– Что ты отдала?

– Не будь занудой, – попросила она. – Представляешь, у меня никогда не было чемодана.

– Видимо, ты никуда не ездила.

– Видимо, я никуда не ездила, – повторила она сама себе.

Она налила в пластиковый стакан немного рисового отвара для него.

– На крыше собаки? – спросил он, беря стакан.

– Все это прелести жизни на верхнем этаже, – ответила она. – Лифт сломан, крыша течет, запах канализации. На собак я перестала обращать внимание. Их разводит жилищный комитет. По воскресеньям спасу нет от них.

– А зачем их разводят? Подожди, а что по воскресеньям?

– В караоке-баре говорят, что собаки в Пхеньяне вне закона.

– Так говорят.

– Цивилизация, – произнесла она.

– На заводе тебя не будут искать?

Она не ответила. Опустившись на колени, женщина принялась рыскать по карманам чемодана в поисках следов прежнего хозяина.

– Ты получишь выговор, – предупредил ее Чон До.

– Я не вернусь на завод, – ответила она.

– Никогда?

– Нет, – сказала она. – Я еду в Пхеньян.

– Ты едешь в Пхеньян.

– Точно, – кивнула она. В подкладке чемодана оказалось несколько просроченных проездных с отметками на каждом контрольном пункте между Кесоном и Чхонджином. – Обычно на это уходит несколько недель, но я жду его со дня на день.

– Кого? – удивился Чон До.

– Нового мужа.

– И ты думаешь, что он живет в Пхеньяне?

– Я жена героя, – возразила она.

– То есть вдова героя, – поправил он.

– Не произноси это слово, – потребовала она. – Ненавижу его.

Чон До допил рисовый отвар и медленно стал ложиться.

– Слушай, – вновь заговорила она, – то, что случилось с моим мужем, ужасно. Не могу даже думать об этом. Серьезно, каждый раз, когда пытаюсь представить себе это, что-то внутри меня переворачивается. Мы были женаты всего несколько месяцев, и почти все это время он провел на корабле с вами.

Ему пришлось сделать неимоверное усилие, чтобы сесть, и теперь, когда голова снова коснулась тюфяка, он, измученный, почувствовал такое облегчение, что даже забыл о боли. Болело почти все, однако по телу растеклось ощущение приятной усталости, словно он весь день трудился бок о бок с товарищами. Чон До закрыл глаза, и в ушах загудело. Когда он проснулся, был уже вечер. Чон До показалось, что его разбудила захлопнувшаяся за ней дверь. Он перевернулся на бок, чтобы рассмотреть угол комнаты. Там стоял таз, в котором она мылась. Жаль, он не может дотянуться до него, чтобы проверить, теплая вода или нет.

Когда спустились сумерки, его зашел проведать капитан. Он зажег несколько свечей и сел на стул. Чон До заметил, что тот принес сумку.

– Слушай-ка, сынок, – сказал капитан, выуживая из сумки большой кусок тунца и две бутылки пива «Риоксон». – Пора поправляться.

Капитан открыл бутылки и разрезал тунца боцманским ножом.

– За героев, – произнес капитан, и безо всякого удовольствия они выпили. А вот тунец оказался как нельзя кстати: Чон До наслаждался им, держа во рту.

– Хороший улов? – спросил Чон До.

– Море кишмя кишит, – ответил тот. – Хотя без тебя и второго помощника совсем не то. Нам помогли рыбаки с «Кван Ли». Ты слышал, их капитан потерял руку?

Чон До кивнул.

Капитан покачал головой.

– Знаешь, мне очень жаль, что они тебя так разукрасили. Я хотел предупредить тебя, но это все равно ничего бы не изменило.

– Все уже позади, – вздохнул Чон До.

– Самое страшное – да, и ты прекрасно с этим справился, никто не смог бы сделать этого, кроме тебя. А теперь – жди награды, – произнес капитан. – Тебе дадут время подлечиться, подумать, что делать дальше, а потом захотят покрасоваться тобой. Герой, рискующий жизнью под дулом пистолета, чтобы спасти другого героя, которого американцы скормили акулам? Да ты станешь сенсацией! Они постараются использовать тебя по полной программе. После этой истории с директором консервной фабрики, а потом с капитаном «Кван Ли» им нужны хорошие новости. Ты получишь все, чего пожелаешь.

– В языковой школе я уже побывал, – произнес Чон До. – Думаете, возможно, чтобы он вернулся? Ну, несмотря на течения и все остальное.

– Все мы любим этого парня, – ответил капитан. – Ошибок наделали предостаточно, но он не сможет вернуться. Его вычеркнули из этой жизни. Теперь он совсем не к месту в этой истории. Заруби себе это на носу. А как девчонка, справляется?

Прежде чем Чон До успел ответить, капитан заметил в полумраке карту на стене и подошел к ней со свечкой.

– Какого черта, – проворчал он, выдирая кнопки и бросая их на пол. – Его нет уже неделю, а он до сих пор умудряется злить меня. – Он сорвал карту.

– Слушай, – произнес капитан, – я должен тебе кое-что сказать. Сначала нам казалось, что второй помощник ничего не забрал с корабля, но мы плохо смотрели, не догадавшись проверить трюм, где находилось твое оборудование.

– Что вы хотите этим сказать?

– Один из твоих передатчиков исчез. Он забрал его.

– Черный? – спросил Чон До. – Или с серебристыми ручками?

– Тот, что с зелеными регуляторами, – ответил капитан. – Это проблема? Нам ждать беды?

Теперь все стало ясно – второй помощник в спасательной шлюпке в темноте, и только аккумулятор, зеленое свечение передатчика и сигареты без спичек.

– Передатчик совсем простенький, – успокоил его Чон До. – Можно смастерить еще один.

– Вот молодец, – обрадовался капитан. Он улыбнулся. – Ох, дурень я дурень, держи еще кусок тунца. А девчонка, что ты о ней думаешь? Я говорил с ней. Она очень высокого мнения о тебе. Может, что-нибудь принести, тебе что-то нужно?

Пиво растеклось внутри.

– Банка, – сказал он, – можете подать ее мне?

– Конечно, конечно, – заторопился капитан. Подняв банку, он оглядел ее с подозрением. Казалось, ему хотелось понюхать ее, но он удержался и просто передал ее Чон До.

Тот перевернулся на бок и сунул банку под покрывало. В полной тишине струя мочи, прерываясь и вздрагивая, заполняла банку.

Капитан заговорил, стараясь не обращать внимания на звук.

– Что ж, тебе придется подумать хорошенько. Ты теперь герой, и тебя спросят, чего ты хочешь. Что ты выберешь?

Закончив, Чон До открыл глаза, затем осторожно протянул банку капитану.

– Единственное, чего бы мне хотелось, – произнес он, – остаться на «Чонма». Мне нравится там.

– Конечно, – согласился капитан, – там ведь твое оборудование.

– И электричество по ночам.

– И электричество по ночам, – подтвердил капитан. – Считай, что это улажено. Теперь ты живешь на «Чонма». Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать. Но чего ты хочешь на самом деле из того, что могут дать тебе только власти?

Чон До задумался, глотнув пива. Чем Северная Корея может его осчастливить?

Капитан, почувствовав его колебания, начал рассказывать про других героев, совершивших великие подвиги, и о наградах, которые они просили, как те парни в Йонбионе, которые потушили пожар на электростанции, – один получил машину. Другой захотел собственный телефон – дали без вопросов, провели линию к нему в квартиру. Когда становишься героем, так и бывает.

– Мне нужно подумать, – сказал Чон До. – Вы застали меня врасплох. Я не могу сказать сходу.

– Вот видишь, так я и знал, – вздохнул капитан. – Я знал, что ты такой, потому что мы семья. Ты из тех, кто ничего не хочет для себя. Ты из тех, кому надо немного, но если речь идет о других, тебя ничего не остановит. Ты уже доказал это и теперь ведешь себя, как член семьи. Я в тюрьму сел за свою команду, ты знаешь. Я не герой, но я отпахал там четыре года ради того, чтобы мои парни смогли вернуться домой. Вот как я это доказал.

Капитан разволновался, занервничал. Он все еще держал в руках банку с мочой, и Чон До хотел сказать ему, чтобы он поставил ее на пол. Капитан подвинулся к краю стула, словно хотел опуститься к нему на тюфяк.

– Может, это потому, что я уже старик, – размышлял капитан. – У других тоже немало проблем. Многие люди страдают больше меня, но я просто не могу жить без нее, не могу и все. С ней все мои мысли, всегда, но я не сержусь и не обижаюсь ни на что, я просто хочу вернуть свою жену, я должен ее вернуть. Понимаешь, ты можешь это сделать, у тебя есть такая возможность. Очень скоро ты сможешь сказать свое слово – и получить все, чего пожелаешь.

Чон До хотел было заговорить, но капитан перебил его.

– Она уже старуха – я знаю, о чем ты думаешь. Я тоже не молод, но возраст тут ни при чем. Честно говоря, с годами только тяжелее. Кто бы мог подумать, что станет хуже? Никто ведь не говорит об этом, никто не предупреждает. Капитан услышал, как наверху завозились собаки, и посмотрел на потолок. Он поставил банку и встал.

– Сначала мы будем чужими друг другу, – сказал он. – Когда я верну ее, сначала ей будет трудно говорить со мной о каких-то вещах, я это знаю. Но потом мы начнем узнавать друг друга заново, я уверен. И вернется то, что у нас было когда-то.

Капитан поднял свою карту.

– Ничего не говори сейчас, – произнес он. – Ни слова. Просто подумай, это все, о чем я прошу.

Затем при свете свечи капитан плотно свернул карту обеими руками. Чон До тысячи раз видел, как он это делает. Это означало, что курс выбран, команде даны указания, и, что бы их ни ждало впереди – полные сети или пустые, решение принято, ход событий запущен.

* * *

Со двора послышались голоса, затем не то смех, не то плач, и Чон До вдруг понял, что в толпе пьяных людей там, внизу, находится жена второго помощника. Сверху оживились собаки, заинтересовавшиеся шумом. Даже на десятом этаже было слышно все, что делалось во дворе, поэтому по всему дому люди с ворчанием поднимали скрипящие шторки на окнах, чтобы поглядеть, кто из граждан замыслил дурное.

Чон До заставил себя встать и, опираясь на стул, добрался до окна. В небе висел лишь осколок луны, и далеко внизу, во дворе, он различил несколько человек по их резкому смеху, хотя видна была только черная бесформенная масса. Это не мешало ему представить жену второго помощника – блеск ее волос, белизну шеи и плеч.

Город Кинджи утопал во тьме – хлебокомбинат, мировой суд, школа, пункт раздачи продовольственных карточек. Даже генератор в караоке-баре молчал, его голубые неоновые огни погасли. Ветер свистел в разрушающемся здании старого консервного завода, а из запарочных камер нового поднимались волны теплого воздуха. Виднелись контуры дома директора фабрики, а в порту маячил одинокий свет: капитан читал допоздна на борту «Чонма». А дальше – темное море. Чон До услышал чье-то сопение и взглянул на крышу, с которой свисали две лапы и морда любопытного щенка.

Он зажег свечу и сел на стул, укрывшись покрывалом. Вдруг вошла жена второго помощника, пошатываясь. Она плакала.

– Мерзавцы, – сказала она, закуривая сигарету.

– Иди к нам! – заорали со двора. – Мы пошутили!

Она подошла к окну и кинула в них рыбой.

– Ну что уставился? – обернулась она к Чон До. Затем достала из комода кое-что из одежды своего мужа и бросила ему белую рубашку. – Оденься, что ли.

Рубашка оказалась мала и резко пахла, как у второго помощника. С огромным трудом ему удалось засунуть руки в рукава. – Караоке-бар не самое подходящее место для тебя, – заметил он.

– Мерзавцы, – сказала она и закурила, поглядывая на него, будто пыталась что-то понять. – Всю ночь они пили за моего мужа, за героя. – Она провела рукой по волосам. – Я выпила не меньше десяти стаканов сливового. Потом стали выбирать грустные песни. Когда я запела «Почхонбо», то уже не стояла на ногах. И тогда они полезли ко мне, чтобы отвлечь от печальных мыслей.

– Зачем ты гуляешь с этими типами?

– Они нужны мне, – ответила она. – Скоро мне выберут нового мужа. Я должна произвести хорошее впечатление на людей. Чтобы они знали, как я умею петь. Это мой шанс.

– Те парни – местные бюрократы. Они никто, – возразил Чон До.

Она схватилась за живот.

– Я так устала вытаскивать рыбьих паразитов и глотать хлориновые таблетки. Понюхай, как от меня воняет. Разве поверишь, что это со мной сделал мой отец? Как я поеду такая в Пхеньян, пропахшая рыбой и хлорином?

– Слушай, – остановил ее Чон До, – понимаю, это прозвучит жестоко, но твой отец наверняка обдумал все варианты. И, конечно же, выбрал то, что лучше для тебя.

Это было подло и некрасиво с его стороны – произносить слова, которыми он столько раз пичкал мальчишек из приюта: «Ты и представить себе не можешь, через что прошли твои родители, они никогда не отдали бы тебя в приют, если бы это не было лучшим выходом, а может и единственным».

– Пару раз в год они приезжают в наш город. Выстраивают всех девушек, – сказала она, откидываясь на спинку стула и выпуская дым, – и хорошенькие просто исчезают. У моего отца были связи, он всегда пронюхивал об этом, и я оставалась дома, как будто болела. А потом он отправил меня сюда. Но зачем? Зачем отсиживаться в безопасности, зачем выживать, если следующие 50 лет ты будешь делать только одно – потрошить рыбу?

– Что стало с теми девушками? – спросил Чон До. – Они теперь барменши, уборщицы или хуже? Думаешь, заниматься этим 50 лет лучше?

– Если это так, скажи мне. Если именно это их ждет, нечего скрывать.

– Я не знаю. Я никогда не был в столице.

– Тогда не называй их шлюхами, – возмутилась она. – Те девушки были моими подругами.

Она бросила на него гневный взгляд.

– Что ты за шпион вообще?

– Я простой радист.

– Что-то не верится. Почему у тебя нет настоящего имени? Все, что мне известно о тебе, – так это то, что мой муж, который был ненамного умнее тринадцатилетнего ребенка, боготворил тебя. Вот почему он возился с твоими приемниками. Вот почему он чуть не спалил корабль, пока читал твои словари при свете свечи в туалете.

– Постой-ка, – перебил ее Чон До, – машинист сказал, что это проводка.

– Думай, как хочешь.

– Он поджег корабль?

– Хочешь узнать еще кое-что, о чем он тебе не рассказывал?

– Я бы научил его английскому. Стоило только попросить. Зачем ему английский?

– О, у него было много безумных планов.

– Сбежать?

– Он говорил, что главное – отвлечь внимание. Он говорил, что директор фабрики правильно придумал – сотворить нечто столь отвратительное, жуткое, чтобы никто и близко не подошел. А потом сбежать.

– Но ведь семья директора фабрики не сбежала.

– Нет, – согласилась она, – не сбежала.

– А после того как отвлечешь внимание, дальше что?

– Я никогда не собиралась уезжать, – сказала она, пожимая плечами. – Он хотел увидеть мир. А для меня мир – это Пхеньян. Наконец, он понял это.

Разговор утомил Чон До. Он плотнее обмотался желтым покрывалом, но ему отчаянно хотелось прилечь.

– Ты устал, – заметила она. – Дать тебе банку?

– Думаю, да, – ответил он.

Она достала банку, но когда он протянул руку, она не отпустила. Они оба держали банку, и в свете свечи ее глаза казались бездонными.

– Здесь красота не значит ничего, – произнесла она. – Здесь важно, сколько рыбы ты выпотрошишь. Никого не волнует, что я умею петь, кроме тех парней, которые хотят развлечься со мной. А в Пхеньяне есть театр, опера, телевидение, кино. Только в Пхеньяне я найду себя. Несмотря на все свои недостатки, мой муж пытался помочь мне в этом.

Чон До глубоко вздохнул. Когда он сделает свои дела, ночь закончится, а ему так этого не хотелось: если она задует свечу, в комнате станет темно – так же темно, как в море, поглотившем второго помощника.

– Жаль, здесь нет моего приемника, – произнес он.

– У тебя есть приемник? – удивилась она. – Где он?

Он кивнул в сторону дома, видневшегося в окне.

– У меня на кухне.

* * *

Чон До проспал всю ночь и проснулся только утром – так изменился его режим. Вся рыба, висевшая в комнате, исчезла, а на стуле стоял его радиоприемник. Рядом в пластиковой миске лежали отдельные детали. Когда пустили новости, во всем доме загудели сотни репродукторов. Уставившись на стену, туда, где висела карта, он слушал информацию о предстоящих переговорах в Америке, о том, как Дорогой Вождь инспектировал цементный завод в Синпо, о победе команды Северной Кореи над ливийской командой по бадминтону, и, наконец, напоминание о том, что противозаконно есть ласточек, так как они уничтожают насекомых, которые наносят вред рисовым всходам.

Чон До кое-как поднялся и дотянулся до листа оберточной бумаги. Затем натянул пропитанные кровью штаны, в которых он был четыре дня назад, когда это произошло. В конце коридора выстроилась очередь в туалет десятого этажа. Пока все взрослые трудились на консервной фабрике, в очереди стояли старухи и дети, каждый ждал с клочком бумаги в руке. Но когда подошла его очередь, Чон До увидел, что мусорная корзина в туалете забита скомканными обрывками газеты «Нодон Синмун», которую не разрешалось рвать, не то чтобы ею подтираться.

Он долго просидел на унитазе и, наконец, вылил туда два ковша воды. Когда он выходил из туалета, одна из старушек остановила его.

– Это ты живешь в доме директора фабрики? – спросила она.

– Точно, – ответил Чон До.

– Этот дом надо сжечь, – сказала она.

Дверь квартиры оказалась открыта. Зайдя в нее, он увидел старика, который допрашивал его, с парой ботинок «Найк» в руках.

– Что творится у тебя на крыше? – спросил он.

– Собаки, – ответил Чон До.

– Грязные твари. Они ведь под запретом в Пхеньяне. Так и должно быть. А я готов есть свинину хоть каждый день. – Он поднял ботинки. – Ты знаешь, что это такое?

– Американская обувь, – ответил Чон До. – Мы нашли их в своих сетях как-то ночью.

– Неужели! Зачем они?

Сложно поверить, что следователь из Пхеньяна никогда раньше не видел хорошие спортивные кроссовки. Все же Чон До сказал:

– Думаю, для спорта.

– Я слышал об этом, – сказал старик. – Американцы тратят время на бессмысленные вещи просто для развлечения. – Он показал на приемник. – А это?

– Это для работы, – произнес Чон До. – Я его ремонтирую.

– Включи.

– Там еще не хватает кое-каких деталей, – показал Чон До на миску с деталями. – Да и антенны нет.

Старик положил кроссовки обратно и подошел к окну. Солнце стояло высоко, но все еще поднималось, и в его лучах вода, несмотря на глубину, отливала светло-голубым.

– Только посмотри, – вздохнул он. – Я мог бы любоваться этим целую вечность.

– Да, море прекрасно, – согласился Чон До.

– Если выйти на пристань и забросить удочку, – сказал старик, – что-нибудь поймаешь?

Рыболовные места находились южнее, где сливные трубы консервного завода сбрасывали рыбные отходы в море, но Чон До ответил:

– Да, наверное, поймаешь.

– А на севере, к Вонсану, – спросил старик. – Там пляжи, да?

– Никогда там не был, – ответил Чон До. – Но песок видно с нашего корабля.

– Вот, я принес тебе кое-что, – сказал старик, протягивая Чон До красную бархатную коробку. – Твоя медаль за героизм. Я бы сам тебе ее повесил, но, думаю, ты не станешь ее носить. Именно это мне в тебе и нравится.

Чон До не стал открывать коробку.

Следователь вновь взглянул в окно.

– Для того чтобы выжить в этом мире, приходится не раз праздновать труса, но хотя бы однажды поступить, как герой, – рассмеялся он. – По крайней мере, так сказал один парень, пока я колошматил его что было мочи.

– Я просто хочу вернуться на свой корабль, – сказал Чон До.

Старик посмотрел на него:

– От этой соленой воды у тебя, кажется, села рубашка. – Он задрал рукав Чон До, чтобы взглянуть на шрамы, красные и влажные, но тот отдернул руку.

– Спокойно, тигр. Для рыбалки время еще найдется. Сначала надо показать этим американцам. Они свое получат. Говорят, план уже в действии. Так что пора привести тебя в порядок, чтобы ты смотрелся презентабельно. А то сейчас ты выглядишь так, будто акулы победили.

– Это ведь проверка, да?

– Что ты имеешь в виду? – улыбнулся следователь.

– Зачем вы спрашивали про Вонсан? Ведь все знают, что туда никого не посылают после выхода на пенсию. Всем известно, что там проводит отпуск военное руководство. Почему бы вам просто не сказать, чего вы хотите?

Тень сомнения мелькнула на лице следователя. Затем он задумался и, наконец, улыбнулся. – Эй, это же я должен заболтать тебя, – рассмеялся он. – А если серьезно, мы с тобой оба официально признанные герои. Мы в одной команде. Наша задача – вставить хорошенько американцам, которые сделали это с тобой. Но сначала мне надо знать – вы с капитаном поругались? Нам сюрпризы не нужны.

– О чем это вы? – спросил Чон До. – Вовсе нет.

Он выглянул в окно. Многие корабли вышли в море, а сети «Чонма» висели в доке, сушились перед починкой.

– Тогда хорошо, забудь, что я сказал. Если ты не говорил ничего такого, что могло разозлить его, я тебе верю.

– Капитан – моя семья, – ответил Чон До. – Если вам есть что сказать о нем, то говорите.

– Да ничего особенного. Просто он пришел ко мне и попросил перевести тебя на другой корабль.

Чон До уставился на него, не веря своим ушам.

– Капитан сказал, что устал от героев, что ему немного осталось, и он хочет просто заниматься своим делом, рыбачить. Не бери в голову – он способный малый, крепкий и надежный, но все мы стареем, и сердце черствеет. Я видел это сотни раз.

Чон До опустился на стул.

– Это из-за его жены, – произнес он. – Наверняка, причина в этом. Это вы с ним сделали, отняв у него жену.

– Сомневаюсь, что так оно и было. Я не знаком с этим делом, но она ведь была старухой, да? За ней очередь не выстраивалась. Капитан сел в тюрьму, и она бросила его. Скорее всего, так. Как говорит наш Великий Руководитель, «самый простой ответ – обычно самый верный».

– А жена второго помощника? Вы занимаетесь этим делом?

– Она красавица, так что все у нее будет хорошо. Не переживай. Ей больше не придется жить под собаками, это уж точно.

– Что с ней будет?

– Кажется, смотритель из Синпо давно уже ждет очереди, а в Чхонване – чиновник Партии, уже на пенсии, он прямо-таки рвется прибрать ее к рукам.

– Я думал, таких девушек, как она, отправляют в Пхеньян.

Старик вскинул голову.

– Она не девственница, – сказал он наконец. – К тому же ей уже двадцать, и она слишком своевольная. Большинство девушек, которые попадают в Пхеньян, не старше семнадцати – они умеют только слушать. Тебе-то какая разница? Ты ведь не хочешь взять ее себе в жены?

– Нет, – ответил Чон До. – Конечно, нет.

– Потому что это совсем не по-геройски. Если хочешь девчонку, мы тебе найдем девчонку. Но жена павшего товарища – это не поощряется.

– Я не говорю, что хочу этого, – заметил Чон До. – Но я ведь герой. У меня есть права.

– Привилегии, – поправил его старик. – Получишь кое-какие привилегии.

* * *

Весь день он возился с приемником. На подоконнике было достаточно светло.

Плоский конец проволоки он использовал как отвертку и делал аккуратные спайки над пламенем свечи. К тому же оттуда он мог поглядывать на пристань, где капитан мерил шагами палубу «Чонма».

Когда спустились сумерки, жена второго помощника вернулась. Она была в прекрасном настроении, светилась от счастья.

– Вижу, некоторые еще работают, – сказала она.

– Мне скучно лежать в постели, к тому же рыбины исчезли, не на что смотреть. Я их разглядывал, как скульптуры.

– Что люди подумают, – произнесла она, – если я появлюсь в Пхеньяне с чемоданом рыбы. Откинув назад волосы, она продемонстрировала ему новые сережки из тонких золотых «хвостиков».

– Неплохой обмен, да? Нужно поднять волосы, чтобы все их видели.

Женщина подошла к приемнику.

– Работает?

– Да, – ответил он. – Я смастерил антенну. Но надо установить ее на крыше, пока свет не отключили.

– Хорошо, но сначала мне нужно кое-что сделать, – сказала она, схватив американские ботинки.

Осторожно спустившись на шестой этаж, они прошли мимо квартир, гудящих семейными спорами, но в большинстве помещений было до ужаса тихо. Стены украшали слоганы, славящие Дорогого Вождя и Великого Руководителя, а также изображения детей, поющих о Революции, и крестьян с поднятыми серпами на изобильных полях, взирающих на чистый свет бесконечной мудрости.

Жена второго помощника постучала в дверь одной из квартир, подождала минуту, затем зашла внутрь. Окна в комнате были закрыты бумагой, пахло гнилью, как в туннеле демилитаризованной зоны. На пластмассовом стуле сидел мужчина, положив перевязанную ногу на табурет. Судя по всему, пальцы на ноге отсутствовали. На нем был комбинезон консервной фабрики, а на именной табличке значилось «Бригадир Ган». Глаза Гана вспыхнули, когда он увидел ботинки. Он протянул к ним руки, стал рассматривать со всех сторон, даже понюхал.

– Сумеешь еще достать? – спросил он женщину.

– Возможно, – ответила она, увидев коробку на столе размером с похоронный торт. – Это оно?

– Да, – кивнул он, любуясь ботинками, а затем показал на коробку.

– Нелегко было достать, понимаешь, – прямо с Юга.

Не заглядывая внутрь, она сунула коробку подмышку.

– Чего хочет твой друг? – поинтересовался Ган.

Чон До огляделся вокруг – и увидел коробки с подозрительным китайским ликером и мешки старой одежды, болтающиеся провода на месте репродуктора, да еще птичью клетку, битком набитую кроликами.

– Мне ничего не надо, – ответил он сам.

– Да, но я спросил, чего ты хочешь, – уточнил Ган, впервые улыбнувшись. – Возьмешь от меня подарок? Думаю, у меня найдется пояс, который подойдет тебе.

Он потянулся к пластиковой сумке, стоявшей на полу, полной поношенных поясов.

– Не стоит, – отказался Чон До.

Жена второго помощника заметила туфли, которые ей понравились. Черные и почти что новые. Пока она примеряла, Чон До разглядывал корзины и ящики с товарами. Тут были и русские сигареты, и мешочки таблеток с надписями, сделанными от руки, и тарелка с солнечными очками. Поодаль стояла стопка кастрюль с повернутыми в разные стороны ручками, они показались ему почти что печальными.

На небольшой полке он нашел английские словари и отыскал свои старые заметки на полях, где отмечал все непонятные ему выражения, например, «dry run» или «close but not cigar». Поискав еще, он обнаружил кисточку для бритья из барсучьей шерсти, которая принадлежала капитану. Чон До не винил второго помощника за то, что тот воровал – даже их личные вещи, но когда он, обернувшись, взглянул на жену второго помощника, разглядывавшую черные туфли в зеркале, ему вдруг очень захотелось узнать, кто продавал здесь награбленное – она или он.

– Хорошо, – сказала женщина. – Я беру.

– Прекрасно смотрятся, – сказал Ган. – Кожа японская, знаешь ли, самая лучшая. Принеси мне еще ботинки «Найк», и мы в расчете.

– Нет, – возразила она, – «Найк» стоят намного больше. Когда я достану вторую пару, посмотрим, что у тебя найдется интересного.

– Когда достанешь вторую пару, принеси мне. Договорились?

– Договорились, – сказала она.

– Хорошо, – согласился он, – бери эти туфли, но ты остаешься у меня в долгу.

– Я у тебя в долгу, – повторила она.

– Не делай этого, – предупредил ее Чон До.

– Я не боюсь, – усмехнулась она.

– Хорошо, – сказал ей Ган. – Когда ты понадобишься, я приду, и тогда мы будем в расчете.

Они повернули к двери, унося коробку с туфлями. Вдруг взгляд Чон До задержался на небольшом столике, где лежали часы начальника станции на цепочке. Он взял их. У Повелителя сирот были такие же часы, именно по ним он управлял жизнью мальчиков – с рассвета до заката, когда вырубали свет, по ним он отправлял ребят чистить выгребные ямы и отстойники или в шахты, где они, повиснув на тросах, чистили маслосборники. Каждое мгновенье подчинялось этим часам, он никогда не говорил мальчикам, который час, но они научились угадывать по его лицу, что им придется делать до его прихода.

– Возьми часы, – сказал Ган. – Я получил их от старика, который заверял, что они проработают целую вечность.

Чон До положил часы обратно. Когда за ними закрылась дверь, он спросил жену второго помощника:

– Что с ним произошло?

– Он поранил ногу в прошлом году на паровых трубах высокого давления, что-то в этом роде.

– В прошлом году?

– Рана не закрывалась, так сказал бригадир.

– Не надо было с ним договариваться, – заметил Чон До.

– Когда он придет за своим, – ответила она, – меня здесь уже не будет.

Чон До посмотрел на нее. Сейчас он всем сердцем сочувствовал ей. Он подумал о мужчинах, которые старались заполучить ее, – о смотрителе из Симпо и старом партийном начальнике из Чхонвана – о тех, кто сейчас готовил свой дом к ее приезду. Интересно, видели ли они ее фото, знали ли ее историю или слышали по радио печальную новость о герое, павшем жертвой акул, у которого осталась прекрасная жена?

Завернув на лестницу, ведущую на крышу, они распахнули металлическую дверь и вышли во тьму, к звездам. Взрослые собаки оказались не на привязи и проявляли явное любопытство. Посреди крыши стоял решетчатый вольер, защищающий собак от насекомых – натертый крупной солью и дроблеными зернами зеленого перца.

– Здесь красиво, – отметил он.

– Иногда я прихожу сюда поразмышлять, – сказала она. Они посмотрели на море.

– Каково там? – спросила она.

– Когда берег исчезает из виду, – произнес он, – можешь стать кем хочешь, откуда хочешь. Будто у тебя нет прошлого. Там все непредсказуемо, каждый всплеск воды, каждая птица, появляющаяся из ниоткуда. По радиоволнам люди передают такое, что сложно даже представить себе. А здесь нет ничего непредсказуемого.

– Мне бы очень хотелось послушать радио, – вздохнула она. – А можно поймать поп-музыку из Сеула?

– Это не такое радио, – сказал он, втискивая антенну через стальную сетку вольера для щенков, которые заметались от страха.

– Не понимаю.

Чон До сбросил кабель с выступа, чтобы можно было достать его из окна.

– Это радио не ловит передачи, – объяснил он. – Оно передает их.

– Зачем?

– У нас есть сообщение, которое нужно отправить.

В квартире он быстро приладил кабель антенны и небольшой микрофон.

– Я видел сон, – сказал он ей. – Знаю, это бессмыслица, но мне приснилось, что у твоего мужа есть радио, что он плывет в шлюпке по мерцающей воде – сияющей, как тысячи зеркал.

– О’кей, – согласилась она.

Чон До включил радио, и они оба уставились на желтый отсвет измерителя мощности. Он настроил передатчик на 63 мегагерц, затем нажал на кнопку передачи:

«Третий помощник второму помощнику, третий помощник второму помощнику, прием. – Чон До повторил это, хотя прекрасно знал, что не сможет услышать ответ, а второй помощник не сможет ответить. – Друг мой, я знаю, ты там. Не теряй надежды».

Чон До мог бы объяснить ему, как отмотать медный провод с аккумулятора и присоединить его к обоим полюсам, чтобы можно было прикурить сигарету. Чон До мог бы рассказать второму помощнику, как сделать компас из магнита в обмотке передатчика или как, замотав конденсатор фольгой, можно использовать его в качестве сигнального зеркала.

Чон До мог бы передать второму помощнику необходимые ему навыки выживания – умение справляться с одиночеством и неизвестностью, в этом у него был опыт.

«Спи днем, – наставлял его Чон До, – ночью мысли будут яснее. Помнишь, мы вместе разглядывали звезды – составляй карту звездного неба каждую ночь. Если они на своих местах, то все в порядке. Воображение включай только тогда, когда думаешь о будущем, но никогда – размышляя о настоящем и прошлом. Не пытайся представить себе лица людей – ты впадешь в отчаянье, если картинка не получится четкой. Если к тебе явятся люди из далекого прошлого, не считай их призраками. Обращайся с ними, как с членами семьи, задавай вопросы, будь гостеприимным.

Тебе нужна цель, – объяснял он второму помощнику. – У капитана была цель – вернуть нас домой в целости и сохранности. Твоя цель – не терять сил, чтобы спасти девушку, гребущую по ночам. Она в беде, ей нужна помощь. Ты единственный, кто может помочь ей. Исследуй горизонт по ночам, ищи свет или сигнальные огни. Ты должен спасти ее ради меня.

Прости, что подвел тебя. Я должен был присматривать за тобой. Я должен был спасти тебя, но не сумел. Ты был настоящим героем. Когда появились американцы, ты спас всех нас, а когда ты нуждался в нашей помощи, нас не оказалось рядом. Когда-нибудь я все исправлю».

Чон До умолк, и стрелка на регуляторе замерла.

Жена второго помощника смотрела на него.

– Наверное, это был очень грустный сон. Это самое печальное послание, какое я когда-либо слышала.

Когда Чон До кивнул, она спросила:

– Кто эта девушка, которая гребет по ночам?

– Не знаю, – ответил он. – Просто приснилась мне.

Он протянул ей микрофон.

– Думаю, ты должна что-то сказать ему.

Она не взяла микрофон.

– Это ведь твой сон, а не мой. Что мне сказать? – спросила она. – О чем с ним говорить?

– Что бы ты сказала ему, зная, что никогда больше не увидишь его? – спросил он. – Хотя ты можешь ничего и не говорить. Он рассказывал мне, как любит твое пение.

Чон До опустился на колени и перекатился на тюфяк. Лежа на спине, он сделал несколько глубоких вдохов. Когда он попытался стянуть рубашку, это ему не удалось.

– Не слушай, – попросила она.

Он заткнул уши пальцами, словно надел наушники, и смотрел, как двигаются ее губы. Она говорила недолго, не сводя глаз с окна, а когда он понял, что она поет, то стал прислушиваться. Жена второго помощника пела детскую колыбельную:

Кошка забралась в колыбельку, а малыш – на дерево.

Птицы в вышине щелкают клювами.

Папа в туннеле, готовится к штурму,

Вот идет мама, руки у нее в мозолях.

Она держит свой передник, чтоб видел малыш.

А он, доверившись ей, прыгает с дерева.

Голос был простой и чистый. Все люди знают свои колыбельные, но откуда он узнал свою? Неужели кто-то пел ему – еще в те времена, которые он не помнит?

Закончив песню, она выключила приемник. Скоро отключат свет, поэтому она зажгла свечу. Когда она подошла к нему, в ее глазах блеснуло что-то новое.

– Это именно то, что мне было нужно, – произнесла она. – Я и не знала, – женщина глубоко вздохнула, – Будто груз свалился с плеч.

– Очень красиво, – заметил он. – Я помню эту колыбельную.

– Конечно, – сказала она. – Ее все знают. – Она положила руку на коробку. – Я ношу это с собой, а ты ни разу не спросил, что там.

– Так покажи мне, – попросил он.

– Закрой глаза, – велела она ему.

Он закрыл. Она расстегнула молнию своего фабричного комбинезона и открыла коробку: послышалось шуршание плотной парчи, затем шепот – когда ткань обвила тело, и вот ее руки почти бесшумно скользнули в рукава.

– Можешь открыть глаза, – разрешила она.

Но ему не хотелось этого делать. Так он видел ее кожу, словно озаренную вспышками молнии, укромно устроившись, как человек, которого никто не замечает. Она доверилась ему полностью, и он ни за что на свете не хотел, чтобы это кончилось.

Она опустилась на колени рядом с ним, и когда он все же открыл глаза, то увидел ее в блестящем желтом платье.

– Такие носят на Западе, – сказала она.

– Ты прекрасна, – прошептал он.

– Давай-ка снимем эту рубашку.

Она перекинула ногу через него, подол ее платья скользнул по его животу. Сидя на нем верхом, она потянула его за руки, пока он не приподнялся, затем ухватилась за рубашку и, когда он соскользнул обратно на спину, стянула ее.

– Мне видны отсюда твои серьги, – сказал он.

– Может, тогда не нужно стричь волосы.

Он посмотрел на нее. Желтое платье блестело на фоне черных волос.

Она спросила:

– Почему ты не женился?

– Плохое происхождение.

– Да? – удивилась она. – Твоих родителей судили?

– Нет, – ответил он, – люди думают, что я сирота.

– Довольно об этом, – попросила она и смутилась. – Прости, это грубо прозвучало.

Что тут скажешь? Чон До пожал плечами.

– Ты говорил, что цель моего мужа – спасти девушку, которая гребла в твоих снах.

– Я сказал это только для того, чтобы он не терял присутствия духа и сосредоточенности, – ответил Чон До. – Основная цель всегда одна – выжить.

– Но мой муж мертв, да? Ты бы сказал мне, правда?

– Да, сказал бы, – вздохнул Чон До. – Но он мертв.

Она взглянула ему в глаза.

– Моя колыбельная, все услышали ее?

– Все в Восточном море.

– А в Пхеньяне? Там тоже слышали?

– Нет, – ответил он. – Это слишком далеко, там горы. Сигнал дальше идет по воде.

– Но его поймали все, кто слушал? – сказала она.

– Корабли, навигационные станции, военно-морские суда, – все они слышали. И, уверен, он тебя тоже слышал.

– В твоем сне?

– Да, в моем сне, – подтвердил Чон До. – Когда мне снилось, как он плывет в шлюпке, яркие огни, его радио. Это так же реально, как акулы, поднимающиеся из темной воды, как следы зубов на моей руке. Я понимаю, одно было на самом деле, а другое во сне, но путаю – где что, и то и другое настолько правдиво. Я их больше не различаю. Не знаю, что выбрать.

– Пусть будет прекрасная история, в которой он слышит нас, – предложила она. – Эта правдивая. А не та ужасная, с акулами.

– Разве не ужаснее плыть одному по волнам, вдали от всех остальных, без друзей, без семьи, без цели и направления, когда приемник – единственное утешение?

Она провела рукой по его щеке.

– Это твоя история, – ответила она. – Ты пытаешься рассказать мне о себе, да?

Чон До впился в нее взглядом.

– О, мой бедный мальчик, – вздохнула она. – Бедный маленький мальчик. Так не должно быть. Выбирайся из воды, все может быть по-другому. Тебе не нужно радио, я рядом. Тебе не придется выбирать одиночество.

Она нагнулась и нежно поцеловала его в лоб и в каждую щеку. Затем выпрямилась и посмотрела на него. Погладила его руку. Наклонившись, чтобы поцеловать его, она вдруг замерла, глядя на его грудь.

– Что случилось? – спросил он.

– Как глупо, – прошептала она.

– Нет, не глупо. Скажи.

– Я привыкла смотреть на мужа и видеть свое лицо на его груди. Ничего другого я никогда не знала.

* * *

Когда утром раздались заводские гудки и многоэтажный дом наполнился гулом репродукторов, они поднялись на крышу, чтобы снять антенну. Лучи утреннего солнца блестели на воде, но грели уже не так сильно, чтобы оживить мух и вонь собачьих экскрементов. Собаки, которые весь день возились и кусались, в бодрящем дыхании утра сбились в одну большую спящую кучу, покрытые светлыми капельками росы. Жена второго помощника подошла к краю крыши и села, свесив ноги. Чон До присоединился к ней, но, взглянув вниз с высоты десятого этажа, на мгновенье зажмурился.

– Я больше не смогу прогуливать работу из-за траура, – произнесла она. – Мне объявят выговор на заводе и повысят норму выработки.

Внизу рабочие в комбинезонах строем шли через двор, пересекали дорожки для рыбных тележек и двигались дальше – мимо дома директора консервной фабрики, направляясь на рыбозавод.

– Они никогда не смотрят наверх, – заметила она. – Я сижу здесь каждое утро и смотрю на них. И ни разу ни один из них не поднял голову и не заметил меня.

Чон До набрался смелости и взглянул вниз, это было совсем не похоже на то, когда глядишь в глубину вод. Сто футов воздуха и сто футов воды – и то и другое сулит смерть, но вода понесет тебя, бережно покачивая, в новый мир.

Над морем солнце сияло так, что больно было смотреть, так ярко бликовали волны. Это напомнило ей о сне, в котором Чон До видел ее мужа, но она не обмолвилась ни словом. «Чонма» выделялась среди других кораблей на пристани тем, что раскачивалась от носа до кормы при малейших волнах, набегавших от проходящего мимо судна. Зажмурившись от солнца, Чон До различил на пристани человека, смотревшего на воду. Так мог делать только капитан.

Во двор въехал черный «Мерседес». Он медленно пересек узенькую, изрезанную колеями дорожку для рыбных тележек и остановился на траве. Вышли двое в синих костюмах.

– Глазам своим не верю, – произнесла она. – Вот оно.

Мужчины внизу, жмурясь от солнца, оглядели дом. При звуке захлопнувшейся дверцы машины собаки вскочили, стряхивая с себя росу. Она обернулась к Чон До:

– Это действительно происходит.

Затем бросилась к металлическим дверям, ведущим на лестницу.

Первым делом жена второго помощника натянула на себя желтое платье и на этот раз не просила Чон До закрывать глаза. Она лихорадочно носилась по комнате, бросая вещи в чемодан.

– Не верится, что они уже здесь, – удивилась она, растерянно оглядывая комнату, будто никак не могла найти то, что ей нужно. – Я не готова. Я даже не успела постричься. Еще столько надо сделать.

– Мне не все равно, что с тобой произойдет, – сказал Чон До. – И я не могу позволить им сделать это с тобой.

Женщина вытаскивала вещи из комода.

– Очень мило, – ответила она. – Ты очень милый, но это моя судьба, я должна это сделать.

– Надо увезти тебя отсюда, – предложил ей Чон До. – Может, поедем к твоему отцу? Он подскажет, что делать.

– Ты с ума сошел? – воскликнула женщина. – Это из-за него я тут застряла.

Сама не зная зачем, она сунула ему в руки ворох одежды.

– Мне давно надо было тебе кое-что сказать, – начал он.

– О чем это ты?

– Старик следователь рассказал мне, кого для тебя выбрали.

– Кого же?

– Новых мужей.

Она остановилась.

– Их много?

– Один – смотритель из Синпо. А другой – старик, партийный чиновник в Чхонване. Следователь не знал, кому из них ты достанешься.

Она вскинула голову в замешательстве.

– Здесь какая-то ошибка.

– Давай уедем отсюда, – настаивал он. – Мы сможем выиграть время, пока они не вернутся.

– Нет, – сказала она, впившись в него взглядом. – Ты мне поможешь, ты герой, у тебя есть влияние. Они не смогут тебе отказать.

– Сомневаюсь, – ответил Чон До. – Вряд ли получится.

– Скажи, чтобы убирались, скажи, что ты на мне женишься.

В дверь постучали.

Она схватила его за руку.

– Скажи им, что ты на мне женишься, – умоляла она.

Он посмотрел ей в лицо – беззащитное, он никогда не видел ее такой.

– Ты не хочешь за меня замуж, – ответил он ей.

– Ты герой, – настаивала она. – А я жена героя. – Она подняла подол платья, словно передник. – Ты как тот малыш на дереве, тебе просто нужно довериться мне.

Чон До подошел к двери, но медлил открывать.

– Ты говорил о целях моего мужа, – сказала она. – А твои цели? Что если твоя цель – я?

– Не знаю, есть ли у меня цель, – усомнился он. – Но свою цель ты знаешь – это Пхеньян, а не радист в Кинджи. Не стоит себя недооценивать – ты выживешь.

– Выживу, как ты? – уточнила она.

Он ничего не ответил.

– Знаешь, кто ты? – спросила она. – Ты выживший, которому незачем жить.

– А ты бы предпочла, чтобы я умер ради того, что мне дорого?

– Так поступил мой муж, – ответила жена второго помощника.

Дверь распахнулась. На пороге стояли те двое из «Мерседеса». Видно было, что им пришлось нелегко – подниматься по всем этим лестницам.

– Пак Чон До? – спросил один из них, и когда Чон До кивнул, он сказал:

– Вам придется поехать с нами.

Второй спросил:

– Костюм у вас есть?

Люди в костюмах везли Чон До по фабричным дорогам, прежде чем выехать на военную трассу, которая петляла по горам, понимаясь над Кинджи. Чон До, повернувшись, смотрел через заднее стекло, как все исчезает вдали. Виднелись лодки в порту, раскачивавшиеся на синих волнах, и блеск черепицы на доме директора фабрики. На мгновенье мелькнул красный шпиль, возведенный в честь Пятнадцатого апреля. Город стал похож на один из тех счастливых поселков, которые рисуют на стенах производственных зданий. С горы виднелся лишь шлейф пара, поднимавшегося с консервной фабрики, затем мелькнула последняя кромка воды – и все исчезло. Пора возвращаться на грешную землю – ему наверняка поручат новое задание, и Чон До не питал иллюзий по поводу предстоящего. Он повернулся к мужчинам в костюмах. Они говорили о заболевшем коллеге, гадая, есть ли у него запас продуктов и кому достанется его квартира, если он умрет.

На «Мерседесе» были «дворники» – большая редкость – и радио, которое ловило передачи из Южной Кореи и «Голос Америки». За такое нарушение могли отправить на рудник, если только ты не над законом. Чон До заметил, что у его сопровождающих зубы золотые, а это можно сделать только в Пхеньяне. Да, подумал герой, это может стать самым неприятным заданием из тех, какие у него были.

Чон До привезли вглубь страны, на заброшенную авиабазу. Некоторые ангары перестроили в теплицы, а неподалеку от взлетной полосы на траве стояли развалившиеся грузовые самолеты, в фюзеляжах которых теперь обосновались страусы – за мутным стеклом мелькали маленькие головки птиц. Они подъехали к небольшому лайнеру, двигатели гудели. По трапу спустились двое в голубых костюмах. Один в летах, небольшого роста – словно дедушка, вырядившийся в одежду своего внука. Старик взглянул на Чон До, затем обратился к сопровождающим.

– Где его костюм? – спросил старик. – Товарищ Бук, я же сказал, что он должен быть в костюме.

Товарищ Бук был молод и худощав, в круглых очках. Значок с изображением Ким Ир Сена – на должном месте. Но над правым глазом у него проходил глубокий вертикальный шрам. Он неправильно сросся, рассекая бровь на две части, которые не совсем сходились.

– Вы слышали, что сказал доктор Сон, – обратился он к водителям. – Он должен быть в костюме.

Товарищ Бук подвел того, который был поменьше ростом, и повернул его спиной к нему, чтобы сравнить их плечи. Затем велел сделать то же самое высокому. Когда Чон До почувствовал его лопатки, он начал, наконец, осознавать, что вряд ли когда-нибудь попадет на море и узнает участь жены второго помощника, останется лишь представлять, как старый смотритель из Синпо задирает подол ее желтого платья. Он подумал о том, сколько сигналов и сообщений пропустит, и о том, что жизнь продолжится без него. Всегда ему поручали задания без всяких предупреждений и объяснений. Нет смысла задавать вопросы или думать, почему, почему так, – это ничего не изменит, работу все равно придется выполнять. Но до сегодняшнего дня ему нечего было терять.

Доктор Сон сказал высокому:

– Давай, давай, снимай.

– Костюм из Шеньяна, – жаловался водитель, стягивая пиджак.

Товарищ Бук не терпел возражений:

– Ты получил его в Хамхуне, сам знаешь.

Когда водитель, расстегнув пуговицы на рубашке, затем манжеты, снял ее, Чон До предложил ему взамен рубашку второго помощника.

– Не нужна мне твоя паршивая рубашка, – отказался водитель.

Не успел Чон До надеть новую рубашку, как доктор Сон сказал:

– Не так быстро. Сначала взглянем на твою руку, – произнес он, опуская на нос очки и наклоняясь поближе. Очень осторожно он дотронулся до раны и повернул его руку, рассматривая швы.

В солнечных лучах Чон До видел покраснение и влагу вокруг нитей. – Очень убедительно, – заметил доктор Сон.

– Убедительно? – переспросил Чон До. – Я чуть не погиб.

– Как раз вовремя, – сказал товарищ Бук. – Швы скоро придется снять. Пусть этим займутся их врачи или лучше нам самим вытащить нити?

– А вы врач? – поинтересовался Чон До.

Доктор Сон не ответил. Его водянистые глаза уставились на татуировку на груди Чон До.

– Вижу, наш герой – большой поклонник кинематографа, – усмехнулся доктор Сон, похлопав Чон До по руке и приказывая ему одеться, а затем спросил:

– Ты знал, что Сан Мун – подруга товарища Бука?

Товарищ Бук снисходительно улыбнулся:

– Она моя соседка, – поправил он.

– В Пхеньяне? – спросил Чон До. И сразу почувствовал себя деревенщиной. Стараясь скрыть свое невежество, он сказал: – Тогда вы, наверняка, знакомы с ее мужем Командиром Га?

Доктор Сон и товарищ Бук промолчали.

Чон До продолжал:

– Он выиграл Золотой пояс по тхэквондо. Говорят, он очистил армию от гомосексуалистов.

В глазах доктора Сона исчез шутливый огонек. Товарищ Бук отвернулся.

Водитель достал из кармана расческу и пачку сигарет, протянул Чон До пиджак и принялся расстегивать штаны.

– Довольно о подвигах Командира Га, – сказал доктор Сон.

– Да, – согласился товарищ Бук. – Посмотрим, подойдет ли тебе пиджак.

Чон До напялил на себя пиджак. Он не понимал, подходит тот ему или нет. Водитель, стоя в одном нижнем белье, сунул ему штаны, а затем последний штрих – шелковый галстук. Чон До рассмотрел его со всех сторон – от широкого конца до узкого.

– Глядите-ка, – усмехнулся водитель, закуривая и пуская кольца дыма, – он даже не знает, как его завязать.

Доктор Сон взял галстук.

– Смотри, я покажу тебе особенности западного стиля, – сказал он, затем спросил товарища Бука:

– Как думаешь, лучше виндзорский узел или полувиндзор?

– Квадратный, – ответил тот. – Молодежь теперь так носит.

Они повели Чон До наверх. На лестнице товарищ Бук обернулся к водителю.

– Заполни заявку в своей службе распределения, – приказал он, – чтобы встать в очередь на новый костюм.

Чон До бросил взгляд на свою старую одежду, валявшуюся на земле: скоро порывом ветра от двигателя ее разбросает по всей округе.

* * *

Внутри кабины над дверью висели портреты Дорогого Вождя и Великого Руководителя в золотых рамках. В самолете пахло сигаретами и грязной посудой. Чон До догадался, что на борту были собаки. Он оглядел пустые ряды, но не заметил никаких признаков присутствия животных. Впереди сидел человек в черном костюме и военном головном уборе с высокими полями. Ему прислуживала стюардесса безупречной наружности. В хвосте самолета полдюжины молодых людей сидели за бумагами. У одного из них был компьютер, который открывался и закрывался. На сиденьях Чон До заметил желтую спасательную шлюпку с красной ручкой и инструкциями на русском языке. Чон До дотронулся до нее – море, солнце, мясные консервы. Столько дней на воде.

– Боишься летать? – спросил подошедший товарищ Бук.

– Не знаю, – ответил Чон До.

Двигатели загудели, и самолет направился к дальнему концу взлетной полосы.

– Я заведую снабжением, – сказал товарищ Бук. – На этом самолете я облетел весь мир – в Минск за свежей икрой, во Францию за бренди прямиком из погреба. Так что не волнуйся, не упадем.

– Зачем я здесь? – спросил Чон До.

– Идем, – позвал его товарищ Бук, – доктор Сон хочет познакомить тебя с министром.

Чон До кивнул, и они пошли в носовую часть самолета, где доктор Сон разговаривал с министром.

– Обращайся к нему только так – «министр», – шепнул товарищ Бук. – И никогда не говори с ним напрямую, только через доктора Сона.

– Министр, – сказал доктор Сон, – вот Пак Чон До, подлинный герой Корейской Народно-Демократической Республики, так?

Министр, человек с седыми бакенбардами и кустистыми бровями, заслонявшими ему глаза, презрительно покачал головой.

– Конечно, министр, – продолжил доктор Сон, – парень силен и красив, не так ли?

Министр кивнул.

– Вероятно, нам придется провести вместе какое-то время? – спросил доктор Сон.

Министр пожал плечами и бросил неопределенный взгляд – может да, может нет.

На этом беседа закончилась.

Возвращаясь на свое место, Чон До спросил:

– Он министр чего?

– Бензина и покрышек, – ответил доктор Сон и рассмеялся. – Он мой водитель. Но не беспокойся, он повидал все, что можно увидеть в этом мире. Он силен. Единственная его задача – не произносить ни слова в течение всего путешествия и отвечать «да», «нет» или «возможно» на мои вопросы. Ты заметил, как я направлял его ответы? Это отвлечет американцев, пока мы будем колдовать.

– Американцев? – переспросил Чон До.

– Неужели водители ничего не сказали тебе? – удивился доктор Сон.

Самолет развернулся в конце взлетной полосы и начал ускоряться. Чон До схватился за спинку кресла.

– Думаю, наш герой никогда не летал, – заметил товарищ Бук.

– Это правда? Ты еще не летал? – спросил доктор Сон. – Тогда тебе нужно пройти на свое место, а то мы скоро взлетим.

С деланной учтивостью доктор Сон проводил Чон До и товарища Бука к их к креслам.

– Вот ремень безопасности, – показал он Чон До. – Герой может пристегнуться или нет, как пожелает. Я старик и не нуждаюсь в безопасности, а вот вы, товарищ Бук, просто обязаны пристегнуться. Вы молоды, у вас жена и дети.

– Раз вы настаиваете, – ответил тот, пристегиваясь.

«Ил» взмыл навстречу западному ветру, затем развернулся на север, так что береговая линия оказалась с правого борта. Чон До видел, как тень самолета дрожала на воде, а за ней расстилалось голубое море. Он не заметил тех мест, где рыбачил с капитаном «Чонма», зато увидел проливы, по которым попадал в Японию на очередное задание – каждое из них превращалось в настоящее испытание. Самым тяжелым всегда был бесконечно длинный путь домой – пленники в трюме так кричали и стучали, стараясь выпутаться из веревок. Он огляделся и представил себе заложника, привязанного к одному из этих кресел. Представил себе, как тащит сюда американца, чтобы провести с ним шестнадцать часов в этом самолете.

– Кажется, вы не того выбрали, – произнес Чон До. – Может, в моем деле и сказано, что у меня большой опыт похищений, так оно и есть, я провел множество операций, и только несколько объектов погибли. Но теперь я совсем другой человек. Эти руки – они теперь настраивают радиоприемники. Они уже разучились делать то, что вы требуете от них.

– Такой прямолинейный и честный, – заметил доктор Сон. – Что скажете, товарищ Бук?

– Вы правильно выбрали, доктор Сон. Американцы в обморок упадут от такой искренности, – ответил тот.

– Молодой человек, – обратился к Чон До доктор Сон, – в этой операции от вас понадобятся слова, а не кулаки.

Доктор Сон направляется в Техас, чтобы подготовить почву для будущих переговоров, – добавил товарищ Бук.

– Это предварительные переговоры, – уточнил доктор Сон. – Никаких формальностей, делегаций, фотографий, охраны – мы просто налаживаем связи.

– Переговоры о чем? – поинтересовался Чон До.

– Важна не тема, – ответил доктор Сон. – Важна позиция. У янки свои интересы. У нас свои – к примеру, они должны прекратить проверку наших рыбацких судов. Ты знаешь, что мы используем их для множества важных задач. В нужный момент ты расскажешь про своего друга, которого американские морпехи бросили акулам. Американцы очень политкорректны. Такая история произведет на них впечатление, особенно на их жен.

Стюардесса принесла доктору Сону стакан сока, не обращая никакого внимания на Чон До и товарища Бука.

– Красавица, правда? – спросил доктор Сон. – В поиске таких прочесывают всю страну. Для вас, молодые люди, главное – удовольствие, знаю, знаю. Мне можете не врать. Спорю, вам не терпится встретиться с агентом ЦРУ? Уверяю вас, не все они похожи на прелестных соблазнительниц из фильмов.

– Я никогда не смотрел кино, – признался Чон До.

– Ты никогда не смотрел кино? – переспросил доктор Сон.

– Смотрел, но не до конца, – поправился Чон До.

– О, американские леди будут есть у тебя из рук. Подожди, когда они увидят твои раны, Чон До. Подожди, когда они услышат твою историю!

– Но моя история, – начал Чон До, – такая неправдоподобная. Я сам в нее с трудом верю.

Доктор Сон обратился к товарищу Буку:

– Будьте любезны, друг мой. Принесите тигра.

Когда товарищ Бук ушел, доктор Сон повернулся к Чон До.

– Там, откуда мы, – усмехнулся он, – все истории правдивые. Если государство объявило крестьянина музыкальным виртуозом, всем следует называть его маэстро. А ему, кстати говоря, лучше научиться играть на фортепьяно. Для нас история важнее человека. Если человек не в ладах со своей историей, измениться должен человек. – Когда доктор Сон пил сок, Чон До заметил, что у него дрожит рука. – Но в Америке люди каждый раз рассказывают истории по-разному. В Америке важен человек. Может, они поверят твоим словам, а может, и нет, но они поверят тебе, самому Чон До.

Доктор Сон подозвал стюардессу.

– Этот человек – герой Корейской Народно-Демократической Республики, налейте ему сока.

Когда она помчалась за соком, он сказал:

– Видишь? – и добавил, покачав головой: – Попробуй объясни это центру. Доктор Сон показал вниз, и Чон До понял, что он говорит о самом Великом Руководителе Ким Чен Ире.

Товарищ Бук вернулся с контейнером-холодильником.

– Тигр, – сказал он, протягивая контейнер Чон До.

Внутри лежал кусок мяса, обернутый в грязный целлофановый пакет. …Мясо с прилипшей к нему травой было еще теплым.

– Может, попросить принести лед? – предложил Чон До.

– О, улыбнулся доктор Сон, – американцы, у них будут такие лица!

– Тигр! Представляешь их реакцию? – рассмеялся товарищ Бук и сказал по-английски: «Спасибо, но я уже ел тигра на обед».

«Выглядит аппетитно, – поддержал шутку Чон До. – Жаль, что я на леопардовой диете».

– Подожди, когда министр вступит в игру, – сказал товарищ Бук.

«Министр захочет приготовить это лично, да? – спросил доктор Сон. – Министр настаивает, чтобы все американцы отведали блюдо, да?»

Чон До посмотрел на холодильник с красным крестом. Он уже видел такой – в них перевозили кровь в Пхеньян.

– Ты должен знать две вещи про американцев, – предупредил его доктор Сон. – Во-первых, они быстро соображают и любят докапываться до сути. Предложи им загадку, чтобы направить их мысли туда, куда тебе надо. Для этого мы и везем с собой министра. Во-вторых, им необходимо чувствовать собственное превосходство. Без этого они не смогут вести переговоры. Они всегда начинают с прав человека, личных свобод. Но тигр все это изменит. Их ужас при мысли о том, что мы каждый день едим животных, которые находятся на грани вымирания, сразу же поднимет их в собственных глазах на недосягаемую высоту. Тогда мы сможем, наконец, обсудить наши дела.

Товарищ Бук произнес по-английски: «Позвольте, Сенатор, положить вам кусочек».

Доктор Сон добавил: «Да, Сенатор, вас ждет добавка».

Они смеялись, пока не заметили выражение лица Чон До.

– Ты ведь понимаешь, – сказал ему доктор Сон, – что в контейнере всего лишь кусок говядины. Тигр – выдумка. Вот, чем мы их потчуем – выдумками.

– А если они попробуют? – возразил Чон До. – Если поверят, что это тигр, но из вежливости съедят его и поймут, что их надули, разве они не отомстят вам за это на переговорах?

Товарищ Бук повернулся к доктору Сону, ожидая ответа.

– Если американцы прислушаются к голосу разума и не потеряют голову, – объяснил доктор Сон, – то никакой тигр их не обманет. Они попробуют и поймут, что это корова. Но если американцы всего лишь забавляются с нами, не собираясь доискиваться до истины и серьезно обсуждать дела, то они поверят, что это тигр.

– Думаете, если они поверят в тигра, – сказал Чон До, – то поверят и мне.

Доктор Сон пожал плечами.

– Твое мясо, конечно, сложнее разжевать, – заметил он.

Молодой снабженец из команды товарища Бука подошел к ним с тремя абсолютно одинаковыми часами. Товарищ Бук взял их.

– Одни министру, – распорядился он, передавая остальные доктору Сону и Чон До. – Они показывают техасское время. Часы у всех одинаковые, чтобы американцы знали о равенстве и солидарности в Корее.

– А вы? – спросил Чон До. – Где ваши часы?

– А мне в Техасе делать нечего, – ответил товарищ Бук.

– К сожалению, товарищ Бук не сможет составить нам компанию, – подтвердил доктор Сон. – У него другое задание.

Товарищ Бук встал.

– Да, мне пора готовить команду.

Стюардесса подошла к ним с влажными полотенцами и протянула одно доктору Сону.

– Хоть расшибись, – вздохнул товарищ Бук, когда она ушла.

– Ничего не поделаешь, – сказал доктор Сон. – Женщин привлекает обаяние старости. Это факт – только зрелый мужчина может доставить настоящее удовольствие женщине.

Товарищ Бук рассмеялся.

– А я помню, вы всегда говорили, что только мужчина небольшого роста может доставить настоящее удовольствие женщине.

Доктор Сон стал оправдываться:

– Меня вряд ли назовешь низкорослым. У меня точно такой же рост, как и у Великого Руководителя, даже размер обуви у нас одинаковый.

– Действительно, – подтвердил товарищ Бук. – Я снабжаю Великого Руководителя. Они совершенно одинаковые.

* * *

Чон До пересел к иллюминатору, когда они пролетали над Сахалином, Камчаткой и Охотским морем, где капитан отбывал заключение – где-то там внизу, в бескрайних голубых водах. Их самолет обгонял закат, направляясь на север, навстречу бесконечному солнечному свету. Они приземлились на русской военно-воздушной базе в Анадыре, чтобы заправиться. Местные пилоты окружили их «Ил-62», которому было не меньше сорока семи лет. Они водили рукой по брюху самолета, обсуждали недостатки его конструкции, исправленные в более поздних модификациях, рассказывали жуткие истории о том, как летали на них, пока оставшиеся экземпляры не отправили в Африку в конце 80-х годов. Подошедший к ним диспетчер, крупный мужчина с обмороженным лицом, заметил, что даже самолеты, заменившие «Ил», – «Ан» и «Ту» – теперь большая редкость.

– Я слышал, последний «Ил-62» разбился в Анголе в 1999 году, – добавил он.

Доктор Сон перешел на русский.

– Прискорбно, – сказал он, – что некогда великий народ, создавший этот замечательный самолет, больше на такое не способен.

– Вы должны знать, что новость о развале вашей страны опечалила наш народ, – добавил товарищ Бук.

– Да, – поддержал его доктор Сон. – Наши народы были когда-то путеводной звездой коммунизма. К сожалению, теперь мы несем это бремя в одиночестве.

Товарищ Бук открыл чемодан, набитый новенькими стодолларовыми купюрами, чтобы заплатить за горючее, но диспетчер покачал головой.

– Евро, – сказал он.

Доктор Сон возмутился:

– Я близкий друг мэра Владивостока.

– Евро, – повторил диспетчер.

Товарищ Бук достал другой чемодан – на этот раз с европейской валютой.

Двигатели самолета взревели, корпус отчаянно задребезжал, и исполин поднялся в воздух.

Алеутские острова и девять тысяч метров под ними, смена часовых поясов, ясные очертания грузовых судов на фоне рябого, зеленовато-белого моря. Капитан говорил Чон До, что за восточным берегом Японии глубина океана достигает девяти тысяч метров, и теперь он понял, что это значит. Увидев бескрайность Тихого океана (это ли не подвиг – переплыть его!), он понял, как мало сигналов и сообщений ему удалось перехватить.

Где рука капитана «Кван Ли»? Чон До внезапно задумался. У кого сейчас его старые словари? Кто брился этим утром капитанской бритвой? В каком туннеле бежит его команда сейчас? Что стало с той старушкой, которая согласилась пойти за ними добровольно, если он позволит сфотографировать себя? Каким получилось его лицо? Что рассказывала барменша из Ниигата о той ночи, когда она пила с похитителями? Вдруг перед его глазами возникла жена второго помощника в своем фабричном комбинезоне с блестевшей от рыбьего жира кожей и всклокоченными от пара волосами; ее шуршащее желтое платье окутало его глубоким сном.

Где-то над Канадой доктор Сон собрал всех для инструктажа по поводу американцев. Он говорил с министром и Чон До, а также с командой товарища Бука, в которую входили шестеро молодых людей. Второй пилот и стюардесса подслушивали. Доктор Сон для начала рассказал о пороках капитализма и военных преступлениях американцев против порабощенных народов. Затем он перешел к вере в Иисуса Христа, рассмотрел особое положение американских негров и перечислил причины, по которым мексиканцы бегут в Соединенные Штаты. Далее он объяснил, почему богатые американцы сами водят собственные машины и обращаются со слугами, как с равными.

Один из молодых людей спросил, что делать, если он встретит гомосексуалиста.

– Отметь, что для тебя это новый опыт, – ответил доктор Сон, – потому что таких людей в твоей стране нет. А затем веди себя с ним так же, как с любым чучхейским студентом, приехавшим из другой страны – например, из Бирмы, Украины или Кубы.

Затем доктор Сон перешел к практическим вопросам. Он объяснил, что в доме можно ходить в обуви. Женщинам в Америке разрешается курить, и не следует ругать их за это. Делать замечание чужим детям недопустимо. На листе бумаги он нарисовал футбольный мяч. С явным неудовольствием доктор Сон коснулся темы личной гигиены американцев, а потом прочитал небольшую лекцию по поводу улыбки. В завершение он рассказал о собаках, отметив, что сентиментальные американцы питают особую слабость к псам. В Америке запрещено причинять вред собакам. Их считают членами семьи, им дают имена, как людям. Кроме того, у собак есть свои кровати, игрушки, врачи и домики, которые нельзя называть конурой.

Когда они, наконец, стали снижаться, товарищ Бук подсел к Чон До.

– О докторе Соне, – начал он. – Он долго проработал и пользовался известностью, но в Пхеньяне ты пребываешь в безопасности только тогда, когда успешно выполняешь все задания.

– В безопасности? – переспросил Чон До. – В безопасности от чего?

Товарищ Бук дотронулся до часов на руке Чон До.

– Просто помоги ему выполнить это задание, – попросил он.

– А ты, почему ты не идешь с нами?

– Я? – удивился товарищ Бук. – У меня двадцать четыре часа, чтобы добраться до Лос-Анджелеса, купить DVD на триста тысяч долларов и вернуться. А ты правда никогда не смотрел кино?

– Я не отсталый какой-нибудь. Просто возможности не было.

– Теперь есть, – сказал товарищ Бук. – Доктор Сон заказал фильм про сопрано.

– Мне не на чем смотреть DVD, – возразил Чон До.

– Найдешь на чем, – успокоил его товарищ Бук.

– Может, Сан Мун? Я бы посмотрел фильм с ее участием.

– Наши фильмы не продаются в Америке.

– Правда, что она печальна?

– Да, – кивнул товарищ Бук. – Ее муж, Командир Га, и Великий Руководитель – соперники. Командир Га слишком популярен, чтобы наказывать его, так что расплачиваться приходится его жене – ее больше не снимают. Мы слышим ее. Она весь день играет на каягыме[11]. Обучает своих детей этим печальным, заунывным напевам.

Чон До представил, как ее пальцы касаются струн, каждая нота – вспыхивает, как искра, раздувается пламенем и затухает, словно спичка, оставляя за собой шлейф дыма.

– У тебя последний шанс посмотреть американский фильм, – сказал товарищ Бук. – Только ради этого и стоит учить английский.

Чон До попытался уяснить суть его предложения. В глазах товарища Бука он заметил то, что было знакомо ему с детства, – взгляд мальчика, который верил в завтрашний день. Эти мальчики жили недолго. Хотя именно они больше всех нравились Чон До.

– Хорошо, – согласился он. – Какой самый лучший?

– «Касабланка», – ответил товарищ Бук. – Говорят, это величайший фильм в истории.

– «Касабланка», – повторил Чон До. – Возьму его.

* * *

Утром они сели на авиабазе Дайс к югу от Абелина, штат Техас.

Привычка к ночным бдениям пригодилась Чон До теперь на другом конце света. Ему не спалось, через пожелтевшие иллюминаторы «Ила» он видел, как к ним подъехали две старинные машины. Там сидели три американца в шляпах, двое мужчин и женщина. Когда «Ил» выключил двигатели, подкатили металлический трап.

– Увидимся через двадцать четыре часа, – сказал доктор Сон, прощаясь с товарищем Буком.

Тот кивнул им и открыл дверь.

В сухом воздухе пахло раскаленным металлом и увядшей кукурузой. Целый ряд реактивных истребителей стоял в мерцающей дали – такое Чон До видел только на плакатах.

У трапа их ожидали трое. В центре стоял Сенатор, вероятно, он был даже старше доктора Сона, но высокий и загорелый, в синих брюках и рубашке с вышивкой. Чон До заметил слуховой аппарат в ухе сенатора. Если доктору Сону шестьдесят, то Сенатор старше лет на десять, не меньше.

Сенатора сопровождал его чернокожий друг Томми, примерно того же возраста, но худощавый, с седыми волосами и морщинистым лицом и молодая полнотелая женщина по имени Ванда, у которой из-под черной бейсболки с надписью «Блэквотер» торчал светловолосый «хвост». На ней была красная ковбойка с серебряными застежками.

– Министр, – сказал Сенатор.

– Сенатор, – произнес министр.

Последовали общие приветствия.

– Пойдемте, – пригласил Сенатор, – мы запланировали небольшую поездку.

Сенатор проводил министра до старой американской машины. Когда министр собрался было открыть дверь со стороны водителя, Сенатор вежливо направил его на другую сторону.

Томми указал на белый кабриолет, на котором хромированными буквами было написано «Мустанг».

– Я должен ехать с ними, – сказал доктор Сон.

– Они в «Тандерберде», – ответила Ванда. – Там только два места.

– Но они говорят на разных языках, – возразил доктор Сон.

Томми сказал:

– Пол-Техаса говорит на разных языках.

«Мустанг» с открытым верхом выехал вслед за «Тандербердом» на проселочную дорогу. Чон До сидел сзади вместе с доктором Соном, за рулем был Томми.

Ванда подставляла лицо ветру, поворачивая голову и наслаждаясь. Далеко впереди и далеко позади Чон До заметил черные машины охраны. На обочине блестело битое стекло. Зачем разбрасывать по стране острое стекло? Всю дорогу Чон До казалось, что здесь произошла какая-то трагедия. А где же люди? Они ехали вдоль колючей проволоки, словно находились в самой обычной контрольно-пропускной зоне. Но вместо бетонных стоек, обмотанных изолентой, стояли столбы из корявых беленых бревен, напоминавших сломанные конечности или старые кости, будто через каждые пять метров кто-то умирал, чтобы можно было построить забор.

– Необычная машина, – сказал доктор Сон.

– Сенаторская, – ответил Томми. – Мы дружим с армии. Он выставил локоть в окно, навстречу ветру. Томми дважды хлопнул по металлу.

– Я воевал во Вьетнаме, – сказал он. – И познал Христа, но мужчиной я стал только после того, как одолжил у Сенатора этот «Мустанг», с мягким задним сиденьем, где познал Мери Макпарсонс.

Ванда рассмеялась.

Доктор Сон поежился на кожаном сиденье.

Чон До видел по его лицу, какое оскорбление ему нанесли этим рассказом: оказывается, он сидит на том самом месте, где Томми сношался со своей подружкой.

– Знаете, – продолжал Томми, – меня тошнит, когда вспоминаю, каким я был. Слава Богу, я изменился. Я женился на той женщине, кстати. И правильно сделал, упокой Господь ее душу.

Доктор Сон заметил рекламу с изображением Сенатора на фоне американского флага.

– Скоро выборы, да? – спросил он.

– Так точно, – ответил Томми. – Предварительное голосование в августе.

– Нам повезло, Чон До, – сказал доктор Сон, – увидеть американскую демократию в действии.

Чон До подумал, как бы ответил товарищ Бук.

– Любопытно, – произнес он.

– Сенатор сохранит свой пост? – поинтересовался доктор Сон.

– Наверняка, – ответил Томми.

– Наверняка? – переспросил доктор Сон. – Не очень-то это демократично.

– Нам говорили, что демократия действует по-другому, – поддержал его Чон До.

– Скажите, – обратился доктор Сон к Томми, – какова будет явка избирателей?

Томми взглянул на них в зеркало заднего вида.

– Зарегистрированных? На предварительных выборах примерно сорок процентов.

– Сорок процентов? – воскликнул доктор Сон. – В Корейской Народно-Демократической Республике явка избирателей составляет девяносто девять процентов – самая демократическая нация в мире! Однако Соединенным Штатам нечего стыдиться. Ваша страна может стать примером для стран с еще более низкой явкой – таких, как Бурунди и Парагвай.

– Девяносто девять процентов? – изумился Томми. – С такой демократией, уверен, скоро перевалите за сто.

Ванда рассмеялась, но, встретившись взглядом с Чон До, лукаво улыбнулась ему, будто он разделял их юмор.

Томми посмотрел на них в зеркало заднего вида.

– Вы ведь на самом деле не верите в «самую демократическую нацию в мире», не так ли? Вы же знаете правду о своей стране, да?

– Не задавай им таких вопросов. Неверный ответ – и у них будут проблемы дома, – предупредила его Ванда.

– Скажите хотя бы, что знаете, что Юг выиграл войну. Хоть это-то вы должны знать, – сказал Томми.

– Вы ошибаетесь, мой дорогой Томас, – возразил доктор Сон. – Насколько мне известно, Конфедерация проиграла войну. А Север одержал победу.

– Его не перехитришь, – улыбнулась Ванда Томми.

– Это уж точно, – рассмеялся тот.

Машина свернула с дороги и остановилась у ковбойского магазина. На парковке стояли только «Тандерберд» и поодаль – черная машина. В магазине гостей ожидали продавцы, чтобы предложить им ковбойские наряды. Доктор Сон перевел министру, что ковбойские сапоги – подарок Сенатора, и он может выбрать любую пару. Министр был в восхищении от этой экзотичной обуви и примерил сапоги из кожи ящерицы, страуса и акулы. Наконец, он выбрал змеиную пару, и продавцы бросились искать его размер.

Доктор Сон перемолвился словом с министром, а затем объявил: «Министру нужно испражниться».

Американцы с трудом сдерживались, чтобы не рассмеяться.

Министра долго не было. Чон До приглянулась пара черных сапог, но он все же поставил их на место. Затем он пересмотрел множество женской обуви, прежде чем нашел ту, которая подошла бы жене второго помощника. Это были желтые плотные сапоги с затейливой вышивкой на носке.

Доктору Сону предлагали размер меньше и меньше, пока не подобрали ему простые черные сапоги детского размера. Для того чтобы спасти положение, Чон До обратился к доктору Сону:

– Правда, – произнес он громко, – что у вас точно такой же размер, как и у Великого Руководителя Ким Чен Ира?

Все наблюдали, как доктор Сон с довольным видом прошелся в новых сапогах, держа в руках старые туфли. Он остановился перед манекеном в ковбойской одежде.

– Взгляни, Чон До, – сказал он, – американцы используют искусственных людей вместо своих красивейших женщин, чтобы демонстрировать одежду.

– Оригинально, – ответил Чон До.

– Возможно, наши красивейшие женщины заняты другими делами, – объяснила Ванда.

– Конечно, как я об этом не подумал, – согласно кивнул доктор Сон.

На стене за стеклом висел топор.

– Смотри, – показал доктор Сон. – Американцы всегда готовы к внезапной вспышке насилия.

Сенатор взглянул на часы, и Чон До догадался, что эта игра ему порядком надоела.

Министр вернулся, и ему вручили его сапоги. Каждая чешуйка змеиной кожи, казалось, блестела на солнце. Явно довольный, министр сделал несколько шагов в них, подражая ковбоям из фильмов.

– Вы видели «Ровно в полдень»? – спросил американцев доктор Сон. – Это любимый фильм министра.

Сенатор улыбнулся.

– Идеально подходят или нет? – спросил доктор Сон министра.

Министр печально посмотрел на свои новые сапоги и покачал головой.

Сенатор щелкнул пальцами.

– Принесите еще сапоги, – велел он продавцам.

– Извините, – сказал доктор Сон. Он сел, чтобы снять свои сапоги. – Но министр считает, что это оскорбит Великого Руководителя – если мы примем в дар новые сапоги, а он не получит ничего.

Чон До вернул сапоги, которые выбрал для жены второго помощника. Он знал, что это нереально. Министр тоже сел, чтобы переобуться.

– Это легко исправить, – улыбнулся Сенатор. – Мы с радостью отправим сапоги мистеру Киму. Мы знаем, что у него тот же размер, что и у доктора Сона. Просто принесем еще одну пару.

Доктор Сон завязал шнурки своих туфель.

– Единственным оскорблением, – заметил он, – для такого скромного дипломата, как я, было бы носить обувь, которая подходит самому почитаемому лидеру величайшего народа на земле.

Ванда наблюдала за этой сценой. Ее взгляд упал на Чон До, дав ему понять, что именно он для нее – загадка.

Они ушли без сапог.

* * *

На ранчо все было готово к тому, чтобы познакомить корейцев с особенностями жизни в Техасе. Они проехали через ворота, затем пересели на пикапы. Снова Сенатор сел с министром, а остальные последовали за ними на четырехместном грузовике. Они ехали по грунтовой дороге мимо склоненных от ветра кустов и искривленных деревьев, казавшихся обгоревшими и рассеченными, даже их длинные ветви пригибались к земле. Они проехали мимо поля с остроконечными растениями, чьи шипы сверкали на солнце. Каждое из них пробивалось из-под каменистой почвы в полном одиночестве, и Чон До казалось, будто погребенные в земле люди протягивают к ним свои руки.

Всю дорогу до ранчо американцы словно игнорировали корейцев, говорили о скоте, которого Чон До нигде не заметил, а потом обсуждали что-то свое, чего он никак не мог разобрать.

– «Блэквотер», – спросил Томми Ванду, – новая униформа?

Они ехали по направлению к группе деревьев, на которых развевались белые, словно виналоновые, волокна.

– «Блэквотер»?

– Написано на твоей шапке.

– Это просто бесплатная бейсболка, – ответила она. – Сейчас у меня такое ощущение, что я работаю на гражданское подразделение государственного подрядчика для военных. Нет смысла вникать во все это. У меня три билета домой, а я так и не смогла туда выбраться.

– Возвращаешься в Багдад? – спросил он.

Она взглянула на суровую техасскую землю.

– В пятницу, – уточнила она.

Солнце стояло высоко, когда они вылезли из большого грузовика. Туфли Чон До наполнились песком. Их ждал накрытый стол с холодным лимонадом и три подарочные корзины в целлофановых пакетах. В корзинах были ковбойская шляпа, пинта бурбона, упаковка сигарет «Американ Спирит», вяленая говядина, бутылка воды, солнцезащитный козырек, красный платок и пара перчаток из телячьей кожи.

– Моя жена постаралась, – объяснил Сенатор.

Сенатор предложил им достать шляпы и перчатки из корзин. Принесли электропилу и косилку. Корейцы надели пластиковые защитные очки. Было видно, как глаза доктора Сона под этими очками пылали от возмущения.

Тонни включил косилку и протянул ее министру, которому, казалось, понравилось, как ни странно, водить ножом вперед и назад по высохшей ежевике.

Когда подошла очередь доктора Сона, он сказал:

– Видимо, мне тоже оказана честь.

Он поправил очки, затем прошелся косилкой по кустам и траве, прежде чем увязнуть в песке.

– Боюсь, я не гожусь для земледелия, – сказал доктор Сон Сенатору. – Но, как предписывает Великий Руководитель Ким Ир Сен: «Не спрашивай, что Корейская Народно-Демократическая Республика может сделать для тебя; спрашивай, что ты можешь сделать для Корейской Народно-Демократической Республики».

Сенатор присвистнул.

– Разве это не тот великий лидер, который жалел, что у его граждан лишь одна жизнь, чтобы пожертвовать ее своей стране? – спросил Томми.

– Ладно, – решил Сенатор, – попробуем порыбачить.

Удочки лежали возле пруда, воду в который накачивали глубинные насосы. Солнце нещадно пекло, и доктору Сону в его темном пиджаке было не по себе. Сенатор достал два складных стула из кузова своего грузовика, и они с доктором Соном уселись в тени деревьев. Доктор Сон обмахивался шляпой, как и сенатор, но не ослабил узел галстука.

Томми тихо, с почтением заговорил с министром. Чон До переводил.

– Забрасывайте за ствол того поваленного дерева, – советовал он министру. – Покачивайте кончиком удочки, чтобы приманка танцевала, когда будете тянуть.

Ванда подошла к Чон До с двумя стаканами лимонада.

– Однажды я рыбачил с электрическими кабелями, – сказал министр. – Очень эффективно.

За весь день министр заговорил впервые. Чон До не смог придумать, как смягчить это заявление. Наконец, он перевел так: «Министр верит, что победа близка».

Чон До взял лимонад у Ванды, которая подозрительно вздернула брови. И тут ему стало понятно, что она совсем не похожа на простую стюардессу, которая разносит напитки важным персонам.

Министру пришлось потренироваться, чтобы уловить суть рыбной ловли. Томми жестами показывал ему, как это делать.

– Вот, – сказала Ванда Чон До. – Мой вклад в вашу подарочную корзину. – Она протянула ему небольшой светодиодный фонарик. – Их раздают бесплатно на торговых выставках. Я постоянно такими пользуюсь.

– Вы работаете в темноте? – спросил он.

– В бункерах, – ответила она. – Это моя специализация. Провожу анализ оборонных бункеров. Я Ванда, кстати. Забыла представиться.

– Пак Чон До, – произнес он, пожимая ей руку. – Откуда вы знаете Сенатора?

– Когда он приезжал в Багдад, я устраивала ему экскурсию по комплексу «Саладин» Саддама. Впечатляющее сооружение. Туннели для скоростного железнодорожного транспорта, тройная система очистки воздуха, защита от ядерного взрыва. Стоит увидеть бункер, считай, что знаешь все о его хозяине. Вы получаете новости с войны?

– Постоянно, – ответил ей Чон До. Он зажег фонарь и направил его на ладонь, чтобы проверить яркость.

– Американцы пользуются светом, когда ведут бой в туннеле?

– А как же иначе? – удивилась она.

– Разве у вашей армии нет очков, в которых видно в темноте?

– Честно говоря, – призналась она, – не думаю, что американцы вели такие бои после Вьетнама. Мой дядя был одним из них – «туннельной крысой». Сейчас, если возникнет необходимость, под землю отправят робота.

– Робота?

– Ну, знаете, с дистанционным управлением, – пояснила она. – Есть у них такие красавчики.

Удочка министра согнулась, когда рыба потянула наживку. Скинув туфли, он вошел по щиколотку в воду. Ему пришлось изрядно потрудиться, удочка вырывалась из рук, а Чон До даже подумал, что в пруду следует разводить более спокойную рыбу. Министр взмок от пота, пока, наконец, сумел подтянуть рыбину. Томми вытащил ее – жирную, серебристую. Вытащив крючок, он поднял ее и засунул палец в разинутую пасть, чтобы всем было видно, какие у нее челюсти. Затем Томми выпустил рыбину обратно в пруд.

– Моя рыба! – заорал разгневанный министр, шагнув вперед.

– Министр, – бросился к нему доктор Сон и положил ему руки на плечи, стараясь его утихомирить. – Министр, – повторил он тише.

– Перейдем, пожалуй, к стрельбе по мишеням, – предложил Сенатор.

Они неспешно пошли по пустоши. Доктор Сон с трудом шагал по неровной земле в своих туфлях, но от помощи отказался.

Министр вновь заговорил:

– Министр слышал, – переводил Чон До, – что в Техасе обитают самые ядовитые змеи. Он хотел бы поохотиться на них, чтобы убедиться, опаснее ли они нашей горной мамуши[12], вселяющей страх и ужас.

– Днем, – ответил Сенатор, – гремучие змеи прячутся в норах, где прохладнее. Утром – вот когда они вылезают.

Чон До передал его слова министру, который ответил:

– Передай американскому Сенатору, чтобы его чернокожий помощник залил воду в змеиную нору, а я выстрелю в змею, когда она высунется.

Услышав это, Сенатор улыбнулся и покачал головой:

– Проблема в том, что гремучие змеи находятся под защитой.

Его ответ озадачил министра.

– Под защитой от кого? – допытывался он.

– От кого защищают змей? –спросил Сенатора Чон До.

– От людей, – объяснил Сенатор. – Закон защищает их.

Министр нашел крайне забавным то, что агрессивную, опасную для человека змею защищают от ее жертв.

Они подошли к стрельбищу, где на деревянной скамье лежало несколько револьверов с Дикого Запада. На некотором расстоянии были установлены разнокалиберные консервные банки. Револьверы сорок пятого калибра были старые, потертые и, как заверил Сенатор, на счету каждого из них имелось немало жизней. Его прадедушка был шерифом в этом округе, а эти пистолеты конфискованы как улики в деле об убийстве.

Доктор Сон отказался стрелять.

– Руки не слушаются, – пожаловался он, садясь в тени.

Сенатор заметил, что он тоже давно уже не стреляет.

Томми принялся заряжать револьверы.

– Пистолетов у нас достаточно, – сказал он Ванде. – Продемонстрируешь?

Она поправила «хвостик».

– Кто, я? – спросила она. – Не стоит. Сенатор рассердится, если я поставлю наших гостей в неловкое положение.

Министр, однако, чувствовал себя как рыба в воде. Он стал размахивать пистолетом так, словно всю жизнь только и делал, что курил, болтал и стрелял по мишеням, которые расставляли его слуги, а не сидел в машине, припаркованной возле тротуара, и читал «Нодон Синмун», дожидаясь своего босса, доктора Сона, с очередной встречи.

– Корея, – объяснил доктор Сон, – горная страна. Звук выстрела мгновенно отражается от скалистых стен ущелья. А здесь – улетает вдаль и никогда не возвращается.

Чон До согласился. Обидно, когда залп просто разносится по округе, не образуя никакого эха.

Министр оказался на удивление метким стрелком и вскоре выхватывал револьвер, как заправский ковбой, и старался выполнить разные трюки, пока Томми перезаряжал. Они наблюдали, как министр, с сигаретой во рту, израсходовал все патроны, стреляя с двух рук. Консервные банки хлопали и подскакивали. В тот день он был министром, люди возили его в машине, он нажимал на курок.

Обернувшись к американцам, министр обратился к ним по-английски: «Хороший, – сказал он, сдувая дым из дула револьвера. – Плохой, Злой»[13].

* * *

Дом на ранчо был одноэтажный, наполовину скрытый деревьями, неуклюже раскинувшими свои ветви. Неподалеку стояла беседка со столами для пикника и грилем, где гости выстроились за обедом. Трещали цикады и чувствовался запах горящих углей. Полуденный ветерок разогнал жару и взял курс на кучевые облака, слишком далекие, чтобы ожидать дождя. Здесь же носились собаки, запрыгивая в беседку. Внезапно они что-то заметили в дальних кустах и встали в стойку, ощетинившись. Пройдя мимо них, Сенатор скомандовал: «Взять!», и собаки помчались к кусту, спугнув стайку небольших птиц, которые мгновенно скрылись в зарослях.

Когда собаки вернулись, Сенатор угостил их лакомством из своего кармана, и Чон До понял, что при коммунизме собак запугивали, добиваясь послушания, а при капитализме подчинение достигается с помощью взяток.

За столом не было ни чинов, ни привилегий: все вместе выстроились за угощением – Сенатор, наемные работники на ранчо, слуги, охранники в черных костюмах, жены техасских чиновников. Министр занял место за столом, и угощенье ему принесла супруга сенатора, а доктор Сон и Чон До встали в очередь со всеми вместе, держа в руках бумажные тарелки. Молодой человек, стоявший рядом с ними, представился аспирантом университета. Он писал диссертацию по ядерной программе Северной Кореи. Наклонившись к ним, он шепнул: «Вы ведь знаете, что Юг выиграл войну, да?».

Им подали свиные ребрышки, поджаренные початки кукурузы, маринованные помидоры и макароны. Доктор Сон и Чон До подошли к министру, который обедал с Сенатором и его супругой. Собаки последовали за ними.

Доктор Сон подсел к ним.

– Прошу, садитесь к нам, – пригласил он Чон До. – Здесь достаточно места, да?

– Извините, – отказался Чон До. – Уверен, вам надо обсудить важные вопросы.

Он сел поодаль за деревянный стол, варварски изрезанный чьими-то инициалами. Мясо было одновременно сладким и острым, помидоры – с резким привкусом, а кукурузу и макароны испортили сливочным маслом и сыром, о которых он знал только из диалогов на пленках, которые слушал в языковой школе: «I would like to buy some cheese. Please pass me butter».

Над ними летала крупная птица. Он не знал, что это за вид.

К нему подсела Ванда, облизывая белую пластиковую ложку.

– Бог ты мой, – сказала она. – Вы просто обязаны попробовать ореховый пирог.

Он только что закончил есть ребрышко, и руки у него были в соусе.

Она кивнула в ту сторону стола, где терпеливо сидела собака, глядя на него. Глаза у нее были мутно-голубыми, а шкура – мраморно-серой, пятнистой. Откуда у собаки, наверняка не знающей, что такое голод, взгляд приютского мальчишки, которого отправили в конец очереди за едой?

– Давайте, – разрешила Ванда. – Почему бы и нет?

Он кинул кость, и собака поймала ее в воздухе.

– Это катахула, леопардовая собака, – пояснила она. – Подарок губернатора Луизианы за помощь после урагана.

Чон До взял еще ребрышко. Никак не мог наесться, даже почувствовав, что его вот-вот вырвет.

– Кто все эти люди? – спросил он.

Ванда огляделась.

– Парочка мозговитых, ребята из НПО, несколько любопытных. У нас не каждый день бывают гости из Северной Кореи, знаете ли.

– А вы? – спросил он. – Из мозговитых или любопытных?

– Я тайный агент разведки, – сказала она.

Чон До уставился на нее.

Она улыбнулась.

– Да ладно вам, неужели я похожа на тайного агента? – усмехнулась она. – Я же компанейская девчонка. Всегда открыта для общения. Можете спросить меня о чем угодно.

Томми вошел в беседку с чашечкой холодного чая в руках, после того как убрал удочки и револьверы. Чон До наблюдал, как он встал в очередь и кивнул в знак благодарности, получив свою тарелку.

Чон До спросил Ванду:

– Вы думаете, что я никогда не видел темнокожего?

– Наверное, – пожала плечами Ванда.

– Я встречал американских морпехов, – объяснил Чон До. – Многие из них черные. А мой учитель английского был из Анголы. Единственный темнокожий в КНДР. Он думал, что ему будет не так одиноко, если он обучит нас африканским диалектам.

– Говорят, в семидесятые годы один американский солдат, паренек из Северной Каролины, пересек демилитаризованную зону, он был пьян что ли. В Северной Корее его сделали учителем английского языка, но ему пришлось бросить это, после того как он научил всех агентов говорить, как крекеры, – сказала Ванда.

Чон До не знал, что она имеет в виду под словом «крекеры».

– Никогда не слышал, – произнес он. – И, кстати, я не агент, если вы об этом.

Ванда наблюдала, как он впивался зубами в очередное ребрышко.

– Удивлена, что вы не воспользовались моим предложением задать любой вопрос, – сказала она. – Могла поклясться, что вы спросите, говорю ли я по-корейски.

– Говорите? – спросил он.

– Нет, – ответила она. – Но я чувствую, когда неверно переводят. Вот почему мне стало понятно, что вы не просто переводчик.

Доктор Сон и министр встали. Доктор Сон объявил: «Министр желает вручить подарки сенатору и его супруге. Сенатору – “Избранные произведения Ким Чен Ира”». Тут он достал перевязанные одиннадцать томов.

Мимо прошла мексиканка с полным подносом еды.

– eBay, – сказала она Ванде.

– Ох, Пилар, – крикнула Ванда ей вслед. – Как тебе не стыдно.

Сенатор принял подарок, улыбаясь.

– Они подписаны? – спросил он.

На лице доктора Сона мелькнуло замешательство. Он переговорил с министром. Чон До не слышал их, но они явно спорили о чем-то.

– Великий Руководитель Ким Чен Ир будет рад лично подписать книги, если сенатор посетит нас в Пхеньяне, – с улыбкой произнес доктор Сон.

В ответ сенатор подарил министру iPod с закачанной музыкой в стиле кантри.

Затем доктор Сон стал восторгаться красотой и любезностью супруги сенатора, а министр готовился вручить ей контейнер.

Запах мяса дошел до Чон До. Он положил ребрышко и отвернулся.

– Что? – спросила Ванда. – Что в контейнере?

Настал поворотный момент. До сих пор хитрости и приемы доктора Сона были лишь шуткой, но трюк с тигром – совсем из другой оперы: достаточно понюхать, и американцы сразу раскусят этот обман, поняв, что корейцы ведут скверную игру. И тогда все изменится.

– Мне надо знать, – сказал Чон До. – Вы не шутили?

– Конечно, – ответила она. – Не шутила о чем?

Взяв ее руку, он написал на ее ладони имя второго помощника.

– Я должен узнать, получилось ли у него, – объяснил Чон До. – Выбрался ли он?

Достав мобильный телефон, Ванда сфотографировала свою руку, затем набрала текст сообщения и нажала кнопку «Отправить».

– Давайте выясним, – предложила она.

Когда доктор Сон закончил расхваливать жену сенатора, министр вручил ей контейнер:

– От граждан Корейской Народно-Демократической Республики, – произнес он. – Свежее тигровое мясо величественного зверя, застреленного на вершине горы Пэкту. Даже не представляете, какой белоснежной была его шкура. Министр желает, чтобы все мы отведали его сегодня вечером, да?

Министр с гордостью кивнул.

Доктор Сон лукаво улыбнулся.

– И помните, – сказал он жене Сенатора, – когда ешь тигра, сам становишься тигром.

Люди перестали жевать, ожидая, как отреагирует жена Сенатора, но она ничего не ответила.

Небо затянулось тучами и в воздухе запахло дождем, который, скорее всего, так и не начнется. Сенатор снял контейнер со стола.

– Думаю, с этим я лучше сам разберусь, – заметил он, деловито улыбаясь. – Тигры – это мужское занятие.

Супруга сенатора повернулась к сидевшей возле нее собаке, потрепала ее за ушами и стала ворковать с ней.

Церемония вручения подарков словно выскользнула из-под контроля доктора Сона. Он никак не мог понять, где допустил ошибку. Подойдя к Чон До, он спросил:

– Как дела, сынок? Рука сильно болит, да?

– Да, но я поправлюсь, доктор Сон. Не пропаду, – покрутил плечом Чон До.

Доктор Сон возмутился.

– Нет, не стоит, сынок. Я знал, что это время придет. Это совсем не трусость – обратиться за помощью к врачу. – Он взглянул на Ванду. – У вас не найдется нож или ножницы, которыми мы могли бы воспользоваться?

– У вас рука болит? – спросила Ванда Чон До.

Когда он кивнул, Ванда позвала супругу Сенатора, и Чон До впервые обратил на нее внимание – стройная женщина с седыми волосами до плеч и бледными перламутровыми глазами.

– Кажется, нашему гостю нужна помощь, – сказала ей Ванда.

– Можно принести алкоголь и нож? Это не срочно. Просто нужно удалить несколько швов, – обратился к жене сенатора доктор Сон.

– Вы врач? – спросила жена Сенатора.

– Нет, – ответил доктор Сон.

– Где вам больно? – спросила она у Чон До. – Когда-то я была врачом.

– Ничего страшного, – ответил за него доктор Сон. – Нужно было снять швы еще до нашей поездки.

Женщина бросила на доктора Сона испепеляющий взгляд. Ее нежелание мириться с ним обжигало его, пока он не отвернулся. Жена сенатора достала очки и водрузила их на нос.

– Покажите, – велела она Чон До. Он снял пиджак, затем рубашку и протянул ей свою руку. Она подняла голову, чтобы лучше разглядеть. Швы покраснели и воспалились. Когда она надавила на них пальцем, они увлажнились.

– Да, – подтвердила она. – Их надо удалять. Пойдемте, на кухне хороший свет.

* * *

Вскоре он уже сидел без рубашки на кухонной стойке. Стены ярко-желтой кухни были оклеены обоями в голубую клетку с подсолнухами. На холодильнике висели на магнитах фотографии детей и обнимающихся молодых людей. На одном снимке был сенатор в оранжевом костюме астронавта с шлемом подмышкой.

Жена Сенатора тщательно вымыла руки под струей горячей воды. Ванда последовала ее примеру, на тот случай, если понадобится ее помощь. Женщина, которую Ванда назвала Пилар, вошла на кухню с контейнером. Она сказала что-то по-испански, увидев Чон До без рубашки, и добавила еще кое-что, глядя на его рану.

Жена Сенатора терла руки мылом даже выше локтей. Не отрываясь от мытья, она сказала: – Чон До, это Пилар, наша помощница.

– Я горничная, – уточнила Пилар. – Джон Дой? Разве не так называют пропавших людей?

– Я Пак Чон До, – повторил он, затем произнес медленно: – Чон До.

Пилар посмотрела на контейнер, разглядывая то, что осталось от знака Красного Креста, который пытались соскрести. – Мой племянник Мэнни водит грузовик, на котором перевозят человеческие органы из одной больницы в другую, – сказала она. – Точно в таком же контейнере.

Жена Сенатора надела латексные перчатки.

– Кстати, – заметила она, – мне кажется, Джон Дой – это не пропавший человек. Так говорят, когда есть человек, но нет личности.

Ванда подула в свои латексные перчатки.

– У Джон Доя есть вполне конкретная личность, – произнесла она и взглянула на пациента. – Просто до нее еще надо докопаться.

Жена сенатора обработала его руку перекисью, втирая ее в раны.

– Это размягчит швы, – объяснила она.

Какое-то мгновенье он слышал лишь шипение перекиси на своей руке и видел белую пену. Было не больно, будто муравьи копошатся внутри.

– Ничего, что вами займется женщина-врач? – спросила Ванда.

Чон До кивнул.

– Большинство врачей в Корее – женщины, – заметил он. – Хотя я никогда их не видел.

– Женщин-врачей? – удивилась Ванда.

– Или вообще врачей? – уточнила жена Сенатора.

– Вообще врачей, – ответил он.

– Даже в армии, на медосмотре? – спросила жена Сенатора.

– Наверное, я никогда не болел, – оправдывался он.

– Кто вас зашивал?

– Друг, – сознался Чон До.

– Друг?

– Мы работаем вместе.

Пока пенилась перекись, жена сенатора подняла его руки, развела пошире, затем вновь свела, рассматривая невидимые линии на его теле. Заметив ожоги на внутренней стороне рук – следы от пламени свечи во время болевых тренировок, она дотронулась до шрамов кончиками пальцев.

– Плохое место для ожога, – сказала она. – Кожа здесь очень чувствительная. – Она провела рукой по его груди к ключице. – Здесь уплотнение. Вы недавно сломали ключицу. – Притянув к себе его руки, словно собираясь поцеловать кольцо, врач принялась рассматривать фаланги его пальцев. – Хотите, я вас осмотрю? У вас есть жалобы?

Чон До уже не был таким мускулистым, как в армии, но сила еще осталась при нем, и он чувствовал, что женщины смотрят на него.

– Нет, – отказался он. – Только эти швы. Они ужасно чешутся.

– Мы удалим их в два счета, – пообещала она. – Можно спросить, что произошло?

– Мне бы не хотелось об этом рассказывать, – смутился он. – Но это сделала акула.

