Татьяна Недозор

Северная звезда

© Недозор Т., 2014

© ООО «Издательство «Вече», 2014

* * *

Часть первая

Дочь купца

Санкт-Петербург. Май 1898 года

– Машенька!

Голос Дмитрия вывел ее из задумчивости.

– Машенька, тебе пора возвращаться, дорогая. Мы и так рискуем рассердить твоего батюшку…

– Как, уже? – с некоторой растерянностью пробормотала Мария. – А я хотела… Мы могли бы зайти куда-нибудь выпить по чашечке кофе…

Они остановились на углу Лиговского проспекта и Большой Великокняжеской улицы; напротив находилась знаменитая Филипповская булочная. Над входом её висел большой золоченый калач – символ заведения. Внутри посетителей ожидал огромный выбор выпечки – хлеб ситный, хлеб житный, двадцать сортов баранок, пряники печатные и глазурованные, с медом и вареньем, печенья самых разных видов и форм – от миндального до изюмного, калачи и крендели… Кроме того, к магазину примыкала уютная кондитерская – с деревянной буфетной стойкой, зеркалами по стенам, небольшими столиками на двоих. Тут можно было выпить кофе со сладостями, испеченными тут же, или купить товар навынос, поболтать с приятелем или подружкой, полистать газеты и журналы. Не «Вольф и Беранже», положим, но вполне пристойное место.

Из кондитерской тянуло горячим шоколадом, ванилью и еще чем-то очень вкусным. Этот апрельский вечер был на удивление теплым и уютным. Весенний воздух впитал в себя ароматы первой зелени, оттаявшей земли и дух моря. Дурманящий запах весны плыл над городом, и ни дымок от множества печей, ни запах дегтя от извозчичьих телег не могли его перебить.

Женщины были одеты по-весеннему, а мужчины распахивали полы пальто. Господа в цилиндрах смотрели на цветочниц и улыбались. Дамы бальзаковского возраста поглядывали на бравых юнкеров и усмехались, провожая их взглядами, полными сожалений об ушедшей молодости.

А Мария смотрела лишь на Дмитрия и не могла отвести глаз от его лица. В своей студенческой летней шинели и тужурке с петлицами он казался молодым офицером, хотя был студентом Горного института.

Она вспомнила тот день, почти полгода назад, когда они впервые встретились. Это случилось на свадьбе её гимназической подруги Милены Христич, дочери гражданского генерала из Министерства путей сообщения, с которым её отец вел какие-то дела по части железных дорог.

Дмитрий приходился дальним родственником жениху – молодому титулярному советнику и камер-юнкеру Константину Левитину из МИДа. И хотя Константин был видным молодым человеком, Дмитрий с его безупречной лепки лицом, прямым носом и волевым подбородком затмевал новобрачного. Чуть ли не каждая женщина, пришедшая поздравить молодоженов, считала своим долгом наградить этого красавца заинтересованным взглядом.

Но Дмитрий смотрел только на нее…

Дмитрий покорил ее с первого взгляда, а она – его.

Если бы не светские приличия, он танцевал бы в этот вечер только с ней одной…

Не было дня, чтобы Мария не думала о нем и не мечтала вновь его увидеть, даже расставшись час назад.

– Э, милочка, вижу, тебя очаровал мой новый родственник, – как-то сказала Милена. – Но поверь замужней даме, – она улыбнулась многозначительно, – Дмитрий не такая уж завидная партия. Когда-то его семья была богата, но теперь у него, кроме дворянства, нет ни гроша за душой. Так что, вполне возможно, его ослепил не блеск твоих глаз, а твое приданое. Поостерегись, дорогая!

Мария лишь вздохнула в ответ, подумав, что словами этого не объяснишь.

– Машенька! – повторил Дмитрий. – Нам и в самом деле пора. Я возьму извозчика. И… Я люблю тебя, Машенька. Помни это…

Она кивнула. Как такое можно забыть?

* * *

Христина Ивановна Шторх, тетка Маши со стороны матери, сидела в гостиной у окна и вязала. Подняв голову, она увидела, как к дому подъехал извозчик, в пассажирке которого она узнала племянницу. Христина Ивановна улыбнулась. Много лет назад она сама была такой же красавицей, как Машенька. А сколько сплетен ходило про нее!

Но это было очень давно. Теперь она немного располнела, а волосы поседели. Муж ее, управляющий Волго-Камского пароходства Иоганн Иеронимович Шторх, давно умер, и почти десять лет назад она переехала в Санкт-Петербург, к овдовевшему супругу её младшей сестры Калерии, который остался с маленькой дочкой на руках.

Бог не дал ей детей, и всю нерастраченную любовь она отдала племяннице. В то время Маша была юным нежным созданием, отзывчивым на тепло и доброту, так что Христина Ивановна и девочка быстро сдружились. Мария была не самым послушным ребенком и стала не менее свободолюбивой девушкой. Никто не блистал на балах так, как Маша Воронова, и никто из учениц 2-й купеческой гимназии не имел столько поклонников. А еще никто не мог обогнать её, когда она становилась на коньки или ездила верхом.

Обычным, по мнению Христины Ивановны, девичьим занятиям, вроде вышивания или театра (в крайнем случае какого-нибудь амурного французского романа), Маша предпочитала новомодные увлечения в виде спорта. Ну, пусть это были бы музыкальные вечера, любительские спектакли или поездки на пикники, хотя там молодые девушки уж слишком непринужденно общаются с молодыми людьми. Пусть бы их! Но подумать только – её племянница посещает женское спортивное общество (!!!) с пошловато звучащим названием «Левкиппа», в честь какой-то упомянутой у Гомера амазонки.

Христина Ивановна считала это неудобным и пыталась поговорить с зятем о воспитании Маши, но тот лишь качал головой в ответ:

– Я, поверь, очень рад, Христина, что она растет именно такой. Если хочешь знать, терпеть не могу всех этих жеманных барышень, которые чуть что – и в обморок. Не дай бог, чтобы моя дочь была на них похожа.

– Но подумай, ей так или иначе скоро надо подумать о браке, – терпеливо настаивала Христина Ивановна. – Будут ли так благосклонны к увлечениям Марии юноши её круга и их родители?

– Хватит об этом, – хмурился Воронов. – Мария устраивает меня такой, какая она есть. Если хочешь, можешь учить ее рисовать акварели, танцевать менуэт и хорошим манерам. Что же касается остального… – он хитро прищурился, – я полагаю, что с моим капиталом у неё не будет недостатка в женихах… Когда придет время.

Только и оставалось, что согласиться и потихоньку прививать Марии манеры, подобающие девушке её круга, – с большим или меньшим успехом… Да, что говорить, времена такие. Слава богу, что хоть не какой-то кружок вольнодумцев, откуда и до ссылки в места отдаленные недалеко. Чем-чем, а этими новыми веяниями девочка не интересуется совершенно.

Мария стояла перед массивным венецианским зеркалом в золоченой раме, пристально разглядывая свое лицо, как будто видела его впервые.

Христина Ивановна затаила дыхание. Мария никогда прежде не обращала внимания на свою внешность. Черты её лица были лишены мягкости и округлости, так украшающих, по мнению тети, женщину. Она мало походила на свою мать; более того, чем старше она становилась, тем явственнее проступали в ее внешности черты отца – сурового и несентиментального купца, поднявшегося из низов к богатству и положению.

В облике Марии угадывались сила воли и чувственность натуры, а пылающие потаенным огнем глаза могли свести с ума кого угодно.

«Как быстро выросла девочка», – подумала Христина Ивановна.

Но не успела она додумать мысль, как в дверях кабинета показался раздраженный Михаил Еремеевич.

– Христина, будь добра, распорядись, пусть приготовят кофе. Да, пусть принесут кофе! Куда запропастилась эта негодница Марта? Я не могу дозваться ее все утро. Полон дом прислуги, а толку никакого! И куда они все подевались? Может, тебе удастся кого-нибудь найти… Да, и пусть принесут коньяку. Нет, не коньяку, а водки…

– Хорошо, хорошо, Михаил… Только не волнуйся!

Христина Ивановна тяжело вздохнула. Дело в том, что она отправила горничную Марту Роотс, девушку из ревельских мещан, за бельем к белошвейке. Но с тех пор прошло много времени. Наверное, как всегда, строит глазки какому-нибудь мороженщику. И то сказать: у Марты было изящное фарфоровое личико, волосы цвета ржаной соломы, вполне подходившие к бледновато-голубым глазам. Ее стройную фигурку подчеркивало строгое платье, талию перетягивал белый кружевной передник – одеяние горничной очень ей шло.

Будь Михаил помоложе да поздоровее, она бы беспокоилась за невинность Марты, которая была дочерью любимой служанки её покойной сестры, которую, умирая, вручила заботам покойной Калерии, не зная, что той ненадолго суждено пережить свою любимицу. И теперь Христина Ивановна считала себя ответственной за Марту – так же, как и за Марию.

Христина Ивановна заспешила по длинному коридору, увлеченная идеей проучить дерзкую девчонку – воспитания без строгостей не бывает. Она совсем забыла о Марии и не видела, как та снова подошла к зеркалу.

Оглядывая себя, Мария между делом прислушалась к голосам, доносившимся из кабинета.

Значит, сегодня отец встал с постели. Последние два года здоровье его сильно ухудшилось, его все чаще беспокоили сильные боли в животе. И свояченица, и дочь намекали Воронову, что невредно бы обратиться к врачам, но всякий раз он решительно отнекивался.

– Ах, да оставьте! – восклицал он. – Что они понимают, все эти шарлатаны и надувалы? Что могут они мне сказать, чего я не знаю сам? Что за свою жизнь я выпил слишком много водки? Или что в юности работал, как вол, мерз в чертовой тайге и питался всякой дрянью? Или что не надо съедать по две отбивных за обедом, а надо морить себя голодом, платя кучу денег какому-нибудь ученому дураку в пенсне, чтобы он составил эту… как её, диэту из вареной морковки и шпината?! Я им что, кролик? Или осел?

Она решила пойти на кухню посмотреть, не оставили ли Глаша или Перфильевна чего-нибудь вкусненького для нее. Проходя мимо кабинета отца, она слышала, как Михаил Еремеевич совещался с кем-то из своих приказных.

– Тоже мне, выгодное дельце! – басил папенька. – Мы понимаем: медведь любит мёд, а кузнец железо куёт! А эти господа нас, видать, за дурачков считают! Золоторудная компания в Маньчжурии – выдумают же такое! Только и мыслей – найти самородок размером со свою глупую голову. Знаю я это все, я восемь лет провел на Алдане как-никак… А недоумки, рассчитывающие «взять фарт», как говорили разные варнаки во дни моей молодости, могут идти, куда им заблагорассудится. Хоть к черту в пекло! Так дела не делаются – ни в нефтяной добыче, ни в золотой, ни даже в торговле дровами и горшками! Ни полушки им не видать из капитала Товарищества! Я еще с ума не сошел!

Как поняла Мария, у отца в кабинете сейчас находился Виктор Петрович Арбенин – столбовой дворянин и отставной офицер, сменивший мундир и шашку на счеты и гроссбух. Этот тридцатипятилетний импозантный красавец, не по-русски темный брюнет с блекло-серыми глазами был любимцем папы и не так давно даже стал младшим компаньоном в Товариществе на вере «Воронов и К°».

Невольная улыбка проскользнула по лицу Марии, но тут же пропала.

Многие её подруги – гимназистки, которые заглядывали к ней в гости, считали Арбенина интересным за солидный вид, подтянутую фигуру бывшего кавалергарда и уверенную походку. Но Маше он почему-то не нравился.

Девушка направилась в кухню. Задняя часть их питерского особняка, построенного в пятидесятых годах каким-то заезжим голландцем, состояла из прачечной, кладовых и комнат прислуги. Дом этот, надо сказать, был воздвигнут по заказу богатого пензенского помещика по его вкусу, но вскоре после того, как стройка была закончена, хозяин окончательно промотался, и дом пошел с торгов и был выкуплен дедом Маши, став частью маминого приданого. Так что она, можно сказать, выросла в самом настоящем «дворянском гнезде».

К дому примыкал солидных размеров задний двор, где нашлось место конюшне, каретному сараю, флигелю для прислуги, где жили сейчас дворник и смотревший за их семейным выездом кучер Гурий, и маленькому садику с английским газоном. Но центром дома, несомненно, была кухня, в которой можно было приготовить еду на роту солдат, с огромной плитой и теплым ароматом свежеиспеченных булочек. (Хотя комната Марии, где имелся эркер с двумя пальмами в кадках и французской козеткой, нравилась ей больше.)

Пока Глаша готовила, Мария села за стол и стала думать о том, что в последнее время, когда рядом не было папы, Виктор Петрович слишком часто стал позволять себе нескромные взгляды. А на прошлой неделе намекнул на совершенно абсурдную вещь: свадьбу. Ей стало неприятно от одной только мысли об этом. Какая может быть свадьба с Арбениным, если она любит Дмитрия и только его?!

Не утруждая себя походом в столовую, Мария прямо на кухне наскоро перекусила холодным ростбифом с французской булкой, пончиками и стаканом холодного молока – европейский завтрак, как гласят новейшие кулинарные книги.

В том, что касалось еды, она была прогрессисткой – кулебяки, блины с икрой, огромные расстегаи и чуть ли не полуведерные тарелки щей, обожаемые её отцом, казались ей вульгарными. Она же не какая-то старозаветная купчиха вроде Кабанихи из любимой ею «Грозы» Островского…

Когда она возвращалась, Арбенин как раз вышел из отцовского кабинета. Одетый в безупречную чесучовую пару, статный, с пышной шевелюрой, с правильными, если не сказать, античными чертами лица, чуть удлиненным носом, этот господин, бывший ротмистр конной гвардии, сейчас почему-то напоминал ей утомленного жизнью частного пристава или приказчика из модного магазина.

Как Маша знала, Арбенин вырос в семье провинциального земского деятеля, человека либеральных взглядов, временами даже почти социалистических, гремевшего в свое время среди «общества» и даже один раз арестовывавшегося – после цареубийства 1 марта. Но вот его сына никакие прогрессивные идеи не волновали. Он страстно мечтал вырваться из провинциальной глуши и разбогатеть. Потому быстро вышел в отставку и заложил свое небогатое имение в Костромской губернии, чтобы с получившимся капиталом явиться к Воронову, ибо знал его тестя, отца покойной матери Маши. Выбор был безошибочный, и разбогатеть Арбенину вполне удалось, хотя, как она знала, многие родственники и друзья семьи не особо его привечали, посматривая косо за уход из полка и обращение к делам купеческого сословия.

Выйдя, Арбенин остановил взгляд на Маше. С полминуты он стоял молча, а потом вдруг решительно направился к ней:

– Мария Михайловна!

– Что вам, Виктор Петрович?

Мария искоса взглянула на него. Тетя Христина настаивала, чтобы при визитах Арбенина она выказывала ему больше расположения. Девушка её круга не имеет права забывать о вежливости и этикете. Но племянница не умела притворяться…

– Мария Михайловна, позвольте вас пригласить на прогулку… Прекрасная погода.

– Сейчас? Нет, спасибо. Мне нужно отдохнуть…

Арбенин нетерпеливо пожал плечами.

– Я думаю, мы всё же могли бы найти время для небольшой прогулки.

– Виктор Петрович, я же сказала! – надула она губки.

– Извините. Мне нужно с вами поговорить. Я уже давно собираюсь с вами поговорить… это важно.

– Не сейчас, Виктор Петрович. У меня действительно нет времени.

Его глаза рассерженно блеснули, губы упрямо поджались.

– Я должен поговорить с вами, Мария Михайловна, но здесь не могу. Разговор должен остаться между нами.

Мария тяжело вздохнула:

– Ну ладно.

Она взяла свою мантилью и быстро завернулась в нее, потом надела шляпку, в то время как Арбенин подхватил с изящного столика цилиндр и изящную трость.

Ладно, она выслушает его признание (не дура, догадалась, о чем пойдет речь).

Потом откажет, и все. Пусть ухлестывает за её подругами, тем более они не прочь.

Они прошли Конногвардейский переулок, в просвете которого был виден тяжеловесный Юсуповский дворец. Слева остался дом Якобсона – громадное строение, занимавшее почти целый квартал и выходившее сразу на Садовую улицу, Вознесенский и Петергофский проспекты. Этот доходный дом включал в себя целый лабиринт с бесчисленным множеством квартир, дававших приют множеству народа. В грязных и темных полуподвальных комнатах ютились истопники, мастеровые, каменщики. В меблированных квартирках, душных и тесноватых, квартировали чиновники, студенты посостоятельнее, приказчики средней руки и девицы, «живущие от себя», – из тех, что получше да почище. Ну а в квартирах бельэтажа – разные статские советники, маклеры, рестораторы, модные врачи и прочая чистая публика.

Через пять минут она решительно остановилась на перекрестке Литейного и Конногвардейского. Тут возвышался обнесенный чугунной оградой особняк князя Гурятинского. Князь этот прославился тем, что в царствование Николая I, прадеда нынешнего царя, он, штабс-капитан гвардейской артиллерии, отверг предложенную ему руку фрейлины Нелидовской – беременной фаворитки императора, хотя к ней прилагались сто тысяч приданого и чин флигель-адъютанта. Он оставил службу в гвардии, покинул Петербург, женился на дочери деревенского священника и уехал на Кавказ, где проявил удивительное мужество. Но карьеры так и не сделал. Князь вышел в отставку после Крымской войны, с тех пор и вел отшельнический образ жизни. При этом отклонял все приглашения вернуться на службу от сменивших Николая Павловича царей, как говорят, будучи не в здравом рассудке.

Все это пронеслось у неё в голове, пока они стояли напротив мрачного дома, словно чего-то ожидая.

– Так о чем вы хотели поговорить со мной, Виктор Петрович?

– Мария Михайловна… – выдавил он. – Я хочу, чтобы вы… стали моей женой.

Девушка тянула время, размышляя над тем, как бы повежливее отказать неожиданному претенденту на руку и сердце. В душе вдруг возникло теплое чувство и даже жалость к Арбенину. В конце концов, она же не виновата, что не любит его.

– Вы хотите, сударь, чтобы мы поженились? – наконец вымолвила она, растягивая слова.

– Да, хочу, – порывисто забормотал он. – А что же в этом странного, скажите на милость? Мария, я… мечтаю о вас с того самого дня, когда впервые пришел в дом вашего отца. Тогда я увидел в юной девочке прекрасную женщину и решил, что придет время и она станет моей.

Воронова молча смотрела на него. Его напор и страстность удивляли и даже пугали девушку. Молодые люди, которых она знала, никогда не говорили ей подобных слов. И тут же возникло резкое раздражение.

Скажите, пожалуйста, какой кавалер! Напорист и прямолинеен, словно она не дочь его патрона, а субретка! Да и комплимент на грани. Хотя, надо признать, не переходит её.

Он нервно сжал губы, а потом вдруг схватил её за руку.

Подавив непонятный страх, она вырвалась и отступила назад.

– Вы забываетесь, сударь! Я не давала повода!

Боже мой, если бы на его месте был Дмитрий!

Из-за этой мысли она пропустила мимо ушей продолжение разговора.

– … Поверьте, я сделаю все, чтобы вы были счастливы! И вы будете счастливы со мной, сударыня! Да, вы будете счастливы, когда рядом с вами окажется человек, понимающий, что к чему в этой жизни, – услышала она, придя в себя.

– Я не собираюсь… – придав голосу как можно большую надменность, начала она и запнулась.

Как бы поэффектнее отказать этому приказчику?

– Короче, вы и сами все понимаете. Тем более что…

Однако, прежде чем она успела сказать что-то, Арбенин обнял ее и поцеловал.

– Пожалуйста, только не на улице, мсье Арбенин! Это, в конце концов, дурной тон! – как можно более холодно произнесла Мария. – Или вы сошли с ума? – сурово сдвинув брови, продолжила она, запоздало подумав, что стоило бы дать ему пощечину. – Вряд ли мой отец будет рад, узнав о таком поведении своего компаньона и друга семьи.

– Думаю, он уже знает о моих намерениях! – вдруг рассмеялся Арбенин. – Я как раз хотел сказать, что ваш батюшка говорил со мной о вас, Марья Михайловна, и о том, что хотел бы видеть свою дочь за солидным и надежным человеком. При этом почти открыто сообщил, что он любит и ценит меня и будет рад видеть своим зятем.

– Врете, господин Арбенин! – вспыхнув, гневно бросила Мария, за показной яростью пытаясь скрыть растерянность. – Мой батюшка никогда в жизни не захочет видеть меня замужем за тем, кого я не люблю. Я достаточно долго выслушивала ваш бред! Я возвращаюсь домой, и не вздумайте меня провожать!

– Нет, наш разговор еще не закончен. И вы не уйдете, пока не выслушаете всего, что я считаю нужным сказать.

– Я же сказала, что никогда не выйду за вас замуж, Виктор Петрович! И я не желаю продолжать этот бессмысленный разговор! Оставьте ваши бессмысленные глупые мечты!

– О, вы правы… – вздохнул Арбенин. – Как же вы правы! Вы – моя безумная мечта! Моя принцесса Грёза, как выражаются поэты!

– Что вы хотите этим сказать? Вы точно сошли с ума! Я сейчас пойду и расскажу все папá!

– Расскажите! – Арбенин недобро улыбнулся.

– Думаете, не расскажу? Расскажу! Я и в самом деле все расскажу батюшке! – сорвалась Мария на крик, теряя всякий контроль над собой. – Не забывайтесь, я его дочь. Я для него важнее всего на свете. А вы… милостивый государь, пустое место, ноль, конторская крыса! – Она возмущенно топнула ножкой, обутой в модный ботинок на тонком каблучке.

Арбенин схватил её за плечи и сильно встряхнул. Девушке вдруг стало страшно.

– Что вы себе позволяете? – тем не менее осведомилась она как можно спокойнее.

– Я всего лишь привожу в чувство свою невесту. Не хотелось бы, ну да ладно… Мне пора, видимо, сообщить вам, Мария Михайловна, почему Михаил Еремеевич решил поторопиться с вашей свадьбой.

Он выдержал паузу секунд пять.

А потом будничным тоном сказал нечто такое, отчего у Маши подкосились ноги, а окружающий мир поплыл перед глазами…

– Дело в том, сударыня, что ваш отец на краю могилы. Я говорил с врачами. Жить ему осталось недолго. И к сожалению, медицина бессильна – рак…

– Это… это неправда! Этого не может быть! – пролепетала она.

Да, она знала, что отец действительно болен. Но что он при смерти… Мария глубоко вздохнула, и мысли ее несколько прояснились.

– На прошлой неделе, в день, когда вы, сударыня, изволили-с развлекаться на театре, – с бесконечным ехидством сообщил Арбенин, – его скрутил очередной приступ, и я по его поручению привез трех лучших врачей, каких нашел в справочнике «Весь Петербург». Состоялся консилиум, и двое из трех поставили единодушный диагноз: Михаил Еремеевич может умереть в любой момент.

– Что вы несете?! – всхлипнула Мария.

Голос её дрожал и срывался. Мир все еще плыл в зрачках, как будто этот человек со всего маху обрушил ей на голову удар дубины.

Лицо Арбенина было скорбным, но в глазах она заметила что-то похожее на спокойное удовлетворение. Мария вспылила:

– Лжете!

В горле застрял комок. В одном Арбенин был прав: батюшка очень болен, он тает на глазах. Но «умирает»! Её отец не может умереть!

Шатаясь, сделала несколько шагов.

– Я должна пойти домой и…

– И что? Спросить у Михаила Еремеевича, правда ли, что он умирает? А заодно сообщить, что намерены отвергнуть его последнюю волю, чтобы он, покидая этот мир, знал, что его имущество в руках юной девчонки пойдет по ветру, и дочь его впадет в нищету? Доктор Верховцев, – вы, наверное, слышали про это восходящее светило медицины (Мария не слышала, но какое это имеет значение теперь?) – сказал, что вашему отцу осталось самое большее год-полтора и что малейшее волнение, любое потрясение может убить его. Вы ведь не захотите взять на себя такой грех? Вот почему, моя дорогая, – развязный тон заставил её замереть, – вы будете вести себя как послушная дщерь. Сообщите ему в ближайшие дни о нашей помолвке. Уверяю, он будет рад…

Все это было похоже на страшный сон! Это и было страшным сном наяву!

Мария попыталась справиться с чувством безотчетного страха. Как будто со стороны она услышала бесцветный, чужой голос:

– Вы используете болезнь отца, чтобы шантажировать меня! Вы заставили его согласиться…

– И кто тут говорил о сумасшествии? Вы, сударыня, полагаете, что Михаила Еремеевича можно заставить что-то сделать, если он того не хочет? Так что смиритесь, все равно мы поженимся, – сухо закончил он.

– А я вам говорю, сударь, никогда!

В ответ он достал из кармана жилета маленький футляр розового бархата, открыл его нажатием на бронзовую кнопку. Внутри оказалось обручальное кольцо с крупным бриллиантом в изящной оправе белого золота.

– Наденьте в знак нашей помолвки…

Все было как во сне. Маше казалось, что она вот-вот проснется и увидит знакомые стены своей комнаты. Этого не могло быть на самом деле! Она любила Дмитрия и собиралась выйти за него замуж…

– Это вам. Ну же, возьмите.

– Нет! Я не надену его!

Девушка не могла отвести взгляда от кольца, словно оно обладало какой-то дьявольской властью.

– Наденете. И будете носить… Пока, так сказать, смерть не разлучит нас!

Мария не успела ничего ответить – Арбенин взял её за руку и положил кольцо на ладонь. Затем резко развернулся и ушел.

Неудержимые слезы горя и безысходности хлынули из ее глаз.

* * *

Мария вернулась домой, подавленная и уничтоженная. Из зеркала в прихожей на нее глянуло отражение: испуганный взгляд, растрепанные волосы, лихорадочный румянец на щеках.

В ее голове ворочался клубок тягостных мыслей. Действительно ли батюшка при смерти или это ложь Арбенина? Но неужто он осмелился врать подобным образом?

«Господи, спаси меня!»

К счастью, никто, кроме Марты, не заметил ее прихода.

– Батюшка?..

– Он наверху у себя, Мария Михайловна.

– С ним все благополучно?

Девушка кивнула в ответ, но от Вороновой не ускользнул ее напряженный взгляд.

Папенька и в самом деле, наверное, болен… Даже слуги об этом знают! Болен, но наверняка несмертельно, иначе не может быть! Эту ложь придумал Арбенин, чтобы запутать ее. Но он сделал предложение, не мог же он так нагло врать! Мария почувствовала, что у нее начинает кружиться голова.

Две минуты спустя она постучала в спальню отца.

– Войдите. Это ты, доченька?

Девушка вошла и увидела отца сидящим на диване, удобно облокотившимся на подушки. На нем был уже привычный архалук из сине-желтой полосатой ткани, под которым была рубашка безупречной белизны, брюки в серую полоску и расшитые домашние туфли – с тех пор как здоровье Михаила Еремеевича пошатнулось, и он часто стал работать дома, в этом одеянии он даже принимал коллег-купцов и приходивших по делам чиновников.

Вокруг были разбросаны подшивки «Русской мысли», страницы «Коммерсанта» с биржевыми котировками, какие-то справочники. Тут же на ночном столике стояла бронзовая пепельница в виде фривольно раскинувшейся нимфы с недокуренной гаванской сигарой.

– Извини, доченька, вот, заработался… – как-то виновато улыбнулся отец. – И то сказать: разрослось дело, крепкого пригляда требует. Дело – оно не плесень в погребе аль бурьян, те-то своей волей растут.

Мария ничего не сказала, но ей вдруг стало стыдно, что она отвлекает отца от забот. Человек работает, даёт кусок хлеба не одной сотне людей, день и ночь думает о делах, не видит, не чувствует себя в заботах. А она со своими девичьими страхами! В конце концов, она не кисейная барышня и отвадить ухажера, забывшего приличия, уж сумеет. Её отец как-никак…

И тут она почему-то подумала, что ведь не очень хорошо знает отца.

Прошлое Михаила Еремеевича было довольно таинственным. Рассказывал он мало, игнорируя слишком настойчивые вопросы дочери, и каждое слово приходилось вытягивать буквально клещами. Приехал он в Петербург двадцать с небольшим лет назад, уже с приличным капиталом. С тех пор тут и жил, женился и обзавелся домом.

Никого из родственников по отцовской линии Мария не видала, да, по его словам, их давно уже не было в живых. Мать, бабку Марии, он потерял в три годика. Дед Марии, умерший, когда отцу было шестнадцать, был конторщиком на захудалом хлебном складе в Царевококшайском уезде. Юноша должен был сам устраивать свою жизнь. Трудился и конюхом, и берейтором в бродячем цирке, торговал вразнос мелким товаром. Затем судьба занесла его на Алдан. Там он за несколько лет накопил на то, чтобы открыть дело. Как он сам говорил, не благодаря удаче и богатой золотой жиле, о которой мечтает всякий старатель, а потому, что все то, что приносил ему тяжелый труд в тайге, не спускал в кабаках да на гулящих баб, как прочие товарищи, а старательно копил.

Про те времена он, казалось, особенно не любил говорить. Лишь по отрывочным воспоминаниям в минуты откровенности девушка представляла себе дремучую, вековую тайгу – чем дальше, тем суровее и мрачнее. Переходы по диким нехоженым тропам, где целыми днями вокруг тишина и полумрак, ночевки на выработанных приисках, в полуразрушенных бараках, когда на ночь выставляли караульного, а то пропадешь ни за грош. Трупы людей, умерших от цинги или иной хвори, от голода, раздавленных рухнувшей крепью или убитых «лихими людишками». Дороги через горы, завалы, каменистые россыпи, когда лошади ломали ноги или просто падали, не выдержав тяжести пути, а люди шли дальше. Тяжкий непосильный труд летом в воде по колено, тучи комаров и гнуса, а зимой морозы такие, что птицы замерзают на лету…

Когда она думала об этом, то невольно преклонялась перед отцом – такое мог выдержать только человек крепкий не только телом, но и духом.

Мария знала, что в обществе слухи об её отце ходили самые разные.

Говорили, что деньги, с которых пошла разжива, он добыл не в старательском шурфе, а выиграл на каком-то захолустном постоялом дворе у допившегося до полного сумасшествия графа, причем не в карты, а в «гусарскую рулетку». Он выстрелил первым, и удар бойка пришелся в пустое гнездо барабана. Граф, расхохотавшись, положил на зеленое сукно полста тысяч ассигнациями, нажал курок револьвера и упал под стол с раздробленным черепом. Ну а Михаил Еремеевич забрал деньги, да и был таков. Иные считали его крещеным евреем, что секретным образом ведет дела соплеменников, другие – тайным раскольником, делающим то же самое. Находились и такие, что числили его раскаявшимся душегубом, который носит на теле уличающие его следы от плетей и кандалов. Отец, иногда вспоминая эти слухи, посмеивался. Сам он был типичный купец первой гильдии – солидный господин крепкого сложения, с аккуратной бородой и цепким прищуром глаз, в меру честный, в меру хитрый, в меру образованный.

Отец поднял на неё глаза, отложив бумаги. По осунувшемуся лицу и бледности, покрывавшей высокий лоб, она поняла, что он, пожалуй, и в самом деле сильно нездоров.

– Ох, доченька, – улыбнулся Михаил Еремеевич. – Ты сегодня такая хорошенькая, что хоть сейчас портрет рисуй.

Она сделала над собой усилие и улыбнулась со всем очарованием, на какое была способна.

– Папа, я хочу поговорить с тобой.

– Хорошо, хорошо. Ну, выкладывай, что случилось? Надеюсь, не лошадь купить хочешь для этих своих конных прогулок? Лошади нам, конечно, не хватает… – притворно тяжело вздохнул он.

Видимо, Михаил Еремеевич вспомнил, как пару лет назад Маша упрашивала его купить кобылу Пантеру арабских кровей, которую продавала за три тысячи ассигнациями семья её соученицы по гимназии Лиды Роговой.

– Нет, папа, что ты…

Она потупила глаза под пристальным взглядом отца.

– Я хотела поговорить с тобой о… о моем замужестве. И об остальном.

– Ах, вот оно что! – как-то натянуто улыбнулся отец. – Я давно подозревал, что у тебя не только этот… лаун-теннис и театр на уме.

– Батюшка, мы с… с господином Дмитрием Ивановичем Одинцовым решили пожениться, если ты благословишь нас, – сказала Маша, будто прыгая в ледяную воду. – Мы снимем квартиру… недорогую… мы уже все решили. Вот увидишь, Дмитрий сможет содержать меня. Он будет много работать, ведь он сам зарабатывает, и…

Она тараторила и не могла остановиться. Потом запнулась на полуслове, по лицу отца поняв, что услышанное его совсем не обрадовало.

– Что я могу сказать, доченька… – процедил купец первой гильдии Воронов. – То и скажу, что лучше б ты выезд с рысаками попросила… Ты знаешь, этот твой Дмитрий сразу не понравился мне, еще когда я увидел его на свадьбе Милены. Скажу так: если бы у него был миллион, он тебе бы подошел. Ибо сам по себе он ни на что не годен. И потом, не зря говорят: красивый муж – чужой муж!

– Батюшка! – возмутилась Мария.

– Что «батюшка»? – посуровел Воронов. – Я хочу видеть рядом с тобой надежного, состоятельного человека, который умеет работать, а не самодовольного щеголя, который пустит по ветру твое состояние…

Отец говорил солидно и обстоятельно, как будто обсуждал важную сделку. Для него её – дочери, родной кровиночки – брак и был сделкой!

– Но Дмитрию совсем не нужны мои деньги! – слабо запротестовала она.

– Э-э, – махнул рукой отец, и в голосе его зазвучало застарелое презрение. – Слыхали мы эту песню! Только вот и другое нам ведомо: «Был бы сват насквозь свят, кабы душа не просила барыша». Или еще говорят: «И святой барыша ради молится». Жизнь есть жизнь, и раз ты этого не понимаешь, то уж позволь батюшке с такими вещами разбираться!

Тон, каким говорил отец, не оставлял ни малейшей надежды на то, что его можно переубедить.

– Мария, ты хорошо поняла меня? – строго произнес он, давая понять, что разговор закончен. – Выкинь из головы этого Одинцова… Тем более его отец под конец жизни стал горьким пьяницей и мотом, даром что статский генерал. Отчего, собственно, и разорился. Да и матушка… – он замялся, – так сказать, не была безупречной…

– Но мы решили пожениться… – растерянно пролепетала девушка. – И при чем тут родители Дмитрия, если они давно умерли?

– Нет, этого не будет, – сурово отрезал Михаил Еремеевич. – И хватит говорить об этом. Я не хочу, чтобы вы вообще виделись. Ты слышала?

Мария поняла, что, по крайней мере, сегодня к этому разговору возвращаться не стоит.

– Я слышала, папенька. Но если ты против моего брака с Дмитрием, то тогда и мне будет позволено отказать кое-кому?

– Это о ком же ты?

– Твой компаньон… Господин Арбенин меня домогается. Он требует, чтобы я согласилась стать его женой. Он уверен, что ты хочешь видеть в нем своего зятя и с радостью примешь в семью. Вот так. – Она выпалила это на одном дыхании.

К ее ужасу, отец с ничего не выражающим лицом откинулся на подушки и стал молча перебирать биржевые сводки. Большие, черного дерева с бронзой, напольные часы отсчитывали секунды тягостного молчания.

– Папа! Объясни мне, что все это значит! Ты хочешь сказать, что… господин Арбенин не лжет, ты действительно хочешь этого? Это ведь неправда, да? Я не хочу за него замуж! – Мария почти кричала.

– Я… видишь ли, Маша, – тяжело вздохнув, начал отец, – не желал говорить тебе об этом сейчас. Думал дождаться более подходящего момента, когда ты выкинешь из головы этого своего никчемного сопляка.

– Дмитрий не сопляк, папенька! Как ты можешь так говорить о нем? Он не богат, но сам прокладывает себе дорогу в жизни, и… я люблю его! Он…

– Я запрещаю тебе даже думать о нем! – рявкнул Воронов, привстав. – Успокойся и послушай меня, Мария, – продолжил он, уже смягчившись. – Я всего лишь хочу, чтобы ты вышла замуж за взрослого, солидного мужчину, который будет в состоянии заботиться о тебе так, как это до сих пор делал я. Виктор Петрович как раз из таких!

– Он… грубиян! – невпопад ляпнула Маша, совершенно потерявшись.

– Он и в самом деле, наверное, не столь обходительный, как этот… – Михаил Еремеевич явно проглотил ругательство, – Одинцов. Но он – молодчина, деловой, умница! Таких не часто встретишь! Дворянин, если тебе уж так это важно! Но не из светских вертопрахов!

И, усмехаясь, прибавил:

– Я, представь, видывал, как другие из моего сословия соблазнялись титулом или погонами жениха, а потом были вынуждены выкупать зятьев из долговой тюрьмы. Так что… Потому как… все мы ходим под Богом, – махнул он рукой. – Не знаю, говорил ли господин Арбенин тебе о том, что думают о моих делах врачи… Уж не знаю, какая дрянь завелась во мне, – Воронов вздохнул, огладив живот, – но так просто подыхать я не собираюсь. Тем более что Фельцер с диагнозом не согласился, а ему я верю больше, чем этим новомодным умникам… Но, так или иначе, я не допущу, чтобы после моей кончины рядом с тобой оказался человек, который тебя разорит, а потом выбросит, как ненужную вещь или надоевшую игрушку. Я уже позаботился об этом. Не хотел говорить, ну да чего уж теперь. Не знаю, долго ли я еще протяну. В конце концов, каждую минуту может случиться так, что…

Мария не верила своим ушам. У неё перехватило дыхание от ужаса, она была не в силах пошевельнуться.

– Батюшка, ты не умрешь… – пролепетала она.

– Все мы рано или поздно умрем, дочка, – вздохнул отец. – И я хочу принять это спокойно, чтобы потом не ворочаться в гробу при мысли, что какой-нибудь смазливый щеголь с пустой головой может обобрать тебя до нитки. На мне и так хватает грехов, чтобы я еще добавил к ним небрежение судьбой родного дитяти.

Страшная в своей очевидности догадка промелькнула в голове Маши.

– Ты… отдаешь меня за Арбенина?

Михаил Еремеевич как-то мгновенно ослаб. Казалось, что силы оставили его.

– Да… да, Мария, – тихо и серьезно сказал он. – Что тут сказать, никогда не любил этих уверток да околичностей… Я и в самом деле хочу, чтобы вы с Виктором Петровичем поженились. Потому-то и переписал завещание. Слушай мою волю, да не вздумай лить слезы! – прикрикнул он. – Не к лицу тебе плакать, моя кровь как-никак…

* * *

Мария лежала, уткнувшись лицом в подушку, и, с трудом сдерживая слезы, думала над словами отца.

Условия завещания были просты. Немалые деньги предназначались тетушке и прислуге. Но это мелочи. Иное дело – основной капитал. Если Мария выходит замуж за Арбенина, они вдвоем становятся полноправными владельцами всего отцовского дела и прочего имущества. Если же она не выйдет за Арбенина, то унаследует только пятую часть отцовского состояния. Десятую часть получит Арбенин, а остальное пойдет на благотворительность и в Троице-Сергиеву лавру. Но даже своей частью она не сможет распоряжаться, как захочет. Три душеприказчика будут выплачивать ей хотя и солидное, но ограниченное содержание. Даже дом перейдет к Христине Ивановне – с условием, что Мария будет там жить, сколько ей вздумается, но без права продажи и залога.

Завещание было составлено таким образом, чтобы вынудить Марию выйти замуж за Арбенина. Они могли стать полноправными наследниками только вместе. Если Маша откажет ему или захочет выйти замуж за другого, то получит лишь жалкие крохи.

Она отказывалась верить в то, что отец мог так безжалостно поступить с ней. Может, он сошел с ума? Но как бы то ни было, завещание существует, оно подписано, одна его копия у их нотариуса – старика Гольдштейна, другая – в сейфе в отцовском кабинете. Это документ, который имеет законную силу.

«Но это несправедливо. Я ведь не могу выйти замуж за этого Арбенина. Я не люблю его».

Отец сказал ей напоследок:

– Машенька, поверь старику, видевшему жизнь во всех видах. Любовь хороша тогда, когда есть деньги. Мне, что скрывать, нравится Арбенин. Пусть он не красавчик и не утонченный щеголь, но неплохой человек – с ним ты будешь устроена, и я смогу быть уверенным в твоем благополучии. А теперь иди. Я немного устал.

Он вытер испарину с побледневшего вдруг лица.

Мария вскочила и опрометью выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

Завещание отца многое объясняет. Теперь понятно, почему Арбенин так хочет, чтобы они поженились! Если это произойдет, он станет безраздельным хозяином дела отца. Вот чего он добивается! Плевать ему на Машу! А батюшка доверяет ему, раз хочет сделать своим наследником!

«Любовь хороша тогда, когда есть деньги».

Как папенька может быть таким циничным! Неужели он действительно так считает? Но их любовь с Дмитрием не нуждается в презренном металле и каких-то акциях с облигациями! Ей не нужно папиного состояния! А вот Арбенин ничего не получит – ни ее, ни капитал, хоть он лопни!

Боже мой, что же делать?!

Вытирая глаза, Мария решила не думать об этом сейчас. Надо сначала поговорить с Дмитрием. Надо увидеться с ним, чего бы это ни стоило. Ей было необходимо почувствовать его рядом, услышать его голос, еще раз убедиться в том, что он ее любит. Она расскажет ему все, и они вместе что-нибудь придумают!

Она поднялась с кровати, отыскала перо, бумагу и чернильницу и села писать письмо. Потом позвонила в колокольчик. Сейчас Марта отнесет послание Дмитрию в контору, и сегодня вечером они встретятся. Они обязательно найдут выход!

* * *

Мария бежала по улице. Ее кружевная мантилья сползла с плеч, частый стук каблуков отдавался гулким эхом на пустынной улице. Ей удалось выбраться из дома незамеченной, воспользовавшись черным ходом с кухни. Но сейчас это не имело значения. Если все будет хорошо, она скоро увидит Дмитрия.

Запыхавшись, девушка быстрым шагом дошла до угла, где назначила ему свидание. С наступлением сумерек жизнь переносится с улиц внутрь домов. Как бы в подтверждение этого из ближайшего окна, задернутого шторой, донесся громкий женский смех, гитарные переборы…

Низкий чувственный голос невидимой певицы выводил под аккорды семиструнной гитары:

Ты пришел воистину от Бога!

Ждет тебя дорога впереди,

А в дороге той лишь слезы и тревога…

Затем из переулка донесся пьяный рык подгулявшего чернорабочего или извозчика.

Мария подумала, что ей не следовало выходить поздним вечером из дома одной. Девушка инстинктивно отступила глубже в тень дома. Потом вдруг устыдилась своих мыслей и попробовала их отогнать.

Чего ей бояться, в конце концов? Она не какая-то трусливая маленькая девочка, которая боится темноты, а дочь Михаила Еремеевича Воронова, мильонщика, сколотившего капитал не обманом и биржевыми спекуляциями, а лопатой и кайлом!

Однако ей не удавалось справиться с собой. К горлу подкатывала дурнота, ладони стали холодными и влажными, плечи дрожали.

Шло время. Возвышенные романсы, доносившиеся из-за окон, по мере того, как компания поглощала горячительные напитки (о чем говорили учащавшиеся взрывы смеха), сменялись развеселыми городскими песенками…

Там, где Крюков канал

И Фонтанка река,

Словно брат и сестра обнимаются,

Через тумбу-тумбу раз,

Через тумбу-тумбу два

Вереницы студентов шатаются.

Они курят и пьют,

На начальство плюют

И еще кое-чем занимаются.

Через тумбу-тумбу раз,

Через тумбу-тумбу два,

Через тумбу-тумбу три, спотыкаются.

Сам Харлампий святой

С золотой головой

Сверху смотрит на них, ухмыляется.

Он бы тоже не прочь

Провести с ними ночь,

Но на данный момент не решается…

Она почувствовала истинное облегчение, когда из темноты вынырнул торопливо шагавший Дмитрий.

– Дмитрий! Дмитрий! Господи, наконец-то!

Девушка подобрала юбки и бросилась к нему.

– Машенька, ради бога, что случилось? Я очень испугался, когда получил твою записку. Что-нибудь стряслось?

Она не обращала внимания на его слова. Она прижалась к груди любимого, жадно вбирая в себя тепло его тела и постепенно успокаиваясь. Она любила его без памяти и ни за что не смогла бы с ним расстаться. Никогда!

– Любимая, пойдем отсюда. Не нужно, чтобы нас видели.

И они поспешили прочь, а в спину им летело залихватское:

Через тумбу-тумбу раз,

Через тумбу-тумбу два,

Через тумбу-тумбу три, спотыкается…

… – Ну хорошо. Так что же все-таки произошло?

Мария любовалась его чеканным профилем с резко выступающими скулами и четкой линией подбородка. Она знала каждую черточку его лица, но чистота этого профиля не переставала притягивать ее.

– Давай поговорим об этом позже, ладно? Я просто хочу побыть с тобой и не думать при этом о неприятностях.

Он внимательно посмотрел на нее:

– Что еще за неприятности? Расскажи мне все как есть. Давай пойдем ко мне и там спокойно поговорим.

Она тяжело вздохнула.

– Я вижу, разговор предстоит действительно серьезный, – глядя на неё, резюмировал Дмитрий. – И не стоит вести его на улице. Пойдем ко мне.

Дома перемежались какими-то сараями и заборами, полуразвалившимися флигелями времен чуть не Елизаветы Петровны, проходными дворами, тупичками, крошечными чахлыми садиками и еще черт знает чем.

Наконец, они подошли к двухэтажному дому с жилым цоколем, явно знавшему лучшие времена, широкую лестницу которого украшали два гипсовых облупившихся льва. Каково же было её изумление, когда Дмитрий открыл перед ней маленькую дверь, почти вровень с землей, и повел ее вниз по крутым ступенькам.

Хотя две меблированные комнатенки, в которых обитал Дмитрий, не были просторными, гостья заметила, что мебель аккуратно протерта и на ветхом ковре – ни пылинки. Окна почти вровень с тротуаром. На подоконнике – «Санкт-Петербургские ведомости», раскрытые на статье о «золотой лихорадке» на Аляске.

– Мне повезло, что я нашел такую дешевую квартиру. Все потому, что я поладил с хозяйкой дома. Я иногда помогаю ей…

Дмитрий осекся.

Мария, не слушая его, отошла к окну и увидела колеса проезжающего экипажа. Бедный Дмитрий! Наверное, он делает какую-нибудь грязную, тяжелую работу, может, даже выносит мусор, и ему стыдно признаться в этом. Но из-за этого она не станет любить его меньше. Наоборот, она восхищается его умением не бояться никакой работы. И потом, не вечно же он будет бедствовать…

Он подошел к ней сзади и обнял за талию. Мария почувствовала его дыхание. Кровь застучала у нее в висках, сердце забилось так сильно, что готово было выскочить из груди. Только Дмитрий мог привести ее в такое волнение…

– Я боюсь, что отец не даст согласия на то, чтобы мы поженились. Но это полбеды. Главное… он изменил завещание.

По мере того как она говорила, лицо Дмитрия постепенно темнело от ярости.

– Но это нонсенс, бессмыслица! Ставить условием завещания твой брак с этим типом! О чем он только думал?

– Он думал о моем будущем, – заступилась Маша за отца. – И я его люблю за это. Но как мне теперь быть? Я не хочу выходить замуж за Арбенина. Он… Он мне отвратителен!

Дмитрий, казалось, не слышал ее слов.

– Ты должна уговорить его переписать завещание. Если он один раз это сделал, то сможет сделать и другой. Тебе будет трудно, я понимаю, но все же легче, чем… потом просить милостыню.

Мария попыталась улыбнуться.

– Но если ты выйдешь за меня, то получишь лишь малую толику капитала! Как ты не понимаешь? Этого нам не хватит для настоящей жизни!

– Ну и что? Мне вообще не нужны папины деньги. Мы с тобой прекрасно обойдемся и без них.

Лицо Дмитрия стало чужим и неприятным. Она никогда его таким не видела.

– Тогда… Самое лучшее, что ты можешь сделать, это вернуться к своему отцу и попросить у него денег на какое-нибудь бриллиантовое колье, – с обреченной горечью процедил он. – Боюсь, теперь-то мы уж наверняка не увидим ни гроша из твоего наследства…

– Тебя так волнуют деньги моего отца?! Тебе действительно так важно их получить?

– Да.

– Он, между прочим, еще не собирается умирать!

На мгновение серые глаза Дмитрия приобрели жесткий стальной блеск. Но только на мгновение. Он улыбнулся.

– Мария, ты, наверное, считаешь меня жадным и… сребролюбивым?

Он подошел и обнял ее.

– Ты никогда не знала нужды и поэтому не можешь понять, что такое жизнь без денег. Я тоже родился в богатой семье, ты знаешь! Мой отец был действительным статским советником, его прочили в товарищи министра… хотя это уже не важно. Он потерял все свое состояние, когда лопнул Генеральный Русско-Азиатский банк. Это подкосило мою мать, она умерла от горячки в том же году. Он не вынес этого и через год покончил с собой. После его смерти не осталось ничего, кроме долгов. И я пошел в приказчики к биржевику… К бывшему крепостному деда… – уточнил он. – Работал, бывало, по десять – двенадцать часов, не вставая из-за стола, так, что к концу дня тряслись руки и воспалялись глаза. Слава богу, получил от дядюшки грошовое наследство, но его хватило лишь на то, чтобы с голоду не умереть. Я и в Горный поступил лишь потому, что только в нем двоюродная бабка могла мне выхлопотать обучение на казенный счет…

Дмитрий снова прошелся по комнате, по пути сняв соринку с полированного стола.

– Но я не собираюсь быть нищим. И я не буду нищим, как какой-то… Акакий Акакиевич с его рваной шинелью! Меня, если хочешь знать, еще в гимназии тошнило от всех этих бедных, но честных героев, умиравших от голода и холода! И я сделаю все, чтобы не быть похожим на них! – повторил он.

– Все? В том числе женишься на мне?

Мария поразилась. Словно что-то непонятное заставило ее произнести эти слова.

– Нет! Ты ошибаешься, если думаешь, что… – прижал юноша руки к груди. – Я люблю тебя! Я мечтаю о тебе и хочу, чтобы мы поженились. И мы поженимся.

Потом Воронова не могла вспомнить, с чего все началось…

Сначала она просто внимала словам возлюбленного и была полна сострадания к нему. Да, она не знала, что такое бедность. Она никогда не работала в конторе по двенадцать часов в день и не думала, что будет есть завтра. А Дмитрий действительно ее любит. Она явственно чувствует, что он не обманывает ее. Возможно, он рассчитывает на приданое, но это не главное для него.

Теперь, когда он обнимал ее, она уткнулась ему в грудь. Да, он любит ее! Мария больше не думала ни о папином завещании, ни о домогательствах Арбенина.

Она чувствовала на своей щеке его неровное дыхание и слышала учащенное биение сердца.

Прежде чем Мария успела что-либо сказать или возразить, Дмитрий вытащил заколки, и высокая прическа, которую так тщательно уложила Марта, обрушилась тяжелой волной на плечи девушки. Она почувствовала, как Дмитрий прикоснулся к ее затылку и стал гладить по волосам.

Нет, ей не нужно было позволять ему этого. Он ласкал ее нежно и с любовью, как котенка. Машу охватила слабость и томительное волнение. Они сели на диван, занимавший почти целую стену в маленькой комнате Дмитрия. Как случилось, что она среди ночи оказалась в жилище Дмитрия, наедине с ним?

– Что с тобой?

– Я… да…

– Мария… Мария, знаешь ли ты, как часто я мечтал о том, чтобы ты… была так близко, как сейчас… Я не могу поверить… И… я хочу, чтобы ты стала моей, любимая!

– Дмитрий, дорогой, я не могу. Я должна идти домой. Я…

Он прервал поток ее слов поцелуем. Он целовал ее… О боже, как он ее целовал!

Девушка почувствовала, как рука Дмитрия скользнула вдоль ее корсажа, расстегивая пуговицы, и дальше… туда, где нежная девичья грудь томилась в ожидании… И сладостный огонь разлился по всему ее телу.

«Он хочет меня соблазнить! А я хочу, чтобы он это сделал! Я хочу, чтобы это продолжалось! Боже мой, пусть это продолжается…»

Ее одежда оказалась на полу. Мария лежала на диване обнаженная, покорная, трепещущая в предвкушении невероятного, а Дмитрий покрывал ее поцелуями.

Она непроизвольно вскрикнула от страха и восторга одновременно. Молодой человек шептал ей какие-то слова, задыхаясь от волнения.

– Любимая!!

Остатки здравого смысла вернулись к девушке.

– Любимый, я не могу…

– Можешь, дорогая! Я знаю, ты этого хочешь. Ты хотела этого с самого начала, с того момента, как мы встретились. И я тоже…

Дмитрий снова стал целовать ее. Мария чувствовала, что, если она позволит ему продолжить, это будет счастье. Такое счастье, о котором она и не мечтала.

Руки юноши становились все более требовательными. Но она не замечала этого, охваченная счастьем быть так близко к Дмитрию, как только возможно. Их тела слились в горячем, сладостном единении. Она крепко прижалась к нему, дрожа всем телом. Страсть и возбуждение в ней нарастали, девушка жаждала слиться с любимым воедино. Вдруг между двумя ударами сердца она ощутила, что возносится вместе с возлюбленным в какую-то неведомую высь и парит в сияющем просторе. И все, что она читала во фривольных французских книжках, померкло перед живой жизнью и любовью.

Но, увы, всё рано или поздно кончается. Ее колотила мелкая дрожь, которая постепенно уступила место блаженной истоме. Дмитрий нежно обнял ее и укутал пледом. Потом молодые любовники некоторое время отдыхали…

Маша лежала на животе и смотрела на него, поглаживая по спине. Она была счастливейшим человеком в мире. Ведь рядом с ней был Дмитрий, ее возлюбленный, которого она любила и которому только что отдала свою невинность.

* * *

Девушка закрыла за собой дверь черного хода на ключ. Щелчок замка эхом разнесся по спящему дому.

Из угла, где стоял сундук, на котором дремала Перфильевна, донесся старческий вздох.

– Гуляли-с? – осведомилась кухарка.

– Гуляли, – кивнула Мария. – С подружками вот засиделась…

– Что ж, дело молодое… Мы, бывалоча, так-то все ночи напролет погуливали… Одна заря выгонит, другая загонит…

Уже у себя девушка зажгла свечу и подошла к огромному, в человеческий рост, зеркалу.

Она внимательно изучала свое лицо. Не остались ли на губах следы поцелуев Дмитрия? Не изменилось ли выражение глаз? Не заметила ничего необычного, кроме яркого румянца на щеках и слегка расширенных зрачков.

Умылась холодной водой, это взбодрило, и остатки сна улетучились. Вспомнила извиняющийся голос Дмитрия.

– Мария, ты, наверное, считаешь меня подлецом… Но клянусь тебе, я не думал, что все зайдет так далеко. Это произошло потому, что я давно мечтал о тебе, а когда ты вошла в мой дом, я… я действительно хотел остановиться. Но не смог. Простишь ли ты меня когда-нибудь?

Она целовала его и говорила, что все хорошо, что ей нечего прощать, он не сделал ничего дурного. Ведь все равно они поженятся. Поэтому Дмитрий не должен корить себя. Она последует его совету и завтра же поговорит с папой. Она добьется, чтобы он благословил их брак.

– А у тебя получится? Ты сможешь уговорить его?

– Ну, конечно. Ведь завещание абсурдно и несправедливо. Я уговорю его.

Не задумывалась как. Главное – Дмитрий был рядом, а остальное как-нибудь устроится.

Юноша поймал раннего извозчика и даже проехал с ней почти до дому. Перед тем как высадить Марию на углу, он прижал ее к себе и, глядя в глаза, спросил:

– Ты прощаешь меня?

– За что прощать? Мы ведь любим друг друга.

Она поцеловала его и побежала вверх по улице, зная, что он все еще смотрит ей вслед…

Насухо вытерлась мягким полотенцем, выходя из ванной. Может быть, попробовать заснуть? Но как тут заснешь! Она была так счастлива! Этой ночью она стала женщиной. И дело не в утраченной девственности – она даже почти не ощутила, как это произошло. Дело в другом, в том, что она чувствовала. Она воистину родилась заново! Ей казалось, что она одна такая во всем мире, и ей было так хорошо, как, наверное, никогда в жизни. У неё было такое чувство, что она теперь будет жить вечно и будет так счастлива, как никто в мире!

Задремала она под утро, и из царства Морфея её вернула Марта, которая внесла в комнату поднос с завтраком. Поставив его на стол, девушка доложила:

– Мария Михайловна, там… господин Арбенин хочет вас видеть.

– Он бы еще ночью пришел! – ляпнула Маша первое, что пришло в голову.

На какую-то секунду она испугалась, что Арбенин неким образом узнал о случившемся с ней этой ночью прекрасном событии. Но тут же опомнилась: что это она, в самом деле, удумала?

– Он знает, что слишком рано, Мария Михайловна, – кивнула Марта, – но, так или иначе, хочет вас видеть. Он дожидается в гостиной.

– Сейчас нет и девяти. Я даже не завтракала, во-первых, и я не хочу его видеть, во-вторых. Так что отправляйся к нему и скажи, чтобы он уходил.

Девушка улыбнулась.

– Он сказал, что визит не займет много времени и он не собирается нарушать ваши планы, Мария Михайловна.

– Но он уже их нарушает! Я… я не хочу его видеть, Марта. Иди и передай ему это.

– Слушаюсь.

Марта удалилась, шелестя юбками, но через пару минут вернулась и сказала, что господин Арбенин не намерен уходить, не поговорив с Машей.

– Хорошо, передай ему, что я спущусь, только сначала позавтракаю и оденусь. Если он считает возможным приходить с визитом так рано, пусть возьмет на себя труд подождать.

В гневе Мария села за стол и придвинула к себе поднос с испанским омлетом, приготовленным по вычитанному во французской кулинарной книге рецепту, и чашкой кофе. Ее любимое блюдо не доставило ей на этот раз никакого удовольствия. Она едва притронулась к нему и отставила поднос в сторону.

Направилась в гардеробную одеваться, потом Марта причесала ее. Она придирчиво осмотрела себя в зеркале. Локоны, которые служанка специально оставила ниспадающими по бокам прически, и кремовая блузка оттеняли румянец и блеск ее глаз.

– Ну вот, я готова. Я выйду к нему, а ты отправляйся к тете. Ей может понадобиться твоя помощь.

Арбенин ждал в гостиной, развалившись в кресле, как у себя дома. Он окинул Марию жадным взглядом.

И вдруг она ощутила веселье пополам с гордостью.

«Ты мечтаешь обо мне? Так вот, я уже не твоя и никогда твоей не буду! Я женщина! Настоящая!»

– Доброе утро, сударыня!

– Я вижу, мой женишок считает верхом галантности являться к даме с визитом в такую рань? – справилась она, скорчив презрительную гримасу и вспоминая говорок уличных торговок и Глаши.

Арбенин поднялся, лениво и самодовольно улыбаясь. Его глаза беззастенчиво изучали ее грудь, затянутую в тонкий расшитый шелк.

– Вы прекрасны, Мария Михайловна. В гневе особенно!

– Боже, как бы я хотела, чтобы вы оставили меня в покое! – всплеснула она руками.

– В вас есть что-то, что не дает мне оставить вас в покое, – серьезно сообщил он. – Знаете, бывает такое, что самая заурядная женщина притягивает, как магнит, и заставляет творить невероятные безумства…

«Заурядная! – всколыхнулась в её душе обида. – Это он про меня, что ли?!»

– Михаил Еремеевич сообщил вам об условиях нового завещания, не так ли? – сухо осведомился он, оборвав лирические излияния.

– Да, он сказал мне… – пробормотала Мария.

– В таком случае вы уже смирились с тем, что мы станем мужем и женой?

– Не дождетесь! Я собираюсь поговорить с папа́ и убедить его в том, что он поступил неправильно, составив такое… абсурдное завещание.

– Не думаю, что у вас что-то получится, мадемуазель, – нахально подмигнул он Маше.

– И тем не менее я это сделаю. В конце концов, я дочь своего отца! А ты всего лишь… прихлебатель!

Лицо Арбенина стало каменным, но он тут же улыбнулся.

– У тебя, невестушка, строптивый характер. Но ничего. Придется надеть на него узду… после нашей свадьбы…

Мария так и не поняла, как ей удалось выпроводить Арбенина. Когда за ним закрылась тяжелая дубовая дверь, она прислонилась к ней и подумала: где бы взять такой замок, который никогда больше не позволил бы этому мерзавцу переступить порог их дома?

* * *

– Мария! Открой, пожалуйста. Что с тобой сегодня? С чего ты стала запирать дверь? Или ты боишься, что к тебе явится привидение, как у этого вашего Брэма Стокера?

Девушка отскочила от двери. Это была тетя.

– Я… нет, я не боюсь привидений.

– А, понимаю, – кивнула Христина Ивановна, – ты бы, видимо, предпочла визит привидения визиту Виктора Петровича? Тебе ведь не нравится этот господин, не так ли? Или я ошибаюсь?

– Нет, совсем не нравится, тетя. Папенька говорил тебе о своем завещании? Он хочет выдать меня за этого ужасного Арбенина! Но я никогда не пойду на это. Он…

Тетя Христина мягко обняла племянницу за плечи и нахмурилась.

– Я говорила ему, что он не прав, что нельзя так поступать с тобой, что это ничем хорошим не кончится… Но он даже не стал меня слушать.

Она печально улыбнулась.

– Он относится к тебе как к неразумному ребенку, который сам не понимает своего счастья. Я ему одно, он мне другое! Мужчины – невозможные создания! Ну ладно, все равно с ним сейчас невозможно разговаривать. Он занят делами и просил не беспокоить. Поешь вот французских блинчиков… Глаша приготовила.

– Мне не нравится креп-сюзет, – огорченно надула губки Мария. – Намешано все вместе – и сироп апельсиновый, и цедра лимонная, и ежевика, и туда еще рому! Да еще миндальное тесто прогорклое!

Тетя Христина лишь всплеснула руками.

После обеда, который подали раньше обычного, они сразу же принялись за сборы – Воронов решил посетить Александринский театр. Нет, он не был завзятым театралом. Михаил Еремеевич вообще мало разбирался в тонкостях сценических искусств.

– Ну что мне с этих визитов и балета, – бурчал он временами. – Если я чего-то не сильно понимаю, так и не понимаю. Медведь сходил в театр и вынес оттуда свои пальто и галоши!

Но ему не хотелось быть похожими на тех старозаветных купцов из газетных фельетонов, что и грамоту знают с трудом, поэтому время от времени вывозил дочку в театры и на концерты с вернисажами.

А вот Мария театр любила – просто обожала.

Она полюбила не только спектакли. Ей нравились театральные коридоры с зеркалами в тусклых золотых рамах, гардеробы с солидными седыми швейцарами, перламутровые бинокли, блеск карет у театрального подъезда.

Девушка время от времени бегала к тете Христине за советом, какие украшения лучше надеть: кораллы, бирюзу в серебре или медальон с аметистами. Сама тетушка, к слову, в театр не собиралась – разыгралась мигрень. Машу это не огорчало – ведь она собиралась поговорить с папой вечером, на обратном пути из театра, и лишние уши для такого разговора ни к чему. В душе её воодушевление боролось с опасениями. А что, если отец все-таки не поддастся на уговоры и не изменит завещания? И хотя она старалась отогнать от себя дурное предчувствие, прежняя самоуверенность покинула ее.

Остаток дня тянулся очень медленно. Мария пребывала в подавленном настроении, к тому же небо затянулось тучами, и стал накрапывать нудный мелкий дождик. Потом почему-то вспоминались жуткие рассказы покойной уже няньки Прохоровны о женщинах, пленённых татарами, житиях святых отшельниц и великомучениц, о разбойниках и ведьмах, о том, как ночами к неутешным вдовам и мечтательным девицам летают огненные змеи…

Пришло время ехать в театр. Отец уже ждал её, облаченный в старомодный черный сюртук с бархатными обшлагами, к которому прилагался белый галстук-бабочка и зеленый атласный жилет с золотым шитьем, поверх которого был накинут клетчатый редингот. Довершал облачение котелок простецкого вида.

Их кучер Гурий, называемый по английской моде грумом, уже второй день страдал от зверской ломоты в спине, и Воронов решил сам править упряжкой. Иногда он себе такое позволял – нарушить сложившиеся приличия. Марии порой казалось, что он делает это даже с удовольствием, поддерживая образ диковатого лихого купчины.

По дороге Михаил Еремеевич, выглядевший непривычно веселым (с ним вообще случались в последние месяцы приступы странного веселья), поведал, как однажды пошел посмотреть оперетту-буфф «Мадам Жюдик» со знаменитой мадемуазель Ривье. Собравшиеся купцы при появлении столь очаровательной дамы устроили овацию и поволокли прямо на сцену корзины с шампанским вперемежку с цветами. В итоге труппа в полном составе, включая примадонну и героя-любовника, напилась в дугу, а полиция во главе со знаменитым приставом Селивановым забрала всех в участок.

Михаил Еремеевич и его дочь расположились в ложе.

В Александринке давали в тот вечер «Кин, или Гений и Беспутство», с самим Первухиным-Горским в главной роли.

Бóльшая часть действа прошла мимо её внимания…

В антракте Мария с отцом прогуливались в театральном фойе вместе с остальной публикой. Она с восхищенным любопытством разглядывала гостей: элегантные кавалеры в идеально пошитых сюртуках и дорогих галстуках сопровождали своих дам, распространявших тонкий аромат парижских духов. Глаза слепил блеск алмазов, сапфиров и жемчуга.

Боковым зрением видела, как останавливаются на ней заинтересованные взгляды не только молодых людей, но и степенных мужчин в черных и серых сюртуках, беспокойных газетчиков в клетчатых пиджаках и, конечно, офицеров, к сожалению, немногочисленных в собрании. Девушка с удовольствием отметила, что на ее долю приходится изрядное число восхищенных женских взглядов. Надо полагать, её новое платье, купленное за двести рублей в магазине Альшванга, украшенное тонкой вышивкой, имело успех.

Раздался звонок, и они вернулись в ложу.

Мария была поглощена своими мыслями и не услышала почти ни слова из того, что говорили актеры…

Когда они вышли из театра, на улице был настоящий ливень. Сквозь потоки дождя тускло мерцали фонари, на мокрой мостовой гулко раздавался стук копыт, скрип колес, звенел смех и гомон театрального разъезда.

Кинув рубль смотревшему за повозками бородатому мужику в ливрее, Воронов вскочил в фиакр и тронул лошадей.

Экипаж катился вверх по улице, и копыта лошадей скользили на мокром булыжнике. Мария решила приступить к задуманному разговору.

– Папенька…

– Да, доченька?

– Папа, я хотела поговорить с тобой о завещании. Ты… Ты желаешь соединить мою жизнь с Арбениным, но я не смогу с ним жить. И… ну ты понимаешь… все остальное! Я… я ненавижу его! Мне отвратительна сама мысль о том, что он будет меня… будет со мной… – Она запнулась, мотая головой, будучи не в силах высказать то, что у неё на языке. – Ты всегда учил меня быть независимой, всегда говорил, что рад тому, что я расту не… кисейной барышней, а могу жить собственным умом. Папа, ну подумай, своим завещанием ты противоречишь себе. Ты собираешься устроить мою судьбу без моего согласия! Ты хочешь принять за меня самое важное решение в жизни! Как будто я так глупа, что не в состоянии это сделать сама!

Он вдруг обнял ее за плечи.

– Нет, доченька, ты не глупа. Видит Бог, я много сил положил на то, чтобы ты не выросла похожей на тех особ женского полу, у которых вместо мозгов в голове пудра и помада, пополам с карамелью!

– Тогда измени свое завещание. Не отдавай меня этому Арбенину. Позволь мне решать самой.

– А ты знаешь, доченька, – вдруг с неожиданной доброй улыбкой сказал отец, – наверное, ты права, пусть так и будет. Твоя матушка перед смертью просила, чтобы я разрешил тебе выйти замуж за того, кого ты сама захочешь. Негоже, наверное, уж так силой толкать тебя под венец… Может, ты и сама поймешь, что Виктор Петрович не так уж плох! Да, в конце концов, я пока еще не собираюсь умирать, что бы ни говорили эти ученые крысы со своими пенсне и стетоскопами! – Он вдруг рассмеялся, совсем как раньше, когда еще была жива мама.

– Да, да! – радостно воскликнула Мария. – Так ты изменишь завещание? Правда?