– Матерь Божья, – ахнула Пилар.

Ванда стояла рядом с женой Сенатора, держа белый чемоданчик с аптечкой, где было все необходимое для оказания первой помощи.

– Вы имеете в виду ту, что с плавниками, которая плавает в океане? – спросила Ванда.

– Я потерял много крови, – добавил он.

Женщины уставились на него.

– А вот моему другу не повезло, – вздохнул Чон До.

– Понимаю, – сказала жена Сенатора. – Сделайте глубокий вдох.

Чон До вдохнул.

– По-настоящему глубокий, – попросила она. – Поднимите плечи.

Он сделал вдох – как мог глубоко. И вздрогнул.

Жена Сенатора кивнула головой.

– Одиннадцатое ребро, – уточнила она. – Еще не зажило. Послушайте, вам нужен полный осмотр, и сейчас у вас есть такая возможность.

Она почувствовала его дыхание? Чон До показалось, что эта женщина многое замечает, хотя и не говорит.

– Нет, мэм, – отказался он.

Ванда отыскала пинцет и маникюрные ножницы с заостренными кончиками. Всего у него было девять рваных ран, каждая из них зашита отдельно, и жена Сенатора начала с самого длинного шва – вдоль бицепса.

– Кто это? – поинтересовалась Пилар, указывая на его грудь.

Чон До опустил глаза, не зная, что сказать.

– Моя жена, – ответил он.

– Очень красивая, – ответила Пилар.

– Действительно красавица, – согласилась Ванда. – И татуировка ничего. Не возражаете, если я сфотографирую?

Чон До лишь раз фотографировали – та старая японка с деревянной камерой, и он так и не увидел снимок. Хотя ему часто представлялось, каким она его видела. Он не смог отказать.

– Прекрасно, – сказала Ванда и небольшим фотоаппаратом сделала снимок его груди, затем раненой руки и, наконец, подняла фотоаппарат к его лицу, и глаза ему ослепила вспышка.

– Она тоже переводчица? – спросила Пилар.

– Моя жена актриса, – ответил он.

– Как ее зовут? – полюбопытствовала Ванда.

– Как зовут? Сан Мун.

Имя было красивым, он сознавал это, и ему было приятно произносить его вслух – имя его жены. Сан Мун.

– Что это? – удивилась жена Сенатора, держа нить, которой были зашиты раны. Она была желтая и ржавая.

– Леска, – объяснил Чон До.

– Думаю, если бы у вас был столбняк, мы бы уже об этом знали, – произнесла она. – В медицинской школе нас учили никогда не пользоваться мононитями, но напрочь забыла почему.

– Что вы ей привезете? – спросила Ванда. – Какой сувенир из Техаса?

Чон До покачал головой.

– Что бы вы предложили?

– Какая она? – рассеянно спросила жена Сенатора.

– Ей нравятся национальные платья. Ее желтое платье – мое любимое. Она подбирает волосы, чтобы были видны золотые сережки. Любит петь караоке. Любит кино.

– Нет, – возразила Ванда, – Я имела в виду – какой у нее характер?

Чон До задумался.

– Ей нужно много внимания, – начал он и смолк, не зная, что добавить. – Она не может выбирать сама, кого любить. Отец боялся, что мужчины воспользуются ее красотой, будут приставать к ней, поэтому, когда ей исполнилось шестнадцать, она нашел ей работу на рыбном заводе, где ни один мужчина из Пхеньяна не найдет ее. Это закалило девушку, она научилась добиваться того, чего хочет. Все же она нашла мужа, который стал ее господином. Говорят, он бывает настоящей сволочью. А она полностью во власти государства. Она не может выбирать роли. Кроме караоке, она может петь только те песни, которые ей приказывают исполнять. Думаю, что она, несмотря на успех и популярность, красоту и детей, все же печальна и невыразимо одинока. Играет весь день на каягыме – тоскливо и безутешно.

Наступило молчание, и Чон До вдруг понял, что женщины не сводят с него глаз.

– Вы не сволочь – возразила Ванда. – Я знаю, какие они, сволочи.

Жена Сенатора отвлеклась от швов и без тени лукавства заглянула ему в глаза. Затем посмотрела на татуировку и спросила:

– Я могу с ней поговорить? Мне кажется, если б я смогла поговорить с ней, это помогло бы. – На стойке лежал телефон с закрученным шнуром. – Вы можете набрать ее номер? – спросила она.

– У нее несколько номеров, – ответил Чон До.

Пилар открыла свой мобильный.

– У меня остались еще минуты международной связи, – сказала она.

– Вряд ли это работает в Северной Корее, – усомнилась Ванда.

Жена Сенатора кивнула и молча продолжала удалять швы. Затем она снова промыла раны и сняла перчатки.

Чон До надел рубашку водителя, которую не снимал уже два дня. Рука казалась такой же распухшей и ободранной, как в тот день, когда его покусала акула. Что до галстука, он держал его в руке, пока жена сенатора застегивала ему пуговицы, продевая сильными неторопливыми пальцами каждую пуговицу в петлю.

– Сенатор был астронавтом? – спросил он ее.

– Он прошел тренировку, – ответила женщина. – Но никогда не летал.

– Вы знаете что-нибудь о спутнике? Который передвигается по орбите с людьми разных национальностей?

– Международная космическая станция? – уточнила Ванда.

– Да, – сказал Чон До. – Наверняка. Скажите, она создана в целях мира и братства?

Дамы переглянулись.

– Да, – подтвердила жена Сенатора. – Думаю, да.

Она порылась в кухонных шкафчиках, выудила оттуда две упаковки антибиотиков и сунула их в карман его рубашки.

– Если вам станет плохо, – объяснила она, – примите, если поднимется температура. Вы сможете отличить бактериальную инфекцию от вирусной?

Он кивнул.

– Нет, – сказала Ванда жене Сенатора. – Думаю, не может.

– Если поднимется температура и появится зеленая или коричневая слизь, то принимайте по три таблетки в день, пока симптомы не исчезнут, – объяснила жена Сенатора. Она достала одну таблетку из упаковки и дала ему. – Лучше начнем курс прямо сейчас, на всякий случай.

Ванда налила ему стакан воды, но он положил таблетку в рот, разжевал ее и сказал:

– Спасибо, я не хочу пить.

– О Боже, – вздохнула жена Сенатора.

Пилар открыла контейнер.

– Ох-ох-ох, – произнесла она и быстро захлопнула его. – Что прикажете с этим делать? Вечером у нас мексиканская кухня.

– Ну и ну, – покачала головой жена Сенатора. – Тигр.

– Почему бы и нет, – заметила Ванда. – Я бы попробовала.

– Ты запах чувствуешь? – спросила Пилар.

– Ванда, – сказала жена Сенатора, – мы все можем отправиться в ад из-за того, что находится в этом контейнере.

Чон До, спрыгнув со стойки, одной рукой стал заправлять рубашку в брюки.

– Если б здесь была моя жена, – усмехнулся он, – она велела бы мне выкинуть это и заменить говядиной, сказав, что разницы все равно никто не заметит – все будут есть, и никто не ударит в грязь лицом. На ужине я бы расхваливал это блюдо как лучшее мясо, какое мне доводилось пробовать, и она бы улыбнулась.

Пилар посмотрела на жену Сенатора.

– Тигровые тако? – предложила она.

Жена сенатора медленно произнесла, словно пробуя слова на вкус:

– Тигровые тако.

* * *

– Пак Чон До, теперь вам нужен отдых, – сказала жена Сенатора. – Я провожу вас в вашу комнату, – добавила она резко, словно ей неприлично оставаться с ним наедине. В доме было много коридоров, украшенных семейными фотографиями в металлических и деревянных рамках. Дверь в его комнату была приотворена, и когда они вошли, с кровати спрыгнула собака. Жена Сенатора, казалось, не обратила на это внимания. Кровать была покрыта лоскутным одеялом, которое она расправила, после чего вмятины от собаки исчезли.

– Моя бабушка была настоящей мастерицей, – похвалилась она, глядя в глаза Чон До. – Она шила одеяло из лоскутков, которые собирала всю свою жизнь. Платить за это не надо, а одеяло может поведать целую историю. – И она показала Чон До, как читать по лоскутному одеялу. – В Одессе была мельница, где на мешках для муки печатали библейские истории. Эти картинки походили на церковные окна – они рассказывали истории. Вот кружево с окна того дома, который бабушка покинула, выйдя замуж в пятнадцать лет. Здесь изображен Исход, а здесь Иисус Христос, обе картинки взяты с мешков муки. Черный бархат – с подола похоронного платья ее матери. Она скончалась вскоре после приезда моей бабушки в Техас, и ее семья прислала ей этот лоскуток на память. Потом начинается печальный этап в ее жизни – лоскут с одеяльца погибшего малыша, лоскут от выпускного платья, которое она купила, но так и не надела, выцветшая ткань с военной формы ее мужа. А теперь посмотрите сюда – видите цвета и ткани новой свадьбы, детей и благосостояния? И, конечно, последний лоскуток – Райский сад. Немало потерь и сомнений ей пришлось пережить, прежде чем она пришила последний лоскуток своей истории. Если бы я смогла поговорить с вашей женой Сан Мун, то рассказала бы ей именно об этом.

На тумбочке возле кровати лежала Библия. Она протянула ее ему.

– Ванда права – вы совсем не сволочь, – сказала она. – Уверена, вы переживаете за свою жену. Я просто чужая ей женщина, которую она никогда не видела, с другого конца света, но не могли бы вы передать ей это от меня? Эти слова всегда приносят мне утешение. Писание всегда открыто для нее, даже если перед ней захлопнутся все двери.

Чон До взял книгу, почувствовав ее мягкий переплет.

– Я могла бы почитать немного с вами, – предложила она. – Вы знаете о Христе?

– Меня проинформировали о нем, – кивнул Чон До.

В ее взгляде мелькнула боль, но она все же кивнула ему.

– Извините, – вернул книгу Чон До. – Эта книга запрещена в моей стране. За ее хранение грозит серьезное наказание.

– Вы даже не представляете, как мне грустно это слышать, – вздохнула она, направляясь к двери, где висела белая гуаябера[14]. – Помойте руку горячей водой, слышите? И наденьте эту рубашку вечером.

Когда она вышла, собака снова прыгнула на кровать.

Он снял свою рубашку и оглядел гостевую комнату. Здесь были собраны памятные вещи сенатора – фотографии с известными людьми, золотые и бронзовые дощечки. Тут стоял небольшой письменный стол, а сверху – восседал телефон на белой книге. Чон До поднял трубку, прислушался к монотонному гулу. Он достал из-под телефона книгу и пролистал ее. Там были тысячи имен. Он не сразу понял, что здесь записаны телефоны всех жителей центрального Техаса, с их именами, фамилиями и адресами. Ему с трудом верилось, что можно найти любого человека, а для того, чтобы доказать, что ты не сирота, надо всего лишь открыть книгу и показать пальцем на фамилию своих родителей. Непостижимо, что где-то существует неразрывная связь с матерями и отцами и бывшими супругами, что они навсегда запечатлены в книге. Он снова пролистал страницы. Доналдсон, Хименес, Смит – всего-то нужна книга, небольшая книга, которая может избавить от многолетних сомнений и догадок. Внезапно он возненавидел свою крохотную, замшелую родину, страну тайн, привидений и лживых людей. Он вырвал лист с конца книги и написал: «Живы и здоровы в Северной Корее». А ниже перечислил имена всех людей, которых похитил. Рядом с именем Майюми Нота, девушки с пирса, он нарисовал звезду.

В ванной Чон До нашел корзинку с новыми бритвами, маленькими тюбиками зубной пасты и мылом в индивидуальной упаковке. Он не дотронулся до них. Вместо этого он уставился в зеркало и увидел себя таким, каким видела его жена Сенатора. Он дотронулся до своих ран, сломанной ключицы, ожогов, одиннадцатого ребра. Потом – до лица Сан Мун, прекрасной женщины посреди стольких ранений.

Он подошел к унитазу и нагнулся. Через мгновенье все вышло – мясо, в три приема, и желудок снова очистился. Он почувствовал слабость.

В душе он включил горячую воду и подставил рану под струю. Казалось, будто рука его горит пламенем. Как только он закрыл глаза, ему почудилось, будто жена второго помощника снова ухаживает за ним, как тогда, когда у него не открывались опухшие глаза, а она была для него всего лишь запахом женщины, звуками, которые обычно сопровождают женщину, и у него был жар, и он не знал, где находится, и представлял себе лицо той, которая спасет его.

* * *

Когда спустились сумерки, Чон До надел белую рубашку с жестким воротником и нарядной вышивкой. Через окно он видел, как доктор Сон и министр выходят из блестящего черного передвижного дома-фургона, где они беседовали с Сенатором после обеда. Собака встала и подошла к краю кровати. На шее у нее висел ошейник. Грустное зрелище – собака без вольера. Где-то заиграл оркестр, пели, видимо, по-испански. Когда Чон До повернулся, чтобы выйти из комнаты, собака последовала за ним.

В коридоре висели фотографии семьи Сенатора с неизменными улыбками. Пока он шел к кухне, ему казалось, что он возвращается назад во времени, – фотографии с выпускного, со спортивных мероприятий, потом клуб скаутов, косички, дни рождения и, наконец, фотографии малышей. Неужели это и есть семья, которая растет – прямо и естественно, как детские зубы? Конечно, здесь была и рука в гипсе, и дедушки с бабушками, которые со временем исчезали с фотографий. Обстоятельства менялись, как и собаки. Но это была семья, от начала до конца, без войн, голода и политических тюрем, без чужих людей, которые приходят в город, чтобы утопить твою дочь.

Во дворе воздух был сухой и прохладный, пахло кактусами и алюминиевыми чанами. Звезды дрожали на небосводе, провожая жаркий день. Чон До пошел на звуки мексиканской песни и гулу голосов к беседке, где мужчины сидели в белых рубашках, а женщины – в разноцветных шалях. В треноге горело пламя, освещая лица людей. Как это прекрасно – собраться и весело провести время, сидя в темноте у костра. В мерцающих отсветах пламени Сенатор пел песню «Желтая роза Техаса», аккомпанируя себе на скрипке.

Ванда набрала столько лаймов, что ей пришлось прижимать их к груди, чтобы не уронить. Когда Чон До остановился, собака тоже остановилась, ее шерсть в отблесках огня казалась оранжево-черной.

– Хорошо, собака, – произнес Чон До и холодно погладил ее по голове, подражая американцам.

Ванда давила сок деревянной палкой, а Пилар заливала ликер в блендер. Ванда нажимала на кнопки в такт музыке, затем Пилар ловко наполнила ряд желтых пластиковых стаканчиков. Заметив Чон До, она принесла ему напиток.

Он уставился на посыпанный солью обод стакана.

– Что это? – спросил он.

– Попробуйте, – предложила она. – Пора немного развлечься. Знаете, что Саддам прятал в самой глубокой комнате своего бункера? То есть под укрепленным командным пунктом и центром управления. Компьютерную приставку Xbox с видеоиграми и только одним джойстиком.

Он посмотрел на нее удивленно.

– Всем нужно иногда развлекаться, – улыбнулась она.

Чон До выпил – терпко и сухо, по вкусу сама жажда.

– Я проверила вашего друга, – сказала Ванда. – У японцев и южнокорейцев нет никого, подходящего под описание. Если он переплыл Ялуцзян и попал в Китай, то я ничем не смогу помочь. А, может, он назвался новым именем. Подождите, может, он найдется. Иногда они добираются до Таиланда.

Чон До раскрыл сложенный листок из телефонного справочника и протянул его Ванде.

– Можете передать это сообщение?

– «Живы и здоровы в Северной Корее», – прочитала она. – Что это?

– Это список похищенных японцев.

– Про эти похищения писали в газетах, – возразила Ванда. – Любой мог составить такой список. Это ничего не доказывает.

– Доказывать? – удивился Чон До. – Я не хочу ничего доказывать. Я пытаюсь сказать вам то, чего не знает больше никто: ни один из этих людей не пропал бесследно, они все выжили, с ними все хорошо. Не знать – это самое страшное. Этот список не для вас – это послание от меня их семьям, для их душевного спокойствия. Больше мне нечего им дать.

– Все они живы и здоровы, – повторила она. – Кроме той, что со звездой?

Чон До заставил себя произнести ее имя.

– Майюми, – сказал он.

Она отпила глоток и посмотрела на него искоса.

– Вы говорите по-японски?

– Достаточно хорошо, – сказал он. – «Ватаси но неко га маиго ни наримасита?».

– Что это значит?

– Помогите, пожалуйста, найти моего котенка.

Ванда взглянула на него, а затем сунула лист бумаги в задний карман.

* * *

Только на ужине Чон До смог приглядеться к доктору Сону. Он старался угадать, как прошли переговоры, по тому, как тот наливал дамам «Маргариту» и одобрительно кивал, наблюдая за зажигательной сальсой. Стол был круглый, на восемь человек, Пилар приносила новые блюда и уносила пустые тарелки. Она произносила название каждого блюда, которое ставила на вращающийся поднос в центре стола, включая флаутас, моле, релленос и тако: тут были теплые тортильи и блюда с кориандром, луком, ломтиками помидоров, шинкованной капустой, мексиканской сметаной, черными бобами и мясом тигра.

Когда доктор Сон попробовал своего тигра, в глазах у него мелькнуло ликование.

– Скажите, разве это не вкуснейший тигр, какого вам доводилось пробовать? – спросил он. – Разве американский тигр сравнится с этим? Корейский тигр такой свежий, питательный.

Пилар принесла еще тарелку с мясом.

– Bueno, – сказала она. – Жаль, что нет мексиканского тигра.

– Ты превзошла себя, Пилар, – похвалила ее жена Сенатора. – Ничего вкуснее я еще не ела.

Доктор Сон посмотрел на них с подозрением.

Министр поднял свой тако, произнеся по-английски «Да».

Томми ел тако и одобрительно кивал.

– Вкуснее я пробовал только с приятелями в одном ресторанчике, – вспоминал он. – Мы нахваливали ужин и наелись до отвала. Мы так восхищались этим блюдом, что к нам привели шеф-повара, который предлагал нам приготовить еще мяса – с собой, что это не проблема, потому что у него осталась еще одна собака на заднем дворе.

– Ох, Томми, – вздохнула жена Сенатора.

– Однажды я была у народных ополченцев, – сказала Ванда. – Они устроили пир и приготовили блюдо из эмбрионов свиньи, сваренных в козьем молоке. Это самое нежное мясо.

– Хватит, – взмолилась жена сенатора. – Сменим тему, пожалуйста.

– Что угодно, кроме политики, – попросил Сенатор.

–Я хотел спросить, – начал Чон До. – Когда я плавал в Японском море, мы засекли сигнал двух американских девушек. Я так и не узнал, что с ними стало.

– Которые гребли вокруг света, – уточнила Ванда.

– Какая жуткая история, – сказала жена Сенатора. – Такая потеря.

– Лодку нашли, да? – спросил Сенатор у Томми.

– Нашли лодку, но пустую, – ответил тот. – Ванда, твоим источникам известно, что там произошло на самом деле?

Ванда наклонилась над своей тарелкой, у нее по руке стекал соус тако.

– Я слышала, лодка обгорела, – отозвалась она. – Нашли кровь одной девушки, а вторая исчезла бесследно. Может, убийство и самоубийство.

– Это та девушка, которая гребла по ночам, – догадался Чон До. – Она воспользовалась сигнальным пистолетом.

За столом воцарилось молчание.

– Она гребла с закрытыми глазами, – пояснил Чон До. – Вот в чем проблема. Вот почему она сбилась с курса.

– Зачем вы спрашиваете, что с ними стало, если уже знаете? – удивился Томми.

– Я не знаю, что произошло, – возразил Чон До. – Я только знаю, как.

– Расскажите, что произошло с вами, – попросила его жена Сенатора. – Вы сказали, что плавали на корабле. Откуда у вас такая рана?

– Еще не время, – предупредил доктор Сон. – Рана еще свежа. Рассказывать эту историю не намного легче, чем слушать. – Он обратился к Чон До: – В другой раз, да?

– Все в порядке, – сказал Чон До. – Я могу рассказать.

И он подробно поведал о том, как они столкнулись с американцами, как те высадились на «Чонма», как солдаты со своими винтовками испачкались в саже, пробираясь по их кораблю. Он объяснил, как они нашли выловленные командой «Чонма» из моря кроссовки, как солдаты курили и разбросали обувь после проверки всего корабля, как украли сувениры, включая драгоценные портреты Дорогого Вождя и Великого Руководителя, как второй помощник выхватил нож, и американцы были вынуждены отступить. Он сказал и об огнетушителе. Он рассказал, как офицеры с американского корабля пили кофе и наблюдали. Он подробно описал крылатую ракету, которая играла бицепсами на зажигалке моряка.

– А как ты поранился, сынок? – спросил Сенатор.

– Они вернулись, – ответил Чон До.

– Зачем им было возвращаться? – удивился Томми. – Они ведь уже проверили ваше судно.

– Кстати, а что ты делал на рыбацком судне? – поинтересовался Сенатор.

– Очевидно, – предположил доктор Сон с усилием, – американцам стало стыдно, что один-единственный северокореец, вооруженный только ножом, напугал целый взвод вооруженных морпехов.

Чон До выпил воды.

– Помню только, – продолжал он, – что это случилось на рассвете, солнце взошло с правого борта. Американский корабль возник прямо из яркого света, мы опомниться не успели, как они оказались у нас на борту. Второй помощник был на палубе вместе с лоцманом и капитаном. У нас был день стирки, и они как раз кипятили морскую воду. Послышались крики. Я поднялся на палубу вместе с машинистом и первым помощником. Тот человек, которого мы уже видели, лейтенант Джервис, оттащил второго помощника к перилам. Они кричали на него из-за ножа.

– Подождите, – прервал его Сенатор. – Откуда вы знаете его имя?

– Он дал мне свою визитку, – ответил Чон До. – Ему хотелось, чтобы мы знали, кто с нами расквитался.

Чон До протянул визитку Ванде, которая прочитала: «Лейтенант Харлан Джервис».

Подошел Томми и взял визитку.

– «Фортитюд», пятый флот, – сказал он Сенатору. – Видимо, один из кораблей Вуди Макпаркленда.

– Вуди не потерпел бы у себя подлецов, – усомнился Сенатор.

Жена Сенатора подняла руку.

– А что потом? – спросила она.

– Потом его бросили акулам, а я прыгнул в воду, чтобы спасти его, – сказал Чон До.

– Но откуда взялись акулы? – удивился Томми.

– «Чонма» – рыболовное судно, – объяснил Чон До. – Акулы всегда следовали за нами.

– То есть вода кишела акулами? – уточнил Томми.

– Тот паренек понимал, что с ним происходит? – спросил Сенатор.

– Лейтенант Джервис сказал что-то? – допытывался Томми.

– Во-первых, акул было немного, – произнес Чон До.

– Этот Джервис сам бросил парня за борт, собственными руками? – изумился Сенатор.

– Или он приказал одному из солдат сделать это? – пояснил Томми.

Министр уперся руками в стол.

– Рассказ, – провозгласил он по-английски, – правда.

– Нет, – возразила жена Сенатора.

Чон До обернулся к ней и посмотрел в ее старые, бледные глаза.

– Нет, – сказала она. – Я понимаю, что во время войны все стороны творят чудовищные дела. И я не настолько наивна, чтобы думать, что даже те, кто борются за правое дело, никогда не творят беззаконие. Но это наши лучшие мальчики, под лучшим командованием, гордо несущие флаг нашей страны. Так что нет, сэр, вы ошибаетесь. Никто из наших моряков не способен на такое. Я знаю. Для меня это факт.

Она поднялась из-за стола.

Чон До тоже встал.

– Я сожалею, что расстроил вас, – произнес он. – Мне не надо было рассказывать об этом. Но поверьте, что я заглянул в глаза акулам, видел их, оцепеневших перед скорой смертью. Когда ты рядом с ними, на расстоянии вытянутой руки, глаза у них кажутся белыми. Они поворачиваются на бок и поднимают голову, чтобы лучше разглядеть тебя, перед тем как укусить. Я не чувствовал их зубов, пока они не впились в кость – словно меня бросили в ледяную воду и пустили мощный заряд электричества. Кровь – я чувствовал ее запах. Я знаю, каково это – видеть парня прямо перед собой, и через мгновенье его уже нет. Вдруг понимаешь, что никогда больше не увидишь его. Мне довелось услышать предсмертный бред. Когда человек падает в воду, а ты стоишь и не веришь своим глазам – и никогда не поверишь. И вещи, которые люди оставляют после себя, – бритву, пару ботинок. Как все это глупо – все это можно потрогать, рассмотреть, но они ничего не значат без человека. – Его трясло. – Я держал вдову, его вдову, этими руками, а она пела колыбельную для него, где бы он ни был.

* * *

Чон До сидел в своей комнате. Он искал все корейские имена в Техасе, сотни Кимов и Ли, и почти дошел до Паков и Парков, когда собака на его кровати внезапно вскочила.

Ванда тихонько постучалась дважды – и открыла дверь.

– Я езжу на старом «Вольво», – начала она с порога. – Машина досталась мне от отца. Когда я была маленькой, он работал в службе безопасности в порту. У него всегда был включен морской сканер на тот случай, если кому-нибудь из капитанов понадобится помощь. У меня тоже такой есть, и я включаю его, когда мне не спится.

Чон До смотрел на нее молча, собака снова легла.

– Я кое-что узнала о вас, – сказала Ванда. – О том, кто вы на самом деле. – Она пожала плечами. – Я подумала, что мне тоже следует рассказать вам кое-что о себе.

– Что бы ни было в ваших файлах обо мне, – ответил Чон До, – все это ложь. Я больше не причиняю никому зла. Это единственное, что мне хотелось бы делать.

Как она заполучила его дело, думал он, если Пхеньян не мог даже правильно написать информацию о нем.

– Я набрала имя вашей жены, Сан Мун, в компьютере, и сразу появились вы – Командир Га. – Ванда наблюдала за его реакцией, но он оставался безучастным, и она продолжила: – Министр тюремных шахт, обладатель Золотого пояса по тхэквондо, победитель Кимуры в Японии, отец двоих детей, обладатель «Красной звезды» за геройские подвиги, суть которых не уточняется, и так далее. Фотографий не было, так что, надеюсь, вы не возражаете, что я добавила снимки, которые сделала недавно.

Чон До закрыл телефонный справочник.

– Вы совершили ошибку, – заметил он. – Никогда не называйте меня так при других.

– Командир Га, – поддразнила Ванда, будто смакуя это имя. Она достала свой телефон. – Есть программа, прогнозирующая орбиту Международной космической станции. Она пройдет над Техасом через восемь минут.

Они вышли из дома и направились к самому краю безлюдной степи. Млечный путь расстилался над ними, запах креозота и сухого гранита доносился с гор. Когда завыл койот, собака заерзала между ними, подергивая хвостом от возбуждения. Все трое ждали, когда ответит второй койот.

– Томми, – спросил Чон До. – Он говорит по-корейски, да?

– Да, – ответила Ванда. – Морской флот отправил его туда на десять лет.

Они стали всматриваться в небо в поисках спутника.

– Ничего не понимаю, – вздохнула Ванда. – Что Министр тюремных шахт делает здесь, в Техасе? И кто тот человек, который называет себя министром?

– Он ни в чем не виноват. Он просто делает то, что ему велят. Вы должны понять – там, откуда он, если скажут, что ты сирота, то ты сирота. Если скажут лезть под землю – что ж, ты лезешь под землю. А если прикажут причинить страдание людям – так и будет.

– Причинить страдание людям?

– То есть если человеку прикажут поехать в Техас и рассказать свою историю, он не может быть больше никем другим.

– Я верю вам, – сказала она. – И стараюсь понять.

Ванда первой заметила Международную космическую станцию – ослепительно яркую звезду, несущуюся по небосводу. Чон До, увидев станцию, был потрясен точно так же, как тогда, когда капитан впервые показал ему ее над морем.

– Вы ведь не хотите сбежать, да? – спросила она. – Это вызвало бы немало проблем, поверьте. Хотя это можно сделать. Я не говорю, что это невозможно.

– Вы знаете, что тогда станет с доктором Соном и министром? Я никогда не смог бы так поступить с ними, – ответил Чон До.

– Конечно, – сказала она.

Далеко впереди, на горизонте, бушевала гроза. Вспышки молнии выхватывали очертания ближних горных цепей и высвечивали те, что скрывались далеко за ними. Один удар молнии осветил ночную сову, захваченную врасплох прямо в полете, когда она бесшумно охотилась среди высоких, островерхих деревьев.

– Вы чувствуете себя свободным? – обернулась к нему Ванда, вскидывая голову. – Вы знаете, что такое – быть свободным?

Как объяснить ей его страну? Как объяснить, что возможность покинуть ее пределы, отправляясь в Японское море, – это и есть для него свобода? Или когда мальчишкой он сбегал из плавильного цеха на часок, чтобы побегать с другими ребятами по кучам шлака, хотя везде стояла охрана, потому что везде была охрана, – это была для него самая настоящая свобода. Как объяснить, что вода, разбавленная жженым рисом, вкуснее любого техасского лимонада?

– Здесь есть трудовые лагеря? – поинтересовался он.

– Нет, – ответила она.

– Принудительные свадьбы, самокритика и выговоры, репродукторы, не замолкающие весь день?

Она покачала головой.

– Тогда вряд ли я когда-нибудь обрету здесь свободу, – вздохнул он.

– Что это значит? – спросила Ванда, будто сердясь на него. – Я все равно ничего не понимаю.

– В моей стране, – сказал он, – все так просто и ясно. Это самое понятное место на земле.

Она перевела взгляд на безлюдную степь.

– Ваш отец был «туннельной крысой», да? – спросил Чон До.

– Мой дядя, – поправила она.

– Значит, дядя. Большинство людей и не задумываются, что значит – быть живым. Но перед тем как войти во вражеский туннель, ваш дядя наверняка думал только об этом. А когда ему удавалось выбраться наружу, думаю, он ощущал столько жизни, сколько мы с вами никогда не почувствуем, он был самым живым человеком на свете – и до следующего туннеля ничто не могло причинить ему вред, он был неуязвим. Спросите его, когда он чувствовал себя живым – здесь или там.

– Я понимаю, о чем вы, – произнесла Ванда. – Когда я была маленькой, он всегда так рассказывал истории про эти туннели, от которых волосы вставали дыбом, будто это были мелочи. Но когда он сейчас приезжает к отцу в гости, то можно увидеть, войдя ночью на кухню за стаканом воды, как он стоит там – сна ни в одном глазу, просто стоит, уставившись в раковину. Какая уж тут неуязвимость! Вряд ли он мечтает вернуться во Вьетнам, где чувствовал себя живым. Думаю, он мечтает о том, чтобы ему никогда не пришлось вновь увидеть это место. Подумайте, как это меняет вашу метафору свободы.

Чон До взглянул на нее с выражением печального согласия.

– Мне знакомо это состояние. То, что заставляет вашего дядю просыпаться среди ночи и отправляться на кухню.

– Поверьте, – возразила она. – Вы ничего не знаете о моем дяде.

– Согласен, – кивнул Чон До.

Она снова взглянула на него с досадой.

– Хорошо, – согласилась она. – Говорите.

– Я просто пытаюсь помочь вам понять его.

– Говорите уже, – повторила она.

– Когда туннель обваливается, – начал Чон До.

– В тюремных шахтах?

– Точно, – сказал он. – Когда в шахте обваливался туннель, нам приходилось откапывать людей. Глаза у них всегда были сплющенные и засыпанные песком, а широко открытые рты забиты грязью. Вот на это смотреть невыносимо – на забитую землей глотку и торчащий коричневый язык. Больше всего мы боялись именно этого – закончить свою жизнь так, чтобы все стояли вокруг и пялились на ужас последнего мгновенья, застывший на твоем лице. Когда ваш дядя стоит у раковины по ночам, это значит, что ему приснилось то, как он вдыхает грязь. Во сне – только мрак. Ты задерживаешь дыхание, еще, еще, а когда больше не можешь терпеть, когда вот-вот вдохнешь грязь и песок – вот тогда ты просыпаешься, жадно заглатывая воздух. Мне приходится умываться после таких снов. Какое-то время я просто дышу, больше ничего не делаю, но иногда кажется, что воздуха никогда не хватит.

Ванда внимательно посмотрела на него.

– Я хочу вам дать кое-что, хорошо? – сказала она, протягивая ему небольшой фотоаппарат на ладони. Он видел похожий в Японии. – Сфотографируйте меня. Просто наведите и нажмите кнопку.

Он поднял фотоаппарат в темноте. На небольшом экране едва различались ее контуры. Сработала вспышка.

Ванда засунула руку в карман и достала ярко-красный мобильный телефон. Когда она подняла его, снимок, который он только что сделал, отразился на его экране.

– Их сделали для Ирака, – пояснила она. – Я даю их местным – тем, с кем удается подружиться. Когда они хотят мне что-то показать, то делают снимок. Картинка передается на спутник, а потом – на мой телефон. В фотоаппарате нет памяти, так что он не хранит снимки. Никто никогда не узнает, что вы сняли и куда отправили.

– Что я должен снимать?

– Все, что хотите. Вам решать. Если вам когда-нибудь захочется что-то показать мне, что поможет мне понять вашу страну, просто нажмите на эту кнопку, – ответила она.

Он огляделся, словно пытаясь найти то, что можно сфотографировать в этом темном мире.

– Не пугайтесь, – сказала она, прижимаясь к нему. – Протяните руку и снимите нас.

Он почувствовал ее плечо и руку на своей спине.

Сделав снимок, он стал разглядывать его на экране.

– Наверное, мне надо было улыбнуться? – спросил он, показывая ей снимок.

Взглянув на фотографию, она рассмеялась.

– Душевно! Да, вам не мешало бы расслабиться немного. Улыбка не повредит.

– Душевно, – повторил он. – Этого слова я не знаю.

– Ну, понимаете, оно означает «близко», «сердечно», – объяснила она. – Когда двое делятся всем друг с другом, когда между ними нет секретов.

Он взглянул на снимок еще раз.

– Душевно, – произнес он.

* * *

Той ночью во сне Чон До слышал голос Бо Сона. Будучи глухим, Бо Сон говорил громче всех, а во сне было еще хуже – он выкрикивал во тьме ночи нечленораздельные звуки. Чон До выделил ему койку в коридоре, где холод одурманивал большинство мальчишек – сначала они стучали зубами, а потом повисала тишина. Но Бо Сон во сне только громче стал говорить. Той ночью Чон До слышал, как тот хныкал и ныл, и во сне он начал понимать глухого мальчишку.

Сбивчивые звуки формировались в слова, которые, хотя и не складывались вместе, все же подсказывали Чон До, что Бо Сон пытался поведать ему правду о чем-то. Величайшую и ужасающую истину. Но как только его слова стали обретать смысл, как только глухой мальчик нашел, наконец, себе слушателя, Чон До проснулся.

Он открыл глаза и увидел возле себя морду собаки, которая прокралась к нему незаметно и улеглась на подушку. Чон До видел, как под веками у нее вращаются и дергаются глаза, когда она скулит и повизгивает от своих собственных кошмаров. Протянув руку, Чон До погладил ее, успокаивая, и скулеж прекратился.

Натянув брюки и новую белую рубашку, Чон До босиком направился к комнате доктора Сона, где обнаружил лишь уложенный чемодан возле кровати.

На кухне тоже никого не было, как и в гостиной.

Чон До нашел его во дворе, в беседке, сидящим за деревянным столом. Дул полуночный ветер. Облака проносились на фоне новой луны. Доктор Сон снова переоделся в костюм и галстук.

– Ко мне приходила женщина из ЦРУ, – сказал Чон До.

Доктор Сон не ответил. Он уставился на кострище – угли все еще теплились, и когда ветер подхватил свежий пепел, они вспыхнули.

– Знаете, о чем она спросила? Чувствую ли я себя свободным.

На столе лежала ковбойская шляпа доктора Сона, он придерживал ее рукой, чтобы не улетела.

– И что ты ответил нашей отважной американке? – поинтересовался он.

– Правду, – ответил Чон До.

Доктор Сон кивнул.

Его лицо с тяжелыми полуопущенными веками казалось одутловатым.

– Удачно поговорили? – спросил его Чон До. – Вы получили то, что хотели? Что бы это ни было.

– Получил ли я то, что хотел? – задумался доктор Сон. – У меня машина, водитель, квартира в Моранбоне[15]. Моя жена, когда я получил ее, светилась любовью. Я видел белые ночи в Петербурге и гулял по Запретному городу. Читал лекции в университете Ким Ир Сена. Я мчался на гидроцикле с Великим Руководителем по ледяному горному озеру и слышал, как десять тысяч женщин пели хором на фестивале «Ариран». И вот теперь я отведал техасское барбекю.

От таких разговоров у Чон До мороз прошел по коже.

– Вы хотите что-то сказать мне, доктор Сон? – спросил он.

Тот теребил шляпу.

– Я пережил всех, – вздохнул он. – Своих коллег, друзей – их отправили в колонии, на рудники, а некоторые просто погибли. Столько трудностей мы вынесли. Все эти проблемы и неприятности. Но я еще здесь, старый доктор Сон. – Он по-отечески потрепал Чон До по колену. – Неплохо для того, кто осиротел во время войны.

Чон До все еще казалось, что он во сне, что ему говорят что-то важное на языке, который он почти научился понимать. Он взглянул на собаку, которая вышла вслед за ним и теперь наблюдала издалека. Ветер ерошил собачью шерсть, словно меняя ее рисунок.

– В эту минуту, – произнес доктор Сон, – солнце высоко поднялось над Пхеньяном – все же мы должны постараться немного поспать. Он встал, водрузил шляпу на голову и направился к дому своей торжественной походкой, добавив: «В фильмах про Техас это называют “подремать”».

* * *

Утром обошлось без бурных прощаний. Пилар уложила в корзину маффины и фрукты в дорогу, и все собрались перед домом, где Сенатор и Томми припарковали машины. Доктор Сон перевел прощальные пожелания министра, в которых он приглашал их всех посетить его в скором времени в Пхеньяне, особенно Пилар, которой будет нелегко покинуть рай для рабочих, если она вообще покинет его.

Доктор Сон лишь поклонился всем на прощанье.

Чон До подошел к Ванде. На ней был спортивный топ, облегающий грудь и плечи. Распущенные впервые с их встречи волосы обрамляли ее лицо.

– В добрый путь, – сказал он ей. – Так прощаются у вас в Техасе, да?

– Да, – улыбнулась она. – А вы знаете ответ? «Пока снова не встретимся».

Жена Сенатора держала на руках щенка, поглаживая мягкие складки его кожи.

Она задумчиво смотрела на Чон До долгим взглядом.

– Спасибо, что обработали мою рану, – поблагодарил он ее.

– Я дала клятву, – пояснила она, – помогать всем, нуждающимся во врачебной помощи.

– Я знаю, вы не поверили моему рассказу, – сказал он.

– Я верю, что вы приехали из страны страданий, – произнесла она размеренным глубоким голосом, как тогда, когда говорила о Библии. – Еще я верю, что ваша жена хорошая женщина, ей просто нужен друг. Но все говорят, что мне нельзя стать ей таким другом. – Она поцеловала щенка и протянула его Чон До. – Это все, что я могу для нее сделать.

– Проникновенно, – улыбнулся доктор Сон. – К сожалению, собаки незаконны в Пхеньяне.

Женщин всунула щенка в руки Чон До.

– Не слушайте его и его правила, – сказала она. – Подумайте о своей жене. Найдите способ.

Чон До принял собаку.

– Катахула – пастушья собака, – пояснила она. – Поэтому, когда щенок сердится на хозяина, он кусает его за пятку. А когда хочет показать свою любовь, тоже кусает за пятку.

– Мы опаздываем на самолет, – поторопил их доктор Сон.

– Мы зовем его Пятнышком, – сказала жена Сенатора. – Но вы можете дать ему любое имя.

– Пятнышко?

– Да, – подтвердила она. – Видите пятнышко у него на бедре? Похоже на клеймо.

– Клеймо?

– Клеймо – это отметина, показывающая, что что-то навсегда принадлежит вам.

– Как татуировка?

Она кивнула:

– Как татуировка.

– Значит, пусть будет Пятнышко.

Министр направился было к «Тандерберду», но Сенатор остановил его.

– Нет, – сказал сенатор, показывая на Чон До. – Он.

Чон До взглянул на Ванду, которая пожала плечами. Томми стоял, скрестив руки на груди и довольно улыбаясь.

Чон До занял место рядом с водителем. Сенатор сел за руль, их плечи почти соприкасались, и они медленно двинулись по дороге, посыпанной гравием.

– Мы думали, болтун манипулирует тупицей, – сказал Сенатор, покачав головой. – Оказывается, что вы – тот, кто нам нужен. Вы никогда не угомонитесь, да? Контролируете его всеми этими «да» и «нет» в конце фраз. Думаете, мы такие тупые? Знаю, страна у вас отсталая, и вы вечно оправдываетесь тем, что вас могут бросить в лагерь. Но все это время притворяться никем? Зачем рассказывать эту абсурдную историю про акул? И вообще – чем занимается Министр тюремных шахт?

Акцент Сенатора усиливался, пока он говорил, и хотя Чон До разобрал не все слова, он прекрасно понял, о чем идет речь.

– Я могу объяснить, – предложил Чон До.

– О, конечно, я слушаю, – согласился Сенатор.

– Это верно, – начал Чон До. – Министр – на самом деле не министр.

– Кто же он?

– Шофер доктора Сона.

Сенатор недоверчиво рассмеялся.

– Господи Иисусе, – произнес он. – Вы даже не задумываетесь над тем, честно это или нет? Не хотите, чтобы мы обыскивали ваши корабли, желаете обсудить это. Мы садимся вместе за стол. Предлагаем вам прекратить использовать рыболовные суда для перевозки ракет «Тэпходон», фальшивой валюты, героина и так далее. И мы приходим к соглашению. А оказывается, я трачу время на лопухов, пока вы – что, присматриваетесь?

– Если бы вы беседовали со мной, – сказал Чон До, хотя сам не знал, что говорит, – чего бы вы попросили?

– Чего бы я попросил? – удивился Сенатор. – Я так и не услышал того, что вы предлагаете. Нам нужно что-то надежное, что можно было бы повесить над камином. И ценное к тому же. Все должны знать, что это дорого обошлось вашему лидеру.

– За это вы дали бы нам то, чего мы хотим?

– Корабли? Конечно, мы могли бы закрыть на них глаза, но зачем? На каждом из них творится беспредел и каждый напрашивается на неприятности. А вот игрушка Великого Руководителя, – присвистнул Сенатор, – это совсем другое дело. Для того чтобы вернуть ее, мы могли бы запросто помочиться на вишневое дерево премьер-министра Японии.

– Но вы признаете, – допытывался Чон До, – что она принадлежит Великому Руководителю, а вы удерживаете его собственность?

– Переговоры окончены, – ответил сенатор. – Они прошли вчера и ни к чему не привели.

Он снял ногу с педали газа. – Хотя нам с вами надо еще кое-что обсудить, командир, – сказал Сенатор, сворачивая на обочину. – Это не связано с переговорами и с теми играми, которые вы ведете.

«Мустанг» остановился рядом с ними. Высунувшись в окно, Ванда спросила:

– У вас все в порядке, мальчики?

– Просто надо кое-что разъяснить, – успокоил ее Сенатор. – Не ждите нас, мы догоним.

Ванда хлопнула рукой по кузову «Мустанга», и Томми поехал дальше. Чон До успел взглянуть на доктора Сона на заднем сиденье, но не понял, что выражал его прищуренный взгляд – страх или предательство.

– Вот что, – произнес Сенатор, глядя прямо в глаза Чон До. – Ванда сказала, что на вашем счету не одно преступление, ваше дело запятнано кровью. Я пригласил вас в свой дом. Вы спали в моей кровати, общались с моими близкими, вы – убийца. Говорят, жизнь ничего не стоит там, откуда вы родом, но все эти люди, которых вы видели, они очень много значат для меня. Я уже имел дело с убийцами. И в следующий раз буду иметь дело только с вами. Но такие дела не ведутся без предупреждения, такие люди не ужинают с вашей женой, притворяясь кем-то другим. Итак, Командир Га, можете передать мои слова прямо Великому Руководителю, и я не изменю решения. Скажите ему, что такие вещи здесь не приветствуются. Скажите, мы не пощадим ни одно судно. Скажите ему, что он никогда больше не увидит свою драгоценную игрушку – может попрощаться с ней навсегда.

* * *

В самолете повсюду валялись обертки от фаст-фуда и пустые банки из-под пива «Tecate». Два черных мотоцикла загородили проходы в первом классе, и почти на всех сиденьях лежали девять тысяч DVD, которые команда товарища Бука приобрела в Лос-Анджелесе. Сам товарищ Бук выглядел так, будто совсем не спал. Он обосновался в хвостовой части самолета, где его парни смотрели кино на лэптопах.

Доктор Сон сидел один, задумавшись, и не пошевелился, пока они не улетели далеко от Техаса.

– У тебя есть жена? – спросил он Чон До, подойдя к нему.

– Жена?

– Жена Сенатора сказала, что собака – для твоей жены. Это правда, что ты женат?

– Нет, – ответил Чон До. – Я соврал, чтобы объяснить, откуда у меня татуировка на груди.

Доктор Сон кивнул.

– А Сенатор раскусил наш трюк с министром и решил, что может довериться только тебе. Поэтому ты поехал с ним?

– Да, – сознался Чон До. – Хотя Сенатор сказал, что это Ванда обо всем догадалась.

– Ну, конечно, – согласился он. – И о чем же вы говорили?

– Он говорил, что не одобряет наших методов, что американцы и дальше будут проверять наши суда, и что мы никогда больше не увидим нашу драгоценную игрушку. Вот, что я должен передать.

– Кому?

– Великому Руководителю.

– Великому Руководителю – ты? – поразился доктор Сон. – Почему он решил, что Великий Руководитель выслушает тебя?

– Откуда мне знать? – ответил Чон До. – Наверное, подумал, что я кто-то другой.

– Да, да, это эффективная тактика, – заметил доктор Сон. – Мы поощряем это.

– Я ни в чем не виноват, – оправдывался Чон До. – Я даже не знаю, о какой игрушке он говорил.

– Логично, – согласился доктор Сон, дружески пожимая плечо Чон До. – Думаю, теперь уже неважно. Ты знаешь, что такое радиация?

Чон До кивнул.

– Японцы изобрели детектор радиационного фона, чтобы исследовать космос. Когда Великий Руководитель узнал об этом устройстве, он спросил своих ученых, можно ли такой прибор установить на самолете для поисков залежей урана в наших горах. Ученые единогласно подтвердили такую возможность. И он отправил группу специалистов в Обсерваторию Китами на Хоккайдо.

– Они украли его? – удивился Чон До.

Доктор Сон сверкнул на него глазами.

– Эта штуковина размером с «Мерседес», – объяснил он. – Мы отправили рыболовное судно, чтобы забрать его, и тут появились янки. – Доктор Сон рассмеялся. – Может, та же команда, которая скормила тебя акулам.

Доктор Сон разбудил министра, и втроем они состряпали историю, чтобы сгладить свой провал. Он считал, что они должны сказать, будто переговоры шли вполне успешно и уже приближались к заключению соглашения, но вмешалась высшая сила – зазвонил телефон. – Все решат, что звонил американский президент, и гнев Пхеньяна обрушится не на нас, а на этого надоедливого, раздражающего персонажа.

Они вместе выстроили хронологию событий, отрепетировали ключевые моменты и повторили значимые фразы американцев. Телефон был коричневый. Он стоял на высокой тумбочке. Он звонил трижды. Сенатор произнес лишь четыре слова: «Да… конечно… не беспокойтесь».

Обратный путь занял, казалось, в два раза больше времени. Чон До поделился с щенком своим бурито. А потом собака спряталась где-то под сиденьями, и ее невозможно было отыскать. Стемнело, вдали показались красные и зеленые огоньки других самолетов. Когда жизнь в самолете замерла и все заснули, кроме пилотов, куривших при свете своих приборов, к Чон До подсел товарищ Бук.

– Вот твой DVD, – сказал он. – Лучший фильм на свете.

– Спасибо, – поблагодарил Чон До, рассматривая обложку при слабом свете, а затем спросил: – А это история о победе или неудаче?

Товарищ Бук пожал плечами.

– Говорят, о любви, – ответил он. – Но я не смотрю черно-белые фильмы. Потом он пристально посмотрел на Чон До. – Слушай, твоя поездка вовсе не была неудачей, если ты об этом думаешь.

Он показал на темный салон, где спал доктор Сон с щенком на руках.

– Не волнуйся о докторе Соне, – успокоил его товарищ Бук. – Он умеет выживать. Во время войны его усыновили американские танкисты. Он помогал солдатам читать дорожные знаки и общаться с гражданскими. Они давали ему консервы, и всю войну он провел в полной безопасности – под защитой орудийной башни. А тогда ему было всего семь лет.

– Ты этим рассказом хочешь успокоить меня или себя? – усмехнулся Чон До.

Товарищ Бук будто не слышал его. Он покачал головой и улыбнулся.

– Ну и как, скажите на милость, мне стаскивать эти чертовы мотоциклы с самолета?

В темноте они сели для дозаправки на необитаемый остров Kraznatov, в двух тысячах километров до ближайшего материка, где базировалась советская станция техобслуживания противолодочных самолетов. Посадочных огней не было, так что пилоты сажали почти вслепую, а затем выравнивали самолет по сиреневым отсветам лунной дорожки. В ангаре, где хранились аккумуляторы насосов, они нашли банку из-под кофе. Товарищ Бук положил в нее пачку стодолларовых банкнот, а затем помог пилотам с тяжелыми топливными шлангами «Джет А-1».

Пока доктор Сон спал в самолете, Чон До с товарищем Буком курили на пронизывающем ветру. Его шрам блестел в лунном свете. Остров представлял собой лишь полоску земли в окружении скал, побелевших от птичьего помета. Всюду валялись разноцветные обломки пластмассы с выброшенными на берег рыбацкими сетями и стояли три топливные цистерны.

– Никто не может чувствовать себя в безопасности, – произнес товарищ Бук, от жизнерадостного панибратского тона которого не осталось и следа. За ними трещали и скрипели старые крылья «Ила», пока самолет заправляли топливом. – Но если бы я думал, что кому-то на нашем самолете грозит лагерь, – добавил он, оборачиваясь к Чон До, – я бы сам расколол ему череп об эти камни.

Пилоты убрали колодки и развернули самолет носом к ветру. Они запустили двигатели, но, прежде чем подняться над темными изменчивыми водами, они открыли днище и выплеснули все канализационные отходы с самолета прямо на взлетную полосу.

Китай пересекли в темноте, а на рассвете летели над железной дорогой, ведущей на юг от Шэньяна – до самой столицы. Аэропорт был расположен на севере города, так что Чон До не удалось разглядеть легендарный Пхеньян с его Стадионом Первого мая, Мавзолеем Мансудэ и огненно-красной Башней Чучхе. Галстуки поправили, мусор убрали и, наконец, товарищ Бук принес Чон До щенка, за которым его команда гонялась по всему самолету.

Но Чон До не взял собаку.

– Это подарок для Сан Мун, – объяснил он. – Передадите ей от меня?

Чон До видел, что товарищ Бук усомнился, но не сказал ни слова и только кивнул в ответ.

Шасси выпустили, и, когда самолет подлетал, козы на взлетной полосе каким-то образом поняли, что пора убираться отсюда. Когда самолет сел, доктор Сон заметил ожидавшие их машины и обернулся в панике.

– Забудьте все, – крикнул он министру и Чон До. – План нужно полностью изменить.

– В чем дело? – спросил Чон До и посмотрел на министра, глаза которого наполнились ужасом.

– Времени нет, – ответил доктор Сон. – Американцы и не собирались возвращать то, что украли у нас. Поняли? Это новая история.

Они столпились на бортовой кухне, крепко держась, поскольку пилоты налегли на тормоза.

– Вот новая версия, – сказал доктор Сон. – Американцы намеренно унизили нас, заставив нас стричь газон и выпалывать сорняки, да?

– Точно, – согласился Чон До. – Нам пришлось есть во дворе, голыми руками, вместе с собаками.

– Нас не встречал оркестр, не было красной дорожки. И они возили нас на старых развалюхах, – добавил министр.

– Нам показали красивую обувь в магазине, но ничего не подарили, – вспомнил Чон До. – На ужин нас заставили надеть крестьянские рубахи.

– Мне пришлось делить койку с собакой! – сказал министр.

– Хорошо, хорошо, – остановил их доктор Сон. На лице его появилась отчаянная улыбка, а в глазах светилась готовность принять вызов. – Это понравится Великому Руководителю. Может, и спасемся.

* * *

На взлетной полосе стояли три советских грузовика. Все «воронки» собирали в Чхонджине, на заводе Сунгри 58, так что Чон До повидал тысячи таких. Их использовали для перевозки солдат и груза, они возили многих сирот. В дождливый сезон грузовик был единственным транспортом, способным передвигаться.

Доктор Сон даже не взглянул на «воронки» и их водителей, куривших на подножках. Он широко улыбнулся и поприветствовал двух мужчин, которые приехали, чтобы выслушать их отчет. Но министр уныло уставился на огромные колеса грузовиков и цилиндрические бензобаки. Чон До внезапно понял, что если кого-то пришлось бы перевезти из Пхеньяна в исправительно-трудовой лагерь, только «воронки» смогли бы проехать по ужасным горным дорогам.

Чон До заметил гигантский портрет Дорогого Вождя Ким Ир Сена на крыше аэропорта. Но их повели в другом направлении – мимо группы женщин в спортивных костюмах, которые перед грудой лопат делали утреннюю зарядку, и мимо самолета, чей фюзеляж лежал на земле, рассеченный на четыре части. Сидевшие на перевернутых ведрах старики нарезали из него медную проволоку.

Они вошли в пустой ангар, просторный, широкий. На цементном полу в углублениях стояли грязные лужи. Здесь было несколько ремонтных отсеков, где хранились инструменты и подъемники. Доктора Сона, министра и Чон До посадили в отдельные отсеки так, чтобы они не видели друг друга.

Чон До сел за стол, и допрос начался.

– Расскажите о поездке, – начал один из допрашивавших. – Ничего не упустите.

На столе стояла пишущая машинка, но никто не собирался ею воспользоваться.

Сначала Чон До рассказал только о том, о чем они договорились, – об унижении с собаками, бумажными тарелками и обедом под раскаленным солнцем. Пока он говорил, те двое открыли его «бурбон» и, попробовав, закивали одобрительно. Они поделили между собой его сигареты прямо при нем. Им особенно понравилась маленькая зажигалка, и они даже перебили его, допытываясь, не прячет ли он еще одну. Они попробовали вяленую говядину и примерили перчатки из телячьей кожи, которые ему дали с собой в Техасе.

– А теперь заново, – велел другой. – Рассказывай с самого начала.

Он слушал про все эти унижения – про то, что не было оркестра и красной дорожки, про Томми, который усадил их на заднее сиденье, где еще оставались следы его спермы. Про собак и про то, что их заставили есть голыми руками. Он постарался вспомнить, сколько пуль выпустили из старых пистолетов. Он описал старые машины. Он упомянул о собаке, которая спала на его кровати. Можно ему стакан воды? Времени нет, сказали, скоро все закончится.

Один из допрашивавших покрутил DVD.

– Это в высоком разрешении? – спросил он.

Второй махнул рукой.

– Зачем тебе? – удивился он, – Это черно-белый фильм.

Они сделали несколько снимков его фотоаппаратом, но не смогли посмотреть их.

– Сломан, – объяснил Чон До.

– А это что? – спросили они, указывая на антибиотики.

– Женские таблетки, – ответил Чон До.

– Придется тебе еще раз все рассказать, – сказал один из них. – И записать. Мы скоро вернемся, а ты пока тренируйся. Мы внимательно выслушаем все, что ты скажешь.

– От начала до конца, – добавил другой.

– С чего начать? – спросил Чон До.

Его путешествие в Техас началось с того момента, когда за ним приехала машина, или когда его объявили героем, или когда второй помощник скрылся в волнах? А конец? У него было ужасное предчувствие, что эта история никогда не кончится.

– Тренируйся, – повторил допрашивавший.

Они вышли из ремонтного отсека, и тут Чон До услышал приглушенный голос министра, который рассказывал свою историю.

– За мной приехала машина, – громко произнес Чон До. – Было утро. Корабли в порту сушили сети. Это был «Мерседес» с четырьмя дверями, внутри сидели двое. В машине были дворники и радио…

Он обращался к балкам. Там наверху сидели птицы и разглядывали его, склонив головы. Чем больше подробностей он вспоминал, тем более странным и невероятным казалось все случившееся. Ванда действительно угостила его лимонадом со льдом? Собака действительно принесла ему кость после душа?

Когда допрашивавшие вернулись, Чон До успел дойти только до того момента, когда он впервые открыл контейнер с тигровым мясом на борту самолета. Один из них слушал iPod министра, а другой был явно чем-то расстроен. По какой-то причине Чон До вернулся опять к прежнему сценарию.

– На кровати лежала собака, – сказал он. – Нас заставили подстригать кусты, на сиденье были следы спермы.

– Уверен, что у тебя такого нет? – спросил один из них, указывая на iPod.

– Может, прячет? – предположил другой.

– Это так? Ты прячешь его?

– Машины были древними, – продолжал Чон До. – А пистолеты такими старыми, что из них опасно было стрелять.

Первоначальная версия никак не выходила у него из головы, и он испугался, а вдруг он случайно сказал, что телефон звонил четыре раза, а Сенатор произнес три слова. Но потом он вспомнил, что это телефон звонил три раза, а Сенатор произнес четыре слова. Потом Чон До постарался очистить мысли, потому что все это неверно, телефон молчал, американский президент ни разу не звонил.

– Эй, хватит, – остановил его один из допрашивавших. – Мы спросили старика, где его фотоаппарат, а он сказал, что не знает, о чем речь. У вас у всех одинаковые перчатки, сигареты и все остальное.

– Больше ничего нет, – ответил Чон До. – У вас все, что у меня было.

– Посмотрим, что скажет третий.

Они дали ему лист бумаги и ручку.

– Пора записать, – сказали они и снова вышли из ремонтного отсека.

Чон До взял ручку.

«За мной приехала машина», – написал он, но в ручке почти не осталось чернил. Он решил перейти к тому моменту, когда они уже прибыли в Техас. Он потряс ручкой и добавил: «И повезла меня в обувной магазин». Поняв, что сможет написать еще только одно предложение, он нацарапал, сильно надавливая: «Здесь и начались мои унижения».

Чон До поднял лист и прочитал эти два предложения. Доктор Сон говорил, что в Северной Корее важен не человек, а его история – тогда какая разница, что его история выдумка, что это лишь один из возможных вариантов развития событий?

В ангар вошел водитель одного из «воронков» и, подойдя к Чон До, спросил:

– Это тебя я везу?

– Куда? – похолодел Чон До.

Подошел допрашивавший.

– В чем дело? – обратился он к водителю.

– У меня фары сломаны, – ответил тот. – Нужно ехать прямо сейчас, а то я не доеду.

Допрашивавший обернулся к Чон До.

– Слушай, твой рассказ подтвердили, – произнес он. – Ты свободен.

Чон До поднял лист бумаги.

– Это все, что я смог написать, – показал он. – Чернила закончились.

– Главное, у тебя хоть что-то есть. Мы уже отправили твой рассказ. А это только твое личное заявление. Не знаю, зачем оно нужно, – сказал допрашивавший.

– Мне подписать?

– Не повредит, – согласился допрашивавший. – Да, пусть все будет официально. Вот, возьми мою ручку.

Он протянул Чон До ручку, которую доктору Сону подарил мэр Владивостока.

Ручка прекрасно писала – он не ставил свою подпись со времен языковой школы.

– Забирай его сейчас, – приказал допрашивавший водителю. – Иначе он проведет здесь весь день. Один старик там просил еще бумаги. – Он дал водителю упаковку сигарет «Американ Спирит» и спросил, забрал ли тот врачей.

– Да, они в грузовике, – ответил водитель.

Допрашивавший протянул Чон До его DVD с «Касабланкой», фотоаппарат и таблетки, а затем проводил его до двери.

– Они едут на восток, – объяснил он. – Ты прокатишься с ними. Эти врачи – помогают своей стране, они настоящие герои, поэтому столичные больницы ждут не дождутся их. Так что если им понадобится помощь, помоги, не хочу услышать потом, что ты поленился или думал только о себе, понял?

Чон До кивнул. На пороге он обернулся. Он не видел ни доктора Сона, ни министра в их ремонтных отсеках, но слышал голос доктора Сона – ясный и четкий.

– Это была удивительнейшая поездка, – говорил тот. – Второй такой не будет.

* * *

Девять часов в кузове «воронка». Дорога, изрезанная выбоинами и ухабами, чуть душу из него не вытрясла, машину так сильно бросало, что он уже не знал, где заканчивается его тело и начинается деревянная скамья. Когда он пытался пошевелиться, чтобы помочиться сквозь перекладины на грязную дорогу, мышцы не слушались. Копчик сначала онемел, потом его жгло, как огнем, а после этого он окоченел. Пыль забила кузов, камни и песок попадали внутрь, и жизнь превратилась в пытку. В кузове с ним находились еще двое. Они сидели, словно мертвые, с двух сторон большого белого контейнера, на них не было ни формы, ни опознавательных знаков. Из всех мерзких занятий на Земле, думал Чон До, у них самое отвратительное. Все же он решил заговорить с ними.

– Значит, вы врачи? – спросил он.

Грузовик наехал на камень. Крышка контейнера приподнялась и на пол плеснула розовая ледяная вода.

Чон До снова попробовал:

– Один парень в аэропорту сказал, что вы настоящие народные герои.

Врачи даже не взглянули на него. Несчастные ублюдки, подумал Чон До. Он бы с бÓльшим удовольствием спустился обратно в туннель, чем ездить собирать кровь. Он только надеялся, что они высадят его на востоке, в Кинджи, прежде чем займутся своим ремеслом, и постарался отвлечь себя воспоминаниями о легком покачивании «Чонма», сигаретах и беседах с капитаном, когда он крутил настройки, и его приемник оживал.

Они проехали все контрольно-пропускные пункты. Откуда солдаты знали, что в кузове – группа по сбору крови, Чон До никак не мог понять, но он тоже не захотел бы останавливать этот грузовик. Только сейчас он заметил, что под досками ветер раскачивал скорлупки вареных яиц – штук десять. Слишком много для одного человека, и никто не станет делиться яйцами с незнакомцем, значит, едет семья. Из кузова грузовика Чон До смотрел, как мелькают сторожевые башни, в каждой из них сидел кто-то из местных, со старой винтовкой, охраняя посевы от крестьян, которые работали на полях. Он видел самосвалы, развозившие людей на стройки. А вдоль дороги тянулись ряды призывников – с огромными камнями на плечах для укрепления размытых участков. И все же эта работа намного лучше, чем лагерь. Он подумал о целых семьях, которых увозили туда. Если бы сейчас в этой машине ехали дети, если бы на этой скамье, где сидел он, оказались старики, возможно, они не выжили бы. Но такой вот грузовик мог однажды приехать и за ним. Выброшенная скорлупа вертелась на ветру. Было что-то беззаботное и причудливое в этом движении. Когда скорлупки оказались рядом с ногой Чон До, он наступил на них.

Поздно вечером грузовик въехал в долину реки. На ее берегу раскинулся огромный лагерь – тысячи людей, обрекших себя на жизнь в грязи, нищете и мерзости, чтобы быть ближе к своим любимым на другой стороне реки. Стоило пересечь мост – все менялось. Сквозь проем в черном брезенте Чон До видел сплошные ряды бараков, сотни бараков, вмещавших тысячи людей. Вскоре воздух наполнился отвратительным запахом вареной сои. Грузовик проехал мимо стайки мальчишек, сдирающих кору с груды тисовых веток. Они вгрызались зубами, хватали ногтями и затем своими слабыми ручонками очищали ветки. Обычно такое зрелище успокаивало его, утешало. Но Чон До никогда не видел таких ловких и сильных мальчишек, они двигались намного быстрее обитателей его приюта «Завтрашний день».

Ворота были устроены просто: один человек отключил ток, а второй откатил электрифицированную часть ограды. Врачи достали из карманов старые хирургические перчатки, которые, совершенно очевидно, использовали уже не раз, и натянули их на руки. Машина остановилась возле темного деревянного строения. Врачи спрыгнули на землю и велели Чон До нести контейнер. Но он не шелохнулся. У него затекли ноги. Он сидел и смотрел, как женщина катила шину мимо кузова грузовика. У нее не было обеих ног ниже коленей. На ней были надеты резиновые сапоги задом наперед так, что ее колени оказались на месте пяток. Она удивительно проворно передвигалась в своих туго зашнурованных сапогах, размахивая короткими обрубками, стараясь угнаться за шиной.

Один из врачей бросил комок грязи в лицо Чон До, запорошив ему глаза песком и еще Бог знает чем. Он хотел снести голову этому сопляку. Но это не то место, где стоит допускать ошибки или делать глупости. Кроме того, только так он мог выбраться из грузовика, чтобы размяться, пока тащит контейнер. Нет, лучше смириться и вылезти.

Он проследовал за врачами в центр переработки, где стояли десятки больничных коек, на которых лежали люди, одной ногой ступившие в мир иной. Вялые, что-то бормочущие, они походили на рыбин на дне трюма, которым оставалась лишь последняя предсмертная судорога, перед тем как на них опустят нож. Он видел обращенный внутрь взгляд, какой бывает при горячке, кожу, пожелтевшую из-за болезни внутренних органов, и раны, которые не кровоточили только потому, что крови больше не было. Самое ужасное – он не мог отличить мужчин от женщин.

Чон До поставил контейнер на стол. Глаза горели, он попытался протереть их рубашкой, но стало еще хуже. Выбора не было. Открыв контейнер, он зачерпнул ладонью окровавленную ледяную воду, чтобы промыть глаза. В комнате был охранник, который сидел на ящике, прислонившись к стене. Он выбросил свою сигарету и принял «Американ Спирит» от врачей. Чон До подошел, чтобы тоже взять сигарету.

Один из врачей повернулся к охраннику.

– Кто это? – спросил он, указывая на Чон До.

Охранник затянулся своей новой сигаретой.

– Видимо, важная птица, раз приехал в воскресенье, – ответил он.

– Это мои сигареты, – заметил Чон До, и врач нехотя протянул ему одну.

Вкус был яркий, мягкий, ради этого стоило потерпеть и резь в глазах. В комнату вошла старая женщина, худая и сутулая, с перевязанными тряпками руками. У нее был большой фотоаппарат на треноге, точь-в-точь такой же, как у японки, которую они похитили.

– Вот и она, – произнес охранник. – Пора приниматься за работу.

Врачи стали отрывать полоски лейкопластыря, подготавливаясь.

Чон До предстояло стать свидетелем самого ужасающего действа, но сигарета успокаивала его.

И тут что-то попалась ему на глаза. Он посмотрел на голую стену над дверью. Она была пустой – там не было абсолютно ничего. Он вытащил фотоаппарат из кармана. И пока охранник обсуждал с врачами достоинства сигарет разных марок, Чон До сделал снимок голой белой стены. «Попробуй понять это, Ванда», – подумал он. Никогда в своей жизни он не бывал в помещении, где над дверью не висели бы портреты Ким Ир Сена и Ким Чен Ира. Даже в самом убогом приюте, в самом старом вагоне поезда, даже в обгоревшем сортире на «Чонма». Никогда он не бывал в таком месте, которое не заслуживало бы заботливого взгляда Дорогого Вождя и Великого Руководителя. Это место, теперь он понял, вычеркнуто из жизни, его просто не существует.

Пряча фотоаппарат в карман, он заметил, что на него смотрит старуха. Ее глаза походили на глаза жены сенатора – он почувствовал, будто она видит в нем то, о чем он даже не подозревает.

Врачи велели Чон До притащить ящик из угла, где они лежали грудой. Чон До взял ящик и подошел к медикам, стоявшим возле кровати женщины с перевязанной тряпкой челюстью. Один из них стал развязывать ее обувь – гнилые куски шины, обвязанные проволокой. Второй принялся разворачивать трубки и внутривенные катетеры – драгоценное медицинское оборудование.

Чон До дотронулся до кожи женщины, она была холодной.

– Думаю, мы опоздали, – произнес он.

Врачи, не обратив никакого внимания на его слова, ввели ей катетеры в вены на ногах и присоединили к ним пакеты для сбора крови. К ним подошла старуха со своим фотоаппаратом. Спросив у охранника имя той женщины, она записала его на серой доске и положила ей на грудь. Затем она развязала тряпки, которые придерживали челюсть, и сняла с нее шапку, в которой остались почти все ее волосы, словно черная подкладка.

– Вот, – всунула шапку в руки Чон До старуха. – Возьми.

Шапка была засаленной, отчего казалась тяжелой. Чон До колебался.

– Ты знаешь, кто я? – спросила она. – Я Монгнан. Я делаю снимки всех, кто приезжает сюда и покидает это место. – Она потрясла шапкой. – Шерстяная. Тебе понадобится.

Чон До сунул шапку в карман, только чтобы она заткнулась, перестала нести этот бред.

Когда Монгнан сделала снимок женщины, вспышка на мгновенье вывела ее из оцепенения, и она, протянув руку к Чон До, схватила его за запястье. В ее глазах промелькнуло явное желание забрать его с собой. Врачи заорали на Чон До, чтобы тот приподнял койку. Когда он сделал это, они подставили под нее ящик, и вскоре четыре пакета крови были наполнены.

– Нужно поторапливаться. Темнеет, а водитель сказал, что у него нет фар, – предупредил их Чон До.

Врачи не обращали на него внимания.

Следующим был подросток – его бледно-голубая грудь была холодной. Глаза казались уставшими, еле двигались. Одна рука свисала с койки, словно он протягивал ее к неотесанным половицам.

– Как тебя зовут? – спросила его Монгнан.

Рот у него двигался так, словно он хотел облизнуть губы, прежде чем заговорить, но слова так и не последовали.

Мягко и нежно, голосом матери, она стала нашептывать умирающему мальчику.

– Закрой глаза, – попросила она и, когда он сделал это, сфотографировала его.

Врачи закрепили лейкопластырем катетеры и процесс повторился. Чон До приподнял койку и затолкнул под нее очередной ящик, голова мальчика медленно склонилась на бок, а он понес теплые пакеты к контейнеру. Жизнь мальчика, его настоящая теплая жизнь, буквально перетекла в эти пакеты, которые держал Чон До, словно он еще продолжал жить в них, пока Чон До не прикончил его собственноручно, бросив их в ледяную воду. Почему-то ему казалось, что теплые пакеты с кровью должны всплыть, но они опустились на дно.

Монгнан шепнула Чон До: «Подбери себе сапоги».

Чон До посмотрел на нее недоверчиво, но сделал так, как она сказала.

Тут был только один мужчина в сапогах подходящего размера. Верх был весь в заплатках, но подошва оказалась с военных ботинок. Во сне он хрипел, словно пузырьки поднимались у него в горле и лопались во рту.

– Возьми их, – велела Монгнан.

Чон До принялся расшнуровывать обувь. Его не заставили бы надеть эти сапоги, если бы не собирались дать ему еще одно мерзкое задание – он только надеялся, что ему не придется хоронить всех этих чертовых покойников.

Пока Чон До стягивал с мужчины сапоги, тот проснулся.

– Воды, – попросил он, не открывая глаз. Чон До замер, надеясь, что он снова уснет. Но мужчина заметил его. – Вы врач? – спросил он. – Тележка с рудой опрокинулась, не чувствую ног.

– Я просто помогаю, – ответил Чон До. Так оно и было, мужчина даже не заметил, когда сапоги соскользнули с его ног. Носков на нем не оказалось. Одни пальцы на ногах у него почернели и были сломаны, другие – отсутствовали, а из обрубков сочилась желто-зеленая слизь.

– Мои ноги в порядке? – спросил он. – Не чувствую их.

Чон До взял сапоги и отошел – туда, где Монгнан поставила свой фотоаппарат.

Чон До встряхнул сапоги и постучал их друг об друга, но пальцы оттуда не выпали. Чон До поднял их по очереди, стараясь заглянуть как можно глубже, но ничего не увидел. Он надеялся, что недостающие пальцы отвалились где-то в другом месте.

Монгнан подняла треногу по росту Чон До и протянула ему маленькую серую дощечку и мел.

– Напиши свое имя и дату рождения.

«Пак Чон До» написал он уже второй раз за день.

– Дата моего рождения неизвестна, – сказал он ей.

Он почувствовал себя ребенком, когда поднял дощечку к подбородку, как маленький мальчик. «Почему она делает снимок?» – подумал он, но не спросил.

Монгнан нажала на кнопку, и когда вспышка погасла, все изменилось. Теперь он был по ту сторону яркого света, именно там были все обескровленные люди, лежавшие на койках, – по ту сторону вспышки.

Врачи приказали ему приподнять койку.

– Не обращай на них внимания, – сказала она. – Когда закончат, они уснут в грузовике, а утром поедут домой. А вот о тебе надо позаботиться, пока не стемнело.

Монгнан спросила у охранника номер барака, в котором предстоит жить Чон До. Когда он ответил ей, она записала номер на его руке.

– Обычно к нам никого не привозят по воскресеньям, – объяснила она. – Ты тут сам по себе. Главное – найти свой барак. Тебе надо выспаться. Завтра понедельник – по понедельникам охранники зверствуют.

– Мне надо идти, – произнес он. – У меня нет времени хоронить их.

Она подняла его руку и показала номер барака, написанный на костяшках его пальцев.

– Эй, – напомнила она. – Теперь это ты. Ты на моем снимке. Теперь это твои сапоги.

Она повела его к двери. Он все оглядывался в поисках портретов Ким Чен Ира и Ким Ир Сена. И запаниковал. Где же они, когда он так в них нуждается?

– Эй, – крикнул один из врачей, – мы с ним еще не закончили.

– Иди, – велела Монгнан. – Я сама разберусь с ними.

– Найди свой барак, – повторила она. – Пока не стемнело.

– А потом? Что мне делать потом?

– То, что и все, – вздохнула она и, вытащив из кармана молочно-белое зернышко кукурузы, протянула его Чон До. – Если все едят быстро, ты тоже ешь быстро. Если все потупят глаза, когда кто-то появится, ты тоже. Если они буду клеймить позором заключенного, ты будешь вторить им.

Когда Чон До открыл дверь, с сапогами в руках, он увидел лагерь, погруженный во тьму, который возвышался ледяными каньонами гигантской горной гряды, чьи вершины освещали лучи заходящего солнца. Он видел зияющие пасти рудников и унылые тени рабочих. Они толкали тележки с рудой, поблескивавшие в свете фонарей, отражавшихся в шлаковых озерах. Повсюду горели костры, отбрасывавшие оранжевые отблески на бараки, и едкий запах гари вызвал у него кашель. Он не знал, где находится эта тюрьма. Он даже не знал, как она называется.

– Не показывай никому эту камеру, – предупредила его Монгнан. – Через пару дней наведаюсь к тебе.

Он зажмурился. Казалось, он слышит заунывный стон жестяных кровель в вечернем ветре, скрип гвоздей, зажатых в дереве, и человеческих костей – коченеющих и деревенеющих на тридцати тысячах коек. Он слышал неспешные повороты прожекторов, и даже гул электрического тока в проводах, натянутых по периметру забора, и треск керамических изоляторов на столбах. И скоро он окажется в самой гуще всего этого, снова в трюме корабля, но на этот раз не будет ни поверхности, ни люка – только неспешная, нескончаемая череда дней, ожидавших его впереди.

Монгнан показала на сапоги в его руках.

– Их попытаются отобрать. Драться умеешь?

– Да, – ответил он.

– Тогда надевай, – велела она.

Искать в чужом ботинке отвалившиеся чужие липкие пальцы – то же самое, что открывать люк в демилитаризованной зоне или похищать незнакомого человека на японском берегу: стиснешь челюсти – и вперед. Зажмурившись, Чон До глубоко вздохнул и сунул руку в сырые сапоги и пошарил в них пальцами. Наконец, он добрался до самых глубин и выскреб то, что нужно было. Вид у него был хмурый.

Он обернулся к врачам, охраннику и полумертвым несчастным.

– Я был образцовым гражданином, – сказал он им. – Народным героем.

Затем он переступил порог в своих новых сапогах и направился туда, где все теряет смысл. И с этого дня нам больше ничего не известно о гражданине по имени Пак Чон До.

Часть вторая Исповедь Командира Га

Год спустя

Мы уже заканчивали допрос профессора из Кэсона, длившийся целый месяц, когда услышали об аресте Командира Га, которого содержат прямо здесь, в нашем Подразделении 42. Мы сразу отправили стажеров Кью-Ки и Чу Чака наверх, в отдел обработки, выяснить, правда ли это. Конечно же, нам самим до смерти хотелось взглянуть на Командира Га, особенно после всего того, что в последнее время рассказывали о нем в Пхеньяне. Неужели это тот самый Командир Га, который выиграл Золотой пояс, одолел Кимуру в Японии, очистил армию от гомосексуалистов, а затем женился на любимой актрисе нашей страны?

Но нам было некогда глазеть на знаменитостей: наступал решающий этап нашей работы с делом профессора. Его обвиняли в контрреволюционной пропаганде, а именно в незаконном приобретении радиоприемника, по которому его студенты слушали популярные музыкальные передачи из Южной Кореи. Подобное обвинение было глупым, профессора мог попросту оклеветать завистливый коллега по университету. Большинство жителей Северной Кореи работают в парах, чтобы при необходимости дать показания друг на друга или же, наоборот, выступить в защиту своего товарища. Но профессор работал один со своим классом. Конечно, можно было с легкостью «выбить» из него признание, но это не наши методы, мы так не работаем. Понимаете, Подразделение 42 на самом деле состоит из двух отделов, отличающихся манерой ведения допросов.

Отдел наших соперников – «Пуб Ёк» – назван в честь защитников «плавучей стены», которые спасли Пхеньян от захватчиков в 1136 году. Сегодня у нас в Подразделении осталось всего с десяток сотрудников «Пуб Ёк» – стариков с коротким седым «ежиком» на голове, которые ходят все вместе плотной стеной и верят в то, что они могут двигаться бесшумно, подобно призракам, переходя от одного человека к другому, и допрашивать граждан с такой же легкостью, с какой ветер колышет листья деревьев. Они специально ломают себе кисти рук, считая, что сросшиеся слоями кости становятся прочнее. Это довольно страшное зрелище: внезапно появившиеся старики вдруг начинают ломать себе руки о дверные косяки или о края пожарных бочек с водой. В то время, как весь отдел «Пуб Ёк» наблюдает за тем, как один из них ломает себе руку, остальным сотрудникам Подразделения 42, которые в своей работе руководствуются иными принципами и тщательно обдумывают свои действия, приходится отворачиваться. «Чунби»[16], – произносят они почти спокойным голосом, затем считают до трех: «Хана, туль, сет» и выкрикивают: «Сиджак!»[17]. Дальше следует необычно глухой звук удара руки о дверь автомобиля. В отделе «Пуб Ёк» считают, что всех, кто попадает в Подразделение 42, следует сразу же ошеломлять жестокостью – бессмысленными, долгими, вышедшими из моды пытками.

А в моем, простите, в нашем отделе, где царит истинно командный дух, все обстоит иначе. Нам не нужны какие-то названия, поскольку мы при допросе используем только одно средство – острый ум. Молодость наших соперников из «Пуб Ёк» пришлась на войну или послевоенное время, поэтому их можно понять. Мы уважаем своих коллег, но в наше время допрос требует научного подхода, в котором главное – это получение долгосрочных и достоверных результатов. Конечно, иногда методы физического воздействия бывают нелишними, но они должны быть тактически оправданными и применяться в определенные моменты после установления с подозреваемым длительного контакта. А боль, этот взмывающий ввысь белый цветок, в нашем случае можно использовать лишь однажды. Истинную, продолжительную, ничем не прикрытую, изменяющую человека боль. И поскольку все в нашем отделе окончили Университет Ким Ир Сена, мы испытываем особые чувства к пожилым профессорам, даже если они преподавали в местном колледже города Кэсона.

В отсеке для допросов мы усадили нашего профессора в одно из удивительно удобных кресел, предназначенных для ответа на вопросы. Эти кресла для нас производит одна сирийская компания – они похожи на стоматологические, с подлокотниками и подголовниками, обтянутые светло-голубой кожей. Правда, рядом с креслом стоит установка, заставляющая людей нервничать, так называемый «автопилот». Полагаю, что на этом перечень используемых нами инструментов заканчивается.

– Я думал, вы узнали все, что хотели, – проговорил профессор. – Я ответил на вопросы.

– Вы чудесно отвечали, – подтвердили мы. – Просто замечательно.

Затем мы показали ему составленную нами его биографию на 212 страницах, основанную на информации, полученной в ходе многочасовых бесед с разными людьми. Там описывалась вся жизнь профессора, начиная с его самых ранних воспоминаний, – учеба, важные события в жизни, успехи и неудачи – полная документальная хроника его существования до момента водворения в Подразделение 42. Профессор с нескрываемым удивлением пролистал биографию. Мы переплели документ, как переплетают докторские диссертации, что придало биографии поистине профессиональный вид. Сотрудники отдела «Пуб Ёк» просто били бы подозреваемого до тех пор, пока он не признался бы в использовании радиоприемника, даже если это было и не так. В отличие от них, наша команда изучает всю жизнь подозреваемого, со всеми ее тонкостями и мотивациями, впоследствии описывая ее в одном-единственном томе, отражающем всю сущность человека. Если у вас есть биографии субъекта, то между государством и гражданином не остается преград. Это и есть гармония, та идея, которой служит наша нация. Безусловно, временами от некоторых историй из жизни наших субъектов буквально захватывает дух, и на сбор сведений о них иногда уходят целые месяцы, но вечность – это как раз тот ресурс, в котором Северная Корея не испытывает недостатка.

Мы подключили профессора к автопилоту, и он удивился тому, что начал испытывать боль. Его лицо выражало отчаянное желание понять, чего мы от него хотим и что он должен сделать, но его биография была завершена, и вопросов к нему больше не осталось. Профессор с ужасом наблюдал за тем, как я протягиваю руку к карману его рубашки и вытаскиваю оттуда золотую шариковую ручку – подобный объект способен пропускать электрический ток, от которого может загореться одежда. В глазах профессора промелькнула мысль – он больше не профессор, и ручка ему уже никогда не понадобится. Еще совсем недавно, во времена нашей молодости, случалось, что такого профессора вместе с его студентами могли расстрелять прямо на стадионе. Это могло произойти ранним утром в понедельник, еще до начала рабочего дня. А когда мы учились в колледже, заключенных, как правило, отправляли работать в шахты, где они могли просуществовать не более шести месяцев. Сегодня же многих наших субъектов умерщвляют для того, чтобы получить донорские органы.

Безусловно, когда шахтам требуются рабочие, мы без всяких возражений передаем туда своих подследственных, но считаем, что люди, подобные профессору, способны счастливо прожить остаток своей жизни, трудясь на благо нашей нации. Поэтому мы повышаем уровень боли до невообразимых пределов, мышечной боли, меняющей восприятие. Такая боль образует пропасть в личности человека – если профессору удастся перепрыгнуть ее, он станет совсем другим и через несколько недель превратится в старательного деревенского труженика. Возможно, мы даже подыщем ему какую-нибудь вдову, которая сможет его утешить. Другого пути нет: новую жизнь приходится получать в обмен на старую.

А пока нашему профессору нужно побыть наедине с собой. Мы отрегулировали автопилот, который отслеживает все жизненные показатели субъекта и пронизывает его тело смодулированными волнами боли, закрыли за собой звуконепроницаемую дверь и направились в библиотеку. Мы снова увидимся с профессором после обеда, когда он будет смотреть на нас расширенными зрачками, стуча зубами, и поможем ему одеться перед дальней дорогой.

На самом деле наша библиотека – это просто хранилище, но всякий раз, когда наш отдел приносит сюда новую биографию, я люблю совершать небольшую церемонию. Простите, я снова использую это презренное личное местоимение, чего стараюсь не делать на работе. Стены библиотеки от пола до потолка заставлены полками. Полки также стоят рядами по всей комнате. В обществе, где самая важная роль отводится коллективу, только мы подчеркиваем ценность каждого отдельного человека. Что бы ни происходило с нашими субъектами после допросов, все они остаются в этой комнате. По иронии судьбы ни одному среднестатистическому гражданину, ни одному среднестатистическому дознавателю никогда не предоставляется возможность рассказать о своей жизни. Никто не спрашивает их о любимом фильме с актрисой Сан Мун, никому не интересно, что они любят больше – пшеничные кексы или пшеничную кашу. Нет, жестокая правда состоит в том, что этой огромной чести удостаиваются лишь враги нашего государства.

Мы поставили биографию профессора, воздав ему скромные почести, на полку рядом с биографией танцовщицы, которой занимались на прошлой неделе. Она буквально заставила нас рыдать, рассказывая, как ее маленький брат лишился глаз, а затем, когда мы включили автопилот, ее руки и ноги стали подниматься, выписывая в воздухе грациозные, ритмические жесты, как будто танцовщица в последний раз пыталась поведать нам свою историю с помощью движений. Теперь вы понимаете, что понятие «допрос» совершенно неприменимо к нашей работе, допросы – это неуклюжий пережиток эпохи «Пуб Ёк». Когда последний сотрудник отдела «Пуб Ёк», наконец, отправится в отставку, мы подадим прошение о переименовании нашего отдела в Подразделение по составлению биографий граждан.

Наконец вернулись запыхавшиеся стажеры Кью-Ки и Чу Чак.

– Там уже отдел «Пуб Ёк», – сказала Кью-Ки.

– Они первыми добрались до Командира Га, – добавил Чу Чак.

Мы бросились наверх. Когда мы зашли в комнату для задержанных, сержант и его подчиненные как раз собрались уходить. Сержант руководил отделом «Пуб Ёк», и мы не питали к нему теплых чувств. Лоб у него выдавался вперед и уже в семнадцать лет он обладал телосложением гориллы. Мы называли его Сержем. Его настоящего имени я не знал.

Он стоял в дверном проеме, потирая ладони.

– И этот человек – национальный герой, – произнес сержант, качая головой. – Куда катится наша страна? Неужели у людей совсем не осталось понятия о чести?

На лице сержанта были видны следы побоев, из его носа капала кровь.

Кью-Ки потрогала собственный нос.

– Похоже, ребята, Командир Га отделал лучших из вас.

Эта девчонка Кью-Ки – такая нахалка!

– Это не Командир Га, – ответил Серж. – Но он действительно ловко нас провел. Сегодня вечером мы отправляем его в яму. Покажем ему свои уловки.

– А как же его биография? – воскликнули мы.

– Вы что, не поняли меня? – рявкнул Серж. – Это не Командир Га. Этот парень – самозванец.

– Тогда вы не будете возражать, если с ним поработает наш отдел? Мы лишь хотим выяснить правду.

– Правда содержится не в ваших дурацких книгах, – ответил Серж. – Ее можно увидеть только в глазах человека. И почувствовать здесь, в своем сердце.

Лично мне было жаль Сержа. Он был старым крупным человеком. Для того чтобы стать таким, нужно в детстве есть много мяса, а это, скорее всего, потребовало сотрудничества с японцами. Все, кого Серж встречал в своей жизни, подозревали его в этом независимо от того, симпатизировал он япошкам или нет.

– Да, можете его забрать, – сказал Серж.

– В конце концов, в кого мы превратимся, лишившись чести? – добавил он, но как бы не относя к нам слово «мы». Он уже собирался уходить, но затем вновь вернулся.

– Не подпускайте его к выключателю света, – предупредил он нас.

В комнате сидел в кресле Командир Га. С ним уже поработал отдел «Пуб Ёк», и он определенно не был похож на человека, который руководил на Юге операциями по устранению болтливых перебежчиков. Он рассматривал нас, пытаясь понять, будем ли мы его бить. В любом случае он, видимо, не собирался оказывать нам никакого сопротивления.

Его разбитые губы имели жалкий вид, а из распухших от ударов ушей сочилось. На пальцах были заметны следы обморожения, а под разорванной рубашкой на груди проглядывала татуировка с портретом актрисы Сан Мун. Кроме того, на руке у него был большой шрам, хотя слухи о том, что Командир Га боролся с медведем, были всего лишь слухами. В его рюкзаке мы обнаружили лишь пару черных ковбойских ботинок, банку консервированных персиков и ярко-красный мобильный телефон с разряженным аккумулятором.

– Мы хотим услышать ваш рассказ.

Его лицо все еще было красным от побоев сотрудников «Пуб Ёк».

– Надеюсь, вы любите истории со счастливым концом, – произнес он.

Мы отвели его в отсек для допросов и посадили в кресло для ответов на вопросы. Затем дали ему таблетку аспирина, стакан воды, и вскоре он уснул. Мы написали записку: «Это не Командир Га» и со свистом отправили ее пневмопочтой в расположенный под нами бункер, где принимались все решения. Насколько глубоко находился этот бункер и кто именно там работал, нам было неведомо. Я думаю, чем глубже, тем лучше. Вернее, не я, а мы.

Мы еще не успели выйти из комнаты, как по пневмопочте пришел ответ. Открыв конверт, упавший в корзину, мы обнаружили короткую записку: «Это Командир Га».

Мы вернулись к нему лишь вечером, когда уже были готовы снять свою форму. Лицо Командира Га, или того, кого за него приняли, стало отекать. Тем не менее его сон казался безмятежным. Пальцы его рук, лежавших на животе, словно что-то печатали, как будто он описывал собственный сон. Какое-то время мы наблюдали за его пальцами, но так и не смогли разобрать, что он пытался написать.

– Мы не причиним вам вреда, – сказали мы, разбудив его. – Вас избили сотрудники другого отдела. Ответьте нам на один простой вопрос, и вас отведут в комнату с удобной кроватью.

Командир Га кивнул. Нам до смерти хотелось задать ему массу вопросов. Но внезапно голос подала наша стажерка Кью-Ки.

– Что ты сделал с телом актрисы? – выпалила она. – Где ты его спрятал?

Пришлось вывести Кью-Ки из отсека для допросов. Эта первая женщина-стажер в истории Подразделения 42 оказалась той еще подстрекательницей. Команда отдела «Пуб Ёк» была в ярости от того, что в нашем здании появилась женщина, но женщина-дознаватель просто необходима для ведения современного, грамотно построенного допроса.

– Не торопись, – сказали мы Кью-Ки. – Наша задача – наладить с ним контакт. Он не должен занимать оборонительную позицию. Если мы завоюем его доверие, он практически сам расскажет нам свою историю.

– Да кому нужна его биография? – спросила она. – Как только мы выясним местонахождение убитой актрисы и ее детей, его расстреляют прямо на улице. Вот и вся его история.

– Характер определяет судьбу, – возразили мы в ответ, напомнив ей знаменитое изречение Ким Ир Сена. – Это означает, что как только мы разберемся во внутренней сущности субъекта, поймем его мотивацию, то не только узнаем все, что он сделал, но еще и то, что он будет делать.

Вернувшись в отсек для допросов, Кью-Ки с неохотой задала более подходящий вопрос.

– Когда вы впервые встретились с актрисой Сан Мун? – спросила она.

Командир Га закрыл глаза.

– Так холодно, – произнес он. – Она была на торце здания. Госпиталь был белого цвета. Валил снег, мешая мне ее рассмотреть. Линкор горел. Они воспользовались госпиталем, потому что он был белый. Внутри него стонали люди. Вода тоже горела.

– Бесполезно, – пробормотала Кью-Ки.

Она была права. День выдался долгий. Сейчас наверху вечернее солнце освещало центр Пхеньяна своими длинными лучами цвета ржавчины. Пора было заканчивать, чтобы успеть домой до отключения электричества.

– Подождите, – сказал Чу Чак. – Просто сделайте для нас кое-что, Командир Га.

Казалось, субъекту нравилось, что его называют «Командиром Га».

Чу Чак продолжал:

– Просто расскажите, что вам снилось. А затем мы отведем вас спать.

– Я вел машину, – произнес Командир Га. – Американскую машину.

– Та-а-к, – кивнул Чу Чак. – Продолжайте. Вы действительно были за рулем американской машины?

Чу Чак был отличным стажером – он был первым из сынков министров, который действительно оказался бесценным сотрудником.

– Да, – ответил Командир Га.

– Почему бы не начать с этого места? Расскажите нам, как вы ехали на американской машине.

Постепенно Командир Га начал говорить:

– Ночь, – произнес он. – Моя рука лежит на рычаге переключения передач. Уличные фонари не горят, автобусы набиты людьми, едущими на завод в третью смену. Автобусы тихо едут вдоль улицы Чхоллима и бульвара Объединения. Сан Мун сидит в машине вместе со мной. Я не знаю улиц Пхеньяна. «Налево, – говорит она. – Направо». Мы едем к ее дому, через реку, по дороге на горе Тэсон. Во сне я уверен, что эта ночь будет особенной, а когда мы приедем домой, она, наконец, позволит мне дотронуться до нее. Она одета в чосонот платинового цвета, который переливается, как дробленые бриллианты. На улице нам навстречу мчатся люди в черных пижамах, они несут с собой тюки, продукты и работу, которую им предстоит доделать дома, но я не сбавляю хода. Во сне я – Командир Га. Всю свою жизнь меня направляли другие люди, я был единственным, кто пытался начать жить по-своему. Но Командир Га – как раз тот человек, который сам нажимает на газ.

– Во сне Вы просто превратились в Командира Га? – спросили мы.

Но он продолжал говорить, будто не слыша нас.

– Мы с трудом проезжаем через Парк Мансу, все вокруг застилает поднимающийся над рекой туман. В лесу какие-то люди срывают с деревьев каштаны – среди ветвей мелькают дети, которые пинками подкатывают каштаны к своим родителям. Стоило заметить желтое или синее ведро, как я начинал четко различать этих людей. Когда глаза привыкли к темноте, я увидел их повсюду – воровали орехи в городских парках, рискуя попасть в тюрьму.

– Они что, играют в какую-то игру? – спросила Сан Мун. – Они такие забавные, лазают по деревьям в своих белых пижамах. А может, они делают какие-то упражнения. Ну, занимаются гимнастикой. Так приятно их видеть, вот так сюрприз! Из этого получился бы отличный фильм – семья цирковых артистов тренируется по ночам, лазая по деревьям в городских парках. Им приходится тренироваться тайно, потому что соперничающие с ними артисты постоянно воруют у них цирковые номера. Можешь представить себе, – спросила она, – что этот фильм идет в кинотеатрах?

Момент был идеальным. Я мог бы съехать с моста, мы бы оба погибли, и это мгновение длилось бы вечно. Вот как сильно я любил Сан Мун, женщину, которая была настолько чиста, что даже не представляла себе, как выглядят голодающие люди.

Стоя впятером, мы с трепетом слушали его рассказ. Командир Га и правда заслужил успокаивающее. Я взглянул на Кью-Ки:

– Ну, теперь ты понимаешь, что такое тонкое искусство допроса?

Не нужно здесь работать, если вы не испытываете бесконечного интереса к своим субъектам. Если вы всего лишь хотите их избивать. Мы установили, что Га относится к тому типу людей, которые сами могут позаботиться о собственных ранах, поэтому заперли его в комнате, дав ему бинты и дезинфицирующее средство. Затем мы сменили свою форму на виналоновые пальто и направились по крутым эскалаторам к метро Пхеньяна, продолжая обсуждать наше дело. Заметьте, как практически полностью изменилась личность нашего субъекта – самозванец даже во сне считает себя Командиром Га. Кроме того, обратите внимание на то, что начало его рассказа напоминает начало историй о любви, в которых присутствует красота, а также, на втором плане, сочетание жалости и потребности защитить свою возлюбленную. Начиная свой рассказ, он не говорит о том, где на самом деле взял эту американскую машину. Не упоминает о том, что они ехали с вечеринки, устроенной Ким Чен Иром, на которой на Га напали, чтобы повеселить гостей. У него «вылетело» из головы, что он каким-то образом избавился от мужа этой женщины, которую он «любит».

Да, нам известно о нескольких фактах из жизни Га, так сказать, о видимой ее стороне. Слухи о нем ходили по столице в течение нескольких недель. Нам нужно узнать тайную сторону его жизни. Я уверен, что это будет самая выдающаяся, самая важная биография из всех наших жизнеописаний. Я уже представляю себе обложку биографии Командира Га, а также тиснение на ее корешке с настоящим именем нашего субъекта, каким бы оно ни было. Мысленно я уже закончил писать эту книгу. Я представлял себе, как уже ставлю эту книгу на полку, выключаю свет, а затем закрываю за собой дверь комнаты, в темноте которой на полках, словно снег, оседает пыль. Таким образом, за десять лет в библиотеке накапливается слой пыли толщиной в три миллиметра.

Библиотека для нас – священное место. Посторонним вход туда воспрещен, и однажды закрытая книга больше никогда не открывается. Конечно, временами ребята из отдела пропаганды крутятся поблизости, желая получить какую-нибудь поучительную историю, которую можно было бы передавать по радио. Но мы собираем истории, а не рассказываем их. Мы совсем не похожи на старых ветеранов, которые развлекают прохожих душещипательными историями, стоя перед домом престарелых «Уважение к старшим» на улице Моранбонг.

Я выхожу на станции «Кванбок», стены которой украшает прекрасная фреска с изображением озера Самджи. Я поднимаюсь из метро в районе Поттонган и ощущаю запах древесного дыма, наполняющего город. Старуха на тротуаре жарит на гриле перья зеленого лука. Я вижу, как девушка-регулировщица меняет свои солнцезащитные очки с синими стеклами на вечерние очки цвета янтаря. На улице я обмениваю золотую ручку профессора на огурцы, килограмм риса из гуманитарной помощи ООН и немного кунжутной пасты. Пока мы торгуемся, в одной из квартир над нами загорается свет, от чего становится ясно, что выше девятого этажа в многоэтажных домах никто не живет. Лифты всегда стоят на месте, и даже если они работают, электричество обязательно отключается именно тогда, когда кабина находится между этажами, запирая пассажира в лифтовой шахте. Мой дом называется «Слава горе Пэкту», и я – единственный жилец, обитающий на двадцать первом этаже. Так высоко, что мои пожилые родители никогда не спускаются на улицу без присмотра. Подъем по лестнице отнимает не так уж много времени – человек способен привыкнуть к чему угодно.

Дома меня ждут вечерние пропагандистские программы, раздающиеся из установленного в квартире проводного репродуктора. Такие репродукторы должны быть повсюду – в каждой квартире и в каждом цехе в Пхеньяне, они есть везде, кроме той организации, в которой работаю я. Считается, что переданная по радио информация позволит нашим субъектам сориентироваться, например, узнать дату и время, и их пребывание у нас покажется им вполне приемлемым. Когда субъекты попадают к нам, им необходимо понять, что того мира, в котором они жили раньше, более не существует.

Я готовлю ужин своим родителям. Пробуя еду, они благодарят Ким Чен Ира за ее замечательный вкус, и когда я спрашиваю, как они провели день, они отвечают, что день прошел нетрудно, потому что наш Великий Руководитель Ким Чен Ир несет тяжкие судьбы людей на своих плечах. Мать и отец оба лишились зрения, и у них развилась паранойя – им стало казаться, что рядом с ними находится какой-то человек. Они не замечают его присутствия, но он докладывает в органы обо всех сказанных ими словах. Они весь день слушают радио, встречают меня возгласом «Гражданин!», когда я прихожу домой, и никогда не выказывают собственные чувства, боясь, что это может скомпрометировать их в глазах незнакомца, которого они не в состоянии увидеть. Вот почему наши биографии так важны – вместо того чтобы утаивать свою жизнь от правительства, они являют собой пример того, как можно делиться с властью всем. Я надеюсь, что однажды настанет день, когда мы будем жить в полностью открытом обществе.

Я доедаю свою порцию, стоя на балконе. Смотрю вниз на крыши домов более низких зданий, на которых высадили траву во время проведения кампании «За превращение травы в мясо». На крыше здания напротив блеют пасущиеся там козы, опасаясь охотящихся на них филинов, которые по вечерам спускаются с гор. Да, я думаю, что история Га довольно интересна: неизвестный человек выдает себя за знаменитость. Раз – и он уже в объятиях Сан Мун. Два – и он находится рядом с Великим Руководителем. А когда в Пхеньян прибывает американская делегация, этот человек, воспользовавшись замешательством и подвергая себя опасности, убивает эту красивую женщину. И даже не пытается скрыться. Вот так биография!