– Раз я обещал, значит, так и сделаю. Купец Воронов – человек слова, да будет тебе известно, – с оттенком тоски в голосе сообщил Михаил Еремеевич, поглаживая бородку.

Дождь все усиливался. Клеенчатый верх фиакра намок, струи дождя обдавали брызгами лица и одежду седоков. Она с тревогой посмотрела на отца.

– Батюшка, поехали быстрее, а то, не дай бог, простудишься.

– Не волнуйся, дочка, не простужусь. Я семь лет в тайге прожил, на снегу бывало спал…

Маша засмеялась от переполнявшей её радости. Отец собирается изменить завещание! Она все-таки уговорила его! Теперь все будет хорошо! Так недалеко и до того, чтобы он понял, что сейчас не старое время и девушки сами могут выбрать себе спутника жизни. А зачем ждать?

И она решилась…

– Папа, я хотела попросить тебя еще об одной вещи… мы с господином Одинцовым все-таки можем пожениться? Пусть не сейчас, но скажем через год, когда ты убедишься, что он не вертопрах и не…

– Пожениться с этим твоим недоделанным Одинцовым?! – Лицо Михаила Еремеевича побагровело. – Ты что забыла, что я запретил тебе говорить со мной об этом?

– Да, но… Я надеюсь, что если ты узнаешь его поближе, то изменишь свое мнение о нем. Видишь ли…

Михаил Еремеевич вдруг выпустил вожжи и развернулся к дочери. Глаза его свирепо блестели, взгляд стал жестким и пронзительным, благодушие улетучилось без остатка, словно его и не было.

– Я, кажется, понимаю… – процедил он. – Ты с ним… Так вот почему ты просила поменять завещание?! Пока я сдохну, дождаться не можешь, дрянная девчонка!! – взревел Воронов раненым зверем.

– Я… Нет… Что ты, папа! – Но голос и лицо выдали бы Машу и не столь проницательному человеку.

– Ах ты, дрянь этакая!!!

Мария замерла, ни жива ни мертва от страха.

– Потаскуха! – ревел купец первой гильдии Воронов, как пьяный деревенский мужик. – Думала, я не знаю, что ты к нему бегаешь? Знаю, да вот не знал зачем!! Ты… моя дочь, бегала из дома, будто трактирная девка, цена которой кружка пива да полтина?! Говори, этот щенок тебя обрюхатил?! – грозно прогремел он, нависая над девушкой.

Мария не могла вынести этого ужаса, не могла поверить в то, что отец произносил такие слова.

– Папочка, папочка… – лепетала она, сжавшись, как испуганный зайчонок.

Но он не слышал ее.

– И вот теперь моя собственная дочь… Как ты могла отдаться этому недоноску… Боже мой! Как ты могла?

На глазах её отца выступили слезы горя, и от этого Маше стало еще страшнее, ибо последний раз он плакал на похоронах её мамы.

Вдруг из пелены дождя прямо на них вылетела ломовая телега…

Мария смогла лишь закричать, а вот её отец не поспел перехватить вожжи…

Сильнейший удар…

Вспышка света…

Навалившаяся тьма…

И все исчезло…

* * *

Пять дней спустя

Христина Ивановна Шторх остановилась у дверей спальни. Она не могла набраться мужества, чтобы переступить порог комнаты. Совсем недавно оттуда вышел доктор медицины Павел Альбертович Фельцер, их семейный врач, приват-доцент Военно-медицинской академии. Он хмурился и беспрестанно потирал руки, как будто ему было холодно. Лицо его не обещало надежды.

Полицейский врач, который вскрывал тело Воронова, подтвердил диагноз доктора Верховцева – отец Марии и в самом деле страдал раком желудка и вряд ли бы прожил более двух лет. Но и их ему не отпустила судьба. Не вовремя подвернувшаяся телега, опрокинувшийся фиакр и вот…

Ее деверь, как гласит бумага, заверенная печатью полицейского врача, умер на месте от «обширного внутреннего кровоизлияния» – разорвалась изъеденная болезнью требуха. Как попутно выяснилось, тот последние месяцы заглушал приступы пилюлями опиума, коробочку которых постоянно носил в кармане. Китайское снадобье, видать, и притупило реакцию бывшего циркового возничего и таежника. К тому же он еще и прикладывался к этому новомодному белому зелью – кокаину, которое, по словам докторов, не так опасно, как опиум (чем и объяснялись посещавшие его приступы внезапной веселости)[1]. При нем даже нашли табакерку с белым порошком.

Оставалось лишь благодарить Бога, что Мария осталась жива. Но она лежала, не приходя в сознание, и никто не мог поручиться за её выздоровление.

А вот ломовой извозчик «номер 654», Сидор Кукша, отделался легким испугом, как и его лошадь. По этому поводу в газетке «Будильник» даже тиснули фельетончик под псевдонимом А. Хинеев.

Похороны Михаила Еремеевича состоялись два дня назад. Пышные, хорошие похороны, как и пристало купцу первой гильдии. Огромные дубовые двери открылись, и появилась мрачная процессия – впереди шел священник с кадилом в руках, его сопровождали певчие. Следом несколько крепких бородачей в сюртуках и цилиндрах – обслуга из похоронной конторы – вынесли массивный гроб, покрытый тяжелым покрывалом с золотыми кистями. За гробом шла траурная процессия: старые друзья, с которыми Воронов начинал свое дело, рабочие с его фабрик, домашняя прислуга.

Гроб установили на черный катафалк, запряженный парой гнедых, на лошадей были накинуты траурные попоны с серебряными кистями. Пара репортеров с разлапистыми фотографическими аппаратами была тут как тут – не письмоводитель из зачуханного департамента помер и не какой-нибудь спившийся актеришка, а купец первой гильдии.

Процессия остановилась на Георгиевском кладбище, возле принадлежавшего еще деду Маши участка с недавно построенным склепом. Девять лет назад тут упокоилась мать Марии, а за три года до того – её маленький братик Еремей, который не прожил и недели. Тут же возвышалась часовня во имя Архистратига Михаила. Строили её лет пять, и виновником подобной неторопливости был сам Михаил Еремеевич.

«Бог подождёт, Ему спешить некуда», – как-то пошутил он и дважды тратил выделенные на стройку деньги на нужды торгового дома.

Теперь Вседержитель, видимо, решил призвать своего раба Михаила, не считаясь с планами смертного…

Тогда, на кладбище, слушая священника, Христина Ивановна пыталась угадать, какие мысли скрываются под бесстрастной, холодной маской на лице Арбенина. Она знала о его планах относительно племянницы и сейчас пробовала угадать, есть ли под этим ледяным спокойствием страх за её жизнь. Или он намерен быстро утешиться, если Мария все же умрет?

Нет! Даже невозможно помыслить об этом! Смерть мужа покойной сестры она как-нибудь переживет, но если умрет Мария, ей самой останется лишь сойти следом в могилу! Она еле удержала рвущиеся рыдания.

В доме стояла тишина. Было лишь слышно, как Перфильевна, бормоча молитвы под нос, рубит на кухне большим ножом лёд в медном тазу, хрустящие удары сопровождают звяканье стали о медь и всхлипывания Глаши. Некстати подумалось, что Глаша в последнее время пыталась обратить на себя внимание Михаила Еремеевича. Христина Ивановна даже намеревалась поговорить с глупой девчонкой и объяснить всю неуместность её надежд. И вот все решилось само собой.

За эти дни многие приходили навестить Марию и справиться о ее здоровье. Её бывшие соученицы из купеческой гимназии, господин из дамского спортивного клуба «Левкиппа», где она занималась лаун-теннисом и верховой ездой, какие-то мимолетные знакомые. Разве что её ухажер – этот разорившийся дворянчик Дмитрий Одинцов не появился.

Зато господин Арбенин наведывался по два-три раза в день.

Христина Ивановна отвечала одно и то же:

– Она по-прежнему без сознания. Доктор говорит, что у нее есть шанс. Хотя… остается только молиться…

По мнению приват-доцента медицины Фельцера, шансов было не слишком много. Он терпеть не мог приносить дурные вести, поэтому во время разговора с Христиной Ивановной был хмур и нервно пощипывал бакенбарды.

– В таких случаях результат может быть двояким. Либо пациент идет на поправку, либо… В общем, если нет, тут уж ничем не поможешь. Я делаю все, что в моих силах. А в остальном надо положиться на волю Господа.

Госпожа Шторх услышала в голосе доктора нотки равнодушия и холодно ответила:

– Да, конечно.

Она готова была разрыдаться, да что там, в голос, истошно завыть, как простые бабы. Господи, ну почему Ты хочешь забрать жизнь у этого юного невинного существа?

– Я приду завтра в это же время. Продолжайте растирать ее льдом. Не думаю, что это принесет много пользы, но это единственное, что мы можем сделать сейчас. Как последнее средство остается только трепанация черепа.

Почтенная дама покачала головой… Это ей уже говорили, и, не очень веря врачам местной выделки, все же Европа есть Европа, она за три тысячи рублей вызвала из Берлина виднейшего специалиста в этой области, профессора Августа Ромпа. Может быть, он сможет спасти её любимую Машеньку?

Христина Ивановна стояла перед дверью в спальню Марии, стараясь собраться с мыслями и успокоиться. Через несколько минут надо идти на кухню за новой порцией льда. Она неукоснительно следовала указаниям доктора Фельцера. Они с Мартой натирали лицо и руки Маши льдом и вливали в рот по капле микстуру, массировали руки и ноги и обтирали уксусом.

Тетушка решительным движением открыла дверь. В комнате был полумрак. Машенька лежала на кровати. Ее золотистые волосы, заботливо расчесанные Мартой, разметались по подушке. Мертвенная бледность разлилась по лицу и шее. Грудь еле заметно вздымалась – только это говорило о том, что она все еще жива.

– Марта, уже почти шесть. Пойди на кухню – пусть Глаша даст тебе поужинать. А я пока побуду с Машей.

Девушка взглянула на Христину Ивановну. Ее лицо было серым от недосыпания.

– Я не голодна и останусь здесь.

Служанка и ее госпожа обменялись долгими взглядами. Затем дама взяла стул и села по другую сторону кровати.

– Хорошо. Мы обе останемся здесь. Мне, как и тебе, теперь другого места в этом доме нет.

Наступили сумерки, и госпожа Шторх поднялась, чтобы зажечь свет, поправить подушку, на которой лежала Мария, и принять у Глаши поднос с ужином.

Кухарка всхлипнула и уткнулась в передник, сотрясаясь всем телом, рыхлым и сдобным, как те сладкие булочки, которые только она одна умела выпекать.

– Все по-прежнему, – сообщила ей Христина Ивановна. – Мне, правда, кажется, что я слышала ее стон, но я так устала, что не могу поручиться за это. Боже, как я устала…

– Вы можете рассчитывать на меня, госпожа. Я готова с радостью сделать все, что в моих силах.

– Я знаю. Спасибо. Потом, может быть…

– Хорошо.

Глаша ушла, оставив после себя теплый аромат свежеиспеченного хлеба.

Марта заснула, сидя на стуле, и жалко было ее будить. Эта легкомысленная девочка оказалась на удивление выносливой сиделкой и, не смыкая глаз, провела у постели Марии все эти пять дней. Шторх подумала, что со временем, повзрослев и остепенившись, Марта сможет стать отличной домоправительницей.

Христина Ивановна тоже задремала. Ей приснилась златокудрая десятилетняя девочка в белом платьице, которая бежала по лужайке наперегонки со своей любимой собачкой, болонкой Дэйзи. Ее вприпрыжку догоняла Марта. Михаил высунулся из окна и кричал девочкам что-то веселое и…

Ее разбудил осторожный стук в дверь. Она вскочила и, еще не проснувшись окончательно, пошла к двери.

– Что случилось? Кто там?

– Сударыня, вы заснули?

За дверью снова стояла Глаша.

– Там, уж вы простите, сударыня, опять пришел господин Арбенин. Уже в третий раз за сегодня. Он говорит, что хочет видеть Марию Михайловну.

– Я же сказала ему, что ее состояние не изменилось.

– Вот и я твержу ему, но он ничего не хочет слушать. Если уж этот человек вобьет себе что-нибудь в голову, то ни за что не отступится. Он желает убедиться, что она жива.

– Ну что ж. Я думаю, это не причинит ей вреда. Проводи его сюда. Пусть, если хочет, увидит все своими глазами.

Арбенин ворвался в комнату и остановился как вкопанный. Некоторое время, дико вращая глазами, переводил взгляд то на Машу, то на Христину Ивановну.

– Почему она у вас лежит пластом? Ее нужно приподнять, чтобы кровь не застаивалась и отлила от головы! К тому же здесь очень душно. Неудивительно, что она до сих пор не поправилась!

Госпожа Шторх даже не пыталась скрыть своего негодования, в которое ее привели слова незваного гостя.

– Как вы смеете врываться сюда и обвинять меня в том, что я плохо ухаживаю за племянницей!

Но Арбенин не слушал её. Он склонился над девушкой, взял ее за руку и резко тряхнул:

– Мария! Мария, я хочу, чтобы ты услышала меня и очнулась.

Он говорил громко и настойчиво.

– Она не слышит вас! Вы с ума сошли! – кинулась Христина Ивановна, оттесняя гостя. – Чего, позвольте узнать, вы ждете? Выздоровления Маши или наследства её отца?

– Я жду, когда моя невеста придет в себя. А как только это произойдет…

Он запнулся: на него смотрело дуло маленького револьвера.

– Вон! Убирайтесь вон сию же секунду! И запомните: я бы на вашем месте не торопилась строить планы относительно Марии. За неё есть кому постоять!

Нелогично для героя, тем более дворянина. Лицо Арбенина потемнело. Он стал похож на злого сорванца, которому взрослые помешали мучить кошку. Дама проводила его до двери, но на пороге он на мгновение задержался и прошипел:

– Не лезь, куда тебя не просят, сумасшедшая старуха! Я никому не позволю вмешиваться в мои дела. Никому! Лучше ухаживай как следует за Машей, чтобы она поскорее поправилась. И смотри у меня! А не то я до тебя доберусь!

Христина Ивановна остолбенела. Когда она пришла в себя, Арбенин уже ушел.

Да как он смеет!? И этот паршивец назвал её старухой? Это она-то старуха? Нет, надо было его пристрелить!

* * *

Сны. Память ее распалась на фрагменты разноцветной мозаики, которые перемещались и никак не хотели складываться в цельную картину. Фрагменты. Краткие, бессмысленные, беспорядочные…

Она спала до тех пор, пока ее снова не будили голоса, похожие на птичий щебет.

Постепенно сны становились все более беспокойными. Маше приснилось, что она пытается убежать от кого-то, кто гонится за ней по улицам странного, полуразрушенного города.

Она застонала.

Потом ее преследователь пропал, вместо него появился Дмитрий. Его красивое лицо вдруг покрылось трещинами и стало рассыпаться на глазах.

В это время голоса наверху стали громче.

Сны опять стали другими. Мягкими и легкими, как прикосновение лапки котенка. Мария увидела себя маленькой.

Большая лампа «друммонова света»[2] под матовым абажуром обливала молочным сиянием столовое серебро на столе, гардины и зеркала… Маша сидит над тетрадкой и рисует цветным карандашом, при этом мурлыча какую-то песенку без слов… Всё удивительно уютно, спокойно… и как будто вдали звучал красивый голос мамы… Накатывало ощущение ласкового покоя, уюта…

Вот они на прогулке. Батюшка посадил ее себе на плечи и нес над толпой подгулявших обывателей. Вокруг летняя зелень, ленты, шары, балаганы. Тут же была её мама, живая, веселая и смеющаяся. А кто этот уже взрослый мальчик в матросском костюмчике? Неужели это её братик? Но он же…

Не отдавая себе в этом отчета, Мария поднималась все выше по стенам колодца. Голоса становились все громче и впивались в мозг острыми иголками. Она слышала обрывки разговора.

– …Ты не хочешь заморить червячка, Марта?

– Нет, я останусь. Наверное, она…

– Показалось, что она шевельнулась…

– Да, вот видите, снова…

– По-моему, она приходит в себя!..

– Боже мой, неужели…

– Да. Она снова застонала. О боже, Марта, у нее дрожат ресницы!

Мария сделала над собой неимоверное усилие и открыла глаза.

* * *

Девушка сидела на кровати, обложенная со всех сторон подушками, и в задумчивости передвигала по подносу тарелку с недоеденным завтраком.

Прошла неделя в тех пор, как она вернулась в этот мир оттуда, где её ждали отец, мама и брат. И иногда ей приходила в голову мысль, что, может быть, ей было бы лучше остаться там, с ними… Ведь она теперь одна в этом мире…

Тем не менее она выздоравливала. Профессор Ромп приехал в назначенный срок и, кажется, несколько расстроился, что больная к тому времени уже пошла на поправку, не дожидаясь его участия. Он велел Христине Ивановне кормить ее куриным бульоном и свежими фруктами и прописал полный покой. Затем сварливо принял внушительный гонорар и поспешил на вокзал, чтобы успеть на обратный поезд в Берлин – лечить высокородных аристократов – всех этих «фонов» и «цу», чьи мозги испортило вырождение и близкородственные браки, а также алкоголизм и сифилис.

У Марии не было аппетита, кусок не лез в горло. Папина смерть казалась невероятной, невозможной… Казалось, он сейчас откроет дверь и скажет…

Болезненная тошнота подступила к горлу, когда Воронова вспомнила его последние слова, обращенные к ней. Матерная брань, достойная мужика! Надо заставить себя не думать об этом! Она любила папу, и он любил ее. И ничто не может этого изменить!

Было еще одно обстоятельство, которое лишало ее покоя. Дмитрий. Он не приходил, не присылал узнать о ее здоровье. Почему же её любимый не написал ей? Где он? Петербург никогда не был особо здоровым местом. Вдруг он заразился чем-нибудь и сейчас умирает в больнице для бедных? Может, он просто валяется беспомощный на койке в своем подвале, не имея сил позвать на помощь?

Больная вздохнула и оттолкнула от себя поднос. Ее тошнило от одного вида куриного бульона.

Через несколько минут в комнату вбежала запыхавшаяся Марта. Мария почувствовала зависть. Марта может ходить и бегать. Или болтать на кухне с Глашей и выпрашивать у нее горячую ватрушку. А она прикована к постели, беспомощна и в полном отчаянии.

– Марта, подай мне, пожалуйста, перо и бумагу. Я хочу написать письмо, а ты подожди здесь. Отнесешь его сама по адресу и отдашь лично в руки.

Мария вскочила с постели. И тут же почувствовала сильное головокружение, перед глазами замелькали черные точки, как снежинки в метель. Колени подогнулись. Она очнулась, лежа на полу. Над ней склонилось испуганное лицо Марты.

– Зачем вы встали, Мария Михайловна?

– Ничего, все прошло.

– Вы упали в обморок! Вам нельзя вставать. Так сказал доктор. Христина Ивановна будет ругаться…

Марта принялась тянуть Марию за руки, пытаясь поднять, но все ее усилия оказались напрасными.

– Нужно позвать кого-нибудь!

– Нет, не надо. Я сама поднимусь.

– Но ваша тетушка говорит, что вы должны лежать, не вставая, еще шесть недель. Вам предписан полный покой!

– Ерунда.

Мария пыталась встать с пола.

– Доктор ошибается. Чем больше я лежу, тем слабее становлюсь. Стой!

Горничная бесшумно подбиралась к двери.

– Не надо звать тетю!

Девушка послушно остановилась.

– Иди сюда и помоги мне. Если я начну падать, поможешь мне. Я не калека, в конце концов! А ты ни слова не скажешь тете, я не хочу, чтобы она волновалась.

Через несколько минут Маша лежала в постели белая, как полотно, и усталая, будто пробежала пару верст.

– Ну вот. Я встала и сама вернулась в постель. Вечером я снова попытаюсь это сделать. И завтра тоже. А сейчас я напишу письмо.

Сочинение письма к Дмитрию не заняло много времени. Она запечатала конверт и написала адрес.

– Ну вот, возьми. И… пожалуйста, если ты его не застанешь, постарайся разузнать, где он и все ли с ним в порядке.

Ее голос задрожал.

– Я только хочу знать, что с ним, не болен ли, не ранен… И на тебе десять рублей, купи чего-нибудь себе.

– Хорошо, барышня. Благодарствуйте.

Марта с пониманием посмотрела на свою госпожу, улыбнулась и ушла. А Мария притянула к себе поднос и жадно, не различая вкуса, стала есть.

Марта не без труда нашла улицу, где жил Одинцов. Она бежала по тротуару, подгоняемая стылым ветром с Финского залива. По мере того как она шла к цели, фасады становились все более обветшалыми и облупленными. Вывески солидных магазинов, вроде чайной торговли Высоцкого или «Цветочные мыла парфюмерной фабрики Н. А. Ротмана», сменялись на какие-то нелепые надписи, вызывавшие улыбку. «Фортепьянист и роялист», «Продажа всевозможных мук», «Портной Дорофей Гриб из иностранцев», «Радикальное убийство и выведение мышей, крысей, тараканов и прочих нежелательных жильцов»[3]. Вдоль улочек тянулись рюмочные, извозчичьи чайные, портерные, распивочные или просто заведения, украшенные лаконичной вывеской: «Водка».

Наконец Марта подошла к дому на Третьей Куликовской улице, где, как сказала госпожа, жил Одинцов. Напротив маленькой боковой двери была свалена куча мусора. Должно быть, дворники несли свою службу из рук вон плохо. Девушка направилась к парадному, минуя гипсовых львов, и крутанула тронутую зеленью медную ручку звонка.

Прошло довольно много времени, прежде чем дверь открылась.

– Чего вам?

На пороге стояла средних лет женщина, завернутая в цветастый халат, державшая в костлявых пальцах недокуренную тонкую папироску. В воздухе висел кухонный чад и еще какой-то несвежий, затхлый запах. Присыпанные ранней сединой волосы были заплетены в бумажные папильотки. Выглядела женщина неважно.

– Я принесла письмо для господина Одинцова. Он живет здесь, не так ли? – тщательно подбирая слова, справилась горничная.

– А ты кто такая? – хмуро осведомилась женщина, обдав её застарелым перегаром и табачным дымком.

– Я Марта Роот, прислуга в доме купца первой гильдии Воронова, – сообщила девушка.

– Марта, значит. Из чухонцев? А по-русски Марфа, так?

Марта молча кивнула.

– Ну а я вот буду Фотиния. Фотиния Климовна Дольник – вдова коллежского асессора Дольника. Ныне домовладелица…

– Господин Одинцов тут живет? – как можно более твердо молвила Марта, не имевшая желания слишком долго продолжать разговор.

– Не живет. Жил, – уточнила госпожа домовладелица. – Он уехал. Почти три недели назад. В один день собрался и сел на пароход… Кажется, в Гамбург.

– В Гамбург? Но что ему там делать? – растерялась горничная.

– Да мне-то откуда знать? – непритворно обиделась женщина. – Он мне, между прочим, задолжал. И деньги, и… – неприятная змеиная улыбка тронула вялые губы, – еще кое-что, что мужчины обычно втюхивает нашей сестре задаром…

Марта невольно нахмурилась, представив, как расстроится Мария Михайловна.

– Вот как! – пробормотала она в легкой растерянности. – А у меня для него письмо…

– От кого?

– От госпожи Марии Вороновой. Она велела отнести письмо и узнать, что с господином Одинцовым, не болен ли он…

– Ну, за это, милочка, можно не беспокоиться, – многозначительно усмехнулась квартирная хозяйка. – Он здоров, как бык. Но, похоже, вернется нескоро. Кстати, он тоже оставил у меня письмо, и как раз для твоей госпожи, милочка, и попросил его отправить. Я еще не успела это сделать, так что если ты действительно пришла от этой… мадам Марии, то я отдам его, так и быть. Подожди немножко, милочка…

Женщина вскоре вернулась с конвертом.

– Вот.

Марта взяла письмо, принужденно улыбнулась и поблагодарила. Губы женщины в ответ тоже расползлись в подобии улыбки.

– Не стоит. Этот господин, кроме всего прочего, остался мне должен пять рублей. Обещал выслать, как только появятся деньги. Ха! Вряд ли это случится когда-нибудь. Он никчемный красавчик и больше ничего. Госпожа Воронова рано или поздно убедится в этом.

Девушка нахмурилась и, не простившись, направилась прочь, прикидывая, где тут ближайшая станция конки.

* * *

Остановившимися глазами Мария смотрела на четвертушку дешевой бумаги. Дмитрий бежал. Уехал. Исчез.

Перед глазами плясал его ровный, аккуратный почерк.

«Любимая моя Машенька, я чувствую себя последним подлецом, оставляя тебя после того, что случилось между нами. Но прошу, пойми и прости. Я попросил свою квартирную хозяйку отправить это письмо и надеюсь, что оно благополучно попало к тебе в руки. Я не говорю о воле твоего отца, но я намерен доказать, что он не прав.

Я собираюсь разбогатеть, Маша, и поэтому отправляюсь на Аляску. Чувствую, что мне должно повезти. В конце концов, чему-то я научился в этом Горном институте? А потом я вернусь в Россию, осыплю тебя золотом, мы поженимся и будем жить счастливо. Любимая, пойми, я не могу всю жизнь чувствовать себя твоим бедным родственником и не иметь возможности дать тебе все, что ты только пожелаешь. Прошу тебя лишь об одном: дождись меня…»

Письмо на этом не кончалось, но у неё не было сил читать дальше. Она вспоминала его руки, такие страстные и умелые, его тело, его глаза.

Поймала себя на том, что яростно сжимает в руке злосчастное письмо. Ровный знакомый почерк изменился до неузнаваемости и поплыл перед глазами. Он отправился на эту дьявольски далекую Аляску, что лежит на другом краю света! Он хочет пересечь океан и целый континент, горы и ледники и стать золотоискателем, как её покойный отец. И не собирался возвращаться до тех пор, пока не разбогатеет. Мария плакала. Ведь могут пройти годы, прежде чем любимый вернется!

Она не помнила, как закончился этот день. Заставила себя поужинать, встать с постели и сделать несколько кругов по комнате – нельзя же провести оставшуюся жизнь в постели.

Вечером зашла тетя Христина и сообщила, что назавтра назначено чтение завещания.

– Назавтра!

Истинный ужас охватил Марию. Она совсем забыла о завещании. Батюшка обещал изменить его, но смерть помешала ему.

– Да, дорогая моя. Господин Гольдштейн не сделал этого раньше из-за твоей болезни, но он не может откладывать до бесконечности, и поскольку ты уже почти поправилась… Что с тобой, ты плачешь?

– Это из-за батюшки…

* * *

На следующий день все собрались слушать завещание в кабинете отца – большой комнате, отделанной темным дубом и пропахшей кожей и крепким табаком. Огромный стол, керосиновая лампа с зеленым абажуром, книжные шкафы под потолок. Книг тут было много и вовсе не для красоты – отец не все, но многие из них прочитал. Мария тоже любила читать, а отец бывал в кабинете нечасто, поэтому он давно стал ее любимым местом. А теперь ей было невыносимо сидеть в удобном кожаном кресле и знать, что папенька больше никогда не войдет сюда!

В помещении собрались все домашние. Слуги – Марта, Глаша, дворник Андрон, ради такого случая надевший свои медали, и другие тоже были приглашены, ведь и им хозяин что-то оставлял. Их лица, как заметила Воронова, были торжественны и серьезны.

Тут были и душеприказчики, два партнера отца по торговым делам – вырицкий купец Антип Ефремов и белобрысый светлоглазый торговец тканями Иван Руммо из обрусевших финнов.

Лишь Арбенин заставлял себя ждать. С утра он был на верфях.

Нотариус Самуил Аронович Гольдштейн был сух и корректен. Вот уже пятнадцать лет он являлся поверенным отца, и ничего не могло его смутить в исполнении своего профессионального долга.

Наконец Арбенин появился. На нем был элегантный сюртук, который плотно облегал его сильное, хотя и чуть огрузневшее за годы конторской жизни тело. Нотариус начал:

– Теперь вы появились, господин Арбенин, и я могу…

– Приступайте, – бросил Виктор Петрович.

Маше было не по себе от его взгляда. Он смотрел на нее как на свою собственность и, увы, имел на это основания.

– «Я, Михаил Еремеев Воронов, находясь в здравом уме и твердой памяти и желая сделать распоряжение относительно наследования моего имущества, движимого и недвижимого…»

Она не слушала. Зачем? Завещание было жестоким, несправедливым, бессмысленным. Но батюшка умер прежде, чем успел изменить то, что написал, и ничего теперь не поделаешь.

Гольдштейн закончил читать. Тетя Христина сидела, выпрямившись в кресле, слегка склонив голову набок, ее глаза блестели. Лицо Арбенина было бесстрастным.

Девушка поднялась, не в силах больше выносить происходящего. Произнеся какие-то обычные в таких случаях ничего не значащие слова, она вышла из кабинета. Батюшка умер, а его последняя воля продолжала жить, и избежать её было невозможно. Мария добрела до лестницы и схватилась за перила, чтобы подняться к себе наверх и побыть в одиночестве. В это время кто-то поймал ее за руку.

– Мария! Вы куда?

Это был Арбенин. Она слышала голоса в кабинете и с ужасом подумала, что все домашние еще там, в том числе слуги, и никто не придет ей на помощь.

– Пожалуйста, Виктор Петрович, я плохо себя чувствую…

Девушка говорила правду. Все ее силы ушли на то, чтобы пробежать расстояние от кабинета до лестницы. К тому же она не завтракала, так что теперь одновременно чувствовала голод и тошноту. Арбенин схватил ее и поднял на руки.

– Вы плохо себя чувствуете? Я же говорил вашей тетке, чтобы она получше смотрела за вами. Вы того и гляди брякнетесь в обморок!

Маша готова была закричать от отчаяния и беспомощности. Все еще слабая, она не могла сопротивляться грубой силе мужчины, который внес ее в спальню и уложил на кровать. Хотя у неё все плыло перед глазами, она, собрав остатки сил, уперлась рукой в его грудь, отталкивая и отпихивая:

– Вы не смеете! Оставьте меня! Я больна! Я не хочу, чтобы вы находились в моей спальне, и не намерена…

– Может, вы и не намерены, зато я намерен, дорогая, – зло хохотнул он. – Тем более что, собственно, кому же еще в ней находиться? Ведь ваш любовник бросил вас.

– Мой… любовник? – пробормотала она, ничего не понимая. – С чего вы…

– Да не отпирайтесь! Этот сопливый мальчишка Одинцов исчез неизвестно куда. Соблазнил вас и бросил. Вот такая-с оперетта!

– Мария Михайловна, – с улыбкой продолжил Арбенин, – заметьте, я не устраиваю сцен и не гоняюсь за вами с кинжалом, как в любимых вами идиотских пиесках и романах. Нет, разумеется, я огорчен тем, что ваша… – ехидная улыбка, – самая большая драгоценность досталась другому. Но если посмотреть на это дело философски, то можно найти и светлую сторону. Во-первых, – он нахально подмигнул Марии, – вы получите возможность понять и оценить разницу между настоящим мужчиной, умеющим обращаться с женщинами, и никчемным юнцом, весь опыт которого – это дешевые проститутки и потасканные горничные. Во-вторых, вы убедились, что кроме меня, у вас нет вариантов…

Откуда он знает про Дмитрия?! Впрочем, не важно… Следил за ней или случайно их заметил? Но как же она ненавидит Арбенина! Сейчас намного больше, чем пять минут назад. Начни он браниться или угрожать, она бы поняла страдания ревнивого влюбленного. Но вот так…

Мария больше ничего не чувствовала, кроме поднимающейся в ней тошнотворной волны. Она успела повернуть голову набок, прежде чем её жестоко и неудержимо вырвало.

* * *

Когда тетя Христина поднялась наверх, она не на шутку испугалась.

– Боже мой, Машенька, что произошло?

Дама, звеня в колокольчик, вызвала Марту. Вдвоем они пересадили Марию в кресло, где та лежала без движения, пока Марта перестилала постель. Слава богу, Арбенин ушел. Хотелось только одного – чтобы все поскорее оставили её одну, чтобы она могла зарыться лицом в подушку и плакать.

Как страшно обернулась жизнь! Батюшка умер. Дмитрий уехал в невообразимую даль на эту страшную Аляску. Рядом остался только Арбенин. Рано или поздно он добьется своего. И тогда папино завещание навсегда, до конца жизни, свяжет их…

– Хотите, я принесу ужин, Марья Михайловна? – щебетала горничная. – Вам станет лучше, если поедите. Моя мама всегда носила с собой печенье, чтобы, если проголодаешься, было что положить в рот.

– Нет, я не голодна. Марта, пожалуйста, приготовь мне постель поскорее. Я хочу спать. Я хочу, чтобы меня все оставили в покое!

– Может быть, переоденетесь, вам будет удобнее.

– Нет! Я не хочу переодеваться! Сделай одолжение, оставь меня!

Глаша принесла ужин.

Мария с отвращением оттолкнула от себя поднос, но голод взял свое, и она съела половину порции жареной трески с тушеной капустой.

Она с силой надавила на виски, голова раскалывалась. Тем не менее выбралась из-под одеяла и встала с постели. Голова закружилась, но Воронова, выждав, пока приступ пройдет, сняла рубашку и подошла к большому зеркалу.

Внимательно осмотрела свое обнаженное тело и не без удовольствия отметила, что, несмотря на болезнь, оно по-прежнему красиво. Небольшая изящная грудь с остро торчащими сосками, тонкая талия, расширяющаяся к животу благородной лепки линия бедер. Глаза ее задержались на животе, плоском и гладком. Скользнули ниже…

И все это будет принадлежать этому мерзавцу, этой похотливой скотине Арбенину?! Он будет… с ней? Нет, такое невозможно представить!

В ужасе и отвращении Маша спрятала лицо в ладони.

От горьких мыслей её отвлекли шаги в коридоре. Она быстро надела рубашку и залезла в постель. В дверь постучали.

– Машенька, ты не спишь? Можно войти?

Это была тетя Христина. Когда она открыла дверь, Мария как ни в чем не бывало сидела среди подушек с томом Эжена Сю в руках.

– Маша, с тобой все благополучно?

– Все хорошо, тетя. Я просто… немного расстроилась во время чтения завещания.

Госпожа Шторх кивнула.

– То-то я смотрю, ты держишь книжку вверх ногами. Ну, я тебя могу понять. На твоем месте я бы тоже расстроилась. Я решительно не понимаю, почему твой батюшка – царствие ему небесное! – написал такое завещание. Но ничего не поделаешь, нам остается только выполнить его волю. Хорошо еще, что есть отсрочка и время одуматься.

– Какая еще отсрочка?

– Мария, ты же присутствовала при чтении. Ты что, не слушала?

– По правде говоря, нет.

– Ну хорошо. Два года ты сможешь жить в этом доме, получать доходы, вернее, их часть с отцовского капитала, а господин Арбенин будет продолжать выполнять обязанности хранителя имущества и управляющего делами Товарищества. По истечении этого срока если ты выйдешь за него замуж, то вы унаследуете все имущество твоего отца. Если нет, у тебя будет право на пятую часть, точнее, на доходы с неё. Из недвижимости отец оставил тебе и мне этот особняк. И еще…

– Тетя, мне не нужно ни два года, ни два месяца, ни даже два дня – я никогда не выйду за Арбенина! – вскрикнула Мария.

Тетушка выдержала паузу и сказала:

– Что я могу сказать? Когда ты была больна, этот человек… вел себя неподобающим образом. Он говорил мне такие слова, которые не принято произносить в приличном обществе. Я ума не приложу, что твой отец нашел в нем! Но как бы то ни было, дорогая племянница, я считаю своим долгом сказать тебе, что деньги – не последняя вещь в этом мире.

– Деньги?! Но мне они не нужны…

Шторх сурово сдвинула брови.

– Никогда не относись пренебрежительно к деньгам, Машенька. Ты никогда не жила в бедности, поэтому не знаешь, что это такое, не знаешь, как может быть тяжела и ужасна жизнь без средств к существованию. Насколько я не одобряю господина Арбенина, настолько же думаю, что тебе следует принять во внимание волю отца. Я считаю своим долгом сказать тебе это.

– Но…

– Не спеши что-то решать. Прежде подумай хорошенько.

Тетя Христина вышла из комнаты.

Она подождала, пока за ней закроется дверь, и зарылась головой в подушку.

«Дмитрий, если бы ты был со мной, мне было бы так легко и спокойно. Но тебя нет. Я одна. И не знаю, как мне жить дальше!»

* * *

– Что сказать… Не могу вас обрадовать, Мария Михайловна. Если завещание должным образом составлено и назначен душеприказчик, то дело трудно поправить.

Один из самых знаменитых присяжных поверенных Санкт-Петербурга, Иван Иванович Шумилов смотрел с явным сочувствием. Он был, похоже, искренен, но почему-то и его холеное лицо, и роскошный интерьер кабинета с дорогими английскими кожаными диванами и монументальными дубовыми шкафами, в которых выстроились золоченые корешки томов Свода законов Российской империи, разнообразных уложений и сенатских постановлений, вызывал у неё непонятное раздражение.

– Но ведь главная наследница я! – воскликнула Мария, чувствуя, как сжимается сердце.

Визит к Шумилову стал первым, который она сделала, когда более-менее оправилась. Даже на могилу отца не поехала, тем более доктора предписывают не волноваться. Но как тут не волноваться?

– Ну что вам сказать, сударыня, – вновь произнес Шумилов. – В законодательстве Российской империи есть целый раздел, что занимается наследственными делами, и процессы, бывает, длятся годами… Законные дети, родившиеся в законном браке, являются наследниками первой очереди, но наследственные права их не являются безусловными. В вашем же случае… – Иван Иванович с вздохом поправил пенсне в золотой оправе. – Вы, конечно, могли бы оспорить завещание на основании того, что батюшка ваш был, так сказать, не совсем в здравом уме. Но дела такие долгие и кляузные. Доктора, свидетели… И доказать что-то будет трудно. Скажу откровенно, если бы я оказался в вашем положении, сударыня, я бы не взялся судиться. Ваш отец мог ошибаться по-человечески, но с точки зрения закона он был в своем праве.

Мария удрученно умолкла.

У Шумилова была репутация человека исключительно честного, который не опускается до того, чтобы лгать клиентам и запутывать их, дабы вытянуть гонорар; и если дело безнадежно, он сразу об этом предупреждал.

Придя домой, Мария заперлась в комнате и долго, тихо плакала…

* * *

Георгиевское кладбище с окрестными лугами издавна было местом гуляний питерского люда, который посещал погост на храмовые праздники и родительские субботы. По старинному обычаю, в престольный праздник Георгиевской церкви перед воротами кладбища окропляли святой водой домашний скот. Множество народа собиралось в день иконы Смоленской Божьей Матери[4], когда большой крестный ход шел через все кладбище от Петербургских до Чернавских ворот и далее, в деревню Исааковку.

По окончании обедни толпа торговцев, большей частью с лакомствами, раскидывала у кладбища свои палатки. Появлялись фокусники, бродячие музыканты, громадная толпа нищих и калек. Тут же на поле располагались со своими вожаками ручные медведи, и вожаки вызывали желающих за плату в двугривенный побороться с «мишенькой»; среди поминальщиков бродили цыганки в пестрых платьях, предлагая погадать.

Для многих мещан и жителей предместий посещение могилы являлось всего лишь поводом для прогулки на колесном пароходике по Неве. На могиле обычно сидели полчаса-час, а потом шли на большой луг, еще свободный от крестов и намогильных памятников, и здесь поминали «дорогих усопших»; на лугу собиралось до тысячи человек, и половина их пела, плясала, водила хороводы. К вечеру поминальщики, напившись, устраивали драки, и нередко бывало так, что с этого луга они попадали прямо на кладбище…

Сейчас через этот луг, не обращая внимания на редких прохожих, шла обычная девушка, каких в Санкт-Петербурге сотни тысяч. По виду – небогатая мещаночка. Черное старое платье и черная косынка на голове – явно еще носит траур. Дочь, а может, даже и вдова – смерть не щадит ни родства, ни возраста.

Она специально выбрала это платье, самое скромное из тех, что было в сундуках тети, ибо в месте, где все равны, приличествует скромность.

Даже в детстве Маша не отличалась особо глубокой верой. Все же сейчас не замшелый «осьмнадцатый» или семнадцатый век, а время керосиновых двигателей, воздушных и подводных кораблей, могучих пароходов, в считаные дни пересекающих океаны и электричества.

Отец её ходил в храмы лишь по большим праздникам, да и то, как ей все чаще с годами казалось, лишь по необходимости, потому как положение обязывало. Если же кто-то из его знакомых заводил разговоры о вере, он отмалчивался или отвечал короткой присказкой, что, мол, церковь не в бревнах, а в ребрах. Мама водила её в храм, но мама давно лежит в земле. А тетушка Христина Ивановна воспитывалась в вольнодумных шестидесятых.

Так что Маша даже на пасхальных каникулах, когда их, гимназисток, распускали на неделю, чтобы они могли говеть, исповедоваться и причащаться, выбирала для говения окраинные церкви. Тамошние священники не очень следили за тем, чтобы говеющие гимназистки посещали все великопостные службы. А на крайний случай можно было пожертвовать на храм рубль, и святые отцы вновь становились снисходительными.

Но все же грубый атеизм и материализм, каким щеголяли иные из её сверстниц, был ей чужд. Дарвиновская обезьяна, которой новый век заменил ветхого Адама, не слишком-то её вдохновляла. Она даже написала в альбоме своей подружки Насти Красиной, выведшей на первой странице знаменитые слова немецкого философа: «Бог умер. Ницше», игривый ернический ответ на сию мысль: «Ницше умер. Бог».

И вот теперь она шла мимо памятников упокоившимся тут, бормоча про себя слова молитвы. Воистину то, что она пережила, лишний раз подтверждало: «Все в руце Божьей». Взор её время от времени останавливался на памятниках и надгробиях. В этой части кладбища они были все больше старые, еще начала этого века, а то и конца прошлого. Колонны, саркофаги и плиты со старославянской вязью.

На мраморном саркофаге, стоящем на могиле бронзовых дел мастера купца Трасилова, родившегося в 1765 году от Рождества Христова и умершего в 1823-м, церковнославянской вязью было выведено простое и короткое: «Будь счастлив, пока ты живой…» Еще одна могила, молодой женщины, была украшена отдающим залихватским юмором напутствием: «Пока жива была, ты не ценил меня, мой милый. Как умерла, то, хоть цени, хоть не цени, мне все равно, мой милый…» Вот надгробная надпись профессора словесности Щербатова К. Н.: «Прохожий, ты идешь, а не лежишь, как я. Постой и отдохни на гробе у меня. Сорви былиночку и вспомни о судьбе. Я дома. Ты в гостях. Подумай о себе. Как ты, был жив и я. Умрешь и ты, как я…» Девице Елене Топоровой кто-то из родных оставил такие прощальные строки: «Наша жизнь без тебя словно полночь глухая в чужом и безвестном краю. О, спи, наша Аленушка, спи, дорогая, у Господа в светлом раю».

Тихий робкий протест потрясенного сознания пробивался сквозь слова эпитафии купцов Чердохловых: «Вот здесь холодная могила отца и мать сокрыла. Божий гроб ваш закидан землей, белый крест, водруженный над вами, освящен он сердечной мольбой, окроплен задушевной слезой. Пусть вы в могиле зарыты, пусть вы другими забыты, но на призыв мой, родные, вы, как бывало, живые, тихо встанете надо мной». А вот надпись на скромном памятнике Косте Роеву: «Покойся, дитя дорогое, только в смерти желанный покой, только в смерти ресницы густые не блеснут горячей слезой…» Памятник поставлен безутешными родителями. Как и этот: «Последний подарок дорогим детям Пете и Женечке Мельниковым. Спите, милые дети, крепким сном. Вечная память».

Место неизбывной горечи и вечного покоя. Вот и место, куда она стремилась. Огороженный витой чугунной оградкой участок.

«Родовое поместье», – как шутил иногда её отец.

Недостроенная часовня, на которой уселись три вороны. И ряд каменных крестов.

Слева – старые могилы маминой родни: деда, бабушки, тетки и дяди. Справа – могила мамы и братика. И между ними – тяжелая плита исчерна-зеленоватого с искоркой олонецкого лабрадорита. На ней – восьмиконечный крест и выбитые зубилом и чуть небрежно зарихтованные буквы: «Воронов Михаил Еремеевич, купец I гильдии. 1849–1897».

Вот и все…

Присев рядом на скамейку, она молча слушала шум ветра и карканье ворон, видать, решивших поселиться в часовне.

Невдалеке у свежевырытой могилы устроились два кладбищенских служителя – оба в одинаковых черных поддевках и картузах, в старых сапогах. Разложив на рыхлом холмике платок, они выложили на него четверть ситного и пару луковиц, вытащили скляницу с чуть мутной жидкостью. Один был постарше, с сивой бородой, второй – рыжий и усатый. Не замечая Марию, они громко обсуждали свои могильные дела.

– Намедни графиню Блудову хоронили, Настасью Львовну… – говорил старый, утирая бородку. – Там племяш расщедрился, по три целковых дал. Эвон как наследству-то радовался. В Питер-то старушку, слыхал, привезли в вагоне для устриц, замороженную, как семгу, стало быть… Чай, не думала, когда устрицы едала, что так обернется.

– Да, а мой батюшка ейного батюшку хоронил… – вспомнил второй, тот, что с усами. – Так вспоминал, что Льва Львовича-с с имения привезли честь по чести. Не с устрицами какими, а на тройке кровных коней да в возке приличном и в гробе дубовом с серебряными гвоздиками да накладками. Еще лекарем домашним бальзамованный, и крепко бальзамованный: так что, почитай, и не подгнил за месяц дороги… Богатые были похороны!

– Что да, то да, – согласился старший могильщик. – Нонешние-то жидковаты против прежних… Вот, памятаю, сам мальцом был. Так майор лейб-гусарский помер, на дуэли до смерти убили. Завещал, чтобы, как в могилу класть будут, хор цыганский пел да цыгане плясали… Батюшка-то твой как? – сменил он тему.

– Жив, слава те, Господи, да здоров для своих-то годов, Сидор Прохорыч. Ну, дык ему-то осемьдесять будет на Ефимия, а мой дед так вообще девяносто с лишком прожил, нате-ко! Вот уж был кремень. В солдатах был, турок бил и сам, был грех, бунтовал в Москве в чумной год, в унтеры вышел. Троекратно ранетый… Трёх царей да царицу пережил – нате-ко! Спина от палок полосатая аж стала! А вот на девятом десятке еще и батюшку моего, когда тот кубышку, на корову отложную, пропил, вожжами отходил…

Усатый довольно крякнул, допил водку.

– Давай еще!

Закончив, они степенно взяли лопаты «на караул», как солдаты ружья, и ушли, топая по влажной земле порыжелыми сапогами.

Маша порывисто вздохнула. Вот тут же, в оградке, лежат её дед и бабка да иные сродники, которых она не видела.

О деде, Крындине Иване Борисовиче, она знала немного. То, что говорила тетка да Перфильевна, выросшая в его доме сирота. Знала лишь, что родился он в 1792 году и был записан в мещане Новгородской слободы. Был женат на Федосье Антоновне, урожденной Корытиной. Жили они на Покровской улице в собственном доме, там, где ныне рабочие казармы фабрики Гужона. Матушка её, Калерия Ивановна Крындина, была предпоследним ребенком от этого брака. Иван Борисович умер 10 декабря 1870 года, почти за десять лет до рождения Маши, и был похоронен на этом кладбище, где ранее была похоронена его жена, а её бабка Федосья, умершая 20 апреля 1870 года. Четверо из шести детей купца Крындина умерли при его жизни. Дядя Маши и брат мамы, Хрисанф Иванович, погиб в возрасте тридцати четырех. От Перфильевны она знала, что его зарезали разбойники, когда он возвращался с выручкой с Макарьевской ярмарки[5]. Второй сын, Никифор, был капитаном и погиб в море на корабле, который был снаряжён на деньги отца. Младшая из сестер, Василиса, вышла замуж за дворянина, но умерла при родах. Матушку Маши, Калерию, унесла скоротечная чахотка. Выскочила на улицу без шубейки в питерскую позднюю осень, а вот поди ж ты… И лишь самая старшая, Христина, – одинокая вдова, была жива до сих пор. Она одна, выходит, и осталась в мире у Маши…

Она и её тайный муж, если не перед людьми, то перед Богом. Дмитрий, бежавший за призраком богатства от любви. От неё…

Но сейчас она не думала о нем, изменившем ей с золотой Аляской. Она вспоминала отца. Не повседневность, его чуть суровую доброту и внимание, не детство, когда он был еще молод, весел и счастлив рядом с мамой и маленькой дочкой… В памяти всплывали какие-то бессвязные мелкие обрывки, словно ничего не было их важнее.

Вот они едут в дорогой наемной коляске, и отец, вдруг словно вспомнив что-то, приказал кучеру:

– Направо, налево. У рынка – стой!

Они у Васильевского рынка. Перед ними майский Петербург – в прекрасном утреннем освещении, в легкой дымке. Вот разве что столпившиеся тут бедно одетые детишки с родителями, приведшими сдавать своих чад в услужение и учебу, выглядят невесело. Отец подходит к ближайшей лавке и, положив руку на короб с пряниками, спрашивает у выскочившего приказчика:

– Это у тебя пряники, стало быть?

– Пряники, ваше степенство! Чистый мед!

– Что стоит короб?

– На мелочь по фунтам продаем.

– Я мелочным товаром брезгую, – изрекает отец, хмурясь в бороду. – Смекни, что целиком стоит?

– Э-э-э… целковых… девяносто будет, – озадаченно смотрит на него приказчик, переводя взгляд с лубяного короба на папу и на Машу, не иначе прикидывает: неужто такая маленькая девочка может слопать столько пряников?

– Бери сто, – сует парню «катеньку» отец. – А теперь бери пряники да оттащи детишкам, что на площади! – рявкает. – Да чтобы все раздал, смотри у меня!..

Зимний февральский вечер. Ей уже почти тринадцать (господи, совсем, кажется, вчера).

Тетушка давно уложила её спать да и сама отошла ко сну. А вот гости, собравшиеся у батюшки, сплошь солидные важные люди из Купеческого клуба, дельцы и биржевые завсегдатаи все не унимаются – веселятся, пьют, возглашают тосты. Сегодня годовщина организации какого-то синдиката – и до России дошла эта американская мода.

Осторожно, босиком ступая по холодным половицам, Маша пробирается к дверям гостиной с задней половины дома и заглядывает в замочную скважину.

Увиденное её крайне изумило. За расставленными буквой «П» – «покоем» – столами, уставленными разнообразной снедью посудой, расселись раскрасневшиеся, стянувшие сюртуки с медалями и знаками именитых граждан, мануфактур– и коммерции советников[6], а кое-кто и с орденами, оставшиеся в рубахах и жилетках мужчины. И вместе с сюртуками и смокингами они словно сняли с себя еще что-то и стали обычными российскими мужиками.

Сейчас они, уже выпив и закусив, веселились, как принято у русского человека. Выстроившись наподобие церковного хора, место дирижера коего занял обладатель воистину протодиаконовского баса (как Маша знала, он и был диаконом питерской староверческой церкви) Антип Харитонович Ефремов.

Он воздел к потолку обе ручищи, в одной из которых был зажат серебряный разливной половник, и отдал команду, взмахнув им. И пятеро солистов, среди коих был и её батюшка, затянули на мелодию «Арии варяжского гостя» из оперы «Садко»:

– В пещере каменной нашли стаканчик водки,

Цыпленок жареный лежал на сковородке.

– Эх, мало водки, мало водки, мало водки! – взгремел остальной хор. – И закуски тоже маловато!

– В пещере каменной нашли бутылку водки,

Ягненок жареный лежал на сковородке.

Эх, мало водки, мало водки, мало водки!

И закуски тоже маловато!

И вновь Антип Ефремов взмахнул серебряным половником, словно регент хора или дирижер, и на диво слаженный, как на клиросе, хор продолжил:

– В пещере каменной нашли бочонок водки,

Теленок жареный лежал на сковородке.

Эх, мало водки, мало водки, мало водки!

И закуски тоже маловато!

Не выдержав, Никандр Глебович Бугаев, хлеботорговец и товарищ отца по первой гильдии, сорвался с места, запрыгнул на стол и принялся отплясывать на нем вприсядку. А хор невозмутимо выводил:

– В пещере каменной нашли источник водки,

И мамонт жареный лежал на сковородке.

Эх, мало водки, мало водки, мало водки!

И закуски тоже маловато![7]

Тут вошел лакей и доложил о каком-то Степане Степановиче, как знала Маша, важном московском фабриканте и коммерсанте.

– Ведь сказано: никого не пускать, – отвечал отец.

– Очень просятся.

– Не видишь, веселье у нас. Так что где он прежде был, пусть туда и убирается…

Лакей унесся прочь, и Маша тоже убежала к себе в постельку, где и устроилась, поджав продрогшие ножки и зарывшись в одеяло.

А в спину ей полетело многоголосное:

– Сидит барыня в Аду,

Просит жареного льду.

Черти её, глупую,

Ухватами щупают…

То, что она увидела, показалось ей удивительным и необычным. И долго потом, глядя на важных лиц, бывавших в их доме или просто встречавшихся на улице, – генералов, чиновников, профессоров, она представляла, что если и те временами, за закрытыми дверьми, сняв дорогие пиджачные пары и вицмундиры, тоже так развлекаются, исполняя лихие песни или отплясывая «русскую»?

А еще вспоминалось совсем недавнее – лишь год минул.

* * *

– Да понял я, Машенька, чего ж не понять? Не дурак твой батька… Ты прямиком в купчихи метишь – на свое дело замахнулась.

– В купцы, батюшка, в купцы, – с улыбкой поправила Мария.

– В купчихи, стал быть… – хитро прищурился Михаил Еремеевич, словно не слыша возражения. – Добро, что хоть не в курсистки, или медички, или еще кого. Дело свое открыть, значит, думаешь. Дело, если с какого-то конца поглядеть, и не такое плохое, да только… – Он задумался. – Только знаешь, дело-то, может, оно и свое, да только не твое, – не очень понятно скаламбурил. – Вот скажи, – продолжил он, – а много ли ты купчих знаешь? Тех, кто бы делами серьезными ворочал. Не пирогами торговать или харчевню содержать паршивую. Аль зонтики шить, как эта Вера Павловна из этого «Што делать», где князь на гвоздях спал? – дурашливо осклабился её батюшка.

Маша на секунду опешила. Отец её книг не чуждался, но что-то она не помнила в их библиотеке знаменитого сочинения Чернышевского.

Разговор происходил в здании Петербургской фондовой биржи, которую какой-то из поэтов, читавших свои стихи в собрании молодых гимназисток, назвал «храмом Златого Тельца среди святынь Северной Пальмиры».

Многозначительные разговоры вполголоса в кулуарах, аромат сигар и дорогого трубочного табака, роскошные ландо у парадного…

Рабочее место купца Воронова являло собой кабинет со стеклянными стенами, где, кроме отца, сидели за длинными канцелярскими столами три маклера в черных сюртуках.

Торги на бирже велись по двум большим разделам – товары и ценные бумаги.

К разным акциям и облигациям Воронов не питал доверия, а вот товарами подторговывал.

Через стекла его конторы был виден торговый зал с несколькими большими черными досками – почти как в гимназическом классе. Шустрые служители в желтых ливреях сновали туда-сюда и мелом чертили сообщения о лотах и котировках. Воронов время от времени отдавал вполголоса распоряжения, и сидевший тут же юный посыльный бежал в торговый зал, передавая записки распорядителю торгов. Иногда Михаил Еремеевич давал курьеру пояснения, вроде: «Керосин Нобеля, двадцать тысяч пудов берем» или «Катаное юзовское железо, лот номер двести пять – подожди, пока упадет до семнадцати».

И вот сюда и пришла дочь купца первой гильдии Воронова Михаила Еремеева, не далее как месяц назад окончившая 2-ю Санкт-Петербургскую купеческую женскую гимназию и теперь задумавшаяся, как жить дальше.

Именно об этом только что сообщила батюшке. Не хочет прожить жизнь пустой говорящей куклой, и раз уж она у него единственная дочь, то должна научиться управлять семейным делом, чтобы помогать отцу, а потом когда-нибудь и стать во главе торгового дома «Воронов и К°».

И похоже, ошиблась.

– Так много ли купчих знаешь? – повторил он вопрос.

– Ну как же, тетя Васса Железнева, например, – вспомнила она приезжавшую к ним не раз хозяйку Волжского пароходства – та была очень приветлива с ней и отцом, и даже ходили слухи, что еще нестарая вдова имеет с судопромышленником Вороновым не одни лишь деловые интересы, а еще и амурные.

– Ну а еще вспомнишь кого?

Мария запнулась, ибо, кроме госпожи Железневой, навскидку назвать никого не могла.

– А… Кабаниха! – пробормотала она в некоторой растерянности.

И тут же поняла, что ошиблась.

«Грозу» она обожала и, еще когда вела дневник, время от времени писала на его страничках своим четким почерком слова главной героини: «Отчего люди не летают, как птицы?» А вот батюшка сильно недолюбливал господина Островского вообще, а эту вещь в особенности. Катерина была в его глазах безмозглой потаскухой, которую от доброго и надежного мужа увел никчемный слизняк; ну а уж сам Борис, возлюбленный Кати…

– Вот то-то и оно, – проворчал он. – Больше и вспомнить нечего!

– Но ведь есть такие! – почти возмутилась Маша.

– Ты права, ба… женщины в нашем купеческом деле наличествуют, – согласился отец, согнав суровость с лица. – Само собой, не такие, как у этого вашего Чернышовского. Так вот, расскажу тебе, как оно бывает. Сейчас, дочка, я объясню, оттуда они берутся, а ты уж сама поймешь, что да как и почему. Если, скажем, купец, обычно не такой молодой, женится на умной барышне из такой же купеческой семьи. Лет десять она ведет его дом, растит деток и одновременно приглядывается к мужниным делам. Потом муж начинает доверять женке присматривать за делами в свое отсутствие, когда за товаром уехал или еще куда. Не за важными делами, само собой, попервости. Но потом и до серьезных вещей доходит. А когда годков двадцать, а то и тридцать пробежит… Бывает, что помирает купчина, и вдова берет дело в свои руки, а бывает стар стал и хворает, и тогда жена делами заправляет с сыновьями…. Аль с зятьями, коли дочек одних Бог послал! – чуть посмурнев, добавил Воронов. – Вот только так в купчихи и выходят и никак иначе. Если, доченька, я тебя сейчас обучать возьмусь, ты только лет через десять, а то и пятнадцать на что-то годиться станешь. Вся увянешь, усохнешь и пожелтеешь, а чего лучше, так и чахотку наживешь. А я вот, знаешь, хочу еще на свадьбе твоей погулять, внуков потетешкать… – добродушно закончил он и хлопнул ладонью по столу, показывая, что разговор окончен.

В тот раз Маша, может, и не соглашаясь с отцом до конца, все же признала, что в его словах есть некий резон.

Но теперь как же она злилась и на отца, и на себя, что не настояла в тот раз! Может быть, теперь она смогла бы взять дело в свои руки, пусть и не сразу, пусть с помощью друзей и компаньонов батюшки. А теперь она беспомощна и всецело во власти Арбенина.

Решительно встав, она перекрестилась, поклоняясь до земли…

Помолчала с минуту, потом прошептала:

– Прости, батюшка!

В чуткой тишине утра голос прозвучал глухо и хрипло. Куда и пропал её прежний, ясный и звонкий голос?

Помолчав еще, девушка повторила громче:

– Прости, батюшка!

И зарыдала, горько, по-бабьи всхлипывая. Ибо как ей ни тяжело, а придется нарушить последнюю волю отца. Они с Дмитрием должны быть вместе до гроба, и они будут вместе!

* * *

Сорок восемь дней спустя

Облачившись в скромного вида дорожный костюм, Мария в последний раз оглядела себя с головы до ног. Через десять, нет, через восемь минут она уйдет отсюда и больше не вернется.

Всю ночь укладывала и перекладывала вещи, которые они с Мартой отобрали или купили для её побега. Шерстяное теплое белье. Меховую куртку мехом вниз. Толстые одеяла. Сетку от комаров. Несессер. Сухофрукты и консервы на случай, если еда на пароходе будет несъедобной. Муфту и перчатки. Оренбургский платок. И наконец, романовский полушубок – теплый и легкий, валенки и ватные брюки. Отдельно – заграничный паспорт, выправленный для поездки в Париж с тетей Христиной, которую батюшка обещал ей в сентябре…

– А зачем штаны? – удивилась горничная.

– Так надо, Марта, так надо. Как пишут в газетах, там бывают морозы по тридцать и даже сорок градусов Цельсия. Лучше уж носить штаны, как мужчине, чем замерзнуть насмерть.

– Да, но сейчас лето! – удивленно воскликнула наперсница.

– Там и летом бывает холодно. Обязательно положи, мало ли что может случиться.

Марта, вздохнув, упаковала мужскую одежду в кофр.

Воронова решила взять с собой восемь тысяч рублей наличными. Больше не набралось. В основном это были деньги, вырученные от продажи драгоценностей, которые Михаил Еремеевич покупал своей дочери в течение долгих лет. Мария продала даже обручальное кольцо Арбенина, хотя собиралась его вернуть.

По дороге она заедет в банк и обменяет рубли на фунты стерлингов и марки. Уложила деньги в широкий кожаный пояс, купленный в магазине спортивных и охотничьих товаров Гаммера. Марта настаивала на том, чтобы Мария надела его прямо на голое тело, под одежду, чтобы не обокрали.

Барышня засмеялась.

– А если мне понадобится заплатить за что-нибудь на пароходе? Что же я должна буду задрать юбку, чтобы достать деньги? Что обо мне подумают?

– Положите немного денег в портмоне, и все дела. Христина Ивановна всегда так делала, если ехала куда.

– Ну, значит, надену, ты права.

Мария в нетерпении ходила взад и вперед по комнате. Через пять минут она ждала прихода третьего невольного участника их заговора, заранее нанятого Мартой извозчика, в чьи обязанности входило отвезти Воронову в порт. Через час она должна отплыть. Не на Аляску, конечно, а в Гамбург, откуда отправляется большая часть пароходов из Европы в Америку. Можно было, конечно, избрать Гавр или Ливерпуль, но до них дальше, а цены побольше. Дальше – через всю Америку по железной дороге до Сан-Франциско. И лишь оттуда она отправится в страну золотых приисков и бывшее русское владение. Искать любимого.

– Мария Михайловна? Пора ехать.

– Марта, что, неужели пора?

– Да.

Девушки обнялись. Марта чуть не заплакала.

Потом Маша коротко перекрестилась на икону, прошептав слова молитвы.

– Ну вот, я уезжаю. – Глаза её были уже сухи. – Береги тетю Христину. Скажи ей, что я… что я должна была так поступить. Она не может не понять. Я очень люблю Дмитрия и хочу быть с ним. Объясни ей это! Ну, присядем на дорожку…

Часть вторая

Ветры Аляски

1898 год, август, Сан-Франциско

Утренний туман белой ватой лежал на низких волнах, но в порту уже по-муравьиному суетился народ. Люди энергично толкались и пихались, чтобы пробиться ближе к кораблям, мешая проехать телегам и пробиться грузчикам.

Мария напряженно вглядывалась в толпу, думая о том, как сейчас поживает тетя Христина и не пострадала ли Марта – с разгневанной тетушки стало бы прогнать бедолагу, несмотря на оставленное письмо, в коем девушка брала всю вину на себя.

– Посмотрите на них, – говорил между тем пароходный агент Джим Прайс, взявшийся за три доллара помочь ей с посадкой. – Они готовы давить и топтать друг друга, как взбесившееся стадо, чтобы добраться до Юкона. Хотя стадо и есть! Что делает с людьми золото! Я читал в газете заметку о человеке, который нашел самородок весом в четыреста унций! Размером с небольшую дыню, даже больше.

Прайс осторожно прокладывал путь через толпу.

– Сестра – она замужем за торговцем солониной, который ведет дела на Аляске, – мне рассказывала, как они там добывают золото… Мрут как мухи… Один золотоискатель замерз насмерть прямо в шурфе. Его так и нашли сидящим на добытых самородках. Интересно, каково это – испустить дух, сидя на куче золота? Как вы думаете?

Но Марии было неинтересно, как это: умереть, сидя на куче золота. Она не собиралась умирать, да и золото её не очень волновало.

Джим резко вывернул вбок, чтобы не столкнуться с телегой, груженной деревянными клетками с живыми курами и поросятами. За ними выстроился целый ряд перегруженных рыдванов, которые тоже не могли проехать из-за давки. Извозчики орали друг на друга и на запрудившую пристани публику, бранились однообразной английской бранью с её сплошными «shit» и «ass» и даже потрясали кнутами, хотя в ход не пускали, лишь изредка в сердцах щелкая по мостовой.

Проявив немалую ловкость, Прайс сумел подобраться почти вплотную к «Онтарио».

– Все, дальше не пройти, мисс Кроу. Надо переждать, пробраться через этакую толпу вам будет нелегко.

– Ничего, как-нибудь проберусь.

– Это совсем неподходящее место для леди, мисс.

Мария постаралась придать своему голосу больше уверенности.

– Мистер Джим, все будет в порядке. И пожалуйста, поторопитесь! Не хватало еще, чтобы мы опоздали!

Пока они толкались в галдящей толпе, она почему-то вспоминала дорогу до этого суматошного города. С того самого момента, как, совершенно одурев от морской болезни, она сошла на берег в Нью-Йорке с борта восьмитысячника «Галле» Гамбургских линий…

* * *

Пароход вошёл в Нью-Йоркскую гавань ясным холодноватым утром. Лёгкий туман носился над водой. Мелкие волны, зелёные и прозрачные, тихо плескались о корпус «гамбуржца». Перед ними развернулся во всей его красе величественный Нью-Йорк – город, равного которому по населению не было в целом мире. Казалось, прямо из волн поднимаются ряды высоких домов в семь или даже десять этажей, над которыми, как настоящие исполины, возвышались знаменитые американские «скайскрэперы» по пятнадцать, двадцать и даже тридцать этажей! А по всему заливу сновали сотни пароходов, пароходиков и совсем маленьких пароходишек с товарами и людьми. Ажурная дуга Бруклинского моста обрисовывалась вверху над крышами и трубами… А на фоне всего этого великолепия, на крошечном островке, поднималась высокая женская фигура в мешковатой хламиде и с факелом, высоко поднятым к небу. Свобода. Как знала Мария, её прислали в дар Северо-Американским Соединенным Штатам французы к сотой годовщине независимости.

А на берегу уже клубилась встречающая толпа – носильщики, комиссионеры, вербовщики, извозчики, матросня и прочий сомнительный люд, готовый ринуться на пассажиров, как волки на овец, как только те сойдут на берег.

На чистенькой верхней палубе толпилась публика из первого класса, разряженная, как на бал. Мужчины в костюмах и белых шёлковых цилиндрах были сама элегантность, а на женских головках развевались перья шляп, купленных в лучших лондонских и парижских магазинах и стоивших столько, что мысль купить такую вызвала бы лишь смех у её отца, выскажи Мария её при жизни Михаила Еремеевича. Все они степенно прохаживались от борта к борту, чинно раскланивались со знакомыми, а ливрейные слуги уже выносили дорогие чемоданы с вещами.

Мария, впрочем, взирала на это с юта, отведённого, как и бак, для публики второго класса. Тут народу было побольше, а публика поскромнее – коммивояжеры, туристы да несколько посольских чиновников из Вены и Лиссабона.

Ну а ниже располагалось то, что отвела судьба для пассажиров третьего класса. Узкие галереи двух нижних палуб, забранные крупноячеистой проволочной сеткой. И не для красоты – даже при небольшом волнении море захлестывало неширокие проходы, а в качку запросто могло бы смыть неудачливого пассажира… Сейчас там теснилась толпа эмигрантов, добравшихся до вожделенной земли обетованной, прижимая радостные лица к таящей ржавчину под слоем сурика сетке – то ли арестанты на прогулке, то ли цыплята или кролики в клетке, доставленные на ярмарку рачительным фермером.

Люди с угрюмыми испитыми лицами, в грубой матросской или рабочей одежде и обтрепанных кепках. Работницы с английских и немецких фабрик – худые, с натруженными руками, в чистеньких, хотя и заштопанных бобриковых жакетах и шляпах, из-под которых торчали волосы, давно не знакомые с расческой и уж точно не знавшие услуг парикмахеров. Заросшие черной железной щетиной итальянцы в коротких куртках. Тирольские и польские крестьяне, с восхищенным ужасом уставившиеся на громаду города-исполина, выплывавшего перед ними из утреннего тумана.