Я как-то тоже попытался описать собственную жизнь, просто чтобы лучше понимать субъектов, которых прошу о том же. В результате мой труд получился банальнее всех тех историй, которые мы слышим от своих гостей в Подразделении 42. Моя биография оказалась наполненной тысячей незначительных фактов – о том, что городские фонтаны включают только дважды в год, когда столицу посещает какой-нибудь иностранец, или о том, что главная городская вышка сотовой связи расположена как раз в моем районе, хотя мобильные телефоны у нас запрещены, и я не встречал ни одного человека с телефоном в руках. Эта огромная зеленая вышка, замаскированная искусственными ветками, находится на противоположной стороне моста Поттонг. Я также написал о том, как однажды обнаружил возле своего дома целый взвод солдат Корейской народной армии, которые сидели на тротуаре и точили штыки своих ружей о бетонный бордюр. Что это было – сообщение для меня или для кого-то еще? Совпадение?

Эксперимент с биографией закончился неудачей – в какой ее части была заложена частичка меня, частичка моего «я»? И, конечно, мне было трудно избавиться от чувства, что если я ее напишу, со мной произойдет нечто ужасное. На самом деле я ненавижу местоимение «я». Даже дома, наедине со своим блокнотом, я с трудом могу его написать.

Я пил огуречный сок из своей тарелки и смотрел, как последние лучи солнца, словно огонь, мерцают на стенах многоэтажек на противоположном берегу реки. Мы пишем биографии наших субъектов в третьем лице для обеспечения объективности своих оценок. Возможно, мне было бы проще писать собственную биографию, говоря о себе в третьем лице, как если бы я рассказывал не о себе, а о каком-нибудь бесстрашном дознавателе. Но тогда мне пришлось бы упоминать собственное имя, что является нарушением правил. Да и какой смысл говорить о собственной жизни, называя себя «Дознавателем»? Кому захочется читать книгу под названием «Биограф»? Нет, люди хотят читать книги, на которых указано чье-то имя. Люди хотят прочесть книгу под названием «Человек, который убил Сан Мун».

Отражавшийся в воде далекий свет мерцал, танцуя на стенах многоэтажек, и меня внезапно осенило.

– Я забыл кое-что на работе, – сказал я своим родителям, а затем закрыл за собой дверь, заперев их в квартире.

Я поехал на метро через весь город, обратно в Подразделение 42. Но было уже поздно – электричество отключилось, когда мы уже находились в глубоком туннеле. Пассажиры зажгли спички, плотным потоком вышли из вагонов электропоезда и побрели вдоль темных рельс в сторону станции «Ракван», эскалатор которой теперь превратился в неподвижный ряд ступеней, – в путь протяженностью 100 метров, ведущий к выходу из метро. Когда я вышел на улицу, было абсолютно темно. Мне не нравилось это ощущение – когда выбираешься из одной тьмы и сразу попадаешь в другую, – казалось, что я нахожусь во сне Командира Га с черными вспышками и автобусами, проносящимися сквозь темноту, словно акулы. Я практически позволил себе вообразить, что за мной едет американская машина, которую я не замечаю.

Когда я разбудил Командира Га, пальцы у него вновь шевелились, записывая сон, но на этот раз медленно и нечетко. Мы в Северной Корее умеем производить первоклассные седативные средства.

– Когда Вы рассказывали нам о своей первой встрече с Сан Мун, то упомянули, что увидели ее на торце здания, правильно? – спросил я.

Командир Га лишь кивнул.

– Это был фильм, который показывали, наводя проектор на стену здания, да? То есть, впервые вы увидели ее в фильме?

– В фильме, – подтвердил Командир Га.

– Они выбрали для этого госпиталь, потому что у него были белые стены, а это означает, что вы смотрели фильм снаружи. А сильный снег шел потому, что вы находились высоко в горах.

Командир Га закрыл глаза.

– А горящие корабли были в ее фильме «Разлученные тираны»?

Командир Га начал засыпать, но я не собирался останавливаться.

– А стонущие в госпитале люди на самом деле стонали, потому что это была тюрьма, верно? – спросил я его. – Вы были заключенным, не так ли?

Я не нуждался в ответе. Несомненно, где еще можно было встретиться с настоящим Командиром Га, Министром тюремных шахт, как не в тюремной шахте? Вот там-то он и встретил его вместе с женой.

Я вытащил из-под Командира Га простыню и накрыл ею его татуировку. А я и в самом деле чуть было не начал считать его Командиром Га. Если бы мы установили его личность, это был бы позор, Кью-Ки была права – его бы расстреляли прямо на улице. Невозможно убить министра, сбежать из тюрьмы, затем расправиться с семьей министра, а в итоге все равно отправиться работать в деревню. Я рассматривал лежащего передо мной человека.

– Что тебе сделал настоящий Командир Га? – спросил я.

Он поднял руки над простыней и начал «печатать» на своем животе.

– Что такого ужасного мог тебе сделать Министр, что ты убил сначала его, а затем лишил жизни его жену и детей? – продолжал допытываться я.

Пока он «печатал», я смотрел на его глаза – зрачки под веками оставались неподвижными. Может, он записывал не собственный сон. Может, его учили записывать то, что он слышит.

– Спокойной ночи, Командир Га, – произнес я, следя за тем, как его пальцы «напечатали» четыре слова и замерли в ожидании продолжения.

Я сам принял успокаивающее и оставил командира Га спать на всю ночь. Если я все рассчитал правильно, седативное средство должно подействовать не раньше, чем я доберусь до дома и преодолею двадцать второй лестничный пролет ступенек.

Командир Га старался не думать о дознавателе, хотя он еще долго чувствовал запах огурца, после того как этот человек проглотил таблетку и вышел из комнаты. Разговор о Сан Мун разбудил в Га новые воспоминания о ней, и именно это волновало Командира в данный момент. Тот фильм, о котором они говорили, вновь возник у него перед глазами. Он назывался «Истинная дочь народа», а не «Разлученные тираны». Сан Мун играла женщину с южного острова Чеджу[18], которая оставляет семью и отправляется на север сражаться с империалистами в городе Инчхоне. Он узнал, что Чеджу известен своими ныряльщицами, добывающими морские ушки. В начале фильма мы видим трех сестер, плывущих на плоту. Мутные волны цвета пемзы накрывают плот, и женщины оказываются в воде. Волна угольного цвета заполняет весь экран, на время скрывая женщин из виду, пока над скалистым берегом плывут серые тучи. Старшую сестру играет Сан Мун. Она обливает водой свои руки и ноги, готовясь погрузиться в холодную пучину, и поправляет маску, слушая, как ее сестры обсуждают деревенские сплетни. Затем Сан Мун берет в руку камень, делает глубокий вдох и спрыгивает с плота в темную воду, и мы понимаем, что настала ночь. Сестры начинают говорить о войне, о своей больной матери. Они боятся, что Сан Мун уедет от них. Через секунду сестры ложатся на плот, камера снимает их сверху, и снова принимаются обсуждать свою деревенскую жизнь, рассуждая об увлечениях и ссорах своих соседей. Но вот лица сестер омрачились – они боятся говорить о войне, о том, что даже если они не отправятся на фронт, война сама их настигнет.

Он смотрел этот фильм вместе с остальными, когда его показывали на стене тюремного госпиталя, единственного здания, выкрашенного в белый цвет. Это было 16 февраля, в день рождения Ким Чен Ира, в их единственный выходной в году. Заключенные сидели на перевернутых поленьях, очищенных ими ото льда, и впервые смотрели на нее, на ныряющую во тьму удивительно красивую женщину, которая, как им казалось, останется там навсегда. Сестры продолжают разговаривать, волны вздымаются и разбиваются о берег, лежащие в госпитале люди тихо стонут по мере наполнения пакетов для сбора крови, а Сан Мун все никак не появляется на поверхности воды. От отчаяния он, как и остальные заключенные, трет руки, и зрители понимают, что на протяжении всей картины Сан Мун, которая, в конце концов, выныривает из воды, будет иметь над ними полную власть.

Теперь он вспомнил, что именно в эту ночь Монгнан во второй раз спасла ему жизнь. Было очень холодно, так сильно он еще никогда не замерзал. Лишь работа согревала их в течение всего дня, а пока он смотрел фильм на заснеженном дворе лагеря, его тело совсем застыло.

Появившись возле его койки, Монгнан притронулась к его груди и стопам, проверяя, жив ли он.

– Пошли, – приказала она. – Нам нужно быстро двигаться.

Ноги у него едва слушались, когда он пошел за пожилой женщиной. Другие заключенные ворочались в кроватях, когда они проходили мимо, но ни один из них не поднялся со своей койки, так как у них оставалось слишком мало времени на сон. Командир Га с женщиной пробрались в угол тюремного двора, который, как правило, ярко освещался, и стали следить за двумя охранниками на вышке.

– В главном прожекторе перегорела лампочка, – шепнула ему Монгнан, когда они перебегали тюремный двор, – чтобы заменить ее, им потребуется время, но мы должны действовать быстро.

Припадая к земле, они стали собирать в темноте всех мотыльков, которые падали на землю, опаленные лучами прожектора, пока тот не погас.

– Клади их в рот, – велела Монгнан. – Твоему желудку все равно, что переваривать.

Он послушно стал пережевывать пригоршню мотыльков – от их мохнатых брюшек во рту у него пересохло, несмотря на заполнявшую рот вязкую массу и привкус аспирина, исходивший от их крылышек. В желудке у него не было ни росинки со времен Техаса. Под покровом темноты они с Монгнан побежали обратно, держа в кулаках собранных мотыльков – от их крылышек во рту слегка жгло, но, по крайней мере, теперь они могли продержаться еще неделю, не боясь умереть от голода.

Доброе утро, граждане! Где бы вы не находились – у себя в квартире или в заводском цеху, подойдите к репродукторам, чтобы узнать сегодняшние новости! Сборная Северной Кореи по настольному теннису только что одержала безоговорочную победу над командой Сомали! Кроме того, президент Роберт Мугабе шлет нам свои наилучшие пожелания в годовщину создания Трудовой партии Северной Кореи. Не забывайте, что сидеть на эскалаторах, ведущих к метро, запрещено. Министр обороны напоминает нам, что наше самое глубокое в мире метро было построено в целях обеспечения безопасности граждан на случай внезапной атаки американцев! Сидеть на эскалаторах запрещается! Скоро наступит сезон сбора ламинарии! Пора стерилизовать пустые банки. И, наконец, вновь настало время объявить победителя ежегодного конкурса на Лучшую историю о Северной Корее. Выигравшая в прошлом году история о печали, которую принесли нам южнокорейские миссионеры, пользовалась стопроцентной популярностью. Рассказ, который мы представляем в этом году, обещает быть еще интереснее – это подлинная история о любви и печали, о вере и выдержке, а также о безграничном внимании Великого Руководителя даже к самым скромным гражданам нашей великой нации. К сожалению, в этой истории также нашлось место трагедии. Но в ней также присутствует покаяние! И тхэквондо! Граждане, не отходите далеко от репродукторов, не пропустите продолжение истории, которое передается каждый день.

На следующее утро голова у меня была тяжелой от седативного средства. И все же я помчался на работу проверить состояние Командира Га. Как и бывает при избиениях, настоящую боль Га почувствовал лишь на следующий день. К нашему удивлению ему удалось наложить швы на рану над глазом – мы так и не смогли определить, чем он ее зашил. Нам придется самим разобраться в том, как он это сделал, прежде чем спрашивать у него.

Мы отвели командира Га в столовую, посчитав, что там он будет чувствовать себя в безопасности. Люди обычно думают, что в общественном месте им ничего не угрожает. Мы попросили стажеров принести Га завтрак. Чу Чак приготовил ему тарелку пибимпапа[19], а Кью-Ки нагрела чайник. Никому из нас не нравилось имя «Кью-Ки». Оно не соответствовало тому уровню профессионализма, который мы старались поддерживать в Подразделении 42 и которого, к сожалению, не хватало сотрудникам «Пуб Ёк», ходившим на работу в костюмах сорокалетней давности, купленных в Хамхыне, и галстуках в пятнах от пулькоги[20]. Но поскольку новую оперную диву стали называть ее инициалами, этой моде последовали все молодые женщины. В Пхеньяне любят модные тенденции. В ответ на наши жалобы Кью-Ки отвечала, что так нам не нужно будет открывать свои настоящие имена. Мы объяснили ей, что подобное правило было пережитком войны, когда субъекты могли оказаться шпионами, а не просто гражданами, утратившими революционный пыл и сбившимися с верного пути, но она осталась при своем мнении. Девушка не поверила нам, а мы – ей. Как можно заработать хорошую репутацию в той среде, где единственными людьми с настоящими именами были стажеры и старые, угрюмые отставные военные, которые приходят на службу лишь вспоминать о днях своей боевой славы?

Пока командир Га завтракал, Кью-Ки завела с ним дружескую беседу.

– Как вы думаете, у скольких спортсменов тхэквондо есть шанс выиграть Золотой пояс в этом году? – спросила она.

Командир Га просто глотал свою еду. Нам еще ни разу не встречался человек, сумевший выбраться из тюремной шахты, но то, как он ел, красноречиво говорило об условиях содержания в Тюрьме 33. Представьте себе, что вы, сбежав из подобного места, попали в прекрасный дом Командира Га на горе Тэсон. Перед вами внезапно открывается чудесный вид на Пхеньян, вы видите знаменитую коллекцию рисовых вин Командира Га, а затем и его жену.

Кью-Ки вновь попыталась начать разговор.

– Одна из девушек в категории до 55 килограммов недавно прошла квалификационные испытания, применив двит чаги га, – сказала она.

Это был фирменный прием Га. Он лично изменил удар двит чаги так, что во время его исполнения нужно было поворачиваться к оппоненту спиной, чтобы его спровоцировать. Либо Га ничего не смыслил в тхэквондо, либо он просто не «проглотил наживку». Разумеется, не будучи настоящим Командиром Га, он не мог разбираться в боевых искусствах уровня Золотого пояса. Кью-Ки завела этот разговор лишь для того, чтобы определить, насколько сильно он считал себя Командиром Га.

Командир Га с жадностью сделал последний глоток, вытер губы и отодвинул от себя тарелку.

– Вы никогда их не найдете, – сказал нам он. – Мне все равно, что со мной будет, поэтому даже не пытайтесь заставить меня что-то рассказать.

Он произнес это твердым голосом, а дознаватели не привыкли к тому, чтобы подследственные так с ними разговаривали. Один из сотрудников отдела «Пуб Ёк», услышав это, подошел к нам.

Командир Га пододвинул к себе чайник. Вместо того чтобы налить себе чаю, он снял с чайника крышку, вытащил из него дымящийся пакетик и наложил его на зашитую рану над глазом, сморщившись от боли. По щеке у него потекли «слезы» горячего чая.

– Вы говорили, что хотите услышать мой рассказ, – произнес он. – Я расскажу вам все, кроме того, чтó стало с женщиной и ее детьми. Но для начала мне кое-что понадобится.

Один из сотрудников отдела «Пуб Ёк» снял с ноги ботинок и навис над Командиром Га.

– Подождите, – закричал я. – Дайте ему закончить.

Тот замер с ботинком в руке.

Га не обратил на эту угрозу никакого внимания. Неужели потому, что его учили переносить боль? Может, он уже привык к избиениям? Некоторым людям даже нравится, когда их бьют, – избиения часто помогают избавиться от чувства вины и ненависти к самому себе. Возможно, его терзали именно эти чувства.

– Он наш. Серж нам разрешил, – заявили мы сотруднику отдела «Пуб Ёк», немного успокоившись.

Тот отошел назад, но вскоре четверо из его коллег пересели за наш стол, принеся свой чайник. Они, разумеется, пьют пуэр, мы весь день чувствуем исходящий от них запах этого чая.

– Что вам необходимо? – спросили мы Командира Га.

– Мне нужен ответ на вопрос.

Сотрудники отдела «Пуб Ёк» были вне себя от ярости. Они, никогда в жизни не слышавшие подобных слов от субъекта, посмотрели в мою сторону.

– Сэр, – обратилась к одному из них Кью-Ки. – Грубой силой здесь не поможешь.

– При всем моем уважении, сэр… Мы должны дать этому парню понюхать белый цветок, взмывающий ввысь, – поддержал ее Чу Чак.

Я поднял руку:

– Хватит, наш субъект расскажет нам, как он познакомился с Командиром Га, и когда он закончит, мы ответим на один вопрос, на любой вопрос, который он пожелает задать.

«Старики» смотрели на нас с сильным недоверием. Сдерживаясь, они крепко сжимали кулаки.

Командир Га произнес: «Я встречался с Командиром Га дважды. Первый раз весной – я услышал, что он вскоре приедет в тюрьму.

– Начните с этого места, – попросили мы его.

– Вскоре после того, как я попал в Тюрьму 33, – продолжал он, – Монгнан пустила слух о том, что один из новых заключенных на самом деле был агентом Министерства тюремных шахт, направленным сюда для поимки охранников, которые потехи ради убивали заключенных, снижая, таким образом, норму производства. Полагаю, это сработало – говорили, что искалеченных заключенных стало меньше. Но эти охранники волновали нас меньше всего – зимой нам тем более было не до них.

– Как вас называли охранники? – спросили мы.

– Там нет имен, – ответил он. – Мне удалось пережить зиму, но я стал другим. Я не могу объяснить вам, какие там зимы, вы даже не сможете себе представить, что я там испытал в то время. Когда настала оттепель, мне было уже все равно. Я смотрел на охранников, как на сирот. Я устраивал себе выговоры. Вместо того чтобы сожалеть о том, что мне не удалось привезти еще одну тележку с рудой или добыть еще одну тонну угля, я бранил свои руки за непослушание или обвинял свою правую ногу в том, что она не хочет идти вслед за левой. Зима изменила меня – я перестал быть самим собой и превратился в кого-то еще. Холод… Словами его не опишешь.

– Ради любви к Чучхе, – прошипел старик из отдела «Пуб Ёк», все еще держа ботинок. – Если бы этого идиота допрашивали мы, то уже бы отправили погребальную группу на место захоронения этой великой, великой актрисы и ее малышей.

– Ведь это даже не Командир Га, – напомнили мы ему.

– Тогда зачем мы слушаем его нытье о тюрьме? – он повернулся к Командиру Га. – Вы думаете, что в этих горах холодно? – спросил он нас. – Представьте, как там воевали янки-снайперы и наносили авиаудары «Боинги» B-29. Вообразите, что в этих горах нет лагеря, в котором вам каждый день подают горячий капустный суп, что там нет госпиталя с уютной кроватью, где вам безболезненно помогают справиться с тоской.

Никто не сбрасывал на нас бомбы, но мы знали, о чем говорит Га. Однажды нам пришлось отправиться на север составлять биографию охранника из Тюрьмы 14–18. Мы весь день ехали в кузове «воронка». Сквозь щели в деревянном полу на нас летели брызги черной жижи, ботинки от холода стали каменными, и мы всю дорогу размышляли, действительно ли нам предстоит допрашивать субъекта или же нас просто решили заманить в тюрьму без лишнего шума. А когда мы совсем окоченели, то почти уверились в том, что костоломы из отдела «Пуб Ёк» уже готовятся нас «обработать».

Командир Га продолжал:

– Поскольку я был «новеньким», меня поселили рядом с госпиталем, и по ночам мне приходилось выслушивать жалобы больных. Один старик меня просто достал. Он больше не мог работать, так как у него отказали руки. Люди могли бы выгородить этого старика, но его ненавидели все – на одном глазу у него было бельмо, он все время кого-то в чем-то обвинял и чего-то требовал. По ночам он стонал, без конца повторяя одни и те же вопросы. «Кто ты? – кричал он в темноте. – Почему ты здесь? Почему ты не отвечаешь?» Неделю за неделей я ждал, когда за ним, наконец, приедет ликвидационный грузовик, и он замолчит навсегда. Но затем я начал задумываться над его вопросами. Почему я попал сюда? В чем мое преступление? В конце концов, я начал отвечать старику. «Почему ты никак не признаешься?» – кричал он, и сквозь щели в стенах барака я отвечал ему: «Я готов признаться, я все расскажу». Эти разговоры нервировали заключенных, и однажды ночью ко мне пришла Монгнан, самая старая женщина в лагере. От многолетнего голода она совсем высохла. Волосы у нее были коротко острижены, как у мужчины, а ладони обернуты тряпьем.

Командир Га рассказывал о том, как они с Монгнан тайком выбирались из бараков, пробегая через предбанник мимо бочек с водой, а мы в это время про себя размышляли о том, что имя Монгнан означало «Магнолия», величайший цветок на земле, хотя и не озвучивали свои мысли. По признаниям наших субъектов, именно этот цветок они видят, когда автопилот возносит их на вершину боли – на заснеженную гору, где от мороза для них распускается белый цветок. Несмотря на конвульсии, сотрясающие их тела, в памяти у них остается безмятежность этого образа. Это не так уж плохо, правда? Всего полдня боли… и прошлое остается позади, а все горькие ошибки и неудачи попросту забываются.

Командир Га продолжал:

– Выбежав наружу, я, задыхаясь, спросил Монгнан, куда подевались все охранники. Она указала на яркие огни административных зданий. «Завтра должен приехать Министр тюремных шахт, – ответила она. – Я уже видела такое раньше. Они будут всю ночь стряпать книги».

«И что?» – спросил я.

«Приезжает Министр, – ответила она. – Поэтому они так сильно изматывали нас работой, а самых слабых отправили в госпиталь. – Она указала на помещение для надзирателей, в окнах которого горел свет. – Смотри, сколько электричества они “сжигают”. Послушай, как гудит этот бедный генератор. Столько освещения можно включить, если только снять напряжение с электрического забора».

«Так что, бежать? – спросил я. – Но бежать нам некуда».

«О, здесь мы все погибнем, – ответила она. – Не сомневайся в этом. Но не сегодня».

И вдруг она пошла через двор, двигаясь в темноте осторожно, но быстро. Я догнал ее у забора, где она присела на корточки. На самом деле забор состоял из двух ограждений. Он представлял собой параллельную линию бетонных столбов, между которых были натянуты кабели на коричневых керамических изоляторах. Между заборами тянулась полоска заброшенной земли, поросшая диким имбирем и редисом, который никто из живых не посмел бы украсть.

Она наклонилась вперед, чтобы просунуть руку сквозь проволоку. «Подожди, – сказал я. – Нужно сначала проверить забор, правда?». Но Монгнан просунула руку под забор и сорвала две хрустящие холодные редиски, которые мы тут же съели. Затем мы стали копать землю под зарослями дикого имбиря. Все пожилые женщины в лагере знали, как здесь хоронят заключенных – тело зарывали прямо на месте гибели человека, достаточно глубоко, чтобы его не вымыло дождем. При этом всегда можно было распознать имбирь, проросший сквозь труп: его отличали крупные ярко-желтые цветы. Если корни растения зацепились за ребро закопанного мертвеца, его трудно было сорвать.

Набив свои карманы редиской, мы съели еще по одной, и я почувствовал, как редис счищает налет с моих зубов. «Вот они, радости нищеты, – произнесла Монгнан, доедая редиску. – Это место – настоящее пособие по изучению принципов спроса и предложения. Вот моя школьная доска, – произнесла она, глядя в ночное небо. – А вот и мой последний экзамен».

Стоявшая в столовой Кью-Ки подскочила.

– Подождите, – сказала она. – Так это та самая Ли Монгнан, профессор, которую осудили вместе с ее студентами?

Командир Га прервал свой рассказ.

– Профессор? – спросил он. – А какой предмет она преподавала?

Кью-Ки совершила грубейшую оплошность. Сотрудники отдела «Пуб Ёк» лишь покачали головами. Мы только что сообщили нашему субъекту больше информации, чем он нам. Выпроводив за дверь обоих стажеров, мы попросили Командира Га продолжить.

– А ее студентов перевезли в другое место? – спросил Га. – Они погибли раньше, чем Монгнан в Тюрьме 33?

– Пожалуйста, продолжайте, – настаивали мы. – Когда вы закончите, мы ответим на один ваш вопрос.

Командир Га немного помедлил, обдумывая услышанное. Затем кивнул и стал рассказывать дальше.

– Там был пруд, в котором охранники разводили форель, чтобы кормить свои семьи. Рыбин пересчитывали каждое утро, и если одна из них пропадала, всех заключенных лагеря морили голодом. Вслед за Монгнан я подошел к низкому забору круглого водоема, около которого она пригнулась и протянула руку через ограду, стараясь поймать рыбину в черной воде. На это потребовалась пара попыток, но у нее с собой была сеть, сделанная из мотка проволоки, а обернутые тканью ладони не позволяли добыче выскользнуть у нее из рук. Она вытащила рыбину, держа ее чуть выше грудных плавников, – живую, здоровую форель.

«Держи ее здесь, у хвоста, – велела она. – Проведи руками здесь, над животом. Когда почувствуешь пузырь с икрой, сожми его».

Монгнан подняла рыбину над головой и выдавила икру абрикосового цвета прямо себе в рот. Затем бросила ее обратно.

Настала моя очередь. Монгнан выловила еще одну рыбину и показала мне щель, говорившую о том, что это самка.

«Держи ее крепко, – предупредила она. – Или она на тебя нагадит».

Я сжал рыбину, и неожиданно теплая икра брызнула мне на лицо. Студенистая, солоноватая, по-настоящему живая, я чувствовал ее запах на своих щеках, затем стал вытирать ее и облизывать свои ладони. Постепенно у меня стало получаться. Поймав около дюжины рыбин, мы съели их икру, а затем, осоловевшие, сидели возле пруда, глядя на падающие звезды.

«Почему ты мне помогаешь?», – спросил я ее.

«Я старая женщина, – ответила она. – Так поступают все старые женщины».

«Да, но почему я?».

Монгнан вымазала ладони в грязи, чтобы отбить запах.

«Тебе это нужно, – проговорила она. – Зимой ты похудел на десять килограммов. Больше ты такого не вынесешь».

«А тебе не все ли равно?».

«Ты слышал про Тюрьму 9?».

«Слышал».

«Это их самая прибыльная тюремная шахта – пятеро охранников на тюрьму с полутора тысячами заключенных. Они просто стоят у ворот и никогда не заходят внутрь. Вся тюрьма – это шахта, ни бараков, ни кухни, ни госпиталя…».

«Я сказал, что слышал о ней, – ответил я Монгнан. – Ты хочешь сказать, что мы должны быть счастливы, оказавшись в такой хорошей тюрьме?».

Монгнан поднялась.

«Я слышала, что в Тюрьме 9 был пожар, – произнесла она. – Охранники не открыли ворота, чтобы выпустить заключенных, и все они погибли, задохнувшись от дыма».

Я кивнул, потрясенный такой трагедией, но вслух сказал: «Ты не ответила на мой вопрос».

«Завтра сюда приезжает Министр, будет осматривать нашу шахту. Подумай, какая у него теперь жизнь. Подумай, сколько дерьма ему приходится есть сегодня, – она схватила меня за плечо. – Нельзя постоянно ругать собственные руки и ноги. Нельзя бросать на охранников глупые взгляды. Нужно прекратить спорить со стариком в госпитале».

«Ладно», – ответил я.

«А вот и ответ на твой вопрос: причина, по которой я тебе помогаю, тебя не касается».

Мы пробежали мимо уборных и запрыгнули на край канализационного коллектора. Там стояла платформа, на которую сгружали трупы умерших ночью заключенных, но сейчас она была пуста. Когда мы прошли мимо нее, Монгнан сказала: «Завтра мне тренога не понадобится». Стояла тихая и ясная ночь, пахло березами. Некоторые старики делали себе трости из березовой древесины. Наконец, мы подошли к цистерне и к волу, который приводил в движение огромный маховик насоса. Вол опустился на настил из березовой коры, которая резко пахла. Услышав голос Монгнан, животное поднялось на ноги. Она повернулась ко мне и прошептала: «Икру ты можешь есть раз в год. Я покажу тебе, где в ручье появляются головастики, и когда из деревьев, растущих возле западной башни, можно добывать сок. Существует несколько подобных трюков, но полагаться на них нельзя. В лагере постоянно добывать пищу можно только двумя способами. Один из них я покажу тебе позже, когда станет еще труднее, так как это невкусно. Вот тебе другой способ».

Она потрогала нос вола, затем погладила его по черной плеши между рогами. Дала ему немного дикого имбиря – животное, с шумом выпустив воздух из ноздрей, начало жевать. Тут Монгнан достала из кармана небольшую баночку.

«Один старик показал мне этот способ, – сказала она. – В то время он был здесь самым старым. Ему, наверное, было около шестидесяти, может, и больше, но выглядел он хорошо. Он умер не от голода или слабости, его завалило в шахте. И походка у него была крепкая».

Она нырнула под вола и, крепко ухватившись за его длинный красный член, начала его поглаживать. Вол понюхал мои руки, надеясь получить еще имбиря, а я смотрел в его влажные, черные глаза.

«Несколько лет назад здесь был человек, – сказала Монгнан, сидя под волом. – У него была маленькая бритва, он надрезал шкуру вола и пил капающую кровь. То был другой вол. Животное не жаловалось, но запекшуюся на нем кровь заметили охранники. Вот как погиб этот небольшой человек. Я сфотографировала его тело после наказания. Обшарила всю его одежду в поисках той бритвы, но так ее и не нашла».

Вол фыркнул – его широко открытые глаза смотрели на меня неуверенно. Он помотал головой, будто что-то искал, а затем закрыл глаза. Вскоре Монгнан вынырнула из-под вола с баночкой, почти до краев наполненной дымящейся жидкостью. Она залпом выпила половину и протянула баночку мне. Я попытался сделать глоток. Когда небольшая струйка жидкости попала в горло, все остальное, казалось, застряло в глотке и лишь затем разом упало в желудок. Вол снова опустился на настил.

«Три дня ты будешь ощущать в себе силу», – сказала Монгнан.

Мы посмотрели на огни зданий охраны. Наши взгляды были устремлены в сторону Китая.

«Этому режиму придет конец, – произнесла Монгнан. – Я изучила его со всех сторон, он не продлится вечно. Однажды все охранники разбегутся – они ринутся в ту сторону, на границу. Сначала придет недоверие, затем замешательство, затем хаос и, в итоге, останется вакуум. Тебе нужно подготовить план. Действуй до того, как этот вакуум заполнится».

Мы направились обратно, в сторону бараков, с сытыми желудками и набитыми едой карманами. Вновь услышав умирающего старика, мы покачали головами.

«Почему я не могу рассказать им то, что они хотят? – стонал старик на весь барак. – Что я здесь делаю? В чем мое преступление?».

«Позволь мне», – попросила Монгнан. Она сложила руки рупором и прокричала в ответ: «Твое преступление в том, что ты нарушаешь покой».

Но старик продолжал стонать: «Кто я?».

Монгнан понизила голос и протянула: «Ты – Дук Дан, досада всего лагеря. Пожалуйста, умри тихо. Умри в тишине, и я обещаю сфотографировать тебя в красивом ракурсе».

Наконец один из сотрудников отдела «Пуб Ёк» стукнул кулаком по столу.

– Хватит! – завопил он. – Хватит уже.

Командир Га замолчал. Старый дознаватель сцепил пальцы в замок.

– Неужели вы не способны распознать ложь? – спросил он нас. – Неужели вы не видите, как с вами играет этот субъект? Он говорит о Ким Дук Дане, который якобы сидит в лагере, чтобы вы поверили, что он в тюрьме. Но дознавателей не отправляют в тюрьму, это невозможно.

Из-за стола поднялся еще один старый сотрудник отдела «Пуб Ёк».

– Дук Дан в отставке, – уточнил он. – Вы все были на его прощальной вечеринке. Он переехал на побережье, в Вонсан. Он не в тюрьме, это ложь. Сейчас он расписывает ракушки. Вы все видели его брошюру.

– Но я еще не начал рассказывать о Командире Га. Разве вы не хотите узнать о нашей первой встрече? – вмешался Командир Га.

Первый дознаватель пропустил его слова мимо ушей.

– Дознавателей не отправляют в тюрьму, – настаивал он. – Черт, Дук Дан, наверное, допрашивал половину заключенных в Тюрьме 33, как раз там, где этот паразит услышал его имя. Скажи нам, – обратился он к Командиру Га, – где ты слышал это имя? Скажи нам, откуда ты знаешь про бельмо у него на глазу? Признайся, что ты врешь. Почему ты не расскажешь нам правду?

Сотрудник отдела «Пуб Ёк» с ботинком в руке встал. Под его аккуратным седым «ежиком» проглядывали неровные шрамы.

– Достаточно историй, – сказал он, с отвращением бросив на нас взгляд, не оставлявший никаких сомнений в его отношении к нашим методам. Затем он повернулся к Га.

– Хватит сказок, – произнес он. – Расскажи нам, что ты сделал с телом актрисы, или твои ногти покроются кровью Инчхона.

Увидев выражение лица Командира Га, старики схватили его и, плеснув в лицо дымящимся чаем пуэр, потащили с собой, а мы помчались к себе писать заявления начальству в надежде заполучить Га обратно.

Лишь после полуночи Подразделение 42 приняло наши заявления о чрезвычайном происшествии. С полученными разрешениями в руках, имевшими силу приказа, мы спустились в крыло, где находились пыточные (мы редко бывали там), чтобы спасти Командира Га. Поручив стажерам проверить горячие боксы, несмотря на выключенные красные лампы, мы стали осматривать камеры сенсорной депривации и отсеки для передышки, где субъекты могли получить первую помощь и перевести дух. Мы открыли люк в полу и спустились по лестнице в яму. Там внизу оказалось много потерянных душ, но всем им было далеко до Командира Га, однако мы проверили браслеты на их щиколотках и приподняли им головы, светя фонарем в их медленно расширявшиеся глаза. Наконец, в смятении мы заглянули в помещение, которое старики называли «мастерской». Там было темно. В проеме распахнутой двери блеснуло медленно поворачивающееся приспособление, подвешенное к потолку желтым пневматическим шлангом. Когда мы включили рубильник, заработала система рециркуляции воздуха, и ряды лампочек дневного света, вспыхнув, возродились к жизни. В комнате – стерильной, без единого пятнышка – были только хром, мрамор и белые облака нашего дыхания.

А Командира Га мы обнаружили в его собственной комнате. Пока мы его разыскивали, кто-то заменил ему кровать и подложил под голову подушки. Кто-то надел на него ночную рубаху. Он насмешливо уставился на дальнюю стену. Мы пощупали у него пульс, измерили давление и температуру, осмотрели его на предмет повреждений, хотя и так ясно было, что с ним произошло. На лбу и черепе у него остались вдавленные следы от болтов «Нимба», устройства, которое не давало субъекту повредить шею во время подачи электричества к черепу.

Налив воды в бумажный стаканчик, попробовали напоить его – вода просто вылилась тонкой струйкой у него изо рта.

– Командир Га, – позвали мы, – вы в порядке?

Он поднял глаза, как будто только что заметил нас, хотя минуту назад мы щупали его пульс, ставили ему градусник и измеряли давление.

– Это моя кровать? – спросил он нас, взглядом блуждая по комнате и останавливая его на стоящем рядом столике. – Там мои персики?

– Вы рассказали им, – спросили мы, – что случилось с актрисой?

С едва уловимой улыбкой он посмотрел на каждого из нас по очереди, будто искал человека, который сможет перевести этот вопрос на понятный ему язык.

Сокрушенно покачав головами, мы уселись на край кровати Командира Га покурить. Люди из отдела «Пуб Ёк» добились от него, чего хотели, и теперь для разумного человека не будет ни биографии, ни отношений, ни победы. Руководителя нашего отдела я про себя называл Леонардо, потому что своим детским лицом он напоминал мне актера из фильма «Титаник». В бумагах я как-то видел его настоящее имя, но предпочитал никак его не называть. Леонардо поставил пепельницу Командиру Га на живот и сказал:

– Бьюсь об заклад, они расстреляют его у Центральной библиотеки Пхеньяна.

– Нет, – возразил я. – Это слишком официально. Его, наверное, расстреляют на рынке под мостом Янгакдо, и тогда эта история обрастет слухами.

– Но если выяснится, что он совершил с ней немыслимое, тогда он просто исчезнет. И останется от него только мизинец, – произнес Леонардо.

– Если бы он был настоящим Командиром Га, – заметил Чу Чак, – знаменитостью, янбаном, – они бы ради такого случая футбольный стадион набили до отказа.

Командир Га лежал между нами, сонный, как дитя, заболевшее краснухой.

Кью-Ки курила, как певица, придерживая сигарету самыми кончиками пальцев. Судя по ее отсутствующему взгляду, я предположил, что она опасливо размышляет о том немыслимом. Однако она спросила:

– Интересно, что означал вопрос, который он нам задал?

Чу Чак посмотрел на татуировку Га, которая призрачно проступала через его ночную рубаху.

– Наверное, он ее любил, – вздохнул он. – Такую татуировку сделаешь, только если любишь.

Мы не были сыщиками, расследующими преступления, или кем-то вроде этого, но находились в игре достаточно долго, чтобы иметь представление о том, какой хаос может возникнуть из фонтана любви.

– Ходят слухи, что прежде чем убить Сан Мун, он раздел ее донага. Это что, любовь? – спросил я.

Когда Леонардо бросил взгляд на нашего субъекта, стали видны его длинные ресницы.

– Я просто хотел узнать его настоящее имя, – сказал он.

Потушив сигарету, я поднялся.

– Думаю, самое время поздравить лучших из нас и отыскать могилу нашей национальной актрисы.

Комната отдыха отдела «Пуб Ёк» находилась двумя этажами ниже. Я постучал в дверь, за ней стояла редкая тишина. Казалось, эти парни занимались лишь игрой в настольный теннис, караоке и метанием ножей. Наконец, дверь открыл Серж.

– Похоже, ты сделал его, – заметил я. – «Нимб» никогда не лжет.

За Сержем сидели двое его подчиненных, которые таращились на свои руки.

– Ладно, давай, позлорадствуй, – вздохнул я. – Мне просто любопытно узнать историю парня. Просто узнать, как его зовут.

– Он не сказал нам, – ответил Серж.

Серж выглядел неважно. Я понял, что на него, должно быть, сильно наседали из-за этого высокопоставленного субъекта. Он как-то поблек, хотя не скажешь, что ему за семьдесят. Похоже, он совсем не спал.

– Не беспокойся, – сказал я ему, – мы соберем все детали и составим картину преступления. Разыщем актрису и узнаем все об этом парне.

– Он не раскололся, – произнес Серж. – Мы от него так ничего и не добились.

Я с недоверием посмотрел на него.

– Мы надели на него «Нимб», – продолжал Серж, – но он удалился туда, откуда мы не смогли его достать.

Я кивнул, начиная понимать, что произошло, и глубоко вздохнул.

– Ты ведь понимаешь, что Га теперь наш? – спросил я. – Ты свою попытку сделал.

– Не думаю, что он теперь вообще чей-то, – возразил Серж.

– Та чушь, которую он лепил про Дук Дана, – заметил я, – обычные враки субъекта, желающего спасти свою шкуру. Сейчас Дук Дан строит замки из песка в Вонсане.

– Он не призна`ется, – твердил Серж. – Неважно, сколько электричества мы запустим в мозги этого придурка, он не призна`ется. И почему Дук Дан не пишет? Черкнул бы несколько слов своим старым товарищам из «Пуб Ёк», – впервые взглянул на меня Серж.

Я прикурил сигарету и протянул ему.

– Обещай мне, что когда окажешься на пляже в Вонсане, ни за что не будешь вспоминать это место, – попросил я. – И не позволяй ни одному субъекту влезать тебе в голову. Ты меня этому учил. Помнишь, каким неопытным я был?

Мимолетная улыбка промелькнула на лице Сержа.

– Таким ты и остался, – ответил он.

Я похлопал его по плечу и изобразил, будто бью кулаком по металлической раме двери.

Серж покачал головой и засмеялся.

– Мы достанем этого парня, – сказал я и ушел прочь.

Не поверите, как быстро я могу пробежать пару лестничных маршей!

– Га все еще в игре, – сказал я, врываясь в комнату, где лежал Командир Га в окружении нашей команды. Ребята докуривали только по второй сигарете. Все подняли глаза.

– Они ничего не узнали, – сказал я им, – теперь он наш.

Мы посмотрели на открытый рот Командира Га со свисавший нижней челюстью, такой же полезный, как китайская слива.

К черту экономию, в честь такого события Леонардо закурил третью сигарету.

– Он придет в себя только через несколько дней, – уточнил он, – если, конечно, не возникнет проблем с памятью. А пока нам надо идти в поля, обыскать дом актрисы. Посмотрим, что нам удастся раскопать.

– Субъект отреагировал на фигуру матери в условиях плена. Сможем ли мы каким-то образом заполучить для допроса женщину постарше, возраста Монгнан, которая сможет достучаться до него? – спросила Кью-Ки.

– Монгнан, – отозвался Га, тараща глаза в пространство перед собой.

Я покачал головой. Нет, такого животного не существовало в природе.

Мы и впрямь сильно проигрывали без женщин-следователей. Пионером в этой области был Вьетнам, ориентировавшийся на достижения такого передовика, как Йемен. Тамильские Тигры в Шри-Ланке использовали женщин исключительно в этих целях.

– А почему бы не доставить сюда Монгнан, не поставить тут еще одну кровать и не понаблюдать их с недельку? Спорим, все выплывет наружу, – включился в разговор Чу Чак.

Казалось, Командир Га только сейчас заметил нас.

– Монгнан мертва, – произнес он.

– Вздор, – возразили мы ему. – Нечего беспокоиться, с ней, наверняка, все в порядке.

– Нет, – упорствовал он. – Я видел ее имя.

– Где? – спросили мы.

– В главном компьютере.

Мы сидели вокруг Командира Га, словно одна семья. Нам нельзя было ему рассказывать, но мы все же это сделали.

– Главного компьютера не существует, – объяснили мы. – Это наша байка, придуманная для того, чтобы вытягивать из людей важную информацию. Людям говорят, что компьютер фиксирует местоположение каждого человека в Корее, Северной и Южной, а в качестве вознаграждения за информацию им разрешат занести в него список людей, которых они хотят разыскать. Вы понимаете нас, Командир Га? В компьютере нет никаких адресов. Там просто сохранены имена, чтобы мы могли знать всех, с кем общаются субъекты, и затем арестовывать их.

Похоже, что-то становилось понятным, будто Га начал понемногу приходить в себя.

– Мой вопрос, – вспомнил он.

О, да, мы должны были ответить на его вопрос.

В Академии была старая поговорка о терапии электричеством: «Напряжение закрывает чердак, но открывает подвал». Это означало, что терапия ведет к нарушению кратковременной памяти субъекта, но глубоко запавшие в память впечатления остаются нетронутыми, и к ним удивительно легко можно получить доступ. Поэтому если Га будет достаточно ясно изъясняться, у нас будет шанс. Мы воспользуемся теми сведениями, которые нам удастся добыть.

– Расскажите нам о своих давних воспоминаниях, – попросили мы, – тогда мы ответим на ваш вопрос.

Га начал рассказывать так, словно ему сделали лоботомию, ничего не обдумывая, не вдумываясь в то, что он говорит. Голос его был безжизненным, говорил он, будто повторяя вызубренные слова:

– Я был маленьким, – начал он. – Пошел гулять и заблудился. Мои родители замечтались и не заметили, как я ушел. Они пошли меня искать, но было поздно – я забрел слишком далеко. Поднялся холодный ветер и просвистел: «Иди, малыш, поспи в моих плавающих белых простынях», и я подумал, что замерзну и умру. Я побежал, пытаясь улизнуть от ветра, а шахта прошептала мне: «Иди, спрячься в моих глубинах», и тогда я подумал, что упаду и умру. Я побежал в поля, куда свозили отбросы, и где оставляли больных. Там мне явился призрак и сказал: «Позволь мне войти в тебя, и я согрею тебя изнутри», и я подумал, что у меня поднимется жар, и я умру. Потом появился медведь и зарычал что-то, но я не понимал его языка. Я побежал в лес, медведь за мной, и я подумал, что он меня сожрет, и я умру. Медведь схватил меня и поднес близко к своей морде. Большими когтями он расчесал мне волосы, обмакнул лапу в мед и поднес свои когти к моим губам, а затем произнес: «Ты научишься говорить по-медвежьи, станешь совсем как медведь и будешь в безопасности».

Эту сказку, в которой медведь является олицетворением вечной любви Ким Чен Ира, рассказывают всем сиротам. Итак, Командир Га был сиротой. Мы понимающе покачали головами, и мурашки пробежали по нашим спинам от того, как он рассказывал эту историю – будто она произошла лично с ним, а не с вымышленным персонажем, о котором он слышал в детстве, будто сам он чуть не умер от холода, голода, жара, будто сам чуть не свалился в шахту, будто и вправду он слизывал мед с когтей Великого Руководителя. Но такова уж всеохватывающая мощь сказочного повествования.

– Мой вопрос? – повторил Га.

– Конечно, – согласились мы. – Спрашивайте.

Командир Га указал на банку с персиками, стоявшую на столике:

– Это мои персики? – спросил он. – Или ваши, или товарища Бука?

Внезапно мы затихли и склонились над ним.

– Кто такой товарищ Бук? – спросили мы.

– Товарищ Бук, – сказал Га, глядя каждому из нас в лицо, будто это мы были товарищем Буком. – Прости меня за то, что я сделал с тобой. Мне жаль, что у тебя остался такой шрам.

Взгляд Га блуждал в пространстве, и голова его упала на подушку. Его знобило, но температура у него оказалась нормальной – электричество действительно может нарушить регуляцию температуры. Мы убедились, что все дело было просто в истощении. Чу Чак отвел нас в угол комнаты и зашептал:

– Мне знакомо это имя – товарищ Бук. Я только что видел его в яме на щиколотке одного несчастного, на браслете.

Прикурив сигарету, мы вложили ее в губы Командиру Га и поспешили в подземелье под пыточным комплексом.

Дознаватели ушли, а Командир Га лежал в темноте и курил. В школе боли его учили обретению внутреннего резерва, некоего личного пространства, куда он мог уйти в моменты нестерпимой боли. Болевой резерв следовало окружить границами, заботиться о его благоденствии, сохранять его неприкосновенность и разбираться со всеми, кто попытается туда вторгнуться. Никто не должен знать, каков ваш болевой резерв, даже если выбрать наиболее очевидные, первичные элементы жизни, потому что утрата болевого резерва будет означать потерю всего.

В тюрьме, когда камни разбивали его руки или палкой попадало по шее, он пытался переместиться на палубу «Чонма» и прочувствовать ее тихое покачивание. Когда холод нестерпимой болью сковывал его руки, он пытался погрузиться в песню оперной дивы, проникнуть в сам голос ее. Он пытался завернуться в желтизну платья жены второго помощника капитана или накрыть голову американским стеганым одеялом, но ничто из этого на самом деле не помогало. И лишь посмотрев фильм с участием Сан Мун, он, наконец, обрел свой резерв – Сан Мун спасала его от всего. Когда он киркой долбил смерзшиеся камни, в летящих искрах ему чудилось ее живое присутствие. Когда стена рудной пыли налетала из прохода и душила его кашлем, она возвращала ему дыхание. Когда однажды он наступил в лужу, находящуюся под током, явилась Сан Мун и вновь запустила его сердце.

И именно сегодня, когда старая команда «Пуб Ёк» Подразделения 42 надела на него «Нимб», он вернулся к ней. Еще до того, как они закрутили болты у него на черепе, он мысленно сбежал от них, вернувшись в тот день, когда впервые предстал перед Сан Мун. Он и не думал, что сможет и в самом деле встретиться с ней, пока не окажется за воротами Тюрьмы 33, пока Надзиратель не кликнет охранников, чтобы те открыли ворота, и пока он не выйдет за колючую проволоку и не услышит, как за его спиной, скользя, закрываются ворота. Он был в форме Командира Га и держал коробку с фотографиями, которую дала ему Монгнан. В кармане у него был фотоаппарат, который он берег, и старенький DVD с фильмом «Касабланка». Взяв с собой все это, он дошел по грязи до автомобиля, который доставит его к ней.

Когда он подошел к «Мерседесу», к нему повернулся оторопевший и смущенный водитель.

В машине Командир Га увидел термос. Год без чая.

– Я бы выпил чашку чая, – сказал он.

Водитель не шелохнулся.

– Кто, черт возьми, вы такой? – спросил он.

– Ты гомосексуалист? – последовал ответ Командира Га.

Водитель недоверчиво уставился на него, затем покачал головой.

– Ты уверен? Проверять пробовал?

– Да, – сконфуженно сознался водитель, но затем сказал: «Нет».

– Убирайся отсюда! – приказал командир Га. – Теперь я Командир Га. Тот, другой человек, ушел. Если ты считаешь, что вы с ним одно целое, я могу тебя отправить к нему, к тому, что от него осталось, в шахту. Потому что ты либо мой водитель, либо его. А если ты все-таки мой водитель, ты нальешь мне чашку чая и отвезешь меня в цивилизованное место, где я смогу помыться. Затем ты отвезешь меня домой.

– Домой?

– Домой к моей жене, актрисе Сан Мун.

И Га повезли к Сан Мун, единственному человеку, который мог избавить его от боли на пути к ней. «Воронок» тащил их «Мерседес» по горным дорогам, а на заднем сидении Га просматривал содержимое коробки, которую ему вручила Монгнан. В ней были тысячи фотографий. Монгнан скрепила вместе фотографии людей, сделанные в первый день их пребывания в тюрьме и в последний, когда они покидали ее. Спина к спине, живые и мертвые, тысячи людей. Он пролистал все фотографии так, чтобы увидеть все снимки выхода заключенных из тюрьмы – раздробленные и разорванные тела, превращенные в странных изломанных ангелов. Он узнал жертв завалов и избиений. На некоторых фотографиях было непонятно, кто на них изображен. Чаще всего мертвые выглядели так, будто они уснули, как дети, от холода свернувшиеся калачиком, напоминая лепешки. Монгнан была дотошной, и ее каталог был полным. Эта коробка, неожиданно осознал он, была самой дорогой вещью для его нации. Она напоминала телефонную книгу, которую он видел в Техасе.

Он открыл коробку и стал рассматривать фото тех, кто только что оказался в тюрьме. На него смотрели испуганные, неуверенные люди, не имевшие никакого представления о том кошмаре, через который им предстоит пройти, отчего на эти фотографии смотреть было еще страшнее. Когда, наконец, он добрался до своей собственной фотографии, на которой был запечатлен в момент заключения в тюрьму, то медленно повернул ее, всерьез ожидая увидеть себя мертвым. Но это было не так, что удивило его. Он наблюдал за светом, пробивавшимся сквозь мелькавшие за окном деревья. Он видел, как движется впереди «воронок», звеня буксирной цепью. Он вспомнил причудливо вертевшуюся легкую обшивку «воронка», на котором привезли его. На его фотографии не было умирающих людей на больничных койках. Не было видно его рук, истекающих кровавой ледяной водой. Но глаза – невозможно ошибиться. Они широко открыты, но по-прежнему отказываются видеть то, что перед ними. Он похож на мальчика, который будто снова попал в сиротский приют и верит в то, что все будет хорошо, и судьба всех сирот не минует и его. Написанное мелом на табличке его имя казалось таким чужим. Это была единственная фотография того человека, которым он был когда-то. Он медленно разорвал фотографию на кусочки и поднес их к окну, откуда те выпорхнули на волю.

«Воронок» дотащил их до окраины Пхеньяна, до гостиницы Коре, где его обслуживали так, как полагалось Командиру Га, – ему дали возможность как следует помыться, что было необходимо после каждого посещения тюремной шахты. Его военную форму почистили и отгладили; в большой ванне девушки смыли кровь с его рук, стараясь привести в порядок его ногти. Им было все равно, чья кровь окрашивала мыльную воду – самого Командира Га или кого-то еще. В теплой приятной воде он пришел к пониманию того, что в какой-то момент в прошлом году разум и плоть его разделились, что испуганный мозг его возвысился над мулом его тела, вьючным животным, которое с Божьей помощью доковыляет в одиночку по горным перевалам Тюрьмы 33. Но теперь, когда женщина водила теплой мочалкой по его стопе, чувствам вновь позволено было возродиться, чтобы ощутить забытые части тела. Его легкие были способны не только дышать, а сердце, сейчас он в это уверовал, могло не только гонять кровь по венам.

Он попытался представить женщину, которую скоро увидит, понимая, что настоящая Сан Мун не могла быть красивее своего образа на экране – так уж сияла ее кожа, так лучилась ее улыбка. И так по-особенному все ее желания отражались в глазах этой женщины – должно быть, актрису специально так снимали. Он хотел близости с ней, чтобы не осталось более никаких секретов – ничего – между ними. Увидев ее на экране в госпитале, он почувствовал себя так, будто между ними не было снега и холода, будто она была рядом с ним, женщина, которая отдала бы ему всю себя, которая пожертвовала своей свободой и отправилась бы в Тюрьму 33 спасать его. Га понимал теперь, какой ошибкой было сообщить жене второго помощника капитана о предстоящей подмене ее мужа в последний момент. Он ни за что не позволит недосказанности испортить свои отношения с Сан Мун. Тем и хороши были такие отношения: это была возможность начать с нуля и освободить всех от бремени прошлого. То, что капитан говорил о том, что ждет их с его женой, когда ее ему вернут, было верно и по отношению к ним с Сан Мун: они какое-то время будут чувствовать себя чужими, постепенно открывая друг друга, но любовь, любовь со временем вернется.

Его вытерли полотенцем и одели, затем сделали стрижку номер 7 под названием «Быстрый Бой» – фирменный стиль Командира.

Далеко за полдень «Мерседес» выбрался на последнюю извилистую дорогу, которая вела к вершине горы Тэсон. Они миновали ботанические сады, национальный банк семян и теплицы, в которых росли цветы – кимирсении (kimilsungia) и кимченирии (kimjongilia), а затем Центральный зоопарк Пхеньяна, который в это время был закрыт. На сидении рядом с ним лежали кое-какие вещи Командира Га. Флакон одеколона, и он быстро надушился им. «Это мой запах», – уверил себя он. Он взял в руки пистолет Командира Га. «Это мой пистолет, – подумал он, оттягивая затвор, чтобы увидеть край пули в патроннике. – Да, я такой – в моем револьвере всегда есть пуля в запасе».

Наконец, они проехали мимо Кладбища Мучеников Революции в бронзовых памятниках которого отражалось солнце; 114 погребенных здесь героев погибли молодыми, не успев дать жизнь собственным сыновьям, поэтому всех сирот страны стали называть в их честь. Наконец, они доехали до вершины горы, где были построены три дома для министров Массовой мобилизации, Тюремных шахт и Снабжения.

Водитель остановился у здания, стоявшего посредине, и Командир Га проследовал через ворота с низкими перекладинами, увитыми огуречными плетями и усыпанными пышными цветками дыни. Приближаясь к двери Сан Мун, он почувствовал, как грудь его сковала боль, боль оттого, что капитан колол его чернильными иглами, и от соленой воды, которой он сбрызнул свежую татуировку, обработанную женой второго помощника капитана пропаренным полотенцем. У двери он перевел дух и постучал.

Сан Мун открыла почти сразу. Она была в просторном домашнем халате, под которым свободно колыхалась ее грудь. Такой халат он видел лишь однажды, в Техасе, в ванной гостевой комнаты. Тот халат был белым и мягким, тогда как у Сан Мун на нем виднелись застарелые пятна от соуса. Она была без макияжа, волосы, не уложенные в прическу, ниспадали на плечи. На лице ее читалось волнение, а в глазах светилась надежда. Неожиданно он ощутил, как отступает невероятная жестокость этого дня. Ушла битва, которую он видел в руках ее мужа. Ушел роковой взгляд Надзирателя. Ушли толпы людей, которых Монгнан запечатлела на пленке. Этот дом был хорошим домом – белая побелка, красная отделка. Совсем не то, что дом директора консервного завода – в нем не произошло ничего плохого, он в этом уверен.

– Я дома, – сказал он ей.

Она посмотрела мимо него, вглядываясь во двор.

– У вас для меня пакет? – спросила она. – Вас прислали со студии?

И тут она замолчала, увидев перед собой худощавого незнакомца в униформе ее мужа, человека, от которого пахло его одеколоном и который приехал на его автомобиле.

– Вы кто такой? – удивилась она.

– Я Командир Га, – ответил он. – И я, наконец-то, дома.

– Ты хочешь сказать, что не принес мне сценарий, что ты не принес ничего? – спросила она. – Значит, на студии тебя нарядили и прислали сюда наверх прямо так, без сценария? Передай Дак-Хо, что это очень жестоко даже для него. Он зашел слишком далеко.

– Знать не знаю никакого Дак-Хо, – сказал он, восхищенно отмечая ее гладкую кожу и то, как она смотрела на него своими темными глазами. – А ты еще красивее, чем я себе представлял.

Она ослабила пояс на халате и вновь затянула его.

– Почему мы живем на этой забытой Богом горе? – воскликнула она, воздевая руки к небу. – Почему я здесь, когда все самое важное происходит внизу? – вопрошала она, указывая на окутанный дымкой Пхеньян, раскинувшийся в долине реки Тэдонган. Она подошла к нему и заглянула ему в глаза.

– Почему мы не можем жить у Парка Мансу? Я ездила бы оттуда на автобусе в студию. Как ты можешь притворяться, что не знаешь Дак-Хо? Все его знают. Он, что, прислал тебя посмеяться надо мной? Что, там внизу все надо мной потешаются?

– Тебя долго обижали, – сказал он. – Но все позади. Твой муж вернулся домой.

– Ты самый плохой актер на всем белом свете, – ответила она. – Они все на вечеринке по случаю кастинга? Они себе попивают, веселятся и выбирают новую актрису на главную роль, а сюда на гору решили подослать самого плохого актера в мире, чтобы посмеяться надо мной.

Она упала на траву, закрывая лицо руками.

– Уходи, убирайся отсюда! Потешился и хватит. Иди, расскажи Дак-Хо, как рыдала старушка-актриса, – воскликнула она, утирая слезы и доставая из халата пачку сигарет. Она закурила, не стесняясь его, и в этот момент показалась ему такой грубоватой и соблазнительной.

– Ни одного сценария. Целый год без единого сценария.

Он был ей нужен. Было совершенно ясно, как сильно он был ей нужен.

Из-за распахнувшейся с треском двери выглянули ее дети. Она сняла с себя комнатную туфлю и запустила ею в дверь, которая вмиг закрылась.

– Я ничего не знаю о кинобизнесе, – сказал он. – Но я принес тебе фильм в подарок. Это «Касабланка». Должно быть, он лучший.

Сан Мун потянулась и взяла из его рук грязную потрепанную коробочку с DVD. Она мельком глянула на нее.

– Это черно-белое кино, – сказала она, швыряя диск во двор. – К тому же, фильмы я не смотрю – они только портят чистоту моей игры, – Она улеглась на спину и задумчиво продолжала курить. – Ты правда не имеешь никакого отношения к студии?

Он отрицательно покачал головой. Женщина казалась ему такой беззащитной, такой непорочной – как она вообще могла выжить в этом жестоком мире?

– Так кто же ты – очередной подхалим моего мужа? Дай, угадаю – тебя подослали, чтобы проверить меня, пока он выполняет секретное задание? О, я в курсе его секретных заданий. Он в одиночку способен прорваться в публичный дом в Минпо, и только великий Командир Га может выдержать неделю в карточном притоне во Владивостоке.

Он присел рядом с ней.

– О, нет. Не суди его слишком строго. Он изменился. Конечно, как всякий мужчина, он совершал ошибки. Он сожалеет о них, но все, что действительно имеет значение для него, – это ты. Он обожает тебя. Я в этом уверен. И он верен тебе без остатка.

– Скажи ему, что я так больше не могу, – взмолилась она. – Пусть для меня все это закончится!

– Теперь я – это он. Поэтому можешь попросить его лично.

Она глубоко вздохнула и встряхнула головой.

– Итак, ты хочешь стать Командиром Га, да? – спросила она. – А ты знаешь, что он с тобой сделает, если узнает, что ты посмел присвоить его имя? Знаешь, его проверки с применением тхэквондо настоящие. Они всех в этом городе сделали врагами. Вот почему мне больше не дают ролей. Просто пусть помирится с Великим Руководителем, хорошо? Что, не сможет просто поклониться ему в опере? Ты передашь мужу мою просьбу? Больше ничего не потребуется, лишь один жест перед всеми – и Великий Руководитель все простит.

Он наклонился, чтобы утереть ей слезы, но она отстранилась от него.

– Видишь эти слезы в моих глазах? – Видишь? Расскажешь мужу о них? – спросила она. – Не выполняй больше никаких заданий. И скажи ему, чтобы больше не подсылал шестерок нянчиться со мной.

– Он уже в курсе, – ответил Га. – И он сожалеет. Ты можешь кое-что сделать для него, одно одолжение? Для него это так много значит.

Она повернулась на бок, приоткрыв халат на груди.

– Уходи, – попросила она, хлюпая носом.

– Боюсь, не получится, – возразил он. – Я же сказал, что долго добирался сюда, и вот я здесь. А одолжение, о котором я прошу, маленькое, правда, пустяшное для такой великой актрисы, как ты. Вспомни партию из «Истинной дочери народа»: в поисках сестры тебе предстоит пересечь пролив Инчхон, в котором тонет объятый огнем броненосец Коре. В начале – ты всего лишь простая девушка из рыбацкой деревушки Чеджу, но затем, проплыв через трупы патриотов в кроваво-красных водах, ты предстаешь другим человеком, теперь ты женщина-солдат, в твоих руках полуобгоревшее знамя, и ты произносишь одну фразу, ты знаешь ее. Ты повторишь мне ее сейчас?

Слов она не произнесла, но их можно было прочесть в ее глазах: «Есть высшая любовь, что поднимает нас с колен». Да, слова эти отражались в ее глазах, а это значит, что она действительно была настоящей актрисой, способной говорить одними лишь глазами.

– Чувствуешь, как все это правильно? – спросил он. – Понимаешь, что все теперь будет по-другому? Когда я был в тюрьме…

– В тюрьме? – переспросила она, выпрямляясь. – Хорошо ли ты знаешь моего мужа?

– Твой муж напал на меня сегодня утром, – произнес он. – Мы были в туннеле, в Тюрьме 33, и я убил его.

Она вскинула голову.

– Что?

– Я так думаю, что убил его. Было темно, и я не могу с уверенностью утверждать, но мои руки знают свое дело.

– Это что, одна из проверок моего мужа? – спросила она. – Если да, то эта – самая изощренная. И теперь ты должен доложить, как я отреагировала на эту новость? Танцевала ли от радости или повесилась с горя? Поверить не могу, что он так низко пал. Он ребенок, и в самом деле, испуганный маленький мальчик. Только такой может учинить старой женщине в парке проверку на верность. Только Командир Га может устроить проверку на мужество своему собственному сыну. И, кстати, его товарищей тоже периодически проверяют, и если проверку они не проходят, то их больше никто никогда не увидит.

– Твой муж никогда больше не будет устраивать проверок, – ответил он. – Сейчас ты все, что имеет значение в его жизни. Со временем ты придешь к пониманию этого.

– Все, хватит! – воскликнула она. – Тебе пора уходить.

Она подняла голову и посмотрела на дверь, из-за которой выглядывали дети – девочка лет одиннадцати и мальчик немного младше. Они держали за ошейник крупного пса с лоснящейся шерстью.

– Брандо! – позвал Командир Га, и собака вырвалась и побежала к нему. Виляя хвостом, катахула подбежала к нему. Она стала подпрыгивать и лизать его лицо, а затем пригнулась к земле и принялась кусать его за пятки.

– Это вы его взяли, – сказал он ей. – Не могу поверить в это!

– Взяли его? – встревоженно спросила она. – Откуда ты знаешь его имя? Мы никому не рассказывали о собаке, чтобы власти не отобрали его у нас.

– Откуда я знаю его имя? Я сам его так назвал, – ответил я. – В прошлом году, как раз перед тем, как прислать его вам. Техасцы называют «Брандо» то, что останется твоим навсегда.

– Постойте, – встрепенулась она, и вся театральность вмиг оставила ее. – Кто, в самом деле, вы такой?

– Я твой хороший муж. Я тот, кто сделает для тебя все, что ты пожелаешь.

На лице ее возникло знакомое Га выражение, и это была вовсе не радость. Это было осознание того, что теперь все будет по-другому, – она уже не будет такой, как прежде, и с жизнью, которой она жила, покончено. Тяжело уяснить такое вот так сразу, но время лечит. И на этот раз ей будет легче, ведь подобное с ней уже происходило, когда Великий Руководитель передал ее в качестве награды победителю, завоевавшему Золотой Пояс, человеку, который одержал победу над Кимурой.

В темной комнате Подразделения 42 сигарета в губах Командира Га истлела почти до конца. Это был долгий день, и воспоминания о Сан Мун снова и снова спасали его. Но теперь пора выбросить мысли о ней из головы – она вернется к нему, как только ему это будет нужно. Он проводил последнюю мысль о ней улыбкой, отчего сигарета выпала у него изо рта и медленно жгла ему кожу между шеей и ключицей, крохотное красное свечение в абсолютной темноте.

Боль? Да что такое была боль?

Граждане! У нас для вас хорошие новости! На кухнях, в учреждениях, фабричных цехах – где бы вы ни слушали эту передачу, прибавьте громкость! Первое достижение, о котором мы должны сообщить: наша кампания «За превращение травы в мясо» увенчалась полной победой. Но на крыши домов по-прежнему нужно завозить землю, намного больше земли, а всех управляющих многоэтажек необходимо проинструктировать о встречах по повышению мотивации.

Также близится конкурс рецептов, граждане! Плакат с рецептом победителя будет размещен на стене павильона центральной автобусной станции, чтобы все желающие могли его переписать. Победителем станет гражданин, представивший лучший рецепт лапши с корнем сельдерея.

Теперь мировые новости. Открытая агрессия вновь исходит от Америки – в настоящий момент две ударные группы, оснащенные ядерным оружием, находятся в Восточном море, в то время как в самих Соединенных Штатах на улицах городов лежат обмочившиеся от страха граждане этой страны. А в бедной Южной Корее, нашей грязной младшей сестре, снова наводнения и голод. Но не волнуйтесь! Помощь на подходе – наш Великий Руководитель Ким Чен Ир приказал немедленно доставить на юг мешки с песком и грузы с провизией.

И, наконец, сегодня начинается первая часть лучшей истории в Северной Корее этого года. Закройте глаза и представьте себе на мгновение нашу национальную актрису Сан Мун. Гоните прочь мысли о тех глупых историях и слухах о ней, которые в последнее время кружат по городу. Представьте ее такой, какой она будет жить вечно в нашем национальном сознании.

Помните ли вы ее знаменитую сцену «С жаром» из «Девы нации», где после совершенного над нею насилия пот льется у нее со лба, сливаясь в лунном свете с текущими по щекам слезами и орошая ее патриотические груди?

Как может одна-единственная слеза в своем коротком пути стать каплей разрушения, привести к капле решимости и, наконец, вспыхнуть жаром целой нации? Без сомнения, граждане, в ваших умах живо представляется финальная картина «Отчизны, лишенной матери», в которой Сан Мун в окровавленной кисее выходит с поля сражения со спасенным национальным знаменем, а за ней виднеются остатки потонувшей и охваченной огнем американской армии.

Теперь представьте себе ее дом на живописной горе Тэсон. Снизу, из теплиц ботанического сада доносится освежающий аромат кимченирии и кимирсении. А далее Центральный зоопарк, самый прибыльный зоопарк мира, в котором находятся более четырехсот животных, живых и увековеченных в чучелах. Представьте себе, как дети Сан Мун, эти ангельские создания наполняют дом почтительной музыкой санджо, учтивостью тэгыма[21] мальчика и каягыма девочки. Даже наша национальная актриса должна служить народу, поэтому она сама консервировала водоросли, чтобы подготовить свою семью к Трудному походу, если такое вновь случится. Море выбрасывает на берег водоросли в изобилии, чтобы накормить миллионы людей. Их также можно сушить, используя в качестве подстилки или утеплителя. Их можно применять для повышения мужской потенции, а также сжигать на местных мегаваттных станциях. Взгляните на мерцающий чосонот Сан Мун, когда она моет банки, обратите внимание на то, как пар заставляет сиять ее женственность!

В дверь постучали. Никто никогда не стучал в эту дверь – так обособленно расположен был их дом. Это самая безопасная страна в мире, где о преступлениях никогда не слышали, поэтому она за себя не опасалась, но все же засомневалась. Ее супруг, Командир Га, часто отсутствовал, выполняя опасные задания, вот и сейчас его не было дома. Вдруг с ним что-то случилось, и посланник страны пришел сообщить дурные вести? Она знала, что он был истинно предан своей стране, своему народу и не мог принадлежать ей одной, но она его любила и не хотела делить ни с кем. Что она могла с этим поделать?

Дверь открылась. На пороге стоял Командир Га – в наглаженной униформе с двумя знаками отличия на груди – «Рубиновой Розой» и «Вечным Огнем Чучхе». Зайдя внутрь, он стал беззастенчиво раздевать глазами красавицу Сан Мун. С каким вожделением он смотрел на изгибы ее тела под домашним халатом, как ловил малейшее движение, вздымавшее ее грудь! И этот трус обращался с ней, с величайшим в Корее образцом благопристойности, как с хламом!

Добропорядочный гражданин подумает, как же это можно назвать Командира Га трусом? Разве он не прославился тем, что совершил шесть убийств в туннелях под демилитаризованной зоной? Разве у него нет Золотого пояса по тхэквондо, самого смертоносного боевого искусства в мире? Разве не заполучил он в жены актрису Сан Мун, звезду фильмов «Вечно преданная» и «Падение диктаторов»?

Да ведь это, граждане, не настоящий Командир Га! Посмотрите на фотографию настоящего Командира Га, висящую на стене за спиной этого самозванца! У человека на снимке широкие плечи, брови зубчатой формы и сточенные от неистового перемалывания зубы. А теперь взгляните на длинного худощавого человека в форме Командира Га – впалая грудь, девичьи уши, а в брюках прямо лапша какая-то. Вне всякого сомнения, называть Командиром Га этого самозванца было бы оскорбительно.

Он скомандовал: «Я Командир Га, и ты будешь обращаться со мной, как с ним».

И хотя природное чутье подсказывало ей, что все это неправда, она проявила мудрость, обуздав свои чувства и подчинившись приказу государственного чиновника, ведь он занимал должность министра. Когда не знаешь, как себя правильно вести, бери пример со своих вождей.

Целых две недели, однако же, она относилась к нему настороженно. Ему пришлось спать в туннеле с собакой и есть лишь один раз в день приготовленную для него жидкую похлебку. Он был тощим, но не жаловался на скудную еду. Каждый день она готовила для него горячую ванну, разрешая выйти из туннеля и помыться. После этого Сан Мун, как послушная жена, мылась сама в оставшейся после него воде. Затем он снова возвращался в туннель к псу, которого невозможно было приручить. Целый год эта зверюга грызла мебель и гадила, где ей вздумается. Сколько бы ни бил ее раньше муж Сан Мун, собака не слушалась. Теперь Командир Га в туннеле дрессировал собаку, обучая ее командам «сидеть!» и «лежать!» и прочим праздным словечкам капитализма. Наихудшей из команд была «ату!», услышав которую псина незаконно охотилась на дичь на общественных народных землях.

В течение двух недель они жили, придерживаясь такого распорядка, полагая, что если будут его соблюдать, то настоящий муж Сан Мун однажды вернется, и все встанет на свои места, будто он никогда не исчезал, а появившийся в ее доме человек оказался всего лишь антрактом-перекуром, как в одном из ее легендарных кинофильмов. Конечно, актрисе было сложно: посмотрите на ее позу, взгляните на то, как она стоит босая со скрещенными руками. Но думала ли она, что страдания в ее фильмах были притворством, а показ мук народа – вымыслом? Представляла ли она, что могла быть лицом Кореи, которая пережила тысячелетие несчастий, не потеряв одного или двух мужей?

Ему казалось, что теперь, став Командиром Га, он покончит с жизнью в туннелях. Но он снова оказался там. Его нынешний туннель был небольшим – не более пятнадцати метров длиной. Этого было достаточно лишь для того, чтобы передвигаться под палисадником и, пожалуй, под дорогой. В туннеле находились бочки с провиантом на случай Трудного Похода, светила единственная лампочка и стоял стул. Была там и богатая коллекция DVD, но смотреть их оказалось не на чем – ничего такого, что могло бы послужить экраном, не обнаружилось. Но все же он с восторгом слушал, как мальчик наверху выдувал неуверенные звуки на своем тэгыме. Он наслаждался, внимая тому, как мать обучала дочь меланхоличной манере игры на каягыме, и представляя, как они склонились над заунывными струнами, раскинув по полу свои чосоноты. Командиру Га в своем туннеле было слышно, как поздними вечерами ходила по своей спальне актриса. Он представлял, как касались пола ее ноги, чутко прислушиваясь к ее шагам и определяя по ним, где в комнате находились кровать, шифоньер и трюмо. Как будто он и сам там с нею был.

Наутро четырнадцатого дня он понял, что так может продолжаться очень долго, и смирился с этим, не зная, что сюда уже летит из столицы голубь с прекраснейшим известием в клюве. Взмахивая крыльями, он пронесся над рекой Тэдонган и ее плодородными зелеными долинами. Внизу, на берегах реки прогуливались патриоты и девственницы, держась за руки. Голубь пролетел между девушками из Молодежного отряда Чучхе в прелестных униформах, бежавших вприпрыжку с топорами на плечах в Парк Мансу рубить деревья. Белая птица, восторженно кружась, словно бочонок, пролетела над крупнейшим в мире Стадионом Первого Мая и, с гордостью аплодируя крыльями, пронеслась над великим красным пламенем Башни Чучхе! Голубь взмывал все выше, выше. Над горой Тэсон он приветственно махнул крылом фламинго и павлинам в Центральном зоопарке и сделал вираж над электрифицированным ограждением ботанических садов, готовым отразить внезапную атаку американцев. Пролив единственную патриотическую слезу над Кладбищем Мучеников Революции, голубь опустился на подоконник Сам Мун и уронил сообщение ей в руки.

Командир Га поднял глаза, услышав, как открывается лаз, ведущий в туннель, и увидел заглянувшую внутрь Сан Мун. Халат у нее слегка распахнулся, и, казалось, что в ее благородной женственности отразилась слава всей нации. Она прочла ему полученную записку: «Командир Га! Пришло время возвращаться на службу».

Водитель поджидал Командира Га, чтобы отвезти его в самый красивый город мира – посмотрите на его широкие улицы и высокие дома, попытайтесь отыскать хоть одну соринку или след граффити! Граффити, граждане, это то, чем капиталисты уродуют общественные здания. Здесь нет назойливой рекламы, мобильных телефонов или самолетов в небе. А от наших девушек-регулировщиц глаз не оторвать!

Очень скоро Командир Га оказался на третьем этаже Здания 13, самого современного комплекса в мире. «С-с-с – с-с-с», – свистели трубки пневмопочты вокруг него. «Оп-оп», – мерцали зеленые экраны компьютеров. На третьем этаже он отыскал свой рабочий стол, а затем развернул табличку со своим именем к себе, будто подтверждая, что он и есть Командир Га, что он служит Министром тюремных шахт и именно он возглавляет самую совершенную тюремную систему в мире. Ах, северокорейские тюрьмы не сравнятся ни с чем – ведь они такие эффективные, так способствуют порицанию личности! Тюрьмы на юге набиты музыкальными автоматами и помадой, там мужчины нюхают клей и помогают «фруктам» друг друга созреть.

Свист отправил трубку пневмопочты в накопитель на рабочем столе Командира Га. Он открыл трубку и вытащил записку, небрежно написанную на обратной стороне какого-то бланка заявки. Записка гласила: «Приготовьтесь к встрече с Великим Руководителем». Он оглядел комнату в поисках автора записки, но все уборщики телефонного мусора были погружены в работу, печатая все, что слышали в своих синих наушниках, а команда снабженцев с головой зарылась в черные тряпки компьютерных чехлов.

За окном начался слабый дождь, и Командир Га заметил пожилую женщину в форменной одежде, теперь сделавшейся почти прозрачной, которая пробиралась по верхним ветвям дуба в поисках желудей, что было запрещено (и известно всем гражданам) до официального открытия сезона сбора желудей. Возможно, годы инспектирования тюрем привили Командиру слабость к нашим пожилым людям.

И тут вся пневмопочта остановилась. В воцарившейся мрачной тишине все посмотрели вверх, на лабиринт прозрачных трубок, понимая, что произойдет дальше: систему готовили к передаче сообщения от самого Великого Руководителя. Неожиданно возобновился свист, и все взгляды устремились к золотой трубке, пробиравшейся сквозь систему и, наконец, приземлившейся в накопителе на краю стола Командира Га.

Командир Га вытащил золотую трубку и достал из нее записку: «Не соблаговолите ли явиться к нам?».

Напряженность в комнате становилась ощутимее. Возможно ли, чтобы Командир Га не подпрыгнул от радости и не побежал на помощь своему блистательному вождю? Нет, вместо этого он стал шарить по столу, взял в руки и стал осматривать счетчик Гейгера, предназначенный для определения уровня радиоактивности, ведь наша страна богата глубокими залежами радиоактивных веществ. Неужто он задумал привести в действие этот ценный прибор? Решил ли он им воспользоваться для обеспечения собственной безопасности? Нет, граждане, Командир Га взял этот прибор, взобрался на окно, а оттуда на мокрый от дождя дубовый сук. Вскарабкавшись выше, он протянул прибор пожилой женщине со словами: «Продайте это на ночном рынке и купите себе нормальной еды».

Ну, конечно, граждане, он солгал, никакого ночного рынка нет и в помине!

Важно то, что никто даже не взглянул на Га, когда он снова влез в окно. Все продолжали работать как ни в чем не бывало, когда он принялся очищать свою униформу от мокрой листвы. На юге служащие принялись бы рыдать, уткнувшись в женскую грудь, из-за того, что кто-то нарушил «правила», раздавая направо и налево государственную собственность. Но здесь царит жесткая дисциплина, и все знают, что ничего не случается без причины, что ни одна задача не останется без внимания, и если человек вручает женщине на дубовом суку счетчик Гейгера, значит, он поступает так потому, что этого желает сам Великий Руководитель. И если существуют два Командира Га, один или вообще ни одного, значит, этого хочет Великий Руководитель.

Идя навстречу собственной судьбе, Командир Га переглянулся с товарищем Буком, который показал ему поднятые вверх большие пальцы рук. Кто-то сочтет товарища Бука веселым или даже беспечным человеком. Конечно, у него есть чудесный шрам, рассекший ему бровь, которая так и не срослась, потому что его жена совершенно не умеет шить. Но помните, янки тоже показывали поднятые вверх большие пальцы, прежде чем сбросить свой груз на невинных северокорейских людей. Посмотрите фильмы, и вы увидите улыбки, поднятые вверх большие пальцы рук, а затем бомбы, падающие на Матушку-Корею. Посмотрите «Тайное нападение», в котором снималась очаровательная жена Га. Посмотрите «Последний день марта», в котором речь идет о том дне в 1951 году, когда американцы сбросили 120 тысяч тонн напалма, после чего в Пхеньяне устояли только три здания. Поэтому покажите Буку опущенные вниз большие пальцы рук и больше не обращайте на него внимания! Имя его, к сожалению, будет произноситься время от времени, но он больше не является персонажем данной истории, и вы впредь игнорируйте его.

А что касается Командира Га, то неважно, насколько слабо вы судили о его характере, знайте, что это история роста и освобождения, история, в которой свет прольется на самых низших из людей. Пусть эта история вдохновит вас и поддержит, когда вы будете общаться с недоумками, живущими с вами в одном многоэтажном доме, и с эгоистами, которые используют все мыло в вашей общей ванной. Знайте, что перемены достижимы, и все хорошо закончится, ведь этой истории обещан самый счастливый конец, который вам когда-либо доводилось услышать.

Командира Га ждал лифт. Внутри находилась красивая женщина в бело-синей униформе и синих тонированных солнцезащитных очках. Она молчала и не шевелилась. В лифте не было кнопок. Кто управлял лифтом, она или нет, Га сказать не мог, но очень скоро они оказались глубоко под Пхеньяном. Когда двери лифта открылись, он очутился в великолепной комнате, стены которой были украшены подарками других мировых вождей. Там была подставка для книг из рога носорога от Роберта Мугабе, премьер-министра Зимбабве, покрытая черным лаком маска долголетия от министра иностранных дел Гаити, Гая де Грэва, и серебряное блюдо с надписью «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!», преподнесенное Великому Руководителю членами Главной Хунты Мьянмы.

Внезапно вспыхнул яркий свет. Из него вышел Великий Руководитель – такой смелый, такой высокий – и направился к Командиру Га, который почувствовал, как его оставляют все земные заботы, сменяясь состоянием благодати. Ощущение было такое, будто бережные руки самого Великого Руководителя накрыли само его существо, вызвав у него единственное сильное желание служить выдающемуся народу, который внушил ему такую уверенность.

Командир Га низко поклонился, будто страстно просил о чем-то.

Великий Руководитель крепко обнял его и сказал: «Пожалуйста, хватит кланяться, гражданин хороший. Это было слишком долго, Га, слишком долго. Твой народ нуждается в тебе сейчас. У меня есть вкусный и вредный кусок для наших американских друзей. Хочешь помочь?».

Отчего же, граждане, Великий Руководитель не поднял тревогу при виде этого самозванца? Что задумал Великий Руководитель? Приумножатся ли печали Сан Мун? Об этом, граждане, вы узнаете завтра, когда мы расскажем вам следующую часть Лучшей истории Северной Кореи в этом году.

Лифт резко упал в Бункер 13, где Командиру Га предстояло встретиться с Великим Руководителем. Га ощущал острую боль в барабанных перепонках и слабость в теле, будто он снова падал в тюремную шахту. Увидев товарища Бука, его улыбку, его поднятые кверху пальцы, Командир Га ощутил пропасть между тем человеком, которым он был ранее, и тем, кем он стал теперь. Товарищ Бук был единственным, кто существовал на обеих сторонах пропасти Командира Га, он знал обоих – и юного героя, уехавшего в Техас, и нового супруга Сан Мун, самого опасного человека в Пхеньяне. В тот момент Га почувствовал себя ошеломленным. Он вдруг осознал свою уязвимость, понимая, что не судьба, но опасность властвует над ним.

Когда двери лифта распахнулись, глубоко в Бункере 13, команда элитных телохранителей обыскала его по своей коронной системе «одиннадцать пунктов», однако это было не ужаснее того, через что ему приходилось проходить всякий раз по возвращении из Японии. В белой и холодной комнате у него взяли мочу и волос на анализ. Не успел он одеться, как послышалось нарастающее щелканье каблуков в коридоре – это охранники приветствовали Великого Руководителя. Затем дверь просто открылась, и в комнату вошел Ким Чен Ир. На нем был серый комбинезон и дизайнерские очки, придававшие игривость его глазам.

– Ах, вот ты где, Га, – сказал он. – Нам тебя не хватало.

Командир Га согнулся в долгом глубоком поклоне, выполняя свое первое обещание Сан Мун.

Великий Руководитель улыбнулся.

– Это ведь было нетрудно, – произнес он. – Это тебе ничего не стоило, верно? – Он положил руку на плечо Га и взглянул ему в глаза. – Но кланяться следует на публике. Разве я тебе этого не говорил?

– Может же человек упражняться? – спросил Командир Га.

– Вот такой Га мне нравится, – улыбнулся Дорогой Вождь.

На столе стояло чучело черно-бурой лисы, готовой наброситься на белую полевку, – подарок мэра Владивостока, Константина Доросова. Великий Руководитель посмотрел так, будто восхищался мехом лисы, но при этом погладил полевку, оскалившую зубы перед нависшей над нею угрозой.

– Вообще-то мне есть за что на тебя сердиться, – сказал он. – Твоих проступков не сосчитать. Ты позволяешь самой нашей эффективной тюрьме сгореть вместе с полутора тысячами наших лучших заключенных. Я до сих пор пытаюсь объяснить китайскому премьеру твои проделки в той бане в Шэньяне. Мой двадцатилетний водитель до сих пор еще в коме. Новенький водит машину хорошо, но я скучаю по прежнему водителю – он прошел столько проверок на преданность.

С этими словами Великий Руководитель подошел к Командиру Га и положил ему руку на плечо, заставив опуститься перед ним на колени. Теперь Великий Руководитель возвышался над Га.

– А что ты сказал мне в опере, о чем нельзя умолчать? Твоя голова – единственное, что сможет залечить мою рану. И какой вождь, скажите на милость, не захочет, чтобы ты ушел, исчез навсегда из-за всех неприятностей, которые произошли по твоей вине? Ты что, забыл – ведь я подарил тебе Сан Мун? Но я по-прежнему испытываю слабость к твоим шалостям. Да, я дам тебе еще один шанс. Ты согласен выполнить мое новое задание?

Командир Га посмотрел вниз и кивнул головой.

– Хорошо, тогда поднимайся, – сказал Дорогой Вождь. – Очистись от грязи, вновь обрети свое достоинство. – Он указал на стоявшее на столе блюдо. – Хочешь попробовать сушеное мясо тигра? Ешь и возьми немного для своего сына – мальчугану пригодится мясо тигра. Когда ешь тигра, сам становишься, как тигр. Так они говорят.

Командир Га взял кусок мяса – оно было жестким и сладким на вкус.

– Не могу я это есть, – вздохнул Великий Руководитель. – На вкус, как терияки, думается мне. Бирманцы прислали это мясо мне в подарок. Известно ли тебе, что в Рангуне публикуется сборник моих трудов? Тебе тоже нужно писать, Командир. Надеюсь, ты напишешь несколько томов о тхэквондо, – похлопал он Командира Га по спине. – Нам определенно не хватало твоего тхэквондо.

Великий Руководитель повел Командира Га к выходу. Они шли по длинному белому коридору, который бесконечно петлял: если янки нападут, огонь не разгорится больше чем на 20 метров. Туннели под демилитаризованной зоной медленно изгибались таким же образом, иначе всего лишь один южнокорейский солдат, стреляющий сквозь милю темноты, смог бы отразить нападение десанта.

Они миновали множество дверей – за ними разрабатывались многие текущие проекты Великого Руководителя.

– У меня хорошее предчувствие по поводу этого задания, – сказал Великий Руководитель. – Когда в последний раз мы работали вместе?

– Так давно, что и не вспомнить, – ответил Командир Га.

– Кушай, кушай, – подбадривал его Дорогой Вождь, пока они шли. – Правду говорят – твое пребывание в тюрьме не прошло для тебя бесследно. Мы должны помочь тебе окрепнуть. Но у тебя по-прежнему остается приятная внешность, Га, верно? И красавица-жена, я уверен, ты рад, что обрел ее вновь. Такая великолепная актриса – я должен сочинить для нее новую роль в кино.

Тихий звон шагов отдавался эхом, подсказывая Га, что под ними сотни метров горной породы. Он научился распознавать такую глубину. В тюремных шахтах можно ощутить призрачное дрожание тележек с рудой, движущихся по другим туннелям. Даже не расслышав звука ротационного перфоратора, работающего в других стволах шахты, можно почувствовать его на своих зубах. И если где-то прогремит взрыв, то определить, в каком месте горы он произошел, можно по тому, как оседает пыль со стен.

– Я пригласил тебя сюда, – сказал Великий Руководитель, – потому что скоро нагрянут американцы с визитом, и их надо встретить ударом, да так врезать под ребра, чтоб у них дух захватило, но при этом не осталось никаких видимых следов. Ты готов к такому заданию?

– Разве бык не истосковался по хомуту, если люди жаждут?

– Эта работа в тюрьме чудесным образом повлияла на твое чувство юмора, – засмеялся Великий Руководитель. – Ты ведь был таким напряженным, таким серьезным. Не говоря уж о тех внезапных уроках тхэквондо, которые ты давал!

– Я стал другим человеком, – вздохнул Га.

– М-м-м, – произнес Великий Руководитель, – если б можно было посадить в тюрьму больше людей…

Великий Руководитель остановился у какой-то двери, осмотрел ее и затем проследовал к другой, находившейся рядом. Он постучал, и дверь с электрическим жужжанием открылась. В маленькой белой комнате стояли какие-то коробки и больше ничего не было.

– Я знаю, ты пристально следишь за делами в тюрьмах, Га, – сказал Великий Руководитель, вводя его в комнату. – У нас возникла одна проблема. В Тюрьме 33 был один заключенный, солдат из подразделения сирот. По закону он был героем. Он пропал без вести, а нам нужны его знания и опыт. Возможно, вы встречались, и он делился с тобой своими соображениями.

– Пропал без вести? – переспросил Командир Га.

– Да, я знаю, это тебя смущает. Или нет? Надзиратель уже поплатился за это. В будущем с этим не возникнет никаких проблем, ведь у нас есть новая машина, которая может разыскать кого угодно и где угодно. Это главный компьютер, если хочешь. Напомни, чтобы я тебе его показал.

– И кто этот солдат?

Великий Руководитель стал рыться в коробках, одни он открывал, другие отбрасывал в сторону – он что-то искал. В одной коробке Га заметил приспособления для барбекю, в другой – южнокорейские Библии.

– Солдат-сирота? Обычный человек, я полагаю, – сказал Великий Руководитель. – Ничтожество из Чхонджина. Ты был там когда-нибудь?

– Не имел удовольствия там бывать, Великий Руководитель, – ответил Командир Га.

– Вот и я там не был. Неважно, так вот этот солдат отправился в Техас – обучился там военным наукам, языкам и прочему. Его задание состояло в том, чтобы вернуть мне то, что забрали у меня американцы. А американцы, по-видимому, задумали не возвращать этот предмет. Вместо этого они подвергли команду моих дипломатов тысячам унижений. И когда они приедут сюда с визитом, я подвергну их тысячам унижений в ответ. Но для того чтобы правильно это сделать, я должен знать все подробности поездки в Техас. И этот солдат-сирота – единственный, кто это знает.

– В той поездке, наверняка, были дипломаты. Почему бы не спросить у них? – предложил Командир Га.

– Печально, но с ними связаться нам больше не удастся, – ответил Великий Руководитель. – Человек, о котором я говорю, в настоящий момент единственный в нашей стране, кто побывал в Америке.

Наконец, Великий Руководитель нашел то, что искал, – большой револьвер. Он направил его в сторону Командира Га.

– А, надо же, вспомнил, – сказал Га, глядя на пистолет. – Солдат-сирота! Худощавый, смазливый парень, умный такой, с хорошим чувством юмора. Да, точно, он был в Тюрьме 33.

– Ты его знаешь?

– Да, мы часто разговаривали по вечерам. Мы были как братья. Он рассказывал мне все.

– Ты это узнаешь? – спросил Великий Руководитель, протягивая Га револьвер.

– Он похож на тот револьвер, о котором рассказывал солдат-сирота, из него они стреляли в Техасе по консервным банкам на заборе. Сорок пятый калибр, Смит-Вессон, я полагаю.

– Он тебе знаком – хорошо, наметился прогресс. Но посмотри поближе – это револьвер северокорейский. Он сделан нашими отечественными инженерами. На самом деле это сорок шестой калибр, он немного больше, несколько мощнее американской модели. Как думаешь, это заденет их гордость?

Осматривая револьвер, Командир Га заметил, что его детали выточены вручную на токарном станке – на стволе и барабане остались риски, наносимые для соблюдения точности работы.

– Вне всякого сомнения, это заденет их гордость, Великий Руководитель. Я бы только добавил, что у американского револьвера, как рассказывал мне мой друг, солдат-сирота, были бороздки на курке, и рукоятка была не из жемчуга, а вырезана из оленьего рога.

– Ага! – воскликнул Дорогой Вождь. – Это именно то, что нам нужно.

Затем из другой коробки он достал тисненую вручную кобуру, выполненную в стиле Старого Запада, и собственноручно надел ее на пояс Командиру Га.

– Пуль пока что нет, – сказал он. – Инженеры изо всех сил стараются, но могут за раз сделать только один патрон. А пока что надень кобуру с револьвером, привыкай. Да, американцы увидят, что мы умеем делать их оружие, но только больше и мощнее. Мы подадим им американское печенье, но они узнают, что корейская кукуруза более питательная, что мед корейских пчел слаще. Да, они постригут мою лужайку и проглотят любой гадкий коктейль, который я для них смешаю, а ты, Командир Га, поможешь нам создать целый потемкинский Техас, прямо здесь, в Пхеньяне.

– Но, Великий Ру…

– Америкашки, – заорал Великий Руководитель в порыве ярости, – будут спать с собаками из Центрального зоопарка!

Командир Га с минуту выжидал. Убедившись, что Великий Руководитель почувствовал, что его услышали и поняли, он сказал:

– Да, Дорогой Вождь. Просто дайте мне знать, когда приедут американцы.

– Да в любой момент, когда мы захотим, – ответил тот. – На самом деле мы с ними пока еще не связывались.

– Мой хороший друг, солдат-сирота, однажды, когда я посещал его тюрьму, сказал мне, что американцы неохотно идут с нами на контакт.

– О, американцы вот-вот приедут, – уверял Великий Руководитель, – И они отдадут мне то, что у меня забрали. Они будут унижены. И уберутся восвояси ни с чем.

– Как? – спросил Га. – Как Вы привезете их сюда?

Теперь Великий Руководитель улыбался.

– А вот это самое интересное, – ответил он.

Он отвел Га в конец извилистого коридора, где находилась лестница.

По металлическим ступеням они спустились на несколько этажей вниз, и по дороге Великий Руководитель старался скрывать свою хромоту. Вскоре Га заметил, что по стенам сочится вода, а шаткие металлические перила покрыты ржавчиной. Он перегнулся через перила, чтобы увидеть, как далеко вела лестница, но не смог различить ничего, кроме темноты и эха. Наконец, Великий Руководитель остановился на лестничной площадке и открыл дверь в новый коридор, который выглядел совершенно иначе. Здесь на каждой двери, мимо которой они проходили, имелось окно с решеткой и был замок-рычаг. Командир Га видел такой замок в одной тюрьме.

– Довольно одиноко тут внизу, – заметил он.

– Ты же не одинок, – ответил Великий Руководитель, не оборачиваясь. – У тебя есть я.

– А Вы? – спросил Га. – Вы спускаетесь сюда в одиночку?

Великий Руководитель остановился у двери и вытащил один-единственный ключ. Он посмотрел на Командира Га и улыбнулся.

– Я никогда не бываю один, – произнес он, открывая дверь.

В комнате находилась высокая худая женщина, лицо которой пряталось под неопрятными темными волосами. Она писа`ла при свете лампы, провод от которой исчезал в отверстии бетонного потолка. Перед ней лежало множество книг. Она подняла голову и молча посмотрела на них.

– Кто она такая? – спросил Командир Га.

– Спроси ее сам. Она говорит по-английски, – ответил Великий Руководитель и повернулся к женщине.

– Ты плохая девочка, – сказал он ей, широко улыбаясь. – Плохая, плохая, плохая девочка.

Га подошел к ней и постарался заглянуть ей в глаза.

– Кто вы такая? – спросил он по-английски.

Она взглянула на кобуру у него на ремне и покачала головой, боясь своим ответом навлечь на себя беду.

Га понял, что лежавшие на столе книги были английской версией одиннадцатитомного собрания избранных сочинений Ким Чен Ира, которые она переписывала, слово за словом. Он заметил, что она остановилась на доктрине «О киноискусстве» из пятого тома.

«Актриса не может играть роль, – прочел вслух Га, – Она должна в мученическом акте принести себя в жертву, чтобы стать этим персонажем».

Великий Руководитель одобрительно улыбнулся, услышав свои собственные высказывания.

– Она та еще ученица! – сказал он.

Великий Руководитель подал ей знак, означавший, что она может сделать перерыв. Женщина отложила карандаш и принялась растирать руки. Это привлекло внимание Командира Га.

– Вы не покажете мне свои руки? – спросил он, склоняясь к ней и протягивая свои руки ладонями кверху, чтобы и показать, чего он от нее хочет.

Она медленно протянула ему свои руки. Увидев серую огрубевшую кожу ее рук, Командир Га понял, что она гребла веслами тысячи часов.

Он повернулся к Великому Руководителю.

– Как? – спросил он. – Где Вы нашли ее?

– Ее подобрала рыбацкая лодка, – ответил Великий Руководитель. – В весельной шлюпке находилась только она, подруги не было видно. Она совершила нечто плохое со своей подругой, очень плохое. Капитан спас ее и поджег лодку. Великий Руководитель не без удовольствия погрозил ей пальцем.

– Плохая, плохая девочка, – повторил он. – Но мы прощаем ее. Да, что было, то было. Такое случается, ничего не поделаешь. Как думаешь, американцы теперь приедут? Думаешь, сенатор скоро пожалеет о том, что заставил наших послов есть без столовых приборов, на улице, вместе с собаками?

– Нам понадобится много особых предметов, – сказал Командир Га. – Для того чтобы наш радушный прием увенчался успехом, мне потребуется помощь товарища Бука.

Великий Руководитель кивнул.

Командир Га снова повернулся к женщине.

– Я слышал, вы разговаривали с китовыми акулами, – сказал он ей. – И что вы во время плавания ориентировались по свечению медуз.

– Все было не так, как они говорят, – ответила она. – Она была мне как сестра, и теперь я одна, совсем одна.

– Что она говорит? – спросил Великий Руководитель.

– Она говорит, что ей одиноко, – ответил Командир Га.

– Ерунда, – усмехнулся Великий Руководитель. – Я здесь внизу все время. Я обеспечил ей комфорт.

– Они попытались захватить нашу лодку, – продолжала женщина. – Линда, моя подруга, начала стрелять в них сигнальными ракетами. Ничем больше мы не могли себя защитить. Но они продолжали наступать и убили ее на месте, прямо на моих глазах. Скажите, сколько я уже здесь, в этом подземелье?

Командир Га вытащил фотоаппарат из своего кармана.

– Можно? – спросил он Великого Руководителя.

– О, Командир Га, – вздохнул тот, – качая головой. – Опять ты со своими фотоаппаратами. Хотя на этот раз ты фотографируешь женщину.

– Вы хотели бы встретиться с сенатором? – спросил ее Га.

Она осторожно кивнула.

– В этом месте глаза держите открытыми, – сказал он. – Больше никакой гребли с закрытыми глазами! Сделайте это, и я приведу вам сенатора.

Девушка отпрянула назад, когда Командир Га стал убирать волосы у нее с лица, глаза ее выражали безумный испуг, когда фотоаппарат зажужжал и взял ее в кадр. А затем возникла вспышка.

Когда наши стажеры прибыли в Подразделение 42, им выдали стандартный набор вещей: полевую спецодежду с пуговицами впереди, спецодежду для допросов, которая застегивается на спине, папки-планшеты и, наконец, положенные всем в обязательном порядке очки, которые придают нам некий флер могущества, что интеллектуально устрашает наших субъектов, отчего те становятся более податливыми. Всей команде «Пуб Ёк» выдали специальные сумки для жестокого обращения и наказания – перчатки, защищающие руки от ссадин, резиновые молотки, желудочные зонды и так далее. Наши стажеры очень расстроились, узнав, что нашей команде все это не нужно. Но сегодня вечером мы вручили Чу Чаку болторезы, и он весь сиял от осознания того, что ему поручено такое задание. Он приподнял болторезы перед глазами, пытаясь отыскать их точку равновесия. А Кью-Ки, завладев электрохлыстом, дернула спусковой механизм так быстро, что наша комната засветилась мерцающим голубым светом. Мне никогда не доводилось вращаться в элитных кругах янбанов, поэтому я никоим образом не мог предположить, кем мог оказаться этот субъект товарищ Бук, но был уверен, что он станет важной фигурой в биографии Командира Га, которой мы занимались.

Мы надели головные фонари и хирургические маски, застегнули друг другу пуговицы на спецовках, а затем спустились по лестнице в самое сердце пыточного крыла. Когда мы отвинчивали крышку люка, ведущего в яму, Чу Чак спросил:

– Это правда, что старых дознавателей отправляют в тюрьму?

Руки наши перестали откручивать болты.

– У команды «Пуб Ёк» есть одна правильная мысль, – сказали мы ему. – Никогда не позволяй субъекту влезть тебе в голову.