Потом был нестрогий таможенный досмотр. Что удивило Машу – он проходил для всех пассажиров в салоне первого класса, и через роскошный интерьер выстроилась вереница оборванцев и бедно одетых изработавшихся женщин.

Пройдя его и заполнив бумаги – здешний таможенный письмоводитель, лишь чуть приподняв брови, изучил её паспорт с двуглавым орлом, – она сошла по сходням на причал и через пять минут кеб нес её на вокзал, где уже ждал заказанный по телеграфу в гамбургском отделении конторы Кука билет на трансатлантический экспресс. Так что от самого Нью-Йорка осталось лишь смазанное ощущение калейдоскопа безумной суеты на улицах да удивление при виде исполинской громады Центрального вокзала – самого большого в мире. Колоссальное здание с сорока четырьмя платформами и впрямь поражало всякое воображение.

Заняв место и предъявив билет, она тут же уснула и пробудилась уже глубоким вечером, когда за вагонным окном уже тянулись пшеничные поля штата Пенсильвания.

Поезд летел с сумасшедшей быстротой, пересекая Северо-Американский континент – от океана к океану. Огайо, Иллинойс, Коннектикут, Дакота, Вайоминг…

Виды и пейзажи бесконечной чередой сменяли друг друга. Большие города с множеством фабричных труб, над которыми висели хвосты чёрного дыма. Поселки с изящными коттеджами и улицами, вымощенными брусчаткой, освещённые газом и электричеством. Бесконечные кукурузные поля, окаймлённые живыми изгородями тиса и жимолости. Леса и сады, озёра и реки, то широкие и спокойные, то узкие, пенистые, своенравно прыгающие с камня на камень.

Менялись пассажиры, хотя их гладко выбритые лица, пиджаки, купленные в магазине готового платья, и разнокалиберные саквояжи с «патентованными», неуязвимыми якобы для воров замками, облепленные гостиничными и пароходными наклейками, походили друг на друга больше, чем ландшафты.

Впрочем, после Омахи народ заметно поменялся. Чопорный деловитый Восток окончательно сменился крепким и буйным Западом. Появилось немало усатых и бородатых мужчин – здешние джентльмены считают, как и в России, несообразным с их достоинством расставаться с украшением, размещенным у них на лицах матерью-природой. Даже тощие фигуры и вытянутые лица квакеров Новой Англии неожиданно стали характерно выделяться, как ходячие карикатуры, на фоне воловьих затылков и округлых, по-хомячьи, красных щёк, принадлежавших этим «реднэкам», как называли местных мужиков.

Потом возделанные поля кукурузы исчезли; вместо зелёных всходов пшеницы явились кусты седоватой полыни и жидкие пучки степной травы, скудно прораставшие из сухой и малоплодородной песчаной почвы. Экспресс продолжил путь по полупустыне, которая, как говорили попутчики, разделяла Восток и Запад Америки и где в свое время погибли сотни караванов переселенцев. Теперь, когда через неё пролегли магистрали железных дорог, тут мало что изменилось. Станции и разъезды, попадавшиеся навстречу, имели довольно убогий вид – даже похуже, чем иные уездные полустанки в России. Жалкие скопища домишек, что-то наподобие щелястых курятников и бараков для нищих или каторжников, носили громкое название, оканчивающееся на «сити». Зато на каждом шагу виднелись вывески «салунов», «дансингов» и варьете с замысловатыми названиями. «Приют десперадос», «Золотые парни», «Свидание с ковбоем» и прочее в том же духе. Белые манишки, цилиндры и сюртуки почти пропали, уступив клетчатым рубахам и штанам из синей мешковины с медными заклепками. Лица с выражением бесшабашной смелости, лихие и одновременно хитрые взгляды из-под насупленных бровей, широкие медвежьи спины, нестриженые головы, нос картошкой, веснушки, серые глаза… Встретишь такое лицо в Петербурге и не удивишься.

Однажды утром на горизонте появилась цепь синих хребтов с белыми пятнами ещё не стаявших снегов.

У подножия Скалистых гор Мария впервые увидела индейцев. Жалкие, ободранные, кое-как прикрытые ветхими цветными одеялами, как клячи – попонами. От них пахло перегаром и дешёвым табаком, и они протягивали руку к пассажирам, прося милостыню. Женщины их копошились у разодранных шатров, полунагие ребятишки копались в песке. Ни дать ни взять цыгане на ярмарке. (Она так и не вспомнила, живут ли цыгане в Северо-Американских Штатах?) Было трудно поверить, что это те самые «краснокожие», еще каких-то двадцать с небольшим лет назад не боявшиеся нападать на поезда и даже громившие регулярные части…

Затем их поезд начал подниматься по склону, то повисая над пропастью, то прихотливо извиваясь на плато, то устремляясь в узкие ущелья. Стало холоднее, а голова кружилась – разряженный воздух высокогорья давал о себе знать.

В их спальном вагоне «население» мало менялось. Здесь собрались почти сплошь пассажиры, ехавшие прямо в Сан-Франциско. Фриско, как тут выражаются. В дороге поневоле разговоришься. Мария лишь молча благословляла наставлявшую её три года в английском гувернантку мисс Кормик. За время дороги она окончательно освоилась с языком, сменив безупречную речь Шекспира и Диккенса на местный простой и грубоватый выговор. И вскоре знала почти все про своих соседей по спальному вагону экспресса Нью-Йорк – Сан-Франциско.

Был тут седой негоциант почтенного вида с немолодой уже женой, сохранившей, однако, следы прежней красоты, и хорошенькой дочкой-школьницей. Это был один из «сорокадевятников»: так называли в Калифорнии переселенцев, которые хлынули туда после того, как в тех краях нашли золото в 1849 году. Когда-то и он пришёл в Калифорнию пешком, в рваных сапогах, а ныне стал хозяином нескольких магазинов в Окленде. Он рассказал Вороновой, что его жена не решалась приехать к нему целых пятнадцать лет, а он всё жил на золотых приисках и ждал её. «А как иначе, я же обещал! Тем более что в Калифорнии, почитай, и не было порядочных женщин», – наивно прибавил он.

В соседнем купе сидела девица не первой свежести, но довольно приличного вида. Из разговора, который она вела с женой коммерсанта, Маша, к удивлению своему, узнала, что та тоже невеста из Новой Англии, которая едет теперь к жениху, с каковым познакомилась по переписке. В Калифорнии теперь нет недостатка в доморощенных девицах, но по старой памяти многие выписывают себе подруг жизни из восточных штатов. Это считалось аристократично и модно, и приисканием этих невест занимались не без выгоды целые конторы со своими газетами.

Дантист из Нью-Йорка ехал на Запад искать счастья. Ещё одна девица – красивая, хорошо упитанная, но весьма загадочного вида – держала себя весьма неприступно и не обращала внимания на своего соседа, молодого человека, довольно худосочного, который отрекомендовался попутчикам газетёром. Из мимолетного разговора с ним Мария узнала, что его специальность состояла в сочинении рекламных объявлений. Дело в Американских Штатах довольно-таки прибыльное, если судить по количеству рекламы, что называется, на каждом шагу. В городах она затмевала газовые фонари и загораживала десятиэтажные дома и даже самое небо. Вдоль железнодорожного полотна рекламные надписи временами шли почти сплошной лентой. Как-то Мария весьма развеселилась, увидев надпись яркими красками над мостом: «Перуна! Покупайте! Перуна! Это красиво, полезно и дёшево! Покупайте! Перуна!» Еще более смешно ей стало, когда она узнала, что «Перуна» – это новая дамская пудра. Надо же такое придумать: «Покупайте Перуна!» А Юпитера с Нептуном у них нельзя прикупить?! Впервые после смерти отца она искренне смеялась.

О своей жизни она не особо распространялась, да и спутники не слишком расспрашивали её. Она лишь говорила, что едет в Сан-Франциско к жениху. (Про Аляску она уточнять не стала.) Пассажиры лишь кивали. Казалось, то, что подданная всероссийского императора едет к жениху в Калифорнию, их совсем не удивляло. И в самом деле, чего в жизни не бывает? Разве что нахваливали Калифорнию как лучшее место в Америке, а значит, и на Земле.

– Только в Калифорнии вы увидите настоящую Америку! Разве те, что на Востоке, американцы? То, что в Нью-Йорке, – это вообще плесень! – твердил один из её соседей, джентльмен с одутловатым лицом, лысиной на затылке и двойным подбородком, который подпирался стоячим крахмальным воротничком, отрекомендовавшийся торговцем фруктовыми консервами. – В Нью-Йорке среди всех этих немцев, ирландцев да евреев настоящего американца и не сыщешь! Разве что негры!.. – прибавлял он, рассмеявшись.

Обычно он это делал, когда появлялся чернокожий слуга, время от времени разносивший по вагону кофе или чай, убиравшийся или перестилавший постели. Прислуга в вагонах и ресторане состояла почти исключительно из негров. Как успела понять Мария, эту профессию средний американец охотно предоставит кому угодно: негру, китайцу, итальянцу, хоть мексиканцу. «Рождённый в Америке», если прижмет, скорее уж пойдёт побираться, а американка – на панель. Но чистить ботинки и подавать чай? Никогда!

К огорчению Марии, чего-либо существеннее чая или кофе с горячим шоколадом получить от местной прислуги было невозможно. Обедать и ужинать приходилось ходить в другой конец поезда в вагон-ресторан, где кормили довольно однообразно, хотя и неплохо. Бифштексы, яичница с беконом, все тот же кофе на запивку и для желающих – виски с содовой водой, которые заказывали прямо у стойки вагонного бара коротким «сода-виски» и тут же выпивали.

Ночами, когда пассажиры отходили ко сну, она лежала без сна и думала.

Луна назойливо заглядывала в окно сквозь прорехи занавески, и Мария поднималась, накинув халат, и выходила на площадку по боковому коридору, чтобы подышать свежим, холодным воздухом, прикидывая, как будет добираться до Аляски. А между тем поезд уже приближался к Тихому океану – Гран-Пацифико: соленая гладь Юты, зелень Солт-Лейк-Сити, обрывы Сьерра-Невады…

И вот осталось последнее препятствие, и ей вновь предстоит сменить сушу на неверный водный путь…

* * *

…Так или иначе, через полчаса упорной борьбы Мария стояла на палубе «Онтарио».

– Мистер… Миссис… миссис… гм.

Юноша в черной форме с контрпогонами держал в руке список пассажиров.

Она беспокойно следила за тем, как его палец скользил по листу бумаги.

– Мисс Воронофф… Ваш билет… Все в порядке…

Она лишь кивнула. Ей хотелось лишь поскорее добраться до каюты. Палуба была забита пассажирами и их багажом. Ясно, что путешествие не будет комфортным. Слишком много людей. В основном мужчины, но есть и женщины; одни одеты роскошно, другие бедно. Машу рассмешил вид одной упитанной дамы в невообразимой шляпе со страусовыми перьями, которые гордо колыхались на ветру, и дорогом платье, подметавшем подолом заляпанные грязью и угольной пылью доски палубы.

На баке и юте в тесных загонах столпились другие «пассажиры»: овцы, мулы и лошади, распространяя по всему пароходу запах нечищеного хлева. Здесь же было свалено сено для них.

Её окликнули.

Обернувшись, она увидела высокого моряка, на погонах которого было две лычки, как у унтера.

– Мэм! – поднял он к тулье фуражки два пальца. – Рэнглер, суперкарго «Онтарио». Мэм, у вас отдельная каюта!

– Да, а при чем тут…

– Сожалею, но это невозможно, – пояснил пассажирский помощник. – Корабль переполнен. Капитан дал распоряжение не предоставлять отдельных кают. Вы поплывете с другими женщинами во втором классе. Им отведена приличная каюта с отличными койками. Вам там будет удобно, да и в компании как-то веселее.

– Но я заплатила за проезд в отдельной каюте! – возмутилась Маша.

– Ничем не могу вам помочь, мэм! Поймите, мэм, у нас на палубе две сотни человек, которым вообще не досталось кают. Корабль переполнен, так что вы можете либо принять те условия, которые вам предлагают, либо вернуться на берег.

– Но, пожалуйста, мне необходимо…

– В чем дело, леди? – К ним подошел маленький, широкоплечий человек лет под сорок, с добродушным лицом и окладистой бородой.

По тому, как вытянулся суперкарго при его приближении, Мария поняла, что это капитан, и не удержалась, чтобы не улыбнуться ему самой очаровательной улыбкой, на какую только была способна.

– Что здесь происходит, Рэнглер?

– Ничего, сэр. Я только объясняю этой леди, мисс Воронофф, что она не может занять отдельную каюту. Что вы дали распоряжение.

– Я дал распоряжение? Не припомню…

– Сэр, я заплатила за отдельную каюту и имею на нее право. – Мария изобразила самую милую улыбку. – Пожалуйста, я буду вам так благодарна…

Она заметила, что капитан дрогнул.

– Ну, хорошо, мэм. Я думаю, отдельную каюту можно будет устроить, раз уж вы просите. Позаботься об этом, Рэнглер.

– Есть, сэр.

– И проследи, чтобы багаж перенесли в каюту тотчас.

– Есть, сэр.

– Мы еще увидимся, мисс Воронофф. Меня зовут Икабод Уотлер. Капитан Икабод Уотлер. Икабод – это древнее библейское имя. Я мормон, но у меня одна жена. Пока…

Мария снова улыбнулась.

Она шла за матросом по палубе, обходя мужчин, которые сидели компаниями по пять – десять человек на палубе, прямо на голых досках, и провожали ее долгими любопытными взглядами. Они будут спать под открытым небом, а у нее есть отдельная каюта. Ей вдруг сделалось неловко. Интересно, капитан и в самом деле забыл о собственном приказе или суперкарго выдумал его на ходу, чтобы продать её каюту еще кому-то, а денежки прикарманить?

Каюта, которая ей досталась, была небольшая, но чистенькая, даже на ее требовательный взгляд. Койка и боковой диванчик, привинченный к стене шкафчик с бордюром, чтобы при сильной качке вещи не падали на пол. Маленькая раковина с краном холодной и горячей воды и кувшином для умывания. Из иллюминатора в медном переплете были видны серые волны Тихого океана. Если проплыть девять тысяч верст, то окажешься у российского берега.

Внезапно горькая тоски по дому охватила Марию, и она смахнула с ресниц одинокую слезинку. Сколько еще пройдет времени, прежде чем она снова увидит Санкт-Петербург, дом, тетю Христину! Один Бог знает! Она впервые за недели пути почувствовала сомнение в успехе своей затеи.

Потом зычный бас скомандовал: «Отдать швартовы!» – и «Онтарио» отвалил от пирса. Она прислонилась к дрожащей от качки и работы паровых машин переборке каюты и услышала, как над самой ее головой заскрипело, глухо раздались чьи-то крики, торопливые шаги и протестующее, жалобное блеяние овцы.

Закрыла глаза и стала восстанавливать в памяти лицо Дмитрия. Полные губы и волевой подбородок. Серые мечтательные глаза…

Снова заскрипели бимсы.

…Она постаралась расслабиться и немного отдохнуть. Любимые черты растаяли, и Мария погрузилась в беспокойный сон.

Проснулась далеко за полдень, переоделась, поправила прическу и оглядела себя в маленькое зеркальце, извлеченное из несессера. Она все еще была бледна, но уже не выглядела такой потерянной. Затем выбралась на палубу и постаралась узнать, где тут можно поесть. Столовая оказалась тесноватой, тем более что посреди неё стоял солидных размеров стол, относительно чистый. Скудный дневной свет проникал через овальные иллюминаторы и большой застекленный люк в потолке. Матрос объяснил, что, поскольку народу много, обед будет подаваться в несколько приемов и она будет столоваться вместе с остальными женщинами, а те, у кого нет билетов в каюты, есть будут прямо на палубе.

Русская путешественница стояла у борта и лениво наблюдала, как из красной трубы выбиваются клубы остро пахнущего угольного дыма, когда к ней подошел Икабод Уотлер.

– Ну, как вам понравилась каюта?

– Очень хорошая, благодарю!

Он улыбнулся, очевидно, польщенный.

Мария кивнула, не зная, о чем говорить.

– Знаете, что мы делаем со всеми этими стойлами и загонами для скота, когда прибываем в Дайю? Пускаем их на доски и продаем. В последний раз это стоило триста долларов за тысячу футов.

Капитан Уотлер хихикнул и уставился на грудь Марии. Потом отвернулся и добавил:

– Не знаю, заметили вы или нет, но мы построили два гальюна для тех, кто поедет на палубе. Из них мы тоже наделаем досок. Так что кому-нибудь достанется на редкость ароматный штабель дров!

Мария знала, что такое гальюн, и поморщилась:

– Не уверена, капитан, что это самая удачная тема для разговора с дамой.

– Ах, прошу прощения. Я не хотел задеть ваших тонких чувств.

Она резко обернулась. Ну, конечно, капитан не считает ее леди. Она путешествует одна, без сопровождения мужчины, и направляется при этом, бог знает куда…

Капитан слегка подтолкнул ее вперед и сказал:

– Вам пора идти обедать, мисс Воронофф. Дам кормят в первую очередь.

Обед в обществе корабельных «дам» оставил неизгладимое воспоминание в памяти девушки. Запах скотного двора совсем не чувствовался. Или Мария к нему привыкла, или ветер дул в другую сторону, но он был бы благоуханием по сравнению с тем тяжелым духом, которым был насыщен воздух столовой. Аромат пережаренного мяса и подгорелого сала, квашеной капусты и дрянного кофе смешивался с запахом духов, немытого тела и помянутого капитаном Икабодом сортира. Женщины, не отрываясь от еды, любезничали со стюардами или болтали друг с другом. Среди них были совсем молоденькие девочки и не юные уже женщины со следами бурно прожитой жизни. И явные потаскушки, и на вид вполне порядочные, хотя и в том и в другом случае внешность могла быть обманчива. Некоторые – в темных юбках и шелковых кофточках, другие – в безвкусных ярких платьях и шляпках с перьями и цветами. Одной из них, как казалось, было не больше пятнадцати.

Упитанная дама с разноцветием страусовых перьев на голове тоже была здесь, она тыкала вилкой в направлении стюарда и о чем-то шепталась со своей соседкой и смеялась. Соседка Маши, высокая, худощавая женщина лет сильно за тридцать, в сером мешковатом платье, неприязненно кривилась, глядя на толстуху, а потом взяла девушку за локоть и тихо сказала:

– Как вам это нравится? Что за времена – порядочная женщина, отправляясь в путешествие, вынуждена находиться в обществе проституток. Вы ведь не из их компании? – она подозрительно посмотрела на Марию.

– Я? Нет! Я, Мэри… Кроу, еду на прииски к своему жениху.

– Понятно. Я думаю, что нам, порядочным женщинам, следует держаться вместе. Нас мало, а их вон сколько. Меня зовут Епифания, Епифания Никитишна Гурко, я тоже еду к своему мужу, в Сэркл.

– Вы русская?!

Переходя на родной язык, Мария порадовалась – есть тут и их земляки.

Но госпожа Епифания лишь досадливо поморщилась. Похоже, встреча с соотечественницей её не умилила.

– Да, мы – бывшие российские подданные, – сообщила она. – Мы странники, кои ищут свой Ханаан, ибо на родине оказались не ко двору, поскольку хотя и не чинили никому зла и не бунтовали против власти императора всероссийского, но наша вера вызывала ярость у погрязшей во грехе церкви…

И, уловив недоуменный взгляд Марии, уточнила:

– Вы, барышня, слышали что-нибудь о молоканах?

«Что-нибудь» Мария и в самом деле слышала – разговоры о судебных процессах над «сектантами» и сетования тех её подруг, что увлекались либеральными идеями насчет гонений на добрых и невинных верующих.

Пока Епифания говорила, Маша оглядывалась вокруг. Женщины, которые были в столовой, даже внешне делились на два разряда. Одни были одеты в неброские дорожные костюмы и держались скромно, а другие были разодеты в яркие, кричащие наряды. Они беспрестанно хихикали и шептались друг с другом. Внимание Вороновой снова привлекла хохочущая толстуха. Епифания толкнула Марию под локоть и сказала:

– Видите? Это Жаклин Дорсет, как она про себя говорит – вдова полковника из Небраски. На самом деле она хозяйка борделя, «мадам». Везет своих блудниц в северные дома разврата.

Маша с еще большим любопытством посмотрела на толстуху:

– А не скажешь… Такого приличного вида… И очень искренне смеется.

Гурко строго посмотрела на Марию:

– Смеется! Еще бы! Она рада посмеяться над честными женщинами, которые волею судьбы вынуждены быть среди таких, как она, аки дети Израилевы в изгнании!

Время, отведенное на обед для женской половины пассажиров, подходило к концу. Снаружи раздавались недовольные крики мужчин, ожидающих своей очереди. Выходя из столовой, Воронова случайно столкнулась с мадам Жаклин.

– Извиняюсь! Этот чертов корабль так качает, что я каждый раз на кого-нибудь падаю!

– Не беспокойтесь, все в порядке.

Жаклин Дорсет с головы до ног окинула Машу оценивающим взглядом.

– А ты ничего, беби! – резюмировала она. – Миленькая… Жалко, что ты не с нами. А то смотри, я могла бы тебе подыскать хорошее местечко…

Это предложение было сделано таким дружелюбным тоном, что девушка не сочла необходимым оскорбиться.

– Я боюсь, что… – начала она, намереваясь вежливо указать «мадам» на ошибку.

– А ты не бойся. Пусть боятся все эти «порядочные», как, например, та выдра, что сидела с тобой рядом. Плюнь на них на всех. Я видела жизнь и знаю, что говорю.

Передохнув в каюте после еды, Мария отложила книгу и решила прогуляться по палубе. Каюта была очень тесной, и она чувствовала себя как птичка в клетке. Если она немедленно не выйдет на свежий воздух, то задохнется!

Было темно и ветрено, луна наполовину скрылась за тучами. В воздухе чувствовалась сырая свежесть, ветер скрывал пену с гребней волн. Девушка поежилась и представила себе, каково тем людям, которые вынуждены спать под открытым небом на мокрых досках. Она дважды прошлась от бака до юта по палубе, когда с кормы до нее донеслись чьи-то недоумевающие восклицания. На шум стали собираться пассажиры. Затем прогремел ревущий бас мистера Икабода:

– Заяц! Разрази меня гром, заяц! Чертов заяц! Долбаный через семь морских гробов брашпилем заяц! На моем, Господи прости, корабле – свинячий дерьмовый заяц!

Капитан был переполнен праведным гневом высшей пробы.

– Ты что ж это надумал, а? Я бы мог получить двести долларов за твой проезд, но ты их у меня украл! Думал, спрятался, так тебя не найдут? Думаешь, тут дураки собрались? Отвечай! Какого черта! Отвечай, долбаный заяц!!

Люди толпились плотным кольцом вокруг капитана. Какой-то матрос притащил фонарь. Мария тоже поспешила туда, услышав угрожающие нотки в голосе капитана. Она встала на цыпочки, стараясь через головы людей разглядеть, что там происходит.

Означенный заяц, совсем молодой парнишка, действительно прятался в сундуке. На нём были клетчатая рубашка и шерстяные брюки, потрепанная шляпа надвинута на глаза.

– Если ты думаешь, что я тебя бесплатно повезу на Аляску, выкинь это из головы, тупой паршивый ублюдок! – Капитан схватил юнца за шкирку и нещадно его тряс. – Ты будешь отрабатывать свой проезд до последнего паршивого цента! Будешь доедать то, что не сожрали честные пассажиры. Спать на палубе, на голых досках. Или в гальюне! У меня нет для тебя койки. Понял, щенок?

Уотлер размахнулся и со всего маху влепил бедолаге по физиономии. Его голова мотнулась в сторону, из груди вырвался сдавленный крик, с мальчишки слетела шляпа. Каково же было всеобщее удивление, когда по плечам мальчика рассыпались длинные черные волосы. Собравшаяся толпа на миг умолкла.

– Боже мой, да это девка!

– Да с чего ты взял! Не, точно, и вымя видно под рубашкой!

Капитан был в недоумении, как и все вокруг.

– И в самом деле, девка!! Что за дьявол! Никогда не бил женщин! – растерянно забормотал он, в момент потеряв свой грозный вид. – Матушка запретила мне даже думать о таком! Даже пьяных шлюх не бил! Помилуй, Господи, маленькая чертовка, ты вогнала меня во грех!

Девушка прижалась к борту и, как загнанный зверь, молча следила за окружающими широко раскрытыми глазами цвета темного изумруда, не очень гармонирующими со смуглой кожей, черными волосами и левантийским носом с горбинкой.

– Пусть мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит, иначе я запрягу девчонку в работу так, что она не обрадуется. Я отправлю ее на кухню выносить помои или…

– Капитан, пожалуйста, позвольте мне заплатить за ее проезд! – вдруг вмешалась Воронова. – Вы сделали бы мне огромное одолжение, капитан…

– Ну что ж, – в некоторой растерянности согласился капитан. – Никто до сих пор не мог упрекнуть Икабода Уотлера в том, что он отказал женщине.

– Большое спасибо, капитан. Утром я первым делом принесу вам деньги. А сейчас… Сейчас я отведу ее в каюту. Уже поздно, и нам всем давно пора спать. Спокойной ночи.

Она шагнула вперед, взяла незнакомку за руку и отвела ее подальше от капитана, попутно пытаясь сообразить, зачем всё это делает. С высоко поднятой головой и гордой осанкой, которую она переняла от своего отца, Мария повела девушку по палубе через толпу разинувших рот от удивления мужчин и хихикающих девиц.

…– Ну вот, а теперь я жду объяснений, раз уж я тебя выкупила. Кто ты и зачем ты это сделала?

Девушка упрямо поджала губы.

А потом принялась рассказывать…

Звали черноволосую и зеленоглазую красотку Китти Брайтберри, и была она дочерью ирландца и цыганки из Миссури. Отец её, небогатый кузнец из захолустья, Лир Брайтберри, хоть по семейному преданию и происходил от древних ирландских королей, день-деньской подковывал фермерских лошадок и починял телеги и другой жизни не знал. Он дожил холостяком без малого до сорока лет и уже не очень надеялся, что его нелюдимый характер и склонность к хмельному позволят ему обзавестись подругой жизни. Но однажды зимой наткнулся у самого подворья кузни на попавший в буран фургон цыганского кочевья (вот Мария и узнала, что в Северо-Американских Штатах живет фараоново племя, хотя почему бы ему тут не жить?). Лошади к тому времени пали, да и из почти дюжины набившихся в фургон людей отогреть удалось лишь двоих – старуху и девчонку лет тринадцати, её внучку, которую умирающая от горячки бабка и завещала Лиру.

Когда девочка с библейским именем Сара чуть подросла и пообвыклась, они и в самом деле поженились. Лир продолжал ковать коней, а супруга стала их лечить – кое-какую науку варения зелий она от бабки успела усвоить. Она даже вылечила мужа от пьянства, за что тот был ей благодарен по гроб жизни. От этого брака, в коем муж и жена принадлежали к известным своей плодовитостью племенам, родилось четырнадцать детей, из которых умер лишь один. Китти была пятой дочерью Сары и Лира Брайтберри, и, видимо, кровь бродячих предков сказалась в ней особо сильно. Потому как в один прекрасный день она увязала в узелок свои вещи, взяла из копилки двенадцать долларов восемь центов, что скопились у неё за несколько лет, и отправилась на Аляску.

– Все только и говорят: золото, золото. Все за ним едут, – непринужденно рассказывала Китти. – Ну, я и решила – чем я хуже других? Что меня там ждет, в этой моей дыре? Там и замуж толком выйти не за кого. А если я найду золото, то стану завидной невестой – любой адвокат или даже судья рад будет посвататься! Ты тоже ведь едешь за золотом!

– Я вообще-то еду к жениху, – сообщила Мария.

– Ну, значит, он поехал за золотом! – солидно припечатала Китти.

– Хорошо. А что ты собираешься делать на этой Аляске? Как добывать это золото?

– А что непонятного? Стану старателем. А ты не знала, что есть там и такие? Думаю даже команду старательскую сбить из нашей сестры!

Ответ поразил Машу.

– Старателем? – недоверчиво покачала она головой.

– А почему бы нет? Женщины тоже могут искать золото. Женщины все могут! Я сильная – могу и землю копать, и на поле по целым дням вламывала, как те лошади. Я и ковать могу, в кузне отцу помогала! – Слушай, – вдруг спросила Китти, – а зачем ты вообще за меня заплатила? Нет, я, конечно, хочу сказать спасибо… А то ведь как пить дать заставили бы отработать… И хорошо, если только на камбузе.

Китти с явным испугом поежилась.

– Из христианского милосердия, – серьезно сказала Мария. – Бог велел помогать ближнему.

Правду сказать, она и сама не очень понимала зачем и почему, хотя не жалела о внезапном порыве души.

– Ладно. Давай-ка ложиться спать! Я тебе дам кое-что из одежды, чтобы ты могла снять наконец эти штаны.

– У меня есть своя одежда. Она в том сундуке, где я сидела.

– Ладно, мы достанем ее завтра. Если только капитан Уотлер в ярости не выбросил этот проклятый сундук за борт. Давай ложись на этот диван, он хоть и короткий, но выбирать не приходится.

Уже укладываясь, Китти вдруг тихо и искренне произнесла:

– Мэри, еще раз спасибо тебе, что ты согласилась за меня заплатить. Я не знаю, чем отплачу тебе, но я твоя должница…

* * *

Третья ночь, которую девушки провели на борту «Онтарио», оказалась беспокойной. От порывов штормового ветра корабль скрипел, стонал, трещал и, казалось, был готов разломиться пополам. Волны были такими огромными, что им ничего не стоило в одну секунду потопить корабль. Капитан Уотлер убрал людей с палубы, набив ими твиндек, как сельдями бочку, а то бы их мгновенно смыло за борт.

Большинство пассажиров слегло от морской болезни, но Мария, к своему удивлению, была не из их числа. Она даже подумала, что уже впрок настрадалась. К тому же штормовой порывистый ветер унес застоявшийся запах скотного двора, который её буквально бесил. Так что чувствовала она себя, в общем, хорошо. Но зато Китти проводила в кровати дни и ночи, жестоко мучаясь и ежеминутно называя себя дурой, которую понесло в чертово море…

Слава богу, на следующее утро они подошли к проливу Хуан де Фука, и шторм поутих. Воронова даже нашла силы выйти на палубу полюбоваться берегом и горой Олимпик, скрывающей свою заснеженную вершину высоко в облаках, а затем отправилась в столовую, хотя есть не хотелось. И там она узнала, что кому-то было сильно хуже, чем её соседке.

– Еще утром она жаловалась, что в боку колет, а потом раз, и все! И теперь стонет и воет, как сто чертей, и кричит, что умирает. О господи! Интересно знать, что она подхватила, уж не холеру ли? – сказал соседка Марии по столу.

– Господи, только бы не холера! – озабоченно сказала вторая.

– Не говори! Я даже боюсь подойти к ней.

– Это вы о ком? – осведомилась она.

– Да об этой нашей… мадам Жаклин!

Маша почувствовала сострадание к женщине, о которой так равнодушно отзываются, и спросила:

– Она заболела?

– Жаклин Дорсет? Она бредит и стонет.

У Марии окончательно пропал аппетит. К ее удивлению, разговор за столом переключился с Жаклин Дорсет на обсуждение модных фасонов дамских нарядов. Им нет до больной никакого дела! Ни малейшего!

Она вышла из столовой с пригоршней сушеных фруктов и галет для Китти, которая все еще была не в силах встать с койки, и прошла через толпу мужчин, ожидавших своей очереди в столовую.

Принеся Китти поесть (та только застонала при виде еды), отправилась на поиски каюты, где лежала больная, всеми покинутая Жаклин Дорсет. Женщины размещались в огромной каюте с трехэтажными, наскоро сбитыми нарами вдоль стен. Сундуки, сумки, ящики в беспорядке были расставлены повсюду и служили в качестве столов и стульев. На койках, рундуках, даже на полу валялись грязное белье, чулки, ночные рубашки. Хлебные корки, апельсиновая кожура, пустые бутылки, разбросанные футляры от губной помады и румян довершали картину. Каюта, пустая в этот час, была пропитана запахом дешевых духов, грязного белья и рвоты. Должно быть, примерно так выглядит и пахнет типичный притон, о которых она читала в книжках про Шерлока Холмса и сыщика Путилина.

– О Святая Дева! Помоги грешной дочери своей!

Стоны, протяжные и страдальческие, раздавались из-за занавески в углу каюты. Мария подошла к занавеске и решительным движением откинула ее.

Жаклин Дорсет посмотрела на девушку. «Мадам» трудно было узнать – её лицо осунулось, посерело, спутанные волосы разметались по подушке, на коже проступила сетка глубоких морщин. Цветущая молодящаяся дама обратилась в старуху. Правда, судя по всему, Жаклин Дорсет это было безразлично…

Полные невыразимой муки глаза, не отрываясь, уставились на пришедшую.

– Матерь Божья! Кто ты?

Даже голос ее изменился. Раньше он был глубоким и полным оттенков, а теперь стал бесцветным и осипшим от стонов.

– Я Мария Воронова, – растерянно сообщила девушка.

Взгляд Жаклин Дорсет вдруг стал осмысленным, как будто это имя ей что-нибудь говорило, но через мгновение опять потускнел.

– Как, Форонофф? Ты русская? А… – тяжело вздохнула мадам. – Русская… Понятно! Да, помню я твоих соотечественников в Париже… Все через одного сумасшедшие! Ты такая же. Ведь только сумасшедшая могла припереться к больной шлюхе! Святая Дева! Как больно! Все бросили меня… А впрочем, я их не виню. Они боятся заразиться. У нас, у шлюх, каждый за себя… Я сама начала с того, что сперла деньги у своей «мадам», когда тот барон проломил ей башку и она лежала при смерти…

Больная заворочалась на постели, сжимая руками низ живота.

– Что же это такое? Что со мной? Накатывает и снова отпускает. Черт бы побрал мои гнилые кишки! Они мстят своей хозяйке. Ничего, скоро отдохнете в могиле!

– Могу я чем-нибудь помочь вам? Хотите, я попробую найти врача? – Мария старалась сохранять спокойствие.

– Лучше уж кюре или хотя бы пастора! Или ты не видишь, что я подыхаю?!

Внезапно лицо Жаклин Дорсет исказилось от страха, она смотрела на девушку обезумевшими глазами, но не прямо в лицо, а куда-то дальше, за нее, как будто видела кого-то за ее спиной.

– Прогони его… – тихо попросила «мадам».

Воронова резко обернулась, но сзади никого не было.

– Прогони его… – повторила Жаклин. – Пожалуйста! А… ну ты ж не видишь. А ту белую тварь, похожую на драную кошку с клыками в палец? Не видишь, – констатировала она. – Ну да, они же не к тебе пришли. А говорят еще, нечисть боится воды…

Маша почувствовала, как от страха у нее зашевелились волосы на голове.

– Нет, нет, оставьте меня, – забормотала Жаклин. – Я не хочу… Мсье, мы так не договаривались, вы же искалечите меня… Двести франков, и я сделаю, что вы скажете…

Голос Жаклин Дорсет снова стал обычным.

– О боже мой! Скорее бы уж издохнуть! Мари, сделай что-нибудь! Помоги! Merde! Хоть яду дай!

– Я схожу за врачом. Не может быть, чтобы на всем корабле не нашлось ни одного…

– Нет, не надо… доктор не поможет. Старая шлюха Жаклин отбегалась по земле, осталось лишь надеяться, что мои муки слегка зачтутся мне в аду!

Неожиданно она схватила девушку за руку и с силой притянула к себе.

– Нет… не уходи. Останься. Просто побудь со мной, Мари… напоследок…

И добавила:

– Пока ты тут, они не заберут меня!

Она закрыла глаза, вытягиваясь, словно забываясь во сне, и тут какая-то неведомая сила подбросила мадам Жаклин, заставила сесть на койке. Она вперила безумный немигающий взор в оторопевшую Машу, растрепанные волосы придавали ей сходство с ведьмой из детской сказки. Из ее груди вырвался грубый, низкий клекот, почти бас, ничуть не похожий на высокий голос Жаклин:

– Ты! Ты идешь смерти в пасть! Я вижу пламя, лёд, голод, мрак! Берегись! За тобой будут охотиться волки и люди! Ты увидишь исчадий тьмы и столкнешься с тем, что ушло!

– Что?

Воронова отскочила как можно дальше от этой страшной женщины. Кровь бросилась ей в голову, все внутри сжалось в комок. Она не могла отвести взор от этого ужасного зрелища.

– Огонь! Пламя и лед! – бесновалась рехнувшаяся старуха. – Смерть, муки! Берегись, дочь Ворона! Тьма и её сын придут из прошлого, чтобы убить!

Жаклин Дорсет вдруг обмякла, опустилась на несвежую простыню и какое-то время лежала, не шевелясь. Потом с трудом разжала губы и прошептала:

– Я что-то говорила?

Мария испуганно всхлипнула.

– Значит, говорила, – выдохнула мадам Жаклин. – Ты, девонька, запомни, может, и пригодится. Я иногда умею видеть будущее. Вернее, умела… раньше… В нашей семье у женщин это бывает… Мою прапрапрабабку спалили на костре, а род наш восходит к древним колдунам… Говорят, сама Жанна Святая была из нас… Я иногда могла, до того как стала…

Она закрыла глаза и потеряла сознание, теперь уже всерьез и надолго.

Мария, все еще охваченная ужасом, выбежала на палубу. Её бил озноб, в ушах стоял вой безумной старухи – и вообще ей стоило большого труда взять себя в руки. Наконец Маша успокоилась, вздохнула полной грудью и направилась к собравшимся на палубе.

– Сэр…

Она коснулась плеча того, кто выглядел поприличнее.

– Мэм?

– Вы не знаете, есть ли на борту врач? Там в каюте лежит больная… Она, кажется, умирает.

Молодой человек был явно озадачен. Он вытер ладонью лоб и сказал:

– Вам нужен лекарь? Наверное, такой тут есть. Кого здесь только нет! Есть священники всех церквей, включая раввина, есть настройщик роялей, два скупщика краденого, три мошенника, три адвоката, то есть почти три мошенника, семь карточных шулеров, один полицейский, один артиллерийский офицер, один испанский идальго, не говоря уже о всяких извозчиках и землепашцах…

Ее собеседник оглянулся на своего соседа.

– Калверт, ты не знаешь, есть ли здесь медик?

– Медик? Есть, наверное. Но я не знаю… Хотя вот наш сосед… Правда, он недоучка, не кончивший курс.

– А, точно, есть такой. Джек Гирсон, что ли? Он канадец. Я пошлю за ним, если вы настаиваете. Хотя не уверен, что от него сейчас будет какой-нибудь прок. Его скрутила морская болезнь.

В глубине души Мария расстроилась. Чем врач сможет помочь, если сам болен?

Через пять минут, пошатываясь, появился доктор Гирсон – невысокий, худощавый молодой человек с карими глазами и доброй улыбкой. Выслушав сбивчивую речь девушки, он безропотно пошел вслед за Машей в каюту к Жаклин Дорсет. Присев возле кровати, он взял руку недвижно лежавшей старой блудницы, затем приложил к груди вытащенный откуда-то стетоскоп. Его лицо побледнело еще сильнее, на лбу выступила испарина.

– Поздно. Она мертва.

– Мертва? Но ведь я только что говорила с ней… Все бросили ее, боялись заразиться.

– Понятно. Хотели сделать вид, что болезни не существует, в надежде, что она их не коснется.

– От чего она умерла? – встревожилась Мария. – Если на корабль проникла эпидемия…

– Черт побери, откуда я знаю? – буркнул Джек. – Вы много от меня хотите. Думаете, я бы потащился в идиотскую тундру копать чертово золото, будь я нормальным врачом? В любом случае она умерла, а от чего – не так уж важно. По крайней мере, для нее. Вот если бы провести вскрытие… Ладно, пойду доложу капитану и вернусь на свою койку. А не то меня постигнет та же участь.

Он ушел. Вороновой ничего не оставалось делать, как тоже вернуться к себе.

Тем же вечером тело Жаклин Дорсет, завернутое в старый брезент, с привязанным к ногам ржавым топочным колосником, было погребено в море силами трех матросов. Никто на корабле не проронил ни слезинки. Даже Мария не пошла попрощаться с той, свидетельницей чьих последних минут случайно оказалась. У неё хватало и других дел – Китти стало совсем плохо, и нужно было заботиться о живых.

* * *

Глядя на открывшийся с палубы «Онтарио» пейзаж, Маша лишь качала головой.

Обрамленная горами гавань Дайи была заполнена всевозможными судами – от обычных шхун до пары непонятно как сюда затесавшихся китайских джонок. Среди них были и новые, с иголочки, прогулочные яхты, и настоящие плавучие развалины, настолько древние, что девушка удивлялась, как им вообще удалось преодолеть путь по северным морям.

Когда на Клондайке нашли золото, вспыхнувшая «золотая лихорадка» привлекла тысячи золотоискателей в эту маленькую гавань, откуда начиналась Чилкутская тропа, ведущая в страну золотых приисков.

Не впервые после их отплытия из Сан-Франциско Мария засомневалась в разумности своего решения предпринять это путешествие.

На борту корабля ходило много разговоров о трудностях высадки в Дайе, но она и представить себе не могла, что будет настолько трудно. Говорили, что высота прилива в Дайе составляет от двадцати до двадцати пяти футов и приливная волна накатывает на берег на целый кабельтов, смывая драгоценный груз в море.

Суета на судне меж тем усилилась. Люди сновали туда-сюда, кричали, ругались и перетаскивали свои пожитки поближе к сходням. В воздухе чувствовалась напряженность, но общее настроение толпы можно было назвать равнодушным.

В течение четырех дней «Онтарио» наудачу искал пути среди белых ледяных полей, принесенных со стороны Берингова пролива. Вскоре они увидали гористый берег, поднимающийся царственными пустынными кряжами, еще белеющими от тающих снегов. Капитан держался побережья, и они проплывали мимо крохотных островков, горных массивов, фьордов и маленьких бухточек.

Мария видела ледники, покрытые тысячами трещин и испещренные черными точками вышедшей на поверхность горной породы; белоснежные глыбы льда, отливающие бирюзой в дымке тумана. Вереницы облаков проплывали над выступающими из воды скалами. В воде канала отражалась молочная белизна льда, причудливо смешиваясь с изумрудной зеленью морской глубины.

Поселение вытянулось вдоль подножия горы и напоминало скопище муравьиных куч на лесной вырубке. Отсюда золотоискатели отправлялись дальше, в глубину материка, в промерзшие пустыни и тайгу. Под золотисто-рыжими лучами утреннего солнца, среди пронзительных свистков, они бросили якорь на рейде Дайи. Еще не улегся шум спущенных цепей, как корабль уже был окружен тучей лодок, баркасов и яликов, шнырявших вдоль его бортов, а чиновник, в форменном мундире и фуражке с позументом, уже всходил на мостик и здоровался с капитаном Икабодом.

С мостика посыпались резкие приказания, матросы засуетились, реи заскрипели, и застучали донки.

– Ну вот, вы и на месте, мисс Воронофф. – Капитан подошел к Марии, когда она, стоя у борта, наблюдала вхождение корабля в гавань. – Никаких доков, никаких верфей, ничего. Даже причала нет.

Тем временем на палубе творилось черт знает что. Лошадей и овец сталкивали в воду, чтобы они вплавь добирались до берега. Лодки и лихтеры – плоскодонные посудины, напоминавшие большие корыта, – выстроились вдоль бортов «Онтарио», и матросы поднимали гогот, когда какой-нибудь сундук или мешок падал в воду.

На берегу багаж сваливали в кучу. Саквояжи, сундуки, кирки, лопаты, ящики с консервами, старательское снаряжение, корзины, мешки с мукой. Среди всего этого бродили собаки, овцы, козы, затесался даже один боров, время от времени тыкавший мордой в набежавшую волну. Люди суетились вокруг мешков и ящиков с провизией, стараясь оттащить подальше от воды, чтобы прилив не унес их в море…

– Я обеспечил вам два места в лодке, милые дамы. – Капитан язвительно улыбнулся, видя растерянность Марии и Китти. – Прекрасное, комфортабельное суденышко.

– Спасибо за заботу, капитан, – сказала Воронова надменно.

– К вашим услугам, мэм.

Ну да ладно. Бог с ним, с капитаном, вряд ли они еще встретятся.

Девушки кое-как спустились в небольшую шлюпку, которой управлял здоровяк в мало подходящих к его грубой куртке и обветренному лицу очках. Следом за ними спустили на тросах их вещи.

– Привет, мисс или миссис, уж извините, не знаю, как вас, – поздоровался лодочник. – Я Джеф Саудер. Когда-то был музыкальным критиком в Чарльстоне, а потом стал глупцом, каких свет ни видывал, и отправился за золотом. Сейчас вот поумнел и вожу на берег таких же глупцов, каким был раньше. С вас восемь долларов.

Мария без разговоров отдала деньги.

– На берегу сущий содом, – сказал перевозчик. – Вот уже три дня и три ночи, что я не спал, – нет времени для сна.

– Должно быть, хорошо заработали, мистер Саудер? – поинтересовалась Китти.

– Кое-что прикопил, – вздохнул отставной критик, – так ведь тут и цены какие! Яичница с ветчиной стоит полтора доллара, а виски идет по доллару стакан.

– Как, по доллару?! – заверещала цыганочка.

– Это еще что, – поделился новостью Джеф. – Цена за доставку груза через Чилкутский перевал уже неделю как выросла вдвое. Вместо шестнадцати центов за фунт чертовы индейцы запрашивают тридцать, а то и тридцать пять. А ведь зима тут наступает рано и уже не за горами. А те из этой, – взмах руки в сторону берега, – толпы в добрых двадцать тысяч приезжих, что не успеют перебраться через перевалы, зазимуют тут.

Китти явно приуныла.

Марию сейчас занимали другие вопросы. Что им делать теперь? Где они остановятся? Как она собирается искать Дмитрия?

Город лежал в одной миле, расстилаясь наподобие белой ленты между золотистым морским песком и мшистой тундрой. Он тянулся тонкой, извилистой чертой на расстоянии нескольких миль вдоль берега.

– Батюшки мои! Поглядите, сколько груза! – воскликнула Воронова. – Если будет шторм, все добро унесет в море!

– Не говорите, мэм! Что народ тогда жрать будет? – поддержал её лодочник.

Берег был забит и завален баррикадами из разных грузов; каждая новоприбывшая лодка добавляла свою долю, выкладывая на каждое свободное место мешки, ящики, котлы и прочий багаж. Все это валялось в величайшем беспорядке на весьма ограниченном пространстве. Крючники с божбой и ревом скатывали груз с барж и наваливали его в кучу, а орущая, ругающаяся толпа топталась вокруг этой кучи, ища свое добро. Доходило до ссор и драк. Казалось, уже больше не было места, а груз все прибывал. Стоял адский шум, люди бранились, толкались и суетились.

Когда они достигли берега, вещи были перенесены с ялика на телегу – для этого лошади пришлось по грудь зайти в воду. Хмурый парень оценивающе посмотрел на девушек и спросил:

– Куда вас везти, мисс?

– В город, – вздохнула Китти. – Куда ж еще?!

– Я понимаю, что в город. А у вас есть, где остановиться? Все гостиницы переполнены. Палатки – и те заняты! Нет, мужчины, конечно, вас приютят… – Он ухмыльнулся, но, видя выражение лица Маши, не стал продолжать.

– Вы довезите нас до города. А уж там мы что-нибудь придумаем, – обреченно махнула рукой Мария.

Очень скоро они оказались в городе, если это можно так назвать. Дайя была заполнена людьми, тащившими на плечах поклажу, тяжело нагруженными вьючными животными и даже собачьими упряжками. Воронова заметила несколько ярко накрашенных женщин, бросавшихся к пешеходам с предложением услуг.

Телега углублялась в растянувшийся на берегу хаос построек, шатров, навесов, хижин…

Палаточный городок не вмещался в черту города и тянулся до самого побережья.

Некоторое время телега тащилась по извилистой грязной «улице», по обе стороны которой выстроились салуны, игорные заведения, дощатые сооружения с вывеской «гостиница» и бревенчатые хижины, надписи на которых сообщали, что это «ресторан».

Повозка громыхала и подпрыгивала на колдобинах главной улицы, пока не оказалась на площади, от которой в разные стороны лучами расходились улицы, застроенные домами, больше походившими на хлев у нерадивого хозяина-пропойцы. На некоторых были аляповатые цветастые вывески: «Клондайк-Хаус», «Варьете “Парижский блеск”», «Гостиница “Юкон”». Встречались, впрочем, и довольно приличные постройки, иногда в целых три этажа вышиной; некоторые из них были крыты волнистым листовым железом, другие – цинком. Улица кишела людьми, прибывшими со всех концов мира.

Купеческая дочь не успевала считать все доносившиеся до нее языки и наречия. Губастые негры вышагивали рядом с белокурыми скандинавами; какие-то щегольски одетые господа с моноклями и в лайковых перчатках разговаривали, отчаянно жестикулируя, с невозмутимыми индейцами в мехах; усатый мексиканец ежился, натягивая на уши сомбреро, компания китайцев в синих стеганых куртках, навьюченная не хуже верблюдов, куда-то спешила…

По улице проносились всякого рода экипажи, от велосипедов до тележек, запряженных собаками; несколько раз проехали паромобили и обычные авто, распространяя запах керосина. Повсюду копошились люди, стук молотков сливался с криками возчиков и отрывочными звуками музыки и драк, доносившимися из питейных заведений.

Внимание ее привлекло большое панно на фасаде двухэтажной бревенчатой избы, как будто перенесенной из-под Рязани или Пскова. Оно изображало мужчин, пьющих за длинной стойкой, колесо рулетки, окруженное игроками, и полуодетых женщин с вываливающимися из декольте бюстами. Наверху серебряной краской были выведены два слова: «Заведение Лестата». Девушка подумала, что панно служит прекрасной иллюстрацией того, что этот город дает золотоискателям – блудницы, разгул и хмельные напитки.

Площадь кишела людьми. Мужчины в меховых куртках, кожаных штанах и грубых ботинках прогуливались взад-вперед, меся грязь, или стояли компаниями по пять – десять человек, что-то обсуждая и заливаясь громким смехом. Маша поежилась. Куда она попала? Отвратительный грубый город, грубые мужчины с отвратительными лицами… Нет, скорее мордами или рожами!

Героически старалась скрыть свой испуг и растерянность от Китти.

– Этот человек сказал, что гостиницы переполнены. Но, возможно, для нас двоих местечко найдется. Пойдем попробуем найти свободный номер. Не можем же мы оставаться на улице.

Они вздрогнули, услышав за спиной громкий, заливистый смех. А когда обернулись, то увидели телегу, в которой восседали пять их недавних попутчиц. В шляпах с перьями и цветастых платьях девицы были похожи на стайку экзотических птичек на помойке. С ними вместе на телеге сидел какой-то лощеный господин, что-то им рассказывающий с веселой миной – очевидно, пришедший на смену Жаклин Дорсет и взявший на себя заботу о «девочках».

Китти грустно заметила:

– Им-то не надо заботиться о крыше над головой.

– Не надо, – кивнула Мария. – А нам надо. Нужно найти комнату, оставить там вещи, а уже потом решать, что делать дальше. Давай разделимся. Ты присмотришь за вещами, а я пойду поищу кров над головой. Бог даст, нам повезет.

– Да, но…

– Китти, ты что, хочешь спать посреди улицы в луже, как свинья?

– Нет, не хочу.

Договорившись оставить вещи на местной извозчичьей бирже под присмотром Китти, Воронова отправилась на поиски квартиры. Внимание её привлек большой барак с вывеской «Гостиница “Роза”». Она шла и упрямо не обращала внимания на взгляды и реплики встречных мужчин.

– Эй, красотка, посиди с нами!

– Ты приехала поработать в варьете?

– Это было бы здорово, а то там одни страхолюдины! Лицо от ж…ы не отличишь!

Прямо на узком деревянном тротуаре расположилась компания подвыпивших игроков в карты. Мария остановилась. Чтобы их обойти, надо было сойти с тротуара в грязь.

– Позвольте мне пройти!

– Мисс, не хотите сыграть с нами? Но учтите, мы играем только с теми дамами, у которых водится золотой песок. На ваш бабский товарец не играем!

Большой бородатый мужчина в тулупе улыбнулся Маше добродушной щербатой улыбкой.

– Спасибо, я не хочу играть. Позвольте мне, пожалуйста, пройти.

– Джим, – незлобиво усмехнулся тот, – подними свой тощий зад и дай ей пройти.

Она пулей проскочила мимо и оказалась у входа в «Розу». Неужели в таком большом доме не найдется маленькой комнатки для двух несчастных девушек?

Но, увы, и тут висело коряво написанное на обломке доски от ящика объявление – «Мест нет».

Силы окончательно оставили бедную путешественницу, на глаза навернулись слезы.

– О, черт! – выкрикнула она в полном отчаянии, и в этот же момент поскользнулась и, взмахнув руками, силясь обрести равновесие, не удержалась на ногах и упала, больно ударившись спиной о тротуар.

– Ну и ну! Давно я не слышал русской речи, можно и отвыкнуть! – раздался над ухом у Марии удивленный мужской голос.

Кто-то взял ее под мышки и поставил на ноги.

Перед ней стоял рослый мужчина лет примерно около тридцати, с неаккуратно подрезанной копной русых волос, прямым безупречным носом и ярко-синими глазами на обветренном загорелом лице. Лицо это почему-то вызвало у неё в памяти иконы «древнего письма», какие она видела на выставке у княгини Тенишевой (их класс сводил туда гимназический учитель Алексей Ардальонович – чахоточный словесник, влюбленный в старинные былины и поэмы). На поясе у незнакомца висел тяжелый нож с резной рукоятью моржовой кости – старой и уже пожелтевшей.

Перед ней был соотечественник, но особо это её не удивило и даже не обрадовало.

– Пожалуйста, отпустите меня! – в растерянности воскликнула девушка и тут же зло фыркнула. – Что вы здесь делаете? Стоило приехать за пятнадцать тысяч верст от Петербурга, чтобы встретить земляка!

Улыбка исчезла с его лица.

– Что я здесь делаю? Я тут, с вашего позволения, живу! И я не могу называться вашим земляком. Меня, да и всю мою семью, когда я был младенцем, император Александр изволил продать, как крепостного, с имением заодно с владениями Российско-Американской компании.

– Знаете что! – фыркнула Мария, раздраженная и появлением земляка, что бы он ни говорил, и еще выпадом против покойного Царя-Освободителя. – Оставьте меня в покое! Мне надо идти! Отпустите меня!

Она отчаянно дернулась из его рук.

Но вместо того, чтобы отпустить, незнакомец потащил ее по направлению к заведению с вывеской «Заведение хорошей кухни “У матушки на обеде”».

– Ну, пожалуйста! Пустите…

– Пойдемте, я куплю вам поесть. Во-первых, выглядите вы голодной, а во-вторых, я не могу отказать себе в удовольствии перекусить в компании хорошенькой женщины.

– Да, но я не…

– Это чудесное местечко. Я здесь вчера обедал. Здешний хозяин, хоть и не бог весть какой кулинар, но кофе готовит вполне прилично.

Несмотря на ее протесты, чужак втолкнул Машу в низенькую дверь крохотной забегаловки. Ее глаза не сразу привыкли к сумраку помещения, но постепенно она стала различать бревенчатые стены, нетесаные доски пола, грубо сколоченные лавки и столы, за которыми сидели мужчины, курили крепкий табак и пили виски и джин. Мужчина повел ее в угол, где был небольшой столик на двоих, сейчас пустовавший.

– Садитесь. И давайте без церемоний, тут Аляска, а не Петербург, если вы прибыли именно оттуда.

– Оттуда, но я не хочу есть.

– Зато я хочу.

– Ну, послушайте, ужасный медведь! – воскликнула Воронова. – Раз уж вы меня сюда затащили, рассказывайте, что все это значит? Как вас зовут, в конце концов?

– Я, представьте себе, тоже хотел спросить, почему вам не сидится дома в России? – парировал он. – Как вас занесло на Аляску? Вы не похожи на… авантюристку, – усмехнулся молодой человек.

– Сударь, не знаю, как вас там…

– Можете называть меня Ник. В крещении мне было дано имя Николай – Ник по-здешнему. Если по полному имени, то Николай Максимович Устюжанин – американские крючкотворы по пять минут пыхтят, выписывая его по-английски. Но лучше – просто Ник или Николай. Здесь все без церемоний.

– А я Мария.

– Просто Мария? – осведомился Николай с улыбкой.

– Мария Михайловна Воронова. Мэри по-английски… Можно просто Мэри.

– Лучше буду назвать вас Марией. У меня была сестра Мария, умерла от родов…

Она сочувственно вздохнула и уставилась на грубые доски стола, украшенные нацарапанными ножом сентенциями посетителей.

«Дж. Раттер, эсквайр – Манчестер», «Золото или гроб. Майк Берн», «Артуро Хименес был здесь», «Фло из Луксор-Хаус».

– Ну, так что же вас сюда занесло, сударыня?

Немного помолчав, Маша начала свой рассказ. Там нашлось место и завещанию, и Арбенину, и любви к Дмитрию, и бегству за женихом через полмира.

– Я не хочу выходить замуж за этого Арбенина. Я люблю Дмитрия. Он предназначен мне Богом, кто бы что ни говорил! Я уверена, что Арбенин преследует меня из-за наследства, он не любит меня. А я его ненавижу! – завершила она рассказ. – И вот я тут.

– Так ваш жених не знает, что вы приехали? – нахмурился Николай.

– Нет. Но я уверена, что он очень обрадуется. Он меня любит. Он…

Девушка замолчала, потому что к их столику подошла женщина с подносом, на котором стояли две медных кружки горячего дымящегося кофе. Устюжанин взял одну из них и протянул Марии.

– Не нужен мне ваш кофе!

– Выпейте. Я знаю, что в России предпочитают чай, но тут без кофе никак. Это Аляска.

Николай сунул кружку в руки Марии.

– И куда же вы намереваетесь теперь отправиться в поисках этого вашего Дмитрия? В горы?

– Через перевал, – кивнула она. – Через этот… Чилкут.

Глаза блондина, синие, как вода, потемнели. Губы сурово сжались.

– Не говорите глупостей. Как вы сможете это сделать? У вас есть снаряжение, провизия, проводники на примете?

Она помотала головой.

– Все, что у меня есть, – это сундук с одеждой. Но я думала, что здесь есть какой-нибудь транспорт, гостиницы…

– Угу, отель «Экзельциор»… – передразнил он. – Ну и, само собой, вы не привезли с собой запаса сахара, муки или бобов?

– Нет.

– Боже мой! Сударыня, вы понимаете, что вы на Аляске? Здесь уже померло с голодухи достаточно идиотов, что губернатор издал приказ, согласно которому всякий, у кого нет тысячи двухсот фунтов провианта, не может перейти через Чилкутский перевал. Можете съездить туда и посмотреть на кости тех, кто ринулся в горы до появления этого благословенного приказа.

Николай отхлебнул из кружки.

– Вам что, никто этого не говорил?

– Нет, – пробормотала она. – Компания, снаряжающая рейсы в Дайю из Сан-Франциско, ничего такого не сообщала.

Он пробурчал что-то себе под нос в том смысле, что во Фриско издавна гнездятся отпетые мошенники.

– Я подумала, что… я ведь не собираюсь искать золото, и потом, я здесь ненадолго.

Мужчина брякнул кружкой о стол так, что чернильного оттенка крепкий кофе выплеснулся на доски. Шумно вздохнул, успокаивая нервы…

– Ну, хорошо, – обреченно изрек он. – Оставим это, раз вы все равно уже здесь и без запаса продовольствия. Вы говорите, что собираетесь за кого-то замуж. Ну и где этот счастливчик? Я надеюсь, что вы, по крайней мере, знаете, где он?

– Разумеется, знаю.

Тень сомнения промелькнула в Машиной душе, но она не подала виду и уверенно сказала:

– Он на Аляске. Ищет золото.

– Да… что и говорить, найти его будет проще простого. Но Аляска она, знаете ли, большая… – В голосе звучала почти неприкрытая издевка.

– Он, видимо, в этом Доусоне. Или на реке Юкон. Я завтра же начну наводить справки. Я уверена, что будет нетрудно отыскать его, – убито произнесла Мария.

Николай стукнул ладонью по столу.

– Госпожа Воронова, вы представляете себе размеры Аляски или нет? Я понимаю, что ваш царь (в речи Николая проскользнул акцент, и он произнес это слово как «тсар-рь») продал её янки уже скоро как четыре десятка лет тому, но почитать учебник географии можно было? Я с тех пор, как вернулся на родину, лет пять мотался по всему полуострову и знаю, что говорю. Это сотни тысяч квадратных миль мерзлой пустыни, сотни рек, сотни стоянок этих чертовых золотоискателей. Ваш жених может быть где угодно – в Доусоне, Сэркле, Номе или на каком-то безымянном ручье, которого ни на каких картах нет. Стада искателей удачи бродят по этой земле, и никто не следит за тем, кто куда пошел, и никто не заметит, если кто-нибудь пропадет или погибнет. Здесь нет телеграфа, телефона, почты… Полиции тоже нет, чего не следует забывать!

– Я это знаю, – бросила она. – Про полицию.

– Ну и как же у вас хватило ума, не узнав заранее что и как, соваться сюда, чтобы найти какого-то там Дионисия?!

– Его зовут Дмитрий! – выкрикнула девушка. – И я найду его.

– Сто к одному, что у вас ничего не выйдет.

Маша готова была расплакаться от обиды. Ее приводил в бешенство покровительственный тон этого человека. В то же время в его словах был здравый смысл. Похоже, что найти любимого будет труднее, чем казалось дома.

Женщина принесла еще две тарелки – с жареным картофелем и рыбой. Николай начал есть, а она смотрела на свою тарелку и размышляла.

– Попробуйте, вам понравится. Это свежая юконская рыба. Недавно шхуна Борна пришла с рыбой и тюлениной. Вам надо подкрепиться. Если бы я так сильно шлепнулся задом, как вы, мне бы обязательно потребовалось что-нибудь съесть для поднятия духа.

– Я не голодна! И будьте так любезны, оставьте в покое… мой афедрон.

Молодой человек взглянул на нее и улыбнулся. Мария смотрела, как Ник ест, и пыталась обдумать все, о чем он говорил. Провиант, рис, мука, бобы. Тысяча двести фунтов провианта. Нет телеграфа… Господи боже мой! Еще Китти! Воронова в ужасе вспомнила, что Китти до сих пор сидит среди извозчиков. Как же она могла забыть?

– Простите, мне нужно идти.

Она резко встала с лавки, но Николай силой усадил ее обратно.

– Куда идти?

– Но я не собираюсь всю жизнь торчать в этой грязной забегаловке! И потом, мне надо найти Китти! Я совсем забыла о ней. Она…

– Китти?

– Да. Это моя спутница, она приехала вместе со мной. Китти ждет, что я найду комнату в гостинице.

Блондин засмеялся:

– Боже мой, у вас к тому же нет места, где приткнуться!

– Нет!

Путешественница вдруг поняла, что она никогда не найдет Дмитрия. Такой огромный путь зря! Если у нее еще сохранились остатки благоразумия, она должна немедленно вернуться на побережье и сесть на пароход в Сан-Франциско, а потом вернутся в Россию.

Нет! Она не сделает этого! Напрасно этот тип считает ее глупой, маленькой девочкой! Она не отступит!

Устюжанин говорил что-то насчет того, что гостиницы переполнены и комнату найти невозможно, но Мария не слушала его. Она вдруг вспомнила слова тети Христины: «Деньги – не последняя вещь в этом мире…» Деньги! Ведь на них можно купить не только вещи, но и услуги…

Выпрямилась и как будто со стороны услышала свой спокойный голос:

– Я поняла, сударь, или, как тут говорят, мистер. Мистер Ник, можно мне так вас называть?

– Да хоть горшком называйте, как мой отец говаривал. – Теперь он смотрел на неё с интересом.

– Вы правы, мистер Ник. Так вот, я уяснила, что ошиблась, и поняла, что мне нужно! Мне надо найти человека, который смог бы провести меня вверх по Юкону. Кого-нибудь, кто купил бы для меня провиант, пошел со мной на Юкон и помог найти Дмитрия. У меня много денег, и я могу хорошо заплатить. Тысячу долларов вас устроит?

Николай пристально посмотрел на нее.

– Да, вы не ослышались! Я собираюсь нанять вас, господин Устюжанин.

– То есть как это? – прищурился блондин.

– Ну… очень просто, я плачу деньги и нанимаю вас в работники. Чего непонятного? – нахмурилась Мария.

– Мисс Воронова, – сообщил после минутной паузы, – не знаю, к какому обращению с людьми вы привыкли у себя дома, но я не лакей. Я привык находиться там, где мне заблагорассудится, и отвечать лишь за себя. В крайнем случае, чтобы со мной был такой же надежный товарищ, который знает, как развести костер в пургу и не помрет со страху при виде гризли! Знаете, кстати, кто это? Это такой местный медведь, из которого можно сделать трех обычных русских медведей – тех, какими дурацкие газеты пугают тех, кто едет в Россию. Так что извините, не тянет меня стать нянькой для неразумной девчонки… Даже за тысячу баков.

– Чего? – не поняла девушка.

– Баков. Так доллары здесь иногда называют…

Поднялся и положил на стол несколько монет.

– Нет! Подождите! Куда вы?

Николай шел к двери. Мария кинулась за ним:

– Пожалуйста, подождите!

Она вцепилась в рукав его куртки.

– Мне обязательно нужно отыскать моего жениха. Я не знаю, как искать проводника. Что, если мне попадется какой-нибудь мошенник?

Голубоглазый усмехнулся.

– Большинство людей здесь – мошенники или близки к тому, чтобы ими стать. Я, например. – Он поклонился. – Не беспокойтесь, юная леди. Вы обязательно кого-нибудь найдете. Держу пари, что найдется тьма охотников стать вашим проводником. С деньгами вы многое сможете сделать.

– Ну а что, если…

Мария была в настоящей панике. Она знала, что не должна позволить ему уйти, иначе она никогда больше его не увидит и останется совсем одна в этой ужасной Дайе, без малейшей надежды отыскать Дмитрия.

Они вышли на улицу. Маша бежала за ним по тротуару и пыталась удержать.

– Я вам очень хорошо заплачу. Клянусь!

Парень раздражался все больше, а она бежала за ним, не обращая внимания на любопытные взгляды прохожих.

– Вы могли бы так поступить со своей матерью? Могли бы оставить ее одну в чужом городе? А сестру?!

Николай резко остановился, и она налетела на него, запоздало поняв, что сказала что-то не то.

– Хорошо, – вдруг произнес он. – В конце концов… еще ни разу не работал проводником у безумных дамочек.

– Вы согласны? Вы поможете мне?

Он схватил ее за руку и повел за собой.

– Да, черт вас возьми! Одному Богу известно, почему я на это согласился… но, с другой стороны, надо же как-то зарабатывать на жизнь! Опять же давно не мог перемолвиться ни с кем по-русски…

Через улицу были перекинуты доски, чтобы, переходя на другую сторону, прохожие не потонули в грязи. Николай шел быстро, и Маше приходилось очень стараться, чтобы не угодить в лужу.

– Куда вы меня ведете?

– В гостиницу, куда же еще? Раз уж вы свалились на мою голову, я устрою вас на ночлег. Где вы оставили вещи? Хоть в них, я уверен, мало проку, надо их забрать. И потом, мы должны найти эту вашу подружку.

* * *

Если бы какому-то художнику потребовалась рисовать с натуры картину светопреставления, то, пожалуй, лучше Дайи он бы не мог найти ничего.

У Марии не было в этом никаких сомнений. Никогда прежде не слышала она таких жутких ночных звуков. С улицы доносились проклятия, вопли, визг, гогот и улюлюканье. Какая-то собака сначала долго лаяла, потом громко заскулила, как будто кто-то пнул шавку сапогом. Из варьете напротив доносились фальшивые звуки оркестра, казалось, музыканты пьяны. Пару раз вдалеке прогремели выстрелы.

Девушка не могла заснуть, лежала на матрасе и смотрела прямо перед собой в темноту. Рядом с ней сладко посапывала Китти. С другого бока лежал, завернувшись в меховое одеяло, Николай. Он заворочался во сне, пробормотал что-то и снова задышал глубоко и ровно.

Она спит в одной комнате с мужчиной! Тетя Христина наверняка пришла бы в ужас от одной мысли о таком! Но внешне все выглядело довольно обыденно. Николай просто вошел со свернутым тюфяком под мышкой и принялся сноровисто раскладывать его на полу.

– Что вы делаете, господин Устюжанин? – уставилась она на проводника.

– Собираюсь спать, – пожал плечами блондин. – И вам лучше сделать то же самое. Завтра у нас много дел, и я хочу встать пораньше. У нас много дел, – повторил он. – Нужно поторопиться с выходом, если мы собираемся успеть до зимы, она тут ранняя.

– Но вы собираетесь спать… здесь?

– А где я, по-вашему, должен спать? Послушайте, Мария, – нахмурился он, – я заплатил немалые деньги за эту комнату и не вижу оснований, чтобы не воспользоваться ею. Нам еще предстоит много ночей провести в палатке, но сегодняшнюю, раз уж есть такая возможность, я лично предпочитаю провести под крышей.

– Но… – Маша запнулась, не зная, как объяснить этому аляскинскому варвару очевидные вещи, – вы же… мужчина.

Он улыбнулся.

– Ну, уж с этим ничего не поделаешь. Раз уж вам нужен проводник, а они обычно именно мужчины. Хотя, вру, есть две женщины-проводника – на всю федеральную территорию. Уска Серая Лиса – девушка из племени сивашей и Амели Бертье – вдова канадского траппера, метиска с реки Маккензи. Но обе, вот незадача, отсутствуют в Дайе и вряд ли появятся до зимы. Так что, – с улыбкой закончил молодой человек, – придется вам довольствоваться мной. Послушайте, Маша, – сообщил он уже серьезно, – вы приехали сюда аж из Петербурга, не имея ни малейшего представления о здешних порядках, а собираетесь учить меня, как мне поступать. Запомните: женщин здесь мало, и на всех их не хватает. Но как ни странно, к ним относятся уважительно, по крайней мере, к порядочным. Это закон старателей, их кодекс чести, если вы понимаете, что это такое. И женщине тут безопаснее, чем в иных кварталах Лондона или Нью-Йорка, да и вашего Петербурга, если на то пошло.

– Но я действительно не могу…

– Не только можете, но и должны.

Улыбающийся и огромный, он стоял посреди комнаты и, казалось, занимал ее всю.

– Не беспокойтесь, я не собираюсь вас… грязно домогаться… – хмуро бросил он с явной обидой.

Это было четыре часа назад. Маше пришлось смириться с неизбежным, и они с Китти кое-как устроились на матрасах, не раздеваясь. Смуглянка сразу же заснула, а она лежала в темноте и в раздражении думала, что Николай мог бы лечь подальше от ее постели.

С улицы в очередной раз донесся пронзительный хохот. Она повернулась на бок и заткнула уши. Кто бы мог подумать, что путешествие окажется таким ужасным!

Теперь Мария лежала бок о бок с Китти и, надо признаться, была рада соседству. Тогда, на борту «Онтарио», она просто поддалась порыву, зато сейчас она была не одна, у нее была подруга…

…Воронова открыла глаза и увидела, что уже утро. Еще она увидела, что лежит, тесно прижавшись спиной к Николаю, который нежно обнял ее во сне. Наверное, ночью он осторожно подполз к ней, так что она даже не почувствовала. А вдруг – дикая мысль промелькнула у нее в голове – все было по-другому? Вдруг это она самым бесстыдным образом прижалась к нему? Девушка тихонько попыталась отодвинуться от Николая, встать, но он уже открыл глаза. Его рука, покоящаяся на ее бедре, осторожно скользнула по низу живота, потом коснулась груди.

– Прекратите! Как вы смеете!

Мария раздраженно зашипела, чтобы не разбудить Китти, и оттолкнула его руку.

Блондин беззвучно засмеялся, и она почувствовала на своей шее тепло его дыхания.

– А что вас так удивляет, мадемуазель Маша? Я сделан не из дерева, и когда хорошенькая женщина заползает ко мне в постель…

Девушка резко отодвинулась от него:

– Никуда я не заползала! Я…

Она в ужасе замолчала, когда увидела, что действительно сидит на постели Николая.

– Заползли или нет, не важно. Важно, что я вам, похоже, не понравился. – Голубоглазый тоже сел, потянулся и зевнул. – И это очень жаль!

– Да, вы не ошиблись! Вы мне не нравитесь! Я понятия не имею, как это случилось. Наверное, стало холодно, и я…

Ее щеки пылали от стыда. Она поднялась и оправила свой дорожный костюм, в котором спала.

– Вы можете меня уволить, Мэри, но только, думаю, вы понимаете, что во всей Дайе вы не найдете никого, кто подойдет вам больше. Как бы то ни было, я честный человек и никогда не стану принуждать женщину к… чему-нибудь, если она того не хочет. Так что не волнуйтесь. Ваша невинность в безопасности…

«Моя невинность, вернее, то, что от нее осталось…»

Она была вне себя от злости и обиды – не то на Николая, не то на себя, не то на жизнь. Подошла к окну и стала смотреть на улицу, чтобы успокоиться.

Через полчаса все трое завтракали в «ресторане» гостиницы. Это была полутемная комната, как и все остальное в гостинице, пропитанная запахом свежеструганого дерева. За столиками сидели старатели и сосредоточенно набивали животы яичницей с ветчиной. Мария не могла поверить, что это те же самые кутилы, которые ночью мешали ей заснуть.

Заметила их любопытные взгляды и втайне порадовалась, что сумела отчистить грязь с юбки и умыться, – ледяная вода вернула ее лицу румянец, а глазам блеск. Китти тоже умылась и собрала волосы в высокую прическу. Вид у нее был решительный и энергичный. Даже Ник приложил старания, чтобы выглядеть презентабельно, хотя большинство мужчин здесь носили бороду, он где-то умудрился побриться.

Завтрак был обилен и походил на обед. Им подали бекон, кофе, оладьи и большую сковороду жареного картофеля. Бекон был в меру прожарен, а оладьи в меру пышными, так что Мария поела с большим удовольствием. Американская кухня была не такой уж плохой, уж точно лучше английской, да и немецкой, пожалуй.

Устюжанин заказал еще кофе и перешел к делу. Через пять минут приунывшая Маша представляла себе диспозицию их поисков в общих чертах.

Поскольку точное местонахождение Дмитрия им неизвестно, самое разумное – отправиться в Доусон – место, куда собиралось большинство золотоискателей. Во-первых, это самое большое скопление людей, и туда стекаются новости со всего края. Во-вторых, при необходимости оттуда легко можно добраться по реке до других стоянок и поселков. Кроме того, обычно старатели оформляют там документы на свои участки, иначе любой может его официально застолбить хоть в Вашингтоне и прогнать того, у кого нет бумаги, даже если тот копается там десяток лет. А значит, можно навести справки о Дмитрии в занятых этим делом конторах. Ну а для начала им нужно купить недостающее снаряжение и провиант. Это проще всего, все можно приобрести здесь же, в Дайе, у тех старателей, которые уже расстались с мечтами найти золото на Клондайке и собирались уезжать.

– А много таких? – встревожилась Мария.

Что, если Дмитрий тоже решил вернуться и они разминулись?

– Хватает. Я познакомился с одним. Он потратил два года на то, чтобы добраться сюда по Эдмонтонской тропе. Это сухопутный маршрут из Канады. Он потерял силы, заработал цингу и чуть не умер от голода. Наконец, он оказался здесь, но уже не хочет искать никакого золота. Единственное, чего он хочет, – это вернуться домой. Впрочем, бывает и хуже. При случае сходите на северную окраину Дайи, там вы увидите много холмиков с крестами или просто столбиками. Это могилы людей, отдавших Богу душу от тифа прошлой осенью и зимой, когда тут погуляла эпидемия.

Девушки слушали Николая молча. Марии стало страшно. Боже, в каком суровом и жестоком краю они оказались!

Молодой человек стал рассказывать о маршруте, по которому они двинутся в путь. Река Юкон – это водный путь длиной более двух тысяч миль, который проходит через всю Аляску. Добираясь до нее, они сначала пойдут до Чилкутского перевала. Перейдут через перевал и затем направятся к озеру Бэннет, в которое впадает Юкон. Николай сказал, что на берегу озера собираются тысячи человек, которые сами строят себе лодки, чтобы плыть на них вверх по течению. А при удаче можно попасть на пароход. Затем они поднимутся по реке и, наконец, окажутся в Доусоне, откуда рукой подать и до самих золотых приисков.

Мария воодушевилась:

– По-моему, маршрут не такой уж трудный.

Николай метнул на нее раздраженный взгляд:

– Угу, нетрудный! Как же вы не можете понять, сударыня, что здесь, на Юконе, ничего нет легкого. Я уже говорил, что каждый старатель должен иметь с собой тысячу двести фунтов провианта, если он хочет перейти через перевал. Большинство людей тащат этот груз на своем горбу, в лучшем случае на санях. Это значит, что они должны несколько раз пройти через перевал, чтобы частями перенести свои пожитки. Это адский труд. Никакой ломовой лошади такой не снился. Убийственный, в буквальном смысле этого слова. Люди часто умирают прямо в дороге, не перенеся и половины груза через перевал. Здоровые мужики падают с надорванным сердцем.

– Но как же мы…

– Не волнуйтесь, с вами этого не случится. У вас даже после того, как вы заплатите мне аванс, есть достаточно денег, чтобы нанять носильщиков. Путь и без того будет тяжелым. Я не могу позволить женщине взвалить на себя такую ношу. Но я все же просил бы вас подумать…

– О чем?

Николай печально усмехнулся:

– Послушайте, Мария Михайловна, не будьте идиоткой и откажитесь от своей затеи, пока не поздно. Аляска – неподходящее место для женщин.

– Ерунда! Я сама видела, что здесь есть женщины! Я не слабее их. Не беспокойтесь обо мне больше, чем нужно. Со мной ничего не случится. Я приехала сюда, чтобы найти Дмитрия, и я найду его. Остальное не имеет значения!

* * *

…Маша стояла посреди комнаты и дивилась огромному количеству вьюков, сложенных в углу. А она-то думала, что привезенного из Петербурга хватит. Неужели это все только для трех человек! Свитера, меховые куртки, резиновые сапоги и боты, теплые рукавицы, солнцезащитные очки, меховые шапки. Мешки с рисом, бобами, мукой. Сушеные овощи, арахис, и особо – лимоны. Николай сказал, что последнее особенно важно, поскольку предохраняет от скорбута, или, по-здешнему, цинги – страшной болезни, которая на Аляске частая гостья. Проводник купил также палатку и походную печку. Напрасно нанимательница говорила, что это лишнее, что она не собирается искать золото и незачем тащить на себе столько ненужных вещей.

– Да, но я полагаю, вам будет приятно ходить в сухой одежде и спать не на морозном ветру, а в теплой палатке. У вас, вижу, есть ватные брюки? Когда ударит мороз под семьдесят, вы будете счастливы, что они у вас есть.

Китти выпросила у хозяина жестяное большое корыто и теперь грела воду на печке, думая помыться напоследок. Она, против ожидания, оказалась чистюлей. Николай занимался заготовками на дорогу. А у Марии выдалось несколько свободных минут, и она решила черкнуть несколько строчек домой, тете Христине. Она живо представляла себе, как тетя сидит одна за своим бесконечным вышиванием и беспокоится о ней. Маше стало невообразимо грустно.

Она вкратце описала путешествие на корабле и Дайю, упомянула о Китти, уверяя тетю, что компания новой подруги сильно облегчает ей скитания в поисках Дмитрия.

«Так что все к лучшему, – писала она, украдкой вытирая слезы. – Я наняла надежного человека, который поможет мне найти Дмитрия. Как только представится возможность, напишу вам снова. Дорогая тетя, я чувствую себя прекрасно, абсолютно здорова, так что не беспокойтесь обо мне…»

Внезапное появление Николая застало ее врасплох. Она отвернулась, чтобы скрыть от него слезы.

– Как вы напугали меня!

Он положил в угол еще один мешок.

– Ну, я надеюсь, вы готовы.

– Разумеется.

– Мария, у вас осталась последняя возможность отказаться. Поезжайте домой! В Россию! Почему вы так этого не хотите? И я, наконец, перестану тратить время на глупости и займусь своими делами. Оставьте эту бредовую идею. Вы же достаточно разумны, чтобы понять, насколько она опасна и невыполнима. Пойдите в пароходную контору и купите билет до Сан-Франциско. Потом доберитесь до России, получите ваше наследство и живите на него. Аляска вас прикончит, и я не особо хочу оказывать вам помощь в деле самоубийства, и так грешил довольно. Послушайте, – вдруг с глубоким сочувствием осведомился он, – неужели во всем огромном Санкт-Петербурге не было никого, за кого вы могли бы выйти замуж, не забираясь на край света?

– Там есть такой человек – господин Арбенин. Но я скорее умру, чем выйду за него.

– Ладно, – вздохнул Устюжанин. – Нам нужно еще нанять носильщиков… Это обычно делается в кабаке «У кашалота». Пойдемте.

Путь до кабака – хижины, сметанной на живую нитку, с вывеской в виде кашалота, держащего плавниками бочку с виски и пьющего через край, не отнял у них много времени. Усадив ее за столик, Устюжанин отошел. Спустя пару минут Мария услышала над ухом хриплый голос:

– Маленькая леди?

Девушка повернулась и оказалась лицом к лицу с долговязым парнем.

– Да?

– Я от Ника. Он говорил, что вам нужны носильщики для путешествия по Чилкутской дороге. Я могу предложить вам кое-кого.

Он повернулся и похлопал по плечу смуглого улыбающегося мужчину. Незнакомец был приземистым, с мощными плечами, круглым лицом, украшенным шрамами от чьих-то когтей, и с темными узкими щелочками глаз. Одежда на нем была грубая, башмаки испачканы грязью, под распахнутой шерстяной накидкой красовалась ярко-красная шелковая рубаха. Он опирался на толстую трость с рукояткой в виде медвежьей головы из чистого серебра.

– Это вроде как старшина всех местных проводников, – сказал парень. – Его индейское имя не выговорить – язык сломаешь, и поэтому все здесь зовут его Чарли. Поздоровайся с маленькой леди, Чарли.

Индеец сдержанно кивнул:

– Привет, маленькая леди. Я Чарли. Я знать, что друзья Ника Рашенз – мой друзья.

– Меня зовут Мэри… – сказала она. – Можно просто Мэри. И мне нужны носильщики. Сколько вы берете?

– Тридцать пять центов за фунт, миз Мария, – не переставая улыбаться, ответил Чарли. – Вещи должны быть упакованы в мешки по двести фунтов.

Воронова быстро сосчитала в уме.

– И как далеко вы доставите их за эту цену?

– До озера Линдерман. Двадцать семь миль.

– Возможно, я решу двигаться дальше, а сейчас мне нужны еще по меньшей мере двое носильщиков. Вы сможете найти их?

– Сколько вы заплатите?

– Вы сказали, тридцать пять центов… Вам я заплачу по сорок центов за фунт, а остальным обычную цену.

Мария мысленно ужаснулась собственной расточительности.

Индеец, улыбаясь, протянул руку:

– Подходяще, миз Мэри. По рукам?

Она пожала протянутую руку и едва сдержалась, чтобы не поморщиться: ей показалось, что у нее трещат кости. Она ни словом, ни жестом не выдала себя и по одобрительному блеску темных глаз Чарли поняла, что ее подвергли испытанию, которое она успешно выдержала.

– Теперь все спокойно. Чарли найдет еще носильщиков. Мы тронемся утром, рано. До Пастушьего лагеря…

Тут, откуда ни возьмись, появился и Устюжанин. Оглядев, нахмурившись, компанию, взял под руку нанимательницу и увел в гостиницу.

Зайдя в номер, Мария тут же стала готовиться ко сну.

Ватные брюки мягко обтягивали ее бедра, так что Николай долго, не отрываясь, смотрел на них, чем вогнал девушку в краску. На ней еще была байковая рубашка, подчеркивавшая округлость груди, и толстая куртка. В этом наряде Воронова выглядела неотразимо. Но она не видела себя со стороны и поэтому надеялась, что мужчины, глядя на нее и Китти, одетую точно так же, будут принимать их за особ своего пола.

– Не кажется ли тебе, что мы вполне сойдем за парней, если спрячем волосы под шапки? – спросила она блондина, который как-то странно кашлянул, а потом, буркнув под нос, что пойдет покурить, быстро ретировался из номера.

– Странно, чего это он? – обратилась Маша к Китти. – Неужели не похоже на мужчину?

Смуглянка в ответ рассмеялась:

– Нет. Мы женщины, и от мужчин этого не скроешь, что на себя ни надень. Но я думаю, что во время перехода мы их будем мало интересовать. Тут не до баб, как бы самим не загнуться!

А затем тихо и серьезно произнесла:

– Слушай, Мэри, я вот чего сказать хочу. Если… в общем, если этот твой Ник начнет все-таки тебя доставать… Ты тогда меня вперед пропусти.

– То есть как? – не поняла русская.

– Ну как, если ему нужно будет постель греть, пусть это я буду, – сжав губы, процедила Китти. – Ты меня выручила тогда, а тут я тебя выручу. Ты ведь к жениху едешь, а я не девка, мне легче будет. Не впервой…

– Ты хочешь сказать… – сообразила, наконец, Маша, о чем идет речь.

– То и хочу, – сглотнув комок в горле, сообщила Китти. – Откупоренная я уже. Нечего беречь, да и не для кого.

Мария увидела слезы, выступившие на глазах подруги, и порывисто её обняла.

Потом они легли спать. Китти заснула, задремал и вернувшийся с улицы Николай, а Мария долго лежала, прикрыв глаза, думая то о бесстыдном и благородном порыве подруги, то о том, что завтра утром они начнут штурмовать страшный Чилкутский перевал.

* * *

Три дня спустя. Чилкутская тропа

Воронова стояла рядом с грудой вещей и со страхом оглядывалась вокруг. С ней был лишь Устюжанин. Китти, Чарли и другие носильщики пошли вперед. На вершине горы Чарли оставит кого-то присматривать за вещами, которые они перенесли первым рейсом, и вернется за Машей и остальным грузом.

Она смотрела на склон горы – темная цепочка людей карабкалась вверх, держась друг за другом и преодолевая тысячи ступенек, вырубленных во льду. Скорость движения определялась самым медленным ходоком. Стоило только кому-то покинуть движущуюся цепочку, как приходилось ждать несколько часов, прежде чем бедняге удавалось вернуться в нее.

Оглянувшись назад, на дорогу к Пастушьему лагерю, где они провели ночь, Мария увидела, что и в этом направлении цепочка людей тянется до самого горизонта. Она преодолела этот путь сама и теперь удивлялась, как ей это удалось. По осыпям, вверх по мрачному ущелью, мимо грозно нависших ледников, по крутым уступам отшлифованных ледниками скал, где приходилось карабкаться, согнувшись в три погибели. Теперь этот путь пройден, но все только начинается. Стараясь удержаться на ногах от сильного ветра, люди упрямо карабкались на гору. Они шли вереницей, друг за другом и казались суетливыми мелкими гномами или троллями на фоне величественных и невозмутимых скал.

Когда пару часов назад она это увидела, то ахнула:

– Да… это не тропа. Это… какой-то кошмар!

Николай кивнул:

– Почти четыре тысячи футов над уровнем моря. Склон такой крутой, что пришлось вырубить в нем ступеньки.

– Я не смогу влезть туда! – жалобно пискнула Маша.

– А мы и не полезем, – подмигнул Устюжанин. – Мы пойдем в обход, по Тропе Мертвой Лошади. Вот сюда, направо.

Указал в ту сторону, где вверх по гораздо более пологому склону поднимались собачьи упряжки и телеги.

– Мы, правда, потеряем время, зато обойдем самый крутой участок.

Мария снова посмотрела на вереницу людей, штурмующих гору. На всем пути к вершине с обеих сторон от живой лестницы виднелись черные точки. Она спросила, что это такое, и блондин объяснил, что это те, кто выбился из сил и решил передохнуть. Им теперь часами придется ждать возможности снова вклиниться в плотную вереницу людей.

– Да, здесь, на Чилкуте, нельзя уставать, – прокомментировал Устюжанин.

– А что вон там, слева?

Петербурженка показала на какой-то странный желоб поодаль от ледяной лестницы. Ей показалось, что по нему с горы катится огромный снежный ком.

– Это ледяной спуск, или Масляная Дорожка. Придумал какой-то умник из Лос-Анджелеса. Видите, по нему вниз съезжает человек. Он уже поднял на гору порцию груза, а теперь спускается за следующей. Так, наши, кажется, возвращаются… Придется поднажать!

…Тяжелый вьюк свинцово давил Марии на плечи. Шерстяное белье стало влажным от пота. Не привыкшие к такой нагрузке, гудели от боли ноги. Тут-то Маша поняла сполна слова старухи Перфильевны, жаловавшейся, что «ноги-то гудуть, гудуть ноги-то!».

Она совершенно выбивалась из сил. Казалось, что этот подъем никогда не закончится. И это называется легкий путь?! А тут еще Николай постоянно подгонял ее, вынуждая идти быстрее:

– Не отставайте! Нам надо торопиться.

– Я иду так быстро, как могу.

Девушка разозлилась. Как он смеет так говорить с ней! Как будто она для всех обуза! Это не так! Она идет так же быстро, как остальные.

Николай велел спутницам поплотнее закутаться, оставив только глаза, чтобы колючий ветер не обжигал лицо. Они прошли мимо нескольких людей, упавших в снег рядом с тропой. Один из них был почти мальчик. На его щеках уже появились восковые белые пятна – первый признак обморожения.

– Вставайте! Поднимитесь и идите!

Русская путешественница не в силах была вынести такого страшного зрелища. Этот замерзающий юноша тронул ее до глубины души. Она подбежала к нему и со всей силы ударила по плечу.

– Буря надвигается! Ты погибнешь, если останешься здесь!

Паренек равнодушно посмотрел на нее:

– Какая разница, где погибать. Мы никогда не дойдем… матушка говорила: не езжай на Аляску, а я не слушался…

– Вставай! Ну, пожалуйста!

– Нет, я не могу. Не могу!

– Вставай, парень, копать тебя через двадцать три гнилых тыквы! Койота паленого тебе в дупло! – срываясь, выкрикнула Мария услышанное в Дайе напутствие.

Мальчишка поднялся. Кое-как при поддержке Маши и Китти ему удалось сделать несколько шагов. Когда они преодолели несколько аршин, их догнал Николай и взял юнца под другую руку. Втроем они потащили его к вершине. Через пять минут он шел вместе со всеми. И откуда только силы взялись?

– Вы сумасшедшая, знаете ли вы это? – угрюмо уточнил Ник. – Тут каждая минута может стоить жизни! Мы и так перешли через Чилкут, почитай, что с первыми осенними метелями.

Он взял ее за руку и посмотрел в глаза. Взгляд его был таким теплым и нежным, что Мария перестала дрожать от холода.

– Вы сумасшедшая! Но вы молодчина! И ты, Китти, тоже!

– А то! – задорно ухмыльнулась девчонка.

– Спасибо… – ответила ему Воронова и уставилась на идущую к перевалу толпу.

Да так и замерла в ужасе…

Изрядная часть цепочки исчезла, будто стертая с доски тряпкой гимназического служителя, а затем белая волна в ореоле бриллиантового блеска мириад снежных крупинок устремилась прямо на неё…

Онемев от ужаса, она смотрела на приближающуюся к ней стену снега и льда, слушая глубокий глухой рокот лавины, множимый эхом. Понимала – надо бежать, но ноги словно приросли к месту…

Лавина опала, не дойдя до них футов двести. Подняв глаза к перевалу, Воронова увидела, что черная линия карабкавшихся вверх людей, напоминавшая цепочку муравьев, распалась на отдельные темные крупинки, с трудом продвигавшиеся сквозь снег в поисках погребенных под обвалом грузов.

Вздрогнула, только теперь почувствовав, как она замерзла, устала и измучилась и как близко к ней подходила смерть. От запоздалого ужаса готова была расплакаться.

– С вами все в порядке? – участливо спросил появившийся Николай.

Она совсем забыла о его присутствии.

– О да, все хорошо! – беззаботно махнула рукой. – Но эти бедняги…

– Да, много людей погибло. Это суровая страна. Лавины бывают тут время от времени.

К своей досаде, Мария ощутила, что глаза ее наполняются слезами. Она вдруг почувствовала себя слабой и ничтожной былинкой перед яростью древней стихии, перед этими горами и ледниками, помнившими времена, когда и человека на Земле не было…

«О боже! Груз, носильщики!!»

– За груз не беспокойтесь! – бросил голубоглазый, словно прочтя её мысли. – Чарли там не было, да и вообще он тут вырос, не пропадет. У меня во вьюке есть маленькая палатка и немного еды.

Он привел Китти и Машу к небольшой пещерке, образованной двумя валунами.

– Это место выглядит не хуже других. Сидите тут, пока я не поставлю палатку… Потом полезайте внутрь и заворачивайтесь в одеяла. Я разожгу эту чертову печурку и приготовлю что-нибудь поесть.

Китти не заставила себя упрашивать и нырнула внутрь. Маша, скептически хмыкнув, ибо палатка выглядела маленькой даже для одного человека, залезла в палатку следом за смуглянкой, завернулась в одеяла и вытянулась на земле. Ее тут же начало клонить в сон.

Разбудил девушку запах горящей пищи, и она мгновенно почувствовала зверский голод. Села, закутавшись в одеяло. Ник сидел на корточках, спиной к ней, у самого входа в палатку и что-то помешивал в железной кастрюльке, стоявшей на походной печурке.

– Николай, – нерешительно позвала она. – Николай Максимович!

Он повернулся и взглянул ей в глаза.

– Я умираю от голода. Меня разбудил запах. – Она кивнула на кипящую кастрюлю…

Тушеное мясо было вкусным и отменно горячим. Расправившись со своей порцией, Мария пожалела, что больше ничего не осталось.

Затем они сидели перед печкой, впитывая ее слабеющий жар, и пили крепкий чай из растопленного снега.

– Мне кажется, что у вас все получится, вы сильная женщина, – похвалил блондин.

Русская удивилась тому удовольствию, с которым приняла этот комплимент.

– Приятно слышать это от столь опытного человека. Вы неправы, я слабая и не знаю, как выдержу этот путь.

Он замолчал, погрузившись в свои мысли, наконец, посмотрел на нее и улыбнулся:

– Думаю, нам всем нужно немного поспать. К утру тропу расчистят, но идти по ней будет трудновато. Нам понадобятся силы, – демонстративно потянулся и зевнул.

Мария вдруг представила себе, как они лежат рядом, и у нее перехватило дыхание. Она смущенно посмотрела на него.

– Вам придется поверить моему слову, что я буду джентльменом и не воспользуюсь вашей беспомощностью.

Кивнула, все еще не в силах вымолвить ни слова и чувствуя себя глупой трусихой. Затем она быстро нагнулась и пролезла в низкое отверстие входа.

– Ну или если уж совсем боитесь… – догнал её насмешливый голос. – Не помню уж, в какой книге, там рыцарь ночью клал между собой и прекрасной дамой обнаженный меч. Меча у нас нет, да и нож мой или мисс Брайтберри за него не сойдут, но можете положить свой пистолет на крайний случай. Или ружье вашей подруги.

Она вспомнила, что вооружена, и невольно усмехнулась. Оружием они запаслись за день до того, как вышли из Дайи. Николай просто привел их с Китти в одну из сколоченных из досок лавок на окраинной кривой улице поселка. И русская невольно ойкнула – столько смертоубийственных предметов она не видела за всю жизнь.

Револьверы – от коротких никелированных «велодогов» до огромных кольтов, «веблей-скотты» и «смит-вессоны», какие-то неизвестные ей марки, судя по виду, вышедшие чуть не из деревенских кузниц, и даже эти новомодные пистолеты-автоматы Маузера и Борхарда. Карабины всех мастей, среди которых она с некоторым удивлением узнала и знакомый по России «Бердан № 2», винчестеры, двустволки, трехстволки… Даже старые шомпольные мушкеты. Патроны в жестянках россыпью с указанием калибра, причем, видать, для иностранцев и в американской системе, и в линиях, и во французских миллиметрах. Слитки свинца и стеклянные банки с дробью и картечью. Оружие, еще хранящее смазку на металлических частях и вытертое до блеска прикосновениями ладоней за многие годы и десятки лет. И все это лежало на прилавке грудами, как репа или картошка в лавке зеленщика.

Из пропахшей железом и оружейным маслом полутьмы выполз хозяин – грузный, одноглазый, в любимой янки клетчатой рубашке и сдвинутой набок широкополой шляпе-стетсоне.

– Привет, Эйб! – обратился к нему их проводник как старому знакомому.

– Привет, Ник, мое почтение юным леди, – с улыбкой бросил тот в ответ, шутливо приложив к шляпе ладонь, на которой не хватало двух пальцев. – Для кого собираешься брать товар?

Николай молча повел головой в сторону притихших спутниц. Взгляд хозяина безошибочно определил Марию как главную в паре…

– Из чего-нибудь стреляла, дочка? – с грубоватым участием осведомился он.

Та торопливо закивала, хотя её знакомство с оружием было больше теоретическим. Она, само собой, несколько раз была на охоте вместе с приятелями отца, когда те выезжали, прихватив семьи, пострелять по несчастным уткам и зайцам в окрестностях Санкт-Петербурга. Но там ей доводилось подержать лишь разряженное ружье, а в основном обязанности сводились к тому, чтобы в компании дам обсуждать охотничьи успехи мужчин. Причем чаще всего упоминали отцова знакомца Антипа Ефремова – этот могучий старообрядец охотился на медведей с рогатиной, «по старине».

Её покойный отец охоту не терпел, считая бесполезной тратой времени для делового человека и добавляя иногда, что свою долю божьих тварей извел еще в таёжные годы.

Михаил Еремеевич, конечно, держал «на всякий случай» дома револьвер – одиннадцатизарядный «лефоше» и даже иногда брал с собой, но притрагиваться к нему дочери строго запрещал, несмотря на все вольности в её воспитании.

Тетя Христина как-то пару раз показывала ей, как перезаряжать имевшийся у неё миниатюрный дамский «адлер», но тоже не позволяла взять в руки, да племянница особенно и не стремилась играть в такие игрушки. Так что за всю жизнь она стреляла лишь дважды – в своем спортивном обществе в тире из легонького ружья «монтекристо».

Тем не менее она не решилась показать свое невежество, а лишь кивнула с улыбкой одноглазому продавцу.

– Ну, тогда выбирай, красотка! – ухмыльнулся тот.

С полминуты Воронова водила глазами по смертоносному изобилию.

Этот вопрос она как-то упустила – признаться, она рассчитывала на более комфортабельное и безопасное путешествие. И что теперь выбрать? Николай что-то говорил про здешних здоровенных медведей… Значит, и подобрать надо что-то солидное, а не хлопушку вроде «велодога» с его калибром чуть побольше тех самых «монтекристо», годившихся лишь для убийства воробьев и голубей.

Решительно ткнула пальчиком в длинный, чуть не в пол-аршина, револьвер.

– Этого хватит для ваших гризли? – осведомилась она.

Последовала пауза в пару секунд, а затем лавочка огласилась здоровым хохотом. Смеялась даже Китти.

– Да, – закончив смеяться, сообщил Эбрахам, – уж каких только чечако сюда не заносило, а такого не слыхал! Это ж надо, на медведя с револьвером! Ник, помнишь того чертова подранка, у которого в берлоге мы мексиканский сорок второго калибра нашли? Тот придурок все пять пуль в упор выпустил, а на шестом зверюга его заломала, так курок и остался взведенным…

– Ну, то, правда, был не гризли, а кадьяк[8] все-таки. – Николай покачал головой.

– Мисс, – со смешком на губах предложил оружейник, – то, что вы выбрали, называется морской кольт модели пятьдесят первого года. И если уж вы выбрали, для начала хотя бы возьмите его в руку и примерьтесь…

Раздосадованная Мария схватила оружие и подняла, успев подумать, что, пожалуй, он и вправду тяжеловат для неё. Через полминуты она поняла, что не просто тяжеловат, а прямо-таки неподъемен.

Глядя на подрагивающий ствол, хозяин откровенно рассмеялся в усы.

– Мисс, из этой пушки даже крепкие мужчины, вроде меня, предпочитают стрелять, держа её обеими руками. И если даже вы каким-то чудом удержите его и отдача не вывернет вам запястья, то уж точно вы не попадете даже в мирно стоящую в десятке ярдов корову…

Удрученная (а что делать, против правды не попрешь!), россиянка бросила тяжелый револьвер обратно.

И тут же, особо не раздумывая, схватила маузер, лежащий рядом с деревянной кобурой. На стволе и коробке были видны следы счищенной ржавчины.

– Ну, этот, конечно, полегче будет, чем «нэви» или «миротворец»… – Эбрахам покровительственно сжал губы. – Что ты на это скажешь? Ник?

Устюжанин забрал оружие у Марии.

– Что и сказать, немецкая выдумка. Работает, как часы, да и бьет подальше, чем револьвер. Да только не для наших краев… Огромный, а толку чуть. Вот где ствол начинается, – держа в руке пистолет, он оттянул затвор назад, – а патрон еще и заходит в него, и получается, что длина меньше четырех дюймов. В общем, ни то, ни это. Как пистолет неудобный, а как карабин, извиняюсь, дерьмо. Нет, в умелых руках очень серьезен. Но требует ухода, грязь и ржавчину сильно не любит. В общем, чтобы стрелять из него нормально, нужно быть вторым Буффало Биллом. Да опять же говорю, если против человека это оружие еще кое-как годится, то уж отбиваться от волчьей стаи или добывать мясо с ним – значит обречь себя почти на верную смерть. Я не говорю про гризли или кадьяка, но даже лось, скорее всего, успеет вас растоптать…

– Вы-то сами чем мясо добывать и ваших четвероногих страшилищ отгонять собираетесь? – раздосадованно бросила Маша, чувствуя, что краснеет. – При вас вообще никакого револьвера нет. Или вы такой великий охотник, что их с одним ножом побеждаете? – Она бесцеремонно ткнула в тесак на поясе проводника.

– Я и в самом деле не таскаю с собой оружия, где ни попадя, – хмуро бросил Николай в ответ, возвращая маузер на место. – Потому как не имею привычки ссориться с людьми и выяснять отношения при помощи свинца. А насчет медведей и волков с зайцами, то для этого у меня имеется драгунский винчестер семьдесят пятого года с магазином на пятнадцать патронов, калибра в четыре линии. При нужде можно стрелять и дробовым патроном. Вы могли б его заметить, если б внимательнее изучили жилище, которое я с вами разделяю. И, судя по всему, вам лучше положиться на него, ну и на меня.

Ей осталось лишь удрученно согласиться.

Зато Китти выбрала себе недлинную двустволку, на которой один курок был заменен выкованной из подковного гвоздя самоделкой. По её словам, точно такая же была дома у её отца, и она умела ею пользоваться. За неё она выложила пять долларов, и еще на полтора доллара с лишним купила холщовый мешочек патронов. (Чем несколько огорчила подругу, ибо деньги были из числа ссуженных черноволосой красотке Машей.)

Уже уходя, Воронова вдруг остановила свой взгляд на небольшом трехствольном пистолете с перламутровыми накладками на рукояти, носившем явные следы переделки.

Главным образом он ей понравился тем, что его можно было спрятать под одежду почти незаметно.

– Это – «диллинджер», – сообщил Эбрахам. – Неплохой выбор для леди – можно спрятать под корсаж и за подвязку чулка. Самовзвод – что тоже хорошо. Правда, старый, переделывался из капсюльного под центральный бой. Да и калибр неходовой – двадцать пятый, мух бить в самый раз… Так что отдам всего за два доллара и патронов с десяток отсыплю в придачу.

Когда они вышли, Мария спрятала покупку в муфту. Устюжанин недовольно покачал головой.

– Видели, сколько добра в лавке старины Эбрахама? Это все сюда принесли те охотники за золотом, которым не повезло и они вернулись ни с чем, а свое оружие продали почти за бесценок, чтобы добыть несколько лишних монет на обратную дорогу. А кое-что сюда приволокли индейцы-носильщики, подобрав брошенное добро на стоянках или… раскопав под снегом тех, кому совсем не повезло…

…– Мэри, ну что ты там? – проворчала из груды одеял Китти, отвлекая её от воспоминаний. – Ну, хочешь, я возле Ника лягу. От него тепла побольше, чем от тебя.

Устыдившись, Маша полезла в палатку.

Устроившись среди одеял, как белка в гнезде, девушка услышала, как Ник вполз внутрь вслед за ней. Вдруг она почувствовала, как его пальцы осторожно дергают одеяло.

Подавив крик, намертво вцепилась в грубую ткань.

– Маша, – его голос звучал насмешливо, но сочувственно, – я не интересуюсь вашими прелестями, но мы должны укрыться одним одеялом. Тогда нам будет проще согреться.

Она быстро отпустила одеяло, кляня себя за ханжество и глупость. Блондин был прав. Впрочем, ей сейчас было даже жарко. Несколько секунд он возился, расправляя и подворачивая одеяла, а затем, наконец, затих; его теплое дыхание шевелило волосы у нее на затылке. Доставать «диллинджер» и класть между ними девушка, разумеется, и не подумала…

…Ночью она то просыпалась, то засыпала снова, пока в какой-то момент жуткий и пугающий волчий вой внезапно не разбудил ее. Она так и не поняла, приснился он ей или и в самом деле волки пожаловали поближе к двуногой добыче.

* * *

Еще сутки спустя

Китти лежала, завернувшись в одеяло, и смотрела вверх на прогибающуюся под тяжестью снега крышу палатки. Рядом легко и ровно дышала Мария, погруженная в глубокий, безмятежный сон.

К вечеру буря наполнила воздух колючими кристалликами льда, устроила такую круговерть, что на расстоянии вытянутой руки невозможно было ничего разглядеть. Николай забеспокоился.

– Не нравится мне все это. И индейцам тоже. Как бы нас всех тут не завалило. Завтра, как только рассветет, переберемся в другое место.

Искать другое место сейчас, после длительного подъема, было нереально. Во-первых, начинали сгущаться сумерки, во-вторых, девушки так устали, что заставлять их идти дальше было бесчеловечно. Собаки тоже нуждались в отдыхе, и их надо было покормить.

Путешественники находились на территории Канады.

Над таможней развевался флаг доминиона с кленовым листом. Им пришлось долго стоять в очереди, чтобы взвесить провиант и заплатить за въезд. Паспортов и прочих бумаг с них не брали, да и зачем? Вокруг них лежали кучи вьюков с провизией, из каждой торчал высокий шест. Николай сообщил:

– Видите? Эта палка нужна, чтобы можно было отыскать провиант под снегом. Хотя не всегда помогает. Снежный покров может достигать на Чилкуте шестидесяти футов.

– Шестьдесят футов?!

– Да. Без малого тридцать аршин по русскому счету.

У Марии задрожал голос. Ужасная мысль пришла ей в голову. Ведь её жених тоже должен был проходить здесь. Благополучно ли он перешел через перевал? А вдруг так же, как юноша, которого они спасли, и другие, кто выбился из сил и не мог подняться, остался на обочине дороги и замерз? Бог весть когда она еще сможет это узнать!

Китти устроила себе теплое гнездышко из одеял и свернулась в нем калачиком.

За стенами палатки свистел ветер, холодный воздух проникал в щели, и, несмотря на горящую печку, было холодно. Русская сладко потянулась во сне и перевернулась на другой бок.

Китти понемногу перестала дрожать и задремала. Но сквозь полусон она услышала странный, леденящий душу грохот. Девушка затаила дыхание.

Внезапно острая боль пронзила ногу Китти. Она очнулась, и в эту секунду под давлением огромной массы снега обрушился потолок и расплющил ее, сдавил грудь, ноги, голову. Дышать становилось все труднее.

– О господи!

Китти вдруг поняла, насколько страшно то, что произошло. Они с Мэри живьем были похоронены под снежной лавиной!

Мария проснулась от сильного удара и криков Китти. Чудовищная сила придавила ее к земле и лишила возможности двигаться и дышать.

– Моя нога! Боже мой! Нас засыпало, засыпало!

Она услышала в стороне от себя стенания Китти и попыталась подползти к ней, но поняла, что свобода ее передвижений ограничена всего несколькими вершками.

Снежный обвал. Подвижная масса снега сползла с горы и подмяла под себя хрупкую палатку с двумя несчастными, беспомощными девушками.

Как ни странно, Маша не впала в панику. Ее голова работала четко и бесстрастно, как часы. Воздух. Благодаря тому что она успела инстинктивно выставить вперед руку, между крышей палатки и ее локтем сохранилось небольшое воздушное пространство. У Китти, наверное, тоже есть небольшой запас воздуха, раз она в состоянии так кричать. Но на какое время его хватит? Вряд ли надолго. К тому же Китти, похоже, покалечена.

Маша попыталась шевельнуться, но вдруг сердце сжало ледяными тесками. Она вспомнила, что палатка, в которой спали носильщики, была разбита совсем рядом. Если ее тоже засыпало, им с Китти неоткуда ждать помощи.

– Китти, что с тобой?

В ответ – лишь слабый хруст снежной массы…

Так, надо успокоиться. Кто-нибудь обязательно их откопает. Тот же Николай. Раз его нет с ними в палатке, значит, он снаружи. Впрочем, блондин мог оказаться в палатке носильщиков.

Дрожащим от страха голосом она принялась звать Николая. Голова уже начала болеть от нехватки воздуха. Грудь сдавило и жгло огнем.

– Николай! Николай!

Ну вот, воздух кончается. Через несколько минут они с Китти задохнутся. Мария подумала, что именно так себя, наверное, ощущает приговоренный к смерти, когда веревка уже накинута на шею. А она должна умереть, не совершив никакого преступления, кроме разве того, что полюбила и соединилась с любимым без церковного благословения.

Ее сознание застилало туманом. Только крики Китти моментами возвращали ее к действительности. Или, может быть, это был ее собственный голос?

– Мария! Ради бога, это вы? Продолжайте кричать, и я найду вас.

Палатка приподнялась. К ней протянулись руки. Они раскидали остатки влажного снега, выдернули ее из этой тесноты и подняли над землей в черное ночное небо, усыпанное холодными яркими звездами.

– Черт побери, с вами все в порядке? Я уже думал, что никогда не вытащу вас из-под этого чертова завала!

Устюжанин прижимал ее к груди и стряхивал снег с ее волос и одежды. Девушка прижалась к нему, но тут же почувствовала на себе другие руки и сильный запах рыбы. Она открыла глаза. Это был Чарли – его круглое лицо расплылось в улыбке.

– Он идти доставать другая женщина. Ты сильная женщина, хорошо. Другие умирать, ты жить.

* * *

– Меня зовут Гирсон. Я вроде как здешний доктор… Где у вас тут леди со сломанной ногой?

Доктор говорил торопливо и казался уставшим от многочасовой непрерывной работы. Но его лицо, добродушное и веселое, со смеющимися карими глазами и каштановой челкой на лбу, показалось знакомым. Хотя теперь на нем была толстая куртка и меховая шапка с опущенными ушами, Мария не могла ошибиться.

– Доктор Гирсон? Из Канады?

– Да, я родом из Оттавы. А, так вы та леди с «Онтарио»? Не ожидал… Ну да ладно, так где у вас больной, показывайте скорее. У меня, кроме него, еще есть пациенты.

– Кроме нее, вы хотите сказать. Это девушка. Она здесь рядом, в палатке. Похоже, у нее сломана нога.

– Женщина?! Ей повезло, что она выжила. Многим мужчинам это не удалось.

В нескольких милях от Чилкута лежал Счастливый лагерь, где можно было отдохнуть и погреться у костра.

Здесь, в Счастливом лагере, впервые за неделю Мария могла отдохнуть. Могла бы… Если бы не Китти.

Медик нагнулся и почти вполз в палатку, которую Николай поставил на этот раз в безопасном месте. Русскую путешественницу шатало от усталости, но она все равно порадовалась, что к Китти пришел тот самый человек, который тогда, на пароходе, не отказался пойти к умиравшей в муках проститутке. Стало быть, судьба подруги в надежных руках.

Со времени схода лавины прошло кошмарных два дня, в течение которых не прекращались стоны тех, кого засыпало, и крики тех, которые пытались их откопать. Все оставшиеся в живых, все, кто мог держать в руках кирку или лопату, принимали участие в спасательных работах. Маша тоже работала наравне с остальными, каждый раз ужасаясь, когда откапывали очередного несчастного. Шестьдесят тел были завернуты в одеяла и шкуры и уложены на салазки. Их отправят в Дайю, чтобы там похоронить или переправить на родину.

Теперь Воронова понимала, что только чудом они с Китти не пополнили эту траурную процессию. Устюжанин считал, что они родились в рубашке. Ведь лавина, по счастью, лишь задела их краем, а если бы на них пришелся основной удар, они бы неминуемо погибли, даже не успев проснуться…

Девушка смотрела на вход в палатку и думала о том, что происходило внутри. Она слышала приглушенные голоса, изредка слабые стоны Китти. Безусловно, несчастье, постигшее товарку, не позволит ей продолжать путь. Это невозможно. Ей придется вернуться в Дайю и отправиться на пароходе домой. Она останется вдвоем с Николаем! О боже!

– Мисс, войдите, пожалуйста.

Гирсон высунул голову из палатки и позвал ее.

– Я?

– Другой мисс я здесь не вижу.

– Хорошо.

Она заползла внутрь. Китти лежала на куче одеял рядом с печкой. Гирсон закатал штанину ее ватных брюк почти до бедра, разрезал шаровары… Врач склонился над девушкой и, достав из потрепанного саквояжа флакон с лекарством, налил несколько капель в ложку и обратился к Китти:

– Вот, выпей, подружка! Это настойка опиума. Она уменьшит боль. Перелом не такой плохой, но мало ли… Слушайте, а какого черта вы оказались на Чилкуте? – обратился он к Маше. – Неужели вы решили перейти через перевал, чтобы найти работу в одном из варьете Доусона?

– Конечно, нет! – Возмущенно посмотрела на него. – Я ищу своего жениха, чтобы выйти за него замуж. А Китти собирается стать золотоискателем.

– Вот как! – Гирсон откинул челку со лба и внимательно посмотрел на больную. – Эта ваша Китти, конечно, девушка вполне крепкая, но прииск – это не место для женщины.

Смуглянка приподняла голову и гневно выпалила:

– Во-первых, я вам не «Этавашакитти» и не «подружка» – для вас меня зовут мисс Брайтберри. Во-вторых, я и в самом деле достаточно сильная, чтобы стать старателем. А в-третьих, мужики, думающие, что единственное подходящее место для женщины, – это под ними, могут идти ко всем чертям! Я одному такому в Миссури засветила в лоб подковой – полчаса без памяти лежал!

– Извините, я не хотел вас обидеть. Это профессиональная привычка. Не обижайтесь, мисс Китти, я не из таких, как вы выразились, мужиков. Тем более на пароходе я встречал женщин, которые тоже хотели застолбить свой собственный участок. Могу лишь пожалеть, что даже столь здравомыслящий народ, как дочерей Евы, не миновала «золотая лихорадка». Ну, хорошо. Вам придется потерпеть. Я наложу вам шину перед отправкой в Пастуший лагерь.

– В Пастуший лагерь?

– Да, там есть госпиталь. Всех раненых мы отвозим туда. Вы побудете там какое-то время, пока не поправитесь, после чего сможете вернуться в Дайю и отплыть домой.

Глаза Китти сверкнули.

– Я не вернусь во Фриско! И в паршивый Канзас, где у мужиков мозгов в голове меньше, чем у их кобыл, и которые оценивают женщин так же, как тех кобыл, – по крупу!

– Что же вы в таком случае собираетесь делать? Даже если вы найдете старателей, готовых взять вас в компанию к себе, то вы еще очень долго будете хромать. Сами посудите, как с такой ногой лезть в шурф?

Цыганочка помолчала с полминуты, а потом разрыдалась…

* * *

Китти вместе с остальными ранеными положили на салазки для отправки в Пастуший лагерь с его лазаретом. Николай и два иннуита добровольно вызвались сопровождать санный поезд. Маша тоже хотела идти, но Устюжанин категорически запретил.

– Обратный путь будет очень тяжелым для вас, Мария.

– Но Китти и я…

– Когда же вы научитесь меня слушаться? Вы никуда не пойдете, а останетесь здесь и будете ждать меня. И точка. Это не обсуждается.

– Прекрасно!

Девушка сердито отвернулась от него и пошла прощаться с Китти. Та лежала на салазках, завернутая в одеяла, собаки были уже впряжены. На соседних салазках стонал человек с переломанными ногами, рядом с ним лежали два парня из Коннектикута, получившие сильные ожоги: во время обвала на них опрокинулась раскаленная печка.

– Китти, проснись. Ты слышишь меня?

Девушка открыла глаза и прошептала:

– Мэри… Вот как все дерьмово обернулось…

Воронова сунула руку в карман куртки, куда она предусмотрительно переложила стопку банкнот.

– Я хочу дать тебе денег на дорогу домой.

Смуглянка безучастно посмотрела на подругу:

– Хорошо.

Она засунула деньги в куртку Китти.

– Спасибо, сестра…

Американка отвернулась и ничего не ответила. Она плакала. Хотя что толку плакать? Ничего не поделаешь, судьба. Придется возвращаться. На пароходный билет денег хватит, спасибо Мэри…. А вот как, почти без денег, добираться от Фриско до Канзаса? Ладно… Дома встретят непутевую дочурку без особой радости, а матушка будет день-деньской пилить её, ставить в пример младших сестер, уже сделавших её бабкой и нашедших себе приличных мужей – возчика и плотника. Может, даже будет браниться на своем языке, а то и отхлещет по физиономии мокрой тряпкой. Но потом смирится – старая Сара, как её зовут в поселке, очень любит свою первую дочку, больше прочих детей. А через год можно будет вернуться на Аляску…

Жаль, не вышло отблагодарить Мэри…

* * *

Мария пришла в себя, когда караван с ранеными отошел уже довольно далеко. Она подняла рукавицы, надела их и посмотрела ему вслед. Рядом с салазками Китти шел Николай. Скоро караван превратился в крошечную черную точку на белом снегу. Она направилась к палатке. Вокруг нее суетились люди, откапывая из-под снега свои пожитки. Некоторые складывали их на салазки и тащили вниз, к озеру Кратер – следующей точке их маршрута.

Ничего не видя перед собой, Воронова прошла мимо толпы мужчин, собравшихся у костра и проводивших ее вопросительными, любопытными взглядами. Влезла в палатку, подбросила в печку дров, купленных у носильщиков на пару долларов, и завернулась в одеяло. Она заснула и проснулась только через несколько часов.

Солнце уже клонилось к закату и приобрело кроваво-красный оттенок. Мария почувствовала, что проголодалась. Не удосужившись надеть шапку и куртку, выскочила на мороз и побежала к груде мешков с провиантом.

Что ей взять? Муку? Рис? Фасоль? Она умела готовить, но это обычно делал Николай. Села на мешок с рисом и закрыла лицо руками. Поразмыслив, решила взять банку сгущенного молока и приготовить овсяных хлопьев, разведя его талой водой. В то время как она искала в мешках овсянку, к ней вразвалочку подошел высокий парень в красной клетчатой куртке. Он был бородат, как и большинство чечако, которые не знают, какие проблемы доставляет борода на морозе.

Он на неё уставился, что называется, самым наглым образом.

Маша фыркнула и отвернулась.

– Эй, а ты девчонка с норовом! – процедил он с ухмылкой.

– Нет у меня никакого норова!

Вдруг почувствовала себя неловко в мужских штанах и в шерстяной рубашке, которая не скрывала, а, наоборот, подчеркивала ее грудь. К тому же она распустила волосы, чтобы причесаться, и они рассыпались по спине соломенным водопадом.

– Тебе не скучно здесь одной? – продолжил он. – Я видел, что твой мужчина ушел в Пастуший лагерь. Да, я Клод. Клод Ферри из Нанта.

Девушка заметила, что огромная борода никак не вязалась с его тонкими чертами лица потомка нации мушкетеров и кондитеров.

– Оставьте меня в покое, мсье, – бросила она по-французски. – Я занята.

– Чем занята? Собираешься готовить еду? О, да ты знаешь наш язык? Ты не из Парижа? Там похоже говорят… А я вот из Нормандии!

Воронова лишь молча помянула добрым словом мадемуазель Ламье, их гимназическую преподавательницу французского.

Он хитро глянул на нее.

– Знаешь что? Хотелось бы посмотреть на тебя в женской одежде, а не в этих дурацких штанах. Ты, наверное, здорово смотришься в цветном платье с оборками и глубоким вырезом. Или что вы там носите в варьете? Вообще, штаны – не подходящая одежда для красивых девчонок. – Он захихикал. – Юбку завернул, и все. А тут столько хлопот.

Купеческая дочка чуть не закричала от возмущения.

– Я порядочная женщина и не имею никакого отношения ни к этим вашим варьете, ни к другим подобного рода заведениям! Будьте любезны оставить меня в покое, мсье!

Сунула руку в мешок и наугад вытащила пакет. Это оказались сушеные абрикосы. Она поднялась и собралась вернуться в палатку.

– Эй, ты куда?

Но Мария уже вползла внутрь и плотно задернула за собой полог. Она кинула пакет на кровать и села рядом.

Каков наглец! Если бы Николай был здесь, этот тип не осмелился бы даже приблизиться к ней. Тут полог откинулся, и парень юркнул в палатку.

– Что вы здесь делаете?

– Послушай, малышка, – полушепотом сообщил Клод. – Если ты спишь с одним мужчиной, чем тебе плохо спать с двумя? Тебя от этого не убудет. И потом, разве ты не собираешься делать то же самое в Доусоне за деньги?

Выругавшись, швырнула ему в лицо пакет. Парень поймал его и улыбнулся:

– Не годится так обращаться с мужчинами. Не сердись, я только хочу развлечь тебя, чтобы ты не чувствовала себя одинокой. Ну же, иди сюда! Я не сделаю тебе ничего плохого, только приласкаю чуток.

– Оставьте меня! Я порядочная девушка!

Он подползал все ближе. Вдруг одним прыжком он дотянулся до нее и стал жадно расстегивать одежду.

– Брось болтать. Ты слишком хорошенькая, чтобы быть порядочной.

Мария старалась оттолкнуть его.

– Тем не менее это так! Если ты сию секунду не уберешься отсюда, я все расскажу Николаю! Ты знаешь, что он сделает с тобой, если узнает обо всем?

– Что? И что же со мной сделает этот твой русский?

– Он не просто русский, он казак! – по наитию молвила Маша. – Как думаешь, что он сотворит с тем, кто покушается на его женщину? Он не будет тебя убивать, а просто вспорет твое брюхо, выбросит кишки на съедение волкам и будет смеяться, глядя, как ты ползаешь, пытаясь затолкать их обратно в утробу.

Парень слегка побледнел, а потом, ни слова не говоря, развернулся и выполз из палатки. Маше стало даже смешно – какие нелепости она наговорила этому ослу! А он испугался и сбежал. Она завернулась в одеяло и стала с нетерпением ждать возвращения Николая.

* * *

– Такое ощущение, что не осталось ни одного нормального человека. Все свихнулись на золоте.

Они были в палатке вдвоем, горящая свеча отбрасывала на стены их движущиеся тени. Девушка рассказывала Николаю о парне, который приходил к ней, пока его не было. Она постаралась сделать свой рассказ шутливым, чтобы блондин не беспокоился. Устюжанин, однако, не казался веселым.

– Господи Иисусе, Маша, что тут смешного?! Вы что, не понимаете, чем это могло кончиться?

– Конечно, понимаю. А смеюсь потому, что все уже позади, но тогда он действительно выглядел смешно.

Николай схватил ее за плечи и потряс.

– У вас есть голова на плечах, госпожа Воронова, или нет? Вы практически единственная женщина среди толпы грубых мужиков. Одному черту известно, что это за люди и что у них на уме!

– А как же ваш старательский кодекс? Вы же сами говорили, что порядочные женщины…

Голубоглазый казался смущенным.

– Кодекс действительно существует. Человек может оставить провиант без присмотра и быть уверенным, что его не украдут. И если кто-нибудь в отсутствие хозяина воспользуется его палаткой, то он возместит расход дров и съестного. Что же касается женщин…

– Ими тоже можно пользоваться? Они не подпадают под этот ваш кодекс чести? Да?

Глаза Маши сверкнули от злости.

– А как насчет возмещения – деньгами или как?

Молодой человек с силой притянул её к себе так, что она совсем близко увидела глубину его сердитых глаз.

– У вас бешеный характер, Маша.

Она попыталась вырваться из его рук.

– Да, ну и что? Какое вам дело до моего характера? Я ведь собираюсь выходить замуж не за вас.

Николай опустил руки и тихо сказал:

– Пусть так. Но вы наняли меня, чтобы я доставил вас к вашему жениху в целости и сохранности. Вам не годится жить одной, это может плохо кончиться. Потому что все мужчины считают вас одинокой и свободной. С нынешней ночи вы будете делать вид, что вы моя женщина, тогда никто не посмеет к вам прикоснуться. Все будут знать, что я убью каждого, кто посмеет домогаться вашего тела. И я действительно его убью. Ибо подрядился вас охранять и защищать в дороге. – Николай произнес эти слова так хладнокровно, что Мария испугалась. – Тем более что сами себя вы не можете защитить. У вас был пистолет, но вы о нем не вспомнили.

Девушка передернула плечами – так оно и было.

– А раз так, то мой долг, как мужчины, защищать вас.

– Мне кажется, я знаю, чего вы хотите, – тем не менее сказала она.

– Правда?

Кивнула.

– Но у вас ничего не выйдет. Я порядочная женщина и не намерена становиться вашей любовницей.

Блондин улыбнулся.

– Вы, может, и порядочная женщина, но если бы вы вышли на сцену варьете, мужчины Доусона забросали бы вас золотом… Или даже преподнесли бы вам ожерелье из золотых самородков до колен, как Кейт Митчелл. Это местная звезда, но вы её не знаете.

– И знать не хочу! И вообще, вас наняли проводником или пошлости говорить? – хмуро оборвала его Мария.

* * *

Как бы то ни было, спуск с Чилкута по сравнению с подъемом представлял собой нетрудную прогулку. До самого озера Кратер вела плотно утоптанная, удобная для путешествия тропа, плавно спускавшаяся вниз, и индейцы старались побыстрее пройти этот отрезок пути.

Зима между тем неуклонно надвигалась. Все чаще задували пронизывающие осенние ветры, и под проливными дождями и все более частыми снегопадами партии золотоискателей – последние из тех, кто успел перейти Чилкут, – строили лодки или покупали грубо сколоченные посудины, на худой конец, места в них. Плотники складывали «баки» и золото в кубышки горстями, буквально падая от усталости к концу работы.

Дни становились все короче. Ветер дул с севера, нагоняя тучи и снегопады. По утрам изнуренные путники с трудом выползали из-под одеял и, сидя в одних носках, согревали затвердевшие от мороза сапоги у костра.

Мария лишь могла лишний раз убедиться, насколько ей повезло с проводником, надоумившим её прятать обувь в спальный мешок. Негостеприимная земля и тяжелая жизнь доводили до бешенства и трепали нервы самым вроде бы стойким людям.

Как-то Мария стала свидетелем потрясшего её до глубины души происшествия.

К неким выползшим из полотняного домика двум молодым людям обратился проходивший мимо подвыпивший старатель.

– Эй, голубки, – гогоча, бросил он. – А вот хотел бы знать, чем вы там ночью под одеялом занимаетесь? Нет, я понимаю, деньги нужно экономить, а шлюхи тут стоят дорого… Вот ты, – палец его ткнул в того из оторопевших путников, кто был помоложе и выбрит, – ты, должно быть, девочка? Или все-таки ты? – ткнул во второго.

Тот с быстротой молнии подскочил к не ожидавшему такой прыти шутнику:

– Ты как говоришь о моём друге, свинья! – и наотмашь ударил его кулаком в нос.

Через секунду оба они сцепились в жестокой драке. Затем к ним начали сбегаться со всех сторон соседи…

Через минуту подошедшие лягали друг друга ногами, топтали упавших; началась невообразимая свалка. Почти три сотни мужчин вопили и дрались на берегу озера. И к еще большему ужасу Маши, к ним начали присоединяться и женщины.

Вот рыжая здоровячка, размахивающая веслом и готовая огреть им первого встречного. Вот невысокая тощая и не юная уже тетка в дорогой шляпке, несмотря на длинную юбку ловко орудующая ногами – любой мужчина, рискнувший её атаковать, получал неслабый удар ниже пояса. Несколько поверженных лежали на земле, корчась от боли.

Кто-то, пробегая, толкнул девушку, так что она едва не упала. Потом еле увернулась от брошенного кем-то полена.

Но вот сильная рука вцепилась в воротник её парки.

Позади стоял Николай…

– Быстро назад! Пришибут!

– Что это с ними? – осведомилась она, уже успокоившись и прихлебывая чай из закопченной кружки.

– Это север, – пожал Устюжанин плечами. – Я тут многое перевидал. Помню, двое придурков, бывших друзей неразлейвода, поругались из-за пустяка и затеяли делить имущество. Была у них лодка, и они заспорили, кому она достанется. А потом достали топоры и принялись её пополам рубить, чтобы каждому поровну… И еще и не так с ума сходят…

* * *

Как-то раз Маша решила прогуляться по берегу озера и посмотреть, как продвигается строительство лодок.

Вдруг ее кто-то окликнул:

– Сударыня! Госпожа Воронова! Это вы?

Она обернулась и увидела, как ее догоняет госпожа Гурко, облаченная в старую стеганку, отчего сразу постарела на десяток лет.

– Епифания Никитишна! Госпожа Гурко! Вот так встреча!

Мария не могла скрыть своего удивления.

– Да, это я. Мне удалось благополучно перейти через перевал, хотя до сих пор не знаю, как я не умерла. Мне ужасно опротивело это грязное поселение, набитое грешниками. Я с нетерпением жду возможности уехать отсюда. Вы подумайте, чуть не половина этих омерзительных мужланов не умеют или не считают нужным пользоваться отхожим местом. Они даже не стесняются женщин, гадят прямо при всех.

Последнюю фразу мадам Гурко произнесла злорадным шепотом. Потом придирчиво осмотрела Машу с головы до пят.

– Вижу, вы носите мужскую одежду. Что касается меня, я под страхом смерти не надела бы на себя брюки. Женщина должна всегда носить одежду, приличествующую своему полу, как сказано в святых книгах. Вы ведь путешествуете не одна, не так ли? Я еще на «Онтарио» подумала, что это не может быть так.

– Я… нет.

– Что же, вы едете с подругой?

– Нет, не совсем. Я… я наняла одного человека, который согласился отвезти меня вверх по реке.

Губы Епифании Никитичны вытянулись в прямую тонкую линию.

– Мужчина! Я так и думала. Так, значит, мне не показалось, когда я пару дней назад видела, как вы входили в палатку с мужчиной. Я подумала тогда, что обозналась. Ведь на пароходе вы производили впечатление порядочной женщины.

Дама придала своему лицу выражение, демонстрирующее, что с нынешнего момента мадемуазель Вороновой отказано в чести принадлежать к названной категории.

– Это мой проводник, человек, которого я наняла…

– Мужчина – он мужчина и есть, – вынесла приговор мадам Епифания. – Это грубые создания, которые не имеют никаких моральных принципов. Но ведь для проститутки это безразлично, не так ли? Мужчина! – повторила она тоном Машиной классной дамы Маргариты Францевны.

С этими словами миссис Гурко подобрала заляпанный грязью подол и ушла, гордо подняв голову. А Мария смотрела ей вслед, покраснев от злости.

Тем же вечером они нашли подходящую посудину. Два компаньона свалились с жестокой простудой и всего за четыре сотни долларов уступили им свой кораблик.

Они спустили грубо сколоченную лодку вниз по горному потоку и переправились через южную оконечность озера Кратер.

Ледостав и в самом деле был недалеко, и, дорожа каждой минутой, они перестали считаться с опасностью. Путешественники проскочили порожистую протоку, соединяющую озеро Кратер с озером Долгое, не разгружая лодки. Обычно лодки здесь перегоняли порожняком, а груз перетаскивали на себе.

Впрочем, немало и пустых лодок разбивалось в щепы. Но теперь прошло время для таких предосторожностей. Северный ветер сменился попутным, южным. На протоке Стэг ветер опять как нельзя более кстати отклонился к юго-востоку, погнав их по протоке к озерам Тагиш и Марш. Опасный рукав Виндиарм они пресекли на закате, и уже в сумерках, при сильном ветре, тут, на их глазах, опрокинулись и пошли ко дну две другие лодки с золотоискателями.

Николай, даже не сбавив хода, повел лодку по Тагишу, определяя направление по шуму прибоя на отмелях и горевшим кое-где вдоль берега кострам менее смелых или потерпевших крушение старателей. Затем они повернули на норд-ост поперек озера Лонг, а от него по быстрой реке к Глубокому.

Однако от Глубокого озера предстояло пересечь невысокий, но крутой горный хребет, чтобы достичь озера Линдерман, и все это следовало сделать побыстрее, ибо зима была не за горами.

Еще сколько-то там долларов ушло на пони, отзывавшегося на кличку Чак, и вьючное седло, и вот Мария и Николай опять тронулись в путь, на этот раз по суше.

* * *

Как поняла Маша, они очутились в по-настоящему дикой стране.

Три раза в течение одного дня они видели лося, а однажды после полудня Устюжанин заметил на зеленом склоне гризли. К вечеру ему повезло: стадо горных баранов спустилось к реке, чтобы напиться. Молодому человеку удалось незамеченным подойти к ним и убить молодого барашка. Так девушка убедилась в достоинствах винчестера Николая, благодаря которому они имели возможность за ужином наслаждаться свежим мясом.

Вокруг них вершины хребтов готическими шпилями исполинских замков уходили в небо и раскинулись на сотни миль. Их подножие обвивали быстрые порожистые реки с ледяной водой, а отвесные склоны обдували ледяные ветры.

На пятый день пути они оказались в долине, по которой протекала неширокая, но быстрая река, вдоль берегов которой тянулись узкие песчаные плёсы. На них виднелись многочисленные следы местного зверья.

Однажды Маша остановилась в боязливом недоумении, увидев след, сильно напоминающий отпечаток от мокасина, вот разве что сшитого на слона. Но Николай успокоил её, сказав, что это след медведя. Пони тоже начал волноваться…

Пещеру они нашли случайно.

Идя по тропе среди отрогов, Ник устроился на отдых в одном из боковых ущелий, куда не задувал ветер, и увидел под каменистым уступом черную дыру.

– Как вы посмотрите на то, Маша, чтобы нам тут переночевать? – справился он.

Мария лишь молча пожала плечами под казавшейся очень тяжелой паркой.

Глазам их предстала узкая труба шириной около десяти футов, уходящая во мрак. В стенах были отверстия – вероятно, проходы в боковые коридоры.

– Похоже на гавайские вулканические пещеры, – сообщил Николай. – Полазил по ним, было дело.

– Вы бывали на Гавайях? – несмотря на усталость, удивилась она.

– Угу, – ответил он, внимательно осматривая стены. – И даже на Таити…

Пони уснул стоя…

А Маша и Устюжанин развели небольшой костер из нарубленного у входа стланика.

Ник поджарил на костре кусок баранины и, не торопясь, съел, не забыв угостить попутчицу, затем приготовил кофе.

Костер едва горел, давая тусклое пламя, не делавшее пещеру уютнее.

В дальнем конце и проходах чернела густая тьма, казавшаяся Марии почему-то зловещей.

– Как вы посмотрите на то, чтобы проверить пещеру перед тем, как лечь спать? – поинтересовался блондин. – Вряд ли тут водятся черти, но иногда в таких пещерах есть признаки разных ценных руд. Люди слишком много думают об аляскинском золоте, а вот мой знакомый Стив Бессет неплохо заработал, торгуя медью с месторождения на архипелаге Александра. Я сам видел в горах признаки свинцово-серебряной руды…

Мария лишь молча кивнула, пусть себе ищет. Хотя она сама бы не стала шарить в этой пещере. Чертей или пресловутых «гризли» тут нет, но мало ли?

Ник деловито достал из мешка свечу, которую всегда носил с собой в мешке, зажег её от уголька костра. Она знала, что с помощью такой свечи можно даже согреться в палатке…

– Не желаете составить компанию, мисс Кроу? – почему-то по-английски осведомился он.

Девушка хотела было отказаться, но потом вдруг молча встала, кивнув.

Что же, в самом деле, она маленькая девочка, которую можно напугать всякими горными троллями из сказок или еще какой недотыкомкой?

«Ты же взрослая и не боишься темноты и призраков».

Они заглянули в один проход, потом в другой.

Тихо и мертво. Может быть, они первые люди, которые зашли сюда за долгие века…

Отблески от свечи плясали на стенах, неестественно изломанные тени двигались по неровному камню.