Пробравшись через люк, мы вновь закрутили болты, а затем спустились вниз по металлическим ступенькам, торчавшим из бетонной стены. Там, внизу, находились четыре громадных насоса, которые качали воду из бункеров куда-то глубже. Пару раз в час они активизировались, работали всего несколько минут, но шум и тепло от них исходили колоссальные. Здесь команда «Пуб Ёк» держала непокорных субъектов, которые размягчались от времени и сырости, проступившей на стеклах наших очков. К полу по всей длине комнаты была прикручена металлическая перекладина, а к ней цепями было приковано немногим больше тридцати человек. Пол находился под наклоном для отвода воды, отчего несчастные глупцы в нижней части комнаты спали прямо в лужах.

Несколько человек проснулись, когда мы проходили по комнате сквозь легкую морось теплой воды, стекавшей с осклизлого, позеленевшего бетонного потолка. Мы крепко прижимали маски к лицам. В прошлом году здесь вспыхнула дифтерия, охватив всех субъектов и нескольких дознавателей в придачу.

Кью-Ки поднесла хвосты электрохлыста к железной перекладине и с треском пустила слабый ток – это привлекло внимание всех субъектов. Многие из них инстинктивно закрыли лица руками или свернулись калачиком. Человек на конце перекладины, находившийся в воде, присел, взревев от боли. На нем была изодранная намокшая белая рубашка, нижнее белье, на икрах – подтяжки для носков. Это и был товарищ Бук.

Подойдя к нему, мы увидели вертикальный шрам у него над левым глазом. Рана рассекла бровь пополам и зажила так плохо, что половинки брови так и не встретились друг с другом. Зачем, скажите на милость, жениться на женщине, которая не умеет шить?

– Вы товарищ Бук? – спросили мы его.

Бук посмотрел вверх, наши головные фонари слепили ему глаза.

– Вы кто, ночная смена? – спросил он и тихо, неуверенно засмеялся, поднимая руки вверх, словно защищаясь от нас. – Признаюсь, признаюсь во всем, – произнес товарищ Бук и разразился долгим кашлем – верный признак сломанных ребер.

Кью-Ки опустила конец хлыста в воду и дернула спусковой механизм.

Товарищу Буку досталось, а голый мужчина рядом с ним скатился вниз, испражняясь в черную воду.

– Слышь, нам это не нравится, – сказали мы Буку. – Когда нам придется дежурить, мы прикроем эту лавочку.

– О, забавно! – засмеялся товарищ Бук. – Так вы еще и не дежурите?

– Откуда у тебя этот шрам? – спросили мы.

– Какой, этот? – указал он на разорванную бровь.

Кью-Ки стала вновь опускать конец хлыста в воду, но мы поймали ее за руку. Она была новичком, женщиной, и мы понимали, как на нее давила необходимость зарекомендовать себя, но это был не наш метод.

Мы уточнили вопрос: «За что ты получил этот удар от Командира Га? – спросили мы, давая знак Чу Чаку снять с него цепь. – Ответь на наши вопросы, и мы ответим на любой из твоих.

– Вопрос, на который можно ответить да или нет, – добавила Кью-Ки.

– Да или нет? – переспросил товарищ Бук.

Это был дерзкий шаг со стороны Кью-Ки, которую плохо проинструктировали, но нам требовалось произвести впечатление единого фронта, поэтому мы все кивнули, и стараниями Чу Чака цепь с хорошего товарища упала.

Руки товарища Бука потянулись к лицу, чтобы потереть глаза.

Мы протянули ему смоченный чистой водой носовой платок.

– Я работал с Командиром Га в одном здании, – начал Бук, – Я занимался снабжением, поэтому весь день проводил под черной накидкой, делая закупки через компьютер. В основном Китай, Вьетнам. У Га был прекрасный стол у окна, и он ничего не делал. Это было еще до его вражды с Великим Руководителем, до того, как сгорела Тюрьма 9. Тогда он еще ничего не знал о тюрьмах и шахтах. На этот пост его назначили в благодарность за Золотой пояс и за то, что он поехал в Японию на бой с Кимурой. Это было серьезной победой после того, как Ректо-сан поехал в Японию драться с Сакурабой и отступился.

Га приносил мне список вещей, которые ему были необходимы, – например, такие, как DVD и изредка бутылки рисового вина.

– Он когда-нибудь просил тебя заказывать фрукты?

– Фрукты?

– Может, персики? Ему нужны были консервированные персики?

– Нет, а зачем? – изучающее посмотрел на нас Бук.

– Неважно. Продолжай.

– Однажды я работал допоздна, на третьем этаже оставались только мы с Командиром Га. Он часто надевал белый добок с черным поясом, будто готовился к поединку в спортивном зале. В тот вечер он листал южнокорейские журналы о тхэквондо. Ему нравится читать запрещенные журналы прямо у нас под носом – он говорит, что изучает противника. Да если даже просто узнаешь о существовании такого журнала, можешь загреметь в Тюрьму 15, где содержатся семьи, она называется «Е-Док». Я часто делал закупки для этой тюрьмы. Так или иначе, в тех журналах были вклеены буклеты с фотографиями сеульских борцов. Га держал в руках один из них, оценивающе рассматривая изображенного там борца, когда поймал мой взгляд на себе. Меня предупредили на его счет, и я занервничал.

Кью-Ки перебила его:

– Кто тебя предупредил – женщина или мужчина?

– Мужчины, – сказал товарищ Бук. – Потом Командир Га встал. В руках у него был буклет. Он схватил что-то со стола и направился ко мне, и я подумал, ладно, меня и раньше били, как-нибудь переживу. Я слышал, что если он побьет кого-то, то потом уже больше не достает. Он шел прямо ко мне. Командир Га славился своим хладнокровием – во время драки не давал воли эмоциям. Единственный раз он улыбнулся, когда выполнил двит чаги, повернувшись спиной к своему сопернику и тем самым оскорбив его.

«Товарищ», – обратился ко мне насмешливо Га, а затем остановился и стал меня разглядывать. Люди считают меня подхалимом за прозвище «товарищ», но у меня есть брат-близнец, и, как заведено, у нас обоих одинаковые имена. Для того чтобы различать нас, мама называла нас товарищ Бук и гражданин Бук. Люди считали, что это было здорово – мой брат и по сей день гражданин Бук.

Ах, нам нужно было прочесть эту информацию в его личном деле. Не знать этого было промахом с нашей стороны. Большинство людей терпеть не могут близнецов за то, что их семьи получают от правительства надбавки. Это объясняло многое в натуре Бука и давало преимущество, которым нам нужно было воспользоваться.

– Командир Га, – продолжал Бук, – держал развернутый буклет так, чтобы я мог разглядеть его. На нем был изображен молодой боец, обладатель черного пояса, с татуировкой дракона на груди. «Тебе нравится? – спросил Командир Га. – Тебе это интересно?» Он задавал эти вопросы, будто предполагал услышать на них неправильный ответ, но я не понимал, что это могло быть. «Тхэквондо – старинный и благородный вид спорта, – ответил я. – И мне надо идти домой, меня семья ждет».

«Все уроки, которые тебе нужно пройти в жизни, – сказал он, – тебе преподадут твои враги». Я заметил, что он принес с собой добок. Он кинул его мне. Добок был влажным и вонючим. Я слышал, что если откажешься с ним драться, он побьет тебя, а если попытаешься дать ему сдачи, он может сделать с тобой что угодно.

Я решительно сказал: «Я не хочу надевать добок».

«Ладно, – согласился он. – Это необязательно».

Я просто посмотрел ему в глаза, желая понять, что сейчас произойдет. «Мы уязвимы, – сказал он. – Мы всегда должны быть готовы. Давай сначала проверим твою внутреннюю силу».

Он расстегнул пуговицы на моей рубашке и распахнул ее. Прильнув ухом к моей груди, он стал ударять меня по бокам и спине, затем проделал то же с моим животом. Он сильно ударял меня, приговаривая что-то вроде: «Легкие чистые, почки сильные, не пей спиртного». Затем ему понадобилось проверить мою соразмерность. Он взял маленький фотоаппарат, очень маленький, и запечатлел мою симметрию.

Мы спросили Бука:

– Командир Га перематывал пленку или слышался звук автоматической перемотки?

– Нет, – ответил он.

– Никакого жужжания, ничего?

– Он пикал, – ответил Бук. – Затем Командир Га продолжал: «Первый порыв чужака – нападение. – Он сказал, что мне нужно научиться противостоять такой силе. – Сможешь ты отразить удары противника извне или нет, зависит от того, как ты приготовишься отразить их внутри». Командир Га представил несколько сценариев, например, что бы я сделал, если бы американцы приземлились на крыше и спустились по вентиляционной трубе? И что бы я сделал, если бы мне пришлось противостоять мужской атаке японца?»

«Мужской атаке?» – переспросил я.

Он положил руку мне на плечо, вытянул мою руку вперед и схватил меня за бедро. «Нападение гомосексуалиста, – объяснил Га, дав мне понять, что я болван. – Японцы этим славятся. В Манчжурии японцы насиловали все, что движется, – мужчин, женщин, панд в зоопарке». Он подставил мне подножку, и я упал, ударившись бровью об угол стола. Вот такая история. Так я заработал этот шрам. А теперь ответьте на мой вопрос!

Тут товарищ Бук замолчал, видимо, поняв, что мы разозлимся из-за того, что он не закончил свой рассказ.

– Продолжайте, пожалуйста, – настойчиво попросили мы.

– Сначала ответьте на мой вопрос, – возразил он. – Другие дознаватели, прежние, они меня все время обманывали. Они говорили: «Расскажи нам о своих секретных средствах связи. Твои дети по тебе соскучились, хотят тебя видеть, они здесь, наверху. Скажи, и можешь увидеться с женой. Она тебя ждет. Расскажи нам о своей роли в заговоре, и мы отпустим тебя домой, к семье».

– Наша команда не прибегает к подобным уловкам, – заявили мы. – Ты услышишь ответ на свой вопрос и, если хочешь, проверь это сам.

Мы принесли личное дело товарища Бука. Чу Чак показал его, и Бук узнал ту канцелярскую папку с синей вставкой и красным ярлыком.

Товарищ Бук с минуту таращился на нас, а затем снова заговорил:

– Сначала я упал лицом вниз. Командир Га уселся мне на спину и давай меня учить. Кровь заливала мне глаза. Он заломил мне правую руку назад.

Кью-Ки, у которой расширились глаза от услышанного, заметила:

– Этот захват называется «обратный Кимура».

– Не поверите, как это больно, плечо у меня так и не восстановилось. «Пожалуйста, – вскрикнул я, – Я просто задержался на работе, Командир Га, позвольте мне уйти!». Он отпустил мою руку, оставаясь сидеть на спине. «Как же ты можешь не защищаться, когда на тебя нападает мужчина? – удивился он. – Нет ничего хуже, ничего более низменного из того, что может произойти с мужчиной, – на самом деле после этого он уже больше не мужчина! Отчего ты не бьешься до смерти, чтобы прекратить это, и неважно, что… если только ты сам этого не хочешь, мечтая втайне, чтобы на тебя напал мужчина, оттого и не получается у тебя отбиться. Тебе повезло, что это всего лишь я, а не какой-нибудь япошка. Повезло тебе, что я достаточно силен, чтобы защитить тебя, ты должен благодарить звезды за то, что я был здесь и прекратил это».

– И все? – спросили мы. – На этом все и закончилось?

Товарищ Бук кивнул.

– А Командир Га не высказывал сожаления по поводу случившегося?

– Последнее, что я помню, это еще одна вспышка того фотоаппарата. Я лежал лицом вниз, кровища была повсюду.

С минуту товарищ Бук молчал – в комнате стояла тишина, слышен был только звук мочи, струившейся вниз по полу. Затем Бук спросил:

– Моя семья жива?

Вот с такими вещами отдел «Пуб Ёк» справляется лучше нас.

– Я готов ко всему, – прошептал товарищ Бук.

– Ответ – нет, – сказали мы.

Мы подняли Бука из воды и снова приковали его к перекладине там, где пол был повыше, затем взяли свои сумки и направились к лестнице. Взгляд его был устремлен в себя, нас учили распознавать такие взгляды как признак искренности, ведь такое изобразить практически невозможно. Нельзя сыграть то, как человек заглядывает себе в душу.

Затем Бук взглянул вверх.

– Я посмотрю дело, – сказал он.

Мы протянули папку Буку.

– Будь острожен, – предупредили мы. – Там есть фотография.

Немного помедлив, он схватил папку.

– Дознаватель говорил, что, возможно, это было отравление угарным газом. Их нашли в столовой, возле печи, там их и накрыло, и они все вместе погибли.

– Мои дочки, – спросил товарищ Бук, – на них были белые платья?

– Только один вопрос, – напомнили мы. – Мы так договорились. Разве что ты захочешь нам помочь узнать, почему Командир Га выкинул этот номер с актрисой?

– Командир Га ничего не делал с пропавшей актрисой – он вошел в Тюрьму 33 и больше никогда не выходил из нее. Он умер там, в шахте, – ответил товарищ Бук. –Но погодите-ка, о каком Командире Га вы говорите? Их двое, знаете ли. Командир Га, который оставил этот шрам на моем лице, мертв.

– Ты говорил о настоящем Командире Га? – спросили мы. – Зачем ненастоящему Командиру Га извиняться за то, что сделал с тобой реальный Командир Га?

– А он извинился?

– Самозванец сказал нам, что сожалеет о том шраме, о том, что сделал с тобой.

– Это смешно, – произнес Бук. – Командиру Га не за что извиняться. Он дал мне то, чего я желал больше всего, то, что сам я не мог сделать.

– И что же это?

– Да ведь он убил настоящего Командира Га, что за вопрос.

Мы все переглянулись.

– Ты говоришь, что помимо актрисы и ее детей он убил военачальника КНДР?

– Он не убивал Сан Мун и ее детей. Га превратил их в маленьких птиц и научил их петь грустную песню. Они улетели к закату, туда, где вы никогда их не найдете.

Неожиданно мы засомневались, было ли все это неправдой, что актриса с детьми не пряталась неизвестно где. Га был жив, так? Но кто схватил ее и где удерживал? В Северной Корее было проще простого сделать так, чтобы кто-то исчез. Но сделать так, чтобы человек появился вновь – кто же наделен такой магией?

– Если ты поможешь нам, мы найдем способ помочь тебе, – заверили мы Бука.

– Помочь вам? Моя семья погибла, друзья пропали и сам я пропал. Не стану я вам никогда больше помогать.

– Ну, ладно, – вздохнули мы, собирая свой инвентарь. Было поздно, и мы были побеждены.

Я заметил на руке у товарища Бука обручальное кольцо, золотое и велел Чу Чаку забрать его.

Чу Чак в смятении оглянулся, затем взял руку Бука и стал трясти ее, пытаясь снять кольцо.

– Оно слишком плотно сидит, – сказал Чу Чак.

– Эй! – воскликнул товарищ Бук, – эй, это все, что осталось у меня от них – от жены и дочек.

– Да ладно, – сказал я Чу Чаку. – Субъекту оно больше не понадобится.

Кью-Ки подняла болторезы.

– Я сниму это кольцо, – заявила она.

– Ненавижу вас, – выдохнул товарищ Бук. – Он резко вывернул кольцо, поранив палец, и оно оказалось у меня в кармане.

Мы повернулись, чтобы уйти.

– Ничего больше вам не скажу! – закричал товарищ Бук нам вслед. – У вас нет больше власти надо мной. Вы меня слышите? Теперь я свободен. У вас нет надо мной власти! Вы слышите меня?

Один за другим мы стали подниматься по ступенькам, выбираясь из ямы. Они были скользкими, и идти по ним нужно было осторожно.

– Одиннадцать лет, – выкрикнул товарищ Бук, – и голос его эхом отозвался от мокрого бетона. – Одиннадцать лет я делал закупки для тех тюрем. Униформы приходят детских размеров, знаете. Я заказал их тысячи! Они даже кирки делают наполовину меньше! У вас есть дети? За одиннадцать лет врачи не заказали ни одного бинта, а повара – никаких продуктов. Мы поставляем им только пшено и соль, тонны и тонны пшена и соли. Ни одна тюрьма не заказала ни одной пары обуви или куска мыла. Зато им подавай трансфузионные мешки – немедленно. Пули и колючая проволока им нужны уже завтра! Я подготовил свою семью. Они знали, что делать. А вы сами подготовились? Вы знаете, что сделали бы?

Мы медленно поднимались по ступенькам с гальваническим покрытием. Те из нас, у кого были дети, старались не терять спокойствия, но стажеры, кто как не они всегда считают себя неуязвимыми, так ведь? Кью-Ки шагала впереди со своим головным фонарем. Когда она остановилась и посмотрела вниз на нас, мы тоже остановились. Мы посмотрели вверх на нее, на сияние света над нами.

Она спросила:

– Ректо-сан отступился?

Мы все промолчали. В тишине слышалась проповедь Бука: он говорил о детях, которых забивают камнями и вешают, все говорил и говорил.

– И Ректо-сан тоже! – с болью воскликнула она, качая головой. – Здесь остался хоть кто-нибудь, кто не струсит?

Затем врубились насосы, но, к счастью, мы ничего не услышали.

Когда Командир Га вернулся в дом Сан Мун, на бедре у него был револьвер, какие показывают в вестернах. Еще до того, как он постучал в дверь, Брандо предупредил домашних о его приходе. Сан Мун встретила его в простом чосоноте – в белой чогори и узорчатой чиме[22]. Это был наряд девушки-крестьянки, в котором она снималась в фильме «Истинная дочь народа».

В тот день она не выгнала его в туннель. Он был на работе и теперь пришел домой, и его встретили, как обычно встречают мужа, вернувшегося домой со службы. Сын и дочь стояли в школьной форме навытяжку, хотя они не ходили в школу. Она не спускала с них глаз с тех пор, как он вернулся. Он называл девочку девочкой, а мальчика мальчиком, потому что Сан Мун отказывалась назвать ему их имена.

Дочка держала в руках деревянный поднос. На нем было смоченное в горячей воде полотенце, которое он взял, чтобы отереть пыль с лица, шеи и рук. На подносе мальчика лежали различные медали и булавки, которые туда положил его отец. Командир Га выпотрошил содержимое своего кармана на поднос: военная вона, билеты на метро, его министерский пропуск, и в смешении этих повседневных вещей оба Командира Га были едины. Но когда монета упала на пол, мальчик в страхе отпрянул. Если дух Командира Га и витал где-то, то он был здесь, в сжавшихся от страха детях, ожидавших наказания.

Рядом с детьми стояла жена, держа добок, как занавеску, чтобы он смог, не стыдясь переодеться. Растянув добок, Сан Мун повернулась к детям.

– Ступайте, – велела она. – Идите заниматься музыкой.

Когда они ушли, она подождала, пока они не начали исполнять гаммы перед игрой на инструментах, а затем устремилась на кухню убавить звук громкоговорителя, чтобы он не заглушал музыку детей. Он проследовал за нею, наблюдая, с каким подобострастием Сан Мун прислушивалась к доносившемуся из громкоговорителя пению оперной дивы, исполнявшей арию из «Моря крови».

Сан Мун сняла с него оружие, открыла барабан револьвера и убедилась, что каморы были пусты, затем указала на Га его рукояткой:

– Я хочу знать, как ты добыл этот револьвер, – сказала она.

– Он выполнен на заказ, – ответил Га. – В единственном экземпляре.

– О, я узнаю этот револьвер. Скажи мне, кто тебе его дал?

Сан Мун подтащила стул к высокому длинному кухонному столу и взобралась на него, затем, дотянувшись до посудного шкафа, убрала туда револьвер. Он смотрел, как вытягивалось ее тело, принимая другую форму под чосонотом. Его край приподнялся, обнажив щиколотки женщины, которая балансировала, стоя на пальчиках. Он рассматривал шкаф, и ему было интересно, что еще в нем могло быть. Револьвер Командира Га находился на заднем сидении «Мерседеса», но он все же спросил:

– Твой муж носил револьвер?

– Носит, – ответила она.

– Твой муж носит револьвер?

– Ты не отвечаешь на мой вопрос, – перебила она. – Мне знаком револьвер, который ты принес домой, мы использовали его в полдюжине фильмов. У этого револьвера жемчужная рукоятка, и им тот безжалостный «ковбойский» американец убивает мирных жителей.

Она слезла со стула и снова придвинула его к столу. На полу виднелись следы от ножек стула, подтверждавшие, что раньше это происходило много раз.

– Дак-Хо выдал его тебе на складе реквизитов, – сказала она. – Или же он пытается что-то мне сообщить, или я вообще не понимаю, что происходит.

– Мне его дал Великий Руководитель, – ответил он.

Лицо Сан Мун исказила боль.

– Не выношу этот голос, – призналась она. – Новая дива добралась до арии, посвященной команде снайперов-мучеников из Мехяна. – Мне нужно уйти отсюда, – сказала она, направляясь к балкону.

Он вышел с ней. В теплом дневном свете с горы Тэсон был виден весь Пхеньян. Над ботаническими садами кружили ласточки. На кладбище старики, навещая могилы усопших, готовились к собственной кончине, прячась от солнца за бумажными зонтиками.

Она курила сигарету, глаза ее увлажнились, косметика расплылась на лице. Стоя у перил рядом с ней, он не мог понять, действительно ли она плакала или это были слезы актрисы. Но одно ему было ясно: какими бы ни были эти слезы – настоящими или притворными – она оплакивала не мужа. Быть может, она плакала из-за того, что ей уже стукнуло тридцать семь лет или из-за того, что друзья перестали приходить в гости, или из-за того, как ее дети в игрушечном театре наказывали своих кукол за то, что те дерзили.

– Великий Руководитель сказал мне, что пишет для тебя новую роль в кино.

Сан Мун повернула голову, чтобы выдохнуть дым сигареты.

– В сердце Великого Руководителя теперь есть место только для оперы, – сказала она и протянула ему свой окурок, приглашая сделать последнюю затяжку.

Га взял его и затянулся.

– Так и знала, что ты деревенский, – заметила она. – Посмотри, как ты держишь сигарету. Что ты знаешь о Великом Руководителе или о том, выйдет или нет новый фильм?

Га взял у нее еще сигарету.

– Я курил раньше, – признался он, – но в тюрьме отвык от этого.

– Это что-то должно значить для меня, тюрьма?

– Там нам показывали кино. Это был фильм «Истинная дочь народа».

Она оперлась локтями о перила балкона и откинулась назад. Плечи у нее приподнялись, а под чосонотом четко проступили очертания таза.

– Я была еще ребенком, когда снималась в том фильме, я не имела никакого представления о том, что такое актерская игра.

Она вопросительно посмотрела на него, будто спрашивая, понравился ли людям фильм.

– Я раньше жил у моря, – сказал он. – Совсем недолго, у меня была жена. В смысле могла быть. Это жена моего сослуживца по кораблю, она была вполне хороша собой.

– Но если она оказалась чьей-то женой, то уже была замужем, – заметила Сан Мун, смущенно глядя на него. – Зачем ты мне это рассказываешь?

– Но ее муж пропал, – объяснил Командир Га. – Он просто ушел к свету. В тюрьме, где было не очень-то хорошо, я старался думать о ней, как о своей жене, о своей возможной жене, чтобы оставаться сильным.

Ему вспомнился образ капитана – жена капитана, вытатуированная на его старой груди – черные когда-то чернила посинели и помутнели, кочуя под кожей пожилого мужчины, краска, бывшая когда-то нестираемой, оставила лишь пятно от лица любимой женщины. Это и произошло с женой второго помощника капитана в тюрьме – она вышла из центра внимания, она утекла из его памяти.

– А потом я увидел тебя в фильме на экране и понял, какой невзрачной она была. Она умела петь, у нее имелись амбиции, но ты показала мне, что она была лишь почти красавицей, возможно красавицей. Дело в том, что когда мне в моей жизни не хватало женщины, передо мной возникало твое лицо.

– Эта почти-возможная жена, что с ней стало?

Он пожал плечами.

– Ничего? – спросила она. – Ты больше не видел ее?

– Да где бы я ее увидел? – удивился он.

Хотя он и не заметил этого, Сан Мун услышала, что дети перестали играть на своих инструментах. Она подошла к двери и бранила их до тех пор, пока те не возобновили игру.

Она повернулась к нему.

– Наверное, тебе нужно рассказать мне, почему ты попал в тюрьму.

– Я поехал в Америку, где душа моя была отравлена капиталистическими привычками.

– В Калифорнию?

– В Техас, – ответил он. – Там я купил собаку.

Она скрестила руки.

– Не нравится мне все это, – вздохнула она. – Должно быть, ты часть плана моего мужа, он прислал тебя в качестве своего заместителя, иначе его друзья убили бы тебя. Не понимаю, зачем ты здесь, зачем рассказываешь мне все это и почему тебя никто до сих пор не убил.

Она посмотрела вниз на Пхеньян, будто в поисках ответа. Он наблюдал за ней – эмоции сменялись на ее лице, как погода, – неуверенность, словно облака, кляксами закрывающие солнце, уступила место дрожи сожаления, глаза ее моргали, как от первых капель дождя. Она была потрясающе красива, это было правдой, но теперь он понял, почему влюбился в нее в тюрьме – потому что все чувства моментально отражались у нее на лице.

Вот где были истоки ее актерского мастерства, и подделать это невозможно. Для того чтобы запечатлеть ее настроение, подумал он, надо сделать двадцать татуировок. Доктор Сонг добрался до Техаса, где наслаждался барбекю. Джил должен был потягивать шотландский виски и смешить японских барменш. А он, Чон До, находился тут, на балконе квартиры Командира Га с Сан Мун, по щекам которой ручьями лились слезы. Внизу раскинулся Пхеньян. Что происходило с ним сейчас, не имело никакого значения.

Он наклонился к ней. Настал прекрасный момент, чтобы прикоснуться к этой женщине. И все же это того стоило, если ему удастся утереть слезы с ее щеки.

Она опасливо посмотрела на него:

– Ты говорил о муже твоей почти жены, о том, что он исчез, ушел к свету. Ты что, убил его?

– Нет-нет, – возразил он. – Тот человек бежал. Он уплыл в спасательной шлюпке. Когда мы утром отправились его искать, солнце в океане светило так ярко, что казалось, будто свет поглотил его. У него на груди была татуировка с изображением жены, поэтому она всегда будет с ним, даже если он не будет с ней. Но не волнуйся, я не позволю твоему изображению стать лишь мутным воспоминанием.

Ей не понравился ответ или то, как он это сказал? Но его история теперь была частью ее истории. И ничего поделать с этим было нельзя. Он дотронулся до ее щеки.

– Держись от меня подальше, – предупредила она.

– А твоему мужу, если хочешь знать, досталась темнота, – сказал он. – Твой муж ушел в темноту.

Откуда-то снизу донесся натужный звук грузовика. Машины редко поднимались на гору, поэтому Га стал вглядываться вниз, в сторону леса, надеясь рассмотреть машину среди деревьев.

– Не волнуйся, – успокоил он ее, – дело в том, что Великий Руководитель поручил мне задание, а когда я его выполню, ты больше меня не увидишь.

Он посмотрел на нее, стараясь понять, дошло до нее это или нет.

– Я проработала с Великим Руководителем много лет, – сказала она. – Двенадцать кинофильмов. Но я так и не знаю, что у него на уме есть, а чего нет.

Звук все нарастал. Наконец, показался мощный дизельный грузовик. На балконе соседнего дома появился товарищ Бук и стал всматриваться в сторону леса. Лицо его сделалось зловеще-мрачным. Они с Га обменялись долгими настороженными взглядами.

– Идите к нам! Времени мало, – крикнул им товарищ Бук.

Затем он вернулся в дом.

– Что это? – удивилась Сан Мун.

– Это «воронок», – ответил Га.

– Что за «воронок»?

Стоя у перил, они ждали, когда грузовик покажется на дороге.

– Вот, – сказал он, когда черный брезентовый навес машины мелькнул между деревьями. – Это и есть «воронок». С минуту они наблюдали за тем, как грузовик медленно поднимается по серпантину дороги к их дому.

– Не понимаю, – произнесла она.

– Нечего тут понимать, – объяснил он. – На таком грузовике увозят людей.

В Тюрьме 33 он часто фантазировал о том, что бы ему удалось прихватить с собой из самолетного ангара, будь у него хотя бы минута для осознания того, что его везут в тюремную шахту. Иголку, гвоздь, бритву – он все отдал бы за то, чтобы иметь эти вещи в тюрьме. Простой кусок проволоки – и у него был бы силок для ловли птиц. Из резинки можно было сделать задвижку в мышеловке. Сколько раз ему хотелось заполучить ложку, чтобы поесть! Но теперь у него были другие заботы.

– Уведи детей в туннель, – приказал он. – Я пойду встречу грузовик.

Сан Мун повернулась к Га, в глазах у нее застыл ужас.

– Что случилось? – прошептала она. – Куда тебя увезет этот грузовик?

– Куда он меня увезет? А ты как думаешь? – спросил он. – Времени нет. Просто отведи детей вниз. Они приехали за мной.

– Я не пойду туда одна, – заявила она. – Я никогда не была там внизу. Ты не можешь бросить нас в какой-то дыре.

Товарищ Бук снова вышел на балкон, застегивая воротник рубашки.

– Идите, – сказал он и накинул на шею черный галстук. – Мы готовы. Времени в обрез, и вы должны присоединиться к нам.

Вместо этого Га пошел на кухню. Там на полу стояла раковина для стирки белья, прикрученная к люку подвала. Когда люк приподнялся и показалась лестница, ведущая вниз, в туннель. Га сделал глубокий вдох и спустился вниз, стараясь не думать о забоях Тюрьмы 33, о том, как он входил каждое утро в темноту и каждый вечер выходил из темноты шахты.

Сан Мун привела мальчика и девочку. Га помог им спуститься и потянул шнурок, чтобы зажечь лампочку. Когда настала очередь Сан Мун спускаться по лестнице, он предложил ей:

– Возьми оружие!

– Нет, не надо пистолетов, – отказалась женщина.

Га помог ей спуститься вниз и захлопнул за собой крышку люка. Ее муж приделал проволоку, которая была соединена с ручкой насоса, и Га с его помощью удалось наполнить раковину водой, чтобы замаскировать лаз.

Они вчетвером на мгновение задержались у лестницы, их глаза не могли привыкнуть к свету болтающейся на проводе лампочки. Затем Сан Мун сказала: «Пойдемте, дети!» и взяла их за руки. Они начали спускаться в темноту и вдруг поняли, что уже через пятнадцать метров, пройдя под домом и дорогой, туннель заканчивается.

– А где другая часть туннеля? – спросила Сан Мун. – Где выход?

Он прошел немного в темноте по направлению к ней, но остановился.

– Что, нет запасного выхода? – спросила она. – Нет выхода? – Она подошла к нему, недоверчиво озираясь по сторонам. – Что же ты делал здесь все эти годы?

Га не знал, что и сказать.

– Годы, – повторила она. – Я думала, тут целый бункер под землей. Я думала, есть какая-то система. Но это просто яма. На что ты тогда тратил свое время?

В туннеле лежало несколько мешков с рисом и пара бочек с зерном – на них сохранились ярлыки с надписью «ООН».

– Здесь даже лопаты нет, – заметила она.

Посреди туннеля стояла мебель – только мягкий стул и книжный шкаф, набитый бутылками с рисовым вином и DVD. Она схватила один диск и спросила:

– Фильмы?

Га знал, что она прокричит в следующую минуту.

Но тут наверху послышался приглушенный звук мотора, и неожиданно со свода туннеля им на лица посыпалась пыль. Дети в ужасе закашлялись и зажмурили запорошенные пылью глаза. Га отвел их обратно к лестнице, к свету и обтер им лица рукавом своего добока. Они услышали, как в доме над ними открылась дверь, затем кто-то прошагал по деревянному полу. Неожиданно люк лаза стал подниматься. Глаза Сан Мун расширились от шока, и она вцепилась в него. В ярком квадрате света на них сверху смотрело лицо товарища Бука.

– Умоляю вас, соседи, – сказал товарищ Бук. – Это первое место, куда они заглянут.

Он протянул Га руку.

– Не волнуйтесь! – успокоил их товарищ Бук. – Мы возьмем вас с собой.

Командир Га взялся за руку Бука.

– Идем! – позвал он Сан Мун и, видя, что она не сдвинулась с места, прикрикнул:

– Немедленно!

Маленькая семья, взявшись за руки, вылезла из туннеля. Вместе они пробежали через боковой двор в кухню Бука.

На кухне дочери Бука сидели у стола, покрытого белой вышитой скатертью. Жена Бука надевала белое платьице через голову последней дочери, а Бук принес стулья для гостей. Га видел, что Сан Мун вот-вот сорвется, но спокойствие семьи Бука сдерживало ее.

Га и Сан Мун сидели напротив семьи Бука, девочка и мальчик между ними, все четверо были в пыли. Посредине стола стояла банка с консервированными персиками, а рядом лежал консервный нож. Никто не обращал внимания на «воронок» на улице. Командир Бук принес стеклянные десертные чашки и расставил их на столе, а затем передал всем ложки. Он с большой осторожностью открыл банку персиков. В тишине было слышно, как консервный нож продавливал отверстия в банке, которая ворчала, когда нож двигался по краю банки, вырезая зазубренный круг.

Очень осторожно Бук отогнул крышку банки ложкой, чтобы не коснуться ею сиропа. Все они вдевятером сидели и смотрели на персики. Затем в дом вошел солдат. Мальчик схватил руку Га под столом и тот ободряюще пожал его маленькую руку. Когда солдат подошел к столу, никто не шелохнулся, не было ни единого движения. Га увидел, что при нем не было автомата Калашникова, совершенно никакого оружия.

Товарищ Бук притворился, что не видит его.

– Главное – мы вместе! – сказал он и, подцепив кусочек персика, положил его в чашку. Он продолжал раскладывать персики в чашки, образовав из них целый круг на столе.

Солдат с минуту постоял, глядя на происходящее.

– Я ищу Командира Га, – сказал он. Казалось, ему не хотелось верить, что один из этих мужчин мог быть знаменитым Командиром Га.

– Я Командир Га.

Они слышали, как на улице работала лебедка.

– Это вам, – произнес солдат, протягивая Га конверт.

Внутри были ключи от машины и приглашение на правительственный ужин в тот вечер: «Не откажите нам в удовольствии отужинать в Вашем обществе».

С грузовика на лебедке спускали классический «Мустанг» светло-голубого цвета. Машина на лебедке медленно двигалась назад и вниз по двум металлическим трапам. «Мустанг» был в точности таким же классическим автомобилем, какие ему доводилось видеть в Техасе. Га подошел к машине и провел рукой по крылу, почувствовав незаметные глазу впадинки и ямки, говорившие о том, что кузов сделали из сырого металла. Бампер оказался не хромированным, а покрытым слоем чистого серебра; задние фары были сделаны из красно-бурого стекла. Га заглянул под кузов – сделанный вручную кузов соединяли с двигателем от «Мерседеса» и рамой от советской «Лады» самодельные стойки и сварные узлы.

Товарищ Бук тоже подошел к машине. Он был явно в хорошем расположении духа, успокоившийся и полный воодушевления.

– Все прошло хорошо, – сказал он. – Я знал, что персики не понадобятся, я просто почувствовал. Но детям это полезно – такие тренировки. Главное – практика.

– И что за практика у нас была? – спросил его Га.

Бук ничего не ответил, лишь изумленно улыбнулся и протянул Га запечатанную банку персиков.

– Вот, тебе на черный день, – сказал он. – Я помог закрыть Фруктовую фабрику 49 прежде, чем они сожгли ее. Я забрал последнюю коробку с конвейера.

Бук был настолько впечатлен, что покачал головой.

– Кажется, тебе ничего не угрожает, мой друг, – заметил он. – Тебе удалось то, чего я никогда раньше не видел, но знал, что с нами все будет в порядке. Я знал это.

Глаза Га были красными, а волосы в пыли.

– И что же мне удалось?

Товарищ Бук жестом указал на автомобиль и дом.

– Вот это, – ответил он. – Что ты делаешь.

– И что же я делаю?

– Этому нет названия, – произнес Бук. – Ведь никто раньше такого не делал.

* * *

Остаток дня Сан Мун с детьми провели, заперевшись, в спальне, и там стояла такая тишина, будто они уснули. И даже новости дня, передаваемые по громкоговорителю, не разбудили их. Командир Га спустился в туннель со своим псом, от которого невыносимо несло репчатым луком, и занялся его дрессировкой.

Наконец, когда уже садилось солнце, ставшее, как воск, ярко-янтарным у реки, они вышли из спальни. Сан Мун была в праздничном шелковом чосоноте цвета платины, который то переливался, словно измельченные бриллианты, то становился темным, словно тень от лампы. Корым[23] был украшен мелкими жемчужинами. Пока она готовила чай, дети уселись на высокие скамейки, приготовившись играть на своих музыкальных инструментах. Девочка начала играть на каягыме, который был явно антикварной вещью, сохранившейся с дворцовых времен. Подняв запястья, она принялась щипать струны в старинном стиле санджо. Мальчик старался изо всех сил аккомпанировать ей на своем тэгыме. Легкие у него были еще недостаточно развиты для игры на такой взыскательной флейте, и руки слишком малы для того, чтобы удерживать высокие ноты, поэтому он их просто пел.

Сан Мун опустилась на колени перед Командиром Га и приступила к японской чайной церемонии. Вытащив чай из ольховой коробки и заварив его в бронзовой чаше, она сказала, указывая на поднос, чашки, мешалку и большую ложку для чая:

– Эти вещи…, не обманывайся на их счет. Они не настоящие. Это просто реквизит из моего прошлого фильма «Женщина для утех». Печально, но премьера так и не состоялась. – Она мешала чай так, чтобы в бамбуковой чашке он двигался по часовой стрелке. – В фильме я должна была подать послеобеденный чай японскому офицеру, который после этого заставлял меня заниматься их делами весь остаток вечера.

– И я в этой истории оккупант? – спросил он.

Она медленно повернула его чашку в руках, дожидаясь, чтобы чай как следует заварился. Прежде чем подать ему чай, она подула на него, отчего поверхность его покрылась рябью. Широкая нижняя часть ее чосонота, переливаясь, расстелилась вокруг нее. Она протянула ему чай, а затем поклонилась до самого пола так, что стали видны очертания ее фигуры.

Прижавшись щекой к деревянному полу, она сказала:

– Это было всего лишь кино.

Пока Сан Мун приводила в порядок его самую нарядную форму, Га пил чай и слушал. Выходившие на запад окна в свете фонарей с боковых дорожек создавали иллюзию того, что он мог видеть весь путь в Нампхо и на Корейский залив. Мелодия в исполнении детей звучала изысканно и ясно, и даже неверно взятые ими ноты придавали музыке приятную спонтанность. Сан Мун одела его, а затем прикрепила к мундиру подобающие такому случаю медали.

– Вот эту, – сказала она. – Вручал сам Великий Руководитель.

– За что?

Она пожала плечами.

– Прикрепи ее вверху, – попросил он.

Она подняла брови, услышав его мудрое высказывание, и подчинилась ему.

Ее красота и внимание к нему отвлекали его. Он забыл, кем был и в какой ситуации находился.

– Как ты думаешь, – спросил он, – я смелый и неизвестный?

Она застегнула нагрудный карман на его мундире и затянула галстук.

– Я не знаю, – ответила она, – друг ты моему мужу или враг. Но ты мужчина, и ты должен пообещать мне, что будешь защищать моих детей. То, что сегодня едва не случилось, не должно повториться.

Он указал на большую медаль, которую она не приколола к его мундиру. Это была рубиновая звезда на фоне золотого пламени Чучхе.

– А за что дали ту медаль? – спросил он.

– Пожалуйста, – попросила она. – Просто пообещай мне.

Он кивнул, неотрывно глядя ей в глаза.

– Ту медаль дали за победу над Кимурой в Японии, – объяснила она. – Хотя на самом деле за то, что он потом не отступился от меня. Медаль просто шла в комплекте.

– В каком комплекте?

– С этим домом, – ответила она. – Твоим назначением и прочими вещами.

– Отступился? Но кто оставил бы тебя?

– Хороший вопрос, – усмехнулась она. – Но в то время моя рука еще не принадлежала Командиру Га.

– Итак, я одержал победу над Кимурой, да? Давай, прикрепи эту медаль.

– Нет, – отказалась она.

Га кивнул, доверяя ее суждению.

– Мне взять с собой револьвер? – спросил он.

Она отрицательно покачала головой.

Перед уходом они остановились, разглядывая лежавший под стеклом и освещенный точечной лампой Золотой пояс. Он был расположен так, что сразу же бросался в глаза всем, кто входил в дом.

– Мой муж…, – начала Сан Мун, но замолчала.

* * *

В машине у нее поднялось настроение. Солнце садилось, но небо по-прежнему оставалось бледно-голубым. Га водил только грузовики на военной службе, но смог приноровиться, несмотря на то, что двигатель «Мерседеса» слегка заклинивал маленькую коробку передач «Лады». Тем не менее отделка салона была прекрасна – приборная панель махагонового цвета и перламутровые приборы. Сначала Сан Мун пожелала ехать на заднем сиденьи, но он уговорил ее сесть впереди, сказав, что в Америке женщины ездят в авто рядом со своими мужчинами.

– Тебе нравится этот «Мустанг»? – спросил он у нее. – Американцы делают самые лучшие машины. А эта пользуется там глубоким уважением.

– Я знаю эту машину, – сказала она. – Я уже ездила на ней.

– Вряд ли, – усомнился Га. – Они медленно спускались с горы, но все же обгоняли облако пыли позади них.

– Это, без сомнения, единственный «Мустанг» в Пхеньяне. Великий Руководитель сделал его по спецзаказу, чтобы уязвить американцев, показав им, что мы тоже можем делать такие же машины, но только лучше и мощнее.

Сан Мун пощупала обивку и посмотрелась в зеркало.

– Нет, – сказала она. – Именно в этой машине я снималась. Ее использовали в качестве реквизита в одном из моих фильмов, в том, где американцы побеждены, а труса МакАртура поймали, когда тот спасался бегством, пытаясь скрыться на этой машине. Именно на этом сиденьи снимали сцену со мной. Я должна была целоваться с предателем, чтобы выудить из него нужную информацию. Тот фильм снимали много лет назад.

Разговор о кино, как он понял, испортил ей настроение.

Они ехали мимо Кладбища Мучеников Революции. Сонганский караул со своими золотыми ружьями в это время дня отдыхал и в тени бронзовых надгробий блуждали какие-то мужчины и женщины. В сгущавшейся темноте эти призрачные фигуры, пригнувшись и медленно передвигаясь, собирали цветы с могил.

– Они все время крадут цветы, – заметила Сан Мун. – Меня коробит это. Здесь похоронен мой великий дядя, ты знаешь. Тебе известно, что это значит для наших предков, как оскорбительно это может быть для них?

– А как ты думаешь, зачем они воруют цветы? – спросил ее Га.

– Да, вот в чем вопрос. Ну, кто стал бы делать такое? Что происходит в нашей стране?

Он бросил на нее короткий взгляд и понял, что она ничего не знала. Неужели она никогда не была голодна настолько, чтобы есть цветы? Неужели она не знала, что можно есть ромашки, лилейник, анютины глазки и бархатцы? Что изголодавшийся человек может поедать яркие верхушки фиалок и даже стебли одуванчиков и горькие плоды роз?

Они миновали мост Чхон Ю, проехали через южную часть города и снова пересекли Янгакдо. Было время ужина, и в воздухе стоял древесный дым. В сумерках река Тэдонган напоминала ему воду в шахте, темную, как руда, и холодную. Сан Мун подсказывала ему, как ехать: по улице Сосон к улице Путон, но когда они пробирались по улице Чхоллима мимо громоздких многоквартирных домов, что-то ударило по капоту их автомобиля. Командир Га, подумав, что это был выстрел или какая-то авария, остановился на дороге, и они с Сан Мун вышли из машины, оставив дверцы отрытыми.

Других автомобилей на этой темной неосвещенной дороге не было. Вечерело. В сумерках люди у обочины жарили на огне репку – в воздухе стояла полоса горького дыма. Они с любопытством обступили машину. На капоте лежал козленок – с короткими тупыми рожками и какими-то неестественно влажными глазами. Люди смотрели наверх, на крыши домов, где другие животные продолжали щипать траву при появлении первых звезд на небе. Крови не было, но глаза у козленка помутнели. Сан Мун закрыла лицо руками, а Га положил руку ей на плечо.

Неожиданно из толпы вырвалась вперед молодая женщина. Схватив козленка, она пустилась бежать вниз по улице. Они смотрели, как она бежала, как подпрыгивала голова козленка, заливая кровью и слюной ее спину. Толпа, осознал Га, теперь уставилась на него. В их глазах он в своей шикарной униформе рядом с красавицей-женой был янбаном.

Они прибыли в Народный Большой театр с опозданием. Зал с высокими потолками казался пустым, лишь несколько десятков пар, расположившихся небольшими группами, тихонько беседовали у каскадов черных шелковых штор, оттеняющих ковры цвета тутовой ягоды. Наверху на одном из балконов стоял тенор, сцепив руки, который исполнял «Ариран», доставляя хоть какое-то удовольствие гостям, помимо напитков и деликатесов, ожидавшим, когда Великий Руководитель вознаградит их своим воодушевляющим обществом.

– Ари-ран, ари-ран, – пел тенор. – А-ра-ри-е.

– Это, – сказала Сан Мун. – Дак-Хо. Он руководит Центральной киностудией. Но его голос… С ним не сравнится голос ни одного мужчины.

Командир Га с Сан Мун направились к гостям. Как красиво шла она по залу, быстрыми, мелкими шагами, подчеркивая совершенство своей фигуры под корейским шелком.

Мужчины в парадных формах и выходных костюмах членов Верховного Народного Собрания первыми узнали ее и расплылись в золотых улыбках, будто Сан Мун не отсутствовала так долго в обществе янбанов. Казалось, им было все равно, что премьеру ее фильма отменили, а сама она явилась сюда в сопровождении незнакомца в униформе ее мужа, как будто все это не говорило о том, что они потеряли кого-то из своих. Женщины, напротив, не скрывали собственного превосходства, полагая, что если они сомкнут ряды, то Сан Мун не заразит их своей опалой, которой они боялись больше всего.

Сан Мун, неожиданно остановившись, повернулась к Га, словно ей внезапно захотелось поцеловать его. Стоя спиной к женщинам, она посмотрела Га в глаза, как в собственное отражение.

– Я талантливая актриса, а ты – мой муж, – сказала она. – Я талантливая актриса, а ты – мой муж.

Га смотрел в ее глаза, которые, казалось, ничего не видели вокруг и в которых сквозила неуверенность.

– Ты талантливая актриса, – повторил он, – а я твой муж.

Затем она с улыбкой повернулась, и они двинулись дальше.

Один из мужчин отделился от остальных, преграждая им путь.

При его приближении Сан Мун одеревенела.

– Командир Парк, – произнесла она. – Как ваши дела?

– Прекрасно, спасибо! – ответил он, кланяясь Сан Мун, как складной нож, и целуя ей руку. – Выпрямившись, он воскликнул:

– Командир Га, как же давно мы не виделись!

На лице Парка остались отметины от перестрелки с южнокорейским патрульным судном.

– Мы не виделись слишком долго, Командир Парк, слишком долго.

– И правда, – подтвердил Парк. – Вы заметили какие-то перемены во мне?

Га разглядывал его униформу, его толстые кольца и галстук, но не мог заставить себя не смотреть на его лицо, испещренное шрамами.

– Конечно, – сказал Га. – И перемены эти к лучшему.

– И то верно, – согласился Командир Парк. – А я, признаться, думал, вы рассердитесь. Вы ведь больше всех любите соревноваться.

Га взглянул на Сан Мун.

Он думал, что она радовалась, но лицо ее, напротив, оставалось неподвижным и настороженным.

Командир Парк указал на медаль на своей груди.

– Однажды Вы завоюете собственный Сонганский Крест, – сказал он. – Его вручают лишь раз в год, но пусть вас это не останавливает.

– Тогда, наверное, я буду первым, кто получит сразу два, – пошутил Га.

– Хорошо сказано, Га! Это так на вас похоже! – засмеялся Командир Парк.

Он положил руку на плечо Га, будто собираясь шепнуть ему на ухо что-то смешное. Но вместо этого Парк схватил Га за воротник, толкнул его и яростно ударил в живот и в печень, под ребра, а затем ушел прочь.

Сан Мун помогла Га подняться и попыталась его усадить, но тот хотел стоять.

– Вечно мужчинам неймется! – сказала она.

– Кто это был? – задыхаясь спросил Командир Га.

– Это был твой лучший друг, – ответила Сан Мун.

Гости как ни в чем не бывало вернулись к своим разговорам, стоя небольшими группами у столов с угощением.

Га схватился за бок и согласно кивнул. «Я, пожалуй, сяду». Они сели у пустого стола. Сан Мун следила за каждым движением гостей, стараясь угадать, о чем они говорили.

Мимо них прошла какая-то женщина. У нее был настороженный вид, но она все же принесла Га стакан воды. Она была не намного старше Сан Мун, но руки у нее тряслись, расплескивая воду. Она еще принесла тарелку с грудой креветок.

Га взял стакан и стал пить, хотя ему было больно глотать воду.

Женщина достала из кармана кусок вощеной бумаги и начала выкладывать на нее креветки.

– Мой муж, – сказала она. – Он мой ровесник. У него такое доброе сердце, у этого человека. И он по доброте душевной вмешался бы в такой спектакль, который мы все только что видели. Нет, он ни за что бы не позволил кого-то избить, он обязательно заступился бы.

Га наблюдал, как она выкладывает креветки на бумагу. Он неотрывно смотрел на их матово-белые раковины, на их черные, как бисер, глаза – это были слепые глубоководные креветки, ради которых они рисковали своими жизнями, когда их «Чонма» взяли на абордаж.

– У моего супруга нет особых примет, – продолжала она. – Шрамов или родинок. Он обычный человек, ему почти сорок пять, а волосы у него уже начали седеть.

Га держался за бок.

– Пожалуйста, оставьте нас! – не вытерпев, попросила Сан Мун.

– Да-да, – сказала женщина, взглянув на Га. – Вы думаете, вы видели его там, где вы были?

Га поставил стакан на стол.

– Где там? – спросил он.

– Ходят слухи, – сказала женщина. – Люди знают, откуда вы.

– Вы меня с кем-то путаете, – сказал он ей. – Я не заключенный. Я Командир Га. И я Министр тюремных шахт.

– Пожалуйста, – взмолилась женщина, – верните мне моего мужа, он мне нужен, я не могу… Без него все бессмысленно. Его звали…

– Не надо! – вмешалась Сан Мун. – Не называйте нам его имени!

Она посмотрела на Сан Мун, потом на Га.

– Это правда, вы слышали, что есть тюрьма, где делают лоботомию? – спросила она, держа креветку в своей трясущейся руке, которая бессмысленно дергалась.

– Что? – спросил Га.

– Нет, – возмутилась Сан Мун. – Хватит!

– Вы должны помочь мне разыскать его. Я слышала, что всем людям там делают лоботомию, чтобы они работали, как зомби, до конца своих дней.

– Для того чтобы заставить человека так работать, лоботомия не нужна, – возразил Га.

Сан Мун поднялась. Она взяла Га за руку и увела его прочь.

Они смешались с людьми, толпившимися у столов. Затем освещение стало гаснуть, и оркестр начал настраивать инструменты.

– Что происходит? – спросил Га.

Сан Мун указала на желтый занавес на балконе.

– Великий Руководитель появится там, – ответила она, отступая назад. – Мне нужно пойти поговорить кое с кем по поводу моей премьеры и узнать, что случилось с «Женщиной для утех».

Прожектор осветил желтый занавес, и вместо «Мы будем идти за тобою всегда» оркестр заиграл зажигательную версию «Баллады о Ректо-сане». Тенор запел о Ректо-сане, великане из Южного Хам Ена с детским лицом. О сыне фермера, который стал королем битвы в Японии! Великан с детским лицом нанес поражение Сакурабе! У него был только пояс на талии, и все, чего он хотел, – вернуться домой. Единственным желанием героя было вернуться на свою славную родную землю – в Корею! Но нашего богатыря похитил и зарезал таинственный японец. Японский нож, с которого капала моча, заставил великого Ректо-сана опуститься на колени.

Вскоре тенору стали помогать гости, топая ногами и прихлопывая в ладоши в нужных местах. Когда распахнулись скользящие бронированные двери, раздались восторженные возгласы, занавес расступился, явив гостям невысокого человека с округлым животом в белом добоке и маске Ректо-сана. Толпа взревела. И тут низкорослый боец тхэквондо проворно спустился по ступенькам, чтобы пробежать круг почета. Он выхватил у кого-то из гостей рюмку с коньяком и жадно опрокинул ее в отверстие в маске. Затем он подошел к Командиру Га, церемонно поклонился ему и принял боевую стойку тхэквондо.

Командир Га растерялся. Гости обступили их неплотным кругом. Коротышка стоял с поднятыми вверх кулаками. Неожиданно на них направили свет прожекторов. Коротышка подпрыгнул и присел, стремительно подскочил к Га в пределах боевой дистанции и отступил назад. Га оглянулся в поисках Сан Мун, но увидел только яркие огни. Боец, подскочив к Га, выполнил серию ударов руками и ногами в воздухе. Затем, появившись из ниоткуда, внезапно ударил Га кулаком по горлу.

Толпа ликовала, гости стали подпевать тенору, исполнявшему балладу.

Га, схватившись за горло, скорчился от боли.

– Пожалуйста, господин…, – взмолился он, но коротышка, переместившись к краю круга, прислонился к чьей-то жене, чтобы перевести дух и снова выпить.

Неожиданно боец вновь отошел назад за очередной порцией выпивки, а Га судорожно пытался сообразить, что ему делать – защищаться, попытаться вразумить коротышку или бежать? Но было слишком поздно. Га почувствовал, как костяшки пальцев пришлись ему по глазу, он ощутил острую боль во рту, губы его стали раздуваться, а в носу возникло ощущение, как от удара током. Кровь прилила к голове и хлынула из носа, заливаясь в горло. Затем малыш Ректо-сан сплясал ко всеобщему удовольствию, как это делают русские моряки, уходя ночью в самоволку со своих подводных лодок.

Глаза Га застила влага и он плохо видел происходящее вокруг. Но коротышка снова приблизился и нанес ему хук слева. Тело Га само отреагировало на боль, направив его кулак в нос бойца.

Было слышно, как заскрежетала пластмассовая маска. Коротышка, шатаясь, отступил немного назад, кровь лилась у него из ноздрей. Толпа приглашенных изумленно ахнула. Бойца усадили на стул, принесли ему воды, а затем сняли с него маску. Оказалось, что под ней был не Великий Руководитель, а слабый человек небольшого роста, который плохо понимал, что произошло.

Луч прожектора поднялся на балкон, освещая хлопающего в ладоши настоящего Великого Руководителя.

– Ты думал, это был я? – крикнул он. – Ты думал, это был я?

Великий Руководитель Ким Чен Ир спустился по лестнице, он смеялся, пожимал гостям руки и принимал восторженные отзывы об удавшемся на славу розыгрыше. Он наклонился к коротышке в добоке, чтобы осмотреть его раны.

– Это мой водитель, – пояснил Великий Руководитель и покачал головой, глядя на разбитый нос мужчины. Он похлопал его по спине, а затем вызвали личного врача Великого Руководителя.

Все притихли, когда Великий Руководитель подошел к Командиру Га.

Га видел, как Сан Мун, протискиваясь боком, старалась подойти поближе, чтобы ей было лучше слышно.

– Нет, нет, – сказал Великий Руководитель. – Тебе нужно встать, чтобы кровь остановилась.

Га, несмотря на боль в животе, выпрямился. Затем Великий Руководитель зажал ему ноздри у переносицы и провел пальцами вниз, выдавливая из его носа всю кровь и слизь.

– А ты думал, это был я? – спросил он Га.

– Да, я думал, это Вы, – кивнул тот.

Великий Руководитель засмеялся и стряхнул кровавую массу со своих рук.

– Не волнуйся, – успокоил он. – Нос не сломан.

Великому Руководителю подали носовой платок. Он принялся вытирать руки, обращаясь к гостям.

– Он-то думал, что это был я! – заявил Великий Руководитель к удовольствию присутствовавших. – Но настоящий Ким Чен Ир – я. Я – это настоящий я, – он указал на водителя, который округлил глаза. – Он самозванец, он притворяется. Я – настоящий Ким Чен Ир.

Великий Руководитель свернул салфетку и подал ее Га, чтобы тот вытер нос. Затем он поднял руку Командира Га.

– А вот настоящий Командир Га. Он победил Кимуру и теперь уничтожит американцев.

Голос Великого Руководителя сделался таким громким, будто он разговаривал со всем Пхеньяном, со всей Северной Кореей.

– Нам нужен настоящий герой, и я даю вам Командира Га, – произнес он. – Стране нужен защитник, и я даю вам Командира Га. Поаплодируем обладателю Золотого пояса!

Грянули громкие и продолжительные аплодисменты. Пока люди хлопали в ладоши, Великий Руководитель вполголоса приказал Га: «Поклонись, Командир!».

Вытянув руки по швам, Га поклонился ему до пояса, задержавшись немного в таком положении и глядя на то, как кровь из его носа капает на ковер оперного театра. Когда он выпрямился, в зале, будто по команде, появились прекрасные служанки, держа подносы с шампанским. Дак-Хо наверху запел «Невоспетые герои», лейтмотив фильма, главную роль в котором впервые исполняла Сан Мун.

Командир Га посмотрел на Сан Мун, в лице которой читалось осознание того, что ее мужа (неважно, живого или мертвого) заменили другим, и она никогда больше его не увидит. Сан Мун повернулась и пошла прочь. Га двинулся за ней.

Он догнал ее – она сидела за пустым столом среди сумок и пальто гостей.

– Что с твоим фильмом? – спросил он. – Что тебе удалось узнать?

Руки у нее тряслись.

– Фильма не будет… – ответила она с неподдельной глубокой печалью, и это вовсе не было актерской игрой.

Она готова была расплакаться. Он старался утешить ее, но все было напрасно.

– Со мной никогда ничего такого не происходило, – вздохнула Сан Мун. – И теперь все пошло не так.

– Не все, – возразил он.

– Нет, все, – упорствовала она. – Ты просто не знаешь, что это за чувство. Ты не понимаешь, как это – потерять фильм, над которым работаешь целый год. Ты когда-нибудь терял своих друзей, у тебя когда-нибудь забирали мужа?

– Не говори так, – попросил он. – Не нужно так говорить.

– Таково, наверное, чувство голода, – заметила она. – Эта пустота внутри. – Должно быть, люди в Африке чувствуют себя так, когда им нечего есть.

Эти слова внезапно заставили его почувствовать отчужденность по отношению к ней.

– Хочешь знать, каков голод на вкус? – спросил он.

Вытащив лепесток розы из вазы с цветами, стоявшей на столе, он оторвал от него белый край и сунул ей в губы.

– Открой рот! – приказал Га, но Сан Мун воспротивилась. – Открой рот! – грубо потребовал он.

Она раскрыла губы, и лепесток оказался у нее во рту. Глаза ее наполнились слезами. Они катились по ее щекам, пока она медленно-медленно жевала лепесток.

Граждане! Собирайтесь у репродукторов на кухнях и в учреждениях послушать следующую часть Лучшей истории Северной Кореи этого года! Вы пропустили какой-то эпизод? Не беда – его можно послушать в записи в лингафонном зале Центральной библиотеки. Когда в последний раз мы встречались с трусом Командиром Га, Великий Руководитель преподнес ему урок тхэквондо. Не обманывайтесь насчет щегольской униформы Командира и аккуратного пробора его прически – он трагический персонаж, который должен пасть низко-низко, прежде чем начнется разговор об освобождении.

А сейчас поздний вечер, и наша великолепная пара после шикарной вечеринки едет по Пхеньяну; рубильники подстанции отключаются, и наш любимый город, квартал за кварталом, погружается в сон. Командир Га вел автомобиль, а Сан Мун покачивалась из стороны в сторону на поворотах.

– Мне жаль, что так вышло с твоим фильмом, – посочувствовал он.

Она не ответила, глядя на темневшие здания за окном машины.

– Снимешься в другом фильме, – успокоил он ее.

Она пошарила в своей сумочке и с досадой закрыла ее.

– Мой муж никогда не оставлял меня без сигарет, ни разу, – сказала она. – У него был тайник, где хранились сигареты, и каждое утро под подушкой я находила новую пачку.

Когда они проезжали по району Пxенхон, где можно поесть, там стали гаснуть огни, а затем – раз, два, три – многоэтажки вдоль улицы Хэбансан сделались совершенно темными. Баиньки, Пхеньян! Ты это заслужил. Ни один народ в мире не спит так, как народ Северной Кореи. Отключается свет, и раздается всеобщий вздох облегчения миллионов граждан, падающих головой на подушки. Когда неутомимые генераторы мало-помалу прекращают свою работу, их раскаленные докрасна турбины начинают остывать – ни одной вспышки света, никакого гула холодильников в темноте. Лишь удовольствие – закрыть глаза, впасть в глубокий могучий сон, увидеть в нем сюжет о выполненных нормах и раскрыть объятия воссоединенья. Американские граждане тем временем и не думают спать.

Взгляните на снимок, показывающий, как выглядит эта бестолковая страна ночью. Это же один огромный лоскут света, который ярко освещает все их праздные, бездумные вечера. Ленивые и лишенные мотивации американцы не ложатся спать допоздна, они заняты телевизором, гомосексуализмом и даже религией – всем, что может удовлетворить их эгоистичные аппетиты.

Город погрузился в полную темноту, когда они ехали по станции Ракван линии Хексин. В свете их фар внезапно появился филин, сидевший на вентиляционной трубе метро, его клюв вонзался в свежего ягненка. Легко почувствовать сострадание к бедному ягненку, граждане дорогие, которому так рано придется уйти из жизни. Или пожалеть бедную овечку, вся материнская любовь и труды которой пошли прахом. Или даже посочувствовать филину, которому приходится жить, пожирая других. Но все же это счастливая история, граждане: потеряв невнимательного и непослушного ягненка, другие животные, обитающие на крышах домов, станут сильнее.

Они начали подниматься на гору, проезжая мимо Центрального зоопарка, где были выставлены на всеобщее обозрение собственные сибирские тигры Великого Руководителя рядом с небольшим загоном, где держали шесть собак, подаренных зоопарку бывшим королем Свазиленда. Собак держали на строгой диете – мятые помидоры и кимчхи, чтобы снизить присущую им агрессию и сделать их мясоедами снова, когда наступит время визита американцев!

В свете фар они увидели человека, бегущего из зоопарка со страусиным яйцом в руках – за ним гнались ночные сторожа с фонариками в руках.

– Тебе жаль человека, которого голод заставил пойти на воровство? – спросил Командир Га, управляя автомобилем. – Или ты на стороне тех, кто вынужден гнаться за ним?

– Разве в итоге не птица страдает? – удивилась Сан Мун.

Они проехали мимо кладбища, которое было таким же темным, как и Парк аттракционов, где совершенно черные сиденья-лодочки качались на фоне сине-черного неба. И лишь ботанические сады были освещены. Здесь даже по ночам не прекращалась работа с гибридами, а запасник с ценными семенами был защищен от нападения американцев огромным электрифицированным ограждением. Га посмотрел на мотыльков, сбившихся в свете уличного фонаря в некий клубок. В них так много белка! Он загрустил, медленно преодолевая последний отрезок той грязной дороги.

– Хорошая машина, – вздохнул он. – Мне будет ее не хватать.

Командир имел в виду, что в нашей стране, которая хотя и производит лучшие в мире автомобили, жизнь скоротечна и полна лишений, и именно поэтому Дорогой Вождь подарил нам философию Чучхе.

– Я передам твои ощущения, – сказала Сан Мун, – следующему мужчине, который будет водить эту машину.

И здесь наша замечательная актриса соглашается, что автомобиль не принадлежит им, но является, скорее, собственностью Корейской Народно-Демократической Республики и Дражайшего Генерала, нашего Великого Руководителя. Но вместе с тем она не права, считая, что не принадлежит своему мужу, ведь у жены есть определенные обязательства, и она связана этими обязательствами.

Командир Га остановил автомобиль у дома. Облако пыли, бежавшее за ними по пятам, теперь окутало их, призрачно проступив в свете фар и у освещенной входной двери. Сан Мун смотрела на эту дверь с неуверенностью и тревогой.

– Это что, сон? – спросила Сан Мун. – Скажи мне, что все это лишь кино, в котором я снимаюсь.

Но хватит вам обоим капризничать! Время ложиться спать. В кровать, сейчас же…

О, Сан Мун, наше сердце никогда не перестанет стремиться к тебе!

Давайте повторим все вместе: «Нам не хватает тебя, Сан Мун!».

И, наконец, граждане, предупреждение: часть, которую мы будем передавать завтра, содержит сцену только для взрослых, поэтому поберегите ушки наших маленьких граждан, пока Сан Мун определится, откроется ли она полностью своему новому супругу Командиру Га, как и положено жене, или же ошибочно заявит, что намерена сохранить свое целомудрие.

Помните, гражданочки, как это восхитительно – остаться верной пропавшему супругу, какое чувство долга без этого будет утеряно. Когда бы ни исчез любимый человек, долг отзывается затяжной болью. Американцы говорят: «Время лечит все раны». Но это неправда. Эксперименты доказали, что раны способны залечить лишь сеанс самокритики, воодушевляющие брошюры Ким Чен Ира и люди, которые заменяют пропавших. Поэтому, когда Великий Руководитель дает вам нового мужа, отдайтесь ему. И все же: «Мы любим тебя, Сан Мун!».

Снова: «Мы любим тебя, Сан Мун!».

Энергичнее, граждане!

Повторяем: «Мы восхищаемся тобой, Сан Мун!».

Вот, граждане, так-то лучше!

Громче: «Твоя жертва служит нам примером!».

Пусть Дорогой Вождь Ким Ир Сен услышит вас на небесах!

И все вместе: «Мы будем купаться в крови американцев, которые пришли в нашу великую страну, чтобы причинить нам боль».

Но мы забегаем вперед. Об этом в следующим эпизоде.

Вернувшись домой с вечеринки Великого Руководителя, Командир Га наблюдал за тем, как Сан Мун обычно проводила вечера. Сначала она зажгла пиронафтовый фонарь, какие горят на пляжах Хечу, чтобы ночные рыбаки на своих яликах могли видеть берег. Она запустила собаку в дом, затем заглянула в спальню посмотреть, спят ли дети. Проверив спальню, она впервые оставила дверь открытой. В ярком свете лампы он увидел низкий матрас и свернутые коврики из воловьей шерсти.

В темной кухне он вытащил бутылку пива «Рексон» из-под раковины. Оно было холодным и успокаивающе действовало на его негнувшуюся руку. Ему не хотелось видеть выражения ее лица. Она осмотрела костяшки его пальцев, на которых начала проступать желтизна.

– Мне довелось лечить много сломанных рук, – сказала она. – Это просто вывих.

– Думаешь, с водителем все в порядке? По-моему, я сломал ему нос.

– Такое случается, – пожала она плечами.

– С тобой снова это произошло, – произнес он. – Твой муж выбрал меня.

– Разве это имеет значение? Теперь ты – это он, не так ли? Командир Га Хол Хун – так мне теперь тебя называть?

– Посмотри, как твои дети прячут глаза, как они боятся пошевелиться. Я не хочу быть человеком, который научил их этому.

– Тогда скажи мне, как мне тебя называть?

Он покачал головой.

Она согласна – проблема не из легких.

При свете лампы ее тело отбрасывало причудливые тени. Опершись на высокий кухонный стол, она уставилась на шкафы, будто видела их насквозь. Но на самом деле она вглядывалась в себя.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – произнес он.

– Та женщина, – вздохнула она. – Никак не могу выкинуть ее из головы.

Он мог бы подумать, судя по ее взгляду, что она каким-то образом винила себя в том, в чем, по словам капитана, всегда себя винила его жена. Но в тот момент, когда Сан Мун заговорила о той женщине, он точно знал, о чем пойдет речь.

– Это было глупо, тот разговор о лоботомии, – сказал он. – Такой тюрьмы не существует. Люди распространяют эти слухи из страха, по незнанию.

Он глотнул пива и подвигал челюстью, стараясь понять, насколько сильно было повреждено его лицо. Конечно, зомби-тюрьма существовала – он понял это сразу, как только услышал о ней. Спросить бы об этом у Монгнан – она знала и рассказала бы ему все о фабрике лоботомии так, что он бы почувствовал себя самым везучим человеком в мире и понял, что его судьба – чистое золото по сравнению с другими.

– Если ты переживаешь из-за своего мужа, из-за того, что с ним случилось, я расскажу тебе об этом.

– Я не хочу о нем говорить, – произнесла она, грызя ноготь на пальце. – Никогда больше не оставляй меня без сигарет, ты должен пообещать мне это. – Она достала из посудного шкафа стакан и поставила его на стол. – По вечерам в это время ты будешь наливать мне рисового вина, – приказала она. – Это одна из твоих обязанностей.

Он взял лампу и спустился в туннель, чтобы достать бутылку рисового вина, но его внимание привлекли коробочки с DVD-фильмами. Перебирая их, он пытался отыскать что-то с ее участием, но корейских фильмов там не было. Увидев такие названия, как «Рембо», «Власть луны» и «Искатели утраченного ковчега» на английском, он увлекся, осматривая ряды коробочек с DVD. Неожиданно рядом с ним появилась Сан Мун.

– Ты оставил меня в темноте, – упрекнула она. – Тебе нужно многому научиться, чтобы правильно обращаться со мной.

– Я искал твои фильмы.

– Правда?

– Но их нет.

– Ни одного?

Она осмотрела ряды названий.

– У него было столько фильмов и ни одного с участием собственной жены? – озадаченно произнесла она, доставая с полки коробочку с DVD. – Что это за кино?

Га взглянул на обложку.

– Фильм называется «Список Шиндлера».

Ему было трудно произнести фамилию Шиндлер. Она открыла коробку и посмотрела, как диск сиял при свете лампочки.

– Дурацкие диски, – сказала она. – Фильмы – собственность народа и не должны храниться в чьем-то тайнике. Если хочешь посмотреть один из моих фильмов, ступай в театр «Моранбон», там не перестают их показывать. Ты можешь посмотреть фильм с участием Сан Мун вместе с крестьянами и членами Политбюро.

– А ты смотрела какой-нибудь из этих фильмов?

– Я уже говорила тебе, я чистая актриса. Эти вещи только испортят меня. Возможно, я единственная чистая актриса в мире. – Она схватила коробку с другим фильмом и, размахивая ею перед ним, сказала: – Как люди могут быть артистами, работая за деньги? Как бабуины в зоопарке на привязи танцуют за кочан капусты. Я играю для народа, для всех людей! – Неожиданно она расстроилась. – Великий Руководитель обещал, что я буду играть для всего мира. Знаешь, ведь именно он дал мне это имя. «Сан» по-английски означает «хэ», а «мун» – «дал», и поэтому я буду, как день и ночь, как свет и тьма, как небесное тело и его вечный спутник. Великий Руководитель сказал, что сделает меня загадочной для американской публики, что глубокий символизм затронет ее.

Она посмотрела на него пристально.

– Но в Америке мои фильмы не смотрят, так ведь?

Он покачал головой.

– Нет, – ответил он. – Не думаю, что их смотрят.

Она поставила «Список Шиндлера» обратно на полку.

– Выбрось все это, – сказала она. – Не желаю их больше видеть.

– Как же твой муж смотрел их? – спросил он. – У вас ведь нет плеера.

Она пожала плечами.

– У него был ноутбук?

– Что?

– Ну, такой складной компьютер.

– Да, – вспомнила она. – Но я его давно не видела.

– Где бы ни был этот ноутбук, бьюсь от заклад – там и твои сигареты.

– Уже слишком поздно для вина. Пойдем, я постелю.

* * *

Кровать стояла у большого окна, из которого был виден погруженный в темноту Пхеньян. На прикроватном столике горела лампа. Дети спали напротив на своей койке, а собака пристроилась между ними. На каминной полке, подальше от детей, была припрятана банка консервированных персиков, которую дал им товарищ Бук. Га и Сан Мун разделись в приглушенном свете и улеглись в кровать. Когда они укрылись простынями, Сан Мун заговорила.

– Значит, правила такие, – сказала она. – Первое – ты будешь работать в туннеле до тех пор, пока не пророешь в нем выход. Я не хочу снова угодить в ловушку.

Он закрыл глаза и слушал ее условия. В этом было нечто красивое и непорочное. Вот если бы многие могли так сказать: «У меня непременно должно быть то-то и то-то».

Она посмотрела на него, чтобы убедиться, что он ее слушает.

– Дальше, дети назовут тебе свои имена только тогда, когда сами решат это сделать.

– Согласен, – ответил он.

Далеко внизу в Центральном зоопарке залаяли собаки. Брандо завыл во сне.

– Ты никогда не будешь применять к ним свое тхэквондо, – предупредила она. – Ты не заставишь их доказывать свою преданность тебе, ты никогда не станешь проверять их таким образом.

Она пристально посмотрела на него.

– Сегодня вечером ты узнал, что друзья моего мужа рады избить тебя при всех. Но я еще в состоянии искалечить одного человека в мире.

Из ботанических садов под горой поднялось сильное голубое свечение, заполонившее собой комнату. Такая вспышка образуется только тогда, когда человеческое тело соприкасается с электрифицированным ограждением. Иногда птицы садились на забор Тюрьмы 33, но это почти не замечалось. А вот человек – да: мощная синяя вспышка, жужжание и треск – такое свечение пробивалось через закрытые веки, а звук пронизывал до самых костей. В бараках тот свет, тот звук будили его всякий раз, но Монгнан уверяла, что через какое-то время он перестанет обращать на это внимание.

– Другие правила есть?

– Только одно, – ответила она. – Никогда не прикасайся ко мне.

В темноте повисло долгое молчание.

Он глубоко вздохнул.

– Однажды утром выстроили всех шахтеров, – сказал он. – Нас было около шестисот человек. Подошел Надзиратель с черной повязкой на глазу. Он был новенький. С ним был офицер, – шляпа с высокими полями, весь в медалях. Это оказался твой муж. Он приказал Надзирателю, чтобы тот велел нам всем снять рубашки.

Он сделал паузу, желая понять, хочет ли Сан Мун услышать его историю или нет.

Она молчала, и он продолжил.

У твоего мужа был электронный прибор. Он проходил по рядам и направлял его мужчинам на грудь. На большинство мужчин прибор не реагировал. Но у некоторых издавал беспорядочные звуки. Когда офицер поднес его к моей груди, он тоже затрещал. Меня спросили, в какой части шахты я работаю. Я ответил, что в новом ярусе, внизу. «Там жарко или холодно?» – допытывался офицер. Я ответил, что жарко.

Га повернулся к Надзирателю: «Достаточно доказательств, да? С сегодняшнего дня всю работу сосредоточить в этой части шахты. Больше не рыть в поисках никеля и олова».

«Да, Министр Га», – ответил Надзиратель.

Только тогда, казалось, Командир Га заметил татуировку у меня на груди. Недоверчивая улыбка пробежала по его лицу. «Где ты этим обзавелся?» – спросил он меня.

«В море», – ответил я.

Он протянул руку и взялся за мое плечо, чтобы лучше рассмотреть татуировку у меня над сердцем. Я не мылся почти год. И я никогда не забуду, как выглядели его белые отполированные ногти на моей коже. «Ты знаешь, кто я такой? – спросил он. Я кивнул. – Объяснишь мне, что у тебя за татуировка?»

Я не мог найти подходящих объяснений, все они казались мне никчемными. «Это просто проявление патриотизма, – произнес я, наконец, – по отношению к величайшему сокровищу нашего народа».

Га что-то понравилось в моем ответе. «Если бы ты только знал, – сказал он мне и повернулся к Надзирателю. – Ты слышал это? – спросил его Га. – Думаю, мне удалось найти единственного гетеросексуала во всей тюрьме».

Га подошел ближе, чтобы рассмотреть меня. Подняв мою руку, он увидел следы ожогов, оставшихся после тренировок в школе боли. Он развернул ее и принялся разглядывать круг из шрамов. Заинтригованный, он воскликнул: «А вот это интересно!».

– Затем Командир Га отошел назад, и я заметил, как мелькнула его пятка. Я подставил руку как раз вовремя, чтобы отразить молниеносный пинок в голову. «Вот этого я и искал», – сказал он.

Командир Га издал пронзительный свист, и мы увидели, как его водитель за воротами тюрьмы открывал багажник «Мерседеса» и что-то вытащил оттуда. Охранники открыли ему ворота. Он направился к нам, неся что-то невероятно тяжелое.

«Как тебя зовут? – спросил меня Га. – Погоди-ка, мне это не надо. Я узнаю тебя по татуировке. – Он указал пальцем на мою грудь и усмехнулся: – Ты когда-нибудь видел, чтобы Надзиратель спускался в шахту?».

Я посмотрел на Надзирателя, который свирепо уставился на меня. «Нет», – ответил я Командиру Га.

– Водитель подошел к нам с большим белым камнем в руках, который весил килограммов двадцать пять. «Возьми его, – приказал Командир Га Надзирателю. – Подними его так, чтобы все видели». С большим трудом Надзиратель взвалил себе на плечо камень, который оказался больше его головы. Командир Га поднес прибор к камню, и мы все услышали, как тот бешено затикал.

– Командир Га сказал мне: «Посмотри, какой он белый, белый, как мел. Этот камень – все, что нам сейчас нужно. Ты такие камни в шахте видел? – Я кивнул. Это заставило его улыбнуться. – Ученые сказали, что это та самая гора, где должен быть такой материал. Теперь я знаю, что так оно и есть».

«Что это?» – спросил я его.

«Это будущее Северной Кореи, – ответил он. – Это наши руки на горле американцев».

Га повернулся к Надзирателю. «Этот заключенный теперь – мои глаза и уши здесь, – сказал он. – Через месяц я приеду, и он останется целым и невредимым, понятно? Ты должен обращаться с ним так же, как со мной. Ты слышал? Ты знаешь, что стало с прежним надзирателем в этой тюрьме? Ты в курсе, что я с ним сделал?». Надзиратель ничего не ответил.

Командир Га вручил мне электронный прибор. «Я хочу, чтобы здесь была гора белых камней к моему возвращению, – сказал он. – И если Надзиратель опустит этот камень раньше, чем я вернусь, ты мне расскажешь. Чтобы этот камень всегда был с ним, слышишь? За ужином пусть держит его на коленях. Во сне пусть он лежит у него на его груди. Пойдет посрать, камень пусть тоже идет срать». Га толкнул Надзирателя, и тот споткнулся, пытаясь удержаться на ногах. Потом Командир Га сжал кулак…

– Довольно, – произнесла Сан Мун. – Это он. Я узнаю своего мужа.

Она с минуту молчала, будто обдумывая услышанное. Затем повернулась к нему в постели, стараясь не очень приближаться. Приподняв рукав его ночной рубахи, она потрогала пальцами гряды шрамов на его бицепсе, а потом положила руку ему на грудь.

– Это она? – спросила Сан Мун. – Та самая татуировка?

– Я не уверен, что ты захочешь увидеть ее.

– Почему?

– Боюсь, она тебя напугает.

– Да нет, – возразила она. – Можешь показать мне ее.

Он стянул с себя рубаху, и она придвинулась поближе, чтобы разглядеть в полумраке свой собственный портрет, увековеченный чернилами на его груди, портрет женщины, в глазах которой по-прежнему сияло пламя самопожертвования и ощущался жар нации. Она рассматривала изображение, пока оно не поднялось и, отвернувшись, не упало на постель.

– Мой муж… Через месяц он вернулся в тюрьму, да?

– Да.

– И он пытался сделать с тобой что-то плохое, так?

Он кивнул.

– Но ты оказался сильнее? – догадалась она.

– Но я оказался сильнее, – подтвердил он, сглотнув слюну.

Она коснулась его рукой и нежно погладила татуировку. Что заставило ее трепетать? Образ женщины на его груди или сочувствие этому мужчине, оказавшемуся в ее постели, который почему-то стал тихо плакать?

Вечером, вернувшись домой из Подразделения 42, я обнаружил, что мои родители стали совсем плохо видеть и не заметили, что уже наступила ночь. Я помог им дойти до своих кроватей, стоявших прямо возле печки. Улегшись в постель, старики уставились в потолок невидящим взором. У отца глаза помутнели, глаза у матери оставались ясными и выразительными, поэтому я иногда подозревал, что она, возможно, видит лучше. Я прикурил для отца сигарету. Старик курит «Консолс» – такой уж он человек.

– Мама, папа, – сказал я, – мне нужно ненадолго уйти.

– Соблюдай правила комендантского часа, – ответила мне мать.

У меня в кармане лежало обручальное кольцо товарища Бука.

– Мама, – произнес я. – Можно задать тебе вопрос?

– Да, сынок.

– Как получилось, что ты не смогла найти мне невесту?

– Прежде всего, мы должны исполнить свой долг перед государством, – ответила она, – затем перед нашими Вождями, затем….

– Знаю, знаю, – перебил я. – Затем перед Партией, затем перед Уставом Союза рабочих и так далее. Но когда я был в Бригаде молодежи, я изучал идеи Чучхе в Университете Ким Ир Сена. Я исполнил свой долг. Просто у меня нет жены.

– В твоем голосе звучит озабоченность, – вмешался отец. – Ты говорил с советником нашего микрорайона по соблюдению постулата Сонгун?

Я видел, как подергиваются пальцы у него на правой руке. В детстве он всегда протягивал эту руку ободрить меня, ероша мне волосы, когда наших соседей уводили из дома или когда мы видели, как сотрудники Министерства государственной безопасности выволакивали людей из метро. Я понял, что мой отец вновь хочет меня успокоить, что он, при всем своем патриотизме, оставался отцом собственному сыну, хотя и пытался скрыть свои истинные чувства ото всех, даже от меня. Я задул свечу.

Выйдя в холл, я закрыл за собой дверь и повернул в замке ключ, но не отошел от квартиры, а стал тихонько прислушиваться. Мне хотелось понять, способны ли они, оставшись наедине в темноте тихой комнаты, свободно поговорить друг с другом, как муж с женой. Я долго стоял у двери, но так ничего и не услышал.

На улице Синуйчу даже в темноте было видно, как взводы девушек из армии Чучхе мелом писали на тротуарах и стенах революционные лозунги. До меня дошел слух, что однажды ночью целый взвод упал в вырытый на дороге Тонгол котлован, около которого не было предупредительных знаков, – кто знает, правда ли это. Я пошел в сторону района Рагвон-донг, где много лет назад японцы построили трущобы для самых непокорных корейцев. Именно там, на первом этаже заброшенного отеля Рюгйонг, находился нелегальный ночной рынок. Даже в темноте можно было различить очертания башни гостиницы, которая возвышалась на фоне ночного звездного неба, словно ракета. Пересекая мост Палгол, я увидел, как из канализационных труб, проложенных от жилых домов пастельного цвета, вытекали в реку отходы. По воде медленно плыли, словно лепестки серой лилии, испачканные дерьмом куски газеты «Нодон Синмун».

Торговля идет возле ржавых лифтовых шахт. Парни на первом этаже оговаривают условия продажи, а затем выкрикивают в шахту названия требуемых вещей, откуда покупателям на веревках в привязанных к ним ведрах спускают товары – лекарства, продовольственные книжки, электронику, проездные билеты. Нескольким торговцам не понравился мой вид, но один молодой человек все же решился со мной заговорить. Надрезанное ухо парня говорило о том, что его когда-то задерживали агенты Министерства государственной безопасности за незаконную торговлю. Я протянул ему телефон Командира Га.

Он довольно ловко снял с него заднюю крышку, вытащил аккумулятор, лизнул его контакты, затем проверил номер на внутренней карте телефона.

– Хороший телефон, – сказал он. – Сколько вы за него хотите?

– Он не продается. Нам нужно зарядное устройство для него.

– Нам?

– Мне, – поправился я и показал ему кольцо товарища Бука.

Увидев кольцо, торговец рассмеялся.

– Убирайтесь отсюда, если не продаете телефон.

Несколько лет назад после церемонии, проходившей Пятнадцатого апреля, вся команда отдела «Пуб Ёк» напилась, и я, воспользовавшись случаем, стащил один из их значков. Временами он мне очень помогал. Я вытащил его, и значок блеснул в темноте.

– Нам нужна «зарядка» для телефона, – произнес я. – Или вы хотите, чтобы вам надрезали другое ухо?

– Вы немного молоды для того, чтобы быть сотрудником «Пуб Ёк», не так ли?

Парень был вдвое моложе меня.

– Времена меняются, – грозно сказал я.

– Будь вы сотрудником «Пуб Ёк», – ответил он, – вы бы мне уже руку сломали.

– Выбирай, какую руку тебе сломать, и я это сделаю, – произнес я, не веря своим словам.

– Дайте посмотреть, – попросил он значок. Он рассмотрел изображение плавучей стены, взвесил серебряный значок на своей ладони, потер большим пальцем кожаную вставку на его задней стороне.

– Ладно, «Пуб Ёк», – согласился он. – Я достану вам «зарядку», но кольцо оставьте себе. – Он сверкнул значком в темноте. – Я возьму вот это.

* * *

На следующее утро на улице Синуйчу остановилась пара самосвалов и выгрузила гору земли прямо на тротуар возле дома «Слава горе Пэкту» под номером 29. Работая в Подразделении 42 мне, как правило, не приходилось заниматься подобными вещами, но в этот раз я выполнял просьбу нашего управдома. У него возникли трудности с проведением кампании «За превращение травы в мясо», охватившей весь город. Вообще-то он всегда смотрел на меня с подозрением, так как я добился выселения нескольких жильцов из нашего дома, и считал, что жить на верхнем этаже меня заставляет паранойя, а не желание оградить собственных родителей от дурного влияния.

Целых два дня мне пришлось стоять в веренице людей, передававших друг другу ведра, канистры и сумки с землей, которую предстояло поднять на крышу дома. Временами в моей голове начинал звучать голос, который комментировал происходившие события, будто он сам писал мою биографию по мере того, как я ее проживал. Но этот рассказ слушал только я один. Мне редко удавалось записывать то, что говорил мой голос, – к концу второго дня работы, когда я спустился на первый этаж и оказался последним в очереди, чтобы искупаться в холодной, серой воде, голос исчез.

Я приготовил для своих родителей острую репу с грибами, которые старая вдова со второго этажа выращивала в банках из-под кимчи. Напряжение в сети было нестабильным, поэтому казалось, что янтарный огонек зарядного устройства телефона никогда не станет зеленым. Мать поведала мне о том, что Ким Чен Ир, играя в гольф с министром иностранных дел государства Бурунди, отправил в лунки одиннадцать мячей. Отец расстроился, услышав новости о нищете в Южной Корее. Репродуктор рассказывал о том, как люди там умирают от голода. «Великий Руководитель отправляет им помощь», – сообщил он мне. – «Надеюсь, они смогут продержаться до объединения». От грибов моча у меня стала ржаво-розовой.

Теперь, когда крыша нашего дома была покрыта двадцатисантиметровым слоем почвы, я мог думать только о том, чтобы поскорее вернуться в Подразделение 42 и узнать, выздоравливает ли Командир Га.

– Не так быстро, – сказал мне управдом на следующее утро.

Поднявшись на крышу, он указал на стоявший внизу грузовик с козами. Поскольку мои родители были нетрудоспособны, мне придется выполнить за них часть работы. Конечно, лучше всего было бы воспользоваться канатом и лебедкой, но не все из моих соседей учились в Университете Ким Чен Ира. Вместо этого мы носили коз на плечах, держась за их ноги, словно за рукоятки. Козы брыкались, как сумасшедшие, пока мы тащили их на десятый этаж, но затем успокаивались, попав в кромешную темноту бетонного чердака, и, наконец, опускали головы, смиренно прикрыв глаза. Казалось, что они от испуга еле живы, и я, ничего не видя, только чувствовал затылком, как бешено бьются их маленькие сердца.

Трава на крыше должна была вырасти только через несколько недель, поэтому кормить коз пришлось опавшей листвой, которую ежедневно собирала в Парке Мансу специально сформированная команда. Управдом решил больше со мной не связываться. Мы наблюдали за тем, как козы осторожно ходят по крыше. Один из козлят поскользнулся у края и сорвался, с блеянием полетев вниз, но остальные козы не обратили на это происшествие никакого внимания.

Я не стал принимать ванну, чтобы успеть на рынок Янггакдо. За кольцо товарища Бука я выменял ужасно мало. Казалось, что у всех посетителей были при себе обручальные кольца. Я поехал домой на метро, неся в руках свою добычу – кабачок, немного сушеных кальмаров, бумажный пакет с китайским арахисом и пять килограммов риса. От меня воняло козами и я чувствовал недовольство окружающих, хотя люди даже не глядели в мою сторону.

Я устроил родителям настоящий пир, и у нас у всех было приподнятое настроение. Ради такого случая я зажег вторую свечу. Я представлял себе, как стою на краю крыши нашего дома под звездами и делаю свой первый звонок с телефона Командира Га так, будто именно в этот момент передо мной открывается вся Вселенная, благодаря впервые попавшему в мои руки устройству, которое позволит мне связаться с любым человеком на Земле. Но вместо этого я немного поиграл с телефоном, пока мы ели, «пройдясь» по пунктам меню. Здесь использовался латинский алфавит, но я искал только номера, а в телефоне не было ни входящих, ни исходящих звонков.

– Что у тебя там? – спросил меня отец, прислушиваясь к звуку телефона.

– Ничего, – ответил я.

На мгновенье мне показалось, что мать взглянула на телефон, но когда я поднял на нее глаза, оказалось, что она смотрит прямо перед собой, с удовольствием поглощая рассыпчатый белый рис – продовольственные карточки на рис не выдавали уже несколько месяцев подряд, и мы долгое время питались одним пшеном. Раньше родители спрашивали, где я беру деньги, чтобы покупать продукты на черном рынке, но в последнее время они перестали задавать мне подобные вопросы. Я придвинулся к матери, поднял руку с телефоном и медленно поводил им у нее перед глазами. Даже если она и увидела устройство, то виду не подала.

Я снова стал нажимать клавиши телефона. Не то чтобы я не знал ни одного телефонного номера – это действительно так и есть – просто я лишь в эту секунду осознал, что звонить мне некому. У меня не было ни женщины, ни коллеги, ни даже родственника, с которыми мне захотелось бы поговорить по телефону. Неужели у меня совсем нет друзей?

– Папа, – обратился я к отцу, который ел свой любимый соленый арахис, поджаренный с перцем чили. – Папа, если бы тебе потребовалось с кем-то связаться, с любым человеком, то кто бы это был?

– А зачем мне это, – удивился он. – Мне это не нужно.

– Я говорю не о том, что нужно, – уточнил я. – Речь идет о твоем желании: ты бы хотел позвонить своему другу или родственнику?

– Наши товарищи по Партии удовлетворяют все наши потребности, – вмешалась моя мать.

– А как же твоя тетя? – допытывался я. – Ведь у тебя есть тетя, которая живет на Юге?

Лицо отца оставалось неподвижным, лишенным всяких эмоций.

– У нас нет ничего общего с этим коррумпированным капиталистическим государством, – ответил он.

– Мы порвали с ней всякие отношения, – сказала мать.

– Но ведь я вас спрашиваю не как государственный дознаватель, – объяснил я им. – Я ваш сын. Давайте поговорим по-семейному.

Родители продолжали есть в тишине. Я снова занялся телефоном, просмотрел его функции, ни одна из которых, казалось, не была включена. Набрал пару цифр наугад, но телефон не подключился к сети, хотя вышка сотовой связи была видна из нашего окна. Я прибавил, а затем убавил громкость звука, но гудка в телефоне так и не услышал. Попытался включить камеру, но и это мне не удалось. Похоже, мне все-таки придется продать этот телефон. И все же мне не давала покоя мысль, что я не смог даже придумать, кому бы позвонить. Я мысленно перебрал профессоров своего университета, но двоих моих самых любимых преподавателей отправили в трудовые лагеря – мне действительно было неприятно ставить свою подпись под постановлением о признании их виновными в подстрекательстве к мятежу, но это входило в мои обязанности, поскольку к тому времени я уже был стажером в Подразделении 42.

– Подождите, я вспомнил, – обратился я вновь к родителям. – Когда я был маленьким, вы дружили с одной супружеской парой. Они приходили к нам, и вы до позднего вечера вчетвером играли в карты. Разве вам не интересно, как у них дела? Неужели вы не захотели бы им позвонить, будь у вас такая возможность?

– По-моему, я никогда о таких людях не слышал, – ответил отец.

– Да нет же, – упорствовал я. – Я прекрасно их помню.

– Нет, – стоял на своем отец. – Наверное, ты ошибаешься.

– Папа, это же я. Больше в комнате никого нет. Нас никто не слышит.

– Прекрати этот опасный разговор, – потребовала мать. – Мы ни с кем не встречались.

– Я и не говорю, что вы с кем-то встречались. Вы вчетвером играли в карты после работы, когда завод закрывался. Вы смеялись и пили соджу.

Я потянулся к отцу, намереваясь взять его за руку, но тот от неожиданности отпрянул.

– Папа, это я, твой сын. Возьми меня за руку.

– Не сомневайся в нашей верности Партии, – произнес отец.

– Это что, проверка? – спросил он, блуждая по комнате своими белесыми глазами. – Нас что, проверяют? – обратился он в пустоту.

Каждый отец когда-нибудь объясняет своему сыну, где и как нужно себя вести и чтó следует говорить в определенных случаях, добавляя при этом, что внутри мы все равно остаемся самими собой, мы – одна семья. Мой отец поговорил со мной об этом, когда мне исполнилось восемь лет. Мы сидели под деревом на холме Моранбонг. Он сказал мне, что каждому из нас уготован особый путь. На этом пути мы должны делать все то, о чем нас предупреждают знаки, и соблюдать все правила, которые нам предписываются. Он говорил, что даже если мы вместе идем по этому пути, то внешне нам следует вести себя так, будто каждый из нас – сам по себе, хотя внутренне мы держим друг друга за руки. По воскресениям заводы не работали, поэтому воздух был чистым, и я представлял себе этот путь впереди. Он пересекал долину реки Тэдонган, вдоль него росли ивы, над которыми проплывали кучки белых облаков. Мы ели мороженое с ягодным вкусом и слушали, как переговариваются старики, которые играли в чанги[24] и азартно бросали карты во время партии в хато. Вскоре я стал мечтать об игрушечных корабликах, вроде тех, с которыми играли у пруда янбаны. Но отец продолжал вести меня вдоль по этому пути.

– Я осуждаю этого мальчика за то, что у него синий язык, – сказал он, указывая на меня. Переглянувшись, мы рассмеялись.

Я вытянул вперед руку и ткнул ею в собственного отца.

– А этот гражданин ест горчицу.

Незадолго до этого я впервые попробовал горчичный корень, и родители засмеялись, увидев мое скривившееся лицо. Теперь все, связанное с горчицей, казалось мне смешным.

– У этого мальчика контрреволюционные взгляды на горчицу. Его нужно отправить на горчичную ферму для борьбы с его горчичным мышлением, – произнес отец, обращаясь к невидимому чиновнику.

– Этот папа ест огуречное мороженое вместе с горчичными какашками, – сказал я.

– Это ты хорошо придумал. А теперь возьми меня за руку, – попросил отец.

Я вложил свою маленькую ладошку в его руку. Скривив губы от ненависти, он закричал:

– Я объявляю этого гражданина марионеткой империалистов, его будут судить за преступления против государства. – Его лицо побагровело от ярости.

– Я был свидетелем того, как он распространял капиталистические идеи, пытаясь отравить наш разум своими гадкими, предательскими речами.

Старики отвлеклись от своих игр и недоуменно уставились на нас.

Я в ужасе готов был заплакать.

Отец сказал:

– Видишь, эти слова произнесли мои губы, но при этом твоя ладонь оставалась в моей руке. Если твоей матери когда-нибудь придется сказать мне нечто подобное, чтобы защитить нас с тобой, знай, что внутри мы с ней держим друг друга за руки. А если когда-нибудь тебе придется сказать нечто подобное мне, я буду знать, что это – ненастоящий ты. Внутри мы вместе. Внутри отец и сын будут всегда держаться за руки.

Он протянул руку и взъерошил мне волосы.

* * *

Стояла глубокая ночь. Я не спал. Пытался уснуть, но не мог. Лежа без сна в кровати, я силился понять, как Командир Га умудрился изменить собственную жизнь и стать кем-то еще . Не имея записей в личном деле о том, кем он на самом деле являлся… Как можно избежать теста Партии на пригодность или не пройти экзамен на Правильность мышления, которые проводят учителя на протяжении двенадцати лет? Я чувствовал, что жизненная история Га была полна друзей и приключений, я ему завидовал. Меня не волновало то, что он, вероятно, убил женщину, которую любил. Как он смог найти свою любовь? Как он с ней справился? И была ли любовь причиной его изменений или же, как я подозревал, она пришла к нему лишь тогда, когда он стал другим человеком? Я подозревал, что внутри Га оставался тем же человеком, но его внешний вид полностью поменялся. Я мог относиться к этому с уважением. Но разве настоящее изменение личности не предполагает преодоления человеком всего этого пути, дабы в итоге обновить свою внутреннюю сущность?

У этого Командира Га не было даже своего личного дела – у меня имелось только личное дело товарища Бука. Ворочаясь в кровати, я все думал о том, как Га удается оставаться таким безмятежным? Поняв, что все равно не усну, я встал, зажег свечу и принялся внимательно читать личное дело Бука. Я был уверен, что мои родители не спали, они спокойно лежали и ровно дышали, слушая, как я шуршал бумагами в поиске хоть какой-нибудь информации о личности Га в деле товарища Бука. Я впервые стал завидовать сотрудникам отдела «Пуб Ёк» и их умению получать ответы на свои вопросы.

И вдруг телефон издал короткий, отчетливый звук. Раздался звонок – дзынь.

Послышался шорох простыней – мои родители насторожились в своих постелях.

Телефон на столе начал мигать ярким зеленым светом. Я взял телефон в руку и открыл его. На маленьком экране появилось изображение: тротуар, на одной из плит которого была звезда с двумя словами, написанными по-английски: «Ингрид» и «Бергман». Фото было сделано днем.

Я вновь вернулся к досье товарища Бука, стараясь найти любые изображения, на которых могла присутствовать такая звезда. В деле были все стандартные фотографии – вот его Партийная комиссия, вот он в шестнадцать лет получает свой значок Ким Ир Сена, вот он дает клятву вечной верности. Я перешел к фотографии членов его погибшей семьи, их скрюченные, но все же чистенькие, тела лежали на полу с запрокинутыми назад головами. Девочки в своих белых платьях. Мать, одной рукой закрывшая старших дочерей, другой держала за руку самую младшую. Увидев обручальное кольцо у нее на пальце, я почувствовал боль в сердце. Им, наверное, было трудно: отца арестовали, а они сами во время какого-то семейного торжества отравились «по всей видимости, угарным газом». Сложно даже представить себе, насколько тяжело потерять семью, когда любимые люди просто исчезают. Теперь я лучше понимаю, почему Бук тогда в яме велел нам подготовиться и советовал разработать план. Я прислушивался к тихому дыханию своих родителей в темной комнате и размышлял, стоит ли мне разработать план на тот случай, если одного из них не станет. Вот что, наверное, имел в виду Бук.

Разглядывая фотографию погибшей семьи товарища Бука, я обратил внимание на стол, на котором стояла банка консервированных персиков, всего лишь маленькая деталь, по сравнению со всем снимком. Зазубренная крышка консервной банки была отогнута назад, и тогда я понял, каким методом Командир Га был готов в любой момент исключить себя из собственной биографии – на его прикроватном столике стояла такая же банка с персиками.

* * *

В Подразделении 42 из-под двери отдела «Пуб Ёк» пробивалась полоска света. Я тихо прокрался мимо – никогда нельзя угадать, будут ли эти парни работать допоздна или же, наоборот, придут на работу рано.

Я увидел, что Командир Га спокойно спит, но его банка с персиками исчезла.

Растолкав его, я спросил:

– Где персики?

Он потер руками лицо и пригладил волосы.

– Сейчас день или ночь? – поинтересовался он.