А это что? Какое-то движение во тьме? Или какой-то звук снаружи?

– Мария? – обернулся к ней Николай.

Затем молча вытащил нож.

Но что можно сделать ножом против привидения? Однако ж при чем тут привидение? Он осторожно огляделся, подошел к отверстию и прислушался.

– Нет, ничего. Показалось.

– Мне тоже, – хриплым полушепотом уточнила она.

Взгляд девушки уперся в проход. Его затягивала старая паутина.

Если кто и бывал в пещере, то в глубину он не ходил… А вот паук тут жил, должно быть, весьма крупный, судя по размеру полотнища. Не хотелось бы с таким встречаться, она пауков хоть и не боится, но не любит. Тьфу, и что за чушь лезет ей в голову? Больше всего Мария жалела, что им подвернулась эта странная пещера. Скорее бы Николай закончил свой осмотр – тем более, судя по всему, пещера эта тянется на целые версты в глубь хребта.

Она оглянулась. Собаки спали, ничего не чувствуя.

Шагнула назад… И как будто что-то еще двинулось вместе с ней. От неожиданности девушка замерла, сердце сильно сжалось. Что-то действительно шевельнулось или ей показалось? Она сделала шаг, и кто-то как будто тоже переступил подкованными сапогами (или копытами?!).

Инстинктивно схватилась за рукав парки Николая.

– Это всего-навсего эхо! – полушепотом буркнул он. – Эхо в пещерах бывает иногда очень странным. Пещеры – это вообще особый мир… Кстати, заметили, как тут чисто? Словно пол подметен вчера. За столько-то лет должно было накопиться всякого сора…

Воронова кивнула. И в самом деле, в пещере чисто, сухо и довольно тепло – под паркой она изрядно вспотела. Или это от страха? Нет, тут и впрямь нехолодно… Странно. Ведь в пещерах обычно студено и промозгло – так она, во всяком случае, читала в книгах. Или это какая-то необычная пещера?

Она вдруг ощутила, как на затылке зашевелились волосы и по коже забегали мурашки.

Между тем Николай, решительно смахнув паутину, вошел в зал, держа свечу перед собой.

Инстинктивно девушка двинулась за ним, да так и замерла, подавив крик…

Два тела лежали рядом, плотно завернутые в очень старые ткани.

Рядом с ними стояли горшки и ссохшиеся кожаные мешки.

– Вот так-так! – пробормотал Устюжанин. – Нас угораздило посетить могильник местных джентльменов. Правда, в этих краях никто не живет – тилингиты, с коими я в некотором роде состою в родстве через младших братьев, обитают южнее, а тут разве что встретишь бродячих иннуитов и ихетов…

Марии показалось, что её спутник своей деловитой скороговоркой пытается заглушить изумление и… испуг – как коновал успокаивает лошадь перед тем, как начать лечебные процедуры…

Сама она, напротив, испытала даже некоторое облегчение. Не то чтобы она совсем не боялась покойников, но тут покойники старые, вроде древних мумий из пирамид. Она их не страшилась.

– Ну, посмотрим, кого нам Бог послал в соседи, – сыронизировал Николай.

Инстинктивно стараясь держаться поближе друг к другу, они подошли к лежащим у стены телам.

Это оказались две женщины: одна, вероятно, старая, другая – молодая.

Их тела завернули очень плотно в тяжелую материю – красное грубошерстное сукно ручного тканья.

Около покойниц стояли окаменевшие кожаные мешки, плетеная корзинка и пара кувшинов, в котором когда-то, несомненно, хранилась вода или какая-то другая жидкость.

Что-то тускло блеснуло в свете свечи на груди у одной из усопших.

Приглядевшись, Мария различила большую, с её ладонь, золотую пластинку, вернее, кулон, изображавший то ли паука с изломанными ногами, то ли осьминога. У рта он держал крошечного человечка, определенно собираясь им закусить. Синими огоньками цветных камешков сияли глаза несимпатичного создания.

Странно, Маша не могла бы сказать, что она большой знаток нравов аляскинских туземцев, но то, что она читала перед поездкой, утверждало, что это натуральные дикари. Меж тем украшение было хотя и варварским по исполнению, но явно вышедшим из-под руки искусного мастера. И сукно… Здешние все больше в шкурах ходят! Или всё это было куплено у белых людей для погребения знатных покойниц? Больше в пещере ничего не было – ни оружия, ни драгоценностей. Но почему-то у Вороновой возникло твердое ощущение, что когда эти тела оставили здесь, то положили и еще что-то. Кроме того, тела лежали не вплотную друг к другу – между ними было место… как раз еще для одного тела. Оставили на будущее, а потом ушли из этих мест? Так или иначе, ответа, скорее всего, не будет. Так они лежали уже много лет. Или, наверное, даже веков.

Мария поежилась, ей почудилось, что глаза мертвецов следят за ней через плотно сомкнутые веки.

Они синхронно попятились. У выхода Николай помедлил, затем, медленно роняя слова, произнес:

– Теперь мы оставляем вас так, как вы есть. И просим прощения, если потревожили ваш покой.

Молчание в ответ.

– Я думаю, нам нужно, пока не стемнело, выйти и поискать другое убежище на ночь, – тихо молвила девушка.

Николай лишь молча кивнул.

* * *

Их путь длился еще четыре дня, похожие один на другой, как две капли воды. Николай шел первым. Маша следовала за ним.

В середине четвертого дня они вышли к каменным распадкам. С версту тянулся довольно легкий подъем, а затем начались крутые голые скалы. Они двинулись сквозь туман, отводя мешающие ветки плечами и стволами ружей.

Охотничья тропа шла по болотам, по буреломам, по камням, мимо ручейков, речек, речушек. Внизу лежала долина, кое-где поросшая лесом, с торчащими тут и там обломками скал разной величины. Изучив ближайшие каменные глыбы, девушка указала вниз по направлению к северо-западу:

– Я вижу дымок!

– Там фактория Стоун-Хилл, – проговорил Устюжанин. – Не самое лучшее местечко. Сюда часто приходят люди со всего среднего течения Юкона – золотоискатели, трапперы, индейцы. Для торговли и просто так. Но, похоже, нам придется остановиться там. Не очень хорошо, конечно. – Он окинул Машу многозначительным взглядом. – Толпа пьяных золотоискателей – не самые лучшие соседи.

– Тут много золотоискателей? – обрадовалась Маша.

Если так, то, может быть, она узнает что-то про Дмитрия?

– Так точно, – бросил он. – Они приходят сюда за мукой, бобами и виски… Пожалуй, по большей части за виски. Золотоискатели обменивают на него золотой песок, так что иногда кажется, будто они добывают желтый металл, чтобы истратить его на проклятое пойло. Хозяин этого поселка – местный кабатчик Риган.

Когда они приблизились, Маша увидела в сгустившихся сумерках свет костров. Она насчитала на поляне шесть огней. Слышались глухие песнопения, удары бубнов; двигались какие-то тени.

– Пришли индейцы, – известил Николай.

– Зачем они явились сюда? – забеспокоилась Мария, некстати вспомнившая слово «скальп», вычитанное ею в книгах Фенимора Купера и Майн Рида.

– За порохом, цветными тряпками и огненной водой, – ответил проводник, пожав плечами. – За чем еще?

Пройдя мимо костров и не обращавших на гостей внимания людей в коже и мехах, молодые люди подошли к большому бревенчатому дому. Сквозь полуотворенную дверь проникал слабый свет трехлинейной керосиновой лампы, висевшей на стене. Изнутри выходили клубы табачного дыма, слышались громкие голоса, взрывы грубого смеха и ругани.

– Что там творится? – поинтересовалась Маша встревоженно.

– Все, что творится в таких местах обычно… Белые люди пьют, поют, играют в карты и ссорятся.

Оставив пони и груз у коновязи на попечение слуги-индейца с ружьем за плечами, Николай решительно ввел Машу внутрь. Коротко поговорив с вынырнувшим из табачной мглы хозяином – немолодым уже, седоватым усачом в пестрой жилетке и отдав ему оговоренную плату, он получил взамен ключ с медной биркой.

Забросив вещи в тесную клетушку, они отправились поесть.

Обеденный зал местного «ресторана» являл собой большую комнату с деревянным грязным полом, усыпанным табачным пеплом и шелухой от арахиса. Стены были увешаны рогами лосей и оленей карибу. Барная стойка тянулась вдоль стены, оставшуюся часть зала заполняли самодельные столы и стулья с лавками.

Было густо накурено, и Маша с непривычки закашлялась.

Николай уселся за один из свободных столов и усадил Марию рядом. Собравшиеся тут разношерстные гости удостоили их мимолетными взглядами, и не более.

Перед ними появилась большая оловянная тарелка, и русская путешественница почувствовала такой голод, какого, казалось, никогда прежде не испытывала. Девушка не пыталась скрыть свой аппетит и с удовольствием уничтожала грудинку, лепешки и картофель (между прочим, как оказалось, не привозной, а выросший тут).

Вдруг у входа послышался шум, и в обеденный зал ввалился субъект громадного роста, с широченными плечами – чуть не на ладонь выше совсем не маленького Николая.

Он устремился к компании изрядно пьяных старателей, рядом с которыми и плюхнулся.

– Сэнди, – пробормотал один из них, – ну как там твоя скотина?

– А что ей сделается, не будь я техасец! – хохотнул он.

– Сэнди, – пьяно пробурчал другой, – плюнь ты на эту тварь, ей и в самом деле ничего не будет. А лучше пригласи-ка сюда вон ту красивую девушку, что за столом с тем хмырем. По-моему, для него она слишком хороша.

Маша нервно вздрогнула, но Николай был спокоен – хотя винчестер остался в номере, а на поясе у техасца висел солидный револьвер.

Сэнди перевел свой взгляд на Устюжанина. Затем он с трудом поднялся на ноги, оперся на стол и протянул руку.

– Ник! – взревел он раненым буйволом. – Старина Ник! Это же Ник Рашенз! Ник! Черт возьми! Неужто ты забыл…

Блондин улыбнулся в ответ.

– Друзья! – проревел гигант. – Это же Ник, тот самый парень из Уналашки! Я вам о нем рассказывал! Эй, хозяин, тащи еще виски и закусить!

Он схватил бутылку, нетвердой рукой налил полстакана и направился к ним.

– Давай, садись к нам, нам есть о чем поговорить… О прежних днях… О походе к Чертовой горе… О том треклятом вожде Рыжем Волке…

Тут он, наконец, обратил внимание на Марию.

– Э-э-э, – подмигнул он самым нахальным образом девушке. – Мне трудно поверить… если это правда и мои глаза, залитые этой ослиной мочой, которую Риган выдает за хорошую выпивку, меня не обманывают… То ты, Ник, счастливчик. Такая девушка! Чуть не ангел!

– Увы, дружище, я всего лишь проводник мисс Мэри, едущей из России к жениху в Доусон. Можешь считать, что мы просто друзья!

– Просто друзья? – хитро прищурился Сэнди. – Ну, ничего. Друзья Ника – мои друзья! О, дьявол! – воскликнул он. – Вы же не видели еще моего гризли! Пойдемте, я вам кое-что должен показать!

Сопротивляться этому буйному урагану в семь футов роста не было никакой возможности…

Сэнди остановился перед высоким забором из стоймя врытых в землю бревен, похожих на пресловутый частокол варваров из учебника истории. При ближайшем рассмотрении это оказалось клеткой. И из неё доносилось грозное рычание.

– Это гризли, – проговорил Сэнди, с большим трудом сохранявший равновесие. – Завтра, Ник, будет грандиозный бой медведей. Мой медведь… и медведь Черного Джека… Грандиозный бой! Все пришли смотреть на него. Нет ничего интереснее, чем бой медведей, а? Держи пари на сто долларов, что мой медведь убьет этого недоноска, которого Джек поймал в капкан! Не прогадаешь! Эх, такого даже в Нью-Йорке не увидишь. Дикая страна имеет свои преимущества! Дикость – это не так уж плохо! Дикие звери, дикое золото, которое ждет, чтобы его толковые парни выкопали и, так сказать, приручили. Ну и дикие девки. – Он подмигнул Марии. – Пара ниток бус или ящик виски папаше – и они тоже становятся ручными.

Сэнди удалился, пошатываясь, – так могла бы шататься большая гранитная глыба.

– И впрямь варварство какое-то… – изрекла Маша.

Николай кивнул.

– Что поделать, мой приятель правильно вам сказал – это дикая страна. Тут бывают вещи и похуже. Слышали, что Сэнди сказал про женщин? Все верно. Немало приходивших в эти края белых покупали девушек-индианок. Я и в самом деле видел, как родители их продавали за виски. И хорошо еще, если их покупали для себя. В Скагуэе было два борделя, целиком укомплектованные ими.

…Удрученная и усталая Маша устроилась на кровати в каморке, именуемой номером (на полу устроился Устюжанин), и быстро уснула.

Поутру, умывшись и позавтракав супом из молодого лосося, они отправились смотреть представление.

К тому моменту, когда они явились, схватка зверей уже началась.

Клетка длиной и шириной аршин семь-восемь была сколочена из небольших бревен, с промежутками между ними дюймов в восемнадцать. Оба зверя сошлись в смертельной схватке. Внезапно они отделились друг от друга и встали. Очевидно, они боролись уже несколько минут. Пасть одного медведя была окровавлена, а из глотки противника вырывался бешеный рев. Медведь Сэнди снова стал наступать в то время, как его противник ждал нового нападения.

Воронова с трудом различала, что происходило, когда огромные животные снова сцепились. Звери откатились к самой ограде, так что та затрещала. Народ повскакал с мест, кое-кто схватился за ружья и револьверы, и Маша невольно вспомнила историю про какого-то кадьяка, который сожрал придурка, всадившего в него пять револьверных пуль.

Рядом с ней на лавку плюхнулся Сэнди. Он был в подпитии – не то еще со вчерашнего дня, не то уже с утра.

– Грандиозный бой, а? Черт побери, я знаю, какой бизнес открою, когда вернусь в Штаты! Шоу Сэнди Уорфина! – громко провозгласил он. – Бои диких зверей – медведей, волков, койотов, кабанов… И этих, как их… – он хлопнул себя по лбу, – во, орангутангов! Все цирки от Калифорнии до Нью-Гемпшира будут плакать горькими слезами! А! Нет, красотка, ты посмотри! У вас в России такого точно нет! Ты ведь из России?

Мария, нахмурившись, опустила глаза.

– Ну не обижайся… – жизнерадостным шершнем гудел Сэнди. – Я ничего такого не имею в виду насчет твоей страны. Честно говоря, ничего про Россию не знаю, слышал только, что она больше Техаса и там по полгода зима. Но раз там живут такие парни, как Ник… И такие девушки, как ты, – добавил он, ухмыльнувшись со всем своим пьяным добродушием, – то надо полагать, это не самое дурное местечко. Точно, не худшее, не будь я Сэнди Уорфин по прозвищу Техасец – лучший стрелок федеральной территории Аляска! Правда, Ник любит шутить, что больше всего лучших стрелков на кладбище!

Девушка поднялась и ушла, сказав, что устала.

Она часа два лежала на кровати, не раздеваясь, но потом голод дал о себе знать, и она вышла в общий зал.

В зале она увидела, как трезвый или почти трезвый Устюжанин болтает о чем-то с пьяным Сэнди.

Улучив момент, когда Уорфин отправился за очередной бутылкой к стойке, она обратилась к блондину:

– Могу ли я узнать, как долго вы намерены тут торчать? Холода ведь не за горами? Или пока ваш приятель не вылакает все здешнее виски?

– Мне казалось, вам нужен отдых, не так ли? – вопросом на вопрос ответил он.

– Ну, знаете! – вдруг вспылила она. – Мой отец, Михаил Еремеевич Воронов, купец первой гильдии, в таких случаях говорил…

Позади неё с грохотом и звоном разбилась бутылка.

Запнувшись, Маша повернула голову.

В нелепой полусогнутой позе, зависнув над столом, торчал один из пришедших сюда золотоискателей – невысокий немолодой крепыш, до глаз заросший косматой бородой.

Он так и стоял, протянув скрюченную руку, из которой только что выскользнула четвертьгаллонная бутыль джина.

Недокуренная сигара торчала из полуоткрытого рта, чудом повиснув на нижней губе…

– Вот это надрался! – прокомментировал кто-то слева от их столика. – А вроде и не пил почти…

Это происшествие, как ни странно, успокоило Машу, и она, хмурясь, уселась за столик с Николаем и Сэнди.

Принесли оленину с картошкой, и девушка принялась есть, осторожно накалывая мясо на деревянную двузубую вилку, вырезанную ей Николаем еще в лесу.

– Да ешь, не стесняйся, беби, – сказал ей Сэнди, своей огромной лапой вылавливая здоровенный кусок оленьей лопатки из подливы.

И вновь принялся обсуждать с её спутником какие-то старые дела и историю с каким-то Одди Шведом, который крутит носом, но долго так продолжаться не может, потому что…

Во время трапезы Маша случайно оглянулась и встретила взгляд пьянчуги. И обмерла. Незнакомец, тупо уставившийся на неё, был белый, как мел, в лице ни кровинки. Он смотрел прямо перед собой, словно видел привидение или палача, собирающегося его линчевать. От волнения или страха он даже перекусил почти пополам свою давно погасшую сигару.

Мария отвернулась, пытаясь собраться с мыслями. Что это за тип? Абсолютно точно они не могли видеться раньше. Или он принял её за кого-то другого?

Николай вдруг хлопнул по карманам…

– Черт, я кое-что забыл. Придется мне вернуться в номер. Сэнди, дружище, присмотри за Мэри.

После ухода Николая беспокойство еще больше охватило Марию, но она почему-то совсем не хотела оглядываться.

– Мистер Сэнди, – обратилась она к великану, – можно у вас кое о чем попросить?

– Увы, я женат, – пьяно пробормотал техасец. – Кроме того, эк… женщина друга для меня это… эк… – светильня… Нет, святыня… Или святая? Чертов тощий дохляк Черного Джека придавил моего гризли, а я на него поставил двести баков…

Воронова сдержала раздражение и вежливо продолжила:

– Мистер Сэнди, вы не знаете, что за тип сидит в углу у двери?

– Эк, а разве там кто-то есть? – пьяно мотая головой, осведомился техасец…

Она обернулась, но за столом и в самом деле никого не было.

Девушка извиняющимся тоном что-то пробормотала, но Сэнди уже похрапывал, завалившись красной мордой на сложенные на столе ручищи…

* * *

Озеро Бэннет со всех сторон обступали синие лесистые склоны холмов, над которыми возвышались голые скалы. На пути сюда они видели лосей и дважды обнаруживали медвежьи следы около палатки. Ночами поднимался холодящий кровь волчий вой, полный одиночества и невыразимой тоски.

Отсюда должно было начаться их путешествие по воде до Доусона. К разочарованию Марии, Бэннет оказался еще одним палаточным лагерем, протянувшимся на многие мили по берегу замерзшего озера, еще одним скоплением людей, суетящихся вокруг штабелей досок и бруса и остовов недостроенных лодок. Воздух был пропитан запахом свежеструганого дерева, горное эхо усиливало и без того оглушительный визг пил и стук топоров.

С ледников окрестных гор постоянно и неумолимо дул холодный влажный ветер. Снег ложился на землю и тут же таял, превращая белизну земной поверхности в черную слякоть, обнажая нечистоты и мусор – неизбежные спутники человеческого жилья. Опилки и стружки, пустые бутылки, помои, консервные банки. Какой-то шутник построил настоящий маленький домик из пивных бутылок.

Основным занятием населения Бэннета было судостроение.

– Билет на пароход стоит дорого, не всем это по карману, – объяснил Николай. – Вот они и строят суда сами, кто во что горазд. Это может быть все, что угодно, лишь бы держалось на плаву, – шаланда, плоскодонка, выдолбленная колода.

Дни тянулись медленно. Мария все чаще задавалась вопросом, удастся ли ей отыскать Дмитрия. Николай по её просьбе и она сама спрашивали путников и старожилов, но никто ничего не знал о каком-то Одинцове, хотя о русских, пришедших за золотом, случалось, вспоминали. Здешний суровый народ относился к ней с участием, но ничего обнадеживающего сказать не мог. Дмитрий не обязательно должен был вообще тут оказаться. Он вполне мог пересечь озеро по льду на собачьей упряжке. А может, он вообще двинулся по тропе Уайт-Патч или решился идти через ледник Вальдэса? А если он пошел не в Доусон, как собирался изначально, а двинулся на Юкон?

– Как бы то ни было, беспокоиться не стоит, Мэри. Если он здесь, мы найдем его. Если же нет, если он погиб, тогда…

Николай мог не продолжать. Мария к этому времени уже успела узнать, как непредсказуема человеческая судьба в этом диком краю. Её любимый мог погибнуть, замерзнуть насмерть где-нибудь на горном перевале, и она может никогда не узнать об этом.

Блондин тщательно придерживался обещания обходиться с Машей, как с сестрой. Временами он казался веселым и беззаботным, но чаще пребывал в задумчивом молчании.

Как-то вечером она решила скуки ради вернуться к разговору о странной находке в горных отрогах.

Николай честно признался, что и понятия не имеет, что думать.

– Понимаете, здешние индейцы не имеют летописей, лишь сказки. Они лишь знают, что там, где они живут, когда-то жили другие люди. Кто-то уже ходил по этим тропам, обитал в пещерах и ставил капища своим богам, от которых не осталось даже имен. Есть лишь предания, смутные и неопределенные, странные находки и рассказы забредавших в глубь трапперов и золотоискателей.

– Это какие же? – поинтересовалась русская путешественница.

– Да. – Он махнул рукой. – Я не очень люблю говорить о том, чего не видел сам. Но если вы настаиваете, ну вот хотя бы… Приключилась у меня одна история, – начал Николай. – Прошлый год об эту пору. Ну да, примерно так и будет! – Он несколько секунд сидел, наморщив лоб, как будто что-то подсчитывая. – Так вот, я и говорю, что прошлый год об эту пору в Номе встретил я одного парня – Гарри Берча, как он себя сам назвал. Гарри Берч из Бостона. Я просто зашел в салун, где он сидел, а Гарри, видать, очень хотелось поговорить. Распирало, что называется. Выглядел он неважно. На мой взгляд, ему давно нужно было остановиться и перестать поглощать то пойло, которое в этом кабаке считали за виски. Он был обычный маклер, решивший поискать золото с компанией таких же чечако. Ну вот, набрав все, что нужно, они выступили из Форта Святого Михаила и пошли по притоку Юкона… Они думали найти золото в отрогах, но обнаружили кое-что другое. – Он сделал паузу. – А нашли они древние, как потоп, циклопические руины… Он еще сказал, что им миллион лет, по словам шедшего с ними геолога.

– Не может быть! – воскликнула Мария.

– Ну миллион, не миллион, тем более тот бостонец явно был слегка не в себе и к тому же пьян как бочка… – пожал плечами Николай. – Но что-то они там отыскали… Правда, как он вспоминал, им стоило немалого труда удержаться, чтобы не убежать подальше, уж больно там жуткое место было. А в экспедиции, как назло, подобрались сплошь люди из Новой Англии: да не с побережья или там из городов приличных, а из лесных хуторов да всяких гнилых местечек, где до сих пор верят во всяких колдунов да чертей. Может быть, слышали про салемских ведьм, землячка?

– Читала, – пожала она плечами, – у Вашингтона Ирвинга…

– Угу, – кивнул Ник, – тогда должны понимать. А тут еще бывший с ними местный парень-метис вспомнил какие-то старые легенды индейцев и иннуитов. Что-то насчет древнего зла и мест, где живут демоны и разная нечисть, служившая каким-то Древним…

– Кому-кому? – не поняла девушка.

– Древним, так он сказал, а я не успел переспросить. Наверное, это индейские языческие боги, хотя не помню, чтобы их тут так называли. Ну да не важно. Еще он добавил, что на камнях сохранились кое-где всякие барельефы довольно жуткого вида, хотя осталось там очень мало: руины-то очень старые… Ну вот, собирались они уйти, когда лёд просел, и обнаружился вход в подземелье… Как он вспоминал, при одном виде этого провала их охватил страх…

– Лестница в бездну, – пошутила купеческая дочь.

– Нет, вот как раз не лестница, а что-то вроде пологого пандуса… Сунулись они туда не сразу, но алчность победила. Сперва они нашли бренные останки других людей – тех, кто сунулся туда в прежние времена, причем метис клялся, что узнал по убору и бубну в одном мертвяке шамана своего племени. Но он также божился, что потом увидел там не только кости людей, а и других созданий. Кого, он толком не говорил… Но при этом добавлял, что те были при оружии – каменные и бронзовые топоры, булавы – все, само собой, старое… А потом они вышли в зал – глубоко под землей и такой огромный, что туда бы поместился Бостонский кафедральный собор, по его словам. Не был в Бостоне, не довелось, но, думаю, собор там солидный… И в том зале стояло три трона – из яшмы и нефрита и резных костей каких-то древних чудовищ. Два обычных, как для человека. И третий – словно на великана.

На двух тронах поменьше сидели замерзшие мумии – местных короля и королевы, надо думать. По крайней мере, как говорил этот Гарри, то были мужчина и женщина в непонятных пышных уборах – золото и изумруды и какая-то странная ткань, впрочем, рассыпавшаяся в прах при одном прикосновении.

А вот что касается третьего трона…

Гарри был к тому моменту крепко выпивши, но клялся, что трон этот был не просто здоровенный, слону впору, а как бы это сказать… – Николай замялся, – черт бы побрал этот новоанглийский говор! Ну, в общем, сделан для твари, на человека не похожей.

Они обошли зал в поисках золота или еще какого добра. Но ничего, кроме льда и голого камня, не нашли, зато наткнулись на арку между двумя громадными пилонами, усыпанными всякими непонятыми барельефами и письменами. Так вот, по его словам, арка эта вела в черт-те какой тоннель, аккурат подходивший для того страшила, под которое и делался большой трон.

Николай сделал большой глоток крепчайшего кофе, перевел дух…

– И что же дальше? – нетерпеливо подалась вперед заинтригованная слушательница.

– Не знаю, – пожал её спутник плечами. – Как раз в баре появился один из приятелей этого Гарри и уволок его в номера – тот уже изрядно набрался. При этом еще так нехорошо на меня посмотрел.

А потом еще помню, как они грузили на пароход несколько длинных ящиков… А ведь черт возьми, я-то эту историю почему и запомнил! – поднял брови Ник. – Пароходик был «Норт Фокс» старика Рочестера, тот, который и пропал тогда: в тот год вообще немало кораблей пошло ко дну… Вот такая вот история.

– Честно говоря, не очень поняла! – помотала головой она. – Похоже на сказку или книжку какую-то…

Устюжанин и не думал спорить.

– Да что тут сказать? Известное дело: люди частенько любят приврать, да еще здешний народ, который горазд плести всякие басни у костров, да так, что сам в них верит. Только вот что скажу вам, барышня. – Он хитро прищурился. – Я по этим краям пошлялся, да кое-что понял: тут и впрямь есть места, куда местные туземцы не поведут белого даже за самый большой бочонок огненной воды.

* * *

Однажды за ужином Мария вдруг спросила проводника:

– Скажите, а много русских осталось на Аляске? Я вообще думала, что уехали все…

– Мало осталось… нас, – погрустнев, уточнил Николай. – Да и было мало, две или три тысячи. Цари предпочитали тратить деньги на всякие войны да на церкви, а вот свою землю Аляску с её золотом, лесом да мехами обустроить денег не нашлось. Это не я придумал, это мне один ваш беглый ссыльный говорил в Калифорнии, – пояснил он. – А мой отец… У него просто другого дома не было. Его мой дед из Архангельской губернии несмышленым малышом привез. У деда на родине в Котласе никого не было, а через полмира ехать наугад в чужую землю… Да он к тому же, как матушка померла, второй раз женился. Да на креолке[9], внучке вождя, кстати. Неизвестно еще, как такую жену в России приняли бы. Вот и остался. Стал гражданином Северо-Американских Соединенных Штатов, ну и я с ним.

– А мой отец умер… – зачем-то сказала она.

– Выходит, я счастливее вас, – кивнул Николай. – Мой старик жив, хотя седьмой десяток добивает. В Ситке, так Новоархангельск называется теперь, живут всей семьей – и старшие, и младшие. Это я один такой бродяга – как в семнадцать лет отправился во Фриско, так и мотаюсь. Дома не каждый год бываю. Язык английский знаю лучше иных коренных, хотя коренного американца еще и поискать. Не про индейцев, само собой, речь. Даже полгода пытался в университете учиться, когда шальные деньги завелись. Ну да это не важно. Важно, что я родился здесь и, наверное, тут и проживу жизнь. Большой город, должно быть, не для меня. Мне нужно дышать свежим воздухом, видеть звездное небо, слышать вой волков по ночам, просыпаться каждое утро и видеть эту тайгу и эти горы…

Молодые люди помолчали.

Вдруг она непонятно почему спросила:

– Скажите… Николай Максимович, вы меня считаете разумной женщиной?

Он удивленно поднял на неё глаза:

– Ну, наверное, да.

– Но… мое появление тут… Вы же сами говорили…

– А, вот вы о чем! Так ведь людям вообще свойственно безумствовать из-за любви. Вот когда я жил в Калифорнии, одна старуха, у которой я снимал угол, рассказала мне историю на тему любви и смерти.

Как-то вышло так, что дети двух соседних, но враждующих в нескольких поколениях семейств, а кровная месть в Америке в иных местах не хуже, чем у вас на Кавказе или у мексиканцев, полюбили друг друга… Как это бывает, он полюбил без памяти её, а она его… Ну да, как у Шекспира, я его не читал, но «Ромео и Джульетту» в театре довелось посмотреть.

Бесспорно, о свадьбе и прочем речи не было, и они решили бежать. На краденых конях. Ну и, в общем, гнев отцов обоих семейств был таким, что и те и другие, временно отложив ссоры, дружно погнались за влюбленными и настигли их неподалеку от Каньона Дьявола – если бы бедняги добрались до него, искать их было бы бесполезно…

Началась перестрелка, в которой девушка помогала парню перезаряжать револьверы, а когда его ранило, продолжила вести огонь, пока её не сразила шальная пуля. Но к тому моменту её возлюбленный истек кровью, так что даже линчевать почтенным джентльменам было некого, а они это дело любят. Там их и похоронили… Вот такая вот история.

– И семьи, конечно, помирились над могилой несчастных влюбленных? – съязвила Маша.

– Нет, еще крепче возненавидели друг друга, – пожал плечами Николай. – Собственно, по этой причине от них к тому моменту, когда я услышал эту историю, уже ничего не осталось. Можно сказать, что их наказал Бог за гордыню, хотя здешний пуританский Бог как раз подобную суровость одобряет. Это не русский Иисус. Местный американский Бог – это ветхозаветный Иегова, он, знаете, так и высматривает, кого бы молнией угостить.

– А вы атеист? – хмыкнула девушка.

(Надо ж такое придумать – местный американский Бог!)

Он промолчал в ответ.

– А почему все-таки вы спрашиваете насчет своего здравого ума? – продолжил он минуту спустя.

Она лишь вздохнула.

Не рассказывать же про то, как обуревают её сомнения и страдания: чем дальше, тем сильнее она сомневается. Не в своем решении, а в своих чувствах, к нему приведших.

* * *

Это произошло однажды ночью…

Они ужинали при свечах. Николаю удалось подстрелить утку, и Мария приготовила ее с рисом. Она собиралась мыть посуду, когда вдруг заметила, что Николай странно и пристально смотрит на нее. Маша бессознательно оправила серый свитер, туго обтягивающий ее грудь. Блондин улыбнулся:

– Свежий воздух и моя стряпня пошли вам на пользу, сударыня. Вы выглядите как наливное яблочко…

Воронова смотрела на него, пораженная несоответствием между насмешливыми словами и странной дрожью в его голосе.

Так они стояли минуту или две.

– Мэри, – наконец, выдавил он, – не смотрите на меня так, а то я могу не сдержаться и… случится то, о чем мы потом будем жалеть. Я ведь совсем не святой…

– Николай Максимович!

Оловянная тарелка, которую она рассеянно держала в руках, выскользнула и задребезжала по полу. Их взгляды встретились, девушка не могла оторвать глаз от завораживающей, небесной синевы его глаз.

– Молчите, Маша. Не говорите ничего. Только поцелуйте меня. Бог свидетель, я не хотел этого… Хотя, нет, вру. На самом деле хотел очень давно.

Николай обнял ее.

У неё перехватило дыхание от этого поцелуя. Она почувствовала, с какой готовностью откликается ее тело на его близость. И ей страстно хотелось, чтобы это объятие длилось вечно, хотелось открыться навстречу ему, соединиться с ним…

– Машенька… любимая… ты нужна мне…

– Да, Коленька…

Их голоса слились в сладкий любовный шепот, в то время как Николай раздевал ее. Сначала свитер, потом штаны, потом белье. Потом Устюжанин сбросил с себя одежду и приник к горячему, возбужденному телу Марии, каждой своей клеткой ощущая его.

Он коснулся языком сосков, сначала мягко, затем со все возрастающей страстью. Мария застонала от желания, по ее телу волнами расходилась чувственная нега. Она выгнула спину, теснее прижимаясь к нему.

– Маша… Мэри… Любимая…

Сердце ее учащенно забилось. А губы Николая прижались к ее губам, ласковые, настойчивые и теплые. Не задумываясь, она потянулась к нему.

Она и не знала, что бывают такие поцелуи, исступленные и нежные, заставляющие трепетать все тело.

Блондин оторвался от ее губ и прижался щекой к ее щеке. Он шептал ей на ухо ласковые слова, и каждое слово еще сильнее разжигало поднимавшуюся в ней страсть.

Их губы снова соединились, а его ладони блуждали, лаская теплые возвышенности ее грудей. Когда пальцы Николая коснулись ее сосков, не испытанное прежде ощущение мгновенно разлилось по низу живота, наполняя сладкой смесью наслаждения и испуга.

Маша застонала. С обреченным восторгом начала расстегивать одежду. И вот уже их обнаженные тела прижались друг к другу. До чего же сладка ее кожа! Пальцы его ласкали мгновенно набухшие и затвердевшие соски, сжимали грудь. Желание разгоралось нестерпимым пламенем. Рука его скользнула на талию, прошла по крутому изгибу бедра, по гладкой коже ноги…

Когда все кончилось, молодой человек пробормотал:

– Я же говорил тебе, что я не святой. Ты простишь меня, Машенька?

Она только вздохнула, поцеловала его и уткнулась ему в сильное мускулистое плечо. Прощать было нечего.

Потом они заснули, завернувшись в одно одеяло, около остывшей печки. Их все еще разгоряченные тела сплелись умиротворенно и нежно. Все это было так не похоже на то, что она испытала с Дмитрием. Даже в мечтах она не могла вообразить, что можно достичь такого… И даже во сне Машу не покидало ощущение неизмеримого, необъятного счастья.

Проснувшись, она не обнаружила рядом Николая. Лениво потянулась под теплым, мягким одеялом и почувствовала, что ее переполняет бесконечное, сладостное изнеможение.

Устюжанин, насвистывая, вернулся в палатку с ведром ледяной воды из озера. Он внимательно посмотрел на Марию, поставил ведро и медленно произнес:

– Маша, ты знаешь, я не думал, что все так обернется этой ночью. Хотя, наверное, вру, – думал. Но это не важно. Как бы то ни было, это случилось, и я прошу простить меня. Больше этого не повторится.

«Пожалуйста, пусть это повторится. Я хочу, чтобы это повторилось. Я люблю тебя!» Но вслух Маша этого не произнесла. Вместо этого она опустила глаза, которые мгновенно наполнились слезами…

* * *

Они успели сесть на пароход «Нора» – двухпалубную колесную посудину, все уголки которой были завалены дровами. Мария, как-никак дочь кораблестроителя, не преминула отметить, что, несмотря на неуклюжие обводы, «Нора» была оснащена парой разгрузочных стрел со множеством блоков и канатов, предназначенных для разгрузки парохода на диких берегах, и широкой аппарелью на корме, чтобы, пристав к берегу, открыть её и по сходням опорожнить трюм.

Каждый билет до Доусона обошелся им в четыреста долларов. Весь путь должен был занять пять дней. Это был один из последних рейсов до Доусона – река вот-вот должна была стать.

– Это если ничего не случится, – уточнил билетёр, худой малый со следами обморожения на лице.

– А что может случиться?

– А что может быть на реке – пороги, перекаты, мели, льдины и водовороты на стремнинах.

На борту «Норы» находилось полсотни пассажиров, большинство из них – торговцы, переправляющие вверх по реке свой товар. Один такой торговец, чернявый, добродушный человечек со смешным для русского уха именем Полтини («Джузеппе Полтини к вашим услугам, синьорита!»), доверительно сообщил Марии, что везет в Доусон партию апельсинов и редиски, а также пятьдесят ящиков шампанского. Женщин было всего трое: сама Воронова и изящная блондинка по имени Эллин Хардакер со своей маленькой дочкой Анни. Она ехала к своему мужу, который открыл в Доусоне гостиницу и вызвал ее к себе для помощи по хозяйству.

Они снялись с якоря ясным, солнечным июньским днем. Ослепительная белизна гор, окружающих озеро Бэннет, делала их похожими на груду мороженого, выложенного на благородной чистоты столовом серебре.

Между тем зима приближалась. Притоки Большой и Малый Лосось несли в реку лед, и уже начал всплывать блестевший, как хрусталь, донный лед. С каждым часом росла кромка льда у берега; там, где течение замедлялось, она достигала уже более десятка аршинов. Похоже, что этот рейс будет последним.

* * *

Мария и Николай прогуливались по палубе. Семь долгих дня прошли среди нагромождения прибрежных скал, отвесных берегов, речных перекатов и клубов черного дыма, вырывавшихся из пароходной трубы. Река не была одинаковой, с каждым поворотом русла менялся ее облик. Хуталинга, Биг-Зэлмэн, Беби-Зэлмэн, пороги Файф-Фингер, которые больше всего напоминали исполинские столбы, установленные для не менее исполинского моста какими-нибудь циклопами в незапамятные времена.

Они миновали Оленью переправу – мелководный ручей, соединяющий реку с озером Бэннет. На следующее утро «Нора» вошла в Винд-Бей озера Тагисс – узкой котловины, зажатой со всех сторон отвесными скалами. Залив действительно был ветреным, так что экипажи маленьких суденышек должны были часто лавировать, чтобы хоть как-то продвигаться вперед. Большая часть лодок осталась далеко позади, некоторые не избежали столкновения с глыбами льда, которые еще довольно часто встречались на реке, и разбились вдребезги. На глазах у Марии за борт лодки свалился человек, издав высокий, пронзительный крик. Когда его вытащили, дрожащего и перепуганного насмерть, с синими от холода губами, русская отдала должное благородству его конкурентов.

Спустя несколько часов они подошли к каньону Майлс. Это был самый неприятный участок пути. Он пролегал среди высоченных гранитных скал и имел такое быстрое и опасное течение, что в его центре образовался водоворот, с которым мог справиться только очень умелый лоцман.

Потом они плыли через Хэлл-Роуд – узкий тоннель, который сама река пробила в скале в поисках русла. Сразу за ним находился поселочек Сэлкирк, дальше на многие версты тянулась стена высоких скал. И снова перекаты, отмели, острова. Множество рек – Стьюарт, Белая, Индейская – впадали в Юкон, затопляя и размывая его берега, так что деревья уходили под воду по самые верхушки, а течение становилось песочного цвета.

Но вот, наконец, они добрались до Доусона.

Город напомнил девушке какой-то экзотический восточный порт из романов Луи Жаколио или Эмилио Сальгари. Вдоль его береговой линии вплотную друг к другу в несколько рядов были пришвартованы лодки, многие с натянутым поверху брезентом, и Маша в изумлении заметила, что в них жили люди. Доусон, на её взгляд, соединил в себе черты всех палаточных стоянок и речных городков, мимо которых они проплывали. Так же повсюду суетился народ. Люди прогуливались по берегу, таскали с места на место свои пожитки, слонялись без дела по улицам, пили виски в кабаках. Её поразило великое множество собак, которые охраняли груды провианта, спали, дрались и чуть что – поднимали такой оглушительный лай и визг, что впору было затыкать уши.

Николай улыбнулся и сказал:

– Ну вот, мы и добрались до конца твоего многотрудного пути. Бьюсь об заклад, твой Дмитрий где-нибудь здесь. Я надеюсь, ты довольна, Мэри.

– Да… Да, конечно.

От волнения она с трудом могла говорить. Чувствовала, что ею снова овладевает отчаяние, как и тогда, по прибытии в Дайю. Доусон казался таким огромным, хаотичным, что Мария растерялась. Что она здесь будет делать? Где будет жить? Как ей теперь искать Дмитрия? Вдруг его здесь нет?

– Когда мы окажемся на берегу, надо будет первым делом подыскать тебе жилье. Если ты остановишься в гостинице, то потратишь все свои деньги. Я думаю, мне удастся найти тебе какую-нибудь приличную комнату.

– А как же ты?

К горлу подкатил комок, сердце сжалось от боли.

«Николай… О боже, Николай…»

Ей хотелось закричать, броситься к нему в объятия, вцепиться в него руками и никуда от себя не отпускать, никогда. Вместо этого она отвернулась от Устюжанина и смотрела на ставшую уже совсем близкой и отчетливой панораму Доусона, который казался унылым и безрадостным, как и мысли Маши.

С парохода была видна часть главной улицы, выходящей на побережье: нескладные дома, выстроенные из бревен и толстых неструганых досок, многие на сваях, вбитых в прибрежный песок, мрачными силуэтами вырисовывались на фоне обрывистого берега.

– Маша, я же обещал помочь тебе найти твоего жениха и намерен довести дело до конца. Думается, он должен быть в городе или где-нибудь поблизости. Я узнаю, где находится участок, на который он подал заявку, и помогу тебе отправить ему письмо. На этом моя миссия закончится. У меня есть свои дела на Юконе…

* * *

Месяц спустя

– Мэри, как там Робби?

Джилли Онли обхватила одной рукой деревянную лохань, а другой принялась прокручивать рубахи через пресс для отжимания белья. В воздухе стоял сильный запах мокрого дерева и мыла.

Мария наклонилась к кроватке.

– Все хорошо, Джилли!

Девочка пока что лишь поднималась на ножки, забавно стоя в своей кроватке, и, что-то «гукая», улыбалась, пытаясь говорить.

Завидев Машу, она протянула к ней ручонки с очаровательными крохотными пальчиками:

– Мэйи! Мэйи!

Воронова опешила – малышка старалась произнести ее имя. Она с внезапной нежностью зарылась подбородком в мягкие каштановые кудряшки, выбивающиеся из-под чепчика девочки.

Только это милое существо и радовало Машу.

Должно быть, во всем свете нет более унылого города, чем осенний Доусон! Человек здесь быстро начинает ощущать, как давят на него холодные мрачные сумерки. Когда же небо светлеет, видно, что над городом висит черный полог от коптящих труб. Ночами сквозь него с трудом пробивается зеленое пламя северного сияния.

Но это еще что. Вот зимой Доусон превращается в настоящий ледяной ад! Пятьдесят градусов ниже нуля – не шутка. От лютого мороза холодеет тело, от волчьего воя – душа.

Горы снега сваливаются прямо на мостовую, его подгребают к стенам домов для того, чтобы внутри было теплее. На улице нельзя зажечь свечу, потому что фитиль своим горением не может растопить воск. Если плюнуть на снег, слюна замерзает на лету. Тротуары покрыты зловонной наледью, поскольку помои из домов выливаются прямо на улицу.

Джилли рассказала ей, как один плотник из чечако машинально сунул гвоздь в рот и железо моментально примерзло к губам…

Похоже, ей предстоит провести тут надвигающуюся зиму и все увидеть своими глазами… А ей казалось совсем недавно, что все позади! Буквально на следующий день после их прибытия в Доусон удалось получить сведения о Дмитрии.

– Ну, Мария Михайловна, похоже, нам повезло.

Глаза Николая сияли яркой бирюзой.

– Твой жених подал заявку на участок в Сэндклифе всего за несколько дней до нашего приезда. Он шел, как я и предполагал, по Белой тропе.

Мария удивленно смотрела на него.

– Откуда ты все это узнал?

– Я просто распил пару стаканчиков с человеком из заявочной конторы. Тебе очень повезло, что мы так быстро нашли его. Если бы он не подал заявку, поиски могли бы занять у нас месяцы. Аляска очень большая. Что же касается твоего ненаглядного женишка, то, похоже, он не торопится вернуться к тебе.

Она разозлилась.

– Это неправда! Дмитрий… любит меня! Просто он хочет найти много золота, чтобы разбогатеть и покупать мне все, что я захочу!

Устюжанин вопросительно приподнял брови.

– Ты имеешь в виду роскошный выезд, бриллианты и особняк?

– Да. Но мне ничего этого не надо.

Николай пристально смотрел на нее, словно пытаясь заглянуть в самую глубину души. Когда он снова заговорил, его голос был нежным, а на губах застыла печальная улыбка.

– Может быть, ты и не хочешь. Зато хочет он. Мне очень жаль, но очевидно, что богатство ему нужнее, чем ты.

– Это неправда! – возмутилась она.

– Дай Бог, если так…

…С тех пор прошла не одна неделя нестерпимо долгого ожидания в этом домишке.

Обиталище старательской вдовы Джилли Онли, после смерти мужа от воспаления легких так и оставшейся тут, в расчете накопить немного денег и открыть на родине магазинчик или кафе, состояло из трех комнатенок. В одной, самой большой, помещались сама Джилли и ее полуторагодовалая дочка Роберта. Здесь стояли две деревянные кровати, печка, грубо сбитый шкаф и несколько расшатанных табуреток. В другой комнате, такой крохотной, что в ней едва хватало места для узкой койки, жила Маша. В последней, самой дальней комнате, размещалась прачечная, в которой находилась железная печка, а вокруг нее – множество тазов и лоханей.

Дни тянулись медленно, и Мария потеряла им счет. Единственным развлечением для нее были походы за почтой и за покупками для Джилли, а также возня с Робертой. Она охотно сидела у Маши на руках, что-то гукая, улыбалась и с интересом разглядывала из своей деревянной кроватки окружающий мир, водила по перильцам крошечным пальчиком, временами посмеиваясь с заразительной беззаботностью.

– Мэри, так о чем ты задумалась? – осведомилась Джилли, оторвавшись от стирки.

– Думаю сходить проверить, нет ли письма от Дмитрия. Надеюсь, оно уже пришло. Ума не приложу, почему он так долго не отвечает, – хмуро бросила она в ответ.

Джилли покровительственно положила ей мокрую руку на плечо:

– Да хватит тебе, Мэри! Тысяча и одна причина может помешать ему написать письмо. Мужчины все с ума посходили от этого проклятого золота. Как дети малоумные, честное слово! Если он наткнулся на богатую жилу, ничто не заставит его оторваться от нее… Сходи к «Астории», если хочешь, только берегись собак.

Вдовушка до смерти боялась полудиких голодных зверей, которых тьма развелась в городе. Воронова была в этом с ней солидарна. Это были, как на подбор, здоровенные мейлмюты, которые слушались лишь своих погонщиков, да и то тем время от времени приходилось пускать в дело бичи из крепчайшей тюленьей и моржовой шкуры. Но иные погонщики погибли или бросили своих питомцев на произвол судьбы, и те создавали проблемы местному народу. Говорили, что надо бы их всех перестрелять, но кто будет заниматься этим в городе, где у людей одно золото на уме?

…Мария шла по корявому тротуару, осторожно переступая с одной толстой доски на другую. Тротуар был настелен неаккуратно, иногда доски лежали не впритык друг к другу, многие из них были разломаны. Местами тротуар был совсем кособоким. Джилли говорила ей, что это из-за вечной мерзлоты: поверхность земли то подтаивает, то снова замерзает. Кое-где вместо досок лежал бревенчатый настил или просто гора опилок. Дома вдоль улицы были все как один похожи на «пансион» Джилли. Крыши покрыты дерном, в оконные рамы вставлены куски битых стеклянных банок и бутылок от дорогого виски и шампанского.

Тоскливый город. На Франч-стрит была настоящая мешанина из людей, телег, лошадей, мулов и собачьих упряжек. Вдоль берега реки тянулся длинный ряд палаток, лачуг и каркасов недостроенных зданий. В покосившихся пристройках магазинчиков можно было купить все, что душе угодно: дюжину яиц за восемнадцать долларов, булки всего за один доллар и даже, что поразило Марию больше всего, бивень мамонта – правда, за сто долларов.

Там, где Франч-стрит выходила к реке, взору предстали кварталы поприличнее. Дома здесь были больше и выглядели пристойнее. Через улицу натянуты матерчатые полотнища: «Солонина и пеммикан высшего сорта», «Торговая компания Варго», «Театр Маскат. Зайдешь один раз, останешься навсегда». Из дверей многочисленных кабаков доносился визгливый женский хохот.

Таков был весь Доусон – всего лишь временная стоянка людей, идущих за золотом… или смертью. Как только и желтый металл закончится, люди бросят всё… Останутся лишь разваливающиеся бревенчатые хижины и ржавые консервные банки.

Проталкиваясь сквозь толпу, купеческая дочь шла к гостинице «Астория», на стене которой были приколоты письма. Такой первобытный способ почтовой связи был тут обычным делом. Чтобы отправить письмо, нужно было занимать очередь за день, а то и за два.

Маша быстро просматривала приколотые к стене письма, которые представляли собой довольно жалкое зрелище. Многие из них были знакомы ей, они висели здесь уже давно, возможно, несколько недель. Чернила на них расползлись от сырости, так что разобрать адрес было довольно трудно. Она заметила два новых письма, и ее сердце учащенно забилось от волнения. Но оба письма были адресованы неким мистерам Доу и Джонсу, а вовсе не ей. Она прикусила губу от досады и, расстроенная, направилась домой. Может быть, Джилли права, и еще слишком рано ждать известий от Дмитрия. Она считает, что нужно набраться терпения и ждать, а не бегать каждую секунду на почту. Николай перед уходом тоже напомнил ей, что почта здесь – вещь ненадежная. В Доусоне на тысячи людей только одна маленькая почтовая контора, которая постоянно перегружена.

Мария вспомнила, как прощалась с Устюжаниным две недели назад.

– Есть один человек, который отправляется в сторону участка Дмитрия. Я передал с ним письмо, так что через день-два твой жених его получит. Советую тебе оставаться в Доусоне и подождать, пока он сам приедет. А там уж как вы решите: сыграть ли свадьбу, перебраться ли на его участок или взять билет на пароход. В любом случае пока тебе лучше остаться здесь. Миссис Онли производит впечатление порядочной женщины, а значит, сможет позаботиться о тебе.

– Николай…

Она бросилась ему на шею. Джилли была занята в дальней комнате стиркой и не могла их видеть. Он отвел ее руки и внимательно посмотрел в глаза:

– Мария, ради бога, перестань! А то я могу подумать, что ты вовсе не хочешь выходить замуж на этого своего Дмитрия. Ведь ты за этим приехала сюда, не так ли? Чтобы стать женой, как ты утверждаешь, любимого человека?

Воронова видела, что губы Николая искривились в язвительной усмешке. Она отодвинулась от него и отвернулась. Снова раздался его спокойный голос:

– Через несколько дней твой жених приедет за тобой. Миссис Онли гостеприимная женщина, тебе будет хорошо в ее доме. К тому же ты заплатила ей довольно, чтобы быть уверенной в том, что она окружит тебя заботой и вниманием. Я напишу тебе на имя миссис Онли, когда устроюсь. Если она куда-нибудь переедет, то на адрес здешней лавочки Канадской меховой компании.

Мария была в отчаянии.

– Куда ты едешь? Что собираешься делать?

– То же, что и раньше… Проводникам хорошо платят… На Юконе застряли баржи с продовольствием – на пятьсот с лишним миль далее к северу. Хозяева обещают по десять центов за вывезенный фунт. Ну да не важно. До свидания, Мария. Или прощай, уж как получится. Надеюсь, что ты будешь счастлива. Я даже уверен в этом.

С этими словами он развернулся и пошел вниз по улице своим обычным легким шагом.

– Николай! Подожди…

Маша подобрала юбку и побежала за ним. Но блондин не остановился и даже не обернулся на крики. Он запрыгнул в телегу, нагруженную вещами, и уехал. Девушка смахнула со щеки непрошеную слезинку. Нет, она не будет плакать!

Теперь, много дней спустя, когда Мария вспомнила об их расставании, ее глаза снова предательски повлажнели.

Час спустя, расстроенная и уставшая, она вернулась к дверям дома Джилли. По дороге купила несколько яблок в лавке Криса Рондера для девочки. Те оказалось такими дорогими, что не могло быть и речи о том, чтобы купить еще для Джилли или для себя. Одна радость – старина Рондер, расщедрившись, в придачу к покупке угостил её мелкой маслиной, выловленной из пустой уже жестянки…

Цены тут вообще были, что называется, не дай боже! Но, слава Всевышнему, ничего похожего на зиму прошлого года, когда мука в Доусоне дошла до двух долларов за фунт, но и за эту цену ее нельзя было достать. Стихийные комитеты бдительности тогда конфисковали продовольствие и посадили все население на жесткий паек. И золотые магнаты, не знавшие счета деньгам, довольствовались несколькими сухарями и жидким супчиком, ибо того, кто утаивал хотя бы полмешка бобов или банку консервов, могли линчевать или пристрелить, как собаку.

Где и как искать Дмитрия, она по-прежнему совершенно не представляла.

Но отчаяния не было.

…Когда Мария была маленькой, отец как-то повел её на кукольное представление с Петрушкой: причем представление давали не обычные уличные артисты, а какой-то знаменитый кукольник. С первых же мгновений, когда Петрушка появился над ширмой, Маша была покорена и восхищена. Этот человечек в красном колпаке, у которого был огромный нос, а сам он был необычайно подвижной и юркий, заставлял её тихо ойкать от восторга. Ручки у него крохотные, но он ими очень выразительно жестикулировал, свои же тоненькие ножки он ловко перекинул через борт ширмы. За короткое представление Петрушка побеждал Доктора, Попа, Полицейского, Черта и даже саму старуху Смерть.

Девочка смеялась в течение всего представления. И когда Городовой говорил Петрушке: «У тебя и пашпорта-то нет!», на что Петрушка гордо отвечал: «Есть! По пашпорту я Пётр Иванович Уксусов!» и с дубиной гнался за улепетывавшими со всех ног Приставом и Лавочником. Что и говорить, Петрушка был очень потешным: то верхом на коне, то колошматящий палкой доктора-басурмана, то кланяющийся почтенной публике. Как его ни били, ни издевались над ним, он всегда поднимался на ноги, иногда медленно, с трудом, но в конечном итоге маленькая яркая фигурка всегда выпрямлялась, торжествуя победу.

И вот теперь, когда ее преследовали несчастья, она вспоминала о Петрушке и мужественно пыталась улыбнуться.

* * *

Она устала ждать. Джилли утешала ее, как могла, и призывала набраться терпения. Но проходили недели, а от Дмитрия не было ни слуху ни духу.

Ей представился случай передать ему письмо через одного старателя. С грустью пересчитав тающие денежные запасы, заплатила пять долларов, чтобы он вручил его Дмитрию лично в руки. Двое из клиентов Джилли недавно вернулись с приисков и рассказали, что видели Дмитрия на его участке живым и невредимым. Вестей же от него по-прежнему не было.

Смешение страха и унижения порождает злобу. Мария решила сама поехать к нему, но Джилли удержала ее:

– Не делай этого ни в коем случае, Мэри. Во-первых, ехать одной опасно. Кроме того, вам все равно придется возвращаться в город, чтобы искать священника. Так что лучше жди его здесь. Я же говорила, эти мужчины становятся полоумными, если находят золотую жилу. Они перестают есть, спать и интересоваться женщинами. Мой покойник-то, Келли, тоже был таким. Когда он выгребал из земли по пятьдесят баксов в день, его не интересовало, жива я или нет. Он даже виски перестал пить, хотя сильно закладывал в Миннесоте… Твой-то жених не сильно любит виски? – озабоченно осведомилась Джилли.

– Он и водки-то не пьет, – бросила Маша в пространство.

– Тогда тебе повезло, – кивнула Джилли.

Воронова промолчала в ответ. Беспокойство переполняло её. Неужели Дмитрий тоже заразился этой проклятой болезнью и находится в плену у «желтого дьявола»? Или… он не едет к ней по другой причине? Как говорил Николай, тут можно купить индианку за ящик виски или пару ружей! Почему бы Дмитрию… Нет, такого не может быть! Или все же…

Мария ворочалась под одеялом, не в силах отогнать от себя дурные предчувствия. Она как будто слышала голос Дмитрия: «Я не собираюсь всю жизнь быть бедным, Машенька!» И другой – голос Николая: «Похоже, твой ненаглядный Дмитрий не торопится вернуться к тебе».

– Мэри! Ты не спишь?

Голос Джилли прорвался сквозь поток беспорядочных мыслей.

– Нет, не сплю.

Она села на кровати. Джилли вошла в комнату в ночной рубашке и с тазом в руках. Вдова выглядела очень уставшей.

– Мэри, с Робертой совсем плохо…

Девушка позабыла о своей собственной печали, когда услышала о болезни девочки.

– У нее сильный жар, и выглядит она ужасно. Я хотела попросить тебя сходить за доктором. Мне очень неловко будить тебя, но думаю, что до утра ждать нельзя.

– Хорошо.

Поднялась и стала натягивать на себя первое, что подвернулось под руку. За то время, что жила в доме Джилли, она очень подружилась с ее дочкой, полюбила веселое щебетание и шумную непоседливость девочки. Сейчас молила Бога, чтобы Он дал ей такое же прелестное дитя, как Роберта. И надо же было случиться такой беде!

– Как выйдешь из дома, сверни направо. В начале Франч-стрит живет доктор Боурк. У него большой дом по левой стороне, так что не ошибешься. Господи, только бы он не был занят и согласился прийти!

– Доктор Боурк, Франч-стрит, большой дом слева.

– Да, все правильно. Надень накомарник и будь осторожна, пожалуйста. На улице все вверх дном. Как мне не хочется отпускать тебя одну! Но я не могу оставить Роберту.

Воронова шла так быстро, что в боку закололо и пришлось на минуту остановиться, чтобы отдышаться.

Она быстро нашла дом доктора. Прямо напротив входа расположилась компания карточных игроков. Один из них, не вполне трезвый немолодой человек, на её вопросы сообщил:

– Он ушел два часа назад. Какой-то идиот налакался хмельного и сел на горящую печку, ну и, понятно, поджарил себе задницу немного. Извините за грубость, мэм.

– Да, но мне срочно надо… Заболела маленькая девочка, её нужно спасать… Скажите, пожалуйста, нет ли в городе другого врача? Мне обязательно нужно кого-нибудь найти. Девочке всего год, она только начала жить…

– Тогда вам нужно в Католический госпиталь, – посоветовал удрученный игрок. – Он, правда, переполнен так, что если хочешь туда попасть, жди, пока кто-нибудь умрет и освободит койку. Но врачи там должны быть, так что идите лучше туда. – Он отложил карты и улыбнулся. – И удачи вам.

– Спасибо.

…В приемном покое к ней вышел юный священник, представившийся как отец Джордж, заведующий больницей, и известил, что все врачи на вызовах.

– Сами понимаете, это не город, а вертеп! Одних порезанных собутыльниками четырнадцать! Доктор Гаррет и доктор Симпсон совсем сбились с ног. Если так дальше пойдет, нам некуда будет девать больных. Кроме того, в городе, кажется, начинается тиф…

– Но, поймите, малышка очень больна! Не может быть, чтобы не нашлось ни одного врача во всем Доусоне!

– Знаете что… Есть тут один, он совсем недавно приехал в город. Я слышал, что он повредил ногу, когда его лодка перевернулась где-то на Юконе. Ему пришлось оставить надежду стать золотоискателем. Он живет, – заглянул в разбухшую записную книжку, – в доме Эдварда Ли – третий переулок отсюда. Кажется, его зовут Гирсон, доктор Гирсон.

– Я его знаю! – просияла Мария.

Она с трудом разыскала место обитания Джека Гирсона – здоровенный бревенчатый барак с недостроенным вторым этажом, строитель которого, квакер Эдвард Ли, был съеден медведем два года назад.

После короткого приветствия Гирсон собрался, и они отправились к Джилли. По дороге доктор рассказал ей, что действительно перевернулся на перекате Белая Лошадь. Доктор, казалось, смирился с постигшим его несчастьем и говорил об этом легко и даже с юмором, поминутно отбрасывая наверх светло-каштановую прядь, падающую на глаза.

Он едва взглянул на больную девочку и тотчас резко повернулся к Джилли.

– Сколько ни говори этим идиотам, они ничего не хотят знать, – процедил он. – Строят сортиры, где им заблагорассудится, вот вам и рассадник заразы.

Джилли совсем расстроилась, на ее щеках выступили красные пятна.

– Доктор, неужели это я виновата в том, что Роберта заболела? Я не знала… Я бы никогда… Если бы я только знала…

Голос доктора сразу смягчился, он улыбнулся и мягко взял вдову за плечо.

– Ну конечно, вы не виноваты. Будем надеяться, все обойдется. Только запомните на будущее, что воду надо кипятить, ладно?

Он осмотрел девочку, потом потянулся к своему потрепанному и поцарапанному саквояжу и достал из него флакон с белой жидкостью.

– Мне нужно немного кипяченой воды. Сейчас мы дадим ей вот это, и жар спадет. Я думаю, что это не тиф, а дизентерия или иная кишечная хворь. Ее организм сильно изнурен поносом, но я уверен, нам удастся ее вылечить.

Джилли облегченно вздохнула:

– Слава Богу!

– Рано благодарить Бога. У нас впереди длинная, тяжелая ночь.

Его огрубевшие большие руки на удивление умело и ловко справлялись с пеленками. Заметив недоуменный взгляд хозяйки, он грустно пояснил:

– У меня у самого была дочка. Она умерла в младенчестве. Это случилось прежде, чем от меня ушла жена. Да, вы, может, и удивитесь, но когда-то у меня была жена. Но потом оказалось, что она предпочитает иметь мужа, у которого побольше денег, чем у неудачливого медикуса.

Джилли смутилась и пробормотала слова извинения.

– Извиняться не за что. Что прошло, то прошло. Кстати, Мэри, я вчера видел вашу подругу здесь, в Доусоне.

– Кого?

– Ну, вашу подругу. Девушку со сломанной ногой. Китти, так, кажется, ее зовут?

От неожиданности у Марии перехватило дыхание, и она медленно опустилась на стул, стоявший подле кроватки Роберты.

– Вы сказали – Китти?

Он кивнул.

– Но она не может быть в Доусоне! Она уехала домой!

– Выходит, никуда она не уехала. Она здесь.

Мужчина печально посмотрел на свое колено.

– Так что теперь мы под стать друг другу с моей пациенткой.

Китти в Доусоне! Воронова не могла поверить своим ушам.

– Но почему она здесь? Я ничего не понимаю!

– Я тоже. Но факт остается фактом.

Что-то в голосе доктора подсказало Маше, что он не хочет больше говорить на эту тему.

– Вскипятите, пожалуйста, еще воды. Процедите ее через марлю и охладите.

Медленно тянулось время. Джилли не выдержала, рухнула на соседнюю кровать и провалилась в тяжелый, беспокойный сон. Глаза Марии слипались. Доктор ласково взглянул на нее и сказал:

– Вам лучше тоже пойти и лечь спать.

– Нет, я не хочу.

– Вы очень устали. Идите, идите, я справлюсь без вас. Бог свидетель, мне не привыкать.

К утру у Роберты совсем пропал жар. Она выпила две чашки воды и, ко всеобщей радости, съела кусочек пирога. Джилли не помнила себя от счастья. Она пихала в руку доктора деньги, от которых тот отказывался, плакала и без остановки повторяла:

– Что бы мы без вас делали! Вы спасли ее, доктор Гирсон! Это чудо, настоящее чудо!

Доктор чувствовал себя неловко и смущенно произнес:

– Ну, какое же это чудо? Малыши вообще по природе жизнестойки, надо лишь помочь организму. Ваша дочка не исключение. Бьюсь об заклад, что не пройдет и дня, как она снова начнет бегать и озорничать. Единственное, о чем я вас прошу, – не забывайте кипятить воду, чаще мойте руки… Вы же знаете, что по городу гуляет тиф, а вам, женщинам, сам Бог велел быть чистоплотными и аккуратными. Надеюсь, что мы еще увидимся, и при более благоприятных обстоятельствах, Бог даст.

С этими словами он, прихрамывая, покинул их.

Остаток дня Мария и Джилли провели, дежуря попеременно у кроватки Роберты и давая друг другу возможность немного вздремнуть. Ранним вечером, когда Воронова проснулась, чтобы сменить Джилли, она увидела, что та перестирала все пеленки и развесила их у печки, чтобы быстрее высохли. Улыбаясь, вдовушка сообщила ей, что намерена пойти и купить шампанского. Через полчаса она вернулась с бутылкой и весело заявила:

– Наверное, это очень глупо и неприлично, когда две порядочные женщины собираются выпить такое количество вина. Но у нас есть повод для праздника. Роберта – это все, что у меня есть в жизни, Мэри, ведь мне за тридцать, и ты видишь, я далеко не красавица… У меня, наверное, больше не будет мужа, а значит, и детей. Роберта – это вся моя жизнь. Она поправляется! Это чудесно, Мэри! И это надо отметить. Ты ведь выпьешь со мной за ее здоровье?

Джилли рассматривала этикетку на бутылке:

– Я не знала, какое купить. Мне посоветовали это. Будем надеяться, что хорошее.

Маша горячо откликнулась на ее слова.

– Конечно, я выпью с тобой! Но, Джилли, ты совсем не знаешь себя, если так говоришь! Ты очень красивая и добрая! Любой мужчина будет счастлив назвать тебя своей женой!

– Сомневаюсь.

Тем не менее лицо Джилли просветлело, она воодушевилась еще больше и стала собирать на стол.

– Знаешь, Мэри, я никогда не открывала шампанское. А ты? Ты ведь, говорят, настоящая графиня, в смысле княгиня…

– Да что ты такое говоришь?! – непонимающе уставилась на неё Маша.

– Ну не хочешь, не рассказывай! Ладно, вряд ли у меня хорошо получится, но я постараюсь. Нельзя же сидеть сложа руки в такой счастливый день.

Роберта сладко посапывала во сне, а Мария и Джилли тем временем ковыряли ножом бутылочную пробку. Наконец, она поддалась, причем изрядная часть содержимого расплескалась по комнате. Дамы рассмеялись и допили остатки шампанского.

Мария никогда раньше не видела Джилли такой жизнерадостной и беспечной. Веселье кипело в ней и выплескивалось наружу, как игристое вино из бутылки.

Допивая очередную кружку шампанского, Воронова почувствовала, что уже сильно пьяна. Комната кружилась у нее перед глазами. Она совершенно расслабилась, ее голова отяжелела, мысли смешались. И впервые с тех пор, как оказалась в Доусоне, она чувствовала прилив радости. Наверняка ее ожидание вот-вот закончится. Дмитрий скоро пришлет письмо или приедет сам, может, даже завтра. Скоро она будет вместе с возлюбленным…

Но тут Мария вспомнила о Николае, вспомнила его ласковые руки и неумолимо удаляющийся силуэт…

– Джилли, а скажи-ка мне, ты хорошо знаешь Николая? – вдруг спросила она, возвращаясь к реальности. – Ну, Ника, – перехватила она чуть недоумевающий взгляд. – Кто он тебе?

– А, ты про Ника Рашенза спрашиваешь? – Джилли вдруг многозначительно улыбнулась. – Никак ревнуешь, подруга! Если так, то зря. Он просто хороший человек и, можно сказать, крестный отец моей доченьки – вот так.

И, не дожидаясь вопросов, пояснила:

– Он спас моего муженька, когда тот провалился под лед на гребаном Юконе, и доставил ко мне живого и почти здорового. А через годик у нас родилась Берти… Да вот недолго он порадовался, Келли мой, от судьбы, видать, не уйдешь. Выпьем, Мэри, за наших мужчин! Какие бы ни были, они наши и даны нам Господом! И тут ничего не поделаешь!

Мария решительно опустошила кружку. Она как бы со стороны слышала, что уже давно о чем-то говорит с Джилли, но смысла произносимых слов не понимала. Потом они убрали со стола, выпили по последнему глотку шампанского и отправились спать.

Ей снился Николай.

Они были вдвоем в палатке, их обнаженные тела слились в одно целое.

«Мария… Машенька…»

Она вжалась в его сильное тело, нежность его рук и ласковый шепот успокаивали ее, приводили в состояние блаженного забвения времени, пространства, самой себя…

* * *

Джилли не советовала ей впадать в отчаяние, и Маша решила последовать её совету. Чтобы развеяться, взялась помогать Джилли со стиркой. Покрутив рукоять валков для отжима белья и потаскав ведра с водой и груды мокрого барахла, она прониклась уважением к вдовушке, которая делает такую работу изо дня в день, сохраняя бодрость и веселое расположение духа.

Мария извинилась, что не может помочь больше ничем, и со вздохом сунула ей несколько купюр из показавших дно денежных запасов.

– Да не волнуйся ты, Мэри! – всплеснула руками хозяйка. – Ты сможешь жить у меня сколько хочешь и без всяких денег. Не нужны они мне, и потом, я в таком долгу перед тобой, что мне никогда его не выплатить, сколько ни старайся. Если бы не ты, Роберта бы погибла.

Сказав это, Джилли развернулась и ушла, оставив Машу наедине с ее тягостными раздумьями. Она вдруг осознала, что все это время зависела от денег, они служили ей заслоном от всех напастей, надежной защитой, как и говорили ей в свое время отец и тетка Христина. Теперь Мария временами чувствовала себя по-детски беспомощной и растерянной. Как-то вначале в ответ на какую-то жалобу на скудость быта Джилли в сердцах назвала ее капризной девчонкой, испорченной роскошью и не понимающей, чего она хочет. Теперь россиянка подумала, что, возможно, до некоторой степени хозяйка была права. На самом деле она уже устала из последних сил цепляться за любую, самую крохотную, надежду скоро увидеть Дмитрия. Она не находила себе места от отчаяния. Ведь он не может не приехать. Он должен!

* * *

В очередной раз возвращаясь домой с почты, она увидела новую, незнакомую вывеску на доме, в котором раньше была лавка поношенной одежды. Вывеска была красочная, вся в изящных завитушках, и явно принадлежала кисти профессионального художника: «Салон “Лондонский свет”. Прически для дам». Мария остановилась.

Пока она рассматривала вывеску, из дверей салона вышли две модно одетые женщины, за ними шлейфом тянулся сильный аромат духов.

– Что-то не пойму насчет хозяйки этого салона. Говорят, англичанка, а выговор прямо миссурийский!

Та, что помоложе, надула свои полненькие губки и ответила:

– Так она ж и не англичанка… Какая-то ирландка… Брайтберри – ирландская фамилия.

– Вы сказали – Брайтберри? – остановила женщин Мария. – Не Китти, случайно?

– Угу, Китти… Ну точно! А вы, мисс, её знаете?

Так, значит, Гирсон не ошибся, Китти в Доусоне!

– Так вы что, знаете ее? – между тем переспросила женщина.

– Да, знала… – рассеянно кивнула Маша.

– У нее скверный характер. Одной пытавшейся браниться клиентке дала по физиономии. Но с волосами она умеет обращаться.

Мария была поражена. Она пробормотала что-то бессвязное и направилась к дверям салона. Салон помещался в небольшой комнате с железной печкой, кроватью и длинным столом со стульями. На столе были аккуратно разложены расчески, щетки, флакончики, щипцы для завивки волос, бусы, ожерелья из черного янтаря, стразовые гребни и заколки.

В комнате находилась еще одна женщина, чья стройная фигура была затянута в разноцветную парчу, а каштановые волосы уложены в пышную прическу с множеством кудряшек и накладным шиньоном, в который были воткнуты розы из китайского шелка.

– Нет, я не хочу, чтобы было так уложено, – сварливо бормотала она. – Я хочу, чтобы было много кудряшек и все торчало вверх, как бизе на торте. Ты понимаешь? Я хочу шикарно выглядеть, черт побери! Я хочу быть похожей на Кейт Митчелл! Ты же сделала ее красивой, я тоже хочу! Я возьму вот этот черный янтарь и гребень с блестками. Сколько это стоит? А впрочем, не важно, я все равно куплю. У меня хватает золотого песка.

– Хорошо. Гребень и ожерелье стоят по десять долларов.

– Десять баков! Поработала бы ты за них, как я!

Воронова не поняла этого возмущенного возгласа, она подошла ближе и почти прошептала:

– Китти! Неужели это ты?

Девушка обернулась и от неожиданности выронила расческу. Мария увидела знакомое смуглое лицо, открытый от изумления рот, блестящие изумрудные глаза, в глубине которых залегла тоска.

– Мэри! Черт меня возьми, если это не лучшая в мире русская девчонка Мэри Воронофф! – возопила она.

Очи Китти мгновенно увлажнились. Скандальная особа уставилась на русскую и закричала:

– Что здесь происходит? Я пришла первая! Придется тебе, милочка, подождать своей очереди!

Мария не обратила на нее внимания.

– Китти, ты ведь должна была вернуться в Штаты!

– Как видишь, я этого не сделала.

Тут в их разговор снова вмешался визгливый голос клиентки:

– Послушай, Китти, или как тебя там! Не знаю, может, в своем Лондоне ты и была мастерица, но ты должна сначала обслужить меня, а потом ее, иначе я не заплачу тебе ни цента. Слышишь ты, английская потаскуха? У меня нет времени сидеть здесь и ждать, пока вы будете чесать языками. Я работала всю ночь и хочу спать.

Китти умоляюще посмотрела на Машу. Та кивнула, поворачиваясь.

– Хорошо, хорошо, мисс. Выбирайте ожерелье.

– Я возьму это. Нет, лучше вот это…

Воронова плотнее запахнулась в шерстяную шаль и пошла к выходу. Через мгновение она оказалась одна в толчее прохожих, разносчиков и торговок.

Вскоре из дверей салона вышла недавняя клиентка Китти в широкополой шляпе, водруженной на пышную, усыпанную фальшивыми драгоценностями прическу. Она гордо проплыла мимо Маши, распространяя запах дешевого одеколона. Мария толкнула дверь и снова вошла внутрь.

– Вот удивительно! Ты еще и парикмахер? – осведомилась Мария после обмена приветствиями и поцелуев.

– Как тебе сказать, Мэри… У нас в Рей-Сити у своего двоюродного брата одно время жил спившийся театральный парикмахер из Нью-Йорка. Он и взялся меня учить со скуки. Я даже думала заняться этим, да только вот он умер рано, толком не научилась ничему. Но братьев и сестер, да и отца с матерью стригла. Да, – махнула она рукой, – тут все равно настоящего дамского мастера нет. Твой Дмитрий скоро приедет? – грубовато справилась вдруг.

Купеческая дочь хотела сказать, что он уже наверняка получил её письмо, но задерживается, потому что у него много работы на приисках, но вместо этого вдруг попросила:

– Китти, вот твоя матушка цыганка. Я хочу, чтобы ты погадала мне. По руке или на картах.

Ирландка внимательно на неё посмотрела, понимающе вздохнула и пробормотала что-то под нос злым шепотом. Насколько могла разобрать Маша, что-то про козлов-мужиков.

– Мэри, – изрекла Китти, нахмурившись, – не знаю, зачем тебе это, хотя догадываюсь. Но тут такое дело. Я понимаю в этом не больше, чем ты. Моя мама была из ловари, а они почти сплошь кузнецы да лошадники. Гадают кэлдэрары. К тому же… она всегда говорила, что больше не цыганка. Выйдя замуж за гаджо, она для своих все равно что умерла. Если она будет валяться при смерти у шатра сородичей, ей даже воды не подадут. Так что Дэвл-Дада, цыганский бог, ей не помогает, а уж мне подавно. Вот так… – вздохнула смуглянка. – Я, разумеется, могла бы водить народ за нос, говоря девкам, что линия жизни у них длинная, а скоро их ждет встреча с красивым и богатым мужчиной, а мужикам обещать гору золота и белокурую красотку с приданым в жены. Но это большой грех… Мама говорила как-то, что если не знаешь, а врешь за деньги, то можно нагадать себе не то, что хочется…

– Тут есть несколько гадалок, которые всем говорят именно это – про золото и удачу.

Китти грустно улыбнулась:

– Люди обязательно должны верить во что-нибудь доброе. Они думают, что скоро найдут удачу: кто золота больше, чем можно вообразить, кто самого богатого в мире жениха. Кому что. Но вот мало кто понимает: золото, его ведь из грязи выкапывают. Либо ты сидишь в мерзлой яме, которую сам выкопал, чтобы намыть несколько унций золота. Либо… делаешь разные отвратительные вещи. Вернее, с тобой делают.

Наступила пауза, после которой Китти заговорила тихим, безразличным голосом:

– Хочешь знать, почему я не вернулась домой? Да все очень просто. В Дайе меня ограбили и изнасиловали. Их было… много было. Я не помню сколько. Сбилась со счета. Я со своей сломанной ногой не могла ни убежать, ни драться. А потом, – она сглотнула комок в горле, – меня подобрал один неплохой человек. Его звали Карри. Оскар Хэммет. Хороший мальчик из Сиэтла. Он решил, что путешествовать с собственной женщиной приятно и удобно и вообще вдвоем лучше, чем одному. Он и привез меня сюда, через перевал и вверх по реке. Разумеется, я позволяла ему пользоваться собой… За это дело мужики не жалеют золота, – зло осклабилась цыганочка.

– Китти! – всплеснула руками Маша.

– Ничего не поделаешь, Мэри, такова жизнь. Карри очень помог мне, а я ничем больше не могла заплатить ему. И что из того?

– Но… Где он?

– Карри умер от тифа. Уже здесь… Я отвезла его в больницу, но слишком поздно. У них долго не было мест, а потом его не удалось спасти. Он умирал у меня на руках, всё звал мать… Когда все было кончено, я вернулась в его палатку, взяла все золото и деньги, которые там были, и купила этот дом.

Китти решительно и твердо посмотрела в глаза Марии:

– А мы… мы уже хотели пожениться.

Слезы покатились градом из ее глаз, и она порывисто обняла подругу.

– Да, я продавала себя. А теперь делаю прически проституткам, которые тоже продают себя. Я ничем не лучше их. Да и глупо было бы надрываться как каторжная в тайге, чтобы сдохнуть от цинги, когда даже потрепанные потаскухи, каким полдоллара цена где-нибудь в Калифорнии, тут получают полновесными самородками.

– Китти… Боже мой, Китти…

Они еще долго молча плакали, потом Китти смущенно улыбнулась и достала откуда-то два батистовых носовых платка с кружевами и изумительной ручной вышивкой.

– Вот, – она протянула один из них Вороновой. – Их вышивает одна твоя землячка с именем, которое я не выговорю, язык в узел завяжется. Я ими торгую. Проститутки Доусона хотят чувствовать себя настоящими леди… Все не так плохо, Мэри, – закончила Китти. – У меня есть свое маленькое дело. В Доусоне есть возможность зарабатывать деньги, если ты что-нибудь умеешь делать.

– Китти, о чем ты говоришь? Деньги, дело… Нельзя же…

– Почему нельзя? Не забывай, Мэри, что я – проститутка. Пусть и бывшая… пока…

Мария медленно шла к дому Джилли. Когда она проходила мимо конторы, в которой оформляли участки, то заметила, что к дверям, как обычно, выстроилась длиннющая очередь старателей, желающих застолбить вожделенный клочок золотоносной земли. Большинство из них – это было видно – приехали прямо с приисков. Землистые изможденные лица, измазанная в глине одежда и сапоги. Многие сидели прямо на земле и играли в карты. Она подумала, что, должно быть, «золотая лихорадка» не отпускает их ни на минуту и они выпускают терзающий их азарт картами, рулеткой или хмельным.

Ускорила шаги, чтобы побыстрее миновать это столпотворение. Когда она оставила позади почти всю очередь, ее внимание привлек человек, весело болтавший о чем-то с двумя чечако. На нем была синяя суконная куртка с расстегнутым воротом, лицо было чисто выбрито.

Что-то в его облике заставило ее остановиться. А затем Мария почувствовала, как по ее телу волнами распространяются вялость и бессилие, ноги стали ватными, так что ей пришлось схватиться рукой за стену, чтобы не упасть.

Это был Дмитрий. Дмитрий Иванович Одинцов, потомственный российский дворянин, без пяти минут горный инженер, так неуместный в этом диком краю. Ее Дмитрий, который не давал о себе знать столько времени, а теперь как ни в чем не бывало стоит и болтает с приятелями!

– Дмитрий!

Он оглянулся на ее крик.

– Маша!! Ты?! Боже, но как? Откуда?

Странное смещение радости, удивления и досады отразилось на его лице, но он так и не покинул своего места в очереди.

Девушка подбежала к нему, но остановилась в нерешительности. Что-то мешало ей броситься в его объятия.

– Да, это я.

Маша удивилась, услышав его самоуверенный голос. Она не чувствовала ни уверенности, ни, что поразительно, радости. Нервы ее были на взводе – малейший толчок, и она готова была или расплакаться, или рассмеяться, или закричать.

…– Ты не представляешь, Машенька, сколько у нас было работы! – услышала она конец фразы. – Понимаешь, нам казалось, что мы напали на богатую жилу, но… намыть удалось немного, прямо скажем…

Он мял в руках шапку, как будто присутствие невесты тяготило его.

– Но как ты отважилась приехать сюда? Мне и в голову не могло прийти, что ты такая смелая… Аляска – неподходящее место для женщин.

– Но я тут, Дмитрий! Неужели ты не рад?

– Конечно, рад! Но я хочу сказать… Видишь ли, я приехал, чтобы застолбить еще один участок. Мы с друзьями хотим попытать счастья на Браун-Хилл. Мы уже перевезли туда все наше добро. – Он понизил голос. – По моим расчетам, там есть из-за чего рыть землю. Да, я ведь теперь глава артели, можно сказать, управляющий рудника! Не зря четыре года корпел над науками!

– Дмитрий, я… Мне надо поговорить с тобой. Мы не можем пойти куда-нибудь, где поменьше народу?

– Конечно, можем, Машенька. Только не раньше чем через час. Я же говорю, мне надо подать заявку. Я не могу уйти из очереди сейчас. Я здесь торчу уже два часа.

– Но нам нужно… я искала тебя…

– Маша…

Дмитрий взял ее за руку. Его пальцы были неприятно холодными. Она чувствовала на себе взгляды окружающих людей. Вдруг они думают, что она проститутка, которую он когда-то знал, а теперь случайно повстречал на улице?

– Маша, я и так приехал в город в очень неподходящее время. Работы по горло. Мне нужно как можно скорее застолбить участок. Они здесь в конторе занимаются крючкотворством, так что это будет непросто. Но я не буду лучше забивать тебе этим голову. Ты ведь можешь меня подождать? Вряд ли это протянется дольше часа. А потом мы пойдем куда-нибудь пообедаем. И спокойно поговорим.

Он улыбался ей прежней обворожительной улыбкой, которую она очень хорошо знала. Но девушка невольно вспомнила смуглое от солнца лицо Николая, его голубые глаза, способные одним взмахом ресниц приводить ее в блаженный трепет. Она прогнала навязчивое воспоминание и почувствовала, что не в силах больше сдерживать накопившуюся ярость.

– Подождать?! Я жду тебя здесь, в Доусоне, уже бог весть сколько времени!

Он снова переступил с ноги на ногу и смущенно отвел взгляд:

– Маша, я непростительно жестоко обошелся с тобой. Но я собирался написать письмо. Ты не представляешь, как мы были заняты, Мария. Если бы ты когда-нибудь побывала на приисках, то знала бы…

– Вот как?

Купеческая дочь кипела гневом. Неужели она когда-то была счастлива в объятиях этого человека, рыдала и выла от восторга, когда он брал ее, прошла следом за ним полмира…

– Дмитрий, мне надо поговорить с тобой, – взяла она себя в руки. – Ты же понимаешь, что это неудобно делать здесь…

Он улыбнулся, и Маше показалось, что улыбка у него вышла несколько натянутая.

– Дмитрий, я не могу больше ждать! И откладывать дольше не стану. Так что ты выслушаешь меня здесь и сейчас. Иначе ты опять уедешь бог весть куда, на этот свой чертов Браун-Хилл, и мне придется до седых волос ждать тебя в этом проклятом Доусоне!

– Но, Машенька…

– Что, Машенька?! Что?! Ты знаешь, что у меня умер отец?! Что я тоже чуть не отдала Богу душу, а потом сбежала от господина Арбенина, которому не терпелось потащить меня под венец и наложить лапу на капитал! У меня нет никого, кроме тебя. Ты ведь соблазнил меня или ты этого уже не помнишь?

Сама не верила, что смогла произнести эти слова прилюдно, перед толпой мужчин, с любопытством наблюдающих за драматической сценой. На ее глазах выступили слезы. Если бы она только могла дать ему пощечину и уйти, не оглядываясь! И никогда его больше не видеть! Но тогда выйдет, что никакой любви нет. Нет вообще в мире. И все было зря!

– Маша, любимая моя… – в глубочайшей растерянности пробормотал Дмитрий. – Хорошо, пусть будет так, как хочешь. Ведь мы и в самом деле любим друг друга…

Часть третья

Разбитые мечты

…– Раба божья Мария, имеешь ли желание, благое и непринужденное, и твердую мысль взять себе в мужи сего раба божьего Димитриоса, которого пред собою здесь видишь?

– Да… – произнесла Маша одними губами, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

В этой крошечной часовне, вернее, хижине, с маленьким иконостасом и распятием на стене, их венчал молодой чернобородый священник, отец Георгиос, поп из греческой общины Окленда, прибывший сюда, чтобы заработать на постройку нового храма…

Он взял за обряд немало – полфунта золотого песка – пожертвование на строительство церкви. Но он радовался и тому, что может совершить тут, в ледяных пустынях, таинство православного брака. Не меньшую радость вызвало у него то, что Мария в одиночку предприняла многотрудное путешествие за полмира, чтобы разыскать своего жениха. Молодой греческий батюшка, напоминающий ветхозаветного пророка, оказался в душе романтиком.

Добран, старатель-серб, живший по соседству с Джилли, был приглашен на роль свидетеля.

Свадебный наряд невесты состоял из голубой саржевой юбки и белой шелковой кофточки с большим кружевным воротником.

Джилли дала Марии большую зеленую шелковую шаль. Венок из искусственных цветов венчал высокую прическу, сделанную обрадованной Китти. Однако, оглядев себя в маленьком зеркальце, невеста увидела, что лицо ее бледно и печально, а губы дрожат. Она была готова расплакаться.

В то время как голос святого отца то поднимался до небес, то затихал почти до шепота, Воронова была погружена в свои мысли.

Она ощущала на пальце тяжесть обручального кольца. Его за полчаса сделал по заказу молодоженов Олаф Фигнер, местный кузнец-датчанин.

Грубоватое и массивное, оно больше подходило мужской руке, чем женской. Мимолетно вспомнила о тете Христине. Той было бы скорбно видеть, в какой спешке и нищете выходит замуж ее любимая племянница. А что бы сказал Николай? Мария чувствовала, что ее сердце готово разорваться от боли. Постаралась отогнать от себя мысли о голубоглазом блондине. Если она будет думать о нем, то не выдержит и расплачется. Как будто издалека до нее донесся голос священника: он правил службу на английском, ибо почти не знал русского, а они – греческого…

– Ну вот, теперь вы муж и жена. Раб божий Димитриос, поцелуйте свою супругу. Сейчас для этого самое подходящее время.

– Да, конечно.

Он поцеловал ее. Новобрачная ощутила прикосновение сухих губ и невольно вспомнила нежные, страстные поцелуи Николая. Джилли, явившаяся с Робертой на руках, счастливо улыбнулась, вздохнула и сказала:

– Теперь ты замужняя женщина, к добру это или к худу. Надо надеяться, что к добру. Давайте поедем ко мне и выпьем по глотку шампанского. Еще есть лососина. Так что можно устроить настоящий свадебный ужин.

Дмитрий озабоченно ответил:

– Мы были бы очень рады, но, к сожалению, у нас совсем нет времени. Я обязательно должен сегодня же вернуться назад. Меня ждут, я ведь не предполагал, что женюсь сегодня.

– Ты стал настоящим американцем, – произнесла Мария со смесью иронии и неодобрения. – Такой же деловой и упорный… Би-изне-еес! – произнесла она, растягивая гласные.

– Да, да, бизнес, если угодно, – рассеянно кивнул молодожен. – Пойдем, Мария. Нам надо спешить.

Они вышли на улицу. Их уже ждала телега, запряженная парой мелких лошадок, которую Дмитрий нанял, чтобы перевезти Машу и ее багаж на участок. Добран, приподняв шляпу, поклонился дамам и направился к дверям кабака.

– Любимая, сейчас мы заедем за твоими вещами и сразу же тронемся в путь. Пусть Джилли поедет с нами на телеге, если хочет.

– Хорошо.

Казалось, что они случайные знакомые, старательно придерживающиеся правил хорошего тона по отношению друг к другу.

В молчании ехали к дому Джилли. Воронова смотрела прямо перед собой, не видя ничего вокруг: ни грязи, ни уличной толчеи, ни неба, раскинувшегося над их головами высоким, чистым куполом.

Но сегодня красота окружающей природы не волновала ее. Наконец-то она вышла замуж за Дмитрия. Случилось то, о чем так долго мечтала, ради чего пустилась в это опасное путешествие, перенесла столько мук, тревог и еще бог весть чего. Но никакой радости или хотя бы душевного спокойствия отчего-то не испытывала. Наоборот, в её сердце теснилась странная смесь разочарования, облегчения и безысходности.

Когда Дмитрий грузил вещи на телегу, Джилли подошла к бывшей соседке и обняла за плечи:

– Мэри, я очень рада за тебя. Не говорила этого раньше, но я беспокоилась. Теперь же, когда ты благополучно вышла замуж, я спокойна. Будем надеяться, что твоему Дмитрию улыбнется удача и ты, сидя на веранде своего трехэтажного особняка, будешь пить чай из чашек настоящего севрского фарфора и вспоминать нашу с тобой жизнь…

Мария попыталась улыбнуться. Разве Джилли не знает, что у неё уже был особняк и дорогой фарфор?

– Пусть и у вас с Робертой все будет хорошо, – смахивая слезу, сказала она. – Ты тоже не забывай меня. И… приезжай ко мне в гости, слышишь?

Женщины обнялись и прослезились.

– Джилли, если ты увидишь Ника Рашенза… мистера Устюжанина, скажи ему, что я вышла замуж и что у меня все хорошо. И… что я очень счастлива.

– Ладно. – Как показалось Маше, в голосе Джилли не было уверенности.

– Не забудь, пожалуйста, очень счастлива.

– Не беспокойся, я все сделаю. А ты береги себя, тебе надо хорошо питаться и пить молоко, чтобы не было цинги и…

Потом она попрощалась с Китти, которая отмалчивалась и ограничивалась дежурными поздравлениями. И когда телега тронулась, молча помахала рукой. А про себя подумала, что так и не смогла толком отблагодарить свою подругу и спасительницу, объяснить ей, такой умной и образованной, то, что было давно ясно ей, канзасской девчонке и наполовину цыганке, еле умеющей читать и писать. А именно, что Бог послал Мэри этого славного парня, Ника Рашенза, чтобы прожить с ним всю жизнь, забыв о придурочном юнце, который отправился за золотом за полмира, бросив её. Но что уж теперь говорить: судьба решила так, а не иначе.

* * *

Пара изможденных исландских пони с трудом тащила тяжелую колымагу по неровной дороге, колеса скрипели на колдобинах. Мешки, наскоро и небрежно уложенные, перекатывались с места на место, рискуя вывалиться в грязь.

– Хорошо, что ты приехала с большим запасом провизии. Его хватит на то, чтобы прокормиться… А то я уже выгадывал, как сэкономить при очередной закупке продовольствия, – говорил между тем Дмитрий.

Он даже сейчас говорил и думал о деньгах! Мария не могла справиться с закипавшей злостью. Однако, как бы то ни было, теперь они женаты, и господин Арбенин больше не властен над ее судьбой. Хотя бы за это можно благодарить Бога! К тому же Дмитрий, приехавший сюда без денег, кое-чего достиг, так что, может, скоро они и в самом деле вернутся в Россию с богатством…

Окраины Доусона представляли собой беспорядочное нагромождение палаток и бараков. Они миновали вывеску «Французская кондитерская», и Маша подумала, каким образом и из каких продуктов в этих условиях можно выпекать воздушные эклеры и бисквиты. Остальные вывески были традиционными: «Гольден Стар», «Настоящее парижское шоу» и, наконец, лаконичное «Игорный дом».

Выехали к реке, где должны были сесть на паром, чтобы переправиться на другую сторону. Другой берег был холмистым, дорога пошла круче, и несчастные животные еле передвигали ноги. Молодожены почти не разговаривали друг с другом. Маша задумчиво крутила на пальце кольцо. Нет, это свадебное путешествие ничуть не походило на то, каким она представляла его в своих мечтах и снах.

И вообще весь сегодняшний день выглядел нереальным, фантастическим. И даже солнце, висящее в безоблачном небе, как мандарин на рождественской елке, и лесистые холмы, блестящие проплешинами в тех местах, где люди вырубили деревья, казалось, сошли с картинки в детской книжке.

Им часто попадались груды пустой породы, вынутые старателями из недр земли. Среди них были разбросаны штабеля бревен и горное оборудование. Проезжали мимо промывочных бутар, воротов и «журавлей» над шурфами. Время от времени попадались столбы с названиями участков: «Старик Роу», «Белое ущелье», «Нижний», «№ 44». В воздухе стоял запах костров.

Остановились то ли у постоялого двора, то ли у трактира под вполне соответствующим месту названием «Самородок» – двухэтажного бревенчатого строения с объявлением, предлагающим комнаты на ночь, виски и ром.

Мария поужинала без аппетита. Сорокалетняя хозяйка заведения, мисс Рэлей, в белом парусиновом переднике, обтягивающем ее полный стан, оказалась знакомой Дмитрия. Обслуживая, она обсуждала с ним каких-то людей – Джефа Оленя, Акулу Петерсона, Эдвина Руда, отчего новобрачная чувствовала себя неловко и отчужденно. Она никого здесь не знала, и было очевидно, что Дмитрию в тягость ее присутствие.

К концу дня они добрались до участка Одинцова. Маша была до того измучена, что едва заметила это пустынное и заброшенное место на склоне холма. Посреди участка стояла кособокая, приземистая хижина.

У входа в нее Дмитрий представил ей трех своих компаньонов, двое из которых оказались мрачными заросшими мужчинами в годах, с осунувшимися усталыми лицами, а третий, молодой человек, по виду не старше Маши, был, напротив, чисто выбрит и выглядел бодро.

Все трое не скрывали своего крайнего удивления при ее появлении и рассматривали ее как свалившуюся с неба диковину. Девушка покраснела от смущения и плотнее завернулась в шаль.

– Это Мэри. Моя супруга. Миссис Одинцофф, если угодно. Она приехала ко мне из России, и мы сегодня поженились, – сообщил Дмитрий подчиненным по-английски. – Так что теперь придется внести кое-какие изменения в наше житье-бытье. Сегодня на ночь вы переберетесь в палатки, а завтра начнете приводить в порядок другую хижину.

– Да, но ты нам ничего не говорил о…

Дмитрий холодно осадил товарища:

– Моя жена – леди, она не может жить в таких условиях. Так что ставьте палатки и переносите вещи. Но вначале надо представиться…

Вперед шагнул маленький темноволосый человек:

– Я Рон Рэнсом, мэм. Рон Рэнсом-младший.

– Я Фред Калвертс, – смущенно запинаясь, сообщил сероглазый юноша.

– Я Уолл Джелл, – представился третий. – Из Денвера.

Мужчины покорно пошли собираться, а Мария тихо сказала мужу:

– Я совсем не хочу причинять им беспокойство.

– Своим появлением здесь ты это уже сделала. Ты же не можешь спать в одной комнате с четырьмя мужиками.

– Да, я понимаю.

Чтобы как-то справиться с неловкостью и смятением, купеческая дочь стала оглядываться вокруг. Закатное солнце освещало холмы. По правую руку от нее вилась голубая лента ручья. Слева круто поднимался холм, который на высоте двух сотен футов был как будто срезан и образовывал уступ. В этом месте густо росли ели и сосны, многие стволы были почерневшими и обугленными.

– Что это с деревьями? – заинтересовалась Мария.

– Мы их обжигаем, чтобы подсушить, а потом спиливаем. Если жечь сырые дрова, то от дыма можно свихнуться… Я же говорил тебе, что жизнь на приисках слишком тяжела для женщины, по крайней мере, для такой, как ты. Но раз уж ты согласилась на нее, то могла бы помогать нам. Я надеюсь, ты умеешь готовить? Если нет, придется научиться. Тогда мы, все четверо, могли бы работать одновременно и не стоять по очереди у плиты.

– Я умею готовить.

Развернулась и пошла к хижине (или норе?). Вблизи она уже не решилась бы назвать домом это сооружение, больше напоминающее курятник, чем человеческое жилье. Недоумение ее росло. Стены были такими низкими, что в дверь нельзя было войти, не сгибаясь. Грубо обтесанные бревна заросли мхом, а на крыше, покрытой дерном, торчала железная печная труба. Это придавало избушке таинственный, зловещий вид. Казалось, сейчас откроется дверь, и на пороге покажется какая-нибудь Баба-Яга.

К ней подошел Фред Калвертс:

– Эта избушка осталась от прежнего хозяина. Мы только отремонтировали ее. Вам еще повезло – есть прочная крыша над головой. Жить в палатке, тем более зимой, не совсем приятно. А здесь есть печка. Она прекрасно топится и не дымит. И пол не земляной, а выложен горбылями. Вам здесь будет неплохо, миссис Одинцофф, не хуже, чем другим женщинам в поселке.

Петербурженка попыталась улыбнуться. Все это должен был сказать ей Дмитрий! Но он о чем-то увлеченно разговаривал с Рэнсомом и даже не посмотрел в ее сторону.

Она не могла сдержать возгласа удивления, когда переступила порог хижины. Даже хижина Джилли в Доусоне казалась дворцом в сравнении с теперешним пристанищем.

Оно состояло из одной комнатки с низким потолком и замызганным полом. Два маленьких окошка по обе стороны двери – одно затянуто промасленным брезентом, в другое вмазана глиной здоровенная, в галлон, как тут говорят, стеклянная банка из-под соленых овощей. По двум стенам располагались двухэтажные грубые нары, по третьей – полки, выпиленные из толстых досок и горбыля. В одном углу стояла железная печка, в другом – кадушка с водой. Фред тут же объяснил ей, что она предназначена для промывки размороженных проб в поисках золота.

Девушка оглядывалась вокруг в полном молчании, стиснув зубы, чтобы не закричать от ужаса. Нет, она не позволит Дмитрию увидеть свое отвращение и отчаяние. Лучше умрет, чем обнаружит перед ним свою слабость!

Перед сном она переоделась в легкую ночную рубашку, которую купила в Сан-Франциско. Достала несессер, вытащила зеркальце и, взглянув в него, нашла себя очень хорошенькой. Золотистые волосы рассыпались по плечам, огромные глаза с пушистыми ресницами под дугами черных бровей и трепетные губы… Подумала, что выглядит именно так, как всегда мечтала выглядеть в первую брачную ночь. Но к чему теперь все это!

Отложила зеркало и села на низкую койку. В глазах ее стояли слезы, к горлу подкатил тяжелый, горький комок, а сердце болезненно сжалось.

Дверь открылась, и в домик, громко стуча подковами тяжелых сапог, вошел Дмитрий. Под мышкой он держал объемистый сверток.

– Обстановка здесь и так более чем спартанская, но тебе не годится ходить по грязному холодному полу.

Он опустился на корточки и стал раскатывать сверток.

– Не персидский ковер, конечно, но…

Маша молча наблюдала, как он тщательно раскатывает шкуру. В первый момент даже подумала, не мамонт ли это – уж больно мохнатой и большой она была.

– Это овцебык, – пояснил Одинцов. – Такая местная скотина размером с зубра или бизона… Радуйся, Маша, наверняка в Петербурге ни у кого нет шкуры овцебыка, – неловко сострил её муж.

– Да, так лучше, – констатировала девушка. – Очень мило с твоей стороны, что ты подумал об этом. Я так устала за сегодняшний день, голова идет кругом. Спасибо тебе огромное…

– Это не я, это Фред придумал.

Она чувствовала себя маленькой певчей птичкой в клетке, которая мечется, не в силах увернуться от огромной человеческой руки, которая хочет поймать ее и сжать в кулак. И это первая брачная ночь! И это ее любимый, её муж, тот человек, соединить с которым свою судьбу она так страстно мечтала и добивалась любой ценой! Как же она была глупа, что приехала сюда! А ведь Устюжанин предупреждал ее. Почему она не послушалась его? Но теперь поздно. Она здесь, Николай далеко, и вряд ли они еще когда-нибудь встретятся.

– Любимая, почему ты не хочешь снять ночную рубашку?

Маша была в замешательстве, она нервно теребила кружева на вороте и смотрела на Дмитрия испуганными глазами.

– Я не могу!

– Почему не можешь? Мы ведь уже были вместе, и тогда ты не слишком стеснялась. Что же случилось теперь? С нынешнего дня я твой муж, и раз уж взял на себя бремя брачного союза, то хочу использовать и его преимущества.

Боже, какой ужас! «Бремя брачного союза»! Надо же так сказать!

– Мы женаты, так давай, по крайней мере, получать от этого нечто приятное. Залезай под одеяло, раз такая стеснительная. Я могу и не смотреть. Так что снимай скорее рубашку, мне надоело ждать.

Горькая, ужасная обида захлестнула Машу, но она послушно легла и натянула одеяло до подбородка. Потом сняла через голову сорочку и почувствовала, что ей хочется плакать. Хотелось провалиться сквозь землю от стыда и унижения. Ни в каком страшном сне ей не могла привидеться такая брачная ночь!

Он лег рядом с ней. Его рука скользнула по ее груди, животу…

А Мария почему-то думала о Николае. И об отце.

«Батюшка, родненький, прости меня, глупую!»

* * *

Несколько недель спустя

Сегодня Мария пребывала в хорошем настроении, что с ней нечасто случалось в последние дни.

Она уже приноровилась к жизни с Дмитрием – и днем и ночью, втянулась в нелегкий быт, должно быть, помогала кровь отца и предков – двужильных русских мужиков.

Перемыла всю посуду, по мере сил выскребла грязь, а её свинина с бобами вызывала восторг у мужчин. Приспособилась печь в сковороде такой восхитительный хлеб, что трое компаньонов пару раз объелись – уроки Перфильевны пригодились. Даже подсказала парням, как избежать канители с разжиганием огня, нащипав лучины и приготовив несколько в меру обугленных поленьев.

И вот теперь она гуляла в окрестностях лагеря, позволив себе отдохнуть.

Полной грудью вдыхала свежий прохладный воздух. Затем неожиданно услышала звук ударов кирки о грунт. Кто-то усердно долбил вечную мерзлоту, которую сперва надо было разогревать костром. Пробить шахту было нелегкой задачей. Из-за вечной мерзлоты земля здесь весь год оставалась промерзшей, оттаивая лишь на два-три аршина. Нужно было развести большой костер, поддерживать его в течение десяти часов и лишь затем начать рыть яму. Что зимой, что летом…

Пройдя еще сотню шагов, девушка увидела покрытую дерном бревенчатую хижину. Рядом с хижиной протекал небольшой, глубокий ручей, и у кромки воды двое мужчин, один высокий, а другой маленький и худой, хотя и крепкий, сооружали промывочную бутару для золота.

Приблизилась, стараясь производить как можно больше шума. В этих краях, как она знала, считалось неприличным бесшумно подходить к человеку, да и небезопасным: можно было словить пулю.

Высокий выпрямился и сдвинул шляпу на затылок.

– Привет, – поздоровалась Одинцова. – Я просто проходила мимо, увидела ваш участок и решила навестить соседей. Если вы, конечно, не возражаете.

Мужчина дружелюбно улыбнулся. У него было чисто выбритое лицо с широкими скулами и добрыми светлыми глазами. Нос картошкой и большой рот придавали его лицу мальчишеское выражение, хотя возраст его приближался к пятому десятку.

– Привет! Очень рад, что у меня в соседях такая милая женщина! Я Стив Конти, а это моя жена Эрна. По крайней мере, так я ее называю. Не могу выговорить ее индейское имя.

Небольшая фигурка выпрямилась, и Мария разглядела того, кого сначала приняла за молодого паренька. На неё уставилось скуластое смуглое лицо с карими глазами и веселой улыбкой.

– Ты скво того чокнутого русского старателя? – спросила она.

– Наверное, – кивнула Маша, совсем не обидевшись и улыбнувшись в ответ. – Нам, женщинам, вечно не везет с мужчинами!

– А не выпить ли нам в честь такого случая чего-нибудь освежающего? Что вы на это скажете, миссис Мэри? – осведомился Стив.

Эрна услышала его слова и поспешно направилась к хижине. Конти посмотрел ей вслед и восхищенно покачал головой:

– Прелестная малышка, правда? Знаете, среди индейских девушек попадаются такие… И умная к тому же. Сияет, как новая монетка. Никак не возьму в толк, чего это она связалась с таким надутым старым сычом, как я!

Мария лишь молча улыбнулась, она и сама не могла бы сказать, зачем «связалась» с Дмитрием. А вот же…

Когда они втроем устроились в хижине за грубым деревянным столом, Эрна поставила перед ними закупоренную коричневую бутылку, на которой блестели капельки влаги.

– Это ягодная брага, – сказал Конти, вытаскивая пробку из своей бутылки. – Я сам сварил её, не хуже пива. Особенно если охладить в ручье. Лучше, чем виски, а главное – бесплатно!

Он поднял бутылку и сделал большой глоток; гостья последовала его примеру. Последней выпила Эрна.

– Давно вы здесь? – спросила Одинцова у Конти.

Хозяин пожал плечами:

– Смотря как считать. Если на этом участке, то меньше полугода. А на Аляске уже с десяток лет.

– И как, разбогатели?

– На жизнь хватает, – пожал плечами старатель. – Нашел немного золота.

– Но если на вашем участке нет золота, почему же вы не возьмете другой? – зачем-то спросила она.

Конти вновь пожал плечами:

– Мне повезло, что у меня есть этот участок. Все хорошие уже заняты. Если ты с самого начала сделал неправильный выбор, то с этой бедой уже ничего не сделаешь. Понимаете, миссис Мэри, золотые прииски не так уж велики. Может, всего двадцать или тридцать квадратных миль, а здесь, в окрестностях Доусона, не менее двадцати тысяч человек роют землю, пытаясь выкопать что-нибудь для себя. Этой зимой дела должны пойти лучше, теперь у меня есть дом и жена. – Он улыбнулся индианке, и она в ответ тоже улыбнулась. – Знаете, миссис Мэри, зимы здесь невероятно долгие и холодные, и эта нескончаемая тьма может свести с ума. Человеку нужен кто-то рядом. Глядишь, семья наша увеличится. – Он положил руку Эрне на плечо. – Она сильная и не боится работы. Но вы, наверное, проголодались, да? Ладно, посмотрим, что у нас есть.

Стив принес кусок копченого окорока. Разрезав мясо на куски, он положил его на пенек перед ними.

– Эрна, ты займи гостью, а мне лучше заняться приготовлением кролика, которого я поймал. Вы обязательно должны остаться и попробовать. Этот рецепт дала мне старуха алеутка, которая жила в Скагуэе. Конечно, было бы лучше, если бы на ужин у нас была медвежатина…

– Я никогда не пробовала медвежатину, мистер Стив. Какой у нее вкус?

– Мясо медведя? Оно сладковатое. Грубее, чем у лося или оленя, однако вкусное, очень вкусное.

– Надо будет попробовать при случае…

Она распрощалась с соседями тепло и сердечно, подумав, что была бы счастлива, если бы их с Дмитрием семья была такой же, как у Стива с Эрной.

– Желаю вам удачи, миссис Мэри, – покачал головой Конти на прощание. – Потому что она вам очень понадобится.

* * *

Наступил ноябрь. Солнечные летние дни казались теперь далеким, сказочным воспоминанием, несбыточным сном.

Выпал первый снег, но пролежал недолго. Он скоро растаял, и потоки грязной талой воды чуть было не размыли крышу. Теперь каждую ночь подмораживало. Вчера полярное сияние было не зеленым, а красным, очень похожим на зарево пожара, так что Мария плохо спала…

Настоящий север – это суровая, холодная зима.

Фред говорил, что среди старателей уже немало народу обморозилось, а на тех участках, которые расположены выше, в горах, несколько человек уже замерзли насмерть.

…Дни стали короткими и пасмурными, холмы покрылись сумрачными тенями, небо приобрело постоянный сизо-серый оттенок. Солнце если и появлялось на небосклоне, то на четыре-пять часов в день. Остальная часть дня тянулась в неопределенном свинцово-пурпурном мареве.

Почти каждую ночь небо освещало северное сияние. Иногда Мария выходила из домика, чтобы благоговейно насладиться этим чарующим волшебным зрелищем. По большей части сияние было зеленым, реже красным.

В те ночи, когда сияние было красным, ей снились кошмары.

Иногда, пробудившись после них, она ощущала – рядом стоит некто невидимый, напряжённо и заинтересованно наблюдая за ними. Пару раз ей даже померещилось, что она видела чью-то нечёткую тень, но мимолётно и неопределенно. Как-то раз, уже на рассвете, увидела во сне, как вдруг бесшумно отворилась входная дверь, запертая изнутри, и в проеме возникла высокая женская фигура, одетая в шкуры и в какую-то красную ткань.

Дмитрию, судя по всему, ничего такого не снилось. Правда, как-то раз, как он сказал, утром некто или нечто открыло дверь, так что среди ночи он проснулся от холодного сквозняка, и ему пришлось, встав, опять закрыться на крючок. Но, может, он просто небрежно набросил крюк за скобу?

А однажды она увидела во сне Арбенина, одетого в мундир кавалергарда со споротыми эполетами и почему-то при сабле. Он срывал с нее платье, лапал и все это сопровождал волчьим воем. Маша проснулась, задохнувшись от собственного крика, и поняла, что этот вой ей не мерещится. Это подают голос волки, оголодавшие и непривычно близко подошедшие к человеческому жилью.

…В конце ноября на землю лег настоящий снег. Она не могла избавиться от безотчетного волнения и дурных предчувствий.

В довершение всего дела Дмитрия шли из рук вон плохо. Новый шурф не оправдывал их ожиданий, с каждым днем они добывали все меньше золота. Работать стало труднее: земля промерзла очень глубоко.

Да и вообще работать было нелегко. Вначале снимали мох – здесь он был чуть не в аршин толщиной, и верхний слой земли. Затем разводили костер. И лишь на третий день начинали мыть золото.

Золото было, хотя и немного. С двадцати – тридцати бадей жидкой земли – полфунта желтого металла. Но для добычи этого полуфунта надо было жечь костры несколько часов – оттаивать грунт. Много труда приходилось затрачивать на заготовку дров. Вблизи прииска все было сожжено. Костры разводились с утра, а жалким коротким днем начинали основную работу.

Одинцов стал угрюмым и неразговорчивым.

…В ту ночь снова было красное сияние, и снова ей приснился кошмарный сон. На этот раз она увидела себя и Китти лежащими в палатке, засыпанной снежной лавиной. Снег с такой силой давил на грудь, что невозможно было дышать. Откуда-то издалека доносился голос Николая: «Маша, где ты? Маша, любимая…» Ей хотелось протянуть к нему руки, позвать его. Но нельзя было шевельнуться, а из груди вместо крика вырывался приглушенный стон. Она обреченно подумала, что ей уже никогда не удастся сбросить с себя эту тяжесть.

Вдруг, непонятно почему, она проснулась. В домике было холодно, печка давно остыла. Рядом храпел Дмитрий, навалившись на неё. Ночь была безмолвной, темнота давила на глаза тяжелым черным траурным покрывалом.

До утра она пролежала без сна и беззвучно плакала.

* * *

Прошел месяц. Декабрь давно уже окутал землю серым зимним покрывалом. День длился не дольше двух-трех часов, если не считать краткую вечернюю зарю, которая разгоралась сразу после захода солнца. Ночами ярко горели звезды и светила полная луна, которую время от времени затмевали сполохи полярного сияния. В лесу на снегу виднелись многочисленные следы копыт и когтей.

Рэнсом от скуки объяснял хозяйке, что эти следы означают.

Вот лисица молча преследовала полярного кролика, вот рысь изрыла снег в погоне за обреченным на гибель оленем; вот прошел лось, на которого лишь гризли нападает без опаски.

Тоскливый волчий вой, став уже привычным, все же холодил сердце и вселял в него беспокойную грусть.

– Он похож на крик потерянной души, взывающей к Творцу, – изрек Рэнсом, как оказалось, в свое время бывший церковным старостой в Атланте.

Время от времени она наведывалась в гости к Эрне и её мужу.

Эрна на своем ломаном английском расспрашивала о жизни белых людей и особенно женщин, и Мария, как могла, рассказывала ей о больших городах, о поездах и пароходах, о балах и магазинах, наполненных всякой едой, – это особенно восхищало простодушную индианку. Та в ответ развлекала Машу индейскими сказками и страшными волшебными историями о Вендиго – духе, идущем по ветрам, и Итхакве – боге холодной белой тишины; о волках-оборотнях, о злых туниджуках и тугнибаках, что живут далеко на севере, и о страшной одноногой и одноглазой Пайе, что скачет на своей огромной ноге по зимним просторам в разгар полярной ночи. Увидеть её означало смерть, но в дома она не входила, ибо ей закрыт путь в обиталище человека. И лишь найдя следы исполинской босой ступни, люди узнают о том, что ужасная великанша приходила к их жилищам[10].

Эти истории поначалу лишь вызывали легкий интерес у купеческой дочери, но потом она стала замечать, что темнота по углам хижины кажется ей какой-то недоброй, а в свисте ветра слышатся чужие, еле слышные голоса. И тогда она поняла, что даже если на дворе век телеграфа и просвещения, то все равно эти древние истории, пришедшие в незапамятные времена из Азии по ныне затонувшим землям, совсем по-другому звучат под пологом полярной ночи в краях, где можно идти много дней, прежде чем встретишь человека…

Иногда Эрна пела – у неё был высокий завораживающий голос.

Стив переводил Маше отдельные фразы, казавшиеся тревожными и жутковатыми.

«В большом каменном селении на юге мы проживали, пока не пришел Конец Света…»

«Желанный витязь Нижних Миров…»

«На том увале духи смерти пасутся…»

«Демоны преисподней стороны возле нас ходят…»

На её вопросы Эрна лишь пожимала плечами, песни эти она знает от матери и бабки, а те знают от своих матерей и бабок…

Как-то она спросила у индианки насчет пещеры с мумиями, где побывали они с Николаем.

Девушка ответила в том смысле, что тут раньше жили какие-то народы, которые ушли неведомо куда и о которых не осталось даже памяти. И наверное, это осталось от них.

Но, как показалось Марии, в глубине темных ореховых глаз и в выражении лица индианки что-то мелькнуло.

А затем в один из таких визитов Одинцова заметила, что живот Эрны ощутимо округлился. И, глядя в её полное счастливого ожидания лицо и сияющие глаза Стива, подумала о себе… Потом они отметили Рождество вместе с товарищами по прииску, когда вместо излюбленной тут индейки был подстреленный Фредом тетерев, но сами они жили еще в старом 1898 году – и настоящее православное Рождество отметили вдвоем с Дмитрием…

Как назло, рождественская ночь выдалась темной и вьюжной, и полярное сияние не заменило им праздничных огней и фейерверков…

* * *

…Зима сменилась весной, пришедшей в потоках солнечного света, с благодатной щедростью опекающего все живое. Солнце поднималось, совершало долгий путь по небосклону, скрывалось за горизонтом на миг и снова стремилось в небесную высь. Изумрудный ковер, покрывающий землю, был расцвечен ярким многоцветьем теплых красок: от нежно-розовой дымки над зарослями камнеломки до сине-фиолетовых вкраплений иван-чая.

Не за горами было короткое и яростное северное лето…

Как-то её муж решил съездить в Доусон. Ему надо было купить новые инструменты – прошлым днем сломалось последнее полотно для пилы. Мария попросила Дмитрия взять ее с собой, но тот наотрез отказался. Она очень расстроилась. Ей так хотелось увидеться с Китти, а заодно – и с доктором Гирсоном, по некоей важной причине. Одинцов угрюмо отказывался, и дело дошло до слез. В конце концов, муж смирился.

В Доусоне они расстались, и Маша заспешила к домику Гирсона. С тех пор как она была там последний раз, он похорошел, а в обстановке чувствовалась женская рука.

После обмена теплыми приветствиями она, смущаясь, изложила причину визита к эскулапу и так же, конфузясь, разделась.

Ответ осмотревшего его медика изумил её до глубины души.

– Это… точно? – растягивая слова, справилась она.

– Точнее вряд ли может быть, – резюмировал доктор. – Уж не знаю, огорчит вас это или обрадует, но если я что-то понимаю в медицине и если месяц с лишним, который я проработал в бытность студентом в родильном приюте Святой Агаты у себя в Оттаве, чему-то меня научил – вы не беременны, миссис Одинцофф.

– Но как же… это? – только и выдохнула русская.

– То, что у вас прекратилась свойственная женщинам физиологическая жизнь, – грубовато уточнил он. – Это случается в здешних краях, если женщина волнуется или много работает. Индианок это обычно не касается, но они привычные… Когда вы привыкнете, ваш организм вновь будет работать как часы, или когда вы покинете эти места. Если хотите знать мое мнение, это самый лучший выход. Этот край не для белого человека и уж точно – не для белой женщины.

Все еще растерянная Маша распрощалась с Гирсоном, даже не расспросив толком о житье-бытье и забыв навестить подругу. На обратном пути Дмитрий, от которого пахло спиртным, сварливо рассказал ей, что «эта её Китти» процветает – она открыла новое заведение под названием «Принцесса Севера». В Доусоне говорят, что самые хорошенькие девушки в радиусе пятисот миль собраны под крылом госпожи Брайтберри.

– Ишь как, госпожа Брайтберри! – сетовал он. – Твоя Китти – девка не промах. Нечего завивать волосы шлюхам и работать на них – пусть они на неё поработают. – Он завистливо усмехнулся. – Золото здесь повсюду, надо только уметь найти и взять его. Одни добывают его из земли, другие – из карманов богатых мужчин. Вот и вся разница. Она теперь, наверное, богаче меня, а если повезет, станет и богаче тебя. Учись, женушка…

Маша молчала, все еще обдумывая то, что ей сказал медик.

Хуже всего, что она так и не знала, огорчает её новость или… радует.

* * *

В течение долгих дней Мария была предоставлена самой себе. Дмитрий спозаранку уходил к шурфам и промывочным станкам. Она тоже не бездельничала – с самого утра, обернув голову накомарником, чтобы уберечься от несметных полчищ гнуса, комаров и больно жалящих оводов, бродила вдоль реки и собирала чернику, дикую смородину и малину. Дома училась готовить из них разные блюда. Ей удалось найти заросли черемши – дикого чеснока, о котором она слышала из скупых рассказов отца. Растение было на удивление хорошо в подливке к мясу или рыбе и в пироге с утятиной или зайчатиной.

Фред Калвертс где-то раздобыл для нее свежие дрожжи. Одинцова воскресила в памяти опыты Глаши по приготовлению сладостей и иногда баловала Дмитрия и его товарищей угощениями из сухофруктов и диких ягод.

Сам её супруг никогда не высказывался о ее стряпне, хотя Маша не без удовольствия заметила, что за последнее время он поправился. Зато Фред Калвертс не забывал похвалить каждое новое блюдо с восторженными комплиментами.

Когда купеческая дочь окончательно освоилась с готовкой, стряпня перестала отнимать у нее много времени.

Мужчины приступили к рытью второго шурфа и целыми днями без устали поднимали наверх с помощью примитивного ворота бадьи с глиной и гравием. Она даже пыталась предложить свою помощь Дмитрию. Но тот решительно и холодно отказался, сказав, что женщины не годятся для старательского ремесла: оно слишком тяжело и опасно. Фред согласился с ним, честно и прямо глядя в глаза супруге вожака. Так что Мария вынуждена была довольствоваться кухней, долгими прогулками вдоль реки и стиркой, для которой все тот же Фред соорудил ей при помощи топора и нескольких раскаленных камней деревянное корыто.

По крайней мере, она могла утешать себя мыслью о том, что её муж слишком занят, чтобы регулярно «выполнять супружеский долг». Его желание, из нежного ставшее грубым и неутомимым, постепенно сменилось рассеянным чувством усталой похоти: он не замечал жену, за исключением тех редких случаев, когда ему хотелось её тела.

Единственным временем, когда Маша и Дмитрий оставались наедине, была ночь. Он закрывал за собой дверь, и они оказывались отделенными от целого света, но не становились от этого ближе. Мария по-прежнему раздевалась под одеялом, стесняясь своей наготы. Ничего похожего на ту их первую ночь в Санкт-Петербурге, теперь казавшемся почти таким же далеким, как Марс. Их близость не доставляла ей радости: каждый раз, когда наступала близость, она с нетерпением дожидалась момента, когда все будет кончено.

Надежда получить письмо из дома была единственной отрадой в борьбе со скукой и однообразием дней, с томительным «исполнением обязанностей» ночами. Мужчины по очереди ездили в Доусон за почтой. У Рона Рэнсома была жена в Денвере, у Уолла Хемминга, другого компаньона, в Детройте осталась большая семья. Фред регулярно получал письма от родителей, у которых была собственная ферма в Мичигане.

Из России от тети Христины вестей не было. Зато пришло письмо от Джилли Онли. Его самолично доставила мисс Рэлей, хозяйка «Самородка», которая по делам ездила в Доусон. Джилли писала, что неожиданно встретила хорошего человека Роджера Хоу из Юты, вышла за него замуж и собирается уехать с ним в Штаты.

«Он и в самом деле любит меня, и я ему нравлюсь такой, какая есть. Он говорит, что я отличная баба! По-моему, это уже немало. Ты знаешь, Мэри, хотя Род и не больно разбогател здесь, я думаю, он сможет сделать меня счастливой. Он толковый плотник и весельчак к тому же. И потом, Роберта его любит. Особенно когда он таскает ее на закорках. А если Бог пошлет нам с Роджером сестричку для Роберты, уж я буду знать, как её назвать. Мэри и никак иначе!»

Дрожащей рукой Маша сжала письмо, безыскусные и не шибко грамотные строчки которого расплывались перед заслезившиеся глазами. Она собралась с духом, чтобы не дать волю чувствам. Как же ей не стыдно плакать, если у Джилли все так хорошо? Нужно радоваться, а не плакать. Джилли вышла замуж, у Роберты теперь будет заботливый отец. Возможно, в Америке они купят кофейню, о которой Джилли так мечтала.

Разве что жаль, что она не увидит больше Джилли и ее маленькую дочурку, единственных близких ей людей в этом суровом краю.

* * *

Шли дни, складываясь в недели. Зеленая трава покрывала землю; солнечные склоны пестрели белыми, красными и пурпурными пятнами первых цветов: фиалок, незабудок, диких роз. Однажды в середине мая, когда Мария бродила по холмам, собирая ягоды, она наткнулась на небольшой островок ярких полярных маков на залитом солнцем зеленом склоне среди высокой травы. Цветы были маленькие и неброские, но от них исходил такой необыкновенно тонкий аромат, что девушка опустилась на землю и вдруг почувствовала себя счастливой и умиротворенной.

Маки были в поре цветения и ласково склоняли свои алые головки навстречу пчелам и шмелям. Над ними простиралось высокое и чистое небо. Легкий ветерок приносил с вершин гор запах разнотравья и прохладу ледников.

Протянула руку, чтобы нарвать букет, – он бы так украсил их убогое жилище. Но что-то заставило ее остановиться. Ей вдруг захотелось сохранить этот клочок земли нетронутым, оставить прекрасные цветы там, где они выросли, под открытым небом, а не отрывать их от корней и нести в душную лачугу, где они скоро завянут. Она сидела на холме, обняв колени руками, и задумчиво глядела вдаль. Отчетливый шорох шагов, а потом и голос вернули её к действительности.

– Не знаю, что прекраснее, ты или эти маки. Я преподнес бы тебе большой букет, но, боюсь, ты швырнешь мне их в лицо.

Мария повернулась на знакомый голос:

– Николай!

Он стоял против солнца, его высокий и стройный силуэт возвышался на фоне дальних гор. Не помня себя, она вскочила на ноги и бросилась к нему.

Устюжанин заключил ее в объятия и нежно прижал к груди, осыпая ласками и поцелуями. Маша чувствовала его тепло, силу, уверенность рук. Спустя мгновение он отступил на шаг, и она смогла его как следует разглядеть. Он похудел, взгляд стал беспокойным и тревожным. Девушка взволнованно спросила:

– Николай, как ты оказался здесь? Что-нибудь случилось?

Голубоглазый улыбнулся:

– Нет, я просто хочу узнать, все ли у тебя в порядке. Миссис Джилли рассказала мне, что ты вышла замуж, а госпожа Рэлей из «Самородка» объяснила, где тебя найти.

Он промолчал.

– Так вы получили то, что хотели, Мария Михайловна? Или прикажете называть вас теперь миссис Одинцова?

Печально взглянула на него:

– Да, я теперь госпожа Одинцова.

– Ты счастлива, Маша?

– Да… конечно.

Она отвернулась, чтобы не встречаться с Николаем взглядом.

– Ты лжешь!

Девушка молчала.

– А я говорю, лжешь, маленькая моя. Неужели ты думаешь, что меня так просто обмануть?!

– Какая разница, Коля? – горько вздохнула она.

Блондин взял ее за плечи и развернул к себе. Мария чувствовала, что его голубые глаза напряженно всматриваются прямо в глубину ее души. Покачала головой и пробормотала:

– Видать, такая уж моя судьба…

– Я понимаю.

Мария вдруг рассвирепела:

– И очень хорошо, что понимаешь! Я ведь для этого ехала на проклятую Аляску из России! Чтобы найти Дмитрия и выйти за него замуж.

Николай молча смотрел вдаль, где в небесной синеве терялись вершины гор.

– Да, знаю, Маша. Для этого ты даже наняла меня. А я честно выполнил свою работу.

С минуту помолчал, потом резко добавил:

– Я думаю, тебе следует вернуться в Россию…

– Это зависит от того, что решит мой муж.

– Он – чертов кретин, твой дорогой супруг! – взорвался Устюжанин. – Ты думаешь, я не знаю, что здесь у вас происходит? Этот твой Дмитрий Иванович Одинцов такой же муж тебе, как… как чурбан сосновый! Даже для девок из заведения Китти не секрет, что, кроме своего шурфа, он ничего знать не хочет. Он свихнулся на золоте! Он ничуть не похож на русского – любому янки даст фору.

– Все мужчины одинаково сходят с ума при виде золота. Мой отец был таким же… – Она сглотнула ком в горле. – Даже умирая, думал о том, чтобы его драгоценное дело не развалилось и не пошло по ветру, для чего был готов положить меня в постель к нелюбимому!

– Он был прав, ибо не хотел, чтобы ты осталась нищей! – буркнул блондин.

– Ты тоже, выходит, стал настоящим янки… – вздохнула она…

– Ну, кем же мне быть, если царь продал меня вместе с Аляской, как крепостного? Да и не в этом дело! Машенька, если бы… я никогда бы не променял тебя на золото!

– Не верю… – горько рассмеялась она. – Я никому теперь не верю!

В стремительном, неистовом порыве Николай бросился к ней и с такой силой прижал ее к груди, что она едва могла вздохнуть. Но Мария не стремилась освободиться. Каждое движение его рук говорило больше, чем слова, несло в себе больше чувства, чем поцелуй.

Они стояли, обнявшись, на ковре из диких маков, одаривающих двоих влюбленных благоуханием и свежестью. Ей захотелось навсегда застыть в этом объятии, навечно слиться с Николаем… Но видение исчезло, Устюжанин отстранил ее и тихо сказал:

– Мне пора идти. Джилли уехала из Доусона, так что, если тебе будет нужно найти меня, обращайся в факторию Канадской меховой компании. Я буду объявляться там, в любом случае там можно оставить для меня письмо.

Она почувствовала вдруг, что ее душа разрывается на мелкие кусочки и утопает в непереносимой муке.

– Ник, неужели ты сейчас уйдешь?

– Да. Видит Бог, так надо, Машенька. К тому же твой любезный супруг и так наверняка заинтересуется, где это ты пропадала так долго. Ничего не поделаешь, ты принадлежишь ему, а не мне…

Мужчина протянул руку и коснулся пальцами ее щеки. Потом медленно приблизился. Мария закрыла глаза. Она почти чувствовала тепло его губ, ее сердце затрепетало от близости нежного поцелуя.

Вдруг рука опустилась. Маша открыла глаза и увидела, как Николай, широко шагая, уходит прочь от нее по склону холма. Опустилась на ягель и безутешно разрыдалась.

…В мрачных раздумьях над своей судьбой Одинцова, как зверь в клетке, ходила из угла в угол по своему домику. Все были заняты работой. Её возвращения никто не заметил, кроме Фреда, который приветливо помахал ей рукой.

Перед глазами стоял силуэт уходящего прочь Николая. Видит Бог, как Маша жаждала броситься за ним!

Хотелось обнять, пасть перед ним на колени, закричать: «Не уходи! Возьми меня с собой…»

Но она так и не произнесла этих слов и не тронулась с места. Как бы то ни было, Мария дала обет верности Дмитрию перед Господом… Пусть она никогда не была слишком набожна, но есть по-настоящему святые вещи, шутить над которыми нельзя!

Она делила с ним ложе и, может быть… может, уже носит под сердцем его ребенка.

* * *

В середине мая она последний раз увидела северное сияние.

Стояла, замерев, и не могла оторвать взгляда от неба, которое от края до края прорезали сияющие дуги, мерцающие темно-зеленым светом. Создавалось ощущение фантастическое, нереальное, тем более что все это происходило в полнейшем безмолвии. Легкий ветерок слегка шевелил волосы на голове, отчего казалось, что на неё нисходит какая-то высшая сила, приобщающая к чему-то высокому и надмирному.

Со склона холма раздавались крики Дмитрия и его товарищей, которые, несмотря на вечерний час, не оставляли своих трудов. Они были так погружены в работу, что ничего вокруг не замечали. Она знала, что подобные вещи не имеют для них никакого значения. Единственное сияние, которое могло привлечь их внимание, – это блеск золотого песка на дне корзины с глиной и гравием.

Вдруг услышала голос Фреда:

– Я столько раз его видел, но лишь сейчас по-настоящему понял, как красиво полярное сияние. Когда я, наконец, вернусь домой, то буду вспоминать нашу жизнь здесь. Это сияние. И тебя, Мэри. Ты очень красивая.

Эти слова прозвучали тихо-тихо, как шелест ветерка. Ей почудилось, что они доносятся с неба и вызваны таинственной игрой светящихся лучей. Не сводя глаз с сияния, девушка сказала:

– Фред, ты не будешь вспоминать меня. Пройдет совсем немного времени, и ты меня забудешь. Я жена Дмитрия. Рано или поздно ты вернешься в свой Коннектикут, а мы с Дмитрием – в Россию.

– Ты самая красивая женщина на свете. Я люблю тебя, Мэри!

– Нет, Фред, нет… – просто и печально молвила девушка.

– Но я действительно люблю тебя.

Она взяла его за руку.

– Фред, я не должна позволять тебе говорить такие вещи. Я замужняя женщина. А ты вернешься домой и найдешь там красивую девушку, которая станет твоей женой. Я ведь не могу ею стать. У нас даже вера разная… – Мария еще больше смягчила тон.

Юноша печально улыбнулся, и его улыбка совпала с очередным всполохом сияния. Она вдруг почувствовала, что он с силой сжимает в руке ее пальцы.

– Скажи, зачем ты вышла за него замуж, за этого Дмитрия?! Ты ведь не любишь его, я знаю. И он тебя не любит.

– Фред! – топнула она ногой.

– Ты сама знаешь, что это правда. Когда я увидел, как он смотрел на тебя в тот первый вечер, когда ты приехала, мне захотелось ударить его. И до сих пор хочется. Жениться на такой прекрасной девушке, а потом относиться к ней так, словно к пустому месту, как… как к служанке или даже… и сказать стыдно… как будто ты годишься только для одного…

– Парень! Ты забываешься! Тебя это не касается. Так что, пожалуйста, не вмешивайся, куда тебя не просят.

– Я и не вмешиваюсь! Ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое?

– Да, я думаю, так будет лучше.

В следующее мгновение, прежде чем Мария успела опомниться, Фред шагнул к ней и поцеловал.

– Фред! – нешуточно возмутилась она. – Ты не должен…

Мария отстранилась, чтобы перевести дыхание.

– Ерунда!

Он уткнулся лицом в ее шею, а потом снова поцеловал. На этот раз поцелуй был долгим и жадным. Маша чувствовала биение его юного сердца и думала о том, что молодой человек, наверное, еще никогда не знал женщины и что он и в самом деле любит ее. Так почему же она не чувствует ничего, кроме мрачной обреченной тоски? Попыталась мягко отстранить его.

– Фред! Ради бога, что, если Дмитрий нас увидит? Ты представляешь себе, что будет… Он может прогнать тебя с участка, и тебе придется вернуться домой. И потом, Фред, ты слишком молод для меня.

Медленно и неохотно юноша отодвинулся от нее. В его очах отражались, мерцая, зеленые отсветы.

– Хорошо. Я оставлю тебя, раз ты просишь. Но я не могу перестать любить тебя, Мэри. И я совсем не так молод, как ты думаешь. И наверняка был бы тебе лучшим мужем, чем этот алчный и глупый русский мужик!

– Я тоже русская… – хмуро уточнила она.

– Да ты-то тут при чем? Я бы любил тебя, даже будь ты… негритянкой!

Фред, всхлипнув, отвернулся и побежал прочь, а Мария вошла в домик и накинула на гвоздь кожаный ремешок. Потом зажгла лампу и села на кровать.

Если бы Дмитрий хоть раз поцеловал ее, как этот мальчик! Если бы только… Как счастливы они могли бы быть!

Рухнув на койку, провалилась в полудрему.

…Она шла по промороженной тундре, одна, в свете странного и зловещего северного сияния, которое висело так низко, что казалось, давило на плечи. Вглядывалась в полыхающее небо со смесью благоговейного ужаса и тревоги…

Впереди небесные огни касались самой земли, неровной и мерзлой, скатываясь вниз вязкими каплями, словно воск с оплывающей свечи.

На её глазах сполохи становились крупнее, обретали форму, твердели.

А потом, обретя яркость и жар, ринулись вниз, прямо на неё, грозя испепелить… Она попыталась бежать, но ноги в расшитых мокасинах вдруг словно налились свинцом…

Проснувшись, она вновь расплакалась…

* * *

Весь конец мая шли проливные холодные дожди. Мария и Дмитрий дни напролет сидели в своем домике.

Одинцов не хотел ни играть в шахматы, ни читать (она привезла с собой целую связку книг). Большую часть времени он ходил из угла в угол, изредка открывая дверь и вглядываясь в серую, безнадежную пелену дождя.

Тоскливое настроение потихоньку овладело и всеми золотоискателями. Нет работы – нет золота. Они работали даже в зимние морозы, но попробуй-ка покопайся в шурфе, где вода стоит выше человеческого роста!

И разговоры в компании за общими трапезами были под стать обстановке.

В последнее время старатели почему-то полюбили рассказывать мрачные истории о затерявшихся в снегах во время снежных бурь людях, трупы которых находили только весной; об обмороженных, сгнивших от цинги, сгоревших от чахотки; о съеденных медведями и убитых индейцами. О сошедших с ума и убежавших в тундру, а потом (если тех успевали находить до того, как их прикончат холод и голод) рассказывавших, как удирали от жутких тварей, которых выплюнула, должно быть, сама преисподняя.

Рассказывали о Проклятом Прииске – эту легенду Маша уже слышала.

Якобы много лет назад на одном из первых золотых приисков в северных землях охваченные жадностью старатели перебили друг друга. Ни одного добытчика не осталось в живых, но они так и не обрели покой. И по сей день призраки бродят по тем местам, ожидая часа, когда кто-нибудь найдет их проклятое золото, чтобы взять души ничего не подозревающих кладоискателей…

Но всех превзошел старина Рэнсом. Распив припрятанную бутылочку виски, он рассказал про то, что с ним случилось, когда в молодости был сержантом в форте на канадской границе, где служило всего два десятка солдат.