– Ночь.

– Вот и мне кажется, что ночь, – кивнул Командир Га.

– Персики, – напомнил я. – Вот чем вы накормили актрису и ее детей? Вы так их убили?

Га повернул голову и посмотрел на свой столик. На нем ничего не было.

– Где мои персики? – всполошился он. – Это особые персики. Вы должны их вернуть, пока не произошло что-нибудь ужасное.

Лишь потом я заметил, как мимо нас по холлу прошла Кью-Ки. В полчетвертого ночи! Сирена, возвещающая о начале работы, должна сработать только через два часа. Я позвал Кью-Ки, но она не остановилась.

Я повернулся к Га.

– Не хотите рассказать мне, что такое Бергман?

– Бергман? – удивился он. – Я не знаю о чем вы…

– А как насчет Ингрид?

– Нет такого слова, – ответил он.

Я молча смотрел на него несколько секунд.

– Вы любили ее?

– Я и сейчас ее люблю.

– Но как? – поразился я. – Как вам удалось влюбить ее в себя?

– Близость.

– Близость? Что это?

– Это когда два человека ничего друг от друга не скрывают, когда у них нет секретов.

Я невольно засмеялся.

– Нет секретов? – спросил я. – Это невозможно. Мы тратим недели на то, чтобы выведать у субъектов сведения об их жизни. И всякий раз, когда мы подключаем их к автопилоту, они «вспоминают» какую-нибудь важную мелочь, которую мы пропустили. Узнать все секреты другого человека – простите, это просто невозможно.

– Нет, – возразил Га. – Она рассказывает вам свои секреты, а вы ей – свои.

Мимо снова прошла Кью-Ки. На этот раз с фонарем, закрепленным на голове. Я вышел из комнаты Га, чтобы ее догнать, – она была уже в конце коридора.

– Что ты тут делаешь ночью? – прокричал я ей вслед.

До меня эхом донесся ее ответ:

– Работаю.

Я догнал Кью-Ки уже на лестнице, но она не замедлила шаг. В руках она держала насос – обычный, какие продаются в магазинах, с подсоединенным к нему шлангом. Мы использовали его во время допросов для промывания желудка субъекта. Когда в него вводят много жидкости, он растягивается, причиняя человеку невыносимую боль. В перечне самых болезненных методов, применяемых для «развязывания языка» нашим подследственным, этот способ был на третьем месте.

– Куда ты это несешь? – спросил я.

Пролет за пролетом мы спускались все ниже и ниже.

– У меня нет времени, – ответила Кью-Ки.

Я крепко схватил ее за локоть и развернул к себе. Похоже, она не привыкла к такому обращению.

– Я совершила ошибку, – произнесла она. – Но нам на самом деле нужно торопиться.

Миновав еще два пролета, мы подошли к открытому люку.

– Нет, – сказал я. – Не надо мне рассказывать.

Она скрылась в люке, спустившись внутрь по лестнице. Я последовал за ней и увидел товарища Бука, который лежал на полу, корчась от боли. Рядом с ним валялась банка из-под персиков. Борясь с конвульсиями товарища Бука, Кью-Ки вводила трубку ему в горло. Изо рта у него текла черная слюна, он закатил глаза, что говорило об отравлении токсином ботулизма.

– Забудь об этом, – сказал я. – Токсин уже повредил ему нервную систему.

Она разочарованно фыркнула.

– Я сознаю, что напортачила, – произнесла девушка.

– Продолжай.

– Не нужно было этого делать, понимаю, – сказала она. – Просто он знает все.

– Знал.

– Да, знал, – произнесла она с таким видом, будто хотела пнуть трясущееся тело Бука. – Я думала, что смогу его расколоть, а затем мы вместе восстановим целостную картину. Я спустилась сюда и спросила его, чего ему хочется, и он сказал – персиков. – Она все же пнула его, но легче от этого, ей, видимо, не стало. – Вечером он сказал мне, что если я принесу ему персиков, то утром он мне все расскажет.

– Как он отличил день от ночи?

Она покачала головой.

– Еще одна моя оплошность. Я сама ему сказала.

– Все нормально, – успокоил я ее. – Эту ошибку совершает каждый стажер.

– Но ночью, – продолжала она, – я вдруг нутром почуяла что-то неладное, приехала сюда и обнаружила его в таком состоянии.

– С нутром работаем не мы, а отдел «Пуб Ёк», – заметил я.

– И что же мы смогли вытянуть из Бука? Практически ничего. Что мы услышали от Командира Га? Чертову сказку и еще историю о том, как «доить» вола?

– Кью-Ки, – произнес я, уперев руки в боки, и глубоко вздохнул.

– Не злись на меня, – попросила она. – Ведь это ты спрашивал товарища Бука о консервированных персиках. Ты рассказал ему о том, что Командир Га находится в этом здании. Бук просто сложил полученную информацию воедино.

Казалось, она готова была сорваться с места и убежать.

– Есть еще одно обстоятельство, – сказала она. – Помнишь, Командир Га спрашивал, чьи это персики – его или товарища Бука? Когда я подала товарищу Буку банку с персиками, он задал тот же вопрос.

– И что ты ему ответила?

– Что я ответила ему? Ничего, – вздохнула она. – Я же дознаватель, помнишь?

– Неверно, – возразил я ей. – Ты – стажер.

– Правильно, – согласилась она. – Дознаватель – это тот, кто добивается результатов.

* * *

За камерами для вновь прибывших субъектов находится центральная кладовая, где хранятся вещи подследственных. Она располагается на основном этаже, и я решил перед уходом пойти туда разведать обстановку. Все действительно ценное агенты Министерства государственной безопасности забирали себе еще задолго до того, как субъекты попадали к нам. Я осматривал полки со скудным имуществом, которое брали с собой люди, отправляясь сюда. Масса сандалий. Оказывается, враги государства, как правило, носят обувь седьмого размера. Здесь же лежали желуди, извлеченные из карманов людей, веточки, которыми они чистили зубы, рюкзаки с тряпьем и мисками для еды. А рядом с куском ленты, на котором было написано имя товарища Бука, я нашел банку персиков с красно-зеленой этикеткой: «Выращены в Манпо, законсервированы на Фруктовой фабрике 49».

Я взял банку с персиками и отправился домой.

Поезд метро начал движение, и я, зажатый в одном из вагонов, ничем не отличался от легионов одетых в серое заводских рабочих, к которым невольно прижимался на поворотах. Перед моими глазами все еще стояла фотография семьи Бука – его прекрасная жена и девочки в белых платьях. Я надеялся, что моя слепая мать, самостоятельно готовившая завтрак, еще не спалила квартиру дотла. Раньше ей всегда удавалось этого избежать. Раздались гудки утренней сирены, которая была слышна даже здесь, в метро, глубоко под землей.

Командир Га открыл глаза и увидел около своей кровати мальчика и девочку, которые пристально смотрели на него. У них были блестящие волосы и бледные, с голубоватым отливом, лица. Га моргнул. Казалось, прошла всего лишь секунда, но он, видимо, уснул, а когда снова открыл глаза, они исчезли.

Он обнаружил их в кухне: дети забрались на стул, приставленный к столу, и заглядывали в открытую дверцу верхнего шкафчика.

Командир Га зажег конфорку под чугунной сковородой, нарезал туда лука и налил немного масла.

– Сколько там пистолетов? – спросил он у них.

Дети переглянулись. Девочка показала три пальца.

– Вам кто-нибудь показывал, как обращаться с пистолетом?

Они отрицательно покачали головами.

– Тогда вы знаете, что трогать их нельзя, правда?

Дети кивнули.

Почувствовав запах готовящейся еды, на балконе залаяла собака.

– Идите сюда, вы оба, – позвал их Командир Га. – Нам нужно узнать, куда папа положил мамины сигареты, пока она не проснулась и не стала злой, как собака в зоопарке.

Впустив в дом собаку, Командир Га обыскал вместе с ней всю квартиру, аккуратно прощупывая пальцами ног паркетный пол и заглядывая под мебель. Брандо водил носом и лаял на все, к чему прикасался, а дети плелись сзади, настороженно, но с любопытством. Га не знал, чтó ищет. Он медленно передвигался из комнаты в комнату, пока, наконец, не заметил заклеенное отверстие дымохода там, где раньше стояла старая печь. На глаза ему попался участок набухшей штукатурки, видимо, здесь протекала крыша. У двери в передней он проверил пол пальцами ног и посмотрел вверх.

Принеся стул, он встал на него и прощупал потолочный плинтус. Оказалось, что в одном месте тот был закреплен непрочно. Просунув туда руку, Командир Га вытащил из углубления в стене пачку сигарет.

– О! – воскликнул мальчик. – Теперь я понимаю. Ты искал тайники.

Ребенок заговорил с ним впервые.

– Правильно, – ответил ему Командир Га.

– Здесь есть еще один, – произнес тот, указывая на портрет Ким Ир Сена.

– Я отправляю вас на секретное задание, – сказал Га детям, протягивая им пачку сигарет. – Нужно положить это под подушку маме так, чтобы она не проснулась.

Лицо девочки было не столь выразительным, как у ее матери, поэтому заметить на нем отражение каких-то эмоций было нелегко. Скривив недовольно губы, она всем своим видом показывала, что эта задача недостойна ее великолепных шпионских способностей. Тем не менее девочка была согласна выполнить задание.

Отодвинув огромный портрет Дорогого Вождя, Командир Га обнаружил за ним утопленную в стене полку. Бóльшую часть ее занимал ноутбук, а в верхних отделениях обнаружились пачка американских стодолларовых купюр, витамины, протеиновый порошок, пузырек с тестостероном и два шприца.

Когда лук на сковороде стал прозрачным, потемнев по краям, он разбил туда яйцо, бросил щепотку белого перца, пучок листьев сельдерея и добавил вчерашний рис. Девочка расставила на столе тарелки и достала пасту чили. Мальчик разложил еду по тарелкам. На кухне появилась их заспанная мать с сигаретой во рту. Она подошла к столу, за которым, пытаясь сдержать понимающую улыбку, сидели ее дети.

Женщина затянулась и выпустила дым.

– Что? – спросила она.

Во время завтрака девочка поинтересовалась:

– А правда, что ты ездил в Америку?

Га кивнул. Они ели из китайских тарелок серебряными палочками.

– Я слышал, что там нужно платить за еду, – вступил в разговор мальчик.

– Это правда, – ответил Га.

– А как насчет квартиры? – допытывалась девочка. – Она тоже стоит денег?

– Или автобус? – спросил мальчик. – Или зоопарк? Вход в зоопарк тоже платный?

Га остановил их.

– Там нет ничего бесплатного.

– Даже бесплатного кино? – удивилась Сан Мун, немного обидевшись.

– А ты был в Диснейленде? – не унималась девочка. – Я слышала, это – лучшее, что есть в Америке.

– Мне говорили, что американская еда ужасно невкусная, – добавил мальчик.

Га уже почти все съел, оставив немного для собаки.

– Еда там хорошая, – возразил он. – Но американцы портят все своим сыром. Они делают его из молока животных. Американцы добавляют его везде – в яичницу на завтрак, в лапшу, в фарш. Говорят, американцы пахнут сливочным маслом. Неправда, они пахнут сыром. Когда я помогал Великому Руководителю организовывать визит американцев в Северную Корею, мне приходилось учить наших поваров готовить сыр. Всю неделю нашу команду заставляли заниматься именно этим.

На тарелке у Сан Мун все еще оставалось немного еды, но когда речь зашла о Великом Руководителе, она затушила сигарету, опустив ее в рис.

Это означало, что завтрак закончен, но мальчик задал еще один, последний, вопрос:

– А правда, что в Америке у собак есть своя особая еда, и она продается в консервных банках?

Эта новость буквально потрясла Га – специальный консервный завод, производящий еду для собак.

– Я такого не видел, – ответил он.

* * *

В течение следующей недели Командир Га следил за работой поваров, составлявших меню для американской делегации. С помощью реквизита Центральной киностудии Дак-Хо должен был по наброскам Га, изображающим загон для скота, ограды из мескитового дерева, очаг для клеймения животных и амбар, воссоздать ранчо в техасском стиле. Оно должно было располагаться к востоку от Пхеньяна, где было больше открытых пространств и меньше населения. Товарищ Бук получил все – от эскизов рубашек гуаябера до моделей ковбойских сапог. Больше всего сил товарищ Бук потратил на то, чтобы достать ковбойскую повозку, но одна из них обнаружилась в японском парке аттракционов, куда за ней отправилась специальная команда.

Было решено отказаться от создания северокорейского варианта триммера для травы, так как испытания показали, что коммунистическая коса с острым, как бритва, лезвием длиной полтора метра оказалась намного эффективнее в борьбе с зарослями. Власти вырыли пруд и запустили туда угрей из реки Тэдонган, самую прожорливую рыбу, достойного «оппонента» в состязаниях по спортивной рыбалке. Целые группы добровольцев были отправлены в горы Собэк, чтобы наловить каменистых щитомордников, самой ядовитой местной змеи, для проведения тренировок по стрельбе.

Группу матерей, чьи дети были заняты в спектаклях Детского театра, попросили смастерить подарки. Поскольку телячью кожу, из которой в Америке шьют перчатки, найти не удалось, пришлось воспользоваться похожей – из шкурок щенков. «Бурбон» решили заменить крепким виски, настоянным на змеях, которое производится в Хамхыне. Бирманская хунта направила Северной Корее пять килограммов вяленого мяса тигра. Много споров велось о том, какие сигареты наиболее олицетворяют северокорейский народ. В итоге были выбраны сигареты марки «Пролот».

Но Командир Га был занят не только работой. Каждый день он не спеша обедал в театре «Моранбонг», в одиночестве пересматривая очередной фильм с Сан Мун. Он уже наблюдал ее яростную стойкость в «Свергнутых диктаторах», прочувствовал ее безграничную способность к выражению страданий в «Лишенном матери отечестве», распознал ее соблазнительный обман в картине «Слава славе», а однажды, посмотрев «Выше знамена!», возвращался домой, насвистывая патриотические мелодии.

Каждое утро перед работой, когда деревья оживали вместе с пробуждением зябликов и корольков, Командир Га обучал детей искусству плетения из нити силков для птиц. Привязав к нити камень и снабдив силок прутиком, движение которого приводило к срабатыванию ловушки, они закрепляли ее на перилах балкона и начинали приманивать птиц семенами сельдерея.

Приходя домой после обеда, Командир Га заставлял детей трудиться. Поскольку раньше дети никогда не пробовали работать, они проявляли интерес к новому занятию, хотя Командиру Га приходилось показывать все самому: как, к примеру, вогнать лопату в землю, надавив на нее ногой, или как, стоя на коленях, орудовать киркой в туннеле. Перед этим, правда, девочка снимала свою школьную форму, боясь испачкать ее там. Мальчик с удовольствием таскал ведра с землей вверх по лестнице, а затем выносил их, чтобы медленно рассыпать грунт у горного склона.

Пока Сан Мун пела, укладывая детей спать, Командир Га изучал ноутбук ее мужа – в основном в нем были карты. Га так и не смог понять, что это были за карты. Кроме того, на жестком диске он обнаружил папку с фотографиями, с сотнями фотографий, смотреть которые было тяжело. Они не очень отличались от снимков Монгнан: изображения мужчин, смотревших в объектив фотоаппарата со смешанным чувством тревоги и протеста против того, чтó их ожидает в скором времени. Затем следовали снимки, сделанные уже после всего: лежащие на полу мужчины, все в крови, избитые, полураздетые. Особую боль доставляли фотографии товарища Бука.

Каждую ночь они спали вместе – она на своей половине кровати, а он на своей.

«Пора спать», – говорил он ей, а она отвечала: «Сладких снов».

В конце недели пришел сценарий от Великого Руководителя. Он назывался «Высшая жертва». Сан Мун оставила его на столе, там, куда его положил курьер. Целый день она то подходила к нему, то отступала назад, трогая ногтем щербинку между передними зубами.

Наконец, переодевшись в домашний халат, она отнесла сценарий в спальню, где и перечитывала его весь день, выкурив при этом две пачки сигарет.

В тот вечер, ложась в постель, он произнес: «Пора спать». В ответ она промолчала.

Они лежали рядом, уставившись в потолок.

– Тебе не понравился сценарий? – спросил он. – Какую роль хочет предложить тебе Великий Руководитель?

Сан Мун ненадолго задумалась.

– Это простая женщина, – произнесла она. – Она живет в простое время. Ее муж ушел на войну с империалистами. Когда-то он был хорошим человеком, все его любили, но из-за его мягкотелости на колхозной ферме, которой он руководил, падала производительность труда. Во время войны крестьяне практически умирали от голода. Прошло четыре года, все считали его погибшим, но он вернулся. Мужчина едва смог узнать свою жену, хотя сам тоже очень изменился – он сильно обгорел в бою. Война ожесточила его, он стал хладнокровным руководителем. Производительность на ферме растет, собран богатый урожай, и у крестьян просыпается надежда.

– Позволь, угадаю, – предложил Командир Га. – Только тогда его жена начинает подозревать, что это не ее муж. Обнаружив доказательства этого, она должна решить, пожертвовать ей личным счастьем ради блага людей или нет.

– Неужели история, рассказанная в сценарии, так очевидна? – удивилась она. – Так очевидна, что человек, посмотревший всего лишь один этот фильм, может догадаться о том, что будет дальше?

– Я просто поразмыслил над окончанием. Возможно, там есть какой-нибудь неожиданный поворот. Производительность труда на ферме повысилась, и женщине не нужно больше переживать.

Она выдохнула.

– Там нет никаких поворотов. Этот сюжет такой же, как и все остальные. Я страдаю и страдаю до самого конца фильма.

Голос Сан Мун в темноте звучал печально, как в последнем эпизоде «Лишенного матери отечества», когда японцы затягивают цепи, чтобы героиня не поранила себя при повторной попытке побега.

– Твои фильмы воодушевляют людей, – сказал он.

– Правда?

– И меня тоже. А своей игрой ты показываешь народу, что после страданий может наступить благодать, что страдания могут быть благородными. Это лучше всякой правды.

– И в чем же состоит правда?

– В том, что страдания бессмысленны. Просто иногда людям приходится их терпеть, и даже если вместе с тобой страдают еще тридцать человек, ты одинок в своем страдании.

Она ничего не ответила. Он вновь попытался заговорить с ней.

– Ты должна быть польщена, – заметил он. – Вместо того чтобы заниматься чем-то другим, Великий Руководитель потратил целую неделю, придумывая для тебя сюжет нового фильма.

– Разве ты забыл, как по прихоти этого человека тебя избили на глазах у всех янбанов Пхеньяна? О, он будет в полном восторге от того, как я, вкладывая всю душу, буду играть в очередном фильме, которому не суждено выйти на экраны. Он будет безгранично рад тому, что я играю женщину, вынужденную отдаться новому мужу.

– Он не пытается унизить тебя. Через два дня приезжают американцы. Сейчас он думает над тем, как бы ему унизить величайшую нацию на Земле. На глазах у всех он заменил твоего мужа чужим человеком. Забрал у тебя роль в «Женщине для утех». Он ясно продемонстрировал свою позицию. Если бы ему сейчас действительно захотелось причинить тебе боль, он бы это сделал.

– Позволь мне сказать тебе кое-что о нашем Великом Руководителе, – сказала она. – Когда он хочет, чтобы ты лишился большего, он сначала дает тебе еще больше.

– Он был недоволен мной, а не тобой. По какой бы причине он…

– Вот, – перебила его она. – Вот доказательство того, что ты сам ничего не понимаешь. Дело в том, что Великому Руководителю не нужны причины.

Она повернулась к нему, и теперь они смотрели друг другу в глаза.

– Давай перепишем сценарий, – предложил он.

Она секунду помолчала.

– Мы воспользуемся ноутбуком твоего мужа и придумаем новый сюжетный поворот. Пусть крестьяне выполнят план, а жена найдет свое счастье. Возможно, в конце фильма неожиданно вернется ее настоящий муж.

– Ты вообще понимаешь, что говоришь? – всполошилась она. – Это же сценарий Великого Руководителя.

– Кое-что о Великом Руководителе я знаю точно: для него очень важно чувство удовлетворения. И он ценит умные решения.

– А как насчет твоего собственного чувства удовлетворения? – спросила она. – Ты говорил, что после отъезда американцев он от тебя избавится.

Га лег на спину.

– Да, – вздохнул он. – Это так.

Сан Мун промолчала.

– Я не думаю, что настоящий муж моей героини вернется с войны, – сказала она. – В таком случае между ее мужчинами вспыхнет конфликт, и фильм будет взывать к имеющемуся у зрителей понятию о чести, а не к чувству долга этой женщины. А если предположить, что руководитель другой колхозной фермы стал завидовать успехам обгоревшего мужчины? Он – нечестный человек, подбивающий коррумпированного чиновника Партии подписать ордер на этапирование мужа этой женщины в лагерь на перевоспитание в качестве наказания за низкие показатели урожайности в прошлом.

– Понимаю, – сказал Командир Га. – Вместо того чтобы создавать женщине безвыходную ситуацию, делать выбор теперь придется обгоревшему человеку. Признавшись в том, что он – самозванец, этот человек спокойно уйдет, унося с собой свой позор. Но доказав, что он – ее муж, он с честью отправится в лагерь.

– Женщина почти уверена в том, что этот мужчина с обгорелым лицом – не ее муж, – продолжала фантазировать Сан Мун. – Но что если она ошибается, что если он ожесточился, пройдя через ужас войны, что если она поможет отправить в лагерь отца своих детей?

– Вот теперь у нас есть настоящая история о долге, – ответил он. – Но что же станет с женщиной? В любом случае она останется одна.

– Что станет с женщиной? – произнесла Сан Мун в пустоту.

Брандо поднялся на ноги и уставился в темноту.

Командир Га и Сан Мун переглянулись.

Пес завыл, разбудив детей. Сан Мун надела халат, а Командир Га, прикрыв пламя свечи ладонью, подошел с собакой к балконной двери. Снаружи сработал силок, и маленький королек, угодив в петлю, яростно замахал своими коричнево-серыми крыльями с бледно-желтыми полосками. Он протянул свечу мальчику, широко раскрывшему глаза от изумления. Га взял птицу и снял петлю с ее лапки. Он раскрыл корольку крылья, зажав их между пальцами, и показал их детям.

– Сработало, – произнесла девочка. – Правда, сработало.

В Тюрьме 33 ловить птиц было опасно – тебя могли заметить, поэтому он научился разделывать их тушки за считанные секунды.

– Ладно, смотрите внимательнее, – велел он детям. – Крепко возьмитесь за птичью шею сзади, затем потяните вверх и поверните. – Голова птицы с хрустом оторвалась от туловища, и он выкинул ее с балкона. – Затем скручивающим движением отрываете ноги, а за ними и крылья у первого сустава. Потом кладете большие пальцы на грудь и разводите их в стороны. – Он разорвал пальцами кожу и показал им грудину. – Это мясо будет вам наградой, но если у вас есть время, то сохраните и все остальное. Из костей можно сварить бульон, который придаст вам сил. Для этого просто вставьте палец в брюшную полость, поверните птицу, и все ее внутренности сразу вывалятся наружу. – Га отряхнул палец и, вывернув шкурку наизнанку, снял ее с тушки.

– Вот, – сказал он, вновь показывая им птицу. На вытянутой руке.

Она была прекрасна, перламутрово-розовое мясо, нанизанное на тончайшие белые косточки, с которых стекали красные капли.

Ногтем большого пальца он сделал надрез вдоль грудины и вытащил оттуда кусочек мяса, идеально повторяющий форму миндаля. Положив его в рот, он с удовольствием пожевал, будто что-то вспоминая.

Он предложил вторую половину грудки детям, но те в изумлении замотали головами. Га съел и этот кусочек, а кости бросил псу, который тут же их проглотил.

Поздравьте друг друга, граждане, так как новый опубликованный трактат Великого Руководителя «Об искусстве оперы» получил высокую похвалу. Эта работа – продолжение написанной Ким Чен Иром книги «Об искусстве кино», которую обязаны прочесть все выдающиеся актеры мира. По этому случаю министр коллективного воспитания детей объявил о написании двух новых детских песен – «Надежно прячься» и «Не зацепись за канат». В течение всей недели продовольственные карточки с истекшим сроком годности могут использоваться в качестве входных билетов на дневные оперные представления!

А теперь слушайте важное предупреждение от нашего Министра обороны: репродукторы, установленные в каждой квартире Северной Кореи, безусловно, позволяют вам слушать новости, различные объявления и программы культурной направленности, но нельзя забывать о том, что по всей стране, в соответствии с Указом Дорогого Вождя Ким Ир Сена от 1973 года, должна быть создана система оповещения об авиаударах, и обеспечение исправной работы этой сети является вопросом чрезвычайной важности. Эскимосы – это изолированное племя дикарей, обитающее в районе Северного полюса. Их национальная обувь называется «унты». Сегодня же спросите своего соседа, что такое «унты»? Если он этого не знает, вероятно, его репродуктор неисправен или случайно по какой-либо причине отключился от сети. Сообщив об этом, вы, возможно, спасете ему жизнь, когда американцы в очередной раз попытаются неожиданно напасть на нашу великую страну.

Граждане, когда мы в последний раз видели нашу красавицу Сан Мун, она не хотела ни с кем встречаться. Наша бедная актриса тяжело переживала утрату. Почему бы ей не ознакомиться с вдохновляющими трактатами Великого Руководителя? Ким Чен Ир понимает, чтó этой женщине пришлось пережить. Он сам в семилетнем возрасте потерял брата, затем свою мать, а через год еще и новорожденную сестру, не говоря о двух его мачехах – да, Великому Руководителю действительно знакома боль утраты.

И все же Сан Мун осознала важность почтительного отношения к истории для жизни каждого порядочного гражданина, поэтому она приготовила еду для пикника и отправилась со своей семьей на Кладбище Мучеников Революции неподалеку от ее дома на горе Тэсон. Там они расстелили на земле покрывало и уселись на него, чтобы спокойно отдохнуть и поесть, зная, что ракеты «Тэподонг II» пребывают в состоянии боевой готовности, а высоко в небе северокорейский спутник «Яркая звезда» обеспечивает их защиту из космоса.

Конечно же, они ели пулькоги. Кроме того, в качестве гарнира Сан Мун приготовила полный набор панчхан, включая куи, ччим, чони намуль. Они поблагодарили Великого Руководителя за яства и принялись пировать!

Во время обеда Командир Га спросил Сан Мун о ее родителях:

– Они живут здесь, в столице?

– У меня жива только мать, – ответила Сан Мун. – Она вышла на пенсию и уехала в Вонсан. С тех пор я ничего о ней не слышала.

– Да, – кивнул Командир Га. – Вонсан.

Он устремил свой взор в сторону кладбища, думая, несомненно, о том, что в славном городе для пенсионеров есть и поле для гольфа, и караоке.

– А ты там был? – спросила она.

– Нет, я видел его во время морского плавания.

– Там красиво, в Вонсане?

Дети быстро ели своими палочками. За ними следили птицы, сидевшие на ветвях деревьев.

– Ну, – произнес он. – Я могу сказать, что песок там особенно белый. А волны довольно синие.

– Я в этом уверена. Но почему она никогда мне не пишет? – спросила Сан Мун.

– А ты ей писала?

– Она так и не сообщила мне свой адрес.

Командир Га был уверен, что матери Сан Мун просто некогда писать. Ни в одном другом государстве на Земле нет целого города на берегу моря, созданного для комфортной жизни пожилых людей. Там можно заниматься серфингом, рукоделием, рисовать акварелью, посещать книжный клуб Чучхе. Столько занятий, что все их просто не счесть! Га также знал о том, что если бы по вечерам и выходным дням на работу в Центральное почтовое бюро приходило больше добровольцев, то на просторах нашей славной страны терялось бы меньше писем.

– Перестань волноваться о своей матери, – сказал он ей. – Тебе нужно думать о подрастающем поколении.

После обеда они высыпали остатки еды на траву, чтобы покормить прекрасных птичек. Затем Га решил рассказать о чем-то своим детям. Вместе с ними он поднялся на вершину холма, и пока Сан Мун с гордостью смотрела на него, наш добрый Командир отыскал на кладбище самую главную мученицу, Ким Чен Сук, жену Ким Ир Сена и мать Ким Чен Ира. Огромные бюсты мучеников были отлиты из бронзы, поэтому блестящие золотистые лица героев казались ожившими. Га подробно рассказал о героических подвигах Ким Чен Сук, совершенных ею во имя борьбы с японцами, и о том, как она, желая помочь товарищам, носила на своих плечах тяжелые рюкзаки других партизан-революционеров. Дети плакали, слушая рассказ о ее ранней гибели.

Затем они подошли к бюстам следующих мучеников – Ким Чэку, Ан Килу, Канг Кону, Рю Кьонг Су, Чо Чен Чолу и Чo Чун Гуку. Все они были в высшей степени патриотами, боровшимися с захватчиками вместе с Дорогим Вождем. Га указал детям на могилу пылкого О Чун Хупа, командира знаменитого Седьмого полка. Рядом с ним был похоронен вечный часовой Ча Кван Су, который замерз, стоя в ночном дозоре на озере Чхонджи. Дети радостно внимали рассказам Командира Га. А это Пак Чон До, который лишился жизни, но остался верен своим Вождям. Не забывайте про Бак Хак Лима, по прозвищу Филин, который убивал по одному империалисту в каждое свое дежурство. А кто не слышал про Ун Бо Сонга, который залепил себе уши землей, прежде чем броситься на окоп, где засели вооруженные до зубов японцы? «Еще! – кричали дети. – Еще!» Так они подходили к следующим рядам бюстов, вспоминая о Конг Янге, Ким Чул Чу, Чо Кванге, О Пэк Ренге, подвиги которых были настолько героическими, что заслуживали большего, чем простые медали. Впереди виднелась могила Чо Тонг О, отца южнокорейского командира Чо Ток Сина, который сбежал в Северную Корею, чтобы выказать нам свое уважение. А вот и брат жены Чо Тонг О, Рю Тонг Йол! Рядом с ним стоял бюст надзирателя туннелей Рянг Се Бонга и трио убийц Чонг Чун Тэк, Канг Йонг Чанг и «Спортсмен» Пак Йонг Сан. Многие японские дети или сироты все еще несут на себе отпечаток длинной патриотической тени Ким Чонг Тэ.

Именно от подобных знаний в груди женщины появляется молоко!

Лицо Сан Мун раскраснелось от патриотизма, разбуженного в ней Командиром Га.

– Дети, – воскликнула она. – Идите, поиграйте в лесу.

Затем, взяв Командира Га под руку, она спустилась с ним по холму к ботаническим садам. Они прошли мимо экспериментальной фермы, где росли высокая кукуруза и спелые соевые бобы. Ферму охраняли солдаты, вооруженные автоматами Калашникова и всегда готовые защитить национальный запас семян от агрессии империалистов.

Она остановилось перед самым, пожалуй, ценным сокровищем нашей нации – перед двумя теплицами, в которых выращивались исключительно кимченирии и кимирсении.

– Выбирай теплицу, – предложила она.

Оба сооружения были прозрачно-белыми. В одном из них виднелись яркие кимченирии цвета фуксии. Теплица с кимирсениями буквально переливалась величественными лиловыми оттенками.

Было ясно, что она больше не в силах ждать.

– Я выбираю теплицу Ким Ир Сена, – сказала Сан Мун, – потому что он – прародитель всей нашей нации.

Воздух внутри был теплым и влажным. Муж с женой шли в тумане теплицы, держась за руки. Казалось, что цветы их заметили – качающиеся бутоны повернулись к нашим влюбленным, словно желая ощутить аромат чести и скромности Сан Мун. Супруги остановились посередине теплицы, чтобы как следует насладиться ароматом Вождей Северной Кореи. Над ними зависла стайка колибри, государственных «экспертов» в сфере опыления растений; шум их крыльев проник в души наших влюбленных, которые зачарованно следили за тем, как движутся их пестрые горлышки и как восторженно их длинные язычки целуют бутоны. Цветы вокруг Сан Мун раскрылись, широко распустив свои лепестки и показав ей скрытые от чужих глаз коробочки с пыльцой. По телу Командира Га струился пот, тянущиеся к нему тычинки стали в его честь источать запах, окутывая наших возлюбленных облаком сладкого аромата, покрывающего тела Командира Га и Сан Мун липким семенем социализма. Сан Мун предложила Га политику Чучхе, а Га отдал Сан Мун все свои принципы Сонгун. Достигнув невероятного масштаба и глубины, их вдохновленный обмен заставил супругов вместе издать возглас, символизирующий понимание курса Партии. Внезапно все растения в теплице содрогнулись и опустили свои бутоны, превратившись в перину, на которой могла отдохнуть Сан Мун, пока ее невинную кожу щекотала парящая в воздухе стайка бабочек.

Наконец, граждане, Сан Мун разделила убеждения своего мужа!

Наслаждайтесь сиянием любви, так как в следующей передаче мы подробнее расскажем вам о том, кто же такой этот «Командир Га». Несмотря на то, что он отлично справляется с удовлетворением политических потребностей женщины, мы поговорим о том, как ему удалось осквернить все семь принципов поведения Добропорядочного гражданина Северной Кореи.

Сан Мун объявила о том, что сегодня день памяти ее двоюродного дедушки. Несмотря на то, что это была суббота, рабочий день, они пойдут на Кладбище Мучеников Революции, чтобы возложить венок на его могилу.

– Устроим там пикник, – предложил ей Командир Га. – А я приготовлю свою любимую еду.

Га не дал им позавтракать.

– Пустой желудок – это мой секретный ингредиент, – объяснил он Сан Мун и детям.

Достав котелок и взяв немного соли, Га вышел из дома вместе с Брандо, надев ему на шею поводок.

Увидев пса, Сан Мун покачала головой.

– Это незаконно, – предупредила она.

– Я – Командир Га, – возразил он ей. – Если хочу выгулять собаку, то сделаю это. Кроме того, мои дни уже сочтены, правда?

– Что это значит, – спросил мальчик. – «Его дни сочтены»?

– Ничего, – ответила Сан Мун.

Они побрели вниз по холму, пройдя под неподвижной гондолой одного из аттракционов Парка развлечений. Сиденья аттракциона, в которых «трудились» дети Пхеньяна, скрипели над их головами. В парке было полно крестьян, которых привезли сюда на автобусе в рамках устраиваемой для них ежегодной поездки в столицу. Га, Сан Мун и дети прошли через лес, покрытый в это время года листвой, и оставили здесь Брандо, привязав его к дереву, чтобы он не отвлекал пришедших на кладбище ветеранов.

Командир Га оказался на кладбище впервые. Сан Мун прошла мимо всех указателей и подвела их прямо к бюсту своего двоюродного дедушки. Это был человек с острыми скулами и неровными бровями, характерными для жителя Южной Кореи. Глаза у него были прикрыты, что придавало его лицу выражение определенности и спокойствия.

– А, – вспомнил Га. – Это Канг Кунг Ли. Бросившись в атаку по горному мосту под вражеским огнем, он оторвал дверь от автомобиля Ким Ир Сена и закрылся ею, как щитом.

– Ты о нем слышал? – спросила Сан Мун.

– Конечно, – ответил Га. – Он спас жизнь многим людям. Людям, действующим вопреки правилам во благо других, иногда называют его именем.

– Ты в этом уверен? – усомнилась Сан Мун. – Боюсь, в наши дни его именем называют только сирот, переболевших корью.

Командир Га в изумлении бродил между рядами, читая на мраморных постаментах выгравированные имена мальчиков из приюта, которых он знал. Когда он смотрел на бюсты героев, ему казалось, что все эти мальчишки выросли – у них были усы, массивные челюсти и широкие плечи. Он прикоснулся к их лицам и провел пальцем по иероглифам хангыль, которыми были написаны их имена. Казалось, будто они не умерли от голода в девять лет и не погибли в одиннадцатилетнем возрасте в результате несчастных случаев на производстве, что все они дожили до двадцати и тридцати лет, как нормальные мужчины. Подойдя к бронзовому бюсту Ун Бо Сонга, командир Га провел по нему рукой. Металл был холодным. Глядя на улыбающееся лицо в очках, Га прикоснулся к его щеке и произнес: «Бо Сонг».

Ему нужно было увидеть еще один бюст. Сан Мун и дети шли за ним следом, между могилами, пока он не подошел к нужному месту. Бюст и человек стояли лицом к лицу, но были совсем не похожи друг на друга. Командир Га не знал, чтó почувствует, встретившись, наконец, с этим мучеником, но в тот момент у него в голове стучала лишь одна мысль: «Я не ты. Я сам по себе».

К нему подошла Сан Мун.

– Ты испытываешь к этому мученику особые чувства? – спросила она.

– Я знал человека с таким же именем, – ответил он ей.

– Ты знаешь историю этого мученика?

– Да, – вздохнул он. – Довольно простая история. Хотя этот человек и не был благородного происхождения, он присоединился к партизанскому отряду, чтобы бороться с японцами. Товарищи сомневались в его верности. Для того чтобы доказать свою преданность им, он отдал собственную жизнь в борьбе с врагом.

– Эта история похожа на твою жизнь.

– На жизнь того человека, которого я знал, – поправил он. – Это его история.

– Пошли отсюда, – сказала Сан Мун. – Я могу бывать в этом месте не чаще, чем раз в год.

* * *

Дети вместе держались за поводок Брандо, поэтому пес утянул их за собой в лес. Командир Га развел костер и показал им, как смастерить треногу, чтобы подвесить над огнем котелок. Они набрали в него воды из ручья. Обнаружив небольшой водоем, дети сделали из камней небольшую запруду и пытались спугнуть рыбу, которая плавала на глубине. Га натянул свою рубашку в самом узком месте, чтобы ловить рыбу, как ситом. Им удалось поймать малька длиной десять сантиметров. Возможно, это была взрослая особь, и рыба здесь просто не вырастала до крупных размеров. Черенком ложки он счистил с рыбки чешую, выпотрошил ее и нанизал на палку, чтобы Сан Мун могла держать ее над огнем. Как только рыба зажарится, ее нужно было посолить.

Повсюду росло множество одичавших цветов, семена которых, вероятно, залетели сюда с кладбищенских клумб. Он показал детям, как распознать и сорвать ссукгат[25]. Уложив цветы между двух камней, они вместе размяли их стебли. За булыжником росла оноклея. Ее сочные бутоны так и просились в руки, способные очистить их от веерообразных листьев. К счастью, у самого основания булыжника рос сеоги[26], блестя каплями солоноватого сока, характерного для водорослей. Острой палкой они соскоблили этот лишайник с булыжника. Га показал детям, как выглядит тысячелистник, и они вместе отправились на поиски. По дороге им попался небольшой цветок дикого имбиря с резким вкусом. Наконец, они нарвали листьев шисо[27], растения, оставленного здесь японцами.

Вскоре из котелка пошел пар. Пока Га смешивал дикие травы, на поверхности воды появились три пятнышка рыбьего жира.

– Это, – сказал Га, – мое самое любимое блюдо. В тюрьме мы почти умирали с голода. В таком состоянии человек может работать, но думать он не способен. Разум пытается воспроизвести какое-нибудь слово или мысль, но в голове лишь пустота. Когда ты голоден, то не ощущаешь времени. Ты просто работаешь, а потом наступает тьма и никаких воспоминаний. Но на лесоповале нам удавалось проделывать это. Если вечером соорудить запруду для рыбы, то на следующий день во время работы можно было наловить гольянов. Съедобные травы можно было найти на холмах, и каждая чашка такого супа добавляла нам еще одну неделю жизни.

Он попробовал бульон, все еще горький.

– Нужно еще поварить, – решил он. Его мокрая рубашка сушилась на дереве.

– А как же твои родители? – поинтересовалась Сан Мун. – Я думала, когда людей отправляют в трудовые лагеря, их родители едут туда вместе с ними.

– Это правда, – ответил он. – Но у меня нет родителей.

– Как жаль, – вздохнула она.

– Думаю, что моим родителям, можно сказать, повезло, – произнес он. – А где твои родители? Они живут здесь, в столице?

Голос Сан Мун стал печальным.

– У меня жива только мать, – сказала она. – Она на востоке. Вышла на пенсию и уехала в Вонсан.

– Ах, да, – произнес он. – Вонсан.

Сан Мун молчала. Он помешал суп, травы всплыли на поверхность.

– Давно она уехала? – спросил он.

– Несколько лет назад.

– И она занята, – заметил он. – Настолько занята, что ей некогда тебе написать.

Было сложно понять, чтó именно выражало ее лицо. Она смотрела на него выжидающе, будто надеясь услышать от него какие-нибудь хорошие новости. Но по ее глазам было видно, что ей что-то известно.

– На твоем месте я бы не волновался о ней, – успокоил он ее. – Уверен, с ней все в порядке.

Похоже, слова Командира не утешили Сан Мун.

Дети стали по очереди пробовать суп и корчить рожицы.

Он снова попытался с ней заговорить.

– В Вонсане много разных занятий, – добавил он. – Я видел его собственными глазами. Песок там особенно белый, а волны довольно синие.

Сан Мун смотрела в котелок отсутствующим взором.

– Поэтому не верь слухам, ладно? – сказал он ей.

– Каким слухам? – встрепенулась она.

– Вот это другое дело, – похвалил он.

В Тюрьме 33 все способы самообмана постепенно переставали работать, так что даже самые фундаментальные ложные убеждения, составляющие неотъемлемую часть вашей личности, в итоге переставали существовать. Командир Га испытал это во время наказания одного заключенного. Такие наказания устраивали на берегу реки, где было много отполированных водой камней. Если человека ловили при попытке к бегству, его по пояс зарывали у самой кромки воды. На рассвете мимо него вели длинную, почти нескончаемую вереницу заключенных. И каждый из них должен был бросить в беднягу камень. Если бросок был слабым, охранники кричали на оплошавшего для «поднятия настроения», но бросать камень второй раз не заставляли. Он испытал это трижды, но поскольку был далеко не первым в очереди, то бросать камень ему приходилось не в человека, а в бесформенную бездыханную массу, неестественно жавшуюся к земле.

Но однажды утром он оказался в веренице заключенных первым. Монгнан не могла бросать круглые камни. Ей нужно было опереться на чью-нибудь сильную руку, поэтому она рано его разбудила и поставила впереди всей очереди. Га было все равно, пока он не понял, что ему предстоит кидать камень в живого человека, который еще может говорить. В руке у него был холодный камень. Он слышал, как другие камни падали на землю, достигнув своей цели. Он подал Монгнан руку, когда они приблизились к обгоревшему человеку, старавшемуся закрыться от камней. Несчастный пытался говорить, но у него выходило что-то нечленораздельное. Из его ран струилась все еще горячая кровь.

Га заметил на нем татуировки и разобрал слова, написанные на кириллице, а затем разглядел лицо женщины, выколотое у него на груди.

«Капитан! – воскликнул он, уронив свой камень. – Капитан, это я!»

Капитан скосил глаза, узнав его, но так и не смог ничего сказать. Он все еще двигал руками с ободранными ногтями, будто пытаясь разорвать воображаемую паутину.

«Не надо», – предупредила Монгнан, когда он, оставив ее, подкрался к Капитану и взял того за руку.

«Это я, Капитан. Я был с Вами на “Чонма”», – сказал он.

Рядом стояли лишь два охранника с каменными лицами и древними винтовками. Они закричали, их резкие голоса напоминали хлопки, но Га так и не отпустил руку старика.

«Мой Третий помощник, – прошептал капитан. – Мальчик, я же говорил, что защищу всех вас. Я снова спас всю свою команду».

Капитан смотрел на Га, но словно не мог отыскать его глазами.

«Ты должен идти, сынок, – сказал Капитан. – Сделай все, чтобы выбраться отсюда».

Раздался предупредительный выстрел, и Монгнан потянулась к нему, умоляя вернуться в очередь.

«Не дай своему другу увидеть, как тебя расстреляют, – просила она. – Он не должен видеть это перед смертью».

Монгнан потащила его обратно в очередь. Обозленные охранники кричали на них, приказывая бросать камни.

«Бросай свой камень! – скомандовала Монгнан, пытаясь перекричать голоса охранников. – Ты должен его бросить!»

И, будто желая показать пример, она нанесла Капитану сильный удар по голове. Ветер подхватил вырванный клок его волос и понес по воздуху.

«Давай!» – приказала она.

Га поднял камень и с силой кинул его прямо в висок капитана, и тот закрыл свои глаза навсегда.

Когда все закончилось, Га спрятался за бочками для дождевой воды, не в силах совладать со своими чувствами.

Монгнан усадила его на землю и обняла.

«Почему этого не случилось с Гилом? – спрашивал он ее, безудержно рыдая. – Я бы понял, если бы сюда попал второй помощник капитана. Даже офицер Со. Но не капитан. Он соблюдал все правила, почему он? Почему не я? Ведь у меня ничего нет, абсолютно ничего. Почему его отправили в тюрьму во второй раз?»

Монгнан притянула его к себе.

«Твой капитан боролся изо всех сил, – сказала она. – Он сопротивлялся, не позволил им сломать себя. Он умер свободным».

Га никак не мог успокоиться, и она сильно прижала его к себе, словно ребенка.

«Вот, – прошептала она, утешая его. – Вот что я думаю, мой бедный маленький сирота».

«Я не сирота», – произнес он сквозь слезы дрожащим голосом.

«Конечно, сирота, – повторила она. – Я – Монгнан, я знаю одного сироту, и, конечно, это ты. Просто отпусти эту боль, выпусти ее всю, до последней капли».

«Моя мать была певицей, – объяснил он ей. – Она была очень красивой».

«Как назывался твой приют?»

«Завтрашний день».

«Завтрашний день, – повторила она. – Капитан был тебе как отец? Ты считал его своим отцом, правда?»

В ответ он лишь продолжал плакать.

«Мой маленький, бедный сирота, – вздохнула она. – Быть отцом сироты – важная задача. Только сироты могут выбирать себе отцов, и только сироты любят их гораздо сильнее, чем своих настоящих родителей».

Он положил руку себе на грудь, вспоминая, как Капитан делал ему наколку Сан Мун.

«Я мог вернуть ему его жену», – признался он, рыдая.

«Но этот человек не был твоим отцом, – сказала она, беря его за подбородок и пытаясь поднять ему голову, чтобы обнять, но он снова уткнулся ей в грудь. – Он не был твоим отцом, – повторила она, гладя его по волосам. – Сейчас тебе важно избавиться от всех иллюзий. Пора взглянуть правде в глаза. Пойми, он был прав, советуя тебе выбраться отсюда как можно быстрее».

Сан Мун задумчиво мешала суп в котелке, где плавали маленькие кусочки рыбы. Га размышлял о том, насколько тяжело научиться распознавать ту ложь, в которой сам себя убеждаешь, ложь, которая заставляет тебя действовать и двигаться вперед. Осознать это можно только с чьей-то помощью. Га наклонился над котелком, чтобы ощутить аромат бульона – от запаха этой прекрасной еды в голове у него прояснилось. Если вечером удавалось съесть миску такой похлебки после того, как целый день потаскаешь бревна, закрывая ими расположенные над Тюрьмой 33 овраги, значит, ты все еще жив. Он взял фотоаппарат Ванды и сфотографировал детей, собаку и Сан Мун, которые дружно смотрели на огонь.

– У меня в животе урчит, – признался мальчик.

– Самое время, – ответил Командир Га. – Суп готов.

– Но у нас нет тарелок, – спохватилась девочка.

– Они нам и не понадобятся, – успокоил ее Га.

– А как же Брандо? – спросил мальчик.

– Ему придется самому искать себе еду, – объяснил Га, отстегивая поводок от ошейника. Но пес даже не пошевелился, уставившись на котелок.

Они стали передавать единственную ложку по кругу, пробуя суп из вкуснейшей обуглившейся рыбы, приправленной тысячелистником и небольшим количеством шисо.

– А тюремная еда не так плоха, – заметила девочка.

– Вы, наверное, переживаете за отца? – спросил Командир Га детей.

Мальчик и девочка даже не взглянули на него, продолжая передавать ложку.

Сан Мун метнула в его сторону строгий взгляд, словно давая понять, что он переступил опасную черту.

– Рана, нанесенная незнанием, – сказал ей Га, – никогда не заживет.

Девочка прищурилась и спокойно взглянула на него.

– Я обещаю рассказать вам об отце, – продолжал Га. – После того, как вы окончательно привыкнете.

– Привыкнем к чему? – удивился мальчик.

– К нему, – объяснила своему брату девочка.

– Дети, – сказала Сан Мун. – Я же говорила вам, что он просто надолго уехал по делам.

– Неправда, – возразил Командир Га. – Но скоро я расскажу вам все.

– Не лишай их невинности, – тихо процедила сквозь зубы Сан Мун.

Из леса донесся шорох. Брандо, ощетинившись, приподнялся.

Мальчик заулыбался. Он уже видел все трюки пса, а тут выпал случай испытать один из них.

– Ищи, – приказал он.

– Нет, – воскликнул Га, но было уже поздно – пес уже скрылся в лесу, его лай то и дело доносился из зарослей. Он все лаял и лаял. А затем послышался женский визг. Га схватил поводок и бросился в лес. Дети ринулись за ним. Какое-то время Га двигался вдоль небольшого ручейка и вдруг увидел в помутневшей воде собачьи следы. Вскоре они обнаружили целую семью, которую напугал лай Брандо. Га и детям стало даже не по себе от того, что эти люди, сжавшиеся от страха, напоминали их самих – мужчина и женщина, мальчик с девочкой и их немолодая тетя. Пес был очень возбужден. Он клацал зубами и переводил взгляд с одной лодыжки на другую, будто собираясь по очереди откусить им ноги. Га медленно приблизился к собаке, надел ей поводок и подтянул пса к себе. Взглянув на семью, он заметил, что ногти у этих людей были белыми от недоедания, а зубы у девочки серыми. Рубашка на мальчике висела, как на вешалке. У обеих женщин были редкие волосы, а мужчина оказался настолько худым, что сквозь его упругую кожу проступали жилы. Внезапно Га понял, что тот прячет что-то за спиной. Га ослабил поводок пса, позволив ему прыгнуть вперед.

– Что вы прячете? – крикнул Га. – Покажите. Покажите, а не то я спущу собаку.

Сан Мун, тяжело дыша, подошла к ним как раз в тот момент, когда мужчина вытащил из-за спины дохлую белку с оторванным хвостом.

Га не понял, они отняли белку у пса или же, наоборот, пес пытался отнять у них белку.

Сан Мун посмотрела на них с жалостью.

– Мне кажется, что они голодают. Они ни в чем не виноваты.

– Папа, мы ведь не голодаем, правда? – обратилась девочка к тощему мужчине.

– Да вы же умираете с голоду! – воскликнула Сан Мун.

Она вытянула свою руку, указывая на кольцо.

– Бриллиант, – объяснила она, с трудом снимая его с пальца и протягивая стоявшей перед ней испуганной женщине.

Га подошел и забрал у нее кольцо.

– Не глупи, – остановил он Сан Мун. – Это кольцо – подарок Великого Руководителя. Знаешь, чтó с ними произойдет, если их поймают с таким кольцом?

В кармане у Га было всего лишь несколько военных вон. Он снял ботинки.

– Если хочешь им помочь, – обратился он к Сан Мун, – знай, что им нужны простые вещи, которые они смогут обменять на еду.

Мальчик с девочкой тоже сняли обувь, а Га отдал им еще и свой ремень. Сан Мун протянула им сережки.

– У нас есть котелок супа, – произнесла Сан Мун. – Он вкусный. Просто пройдите вдоль ручья и возьмите его себе.

– Эта собака, – сказал мужчина. – Я думал, она сбежала из зоопарка.

– Нет, – ответил ему Га. – Это наша собака.

– У вас ведь только одна собака, правда? – спросил мужчина.

* * *

В тот вечер Командир Га вместе с Сан Мун пел детям песню, укладывая их спать. «Кошка в колыбельке, – пела она, – а ребенок на дереве». Позже, когда они уснули, Сан Мун спросила его:

– Ты думаешь, что высказывание Великого Руководителя нужно произносить так: «Любовь не знает замены», имея в виду, что замены любви не бывает, или же так: «Любовь не знает замены», подразумевая, что любовь – это разумное существо, неспособное постичь собственное отсутствие?

– Я должен рассказать тебе правду, – ответил он.

– Я – актриса, – напомнила она. – Правда для меня – самое главное.

Он не слышал, как она повернулась на бок, поэтому был уверен в том, что они оба глядят в темноту. Внезапно он встревоженно смял руками простыню.

– Я никогда не был в Вонсане, – сказал он. – Но много раз проплывал мимо него. Там нет зонтиков, врытых в песок. Там нет ни шезлонгов, ни удочек. Там нет пожилых людей. Не знаю, куда уезжают бабушки и дедушки Северной Кореи, но точно не в Вонсан.

Он пытался прислушаться к ее дыханию, но тщетно.

Наконец, она с ним заговорила.

– Ты – вор, – сказала она. – Вор, который проник в мою жизнь и забрал все, что было для меня важно.

* * *

Весь следующий день Сан Мун была молчалива. На завтрак она подала нарезанную сырую луковицу. Дети старались не попадаться ей на глаза, скрываясь в другой комнате. Один раз она просто с криком выбежала из дома в сад, бросилась на землю и принялась рыдать, затем вернулась и стала спорить с репродуктором. А потом выгнала всех из дома, собираясь помыться. Командир Га, дети и собака смотрели на входную дверь, слушая, как она яростно оттирает мочалкой каждый сантиметр своего тела. Вскоре дети с собакой побрели вниз по холму, бросая в заросли дынные корки и отдавая Брандо команды «апорт» и «ату».

Командир Га стоял у торца дома, где его и обнаружил товарищ Бук. В тени, в высокой, прохладной траве стояла бутылка пива «Риоксон». Он протянул ее Га. Они по очереди отхлебывали из бутылки и смотрели на балкон, где стояла Сан Мун в домашнем халате с сигаретой и вслух читала сценарий фильма «Высшая жертва», произнося каждое слово со злобой.

– Что случилось? – спросил его Бук.

– Я рассказал ей правду кое о чем, – ответил Га.

– Перестань это делать, – посоветовал Бук. – Ты наносишь вред здоровью людей.

Одной рукой Сан Мун держала сценарий, а другую воздела к небу.

С сигаретой в зубах, она пыталась проникновенно прочитать текст своей героини:

«Истинный первый муж всех женщин – это Дорогой Вождь Ким Ир Сен!

Истинный первый муж всех женщин – это Дорогой Вождь Ким Ир Сен!

Истинный первый муж для всех женщин – это Дорогой Вождь Ким Ир Сен!»

– Ты слышал о ближайших планах Великого Руководителя? – спросил Га у Бука. – Он хочет продемонстрировать американцам процесс клеймения скота.

– Ха, – хмыкнул Га. – Уверен, что коровы уже с нетерпением выстроились в очередь.

Услышав его смешок, Сан Мун перестала читать и повернулась. Увидев его внизу, она бросила сценарий с балкона и вошла в дом.

Командир Га и товарищ Бук наблюдали, как ворох бумаг с шелестом падал между деревьями.

Бук удивленно покачал головой.

– Ты действительно ее расстроил, – заметил он. – Ты знаешь, как долго она ждала этого фильма?

– Скоро она от меня избавится и снова вернется к нормальной жизни, – произнес Га с неожиданной грустью.

– Ты шутишь? – поразился Бук. – Великий Руководитель объявил тебя настоящим Командиром Га. Теперь он никак не может от тебя избавиться. Да и зачем ему это нужно? Его враг мертв.

Га отхлебнул пива.

– Я нашел его ноутбук, – сказал он.

– Ты серьезно? – спросил Бук.

– Да. Он был спрятан за портретом Ким Ир Сена.

– Там есть что-нибудь полезное для тебя?

– В основном там карты, – ответил Га. – Масса технических данных, графики, планы, то, в чем я не разбираюсь.

– Это карты урановых шахт, – объяснил Бук. – Твой предшественник руководил всеми раскопками. Кроме того, он следил за работой всей системы переработки – от подготовки руды до очистки нефти. Я доставал все, что ему было нужно. Ты хоть раз пытался покупать алюминиевые пробирки для центрифуги через Интернет?

– Я думал, что должность Министра тюремных шахт – чисто символическая, что он просто подписывал бумаги, обеспечивая приток заключенных.

– Так было до того, пока не обнаружили запасы урана, – произнес Бук. – Думаешь, Великий Руководитель мог просто так поручить Га ядерную программу? Если хочешь, я тебе все объясню. Можем вместе просмотреть данные на ноутбуке.

– Тебе будет тяжело на это смотреть, – предупредил его Га. – Там еще есть фотографии.

– Мои фотографии?

Га кивнул.

– И еще снимки тысяч других людей, – добавил он.

– Он мучил меня не так сильно, как можно подумать, глядя на эти фото.

– Можешь мне не рассказывать.

– Нет, ты должен кое-что знать, – настаивал Бук. – Он сказал, что хочет натравить на меня своих людей. Но стоило ему избить меня раз, стоило ему отправить меня туда, где со мной могли сделать все, что угодно, как он тут же потерял ко мне интерес. Он просто хотел сделать снимок, который напоминал бы ему обо мне. Не могу даже представить себе, с каким бы удовольствием я лишил жизни этого человека. Тебя он тоже пытался убить, правда?

Га ничего не ответил.

– Ты ведь можешь мне рассказать, не так ли? Как ты его прикончил? Я вижу, что сейчас ты готов поведать правду, – произнес Бук.

– Тут особо нечего рассказывать, – начал Га. – Я находился на нижнем уровне шахты. Потолки там низкие и только по одной лампочке в каждой камере. Через трещины в потолке туда просачивалась дождевая вода, было жарко, отовсюду шел пар. Вместе со мной там было еще несколько человек. Мы все смотрели на полоску белой горной породы. Наша задача была – добывать эти камни. Вдруг в камере появился Командир Га. Внезапно он подошел к нам, покрытый каплями пота.

«Нужно знать своих подчиненных, – сказал мне Га. – Нужно знать, чтó у них в сердце. Победа приходит только в том случае, если эта победа есть у тебя внутри».

Я сделал вид, будто не слышу его.

«Хватай какого-нибудь человека, – приказал мне Командир Га. – Вон того, давай узнаем, чтó у него в сердце».

Жестом я подозвал одного из заключенных к себе.

«Хватай его! – прокричал Командир Га. – Хватай его так, чтобы он в это поверил. Так, чтобы в его голове не осталось сомнений».

Я приблизился к подошедшему человеку. Он увидел выражение моего лица, а я посмотрел в глаза ему. Он отвернулся от меня, и я напал на него со спины, обхватив руками, затем оглянулся, чтобы понять, доволен ли Командир Га. Я увидел, что он разделся, бросив свою форму на землю.

Командир заговорил со мной так, будто ничего не произошло.

«Нужно сделать все по-настоящему, он должен поверить, что ему не спастись. Только так ты поймешь, нравится ли ему эта мысль. – Командир Га обхватил руками пояс другого заключенного. – Нужно крепко его ухватить. Он должен понять, что ты сильнее его, что ему не вырваться. Может, когда ты схватишь его за задницу, он покажет тебе, чего действительно хочет, и вот тогда его собственное возбуждение сыграет с ним злую шутку».

Командир Га схватил человека так, что тот сжался от страха.

«Прекратите», – сказал я ему.

Командир Га повернулся ко мне, на его лице читалось удивление: «Правильно. Это ты должен сказать ему: “Прекрати!” Я знал, что единственный настоящий мужчина здесь – это ты».

Командир Га шагнул в мою сторону, я отступил назад.

«Не делайте этого», – предупредил я.

«Правильно, именно это ты и должен сказать, – в глазах Командира Га блеснул странный огонек. – Но дело в том, что он тебя не слушает. Он сильнее тебя и продолжает к тебе приходить».

«Кто продолжает приходить?»

«Кто? – спросил Га и улыбнулся. – Он».

Я стал пятиться назад. «Пожалуйста, – попросил я. – Пожалуйста, в этом нет необходимости».

«Да, – сказал Командир Га. – Да, ты сопротивляешься, ты делаешь все для того, чтобы этого избежать, сразу ясно, что ты этого не хочешь, потому ты мне и нравишься, потому я и устроил тебе это испытание. Но что если это все равно случится? Что если твои слова ничего для него не значат? Ты начнешь с ним драться, но окажется, что он дерется еще яростнее тебя?»

Командир Га вплотную подошел ко мне, и я ударил его. Это был слабый удар. Я боялся ударить его сильно. Га отвел мой кулак в сторону, затем нанес мне четкий прямой удар рукой.

«Что если ты будешь сопротивляться изо всех сил, но это все равно произойдет? Кем ты станешь после этого?»

Я ловко ударил его ногой. Командир Га потерял равновесие, лицо у него загорелось радостным волнением. Га нанес мне высокий удар ногой так стремительно, что моя голова повернулась, как на шарнирах, – я никогда не видел такого быстрого пинка.

«Это не произойдет, – твердил я. – Я этого не допущу».

«Поэтому я и выбрал тебя, – Га больно ударил меня левой ногой в живот, и я почувствовал, как моя печень начала отекать. – Конечно, ты намерен яростно сопротивляться из последних сил, конечно, ты вложишь в этот бой все свои силы. Ты даже не представляешь себе, как я тебя уважаю. Ты единственный человек, который за все это время действительно дал мне отпор, единственный, кто знает и действительно понимает меня».

Я перевел взгляд вниз и увидел, что у Командира Га яростно топорщится член от возбуждения. Но с лица его не сходила милая детская улыбка.

«Я покажу тебе свою душу, большой шрам на своей душе, – говорил он, наступая на меня, двигая бедрами и готовясь сделать еще один пинок. – Будет больно – не буду тебе врать, вообще-то боль останется с тобой навсегда. Но подумай об этом – вскоре этот шрам будет у нас обоих. Вскоре мы будем как братья».

Я пятился назад и вправо до тех пор, пока не оказался под лампочкой, которая освещала камеру. Я прыгнул, разбив ногой лампочку. Сверкнула вспышка, и я увидел кусочки стекла, парящие в воздухе. Затем стало темно. Было слышно, как шаркает ногами Командир Га. Именно так передвигаются люди, не привыкшие к темноте.

– А что случилось потом? – спросил Бук.

– Потом я пошел работать дальше, – ответил Га.

* * *

Сан Мун не выходила из спальни весь вечер. На ужин Командир Гa приготовил детям холодную лапшу, которой те все время болтали возле носа Брандо, наблюдая, как пес хватает ее своими крепкими зубами. Только когда они уже все съели, в дверях появилась Сан Мун, в пижаме, с отекшим лицом и сигаретой во рту. Она сказала детям, что пора спать, а затем обратилась к Га.

– Мне нужно посмотреть этот американский фильм, – произнесла она. – Тот, который считается лучшим.

В ту ночь, когда уснули дети и на соломенном коврике у их кроватей устроился пес, когда весь Пхеньян погрузился во мрак, Га с Сан Мун улеглись на кровать и вставили в ноутбук диск с фильмом «Касабланка».

Зарядки компьютера должно было хватить на девяносто минут, поэтому они могли смотреть кино, не прерываясь.

Га переводил ей реплики героев, стараясь как можно быстрее превращать английские фразы в корейские, а когда нужных слов не находилось, он просто водил пальцем по титрам и вслух повторял их.

Какое-то время ее лицо оставалось печальным. Она раскритиковала фильм за то, что события в нем разворачивались слишком быстро. Она назвала героев картины богемой, которая целыми днями только наряжается в красивые костюмы и пьет.

– А где же обычные люди? – спрашивала она. – С настоящими жизненными проблемами.

Ее насмешил сюжет с «проездными документами», с помощью которых любой завладевший ими человек мог сбежать.

– В беде вам не сможет помочь никакое волшебное письмо.

Она велела ему остановить фильм. Он ее не послушал. Но от фильма у нее разболелась голова.

– Я не могу понять, чтó именно восхваляет этот фильм, – произнесла она. – И когда, наконец, на экране появится герой? Если сюда никто так и не ворвется, я пойду спать.

– Ш-ш-ш, – прошипел в ответ Га.

Было видно, что ей тяжело смотреть этот фильм. Каждый кадр она сравнивала с собственной жизнью. Многозначительные взгляды и сложные желания героев ранили ее, и она ничего не могла с этим поделать. Когда прекрасная актриса Ингрид Бергман надолго появлялась на экране, Сан Мун начинала задавать ей вопросы и поучать ее.

– Почему она не найдет себе хорошего мужа?

– Скоро начнется война, – объяснил ей Га.

– Почему она так смотрит на этого аморального типа Рика? – спрашивала она, хотя и сама посматривала на него тоже. Вскоре она перестала обращать внимание на то, как он пытается получить выгоду за счет других, наполняет свой сейф деньгами, лжет и раздает взятки. Она видела только, как он брал сигарету, когда в комнату входила Ильза, и как он пил, когда она выходила. Сан Мун хорошо чувствовала те моменты, когда все были несчастны. Она кивала, видя, что все проблемы героев берут свое начало в темной столице – в Берлине. Когда действие фильма вновь переносилось в Париж, где герои улыбались, желая лишь есть хлеб, пить вино и заниматься любовью, Сан Мун начинала улыбаться сквозь слезы, и Командир Га переставал переводить те сцены, в которых и так все было понятно благодаря эмоциям, которые отражались на лице этого мужчины, Рика, и этой женщины, Ильзы, любившей его.

В конце фильма она была безутешна.

Он положил руку ей на плечо, но она не отреагировала.

– Вся моя жизнь – ложь, – шептала она сквозь слезы. – Каждый последний жест. Я представляла себе, что играю в цветном фильме. Будто каждая безвкусная деталь подчеркивалась цветом. – Она пододвинулась, чтобы посмотреть ему в глаза. Схватив его за рубашку обеими руками, она стала теребить ткань. – Я должна поехать туда, где сняли этот фильм, – сказала она. – Мне нужно выбраться отсюда, туда, где существует настоящая игра актеров. Мне нужны проездные документы, и ты должен мне помочь. Не потому, что ты убил моего мужа, и не потому, что мы заплатим за все сполна, когда с тобой разделается Великий Руководитель, а потому, что ты – такой же, как Рик. Ты – благородный человек, как Рик в этом фильме.

– Но ведь это просто кино.

– Нет, не просто, – возразила она недоверчиво.

– Но как я могу помочь тебе бежать?

– Ты – особый человек, – ответила она. – Ты можешь вытащить нас отсюда. Я говорю тебе, ты должен это сделать.

– Но Рик принял решение самостоятельно.

– Правильно, я сказала, чтó тебе нужно сделать, и теперь ты должен сам принять решение.

– А как же мы? – спросил он.

Она посмотрела на него так, будто только сейчас стала понимать, каким должен быть ее взгляд. Будто она знала устремления своего партнера по фильму и дальнейшее развитие сюжета.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Говоря «Вытащи нас отсюда», ты имеешь в виду нас, то есть и меня тоже?

Она притянула его к себе.

– Ты мой муж. А я твоя жена. Вместе получается «мы».

Он смотрел в ее глаза, слышал слова, которые, сам того не подозревая, хотел услышать всю свою жизнь.

– Мой муж говорил, что в один прекрасный день все это закончится, – сказала она. – Я не собираюсь ждать этого дня.

Га погладил ее руку:

– У тебя есть план?

– Да, – ответила она. – Я раскрыла его план – паспорт, деньги, проездные. Этот план предназначался только для него одного. Он собирался бросить даже детей.

– Не волнуйся, – успокоил он. – Мой план – не такой.

Я проснулся среди ночи и понял, что родители тоже не спали. Какое-то время до меня доносился топот участниц Молодежной группы Чучхе, которые шли по направлению к площади Кумсусан, где проходили ночные демонстрации военных. Направляясь утром на работу, я знал, что встречу этих девушек по дороге домой. Их лица почернели от дыма, а тонкие руки были исписаны слоганами. Больше всего меня поражали их дикие глаза. Я таращился в потолок, представляя, как нервно стучат своими копытами козлята на крыше, осторожно ступая и не видя края крыши.

Я все раздумывал о том, насколько биография командира Га напоминает мою собственную жизнь. Наши имена были неизвестны – у нас не было прозвищ, которыми нас называют друзья и родные, у нас не было особых слов, которые бы трогали нас за душу. И я начал верить в то, что он ничего не знал о судьбе актрисы и ее детей. Он действительно продолжал двигаться дальше, веря в то, что с ними все в порядке, но думаю, что он даже не представлял себе, как у них дела. Также как и я – мне приходилось составлять биографии своих субъектов на основе документов, описывающих их жизнь до момента встречи со мной. Но я должен признать, что никогда не следил ни за одним человеком, покинувшим Подразделение 42. Самой важной зацепкой для нас стало то, что ради обретения новой жизни Га забрал жизнь кого-то другого. Я доказывал эту теорему каждый день. Спустя годы неудач я, наконец, стал понимать, что при составлении биографии Командира Га описывал и собственную жизнь.

Стоя у окна, при свете звезд я помочился в банку с широким горлышком. С улицы донесся какой-то звук. И затем произошло то, что подсказало мне, несмотря на темноту, несмотря на сотни километров, отделявших меня от ближайшей фермы, – стебли риса вновь пожелтели и настала пора убирать урожай: по улице Синуйчу ехали два самосвала, везя в кузове сотрудников Министерства массовой мобилизации. Они дудели в бычьи рога, стараясь разбудить всех жителей квартала «Рай для рабочих». Внизу моих соседей, в одних пижамах, медленно запихивали в грузовики. К рассвету они уже будут стоять, согнувшись, по щиколотку в грязи и слушать длинную лекцию о том, что такое «труд», благодаря которому все мы как-то питаемся.

– Отец, – прокричал я в темноту. – Отец, неужели мы должны просто выживать? Неужели нам не остается ничего другого?

Осторожно закручивая крышку на банке, я почувствовал, что она стала теплой. Когда грузовики уехали, стало слышно шумное, со свистом, дыхание моего отца – явный признак того, что он не спит.

* * *

Утром пропал еще один человек из моей команды. Я не могу назвать его имени, скажу только, что у него были тоненькие усы и он шепелявил. Его не было уже неделю, и я был вынужден признать, что он не мог так долго находиться на уборке урожая. Скорее всего, больше я его не увижу. Это был уже третий сотрудник за месяц, шестой за этот год. Что с ними произошло, куда они делись? Кто будет работать в отделе «Пуб Ёк», когда старики уйдут на пенсию, а у нас останется только пара дознавателей и пара стажеров?

Мы поднялись на фуникулере на гору Тэсон. Пока Чучак и Леонардо обыскивали дом товарища Бука, мы с Кью-Ки «прошлись» по резиденции Командира Га, хотя думать о деле, которое привело нас сюда, было сложно. Стоило поднять глаза, как сквозь огромные окна перед нами открывался вид на Пхеньян. Меня это поразило. Весь дом напоминал прекрасный сон – Кью-Ки лишь качала головой, рассматривая ванную и кухню, которыми пользовались эти люди. У них был отдельный туалет. Повсюду валялась собачья шерсть, доказывая, что они завели это животное просто ради собственного удовольствия. Мы боялись прикасаться к Золотому поясу, лежавшему в блестящем футляре. Даже сотрудники отдела «Пуб Ёк» не тронули его во время предварительного обыска.

Весь урожай в саду был собран – здесь не осталось даже горошины, которую я мог бы принести своим родителям. Может, Командир Га и Сан Мун взяли с собой свежие продукты, готовясь к долгой поездке? Или Командир Га запасал их для своего побега? В мусорной куче мы нашли кожуру от целой дыни и тонкие птичьи косточки. Может, они жили не так богато, как представляется при виде этого роскошного дома для янбанов?

Под домом был прорыт тридцатиметровый туннель, заполненный мешками с рисом и DVD дисками с американскими фильмами. Выход из туннеля находился на другой стороне дороги, за зарослями кустов. В стенах дома мы обнаружили несколько тайников, но большинство из них были пустыми. В одном оказалась стопка запрещенных у нас потрепанных южнокорейских журналов по боевым искусствам. С фотографиями бойцов, готовых ринуться в бой. Рядом с журналами одиноко лежал носовой платок. Я поднял его, надеясь найти на нем монограмму. Затем повернулся к Кью-Ки.

– Интересно, чтó здесь делает этот платок?

– Брось его, – посоветовала мне Кью-Ки.

Я тут же разжал руку, и платок упал на пол.

– Что? – спросил я.

– Разве ты не знаешь, для чего его мог использовать Га? – удивилась она, посмотрев на меня так, словно я был каким-то слепым щенком из Центрального зоопарка. – У тебя что, нет братьев?

В ванной Кью-Ки указала мне на расческу Сан Мун и бритву Командира Га, лежавшие на краю раковины. Она пришла на работу с синяком под глазом, и я сделал вид, что не замечаю этого, но перед зеркалом притворяться было бессмысленно.

– Тебя кто-то ударил? – спросил я.

– А может, кто-то просто очень сильно любит меня?

– Значит это – новый способ объяснения в любви? – рассмеялся я.

Кью-Ки склонила голову набок и взглянула на мое отражение в зеркале.

Она взяла стакан с края раковины и посмотрела сквозь него на свет.

– Они полоскали рот из одного стакана, – заметила она. – Вот это – любовь! Здесь много доказательств любви.

– Разве это – доказательство? – удивился я. Мы с родителями тоже полоскали рот из одного стакана.

Кью-Ки начала осматривать вещи в спальне.

– Сан Мун спала на этой стороне кровати, – сказала она. – На той, что ближе к туалету.

Затем она подошла к маленькой прикроватной тумбочке. Открыла и закрыла выдвижной ящик, постучала по дереву.

– Умная женщина, – произнесла Кью-Ки, – приклеит презервативы под этой тумбочкой, чтобы мужу их было не видно, а в нужный момент, просто протянет руку.

– Презервативы, – повторил я. Все противозачаточные средства считались запрещенными.

– Их можно купить на любом ночном рынке, – сказала она. – Китайцы делают презервативы любых цветов.

Она перевернула прикроватную тумбочку Сан Мун, но под ней ничего не оказалось.

Я перевернул тумбочку Командира Га – тоже ничего.

– Поверь мне, – убеждала Кью Ки. – Командиру не нужно было пользоваться противозачаточными средствами.

Мы с ней сорвали простыни с кровати и опустились на колени, чтобы получше рассмотреть волосы на подушках.

– Они оба спали здесь, – объявил я.

Затем мы прощупали кончиками пальцев каждый сантиметр матраса, обнюхивая и рассматривая все в поисках малейших следов. Уже обследовав половину матраса, я уловил запах, который раньше никогда не встречал. Мои ноздри почувствовали нечто первобытное, а затем у меня в голове сверкнула яркая вспышка. Запах был настолько внезапным, настолько незнакомым, что при всем своем желании я бы все равно не смог подыскать слова, чтобы рассказать о нем Кью-Ки.

Мы оба стояли у основания кровати.

Кью-Ки скрестила руки, будто не желая во что-то верить.

– Они просто спали, не занимаясь fucky-fucky?

– Чем?

– Это значит «секс» по-английски, – объяснила она. – Ты что, не смотришь фильмы?

– Смотрю, но не такие, – ответил я. – На самом деле я не видел ни одного подобного фильма…

Открыв платяной шкаф, Кью-Ки начала перебирать чосоноты Сан Мун и обнаружила пустую вешалку.

– Она надела на себя вот этот, – сказала Кью-Ки. – Наверное, он был восхитительным, если она не взяла с собой все эти наряды. Значит, Сан Мун не собиралась уходить надолго, но при этом хотела выглядеть превосходно.

Она смотрела на висевшую перед ее глазами блестящую ткань.

– Я знаю все ее платья, в которых она появлялась в своих фильмах, – произнесла она. – Будь у меня больше времени, я поняла бы, какого платья тут не хватает.

– Но они собрали весь урожай в саду, – заметил я. – Это говорит о том, что они планировали уехать надолго.

– А может, она хотела в последний раз поужинать в своем лучшем платье?

– Но это возможно только в том случае, если…, – ответил я.

– Если Сан Мун знала, чтó с ней произойдет, – закончила мою мысль Кью-Ки.

– Но если Сан Мун знала, что Командир Га собирается ее убить, зачем ей было надевать это платье, зачем куда-то с ним идти?

Кью-Ки обдумывала мой вопрос, прикасаясь пальцем к этим прекрасным платьям.

– Может, нам изъять их в качестве улик? – предложил я. – Чтобы ты могла получше изучить их в свободное время.

– Они прекрасны, – вздохнула она. – Как платья моей матери. Но я сама шью себе одежду. К тому же я не из тех, кто одевается так, как экскурсовод в Музее Дружбы Народов.

Леонардо и Чучак вернулись из дома товарища Бука.

– Нам особо нечего доложить, – признался Леонардо.

– Мы нашли тайник в стене на кухне, – добавил Чучак. – Но внутри обнаружили только это.

Он показал пять миниатюрных Библий.

Освещение в комнате изменилось, когда лучи солнца коснулись стальной крыши Стадиона Первого мая, и на какие-то секунды мы вновь замерли от сознания того, что оказались в доме, где не было ни общих стен, ни кранов общего пользования. Там, где не нужно складывать кровать или сворачивать постель в углу комнаты, там, где не нужно спускаться с двадцать четвертого этажа на первый, чтобы помыться в общей ванне.

Зайдя за ленту ограждения, натянутую сотрудниками отдела «Пуб Ёк», мы принялись изучать все мешки с рисом и DVD диски с фильмами Командира Га. Наши стажеры отрицали, что «Титаник» – это лучший фильм всех времен. Я велел Чучаку выбросить все Библии с балкона. Наличие у вас рюкзака с DVD-дисками еще можно было как-то объяснить офицеру Министерства государственной безопасности, но Библия – это совсем другое дело.

* * *

В Подразделении 42 я просмотрел запись своего дневного разговора с Командиром Га. Он с удовольствием отвечал на все вопросы, кроме тех, которые касались актрисы и ее детей. Он опять стал рассказывать о том, как Монгнан умоляла его надеть форму мертвого Командира, а также вспомнил о разговоре с Надзирателем, который сгибался под тяжестью огромного камня, и после которого его выпустили из тюрьмы. Когда я впервые представил себе биографию Га, то подумал, что таким важным моментам, как его подземная схватка с обладателем Золотого пояса, нужно посвятить отдельные главы. Но теперь в моей голове складывалось гораздо более изощренное повествование – меня волновали только причины его действий.

– Я допускаю, что вы смогли уговорить охрану выпустить вас из тюрьмы, – сказал я Командиру Га. – Но как вы решились прийти в дом Сан Мун? Что вы сказали ей, убив ее мужа?

К этому времени Командир Га уже встал с кровати. Мы стояли с ним, подпирая стены комнаты друг против друга, и курили.

– Куда еще я мог пойти? – удивился он. – Что я мог сказать, кроме правды?

– И как она на это отреагировала?

– Она опустилась на пол и зарыдала.

– Неудивительно. Но как после этого вам удалось заставить ее пользоваться общим стаканом?

– Общим стаканом?

– Вы понимаете, о чем я говорю, – сказал я. – Как можно заставить женщину полюбить вас, даже если она знает, что вы причинили боль другим людям?

– А вы кого-нибудь любите? – спросил меня командир Га.

– Вопросы здесь задаю я, – предупредил его я, но все же не желая показывать ему, будто у меня никого нет. Я понимающе кивнул, как бы спрашивая: «А разве мы оба не мужчины?».

– Тогда она любит вас несмотря на то, что вы делаете.

– Что я делаю? – спросил я. – Я помогаю людям. Я спасаю их от пыток этих животных из отдела «Пуб Ёк». Я превратил процесс допроса в науку. Ведь зубы у вас на месте, правда? Разве кто-то скручивал вам проволокой пальцы так, что кончики у них опухали, немели и багровели? Я спрашиваю, как она вас полюбила? Вы не были ее настоящим мужем. Никто не сможет искренне полюбить чужого человека. В первую очередь люди думают о собственной семье.

Командир Га стал говорить о любви, но вдруг в ушах у меня зашумело. Я ничего не слышал, внезапно захваченный мыслью от том, что у моих родителей, возможно, был кто-то до меня, что у них были дети, которые погибли, а я стал просто их поздней, бледной тенью. Вероятно, поэтому они были такими пожилыми и смотрели на меня так, будто во мне им чего-то недоставало. А страх у них в глазах – может, они не просто боялись меня потерять? Может, они боялись, что не смогут пережить такую потерю еще раз?

Я доехал на метро до Центрального архива и нашел там личные дела своих родителей. Я читал их весь день и понял, зачем еще нужны биографии наших граждан: в их делах имелись даты, штампы, крупнозернистые фотографии, выдержки из донесений информаторов и отчеты о деятельности людей, составленные по месту их жительства, в заводских комитетах, в районных советах, в обществах добровольцев и в партийных организациях. Но вместе с тем в них не было никакой стоящей информации о том, кто эти два пожилых человека и почему они приехали сюда из Манпо, чтобы всю жизнь простоять у конвейера на машиностроительном заводе «Завет величия». Правда, на единственном в деле штампе родильного дома Пхеньяна значилось мое имя.

Вернувшись в Подразделение 42, я направился в отдел «Пуб Ёк», где передвинул указатель на своей табличке «Дознаватель номер 6» с положения «Дело в работе» в положение «Дело закрыто». Кью-Ки и Серж над чем-то смеялись, но когда я вошел, они сразу замолчали. Я не заметил между ними никакой взаимной симпатии. Формы на Кью-Ки не было, и когда она, сев в одно из кресел, откинулась на его спинку, я не мог не обратить внимания на ее прекрасную фигуру.

Серж держал на весу забинтованную руку. Несмотря на седые волосы и отставку, ожидавшую его уже в этом году, ему снова удалось сломать себе кисть. Он смешно изображал беседу с собственной рукой:

– Дверной косяк ударил меня? Или дверной косяк меня любит? – «спрашивала» его рука.

Кью-Ки едва сдерживала смех.

Место руководств по ведению допросов на книжных полках в отделе «Пуб Ёк» занимали многочисленные бутылки пива «Риоксон», и я догадывался, как они проведут сегодняшний вечер: лица у них раскраснеются, из караоке-установки раздадутся мелодии нескольких патриотических песен, а затем Кью-Ки станет играть в настольный теннис с пьяными сотрудниками «Пуб Ёк», которые сгрудятся вокруг стола поглазеть на ее грудь, когда она будет наклоняться вперед, отбивая мячик своей ярко-красной ракеткой.

– Ты хочешь убрать с доски чье-то имя? – спросила меня Кью-Ки.

Теперь засмеялся Серж.

Сегодня я уже не успею приготовить своим родителям ужин. Поезда уже не ходят, поэтому мне придется идти пешком через весь темный город, чтобы сводить их в ванную перед сном. Взглянув на большую доску, я впервые за долгое время оценил свою загруженность. У меня в работе было одиннадцать дел, тогда как вся команда отдела «Пуб Ёк» занималась всего одним субъектом – на ночь они посадили какого-то парня в яму. Их сотрудники закрывают свои дела за сорок пять минут, просто заволакивая людей в «мастерскую», где вставляют ручку им в руку и заставляют их подписывать признательные показания за секунду до того, как эти несчастные замолчат навсегда. Но только сейчас, глядя на имена своих подследственных, я понял, насколько сильно мною завладел Га. Мое самое продолжительное дело касалось одной военной медсестры из Панмунджома, обвиняемой во флирте с южнокорейским офицером, который находился на противоположной стороне демилитаризованной зоны. Говорили, что она махала ему рукой и даже посылала воздушные поцелуи, которые «летели» к нему через минные поля. На самом деле это было самое легкое дело из всех, представленных на доске, и поэтому я все время его откладывал. В графе «Расположение» было написано: «Нижняя камера», и я понял, что запер там медсестру на пять дней. Я снова сдвинул табличку в положение «В работе» и вышел до того, как они снова начали хихикать.

Когда я выводил медсестру из камеры, то почувствовал исходивший от нее неприятный запах. Увидев свет, она вся съежилась.

– Я так рада вас видеть, – произнесла она, морщась. – Я правда готова с вами поговорить. Я много думала, мне нужно кое-что вам рассказать.

Я отвел ее в отсек для допросов и прогрел автопилот. Это дело – форменный позор. У меня уже была готова половина ее биографии – на ее составление ушло, пожалуй, целых три дня. Я сам почти написал ее признание, но в том не было ее вины – просто все в этом деле было слишком очевидным.

Я посадил ее в одно из наших светло-синих кресел.

– Я готова выдать всех, – сказала она. – Меня пытались развратить многие нечестные граждане, у меня есть целый список, я могу назвать их всех.

Я мог только догадываться о том, чтó произойдет, если в ближайший час я не отведу своего отца в ванную. На женщине был медицинский халат, и я прощупал ее торс, желая удостовериться, что на ней нет украшений или чего-то еще, что могло помешать работе автопилота.

– Вы этого хотите? – спросила она.

– Чего?

– Я готова восстановить взаимоотношения со своей страной, – произнесла она. – Я готова сделать все, что угодно, дабы показать себя добропорядочной гражданкой.

Она приподняла свой халат выше бедер, обнажив темные волосы на лобке. Я знал о том, как устроено тело женщины и каковы его основные функции. И все же я не мог взять себя в руки до тех пор, пока не надел на медсестру ремни и не услышал гул автопилота, начинающего свою работу. Вначале тело человека всегда непроизвольно вздрагивает и сильно напрягается, когда автопилот начинает посылать первые импульсы. Глаза сестры уставились куда-то вдаль. Проведя пальцами по ее руке и ключице, я почувствовал, как по ней проходит заряд. Он прошел и по мне, от чего волосы у меня на руке встали дыбом.

Кью-Ки была права, дразня меня. Я позволил многим вещам выйти из-под контроля, и сейчас за это расплачивалась эта медсестра. По крайней мере, у нас был автопилот. Когда я впервые попал в Подразделение 42, основным методом, применявшимся здесь для исправления оступившихся граждан, была лоботомия. Во время стажировки мы с Леонардо множество раз выполняли эту процедуру. Сотрудники отдела «Пуб Ёк» хватали первых попавшихся субъектов и делали по полдюжины лоботомий подряд просто ради тренировки. Для этого нужен был всего лишь двадцатисантиметровый гвоздь. Мы клали субъекта на стол и садились ему на грудь. Стоявший рядом Леонардо фиксировал голову субъекта и большими пальцами рук удерживал его веки в открытом состоянии. Нужно было аккуратно, чтобы не поранить ничего лишнего, ввести гвоздь в верхнюю часть глазного яблока, двигая им до тех пор, пока он не упирался в кость под глазницей. Затем нужно было хорошенько ударить ладонью по шляпке гвоздя. Пробив глазницу, гвоздь свободно входил в мозг. Дальше все было просто: полностью вставить гвоздь, подвигать его влево-вправо и повторить ту же процедуру на другом глазу. Я вовсе не врач, но старался, чтобы мои движения были плавными и аккуратными, не резкими, как у сотрудников отдела «Пуб Ёк». Любая, даже самая деликатная работа, проделанная их сломанными руками, выглядела так, будто ее выполняли обезьяны. Я обнаружил, что при ярком свете лоботомия была наиболее гуманной, поскольку ослепленные светом субъекты не видели, чтó с ними происходит. Нам рассказывали о существовании колхозов, где работали бывшие осужденные, которым сделали лоботомию. После этой процедуры они уже ничего не помнили и могли только трудиться ради всеобщего блага. Но действительность оказалась совсем иной.

Однажды, буквально через месяц после того, как мне выдали форму, мы с Сержем ездили допрашивать охранника одного из таких колхозов и убедились, что работающий там коллектив оказался совсем не образцовым. Движения бывших заключенных были грубыми и отрывистыми. Они без конца возили граблями по одному и тому же участку и засыпали землей только что вскопанные ими же самими грядки. Их не волновало, одеты они или нет, они без стеснения могли при всех справить нужду в любой момент. Серж без конца рассуждал о том, какими медлительными и ленивыми были эти лоботомированные субъекты, не обращавшие никакого внимания на свистки, которые созывали их на работу, и о том, что они ни в коей мере не являли собой воплощение духа Чучхе. «Сегодня даже дети знают, что такое труд!» – восклицал он.

Но вялые лица этих умственно отсталых людей навсегда останутся в моей памяти, даже заспиртованные в банках младенцы из Музея научной славы кажутся более живыми. Та поездка открыла мне, сколь «неисправна» используемая нами система. И я знал, что однажды сыграю определенную роль в ее отладке. Затем у нас появился автопилот, разработанный учеными из подземного бункера, и я буквально ухватился за возможность испытать его на практике.

Автопилот – это настоящее произведение электронного искусства. Это не просто устройство для грубого применения электричества в ходе допросов, вроде автомобильных аккумуляторов, которыми пользуются сотрудники «Пуб Ёк». Автопилот работает в унисон с разумом, измеряя мозговые импульсы и реагируя на альфа-волны. У каждого сознания есть своя неповторимая электрическая подпись, и алгоритм автопилота учится читать этот сценарий. Представьте себе, что автоподстройка автопилота похожа на беседу с разумом, на танец с личностью человека. Да, вообразите карандаш и ластик, которые слились в прекрасном танце на листе бумаги. Кончик карандаша буквально брызжет экспрессией, выписывая загогулины, фигуры, слова и заполняя страницу, а ластик отмеряет, рассчитывает, движется вслед за шагами карандаша, оставляя за собой лишь пустоту. Следующий «припадок» карандаша, возможно, будет более интенсивным и отчаянным, но вместе с тем и более кратковременным. Ластик опять последует за ним. И так они продолжают двигаться в связке, личность и государство, сближаясь друг с другом до тех пор, пока карандаш и ластик не станут практически единым целым, с симпатией следуя друг за другом. Даже начерченная линия исчезает под ластиком, слова стираются до того, как появятся очертания букв и, в итоге, вокруг остается только белизна. У субъектов мужского пола от электричества случается сильная эрекция, поэтому я убежден, что полученные ими ощущения не так уж плохи. Я посмотрел на пустующее кресло рядом с креслом медсестры – чтобы наверстать упущенное время, мне, пожалуй, придется обрабатывать двух субъектов за раз.

Я вновь переключил свое внимание на медсестру. Цикл работы автопилота был в самом разгаре. От конвульсий ее халат вновь задрался. Я медлил, не торопясь поправлять его. Перед моими глазами возникло ее потайное гнездо. Я наклонился вперед и глубоко вдохнул, вдох – яркая вспышка – исходящий от нее запах озона. Затем я ослабил на ней ремни и выключил свет.

Когда Командир Га прибыл на место рукотворного Техаса, еще не рассеялась утренняя мгла. Неровный ландшафт окружало множество деревьев, поэтому смотровых вышек и зенитных управляемых ракет не было видно. Они размещались ниже по течению, и хотя реку Тэдонган не было видно, ее, разлившуюся и покрытую зеленью, можно было ощутить при каждом вдохе. Совсем недавно прошел дождь, ранний муссон с Желтого моря, и вся эта грязь, и плачущие каплями дождя ивы сильно отличались от пустынного Техаса.

Он припарковал «Мустанг» и вышел из машины. Никаких признаков присутствия свиты Великого Руководителя не наблюдалось. И только товарищ Бук сидел за закусочным столиком с картонной коробкой. Бук подозвал Га кивком головы, и тот увидел, что на перекладинах стола были вырезаны английские инициалы.

– Все до последней мелочи, – сказал он Буку.

Бук кивком указал на коробку.

– У меня для тебя сюрприз, – произнес он.

Командир Га взглянул на коробку, и ему вдруг показалось, что в ней находится какой-то предмет, некогда принадлежавший настоящему Командиру Га.

Он не мог угадать, был ли это пиджак или шляпа, и не знал, почему вещь эта оказалась у Бука, но почувствовал – то, что находилось в коробке, принадлежало его предшественнику, и когда он откроет коробку и коснется этой вещи, дотронется до нее и возьмет ее, настоящий Командир Га полностью завладеет им.

– Открой ее, – велел он Буку.

Товарищ Бук полез в коробку и достал оттуда пару черных ковбойских сапог.

Га взял их, повертел в руках – это была та самая пара, которую он выбрал в Техасе.

– Как тебе удалось отыскать их? – спросил он.

Бук не ответил, но на лице его появилась гордая ухмылка, как бы в подтверждение того, что он способен найти что угодно на этой Земле и доставить это что угодно в Пхеньян.

Га снял свои модельные туфли, остро ощутив в этот момент то, что они принадлежали его предшественнику. Они были ему несколько великоваты. Когда он сунул ноги в ковбойские сапоги, оказалось, что те подходят ему идеально. Бук взял одну из туфель Командира Га и стал рассматривать ее.

– Он всегда вел себя, как осел, со своей обувью, – заметил Бук. – Он заставлял меня доставать ее в Японии. Они должны были быть только из Японии!

– И что нам с ними делать?

– Хорошие туфли, – вздохнул Бук. – На ночном рынке за них можно выручить немалые деньги.

Но затем он швырнул их в грязь.

Мужчины решили обойти весь участок, чтобы убедиться в его готовности к приезду Великого Руководителя. Японская походная кухня выглядела достаточно убедительно, а удочек было несчетное количество. У подставки для стрельбы стояла бамбуковая клетка, в глубине которой шевелились ядовитые змеи.

– Ну, что? Чувствуешь себя здесь, как в Техасе? – спросил товарищ Бук.

Командир Га пожал плечами.

– Великий Руководитель никогда не бывал в Техасе, – заметил он. – Ему будет казаться, что все выглядит так, как в Техасе, это единственное, что имеет значение.

– Я не об этом спросил, – сказал Бук.

Га огляделся, стараясь понять, пойдет ли дождь. В то утро шел сильный ливень, отчего все за окном сделалось размытым в тусклом свете. Сан Мун придвинулась к нему в постели.

– Мне нужно знать наверняка, что он ушел навсегда, – сказала она. – Мой муж исчезал столько раз, а потом через несколько дней или недель объявлялся удивительным образом, устраивая мне проверки. Если сейчас он вновь появится и увидит, что мы задумали…, ты понятия не имеешь… – Она помедлила. – Когда он действительно делает людям больно, он не фотографирует их.

Рука Сан Мун лежала у него на груди. Он дотронулся до ее теплого плеча, согретого покрывалом.

– Поверь мне, – попросил он. – Ты больше никогда его не увидишь.

Он провел рукой вниз по ее боку, ощутив нежность кожи своими пальцами.

– Нет, – упорствовала она, отодвигаясь от него. – Просто скажи мне, что он умер. С тех пор, когда мы придумали этот план и решили его осуществить, рискуя всем, что у нас есть, я не могу отделаться от чувства, что он вот-вот вернется.

– Он мертв, клянусь тебе, – уверял он.

Но все было не так-то просто – ведь в шахте царили тьма и беспорядок. Он стал душить Командира Га сзади, сдавив ему шею, будто ножницами, сосчитал до десяти и еще немного. Разыскавшая его Монгнан велела ему надеть униформу Га. Он одевался и слушал, какие слова она советовала ему сказать Надзирателю. Но когда она предложила ему размозжить голову мертвеца камнем, он отрицательно покачал головой. Вместо этого он откатил тело к шахте и сбросил его туда. Та оказалась пустой. Они слышали, как тело недолго летело вниз, прежде чем оказаться на дне шахты. Сомнения, которые посеяла в его душе Сан Мун, смутили его: ему и самому казалось, что он лишь почти убил настоящего Командира Га, что тот находится где-то в другом месте, приходит в себя, набирается сил, а когда вновь станет таким же, каким был раньше, он вернется.

Га направился к загону для скота.

– Это единственное, что у нас напоминает о Техасе, – сказал он Буку, забираясь на верхнюю перекладину. В загоне держали только одного водяного буйвола. С неба упали редкие тяжелые капли дождя, но другие за ними не последовали.

Товарищ Бук стал разводить огонь в яме, но только надымил. Сидя на заборе загона, Га наблюдал, как угри, всплывая на поверхность воды, хватали ртом воздух в пруду, предназначенном для рыбалки. Он слышал, как на ветру развевался нарисованный вручную на корейском шелке флаг штата Техас. Ранчо выглядело достаточно по-техасски, чтобы навеять мысли о докторе Соне. Но когда Га подумал о том, что произошло с доктором Соном, это место совершенно перестало напоминать ему Америку. Не верилось, что старика больше нет на свете. Перед глазами Га по-прежнему стоял образ доктора, сидевшего при свете луны техасским вечером и державшего свою шляпу на ветру. В ушах его все еще звучал голос доктора Сона в самолетном ангаре: «Самое увлекательное путешествие, неповторимое, просто неповторимое».

Товарищ Бук плеснул в огонь дизельного топлива, отчего в воздух взметнулся столб черного дыма.

– Погоди, скоро Великий Руководитель приведет сюда американцев, – сказал Бук. – Если Великий Руководитель останется доволен, всем будет хорошо.

– В общем, да, – согласился Га. – Как думаешь, твоя работа здесь на этом закончена?

– Не понял, – произнес Бук. – Что ты имеешь в виду?

– Мне кажется, все, что нужно, ты раздобыл. Не пора ли перейти к следующему проекту и забыть об этом?

– Ты чем-то расстроен? – спросил его товарищ Бук.

– Что если Великому Руководителю что-то не понравится? Вдруг что-то пойдет не так, и он рассердится? Ты думал об этом?

– Именно для этого мы здесь и находимся, – сказал Бук. – Чтобы не позволить ему огорчаться.

– Ну, да, доктор Сон сделал все правильно, а посмотри, что они с ним сделали.

Бук отвернулся, и Га понял, что он не хочет говорить о своем старом друге.

– У тебя ведь семья, Бук. Тебе нужно держаться от этого подальше, – напомнил Га.

– Но ведь я тебе нужен, – возразил Бук. – Я все еще тебе нужен.

Бук подошел к яме с огнем и вытащил клеймо для скота Великого Руководителя, которое только начало разогреваться. Бук поднял железяку обеими руками, чтобы Га проверил надпись на клейме. Зеркальное изображение английских слов гласило: «собственность КОРЕЙСКОЙ народно-демократической республики».

Буквы были большими, поэтому клеймо получилось почти метр в длину. Раскаленное докрасна, оно могло прижечь животному весь бок.

– У ребят в литейном цехе ушла неделя на это, – сказал Бук.

– И?

Бук бросил на Га взгляд, полный нетерпения.

– И? Я не знаю английского, и ты должен мне сказать, правильно ли это написано.

Командир Га внимательно прочел слова в зеркальном изображении.

– Все верно, – успокоил он Бука.

Спрыгнув с перекладины загона, он подошел к буйволу, привязанному за кольцо в носу, дал ему водяного кресса из мешка, а затем потер руками черную плешь у него меж рогов.

Товарищ Бук подошел, с опаской поглядывая на громадное животное. Совершенно ясно, что его никогда не отправляли в колхоз помогать собирать урожай.

– Помнишь, я рассказывал тебе, как убил Командира Га в шахте?

Бук кивнул.

– Он лежал совершенно голый и казался мертвым. Моя подруга посоветовала мне размозжить ему камнем череп.

– Мудрая женщина, – заметил Бук.

– Но я не мог так поступить. И теперь я постоянно думаю, знаешь…

– Что Командир Га все еще жив? Но это невозможно. Если бы он был жив, мы бы узнали об этом. И сейчас он бы нас обоих уложил.

– Я знаю, что он мертв. Только… – сказал Га. – У меня такое предчувствие, что случится что-то плохое. У тебя семья, Бук. Подумай о своих.

– Ты что-то не договариваешь, так ведь? – спросил Бук.

– Я просто пытаюсь тебе помочь, – ответил ему Га.

– Ты что-то задумал, точно, – решил Бук. – Что ты затеял?

– Ничего, – заверил его Га. – Забудем о том, что я сказал, хорошо?

Бук не дал ему договорить.

– Ты должен мне рассказать, – потребовал он. – Послушай, когда приехал «воронок», я позвал вас в свой дом, и мы открыли тебе план побега. Я ни одной живой душе не рассказал о том, кто ты есть на самом деле. Я дал тебе банку персиков. И если что-то может случиться, ты должен мне все рассказать.

Га промолчал.

– Как ты сказал, у меня есть семья. Что станет с ними? – спросил Бук. – Как я смогу защитить их, если ты оставишь меня в неведении?

Командир Га оглядел ранчо, пистолеты, кувшины для лимонада, подарочные корзины на закусочных столиках.

– Когда американский самолет полетит назад, мы окажемся в нем, Сан Мун, дети и я.

Товарищ Бук поежился.

– Нет, нет, нет, – взмолился он. – Никому не рассказывай об этом, слышишь? Ты что, не понимаешь? Никому не рассказывай про это. Ни друзьям, ни семье и особенно мне. Ведь все могут погибнуть. Если они станут допрашивать меня, выяснится, что я был в курсе. И это при условии, что тебе это удастся сделать. Ты знаешь, какое выгодное повышение я мог бы получить, выдав тебя? – Бук воздел руки к небу. – Никому ни слова об этом, слышишь? Ни-кто не говорит. Ни-ког-да.

Командир Га погладил шею быка, затем дважды прошелся пальцами по его грязной шерсти, подняв пыль.

– Это клеймо, наверное, убьет беднягу, знаешь. А американцев этим не удивишь.

Товарищ Бук принялся ставить удочки к дереву. Руки у него тряслись. Когда ему, наконец, удалось выстроить их в одну линию, они закачались и упали. Он посмотрел на Га, как будто тот был в этом виноват.

– Но ты, – произнес он. – Ты рассказываешь. – Он сокрушенно покачал головой. – Вот поэтому ты другой. Почему-то правила для тебя другие, потому ты и пытаешься сделать это.

– Ты веришь, что у меня все получится?

– А твой план простой?

– Думаю, да.

– Больше не рассказывай мне ничего. Не желаю больше ничего знать. – Грянул гром, и Бук взглянул вверх, пытаясь понять, будет ли дождь. – Просто ответь мне – у тебя к ней какие чувства? Любовь?

«Любовь» – это слишком громко.

– Если с ней что-нибудь случится, – спросил Бук, – ты захочешь бежать без нее?

Такой простой вопрос – как же он сам до сих пор не задал его себе? Га ощутил ее руку на своей татуировке, как тогда, позапрошлой ночью – она положила ее ему на грудь. Он вспомнил, как тихо рыдал в постели рядом с ней. Она даже не стала гасить лампу в минуту его слабости. Она просто смотрела на него, пока не уснула.

Га отрицательно покачал головой.

Вдали показался свет фар автомобиля. Обернувшись, мужчины увидели черную машину, пробиравшуюся по грязной разбитой дороге. Но это не был эскорт Великого Руководителя. Когда машина подъехала ближе, они заметили, что у нее работали дворники, значит она приехала оттуда, где шел ливень.

Бук повернулся к Га и приблизился к нему.

– Я расскажу тебе, как все устроено в этом мире. Если вы с Сан Мун и детьми сбежите, может быть, у вас есть шанс, может быть, – произнес он торопливо. С неба упали первые капли дождя. Буйвол опустил голову. – Но если Сан Мун с детьми каким-то образом сумеет пробраться в самолет, а ты останешься с Великим Руководителем, стараясь отвлечь его внимание, вероятно, удастся бежать. – И тут с лица Бука сошла его неизменная ухмылка, исчезли его привычные недоверчивые смешки. И сразу стало ясно, что по натуре он был серьезным человеком. – Это также означает, что ты обязательно должен остаться и заплатить за все сам, а вовсе не такие добропорядочные граждане, как я и мои дети.

К ним направлялась какая-то одинокая фигура. Они могли с уверенностью утверждать, что этот человек был военным. Дождь усилился, но он и не пытался прикрыться, и они видели, как под дождем темнела его форма. Га достал свои очки и стал всматриваться через них. Но почему-то разглядеть лицо мужчины ему не удавалось, хотя по униформе было видно, что это командир.

Товарищ Бук посмотрел на приближавшуюся к ним фигуру.

– Черт бы меня побрал! – воскликнул он. – Ты знаешь, что доктор Сон сказал о тебе? Он сказал, что у тебя дар лгать, говоря правду.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Потому что у доктора Сона не было возможности сказать это тебе, – ответил Бук. – И вот еще что я тебе должен сказать. Ты, наверняка, без меня все это не сможешь провернуть. Но если ты останешься после того, как это случится, если останешься и примешь это бремя на себя, я помогу тебе.

– Зачем тебе это?

– Потому что Командир Га совершил со мной самое ужасное в моей жизни. А потом нам с ним пришлось жить по соседству. Мне приходилось работать на одном этаже с ним. Я вынужден был гнуться перед ним, измеряя размер его ноги, чтобы добыть ему тапочки из Японии. И всякий раз, когда я закрывал глаза, мне мерещилось, что он нападает на меня. Я лежал со своей женой, а спиной ощущал вес тела Га, сидящего на мне. Но вот появился ты и помог мне. Ты появился, а он исчез.

Товарищ Бук замолчал и повернулся. Га тоже повернулся.

Затем из-за завесы дождя показалось испещренное шрамами лицо Командира Парка.

– Ну, что, не ждали? – спросил он.

– Нет, отчего же, – сказал Га, глядя на водяные бусинки, окаймлявшие шрамы на лице Парка и размышляя над тем, не это ли вдохновило Великого Руководителя на создание образа обгоревшего человека в его сценарии.

– Все изменилось, – сказал Командир Парк. – Мы с товарищем Буком займемся описью здешнего имущества. – Он пристально посмотрел на Га, – а с вами Великий Руководитель встретится лично и, возможно, у нас с вами будет еще возможность вновь разжечь искру нашей дружбы.

* * *

– А-а-а, только что прибыл из Техаса, – приветствовал Га Великий Руководитель, глядя на его грязные сапоги. – Ну, как ты думаешь, ранчо выглядит убедительно?

Великий Руководитель стоял в белом коридоре и размышлял, какую из двух совершенно одинаковых дверей ему следует открыть. Когда он протянул руку к одной из них, круглая ручка зажужжала, и Га услышал, как открылся электрический замок.

– Это было необыкновенно, – сказал Га. – Будто погрузился в мир Старого Запада.

В ушах у него по-прежнему стучало после спуска на лифте, а под мокрую униформу начал пробираться холод подземелья. Насколько глубоко под Пхеньяном они находились, он не мог сказать. Яркие флюоресцентные лампы казались знакомыми, как и белые бетонные стены, но он не мог понять, находились они на том же уровне, что и в прошлый раз, или нет.

– Печально, – вздохнул Великий Руководитель. – Мне, наверное, так и не доведется его увидеть.

Комната была завалена подарками, наградами, блюдами и дощечками, на которых оставались места для гравировки надписей на серебре или бронзе. Великий Руководитель положил руку на рог носорога на одной из подставок для книг.

– Мугабе задарил нас этим, – усмехнулся он. – Америкашки помочатся на «Прозак»[28], если мы удивим их парочкой таких вещей. Но возникает вопрос: какой подарок преподнести гостю, который приезжает издалека, но не принимает твоего гостеприимства?

– Боюсь, я не совсем понимаю… – произнес Га.

Великий Руководитель потрогал кончик рога носорога.

– Американцы сообщили нам, что это все же не будет дипломатической миссией. Это будет обмен, так они сейчас говорят, который состоится в аэропорту. Они просят нас привезти туда эту красотку – Чемпионку по гребле, а в обмен, который произойдет прямо на взлетной полосе, они вернут то, что украли у меня, если мы доставим туда вилочный погрузчик.

Га неожиданно почувствовал себя оскорбленным.

– Они что, так и не попробуют наше кукурузное печенье и не постреляют из наших пистолетов?

От смеха морщинки на лице Великого Руководителя разгладились, и он взглянул на Га так серьезно, что могло показаться, будто он опечален.

– Поступая так, они крадут у меня нечто намного большее.

– А как быть с техасским ранчо? – спросил его Га. – Мы закончили строительство.

– Разберите все и привезите в аэропорт, – сказал он. – Сложите в ангар, чтобы можно было в любой момент достать то, что нам понадобится.

– Все? И змей? И речных угрей?

– А там есть угри? Ах, мне и в самом деле жаль, что я не взглянул на это ранчо.

Га попытался представить себе, как разбирают печь или яму для клеймения. А то зверское клеймо, в которое, казалось, рабочие вложили душу? Как оно упакованное, будет валяться в кинотеатре среди реквизита и никогда не увидит белый свет, так же как и расписанный вручную шелковый флаг Техаса.

– Американцы это как-то объясняют?

Великий Руководитель обшарил глазами всю комнату. Га мог поклясться, что он пытался найти такой подарок, который мог бы выразить степень его унижения.

– Американцы утверждают, что есть «окно», начиная с сегодняшнего дня, когда не будет японских спутников-шпионов. Американцы опасаются, что японцы узнают об их визите и придут в ярость, когда… О, черт возьми! – воскликнул Великий Руководитель. – Разве они не понимают, что на моей земле следует играть по моим правилам? Да известно ли им, что как только шасси их самолета коснутся земли, они будут принадлежать мне, моему колоссальному чувству долга!

– Я знаю, какой подарок, – сказал Командир Га.

Великий Руководитель с недоверием взглянул на него.

– Когда наша делегация уезжала из Техаса, в аэропорту нас ждала пара сюрпризов.

Великий Руководитель ничего не сказал.

– Там были две паллеты, такие грузят вилочным погрузчиком. Первая была с продовольствием.

– Паллета с продуктами? Об этом не было ни слова в отчете, который я читал. Никто в этом не признался.

– Продукты были не от сенатора, а от его церкви. Там были бочки с мукой и стокилограммовые мешки с рисом, джутовые мешки с фасолью, все было сложено в форме куба и упаковано в полиэтилен.

– Продукты, говоришь? – спросил Великий Руководитель.

Га кивнул.

– Продолжай, – сказал Великий Руководитель.

– На другой подставке были маленькие Библии, тысячи Библий, запаянных в пленку.

– Библии, значит…, – произнес Великий Руководитель.

– Да, маленькие такие, в зеленых обложках из искусственной кожи.

– Как же так вышло, что мне об этом ничего неизвестно?

– Конечно, мы от всего этого отказались, оставив паллеты на взлетно-посадочной полосе.

– На взлетно-посадочной полосе, – повторил Великий Руководитель.

– Было и еще кое-что, – продолжал Командир Га. – Собака, щенок. Ее нам подарила жена сенатора – их собака ощенилась.

– Продукты в качестве гуманитарной помощи, – в задумчивости произнес Великий Руководитель, рыская глазами по комнате. – Библии и собака.

– Продукты уже готовы, – сказал Га.

– А Библии?

Га улыбнулся.

– Я знаю автора, чьи рассуждения об опере должны прочесть во всех цивилизованных странах. Можно без проблем достать тысячу экземпляров.

Великий Руководитель кивнул.

– Что касается собаки… Какое корейское животное будет равнозначным? Может быть, тигр? Или огромная змея?

– Почему бы не вернуть им собаку – мы скажем, что это пес сенатора, и мы возвращаем его, потому что он ленивый эгоист и к тому же себе на уме.

– Эта собака, – добавил Великий Руководитель, – должно быть, самая агрессивная тварь на Земле. Она, наверное, выпила немало крови бабуинов из Центрального зоопарка и отнимала кости у полуголодных узников Лагеря 22.

Великий Руководитель посмотрел так, будто находился не в бункере глубоко под землей, а в самолете, и видел, как отомстили сенатору, подсадив к нему бешеную собаку, с которой ему придется лететь до Техаса целых шестнадцать часов.

– Я знаю подходящую собаку, – сказал Командир Га.

– Ты знаешь, – напомнил ему Великий Руководитель, – Ты сломал нос моему водителю.

– Не беда, нос заживет и станет крепче, – ответил Га.

– Это слова истинного северного корейца, – отметил Великий Руководитель. – Пойдем, Командир, я намерен кое-что тебе показать.

* * *

Они перешли на другой этаж, в другое помещение, которое, впрочем, напоминало предыдущее. Га понимал, что такое однообразие было рассчитано на то, чтобы сбить с толку захватчиков, если они сюда проникнут, но разве на тех, кто пребывал здесь изо дня в день, это действовало иначе? В коридорах ощущалось присутствие охраны, как правило, невидимой, поэтому Великий Руководитель вечно казался одиноким.

В комнате на школьной парте стоял монитор компьютера, на котором мигал зеленый курсор.

– А вот и машина, которую я хотел тебе показать, – сказал Великий Руководитель. – Ты, наверное, в тайне злился на меня за то, что я тебе ее не показывал?

– Это главный компьютер? – спросил Га.

– Он самый, – ответил Великий Руководитель. – У нас была временная версия, но она применялась только для допросов. А в этой содержится актуальная информация о каждом гражданине – компьютер может выдать тебе дату рождения и дату смерти, местонахождение человека в данный момент, информацию о членах его семьи и так далее. Набираешь имя гражданина на компьютере, и вся эта информация автоматически отсылается в особое агентство, которое тут же отправляет за ним «воронок».

Великий Руководитель подвел Командира Га к компьютеру. На черном экране монитора все так же мигал зеленый курсор.

– И что, здесь есть абсолютно все? – спросил Га.

– Любой мужчина, женщина, ребенок, – ответил Великий Руководитель. – Как только имя разыскиваемого появляется на экране, информация о нем сразу передается нашей самой лучшей команде. Они действуют невероятно оперативно и немедленно доставят его туда, куда надо. От них не скроешься.

Великий Руководитель нажал клавишу, и на экране появились цифры: 22, 604, 301.

Он снова нажал клавишу, и цифры поменялись: 22, 604, 302.

– Ты свидетель чудес, которые происходят в жизни, – сказал Великий Руководитель. – Ты знаешь, что у нас в стране пятьдесят четыре процента женщин? Мы этого не знали, пока у нас не появилась эта чудо-машина. Говорят, что голод способствует рождению девочек. На юге же все иначе. У них есть машина, которая может предсказать, мальчик родится или девочка, и от девочек они избавляются. Ты можешь себе представить – убить девочку в утробе матери?

Га промолчал – в Тюрьме 33 убивали всех детей подряд. Раз в два месяца проходил ликвидационный день, когда всем беременным женщинам делали солевой аборт. У охранников был деревянный ящик на колесиках, который они передвигали, пиная ногами, – туда и падали, одна за другой, окровавленные недоразвитые крохи, будто плыли по-собачьи.

– Но последнее слово за нами, – прервал его воспоминания Великий Руководитель. – В этой версии есть также имена всех жителей Южной Кореи, чтобы никто не остался без внимания. Это настоящее единение – положить указующую руку на плечо каждого корейца, южного и северного, как ты считаешь? С хорошими группами проникновения все будет так, будто демилитаризованной зоны не существует. И в духе Единой Кореи я хочу сделать тебе подарок. Набери на компьютере имя человека, которого ты хочешь разыскать, в отношении которого не наложена резолюция, и они займутся им. Давай, любое имя. Может, кто-то обидел тебя во время Трудного похода или в приюте у тебя был враг…

В голове у Га выстроились все пропавшие люди, которых он когда-то знал и которые оставались жить в закоулках его памяти. Всю свою жизнь он ощущал присутствие тех, кого потерял когда-то и больше никогда не встречал. И теперь он стоял перед компьютером, хранившим в своей памяти собранные воедино судьбы всех корейцев. Имен своих родителей он не знал, а его имя говорило только о том, что он был и есть сирота. С тех пор, как Сан Мун вошла в его жизнь, он перестал задаваться вопросом, что произошло с офицером Со, вторым помощником капитана и его женой. Единственным человеком, которого он хотел бы разыскать, был капитан, но теперь в этом уже не было нужды. Имена Монгнан и доктора Сона он ввел бы в компьютер последними, поскольку хотел, чтобы в его памяти они жили вечно. Существовал лишь один человек, мысль о котором не давала ему покоя, и о его судьбе и местонахождении ему следовало бы знать. Командир Га набрал на компьютере его имя: «Командир Га Хол Чун».

Стоявший у него за спиной Великий Руководитель, увидев это, вышел из себя.

– Ну, это уже слишком! – воскликнул он. – Это что-то новенькое! Ты ведь знаешь, что за этим последует, что за команда поджидает этих людей? Это хорошо, даже слишком хорошо, но я не могу тебе позволить сделать это. – Великий Руководитель нажал кнопку DELETE и покачал головой. – Надо же, напечатал собственное имя. Подожди, я всем сегодня за ужином расскажу об этом. Пусть все услышат историю о том, как Командир Га ввел собственное имя в главный компьютер.

Зеленый курсор мигнул Га, словно далекий импульс в темноте.

Великий Руководитель похлопал его по плечу.

– Пойдем, – позвал он. – Осталось сделать еще кое-что. Мне нужно, чтобы ты кое-что перевел для меня.

* * *

Когда они подошли к камере Чемпионки по гребле, Великий Руководитель замешкался. Он оперся на стену, постукивая ключом по бетону.

– Я не хочу ее отпускать, – сознался он.

Конечно, договоренность с американцами была достигнута, они должны прибыть через несколько дней, и нарушение таких условий Пхеньяну никогда не простили бы. Но Га не сказал ни слова об этом и лишь вымолвил:

– Я прекрасно понимаю, что Вы чувствуете.

– Она совершенно не понимает, о чем я говорю, когда к ней обращаюсь, – сказал Великий Руководитель. – Но это нормально. Я заметил, что ей свойственно любопытство. Я хожу к ней почти год. Мне всегда был нужен кто-то такой, с кем можно было бы поделиться. Мне хотелось бы думать, что ей приятны мои посещения. Со временем она стала мне нравиться все больше и больше. Надо очень постараться, чтобы вызвать у нее улыбку, но уж если она улыбается, то понимаешь, что это по-настоящему.

Глаза Великого Руководителя сузились, взгляд стал испытующим, будто он не хотел признавать тот факт, что ему придется ее отпустить. Так смотришь на плещущуюся на дне лодки воду, потому что смотреть на пляж, на свои руки, стянутые изолентой, или на лицо офицера Со означает сознавать, что оказался в ловушке, и что очень скоро тебя заставят делать то, что вызывает у тебя сильнейшее отвращение.

– Я читал, что существует синдром пленника, – сказал Великий Руководитель, – Когда заложница начинает испытывать симпатию к тому, кто захватил ее в плен. Часто так зарождается любовь. Ты слышал о таком?

Существование такого синдрома казалось ему невозможным, нелепым. Кто может воспылать любовью к своему угнетателю? Какой человек будет симпатизировать злодею, покусившемуся на его жизнь?

Га с сомнением покачал головой.

– Такой синдром существует, уверяю тебя. К сожалению на это иногда уходят годы, которых у нас, кажется, нет. – Великий Руководитель посмотрел на стену. – Ты сказал, что понимаешь мои чувства. Это правда?

– Правда, – подтвердил Командир Га. – Правда.

Великий Руководитель поднес ключ к глазам и стал рассматривать бороздки на нем.

– Полагаю, это так, – сказал он. – У тебя есть Сан Мун. Раньше я делился с ней. Да, я все ей рассказывал. Это было много лет назад. До того, как появился ты и увел ее. – Он посмотрел на Га и покачал головой. – Поверить не могу, что ты все еще жив. Даже не верится, что я не бросил тебя в лапы «Пуб Ёк». Скажи на милость, где мне найти другую чемпионку по гребле? Такую высокую и красивую, которая слушает, у которой искреннее сердце и которая при этом знает, как голыми руками выжать всю кровь из своей подружки. – Он вставил ключ в замок. – И хотя она не разбирает слов, которые я ей говорю, ей все же понятно их значение, я в этом уверен. Но слова ей не нужны – все ее чувства отражаются у нее на лице. Такой была Сан Мун. Сан Мун была точно такой же, – сказал он, повернув ключ в замке.

* * *

В камере сидела Чемпионка по гребле и что-то писала. На столе лежала высокая стопка бумаги: девушка усердно переписывала английскую версию книги Ким Чен Ира «Неистовый пыл революционного духа».

Великий Руководитель, опершись о дверной косяк, с восхищением разглядывал ее издали.

– Она прочла каждое написанное мною слово, – сказал он. – Это самый верный способ узнать, что лежит на сердце у другого человека. Представь, Га, если синдром и в самом деле существует и американка влюбилась в меня? Это ли не величайшая победа? Сильная, красивая американская девушка. Не будет ли это последним словом?

Га опустился рядом с ней на колени и осветил лампой стол, чтобы лучше видеть, что там было. Кожа у нее была такой бледной, что казалась прозрачной, а когда она вдыхала сырой воздух, слышался хрип.

– Спроси ее, знает ли она, что такое чосонот. Честно говоря, я в этом сомневаюсь. Она не видела ни одной женщины за этот год. Бьюсь об заклад, что последняя женщина, которую она видела, была ее подруга, которую она убила собственными руками, – сказал Великий Руководитель.

Га встретился с девушкой взглядом.

– Вы хотите вернуться домой? – спросил он.

Она кивнула.

– Прекрасно! – воскликнул Великий Руководитель. – Она знает, что такое чосонот. Скажи ей, что у меня есть один подходящий для нее.

– То, что я скажу, очень важно, – сказал ей Га. – Американцы приедут и попытаются забрать вас. А сейчас напишите записку, напишите то, что я продиктую: «Ванда, прими…»

– Скажи ей, что она также сможет принять свою первую ванну, – перебил его Великий Руководитель. – И передай, что ей будет помогать женщина.

Га продолжал:

– Напишите точно то, что я вам скажу: «Ванда, прими гуманитарную помощь, собаку и книги».

Когда она написала это, он оглянулся на Великого Руководителя, стоявшего в свете лампы в коридоре.

– Может, мне вывезти ее отсюда? – задумчиво произнес Великий Руководитель. – Отвезти ее в спа-салон в гостинице «Корё»? Она, наверное, хочет чего-то такого.

– Великолепная идея, – похвалил его Га, затем, повернувшись к девушке, тихо и четко сказал:

– Добавьте: «Тайные гости привезут ценный ноутбук».

– Может, мне стоит побаловать ее чем-нибудь? – размышлял Великий Руководитель, глядя в потолок. – Спроси ее, чего она хочет, пусть просит все, что угодно».

– Когда мы уйдем, уничтожьте записку, – попросил Га. – Доверьтесь мне, я отправлю вас домой. А теперь – вам что-нибудь нужно?

– Мыло, – ответила она.

– Мыло, – перевел он Великому Руководителю.

– Мыло? – переспросил тот. – Разве ты не объяснил ей, что скоро она примет ванну?

– Не мыло, – сказал девушке Га.

– Не мыло? – спросила она. – Тогда зубную пасту. И расческу.

– Она имела в виду такое мыло, с помощью которого чистят зубы, – сказал ему Га. – Знаете, зубную пасту и расческу.

Великий Руководитель внимательно посмотрел сначала на нее, потом на него, а затем указал ключом от камеры на Га.

– Она влюбилась, разве не так? – спросил Великий Руководитель. – Как же я ее теперь отпущу? Скажи, как ты думаешь, что американцы предпримут, если они приедут сюда, вернут то, что принадлежит мне, будут унижены и уберутся восвояси ни с чем, только с мешками риса и злющей собакой?

– Я думал, что Ваш план в этом и заключается.

– Да, план в этом и состоял, но мои советники… они – как мыши на заводе боеприпасов. Они советуют мне не провоцировать американцев, говоря, что это лишь разозлит их, а теперь, узнав, что Чемпионка по гребле жива, ни за что не уступят.

– Но эта девушка Ваша, – сказал Га. – Это факт. Люди должны понимать – останется она или уедет, или же Подразделение 42 превратит ее в пепел – все зависит от Вас. Если американцы получат такой урок, неважно, что с ней произойдет.

– Что верно, то верно, – вздохнул Великий Руководитель. – За исключением одного – я не хочу ее отпускать. Но как это сделать? Что скажешь?

– Пусть девушка встретится с сенатором и скажет, что сама хочет остаться, тогда, пожалуй, не возникнет никаких эксцессов.

Великий Руководитель покачал головой в ответ на этот неприятный совет.

– Вот бы мне другую чемпионку по гребле, – мечтательно произнес он. – Если бы наша крошка-убийца не разделалась со своей подругой, я мог бы отправить домой ту, которая мне меньше понравилась. – И тут он рассмеялся. – Это все, что мне нужно, верно? – Две плохие девчонки в моих руках. – Он погрозил девушке пальцем. – «Плохая, плохая девчонка», – повторял он со смехом. – Очень, очень плохая девчонка.

Командир Га вытащил свой фотоаппарат.

– Если ее отмоют и оденут в чосонот, – объяснил он, – мне понадобится фотография, как она выглядела «ДО» того, как… – Он приблизился и присел на корточки, чтобы сделать снимок. – А потом можно сфотографировать нашу гостью во время работы – как она переписывает собрание сочинений Великого Руководителя Ким Чен Ира.

Он кивнул девушке:

– Теперь возьми в руки книжку.

Командир Га прищурился, размышляя о том, все ли он сделал верно – женщина и ее книга, записка Ванде – в кадре должно быть все – глядя в объектив, он увидел, как Великий Руководитель подошел к ней, втиснувшись в кадр, положил ей руку на плечо и притянул ее к себе. Га смотрел на этот странный, рискованный кадр и думал, как все же хорошо, что фотоаппараты в их стране запрещены.

– Скажи, чтобы она улыбнулась, – потребовал Великий Руководитель.

– Вы не могли бы улыбнуться?

Она улыбнулась.

– Дело в том, – сказал Га, держа палец на кнопке, – что со временем все проходит.

Эти слова, слетевшие с уст Га, заставили Великого Руководителя усмехнуться.

– Так и есть, – подтвердил он.

Га сказал по-английски:

– Скажите «сы-ы-ыр».

И в следующий момент Великий Руководитель и его чемпионка по гребле замигали от вспышки.

– Мне нужны эти фотографии, – сказал Великий Руководитель, тяжело шагая к выходу.

Я работал допоздна в Подразделении 42, и во всем теле моем ощущалась какая-то слабость. Мне будто не хватало пищи, будто тело мое жаждало того, чего я никогда не пробовал. Я вспомнил о собаках из Центрального зоопарка, которые жили на капусте и гнилых помидорах. Забыли ли они вкус мяса? Я чувствовал, что была на этом свете какая-то эдакая еда, о которой мне за свою жизнь так и не довелось узнать. Я сделал глубокий вдох и принюхался, но в воздухе пахло по-прежнему: жареным зеленым луком, вареным арахисом, пшеном – в Пхеньяне наступило время ужина. Делать оказалось нечего, и нужно было отправляться домой.

Бóльшую часть электроэнергии в городе перебросили на промышленные сушилки для риса в южной части города, поэтому метро было закрыто. А для того чтобы сесть на автобус-экспресс на станции «Кванбок», нужно было идти пешком три квартала. Я направился туда. Не успев пройти и двух кварталов, я услышал, как кто-то говорит в мегафон, и понял, что вляпался. Министр массовой мобилизации со своими кадрами прочесывали этот район, хватая на своем пути всех, кому сильно не повезло оказаться в тот час на улице. Один лишь вид их желтой эмблемы вызывал у меня тошноту. Убежать было невозможно – стоило им только заподозрить, что кто-то не хочет «добровольно» исполнять свой долг по сбору урожая, его тут же отправили бы на месяц на Ферму искупления и подвергли бы групповой критике. От этого, однако же, мог спасти значок сотрудника «Пуб Ёк». А раз уж у меня его не было, то я оказался в кузове старенького грузовика, направлявшегося за город на шестнадцатичасовую уборку риса.

В свете луны мы ехали на северо-восток к вырисовывавшейся вдали зоне Мехян. Грузовик был набит горожанами в форменной одежде. Водитель то и дело включал фары, боясь на что-нибудь налететь, но на дороге не было решительно ничего – ни людей, ни машин. На пустом шоссе стояли лишь противотанковые ловушки и китайские экскаваторы, замершие с протянутыми оранжевыми «руками» – их оставили у каналов в ожидании запчастей.

В темноте мы разыскали деревушку, раскинувшуюся на берегу реки Чонгчон. Горожане (нас было около сотни) слезли с грузовика и улеглись спать здесь же, прямо на открытом воздухе. Я расстелил свою спецовку, а под голову положил портфель. Звезды надо мной сияли, чтобы доставить мне удовольствие и как-то скрасить эту ночевку среди коз и грязи. Целых пять лет я пользовался значком «Пуб Ёк», избегая принудиловки по уборке урожая, и уже позабыл летние звуки – трескотню сверчков и кваканье лягушек, и густой туман, поднимающийся над рисовыми чеками. Я слышал, как где-то в темноте играли дети, а неподалеку мужчина и женщина занимались тем, чем самой природой им назначено заниматься по ночам. Это была самая лучшая моя ночь за последние годы.

Завтрака не было, и мои руки покрылись волдырями еще до восхода солнца. Часами я рыл новые ирригационные каналы и засыпал действующие. Зачем мы осушали одни рисовые чеки и обводняли другие, я понятия не имел, но солнце нещадно жарило крестьян провинции Чхаганг. Одетые в дешевую, не по размеру виналоновую одежду и обутые в черные сандалии, эти люди напоминали жерди, обтянутые обгоревшей темной кожей, а зубы у них были ослепительно яркими на черных корнях. Каждую женщину, в которой был хотя бы намек на миловидность, засасывала столица. Оказалось, что сборщик риса из меня вышел никудышный, и меня отправили к отхожим ямам выгребать граблями их содержимое между слоями рисовой шелухи. Потом я рыл колеи, которые, как меня заверили, могли понадобиться в период дождей. Одна старушка, слишком старая, чтобы работать, наблюдала за тем, как я рою землю. Она курила самокрутки, завернутые в кукурузные листья, и рассказывала мне множество разных историй, которые я, увы, не понимал, так как старушка была совершенно беззубой.

Днем одну горожанку укусила большая змея, длинная, в рост человека. На рану ей наложили примочку. Она кричала, и я, пытаясь ее успокоить, принялся гладить женщину по голове, но укус змеи как-то странно подействовал на нее – она стала колотить меня и отталкивать от себя. Крестьяне же тем временем поймали извивающуюся змею, черную, как скрывавшая ее вода с экскрементами. Одни хотели вытащить у нее желчный пузырь, а другие – выжать яд для изготовления лекарства. Они позвали старушку, та подошла и отпустила змею. Я смотрел, как она уплывает по очищенному от риса чеку. Неглубокая темная вода переливалась на закате. Змея направилась своей дорогой, подальше от нас, а мне показалось, что в воде находилась еще одна черная змея, самка, которая поджидала, когда ее большой пловец вернется к ней.

* * *

Домой я попал лишь в полночь. Но когда я повернул ключ в замке, дверь не открылась. Она была чем-то забаррикадирована изнутри. Я стал барабанить в дверь.

– Мама! – позвал я. – Папа, это я, ваш сын. С дверью что-то не так. Откройте мне!

Я долго просил их открыть, а затем попытался навалиться на двери плечом, однако же не слишком сильно. Выбей я дверь – в доме пойдут пересуды. Наконец, я застегнул свою спецовку и улегся в коридоре, пытаясь вспомнить стрекот сверчков и бегавших в темноте детей, но на ум приходил только холодный бетон. Я подумал о крестьянах с их жилистыми телами и резкой манерой говорить, которых не волновало ничего на этом свете, что кроме голода.

В темноте я услышал звук – бип! Это звонил красный мобильник.

Я достал телефон. На крохотном светящемся зеленом экране возникла новая картинка: на фоне солнечного голубого неба стояли слегка остолбеневшие и робко улыбающиеся корейцы – парень и девушка – в черных кепках с ушками, которые делали их похожими на мышей.

Утром дверь открылась. Моя мама, стоя у плиты, готовила овсяную кашу, а папа сидел за столом.

– Кто там? – спросил отец. – Там кто-то есть?

Я увидел, что спинка одного стула была потертой – это ручка двери оцарапала ее, когда я пытался открыть дверь.

– Это я, отец, твой сын.

– Слава Богу, ты вернулся, – произнес он. – Мы переживали за тебя.

Мама не проронила ни слова.

На столе лежали папки с делами родителей, которые я принес с работы. Я изучал их всю неделю. Теперь они выглядели так, будто их кто-то читал.

– Я пытался войти в квартиру сегодня ночью, но дверь была забаррикадирована, – сказал я. – Вы не слышали, как я стучал?

– Я ничего не слышал, – ответил отец. – Жена, ты что-нибудь слышала?

– Нет, – отозвалась стоявшая у плиты мать. – Я ничего не слышала, вообще ничего.

Я привел бумаги в порядок: «Думаю, теперь вы еще и оглохли».

Мама, шаркая ногами, подошла к столу с двумя тарелками каши, она ступала мелкими шажками, чтобы не упасть в темноте.

– Но почему дверь была забаррикадирована? Вы что, меня боитесь? – спросил я.

– Боимся тебя? – переспросила мать.

– С какой стати нам тебя боятся? – возразил отец.

Мама сказала:

– По радио передали, что американский флот проводит агрессивные маневры на побережье.

– Нельзя испытывать судьбу, – вздохнул отец. – С американцами… надо принимать меры.

Они подули на еду и стали спокойно есть кашу ложку за ложкой.

– Как же, – спросил я маму, – тебе удается готовить вслепую?

– Я чувствую тепло от кастрюли, – ответила она. – И пока еда готовится, запах меняется.

– А как же с ножом?

– Пользоваться ножом легко, – заверила она. – Я направляю его пальцами. А вот мешать еду в кастрюле – самое сложное. Я все время все проливаю.

В деле моей матери была ее фотография в молодости. Она была красивой. Возможно, поэтому маму привезли в столицу из деревни, но причина, по которой ее отправили работать на фабрику, а не сделали певицей или танцовщицей, в деле не указывалась. Я пробежался по папкам так, чтобы родители услышали.

– На столе лежали какие-то бумаги, – произнес отец, явно нервничая.

– Они упали на пол, – сказала мама. – Но мы их собрали.

– Это вышло случайно, – добавил отец.

– Бывает, – заметил я.

– Эти бумаги, – спросила мама, – они связаны с твоей работой?

– Да, сын, ответь, – попросил отец. – Они связаны с делом, которое ты ведешь?

– Это просто исследования, – заверил я родителей.

– Бумаги наверняка важные, раз ты принес их домой, – предположил отец. – Кто-то попал в беду? Может, кто-то из наших знакомых?

– Что происходит? – спросил я. – Это вы о госпоже Квок? Вы все еще сердитесь на меня из-за нее? Я не хотел ее выдавать. Но она крала уголь из печи. И зимой нам всем было холоднее из-за ее эгоизма.

– Не сердись, – попросила моя мама. – Мы просто переживаем за тех несчастных, которые упоминаются в твоих бумагах.

– Несчастные? – удивился я. – Что заставляет вас называть их несчастными?

Они оба замолчали. Я повернулся в сторону кухни и посмотрел на банку персиков, стоявшую на верху буфета. Мне показалось, что банку чуть-чуть сдвинули, что эта слепая пара ощупывала ее, но я не помнил точно, в каком положении оставил банку.

Я медленно помахал бумагами перед глазами матери, но она не пошевелилась. Затем я помахал на нее бумагами, она ощутила дуновение ветерка на своем лице, удивленно отшатнулась, судорожно вздохнув.

– Что такое? – спросил ее отец. – Что случилось?

Она ничего не ответила.

– Мама, ты что, можешь видеть? – поразился я. – Мне важно знать, ты видишь меня?

Она посмотрела на меня рассеянным взглядом.

– Вижу ли я тебя? – спросила она меня. – Я вижу тебя мельком, как тогда, в первый раз, в темноте.

– Тебе лучше открыть мне свой секрет, – предупредил ее я. – Я должен знать.

– Ты родился ночью, – сказала она. – Весь день я работала, потом стало темно, а свечей у нас не было. Ты появился на ощупь в руках своего отца.

Отец поднял руки, испещренные шрамами от ткацких станков.

– В этих руках, сынок.

– Это был год 62 Чучхе, – вспомнила мама. – Такой была жизнь в общежитии фабрики. Твой отец зажигал спичку за спичкой.

– Одну за другой, пока все они не сгорели, – подтвердил папа.

– Я ощупала тебя всего: сначала, чтобы убедиться, что все у тебя было цело, а потом, чтобы понять, какой ты. Ты был таким незнакомым, таким невинным – ты мог стать кем угодно. Прошло какое-то время, стало светать, и мы, наконец, смогли разглядеть наше творение.

– А другие дети там были? – спросил я. – Были там другие семьи?

Мама пропустила мой вопрос мимо ушей.

– А теперь наши глаза отказали нам. Вот и ответ на твой вопрос. Но нам не нужно видеть, чтобы понять, кем ты стал.

В воскресенье Командир Га прогуливался с Сан Мун по Тропинке для расслабления Чосон, которая шла вдоль берега реки к Центральной автобусной станции. В этом людном месте – так думали они – никто не сможет подслушать их разговор. На скамейках сидели старики, а на зеленой траве лежали молодые люди и читали только что вышедшую из печати книгу «Она сделала все ради своей страны». Командир Га ощущал запах свежей краски типографии «Нодон Синмун», которая, по слухам, печатала по воскресеньям все газетные издания на предстоящую неделю. Всякий раз, когда Га замечал притаившегося в кустах беспризорника с голодными глазами, он бросал ему пару монет. Дети Сан Мун, казалось, не обращали внимания на этих прятавшихся сирот. Они ели ароматизированное мороженое, бредя под ивами, ветви которых к концу лета свисали до земли, подметая посыпанную гравием тропинку.

Командир Га и Сан Мун говорили абстрактно и полунамеками, словно танцуя вокруг абсолютно реальных проблем, которые им предстояло сдвинуть с мертвой точки. Он хотел дать какое-то определение задуманному ими – назвать это побегом или отступничеством. Им необходимо тщательно продумать, как они будут это делать, наметить конкретные шаги, запомнить их и проговорить вслух. Как сценарий. Понимает ли она, что может случиться самое плохое? Сан Мун не стала убеждать его в этом. Она прислушивалась к хрусту гравийной дорожки под ногами и хриплому стону речных камней под водой. Остановившись, она понюхала азалию так, будто это была последняя азалия в ее жизни. Белый хлопковый чосонот, колыхавшийся на ветру, подчеркивал ее фигуру, а руки украшали прекрасные лиловые браслеты из глицинии, которые она плела по дороге.

– Я хочу сказать детям до того, как мы уедем, – произнес он.

Наверное, ей показалось это бессмысленным, и Сан Мун заговорила.

– Сказать им что? – спросила она. Что ты убил их отца? Нет, пусть они вырастут в Америке, веря в то, что их отец, чьи останки покоятся в далеком краю, был великим героем.

– Но они должны знать, – настаивал он. Затем замолчал, пока бригада солдатских матерей шла мимо, тряся красными жестяными банками, чтобы «запугать» людей и вырвать у них пожертвования в рамках политики «Сонгун»[29]. – Дети должны услышать это от меня, – продолжал он. – Правда и объяснения – самое важное, что они должны слышать. Это все, что я должен им дать.

– Успеется, – сказала она. – Это решение можно принять позже, когда мы будем находиться в безопасности, в Америке.

– Нет, – возразил он. – Это надо сделать сейчас.

Командир Га оглянулся на детей. Они следили за их беседой, но находились слишком далеко, чтобы разобрать слова.

– Что-то не так? – встревожилась Сан Мун. – Великий Руководитель что-то подозревает?

Он покачал головой.

– Не думаю, – произнес он, хотя ее вопрос навел его на мысль о Девушке, Которая Гребла в Темноте и которую Великий Руководитель мог не уступить американцам.

Сан Мун остановилась у бетонной бочки с водой и подняла деревянную крышку. Командир Га наблюдал, как она пьет, держа в руках серебряный ковш, а струйка воды стекает на ее чосонот, делая его темнее. Он попытался представить ее с другим мужчиной. Если Великий Руководитель не отпустит Чемпионку по гребле, их план обречен на провал, американцы в ярости уберутся восвояси, и с Командиром Га вскоре случится что-то плохое. А Сан Мун вновь станет для кого-то наградой, какую бы замену не нашли ее мужу. И что если Великий Руководитель прав, что если через несколько лет она полюбит своего нового мужа, и это будет настоящая любовь, а не обещание любви и не возможность полюбить – мог ли Командир Га спокойно уйти в мир иной, зная, что ее сердце принадлежит другому?

Сан Мун зачерпнула воды со дна бочки и протянула ковш Га. Минеральная вода была свежей и вкусной.

Он вытер рот.

– Послушай, – произнес он. – Как ты думаешь, может ли женщина влюбиться в своего поработителя?

Она посмотрела на него, пытаясь по его глазам угадать правильный ответ.

– Это ведь невозможно, верно? Это совершенное безумие, как ты считаешь? – допытывался он.

В его памяти всплыли все те, кого он взял в плен, их вытаращенные от ужаса глаза и ободранные лица, их побелевшие губы, с которых сдирали изоленту. Он вспомнил красные ногти на ногах оперной певицы, готовые ударить.

– Мне кажется, что единственное чувство, которое может у них возникнуть к поработителю, отнявшему у этих людей все, – презрение. Скажи мне правду, скажи, что такого синдрома, синдрома пленника, просто не может существовать.

– Синдрома?

Он посмотрел на детей, замерших в такой позе, будто они собираются сделать шаг. Они часто играли так, соревнуясь, кто из них больше напоминает статую.

– Великий Руководитель прочел о таком синдроме и решил, что если продержит одну женщину в тюрьме достаточно долго, она влюбится в него.

– Одну женщину? – переспросила Сан Мун.

– Неважно, кто она такая, – сказал он. – Главное, она американка. За ней приедет делегация, и если Великий Руководитель не отдаст ее, наш план провалится.

– Ты сказал, ее взяли в плен. Что… она в клетке или в тюрьме? И как давно она в плену?

– Ее держат в секретном бункере. Она плавала вокруг света на лодке, и у нее что-то там случилось. Они схватили ее в море, и теперь Великий Руководитель сильно увлекся ею. Он спускается в бункер по вечерам и заставляет ее слушать оперы, написанные в его честь. Он хочет оставить ее там, в подземелье, до тех пор, пока она не проникнется к нему нежными чувствами. Ты когда-нибудь слышала о чем-то подобном? Скажи мне, что так не бывает.

Сан Мун какое-то время хранила молчание. Затем она заговорила:

– А что если женщине пришлось спать с поработителем в одной постели?

Га посмотрел на нее, пытаясь понять, на что она намекает.

Сан Мун сказала:

– Что если она во всем зависела от поработителя – еда, сигареты, одежда – и он мог погладить ее по головке или отнять у нее все, смотря по тому, какая блажь придет ему в голову?

Она пытливо взглянула на него, будто действительно желая услышать его ответ, а он хотел понять одно – о нем шла речь или о его предшественнике.

– Что если у женщины появились дети от этого поработителя?

Га взял ковш из ее рук и протянул детям, но те застыли в позе статуй, держащих серп и молот, прямо как на бордюре Монумента в честь основания Партии, и даже дневной зной не мог заставить их выйти из своих образов.

– Тот человек ушел, – сказал он. – И теперь я с тобой. Я не твой поработитель. Я твой освободитель. Я пытаюсь заставить тебя произнести слово «побег». Вот чего жаждут заключенные Великого Руководителя. Да, девушку заперли в камере, но сердце ее неустанно жаждет побега. И она ухватится за любую возможность, чтобы сбежать, поверь мне.

– Ты говоришь так, будто знаком с ней, – заметила Сан Мун.

– Было время, – произнес он. – Будто в прошлой жизни. У меня была работа – я записывал радиосообщения на море. С рассвета до заката я слушал сигналы и в самый темный час я услышал ее, Чемпионку по гребле. Они с подругой плавали вокруг света на лодке, но эта женщина… она гребла ночами, не видя горизонта, на который могла бы ориентироваться, или солнца, по которому могла бы судить, как далеко отплыла, и она оставалась совершенно одна. Она была навеки связана с другим гребцом и все же совершенно одинока. В одиночестве плыла она, налегая на весла, но ее душа, ее сообщения… никогда еще слова женщины не звучали так свободно.

Сан Мун вскинула голову и повторила его слова, будто примеряясь к ним.

– Навеки связана с другим…, – прошептала она задумчиво, – и все же совершенно одинока.

– Ты ведь так хотела бы жить?

Она покачала головой.

– Ты готова обсудить план?

Она кивнула.

– Хорошо, – сказал он. – Просто помни, что «навеки связана, но все же одинока» – это не так уж плохо. Если по каким-то причинам нам придется расстаться, если мы почему-то окажемся не вместе, мы все равно останемся «навеки связаны», даже не будучи вместе.

– Что ты такое говоришь? – спросила она. – Не будет никакого одиночества. Так не должно быть.

– Вдруг что-то пойдет не так, что если мне придется остаться, чтобы вы могли бежать втроем?

– Ну, нет, – возразила она. – Ничего подобного не произойдет. Ты мне нужен. Я не говорю по-английски, я не знаю, куда идти, я понятия не имею, кто из американцев информатор, а кто нет. Мы не собираемся разъезжать по миру с рюкзаками за спиной, в которых лежит только наша одежда.

– Поверь мне, если что-то пойдет не так, я через какое-то время приеду, и мы будем вместе. Я как-нибудь добьюсь этого. И ты не останешься одна. А пока меня с тобой не будет, тебе поможет жена сенатора.

– Мне не нужна чья-то жена, – ответила она. – Мне нужен ты. У меня должен быть ты. Ты не представляешь, какой была моя жизнь, как меня искушали, как морочили мне голову, пока не появился ты.

– Ты должна мне поверить, я тебя не брошу, – убеждал ее Га. – Как только ты окажешься в безопасности, я появлюсь рядом с тобой. Я бывал в Южной Корее двенадцать раз, девять раз в Японии, дважды в России, я видел рассвет и закат на техасской земле. Я обязательно приеду к тебе.

– Нет, нет, нет, – твердила она. – Ты не можешь так поступить со мной. Ты не исчезнешь. Мы поедем вместе. Твоя работа заключается в том, чтобы так и случилось. Это фильм «Касабланка» заморочил тебе голову? – повысила она голос. – Ты не окажешься такой жертвой, как Рик. Он не справился с этой работой, его работа заключалась в том, чтобы… – Она остановилась, чтобы совсем не расстроиться, и подарила ему чувственную улыбку актрисы. – Ты не можешь меня бросить. Я твоя пленница, – прошептала она. – Что хороший пленник без своего захватчика? Разве нам не понадобится провести много времени вместе, чтобы убедиться раз и навсегда в существовании синдрома, о котором говорил Великий Руководитель?

Он почувствовал фальшь в ее голосе. Теперь он узнал ее актерскую игру, понимая, что за ней скрывались безысходность и беззащитность. И он любил ее за это еще больше.

– Ну, конечно, я поеду с вами, – успокоил ее Га. – Я всегда буду с вами.

А затем последовал поцелуй. Сначала она подняла голову, глаза ее сверкали у его губ, рука медленно пробиралась к его ключице, где и задержалась, а затем она медленно, медленнее не бывает, потянулась к нему. Он узнал тот поцелуй из фильма «Выше знамена!». Она подарила его слабоумному южнокорейскому пограничнику, а тем временем группа освободителей отключила электричество в караульной вышке и вступила в бой за освобождение Южной Кореи от капиталистических диктаторов. Он мечтал об этом поцелуе, и это случилось – теперь он принадлежал ему.

– Давай сбежим! – шепнула она ему на ухо.

Граждане! Откройте окна и посмотрите на небо – над Пхеньяном летит вóрон. Своим острым мощным клювом он схватит и растерзает любую угрозу, нависшую над патриотическими народными массами, что находятся внизу. Послушайте, как он с пронзительным криком вздымает свои черные крылья. Взгляните, как этот хозяин неба устремляется вниз, на школьный двор, и принюхивается ко всем детишкам, пытаясь выявить, нет ли среди них трусов, а затем, выпустив когти, пикирует вниз, чтобы оценить преданность голубей, прекрасно обрамляющих статую Ким Ир Сена. И посмотрите, как наш вóрон с его уникальным зрением, способным разглядеть девственность, кружит над Молодежной группой Чучхе, одобрительно кивая, – так эта знаменитая птица проверяет с воздуха их репродуктивную непорочность.

Но что на самом деле занимает вóрона, так это Америка. А вовсе не те, кто воруют каштаны или незаконно содержат в доме собак, вынуждая птицу заглядывать в окна многоэтажек, чтобы обнаружить следы их лап. Нет, граждане, американцы приняли приглашение Великого Руководителя посетить Пхеньян, самую прекрасную столицу в мире. Итак, темные крылья вóрона отбрасывают оберегающую тень на поля Ариран в поисках любого намека на существование тех, кто симпатизирует капиталистам. Одного предателя достаточно, чтобы разочаровать страну, настолько ей неведомы ни меркантильность, ни жадность, ни тайные преступные военные нападения. К счастью, граждане, никакая птица так не следит своим благосклонным оком за народом Кореи, как вóрон. Он не позволит корейцам стать народом, который дает имена собакам, угнетает других из-за цвета их кожи и поглощает подслащенные таблетки, чтобы абортировать своих нерожденных детей.

Но отчего, спросите вы, вóрон кружит над Тропинкой для расслабления Чосон? Разве тут не прогуливаются наши лучшие граждане, разве здесь не собирается наша молодежь, чтобы обмыть ноги старикам, а жарким днем кормилицы разве не кормят с радостью младенцев лучших янбанов Пхеньяна? Зоркий глаз вóрона тут как тут, граждане, ведь он сразу заприметил блестящий предмет, брошенный в кусты каким-то мужчиной, где из-за него подрались несколько сирот. Тот факт, что сиротам кинули монетки, не только лишает их самоуважения, но и противоречит духу Чучхе, что является нарушением основного правила добропорядочного гражданина: тренируй самодостаточность.

Приглядевшись внимательнее, вóрон заметил, что мужчина, разговаривая с женщиной, использовал определенные жесты, которые явно доказывали, что они обсуждали какой-то план. Государство заботится о завтрашнем дне, граждане. Завтра – вот чем заняты ваши Вожди, и вы должны оставить то, что по праву принадлежит им. Итак, еще одно правило добропорядочного гражданина было нарушено: будущее – не ваша забота. И в ту минуту вóрон узнал в нарушителе Командира Га, человека, который был замечен в несоблюдении всех правил добропорядочного гражданина:

– посвяти себя навечно нашим выдающимся Вождям,

– высоко цени критику,

– подчиняйся политике «Сонгун»,

– обязуйся воспитывать детей в коллективе,

– регулярно готовься к лишениям.

Неожиданно вóрон, очарованный красотой женщины, чуть не рухнул на землю, поняв, кто беседует с тем мерзким гражданином. Это была именно Сан Мун. Но сильные крылья вóрона не дали ему упасть. Спустившись ниже, он вклинился между мужчиной и женщиной, столь не подходящими друг другу. В клюве вóрона было сообщение. Когда Командир Га наклонился, чтобы поднять его, птица высоко подпрыгнула: «Кар-р-р!» и стала хлестать Га крыльями по лицу, а затем повернулась к Сан Мун. Записка, поняла она, предназначалась ей. Когда она развернула полоску бумаги, на ней было написано только имя нашего Великого Руководителя Ким Чен Ира.

Вдруг появился черный «Мерседес», из которого вышел мужчина с загипсованным носом и поспешил открыть дверцу Сан Мун. Она ехала к Великому военачальнику, который открыл ее талант, написал сценарии ко всем ее кинофильмам и долгими вечерами обучал ее тому, как правильно описывать триумфы нашей страны, возвышая их над превратностями судьбы. Великий Руководитель, дипломат, стратег, тактик, спортсмен, режиссер, автор прозы и стихов – все это он, и, конечно же, Ким Чен Ир был также ее другом.

Проезжая по улицам Пхеньяна, Сан Мун прижала лицо к окну автомобиля и, казалось, печально смотрела на золотое сияние солнечных лучей в пыльном воздухе у Центрального продовольственного склада. Она будто бы всплакнула, проезжая мимо Детского театра, где маленькой девочкой училась игре на аккордеоне и искусству кукольника, а также массовой гимнастике. «Что же стало с моими прежними учителями?» – казалось, спрашивали ее глаза, и уж точно не без слез созерцала она причудливые витки ледового катка, одного из редких мест, которое ее мама, всегда помнившая о возможности внезапного тайного нападения американцев, отваживалась посещать. Никто на льду в те дни не мог налюбоваться на Сан Мун – она радостно подпрыгивала, поднимая свои девичьи руки и ноги, а на лезвиях ее коньков блестели ледяные узоры. Бедняжка Сан Мун! Она будто знала, что не увидит больше все эти достопримечательности, томимая дурным предчувствием о том, какую участь уготовили ей беспощадные и безжалостные американцы. И какая бы женщина не всплакнула, проезжая по бульвару Воссоединения, от мысли о том, что никогда больше не увидеть ей такой чистой улицы, такой стройной очереди за продуктами и не услышать шелеста багряных знамен, мощно развевающихся среди красных флагов, восхваляющих каждое слово великой речи Ким Чен Ира, произнесенной им 18 октября 63 года Чучхе.

Сан Мун доставили к Великому Руководителю. Она предстала перед ним в комнате, подготовленной для приема американских гостей. Приглушенное освещение, темные зеркала и деревянные столы напоминали американский «тихий бар»[30], заведение, в котором американцы прятались от своего репрессивного правительства. За тяжелыми дверями «тихого бара» американцы могут сколь угодно выпивать, прелюбодействовать и драться друг с другом.

Поверх модного комбинезона Великий Руководитель надел передник. Лоб прикрывал зеленый козырек, а плечи были обмотаны куском ткани. Он шел от бара с распростертыми объятиями.

– Сан Мун! – воскликнул он. – Чем же мне тебя угостить?

Он крепко обнял ее в пылу социалистического товарищества.

– Я не знаю, – ответила она.

– Ты должна была ответить: «Как обычно».

– Как обычно, – повторила она.

Он налил в рюмки немного северокорейского коньяка, который славится своими лечебными свойствами.

Присмотревшись, Великий Руководитель заметил печаль в ее глазах.

– Чем ты расстроена? – спросил он. – Расскажи мне свою историю, и я дам ей счастливый конец.

– Ничем, – заверила она. – Я просто репетирую свою новую роль в кино.

– Но это радостный фильм, – напомнил он ей. – Распущенного мужа твоей героини заменили более эффективным, и вскоре у всех крестьян повысились урожаи. Но тебя огорчает что-то другое. Дела сердечные?

– В моем сердце есть место только для Корейской Народно-Демократической Республики, – ответила она.

Великий Руководитель улыбнулся

– Узнаю свою Сан Мун, – сказал он. – Этой девушки мне так не хватало. Пойдем посмотрим, какой у меня есть для тебя подарок.

Он достал из-за барной стойки американский музыкальный инструмент.

– Что это? – спросила она.

– Это называется ги-та-ра. На ней исполняют сельскую музыку. Говорят, она сейчас пользуется особой популярностью в Техасе, – сказал он. – На этом инструменте также исполняют «блюз», это такая музыка, в которой отражается боль от неверных решений.

Сан Мун пробежалась своими нежными пальчиками по струнам гитары. Та издала глухой стон, как будто звонкий хэгым[31] завернули в одеяло и окунули в ведро с водой.

– Американцам есть о чем печалиться, – заметила она, пощипывая гитарную струну. – Но послушайте, я не могу сыграть на ней ни одну песню.

– Но ты должна, должна, – сказал Великий Руководитель. – Пожалуйста, сделай так, чтобы она сыграла для меня.

Сан Мун принялась наигрывать на гитаре: «Сожалею, что в сердце моем…, – запела она. – Не вмещается моя любо-о-овь…».

– Так-та-а-к…, – произнес он.

Она продолжила: «К самой демократической стране в мире-е-е…, – пела она. – Корейской Народно-Демократической Республике-е-е».

– Хорошо. Только поменьше этого птичьего чириканья. Пой, чтобы кровь кипела в твоих жилах.

Она положила гитару на барную стойку струнами вверх, так, как играют на правильных струнных инструментах. Она старалась захватывать струны так, чтобы извлечь из них разные ноты:

– Янки ра-а-ды, – пела она, неистово бренча на гитаре. – Янки печаа-альны.

Великий Руководитель отбивал ритм руками по барной стойке.

– Но нашей стране разница не видна-а-а, – стучала она по гитаре. – Ведь наш народ счастлив всегда-а-а».

Они засмеялись.

– Мне всего этого так не хватает, – вздохнул он. – Помнишь, как мы допоздна обсуждали сценарии фильмов? Как мы выражали любовь к своей стране и постигали воссоединение?

– Да, – вздохнула она. – Но все изменилось.

– Изменилось? Я думал, пытаясь понять, – сказал Великий Руководитель, – если что-то бы случилось с твоим мужем при выполнении одного из его многочисленных опасных заданий, мы с тобой могли бы подружиться снова? Конечно, твой супруг жив и здоров, и этот твой брак лучше, чем был когда-либо, я уверен в этом. Но если что-нибудь случилось бы с твоим супругом, если бы он провалил одно из своих многочисленных героических заданий в интересах нашей страны, имел бы я право надеяться думать, что мы с тобой могли бы снова сблизиться и по вечерам делиться знаниями Чучхе и политики «Сонгун»?

Сан Мун оставила гитару.

– Что-то должно случиться с моим мужем? – спросила она. – Вы это пытаетесь мне сказать? Вы собираетесь отправить его на опасное задание?

– Нет, нет, гони прочь эту мысль, – заверил он. – Ничего подобного. Конечно, никогда нельзя утверждать с уверенностью… Мир, надо сказать, – опасное место, и будущее известно только высокопоставленным чиновникам.

– Вашей отеческой мудрости всегда удавалось умерить мои женские страхи, – сказала Сан Мун.

– Это один из моих подарков, – ответил Милосердный Руководитель Ким Чен Ир во всем своем великолепии. – Должен заметить, – продолжал он, – что ты называешь его мужем.

– Я не знаю, как еще называть его.

– Но ты не отвечаешь на мой вопрос, – настаивал Великий Руководитель.

Сан Мун стояла, скрестив руки и отвернувшись от бара. Она сделала два шага и вернулась назад. Я тоже истосковалась по нашим беседам до поздней ночи, – вздохнула она. – Но эти дни уже в прошлом.

– Но почему? – удивился Великий Руководитель. – Почему они должны быть в прошлом?

– Потому что я слышала, у вас появилась новая кандидатура, новая молоденькая ученица.

– Я вижу, кто-то разговаривает с тобой и делится кое-какими вещами.

– Когда гражданке дают другого мужа, это ее долг – делиться с ним кое-какими вещами.

– И ты, что же, – спросил Великий Руководитель. – Делилась с ним?

– Будущее известно только высокопоставленным чиновникам, – сказала она, улыбаясь.

Великий Руководитель понимающе кивнул.

– Видишь ли, этого мне и не хватало, – вздохнул он. – Именно этого.

Сан Мун пригубила коньяк.

– И кто же Ваша новая ученица? – поинтересовалась она. – Ценит ли она Вашу проницательность, Вашу утонченность, Ваш юмор?

Великий Руководитель наклонился к ней, радуясь тому, что вновь общается с этой женщиной. – Она не ты, могу тебе сказать. У нее нет такой красоты, такого очарования, такой манеры общения.

Сан Мун сделала вид, будто сильно удивлена услышанным:

– У нее нет такой манеры общения?

– О, да, ты меня дразнишь, – сказал он. – Ты знаешь, она говорит только по-английски. Она не Сан Мун, уверяю тебя, но недооценивай ее, эту американскую девушку. Не думай, что у моей Чемпионки по гребле нет особых качеств, собственной темной энергии.

Теперь придвинулась Сан Мун, и над барной стойкой они оказались совсем рядом.

– Ответьте мне, мой Дражайший Руководитель, – произнесла она. – И прошу Вас, ответьте откровенно. Может ли испорченная американка осмыслить великие идеи, рожденные таким великим умом, как Ваш? Может ли девчонка из страны, где царят коррупция и жадность, понять чистоту Вашей мудрости? Стоит ли она Вас, или, может, нужно отправить ее домой, чтобы вместо нее рядом с Вами оказалась настоящая женщина?

Великий Руководитель вытащил из-за барной стойки и протянул Сан Мун кусок мыла, расческу и чосонот, который, казалось, был сделан из чистого золота.

– Вот ты мне и ответишь на эти вопросы, – сказал он.

* * *

Граждане, посмотрите, какое гостеприимство наш Великий Руководитель проявляет по отношению к людям всего мира, даже к деспотичным Соединенным Штатам. Разве не отправил он лучшую женщину нашей страны утешить и поддержать своенравную американку? И разве Сан Мун не обнаружила Чемпионку по гребле в красивой комнате – прохладной, белой и ярко освещенной, с красивым маленьким окошком, из которого открывается прекрасный вид на луг, на котором резвятся кони в яблоках? Это не обшарпанный Китай или маленькая грязная Южная Корея, поэтому не нужно рисовать в воображении тюремную камеру с закопченными черными стенами и ржавыми лужами на полу. Вместо этого представьте себе большую белую ванну на золотых львиных лапах с горячей тонизирующей водой из реки Тэдонган.

Сан Мун подошла к американке. Несмотря на молодость, кожа у нее была испорчена солнцем и морем. Но дух ее, кажется, по-прежнему оставался силен – вполне возможно, что проведенный ею год в качестве гостьи нашей великой нации придал целенаправленности ее жизни и придал ей уверенности в себе. Без сомнения, это год подарил ей такое целомудрие, какого раньше она не знала. Сан Мун помогла Чемпионке раздеться и держала ее одежду, когда та сняла ее. У девушки были широкие плечи, а на шее выступали жилы. На предплечье у нее оказался маленький круглый шрам. Когда Сан Мун прикоснулась к нему, у Чемпионки по гребле вырвались слова, значения которых Сан Мун не могла понять. И все же по глазам девушки Сан Мун поняла, что отметина эта была ей памятна.

Американка легла в ванну, а Сан Мун села у ее изголовья, поливая водой прямые темные волосы девушки, ковш за ковшом. Кончики волос у нее были в плохом состоянии, их необходимо было остричь, но ножниц у Сан Мун не оказалось. Она нежно намылила девушке голову, отчего образовалось облако пены.

– Итак, ты женщина стойкая, одинокая, ты сумела выжить, – произнесла Сан Мун, смывая мыльную пену, затем еще раз намылила ей голову и вновь ополоснула водой. – Ты девушка, которая привлекла внимание всех мужчин. Ты женщина, которая борется, да, ты училась одиночеству? Ты думаешь, что в нашей стране, в которой царит изобилие, мы не ведаем невзгод? Наверное, ты думаешь, что я кукла на полке для забавы янбанов. Думаешь, всю жизнь я буду сидеть на креветочно-персиковой диете, пока не выйду на пенсию и не отправлюсь на пляжи Вонсана.

Сан Мун перешла к другому краю ванны и принялась мыть длинные пальцы и несуразные стопы Чемпионки.

– Моя бабушка была исключительной красавицей, – сказала Сан Мун. – Во время оккупации ее оторвали от семьи и сделали женщиной для утех императора Тайсе[32], хилого предшественника Хирохито. Диктатор был низкорослым болезненным мужчиной в очках с толстыми стеклами. Ее держали в крепости у моря, куда император приходил в конце каждой недели. Он наслаждался ею у окна с видом на залив, из которого он мог следить в бинокль за своим флотом. Желание подавить ее было у него настолько сильным, что этот маленький человек требовал от нее исполнения своих прихотей с радостью.

Сан Мун намылила упругие лодыжки и усохшие икры ног Чемпионки.

– Когда моя бабушка попыталась выпрыгнуть из окна, император решил порадовать ее колесным пароходом в виде лебедя. Потом он купил ей механическую лошадь, которая кружила на шесте по металлической дорожке. Когда она попыталась броситься на острые океанские рифы, приплыла акула: «Терпи, – сказала акула. – Мне приходится нырять в морские глубины каждый день, чтобы добыть себе пропитание – и ты, конечно же, сможешь найти способ выжить». Когда она засунула голову в механизм заводной лошади, прилетел зяблик и стал упрашивать ее не расставаться с жизнью: «Мне приходится летать по миру, чтобы отыскать семечки, – и ты, уж точно, сможешь прожить еще один день». Она сидела в своей комнате в ожидании прибытия императора и смотрела на стену. Рассматривая побелку каменных стен, она думала, что сможет продержаться еще немного. Великий Руководитель превратил для меня эту историю в киносценарий, и поэтому я хорошо понимаю, что чувствовала моя бабушка. Я прочувствовала ее слова, я словно бы стояла рядом с нею в ожидании неизбежного возвращения японского диктатора.

Сан Мун подала Чемпионке знак, чтобы та поднялась, и стала мыть тело девушки, словно большого ребенка. Кожа у нее блестела, освобождаясь от серых катышков грязи.

– А на что пришлось пойти моей матери, я и сказать не могу. И если у меня никого нет – ни братьев, ни сестер, это все потому, что моей матери пришлось принять такое решение.

На руках и пояснице у Чемпионки были веснушки. Сан Мун никогда раньше не видела веснушек. И если бы она их увидела лишь месяц назад, то отнеслась бы к ним, как к дефектам кожи. Но теперь веснушки говорили ей о том, что существует и иная красота в мире, кроме той, которая стремится походить на пхеньянский фарфор.

– Возможно, невзгоды обошли мое поколение, – рассказывала ей Сан Мун. – Может, это и правда, что я не испытала настоящих страданий, не засовывала голову в механизм заводной лошади, не плавала на лодке по всему миру и не гребла веслами в темноте. Быть может, одиночество и печаль обошли меня стороной.

Они молчали. Сан Мун помогла Чемпионке выйти из ванны и принялась вытирать ее полотенцем. Золотой чосонот был совершенно изысканным. Сан Мун поправляла ткань тут и там, пока платье не село великолепно по фигуре. Наконец, Сан Мун начала заплетать волосы девушки в косу.

– Я знаю, что придет и мое время страдать, – сказала она, – так происходит со всеми. Мое горе, наверное, уже не за горами. Интересно, что приходится переживать вам в Америке каждый день, ведь у вас нет правительства, которое вас защищает, никто вам не говорит, что нужно делать? Это правда, что у вас нет продовольственных карточек и продукты вам приходится добывать себе самим? Это правда, что вы работаете не ради великих целей, а за бумажные деньги? Как там, в Калифорнии, ты ведь оттуда приехала? Никогда не видела ее на фотографии. Что передают по радио в Америке, когда у вас комендантский час, чему учат детей в школе? Куда ходят женщины с детьми днем по воскресеньям. А как женщина, потеряв мужа, может узнать, что правительство подобрало для нее хорошую замену? Чье расположение она должна снискать, чтобы ее дети попали под начало лучшего руководителя Молодежной группы?

Только теперь Сан Мун заметила, что держит Чемпионку по гребле за запястья, а ее вопросы звучали так, будто она что-то от нее требовала, глядя в широко открытые глаза девушки.

– Как же живет ваше общество без Вождя – отца народа? – допрашивала ее Сан Мун. – Может ли гражданин знать, что он лучший, без благосклонной руки, направляющей его по жизни? Нужно быть очень выносливым и уметь выживать в одиночку в таком государстве, ведь так?

Чемпионка высвободила руки и указала куда-то вдаль. Сан Мун подумала, что женщина спрашивает о том, чем окончилась та история ее бабушки и что стало с этой женщиной для утех императора, его личной кисэн[33].

– Моя бабушка… Она дождалась, когда ее отправят обратно в деревню, когда вырастут и женятся все ее дети. И вот тогда она обнажила давно припрятанный нож и вернула себе поруганную честь.

Что бы ни происходило в душе Чемпионки по гребле, но сила слов Сан Мун явно подтолкнула ее к действиям. Девушка тоже принялась что-то горячо рассказывать, пытаясь, как видно, сообщить Сан Мун нечто очень важное. Американка подошла к маленькому столику с лампой и кучей рукописей. Она принесла Сан Мун одну из вдохновляющих работ Ким Чен Ира, совершенно очевидно пытаясь направить Сан Мун на путь единственной мудрости, которая смогла бы облегчить горести актрисы. Чемпионка по гребле трясла книгой и говорила быстро-быстро, это была какая-то белиберда, которую Сан Мун никак не могла понять.

* * *

Граждане! Что же говорила эта несчастная американка? Нам не нужен переводчик, чтобы понять, в каком отчаянии она пребывала от предстоящего ей расставания с Северной Кореей, которая стала для нее вторым домом. И без корейско-английского словаря можно было прочувствовать ее тоску: ведь девушку вырвут из рая, где еда, кров и медицинская помощь для всех граждан бесплатны. Граждане, почувствуйте ее печаль, ведь ей предстоит вернуться в страну, где врачи гоняются за беременными с ультразвуком. Она возмущена, почувствуйте это, тем, что ее отошлют в край преступлений, в страну, где господствуют материализм и неравноправие, где множество людей томится в тюрьмах, где на улицах лежат обмочившиеся граждане, где священники в огромных церквях невнятно бормочут что-то о Боге прихожанам на засиженных скамьях. Подумайте, какое чувство вины она испытала, узнав, как американцы, ее соотечественники, истребляли этот великий народ во время империалистических войн. Но не отчаивайся, Чемпионка по гребле, ты вкусила малую толику северокорейского сострадания и великодушия, и тебе это поможет в темные дни твоего возвращения в дикость и жестокость Дядюшки Сэма.

Я приехал в Подразделение 42 уставшим. Плохо спал этой ночью. Мне снились темные змеи. Их шипение напоминало мне звуки, которые издавали крестьяне, занимаясь любовью. Но почему змеи? Почему мне снятся змеи с ядовитыми зубами, которые, к тому же, смотрят на меня с осуждением? Раньше мне никогда не снился ни один из субъектов, которых я подключал к автопилоту. Во сне я видел телефон Командира Га, на экране которого мелькали фотографии улыбающейся жены и счастливых детей. Если это были моя жена и мои дети, та семья, о которой я всегда мечтал, то мне оставалось лишь выяснить, где они находятся, и прорваться к ним, минуя всех этих змей.

Но что означал этот сон? Я никак не мог этого понять. Жаль, что на свете нет книги, которая может помочь среднестатистическому гражданину проникнуть в тайны сновидений и разгадать их. Официально правительство не имеет никакого отношения к тому, чтó происходит с гражданами нашего государства во сне, но разве сон не может содержать каких-либо сведений о человеке, которому он снится? А как же продолжительный сон с открытыми глазами, в который погружались многие субъекты, подключенные мною к автопилоту? Я наблюдал за ними в этом состоянии, часами глядя на их затуманенный взор, вслушиваясь в их невнятные слова, следя за тем, как они все время тянутся за чем-то невидимым. Некоторые субъекты испытывают при этом оргазм, который, по мнению врачей, на самом деле является своего рода припадком. В любом случае в организме этих людей происходит нечто загадочное. В итоге все они помнят только покрытую льдом горную вершину и растущий на ней белый цветок. Стоит ли сама конечная цель путешествия того, чтобы не помнить долгой дороги? Думаю, да. Стоит ли начинать новую жизнь, если не можешь вспомнить жизнь старую? Да, так даже лучше.

На работе я встретил пару сотрудников из отдела Пропаганды, которые терлись возле библиотеки в надеже что-то разнюхать. Они сказали, что хотят раздобыть хорошую историю, которой можно воодушевить народ.

Но я больше не собирался подпускать их к нашим биографиям.

– У нас нет хороших историй, – ответил я им.

Да уж, выглядели они превосходно, сверкая своими золотыми зубами и источая запах китайского одеколона.

– Нам подойдет любая история, – сказал один из них. – Хорошая или плохая – все равно.

– Да, – добавил его коллега. – Мы сами допишем воодушевляющие строки.

В прошлом году они стащили биографию одной миссионерки, которая пробралась к нам с юга с полным рюкзаком Библий. Нам велели узнать, кому она раздала те Библии, и были ли у нее сообщники на территории нашей страны. Полагаю, что она оказалась единственным человеком, за исключением Командира Га, которого не смогла расколоть команда «Пуб Ёк». Когда миссионерка оглядывала комнату, ее глаза казались огромными за очками с толстыми стеклами, которые она носила. Даже когда автопилот достиг пикового цикла, она воспевала Иисуса, осматривая последнее в своей жизни помещение так, будто здесь все источало добро, наверное, потому, что Иисус считал все места на Земле одинаково прекрасными, и миссионерка, собственными глазами видевшая подтверждение его слов, была этому очень рада.

Правда, когда ребята из отдела Пропаганды «поработали» с историей миссионерки, та превратилась в чудовищную шпионку капиталистов, помешанную на похищении преданных детей Партии, которых она отправляла в Сеул, в типографию, где печатали Библии. Мои родители просто не могли оторваться от этой истории. Каждый вечер мне приходилось слушать их пересказы очередной радиопередачи.

– Лучше сами пишите свои сказки о триумфе Северной Кореи, – заявил я парням из отдела Пропаганды.

– Но нам нужны подлинные истории, – возразил мне один из них.

– Не забывайте, – добавил другой. – Это не ваши истории, они принадлежат народу.

– А что если я составлю ваши биографии? – спросил я их с нескрываемой угрозой в голосе.

– Мы еще вернемся, – пообещали они.

Я заглянул в отдел «Пуб Ёк», но там никого не было. Повсюду валялись пустые бутылки – верный признак того, что старики веселились всю ночь. На полу лежала куча длинных черных волос. «Эх, Кью-Ки», – подумал я, опускаясь на колено и поднимая блестящий шелковистый локон. Медленно и глубоко вдохнув, я почувствовал ее запах. Взглянув на доску, я увидел, что сотрудники «Пуб Ёк» убрали оттуда все мои дела, оставив только дело Командира Га. Все эти люди и все их истории пропали.

Лишь тогда я заметил Кью-Ки, которая стояла в дверном проеме и наблюдала за мной. Голова у нее действительно была обрита, на ней была коричневая рубашка, как у команды «Пуб Ёк», военные брюки и черные сапоги Командира Га. Я бросил ее волосы на пол.

– Кью-Ки, – сказал я, поднимаясь на ноги. – Рад тебя видеть.

Она не ответила мне.

– Я вижу, здесь многое изменилось, пока я был на уборке урожая.

– Уверена, ты поехал туда добровольно, – заметила она.

– Разумеется. Я просто проверял свои навыки следователя, – добавил я, указывая на кучу ее волос.

– И что же ты хотел узнать?

Повисла неловкая тишина.

– Кажется, на тебе сапоги Командира Га, – заметил я. – Их можно удачно обменять на что-нибудь на ночном рынке.

– Вообще-то они оказались мне впору, – ответила она. – Думаю оставить их себе.

Кивнув, я с восхищением взглянул на ее сапоги, а затем поймал на себе ее взгляд.

– Ты все еще стажер? – спросил я. – Ты ведь не стала одной из них, правда?

Она протянула мне руку, в которой был зажат сложенный клочок бумаги.

– Я должна отдать тебе вот это, не так ли? – произнесла она.

Я развернул бумажку. На ней была какая-то карта, начерченная от руки. Кроме того, там были нарисованы загон для скота, яма для костра, удочки и пистолеты. Некоторые фразы были написаны по-английски, но я смог разобрать только слово «Техас».

– Я нашла это в правом сапоге Командира Га, – сказала Кью-Ки.

– Как ты думаешь, что это? – спросил я ее.

– Возможно, там мы сможем найти нашу актрису, – ответила Кью-Ки, она уже собралась уходить, но затем снова взглянула на меня. – Знаешь, я смотрела все ее фильмы. «Пуб Ёк» не очень-то хотят ее найти. К тому же они не смогли развязать язык Га, кем бы он ни был. Но ты ведь добьешься результата, правда? Ты найдешь Сан Мун? Ей нужно устроить настоящие похороны. Лично я на стороне тех, кто добивается результатов.

* * *

Я долго рассматривал карту. Расстелив ее на теннисном столе в отделе «Пуб Ёк», я стал изучать каждое слово и каждую линию. Вдруг в комнату вошел Серж – мокрый с головы до ног.

– Ты что, пытался утопить кого-то из субъектов? – пошутил я.

– Вообще-то на улице идет дождь, – заметил он. – Со стороны Желтого моря на нас надвигается сильный ливень.

Серж потер ладони. Хотя он и улыбался, но я понял, что руки у него болели.

– Вижу, что за время моего отсутствия субъекты массово во всем признались, – произнес я, указывая на доску.

Серж пожал плечами:

– У нас в отделе «Пуб Ёк» работает целая группа, у которой достаточно времени. А у тебя в работе десять открытых дел, а ваша команда состоит только из тебя и двух стажеров. Мы просто решили проявить солидарность.

– Солидарность? – удивился я. – А что случилось с Леонардо?

– С кем?

– Ну, с парнем из моей команды, у которого такое детское лицо. Однажды вечером он ушел с работы и пропал. Так же, как и все остальные сотрудники моей группы.

– Спрашивать меня об этом равносильно тому, чтобы найти ответ на одну из загадок жизни, – произнес он. – Кто знает, чтó происходит с людьми? Почему дождь льется вниз, а не вверх? Почему змеи трусливы, а собаки злобны?

Я не мог понять, шутит он или говорит серьезно. Серж не склонен философствовать. А после исчезновения Леонардо он почему-то стал относиться ко мне более дружелюбно.

Я снова принялся разглядывать набросок техасской деревни.

Серж продолжал стоять на том же месте, массируя себе руки.

– Суставы, – вздохнул он. – Ужасно болят, когда идет дождь.

Я промолчал.

Он заглянул мне через плечо.

– Что это у тебя? Какая-то карта?

– Вроде того.

– Да, – произнес он, внимательнее вглядевшись в карту. – Старая военная база к западу от города.

– Почему ты так думаешь?

Он указал на один участок карты.

– Вот дорога в Нампо, смотри, а здесь – развилка на Тэдонган, – он повернулся ко мне. – Это как-то связано с Командиром Га?

Наконец-то у нас оказалась зацепка, которую мы так долго искали, появился шанс «расколоть» это дело. Я сложил карту.

– У меня много работы, – произнес я.

Серж не дал мне уйти.

– Знаешь, – сказал он, – не нужно писать целые трактаты о каждом гражданине, кто сюда попадает.

Но такая у меня работа. Кто еще расскажет историю гражданина, где еще можно найти какое-либо доказательство его существования? Если я потратил время на изучение жизни своих субъектов, если я записал сведения о них, значит, меня не волновало то, что произошло с ними впоследствии. Вне зависимости от того, подключали ли их к автопилоту, отправились ли они в тюремную шахту или же однажды на рассвете оказывались на футбольном стадионе. И кем же я был тогда, если не биографом? Чем зарабатывал на жизнь?

– Ты понял, чтó я тебе говорю? – спросил Серж. – Никто никогда не читает эти трактаты. Они просто пылятся в темной комнате. Перестань так упираться. Хоть раз попробуй работать по-нашему. Выбей из них показания по-быстрому, а затем выпей пива вместе с нашими ребятами. Мы даже позволим тебе зарядить в караоке-машину твои любимые песни.

– А как же Командир Га? – удивился я.

– А что с ним?

– Его биография имеет для меня особое значение.

Серж посмотрел на меня в недоумении.

– Во-первых, – заметил он, – это не Командир Га. Ты что, забыл? Во-вторых, он все равно ничего не расскажет. Его учили переносить боль – даже нимб на него не подействовал. И что важнее всего – в этой истории нет никакой тайны.

– Разумеется, тайна есть, – возразил я. – Кто он такой? Что случилось с актрисой? Где ее тело? Где ее дети?

– Думаешь, те ребята, – сказал Серж, указывая на подземный бункер, – не знают всей правды? Им известно, где принимали американцев, – они сами там были. Думаешь, Великий Руководитель не знает, чтó произошло? Я уверен, что Сан Мун и Командир Га были одними из его приближенных.

Тогда в чем же была наша задача? Какую информацию мы должны были выяснить на допросе и зачем?

– Если им известны все ответы, – сказал я, – то чего они ждут? Сколько можно заставлять людей беспокоиться о судьбе нашей национальной актрисы? А как насчет нашего национального героя, обладателя Золотого пояса? Когда же, наконец, Великий Руководитель признает, что они таинственным образом исчезли?

– А ты не думал, что у Великого Руководителя на все есть свои причины? – спросил меня Серж. – Знай одно: не ты заставляешь людей рассказывать все о себе. А государство. Если гражданин совершает поступок, достойный целой истории, неважно, хорошей или плохой, этим занимаются люди Великого Руководителя. Только они имеют право рассказать эту историю.

– Но я никому не рассказываю истории людей. Моя работа состоит в том, чтобы слушать и записывать все услышанное. А если ты имеешь в виду ребят из отдела Пропаганды, то все, что они рассказывают, – это ложь.

Серж смотрел на меня с изумлением, как будто только сейчас осознал, насколько же велика пропасть между нами.

– Твоя работа…, – начал он.

Он продолжал говорить что-то еще, тряся кистями рук, в попытке избавиться от боли. Наконец, он направился к выходу, но на секунду замер в дверном проеме.

– Я тренировался на этой базе, – произнес он. – Не вздумай поехать в Нампо во время ливня.

Когда он ушел, я позвонил в Центральный транспортный отдел и сказал, что нам нужна машина для поездки в Нампо. Затем я позвал Кью-Ки и Чучака.

– Возьмите с собой дождевики и лопаты, – сказал я им. – Мы едем за актрисой.

* * *

Единственным автомобилем, который мог отвезти нас в Нампо, оказался старый советский грузовик, с которого кто-то снял «дворники». Увидев подъехавшую к нам машину с разозленным из-за этого водителем, Чучак покачал головой и попятился назад.

– Ни за что, – произнес он. – Отец запрещал мне садиться в «воронок».

Кью-Ки стояла с лопатой в руке.

– Заткнись и полезай в грузовик, – велела ему девушка.

Вскоре мы втроем двинулись на запад, прямо навстречу ливню. Темная крыша кузова из промасленного брезента защищала нас от дождя, но сквозь дощатый пол летели грязные брызги. Деревянные лавки, на которых мы сидели, были исписаны чьими-то именами. Видимо, их вырезали люди, которых везли в далекие тюремные шахты, вроде 22 или 14–18, чтобы оставить хоть какую-то память о себе. Во время подобных поездок у людей есть масса времени на размышления. Кью-Ки провела пальцами по вырезанным иероглифам и нащупала одно из имен.

– Я знала одного Йонг Яп-Нама, – произнесла она. – Он ходил со мной вместе на уроки, на которых мы изучали злодеяния капитализма.

– Наверное, это другой Йонг Яп-Нам, – заверил я ее.

Она пожала плечами:

– Если гражданин перестает быть добропорядочным, значит, так тому и быть. Что еще его ожидает?

Чучак не смотрел на имена.

– Почему мы не дождались, пока ливень не закончится? – то и дело спрашивал он. – Почему надо ехать туда прямо сейчас? Мы, наверное, ничего не найдем. Скорее всего, там ничего нет.

Ветер шелестел черным навесом, металлический каркас кузова скрипел. Каскады водяных брызг заполняли сточные канавы.

Кью-Ки склонила голову на рукоятку лопаты, глядя на колеи, оставляемые на дороге колесами нашего грузовика.

– Ты ведь не думаешь, что Сан Мун могла стать нечестной гражданкой, правда? – спросила она меня.

Я покачал головой.

– Ни за что.

– Я очень хочу найти Сан Мун, – произнесла она. – Но тогда она точно будет мертва. А пока мы не откопали ее тело, мне кажется, что она все еще жива.

Действительно, думая о том, как мы найдем Сан Мун, я представлял ее ослепительной красавицей с киноафиш. И только сейчас я осознал, что могу увидеть на своей лопате полуразложившиеся останки детей.

– Когда я была маленькой, мой отец водил меня на фильм «Слава славе». Я сама любила понарошку разыгрывать разные сценки, и отец хотел показать мне, чтó может произойти с женщинами, которые бросают вызов власти.

– Это тот фильм, в котором Сан Мун отрубают голову? – спросил Чучак.

– Фильм совсем не об этом, – ответила Кью-Ки.

– Но спецэффекты там хорошие, – заметил Чучак. – То, как голова Сан Мун откатывается в сторону, повсюду кровь, а потом из земли прорастают цветы, на которых распускаются бутоны, символизирующие ее мучения… Я глаз не мог оторвать от этих кадров.

Конечно, все видели эту картину. Сан Мун играет в ней бедную девушку, вступившую в противоборство с японским офицером, который был надзирателем в ее деревне. Крестьяне обязаны были отдавать весь урожай японцам, но часть риса куда-то исчезает, и офицер объявляет, что вся деревня будет голодать до тех пор, пока не обнаружится вор. Героиня Сан Мун заявляет офицеру, что рис украли его же нечестные солдаты. За это тот отрубает ей голову на городской площади.

– Неважно, о чем именно рассказывает этот фильм, неважно, что думал о нем мой отец, – сказала Кью-Ки. – Сан Мун окружали мужчины, наделенные властью, но она их не боялась. Я это заметила. Я увидела, с каким мужеством она принимает свою судьбу. Я увидела, как она научилась жить по мужским правилам. Именно поэтому я сейчас работаю в Подразделении 42, за это я должна благодарить ее.

– А тот момент, когда героиня Сан Мун опускается на колени и берет меч, – сказал Чучак так, будто этот кадр сейчас стоял у него перед глазами. – У нее болит спина, ее грудь наклоняется вперед. И вот она приоткрывает свои прекрасные губы, а глаза у нее медленно-медленно закрываются.

В этом фильме множество известных сцен, например, та, где пожилые крестьянки всю ночь шьют прекрасный чосонот для героини Сан Мун, в котором она отправится на казнь. Или когда перед рассветом девушку охватывает страх и решимость покидает ее, к ней прилетает воробей, держа в клюве цветок кимирсении, чтобы напомнить о том, что не ей одной приходится чем-то жертвовать. Я еще помню момент ее прощания со своими родителями, который заставлял плакать каждого гражданина нашей страны. Родители сказали героине Сан Мун то, о чем не говорили никогда: она – смысл их жизни, без нее им незачем жить и только она одна достойна их любви.

Я посмотрел на Кью-Ки, погруженную в собственные мысли, и на секунду мне расхотелось обнаруживать разложившиеся останки ее кумира.

«Воронок» свернул с шоссе и поехал по бездорожью, затопленному водой до самого горизонта.

– Куда мы едем? – спросил я водителя.

– Вот сюда, – указал он на мою карту.

Мы выглянули из кузова. В небе сверкали всполохи молний.

– Мы в этой поездке дифтерию подхватим. Спорим, там вообще ничего нет, зря мы затеяли эту суету, – произнес Чучак.

– Начнем рыть землю и тогда узнаем, – ответил я ему.

– Мы только напрасно время тратим, – сказал Чучак. – Что если они перевезли тело в последнюю минуту?

– Что значит перевезли? – спросила его Кью-Ки. – Ты чего-то недоговариваешь?

Чучак с беспокойством взглянул на темнеющее небо.

– Тебе что-то известно, правда? – допытывалась Кью-Ки.

– Хватит, – сказал я. – Через пару часов уже стемнеет.

Выпрыгнув из кузова «воронка», мы оказались по щиколотку в грязной воде, в которой блестели масляные разводы и плавала пена из канализации. Судя по насквозь промокшей карте, нам нужно было идти туда, где виднелись деревья. Опираясь на лопаты, мы побрели по воде, наблюдая спинки речных окуней, которые с трудом преодолевали мелководье. Они напоминали зубастые бицепсы, некоторые из них достигали двух метров в длину.

В лесных зарослях оказалось множество змей. Они свешивали головы с деревьев, следя за тем, как мы пробираемся от одного ствола к другому. Все это напоминало мои ночные кошмары, как будто змеи из моих снов решили навестить меня наяву. А может, все наоборот, и эти змеи приснятся мне сегодня ночью? Я очень надеялся, что этого не произойдет. Днем я готов переносить все, что уготовано мне судьбой. Но могу ли я обрести покой, когда на землю опускается тьма?

– Это каменистые щитомордники, – объяснила Кью-Ки.

– Не может быть, – удивился Чучак. – Они обитают только в горах.

Кью-Ки повернулась к нему.

– Я знаю, что это за змеи, их укус смертелен, – сказала она.

Вдали сверкнула молния, и тут мы увидели всех змей: они шипели в темных ветвях, готовые наброситься на ничего не подозревающих граждан, идущих по своим делам.

– Это всего лишь чертовы змеи, – успокоил их я. – Просто не трогайте их и все.

Мы осмотрелись, но не увидели поблизости, ни ямы для костра, ни загона для скота. Здесь также не было ни повозки, ни удочек, ни кос.

– Это не то место, – сказал Чучак. – Мы должны уехать, пока в нас не ударила молния.

– Нет, – возразила Кью-Ки. – Давайте копать.

– Где? – спросил Чучак.

– Везде, – ответила Кью-Ки.

Чучак вонзил свою лопату в грязь. Надавив на нее изо всех сил, он поддел лопатой ком земли; рытвина тут же заполнилась водой. Он перевернул лопату, но все никак не мог стряхнуть прилипший к ней ком.

Дождь хлестал меня по лицу. Я продолжал крутить в руках карту, пытаясь понять, где же мы ошиблись. Мы были в том самом месте – деревья, река, дорога. Нам не хватало только собаки из Центрального зоопарка. Считается, что собаки могут учуять кости, даже если они глубоко зарыты в земле.

– Черт знает что, – сердился Чучак. – Здесь кругом вода. Где тут место преступления? Где тут вообще хоть что-нибудь?

– Дождь может нам помочь, – ответил я. – Если в земле зарыто тело, его вымоет водой. Нам нужно просто разрыть землю вокруг.

Мы разошлись в разные стороны и стали рыть, вонзая лопаты в грязь в попытке отыскать хоть какие-то признаки зарытого в земле трупа актрисы.

Я начал откидывать лопатой грязь, комок за комком. С каждым броском я надеялся на удачу, представляя себе, что нашел актрису и теперь смогу заставить Командира Га рассказать мне все, чтобы закончить, наконец, его биографию, на корешке которой золотом будет оттиснуто настоящее имя Га. В награду я получу в свое распоряжение кабинет Сержа. Дождь продолжал лить, как из ведра, а я уже придумывал слова содержательной речи, которую произнесу Сержу на прощание, когда тот будет складывать свое скудное имущество в старую коробку из-под какой-то еды, покидая мой новый кабинет.

Наконец, я почувствовал, что именно это событие в своей жизни мог бы без стеснения описать в собственной биографии.

Водители «воронка» наблюдали за нами через лобовое стекло, мелькая в темноте красными огоньками сигарет. Когда одна рука у меня уставала, я перекладывал лопату в другую. Иногда она во что-то упиралась, но это всегда оказывалась не кость, а всего лишь корни дерева. Иногда на поверхность воды всплывал кусочек шелковой ткани или чей-то ботинок. Угри продолжали тыкаться в плывущие по грязной воде предметы. Думая, что они что-то нашли, я копал в тех же местах, представляя, как эти твари вонзают зубы в свою невидимую жертву. С каждым новым комом грязи я все больше падал духом, и вскоре этот день, казавшийся мне той частицей жизни, о которой мечталось, превратился в обыденность – я бесцельно тружусь, а на меня валится одна неудача за другой. Все это было похоже на мою учебу в университете: впервые попав туда, я задал себе вопрос, какая же из учившихся там тысяч девушек предназначена мне, но со временем понял, что ни одна из них мне не подходит. Нет, сегодняшний день точно не войдет в мою биографию.

В темноте я слышал, как кряхтит Кью-Ки, наваливаясь всем своим весом на лопату. Наконец, я прокричал в темноту: «Сворачиваемся».

Когда мы с Кью-Ки добрались до «воронка», то увидели, что Чучак уже сидит там.

Мы промокли насквозь и тряслись от холода. Ладони у нас, натертые мокрыми черенками лопат, покрылись волдырями, а ступни после длительного копания болели. Все время, пока мы ехали обратно в Подразделение 42, Кью-Ки не сводила глаз с Чучака.

– Ты ведь знал, что ее там нет, правда? – спрашивала она его. – Ты что-то знал, но так и не сказал нам.

* * *

Как только мы спустились по ступеням в Подразделение 42, Кью-Ки подошла к Сержу.

– Чучак что-то от нас скрывает, – прошептала она. – Он знает что-то о деле Командира Га, но нам ничего не говорит.

Во взгляде Сержа промелькнула угроза. Он посмотрел на Кью-Ки, а затем на Чучака.

– Это серьезное обвинение, – сказал Серж. – А доказательства у тебя есть?

Кью-Ки прижала руку к сердцу.

– Я это чувствую, – произнесла она.

Секунду поразмыслив над этим, Серж кивнул.

– Ладно, – решился он. – Давайте выбьем из него правду.

Пара сотрудников отдела «Пуб Ёк» отправились за Чучаком.

– Эй, – остановил их я. – Давайте не будем торопиться. Чутье – это еще не доказательство.

Я положил руку на плечо Чучаку.

– Скажи правду, сынок, – попросил я. – Просто расскажи, чтó ты знаешь, и я не дам тебя в обиду.

Чучак опустил глаза и посмотрел на наши ноги.

– Я ничего не знаю, клянусь.

Мы все повернулись к Кью-Ки.

– Не спрашивайте меня, – сказала она. – Просто посмотрите ему в глаза и сами все увидите.

Серж наклонился и заглянул в глаза парню. Он очень долго смотрел на Чучака, а затем кивнул:

– Увести его.

Двое ребят из отдела «Пуб Ёк» схватили Чучака. В глазах у того мелькнул ужас.

– Подождите! – вмешался я, но эту бешеную стихию невозможно было остановить.

Упирающегося изо всех сил Чучака потащили к «мастерской».

– Я сын министра, – выкрикивал он.

– Оставь это для своей биографии, – со смехом ответил ему Серж.

– Наверное, здесь какая-то ошибка, – не сдавался я.

Но Серж, казалось, меня не слышал.

– Ненавижу предателей! – рычал он, тряся головой. Затем повернулся к Кью-Ки. – Надевай форму. Сама будешь выбивать из него правду.

* * *

Чучак что-то скрывал, а единственным человеком, который также мог знать об этом, был Командир Га. Я помчался в бокс, где его держали. Командир Га стоял там и смотрел на отражение своего обнаженного торса в стальной стене.

Не глядя на меня, Га произнес:

– Знаешь, мне надо было выколоть ее портрет так, чтобы лицо на нем смотрело в другую сторону.

– У нас ЧП, – выдохнул я. – Мой стажер, Чучак… Он попал в беду.

– Но тогда я не знал, – продолжал Га. – Я не знал своей судьбы. – Он повернулся ко мне, указывая на свою татуировку. – Вы видите ее в правильном ракурсе. А я вынужден смотреть на нее в зеркальном отражении. Надо было попросить их выколоть ее портрет в обратном ракурсе. Но тогда мне хотелось, чтобы ее видели другие. Хотя на самом деле она всегда предназначалась лишь мне.

– Мне нужна информация, – перебил я его. – Это действительно важно.

– Далась вам моя биография, – усмехнулся Командир Га. – Людей, которые хотели бы ее прочитать, уже нет в живых.

– Мне нужно знать только одно. Это вопрос жизни и смерти, – объяснил я. – Мы ездили на военную базу по дороге в Нампо, но там не оказалось ни загона, ни ямы для костра, ни вола. Я знаю, вы там построили целую техасскую деревню, чтобы американцы чувствовали себя, как дома. Но актрисы там нет. Там вообще ничего нет.

– Я говорил вам, что вы никогда ее не найдете.

– Но где закусочные столики? Где повозка?

– Мы их перевезли.

– Куда?

– Не могу вам сказать.

– Почему? Почему нет?

– Потому что эта тайна – единственное, что напоминает Великому Руководителю о реальности всего произошедшего. О том, что события вышли из-под его контроля.

– А что с ним произошло?

– Этот вопрос хорошо бы было задать ему самому.

– Но сейчас дело касается не Великого Руководителя, а одного парня, совершившего ошибку.

– К тому же, я все еще жив только благодаря этой тайне.

Я попытался обратиться к его собственным доводам:

– В живых вам все равно не остаться.

Он согласно кивнул.

– Ну, в живых никто не останется, – заметил он. – У тебя есть план? Ты уже принял какие-то меры? У тебя еще есть время, можешь решить, как поступить.

– Вне зависимости от того, сколько вам еще осталось, – убеждал его я, – вы можете спасти этого парня, искупить свою вину за всю ту ужасную боль, которую причинили актрисе. – Я вытащил из кармана его телефон. – Фотографии, которые приходят на этот телефон, – спросил я его. – Они предназначаются вам?

– Какие фотографии?

Я включил телефон и показал ему исходивший от него синий свет, доказывавший, что батарея заряжена.

– Ты должен мне его отдать, – сказал он.

– Тогда помогите мне, – потребовал я.

Я подержал телефон у него перед глазами, показывая ему изображение звезды на бульваре.

Он вырвал телефон у меня из рук.

– Американцы отвергли гостеприимство Великого Руководителя, – произнес он. – Они не намеривались выходить из самолета, поэтому мы перевезли техасскую деревушку в аэропорт.

– Спасибо, – поблагодарил я, собираясь уходить. Вдруг дверь распахнулась.

На пороге вместе с Кью-Ки стояли все остальные сотрудники отдела «Пуб Ёк». На ее форме запеклась кровь.

– Они поехали в аэропорт, – объявила девушка. – Актриса исчезла именно там.

– Он вполне мог знать, чтó произошло в аэропорту, – заметил один из сотрудников отдела «Пуб Ёк». – Его отец – министр транспорта.

– Что с Чучаком? – спросил я. – Где он? Что с ним?

Кью-Ки не ответила. Она посмотрела на Сержа. Тот одобрительно кивнул головой. Собравшись с духом, девушка повернулась лицом к команде «Пуб Ёк» и приняла позу бойца тхэквондо. Мужчины отступили назад, позволив ей сгруппироваться. Затем они хором произнесли: «Чунби». Сосчитали до трех – «хана», «туль», «сет», а когда крикнули: «Сиджак!», рука Кью-Ки ударилась о стальную дверь.

Сначала она глубоко и неровно вздохнула, затем последовало еще несколько резких вдохов.

Кью-Ки медленно прижала сломанную руку к груди.

Первый перелом всегда приходится на область запястья. Впоследствии можно будет ломать себе костяшки пальцев, по паре за один удар.

Спокойно и осторожно Серж взял ее руку, вытянул и вложил сломанную кисть в свою ладонь. Одной рукой он очень аккуратно взял ее за запястье, сжав другой два пальца ее сломанной кисти.

– Теперь ты одна из нас, – произнес он. – Ты больше не стажерка. Тебе больше не нужно имя, – добавил он, сильно потянув за пальцы и вправляя сломанные кости так, чтобы они правильно срослись.

В знак уважения Серж кивнул головой в мою сторону.

– Я был против того, чтобы в Подразделении была женщина, – сказал он мне. – Но ты был прав, она – наше будущее.

Была середина дня. За окном светило яркое солнце, не приносящее тепла. Командир Га и дети сидели вместе, втроем наблюдая за Сан Мун, которая неустанно бродила по дому, то и дело беря в руки различные предметы и внимательно рассматривая их. Пес, ходивший за ней следом, нюхал все, к чему прикасалась женщина, – зеркальце, маленький зонтик, чайник на кухне. До приезда американцев оставался день, всего лишь день до побега, но дети об этом не знали.

– Что с ней? – спросил мальчик. – Что она ищет?

– Обычно она ведет себя так перед началом съемок в новом фильме, – сказала девочка. – Она будет играть в новом фильме?

– Вроде того, – ответил им Га.

Сан Мун подошла к ним.

В руке она держала раскрашенную вручную доску для игры в чанги. В ее глазах читался вопрос: Как я все это брошу? Он сказал ей, что с собой брать ничего нельзя, потому что любая вещь, которую они возьмут на память, может их выдать.

– Это – доска моего отца, – объяснила она. – Это единственная память о нем.

Он покачал головой. Как объяснить ей, что лучше оставить все здесь, что в том или ином предмете действительно сохраняется частичка человека – с фотографией можно разговаривать, кольцо целовать, а играя на губной гармошке, слышать чей-то далекий голос. Но фотографии могут потеряться. Кольцо может украсть вор, сняв его прямо с твоего пальца, пока ты спишь в своем бараке. Га видел одного старика, потерявшего волю к жизни, он стал чахнуть прямо на глазах после того, как охранник отобрал у него медальон. Нет, нужно сделать так, чтобы никому не удалось отнять у вас близкого человека. Он должен стать вашей неотъемлемой частью, вроде татуировки, которой никто не сможет вас лишить.

– Ничего, кроме одежды, которую я надену на себя? – спросила Сан Мун.

Внезапно лицо у нее просветлело. Она повернулась и быстро направилась к шифоньеру. Открыв дверцу, она стала осматривать свои чосоноты, висевшие на отдельных крючках. Яркие лучи заходящего солнца, освещавшие спальню, вдохнули жизнь в наряды Сан Мун.