Однажды зимой в форт пришел человек, настолько замерзший, что им понадобилось приложить немало усилий для того, чтобы отогреть его. Придя в себя, гость рассказал обитателям форта леденящую кровь историю. Он и его товарищи три месяца назад застряли в горах. Спасаясь от холода, они обосновались в небольшой пещере, где их засыпала лавина, убив четверых. Бедолаги принялись рыть тоннель наружу, но толща снега превосходила всякое воображение. Еда вскоре кончилась, и люди, чтобы выжить, стали есть тела покойных… С трудом им удалось выбраться наружу, но дойти смог лишь он один, оставив умирающих товарищей. Рэнсом и пять солдат отправились в указанное место, да только несчастные людоеды поневоле с мертвечины перешли на живых… Когда Рэнсом рассказал все и то, какое решение они приняли, обнаружив свежевываренные кости на стоянке изможденных безумцев, Фред выскочил из домика и исторг наружу ужин…

…Маша чувствовала, что устала до невозможности буквально от всего. Она возненавидела тесноту, возненавидела проклятую печку, которую приходилось долго и нудно разжигать лучинками, ненавидела вкус бобов, бекона и сухарей, именуемых бисквитами, составлявших их каждодневный рацион. Помыть голову или просто помыться в крошечной лоханке было проблемой из проблем…

Нервы её были и так напряжены до предела, поэтому стук капель о кровлю окончательно вывел ее из себя. Она долго крепилась, но, наконец, не выдержала и спросила:

– Дорогой, когда ты собираешься возвращаться в Россию?

– Не раньше, чем разбогатею. Я же говорил тебе.

– Когда же это произойдет? У тебя ведь уже достаточно золота. Чего же ты еще хочешь, Дмитрий?

– Это ты называешь «достаточным»? – взвился супруг. – Я хочу быть богатым. Хочу швыряться деньгами, как наши мильонщики, вроде Манташева, Нагиева или Шустова! Хочу поместье в Крыму и особняк в Санкт-Петербурге! В этой горе, которую мы роем, должно быть золото, милая. Я это чувствую. Здесь кроется настоящая богатая жила. А если не здесь, так где-нибудь еще. Люди ведь как-то выкапывают из здешней земли чертову прорву золота. Я тоже хочу. Заслуживаю его не меньше, чем остальные, и не отступлю, пока не получу то, что мне принадлежит по праву. Да, тут есть золото! Да не россыпное, которое может намыть в ручье лотком любой придурок, а рудные жилы! Кварц! Настоящее коренное золото…

Девушка лишь покачала головой. Из старательских разговоров она знала, что коренное месторождение, о котором многие мечтают, обычному золотоискателю не взять. Нужно долбить скалу, потом дробить и молоть породу, рвать динамитом крепчайший камень и уже после промывать это добро, а то еще и отделять золото от каменной крошки привозной ртутью, а затем еще и выпаривать… Странно, что он со своим Горным институтом этого не понимает!

– Ты понимаешь, золото! Настоящее золото! – Одинцов токовал, словно тетерев.

– Дмитрий, меня вовсе не интересует золото! – воскликнула она. – Я хочу вернуться домой.

– Прекрасно! – саркастически бросил её муж. – Тогда возвращайся.

– Милый, что ты такое говоришь! – возмутилась Мария. – Я не для того сюда приехала, чтобы удрать! Да если хочешь знать, у меня даже нет денег на билет!

– Черт побери!

Дмитрий взорвался, и Маша вдруг постигла всю глубину его отчаяния. Изо дня в день, в грязи и холоде, он безнадежно ищет золотую жилу, а её всё нет. А вокруг ходят и будоражат воображение слухи о счастливчиках, сказочно разбогатевших где-то совсем рядом.

– Я не могу себе этого позволить, Машенька. И не смотри на меня так. У меня действительно есть немного золота, но надо экономить. Мне могут понадобиться деньги еще на один участок или на закупку провизии. Нет, я не могу прикасаться к этим деньгам!

– Даже если они нужны твоей жене?

– Они не нужны тебе. Здесь у тебя есть все необходимое для жизни. Если ты наберешься терпения, я куплю тебе билет на пароход. Сотню билетов! Да что там, я куплю тебе целый пароход! Я же обещал осыпать тебя золотом, так дай мне шанс это сделать.

– Но…

Зло фыркнув, он сорвал с гвоздя парку и, хлопнув дверью, вышел под дождь.

* * *

Мария вскочила – до неё донеслись встревоженные крики. Она глянула в окно. Дождь прекратился, но по небу плыли свинцово-сизые тучи. Мария приоткрыла дверь и выглянула наружу. Насквозь промокшие леса недружелюбно обступали человеческое жилье, в воздухе пахло промозглой сыростью. У неё похолодело сердце. Не чувствуя под собой ног, она бросилась к новому шурфу, вокруг которого склонились Фред, Уолл и Рон.

– Он там, внизу. Он хотел опустить вниз корзину, но веревка не выдержала. С ним все в порядке, я слышу его голос.

Рон Рэнсом угрюмо проворчал:

– Выходит, верно говорят старики: баба на прииске – к несчастью.

Петербурженка вспыхнула:

– Не говорите ерунды, мистер! Принесите лучше другую веревку. Что толку стоять и смотреть. Ну же! Несите веревку!

Рэнсом наградил ее яростным взглядом и побежал исполнять приказание. Мария склонилась над темной дырой в земле и громко крикнула:

– Дмитрий! Любимый!

Из глубины донеслось:

– Слава богу, со мной все в порядке. Принесите веревку и вытащите меня отсюда, черт побери. Мы и так уже потеряли кучу времени.

– Рон уже побежал за ней.

Одинцова знала, что эти шурфы, каждый из которых глубиной в десять, а то и двадцать аршинов, очень опасны, тем более теперь, когда между ними стали бить штрек. Но на этот раз все обошлось: они достали Дмитрия целым и невредимым, хотя перепачканным с ног до головы.

– Дорогой, ну как ты?

– Все нормально. Только я не понимаю, почему оборвалась веревка. Я купил ее в Доусоне две недели назад, она совсем новая.

Дмитрий сделал шаг и застонал от боли, не в силах ступить на правую ногу. Маша бросилась к нему, чтобы поддержать, но он холодно отстранил ее и сказал:

– Оставь меня! Ничего страшного, я всего лишь подвернул ногу. Давайте заменим веревку, я снова спущусь вниз… Ума не приложу, что могло статься с веревкой. Торгаши чертовы так и норовят гнилье подсунуть!

Взгляд, брошенный при этом на жену, ясно давал понять, что не один Рон Рэнсом считает ее причиной всех бед и несчастий.

* * *

Был пасмурный, серый день. С самого утра безостановочно шел мелкий нудный дождь, усугублявший и без того мрачное настроение. Мария Михайловна сидела у печки и задумчиво смотрела на огонь.

Вот уже почти месяц она ждала возвращения Дмитрия, но напрасно. Фред сказал ей, что тот застрял в Сэркле; поговаривают, что севернее, на Блэк-Стоун, продаются очень недурные участки.

– Нет, Дмитрий не вернется, – вдруг произнесла она.

Фред кивнул. Мария продолжала:

– Ему нужно добывать богатство. Он любит его, а не меня! А я еще мешала ему, висела на нем, как пудовая гиря… Теперь я понимаю, что приехать сюда было непростительной ошибкой.

– Что ты собираешься делать, Мэри? – поинтересовался парень.

– Я не знаю. Наверное, вернусь в Доусон.

– В Доусон? Ты не можешь одна поехать в Доусон, Мэри! Поедем… лучше со мной. Будь моей! Я… люблю тебя. Я смогу о тебе хорошо заботиться… А со временем можно добиться развода для тебя, мы поженимся, ты станешь моей законной женой.

– Фред…

– Я даже согласен принять твою веру, хотя и не понимаю, в чем её смысл! Но раз ты так веруешь, она не может быть плохой! – запальчиво добавил он.

Купеческая дочь с грустью посмотрела на юношу. Сколько в нем было силы, жажды приключений, нерастраченного душевного тепла, безыскусной, но такой искренней доброты! Он очень ей нравился, даже больше, чем нравился. Но все же…

– Фред, я не могу стать твоей женой.

– Но почему? Я люблю тебя! А рядом с тобой должен быть человек, который сможет позаботиться о тебе. Женщина не может здесь жить одна.

– Фредди, – мягко улыбнулась она, – я бесконечно благодарна тебе за твою доброту и любовь. Но этого недостаточно. Я не чувствую к тебе привязанности… душевной. Ну, ты понимаешь, о чем я? Но я очень хорошо к тебе отношусь. Если бы ты не… – замялась на мгновение, чтобы подыскать нужные слова, зная, что Фреду будет очень горько услышать то, что она сейчас скажет.

– Но почему? – Он положил ей руки на плечи и посмотрел прямо в глаза.

На печке скворчал котелок с тушеной зайчатиной, но никто не обращал на это внимания.

– Почему? Я люблю тебя с той самой минуты, когда увидел впервые…

Как бы это было просто: сказать ему «да» и позволить любить себя, заботиться о себе, ведь ему этого так хочется. Но Маша не могла себе представить, как будет делить с ним ложе: никогда этот милый мальчик не сможет стать её мужчиной.

– Фред, я ничего не могу с собой поделать. Ты должен понять меня. Я действительно очень благодарна тебе, и ты мне нравишься, но… не как мужчина женщине. Понимаешь? Ты мне как брат… наверное. У меня не было брата…

– Да, понимаю. – Он горько сжал губы. – Ты любишь другого. Этого… Ника.

И, увидев её изумленное лицо, добавил:

– Иногда во сне ты звала его по имени.

При мысли, что Дмитрий тоже мог знать её тайну, она чуть не расплакалась.

– Фред, прости меня, – пробормотала, справившись с собой.

Наступило долгое молчание. Его лицо стало бледным и каким-то отрешенным.

– Что же с тобой будет, Мэри?

– Ничего. Наверное, я все-таки поеду в Доусон и остановлюсь у своей подруги Китти. Когда придет весна, отправлюсь в Сан-Франциско. Там – по железной дороге до Бостона и на пароходе через Атлантику до Гамбурга, а оттуда в Петербург…

«И никогда больше не увижу Николая!» – рвался наружу крик настрадавшейся души.

– Буду и в самом деле дожидаться Дмитрия. А может быть… – начала было, но запнулась.

Она хотела сказать, что, наверное, подаст прошение в Синод о расторжении брака, но промолчала. Зачем этому парню из арканзасских степей знать про тонкости бракоразводного процесса в далекой холодной России?

– Фред, мне бы не хотелось доставлять тебе еще новые беспокойства. В конце концов, ты приехал на Аляску за золотом. Ты не должен связывать себя со мной, я буду для тебя только обузой. Я не хочу ею быть. Кстати, куда ты думаешь направиться?

Парень задумался.

– Наверное, на Сороковую Милю. Может быть, вдоль Тананы. Я слышал, что… Но сначала я отвезу тебя в Доусон, мне надо убедиться в том, что с тобой все будет благополучно. Я дам тебе немного золотого песка, у меня есть.

Мария была тронута до глубины души.

– Фред, спасибо тебе, но я не могу взять у тебя золото. Оно тебе самому пригодится, тем более что сейчас зима. Я обойдусь, Дмитрий мне оставил немного, я думаю, его хватит до весны. В любом случае, если я буду жить у Китти, с голоду не умру.

– Но, Мэри… – Он хотел было возразить, но передумал и сказал: – Ладно. Я отвезу тебя в Доусон… И… не знаю, как сказать…

– Слова не так важны. Важно то, что в наших сердцах. Я буду помнить тебя, Фред.

* * *

Доусон оказался на редкость неуютным и холодным. Вдоль тротуаров тянулись не растаявшие еще с зимы грязные сугробы. Под ногами хлюпала жижа. Прямо посреди улицы были свалены кучи дров. В воздухе висел туман, в котором с дымом печных труб смешивался парок от дыхания людей и животных.

Прежде чем отправиться своей дорогой, Фред привез Марию к Китти. Они в изумлении стояли перед фасадом маленького барака, который недавно был салоном дамских причесок.

Он изменился до неузнаваемости. Чуть ниже прежней вывески висела другая, написанная маслом. На ней была изображена фривольная молодая дама, одетая по последней моде. Талия ее была неправдоподобно узкой, а бюст – невероятно пышным. Однако самой замечательной деталью её облика были волосы: медно-рыжая копна, уложенная в высокую роскошную прическу, была увенчана бриллиантовой диадемой, каждый камень которой художник выписал с необыкновенной тщательностью. Вывеска была огромной, по крайней мере четыре на шесть футов, и подчеркивала более чем скромные размеры фасада.

Надпись гласила: «“Принцесса Севера”, самые прекрасные девушки Юкона, виски – дешево».

Мария Михайловна на мгновение онемела перед дверью, чувствуя себя подавленно и угнетенно. А потом решительно постучала в дверь.

– Входите, открыто, – раздался голос изнутри.

Она толкнула дверь и вошла внутрь. В комнате было полным-полно девушек, которые, весело щебеча и смеясь, толпились вокруг стола, перебирая гребни и украшения, в беспорядке разложенные на нем. Они жеманно крутились перед зеркалами, обсуждая новые фасоны шляпок и платьев.

Перед ней мелькали напудренные лица, накрашенные губы, подведенные глаза, нарисованные карандашом, удивленно приподнятые ниточки бровей, локоны, разукрашенные атласными лентами, гребнями и фальшивыми бриллиантами.

Скоро Одинцова заметила и саму хозяйку. Та сидела на стуле среди всей этой кутерьмы в белой блузке и простой черной юбке. Китти носила изящные красные сапожки и самородок в пару унций на цепочке на шее. Волосы, как обычно, были забраны в высокую прическу, которая подчеркивала легкую смуглоту ее лица.

– Китти…

Смуглянка оторвалась от ожерелья, которое показывала девушкам.

– Мэри!

Не обращая внимания на любопытные взгляды девиц, забыв обо всем на свете, Маша бросилась к Китти и разрыдалась, уткнувшись лицом в ароматный шелк ее блузки.

– Китти… Мой муж… Дмитрий бросил меня, и мне… мне некуда идти.

Американка обняла ее и крепко прижала к груди. Потом хлопнула в ладоши, и девушки послушно вышли из комнаты, сдержанно хихикая и распространяя запах дешевого парфюма.

– Ну вот. Они ушли. Теперь мы можем поговорить.

Через час Китти уже знала все о её жизни, включая бегство Дмитрия от жены к золоту.

Всплакнув, она обняла подругу:

– Это горе надо пережить. Я знаю, ты сможешь.

Она сварила кофе, и подруги продолжили разговор.

– Да, я теперь хозяйка варьете.

Мария кивнула.

– Видать, удача решила, что свою порцию палок я получила. Мне везет. Деньги идут к деньгам… Ну и… один друг помог. Хочу вот прикупить хрустальные канделябры и соорудить новую сцену с бархатным занавесом. Одна эта вывеска чего стоит! Кстати, как она тебе понравилась? Я ее заказала у одного художника, которого сюда принесло за золотом. Ты, кстати, догадалась, на кого девчонка с вывески похожа? По-моему, получилось великолепно. Сразу бросается в глаза, мимо нее нельзя пройти, не заметив. Джеку она очень нравится. Он говорит, что парень из Чикаго, который её нарисовал, Джон Мэрин, когда-нибудь по-настоящему прославится.

Китти улыбалась. Маша не могла оторвать от нее глаз. Никогда прежде её зеленоглазая подруга не выглядела так обворожительно: ее лицо лучилось спокойной, уверенной красотой, тяжелая прическа подчеркивала сильную грацию ее фигуры.

– Мэри, ты не представляешь, как я рада тебя видеть. Мне ведь так одиноко. У меня здесь никого нет, кроме Джека.

Пожала плечами и продолжала уже другим, деловым тоном:

– Ты, наверное, удивишься, когда узнаешь, сколько хлопот доставляет управление таким бизнесом.

Купеческая дочь смутилась. Эти переходы американцев от самых буйных эмоций к деловой прозе жизни не переставали её удивлять.

– Китти, скажи мне, ты довольна, тебе нравится быть хозяйкой… заведения? Неужели это то, о чем ты мечтала?

– Да, – уверенно кивнула смуглянка. – Я хочу делать деньги. А варьете очень прибыльное дело. Пока, во всяком случае. Поговаривают, что скоро «золотая лихорадка» пойдет на убыль и тогда Доусон опустеет. Но до того я хочу сделать все, чтобы на память об этом времени мне остались не только хрустальные бра да старый рояль, а еще и кругленькая сумма в банке. – Китти с оттенком печали улыбнулась. – Ну и Джек. Он тоже останется со мной.

– Но как же…

– Не волнуйся за меня, Мэри. Я ведь сама решила отправиться на Аляску. Я вообще привыкла делать то, что мне заблагорассудится.

Гостья уже совсем было собиралась уходить, как вдруг её подруга кое-что вспомнила.

– Мэри, тут вот какое дело, – озабоченно и в то же время с некоторым сомнением сообщила она. – Ты вроде рассказывала, что в России у тебя остался жених. Этот, как его… Айрбэнни, что ли?

– Арбенин, – поправила Маша. – Но он вообще-то мне никакой не жених. А что?

– Да как сказать… Он сюда приехать за тобой не может или кого-то прислать?

Одинцова была поражена.

– Нет, – покачала головой. – Он не сможет бросить дело. А прислать…

Задумалась. С одной стороны, представить нечто подобное невозможно. С другой – она же убежала на Аляску и даже нашла Дмитрия, значит, и её могут найти.

– А почему ты спрашиваешь?

– Да вот одна моя… девушка, в смысле работница сказала, что к ней один тип с расспросами подкатывался. Не рассказывала ли я про тебя чего такого и где тебя можно отыскать. Он спрашивал в аккурат про Мэри Воронофф, да еще именно так, как это по-русски произносят. По бумажке, говорит, читал, смешно было.

– Что за тип? – нервно передернула Маша плечами.

– Да так… Толком неизвестно. Вроде Рич его зовут, Марк Рич. Будто бы из команды Тима Игла. Это такой старатель, не из самых богатых, но удачливый. А может, просто интересно ему было. Твоя история в кабаках гремит. Знаешь, что про тебя говорят? Русская княжна, мол, за своим парнем сбежала от богатого старого мужа-генерала. А парень при этом еще и генерала на дуэли чуть не убил, за что его царь лично повесить хотел!

Китти засмеялась, улыбнулась и её гостья.

Однако ощутила некоторую тревогу.

* * *

Ворочаясь с боку на бок, она стараясь заснуть, что оказалось не так то просто.

Было 4 июля, американский День независимости, который в Доусоне праздновался широко и с настоящим американским размахом, под грохот фейерверков, пьяный рев старателей и женский визг. Вся эта какофония далеко разносилась в прозрачном ночном воздухе. Странно было думать о том, что празднование это происходит на земле британского владения, Канады, с метрополией которой сто с небольшим лет назад воевали предки нынешних американцев.

Еще за три дня до праздников в Доусон стали стекаться толпы народа. В центре города был сооружен огромный бревенчатый помост для торжественного представления. Кто-то из старателей в баре, как случайно услышала Маша, мрачно заметил по этому поводу, что городу гораздо нужнее общественные уборные, чем еще одна сцена для того, чтобы потаскухи из шоу вертели задами на глазах у мужичья.

Народ развлекался, как мог. Многие влезли на крыши домов, чтобы лучше видеть происходящее. И было для чего – на той самой сцене, изображая парижский канкан, отплясывали по двадцать – тридцать девиц, задиравших голые ноги выше головы.

На все это действо мрачно смотрели редкие патрульные канадской Королевской конной полиции в красных мундирах, выражением лиц напоминавшие архангелов, вынужденных присматривать за карнавалом взбесившихся чертей.

Мария перевернулась на живот, уткнулась лицом в грубую наволочку и заткнула уши, чтобы не слышать салюта.

Если бы, по крайней мере, было темно! Тогда еще можно было бы попробовать заснуть. Но в летние месяцы солнце в этих краях, похоже, вообще не садится. Гнус, которого развелось невероятное количество, казалось, тоже слетался сюда со всей округи, радуясь обилию людей, лошадей и собак в городе. Китти и её девочки ходили покусанные, Мария тоже, хотя инсекты в Доусоне куда менее злобные, чем на приисках в тайге. Не в силах уснуть, она раздумывала о словах Китти. Мысли об этом её не оставляли.

Само собой, как бы ни злился Арбенин и как бы ни сходил по ней с ума, он вряд ли лично помчится на Аляску. Но Маша за время пребывания в Северо-Американских Штатах наслышалась немало о беспардонности здешних бандитов. Да и разные частные сыскные конторы, вроде Пинкертона, и одиночки «хэдхантеры» – «охотники за головами» – за плату не хуже любых охотничьих псов разыскивали людей, чем-то не угодивших богатым и сильным. Что, если Арбенин как-то договорился с этими людьми? Те вполне могли подрядиться выкрасть её. А потом, накачав опийной настойкой, погрузить на пароход и отправить в Россию. А там уже подкупленные доктора заготовили заключение о признании её скорбной умом, и перед ней станет выбор между желтым домом и постылым браком. Правда, она замужем, но её замужество с Дмитрием можно объявить фальшивым или вообще заплатить какому-то дурному священнику, и тот в два счет обвенчает и запишет в церковную книгу… И что она потом будет доказывать?

Так ничего и не надумав, Маша встала и оделась. Хотелось прогуляться и развеяться.

Пробивалась сквозь толпу гуляющих, стараясь не сталкиваться с компаниями подвыпивших мужчин, шумно вываливавшихся из дверей кабаков. Чуть не наступила на человека, который так напился, что заснул, свернувшись калачиком вокруг столба, прямо на тротуаре.

Дважды ее пытались схватить чьи-то грубые руки, но она вырывалась и шла дальше, не обращая внимания на развязные, похабные возгласы, которые раздавались ей вслед. Весь город едва держался на ногах. Под ногами то и дело брякали бутылки из-под виски.

А еще говорят, что русские мужики много пьют! На американских бы посмотрели!

Она думала о Николае. Уже давно оставила в фактории Канадской меховой компании письмо для него, но оно так и лежало там. А голубоглазый блондин был неизвестно где, может, за тысячу миль от Доусона.

* * *

Она впала в жесточайшую депрессию, из которой не представлялось никакого выхода. Все, что было светлого и прекрасного в ее жизни, безвозвратно исчезло, умерло. Год назад погиб отец. Она бежала прочь от опекуна, надеявшегося получить её тело… Ее брак, который и прежде не принес ей счастья, теперь, с уходом Дмитрия, совсем разрушился. Следы Фреда Калвертса растаяли в безбрежной снежной пустыне. Николай тоже исчез…

Обессиленная и опустошенная, Мария иногда жалела, что не умерла под лавиной… Китти, которая так дружелюбно приютила ее, не скрывала, что поведение подруги всерьез беспокоит её. Правда, ухаживала за больной она безупречно: комната всегда была жарко натоплена, смуглянка готовила для неё вкусную и питательную пищу.

В этот раз она подала ей оленину в чесночном соусе с овощами. Маша взглянула на тарелку и отвернулась к стене, не в силах вынести запаха и вида мяса.

– Я… я не могу, Китти, не хочу есть. Спасибо тебе, ты очень добра, но…

– Не добрее, чем ты была ко мне на борту «Онтарио». Ешь, а то станешь страшной и некрасивой. Не доводи себя до могилы! А то, знаешь, у нас в Канзасе так говорят. Жила у фермера Джона одна свинья весом двести фунтов, но вот решил её хозяин развести хорьков. Так в ней, бедолаге, осталось всего сто фунтов. И не потому, что хорьки весь корм съели, а оттого, что сильно животина огорчилась, что у хозяина другие любимцы появились.

Соль этой притчи Маша не поняла, но на всякий случай фыркнула:

– Отстань, Китти! Меня, если хочешь знать, вообще не интересует, как я выгляжу.

– Женщину не может это не интересовать! – Смуглянка рассердилась. – Мэри, ты хочешь, чтобы я отвезла тебя в больницу? Я могу это сделать. Или сдать тебя на руки теткам из Армии спасения? Завелась тут женская рота этой конторы: дюжина старых дев и еще пяток раскаявшихся потрепанных шлюх, за которых даже тут уже больше пары квотеров[11] не дают! Они будут насильно кормить тебя всякой дрянью через резиновую кишку. Тебе так больше хочется?!

– Нет, ты не можешь так со мной поступить!

– Может, и не могу, но придется! Не буду же я смотреть, как ты уморишь себя голодом? – Выражение лица Китти смягчилось. – Поешь, Мэри. Это вкусно. Тебе нужно набираться сил.

Устав спорить, купеческая дочь взяла вилку и отправила в рот маленький кусочек мяса. Потом медленно и вяло стала жевать.

– Ну, вот и хорошо. А теперь запомни, Мэри: если ты будешь отказываться от еды, даю слово, я и вправду заставлю тебя есть насильно. Я не хочу, чтобы ты умерла у меня на руках. Прекрасная будет репутация у моего заведения, если станет известно, что одна из его работниц умерла от голода.

– Работниц? – Лицо Одинцовой вытянулось.

– Конечно. Да не бойся, я не пытаюсь подрядить тебя плясать с мужиками. Ты ведь, помню, разбираешься во всяком счетоводстве и деловых бумагах, а мне нужно покупать продукты, выгадывая, у кого подешевле, нанимать прислугу, ну и все прочее…

– Сомневаюсь… – вздохнула Мария. – Хотя… попробую…

Взяла с тарелки еще кусочек мяса.

– Ну вот. Ешь и поправляйся. На тебя больно смотреть – кожа да кости, остались одни глаза. Кошмар, да и только!

* * *

Решив последовать совету Китти, она попыталась прекратить себя изводить и мучить. Встряхнулась и отбросила тоску прочь, вернее, постаралась запихнуть её в самый дальний угол души. Перестала морить себя голодом. Попробовав познакомиться с девочками из «свиты» Китти, обнаружила, что среди них есть по-своему неглупые и хорошие. Не пожалела денег и сделала себе у сменившей подругу на должности местного модного парикмахера Лиз Роуни прическу, при виде которой Китти захлопала в ладоши.

Старательно пересчитала оставшиеся у неё деньги и столь же скрупулезно взвесила на весах хозяйки имевшийся у неё золотой песок. Нужно было жить по средствам и точно знать, какой суммой располагаешь. Перебрав свои вещи, часть продала или даже подарила девушкам, завоевав их немалую признательность.

Разбирая вещи, она наткнулась на лежавший на самом дне дорожного сундука пистолет, купленный еще в Дайе. И, не зная толком зачем, занялась им. Как с ним обращаться, ей показал Эйб еще в Дайе, когда она покупала оружие. Память у неё была хорошая, и основное она быстро припомнила. Разрядив «диллинджер», выпросила у Шона полупустой флакончик оружейного масла и тщательно смазала оружие, залив густую жидкость почему-то с запахом рыбьего жира в специально для этого предназначенную скважину. Старательно соскребла мелким песком и лоскутом оленьей замши появившиеся пятнышки ржавчины. Выкинула бывшие в стволе патроны и зарядила новые, те, что хранились в узелке промасленной парусины. А перед этим еще промазала каждый патрон воском от свечи, как делал старина Рэнсом, чтобы предохранить порох от сырости.

За этим занятием её и застала Китти.

– Тысяча чертей! – изумилась она. – Надеюсь, Мэри Воронофф не собирается стреляться в моем заведении? А кто будет заниматься моими бумагами?

– Оружие должно быть в порядке, – ответила Маша фразой все того же Рэнсома.

– Ну, тогда… – пожала Китти плечами. – Тогда выверни свою куртку и пришей под мышкой слева карман из прочного сукна, чтобы там можно было прятать пушку. Ну и на подол юбки изнутри, и еще подумай, где его не найдут в случае чего. Это не я такая умная, – бросила она, уловив недоуменный взгляд подруги, – это Сьюзи Боннет рассказала, одна из моих девчонок. У нее матушка борделем на Западе в самые дикие времена командовала. Там без таких штук головы было не сносить…

И Маша последовала совету подруги. При этом, прокалывая толстой иглой неподатливую кожу, она чувствовала какой-то необъяснимый подъем в душе, словно выздоравливая от давней изнурявшей её болезни…

* * *

Как-то вечером Мария в одиночестве сидела в комнате Китти и проверяла счета, которые подруга поручила ей в качестве «лекарства от хандры». Смуглянка торчала в танцевальном зале и лично следила за тем, чтобы пианино не замолкало ни на секунду и не было недостатка в напитках. Из-за стены доносились звуки музыки, крики, смех, стук каблуков по полу.

С нехитрой бухгалтерией и закупками спиртного и дров для бизнеса подруги Маша разобралась довольно быстро.

Принцип деятельности местных варьете прост. «Меня не интересует, чем занимаются девочки в свободное время, – говорила Китти. – Не хватало только думать еще и об этом. У меня не бордель, и это всем известно». Мужчины, скучающие без женского общества, готовы платить немалые деньги, чтобы просто танцевать с девушками. В «Принцессе» один танец стоил один доллар, из которого семьдесят пять центов шли на счет заведения, двадцать пять – девочкам. О чем договаривается посетитель с девушкой за эти несколько минут – дело приватное. Главное, чтобы не давал воли рукам в заведении. За этим следил работавший у Китти вышибалой Шон Маккуил, в прошлом потомственный забойщик скота на знаменитой Чикагской бойне.

Маша несколько раз наблюдала это зрелище через приоткрытую дверь, потому что в зале можно было задохнуться от сигарного дыма, запаха виски и разгоряченных тел.

Каждые три-четыре минуты музыканты делали паузу и пары подходили к стойке, где мужчина мог выпить стакан виски за щепотку золотого песка или шампанского по полсотни долларов за бутылку. Потом девушка получала жетончик из мамонтовой кости, каждый из которых оценивался в двадцать пять центов и мог быть потом обменен у хозяйки на деньги.

Однажды Китти лукаво предложила подруге:

– Я придумала! Хочешь попробовать поработать в зале? Ты ведь умеешь вальсировать? Если бы у тебя хватило сил танцевать до рассвета, ты могла бы собрать не менее сотни таких жетонов.

Одинцова рассвирепела:

– Китти! Ты ведь не думаешь, что я соглашусь…

– Конечно, нет. Не глупи, Мэри. – Китти рассмеялась. – Я знаю, что это невозможно.

Смуглянка была не права. Это было невозможно раньше. Но не теперь…

Она перевернула страницу бухгалтерской книги и тяжело вздохнула, услышав скрип снега и топанье перед дверью. Китти обещала прислать ей пирожное и немного печенья, чтобы было не так тоскливо одной. Наверное, это пришел Шон и принес ей сладости. Раздался деликатный стук в дверь. Вряд ли это Шон, у того дверь дрожит. Мария отложила перо и пошла открывать.

– Одну минуту. Входи, Китти.

Распахнула дверь.

Перед ней стоял… Николай. Его улыбающееся загорелое лицо было чисто выбрито, голубые глаза сияли неподдельной радостью.

– Ник!

От неожиданности Маша отступила назад и почувствовала странную слабость в ногах.

– Машенька!

Она ничего не слышала и не понимала, кроме того, что он был здесь, с ней рядом. Такой большой, сильный, жизнерадостный. Не помня себя, она бросилась ему на грудь и зарылась лицом в его куртку.

– Давай войдем внутрь, а то ты, чего доброго, промокнешь.

Они вошли в дом и закрыли за собой дверь. Устюжанин разделся, и Мария снова приникла к его груди, почувствовала биение горячего сердца и расплакалась, уткнувшись в колючую шерсть его свитера.

– Николай… Какое счастье, что ты пришел… Дмитрий оставил меня.

Блондин ничего не отвечал ей, только ласково гладил по голове, утешая, как маленького ребенка. Потом ладонью вытер слезы с ее щек.

– Я дурак, Маша. Мне давно следовало навестить тебя. Ну, посмотри на меня. Я хочу увидеть твою улыбку. Что с тобой случилось? Слышал здесь, в Доусоне, что твой Дмитрий отправился в Сэркл. У меня не было сомнений в том, что ты поехала вместе с ним. С тех пор как мы расстались, я был на Сороковой Миле, потом в Игле и только сегодня вернулся. Я думаю…

Она так и не узнала, что думал Николай, потому что его фраза осталась незаконченной.

…Мужчина целовал ее нежно и страстно. Мария чувствовала, что еще миг – и она потеряет сознание от сладостного натиска его губ, от его ласковых прикосновений. За время близости с Дмитрием она не испытала и малой толики такого всепоглощающего счастья.

Не помнила, как Николай поднял ее на руки и отнес на кровать. Единственное, что она понимала, так это то, что он рядом, он с ней и она принадлежит ему.

Полностью отдавшись в его власть, доверялась ему бесконечно и радостно, как раскрываются благоухающие розовые лепестки навстречу восходящему солнцу.

И вот настал тот миг, когда накал желания стал нестерпимым и они оба воспарили в горние выси…

* * *

… – Вот так все и случилось… – Мария печально улыбнулась и продолжила: – Бедный Фред, он ведь был крепко влюблен в меня. А теперь ищет золото на Сороковой Миле или где-нибудь еще. Я надеюсь, что у него все будет хорошо.

Николай коснулся губами ее обнаженной груди.

– Значит, у тебя не было недостатка в приключениях.

Высвободившись из его объятий, села на кровати. Чувствовала на себе его взгляд, ласкающий каждый изгиб ее нежного стана. Стыдливо поежилась и стала надевать шелковую нижнюю рубашку, второпях не справляясь с лентами. Она ощущала, что ее лицо заливается краской.

– Машенька, я хочу, чтобы ты перебралась ко мне.

От неожиданности девушка чуть не выронила блузку, которую собралась уже надеть.

– Маша, я люблю тебя. Для тебя ведь это не секрет. Я хочу, чтобы мы жили вместе, чтобы ты была моей, и к черту все приличия! Когда придет весна, мы попробуем добиться развода – тут есть православные миссии. Если не получится, что ж, будем жить в грехе, как говорят батюшки.

– Ник, ну что ты говоришь?!

За стеной прозвучали последние аккорды мелодии, и наступила тишина. Девушки, наверное, сейчас ведут своих кавалеров к стойке и заставляют заказать выпивку.

Блондин протянул к ней руки и сжал ее тонкие загрубевшие пальцы в своих больших ладонях.

– Уверен, что ты согласишься. Я перевезу твои вещи завтра же. Мой домик совсем небольшой, но чистенький. Мы вдвоем сделаем его еще уютнее. Я хочу, чтобы ты стала моей, хочу владеть тобой безраздельно, Маша.

– Но я обещала Китти, что буду ей помогать…

– Я не возражаю. Только будь со мной. Я так соскучился… Ты знаешь, я… я хочу, чтобы ты родила мне ребенка, чтобы это был наш с тобой сын или дочка.

– Не надо!

Осекшись, она расплакалась, в то время как Устюжанин осторожно снимал с нее рубашку. Они снова были вместе. Вознеслись в заоблачную высь, которой не достигали даже безмолвные всполохи полярного сияния. Наслаждались своим единением, и остальной мир перестал существовать для них…

* * *

Это случилось через два дня после её переезда к Николаю.

Она как раз готовила кофе в старинном медном кофейнике, а Устюжанин с улыбкой сидел за столом и ждал угощения. В печке доспевал яблочный пирог.

И в это самое время в дверь постучали.

– Кто там? – осведомился хозяин.

– Прощенья просим, – послышался из-за двери хриплый надтреснутый голос. – А миссис Мэри Отинтсе… тьфу, прости Господи, Одинтсофф тута проживает?

– А кто её спрашивает? – вдруг ощутив непонятную тревогу, поинтересовалась Маша.

– Прощенья просим! Я Джош Скармс, а прозвище у меня Дубовый Джош, если кто знает. Я иду с Грей-Крик через Сэркл заявку столбить… А тут оказия! Письмо у меня к миссис Мэри! Да вы впустили бы меня, хозяюшка…

На пороге стоял субъект лет под шестьдесят на вид, невысокий, весьма мужиковатой внешности, в обтрепанных мехах.

– Здрасте. – Он посмотрел на Николая, потом на Машу. – Это вы будете миссис Одьинтсофф?!

– Да, это я, – произнесла она и зачем-то добавила: – Если угодно…

Николай жестом пригласил пришедшего в дом, а Маша налила в кружку дымящегося кофе.

– Вот спасибочки! – Он осушил горячий напиток в два приема. – Ух, хорош кофе! Так чего я пришел, вот. Шел я, грю, через Сэркл, а тамошний доктор мне это передал, мол, для миссис э-э-э… Одинтсофф.

Он вытащил из-за пазухи аккуратно сложенный клочок бумажки. Это было даже не письмо, а помятая и потрепанная коротенькая записка. Чернила местами расплылись, но Мария сразу же узнала четкий почерк Дмитрия.

– Ох, ну надо иттить, кажись, – тут же распрощался Джош. – А то ведь дело ждать не будет. И спасибочки за угощение, хороший кофе у вас, хозяюшка!

Когда дверь за ним захлопнулась, девушка, холодея, развернула бумажную четвертушку.

Прочтя, она в ярости схватила письмо и ожесточенно скомкала его, затем порвала его в клочья и, бросив на пол, стала безжалостно топтать.

– Что случилось? – встревожился Николай. – Зачем ты это делаешь?

– Затем! Черт бы его побрал, Коля! Черт бы его побрал!

Блондин сел на низенькую скамеечку и задумчиво произнес:

– Я так понимаю, что это послание от твоего мужа?

– Да! Он хочет, чтобы я приехала к нему.

– Приступ нежных чувств?

Мария помотала головой, а потом, успокоившись, пересказала возлюбленному содержание. Дмитрий писал, что тяжело заболел и потерял всё имущество и золото. Его провизию украли, и теперь он лежит в своей хижине в Сэркле, готовясь к смерти.

– Он пишет, что не обратился бы ко мне, если бы у него был другой выход. Но его нет. Я – его последняя надежда.

– Пожалуй, так оно и есть, – протянул голубоглазый.

– Что? – Она резко обернулась к нему. – Как ты можешь сидеть здесь как ни в чем не бывало, как будто тебя это не касается! Этот подлец бросил меня в дикой тайге! Бросил на произвол судьбы! А теперь уверен, что я со всех ног помчусь к нему только потому, что я ему, видите ли, нужна!

Николай сосредоточенно вглядывался в пламя свечи.

– Может, ты действительно нужна ему…

– Ты что же, хочешь сказать, что я должна помчаться к нему сломя голову? – взвилась Маша. – Как покорная, верная супруга? – нервно рассмеялась. – Ну, нет! Я уже не одуревшая от любви вчерашняя петербургская гимназистка, чтобы решиться на такое! Я, черт возьми, женщина с Аляски, «нордвумэн», как написал один газетчик!

– А почему бы и нет? – цедил меж тем Устюжанин. – Ты ведь его жена, не так ли?

– И это говоришь ты?!

Мария в замешательстве смотрела, как Николай поднялся со скамейки и подошел к окну.

– Тебе лучше поехать к нему, Мэри. У меня предчувствие, что он умрет.

– Что? Умрет? Почему ты думаешь… А хотя бы и так. Как выражаются твои янки, «это решит многие наши проблемы»? Не правда ли?

Блондин резко помрачнел.

– Аляска – суровый край, как ты уже могла убедиться, и он не прощает слабости. Человеку тут очень просто умереть. Можно сломать ногу, попасть в старый капкан или обморозиться. Даже просто простыть, и ты – труп. Медведь-шатун, горный обвал, простуда, тухлое мясо или некстати рухнувшее дерево… Все может случиться… И именно поэтому тут принято помогать, если ты можешь помочь, чтобы потом помогли тебе. Что до твоей второй мысли, то я бы, разумеется, хотел видеть тебя свободной, но при условии, что к этой смерти ни ты, ни я не приложим руку.

– Да что значит «приложим»?! – возопила купеческая дочь. – Мы не няньки, а он не малыш несмышленый! И это он, если помнишь, ушел от меня черт-те куда, а не я от него! А! Вот оно что! Я… я поняла! Ты просто хочешь отослать меня к нему, потому что я тебе наскучила! – выкрикнула она.

– Не говори глупостей. Никуда я не хочу тебя отсылать. – Лицо Николая превратилось в суровую каменную маску. – Пойми! Ты вряд ли захочешь жить с бесчестным человеком, а у меня есть представление о чести! Было бы не по-людски бросить его вот так, раз уж он обратился к нам! Дружочек, – приобнял он замершую Машу, – я знаю, что значит оказаться одному, без всякой помощи в нашем дерьмовом краю. А твой Дмитрий… не думаю, чтобы он стал писать тебе, если бы действительно не был в безвыходном положении. Я могу любить его жену, но брать его гибель на душу не хочу. Так что я отвезу тебя к нему, а там уж поступай, как знаешь.

Маша чувствовала, как ее сердце холодеет от страха, но обреченно принялась собирать вещи. Время от времени она оглядывала хижину Устюжанина. Маленький, но по-своему уютный домик… Печурка не из железа, а из кирпича, сложенная так, что не дымила. Цветные вырезки из журналов в рамках на стенах, а на низком самодельном комоде было несколько стопок книг. Крохотная кухонька была отделена от остального жилища чем-то вроде ширмы из досок по грудь человеку. Она уже успела привыкнуть к этому жилью и даже находила его уютным…

Что-то подсказывало ей, что она сюда больше не вернется.

* * *

Они покидали Доусон на рассвете, когда красный шар солнца карабкался вверх по небосклону, опираясь на молочно-розовые пушистые облака, висевшие в бесконечно ясном прозрачном небе.

Им нужно было преодолеть путь в двести миль на север…

…Шли дни, они оставили позади много старательских поселений: Сороковую Милю, Старз, Игл, Нэйшн. На подходе к Сэркл горы, тесно зажавшие русло реки, расступились, и перед ними открылась равнина Юконского плоскогорья.

Миновав Сэркл, городишко с десятком варьете, тремя десятками кабаков и миссией Епископальной церкви, они пересекли озеро по еще не растаявшему льду.

Знакомый Николая, иннуит Туган, и два других носильщика деловито грузили вещи и продукты на сани. В центре каждого из этих необычных средств передвижения располагался шест с поперечной рейкой, вокруг которого укладывались ящики и сундуки. Маша не сразу сообразила, что это мачта. И лишь тогда, когда Туган ловко привязал к мачте большое брезентовое полотнище, она догадалась, в чем дело, и едва не захлопала в ладоши от удивления.

Это напомнило ей буеры – легкие маленькие яхточки на полозьях, на каких зимой иногда катались в Санкт-Петербурге по Неве, хотя предпочитали чаще ледовую гладь Ладоги или Финского залива. А года два назад несколько девушек из «Левкиппы» во главе с Наташей Каменской, дочерью капитана II ранга Каменского, даже создали маленькую команду из двух буеров и были очень огорчены, когда их не допустили до гонок, какие проводил Петербургский яхт-клуб, на том основании, что они не являются его членами…

А вот здесь, похоже, приспособили парус для перевозки грузов по льду. Интересно, а если сделать такие сани побольше и с нормальными парусами и возить грузы в Сибири зимой – на этом, глядишь, и разбогатеть можно? Когда она вернется, нужно будет что-то делать со своей долей наследства, а остальное пусть пропадает…

Отвлекаясь от неуместных мыслей, Мария оглянулась и увидела, что все вокруг заняты укладкой вещей на сани. У одних сани были со стальными полозьями, у других из жердей и досок, а у одного – из костей, наверное, кита или даже мамонта.

Ветер на озере дул, не переставая, и сани, поначалу подталкиваемые индейцами, вскоре стали двигаться с приличной скоростью. Она улыбнулась молодому эскимосу, неутомимо бежавшему рядом с санями, и его коричневое лицо прорезала белозубая ответная улыбка.

Перейдя тающий и рыхлый лед, они достигли берега озера и вступили в тянувшийся к северо-западу лес. Тут они остановились на ночлег.

Стена безмолвия окружила их. Слышны были только редкие возгласы да потрескивание дров в огне. Иногда в невидимой вышине шелестела крыльями какая-то птица. Спалось им неспокойно, но поутру они продолжили путь как ни в чем не бывало.

…Солнце не проникало в чащу леса; там, казалось, наступила ночь. Маша нервничала, думая, что лесные дебри опасны. В них много троп и ни одной дороги. Множество предательски нависших скал, готовых упасть полусгнивших деревьев. И бурелом, который непременно встречается на пути. И пугающая темень с загадочной тишиной, где каждый хруст ветки воспринимается словно выстрел, а крик совы заставляет вздрагивать и пугливо оглядываться по сторонам. Иногда они останавливались, чтобы найти дорогу в буреломе. Во время одной из таких остановок издалека донесся протяжный, заунывный вой.

– Волк! – воскликнула Маша. – Коля, это кажется волк!

– Волк, – согласился Устюжанин. – Причем чем-то напуганный. Давненько мне не приходилось слышать струсившего серого…

Они двинулись дальше, сделав крюк, чтобы обогнуть большое упавшее дерево. Легкий ветерок начал шелестеть в вершинах сосен и кедров. Еще несколько раз раздался вой волка.

Уже под вечер вошли в лесистую теснину между двумя высокими скалистыми холмами. Со всех сторон их окружал темный лес, выглядевший угрюмым, как сама смерть.

Потом Николай вдруг замер на месте и спустя мгновение попятился…

* * *

…Тварь была мертва несколько дней, туша уже начала разлагаться под летним солнцем, но даже в смерти это было пугающее зрелище. Мария, может, даже закричала бы, но уж слишком неожиданно они увидели мохнатый бок с длинной свалявшейся бело-серой шерстью, и, лишь заметив исполинскую лапу с пятью пальцами, поняли, что это не лось, не овцебык, и даже не медведь.

Оно было чуть ли не вдвое крупнее обычного человека – огромный рост, грудная клетка как бочонок, ноги-колоды. Руки-лапы были невероятной длины, чуть не до колен. Пальцы, каждый едва не в её запястье толщиной, венчали длинные, как кинжалы, когти. Одинцова потом видела это во сне – жуткое бесформенное человекоподобие, от которого хочется отвести глаза.

При этом тварь была мертва. Как выражался её покойный отец, надежно мертва.

Можно сказать, кто-то обезглавил жуткого монстра. Выше шеи было лишь нечто, напоминающее вдребезги разбитый горшок с ведро величиной, с томатным соусом и какой-то серой дрянью внутри.

Тварь воняла. И смрадом разложения, и собственной мускусной вонью старой берлоги.

Но было еще что-то, помимо отвратительного духа. Нечто исходило от тела чудовища, повиснув в воздухе.

Подавив приступ тошноты, она взглянула на Николая, и вот тут-то её пробрало по-настоящему.

Ибо не очень приятно увидеть страх в своем спутнике, на которого ты полагаешься намного больше, чем на себя, и которого знаешь как отважного бойца и гранитной твердости человека. А Устюжанин сейчас испугался – впервые на её памяти. Он лихорадочно разглядывал склоны холма, словно пытаясь убедиться, что поблизости нет собратьев твари.

Затем как-то расслабленно, словно для проформы, передернул затвор ремингтона.

– Уходим, – пробормотал он, разворачиваясь назад.

И Мария понимала, что ему стоит дьявольской выдержки не побежать куда глаза глядят.

…Остановились они, когда уже почти стемнело. При этом Николай дал большой круг, дважды пересекая ручьи и проходя по воде шагов по полста.

И Мария была вполне с ним согласна. Ведь что бы это ни было, оно издохло не само по себе – кто-то его убил. Но кто мог убить такое? Хотя важнее не это, а другое: то, что справившийся с таким чудищем мог вполне использовать их самих на закуску.

Девушка шла, дрожа от страха и озноба. Густая чернота неба, на котором блестел серебряный серп месяца, казалось, давила на нее своей тяжестью. И в какой-то миг Маша, перекрестившись, подумала, что, если это какой-то обитатель ада, решивший, что в этих диких местах Бог позволит ему разгуливать по земле без опаски, и сраженный молнией гнева Господнего?

Она боялась, что не сможет заснуть, но отключилась почти мгновенно, как только голова коснулась спальника.

…Проснулась от того, что солнце било в глаза. Николай уже разжег костер и варил кофе. Сжевав наскоро свой завтрак, они торопливо собрались и двинулись в путь.

Лишь на полдневном привале она осмелилась задать вопрос…

– Индейцы называют их саскуотч, – выдержав паузу, поведал Николай. – А канадские трапперы – «бигфут». Но они как будто не такие огромные. Правда, я сам не видел, – словно извиняясь, добавил он. – И даже следов не встречал… Черт, неужели… – И полушепотом произнес что-то вроде «индиго» или еще чего-то подобного. – Хотя будем считать, что это медведь-переросток или урод. Такие, говорят, бывают.

Мария подождала, но продолжения разговора не было. Блондин покачал головой, и она поняла, что тот не хочет беседовать на эту тему.

Они продолжали путь молча.

Предстояло спасать Дмитрия, и по сравнению с этим все загадки Аляски и древние твари были мелочью.

* * *

Сэркл оказался очень похожим на Доусон. Те же ряды деревянных домишек с кособокими пристройками, тот же едкий дым из печных труб. Они ехали по главной улице, пестревшей традиционными вывесками магазинов, варьете, салонов. В числе прочих заведений на нее выходила тюрьма, на дверях которой висело объявление: «Заключенные обязаны присутствовать на перекличке ежевечерне. В противном случае им будет отказано в ночлеге».

Николай печально улыбнулся:

– Да, неприятная перспектива. Остаться без крыши над головой в этих краях радости мало. В таком разрезе и тюрьма покажется раем.

– Меня это не интересует! Я хочу скорее найти Дмитрия, раз мы уже сюда приехали.

– Имей терпение. Думаю, нам следует расспросить о нем в трактире. Обычно это заведение является центром городской жизни. Там все про всех знают.

Быстро разыскали трактир, который назывался «Фишхаус». Его кухня располагалась в пристройке, которая, казалось, в любой момент была готова развалиться на бревна. Вывеска гласила: «Аарон Штормман, кредит не предоставляется». Когда они подошли ближе, то заметили, что к двери пришпилено еще одно объявление, предупреждающее о том, что вор, застигнутый на месте преступления, будет «сдан в участок и выслан из пределов города без запасов продовольствия».

– Выгнать без запасов?! Но это же значит обречь на голодную смерть…

– А что ты хочешь?! – пожал плечами Николай. – Бандиты и грабители в последнее время совсем обнаглели. Здесь за пригоршню золотого песка, не задумываясь, пристрелят.

– Хорошие места, нечего сказать…

Они вошли внутрь заведения, которое, как все без исключения трактиры на Аляске, оказалось душным, тесным, шумным и пропитанным насквозь запахом влажного дерева, кожи и собак. Хозяин, крупный мужчина с огромной черной бородой и тяжелой челюстью, блеснул черными глазами из-под низко надвинутой песцовой ермолки…

– Что будете заказывать?

– А что есть? – осведомился Устюжанин.

– Медвежатина, фасоль, лепешки, – сообщил Аарон Штормман. – Хотите – ешьте, хотите – нет!

Николай весело ответил:

– Пожалуй, мы поедим.

Хозяин кивнул, правда, не слишком любезно, и направился в кухню, остановившись на секунду у столика, вокруг которого тесно сидели человек десять мужчин, пуская по кругу бутылку виски и громко смеясь. Еще за одним столиком расположились трое мрачных старателей, уставившихся в тарелки с едой. Мария едва оглядела комнату, ее мысли занимал Дмитрий.

У входа о чем-то болтали несколько человек.

– У этого Робби был в Скагуэе салун под названием «Хвост быка»… – говорил один. – Там на заднем дворе жил прикованный цепью к насесту орел со сломанным крылом. Ну, там же и сортир стоял. Так что, если кому-то требовалось оправиться, местные жители стали говорить, что им надо «посмотреть на орла».

– Ник, давай спросим этого человека. Вдруг он что-нибудь знает о Дмитрии.

– Давай сначала перекусим. Я голоден, как волк, и не откажусь от хорошей порции жаркого.

– Но, Николай…

– Плохие новости всегда лучше воспринимать на сытый желудок, тебе не кажется? Чувствуешь, как пахнет? Надо надеяться, что повар не заставит нас долго ждать.

– Хорошо.

Маша печально вздохнула, но безропотно села за столик, поскольку уже знала, что поперек желаниям Устюжанина идти бесполезно.

Через полчаса их тарелки уже опустели. Блондин поднялся и, извинившись, тоже прошел на кухню. Через некоторое время он вернулся, его лицо было мрачным.

– Я все узнал. Не думаю, что новости порадуют тебя.

– Ну же, говори скорее.

– Оказалось, что наш милейший хозяин, мистер Штормман, действительно знает Дмитрия. Весь город его знает. Он пробовал искать золото здесь поблизости, на Форест-Крик, но не особо удачно… А недели полторы назад Дмитрий приезжал в город, чтобы купить на последние деньги поесть. Он повстречал компанию каких-то бродячих старателей и уж что там с ними не поделил… В общем, слово за слово, дело дошло до кулаков… Они отделали его, как не знаю кого, и ушли, бросив подыхать, как собаку.

– О боже мой!

– Не волнуйся, он не умер. Твой Дмитрий не такой слабак. Какое-то время пролежал без сознания, а потом пришел в себя. Ему как-то удалось подняться на ноги. Он поплелся домой, два дня тащился, решил отлежаться. Но, видать, в раны была занесена зараза или просто организм ослаб… Боюсь, что все очень серьезно. Да еще он отказался от медицинской помощи, которую ему предложил местный католический доктор. Твой муж очень упрямый человек. Хотя, по-моему, это называется короче – придурок!

Купеческая дочь, широко раскрыв глаза, смотрела на Николая. Ее губы вдруг стали сухими, а дыхание жарким. Нет, этого не могло произойти! Конечно, она сердилась на Дмитрия, проклинала его, и ее можно понять. Кто посмеет осудить ее за это? Но никогда, даже в минуты самого страшного отчаяния и дикой злобы, она не желала ему такой участи!

Через людную, душную комнату мистер Штормман нес поднос с полными дымящимися тарелками для посетителей. За дальним столиком сидели два человека и о чем-то горячо спорили. До нее доносилось:

– Уж я-то знаю толк в золоте. Худо-бедно, двадцать тысяч добыл из Серого Холма! Это все чихня – геология-шмеология! Золото там, где его находят, сынок. Мне ли не знать, ведь я его копал, когда у тебя еще молоко на губах не обсохло. Чем была Бонанза? Лосиным выгоном, куда ни один порядочный золотоискатель не заглядывал. А вот сейчас намывают в каждом лотке по пятьсот долларов и добыли чистых полста миллионов!

– Тут ты прав, Дон, – соглашался молодой. – Почем знать, может, под этой самой хижиной или вон за той горой лежат миллионы и только того и ждут, чтобы какой-нибудь счастливец, вроде нас с тобой, выкопал их из-под земли.

Золото… Опять золото!

Мир поплыл перед глазами.

– Мария, с тобой все хорошо?

– Да… да, все в порядке.

Она чувствовала, как к горлу подкатила тошнота. Усиленно сглатывая, девушка пыталась отогнать ее. Не дай бог, ее стошнит прямо здесь! Нетесаная, замызганная поверхность стола то поднималась, то опускалась перед ее глазами. В ушах стоял гул.

– Нет! Дмитрий не может умереть!

Николай обнял ее за плечи, стараясь привести в чувство.

Маша покорно опустила голову, Устюжанин положил ей руку на затылок и стал наклонять ее еще ниже. Девушка чувствовала, как кровь приливает к голове, стучит в висках. Она хотела выпрямиться, но тяжелая рука блондина с силой давила ее книзу.

– Ну что, теперь лучше?

– Да… немного.

Выпрямилась, смутно сознавая, что взгляды присутствующих устремлены на нее. Она старалась не обращать на них внимания.

– Подожди здесь. Сейчас доедим и отправимся к нему. Увидим своими глазами, как он, посмотрим, что можно для него сделать. В конце концов, мы русские…

– Да, конечно.

* * *

– Синьорита, я предчувствую, что добром это не кончится!

Мария поежилась. Дурное предчувствие лишь разрасталось в душе. Она заметила, что не одна чувствует себя неуютно. Видела, что собаки как-то странно беспокоятся, а их спутник-иннуит, которого прихватил с собой местный лекарь, сперва невозмутимый и даже медлительный, теперь прибавил шагу. Его лицо, прежде веселое и приветливое, было мрачным.

Не без труда она заставила себя вернуться в реальность, отвлекшись от жутких воспоминаний, прислушаться к журчащему бормотанию голоса доктора – круглолицего толстячка-итальянца.

– Миссис Одинцофф, – с акцентом цедил он, – приготовьтесь к тому, что вам станет еще хуже, когда вы увидите своего мужа. Может, вам удастся вразумить его. Я уже отчаялся. Дело дошло до того, что он грозился пристрелить меня, если я еще хоть раз появлюсь у него. Даю слово, что я пошел с вами только потому, что ваш друг хорошо мне заплатил. Уверен, что из нашего визита ничего хорошего не выйдет.

Через час с лишним они поднялись на небольшой холм и увидели у его подножия дом Дмитрия. Из трубы выбивалась тоненькая струйка дыма, едва заметная в туманном лунном свете.

Внезапно собачий вожак сел на задние лапы и, подняв к небу морду, испустил протяжный скорбный вой. В этом звуке было что-то, заставившее Машу вздрогнуть. Иннуит подошел к саням.

– Йипу-уйин-уйу! – сказал он.

Его глаза горели в темноте, как два уголька.

Доктор бросил что-то проводнику, тот забормотал в ответ некую тарабарщину.

Медик покачал головой.

– Что он сказал? – спросил Николай.

– Он суеверен и глуп, как все дикари, – проворчал итальянец. – Он говорит, что его собаки чуют смерть. И что тут побывал дьявол… Черт побери эти суеверия!

Собаки, однако, были неспокойны. Они сидели на задних лапах, уставившись неизвестно на что и поскуливая. Мария подумала, что, может быть, псы чуют запах твари, оставшийся в складках одежды или еще что-то, какие-нибудь флюиды или эманации, оставшиеся в том проклятом месте, которые они принесли с собой. Жуткая находка казалась теперь зловещим предзнаменованием.

– Черт побери, – повторил итальянец. – Ну и так доберемся, пусть тут остается.

Они осторожно приблизились к лачуге – все, кроме иннуита, который остался с собаками. Маша слышала, как громко бьется ее сердце. Что-то в этом месте показалось ей странным и непривычным. Но что?

Потом она поняла. Вокруг домика не было следов. Снег переливался в лунном свете, как нетронутое, стерильно-белое покрывало. Доктор, как будто читая ее мысли, сказал:

– Сюда давно никто не приходил. Он всех прогнал. Сказал, что никого не хочет видеть и пусть все катятся к чертям собачьим. Оставили ему продукты и дрова и ушли. А что было делать?

В какой-то миг Мария испугалась и пожалела, что пришла сюда. Но сразу же совладала с собой: ведь Дмитрий один, ему нужна помощь, и предложила:

– Я думаю, нам пора постучать.

– Здесь не время и не место для демонстрации петербургских манер, Мэри.

Лекарь вмешался:

– Не знаю, что вы решите сделать, только решайте побыстрее. У меня заледенели руки.

– Я думаю… – начала было девушка.

Но тут Николай громко постучал и решительно толкнул дверь, которая жалобно скрипнула на проржавевших петлях. Мария нагнулась и проскользнула вперед под вытянутой рукой блондина.

Внутри можно было с трудом различить печь, табуретку, кривобокий стол и деревянную скамью у стены.

– Дмитрий! – позвала она. – Дмитрий, с тобой все в по…

И остолбенела. Ее окатила волна тяжелой, омерзительной вони, жутко напомнившей то, что ощущало её обоняние несколько дней назад на месте гибели неведомого науке реликта. На нее пахнуло смесью ароматов гниющего тела, тухлого мяса и еще какой-то гадости. Мария судорожно сглатывала, стараясь справиться с тошнотой.

Из глубины хижины раздался голос Дмитрия:

– Что, слегка несвежий дух? Не обращай внимания, дорогая супруга. К нему довольно быстро привыкаешь. Я вот привык же!

Его голос звучал насмешливо, даже весело. Таким голосом вполне можно было обсуждать с дамами на светском рауте последнюю театральную постановку. Девушка заметила, что в том углу, откуда раздавался голос, поблескивала вороненая сталь.

– Николай! У него ружье…

– Я вижу. Отойди в сторону, Мэри. Послушайте, господин Одинцов, не будьте идиотом. Мы здесь, чтобы помочь вам.

– Заткнись! – Голос Дмитрия из спокойного и непринужденного мгновенно превратился в злобное шипение. – Кто ты такой? Где она тебя подцепила? Я посылал за своей женой, а не за ее любовником.

Устюжанин угрюмо шагнул к больному, Мария подскочила к нему и схватила за руку:

– Ник, нет! Он же нездоров. Он сам не понимает, что говорит.

– Это не важно, я не позволю ему оскорблять тебя.

– Коля, успокойся. Он не хотел меня оскорбить… Он просто не в себе!

Мария наклонилась к Дмитрию, который приподнялся навстречу к ней на куче одеял, шкур и тряпья.

– Дмитрий, я пришла, чтобы помочь тебе. Ты же сам написал мне о том, что попал в беду и нуждаешься в моей помощи.

– Ничего мне не нужно, – произнес злой и бесконечно усталый голос.

– Но ты послал за мной, и вот я здесь.

– Возвращайся назад, Маша. Вместе с теми, кого ты привела с собой. А не то я убью вас всех, клянусь. Как паршивых псов перестреляю! И тебя, и твоего хахаля, и этого докторишку! – голос его сорвался на хриплый фальцет.

– Хорошо, я уйду. Обещаю тебе. Только сначала я хочу поговорить с тобой. Ты ведь не откажешь мне в такой малости.

Она повернулась к Николаю:

– Пожалуйста, оставьте меня с ним на несколько минут.

– Не говори глупостей. Он же сумасшедший!

Врач торопливо вмешался:

– Пойдемте лучше, мэм. Если он хочет, чтобы мы ушли, давайте так и сделаем. Пусть помирает в одиночестве. Видимо, такова воля Иисуса и Девы Марии!

– Дмитрий мой муж! Вы что, забыли об этом? Я имею право поговорить с ним, и я намерена это сделать. А вы оба, пожалуйста, уйдите. Все будет в порядке, не волнуйтесь.

– Маша, перестань!

Она уклонилась от его протянутой руки.

– Говорю вам, оставьте нас.

– Но, Мэри, я…

– Вы что, не понимаете, что вам говорят?

Подождав, пока за ними закрылась дверь, подошла ближе к Дмитрию. Он отложил ружье в сторону и сказал своим обычным, спокойным голосом:

– Как все это трогательно! Так о чем ты хочешь говорить?

– Дмитрий, пожалуйста, выслушай меня терпеливо. Мы с мистером Колетти и господином Устюжаниным хотим перевезти тебя в город.

– Вот еще! – расхохотался тот. – Я не хочу, чтобы этот тупой макаронник прикасался ко мне своими трясущимися от пьянства руками! Наверное, весь аптечный спирт выпил! И этот твой любовник пусть тоже убирается.

Мария не обратила на это никакого внимания:

– Ты сейчас не в том положении, Дмитрий, чтобы… Ты лежишь в собственном дерьме и гниешь заживо.

Одинцов заворочался в тряпье и застонал. Его жена всхлипнула:

– Милый, ты ведь умрешь. Как ты этого не понимаешь?

– Ну и умру. А может, не умру! – с философским апломбом ответил Одинцов.

– Умрешь. Если останешься один в этой отвратительной грязной лачуге, то умрешь. Тебе нужна… нужно…

– Отрезать ногу? Женушка, это не я сошел с ума, а ты! – Его голос был полон злобной насмешки. – Как… как я смогу искать золото без ноги? Как, ответь мне!

– Я не знаю, Дмитрий. Но если ты останешься тут, ты уже никогда в жизни не сможешь ничего. Ни искать золото, ни даже дышать, потому что умрешь.

В хижине надолго воцарилась тишина.

– Умру… Боже мой, умру!

Мария услышала сначала робкое всхлипывание, которое через секунду превратилось в громкие, безутешные рыдания.

– Машенька! Боже мой! Что же мне делать? Я не знаю. У меня никого нет, кроме тебя! Я… я так виноват перед тобой. Прости меня за все. Я не хотел… А теперь уходи или я не отвечаю за себя!

* * *

– Маша, ты сошла с ума, неужели ты и вправду решилась на такое!!!

Николай был вне себя, Мария никогда не видела его таким по отношению к себе.

– Да, решилась. Я долго думала и пришла к выводу, что ничего другого не остается.

– Нет. Не может быть! Ты соображаешь, что говоришь? Как же можно ставить на себе крест?! Выбрасывать себя на помойку, как ненужную ветошь! Этот человек не стоит тебя! Он не заслуживает…

– Дмитрий не заслуживает прежде всего того, что с ним случилось. Он мой муж и…

– Ради бога, Маша…

Устюжанин снова принялся убеждать ее, но Марья Михайловна упрямо пропускала его слова мимо ушей. Если она будет его слушать, то даст слабину, испугается, и у нее не останется выхода, кроме как броситься в его объятия и умолять увезти отсюда.

Дмитрий перенес две операции, которые провел Колетти при содействии местного плотника, который в бытность солдатом американской армии служил при госпитале. В качестве анестезии применялся джин с толикой опиумной настойки, ибо весь запас эфира у медика украли месяц назад, видать, чтобы вынюхать в тайных притонах.

При этом, как Колетти сказал Марии, ее супруг на удивление стойко перенес эту процедуру. Дмитрий лишился правой стопы целиком, четырех пальцев на левой, всех пальцев на правой руке и одного уха – полуоторванное в драке, оно стало гнить. Врач оставит больного у себя на несколько дней, чтобы окончательно убедиться, что опасность миновала. Итальянец согласился смотреть за ним, сколько будет нужно.

– Маша, послушай!

Голос Николая вернул ее к действительности. Она почувствовала, что он обнял ее за плечи и притянул к себе.

– Пожалуйста, отпусти меня.

– Не раньше, чем ты выслушаешь меня. Хорошо, допустим, что этот человек – твой муж. Не знаю, как с этим в России, но сейчас ты на Аляске, и тут свои законы. И согласно им он сам освободил тебя от всех обязательств по отношению к себе! Он предал тебя, разве ты забыла? Он оставил тебя в поисках золота. Скажем прямо: золото ему важнее тебя. Он выгнал тебя… Ему наплевать на тебя…

Купеческая дочь отвечала тихим, бесцветным голосом:

– Да, все верно. Но ведь ты сам привез меня сюда. Ты говорил, что мы должны ему помочь.

– Да, говорил. Он человек, и мы не вправе были обрекать его на смерть в беспомощном одиночестве. Но теперь мы выполнили свой долг и его жизнь вне опасности. Я куплю ему билет на пароход и отвезу в Дайю. Оттуда он доберется до Фриско, где есть русский консул. Что еще ты хочешь для него сделать?!

Николай тряс Марию за плечи, ее голова моталась из стороны в сторону. Если бы только она могла припасть к груди Николая и сказать, что любит его, что ненавидит Дмитрия и этот чертов Сэркл и проклятую Аляску!

Вместо этого она произнесла холодным, ровным голосом:

– Я хочу выполнить свой долг по отношению к нему. Если бы с ним все было в порядке, тогда другое дело. Но это не так. Он…

Блондин пришел в бешенство, его голубые глаза сверкали.

– Ты просто любишь этого ублюдка, своего Дмитрия, а не меня!

– Нет! Это неправда! Ник, ты не понимаешь. Я нужна ему.

– Ты нужна мне! Я люблю тебя, Мария. Как ты не можешь понять этого своей бестолковой головой?!

Он с силой притянул ее к себе и впился зло и яростно в ее нежный рот. Девушка задыхалась и пыталась вырваться, наконец, ей это удалось.

– Николай, я должна. Ведь он беспомощный, как младенец. Он даже одеться сам не может. У него нет никого, кто мог бы заботиться о нем. На всем белом свете у него есть только я. И он… он любит меня… по-своему. Я уверена в этом. Иначе он не стал бы так ревновать меня к тебе.

– Он просто кретин…

Слова Николая вызвали у нее яростное ожесточение.

– Он мой муж. Хорош он или плох – это так. Я обвенчана с ним перед Богом и людьми и не могу бросить его на произвол судьбы. «В горе и радости, в здоровье и болезни…» Я говорила эти слова, и это не просто так – для меня…

На ее глазах выступили слезы, и сквозь влажный туман она видела, как любимый отошел к окну и задумчиво смотрел на улицу. Наконец, он нарушил молчание:

– Я мог бы просить тебя остаться со мной. Но я не стану этого делать. Я никогда не унижался и не просил милостыню, это не по мне. Если ты любишь меня, то останешься, если нет – значит, нет.

Наступила пауза.

– Я так понимаю, что ты сделала выбор. Что ж, хорошо. Желаю тебе и твоему мужу счастья. Что касается меня, то я не останусь любоваться вашей… пасторалью. Я уезжаю.

– Куда… куда ты уезжаешь?