– Какой же мне выбрать? – спросила она его, перебирая их рукой. – Этот я надевала в фильме «Лишенное матери отечество», где играла жену политика. Но я не могу уехать отсюда в этом наряде. Не могу остаться этой женой навсегда. – Сан Мун оглядела простой чосонот с белыми чогори и чхима, расписанный светлым растительным рисунком. – А этот чосонот из «Истинной дочери народа». Я не могу приехать в Америку одетой, как крестьянская девушка. – Она прошлась рукой по всем своим нарядам – из «Падения диктаторов», «Разлученных тиранов», из фильма «Выше знамена!».

– Это все – платья из твоих фильмов?

Она кивнула.

– Вообще-то они должны храниться в костюмерной. Но я сильно привыкаю к ним, пока снимаюсь.

– А своих нарядов у тебя нет? – спросил он.

– Мне не нужны свои, – ответила она. – У меня есть эти.

– А какие же платья ты носила до того, как начала сниматься в кино?

Она взглянула на него.

– О, никак не могу решить, – вздохнула она, закрывая глаза. – Оставлю это на потом.

– Нет, – возразил он. – Надень вот это.

Она вытащила из шкафа выбранный им серебристый чосонот и приложила его к себе.

– «Слава славе», – произнесла она. – Ты хочешь, чтобы я выглядела, как оперная певица?

– Этот фильм – рассказ о любви, – ответил он.

– И трагедии.

– И трагедии, – согласился он. – Великий Руководитель был бы не прочь увидеть тебя в наряде оперной звезды, правда? Ведь так ты отдала бы дань уважения его второй страсти – опере?

Услышав это, Сан Мун сморщила нос:

– Он нашел для меня оперную певицу, чтобы та помогала мне готовиться к роли, но она была просто невыносима.

– Что с ней произошло?

Сан Мун пожала плечами:

– Она просто исчезла.

– Куда исчезла?

– Наверное, отправилась туда, куда уходят все люди. Однажды она просто не пришла на съемки.

Он прикоснулся к серебристому чосоноту.

– Ты наденешь вот это платье, – решил Га.

* * *

Остаток дня они провели за уборкой урожая в саду, после чего затеяли пир из сырых овощей. Они заварили цветочный чай и сделали салат из огурца с красной капустой, добавив в него уксуса с подслащенной водой. Сорванную девочкой дыню они разбили о камень так, чтобы она разломилась вдоль. Сан Мун зажгла свечу. Свой последний домашний ужин они начали с очищенной фасоли, посыпанной крупной солью. Затем попробовали угощение мальчика – четырех пойманных им певчих птичек. Он сам разделывал их тушки и вялил мясо на солнце, приправив его семенами красного перца.

Мальчик начал рассказывать историю, которую передавали по радио, о работяге, который нашел якобы драгоценный камень. Вместо того чтобы поделиться находкой со своим бригадиром, он проглотил камень в надежде оставить его себе.

– Эту историю слышали все, – сказала его сестра. – Оказалось, что это был не драгоценный камень, а простая стекляшка.

– Пожалуйста, – попросила Сан Мун. – Давайте послушаем историю со счастливым концом.

– Хотите, я расскажу о том, как голубь полетел навстречу пуле империалистов и спас жизнь…, – предложила девочка.

Но Сан Мун остановила ее.

Казалось, дети знали только те истории, которые передавали по радио. Когда Командир Га был молодым, голодным сиротам приходилось «кормить» друг друга только рассказами о войне.

– Я мог бы рассказать о собачке из Пхеньяна, которую отправили в космос, но уверен, что все вы слышали эту историю, – произнес он небрежным тоном.

Девочка нерешительно посмотрела на брата, потом перевела взгляд на мать и пожала плечами.

– Да, конечно, – согласилась она. – Эту историю слышали все.

Мальчик тоже сделал вид, будто знает, о чем там идет речь.

– Да, это старая история, – добавил он.

– Дайте-ка мне вспомнить, как она начинается, – сказал Га. – Собрались лучшие ученые и построили гигантскую ракету. На ее корпусе они нарисовали синюю звезду и красный круг Корейской Народно-Демократической Республики. Затем они заправили ракету специальным топливом и выкатили ее на пусковую площадку. Ракета должна была полететь вверх. Если бы у ученых все получилось, они бы попытались построить еще одну ракету, которая смогла бы вернуться на Землю. Но ни у кого из них не хватало смелости забраться в ракету и сесть за ее штурвал, даже несмотря на грядущую славу мученика.

Тут Га прервал свой рассказ. Он отхлебнул чаю и посмотрел на детей, которые не могли понять, чтó именно прославляется в этой истории.

Девочка неторопливо произнесла:

– Вот тогда-то они и решили отправить в космос собаку.

– Правильно, – улыбнулся Га. – Я же говорил, что вы знаете эту историю. Но где же они нашли собаку?

За столом снова воцарилось молчание.

– В зоопарке, – наконец нашелся мальчик.

– Конечно, – ответил Га. – Как я мог забыть? А как выглядел этот пес?

– Он был серым, – сказала девочка.

– Серым с коричневым, – поправил мальчик.

– С белыми лапами, – добавила девочка. – И с длинным тонким хвостом. Его выбрали потому, что он был тощим и мог влезть в ракету.

– Он ел только перезрелые помидоры, – произнес мальчик. – Злой смотритель зоопарка кормил его только мятыми помидорами.

Сан Мун улыбнулась, видя, как дети заинтересовались сказкой.

– А ночью пес смотрел на Луну, – подсказала она.

– Луна была его единственной подругой, – продолжала девочка.

– Пес выл и выл на Луну, – произнес мальчик, – но так и не дождался от нее ответа.

– Да, хорошая история, хоть и старая, – заметил Командир Га, улыбаясь. – И пес согласился забраться в ракету и полететь в космос…

– Чтобы быть ближе к своей подружке – Луне, – досказала девочка.

– Да, чтобы быть ближе к своей подружке-Луне, – согласился Га. – Но знал ли пес, что он больше никогда не вернется на Землю?

В глазах мальчика мелькнуло отчаяние.

– Ему вообще ничего не сказали, – предположил он.

В знак согласия с тем, насколько это было несправедливо, Га кивнул:

– Насколько я помню, ученые разрешили псу взять с собой только одну вещь.

– Палку? – спросил мальчик.

– Нет, – возразила девочка. – Он взял свою чашку.

Они стали перечислять все предметы, которые пес мог бы взять с собой в космос, а Га их подбадривал.

– Пес принес белку, – предположил мальчик. – Чтобы в полете ему не было одиноко.

– Он решил взять с собой целый сад, – возразила девочка. – Чтобы не голодать.

Дети все никак не могли остановиться – мячик, веревку, парашют, флейту, на которой пес мог бы играть своими лапами.

Га остановил их жестом руки; над столом повисла тишина.

– Втайне от ученых, – прошептал он, – пес принес с собой все, что вы назвали, поэтому запущенная в космос ракета из-за превышения допустимого веса изменила свою траекторию и полетела…

Га провел рукой по воздуху, и дети посмотрели вверх, будто ожидая увидеть продолжение истории на потолке.

– …К Луне, – подсказала девочка.

Теперь Га и Сан Мун слушали, как дети сами рассказывали окончание истории. О том, как на Луне пес познакомился с другой собакой, которая выла на Землю по ночам, как на Луне собаки встретили мальчика и девочку и вместе с ними стали строить свою ракету. Га смотрел на то, как пламя свечи играет на лицах детей, как Сан Мун с восторгом опустила глаза, как они были рады тому, что мать внимательно их слушала, как они соревновались друг с другом, рассказывая свою историю, и как они дружно съели всю дыню, выложив семена в маленькую деревянную миску, и как улыбались, слизывая сладкий розовый сок со своих пальцев.

Мальчик и девочка стали просить свою маму сочинить для них балладу в честь пса, который отправился на Луну. Сан Мун не могла играть на каягыме в домашней одежде, поэтому ей пришлось переодеться в чосонот, чхима которого была сшита из атласа сливового цвета. Сев на пол, она положила верхнюю часть инструмента на подушку так, чтобы его корпус оказался на ее скрещенных ногах. Она поклонилась детям, те в ответ тоже склонили головы.

Сначала она перебирала верхние струны, извлекая из инструмента отрывистые и яркие ноты. Она изображала звуки запуска ракеты и декламировала стихи, полные юмора. В тот момент, когда пес попал в открытый космос, ее игра стала воздушной, струны вибрировали так, будто они звенели в пустоте. Огонь свечи оживал, играя на волосах Сан Мун, а когда она сжала губы, готовясь взять более сложные аккорды, Га ощутил эту музыку у себя груди, прямо в глубине своего сердца.

Сан Мун вновь его поразила, еще и потому, что утром ему предстоит с ней проститься. В Тюрьме 33 приходилось постепенно отдавать все, начиная с собственных завтрашних дней и всего того, что могло тебя ожидать в будущем. Затем ты прощался с прошлым, внезапно забывая о том, что когда-то ложился спать на свою подушку, что пользовался ложкой и туалетом, что ощущал оттенки вкуса, мог различать цвета и видеть не только серый, коричневый и такой черный, какой бывает у запекшейся крови. Перед тем как утратить самого себя, – а Га уже почувствовал, что это начало происходить и с ним, когда у него стали неметь холодные ноги и руки, – предстояло отпустить всех тех, кого ты когда-то знал. Эти люди становились мыслями, затем понятиями, затем впечатлениями и в итоге превращались в призрачные видения, подобные тем, какие показывали на стене тюремного госпиталя. Сейчас Сан Мун тоже представилась ему такой – не прекрасной женщиной, которая играла грустную мелодию на своем инструменте, а отражением того, кого он знал когда-то, фотографией давно умершего человека.

История о псе теперь стала казаться ему более печальной и меланхоличной. Он пытался сдерживать собственное дыхание, убеждая себя в том, что на Земле нет больше ничего, кроме того, что освещается пламенем свечи. Свет озарял только мальчика, девочку и его самого. Больше не было ничего – ни горы Тэсон, ни Пхеньяна, ни Великого Руководителя. Он пытался разогнать боль в груди по всему телу, как однажды показывал ему Кимсан, один из его наставников, – почувствовать жжение не в одном месте, а всем своим существом, представить, как поток крови распространяется по телу, разгоняя боль в сердце по всему организму.

Га закрыл глаза и представил себе Сан Мун, ту, которая всегда жила у него внутри – она незримо существовала рядом, с распростертыми объятиями, всегда готовая его спасти. Она его не бросала, она никуда не уезжала. Острая боль в груди стихла, и Командир Га понял, что Сан Мун, живущая у него внутри, как раз и есть тот резерв, который поможет ему пережить утрату этой Сан Мун, сейчас сидевшей напротив него. Он снова с удовольствием прислушался к песне, хотя она и становилась все грустнее. Свет, исходивший от подруги щенка Луны, указал путь какой-то ракете, летевшей неизвестно куда. Детская песенка превратилась в ее собственную песню, и когда в этой музыке зазвучали резкие одинокие ноты, он понял, что эта песня посвящалась ему. Наконец, Сан Мун перестала играть и медленно наклонилась вперед, прикоснувшись лбом к инструменту, на котором ей больше не суждено сыграть.

– Идемте, дети, – позвал Га. – Пора спать.

Он отвел их в спальню и закрыл за ними дверь.

Затем он склонился к Сан Мун и подал ей руку, чтобы отвести ее на балкон подышать свежим воздухом.

Несмотря на поздний час, внизу продолжали сиять городские огни.

Она стояла к нему спиной, опершись на перила балкона. Было тихо, через стену до них доносились голоса детей, которые изображали шум ракеты и инструктировали пса, готовившегося к старту.

– Ты в порядке? – спросил он ее.

– Мне просто нужно покурить, вот и все, – ответила она.

– Тебе не обязательно лететь, ты можешь отказаться, и никто ни о чем не узнает.

– Просто дай мне прикурить, – попросила она.

Он прикрыл сигарету ладонью, поднося к ней огонь, и сделал затяжку.

– Тебя терзают сомнения, – вздохнул он. – Это естественно. Солдаты испытывают то же самое перед каждым своим заданием. Твоего мужа тоже, наверное, постоянно мучили сомнения.

Она посмотрела на него.

– Мой муж никогда ни в чем не сомневался.

Она смотрела, как он протягивал ей сигарету, держа ее двумя пальцами, а затем снова отвернулась, глядя на сверкающие огни города.

– Теперь ты куришь так же, как янбан, – произнесла она. – Мне нравилось, как ты курил раньше, когда еще был никем.

Он наклонился и убрал волосы с ее лица, чтобы рассмотреть его.

– Я всегда буду никем, – ответил он ей.

Она тряхнула головой, и волосы вновь упали ей на лицо, затем протянула руку за сигаретой.

Он взял Сан Мун за руку и развернул ее к себе.

– Ты не можешь ко мне прикасаться, – воспротивилась она. – Ты знаешь правила.

Она попыталась вырваться, но он ее не отпустил.

– Правила? – переспросил он. – Завтра мы нарушим все правила.

– Ну, завтрашний день еще не наступил.

– Скоро наступит, – сказал он. – Отсюда до Техаса шестнадцать часов лета. Завтрашний день уже витает в воздухе. Он обещает нам целый мир.

Она взяла сигарету.

– Я знаю, чего ты хочешь, – вздохнула она. – Я знаю, для чего ты завел этот разговор про завтра. Но у нас будет масса времени, целая вечность. Не забывай о том, чтó нам предстоит сделать. Нужно еще столько всего успеть до того, как взлетит наш самолет.

Он не отпускал ее руку.

– А если что-то пойдет не так? Ты об этом подумала? Что если у нас в запасе есть только сегодняшний день?

– Сегодня, завтра, – ответила она. – Один день – это ничто. День – это просто спичка, которую ты зажигаешь после того, как сожжешь десять тысяч таких же спичек.

Он отпустил ее, и она снова повернулась к перилам, продолжая курить. Квартал за кварталом Пхеньян погружался во тьму. Когда совсем стемнело, внизу замелькали фары автомобиля, который ехал в их сторону по крутой горной дороге.

– Ты меня хочешь? – наконец спросила она. – Но ведь ты совсем не знаешь меня.

Он тоже закурил. В окутанном тьмой городе светились огни Стадиона «Первого мая» и Центральной киностудии, которая располагалась на севере по дороге в аэропорт.

– Во сне ты берешь меня за руку, – сказал он. – Я это знаю.

Сан Мун затянулась, и огонек ее сигареты вспыхнул.

– Я знаю, что ты спишь, свернувшись калачиком, – добавил он. – Это говорит о том, что тебе, пока ты росла – неважно, в семье янбанов или же простых людей, – долго не меняли кровать. В детстве ты, видимо, спала на маленькой раскладушке, ночью протягивала руку, чтобы нащупать на соседней кровати кого-то из сестер или братьев, с которыми никогда не разговаривала.

Сан Мун смотрела вдаль, будто не слыша его. До него доносился звук пробиравшейся снизу машины, но неясно было, чтó это за автомобиль. Он выглянул, чтобы проверить, не вышел ли на свой балкон товарищ Бук, услышав урчание двигателя, но света в соседних окнах не было.

Командир Га продолжал:

– Я знаю, что однажды утром ты притворилась спящей, позволив мне лучше рассмотреть себя: я увидел след от нанесенной кем-то раны на твоей ключице и шрамы на коленях, говорящие о том, что тебе доводилось выполнять тяжелую работу. Ты хотела показать мне, кто ты на самом деле.

– Шрамы у меня появились от занятий танцами, – сказала она.

– Я смотрел все фильмы с твоим участием, – заметил он.

– В жизни я совсем не такая, как в кино, – резко ответила она.

– Я смотрел все твои фильмы, – продолжал он. – В них у тебя всегда длинные прямые волосы, закрывающие уши. И когда ты притворилась, что спишь… – Он снова отодвинул ее волосы, нащупывая пальцами ухо. – Ты позволила мне увидеть надрез на своем ухе. Неужели агент Министерства безопасности поймал тебя, когда ты воровала продукты с прилавка на рынке? А может, тебя задержали за попрошайничество?

– Хватит, – рассердилась она.

– Ты ведь уже пробовала есть цветок и знаешь, каков он на вкус, верно?

– Я сказала – прекрати.

Он обнял ее за талию и крепко прижал к себе. Выбросив ее сигарету с балкона, он вложил ей в губы свою, тем самым давая ей понять, что теперь они будут делиться всем и каждый его вдох будет принадлежать ей.

Ее лицо было рядом. Она взглянула ему в глаза:

– Ты не знаешь обо мне самого главного, – произнесла она. – Теперь, когда моя мать исчезла, только один человек знает, кто я такая. И этот человек – не ты.

– Я сожалею о твоем муже. О том, что произошло, о том, что я сделал, но у меня не было выбора. Ты это знаешь.

– Пожалуйста, не надо, – попросила она. – Я говорю не о нем. Он не понимал даже самого себя, не говоря уж обо мне.

Он погладил ее по щеке и посмотрел ей в глаза:

– Тогда кто?

И тут около их дома остановился черный «Мерседес». Она взглянула на водителя, который вышел из машины и открыл для нее дверцу. На нем уже не было бинтов, но горбинка на носу останется у него навсегда.

– К нам пожаловали настоящие неприятности, – произнесла она. – Человек, который знает меня… Он хочет меня вернуть.

Она зашла в дом и взяла доску для чанги.

– Ничего не говори детям, – произнесла она.

Затем Га увидел, как она с безразличным лицом садится в машину, словно такой автомобиль уже приезжал за ней множество раз. Машина медленно откатилась назад, шурша колесами по гравию, а когда она выехала на дорогу, он внезапно понял, что его лишили самого главного в жизни.

Повелитель сирот стряхнул остатки еды с руки. Другие мальчишки из приюта «Завтрашний день», погибая, заставили его забыть о том, что нужно всегда противостоять смерти, что к ней нельзя относиться так, будто она твой приятель или человек, который храпит во сне на соседней койке, мешая тебе спать. Поначалу туннели вселяли в него лишь ужас, но через некоторое время страх исчез. Вместе с ним исчезло и стремление оградить себя от опасности. Похищая людей, он привык к тому, что на свете существуют лишь жизнь и смерть. А в шахтах Тюрьмы 33 он вообще утратил способность различать эти два понятия.

Эта способность покидала его постепенно, словно кровь, которую вывозили из тюрьмы машинами. Возможно, только собственная мать лишила его чего-то большего, отдав в «Завтрашний день», но это было лишь его предположение, потому что он и сам не мог понять, какой отпечаток оставило на нем пребывание в приюте… возможно, этот отпечаток просто был неотъемлемой частью его сущности.

И все же почему он был готов к тому, что Великий Руководитель однажды потянет за невидимые ниточки – и он, наконец, обретет другую жизнь? Когда этот человек хочет лишить тебя чего-то большего, он сначала дает тебе еще больше. Так говорила ему Сан Мун. И вот это произошло. В какой бункер ее отвезли? Какие байки она там услышит? Какой чудодейственный напиток они выпьют, пока Великий Руководитель будет готовиться к еще большему веселью?

Внезапно Га заметил рядом с собой детей, стоявших босыми на влажной траве. Между ними с накидкой на шее сидел пес.

– Куда она уехала? – спросил его мальчик.

Га повернулся к детям.

– А раньше, когда-нибудь ночью, за вашей мамой приезжала машина? – спросил он.

Девочка смотрела на темную дорогу.

Он присел, чтобы быть к ним ближе.

– Настало время рассказать вам одну серьезную историю, – сказал он им, ведя детей в дом.

– Забирайтесь в постель. Я приду через несколько минут.

Затем он посмотрел на окна товарища Бука. Сначала ему нужно было кое-что выяснить.

* * *

Командир Га зашел в дом через боковую дверь. Оказавшись на кухне Бука, он зажег спичку. Стол был чистым, пустая ванна перевернута. В кухне еще чувствовался запах ферментированной фасоли. Он направился в столовую, где было темно и душно. Чиркнув спичкой о ноготь большого пальца, Га увидел старую мебель, портреты, военные регалии и фамильный селадон[34] – все то, чего он не заметил, когда они все вместе сидели за столом, передавая друг другу чашки с персиками. В доме Сан Мун подобных предметов не было. На стене висели полки с тонкими, длинными курительными трубками – семейная коллекция Бука, которая передавалась по мужской линии. Га всегда считал, что в том, кому суждено жить, а кому умирать, быть богатым или бедным, нет никакой закономерности, но в данном случае было ясно, что род товарища Бука берет свое начало еще во времена Суда над династией Чосон, что его предки были послами, учеными и соратниками Ким Ир Сена в партизанской войне. Неслучайно простые люди обитали в военных казармах, тогда как представители знати жили в домах, расположенных на горе.

Из соседней комнаты доносился звук работающего механизма. Там он обнаружил жену товарища Бука за ножной швейной машинкой, которая строчила что-то при свете свечи.

– Юн выросла из своего белого платьица, – произнесла она, осматривая сделанный шов. – Полагаю, ты ищешь моего мужа.

Он обратил внимание на ее спокойствие, то спокойствие, которое возникает между людьми при более близком знакомстве.

– Он здесь?

– Завтра приезжают американцы, – ответила она. – Он всю неделю работает допоздна, готовит придуманный тобой план их встречи.

– Это план Великого Руководителя, – заметил он. – Ты слышала, как подъехала машина? Они увезли Сан Мун.

Жена товарища Бука вывернула платье наизнанку и вновь принялась его осматривать.

– Платья Юн теперь донашивает Джия, – сказала она. – Платья Джии скоро будут впору Хье-Кье, а затем платья Хье-Кье будет носить Су-Ки, которая все никак не вырастет. – Она снова начала строчить. – Скоро я смогу сложить и убрать очередное платье Су-Ки. Так я измеряю нашу жизнь. Надеюсь, что когда я состарюсь, после меня останется вот это – несколько неизношенных белых платьев.

– Товарищ Бук сейчас с Великим Руководителем? Ты знаешь, где они могут быть? У меня есть машина, если бы я узнал, где Сан Мун, то попробовал бы…

– Мы ничего друг другу не рассказываем, – ответила она. – Так мы обеспечиваем безопасность своей семьи.

Она отрезала нитку, затем снова положила платье под лапку швейной машинки.

– Муж говорит, что я не должна беспокоиться, что ты дал ему обещание, поэтому нам ничего не грозит. Ты правда ему обещал?

– Правда.

Она взглянула на него, затем кивнула.

– И все же трудно сказать, что ждет нас в будущем. Эту машинку нам подарили на свадьбу. Тогда я даже не представляла себе, что буду шить на ней такие платья.

– Разве важно, чтó на тебе будет надето, когда придет пора умирать? – спросил он.

– Раньше я ставила швейную машинку возле окна, – сказала она, – чтобы смотреть на реку. Когда я была маленькой, мы ловили черепах в Тэдонгане, писали на их панцирях политические лозунги и отпускали обратно в воду. Мы ловили рыбу сетями и каждый вечер приносили ее ветеранам войны. Сейчас срубают все деревья, правда? А мы их сажали. Верили в то, что мы – самый счастливый народ, живущий в самой счастливой стране. Теперь всех черепах съели, а вместо рыбы в воде живут только речные угри. Люди в этом мире превратились в скотов. Но мои девочки не будут на них похожи.

Га хотел сказать ей, что у них в Чхонджине не знали никаких «старых добрых времен». Вместо этого он произнес:

– В Америке женщины шьют так, будто рассказывают чью-то историю. Сшивают ткани разных видов так, словно рассказывают что-то о человеке.

Жена товарища Бука сняла ногу с педали машинки.

– И какую же историю мне рассказать? – спросила она. – О человеке, который приезжает в город, чтобы разрушить все, что у нас есть? Где мне найти ткань, которая расскажет о том, как он убил нашего соседа, занял его место и заставил моего мужа ввязаться в игру, из-за которой мы можем лишиться всего?

– Уже поздно, – ответил ей Командир Га. – Прошу прощения за беспокойство.

Он уже направился к выходу, но у самой двери жена товарища Бука окликнула его.

– А Сан Мун взяла что-нибудь с собой? – спросила она.

– Да, доску для чанги.

Она кивнула:

– Ночью Великий Руководитель ищет вдохновения.

Га в последний раз взглянул на белую ткань на машинке и подумал о той девочке, которая будет носить это платьице.

– Что ты им говоришь, надевая на них эти платья? – спросил он. – Они знают, что так ты готовишь их в последний путь?

Она взглянула на него.

– Я бы никогда не стала лишать их будущего, – ответила она. – Я вовсе этого не хочу. Когда мне было столько же лет, сколько сейчас Юн, в Парке Мансу по воскресеньям раздавали бесплатное мороженое. Я ходила туда со своими родителями. Теперь из фургона мороженщика выскакивают люди, хватают детей и отвозят их в лагеря 9–27. Дети не должны этого видеть. Стараясь уберечь своих девочек от этого фургона, я говорю им, что эти персики – лучший десерт на свете, а наша банка персиков – последняя в Пхеньяне. И однажды, когда наша семья станет абсолютно счастливой, мы устроим пир и съедим эти персики, которые будут вкуснее всего мороженого в Корее.

* * *

Когда Га вошел в спальню, Брандо поднял голову. Накидки на собаке больше не было. Взволнованные дети сидели возле кровати. Он опустился на пол рядом с ними.

На камине стояла банка персиков, которую он завтра возьмет с собой. Как же ему рассказать им о том, чтó они должны знать? Решительно вдохнув, он начал говорить.

– Иногда люди делают друг другу больно, – сказал он. – Печально, но факт.

Дети смотрели на него.

– Иногда люди причиняют боль другим просто потому, что сами хотят остаться в живых. Никому это не доставляет удовольствия. По крайней мере, большинству людей. Я хочу рассказать вам о том, чтó происходит, когда встречаются двое мужчин, которые делают другим больно.

– Ты говоришь про тхэквондо? – спросил мальчик.

Га должен был как-то объяснить им, почему он убил их отца, рассказать им всю ту ужасную правду. Если они уедут в Америку, веря в то, что их отец все еще жив, что он действительно такой великий, каким его представляет пропаганда, то в их памяти он останется не отцом, а легендой. Он превратится в бронзовый памятник, имеющий мало сходства с реальным человеком. Если они не узнают правды о нем, он станет одним из тех, чьи имена, окутанные славой, высекают на постаментах памятников. Он откроет им, кем на самом деле был их отец, дав шанс, которого сам был лишен. Ему также нужно рассказать детям правду об их собственном доме – не узнав о спрятанных DVD-дисках, о содержимом ноутбука, о синих вспышках, озаряющих ночное небо, они запомнят свое жилище на горе Тэсон просто как картинку, как видовую фотографию на почтовой открытке. А если они не узнают правды о нем самом, об истинной роли Га в их жизни, он останется в их памяти лишь гостем, который одно время жил с ними по какой-то неясной причине.

И все же ему не хотелось причинять детям боль. Не хотелось поступать вопреки воле Сан Мун. А больше всего ему не хотелось подвергать их опасности, боясь, что сегодняшний разговор может как-то повлиять на их поведение завтра. Как бы ему хотелось рассказать им всю правду тогда, когда они станут постарше! Словно бы оставить им бутылку с посланием внутри, которое они смогут расшифровать лишь через много лет.

Первой заговорила девочка.

– Ты узнал, где наша мама? – спросила она.

– Ваша мама сейчас с Великим Руководителем, – ответил он детям. – Я уверен, что с ней все в порядке, и она скоро приедет домой.

– Может, они обсуждают фильм, – предположила девочка.

– Может, и так, – ответил Га.

– Надеюсь, что нет, – возразил мальчик. – Когда она снимается в новом фильме, нам приходится возвращаться в школу.

– А я хочу обратно в школу, – сказала девочка. – У меня были отличные оценки по социальной теории. Хочешь, расскажу содержание речи Ким Чен Ира от 15 апреля 86 года Чучхе?

– Если мама уедет на съемки, – спросил Га, – кто останется с вами?

– Один из телохранителей папы, – ответила девочка. – Не обижайся.

– Ваш отец, – произнес Га. – Ты впервые заговорила о нем при мне.

– Он на задании, – объяснила девочка.

– На секретном задании, – поправил ее мальчик. – Он часто уезжает на задания.

Воцарилась тишина. Затем заговорила девочка.

– Ты обещал рассказать нам историю.

Командир Га вздохнул.

– Для того чтобы понять ту историю, которую я собираюсь рассказать, вам нужно кое-что узнать. Вы когда-нибудь слышали о туннелях для нападений?

– Туннели для нападений? – спросила девочка, состроив недовольную гримасу.

– А об урановой руде? – продолжал Га.

– Расскажи нам еще одну историю о собаке, – попросил мальчик.

– Да, – поддержала его девочка. – Про то, как пес отправляется в Америку и там пробует еду из консервной банки.

– И пусть в ней опять будут эти ученые, – добавил мальчик.

С минуту Командир Га размышлял над словами детей. Он думал о том, сможет ли рассказать им историю, которая казалась бы ребятам вполне естественной, но при этом содержала бы в себе определенное послание, которое они смогут осознать в будущем.

– Команде ученых приказали найти двух собак, – начал он. – Одну – самую умную собаку в Северной Корее, а другую – самую храбрую. Этим собакам предстояло вместе отправиться на сверхсекретное задание. Ученые объехали все фермы, на которых разводили собак, затем побывали во всех собачьих питомниках, в тюрьмах и на военных базах. Сначала собак учили считать лапами на счетах. Затем заставляли бороться с медведем. Когда ни одна собака не прошла испытание, ученые удрученно опустили головы, боясь рассказать обо всем министрам.

– Но они не проверили Брандо, – заметил мальчик.

Услышав свое имя, собака вздрогнула во сне, но не проснулась.

– Правильно, – ответил Командир Га. – В это время Брандо как раз шел по улице с ночным горшком на голове.

Мальчик засмеялся, на лице девочки тоже мелькнула улыбка. Внезапно Га решил рассказать им свою историю иначе, так, чтобы она помогла детям понять все прямо сейчас, а не когда-нибудь в будущем. А что если рассказать о том, как пес, желая попасть в Америку, забрался в бочку, ожидавшую погрузки на американский самолет? Так он объяснил бы детям, как им надо вести себя во время завтрашнего побега: как тихонько забраться в бочку, чего следует опасаться и как долго там нужно сидеть, прежде чем обнаружить себя.

– Ночной горшок на голове, – спросил мальчик. – он там оказался?

– А вы как думаете? – допытывался у них Командир Га.

– Фу-у-у! – скривился мальчик.

– Бедный Брандо никак не мог понять, почему вокруг так темно, – продолжал Га. – Все окружающие звуки отдавались в горшке эхом. Собака просто брела по дороге, натыкаясь на все на своем пути, но ученые решили, что она явилась на отбор. «До чего же храбр этот пес, если сам решил схватиться с медведем» – думали они. – К тому же он умный, раз надел на голову защитный шлем!»

Мальчик и девочка дружно расхохотались. На их лицах не осталось и следа от волнения, и Га решил, что лучше просто рассказать им необычную историю, без какого-либо тайного послания, которую он будет придумывать на ходу.

– От радости ученые кинулись обнимать друг друга, – продолжал Га. – Затем они отправили в Пхеньян радиограмму, сообщив о том, что им удалось обнаружить самую необычную собаку в мире. Когда шпионские спутники американцев перехватили это сообщение, они…

Мальчик потянул Га за рукав. Он все еще смеялся, но взгляд его стал серьезнее.

– Я хочу тебе что-то рассказать, – произнес мальчик.

– Я слушаю, – ответил Га.

Но тот вдруг замолчал и опустил глаза.

– Говори, – теребила его девочка. Не дождавшись от брата ответа, она обратилась к Га.

– Он хочет назвать тебе свое имя. Мама нам разрешила, если он захочет сказать то же, что и я.

Га посмотрел на мальчика.

– Ты об этом мне хочешь рассказать?

Мальчик кивнул.

– А ты? – спросил он сестру.

– Думаю, да, – ответила она, опустив глаза.

– В этом нет необходимости, – сказал Га. – Имена приходят и уходят. Имена меняются. У меня и вовсе нет имени.

– Это правда? – удивилась девочка.

– Думаю, что настоящее имя у меня есть, – ответил Га. – Но я его не знаю. Может, моя мама и написала его на моем теле, прежде чем отдать меня в приют, но я его так никогда и не узнал.

– В приют? – переспросила девочка.

– Имя – это еще не сам человек, – произнес Га. – Я помню людей не по именам. Для того чтобы сохранить память о ком-то, нужно запечатлеть лицо близкого человека в своем в сердце. И тогда, где бы вы ни находились, он всегда будет с вами, потому что станет частью вашей души. – Он обнял их за плечи. – Для меня важны вы сами, а не ваши имена. Вас я никогда не забуду.

– Ты говоришь так, будто куда-то уезжаешь, – заметила девочка.

– Нет, – ответил Га. – Я останусь здесь.

Мальчик, наконец, поднял глаза и улыбнулся.

– Итак, о чем я вам рассказывал? – спросил Га.

– Про американских шпионов, – ответил мальчик.

Печальные новости, граждане, самый пожилой гражданин нашей страны скончался в возрасте ста тридцати пяти лет. Спокойной тебе дороги в мир иной, тепло вспоминай те дни, которые ты провел среди самого счастливого и долгоживущего народа на Земле! Граждане, не забудьте сегодня оказать внимание пожилым людям в своем доме. Помогите им нести куски льда, когда они поднимаются по лестнице, или угостите их миской чесночного супа. Но помните: не делайте его слишком острым!

И внимание, граждане: не прикасайтесь к воздушным шарам, летающим над демилитаризованной зоной. Министр общественной безопасности установил, что газ, которым наполнены эти шары, и чернила, которыми написаны на них пропагандистские призывы, содержат смертельно опасное нервнопаралитическое вещество, способное убить невинных граждан.

Однако, граждане, у нас есть и хорошие новости! Был задержан тот самый вор, который снимал «дворники» с автомобилей города. Необходимо, чтобы завтра утром все граждане пришли на футбольный стадион. И еще хорошие новости – начались поставки сорго в сельские районы. Придите в пункты раздачи продуктовых пайков и получите большую порцию этого вкусного крахмала. Сорго не только укрепляет кишечник, но и к тому же повышает мужскую потенцию. В этом году изготовление из сорго самогона корянджу запрещено. Будьте готовы к неожиданным проверкам вашей кухонной утвари.

А теперь, пожалуй, самые лучшие новости, граждане: сейчас вас ожидает очередная часть Лучшей истории Северной Кореи этого года. Мы только приближаемся к окончанию нашей истории, но к нам уже поступают просьбы населения, желающего услышать ее продолжение! Но его не будет, граждане! Окончание истории как раз посвящено извечной завершенности этого мира.

Забудьте на мгновение, граждане дорогие, что сейчас вы шьете виналоновую одежду или стоите у токарного станка. Представьте себе сцену: поздний вечер, на небе сияет серебристая луна, освещая спящий Пхеньян. На север мимо высоких домов города по дороге в аэропорт едет машина. Впереди виднеется Центральная киностудия, самая крупная кинокомпания в мире. Вдоль дороги тянется нескончаемая вереница хижин Квонсета – такой съемочной площадки нет больше нигде. Автомобиль останавливается, и из него выходит сама Сан Мун, женщина, для которой и была создана эта киностудия.

Гофрированные створки открываются, и она входит в ярко освещенное помещение. Там, купаясь в этом теплом сиянии света, ее ожидает никто иной как самый харизматичный лидер в мире – Почтенный Генерал Ким Чен Ир. Он широко раскинул руки ей навстречу, и они обменялись жестами социалистической поддержки.

Она почувствовала резкий запах техасской еды – огромных кусков вырезки и лапши под названием «мак-а-роны». Когда Великий Руководитель провел ее внутрь, Сан Мун услышала музыку, увидела гимнастов и несколько автопогрузчиков, двигавшихся в такт!

– Я думала, что такой экстравагантный прием будет ждать американцев в аэропорту, – заметила она.

– Верно, – ответил ей Великий Руководитель. – Но процесс подготовки должен проходить за закрытыми дверями. – Он указал на небо. – Чтобы сохранить все втайне от глаз шпионов.

Великий Руководитель обнял Сан Мун за плечи и крепко сжал их.

– Ты здорова, не так ли? С тобой все в порядке?

– Мне ничего не нужно, – ответила она.

– Прекрасно, – произнес он. – А теперь расскажи мне об американке. Сколько кусков мыла тебе потребовалось, чтобы отмыть нашу грязную, грязную девчонку?

Сан Мун начала было говорить.

– Нет, пока ничего не говори, – прервал ее Великий Руководитель. – Оставь свое мнение о ней на потом. Сначала я должен тебе кое-что показать, маленький подарок, если угодно.

Они вдвоем пошли по студии. Возле взрывозащищенных съемочных павильонов ансамбль электронных инструментов «Почхонбо» исполнял свой новый хит «Радуга объединения». Под эту музыку автопогрузчики исполняли «балет», держа на кронштейнах поддоны с гуманитарной помощью для Америки. Автомобили, нагруженные огромным количеством продуктов, синхронно кружились, вертелись и ездили в такт веселой музыке. Но больше всего Сан Мун поразили дети-гимнасты, одетые в яркую форму. В руках каждого гуттаперчевого малыша была столитровая бочка, исполнявшая роль партнера по танцам. Дети вертели эти пластмассовые бочки, словно волчки, казалось, будто они крутились сами по себе. И вдруг – вот те на! – гимнасты, оказавшиеся на этих бочках, принялись одновременно катить их ногами к автопогрузчикам, с помощью которых бочки предстояло погрузить на борт американского самолета. Скажите, граждане, разве кто-нибудь когда-нибудь кормил голодающих так точно и весело?

Когда они приблизились к трем чосонотам, надетым на портняжные манекены, Сан Мун затаила дыхание, увидев невероятную красоту. Она остановилась перед этими платьями.

– Это слишком дорогой подарок, – произнесла она, с восхищением глядя на три атласных платья с блестящим отливом – одно белое, другое синее, третье красное.

– О, эти платья, – ответил Великий Руководитель. – Это не подарок. Эти платья ты наденешь завтра, так как они символизируют цвета флага КНДР. В белом платье ты будешь встречать американцев, в синем – исполнять блюзовую композицию в честь отъезда Чемпионки по гребле, а в красном – провожать ее, отправляя навстречу ее американской судьбе. Ведь все произойдет именно так, правда? Разве ты не этого хотела?

– А разве мне нельзя надеть свое платье? – спросила она. – То, которое выбрала я.

– Боюсь, что все уже решено, – ответил Великий Руководитель. – Так что, пожалуйста, не делай такое грустное лицо.

Он достал из кармана конверт и протянул его Сан Мун.

Там было два билета.

– Что это? – спросила она.

– Это – часть моего подарка, – объяснил он. – Частичка того, что ожидает тебя впереди.

Посмотрев внимательнее, она поняла, что это были официальные приглашения на премьеру «Женщины для утех».

– Премьера назначена на следующую субботу, – сказала она.

– Оперу пришлось отменить, – ответил он. – Но мы ведь должны правильно определять приоритеты, не так ли?

– Мой фильм, – произнесла она, не в силах в это поверить. – Мой фильм наконец-то выйдет на экраны?

– Эту премьеру увидят все жители Пхеньяна, – заверил ее Великий Руководитель. – Если по какой-то причине твоему мужу придется отправиться на задание, сможешь ли ты оказать мне честь и прийти ко мне в ложу?

Сан Мун, не отрываясь, смотрела в глаза Великому Руководителю. Она даже представить себе не могла, что есть кто-то настолько могущественный и великодушный, кто может помочь такой скромной гражданке, как она. Но помните, граждане, что с нашим Великим Руководителем возможно все. Помните, что он хочет лишь одного – заключить каждого из вас в свои объятия, дабы защитить от всех невзгод.

– Идем, – позвал Великий Руководитель. – Это еще не все.

Сан Мун увидела в противоположном конце студии небольшой оркестр. Они направились к нему, проходя мимо так знакомых ей декораций – американских джипов, стеллажей с солдатской формой, снятой с убитых империалистов во время войны. А вот уменьшенная копия горы Пэкту, место рождения Славного Вождя Ким Ир Сена, который появился на свет так близко к солнцу! Так пусть же твои величественные вершины простираются до небес, Пэкту-сан!

Они пошли дальше.

– Пора поговорить о твоем следующем фильме, – произнес Великий Руководитель.

– Я учила текст, – призналась она ему.

– «Высшей жертвы»? – спросил он. – Выбрось этот сценарий. Я передумал – история о подмене мужа тебе не подходит. Идем, посмотришь на свои новые проекты.

Они подошли к трем мольбертам, которые окружили музыканты в смокингах. Рядом с ними, тоже в смокинге, стоял Дак-Хо, государственный кинопродюсер. Обладая звонким тенором, он также озвучивал все фильмы с участием Сан Мун. Дак-Хо сорвал полотно с первого мольберта, на котором находилась афиша ее нового фильма. На ней была изображена восхитительная Сан Мун в военной форме, плотно облегающей ее фигуру, которую обнимал морской офицер. Всполохи торпед освещали героическую пару. Удивляйтесь, граждане: офицер, которого она обнимает, носит южнокорейскую форму!

– «Демонический флот», – объявил Дак-Хо низким торжественным голосом.

Оркестр заиграл лейтмотив будущего фильма, сложную и напряженную мелодию.

– Мир погряз в опасности и интригах, – продолжал Дак-Хо. – И лишь одна женщина способна понять, что доброе сердце – это единственное оружие, которое сможет противостоять империалистической угрозе. Сан Мун, единственного человека, выжившего на подводной лодке после коварного нападения южнокорейских солдат, «спасает» вражеский военный корабль. Вспыльчивый капитан флота Южной Кореи берет ее в плен и заставляет выдать планы обороны КНДР. Но постепенно девушке удается убедить своего красавца-похитителя в том, что он сам является марионеткой в руках американцев. В грандиозном финале фильма он направляет орудия своего корабля на истинного врага.

Великий Руководитель широко улыбнулся. «Подводную лодку, которую мы будем снимать в начальных кадрах, уже переправили в Тэдонган, – сказал он. – А пока мы с вами разговариваем, целая морская эскадра в нейтральных водах готовится к захвату подходящего военного корабля Южной Кореи.

Великий Руководитель щелкнул пальцами, и перед Сан Мун предстала вторая афиша.

Нежные скрипки заиграли трогательную и воодушевляющую мелодию.

– Волна цунами, – начал Дак-Хо, но Великий Руководитель прервал его.

– Это биографический фильм о первой женщине в команде «Пуб Ёк», – произнес он, указывая на прекрасную, решительную женщину, которая смотрела на них с киноафиши. На груди у нее блестел значок отдела, а глаза были устремлены вдаль, туда, где страну ждет светлое будущее. В этой своей роли ты будешь добиваться результатов – расследовать дела, доказывая, что женщина может оказаться не слабее любого мужчины.

Великий Руководитель повернулся, ожидая ее реакции.

Сан Мун указала на афишу.

– Но у нее короткие волосы, – заметила она.

– А я ведь говорил, что это подлинная история? – спросил он. – Эта женщина действительно когда-то давно работала в Подразделении 42.

Сан Мун покачала головой.

– Я не могу играть с такими короткими волосами, – сказала она.

– Героиня – член команды «Пуб Ёк», – возразил Великий Руководитель. – Поэтому у нее должны быть короткие волосы. Ты никогда не боялась естественности, ты практически проживаешь свои роли. – Он протянул руку и прикоснулся к ее волосам. – Они красивые, но иногда нужно чем-то жертвовать.

Последнюю афишу Сан Мун так и не показали. Лицо у нее помрачнело.

Не в силах больше сдерживаться, она заплакала и пошла прочь, ломая руки.

Посмотрите, граждане, насколько она чувствительна. Внимательный гражданин поймет, что никто, кроме нее, не обладает достаточной чистотой для того, чтобы сыграть эти роли, что если бы кто-нибудь украл у нас Сан Мун, то вместе с ней мы бы лишились ее сильных героинь. И наши потомки никогда не увидели бы ее фильмы. Мы бы также потеряли будущее нашего национального кинематографа, который принадлежит не только нашим патриотичным гражданам, но и всему миру!

Великий Руководитель подошел к ней.

– Идем, ты можешь рассказать мне все.

– Я плачу только потому, что моя мать не сможет попасть на премьеру «Женщины для утех», – всхлипнула она. – С тех пор, как она уехала в Вонсан, от нее не было ни одного письма. Я просто представила, как на премьере «Женщины для утех» она могла бы увидеть историю своей матери на большом экране.

– Не волнуйся, я решу эту проблему. Твоей матери, видимо, не хватает только писчей бумаги. А может, партия марок, отправленная на Восточное побережье, задержалась. Сегодня же вечером я позвоню, куда надо. Поверь, я могу организовать все, что угодно. К завтрашнему вечеру ты получишь от матери письмо в печатном виде.

– Это правда? – спросила она. – Вы действительно можете мне помочь?

Великий Руководитель вытер ей слезы большими пальцами.

– Сложно даже поверить, какой огромный путь ты прошла, – произнес он. – Иногда я забываю об этом. Помнишь, когда я впервые обратил на тебя внимание? – Он покачал головой, вспоминая какое-то давнее событие. – Тогда тебя даже еще не звали Сан Мун. – Он протянул руку и прикоснулся к ее уху под волосами. – Помни, что от меня у тебя нет секретов. Для этого я и пришел сюда, я – тот человек, которому ты можешь полностью довериться. Просто скажи, чтó тебе нужно.

– Пожалуйста, – попросила она. – Подарите мне радость встречи с матерью на премьере.

Граждане, граждане! В нашей культуре заложено уважение к пожилым людям, мы удовлетворяем их потребность в отдыхе и уединении на склоне лет. Разве старики, трудившиеся всю жизнь, не заслужили немного спокойствия в отдаленном краю? Неужели самая великая нация на Земле не может подарить им немного тишины? Конечно, мы бы хотели, чтобы наши родители оставались вечно молодыми, чтобы они всегда были рядом с нами. Но, Сан Мун, послушай, как неодобрительно люди цокают языками, глядя на тебя. Подумай, насколько эгоистично ты ведешь себя, заставляя свою мать отправляться в тяжелую дальнюю дорогу, которую она может не перенести, лишь ради собственного удовольствия! Но мы только разводим руками. Кто мы такие, чтобы осуждать Сан Мун? Она – исключение из правил, олицетворение чистых эмоций.

– Она будет сидеть в первом ряду, – заверил ее Великий Руководитель. – Я это гарантирую.

Граждане, если Великий Руководитель что-то говорит, значит, так и будет. Теперь ничто не сможет помешать матери Сан Мун посетить премьеру кинофильма. Разве что какие-то непредвиденные обстоятельства – возможно, железнодорожная авария или наводнение – воспрепятствуют этому радостному воссоединению. Ничто, кроме карантина из-за эпидемии дифтерии или внезапного военного нападения, не может помешать исполнению мечты Сан Мун!

В знак своей социалистической поддержки Великий Руководитель положил руку ей на плечо.

– Разве я не соблюдал всех правил? – спросил он.

Она молчала.

– Ты должна вернуться ко мне, – сказал он. – Мы должны вернуться к нашему плану.

– Это было соглашение, – напомнила она.

– Да, и разве я не выполнил своих обязательств, разве я не следовал правилам? – спросил он. – Правило номер один: я никогда не заставлю тебя сделать что-то силой, не так ли? Ответь мне, разве я когда-нибудь действовал против твоей воли? Можешь назвать хоть одну вещь, которую я заставил тебя сделать?

Она покачала головой.

– Правильно, – продолжал он, повышая голос. – Поэтому ты должна вернуться, решай прямо сейчас. Время пришло. – Великий Руководитель сильно, по-отечески, переживал за Сан Мун, что даже голос у него стал резким. Он на секунду задумался, а затем вновь лучезарно улыбнулся. – Да-да, я уверен, что у нас будут новые правила. Мудреные, невероятно сложные правила – я уже представляю себе ту радость, с какой ты будешь мне их диктовать, но я готов принять их прямо сейчас, я заранее согласен на все твои новые правила. – Он вновь широко раскинул руки, давая понять, что в этом нет ничего невозможного. – Просто вернись. Все будет, как в старые добрые времена. Мы поиграем в «Железного повара» с работниками кухни, ты поможешь мне отвечать на письма поклонников. Мы будем просто так кататься на моем поезде, а вечерами петь песни в вагоне для караоке. Начнем вновь придумывать новые роллы суши, разве ты не скучаешь по всему этому? Помнишь, как мы играли в чанги возле озера? Можем устроить турнир в эти выходные, пока твои дети будут кататься на моих водных мотоциклах. Ты взяла с собой доску?

– Она в машине, – ответила Сан Мун.

Великий Руководитель улыбнулся.

– Сколько же партий мы сыграли? – спросил он. – Я не помню наш счет.

– Кажется, в последний раз я проиграла несколько партий подряд.

– Ты ведь не поддавалась мне, правда? – улыбнулся он.

– Будьте уверены, я беспощадна, – произнесла она.

– Узнаю свою Сан Мун.

Он смахнул остатки слез с ее лица.

– Сочини песню об отъезде нашей Чемпионки по гребле. Пусть она покинет нас под звуки этой песни. Надень для меня этот красный чосонот, ладно? Обещай мне, что ты его наденешь. Просто примерь, примерь его, и завтра мы отправим американку в то заброшенное место, которое ее породило.

Сан Мун опустила глаза, затем медленно кивнула.

Великий Руководитель медленно кивнул в ответ.

– Да, – сказал он мягко.

Он поднял палец, и к ним тотчас подъехал сам товарищ Бук верхом на автопогрузчике. По его лицу текли капли пота. Не смотрите на него, граждане! Не позволяйте его предательской улыбке вас очаровать.

– Для того чтобы не пострадала благопристойность Сан Мун, – произнес Великий Руководитель, – нужно организовать в аэропорту комнату для переодевания… гримерку.

Товарищ Бук глубоко вздохнул.

– Мы подготовим все самое лучшее, – заверил он.

Великий Руководитель взял Сан Мун под руку и повел ее туда, где сияли огни и звучала музыка.

– Идем, – сказал он. – Я покажу тебе последний фильм. Визит американцев заставил меня вспомнить о ковбоях и правосудии на границе. Поэтому я придумал сценарий вестерна. Ты будешь играть страдалицу-жену техасского пастуха, которого эксплуатируют землевладельцы-капиталисты. Когда коррумпированный шериф обвиняет пастуха в краже…

Сан Мун остановила его.

– Обещайте мне, что с ним не произойдет ничего плохого, – попросила она.

– С кем? С пастухом?

– Нет, с моим мужем. Кем бы он ни был, у него доброе сердце.

– Никто в мире не сможет сдержать подобного обещания, – ответил ей Великий Руководитель.

Командир Га курил на балконе и смотрел вприщур на дорогу, надеясь заметить хоть какие-то признаки машины, на которой приедет Сан Мун. Услышав далекий лай со стороны зоопарка, он вспомнил ту собаку на пляже, которая много лет назад стояла в волнах прибоя, словно часовой, в ожидании того, кто больше никогда не вернется. Есть на свете люди, которые просто появляются в твоей жизни и забирают у тебя все. В этом жена товарища Бука была права. Но Командиру Га вовсе не нравилось быть одним из них. Он был и тем, кто сам что-то забирал, и тем, у кого забирали. А еще тем, кто оставался позади. В будущем ему предстояло выяснить, каково это – играть все три роли одновременно.

Он затушил сигарету. На перилах балкона лежали семена сельдерея из силка, которым мальчик ловил птиц. Га катал семена пальцем, глядя на черный город, под которым мысленно различал лабиринт ярко освещенных бункеров, где, несомненно, и находилась Сан Мун. Кто придумал это место? Кому пришла в голову идея его создания? Насколько же нелепым и смешным показалось жене товарища Бука искусство лоскутного шитья! Из какой ткани, с каким рисунком можно сшить историю жизни в этом месте? Единственное, что он мог сказать о настоящем Командире Га, поносив его одежду и поспав в его кровати, это то, что только такое место могло сформировать подобного человека. В Северной Корее ты не рождался, тебя создавали, поэтому сегодня ночью такой создатель был занят работой. Дорожка из семян на перилах балкона вела к целой горке. Га медленно протянул к ней руку.

– Откуда взялось это спокойствие на лице жены товарища Бука? – думал он. Откуда она знала, чтó ей предстоит? Внезапно прутик силка дернулся, камень упал, веревка натянулась, и петля вокруг пальца Га затянулась.

Он осмотрел дом, пытаясь что-то найти, хотя и сам не знал, чтó именно и с какой целью. Он ознакомился с коллекцией рисовых вин Командира Га, повертев в руках каждую бутылку. Зажег свечу, встал с ней на стул и ощупал несколько пистолетов в верхнем шкафчике. В туннеле он пробежался глазами по всем DVD-дискам, стараясь найти фильм, в котором рассказывалось бы о такой же, как у него, ситуации, но, похоже, американцы не снимали подобных картин. Он изучил обложки дисков и почитал описания фильмов, но где найти фильм, в котором вместо начала была бы затянутая середина и нескончаемый финал? От чтения английского текста у него разболелись глаза, а затем и он сам начал думать по-английски, переключившись на мысли о завтрашнем дне. И вдруг впервые за долгое время он почувствовал леденящий страх. Английские слова будут звучать в его голове до тех пор, пока он не услышит голос Сан Мун.

Когда машина с ней, наконец, приехала, он, распластавшись, лежал на кровати и старался успокоиться, слушая четкое, ровное дыхание крепко спящих детей. Он прислушивался к тому, как она, войдя в темный дом, налила себе стакан воды на кухне. Когда она открыла дверь спальни, он нащупал рукой коробок и вытащил спичку.

– Не надо, – попросила она.

Он испугался, думая, что ее избили или как-то поранили, и она пытается скрыть от него какие-то следы на своем теле.

– С тобой все в порядке?

– Все нормально, – ответила она.

Он слушал, как она переодевается, представлял себе, как она снимает одежду и вешает ее на спинку стула, опираясь рукой о стену, чтобы не упасть, и стараясь попасть в ночную рубашку. Он чувствовал в темноте, как она прикасается к лицам детей, проверяя, все ли с ними в порядке, здоровы ли они и крепко ли спят.

Когда она забралась под одеяло, он зажег свечу и увидел ее в ореоле золотистого света.

– Куда он тебя отвез? Что он с тобой сделал? – спросил Га, осматривая ее лицо и пытаясь увидеть на нем следы пыток.

– Он не причинил мне боли, – ответила Сан Мун. – Он просто познакомил меня с моим будущим.

Га увидел три чосонота – красный, белый и синий – на фоне стены.

– Эти платья тоже из твоего будущего? – удивился он.

– Эти костюмы я должна надеть завтра. По-моему, в них я буду выглядеть, как одна патриотка – экскурсовод из Военного музея, правда?

– Так ты не будешь надевать свое серебристое платье?

Она отрицательно покачала головой.

– Значит, уезжая отсюда, ты будешь выглядеть, как девушка с картинки, такой, какой он и хотел тебя видеть, – произнес он. – Я знаю, что тебе хотелось уехать в другом наряде, но самое главное, что ты отсюда выберешься. Ведь у тебя не осталось сомнений, правда? Ты ведь поедешь, да?

– Не я, а мы поедем, правильно? – уточнила она. Внезапно она что-то заметила, взглянув на опустевшую каминную полку.

– А где персики?

– Я выбросил банку с балкона, – сказал он ей, немного помолчав. – Они нам больше не понадобятся.

Сан Мун посмотрела на него.

– А что, если кто-нибудь найдет их и съест? – спросила она.

– Я вскрыл банку, чтобы они все высыпались.

Сан Мун склонила голову набок.

– Ты обманываешь меня?

– Конечно, нет.

– И я по-прежнему могу тебе доверять?

– Я выбросил персики, потому что нам этот путь не подходит, – объяснил он. – Мы пойдем другой дорогой, которая откроет перед нами такую жизнь, как в американском кино.

Она легла на спину и уставилась в потолок.

– Ну, а ты… – спросил он. – Почему ты не рассказываешь мне, чтó он с тобой сделал?

Она натянула простыню на себя, сжав ее в руках.

– Он прикасался к тебе?

– В этом мире происходят разные вещи, – сказала она. – Что можно о них рассказать?

Га ждал, что Сан Мун продолжит, но она молчала.

– Пришло время рассказать тебе все, – решилась, наконец, она. – Великий Руководитель знает обо мне много разного. Когда мы окажемся в самолете, я расскажу тебе свою историю, если ты этого хочешь. Сегодня я хочу рассказать тебе то, чего он обо мне не знает.

Она потянулась, чтобы задуть свечу.

– Великий Руководитель понятия не имеет о том, что мой муж и Командир Парк замышляли заговор против него. Великий Руководитель не знает, что я ненавижу петь с ним в караоке и никогда в жизни не пела ради собственного удовольствия. Он даже не представляет себе, что его жена присылала мне записки – она ставила на них его печать, чтобы я их открыла и прочла, но я этого так и не сделала. Он никогда не узнает о том, как мне удается не слышать его, когда он поверяет мне свои гнусные тайны. Я никогда не расскажу ему, как мне было противно, когда он заставлял меня есть цветок, как я ненавидела тебя за то, что ты заставил меня нарушить мою клятву. Я обещала себе никогда больше не есть, как человек, умирающий от голода.

Га хотел зажечь свечу, чтобы посмотреть, что отражается на ее лице – злость или страх.

– Если бы я знал…, – произнес он.

– Не перебивай меня, – сказала она. – Я не смогу рассказать все это, если ты меня остановишь. Он не знал, что моя мать своей самой ценной вещью считала стальную цитру[35], у которой было семнадцать струн и черный лаковый корпус. В ту ночь, когда умирала моя младшая сестра, отец кипятил травяной отвар, наполняя всю комнату паром, а мать согревала наши сердца музыкой санджо, яростно играя в темноте. По ее телу струился пот. Сверкали металлические струны. Она будто бросала вызов всему свету, который должен был забрать утром ее маленькую дочку. Великий Руководитель не знает, что ночью я протягиваю руку, пытаясь найти свою сестру. И, не обнаружив ее, я каждый раз просыпаюсь. Я никогда не расскажу ему о том, что эта музыка до сих пор звучит у меня в ушах.

Великий Руководитель знает мою жизнь, вернее, знает основные факты из моей жизни. Ему известно, что мою бабушку увезли в Японию, где ее отправили в бордель. Но он так и не понял, что ей пришлось пережить и почему она пела только песни, полные отчаяния. Поскольку она не могла рассказать о своей жизни в Японии, ей было важно, чтобы ее дочери знали эти песни. Она пела их без слов – если бы после войны выяснилось, что она знает японский, ее могли убить. Она обучала детей нотной грамоте и умению выражать свои чувства с помощью нот, без слов. Именно этому она научилась у японцев – музыкой говорить то, чего не можешь описать словами, вкладывать в сыгранный аккорд то, чего лишила нас война. Великий Руководитель не знает, что именно этим умением я дорожу больше всего.

Когда он впервые услышал мое пение, то даже не догадывался, что я пела специально для своей матери, запертой в другом вагоне поезда, который вез нас в исправительный лагерь. Так я старалась спасти ее от отчаяния. В поезде были сотни людей с кровоточащими ушами. Это случилось уже после того, как мою старшую сестру отправили в Пхеньян, ведь она была красавицей. Тогда мы всей семьей решили, что отец попытается тайком вывезти мою младшую сестренку, но ему не удалось это сделать. Малышка умерла, моего отца объявили перебежчиком, а нас с матерью – семьей перебежчика. Мы ехали долго, поезд двигался так медленно, что по крыше вагона разгуливали вóроны, поглядывая на нас сквозь вентиляционные отверстия, как на сверчков, до которых они никак не могли добраться. Разговаривать нам запрещалось, но петь было можно. Я пела «Ариран», чтобы мама знала, что со мной все в порядке. Она пела в ответ, в знак того, что она всегда будет со мной рядом.

Наш поезд отправили на запасной путь, чтобы пропустить бронированный состав Великого Руководителя, остановившийся для уточнения дальнейшего маршрута. По вагонам нашего поезда понеслись разные слухи, создавая безмолвную панику, поскольку мы не знали, чтó нас ожидает. Люди гадали, чтó сейчас происходит в других вагонах и выволакивают ли кого-то из пассажиров наружу, поэтому я пела, громко, изо всех сил, надеясь, что мамочка услышит мой голос сквозь крики и стоны.

– Внезапно дверь нашего вагона распахнулась, охранники ударили стоявшего рядом мужчину, и тот упал на колени. Когда они велели ему поклониться, мы все подчинились этому приказу. И тут в ореоле яркого света перед нами появился Великий Руководитель: «Кажется, я слышал пение соловья? – удивился он. – Скажите, кто из вас – эта печальная птичка?». Но все молчали.

«Кто исполнил нашу национальную мелодию с таким чувством? – спрашивал Великий Руководитель, проходя через ряды людей, стоявших на коленях. – Какой человек способен очистить свое сердце от всего постороннего и наполнить им сосуд патриотического пыла? Пожалуйста, допойте эту песню. Как можно ее не допеть?»

Стоя на коленях, я запела сквозь слезы:

Ариран, Ариран, а-ра-ри-е,

Я иду по холму Ариран.

Я поверила, тебе, что весною

Мы будем пировать на холме Ариран.

Ариран, твои ноги ослабнут прежде,

Чем ты отойдешь от меня

На десять шагов.

Великий Руководитель закрыл глаза и улыбнулся. Я не знала, чтó хуже – разозлить его или доставить ему удовольствие. Я знала только то, что моей матери не выжить без меня.

Ариран, Ариран, а-ра-ри-е,

Ариран, я совсем одна

С бутылкой рисового вина,

Под юбкой.

Я искала тебя, любовь моя,

В нашем потайном месте,

В лесу, в лесу Одон.

Ариран, Ариран,

Верни мне мою любовь.

Когда я закончила, Великий Руководитель, кажется, не услышал далекой песни, которая доносилась в ответ.

Меня привели в его личный вагон с такими толстыми стеклами, что они искажали проникавший в них свет, придавая ему зеленоватый оттенок. Здесь он попросил меня прочитать отрывок из истории, которую сам для меня напечатал. Она называлась «Разлученные тираны». Как мог он не почувствовать исходивший от меня дурной запах грязного тела и голода, который отравляет все дыхание? Я прочитала строки, хотя в тот момент они ничего для меня не значили. Я едва смогла закончить предложение, не потеряв сознание.

С возгласом «Браво!» Великий Руководитель стал мне аплодировать. «Обещай мне, – сказал он. – Обещай мне, что ты выучишь мои строки, скажи, что ты согласна сыграть роль».

Откуда он знал, что я даже не имела смутного представления о кино, слушая только радиотрансляции революционных опер? Откуда я знала, что в поезде Великого Руководителя есть вагоны, предназначенные для куда менее благородных целей, чем актерские прослушивания?

–Великий Руководитель сделал широкий театральный жест: «Конечно, такова тонкая природа этого вида искусства, – добавил он, – что мои строки станут твоими словами. Люди увидят тебя на экране и будут помнить только то, что передал твой голос, который оживил эти строки».

И тут бронированный состав тронулся, увозя меня с собой.

«Пожалуйста! – умоляла я. Я почти кричала. – Пусть моя мама будет в безопасности».

«Конечно, – сказал он. – Я попрошу своих людей проследить за этим».

Не знаю, чтó на меня нашло. Я посмотрела ему в глаза: «Всегда будет в безопасности».

Он одобрительно улыбнулся, удивленный моей смелостью и подтвердил: «Всегда будет в безопасности».

Я увидела, что он принимает условия. Он умел соблюдать правила.

«Тогда я сделаю это, – сказала я ему. – Я сыграю Вашу историю».

Вот так меня и нашли. Как вспоминает сам Великий Руководитель, благодаря его проницательности и мудрости, меня удалось спасти от разрушительных сил природы, таких, например, как оползень. Он любил вспоминать эту историю на протяжении многих лет в те моменты, когда мы сидели вдвоем в его оперной ложе или плыли по небу на его личном фуникулере, историю о том, как судьба свела вместе два поезда. Он никогда не говорил об этом для того, чтобы запугать меня или показать, с какой высоты мне придется упасть в случае чего. Скорее всего, он просто хотел напомнить мне о вечности нашего союза. Сквозь зеленоватое окно вагона я наблюдала за тем, как поезд с моей мамой скрывается вдали.

«Я знал, что ты согласишься, – сказал Великий Руководитель – У меня было предчувствие. Я прямо сейчас отменю съемки другой актрисы. А пока давай подберем тебе одежду. Кроме того, нужно обработать порез на твоем ухе».

Лежа в темноте, Командир Га произнес слово «отменю».

– Отменю, – повторила Сан Мун. – Сколько же раз я думала о той, другой девушке? Разве может Великий Руководитель знать о том, что у меня до сих пор холодеют руки при мысли о ней?

– Что с ней произошло? – спросил Командир Га.

– Сам знаешь, – ответила она.

Несколько мгновений они молчали.

– Есть еще одна вещь, которую Великий Руководитель не знает обо мне, – продолжала она. – Но скоро ему все станет известно.

– Что?

– Я собираюсь воссоздать одну из песен своей бабушки. В Америке я найду недостающие слова и спою эту песню, песню о нем. В ней я расскажу все об этой стране, все, что никогда не могла произнести вслух, все до последней капли. Я выступлю с этой песней по центральному каналу Америки, и каждый человек в мире узнает правду о нем.

– Весь мир и так это знает, – сказал он.

– Нет, не знает, – возразила она. – Они не узнают правду до тех пор, пока не услышат все в моем голосе. Раньше я никогда не думала, что смогу спеть эту песню. – Сан Мун зажгла спичку и произнесла: – А потом мне встретился ты. Великий Руководитель не знает о том, что я бываю актрисой не только тогда, когда играю роль, но и вообще, в каждую секунду своей жизни, понимаешь? И перед тобой я тоже предстала только как актриса. Но я не такая. Несмотря на то, что я все время играю, в душе я остаюсь просто женщиной.

Он задул спичку и взял ее под руку, притягивая к себе. Он брал ее под руку и раньше. Но на этот раз она его не оттолкнула. Ее лицо было рядом, и он чувствовал ее дыхание.

Она вытянула руку и дотронулась до его ночной рубашки.

– Покажи мне ее, – попросила она.

– Но здесь темно. Ты все равно ее не увидишь.

– Я хочу прикоснуться к ней, – попросила она.

Он стянул с себя рубашку и придвинулся к ней так, чтобы ее пальцы касались татуировки.

Она погладила его мускулы, дотронулась до ребер.

– Может, мне тоже такую сделать? – задумчиво произнесла она.

– Что, татуировку? – удивился он. – И что на ней будет изображено?

– А что ты предлагаешь?

– Ну, здесь возможны разные варианты. Где бы ты хотела ее сделать?

Сняв свою ночную рубашку, она взяла его руку и положила себе на грудь, туда, где находилось сердце:

– Может, здесь?

Он ощутилл ладонью ее нежную кожу, округлость ее груди. Но сильнее всего он ощущал жар ее крови и чувствовал, как сердце разгоняет ее по всему телу Сан Мун и по рукам, которыми она сжимала его ладонь. Га казалось, будто Сан Мун полностью поглотила его.

– Ну, это несложно, – сказал он. – Здесь нужно выколоть то, что у тебя в сердце.

Прижавшись к ней, он впился в нее губами. Поцелуй был долгим. Наконец он оторвался от нее и закрыл глаза. Сан Мун молчала, и он уже начал бояться, что ей это не понравилось.

– Сан Мун, что с тобой?

– Все в порядке, – ответила она. – Просто я вспомнила одну песню.

– Хорошую или плохую?

– Песни бывают только одного вида.

– Ты, правда, никогда не пела ради удовольствия?

– А какую песню хотел бы услышать ты? – спросила она. – Песню про кровопролитие, песню, восхваляющую подвиг мучеников, или ту песню, в которой прославляется ложь?

– А другой песни нет? Например, о любви?

– Назови мне хоть одну песню о любви, которая не была бы переделана в песню о нашей любви к Великому Руководителю.

В темноте он гладил ее тело, прикасаясь к впадине над ключицей, напряженным связкам на шее, бугорку на плече.

– Я знаю такую песню, – сказал он ей.

– И какой у нее мотив?

– Я знаю только начало. Я слышал ее в Америке.

– Расскажи мне.

– Она – желтая роза Техаса, – произнес он.

– Она – желтая роза Техаса, – пропела Сан Мун.

Ей с трудом давались английские слова, но голос у нее звучал красиво. Он легонько прикоснулся к ее губам, чтобы почувствовать их шевеление.

– Которую хочу я повидать, – продолжал он.

– Которую хочу я повидать, – вторила она.

– Когда найду ее, ей-ей, я тут же женюсь на ней.

– Что означают эти слова? – спросила Сан Мун.

– Эта песня о женщине, красота которой подобна редкому цветку. Ее очень сильно любит один мужчина. Он хранит эту любовь всю свою жизнь. И неважно, что ему придется отправиться в дальний путь, чтобы увидеть ее, неважно, что вместе они пробудут недолго, и неважно, что он может ее потерять, – она все равно останется цветком в его сердце, и никто ее у него не сможет отнять.

– А герой этой песни – ты? – спросила она.

– Ты же знаешь, что это я.

– Я не похожа на женщину из этой песни, – сказала она. – Я не актриса, не певица и не цветок. Я просто женщина. Ты хочешь узнать эту женщину? Ты хочешь стать единственным человеком в мире, который знает настоящую Сан Мун?

– Ты же знаешь, что хочу.

Она приподнялась, позволяя Га снять с себя последнее.

– Ты знаешь, что происходит с мужчинами, которые влюбляются в меня? – спросила она.

Га немного подумал.

– Дай угадаю: ты запираешь их в своем туннеле и целых две недели кормишь только бульоном?

Она игриво произнесла:

– Нет.

– Ммм, – промычал Га. – Твой сосед пытается отравить их ботулизмом, а затем водитель Великого Руководителя разбивает им носы.

– Нет.

– Ладно, сдаюсь. Что происходит с мужчинами, которые в тебя влюбляются?

Она потянулась к нему губами.

– Они влюбляются навсегда, – прошептала она.

После потери Чучака и бегства Кью-Ки в отдел «Пуб Ёк» я не появлялся в Подразделении 42. Я помню, что бродил по городу, но как долго это продолжалось? Может, неделю? И куда я ходил? Бродил ли я по Народной тропе, глядя на птиц, безнадежно пытающихся взлететь и вырваться из ловушек, которые держали их лапки? Может, я обитал в Кымсусанском мавзолее[36]?, где бесконечно пялился на гроб из стекла и хрома Ким Ир Сена, на его тело, отсвечивающее красным под сберегающими лампами? Наблюдал ли я за тем, как Повелитель сирот на своем грузовике, замаскированном под машину для перевозки мороженого, очищал аллеи Пхеньяна от пацанов-попрошаек? Вспоминалось ли мне все это время, как я в костюме и галстуке вербовал Чучака в университете Ким Ир Сена в «День карьеры», показывая парню наши яркие брошюры и объясняя ему, что допрос больше не имеет ничего общего с насилием, став высочайшим искусством интеллектуальной игры, требующим творческого мышления, и где ставка – национальная безопасность. Возможно, я сидел в Парке Мансу и смотрел, как на униформах девственниц, коловших дрова, проступает пот. Размышлял ли я о том, что остался одинок, что команда моя разбежалась, стажеры ушли, что успех мой улетучился, а мои шансы на любовь, дружбу и семью оказались практически ничтожными? Должно быть, в душе у меня зияла пустота, когда меня, бездумно стоявшего в очереди на автобус, в который я не собирался садиться, погнали вместе с другими грузить мешки с песком. А может, я сам оказался в кресле автопилота из голубой искусственной кожи, и мне это все привиделось? И что стало с моей памятью? Как же я мог не помнить, как провел те тягостные дни? И почему тот факт, что я их не помнил, устраивал меня? Я сам предпочел, чтобы так было, не так ли? Был ли у существования, в сравнении с забвением, шанс?

* * *

Я нервничал, когда, наконец, отправился в Подразделение 42. Минуя последний лестничный марш, я не представлял себе, что там увижу. Но все казались оживленными и вели себя, как обычно. На большой доске были новые дела, и над боксами горели красные лампы. Мимо прошла Кью-Ки в сопровождении нового стажера.

– Рада видеть тебя, – кивнула она.

– Вот и наш дознаватель, – бодро приветствовал меня Серж. – Хорошо, что ты вернулся.

Он произнес это так, будто имел в виду не только мое недавнее отсутствие. На верстаке у него лежал большущий металлический предмет.

– Эй, Серж, – обратился к нему я.

– Серж? – удивился он. – Кто это такой?

– В смысле, товарищ, извини…, – поправился я.

– Вот это и есть настоящий дух, – заметил он.

И тут вошел Командир Парк. Он хромал, а рука у него была перевязана. Он что-то держал, но я никак не мог разобрать, что именно – это было что-то розовое, мокрое и кровоточащее. Должен сказать, что Командир Парк со своим обезображенным шрамами лицом был мрачным типом.

То, как он смотрел на тебя своими безжизненными глазами в «поврежденных глазницах», напоминало какой-то жуткий фильм об африканских диктаторах или что-то подобное. Он завернул «предмет» в газету и отправил его пневмопочтой в бункер, находившийся под нами, затем обтер руки о штанины и ушел.

Серж повернул мое лицо к себе:

– Товарищ, – вывел он меня из оцепенения.

– Извини, – спохватился я. – Мне раньше никогда не приходилось видеть тут Командира Парка.

– Он Командир, – объяснил Серж.

– Он Командир, – глухо повторил я.

– Послушай, – начал Серж, – Я знаю, что тебя поймали и увезли на сбор урожая, и что твоя квартира находится на двадцать втором этаже. Я знаю, что у тебя нет привилегии, чтобы сидеть в метро. – Он порылся в своем кармане. – Поэтому у меня для тебя есть одна мелочь, – сказал он. – Это избавит тебя от всех маленьких неприятностей в жизни.

Я был уверен, что он говорит о новом седативном препарате, о котором ходили слухи.

Но вместо этого Серж достал из кармана новый сияющий значок отдела «Пуб Ёк».

– Не бывает так, чтобы в команде был только один человек, – произнес он, протягивая его мне. – Ты умный парень. А нам нужны умные люди. Кью-Ки многому у тебя научилась. Перестань, не валяй дурака. Ты можешь работать вместе с ней и дальше.

– Но дело Га все еще мое, – заметил я. – Мне нужно довести его до конца.

– Уважаю такую позицию, – сказал Серж. – Я бы иначе и не поступил. Закончи свою работу любой ценой, а затем присоединяйся к команде.

Когда я взял значок, он произнес:

– Я скажу ребятам, чтобы наметили вечеринку по случаю твоей стрижки.

Я повертел значок в руках. На нем не было имени, стоял просто номер.

Серж взял меня за плечо.

– Иди-ка, посмотри на эту штуковину, – позвал он, подавая мне с верстака металлический предмет. Он оказался неимоверно тяжелым. Я с трудом удерживал его в руках. На кованой пластине с основательной ручкой были выбиты какие-то выпуклые буквы.

– На каком это языке? – спросил я. – На английском?

Серж кивнул.

– Но даже если бы ты знал английский, – заметил он, – тебе бы не удалось это прочитать. Написано в зеркальном изображении. – Он забрал у меня железяку, чтобы рассмотреть надпись. – Это называется «клеймо». Оно сделано из чистого железа на заказ. Клеймом метят то, что кому-то принадлежит, чтобы потом можно было прочесть эту надпись. Никак не могу вспомнить, что здесь написано – «Собственность Корейской Народно-Демократической Республики» или «Собственность Великого Руководителя Ким Чен Ира».

Серж посмотрел на меня, силясь понять, не выскажу ли я какого-нибудь толкового замечания, вроде: «А какая разница?».

Но я промолчал, и он улыбнулся, одобрительно кивнув.

Я стал искать глазами шнур электропитания на этой железяке, но ничего подобного не увидел.

– И как эта штуковина работает? – удивился я.

– Очень просто, – ответил он. – Это старинная американская технология. Кладешь ее на угли, пока она не раскалится докрасна. Затем выжигаешь надпись.

– На чем?

– На Командире Га, – ответил он. – Его собираются клеймить на рассвете, на футбольном стадионе.

«Садисты», – подумал я, с большим трудом сдерживая возмущение.

– Этим и занимался здесь Командир Парк? – спросил я.

– Нет, – ответил Серж. – Великий Руководитель отправил Командира Парка по личному делу. Кажется, Великий Руководитель скучает по Сан Мун и хочет заполучить ее последнее изображение, которое всегда будет напоминать ему о ней».

Я пристально посмотрел на Сержа, пытаясь уловить смысл его слов, но заметив у него на лице хитрую усмешку, я опрометью кинулся к Командиру Га, которого обнаружил в одном из звуконепроницаемых боксов.

– Они собираются сделать это завтра утром, – сказал Га, когда я вошел к нему. Он лежал на столе для допросов без рубашки, руки у него были привязаны ремнями. – Они собираются вытащить меня на футбольный стадион и клеймить на глазах у всех.

Но я не слышал, что он говорил, не сводя глаз с его груди. Я медленно подошел. Взгляд мой был прикован к ободранному красному квадрату на том месте, где раньше находилось изображение Сан Мун. Крови было много – стол буквально был залит ею, – но теперь из раны сочилась только прозрачная жидкость, образуя на его ребрах розоватые полоски.

– Мне бы бинт…, – попросил он.

Но здесь ничего подходящего не нашлось.

Я заметил, что его знобило. Потом он дважды глубоко вздохнул, отчего ему сделалось очень больно, и странно засмеялся – в его смехе сквозила агония.

– Они меня даже не спрашивали об актрисе, – сказал он.

– Это значит, что вы их победили.

Челюсти у него свело от боли, поэтому он смог лишь кивнуть в ответ.

Пару раз судорожно вздохнув, он произнес:

– Если когда-нибудь тебе придется выбирать между Командиром Парком с его перочинным ножичком, – тут он скрипнул зубами, – и акулой…

Я положил ему руку на лоб, с которого градом лился пот.

– То лучше выбрать акулу, верно? – досказал я. – Послушайте, шутки в сторону. Не пытайтесь прикинуться товарищем Буком.

Имя это, я был уверен, отдалось в нем сильнейшей болью.

– Все было задумано иначе, – сказал Га. – Бук не должен был пострадать.

– Думайте только о себе, – сказал я.

Пот залил глаза Га, которые пылали беспокойством.

– Это сделали с Буком? – спросил он.

Краем своей рубашки я вытер ему глаза.

– Нет, – ответил я. – Бук ушел на своих условиях.

Га кивнул, нижняя челюсть у него тряслась.

В бокс вошел ухмыляющийся Серж.

– Ну, и что ты теперь думаешь о великом Командире Га? – спросил он. – Он самый опасный человек в нашей стране, знаешь.

– Это ненастоящий Командир Га, – напомнил я Сержу. – Это просто человек.

Серж подошел к столу, на котором лежал Командир Га.

Морщась, Командир Га попытался отвернуть голову как можно дальше от Сержа.

Но Серж склонился над ним, будто намереваясь рассмотреть поближе рану. Улыбаясь, он оглянулся на меня:

– Да-а, и этот замечательный Командир прошел тут у нас обучение в школе боли, – сказал он и, набрав воздуха в грудь, изо всех сил дунул на рану Га.

От крика, который последовал за этим, у меня зазвенело в ушах.

– Он готов говорить, – ухмыльнулся Серж. – И ты выслушаешь его признания.

Я посмотрел на Командира Га – дыхание у него было прерывистым и поверхностным.

– Но как насчет его биографии? – спросил я Сержа.

– Ты ведь понимаешь, что это последняя биография, да? – взглянул он на меня. – Эта эра окончена. Но делай, что хочешь, если вытащишь из него признательные показания, ведь завтра, едва рассветет, его поведут на стадион.

Я кивнул, и Серж ушел.

Я наклонился к Командиру Га. Тело у него покрылось гусиной кожей, а потом «мурашки» исчезли. Он не был героем. Он был просто человеком, которого судьба толкнула дальше, чем кого-либо. Глядя на него, я понял ту сказку, которую он поведал нам, сказку о мальчишке-сироте, который слизывал мед с когтей Великого Руководителя. И я осознал, что именно тогда, когда Га рассказывал нам ту историю, моя команда в последний раз была вместе в полном составе.

– Я не отдам тебя на растерзание медведю, – пообещал я ему. – Я не позволю им сделать то, что они задумали.

Глаза Га были полны слез.

– Би-и-инт…, – единственное, что он смог выговорить.

– Мне надо бежать, надо кое-что сделать, – сказал я ему. – А потом я вернусь и спасу тебя.

* * *

Оказавшись в великолепной многоэтажке «Гора Пекту», я не пролетел двадцать один этаж, будто на самолете. Я шел медленно, чувствуя, как тяжело дается каждая ступенька. Из головы у меня не выходило то клеймо. Оно стояло у меня перед глазами, красное и пузырящееся. Я представил его на теле Командира Га, я мысленно видел рубцы от него, старые и поблекшие на широких спинах всех стариков из команды «Пуб Ёк», обезображенную клеймом грудь Кью-Ки – ожог от шеи до пупка. Я не воспользовался своим значком сотрудника отдела «Пуб Ёк», чтобы занять место в привилегированном сидячем вагоне. Я ехал рядом со среднестатистическими гражданами, и на их телах мне неустанно мерещились розовые, идущие кверху буквы «СОБСТВЕННОСТЬ». Такое клеймо было абсолютно на всех, и только тогда я начал, наконец, замечать его. Это было величайшее извращение коммунистической мечты, которой меня учили с детства. Я чувствовал себя так, будто из моего желудка рвали репки.

Я практически никогда не бывал дома среди дня. Разувшись в коридоре, я как можно тише повернул ключ в замке, открывая дверь, а затем приподнял ручку, чтобы она закрылась без скрипа. В квартире орало радио. Родители сидели за столом, а перед ними лежали раскрытые папки с моими бумагами. Они перешептывались и водили руками по страницам, ощупывая ярлыки и скрепки, выпуклые штампы и рельефные печати отделов.

Я уже понял, что больше не следует оставлять дома важные документы. И это были только бланки заявок.

Я толкнул дверь, закрывая ее за собой. Она скрипела, пока не щелкнул замок.

Старики замерли.

– Кто это? – подал голос отец. – Кто там?

– Вы вор? – спросила моя мама. – Уверяю вас, красть у нас нечего.

Они оба смотрели прямо на меня, хотя, казалось, не видели меня.

Под столом они нащупали руки друг друга и сжали их.

– Убирайся! – крикнул отец. – Оставь нас в покое, иначе мы все расскажем сыну.

Мама принялась шарить по столу в поисках ложки. Она схватила ее так, будто это было нож.

– Лучше, чтобы ты не попадался нашему сыну, – пригрозила она. – Он мучает людей на допросах.

– Мама, папа, – подал я голос. – Не волнуйтесь, не надо, это я, ваш сын.

– Но сейчас день, – удивился отец. – Все в порядке?

– Все прекрасно, – заверил я его.

Я подошел к столу и закрыл папки.

– Да ты босой, – удивилась мама.

– Угу.

И на них я увидел ту же самую отметину. Мне представлялось, что и их заклеймили.

– Но я не понимаю…, – начал отец.

– Просто я буду работать допоздна, – объяснил я. – Да и завтра тоже, и в последующие дни. И я не смогу прийти и приготовить вам ужин и не смогу помочь вам пройти по коридору в ванную.

– Не беспокойся о нас, – заверила меня мама. – Мы справимся. Если тебе нужно идти, иди.

– Мне действительно нужно идти.

Я направился на кухню и достал из ящика стола консервный нож. У окна я задержался. Проводя свои дни в подземелье, я отвык от яркого полуденного света. Я посмотрел на ложку, кастрюлю и кухонную плиту, на которой мама готовила. В сушке стояли две стеклянные чашки, переливаясь на свету. Я решил, что чашек не надо.

– Я думаю, вы меня боитесь, – произнес я. – Потому что для вас я – тайна. Потому что на самом деле вы меня не знаете.

Мне казалось, что родители станут возражать, но они хранили молчание. Я потянулся к верхней полке и нащупал банку с персиками. Крышка на ней еще не успела запылиться. Я подошел к столу, забрал ложку из рук мамы и сел, разложив все предметы перед собой.

– Так вот, вам впредь не нужно будет волноваться, – сказал я. – Потому что сегодня вы познакомитесь со мной настоящим.

Я воткнул нож в банку и начал медленно вскрывать ее.

Отец принюхался.

– Персики? – спросил он.

– Точно! – ответил я. – Персики в сладком сиропе.

– С ночного рынка? – поинтересовалась мама.

– На самом деле я украл их из камеры вещдоков.

Отец глубоко вздохнул.

– Я вижу их ясно, как день, густоватый сироп, в котором они плавают, вижу, как они сияют при свете дня.

– Давненько не ела я персиков, – вздохнула мама. – Раньше по продовольственной книжке нам каждый месяц выдавали талон на одну баночку.

– О, это было много лет назад, – напомнил отец.

– Полагаю, ты прав, – ответила мама. – Я просто хочу сказать, что мы любили персики, и вот в один прекрасный день оказалось, что их нам уже больше не получить.

– В таком случае позвольте мне, – сказал я им. – Откройте рты.

Они, как дети, открыли рты. Отец в предвкушении сладкого зажмурил свои мутные глаза.

Я помешал персики в банке, а затем подцепил один кусочек, собрав ложкой стекавший с края банки сироп. Затем я потянулся и положил кусочек персика в рот маме.

– М-м-м, – протянула она.

Следующий кусочек я дал отцу.

– Это, сынок, – сказал он, – был персик.

Родители молча наслаждались этим моментом. Только радио продолжало орать.

Потом в один голос они поблагодарили: «Спасибо Вам, Великий Руководитель, Ким Чен Ир».

– Да, – поддержал я их, – его и надо благодарить.

Я снова помешал ложкой в банке, охотясь за следующим кусочком.

– У меня появился новый друг, – сказал я отцу.

– Друг на работе? – спросил он.

– Да, друг, на работе, – подтвердил я. – Мы с ним сблизились. Он помог мне поверить, что меня ждет любовь. Этот человек любит по-настоящему. Я изучил его дело достаточно хорошо и понял, что секрет любви заключается в жертве. Он пожертвовал собой ради любимой женщины.

– Он отдал за нее жизнь? – уточнил отец.

– На самом деле он забрал ее жизнь, – объяснил я ему, кладя еще один кусочек персика ему в рот.

– Мы рады за тебя, сын. Как говорит Великий Руководитель, Любовь заставляет мир вертеться. И поэтому не мешкай. Пойди и найди свою настоящую любовь. А о нас не беспокойся. С нами все будет в порядке. Мы сами можем о себе позаботиться, – дрожащим голосом произнесла мама.

Я положил кусочек персика ей в рот, и она от неожиданности закашлялась.

– Наверное, время от времени, – сказал я, – вы наблюдали за тем, как я пишу что-то в журнале. На самом деле это не журнал, это личная биография. Вы знаете, этим я зарабатываю на жизнь, пишу биографии людей. Мы храним их в одном месте, я назвал бы его секретной библиотекой. Человек, с которым я работаю, назовем его Сержем, утверждает, что моя проблема заключается в том, что биографии никто никогда не читает. А мой новый друг сказал мне, что те люди, которые пожелали бы прочесть его биографию, уже умерли.

Я снова достал кусочки персика из густого сиропа.

– Люди, – догадался отец, – то есть та женщина, которую твой друг любит.

– Ну, да, – ответил я.

– Женщина, которую твой друг убил, – уточнила мама.

– И ее детей, – добавил я. – Это трагическая сторона истории, не спорю.

А ведь это могло бы стать хорошим заголовком к его биографии – «Командир Га. Трагедия». Или как бишь его зовут…

Персики были наполовину съедены. Я вновь перемешал их в банке, выбирая новый кусочек.

– Оставь немного и себе, сынок, – сказал отец.

– Да, хватит уже, – поддакнула мама. – Я так давно не пробовала сладкого, что мой желудок не вынесет этого.

– Это особенная банка персиков, – возразил я, покачав головой. – Я берег ее для себя, но если выбирать легкие пути, не решить всех проблем в жизни.

Губы у матери задрожали. Она прикрыла их рукой.

– Но вернемся к моей проблеме, – продолжал я. – К моей биографии и трудностям ее написания. Комплекс составителя биографий, которым я страдал, – теперь мне это совершенно ясно – возник у меня оттого, что никто, чувствовал я в глубине души, не захочет выслушать мою историю. Наконец, моего друга осенило: его татуировка не принадлежала обществу, – она была сугубо личной. И хотя люди могли видеть ее, на самом деле она была сделана только для него одного. И, когда он потерял ее, у него действительно больше ничего не осталось.

– Как же человек может потерять татуировку? – удивился отец.

– К несчастью, это проще, чем вы думаете, – ответил я родителям. – Однако же это открыло мне, что я составлял биографии не для потомков и не для Великого Руководителя и не для лучших наших граждан. Нет, люди, которым нужно услышать мою историю, это люди, которых я люблю, это люди, сидящие прямо передо мной, которые стали думать обо мне, как о чужом, и боялись меня, уже не зная, каким я был на самом деле.

– Но твой друг убил людей, которых любил, ведь так?

– К несчастью, это так, – согласился я. – И за это нет ему прощения, впрочем, он никогда о нем и не просил. Но разрешите мне поведать свою собственную биографию. Я родился в Пхеньяне, – начал я, – родители мои были рабочими на фабрике. Они были уже немолодыми, но оказались хорошими родителями. Пережив все чистки среди рабочих, им удалось избежать кляуз и перевоспитания.

– Но мы все это уже знаем, – возразил отец.

– Тс-с-с! – произнес я. – Вы же не можете разговаривать с книгой. Вы не можете переписать биографию, читая ее. Но вернемся к моей истории.

Они доедали персики, а я рассказывал им о своем вполне нормальном детстве, о том, как в школе играл на аккордеоне и флейте, пел в хоре высоким альтом в спектаклях под названием «Наши нормативы возвышают нас». Я выучил все речи Ким Ир Сена и получал самые высокие оценки по теории Чучхе. А потом я коснулся того, чего родители мои не знали.

– Однажды к нам в школу пришел человек из Партии, – сказал я. – Он устроил мальчишкам проверку на преданность в мастерской, куда нас заводили по-одному. Проверка длилась каких-то пару минут, но она была довольно-таки сложной. Полагаю, в этом и заключалась вся соль той проверки. Я рад сообщить, что прошел ту проверку, и все мы ее прошли, но никто из нас никогда о ней не рассказывал.

Я почувствовал невероятное облегчение оттого, что, наконец, могу об этом рассказать, ведь такое ни за что нельзя доверять бумаге. Неожиданно я осознал, что хочу рассказать им все, почувствовав, что мы стали ближе друг другу, чем когда-либо. Я поведал им об унижениях, пережитых мною на военной службе, о связи с одной женщиной, о жестокой дедовщине, через которую мне пришлось пройти в качестве стажера отдела «Пуб Ёк».

– Я не хочу погружаться в детали проверки на преданность, но это изменило мой взгляд на вещи. За грудью в медалях может скрываться герой или тот, кто привык держать палец на курке и кому по службе не раз приходилось убивать. Я стал подозрительным мальчиком, поняв, что за внешностью всегда скрывается нечто большее, если копнуть поглубже. И, наверное, по этой причине я покатился вниз по карьерной лестнице. Траектория моего падения подтвердила то, что в природе не существует таких добропорядочных, самоотверженных граждан, какими, по утверждению нашего правительства, мы являемся. Я не жалуюсь, прошу заметить, а просто объясняю. Мне не пришлось хлебнуть и половины того, что выпало на долю других. Я не вырос в сиротском приюте, как Командир Га.

– Командир Га? – удивился мой отец. – Это и есть твой новый друг?

Я кивнул.

– Ответь мне, – попросил он. – Командир Га твой новый друг?

– Да, – признался я.

– Но Командиру Га нельзя доверять, – вмешалась в разговор мама. – Он трус и преступник.

– Да, – добавил отец. – И еще самозванец.

– Вы не знаете Командира Га, – возразил я. – Или вы читали мои бумаги?

– Нам не нужно читать бумаги, – заметил отец. – О нем мы узнаем от высших властей. Командир Га – враг народа.

– Не говоря уже о его скользком дружке товарище Буке, – добавила мать.

– Никогда больше не произноси этого имени, – предостерег ее отец.

– Но откуда вы все это знаете? – удивился я. – Расскажите мне об этих властях.

Они оба указали на репродуктор.

– Каждый день по нему передают историю, – объяснила мама, – о нем и Сан Мун.

– Да, – подтвердил отец. – Вчера передавали пятый эпизод. В нем Командир Га едет с Сан Мун в Оперный театр, но это ненастоящий Командир Га, понимаешь…

– Стоп, – сказал я, – Этого не может быть. Мне мало что удалось вписать в его биографию. У нее даже нет конца.

– Что ты такое говоришь, – возразила мама. – Радио не врет. Следующий эпизод передадут сегодня днем.

Я схватил стул и потащил его на кухню. Встал на него и дотянувшись до репродуктора, вырвал его из стены, но он продолжал пронзительно вещать. И только обрезав ножом идущий от него провод, я смог заставить его заткнуться.

– Что случилось? – недоумевала мама. – Что ты делаешь?

– А если американцы тайно нападут на нас? Как мы получим предупреждение? – надрывно закричал отец.

– Вам больше не нужно переживать по поводу тайных нападений, – заверил я их.

Мой отец двинулся, чтобы возразить, но изо рта у него ручьем потекла слюна. Он дотронулся до своего рта, потрогал губы, будто те онемели. У мамы задрожала одна рука и она стала придерживать ее другой. Токсины ботулизма стали расцветать внутри них. Время подозрений и споров прошло.

Припомнив ту ужасную фотографию семьи товарища Бука, рухнувшую под стол, я решил, что мои родители не должны лежать в таких унизительных позах. Я дал им по фужеру воды и уложил на кровати, чтобы они могли продержаться до наступления ночи. Весь день до самых сумерек, я потчевал их своей историей, каждым кусочком ее, и ничто не осталось недосказанным. Рассказывая, я все время смотрел в окно и закончил свою исповедь только тогда, когда они стали корчиться на своих кроватях. До наступления темноты я не мог ничего делать, а когда, наконец, стемнело, Пхеньян превратился в черного сверчка из сказки – он был нигде и повсюду, и его стрекотание раздражало лишь тех, кто проигнорировал последний клич, призывавший ко сну. Луна мерцала над рекой. В темноте слышалось лишь щелканье зубов овец и коз, жующих траву, а когда на них нападали филины, они не издавали ни звука. Когда ночь совсем поглотила город, мои родители впали в забытье, я поцеловал их на прощание – наблюдать за неизбежным было выше моих сил. Явным признаком отравления ботулизмом была полная потеря зрения, и я надеялся, что никто никогда не узнает, что послужило причиной их смерти. Я бросил последний взгляд на комнату, задержав его на фотографии своих родителей, на папиной гармошке и их обручальных кольцах. Но все это я оставил нетронутым. Туда, куда я шел, я ничего не мог с собой взять.

* * *

Командир Га ни за что не перенесет предстоящее ему нелегкое путешествие с открытой раной. На ночном рынке я выменял на значок отдела «Пуб Ёк» немного йода и большой компресс. Я шел по городу в темноте, направляясь в Подразделение 42, и ощущал неподвижность этой огромной обесточенной махины. Не слышно было ни гудения тока в проводах над головой, ни журчания воды в трубах. Пхеньян свернулся в темноте калачиком, чтобы устремиться в завтрашний день. И как же я любил столицу, возрождающуюся к жизни, – утренний древесный дым в воздухе, запах жареного редиса, горячий ожог тормозов трамвая. Я родился и вырос в городе. И я буду скучать по нему, по его шуму и толчее. Вот если бы только нашлось тут место для человека, который собирает и записывает истории о человеческих судьбах! Но в Пхеньяне уже полно тех, кто пишет некрологи. А я терпеть не могу пропаганды. Вы, наверное, считаете, что человек может привыкнуть к этому, к жестоким судьбам.

Когда я вошел в бокс к Командиру Га, он спросил:

– Уже утро?

– Еще нет, – ответил я ему. – Но время еще есть.

Я пытался, как мог оказать Командиру Га медицинскую помощь. От йода пальцы у меня покраснели, будто я сам только что избивал этого мужчину. Я наложил компресс на рану Командира Га и забинтовал ее.

– Я ухожу отсюда, – заявил я. – Хотите, я возьму вас с собой?

Он кивнул.

– Вы хотите знать, куда идете и что вас там ожидает?

– Нет, – сказал он, покачав головой.

– Вы готовы? Вам нужно как-то подготовиться?

– Нет, – ответил он. – Я готов.

Я помог ему подняться, а затем, словно моряка во время качки, повел его по Подразделению 42 в «бухту» допросов, где усадил в светло-голубое кресло.

– Здесь ты давал мне аспирин, когда я тут появился впервые, – вспомнил он. – Кажется, что это было так давно.

– Это будет неплохое путешествие, – заверил я его. – На той стороне не будет ни «Пуб Ёк», ни электрохлыстов, ни клейма. Будем надеяться, что вас отправят работать в колхоз. Жизнь там не сахар, но вы сможете завести новую семью и послужить своему народу в истинном духе коммунизма – через труд и самоотдачу.

– Я прожил свою жизнь, – сказал Командир Га. – Остальное неважно.

Я взял две таблетки успокоительного и предложил одну ему. Командир Га отказался, а я принял обе.

В застекленном шкафчике, где хранились разные вещи, я стал рыться в памперсах, пока не нашел подходящий.

– Вам нужен памперс? – спросил я его. – Мы держим их для особо важных клиентов. Это может избавить от позора. У меня есть большой размер.

– Спасибо, нет, – отрезал он.

Я снял брюки, нацепил свой подгузник и примотал его скотчем.

– Знаете, я вас уважаю, – сказал я. – Вы единственный человек, который никому так и не рассказал о том, что сделал. Но вы ведь смекнули, что к чему: если бы вы все нам рассказали, вас бы сразу убили.

– Ты хочешь подключить меня к этой машине?

Я кивнул.

Он посмотрел на провода автопилота и электрические счетчики.

– Тут нет никакой тайны, – произнес он. – Актриса просто сбежала.

– Никак не угомонитесь, да? Вы ведь сейчас потеряете все, кроме собственного сердцебиения, и по-прежнему пытаетесь направить нас по ложному пути.

– Я говорю правду, – ответил он. – Она села в самолет и улетела.

– Это совершенно невозможно, – возразил я. – Конечно, несколько крестьян, рискуя жизнью, могут переправиться через ледяную реку, держась за срубленные ветки с упавших деревьев. Но наша национальная актриса, под носом у самого Великого Руководителя? Слышать это оскорбительно.

Я протянул ему пару бумажных бахил. Он уселся в свое светло-голубое кресло, я сел в свое, и мы оба переобулись в бахилы.

– Я вовсе не хотел никого оскорбить – ответил он. – Но сам подумай, чья это фотография у меня на экране телефона? Моя жена и дети исчезли, а потом откуда-то издалека появились фотографии какой-то женщины и ее детей. И в чем тут тайна?

– Тут кроется какая-то загадка, допускаю. Я долго размышлял над этим. Но я точно знаю, что это вы убили людей, которых любили. Иначе и быть не может.

Я вытащил его телефон из своего кармана и стер фотографии.

«Если дознаватель, – подумал я, – начнет подвергать сомнению то единственное, что знает наверняка, тогда… Но я теперь уже не тот человек, каким был раньше. Я больше не пишу биографии людей. Меня интересует только моя собственная история».

Я бросил телефон в таз из нержавеющей стали вместе с несколькими монетами и своим бейджем, на котором значилась только моя должность «Дознаватель».

Га указал на кожаные ремни.

– Ты ведь не собираешься надевать на меня эти штуки? – спросил он.

– Простите, но я должен. Мне нужно, чтобы все поняли, что именно я сделал это с вами, и что это не случилось как-то иначе.

Я опустил спинку его кресла, затем ремнями привязал его руки и ноги, но в порядке одолжения, не стал затягивать пряжки слишком сильно.

– Простите, что не сумел закончить вашу биографию, – сказал я ему. – В противном случае я мог бы отправить биографию вместе с вами, чтобы вы смогли ее прочитать, когда попадете на ту сторону и снова станете самим собой.

– Не переживай, – успокоил он меня. – На той стороне будет она. Она узнает меня и расскажет мне, кто я такой.

– Могу предложить вам это, – сказал я, вытащив шариковую ручку. – Если хотите, напишите где-нибудь свое имя, в каком-нибудь месте на теле, там, где никто не заметит, – на умкеюне или между пальцами ног. Поверьте, я не пытаюсь вас обмануть, чтобы узнать, кто вы такой на самом деле.

– Ты тоже это сделаешь?

– Я не хочу знать, кем я был, – произнес я.

– Даже не знаю, какое имя написать, – размышлял он.

Я опустился на колени, чтобы подсоединить все электроды к его черепу.

– Знаете, а вашу историю рассказывают по радио, – вспомнил я.

– Зачем? – удивился он.

– Не знаю, но поскольку завтра вы не будете каяться на футбольном стадионе, полагаю, им придется придумать новый конец для этой истории.

– Конец для моей истории…, – повторил он. – Моя история заканчивалась уже раз десять, но все никак не закончится. Смерть все время приходит за мной, но забирает кого-то другого. Сироты, друзья, командиры, я пережил их всех.

Он явно путал себя со своей историей, что было вполне естественно после стольких пережитых им невзгод.

– Это не ваш конец, – поправил его я. – Это ваше начало. И вы пережили не всех своих друзей. Мы ведь с вами друзья, верно?

Он смотрел на потолок так, будто перед его глазами проплывали люди, которых он знал раньше.

– Я знаю, почему оказался в этом голубом кресле, – сказал он. – Ну, а ты знаешь?

Ряды красно-белых проводов, которые тянулись к его черепу, напоминали косички.

– Раньше это было место, – объяснил я ему, – где делалась серьезная работа. Здесь граждан отделяли от их историй. В этом и заключалась моя работа. Из этой парочки – человека и его истории – историю сохраняли, а от человека избавлялись. И я полагал, что так и надо было поступать. Таким способом удалось выявить множество ненормальных людей и контрреволюционеров. Сказать по правде, порой виновными признавали не тех, но другого способа узнать правду не было. И к несчастью, как только историю у человека отнимали, полностью вернуть ее уже было невозможно. Но теперь…

Га вытянул шею и посмотрел на меня.

– Что теперь? – спросил он.

– А теперь человек заблудился в собственной жизни. И оба погибли. И он и его история.

Я настроил запуск автопилота. Га был силен духом и поэтому я поставил его на восемь.

– Расскажите мне, как это бывает, когда люди близки…, – попросил я.

– Это оказалось довольно просто, – ответил Га. – Рассказываешь все другому человеку, плохое ли, хорошее, то, что помогает тебе казаться сильным и за что бывает стыдно. Если ты убил мужа своей жены, ты должен ей об этом рассказать. Если мужчина напал на тебя, намереваясь изнасиловать, ты должен и это рассказать. Я рассказал тебе все, как сумел. Я, может, и сам не знаю, кто я такой. Но актриса свободна. Не уверен, что я до конца понял, что такое свобода, но я прочувствовал ее, и теперь она тоже ее почувствовала.

Я кивнул, испытав удовлетворение от услышанного, и вновь обрел свое внутреннее спокойствие. И, наконец, сблизился со своими родителями. Командир Га был моим другом, хотя он и лгал, утверждая, что актриса жива. Он настолько в это уверовал, что для него это стало правдой. Благодаря своей запутанной логике, он открывал мне, своему другу, чистую правду.

– Увидимся на той стороне, – сказал я.

Он устремился взглядом в несуществующую точку.

– Моя мать была певицей, – произнес он.

Когда Га закрыл глаза, я щелкнул переключателем.

Он сделал несколько непроизвольных движений, глаза его сверкали, руки поднялись, ртом он ловил воздух, словно карп, выскакивающий из воды в пруду для медитаций. «Моя мать была певицей» – были его последние слова, будто лишь ими, единственными, он мог описать то, кем был.

Я забрался на соседнее голубое кресло, но не стал закреплять ремни. Я хотел, чтобы команда отдела «Пуб Ёк» знала, что я сам выбрал свой путь и отверг их методы. Я подсоединил свою «сбрую» и переключил внимание на запуск аптопилота. Я не хотел ничего помнить об этом месте, поэтому поставил его на восемь с половиной. Но и лоботомия была мне ни к чему. И я поставил на семь с половиной. И если уж быть до конца откровенным с самим собой, я мог признаться, что боялся боли. И я поставил автопилот на шесть с половиной.

Дрожа от надежды и, как ни странно, от сожаления, мой палец щелкнул переключателем.

Руки мои поднялись передо мной. Казалось, будто они принадлежат кому-то другому. Я услышал стон и осознал, что он исходил от меня. Электрический язык глубоко залезал в мой мозг, наподобие того, как языком ощупывают зубы после еды. Я представлял себе, что меня охватит оцепенение, но мое мышление было взвинченным, мысли парили. Все было необыкновенным: отблеск металлической арматуры, яркая зелень глаза мухи. Существовала только вещь сама по себе, без какой-либо привязки или окружения, словно рассудок потерял связь со всем остальным. Голубизна, и кожа, и кресло – я не мог свести их воедино. Запах озона был невероятным, накал лампочек нереальным. Тонкие волосинки у меня в носу сделались жесткими. Эрекция моя была ужасной и тоже существовала как-то сама по себе. Я не увидел ни покрытой льдом горной вершины, ни белого цветка. Я осмотрел комнату, ища их глазами, но видел лишь нечто разрозненное: блеск, пятно, шероховатость.

Я сознавал, что Командир Га движется рядом со мной. С парящими в воздухе руками я мог сделать лишь одно – легонько повернуть голову и наблюдать за ним. Одну руку он высвободил из ремня и тянулся к ручке запуска. Я видел, что он включил автопилот на максимум, и это была смертельная доза. Но я больше не мог переживать за него. Я шел своей дорогой. Скоро я окажусь в сельской местности, в деревне, где полно зелени и царит безмятежность, где крестьяне молча взмахивают косами. Там я встречу вдову, и мы не будем тратить время на ненужные ухаживания. Я подойду к ней и скажу, что я ее новый муж. Вначале мы будем спать на разных сторонах кровати. Какое-то время у нее будут свои правила. Но со временем наши гениталии соединятся, это будет правильно, и доставит нам удовольствие. Летними вечерами после того, как у меня случится извержение, мы будем лежать в постели и слушать, как наши дети бегают в темноте и ловят лягушек. Моя жена будет хорошо видеть обоими глазами, и поэтому поймет, когда я погашу свечу. В той деревне у меня будет имя, и люди будут называть меня тем именем. Я задую свечу, и она станет уговаривать меня спать крепко-крепко, и по мере того, как электричество в моем разуме становилось острее, словно бритва после заточки, я вслушивался в ее голос, произносивший имя, которое вскоре станет моим.

Утром Командира Га разбудил рев двигателей американского военного грузового самолета. Дети уже проснулись и таращились в потолок. Они знали, что это был не тот самолет, который раз в неделю летает в Пекин, и не легкомоторный, отправлявшийся во Владивосток пару раз в месяц. Дети вообще никогда не слышали звука самолета, потому что полеты над Пхеньяном были запрещены. После того, как в 1951 году американцы сбросили на северокорейскую столицу зажигательные бомбы, над ней больше не пролетел ни один самолет. Га разбудил Сан Мун. Они стали вслушиваться в гул самолета, который направлялся на север как бы со стороны Сеула, откуда ничему не позволено было прилетать в Пхеньян. Он посмотрел на часы – американцы прибыли на три часа раньше. Великий Руководитель будет в ярости.

– Они низко летят, чтобы предупредить о своем прибытии, – сказал он. – Чисто по-американски.

Сан Мун повернулась к нему.

– Пора, – сказала она.

Он посмотрел ей в глаза, чтобы увидеть в них отголоски сегодняшней ночи любви, но она смотрела в будущее, а не в прошлое.

– Пора, – согласился он.

– Дети, – крикнула Сан Мун. – Сегодня мы отправляемся в путешествие. Пойдите, соберите нам с собой что-нибудь поесть.

Когда они ушли, она натянула на себя халат и закурила у окна, наблюдая, как над рекой Тэдонган снижался огромный американский самолет, выпустив шасси. Она повернулась к Га.

– Ты должен кое-что понять, – сказала она. – Если Великий Руководитель о ком-то и беспокоится, то только обо мне. Он думает, что я ничего от него не скрываю, что меня выдает мое лицо, и с этим ничего поделать нельзя, и поэтому я не гожусь в заговорщицы. Он считает меня единственным человеком в мире, которому он может доверять. У него много женщин, целый киппым[37], но важна для него только я.

– Тогда сегодня он сильно обожжется.

– Я не о нем, – вздохнула она. – Я о тебе. Пойми, если я вырвусь из цепких объятий Великого Руководителя, то кто-то за это поплатится, а какой будет расплата, трудно даже представить. Ты не можешь остаться. Ты не можешь стать расплатой…

– Не знаю, откуда у тебя такие мысли обо мне, – возразил он. – Но…

– Это у тебя в голове постоянно вертятся какие-то мысли, идеи, – перебила его она. – Я думаю, ты вбил себе в голову, посмотрев тот фильм, что благородный человек должен пожертвовать собой.

– Ты вытатуирована на моем сердце, – напомнил он. – Ты всегда будешь со мной.

– Ты должен остаться со мной навсегда.

– Все будет хорошо, – успокоил ее он. – Я обещаю. Все будет просто прекрасно. Верь мне.

– Когда ты так говоришь, мне становится страшно, – произнесла она, пуская струйку дыма. – Все это напоминает какую-то проверку на преданность. И придумал ее даже не мой муж, а какой-то извращенец.

Га думал о том, как меняется самоощущение человека, когда он узнает, что его жизнь вот-вот изменится, не говоря уже о том, когда момент этот наступает. Разве Сан Мун этого не понимала? Она высказала ему свое мнение на этот счет. В ответ он лишь улыбнулся мысли о том, как в одно утро все может измениться, если очень сильно этого захотеть.

– Этот твой взгляд, – сказала она. – Даже он выводит меня из себя.

Она подошла к нему. Га так хотелось, чтобы она подольше оставалась рядом с ним.

– Ты поедешь со мной, слышишь? – настаивала она. – Ты понял? Я не смогу без тебя.

– Я никогда тебя не оставлю.

Он хотел прикоснуться к ней, но она отстранилась.

– Почему ты не хочешь сказать, что поедешь со мной?

– А почему ты не слышишь, что я говорю? Конечно, я поеду!Она недоверчиво посмотрела на него.

– У меня всех отняли – сестру, отца, мать. Даже того жестокого мужа. Одного за другим. Сделай так, чтобы такое больше не повторилось. Так не должно быть, ведь у тебя есть выбор. Посмотри мне в глаза и скажи это.

Он так и сделал – посмотрел ей в глаза и произнес:

– Ты сказала, что я должен остаться с тобой навсегда, и вот он я, навсегда. И скоро случится так, что ты не сможешь от меня отделаться.

* * *

Сан Мун надела белый чосонот, а красный и синий повесила в машине. Га, переобувшись в свои ковбойские сапоги, спрятал банку персиков в рюкзак и похлопал по карману, проверяя, там ли фотоаппарат. Девочка гонялась за собакой, чтобы надеть псу поводок.

Прибежал мальчик.

– У меня ловушка пропала, – пожаловался он.

– Никто и не собирался брать ее с собой, – заметила Сан Мун.

– Куда брать? – удивился мальчик.

– Мы когда-нибудь смастерим другую, – пообещал ему Га.

– Спорим, в нее попалась большущая птица? – сказал мальчик. – У нее такие сильные крылья, что она улетела вместе с моим силком.

Сан Мун стояла перед «гробницей», где «покоился» Золотой пояс ее мужа. Га подошел к ней и тоже стал разглядывать драгоценные камни и золотые завитушки орнамента, думая о том, что столь яркое сияние позволяло обладателю этого пояса завладеть любой женщиной в стране.

– Прощай, муженек…, – прошептала она, выключая освещавшую Золотой пояс лампочку. Затем она повернулась и долго смотрела на возвышавшийся в углу царственный футляр от своего каягыма. На лице ее отразилась целая трагедия, когда вместо него она взяла дурацкий инструмент под названием «гитара».

Во дворе он сфотографировал их у решетки, увитой бобовыми плетями с белыми распустившимися цветами и усиками прекрасной дыни, за которой ухаживала девочка. Девочка с собакой, мальчик с ноутбуком и Сан Мун с ужасным американским инструментом в руках. Свет, однако же, был слабым. Га так хотелось, чтобы этот снимок принадлежал ему, а не Ванде!

Командир Га в парадной форме медленно отъезжал от дома. Сан Мун сидела рядом с ним. Было прекрасное утро. В золотом свете кружили ласточки над теплицами ботанического сада, где роились кучи насекомых. Сан Мун, высунувшись из окна, уныло провожала глазами зоопарк и Кладбище Мучеников Революции. Теперь Га знал, что никакой великий дедушка у нее, дочери простого шахтера с цинковой шахты в Хучанге, здесь не был похоронен. Он смотрел, как пылали ряды бронзовых бюстов, озаренных утренним румянцем, как искрилась слюда на их мраморных пьедесталах, понимая, что никогда больше этого не увидит. Если ему повезет, его снова бросят в тюремную шахту, но, скорее всего, его отправят в один из бункеров Великого Руководителя, где проводились допросы. В любом случае ему никогда не попробовать на вкус сока ели на ветру и не вдохнуть соленого аромата сорго, стекающего капля за каплей в глиняный горшок на обочине дороги. Внезапно он испытал наслаждение, вдыхая пыль от колес «Мустанга» и вслушиваясь в глухое шуршание шин, когда они проезжали по мосту Янгакдо. Он видел изумрудную вспышку каждой плитки на крыше Павильона самокритики и красное свечение цифрового табло на Пхеньянском роддоме, которое показывало количество новорожденных.

Он видел на севере громадный американский реактивный самолет, который неустанно кружил над аэропортом, как будто без конца заходил на цель. Он знал, что ему следует научить детей нескольким английским словам и объяснить им, что в случае чего они должны во всем винить его, Командира Га. И он не мог закрыть глаза на то, что Сан Мун охватила печаль.

– Ты подружилась со своей гитарой? – спросил он ее.

Она извлекла из гитары одну безумную ноту.

Он протянул ей свои сигареты.

– Хочешь сигаретку?

– Не надо, мне сегодня петь, – отказалась она. – Покурю, когда мы окажемся в небе, в безопасности. На этом американском самолете я выкурю сотню сигарет.

– Мы полетим на самолете? – удивился мальчик.

Сан Мун пропустила его слова мимо ушей.

– Сегодня ты будешь петь прощальную песню для Чемпионки по гребле, да? – спросил ее Га.

– Полагаю, мне придется, – вздохнула Сан Мун.

– И о чем эта песня?

– Я ее еще не написала, – ответила она. – Когда я начну играть, слова родятся сами. Но пока в моей голове одни вопросы. Она взяла гитару и тренькнула на ней. «Как долго я знаю тебя-я-я», – запела она.

«Как долго я знаю тебя-я-я», – отозвалась девочка, пропев эту строчку так, будто это была погребальная песнь.

«Семь морей ты проплыла-а-а», – продолжала Сан Мун.

«Семь океанов ты проплыла-а-а», – вторила ей дочка.

Сан Мун побренчала на гитаре: «Но теперь ты в море восьмо-о-м».

«Это море мы домом зове-о-ом», – пропел мальчик тоненьким голоском.

Га было приятно слушать это пение, словно сделано, наконец, то, что было давно задумано.

«Лети, прекрасная леди, – пела Сан Мун, – оставь это море, оставь».

Девочка отозвалась: «Лети, прекрасная леди, – восьмое море оста-а-авь».

– Вышло неплохо, – сказала Сан Мун. – Давайте попробуем еще раз.

– А кто эта прекрасная леди? – спросила девочка.

– Мы едем попрощаться с ней, – объяснила Сан Мун. – А теперь все вместе.

И семья запела в едином порыве: «Лети, прекрасная леди, – восьмое море оста-а-авь».

На лице мальчика не было ни тени сомнения, а вот девочка, кажется, пришла в замешательство, начиная что-то осознавать. Тоска Сан Мун породила такую гармонию, которая охватила всего Га. Никакая семья на Земле не могла создать подобного звучания, и он купался в нем. И даже вид футбольного стадиона не мог омрачить этого прекрасного чувства.

В своей униформе Га беспрепятственно проехал в аэропорту мимо терминала к ангарам, где для встречи американцев собрали с улиц Пхеньяна целую толпу – граждане стояли с портфелями, ящиками с инструментами и логарифмическими линейками в руках.

Оркестр легкой музыки «Вон Я Санг» наигрывал мелодию «Стрижка “Быстрый Бой”» в ознаменование военных достижений Великого Руководителя, а тем временем несметное количество детей в желто-зеленых гимнастических костюмах отрабатывали навыки логроллинга на больших белых пластиковых бочках. Сквозь дымок барбекю Га видел ученых, солдат и сотрудников Министерства массовой мобилизации в желтых нарукавных повязках, которые выстраивали большую толпу рядами по росту.

Американцы, наконец, решили, что наступил безопасный для приземления момент. Серое чудовище поднималось и опускалось, крылья его были шире взлетно-посадочной полосы. Наконец, самолет приземлился, проехав сквозь строй фюзеляжей «Антоновых» и «Туполевых», брошенных у озелененных дорожек.

Га припарковал автомобиль у ангара, где после возвращения из Техаса заслушивался отчет доктора Сона и его самого. Он не стал вытаскивать ключ зажигания. Девочка несла мамины платья, а мальчик вел на поводке собаку. Сан Мун взяла гитару, а Командир Га – футляр от гитары. Вдалеке он заметил стоявшие в свете утреннего солнца без дела «воронки».

Когда они подошли, Великий Руководитель беседовал с Командиром Парком.

Увидев Сан Мун, Великий Руководитель показал ей знаками, чтобы она подняла руки – он хотел рассмотреть ее платье. Подойдя ближе к нему, она покружилась, мелькая подолом своей чхимы, а затем поклонилась. Великий Руководитель поцеловал ей руку. Он вытащил два серебристых ключа и взмахнул рукой, указывая, где Сан Мун может переодеться – то была точная копия храма Похен в миниатюре, с его красными колоннами и приподнятыми краями крыши, с бревнами, похожими на свитки.

И хотя гримерка оказалась не больше будки, в которой продают проездные билеты, каждая ее деталь была изысканной. Великий Руководитель подал ей один ключ, а другой положил себе в карман. Он что-то сказал Сан Мун, чего Га не расслышал, и та впервые в тот день засмеялась.

Наконец, Великий Руководитель заметил Командира Га.

– А вот и чемпион Кореи по тхэквондо! – объявил он во всеуслышание.

По толпе прокатились одобрительные возгласы, отчего Брандо завилял хвостом.

Командир Парк добавил:

– И он привел с собой самую злую собаку.

Великий Руководитель засмеялся, и все засмеялись вместе с ним.

Если Великий Руководитель и был в ярости, подумал Га, то именно так он и проявлял это.

Самолет медленно, с трудом, преодолевал посадочную полосу, явно не предназначенную для такого гиганта. Великий Руководитель повернулся к Командиру Га, чтобы поговорить с глазу на глаз.

– Не каждый день приезжают американцы, – сказал он.

– У меня такое чувство, что сегодня необыкновенный день, – поддержал разговор Га.

– И в самом деле, – согласился Великий Руководитель. – Мне кажется, что после этого все пойдет по-другому, для всех нас. Мне нравятся такие возможности, а тебе? Новое начало – и вперед, с новыми силами. – Он с любопытством посмотрел на Га. – Ты никогда не рассказывал мне об этом, но мне всегда было любопытно узнать – как же тебе удалось выбраться из той тюрьмы?

Хорошо бы напомнить Великому Руководителю, что они живут в такой стране, где людей учат принимать любую реальность, какую им преподносят. Га раздумывал, стоит ли ему говорить о том, что любому гражданину, который вздумает задавать вопросы о происходящем вокруг или даже просто заметит, что реальность изменилась, грозит наказание – окончательное и бесповоротное. Даже Надзиратель не рискнул бы так поступить.

Но вместо этого Га сказал:

– Я надел форму Командира Га и стал говорить так, как говорил он. У Надзирателя на плече был огромный камень. Он думал только о том, как бы его снять с себя.

– Да, но как тебе удалось заставить его действовать так, как нужно было тебе, повернуть ключ в замке и открыть ворота тюрьмы? У тебя не было над ним власти. Он знал, что ты был никем, самым ничтожным из всех заключенных, безымянным никем. И все же ты заставил его освободить тебя.

Командир Га пожал плечами.

– Я думаю, Надзиратель посмотрел мне в глаза и понял, что я только что одержал победу над самым опасным из живущих.

Великий Руководитель засмеялся.

– Теперь-то мне понятно, что ты врешь, – сказал он. – Ведь этот человек – я.

Га тоже засмеялся:

– Да, так и есть.

Гигантское воздушное судно приближалось к терминалу. Наконец, его двигатели стихли, и он остановился. Толпа уставилась на темные окна кабины в ожидании того, что летчик подгонит самолет к двум работникам аэропорта, которые подавали тому знак оранжевыми дубинками. Но вместо этого двигатели воздушного судна взревели, самолет развернулся и снова выехал на взлетно-посадочную полосу.

– Они уже улетают? – удивилась Сан Мун.

– Несносные американцы! – возмутился Великий Руководитель. – Какая прелестная выходка! Они что, никого не заметили?

Реактивный самолет двигался по взлетно-посадочной полосе. Достигнув стартовой позиции, он остановился. Огромный нос гиганта медленно открылся и оттуда опустился гидравлический грузовой трап.

Самолет находился на расстоянии около километра от терминала. Командир Парк, ругаясь, пытался заставить согнанных для встречи американцев граждан двигаться. В лучах солнца на его лице сияли прозрачно-розовые рубцы от шрамов. Десятки детей погнали свои бочки к взлетно-посадочной полосе, в то время как толпа граждан под натиском Парка отступила назад. Между ними мелькали, словно привидения, вилочные погрузчики и личный автомобиль Великого Руководителя. Позади находились оркестр, ямы для барбекю и выставка сельскохозяйственного оборудования КНДР. Командир Га увидел товарища Бука, который на желтом вилочном погрузчике пытался сдвинуть с места «храм», где должна была переодеваться Сан Мун, но тот оказался слишком громоздким. Однако на этот шум никто не оглядывался, пока Командир Парк отчитывал толпу, отойдя назад.

– Неужели американцев ничего не вдохновляет? – спросил Великий Руководитель, когда самолет протащился мимо. – Им незнакомо воодушевление, уверяю вас. Он указал на терминал. – Посмотрите на огромное здание аэропорта со статуей Ким Ир Сена, величайшего патриота нашего народа, моего отца. Посмотрите на малиново-золотую мозаику пламени Чучхе – разве не кажется, что оно пылает по-настоящему в утреннем свете солнца? И где же паркуются американцы? У туалета для стюардесс и у пруда, куда самолеты сбрасывают отходы.

Сан Мун покрылась испариной. Они с Га переглянулись.

– А американская девушка, – спросил его Га, – она к нам присоединится?

– Занятно, но именно вам придется позаботиться об ее воспитании, – заявил Великий Руководитель. – Мне повезло оказаться в компании самой корейской пары в нашей стране – чемпиона по нашему национальному боевому искусству и его жены, народной артистки. Могу ли я узнать ваше мнение на этот счет?

– Мы Вас внимательно слушаем, – заверил его Га.

– Недавно, – сказал Великий Руководитель, – я узнал, что можно сделать такую операцию, после которой корейский глаз будет выглядеть так же, как европейский.

– Но зачем это нужно? – удивилась Сан Мун.

– Зачем? – повторил за ней Великий Руководитель. – Неизвестно, но такие операции делают, меня в этом заверили.

Га почувствовал, что разговор удаляется на такую «территорию», где можно нечаянно сделать неверное движение.

– Ах, эти чудеса современной медицины, – сказал он, стараясь говорить общими фразами. – Плохо, что их приходится применять в косметических целях, ведь в Южной Корее рождается столько уродцев и людей с заячьей губой.

– Хорошо сказано, – заметил Великий Руководитель. – Но эти достижения медицины можно использовать и в социальной сфере. Сегодня на рассвете я собрал пхеньянских ученых и поставил перед ними вопрос, можно ли европейский глаз превратить в корейский.

– И что же они ответили? – спросила Сан Мун.

– Они единодушны во мнении, – сообщил Великий Руководитель. – С помощью серии процедур любую женщину можно сделать кореянкой. С головы до ног, так они утверждают. Когда врачи поработают над ней, она станет такой же кореянкой, как служанки в мавзолее правителя Тангуна[38].

– Скажи мне, – обратился он к Сан Мун. – Как ты думаешь, эту женщину, новую кореянку, можно будет считать девственницей?

Га начал что-то говорить, но Сан Мун перебила его.

– Любовь подходящего мужчины может сделать женщину чище, чем утроба, которая произвела ее на свет.

Великий Руководитель посмотрел на нее.

– Я всегда могу рассчитывать на твой глубокомысленный ответ, – произнес он. – Но серьезно, если операции пройдут успешно, и она придет в себя, во всех отношениях, можно ли будет применить к ней термин «скромная», чтобы описать ее? Можно ли будет называть ее кореянкой?

Сан Мун ответила без колебаний.

– Это совершенно невозможно, – сказала она. – Эта женщина так и останется самозванкой. «Кореянка» – это слово, написанное кровью на сердце. Ни одну американку нельзя так назвать. Да, она плыла на своей лодочке под палящим солнцем. Но смотрели ли ее близкие в глаза смерти, чтобы она смогла жить? Связывает ли ее с предками лишь горе? Был ли ее народ захвачен монголами, китайцами и японцами десятки тысяч лет?

– Это сказано так, как может сказать только истинная кореянка, – ответил Великий Руководитель. – Но ты произносишь слово «самозванка» со злобой. Оно звучит отталкивающе в твоих устах. – Он повернулся к Га. – Скажи мне, Командир, что ты думаешь о самозванцах. Может ли замена со временем перерасти во что-то настоящее?

– Замена становится настоящей, – ответил Га, – если объявить об этом публично.

Великий Руководитель поднял брови в знак согласия с истинностью его утверждения.

Сан Мун сердито посмотрела на своего мужа.

– Нет, – возразила она, поворачиваясь к Великому Руководителю. – Никто не сможет полюбить самозванца. Самозванец всегда будет кем-то менее важным, оставляя сердце голодным.

Из самолета показались люди. Га увидел Сенатора, а также Томми с Вандой и еще нескольких человек в сопровождении сотрудников службы безопасности в синих костюмах. Их тотчас же атаковали мухи из выгребной ямы стоявшего рядом туалета.

На лице Великого Руководителя возникло капризное выражение. Он обратился к Сан Мун:

– И все же вчера вечером ты умоляла меня не трогать этого человека – сироту, похитителя людей, туннельного убийцу.

Сан Мун повернулась и уставилась на Командира Га.

Великий Руководитель вновь заговорил с ней:

– Вчера вечером у меня был целый список подарков и приятных сюрпризов для тебя, ради тебя я отменил оперу, а ты отблагодарила меня тем, что умоляла не трогать его? Нет, не смей притворяться, что терпеть не можешь самозванцев.

Он отвернулся от нее. Сан Мун в отчаянии искала его взгляда.

– Но ведь именно Вы сделали его моим мужем, – нашлась она. – И именно из-за Вас я так с ним обращаюсь. – Когда, наконец, он снова посмотрел на нее, она сказала: – И только Вы можете сделать так, чтобы все изменилось.

– Нет, я никогда не отпускал тебя. Тебя у меня забрали, – заметил Великий Руководитель. – В моем собственном Оперном театре Командир Га отказался мне поклониться. А затем потребовал тебя в качестве награды. Перед всеми назвал он твое имя.

– Это было много лет назад, – вздохнула Сан Мун.

– Он потребовал тебя – и ты откликнулась, уйдя с ним.

– Человек, о котором Вы говорите, мертв. Он исчез, – напомнила Сан Мун.

– Но ты по-прежнему не вернулась ко мне.

Великий Руководитель пристально смотрел на нее, чтобы дать ей возможность осмыслить сказанное.

– Зачем мы играем в эти игры? – спросила Сан Мун. – Я здесь единственная стоящая Вас женщина. И Вы это знаете. В Вашей власти сделать мою историю счастливой. Вы были рядом, когда она начиналась. И Вы рядом, когда она заканчивается.

Великий Руководитель повернулся к ней, готовый выслушать ее, но в глазах у него все еще таилось сомнение.

– А Чемпионка по гребле? – спросил он. – Что ты предлагаешь с ней сделать?

– Дайте мне нож, – попросила Сан Мун, – и позвольте мне доказать свою преданность.

У Великого Руководителя округлились глаза от удовольствия.

– Спрячь свои клыки, мой горный тигр! – воскликнул он, пристально глядя ей в глаза. И уже несколько тише повторил: «Мой прекрасный горный тигр». Затем он повернулся к Командиру Га. – Досталась же тебе женушка, – усмехнулся он. – С виду спокойная, как снега на горе Пекту, а внутри, как свитая в кольцо мамуши, почуявшая царскую пяту.

Появился Сенатор с сопровождавшими его лицами. Слегка поклонившись Великому Руководителю, он сказал: «Господин Генеральный Секретарь Центрального Комитета Трудовой Партии Кореи».

Великий Руководитель ответил в том же духе: «Уважаемый сенатор демократического штата Техас».

И тут вперед вышел Командир Парк, подталкивая перед собой юных гимнастов. У каждого ребенка в руках был поднос, на котором стоял стакан воды.

– Сегодня теплый день, – сказал Великий Руководитель. – Выпейте воды. Ничто не бодрит так, как свежие воды реки Тэдонган.

– Самые целебные воды в мире, – добавил Парк.

Один из детей подал стакан Сенатору, который уставился на Командира Парка, разглядывая шрамы на его потном лице. Сенатор взял стакан. Вода была мутной и имела желтовато-зеленый оттенок.

– Прошу прощения за место посадки, – произнес Сенатор, пригубив из стакана, который тут же вернул. – Летчик боялся, что наш тяжелый самолет продавит асфальт у терминала. Также приношу извинения за то, что мы слишком долго кружили. Мы пытались связаться с диспетчерской для получения указаний по приземлению, но не смогли вызвать их по радиосвязи.

– Рано или поздно, здесь или там – ответил Великий Руководитель. – Это не имеет значения для друзей.

Командир Га перевел слова Великого Руководителя, добавив в конце кое-что от себя:

– Будь доктор Сон здесь, он напомнил бы нам, что лишь американские аэропорты насаждают контроль, а на земле Северной Кореи любой волен приземлиться. Он спросил бы: «Разве это не самая демократическая транспортная система?».

Услышав это, Сенатор улыбнулся.

– Не наш ли это старый знакомый Командир Га, Министр тюремных Шахт, мастер тхэквондо?

На лице Великого Руководителя мелькнула кривая усмешка.

– А вы, оказывается, с американцами старые друзья? – бросил он Га.

– Скажите, – сказала Ванда. – А где наш старый друг доктор Сон?

Повернувшись к Великому Руководителю, Га перевел: «Они спрашивают о докторе Соне».

– Сон-сси стал …больше нет, – ответил Великий Руководитель на ломаном английском.

Американцы кивнули в знак признательности за то, что Великий Руководитель лично сообщил печальную новость на их родном языке. Сенатор и Великий Руководитель заговорили о связях двух стран, о важности дипломатии и о блестящем будущем. Га с трудом успевал переводить. Он видел, как Ванда смотрит на Сан Мун в белоснежном чосоноте с великолепной чогори, сияющей как бы изнутри, которые оттеняли ее прекрасную кожу. Сама же Ванда была одета в шерстяной костюм мужского покроя.

Все расплылись в улыбках, и в этот момент Томми обратился к Великому Руководителю по-корейски: «От имени народа Соединенных Штатов мы преподносим Вам подарок – “ручку мира”».

Сенатор вручил ручку Великому Руководителю, выразив надежду, что ею скоро будет подписано долгосрочное соглашение между их странами. Тот принял ручку весьма помпезно, затем хлопнул в ладоши, подзывая Командира Парка.

– Мы тоже преподносим вам подарок, – произнес Великий Руководитель.

Га перевел:

– И у нас тоже есть подарок, который символизирует мир и согласие, – перевел Га.

Командир Парк подошел с двумя подставками для книг из рога носорога, и Га понял, что Великий Руководитель вовсе не собирался в тот день забавляться с американцами. Он был намерен причинить им боль.

Томми опередил Сенатора и принял подарок, а тот сделал вид, что не заметил его.

– Наверное, – сказал Сенатор, – сейчас самое время обсудить наш насущный вопрос.

– Глупости, – возразил Великий Руководитель, – Давайте оживим наши отношения за музыкой и едой. Вас ждет много сюрпризов.

– Мы здесь ради Элисон Дженсен, – напомнил Сенатор.

Услышав это имя, Великий Руководитель рассвирепел.

– Вы летели шестнадцать часов. Все готово для поднятия духа. Ну, у кого не найдется времени послушать, как детишки играют на аккордеоне?

– До отлета мы встречались с родителями Элисон, – сказал Томми по-корейски. – И они переживают за нее. И прежде чем мы перейдем к делу, нам нужны гарантии. Мы должны поговорить с нашей гражданкой.

– Вашей гражданкой? – рявкнул Великий Руководитель. – Сначала верните то, что было у меня украдено. Тогда поговорим о девушке.

Томми перевел его слова. Сенатор отрицательно покачал головой.

– Наша страна спасла ее от смерти в наших водах, – сказал Великий Руководитель. – Вы вторглись в наши воды, незаконно взяли на абордаж наше судно и украли у меня одну вещь. Сначала я получу то, что было у меня украдено, а потом вы получите то, что я спас.

Он махнул рукой.

– А теперь развлекательная программа.

Подбежала группа детей, лучших аккордеонистов, и с точностью профессионалов они заиграли «Отец наш Маршал». Улыбки у них были одинаковыми, и люди в толпе в нужный момент хлопали в ладоши и выкрикивали: «Пламя маршала вечно пылает!».

Сан Мун и ее дети стояли рядом с аккордеонистами, будто приклеенные, а те играли дружно, в унисон, стараясь изо всех сил изображать веселье. Сан Мун беззвучно заплакала.

Великий Руководитель заметил ее слезы, отметив про себя, что она снова кажется беззащитной. Он подал Командиру Га знак, что настало время Сан Мун готовиться к песне.

Га отвел ее через толпу к концу взлетно-посадочной полосы, где не было ничего, кроме свалки ржавых останков самолетов, занимавшей территорию до самого электрифицированного ограждения вокруг летного поля.

Сан Мун медленно повернулась и, осознавая всю неопределенность происходящего, спросила:

– Во что они нас втянули? Как же нам выйти из этой ситуации живыми?

– Успокойся, – попросил он. – Сделай глубокий вдох.

– Что если он и вправду даст мне нож, что если это какая-то проверка на преданность? – Глаза у нее расширились. – А вдруг мне дадут нож, и это будет никакая не проверка?

– Великий Руководитель не станет приказывать тебе убить американку на глазах у Сенатора.

– Но ты его совсем не знаешь, – возразила она. – Я видела, как на моих глазах он проделывал таки-и-е штуки – на вечеринках, с друзьями, с врагами. Не имеет значения. Он может сделать все, абсолютно все, что угодно.

– Только не сегодня. Сегодня мы можем делать все, что угодно.

Она нервно засмеялась:

– Знаешь, когда ты так говоришь, это звучит здорово. Мне очень хочется верить твоим словам.

– Тогда почему же ты им не веришь?

– Ты и правда все это делал? – спросила она. – Причинял людям боль, похищал их?

– Послушай, но в нашей истории я положительный герой, – сказал Командир Га.

– Ты – положительный герой? – недоверчиво усмехнулась она.

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, но я герой, – кивнул Га.

И тут они увидели, как к ним медленно приближался погрузчик с товарищем Буком. На прогнувшейся под тяжестью груза лебедке, предназначенной для подъема самолетных двигателей, на цепях покачивалась гримерка Сан Мун.

– Мне понадобилась машина побольше, – крикнул им Бук. – Всю ночь мы строили эту штуку, и я не мог ее оставить.

Когда «храм» опускали на землю, дерево содрогалось и скрипело, но серебристый ключ Сан Мун все же повернулся в замке. Они втроем вошли внутрь, и Бук показал им, как открывается задняя стенка гримерки, державшаяся на петле, будто дверца загона для скота. Этого расстояния вполне хватало для того, чтобы туда вошли вилы погрузчика.

Сан Мун потянулась к товарищу Буку и прикоснулась к его лицу кончиками пальцев, пристально глядя ему в глаза. Так она его благодарила. А может, и прощалась. Бук смотрел на нее, не отрывая взгляда, затем, не выдержав больше, отвернулся и побежал к своему погрузчику.

Сан Мун переоделась, не стыдясь мужа, и, завязывая корым, спросила его:

– У тебя действительно никого нет? – Не получив от него ответа, она повторила свой вопрос: – Ни отца, который мог бы быть наставником, ни матери, чтобы петь тебе? И сестер тоже нет?

Он поправил край ее банта.

– Прошу тебя, – сказал он. – Сейчас тебе нужно идти выступать. Дай Великому Руководителю в точности то, что он просит.

– Я не в состоянии контролировать то, что пою, – ответила она.

Вскоре она, одетая в синий чосонот и сопровождаемая своим мужем, оказалась рядом с Великим Руководителем. Звучала как раз кульминация песни, исполняемой аккордеонистами, которые образовали пирамиду, стоя на плечах друг у друга по трое. Га видел, как Ким Чен Ир опустил глаза – бодрая, наполненная безграничным энтузиазмом игра детей действительно тронула его. Когда песня закончилась, американцы сделали вид, будто хлопают в ладоши, но звука этих аплодисментов, однако же, не было слышно.

– Послушаем еще одну песню, – объявил Великий Руководитель.

– Нет, – возразил Сенатор. – Сначала наша гражданка.

– Моя собственность, – настаивал Великий Руководитель.

– Гарантии, – добавил Томми.

– Гарантии, гарантии…, – проворчал Великий Руководитель. Он повернулся к Командиру Га.

– Могу я взять твой фотоаппарат?

Улыбка на его лице заставила Га внутренне содрогнуться. Он вытащил фотоаппарат из кармана и протянул его Великому Руководителю, и тот, пробравшись сквозь толпу, направился к своему автомобилю.

– Куда он пошел? – заволновалась Ванда. – Он, что, уходит?

Великий Руководитель сел на заднее сиденье «Мерседеса», но машина не двинулась с места.

У Ванды зазвонил мобильник. Она достала из кармана телефон и покачала головой, будто не веря тому, что увидела. Га потянулся к ее красному телефону и она показала ему фотографию Элисон Дженсен, Чемпионки по гребле, сидевшей в автомобиле. Кивнув Ванде, Га прямо на ее глазах сунул телефон себе в карман.

Великий Руководитель вернулся и поблагодарил Га за то, что тот дал ему свой фотоаппарат. – Ну, что, убедились? – спросил он.

Сенатор подал знак, и пара вилочных погрузчиков задним ходом двинулась к грузовому отсеку самолета, чтобы привезти прибор для обнаружения радиации японского производства, корпус которого был изготовлен на заказ.

– Вы знаете, это не поможет, – заметил Сенатор. – Японцы сделали его для определения уровня радиации в космосе, а не для обнаружения изотопов урана.

– Все мои ведущие ученые стали бы утверждать обратное, – возразил Великий Руководитель. – На самом деле они единодушны во мнении.

– На сто процентов, – добавил Командир Парк.

Великий Руководитель взмахнул рукой.

– Но давайте поговорим о нашем общем статусе ядерных держав в другой раз. А сейчас послушаем блюз.

– Но как же Чемпионка по гребле? – спросила его Сан Мун. – Я ведь должна спеть для нее песню, которую сочинила по Вашей просьбе.

– Твои песни мои и только мои, – бросил он на нее сердитый взгляд. – Я единственный, для кого ты можешь петь.

Великий Руководитель обратился к американцам.

– Я был уверен, что блюз затронет ваше американское коллективное сознание, – сказал он. – Блюз позволяет людям оплакивать расизм и несправедливость капитализма. Блюз – это музыка для тех, кому знаком голод.

– Каждый шестой…, – подсказал Командир Парк.

– Каждый шестой американец постоянно голодает, – повторил Великий Руководитель. – Блюз также напоминает и о насилии. Командир Парк, когда последний раз житель Пхеньяна совершал преступление с применением насилия?

– Семь лет назад, – ответил тот.

– Семь лет назад, – задумчиво произнес Великий Руководитель. – А в американской столице в тюрьме томятся пять тысяч чернокожих. И все они попали туда, совершив насилие. Прошу заметить, Сенатор, что ваша тюремная система – мировое зло – ультрасовременные тюрьмы, полный надзор, три миллиона здоровенных заключенных! Но вы не используете их на благо общества. Гражданин, находящийся в тюрьме, никоим образом не заинтересован в том, чтобы выйти на свободу. И труд осужденных не направлен на обеспечение нужд страны.

Сенатор откашлялся.

– Как сказал бы доктор Сон, это в высшей степени поучительно.

– Вас утомила социальная теория? – спросил Великий Руководитель, разочарованно качая головой так, будто ожидал от своего американского гостя большего. – Тогда я даю Вам Сан Мун.

Сан Мун опустилась на колени на бетонную взлетно-посадочную полосу и положила гитару перед собой струнами вверх. В тени тех, кто окружал ее, она безмолвно смотрела на свою гитару, будто ждала вдохновения, которое должно было прийти откуда-то издалека.

– Пой! – прошипел Командир Парк, толкнув ее в спину носком сапога. Сан Мун испуганно ахнула. – Пой! – приказал он.

Брандо зарычал, натянув поводок.

Сан Мун начала перебирать пальцами струны гитары и щипать их кончиком пера филина. Раздались бессвязные мрачные звуки. Наконец, под заунывное дребезжание кочевого санждо она запела о мальчике, который убежал от своих родителей, и те не могли разыскать его.

Люди в толпе прислушивались, пытаясь уловить мотив.

Сан Мун запела: «Поднялся холодный ветер, и ветер прошептал: “Иди, сиротка, иди, усни в моих простынях-волнах”».

Граждане стали узнавать песню по мотивам известной сказки. Но никто не пропел в ответ: «Нет, сиротка нет, не замерзай, дитя!». Эту песню учили все сироты корейской столицы – ее сочинили, чтобы повеселить всех заблудших сирот, носившихся по улицам Пхеньяна. Сан Мун продолжала петь, но толпу явно печалил тот факт, что такая веселая песенка, детская песенка, одна из тех, в которых прославлялась, прежде всего, отеческая любовь Великого Руководителя, исполнялась в совершенно безрадостной манере.

Сан Мун продолжала: «Позвала ребенка шахта: “Укройся в глубинах моих”».

В душе Га зазвучал ответ: «Уходи из темноты, дитя, света, света ищи-и-и».

Сан Мун пела: «И призрак потом прошептал: “Заберусь-ка в тебя я, дитя. И согрею, согрею тебя”».

«Жар побори, дитя, – подсказывал ей мысленно Га. – Темной ночкой сегодня, дитя, не умирай дитя».

– Пой правильно! – потребовал Командир Парк.

Но Сан Мун продолжала петь в своей меланхоличной манере о том, как пришел Огромный Медведь, об особом языке, на котором он изъяснялся, о том, как взял он сиротку и как запустил свои когти в соты, полные меда. В голосе ее угадывалось то, чего в песне не было, – и острые когти, и рой жалящих пчел. Звучание ее голоса открывало, сколь ненасытным был тот Мишка-Медведь, пожиравший все подряд без разбора.

Люди в толпе не выкрикивали: «Отведай медку у дяди Медведя!».

Женщины хором не пели: «Наш Мишка сама доброта!».

Га била дрожь, которую он не мог объяснить. Была ли виной тому песня или сама певица, или же то, что исполняли ее здесь и сейчас, или то, что персонаж песенки – сиротка? Он знал только, что это был ее мед, что это было то, чем она должна была его накормить.

Когда песня закончилась, все увидели, как изменился Великий Руководитель. Исчезла та поверхностная беззаботность, ушли жесты, говорившие о том, что он доволен. Глаза у него сузились и улыбка сошла с его лица.

Ученые доложили ему, что проверили прибор для обнаружения радиации и установили, что он исправен.

Он подал Парку сигнал, чтобы тот привел Чемпионку по гребле.

– Давайте закончим с этим, – предложил Великий Руководитель Сенатору. – Наш народ хотел бы оказать гуманитарную помощь вашим голодным гражданам и передать им продукты питания. Когда мы закончим с этим вопросом, вы сможете вернуть на родину свою гражданку и улететь, чтобы заняться более важными делами.

Га перевел эти слова Сенатору, и тот ответил: «Договорились».

Что же до Га, то ему Великий Руководитель сказал лишь: «Вели своей жене переодеться в красное».

«Если бы у Великого Руководителя по-прежнему был доктор Сон, – подумал Га. – Вот кто проявлял невероятную изворотливость в таких ситуациях, для него подобные происшествия были просто небольшим недоразумением, которое так легко было сгладить».

Ванда слегка прикоснулась к нему. Лицо ее выражало изумление.

– О чем, черт возьми, была эта песня? – спросила она.

– Обо мне, – ответил он ей и тут же испарился с детьми, женой и собакой.

В «храме» Похен, когда они вошли в него, казалось, и вправду стоило помолиться: товарищ Бук разместил там паллету с четырьмя пустыми бочками. «Ничего не спрашивать!» – приказала Сан Мун детям, буквально срывая белые крышки с бочек. Командир Га открыл футляр от гитары и достал оттуда серебристое платье Сан Мун.

– Улетай на своих условиях, – сказал он ей, а потом поднял девочку и поставил в бочку. Раскрыв ей ладошку, он высыпал в нее семена дыни, у которой они фотографировались накануне вечером. Затем наступила очередь мальчика, для которого Га припас выструганные палочки-рычаги, нить и камушек из силка для птиц, который они смастерили вместе.

Он смотрел и смотрел на детей, посаженных в бочки и лишенных возможности задавать вопросы, хотя они все равно не знали, о чем сейчас надо спрашивать. Га какое-то время любовался ими, той исключительной чистотой, с какой они входят в новую жизнь. Все, абсолютно все сделалось для него таким ясным. Нет никакого отъезда – это просто спасение людей, которым грозит опасность, которые больше не могут так существовать, у которых, наконец, появилась надежда на лучшее, быть может, единственная надежда. И он тоже был спасен, теперь он понял это. Его мать, красавица-певица. Ей была предназначена ужасная участь, и она не оставила его, спасая от того, что его ожидало впереди. И эти паллеты с четырьмя белыми бочками, представились ему спасательными шлюпками, о которых они долго мечтали на борту «Чонма», надеясь, что благодаря им они не пойдут ко дну вместе со своим кораблем. Однажды они уже бросили корабль в море, но теперь он вернулся. Он приплыл за самым важным грузом.

Га потянулся и взъерошил волосы на головах смущенных детишек, которые даже не подозревали, что их спасают, не говоря уже о том, от чего спасают.

Когда Сан Мун переоделась в серебряное, Га не взглянул на нее с восхищением, как обычно это делал. Подняв ее и опустив в бочку, он подал ей ноутбук.

– Это твое сопроводительное письмо, – объяснил он ей.

– Как в нашем фильме, – улыбнулась она. Ей все еще не верилось в происходящее.

– Все правильно, – сказал он ей. – Эта золотистая штука доставит тебя в Америку.

– Послушай, – сказала она. – Здесь четыре бочки, по одной для каждого из нас. Я знаю, что ты задумал, но не делай глупостей. Ты слушал мою песню и видел его глаза.

– Ты с нами разве не едешь? – спросила девочка.

– Тс-с-с! – шикнула на нее Сан Мун.

– А Брандо? – спросил мальчик.

– Он поедет с вами, – успокоил детей Га. – Великий Руководитель собирается вернуть его обратно Сенатору, он говорит, что у нее слишком злой нрав, чтобы жить среди миролюбивых граждан нашей страны.

Дети не улыбнулись его словам.

– Мы еще увидимся? – спросила девочка.

– Увидимся, – пообещал Га, протягивая ей фотоаппарат. – Когда вы сделаете снимки, они окажутся у меня в телефоне, вот здесь.

– А что нам нужно фотографировать? – спросил мальчик.

– Все, что вы хотели бы мне показать, – ответил он. – Все, что вас радует.

– Довольно, – сказала Сан Мун. – Я сделала все, как ты просил. Теперь ты в моем сердце. Это единственное, что помогает людям не расставаться и всегда быть вместе, что бы ни случилось.

– И ты в моем сердце, – произнес Га и, услышав подъезжающий погрузчик, закрыл бочки крышками, постучав по ним, чтобы они плотно сели.

Собака была сильно обеспокоена происходящим. Она скулила и кружила вокруг бочек, пытаясь пробраться туда.

В четвертую бочку Га положил остатки содержимого футляра от гитары. Фотографии посыпались внутрь, тысячи снимков всех пропавших в Тюрьме 33 душ, и на каждой было написано имя, дата поступления в тюрьму и дата смерти. Га распахнул заднюю стенку «храма» и стал подавать Буку знаки подъехать ближе.

– Поверить не могу, что мы это делаем! – воскликнул побледневший Бук.

– Поезжай дальше от толпы, – сказал ему Га. – Сделай так, чтобы все подумали, будто ты едешь с другой стороны.

Бук поднял паллету и переключился на обратный ход, но на минуту придержал погрузчик.

– Ты ведь признаешься, да? – спросил Бук. – Великий Руководитель узнает, что это твоих рук дело?

– Верь мне, он это узнает, – пообещал ему Га.

Когда Бук отъехал, Га с ужасом увидел, как в утреннем свете были заметны силуэты людей, которые, словно ивовые гусеницы, шевелились в своих белых коконах.

– Кажется, мы забыли проделать отверстия для воздуха, – спохватился Бук.

– Езжай! – крикнул ему Га.

На взлетно-посадочной полосе Га подошел к Великому Руководителю и Командиру Парку, которые дирижировали командой детей, загонявших бочки на паллеты, находившиеся на погрузчиках. Дети двигались в ритме танца, но без музыкального сопровождения стоявшего позади них оркестра эта пантомима напоминала сборку трактора роботом на дисплее в Музее социалистических достижений.

С ними была Чемпионка по гребле в своем золотом платье. Она молча стояла возле Ванды. На ней были массивные солнцезащитные очки, скрывавшие глаза, что придавало женщине такой вид, будто ее хорошенько накачали наркотиками. Или, быть может, подумал Га, ей уже успели сделать пластическую операцию глаз.

Великий Руководитель подошел к нему с прежней улыбкой на лице.

– Где Сан Мун? – спросил он.

– Ну, Вы же ее знаете, – ответил Га. – Она должна выглядеть безукоризненно. Будет прихорашиваться до тех пор, пока не обретет совершенный облик.

Великий Руководитель согласно кивнул.

– По крайней мере американцы скоро увидят ее неоспоримую красоту, когда она будет петь прощальную песню для нашей угрюмой гостьи. Когда они окажутся бок-о-бок, уже не возникнет вопросов, кто более совершенен. Хоть моя душенька будет довольна.

– Когда мне вернуть им собаку? – спросил Га.

– А это, Командир Га, будет финальное оскорбление.

Несколько погрузчиков пронеслись мимо Томми и Сенатора по направлению к трапу самолета. Оба они заинтересовались странным грузом, двигавшимся позади них – одна бочка сияла синим цветом, как виналон комбинезонов рабочих бригад, тогда как другая была кошмарного темно-бордового цвета говядины для барбекю. Когда один погрузчик повез мимо них биотуалеты, Томми спросил:

– А это что за гуманитарная помощь?

– Что говорит американец? – спросил Га Великий Руководитель.

– Они интересуются нашим грузом с гуманитарной помощью, – ответил тот.

Великий Руководитель обратился к Сенатору:

– Уверяю вас, там находятся только те товары, которые могут помочь стране, где свирепствуют социальные болезни. Желаете осмотреть?

Томми повернулся к Сенатору.

– Желаете осмотреть погрузчик? – спросил он.

Пока Сенатор колебался, Великий Руководитель приказал Командиру Парку остановить один из погрузчиков. Га видел, как товарищ Бук приближался с дальней стороны толпы слонявшихся без дела людей. К счастью, Парк окликнул другой погрузчик, однако его водитель с выражением ужаса на лице притворился, будто не слышит его, и поехал дальше. Парк окликнул другой погрузчик, но и его водитель сделал вид, что очень торопится к самолету.

– Дак-Хо, – заорал ему вслед Парк. – Я знаю, что это ты, я знаю, что ты слышал меня.

Великий Руководитель засмеялся, крикнув Парку:

– Постарайся быть полюбезнее с ними!

Было сложно сказать, что выражало лицо Командира Парка, но когда он властно окликнул товарища Бука, Га понял, что тот остановится.

Не доезжая до них лишь метров десяти, товарищ Бук остановил погрузчик с поднятой вверх палеттой, и любой, кто не поленился бы посмотреть наверх, заметил бы в бочках силуэты людей.

Командир Га подошел к Сенатору и хлопнул его рукой по спине.

Сенатор сурово взглянул на него.

Га указал на погрузчик Бука.

– Вот это прекрасная партия груза с гуманитарной помощью для осмотра, разве нет? – спросил он Сенатора. – Намного лучше той, что на том погрузчике, правда?

Сенатор с минуту переваривал услышанное. Он указал на другой погрузчик и спросил Великого Руководителя:

– Вы почему-то не хотите, чтобы мы осматривали тот погрузчик?

– Осматривайте какой угодно, – улыбнулся Великий Руководитель.

Когда люди двинулись по направлению к тому погрузчику, который выбрал Сенатор, Брандо поднял нос кверху, и, виляя хвостом, начал лаять на погрузчик товарища Бука.

– Ты нам здесь больше не нужен, – крикнул Га товарищу Буку.

Командир Парк вскинул голову и посмотрел на лающую собаку.

– Нет, погоди, – остановил он Бука, который смотрел в сторону в надежде, что Парк не узнает его.

Парк присел на корточки возле собаки и стал рассматривать ее.

– Эти животные вроде бы неплохо чуют кое-какие вещи. Говорят, у них отличный нюх, – сказал он Га. Он посмотрел, куда смотрит пес, и увидел, словно в оружейный прицел, бочки на погрузчике Бука. – Хм, – протянул Командир Парк.

– Командир Парк, идите сюда, – позвал его Великий Руководитель. – Вам это понравится.

Парк медлил, обдумывая ситуацию, затем крикнул Буку:

– Никуда не уезжай, понял?

Великий Руководитель снова позвал его. Он смеялся.

– Идите же, Парк, – сказал он. – Нам нужны навыки, которыми владеете только вы.

Парк и Га подошли к Великому Руководителю. Брандо на поводке тянул в другую сторону.

– Говорят, собаки исключительно злые животные, – заметил Парк. – Как ты думаешь?

– Я думаю, они не опаснее своих хозяев, – ответил Га.

Они подошли к погрузчику, около которого стояли Великий Руководитель с Сенатором и Томми. Ванда с Чемпионкой по гребле теперь тоже присоединились к ним. На палетте погрузчика находились две бочки и груда коробок, упакованных в пленку.

– Чем могу служить? – спросил Парк.

– Отлично, – произнес сквозь смех Великий Руководитель. – Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Кажется, нам нужно вскрыть коробку.

Командир Парк вытащил из кармана перочинный нож.

– Что смешного? – недоумевал Томми.

– Просто раньше я никогда не использовал эту штуку для коробок, – сказал Парк, проводя лезвием по шву коробки.

Великий Руководитель снова залился смехом.

В коробке лежали тома полного собрания сочинений Ким Чен Ира.

Великий Руководитель схватил одну книгу, открыл ее и глубоко вдохнул запах типографской краски.

Чемпионка по гребле сняла солнцезащитные очки.

Она смотрела так, будто ее как следует накачали успокоительным. Искоса взглянув на книги, она неожиданно узнала их.

– О, нет…, – произнесла она с ужасом.

Томми снял крышку с одной бочки и зачерпнул горсть риса.

– Короткие зерна, – заметил Томми. – Разве не Япония выращивает короткозернистый рис, а в Корее растет длиннозернистый рис?

Ванда, копируя голос доктора Сона, произнесла:

– Северокорейский рис – самый длинный рис в мире.

По тону ее голоса Великий Руководитель понял, что это все же оскорбление, но какое именно, не мог понять.

– Ну, где же Сан Мун? – спросил он Га. – Пойди, посмотри, почему она так долго не идет.

Стараясь выиграть время, Га заговорил с Сенатором.

– Разве доктор Сонг не обещал Вам в Техасе, что если Вы приедете в нашу великую страну, Великий Руководитель подпишет для Вас свои труды?

– Это прекрасная возможность воспользоваться нашей «ручкой мира», – улыбнулся Сенатор.

– Никогда раньше не подписывал своих книг, – признался Великий Руководитель, польщенный и одновременно охваченный подозрениями. – Полагаю, это особый случай.

– Ванда, – сказал Га. – Вы хотите получить автограф для своего отца, не так ли? Томми, а ты разве не просил, чтобы и для тебя подписали книгу?

– Я думал, не удостоюсь такой чести… – смутился Томми.

Командир Парк оглянулся на погрузчик товарища Бука. Брандо рвался на поводке. – Командир Парк, – крикнул Га. – Пойдемте со мной, проверим, все ли в порядке с Сан Мун.

Парк даже не оглянулся на него.

– Минуточку, – сказал он, подходя к погрузчику.

Командир Га видел, как дрожащими от страха руками Бук сжимает руль, а в бочках ворочаются изнемогающие от жары и нехватки воздуха фигуры. Га присел рядом с Брандо. Он снял поводок с шеи собаки и взял ее за загривок.

– Но Командир Парк, – позвал Га.

Парк остановился в нерешительности и оглянулся.

И в этот момент Командир Га скомандовал псу:

– Ату его!

– Ату? – удивленно спросил Парк.

Но было слишком поздно – собака уже сжимала челюстями его руку.

Сенатор обернулся и с ужасом увидел, как одна из его превосходных катахул рвет жилы на руке мужчины. Сенатор посмотрел на хозяев долгим оценивающим взглядом, сделав мрачное открытие: в этом мире не было ничего, что со временем не превращалось бы в Северной Корее в маниакальную жестокость.

Чемпионка по гребле вскрикнула, увидев, как Командир Парк кромсает собаку перочинным ножом, от которой летят брызги крови, и в истерике бросилась к самолету. Она бежала изо всех сил, ее спортивное тело, бездействовавшее в подземелье целый год, откликнулось на этот зов, несмотря на то, что было напичкано транквилизаторами.

Вскоре вся шкура пса почернела от крови. Когда Командир Парк нанес собаке очередной удар, пес вцепился ему в лодыжку, прокусив ее до самой кости.

– Пристрелите ее! – заорал Парк, – пристрелите эту чертову тварь!

Агенты службы безопасности, находившиеся в толпе, тут же вытащили свои пистолеты советского образца. И в этот момент толпа ринулась врассыпную. Товарищ Бук рванул на своем погрузчике, петляя между американских секьюрити, которые бросились спасать Сенатора и прибывшую с ним делегацию.

Сконфуженный Великий Руководитель стоял в полном одиночестве. Он почти закончил подписывать одну из своих книг. И хотя он пристально наблюдал за кровавым спектаклем, но, казалось, не осознавал, что без его разрешения что-то могло случиться.

– Что такое, Га? – спросил Великий Руководитель. – Что происходит?

– Эпизод насилия, господин, – ответил ему Га.

Великий Руководитель уронил «ручку мира».

– Сан Мун…, – прошептал он.

Взглянув на ее гримерку, он достал из кармана свой серебристый ключ и поспешил, как только мог, к «храму», тряся на ходу животиком под серым комбинезоном. За ним последовали подчиненные Парка, к которым пристроился и Га.

Командир Парк боролся на земле с собакой, которая ни за что не хотела разжимать зубы. У гримерки Великий Руководитель остановился в нерешительности, будто это был настоящий храм Пехон, служивший бастионом в борьбе против японцев во время Имджинской войны[39], приютом для великого воина, монаха Сосана, пристанищем для Анналов династии Йи.

– Сан Мун, – позвал он, постучав в дверь. – Сан Му-у-ун.

Он вставил ключ в замок и, казалось, не слышал ни выстрелов пистолетов, раздавшихся за его спиной, ни предсмертного воя пса. Внутри было пусто. На стене висели три чосонота – белый, синий и красный. На полу валялся футляр от ее гитары. Великий Руководитель нагнулся, чтобы открыть его. Внутри находилась гитара. Большим пальцем он коснулся ее струны.

– Где она? – спросил он, повернувшись к Га. – Куда она ушла?

– А где ее дети? – удивился Га.

– Верно, – согласился Великий Руководитель. – Ее дети тоже пропали. Но куда она могла подеваться без своей одежды?

Великий Руководитель ощупал все костюмы, будто желая удостовериться в том, что они настоящие. Затем он понюхал рукав одного из них.

– Да, – подтвердил он. – Это ее наряды.

Заметив что-то на бетонном покрытии, он подобрал эту вещь. Оказалось, что это были две фотографии, скрепленные вместе задней стороной вовнутрь. На первой был изображен молодой мужчина, которого мучили мрачные предчувствия, а на второй Великий Руководитель увидел сломленную фигуру, лежащую на полу в грязи; из открытого рта человека вытекало что-то черное.

Великий Руководитель отшатнулся и выбросил фотографии.

Выйдя наружу, он услышал, как взревели двигатели реактивного самолета, у которого закрывался грузовой отсек. Великий Руководитель оглядел гримерку снаружи и зачем-то посмотрел вверх, на облака.

– Но ее одежда здесь, – произнес он. – Ее красное платье здесь.

Подъехал товарищ Бук и слез со своего погрузчика.

– Я слышал стрельбу, – сказал он.

– Сан Мун исчезла, – сообщил ему Га.

– Не может быть, – удивился Бук. – Куда же она могла подеваться?

Великий Руководитель повернулся к Га.

– Она ничего не говорила, нет? Не говорила, что пойдет куда-нибудь?

– Она не сказала ничего, ничего…, – ответил Га.

К ним подошел Командир Парк.

– Эта псина…, – произнес он и сделал глубокий вдох. Он потерял много крови.

– Сан Мун исчезла, – объяснил ему Великий Руководитель.

Скорчившийся от боли Парк тяжело дышал, опираясь здоровой рукой на здоровое колено.

– Задержать всех граждан, – приказал он своим подчиненным. – Проверить у всех документы. Прочесать всю территорию. Обыскать все заброшенные самолеты. И отправьте кого-нибудь вычерпать это пруд с дерьмом.

Американский самолет начал свой разбег по взлетно-посадочной полосе, из-за шума его двигателей ничего не было слышно. С минуту они стояли, дожидаясь, пока все утихнет. Когда самолет набрал высоту и лег на курс, Парк сообразил, что произошло.

– Позвольте принести вам бинт, – предложил товарищ Бук.

– Нет, – отрезал Парк, глядя себе под ноги. – Никто никуда не идет, понятно? – Он обратился к Великому Руководителю:

– Полагаю, что в этом замешан Командир Га.

– Командир Га? – удивился Великий Руководитель, указывая на Га. – Этот?

– Он водил дружбу с американцами, – объяснил Парк. – Американцы улетели. А Сан Мун исчезла.

Великий Руководитель стал медленно осматривать небо, пытаясь разглядеть там американский самолет. Затем он повернулся к Га и взглянул на него с недоверием. Глаза его блуждали, пока он перебирал в голове все возможные и невозможные версии того, что могло произойти с Сан Мун. На какое-то мгновение он показался Га совершенно озадаченным. Такое же происходило когда-то и с ним самим – это был взгляд мальчика, который «проглотил» все, что с ним случилось, но очень долго не мог понять смысла произошедшего.

– Это правда? – спросил Великий Руководитель. – Говори правду.

Гул самолета сменила тишина.

– Теперь Вы кое-что знаете обо мне, – ответил ему Га. – Я отдал Вам часть себя, и теперь Вы знаете, кто я на самом деле. А я кое-что знаю о Вас.

– О чем ты говоришь? – спросил Великий Руководитель. – Скажи мне, где Сан Мун.

– Я забрал у Вас самое главное, – продолжал Га. – Я потянул за ниточку, которая разоблачит вас.

Командир Парк выпрямился, хотя еще не совсем оправился, и вскинул вверх свой окровавленный перочинный нож.

Но Великий Руководитель остановил его, подняв палец.

– Ты должен сказать мне правду, сынок, – сказал он Га спокойным, но непреклонным тоном. – Ты с ней что-то сделал?

– Я нанес Вам такую же рану, какая есть у меня на сердце, – ответил ему Га. – Я никогда больше не увижу Сан Мун. И Вы тоже никогда ее не увидите. И поэтому теперь мы с Вами будем как братья.

Командир Парк подал знак, и его подчиненные тут же вцепились в Га.

– Мои ребята из Подразделения 42 все выяснят, – пообещал он Великому Руководителю. – Могу я отдать его команде «Пуб Ёк»?

Но Великий Руководитель ничего не ответил. Он повернулся и снова посмотрел на гримерку – маленький храм с платьями внутри.

Командир Парк взял инициативу на себя.

– В отдел «Пуб Ёк» его! – приказал он своим молодчикам. – И всех водителей тоже.

– Подождите, – сказал Га. – Бук не имеет к этому никакого отношения.

– Это верно, – подтвердил товарищ Бук. – Я ни в чем не виноват.

– Извините, – сказал Командир Парк Буку. – Столько боли один человек причинить не мог. Одному такого дела не провернуть. Даже если распределить это на всех вас, и то будет многовато.

– Великий Руководитель! – взмолился товарищ Бук. – Это же я, Ваш ближайший помощник. Кто заказывает Вам коньяк из Франции и морских ежей с Хоккайдо? Кто доставал для Вас сигареты всех марок мира? Я предан Вам. И у меня есть семья. – И в этот момент он приблизился к нему. – Я никуда не бегу, – твердил он. – И никогда не пытался бежать.

Но Великий Руководитель не слушал его, пристально глядя на Командира Га.

– Никак не возьму в толк, кто ты такой, – произнес он. – Ты убил моего заклятого врага. Сбежал из Тюрьмы 33. Мог бы навсегда исчезнуть. Но ты явился сюда. Да что ты за человек? Кто пробрался бы в мое окружение, отказавшись от собственной жизни, лишь для того, чтобы испортить мою?

Га посмотрел на след от реактивного самолета над головой и проводил его взглядом до горизонта. Он почувствовал полное удовлетворение. Этот день не прошел даром. Скоро Сан Мун будет в Америке. Завтра она окажется там, где сможет исполнить песню, которую ждала всю свою жизнь. Ей больше не придется выживать и терпеть унижения. И в этот день они взойдут вместе.

Га снова взглянул на Великого Руководителя – он без страха смотрел в глаза человеку, за которым останется последнее слово. Его вдруг охватила какая-то странная беспечность. «Я ощущал это всю свою жизнь, – подумал Га. – Будто я никогда не существовал». Он вдруг осознал свою цель в жизни и теперь подчинялся только самому себе. Каким странным и новым было это ощущение! Возможно, о том же думала Ванда, когда спрашивала его под огромным техасским небом, ощущал ли он себя свободным. Теперь он понимал, что такое ощущение действительно можно было испытывать. Пальцы у него загудели от этого, дыхание сделалось хриплым, и внезапно он увидел все те жизни, которые мог бы прожить, и это чувство не покинуло его, когда люди Командира Парка сбили его с ног, и он упал на землю, и те потащили его за ноги к поджидавшему их «воронку».

Граждане! Соберитесь у репродукторов! Пришло время послушать последнюю часть Лучшей истории Северной Кореи этого года, хотя ее можно назвать и величайшей историей всех времен в Северной Корее. И все же в последнем этом эпизоде неизбежно появится мерзость, поэтому, граждане дорогие, просим вас не слушать его в одиночку. Ищите утешения у товарищей-заводчан. Обнимите незнакомца в вагоне метро. Мы также рекомендуем вам убрать от радиоприемников наших младших товарищей, оградить их от сегодняшней передачи, ведь им неведома человеческая несправедливость. Да, сегодня американцы спустили собак. Поэтому подметите шелуху в мукомольном цехе, соберите налипшие на электродвигатели ткацких станков ворсинки – используйте все, что попадется под руку, чтобы защитить нежные ушки наших невинных детишек.

В конце концов, пора отправить на родину бедняжку Чемпионку по гребле, спасенную в опасных водах нашими смелыми рыбаками. Вы помните, в каком жалком виде предстала американка, пока Сан Мун не привела ее в порядок. В тот день Сан Мун заплела Чемпионке по гребле длинную косу. По правде сказать, ни один чосонот, даже золотой, не способен скрыть сутулых плеч и некрасивой груди, но по крайней мере Чемпионка по гребле выглядела более подобающе, ведь ее питание было сбалансировано ароматным и питательным сорго. А уж после того, как Великий Руководитель прочел ей строгую лекцию о целомудрии, она сразу же стала более женственной, протрезвела и выпрямилась.

И все же отъезд ее стал печальным событием, ведь она возвращалась в Америку, в жизнь, где царит безграмотность, где есть собаки и цветные презервативы. Но у нее имелись хотя бы записи со всеми мудрыми высказываниями и остротами Великого Руководителя, способными наставить ее на путь истинный. И надо признать: она была под стать своему народу, хотя в той стране нет ничего бесплатного – ни водорослей, ни загара, ни даже элементарного переливания крови.

Представьте себе помпезность, с какой наш Достопочтеннейший Генерал Ким Чен Ир принял американцев, прилетевших в Пхеньян за своей юной Чемпионкой по гребле. В духе плодотворного сотрудничества Великий Руководитель хотел лишь на один день не ворошить воспоминания о том, как американцы сбросили напалм на Пхеньян, как они бомбили Хэсанскую плотину, как они обстреливали из автоматов мирных жителей в деревне Но Гун Ри. Во имя доброй дружбы Великий Руководитель решил не заводить разговор о том, что американские коллаборационисты сделали в Тэджонской тюрьме и во время восстания в Чеджу, не говоря уже о зверствах на Канхвадо[40] и в Долине Дэ Вон. Он даже не собирался упоминать о массовом убийстве Группы Бодо или о насильственной вербовке наших заключенных на Пусанском плацдарме.[41]

Нет уж, лучше оставить прошлое в стороне и думать лишь о танцующих мальчишках, оживленной игре на аккордеоне и радостях, которые дарит великодушие, ведь событие того дня было не простым благонамеренным культурным обменом – в планы Великого Руководителя входила гуманитарная миссия по предоставлению продуктов питания каждому шестому американцу из тех, которые ежедневно голодают.

Вначале американцы притворялись любезными, но они, конечно же, привезли с собой множество собак! Помните, что в Америке собаки проходят дрессировку – их учат послушанию, тогда как граждан, обычных граждан, как вы и ваш сосед, этому не учат.

Неудивительно, что американцы, получив то, что хотели – возвращение на родину своей соотечественницы и продукты, чтобы накормить своих бедняков, – отблагодарили нас трусливой агрессией!

Да, граждане! Это было тайное нападение!

Услышав специальную команду, все собаки оскалились и бросились на принимающую корейскую сторону. Затем на благородных корейских хозяев полился горячий свинец американских пистолетов. И тогда американские коммандос схватили Сан Мун и насильно утащили ее в свой реактивный самолет! Вынашивали ли американцы коварный план по похищению величайшей актрисы из самой скромной страны в мире? Или неожиданное появление ее, божественно-прекрасной женщины в красном чосоноте, побудило их к этому? «Но где был товарищ Бук?» – спросит сообразительный гражданин. – Разве товарищ Бук не находился рядом с Сан Мун, чтобы охранять ее? Дело в том, граждане, что он никакой вам больше не товарищ. И никогда им не был.

А теперь соберитесь с духом и послушайте, что произошло дальше, граждане, и не нужно пылать жаждой возмездия. Превратите свою ярость в старание и выполните двойную норму, граждане! И пусть огонь вашего безмерного гнева пылает в топке высокой производительности труда!

Когда американцы схватили нашу народную актрису, презренный Бук, которого заботила лишь собственная безопасность, просто отдал ее им в лапы, а затем пустился в бегство.

– Застрелите меня! – умоляла Сан Мун, когда ее тащили в самолет. – Застрелите меня прямо сейчас, товарищи дорогие, ибо я не желаю жить без великодушного руководства величайшего из всех вождей, Ким Чен Ира!

Великий Руководитель возглавил как маршал погоню и стал преследовать трусов, посмевших похитить наше национальное достояние. Великий Руководитель вырвался вперед, не страшась обстрела. В пылу жертвенного патриотизма под пули бросились голуби, чей пух разлетался в разные стороны

А вот и наш трусишка Командир Га – самозванец, сирота, далеко не образец хорошего гражданина – стоит себе без дела в сторонке. Но когда он увидел, как Великий Руководитель отбивается от собак и уворачивается от пуль, в нем, в этом простом человеке зародился неведомый ему прежде революционный пыл. Став свидетелем высочайшего мужества Великого Руководителя, Га, этот ничтожный член общества, также ринулся служить высшим идеалам социализма.

Когда американский солдат с криком: «Бесплатное усыновление!» захватил группу юных гимнастов, Командир Га приступил к решительным действиям. Хотя он и не был наделен силой Великого Руководителя, позволившей ему отбиться от собак, но владел тхэквондо. «Чарет!»[42] – крикнул он американцам. Это привлекло их внимание. «Чунби!» – продолжал он. «Сиджак!» – скомандовал он и начал махать кулаками, которые мелькали в воздухе, и наносить удары ногами. Преследуя пустившихся наутек американцев, он несся за набиравшим скорость самолетом, преодолевая завихрения реактивной струи воздуха, уворачиваясь от пуль в медных оболочках и ножичков из слоновой кости.

Двигатели реактивного самолета напряженно гудели на взлете, но Командир Га, собрав в кулак все свое корейское мужество, сумел запрыгнуть благодаря силе Чучхе на его крыло. Когда самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы и полетел над Пхеньяном, Га поднялся, преодолевая суровый ветер, и пробрался к иллюминатору. Через стекло он увидел смеявшуюся Чемпионку по гребле – ведь американцы затеяли праздник: под громкую южнокорейскую поп-музыку они снимали с Сан Мун по одной вещи, пока не раздели ее донага, лишив благопристойности.

Командир Га, обмакнув палец в кровоточащую рану, написал на иллюминаторе воодушевляющие лозунги, чтобы придать Сан Мун решимости. Красные буквы, начертанные в зеркальном изображении, напоминали ей о том, как любит ее Великий Руководитель, и не только ее, но и каждого гражданина Корейской Народно-Демократической Республики. Американцы грозили Га из иллюминатора, но ни у кого из них так и не хватило мужества выйти на крыло и схватиться с ним, как мужчина с мужчиной. Вместо этого они разогнали самолет до головокружительной скорости, выполняя маневры и акробатические трюки, чтобы сбросить своего цепкого гостя, но никакие виражи и повороты не могли остановить непреклонного Командира Га! Он присел ухватившись за край крыла, когда самолет поднялся над священными горами Мехяна и священным озером Чон, покоящимся меж ледяных вершин горы Пекту, но все-таки потерял сознание над городом-садом Чхонджин.

И только благодаря мощному северокорейскому радару мы можем рассказать вам, чем закончилась эта история.

В холодном разреженном воздухе обледеневшие пальцы Командира Га по-прежнему крепко сжимали край крыла, и все же собаки взяли свое. Наш товарищ слабел. И тогда Сан Мун, растрепанная, с синяками на лице, подошла к иллюминатору и своим мощным патриотическим голосом запела «Отец наш Маршал». Она продолжала петь до тех пор, пока Командир Га не пробормотал: «Пламя Маршала вечно пылает». Ледяной ветер сдувал кровь с губ его, но он нашел в себе силы подняться со словами «Пламя Маршала вечно пылает».

Бросив вызов бушующим ветрам, он подобрался к иллюминатору, где Сан Мун показывала ему на море под ними. И он увидел там американский авианосец, который агрессивно патрулировал наши суверенные воды. В этот момент он решил воспользоваться такой благоприятной возможностью, чтобы очистить, наконец, свою душу от трусливых поступков в своем прошлом. Командир Га махнул напоследок Сан Мун обледеневшей рукой и, спрыгнув с крыла, камнем полетел вниз. Достигнув воды, он поплыл к цитадели капитализма. Стоявший на мостике американский капитан, без всякого сомнения, готовил очередное тайное нападение.

Но не думайте, что Га исчез навсегда, граждане. Представьте Га в белых облаках. Вообразите его в прекрасном свете, сияющем, как покрытый льдом горный цветок. Представьте себе белый цветок, который растет-растет и становится таким высоким, что может дотянуться до вас. Да, здесь, высоко, очень высоко и находится Командир Га. И тут появляются в сияющем великолепии руки самого Ким Ир Сена.

Когда один Блистательный Вождь передает какого-то человека другому, граждане, он и в самом деле будет жить вечно. Так среднестатистический человек становится героем, мучеником и вдохновением для всех. Поэтому не плачьте, граждане дорогие, при виде бронзового бюста Командира Га, который уже установили на Кладбище Мучеников Революции! Утрите глаза, товарищи, ведь будущие поколения сирот станут счастливыми обладателями имени одновременно героя и мученика. Живи вечно в наших сердцах, Командир Га Хол Хун! Так ты будешь жить вечно!

Приложение для читателей

Беседа Адама Джонсона с Дэвидом Эберсхофом

Дэвид Эберсхоф. Начнем с Чон До, вашего протагониста. Из бесконечного количества креативных решений, которые вы внесли в эту книгу, он, вероятно, – самое важное из них. Можно рассматривать Северную Корею как тему для книги, но, конечно же, страны и политические структуры не могут стать темой для хорошего романа – этой темой всегда будут люди. Как вы придумали Чон До – своего (и нашего) проводника в этом ужасающем мире?

Адам Джонсон. Многое написано о политических, военных и экономических особенностях КНДР, но меня всегда интересовал личностный аспект. Мне интересно, как в таких репрессивных условиях складывались семьи и как людям удавалось сохранить свою личность, несмотря на мощнейшую пропаганду, а еще – как влюбленные делились друг с другом самым сокровенным, невзирая на опасности. Так что с самого начала я ставил себе цель придумать персонаж, который был бы для меня абсолютно реалистичным и человечным. Или лучше сказать «найти», а не «придумать», потому что я провел колоссальное исследование для этой книги. Первый человек, с которым я беседовал, был сиротой с Севера, и все то отчаяние и уныние, которые ему довелось пережить, помогли мне начать книгу. Я читал все истории про беженцев, и все они, независимо от того, где эти люди работали – на консервных фабриках или рыболовных суднах, имели один и тот же опыт: обязательная военная служба, голодная жизнь, исчезновение любимых и жестокость государства. В мире, где каждое слово взвешивается, а спонтанность, непредсказуемость опасны, было особенно важно найти моменты близости, юмора и неожиданности. Чон До вырос из этого исследования. В начале книги он обыкновенный заурядный человек, который делает то, что велят и когда велят, каким бы мрачным ни было задание, и не задает вопросов. Но иностранные передачи, которые он слушает на корабле, и неожиданное столкновение с американскими моряками привносят в его жизнь спонтанность и новые возможности. С этого момента он решает действовать сообразно с собственными потребностями и желаниями, что приведет к конфликту с каждым аспектом его общества.

Дэвид Эберсхоф. Думаю, вы разбили мне сердце в этой книге уже на первых страницах – а вы это сделали несколько раз – когда понимаешь, что Чон До, который гордится тем, что у него единственного среди приютских мальчишек есть отец, тоже сирота. В реальности жизнь сирот может быть настолько печальной, что они иногда вызывают у нас только жалость, и мы не задумываемся об их личности. Однако в книгах сироты привлекают нас – и читателей и писателей. Как вы считаете, почему?

Адам Джонсон. Да, сердце кровью обливается. Я никогда раньше не писал о сиротах, и меня поразила стойкость и любознательность Чон До. В художественной литературе такой персонаж – как чистая доска, без помощников и заступников, это человек, для которого даже самые что ни на есть основополагающие представления о любви и привязанности становятся огромным открытием. И, конечно же, в Северной Корее важнейшие отношения, какие могут быть у человека, это его отношения с государством. Человек должен быть верен, в первую очередь, государству, а потом уже семье, что в какой-то степени делает каждого сиротой, а режим Ким Ир Сена и Ким Чен Ира превращается в истинного Повелителя сирот.

Дэвид Эберсхоф. Белая доска, с которой вы сравнили сироту, дает писателю некоторую свободу, не так ли? Когда я вижу кого-нибудь интересного в метро – например, девушку с новой Библией или курьера с дюжиной шариков в руке, мои мысли развиваются в двух разных направлениях. Откуда они? И куда направляются? Зачастую именно второй вопрос помогает развитию сюжета. Но первый вопрос вполне может стать источником глубины романа. С таким персонажем, как сирота, который никогда не узнает историю своей семьи, первый вопрос далеко вас не заведет, наверное. Кстати, я видел ваши фотографии пхеньянского метро. Там нет никаких шариков и уж точно нет Библий. Прежде чем отправиться в Северную Корею, вы уже несколько лет поработали над книгой. Вы много читали и размышляли об этом. Что вас удивило больше всего, когда вы увидели все своими глазами?

Адам Джонсон. Кстати говоря, шарики часто используют, чтобы донести информацию и миниатюрные Библии до жителей Северной Кореи. Шары большие, обычно размером с надувной пляжный мяч. Их выпускают на юге от демилитаризованной зоны, чтобы они летели на север. К ним привязывают такие драгоценности, как шерстяные носки или другие вещи, настолько редкие для жителей Северной Кореи, что те идут на большой риск, выслеживая место падения шаров. И тут они обнаруживают религиозные материалы или листовки, направленные против режима. Я уже работал над книгой несколько лет, когда, наконец, получил возможность добраться до Пхеньяна. Немногим удается попасть туда, и мои сопровождающие – умные, веселые, интересные – не знали, что со мной делать. Так как я уже провел большое исследование для романа, то знал, какие места хочу увидеть, и мои сопровождающие были потрясены, когда я попросил их показать такие великие памятники национальной гордости, как Кладбище Мучеников Революции (которое подробно описано в книге) и теплицы, где выращивают национальные цветы – кимченирии и кимирсении. Но когда я выразил желание посетить старый парк развлечений, на меня стали подозрительно коситься. Я спрашивал, почему в столице нигде не видно инвалидов, где расположены пожарные части и как доставляют почту без почтовых ящиков, но они уже не отвечали. Когда я отметил, что все женщины в Пхеньяне пользуются помадой одного и того же цвета, это было уже последней соломинкой для меня. Самые шокирующие, ужасающие вещи, которые я обнаружил в Пхеньяне, я сразу же включил в книгу: самосвал с «добровольцами», направляющийся за город; семья, которая лезет за каштанами на деревья в общественном парке, заводские гудки; автоматы Калашникова и ночной сторож, который должен стеречь карпов в пруду, чтобы их не украли.

Дэвид Эберсхоф. Вам удалось поговорить с кем-то из жителей страны, помимо тех, кто вас сопровождал в этой поездке?

Адам Джонсон. Хороший вопрос. На самом деле гражданам КНДР запрещено контактировать с иностранцами. Это незаконно. Все люди, с которыми я встречался, прошли особую подготовку, прежде чем общаться с американскими гостями. Так что настоящего общения, как такового, не было. Когда я гулял по улицам столицы в толпе пхеньянцев, которые шли по своим делам, мне нестерпимо хотелось поговорить с ними, выслушать их историю, но это было невозможно, так что мне пришлось рассказать об этих историях, добавив немного вымысла.

Дэвид Эберсхоф. Интересно, вам удалось хоть краем глаза, может, из окна машины, увидеть радость на чьем-либо лице? Радость, не связанную с политическими реалиями, конечно, а простую человеческую радость – когда гуляешь с другом, например, или замираешь, наслаждаясь ветерком.

Адам Джонсон. Конечно. Там живут такие же люди, как мы, с теми же потребностями и желаниями. Им приходится соблюдать много правил, но, если быть осторожным, можно жить вполне нормальной жизнью. Например, хотя большинство граждан не рискнут даже взглянуть на иностранца, такого, как я, я видел парочки, прогуливающиеся вдоль реки Тэдонган, и семьи, устроившие пикник на холме Мансу. Мальчишки запускали игрушечные кораблики в фонтанах, а старики увлеченно играли в карты на площади. Я видел, как молодежь читает (одобренные государством) книги, и что-то вроде клуба садоводов, которые ухаживали за цветами возле статуи Чхоллима. В Пхеньяне живет национальная элита, чье существование стабильнее и приятнее, чем у их сограждан в деревнях.

Дэвид Эберсхоф. Как изменилась книга после вашей поездки в Северную Корею?

Адам Джонсон. Так как мне не разрешалось говорить с людьми, которых я встретил в Пхеньяне (только через сопровождающих), – с экскурсоводами в музеях, поварами, водителями автобусов – мне очень хотелось вывести в книге настоящего жителя этого города. Поэтому я придумал персонаж следователя, который мог показать читателям и городские здания, и метро, и ночные рынки столицы. Хотя мне нелегко было создавать его портрет. Жители Пхеньяна редко сбегают из страны и поэтому не рассказывают миру свои истории, так что их жизнь – большая тайна. Кроме того, очень мало известно о тайной полиции Северной Кореи. Так что по большей части это выдуманный персонаж. Я использовал все источники, какими располагал, и, хотя этот персонаж не основан на конкретных фактах, я чувствовал, что в эмоциональном плане это одна из самых правдивых частей книги – говоря о том, как самоцензура и паранойя разрушают семейные узы даже между родителем и ребенком, пока не воцарятся абсолютное недоверие и страх, пока не изгладится само понятие любви.

Дэвид Эберсхоф. Как читателю понять, что правда, а что вымысел в вашей книге? Это роман, но действие происходит в реальном месте.

Адам Джонсон. Если литература – это вымысел, призванный раскрыть глубочайшую истину, то мне кажется, моя книга совершенно точно рассказывает о том, как догмы тоталитарного общества отбирают у человека то, что делает его человеком: свободу, искусство, выбор, личность, свободу выражения, любовь. А так как про Северную Корею известно совсем немного (помимо снимков со спутника и рассказов беженцев), это именно тот случай, когда образный язык литературного вымысла – лучший инструмент для того, чтобы докопаться до человеческой составляющей столь таинственного общества. Я понимаю, о чем вы спрашиваете: В Северной Корее людям действительно вырезают татуировки? Они действительно похищают японцев? Северная Корея действительно собирает кровь собственного народа? У меня есть обоснования для каждого художественного решения, которое я принял в этой книге, но достаточно будет сказать, что большинство шокирующих моментов в книге основаны на реальных событиях: репродукторы, гулаги, голод, похищения. Почти всю пропаганду, особенно самые нелепые и смешные фразы, я заимствовал прямо со страниц пхеньянской «Нодон Синмун» – газеты Трудовой партии. К примеру, еще в начале своих исследований я наткнулся на историю Чарльза Роберта Дженкинса, американского солдата, который в 1965 году выпил десять банок пива и пересек демилитаризированную зону в Северную Корею, где провел тридцать девять лет. Схватив Дженкинса, корейцы вырезали ему татуировки корпуса морской пехоты США без анестезии – ножом. Первые семь лет заключения его заставляли учить наизусть и транскрибировать работы Ким Ир Сена. Потом его отправили в языковую школу преподавать английский язык корейским шпионам, но когда поняли, что у него слишком сильный северо-каролинский акцент, его отправили играть злобных американцев в пропагандистских фильмах. В 1980 году его женили на Хитоми Сога – медсестре, которую похитили в Японии. Читатель увидит, что все эти истории – в той или иной форме – нашли свое место в романе. Нам известно, что северокорейцы прорыли туннели под демилитаризированной зоной, что они похищали иностранных граждан в большом количестве и что они используют свои рыболовные суда для перевозки фальшивой валюты, наркотиков и вооружения. Вымысел в том, что один человек может выступать во всех этих образах, как мой герой Чон До. Но в этом случае я отдал предпочтение общему портрету северокорейского общества, закрыв глаза на то, насколько это достоверно, чтобы один человек играл столько разных ролей. Думаю, мне даже пришлось смягчить реальный ужас, царящий в Северной Корее, как, например, в гулагах Кван-ли-со, о которых известны настолько шокирующие факты – принудительные аборты, ампутации, групповые казни – что я выдумал сбор крови как более «приемлемую», не столь дикую, замену, что-то простое, приземленное, отражающее то, как режим Ким Ир Сена и Ким Чен Ира крадет каждую каплю жизни у граждан, навеки приговоренных к рабскому труду.

Дэвид Эберсхоф. Многие комментировали ваше мастерское владение темой, то, как много вы знаете о стране и жизни ее граждан. Для меня не менее важно ваше мастерское владение жанром. Это и история возмужания, и шпионский роман, и любовный роман. Тут есть морские приключения, рассказ о похищениях, об освобождении. Вы используете столько оттенков – трагических, иронических, сатирических, сострадательных и откровенно ужасающих. Как вам удалось соединить столько стилей? С какими трудностями вы столкнулись, работая над таким всеобъемлющим романом?

Адам Джонсон. Скажу, что с эстетической точки зрения эта книга кажется мне абсолютно естественной, нормальной и реалистичной. Разве наша жизнь – не смесь комичного, непредсказуемого, шокирующего и будничного? Я считаю, что если авторы настолько старательно очищают предмет повествования, что на протяжении всей книги можно сохранить один и тот же усредненный тон, то она отдает фальшью. Изучив свои источники, я понял, что должен написать книгу именно так, как и написал. Я прочитал истории многих беженцев, каждый из которых рассказывал нечто совершенно шокирующее. Для романиста крайне важно не только содержание этих историй, но и то, как они рассказаны. Повествования людей, переживших психологическую травму, отличаются фрагментарностью, нарушенной хронологией, сменой точек зрения, изменениями тона и пропуском тех или иных моментов. Мне надо было отразить все эти особенности, чтобы передать реальные переживания персонажей. А вся история Северной Кореи, как мне кажется, – самая настоящая психологическая травма в национальном масштабе. Ужасной ошибкой было бы пытаться уместить эту историю в рамки, привычные западным читателям, – когда все, как надо: начало, середина и финал. На самом деле мы узнаем, как нужно писать роман о Северной Корее только тогда, когда северокорейским романистам разрешат рассказывать свои истории. Надеюсь, этот день не за горами.

* * *

Дэвид Эберсхоф – автор романа «Девятнадцатая жена» (The 19th Wife). Он специальный редактор Random House, в частности редактор книги «Сын Повелителя сирот».

Благодарности

Работе над книгой содействовали Национальный фонд поддержки искусств, писательский Фонд Вайтинг и Стенфордская программа по поддержке литературного творчества. Отдельные части книги впервые были опубликованы в следующих изданиях: Barcelona Review, Electric Literature, Faultline, Fourteen Hills Review, Granta, Hayden’s Ferry Review, Playboy, Southern Indiana Review, Yalobusha Review и ZYZZYVA. Автор также выражает благодарность Медицинской библиотеке им. Калмановица Калифорнийского университета в Сан-Франциско, где была написана бóльшая часть книги.

Благодарю тех, кто сопровождал меня в поездке по Северной Корее: доктор Патрик Сиаопин Ван, Виллард Чи и почтенный доктор Джозеф Ман-Киун Ха. Киунми Чун, стенфордский библиотекарь отдела по изучению Кореи, очень помог мне, как и Шерил Макграт из Гарвардской библиотеки им. Вайденера. Стенфордский литературный факультет оказал мне бесценную поддержку, особенно Эван Боланд, Элизабет Таллент и Тобайас Вольф. Благодарю также Скотта Хатчинса, Эда Шварцчилда, Тодда Пирса, Скипа Хорака и Нила Коннелли – все они читали черновые варианты книги и давали мудрые советы.

У этого романа не могло быть лучшего редактора и апологета, чем Дэвид Эберсхоф. Уоррен Фрезьер, как всегда, остается блестящим литературным агентом. Особую благодарность выражаю Филу Найту, который превратил своего преподавателя в студента, а также доктору Патрисии Джонсон, доктору Джеймсу Харреллу и достопочтенной Гейл Херрелл. Моя жена всегда была для меня источником вдохновения, а дети придавали моей работе смысл, так что спасибо тебе, Стефани, и спасибо вам – Юпитер, Джеймс Джеронимо и Джастис Эверластинг.

Об авторе

Адам Джонсон преподает литературное мастерство в Стенфордском университете. Его произведения были опубликованы в Esquire, The Paris Review, Harper’s, Tin House, Granta и Playboy, а также в сборнике The Best American Short Stories. Другие работы – Emporium, сборник новелл и роман Parasites Like Us. Живет в Сан-Франциско.

Примечания

1

С 8 июля 1997 года в Северной Корее принято новое «летоисчисление Чучхе», началом которого является 1912 год – год рождения Ким Ир Сена. – Прим. пер.

2

В лагере «9-27» содержатся больные дети и дети-инвалиды. – Прим. пер.

3

Чапчхэ – лапша с мясом и овощами, популярное корейское блюдо. – Прим. пер.

4

Чхоллима – аналог Стахановского движения. – Прим. пер.

5

«Ариран» – популярная народная песня в Корее, включена ЮНЕСКО в Список всемирного нематериального наследия человечества. – Прим. пер.

6

Cоджу – корейская водка. – Прим. пер.

7

Сорго – хлебное, техническое и кормовое растение, ценная пищевая и кормовая культура для районов, в которых пшеница и другие основные зерновые культуры не произрастают, либо дают небольшие урожаи из-за засушливого климата. Из зерна сорго получают крупу и муку, кроме того, его зерном кормят свиней, коров, лошадей, домашних птиц. – Прим. пер.

8

Мансудэ – творческое объединение в Пхеньяне. – Прим. пер.

9

Нодон Cинмун» (Рабочая газета) – ежедневная газета Северной Кореи, центральный печатный орган Трудовой партии Кореи. Выходит в Пхеньяне с 1 ноября 1945.– Прим. пер.

10

Пояс Ван-Аллена – радиационный пояс Земли. – Прим. пер.

11

Каягым – корейский многострунный щипковый музыкальный инструмент. – Прим. пер.

12

Мамуши – ядовитая змея, обитающая в Китае, Корее и Японии. – Прим. пер.

13

Имеется в виду вестерн 1966 года с участием Клинта Иствуда. – Прим. пер.

14

Гуаябера – национальная мужская рубашка на Кубе, в Латинской Америке и других странах. – Прим. пер.

15

Моранбон – один из районов Пхеньяна. – Прим. пер.

16

Чунби! – Приготовились! – Прим. пер.

17

Сиджак! – Начали! – Прим. пер.

18

Чеджу – столица провинции Чеджудо, Южная Корея, и самый крупный город на острове Чеджу. – Прим. пер.

19

Пибимпап – одно из популярнейших блюд традиционной корейской кухни. Состоит из отварного белого риса, покрытого маринованными или слегка обжаренными овощами, заправленными кунжутным маслом, уксусом, и измельченным чесноком. Часто с использованием острого красного перца и соевого соуса, пасты из острого перца, добавлением сырого яйца или яичницы и тонко нарезанных кусочков говядины, курятины или морепродуктов. Подается в холодном или горячем виде. – Прим. пер.

20

Пулькоги – блюдо корейской кухни, готовится на открытом огне из вырезки маринованной говядины или телятины, реже из курятины или свинины. – Прим. пер.

21

Тэгым – большая бамбуковая поперечная флейта в традиционной корейской музыке. Она имеет гудящую мембрану, которая издает специфический тембр. – Прим. пер.

22

Чогори – блузка; чима – юбка. – Прим. пер.

23

Корым – ленточка на чосоноте. – Прим. пер.

24

Чанги – настольная игра шахматного типа, распространенная в Корее. – Прим. пер.

25

Ссукгат – хризантема увенчанная – Прим. пер.

26

Сеоги – умбиликария съедобная – Прим. пер.

27

Шисо – перилла, разновидность мяты – Прим. пер.

28

«Прозак» – популярный в США антидепрессант. – Прим. пер.

29

Сонгун – политика «Армия на первом месте», проводимая властями КНДР, которая ставит главным приоритетом Корейскую народную армию во всех государственных делах и в распределении национальных ресурсов. – Прим. пер.

30

«Тихий» бар – подпольное питейное заведение времен Сухого закона в США. – Прим. пер.

31

Хэгым – двухструнный смычковый инструмент, корейская скрипка. – Прим. пер.

32

Император Тайсе (девиз правления буквально – «великая справедливость»), прижизненное имя Есихито, 1879—1926 гг. – 123-й император Японии. – Прим. пер.

33

Кисэн (кине) – в Корее артистка развлекательного жанра. Первый слог слова означает «артистка, певичка», второй – «жизнь». Это были куртизанки, обученные музыке, танцам, пению, поэзии, умению вести беседу – всему тому, что было необходимо для развлечения мужчин из высших классов на банкетах и вечеринках. Они подавали еду, напитки, за деньги оказывали интимные услуги, но не были проститутками, как таковыми. – Прим. пер.

34

В керамическом производстве селадон – особый тип глазури, а также специфический бледно-серовато-зеленоватый оттенок зеленого цвета, который также называют селадоном. – Прим. пер.

35

Цитра (нем. Zither) – струнный щипковый музыкальный инструмент, получивший наибольшее распространение в Австрии и Германии в XVIII веке. Цитры были распространены в Китае и на Ближнем Востоке. – Прим. пер.

36

Мавзолей Ким Ир Сена и Ким Чен Ира (официальное название – Кымсусанский мемориальный дворец, с 16 февраля 2012 года – Кымсусанский мемориальный дворец Солнца) – усыпальница Ким Ир Сена и Ким Чен Ира. Располагается на северо-востоке Пхеньяна. – Прим. пер.

37

Группа «Киппым» – «Группа удовольствий», «Отряд удовольствий», «Бригада удовольствий», «Бригада радости» – по непроверенной информации, совокупность групп женщин и девушек (около 2000) в возрасте от 13 до 40 лет (по общему мнению от 18 до 25), удерживаемых главой государства Северной Кореи с целью предоставления удовольствий и развлечений высшим чинам Трудовой партии Кореи (ТПК) и членам их семей, а также особым гостям. Информация о группе поступает в основном от беженцев из КНДР. Каждая «Группа удовольствий» состоит из трех «команд»: Манджокчо – «команда удовлетворения» (предоставляет сексуальные услуги), Хэнбокчо – «команда счастья» (предоставляет услуги массажа), Камуджо – «команда песен и танцев» (ее участниц иногда просят танцевать стриптиз). Девушки со всей страны набираются в группу «Киппым» согласно критериям, определенным правительством, одним из которых является их девственность. После отбора они проходят период строгого обучения, при этом некоторые участницы групп Хэнбокчо иногда отправляются за границу для обучения массажу. По достижении возраста 22 – 25 лет девушки обычно выбывают из «Групп удовольствий», после чего нередко становятся женами корейской элиты, при этом их бывший статус «киппым» держится в секрете.– Прим. пер.

38

Тангун Вангом – легендарный основатель государства Кочосон (Древний Чосон), считающегося первым корейским государственным образованием. – Прим. пер.

39

Имджинская война, Семилетняя война – война на Корейском полуострове в период с 1592 по 1598 годы, включающая два неудачных вторжения японских сил в Корею. – Прим. пер.

40

Канхвадо – остров в устье реки Ханган на западном побережье Южной Кореи. – Прим. пер.

41

Пусанский плацдарм (Пусанский периметр) – граница района на крайнем юго-востоке Кореи, удерживаемый американскими и южнокорейскими войсками под напором армии КНДР летом и осенью 1950 года во время Корейской войны. Его протяженость составляла 140 миль (около 200 километров). Название получил от портового города Пусан, который являлся основной базой южной коалиции в то время. Большая часть проходила по реке Нактонган. – Прим. пер.

42

Чарет! – Смирно! – Прим. пер.

Content

Адам Джонсон
Сын повелителя сирот

Часть первая Биография Пак Чон До

Часть вторая Исповедь Командира Га

Приложение для читателей

Благодарности

Примечания