Мария шагнула было к нему, но, сделав над собой усилие, остановилась. Ей хотелось броситься ему на шею, но Николай обернулся и свысока посмотрел на нее:

– Какое тебе дело, куда я еду?

– Я тебя люблю! Или ты забыл?

Презрительная улыбка была ей ответом.

– Да пошел ты к черту! – выкрикнула Маша.

– Тогда…

Он круто повернулся, затем сунул руку за пазуху и достал увесистый кожаный кисет.

– Вот! – швырнул он кошель под ноги девушке. – Возьми. Пригодится. Бери, бери, дорогуша! Тебе могут понадобиться деньги.

Она в недоумении смотрела на мешочек.

– Я не могу их взять.

– Ты не можешь взять у меня золото?! Как же ты собираешься жить здесь и выхаживать своего мужа без денег, а? Будешь торговать своим прекрасным телом? Неужели ты действительно такая наивная, что думаешь везти своего муженька до самой твоей России бесплатно? Возьми их, черт побери! Можешь считать… – Он криво ухмыльнулся. – Можешь считать, что ты их заработала, Мэри.

– Что?!

– Я говорю, что с тобой хорошо в постели! – рявкнул он. – Могу я отблагодарить тебя за услуги или нет? Здесь тысяча двести долларов. Этого вам с Дмитрием должно хватить на жизнь до весны и на дорогу до Европы, если не транжирить.

– Как ты смеешь так говорить со мной! – Она отшвырнула деньги ногой. – Я не хочу ваших денег, господин Устюжанин, и не потерплю ваших оскорблений. Убирайтесь вон, немедленно!

– И не подумаю. Я уйду отсюда не раньше, чем мне это будет угодно. Не забывай, моя дорогая, что это я заплатил за гостиницу и это я заплатил за то, чтобы твоему драгоценному муженьку сделали операцию. Надеюсь, этого достаточно?

Мария молча смотрела на него. Как же она его ненавидит! Как бы она хотела, чтобы они никогда не встречались! Повинуясь какому-то внутреннему позыву, идущему из самых глубин души, она схватила мешочек и с силой швырнула его в лицо голубоглазому. Тот легко уклонился. Кисет шлепнулся на пол. Золотой песок тоненькой струйкой высыпался на грубые доски.

– Вот! Плевать мне на тебя и на твое золото! У меня, если хочешь знать, в России его хватит, чтобы купить и продать сотню таких, как ты! Я ненавижу тебя!

Николай стремительно бросился к ней и сжал ее запястье. Её пальцы вмиг онемели.

– Отпусти! Мне больно!

– Неужели? – Черты его правильного лица исказились, глаза потемнели. – Ты говоришь, что хочешь спасти своего муженька. Интересно, как ты собираешься сделать это? Без золота вы просто сдохнете с голодухи!

А потом вдруг порывисто сжал девушку в объятиях и повлек к ложу…

…Их тела сплелись, стали неделимым целым, Мария чувствовала, что ее сопротивление постепенно сменяется любовной игрой, ощущала сладостную дрожь, осознавала с ужасом, что страсть Николая против ее воли рождает в ней ответное желание. Ее тело с готовностью откликается на его ласки, а сознание не в силах бороться с преступным влечением, перед которым тускнеет целый мир и обращаются в ничто мораль, долг, память.

Боже мой!

Если бы это могло хоть что-то изменить!

Если бы!!

Но Дмитрий Одинцов по-прежнему остается ее мужем, и она уже сделала свой окончательный выбор…

* * *

Она стояла у окна, в сотый раз за день разглядывая прохожих и унылые бревенчатые постройки, выходившие на главную улицу Сэркла.

Дмитрий проснулся, сел на кровати и жалобно посмотрел на Марию:

– Послушай, почему мы должны уезжать отсюда? Я хочу, чтобы мы остались. Твой Николай оставил достаточно денег, чтобы купить провизию и нанять кого-нибудь, кто был бы моими руками и ногами. Да хоть бы этого иннуита, Сунувика. Я уверен, что, если ему хорошо заплатить, он не откажется помогать мне. Пойми, я не могу уехать отсюда, не найдя своей золотой жилы. И не уеду.

Прошло четыре дня. Дмитрия перевезли в гостиницу, в комнату Марии. Теперь он лежал, завернутый в одеяло, на той самой постели, где в последний раз с такой жгучей, горькой страстью Николай любил ее. На ногах, голове и правой руке Одинцова белели повязки. Сунувик приходил каждый день, чтобы помыть его и переодеть. Колетти дал Марии пузырек с настойкой опия и объяснил, когда и как давать ее больному, добавив, что у ее супруга «организм молодого лося». Маша не почувствовала особенного воодушевления, когда узнала об этом. Она знала, что это зелье сгубило многих. Да и её собственного отца, если на то пошло.

– Ты что, не слушаешь меня? Я говорю, что хочу остаться здесь и еще раз попытать счастья. Колетти говорит, что если повезет, то можно застолбить участок…

Резко обернулась.

– Меня не интересует, что говорит этот докторишка! – закричала и тут же почувствовала себя виноватой. – Прости, Дмитрий. Мне не следовало так говорить. Но как же ты не можешь понять?..

Дмитрий мечтательно смотрел в потолок и как будто не слышал ее.

– Я слышал от проезжих геологов, что здесь поблизости простирается большая золотоносная провинция. Вот было бы здорово напасть на неё! Я назову новый участок в твою честь. Хочешь? Прииск «Мария»! Что скажешь, женушка?

Мария спокойно и терпеливо повторила:

– Дорогой, мы должны ехать домой. Врач сказал, что ты не можешь больше искать золото.

– Но, милая, ведь здесь…

– Я не хочу больше слышать про золото! Ни единого слова о нем! Как же я ненавижу его! – закричала она, срывая голос. – Да, не-на-ви-жу! Давай ищи его, придурок, уж точно этого золота найдешь столько же, сколько в бочке у любого золотаря!

Выкрикнув все это ему в лицо, она разрыдалась.

Вот уже четыре дня, как она только и слышит от него о грандиозных планах и надеждах разбогатеть. Как же он не понимает, что для него в этом смысле все кончено? Искать золото очень тяжело и опасно, это под силу только здоровым и выносливым мужикам. А не такому калеке, каким он стал. Нет, это абсолютно невозможно!

Ее мысли обратились к Николаю. Когда он уходил, его глаза, бездонные, как голубое арктическое небо, были холодны и наполнены болью.

– Ты сама сделала выбор, Маша.

– Нет, Ник, ты не понимаешь…

– Я понимаю больше, чем ты думаешь. Ну что ж, счастья вам, сударыня Одинцова…

– Николай!

Он развернулся и ушел, а Мария смотрела ему вслед, еле сдерживаясь, чтобы не закричать, не побежать вслед, не броситься в объятия и умолять, чтобы он никогда не оставлял ее.

Но она позволила ему уйти.

В этом диком краю, в безграничной холодной пустыне, ветер странствий переносит людей с места на место, как семена чертополоха. Расставание здесь подобно смерти. Прощаясь с человеком, никогда не знаешь наверняка, увидишь ли его вновь.

А она отказалась от любви во имя долга!

Откуда-то издалека до нее доносилось бормотание Дмитрия. Что-то о самородках, породе, слухах… Не вникала в смысл его слов. Знала, что скоро Дмитрий возненавидит ее.

Казалось, он так ничего и не понял. Когда однажды она попыталась помочь ему и покормить с ложки, он швырнул тарелку прямо ей в лицо. Он раздраженно говорил о костылях, которые Мария заказала у столяра за двадцать долларов, как будто это она была виновата в том, что он не может ходить без их помощи. Но самое главное – жена удерживает его вдали от золота, мешает исполнению его заветной мечты.

А любила ли она его когда-нибудь?

Любила…

Но к черту!

Девочка, вчерашняя гимназистка, которую приводило в трепет прикосновение красавчика мужчины, не имеет ничего общего с нынешней Марией! Или, если угодно, миссис Одинцофф…

Чтобы как-то отвлечься от этих грустных мыслей, Мария Михайловна рассеянно взглянула на улицу.

День близился к концу. От домиков протянулись черные длинные тени. Мимо окна прошли четверо старателей, неся на спинах тяжелые мешки с провиантом. Вероятно, они направлялись к одному из речных протоков, лелея надежду, что, может быть, на этот раз на дне лотка или бутары блеснет долгожданное золотое сияние. Скольким из них улыбнется удача? Одному из десяти? Одному из ста? Сколько из них получат вместо золота и счастья смерть в ледяной стране?

На глаза навернулись слезы…

Часть четвертая

Тьма из прошлого

…Окутанная хаотическим мраком, ничего не видя, ничего не чувствуя, она все же сознавала, что еще жива.

Ей чудилось, что она опять на «Онтарио», который тихо покачивалось на волнах моря. Её окружала беспросветная ночь, и она была одна. Пыталась звать на помощь, кричать, но язык не повиновался.

Потом Мария услышала голоса. Вначале они сливались в невнятное бормотание, затем ей показалось, что говорят два человека. По-английски.

Она открыла глаза. Прежде всего, увидела солнечные лучи, которые освещали стену комнаты. Затем в поле её зрения оказалось чье-то лицо. Сфокусировав взгляд, она выяснила, что оно принадлежит неаккуратно выбритому мужчине средних лет, наклонившемуся над ней.

– Очень рад, что ты не умерла, Мэри, – произнес он хриплым голосом.

– Спасибо, – ответила.

Голова у неё перестала кружиться.

– Спасибо. Где я? Кто вы?

Край жестяной кружки разжал ее стиснутые зубы. Ей пришлось сделать глоток, чтобы не захлебнуться. Жидкость обожгла гортань, во рту остался горьковатый привкус. Мария закашлялась, ее чуть не стошнило.

– Давай пей. Это поможет тебе успокоиться. Видит Бог, тебе это необходимо после всего, что ты пережила. Пей, Мэри. Что и говорить, солоно тебе пришлось, но теперь все будет в порядке.

Девушка была совсем измождена, поэтому не могла ничего возразить незнакомцу. Ей было все равно…

Человек, поивший её, был коренастым, большеротым, с рябым лицом.

Он снова поднес к ее губам кружку:

– Выпей еще. Это самогон местной выделки, из ягод и патоки, он очень крепкий и поможет тебе заснуть. К тому же это прекрасное средство против простуды, по себе знаю.

Незнакомец говорил с ней, как с маленьким, неразумным ребенком, – терпеливо, но настойчиво.

– Я не хочу ничего пить. И спать не хочу. Я хочу…

Прежде чем она успела закончить начатую фразу, тот запрокинул ей голову и насильно влил в рот самогон, так что Мария Михайловна закашлялась, и на глазах у нее выступили слезы.

Почувствовала, что её вот-вот вырвет, но сдержалась. Оглядевшись внимательнее вокруг себя, она поняла, что находится в самой обычной юконской хижине, сложенной из толстых бревен. Притом что на улице ярко светило солнце, в комнате был полумрак. На маленьком столике горели две свечи.

Мария пристально разглядывала развешенную на стенах одежду и ружья. Мысли путались в ее отяжелевшей голове. Сознание было затуманено и расплывчато. Комната кружилась перед глазами, качалась то вправо, то влево. Чужак участливо наклонился к ней.

– Тебе плохо?

Ее подняли на руки и куда-то понесли. Она силилась открыть глаза, но веки как будто налились свинцом и стали неподъемными. Почему вдруг стало так темно? Почему так сильно кружится голова?

Голос рокотал где-то вдали.

– Ну вот. Здесь ты сможешь спокойно заснуть.

– Нет… я не хочу.

– В жизни так оно и устроено, – добродушно и обстоятельно прогудел голос откуда-то издалека. – Разве ж я хотел сидеть в Синг-Синге два года за преступление, которого не совершал? Ну да ладно. Бог с этим со всем. Главное, что ты теперь со мной, и я смогу позаботиться о тебе, пока ты не встанешь на ноги. Если я рядом, тебе не о чем беспокоиться. Бог послал мне тебя, а тебе меня…

– Нет, я не хочу… Боже мой…

Маше казалось, что она медленно погружается в темную пучину, на самое дно, откуда нет возврата.

Сначала ее сон был спокойным и безмятежным. Потом стали появляться странные, пугающие видения, которые стремительно проносились в сознании и исчезали прежде, чем она могла понять, что они означают. Неизвестно, как долго проспала она, но когда открыла глаза, в комнате стало совсем светло. Неизвестный мужчина сидел за столом и что-то хлебал из жестяной миски – пахло наваристой мясной похлебкой. Мария судорожно сглотнула. Ей жутко хотелось есть, к тому же мучила жажда, горло пересохло, губы покрылись сухой коркой.

– Ну что, проснулась?

Она с трудом осознала, что в комнате еще кто-то есть. Она увидела давешнего незнакомца и с ним еще двоих, по виду типичных старателей. Мужчины сидели за столом, ели и вполголоса разговаривали. Был слышен негромкий стук ложек по оловянным тарелкам. Мария с трудом выдохнула:

– Дмитрий…

– Говорю тебе, Мэри, не стоит беспокоиться.

– Но я хочу знать… я должна знать. Что с ним? Он жив? Пожалуйста, скажите мне. Я уверена, что сразу поправлюсь, если вы мне скажете… Скажите…

– Сказать, кто я такой? – предположил незнакомец. – Я – Джозеф Смит.

Сказано это было с таким выражением, как будто бы Джозефа Смита должен знать каждый.

Мысль ускользнула от нее, Мария наморщила лоб и попыталась вспомнить, о чем она только что говорила. Джозеф подошел к ней с тарелкой:

– Поешь супа. Хороший, из оленины с копченым салом и перчиком.

– Нет. Дмитрий… мой муж… где он?

– Тебе незачем ломать над этим голову. Ты и без того сейчас слаба. Когда поправишься, мы поговорим о нем.

– Но я уже поправилась. Пожалуйста, ответьте… Ради всего святого…

Она сделала попытку сесть на кровати, но Джозеф насильно уложил ее обратно. У нее не было сил сопротивляться.

– Завтра. Поговорим завтра.

Мария снова провалилась в сон. Теперь ей снился Николай. Его голубые глаза гневно сверкали.

«Счастья тебе, Маша… Надеюсь, самопожертвование пойдет тебе на пользу».

Девушка то тонула во мраке небытия, то приходила в сознание. Иногда, хоть и смутно, она ощущала присутствие людей в комнате, потом тьма сгущалась, и она снова впадала в забытье. Временами даже слышала голоса.

А однажды утром она проснулась и обнаружила, что в состоянии отчетливо различать самые мелкие детали. Повернула голову влево и увидела, что Джозеф сидит у ее изголовья.

– Доброе утро, миссис Мэри.

– Дмитрий… Я должна была помочь ему. Что с ним стало? Скажите мне… Я должна знать.

– Твой муж? – Джозеф некоторое время сидел, насупившись. – Ладно, все равно ты бы узнала… Он умер.

– Умер?!

– Да. Ваша лодка опрокинулась. Тебя мы откачали, но твой Дмитрий… он, похоже, был очень слаб.

Она молчала. Все ее существо пронзила острая нестерпимая боль. Бедный Дмитрий! Так он и не нашел своей золотой жилы. Ее глаза наполнились слезами.

Да, теперь она припомнила все, хотя и смутно… Нанятого за последние деньги лодочника, налетевший ветер, крик проводника…

– Мы перевезли его тело сюда и похоронили в старом, заброшенном шурфе. Потом взорвали шурф динамитным патроном и поставили крест. Самая хорошая могила для старателя! Жаль, не нашлось вашего русского пастора, чтобы прочесть молитву… Целая куча попов в городе, а нужного-то и нет…

Мария отвернулась к стене. Джозеф тем временем продолжал:

– Он ведь не был тебе хорошим мужем, не так ли? Ты много говорила во сне. И по-английски и на своем языке…

Тряхнула головой, силясь рассеять туман, обволакивающий ее больное сознание.

– Мэри Одинцофф… – мечтательно прошептал он. – Я слышал о тебе и кое-что знаю, а в людях я разбираюсь… Ты русская княжна, бросившая дом и семью ради жениха-простолюдина…

– Я не княжна… – слабо запротестовала Маша.

– Не важно, – махнул он рукой. – Важно другое. У тебя нет ни цента, Мэри. Ты абсолютно нищая. Здесь твое происхождение и аристократическая внешность не стоят и песчинки золота. Чтобы выжить, тебе нужны деньги. Провизия стоит дорого не только в этом дерьмовом Доусоне, а повсюду. Так что, если не побираться и не воровать, на что ты явно не способна, у тебя остается единственный способ добыть кусок хлеба – это торговать своим телом. Но ты ведь не из тех женщин, которые с легкостью идут на это, не так ли? Ты скорее умрешь с голоду, чем станешь проституткой. Ты слишком горда для этого. А в таком случае тебе необходим человек, который возьмет на себя заботу о тебе. Этот человек – я. Здесь, на Аляске, у тебя больше никого нет, кроме меня. Меня, Джозефа Смита, человека с полумиллионом долларов в виде песка и самородков и доли в трех приисках. Мне нужна хорошая женщина, причем такая, с которой не стыдно было бы показаться в приличном обществе, когда я вернусь в Сан-Франциско… Я думаю, ты мне подойдешь…

Он помолчал.

– Послушай, – вдруг мягко и печально молвил Джозеф. – Может быть, то чувство, которое я испытываю к тебе, не похоже на твои представления о любви. Но для меня это любовь… Судьба послала тебе меня, чтобы ты не утонула. Может, так и надо? Ты вот задумывалась над тем, кто ухаживал за тобой, перестилал постель, подносил судно, пока ты лежала без сознания?

Одинцова была поражена:

– Я не думала….

Она находилась в крайнем душевном смятении, чувствуя, как краска смущения заливает ее щеки и лоб. Она прятала от мужчины взгляд и не знала, что сказать.

Джозеф подошел к ней, обнял за плечи и нежно прижал к своей груди ее голову. Мария ощутила прилив жалости к этому человеку. Это было все, чем она могла ответить на его чувства.

* * *

К началу октября по городу прокатилась новая волна слухов о богатых золотых месторождениях. Это вызвало необыкновенное оживление как среди старожилов, так и среди новоприбывших чечако. Все они, стремясь опередить зиму, ринулись на полуостров Сьюард, на север – к Берингову проливу. Говорили, что там, в окрестностях крохотного городишки Ном, вдоль самого побережья на два десятка миль тянутся золотые россыпи. Нужно только застолбить клочок земли и копнуть пару раз. Золото там лежит у самой поверхности, и нужно быть полным кретином, чтобы не использовать такой шанс разбогатеть.

Наверное, единственным человеком в Доусоне, которого не занимали все эти слухи, была Мария. Она была постоянно погружена в мрачные раздумья о своей судьбе.

Жизнь её с Джозефом Смитом вошла в обычную колею. Уходил он рано, приходил поздно.

После недолгих «супружеских обязанностей» отворачивался к стенке и засыпал – ни теплого слова, ни нежного прикосновения. Но, по крайней мере, при этом он не требовал от неё ничего особенного (до чего, как любили посудачить доусонские кумушки, мужики большие охотники) и старался, чтобы и ей было хорошо. Да и вообще был незлым и внимательным. Его компаньоны и приятели, Рон Мартин и Эдвард Милхавн, тоже относились к ней ровно и с уважением, как к венчанной жене товарища. Она уже знала, что так на Аляске было принято, да и попробуй тут быть невежливым с чужой женщиной, когда почти у каждого мужчины имелся револьвер.

Одинцова знала, что Джозеф планирует задержаться в Доусоне на несколько недель после того, как река вскроется, чтобы привести в порядок свои дела на Аляске перед отплытием в Сан-Франциско. А как только они вернутся домой…

И она с удивлением обнаружила, что, тоже думая о поездке с Джозефом в Америку, мысленно произносила «домой».

Временами на смену ее мрачному настроению приходила уверенность в том, что, в конце концов, все обойдется и закончится благополучно.

…Спустя неделю после выздоровления Мария вместе с любовником отправилась в магазин покупать себе одежду (Джозеф настаивал на том, чтобы она была одета модно, как подобает настоящей леди). Проходя мимо конторки управляющего, купеческая дочь мило улыбнулась ему, в результате чего маленький толстый управляющий раскрыл рот и посадил огромную кляксу на лист гроссбуха. И она рассмеялась.

За долгие недели своего то ли брака, то ли плена девушка помимо своей воли лучше узнала Джозефа. Вернее, она пришла к выводу, что никогда не сможет по-настоящему узнать его. Он был исключительно скрытным человеком, никогда не делился своими чувствами и переживаниям. Ни детских, ни каких-либо еще воспоминаний она никогда от мистера Смита, упорно желавшего сделать её миссис Смит, не слышала.

Но как-то поздно ночью Джозеф вернулся из местного кабака «Золотой павлин» сильно пьяным. Мария Михайловна услышала щелчок замка и поняла, что осталась со своим гражданским мужем наедине. Джозеф, не обращая на неё внимания, стягивал с себя тяжелые ботинки и со стуком ронял их на пол.

– А знаешь? – вдруг бросил он в пространство. – Я даже не знаю, что случилось с моей мамой. Её убили или просто она замерзла, напившись… Она умерла на свалке, сама или… Но, скорее всего, её убили. Убили… – повторил Смит. – Мою маму… Наверное, это было счастьем для неё после всего… А тело просто оттащили на свалку, словно она была не человеком, а дохлой козой… Её труп сожрали бродячие собаки, обглодали до костей. Мне было тогда шесть лет, и в доме уже три дня не было ни куска хлеба. А потом пришли крысы. Ты когда-нибудь видела настоящих крыс? Хорошие большие крысы, – страшно усмехнулся Джозеф. – Любую кошку задавят, если найдется такая глупая кошка, что с ними свяжется. В трущобах Нью-Йорка или Атланты такие съедают младенца за час. Они пришли сожрать меня, а я прятался от них, забравшись на стол, а они сидели вокруг и ждали…

Он громко икнул, и Мария поняла, что его сейчас стошнит.

– Я… я не мог отогнать их. Кричал и кидался в них чем ни попадя, но они так и не ушли.

Джозефа жестоко вырвало. Потом он лег на спину и закрыл глаза. Одинцова подумала, что он заснул, но через несколько секунд раздался еле слышный стон и бормотание.

Он рассказывал…

Рассказывал про свое детство в шахтерском поселке. Про то, как нанятые хозяевами бандиты убили отца во время забастовки, как сестра, чтобы не умереть с голоду, пошла на улицу и сгинула неведомо как и где… Как надорвалась на работе мать, медленно угасая, как они жили в убогой хижине и спали на соломенном матрасе за печкой, перед которой было развешано тряпье, отделяющее темный закуток от остального жилища. И как лишь на третий день, когда он уже сходил с ума от голода и жажды, пришли люди…

Рассказывал о голодном и холодном приютском детстве, когда учитель бил за плохо выученный урок, а повар воровал, казалось, даже воду, в которой варили яйца. Рассказывал про шайку воров, куда попал после побега из этой тюрьмы для сирот. Её атаман, Рэдж Полосатик, бил их, голодных мальчишек, если вечером они не приносили назначенной доли. Как спал на тротуарах и таскал пареные отруби у свиней, чтобы не сдохнуть с голоду.

Как подросший, вместе с такими же бродягами, решил жить честно и сколотил артель грузчиков и как оказался в тюрьме по обвинению в краже груза, которого и в глаза не видел.

О девушке, которую полюбил всем сердцем и которая сбежала от него с дрессировщиком бродячего цирка.

– Мэри, девочка моя, ну скажи, ну как мне это забыть? – всхлипывал Джозеф, тычась заплаканным лицом ей в ладони.

Наконец он провалился в глубокий, беспокойный сон, а молодая женщина сидела около него, потрясенная до глубины души, и долго не могла прийти в себя от ужаса. Сколько ему пришлось выстрадать! Как же ему удалось пройти такой невероятно трудный жизненный путь и превратиться из сына спившейся вдовы в дельца и богача. В таком случае какой необыкновенной силой воли и целеустремленностью он обладает!

Может статься, не так уж и плохо ей будет с ним? Возможно, она когда-нибудь сможет его по-настоящему полюбить…

Жизнь кончена, если подумать. Муж погиб, любимый человек если и жив, то, скорее всего, пропал навсегда. Возвращаться домой в Россию, чтобы светские сплетни смаковали её мифические похождения в аляскинских кабаках и борделях? Судиться за наследство с ненавистным женихом, а Арбенин еще чего доброго объявит её сумасшедшей из-за её бегства? И суд вполне может ему поверить.

Не лучше ль и в самом деле глупой девчонке Марии Вороновой-Одинцовой исчезнуть? Вон Николай стал же американцем… Николай… Ник… Коленька…

* * *

Дни шли. Наступила зима, вторая её зима на Аляске. В одиночестве она отметила православное Рождество, и в компании любовника, его друзей и соседей встретила Новый год. Первый год нового столетия. Это знаменательное обстоятельство не произвело на неё особого впечатления, хотя она со всеми вместе умеренно повеселилась, под выстрелы в полыхающее полярным сиянием холодное небо и хлопки пробок стодолларового шампанского. И вместе со всеми поднимала кружки под залихватский тост: «Ну, чтобы нам так же встретить следующий век!»

В феврале Смит принес ей письмо. Из самого Петербурга от тети Христины.

Мария с нетерпением развернула письмо и стала жадно вчитываться в аккуратный мелкий почерк тети Христины.

«…Дорогая племянница! Сообщаю тебе, что у нас все хорошо. Я выхожу замуж за человека по имени Фома Ильич Топляков. Он биржевой маклер, имеет двух сыновей-подростков и дочку одиннадцати лет. Я собираюсь переехать к нему, уже укладываю вещи. Разумеется, я буду следить за домом до твоего возвращения. К тому же здесь остаются Глаша и Перфильевна. Марта тоже выходит замуж за достойного человека, бывшего кондуктора флота, ныне механика в Кронштадтском порту. Без тебя дом кажется пустым и заброшенным, и я с радостью переберусь туда, где меня будут окружать дети… Надеюсь, и ты, и Дмитрий вернетесь с этой ужасной Аляски как можно быстрее. Береги себя… Я так давно не получала от тебя вестей. Верю, что у вас с Дмитрием все хорошо, что вы оба здоровы и счастливы. Возвращайтесь, я буду рада видеть ваших малышей, да и не дело тебе таскаться по всяким полярным льдам. Посылаю тебе еще денег, мало ли что. Когда вы собираетесь возвращаться? Чаю, теперь уже скоро. Очень люблю тебя и скучаю. Твоя тетя Христина, теперь уже отныне Топлякова».

Глаза Маши наполнились слезами. Если бы только тетя Христина знала, как она несчастна!

Той же ночью, проснувшись, услышала разговор с одним из деловых партнеров, а может, и приятелей Джозефа.

…– То-то и есть, слишком хорошенькая, – басил незнакомец. – Слишком хорошенькая, чтобы быть иной, чем она есть. Эта страна кого хочешь испортит. На этой гребаной Аляске и святая рано или поздно станет шлюхой.

Смит сердито заворчал:

– Мэри не какая-нибудь шалая бабенка. Сразу видно, порядочная. И очень страдала, но не пошла по кривой дорожке. Да, в конце концов, шлюха, не шлюха… Кто знает, может быть, так оно и есть. Но эта не такая. Что-то в ней не то, а что именно, не знаю. Наконец, мало ли миллионерш из кафешантанных певичек и актрисок?

– Так я же тебя, Джо, и не отговариваю…

…А через несколько дней в доме Смита состоялась вечеринка в честь очередных успехов бизнеса. На одном из приисков, принадлежавшем компаньонам, в Маунт-Айс, нашли богатую золотую жилу.

– Истинно говорю, – весело изрек входящий Джо, доставая из-за пазухи пару бутылок дорогого виски. – Дела идут в гору, а доллары текут если и не рекой, то хорошим ручейком. Жила дает по двадцать долларов с каждой промывки, а в ней еще будет верных восемьдесят футов. Этак до второй Бонанзы недалеко! Мэри, сядь и отпразднуй с нами, как-никак мы почти муж и жена.

Они вчетвером расположились вокруг стола… На столе оказалась копченая оленина, лососина, свежий белый хлеб и виски. Налили и Маше, правда, на три четверти разбавленного содовой. Рон принес откуда-то банджо и спел несколько песен из своего богатого репертуара. Все весело беседовали, вспоминали разные случаи.

Машу, впрочем, довольно скоро начало клонить в сон, и она уже собиралась покинуть их, чтобы те могли продолжить веселье, не стесняясь женского общества, как вдруг слух её резануло смутно знакомое, хотя и странное слово из рассказа Смита.

Она навострила уши.

– Ничего не понимаю. – Рон уже оборвал речь её гражданского мужа. – Какой еще Вендиго?

В ответ Джозеф ничего не сказал, пожимая плечами.

– Вендиго?! – вместо него заявил Милхавн. – Ну, краснокожие говорят, что такое создание водится в тайге, а они тут тысячу лет жили. Еще когда кто-нибудь из местных сходит с ума, про него говорят, что он видел Вендиго.

– Так что еще о Вендиго? – переспросила Одинцова, почему-то напрягшись.

– Дорогая, это разговор не для женщин, – хмуро пробурчал Смит, но Эд пропустил это мимо ушей.

– Да так. Никто его не видел, но говорят, что это такой северный зверь, а может, и не совсем зверь. Невидимый, злой и огромный. А еще очень быстро бегает. Лосями питается, но человечина ему за лучшее лакомство. Еще болтают, что самок у него нет, но ежели поймает лосиху, то перед тем, как сожрать, оприходует… кхм, извини, Мэри…

– Бабушкины сказки! – буркнул в пространство Рон, подливая себе хмельного.

– М-да, может, оно и так, но только вот индейцы хоть и дикари, но в лесу они как у себя дома и просто так чего не сболтнут!

– Брехня!

– Клянусь бородой моего папаши! Пусть провалюсь на этом месте, если это не так!

Рон глубокомысленно потер отросшую щетину на скулах.

– А ежели твои индейцы такие умные, – изрек он, – так пусть скажут, откуда этот Вендиго берется, если у него самок нет?

– Ну, вот у улиток тоже самок и самцов нет, – не растерялся Эд, – однако ж как-то плодятся.

– Ты откуда про улиток знаешь? – продолжал кипятиться Рон. – В штаны им, что ли заглядывал? Так нет у них штанов!

– Дружище, это мне еще в школе рассказывали… Ты в школу-то ходил?

– А, так ты у нас шибко ученый?!

Перепалка грозила перейти в ссору и в настоящий скандал, какие в этих краях иногда завершались поножовщиной, стрельбой, трупами и петлей суда Линча.

Но Мария почти не обращала внимания на выяснявших между собой отношения компаньонов как-то сразу помрачневшего Смита.

Она вдруг поняла, где слышала прежде это слово. Ну, конечно! Тогда, у трупа жуткого создания, это сказал Николай! А ей послышалось «индиго»! Никакое не индиго, а…

– Что, брехня?! – рявкнул Смит, отвечая на нерасслышанную ею реплику Рона. – Может быть, разные профессора и прочие очкастые умники так и говорят. Но они могут говорить что угодно, потому как дальше своих очков не видят. И живут в городах, где людей полно, как муравьев в муравейнике. Но вот те, кто походил по тайге или по пустыне и кое-что повидал… Те не будут смеяться попусту. Древние темные твари, потомки тех, что жили до потопа, еще таятся по окраинам мира, и не приведи Господь с ними столкнуться нос к носу! Это где-нибудь во Фриско или Нью-Орлеане можно говорить чего хочешь, а тут, знаешь, дикие места. Не ровен час о волке речь, а волк навстречь…

– Ага, – крепко «заложивший за галстук» Рон откинулся на спинку грубо сколоченного стула. – Помню вот, один пастор говорил еще на пароходе, когда я только в эти края приплыл. Спрашиваю: чего, мол, святой отец, вы в дикие места претесь? А он мне и загнул: дескать, в таких местах, как Аляска, забытых Богом, еще дремлет первобытное зло, попросту говоря, сатана и его порождения. В других местах он сидит тихо, придавленный молитвами да церковью и прочими святошами, но там, где мало людей и много грешников, он и дожидается своего часа, выскакивает да пакостит по мелочам. Ну и по-крупному, если получится. Смущает слабых душами, пугает и, как может, вводит в грех добрых христиан.

Он говорил еще, что такие места, мол, как раз на Аляске да на севере Канады имеются, а еще в этом, черт, рядом с Китаем, Тимет или Тибет, да на разных диких островах в Тихом океане, где разные идолы да развалины стоят… В Африке тоже… О, забавную штуку еще сказал. Что наши ниггеры привезли какое-то древнее зло сюда и своим колдовством готовятся это… Тьфу ты, забыл. И добавлял, что, мол, зря их после Гражданской обратно в Африку не отправили, как старина Линкольн хотел. В общем, ерунду нес божий человек. А по мне так…

Смит решительным жестом прервал разглагольствования компаньона, готового, похоже, говорить бесконечно долго.

– Послушай, Джо. Ну ладно, Рон, но неужто ты веришь пьяным россказням индейских бродяг да диких трапперов, а?

– Ты что, сдрейфил? – воскликнул Милхавн.

С этими словами он дружески пихнул Смита в бок.

– Пьяным россказням? – процедил сквозь зубы Джозеф. – Хорошо, а что ты скажешь вот на такую историю, какой я был свидетелем, когда охотился в Канаде как раз с этими, как ты сказал, дикими трапперами? Что ты скажешь на такое. Наш товарищ, Келли Робертс, парень, не верящий ни в Господа, ни в сатану, вдруг встает среди ночи и удирает в лес, пока мы спим? Причем стояли мы лагерем в месте, которое глупые и тупые индейские бродяги почему-то считают плохим… – Злая ирония сквозила в его словах.

– А потом мы слышим, как вдали, за старым лесным пожарищем, кто-то кричит в чаще. Знаешь, так, с повизгиванием да мяуканьем, как будто котенок орет… Правда, с медведя величиной, – передернув плечами, уточнил Смит. – А потом мы утром идем по следам нашего приятеля. Как раз снежок выпал. И мили через две кое-что заметили. Что расстояние между двумя отпечатками становятся все больше, как будто он прыгал с места сразу футов на десять…

Слушайте дальше, – нехорошо усмехнулся он. – Потом мы видим кое-что новое. Рядом с человеческими след животного, ни на что не похожий. Овальный и длинный, как от какого-то копыта… Старина Микки, который в лесу родился, и то сказал, что похожей твари никогда не видел и не слышал.

Он закашлялся и, чтобы промочить горло, осушил стоявшую тут же кружку остывшего чая, приготовленного Машей.

– Это еще не все, – бросил он Эду, начавшему было что-то бубнить о том, что в лесах и пустошах иногда люди ни с того ни с сего сходят с ума от дикости и одиночества. – Потом мы находим Келли. Он взял да и вышел нам навстречу… – Вновь пауза. – Да только вот я до сих пор не знаю, он ли это был… Клянусь, лицо его стало похоже на какую-то морду бесовскую… И эта ухмылка – словно зубы удлинились и торчали наружу… Кожа стала серой, как у старика или больного, и покрылась язвами, а голова поседела наполовину… Микки только и сказал: «Боже мой, Келли, что случилось с тобой?» А тот захохотал, как тысяча дьяволят, да и побежал в самую чащу…

Смит надолго замолчал.

– Можешь думать, что хочешь, но я… Я помню эти следы… А вот Робертса… Робертса с тех пор ни я, и вообще никто не видел. И даже косточки не нашли. Вот так, парни, – горько осклабился Джозеф. – Извини, Мэри, я тебя, наверное, напугал? – обратился он к любовнице.

– Да как сказать… – придав лицу как можно более независимое выражение, ответила Мария. – Просто я… я, кажется, этого вашего Вендиго видела.

Повисло молчание.

– Ты чего, – уставился Джо на Рона, – налил Мэри виски неразбавленного?

Тот покачал головой, пожимая плечами.

– Дорогая, это не тема для шуток, – сухо бросил Смит.

Понимая, что отступать уже поздно, Маша помотала головой и принялась рассказывать о страшной находке по дороге в Сэркл.

Разговор закончился в молчании. Даже скептик и весельчак Эд ошарашенно крутил головой. Молодая женщина посмотрела на Джозефа и вздрогнула, заметив, что в глазах его стоял не просто страх, а почти что ужас. Неприятный холодок пробежал по её спине. Тут Смит прервал молчание и ответил:

– Правда, выходит… что увидеть Вендиго – значит умереть.

– Но я-то жива? – пробормотала Маша, ощутив вдруг подступивший страх.

– Ну… – покачал он головой. – Так он был дохлый, а вас двое. Потому смерть и досталась одному – твоему Нику…

– Николаю? – изумилась Одинцова. – А он тут при чем?!

Джо собрался говорить, но Милхавн опять толкнул его кулаком в бок. Тот лишь отмахнулся.

– Не хотел тебе говорить, он вроде как и не чужой тебе был, – с неподдельной печалью цедил Смит. – Да и точно было неизвестно, а теперь вот ясно, что смерть-то не обманешь! Как раз когда ты валялась без памяти, в форте Сент-Майкл был пожар в местной гостинице. И вроде пожар-то слабенький, и погасили почти, только вот там в кладовой было двести с гаком фунтов динамиту – геологи тащили шурфы бить. Ну и рвануло, да так, что человек двадцать не просто поубивало, а в клочки порвало – и не опознаешь. Ну и говорят, что Ник Рашенз тоже там был… Вот оно как! – Извини, – добавил он. – Не хотел говорить…

Мария молча встала и вышла, как сомнамбула, из гостиной. У себя в комнатке она бросилась на койку и забилась в безмолвной истерике; грызла подушку и смотрела в темноту сухими, опаленными болью глазами.

Потом она ощутила, как рядом с ней присел Смит и долго, молча гладил её по волосам…

* * *

Апрель 1900 года. Доусон

– Вот что, – сказал ей Джозеф, когда негр в аляповато сшитой ливрее принял у них верхнюю одежду. – Когда я улажу дело с приисками, мы в следующий раз поедем прямо в Нью-Йорк. Нет, – тут же передумал он, – на мой вкус, цивилизации достаточно и в Сан-Франциско. Конечно, я достаточно элегантен и для Уолл-стрита, но мне больше нравится Запад.

Они прошли в зал казино «Фортуна», освещенный яркими фонарями под потолком, испускавшими яркий белый свет. Смит разглядывал их с некоторым интересом.

– Видела? – обратился он к Марии. – Это ацетиленовые фонари. Хитрая штука. Берется карбид… – замялся, – кальция, заливается водой, и получается такой фонарик. Чуть не в сорок раз дешевле электричества. Может, как вернусь, вложиться в него?

Смит стоял, непринужденно опершись на перила, ведущие на второй этаж казино. Он был одет в безукоризненно отутюженный черный сюртук и белую рубашку с бабочкой в горошек. Его внешний вид был настолько цивилизованным, что казалось, он только что вышел из собственного экипажа. Не поверишь, что это бывший бедняк из гнилого шахтерского местечка.

– Когда мы приедем в Сан-Франциско, – изрекал Джозеф, – мы не будем ходить по казино, а будем посещать всякие приличные места, вроде светских раутов. И еще в театры – никогда не был в нормальном театре! Я сниму для нас лучшую ложу… А еще я куплю тебе обручальное бриллиантовое кольцо с самым крупным бриллиантом. Он будет сверкать на твоем пальце, как тысяча солнц.

Ну, Мэри, не грусти! Вчерашний день принес мне две тысячи долларов. Пару сотен просадить можно себе позволить? Но если хочешь, прогуляйся в танцевальный зал. Там, говорят, поет какая-то певичка с недурным голосом.

Они пару раз сыграли. При этом Джо несколько минут потратил на то, чтобы объяснить Марии Михайловне тонкости игры в «фараон».

Молодая женщина поневоле заинтересовалась. Эта игра в России была не очень известной. В ней крупье полагается сидеть напротив банкомета, а перед тем стоит особая машинка. Когда банкомет вынимает карту из своего ящичка, визави его со своей стороны нажимает кнопку машинки, соответствующую этой карте. Таким образом игроки узнают, какие карты еще остались неиспользованными…

Потом посмотрели, как двое играют в покер.

– Смотри, на столе нет денег, – втолковал ей Смит. – Играют на фишки. Значит, на все, что в банке. У одного – желтые фишки, каждая по триста долларов. У другого – красные, по двести долларов. Очень крупная игра. Все ставки высокие, играют на весь банк. Банк на джокере, семерка открыта. На свои карты никто не ставит. Свои карты в сторону. У всех одно на уме. Все ставят на восьмерку. Может, банк потеряет тысяч десять, может, выиграет. Да, эту игру я понимаю!

Затем он отправился играть за стол с блек-джеком, а Мария последовала его совету насчет танцзала. Там она поболтала с одной из дамочек, оказавшейся бывшей работницей соседнего с заведением Китти варьете, а ныне ставшей женой среднеуспешного старателя.

Новоявленная миссис старатель оказалась неплохим знатоком шулерских приемов, рассказывая Маше о некоторых из тех бесчисленных способов надувать неопытных игроков, кои так искусны, что лишь посвященные в состоянии уловить, в чем тут соль. Есть тут и булавочные уколы, и «песочные карты», когда играют колодой, в которой кое-какие листы слегка натерты мелкой наждачной бумагой. Если посильнее прижать такую карту к колоде, то нижняя карта пристанет к верхней и тем самым даст понтеру возможность сдавать две карты зараз. Углы иных карт слегка срезаются для того, чтобы можно было разглядеть масть и цифру на краю нижних карт.

Полчаса спустя Мария, распрощавшись с искусной в картах (и, наверное, во многом другом) дамой, обнаружила странное явление – танцевальный зал как-то быстро пустел. Скоро в нем должны были остаться лишь музыканты – толпа посетителей хлынула в игорный зал, где толклась у стола, где играли в блек-джек, как стая фокстерьеров возле клетки с крысами.

Одинцова не видела, что там происходило, так как мужчины и женщины окружали стол чуть ли не в десять рядов. Иные влезли на стулья и столы, тянувшиеся вдоль стен. Вдруг раздался рев, за которым наступило мертвое молчание; затем послышался звон золота. Еще через секунду толпа вновь заговорила и засмеялась.

– Он выиграл шестнадцать ставок подряд…

– Десять тысяч? Недурно, а?

– Солидное избиение, а?

– Делайте вашу игру, – раздался голос банкомета.

Возбуждение толпы начало передаваться и Марии, хотя она не понимала почему. Торжествующие возгласы сменяла тишина, нарушаемая хлопаньем карт…

– Прикуп, – послышался знакомый голос.

Пробившись, энергично работая локтями, она увидела стоявшего рядом с банкометом Смита и какого-то незнакомца – невысокого, рыжеватого, с бегающими глазами и квадратным подбородком. Глаза его горели, мелкие кривые зубы сверкали в карбидном пламени.

Он казался затравленным зверем.

Из толпы кто-то обратился к нему, он ответил, и неестественное возбуждение прозвучало в его пронзительном голосе.

– К черту! – взвизгнул он. – Иди к черту, Брэд! Он не может выигрывать все время! Он играет без системы, а я знаю…

В зале появился высокий блондин в синем смокинге. Маша узнала его. Макс Гастингс, хозяин «Фортуны», как она помнила, выкинутый со службы за драку с адмиральским сыном морской офицер.

– Сэр, – твердо, но вежливо обратился он к незнакомцу, – мне кажется, вам пора прекратить. Дело может кончиться дурно, а мое заведение дорожит репутацией…

– Ну, нет уж, – заорал рыжий, – у меня есть деньги! Я хочу играть! Вы не имеете права мне запретить!

Покачав головой, Гастингс решил не мешать, лишь что-то сказал незаметно появившемуся сбоку человеку с непроницаемым лицом. Должно быть, его помощник, о котором Мария мельком слышала, Эдвин Лоу. Бывший сыщик лос-анджелесской полиции, вылетевший со службы не то за взятки, не то, наоборот, за честность, ставшую поперек горла местным воротилам.

Судя по усилившемуся шуму, Смит снова выиграл. Молодая женщина вдруг подумала, что человек, игравший с ним, как-то неестественно спокоен и что взор его чересчур равнодушен.

Сжав кулаки, пожелала своему любовнику, чтобы он проиграл и закончил дело и они пошли бы домой.

– Какая ваша крайняя ставка? – отрывисто спросил Смит.

– До двухсот, – ответил незнакомец.

Это означало, как вспомнила Мария, что можно ставить до двухсот долларов на каждую карту, исключая последнюю, на которую ставится только половина указанной суммы.

Игра продолжилась. Зрители приумолкли в ожидании кульминационной точки всего вечера. Все прочие игры были забыты, а в толпе уже принимали ставки на выигрыш.

– Это не то! – внезапно сказал рыжий. – Надо играть поживее.

– Пожалуйста, – ответил Джозеф с ухмылкой. – Удвоим ставки.

Ставки были повышены до четырехсот долларов на карту…

Рыжий по-прежнему проигрывал.

Все, что ему оставалось делать, – это метать озлобленные взгляды через стол на своего соперника. Едва ли он мог избежать разорения в эту ночь.

Рыжий громко выругался, заявив, что карты, должно быть, заколдованы. Толпа встретила это заявление издевательским хихиканьем. Он даже не обратил внимания, что сейчас чужак был похож на пьяного. И на самом деле он был опьянен игрою, как вином. Или, скорее уж, одурманен. Так дьявольское зелье лишает разума курильщиков опиума.

Качался, стоя на месте, жилы на его шее надулись и вздрагивали, лицо было налито кровью.

– Я хочу поставить самую большую ставку. Что это, детская игра, что ли? – воскликнул он.

Банкомет бросил напряженно-вопросительный взгляд на торчавшего в углу истуканом Гастингса. Тот лишь удрученно кивнул с видом адвоката, безнадежно продувающего процесс.

– Хорошо, предельных ставок уже не существует, – изрек крупье. – Можете наваливать их хоть до потолка.

Он начал тасовать карты.

Воздух стал жарким и тяжелым внутри тесного круга людей.

По бледному лицу рыжего стекал пот, а вот Смит был спокоен и даже улыбался.

Еще круг… И еще…

– Вы проиграли… Ставок больше нет, – сообщил крупье пять минут спустя.

– Сэр, – обратился рыжий к Смиту. – Прошу вас как джентльмена: одолжите мне деньги. Дайте отыграться…

– Я не подаю нищим по пятницам, – зло бросил Джо, собирая в услужливо поданную крупье сумку золото и банкноты.

– Тогда… Кто-нибудь, – обратился рыжий к толпе, – дайте мне в долг, заклинаю Богом! Я отдам их вам через час, только, ради бога, давайте скорее!! Я просадил все, что заработал за три года!

Никто, естественно, не пожелал ссудить столь неудачливого игрока. Многие глумливо улыбались, видать, откровенно злорадствуя разорению дурачка… Тем более что немало из них сами оказывались в похожем положении.

И тут странное знание нахлынуло на неё. Она все поняла – и пожалела, что не взяла с собой «диллинджер»…

Видимо, понял это и Гастингс, сделавший знак экс-сыщику, но тот и сам решительно направился к истерично оскалившемуся рыжему. Но не успел…

Все произошло дьявольски быстро.

Испуганный возглас в толпе. Лоу, рванувший из-под полы «смит-вессон», блеск стали в руках рыжего.

Бабахнул выстрел, и многоголосый женский визг ударил её по ушам.

Схватившись за раздробленный тридцать восьмым калибром лоб, рухнул на пол рыжий. Медленно осел на руки игроков Джозеф Смит, у которого слева в груди торчал загнанный по самую рукоять охотничий нож…

Потом мертвенные карбидные огни завертелись перед глазами Марии, и её накрыла тьма.

* * *

Стоял ясный майский день. Воздух был хрустально чист, а солнце такое яркое, что каждый лист на дереве, каждый камень выделялись четким силуэтом.

Несмотря на так и не оставившую её депрессию, Мария с любопытством оглядывалась вокруг.

Побережье Доусона представляло собой грандиозное зрелище: тысячи лодок, баркасов, плоскодонок; тяжелые баржи, груженные лесом, привезенным с низовьев реки на продажу. Сотни людей, кричащих и суетливо бегающих от одного судна к другому, таскающих мешки, корзины. Разобраться, что к чему, в этой кутерьме было невозможно. Молодая женщина заметила, что часть домов на Франт-стрит отстроена заново, а вдоль улицы тянется ряд фонарей, сверкающих на солнце новенькими стеклами. Какие-то ушлые бостонцы провели в городе электричество, работавшее от небольшого верхнебойного колеса на реке…

Отметила про себя обилие самодельных лодок, впритирку друг к другу жавшихся к бортам пароходов и барж. Многие из них до отказа нагружены тюками с провизией и имеют на борту пассажиров. Ну, конечно! Они все стремятся в Ном! Поверив в сказку о тамошних сокровищах, толпы искателей счастья ринулись туда, чтобы найти богатство…

Но все это не имело для неё уже никакого значения. Мария чувствовала, как на ее плечи давит свинцовая тяжесть безнадежности. Какое ей теперь дело до всей этой людской кутерьмы?

Она уплывет в Сан-Франциско, а потом возвратится в Россию. Денег будет в обрез – третьим классом по железной дороге, третьим классом через Атлантику – среди шулеров и проституток…

Через три дня после гибели Джозефа в его дом явились компаньоны покойного – хмурый Рон и Эд Милхавн – и, выразив сочувствие, без обиняков сообщили, что ей нужно покинуть жилище. С собой ей разрешили взять несколько сотен долларов да одежду – ту, что купил ей Джозеф. Она переселилась в гостиницу, а назавтра купила билет на пароход: самый дешевый из тех, что были.

На середине трапа Мария Михайловна остановилась, и немолодой рыжий шотландец грубовато подтолкнул ее в спину.

– Что ты встала как вкопанная? Или тебе нравится это стадо идиотов, устремившихся в Ном? Тебе, беби, там делать нечего. Мужики в тех краях отморозили последние яйца!

Кивнув, она поднялась на палубу. Ей было все равно. Чувство бесконечного тупого отчаяния переполняло ее душу, лишало сил. Хотелось упасть на колени и молиться, чтобы Господь избавил ее от страданий, а заодно и от необходимости жить.

Вяло наблюдала, как народ возился с багажом.

И тут… Жаркая волна прошла по телу не хуже «Вдовы Клико».

Ей показалось, что она видела Николая или, по крайней мере, очень похожего на него человека, садящегося к рулю одной из самодельных лодок. Но Маша очень быстро потеряла лодку из вида: в гавани было настоящее столпотворение, сотни судов курсировали в разных направлениях, где тут было уследить за крохотной лодчонкой! И потом, этот мужчина никак не мог быть Устюжаниным. Просто она так долго и настойчиво думала о нем, что ее воображение наделило чертами Ника совершенно постороннего человека. Вот и все.

Шло время, а Одинцова все стояла на палубе… Она смотрела на оживленное движение речных судов, которые порой расходились, едва не сталкиваясь бортами. Где-то выше по течению произошло столкновение или какая-то другая неприятность – оттуда доносились громкие возмущенные крики. Возникла пробка, владельцы лодок грозно потрясали кулаками в адрес виновников задержки.

Одна из лодок привлекла её внимание. У нее был квадратный парус, а на корме виднелась надпись «Веселый заяц». Рулевой, юноша лет двадцати, заметил, что она смотрит на него, и весело помахал ей рукой. Но молодую женщину заинтересовал не он, а пассажир, сидевший рядом с кормчим. Крепкий парень с надвинутой на глаза шляпой. Он напомнил ей…

Паровая машина «Ханны» глухо зарокотала и зашипела, гребные колеса заработали на малом ходу. Капитан предпринял попытку маневра, и борт парохода на несколько футов отодвинулся от причала, давая понять соседним лодкам, что пароход собирается отчалить. Экипажи ближайших лодок возмущенно замахали руками и подняли настоящий гвалт.

И снова глаза Марии оказались устремленными на человека, беспечно сидевшего у руля плоскодонки. Сдвинув мягкую шляпу со лба, он с любопытством наблюдал за происходящим и, похоже, получал удовольствие от поднявшейся кутерьмы. Молодая женщина вгляделась пристальнее, но яркое солнце слепило глаза и мешало как следует рассмотреть черты его лица. Она прищурила глаза, чтобы солнце не так сильно било в них. В это время человек оглянулся и стал разглядывать палубу парохода, на которой стояла Мария. Ее сердце рвануло из груди.

– Николай!!!

Она закричала и метнулась к белому, свежевыкрашенному поручню.

– Николай! Это я! Я, Маша! Мария! Николай!

Ее голос эхом разнесся по воде.

Мария кричала изо всех сил. На какой-то миг их глаза встретились. Он недоуменно смотрел на Марию, отказываясь верить своим глазам. А может, это ей только кажется! Проклятое солнце! Ничего нельзя разглядеть!

– Коля, это я! Мария! Я здесь! Кооо-ооля!!!

Никогда в жизни она не кричала так громко и отчаянно. Теперь на нее смотрели не только люди из лодок, но и пассажиры парохода. Мужчина в одной из плоскодонок улыбнулся и весело присвистнул.

Одинцова видела, что губы Николая шевелятся. Наверное, он кричит ей что-то в ответ. Она же не слышала ни звука, потому что люди в других лодках тоже кричали. Они были измотаны и взбудоражены длительной задержкой, так что их внимание с легкостью переключилось на хорошенькую девушку, в смятении чувств пытающуюся докричаться с борта парохода до мужчины в лодке. Кто-то принялся свистеть, кто-то размахивал руками, а один парень, ловко балансируя на краю своей посудины, что есть силы завопил:

– Эй, красотка! Пусть он катится ко всем чертям! Чем я тебе плох?

– Или я! – подхватили с другой стороны.

– А как насчет меня?

Пароход тронулся с места, палуба резко качнулась, так что Мария едва удержалась на ногах.

И тогда, движимая яростью и безудержным порывом, недолго думая, перекинула ногу через поручень. Потом другую.

На какой-то миг она дрогнула, но тут же, не давая себе времени испугаться и закричать, с силой оттолкнулась от борта и стремглав полетела вниз. Мельком увидела чье-то перекошенное от страха лицо и сразу же почувствовала такой сильный удар, словно упала на камень, а не в воду.

Раздался громкий всплеск, и Маша подумала, что сейчас пойдет ко дну.

Но тут же сильные руки подхватили ее и одним рывком вытащили из реки, как мешок с провиантом.

* * *

– Маша! Глупая девчонка! Как только тебе это в голову пришло?

Николай обнял ее. Лодка плавно покачивалась на волнах. Одинцова прижалась к его груди и тихо всхлипывала. Они сидели в крошечной каютке, напоминавшей увеличенную собачью будку. Мария дрожала от холода. Ее одежда все еще была влажной, несмотря на то что жарко пригревало солнце.

Перед ними раскинулась голубая речная гладь, сверкающая и переливающаяся на солнце. Зеленые кроны деревьев низко склонялись к воде вдоль правого берега реки. На горизонте возвышалась скалистая гряда, увенчанная шапкой белоснежных пушистых облаков. Блондин, наконец, расслабился и любовался окрестностями.

Он помог женщине подняться, улыбнулся и сказал:

– Похоже, что мы вместе плывем в Ном. Не так ли, моя милая?

– В Ном?! А зачем?

– Как зачем, Маша? Я ведь должен зарабатывать на хлеб, а ремесло проводника в этом смысле не самое худшее. А эту лодку я купил у одного старателя, который построил ее еще на озере Бэннет. Она несколько грубовата с виду, но ход у нее отличный. Как она тебе нравится? Кстати, где твой муж?

– Мой муж?

– Ну да, Дмитрий, надеюсь, здоров?

– Он умер.

– Прости, – запнулся голубоглазый. – Ладно, сейчас не время об этом говорить.

Мария захотела подняться, но лодка закачалась, и она схватилась за руку мужчины, чтобы не упасть. Он резко крикнул ей:

– Сядь на место! Лодку опрокинешь!

– Но…

– Сядь, я тебе говорю.

Купеческая дочь нахмурилась, но покорно опустилась на мешки с провизией. Ее тело ныло от боли, правая рука онемела, а плечо, казалось, было вывернуто из сустава. К утру, можно не сомневаться, на ней не окажется живого места от синяков и ссадин.

– Машенька, теперь у нас есть время. Расскажи мне обо всем по порядку.

Глубоко и печально вздохнула, а потом, забыв свою обиду на Николая, принялась рассказывать. Слушая ее, блондин менялся в лице. Его взгляд стал тяжелым, губы побледнели и сжались.

Потом он молча обнял её и поцеловал.

* * *

…А потом лодка пристала к берегу, и там, в палатке, которую они разбили, Мария узнала о том, что произошло с Николаем после того, как они расстались.

– Да я и не думал погибать! – с веселой усмешкой поведал он. – Да, я был тогда в форте Святого Михаила, но, видать, Бог или удача были на моей стороне. Как раз в тот вечер я пошел посидеть к приятелю в его хижину. Само собой, я лишился снаряжения, и, что хуже, погибла моя собачья упряжка – там один вожак, Блэк Принс, обошелся мне в двести долларов серебром. Но как видишь, я жив и здоров, а остальное – дело наживное…

Потом… Они упивались своим счастьем бережно, стараясь не обронить ни крупицы. Мария была на вершине блаженства. Каждый поцелуй Николая, каждое его прикосновение огненной лавой растекалось по жилам, проникало в каждую клетку ее тела. Что бы там ни было, они будут любить друг друга сегодня, сейчас, не думая о будущем! Поэтому они станут проживать каждый миг вдвоем, как последний, отдавая себя друг другу без остатка!

– Я ведь был уверен, что навсегда потерял тебя. Ты осталась с Дмитрием, чтобы погубить свою жизнь, пытаясь его спасти. Я был зол на тебя, очень одинок и подавлен, мне некуда было стремиться. А потом я встретил одну девушку в тамошнем варьете… Может, ты слышала о ней. Ее зовут Кейт Митчелл.

– Митчелл? Та самая?

Вспомнила девицу с томными глазами, обладательницу ожерелья до пупа из золотых самородков. Мельком видела её у салона Китти в Доусоне. И не могла сдержать недоумение:

– Ты что же… был… с ней? – возмутилась и удивилась Маша. – Как же, она сама при мне говорила, что предпочитает богатых мужчин!

Блондин рассмеялся:

– Да, это правда. Но она неплохая и привлекательная.

– Так что же ты не остался тогда с ней? Раз она кажется тебе такой привлекательной! – Маша надулась и сердито отвернулась от голубоглазого.

Он обнял её.

– Ну, раз женщина ревнует и устраивает сцены, значит, с ней все в порядке! Не будь такой суровой. Она ведь очень несчастна и ожесточена жизнью. Так что не суди её строго. Ей был нужен друг, вот и все. И пожалуйста, уйми свою ревность! – с усмешкой продолжил он. – Подумать только! Она меня ревнует! Приехала на Аляску, сменила здесь двух мужей…

Купеческая дочь, смутившись, опустила глаза.

– Это совсем другое дело.

– Другое! Это почему, интересно? По крайней мере, у меня хватило ума не жениться на Кейт. Вернее, у неё выйти за меня, она нашла парня вроде твоего Джозефа, да упокоится в мире. У того, правда, было не полмиллиона, а целый миллион. И тебе бы лучше не ревновать, Маша, а понять, что ты единственная женщина, которую я любил в своей жизни. Разве я тебе этого не говорил или ты забыла? Я люблю тебя.

Следующие часы они посвятили усердному празднованию взаимного признания в любви.

Мария проснулась среди ночи и уткнулась Николаю в плечо мокрой от слез щекой. Блондин мгновенно проснулся и сел на кровати, напряженно вглядываясь в темноту, как дикая кошка.

– Что случилось, Маша? Ты что-нибудь услышала?

– Нет.

– Тогда в чем дело? Приснилось что-нибудь?

– Да… я не знаю. Я очень люблю тебя, Ник. Я боюсь… я слишком сильно люблю тебя.

Голубоглазый ласково погладил ее по голове.

– Никогда не говори, что любишь слишком сильно.

– Но это правда. И я чувствую, что случится что-то плохое.

– Не думай об этом, любимая. Спи спокойно. Я же сказал, что все будет в порядке, значит, так оно и будет.

Молодая женщина печально вздохнула:

– Коля…

– Молчи!

Николай прижался губами к ее губам нежно и успокаивающе.

– Молчи и ложись спать. Иди ко мне ближе, вот так. Теперь закрой глаза и думай о чем-нибудь приятном.

Она послушно свернулась калачиком, положила голову на его плечо и закрыла глаза. Через несколько минут они мирно спали.

* * *

Мария проснулась от того, что кто-то снимал с нее одежду.

Испугавшись, она резко села, и память о вчерашних событиях обрушилась на нее.

Куртки на ней не было, а блузка была расстегнута и спущена с плеча, открывая грудь прохладному утреннему воздуху. В пробивавшемся через откинутый полог тусклом свете она увидела улыбавшегося Устюжанина. Он выглядел вполне довольным жизнью, глаза его радостно блестели.

Переведя дух, опустилась на одеяло, встряхивая головой.

– Ох, ну и напугал ты меня. Я и не вспомнила сразу, где нахожусь.

В ответ он улыбнулся и потянул блузку еще ниже, чтобы коснуться пальцами нежной кожи ее груди. Он ласково погладил её сосок, и по телу Марии пробежала знакомая сладостная дрожь.

– О, как ему хочется воспользоваться невинностью неопытной девы! – притворно нахмурившись, сказала она. – При свете дня, когда пора вставать.

– Это лучшее время, любимая, – прошептал он. – Разве ты этого не знаешь?

Склонился к ней, ища губами ее губы, и у нее перехватило дыхание. Она была не в силах противиться…

– Коля, Коленька! – шептала, касаясь губами его сильной шеи.

Ей хотелось сказать, как она скучала по нему, но она сдержалась. Это было бы проявлением слабости, а она не хотела выглядеть слабой.

– Милая, милая! Машенька! Боже, как мне тебя не хватало! Как я мечтал о тебе!

Его губы вновь прижались к ее губам, и между молодыми людьми как будто пробежал электрический ток. Она вновь почувствовала себя возрожденной к жизни. Его руки двинулись вниз. Пальцы скользнули по ее животу, и она, затаив дыхание, ждала продолжения. Но Николай остановился; издав нетерпеливый возглас, она помогла ему раздеть себя, а затем самому освободиться от одежды. Вскоре они лежали под одеялом, тесно прижавшись друг к другу. Его теплые руки гладили спину и ягодицы Марии, а губы и язык ласкали сосок.

– Милая, как долго я ждал!

Она с готовностью раскрылась ему навстречу, жадно вбирая его в себя. Николай тихо застонал. Наслаждение, которое испытала Мария, выходило за все мыслимые грани. Как будто соединились не только их тела, но разум и души тоже слились воедино.

Что бы потом ни случилось, – подумала наполненная счастьем, – то, что она испытала сейчас, останется с ней навсегда, и она всегда будет помнить, что в ее жизни было настоящее счастье, которое стоит принесенных ради него жертв.

В медленно светлеющем сумраке, чувствуя нежные руки Маши, обвивавшие его шею, ее мягкие губы, Николай какое-то время не сознавал ничего, кроме огромной радости и счастья от того, что величайшая надежда его жизни сбылась. То, о чем он молился, больше не было молитвой, и то, о чем он мечтал, больше не было мечтой. И тем не менее все происходящее вокруг казалось ему нереальным. В его пылких объятиях вместе с охватившим его безумным восторгом была бесконечная нежность, которая заставляла Марию тихим и радостным шепотом произносить его имя. Девушка притянула его голову к себе и покрывала ее поцелуями; Николай стал подле нее на колени и спрятал лицо у нее на груди. Тем временем постукивание дождевых капель по крыше снаружи прекратилось, и туманная мгла сменилась сереньким рассветом.

Устюжанин поднялся, не одеваясь, вышел из каютки в этот рассвет нового дня и взглянул на окружавший его роскошный мир. Грудь его переполнялась радостью и торжеством человека, вновь родившегося на свет, и, как и он сам, весь мир претерпел изменения.

По берегам виднелись темные массивы дремучих еловых, кедровых и пихтовых лесов. Вокруг царила великая тишина, нарушаемая лишь журчанием реки и плеском воды о борта баркаса. В двух сотнях ярдов по обе стороны стояли плотные зеленые стены, благоухающие свежестью и прохладой, сверкающие бриллиантовыми каплями влаги от прошедшей грозы и распространяющие ароматы, которые Николай глубоко вдыхал полной грудью.

Мария тоже встала, и ему не терпелось, чтобы она поскорее вышла и стала рядом с ним, во всей великолепной красе их первого дня. Он наблюдал за дымом из печурки, которую растопил валежником, так что дым, чистый и белесый, легко вился и растворялся без следа в освеженном дождем воздухе. Огромный чудесный мир окружал их и манил к себе.

* * *

Прошло два дня. Маша и Николай продолжали двигаться на север.

Дикая природа Юкона поражала путешественников своим богатством и разнообразием. Однажды в сумерках они видели, как на берегу паслись лосиха с лосенком. Детеныш, неуверенно переступая тонкими ножками, ощипывал молодые листочки с нижних веток. Царственная осанка и спокойствие его матери казались особенно величественными рядом с беззащитностью малыша. Стаи водоплавающих птиц кормились у реки, им не было числа. Канадские гуси, серые журавли, зеленокрылые чирки – такого разнообразия птиц Мария не могла себе даже вообразить, а Устюжанин, к ее удивлению, прекрасно в них разбирался.

Они плыли все дальше на север, к Ному, тем же путем, что и сотни других искателей счастья, сбиваясь с курса, плутая, но, ведомые интуицией, всякий раз снова угадывая правильное направление. Погода стояла прекрасная, теплая и солнечная. Лето отживало последние дни.

Миновали Форт-Юкон – ряд бараков, вытянувшихся вдоль берега реки. Юконское плоскогорье осталось позади, и сотни каналов и протоков снова слились в единое русло. Берега реки сузились. Впереди их ожидала цепь глубоких ущелий под названием Неприступный каньон. Течение реки в этом месте было очень быстрым и опасным.

…Пришвартовали лодку в маленькой бухточке, неподалеку от поселения. Над верхушками темно-изумрудных сосен низко висело рыжее солнце, снизу подсвечивая облака. Чем ближе к горизонту, тем насыщеннее казались фиолетовые тени, окутывающие лесистые холмы. Более меланхолический пейзаж трудно было себе вообразить.

Почти у самой реки оказался старый, заброшенный блокгауз, в котором раньше размещалась фактория. В последних лучах закатного солнца его покрытые мхом стены казались серебристыми. Вокруг него прямо среди травы пробивались молодые побеги с мелкими, успевшими одичать соцветиями.

Мария вспомнила день их встречи на полянке, заросшей точно такими же цветами… Она подошла ближе. Интересно, кто посадил эти цветы? Кто жил в этом доме, терпеливо ожидая и искренне радуясь появлению редких путников, заплывающих так далеко вверх по реке? В нескольких аршинах от сруба было другое полуразрушенное строение, рядом с которым сохранился штабель бревен.

Молодые люди перенесли в жилище провизию. Николай решил, что лучше переночевать под крышей, если есть возможность, но все же разбил на берегу палатку и сложил в нее вещи. Потом он занялся переноской остального добра из шлюпки, потом чуть передохнул и… не обнаружил Маши рядом.

Встревоженный, он вышел к берегу. Увидел ее, да так и замер.

Раздевшись, она вошла по пояс в воду.

Мария воистину была сложена совершенно – от золотисто-рыжих, волнами ниспадающих до середины спины волос до округлых бедер и пальцев ног. От этого зрелища кровь его закипела.

Гладкая молочно-белая кожа, высокие упругие груди, удивительно узкая талия, прямые длинные ноги. Таинственный взгляд и губы, мягкие и полные, как розовые бутоны. Все, о чем он мог только мечтать.

Обнаженная грудь ее покрылась пупырышками, пряди распущенных волос потемнели от воды, став темно-медового цвета. Она плескала воду себе на грудь и старательно растиралась. Взгляд Дмитрия не мог оторваться от полных вздернутых грудей, соски которых от холодной воды и ее прикосновений торчали упругими камешками. Дмитрий тоже начал раздеваться.

Но когда он с плеском вошел в воду позади Маши, она внезапно подпрыгнула и нырнула в глубину. Упругие ягодицы и длинные стройные ноги мелькнули и скрылись под водой. Дмитрию показалось, что сейчас он сойдет с ума. Или все дело в том, что он почти не видел Машу всю при дневном свете?

Она выскочила из воды, повизгивая, и отфыркиваясь, и отбрасывая длинную гриву намокших волос. Она подняла руки, убирая мокрые локоны с лица. Это движение подняло ее груди – белые, очаровательно дерзкие холмики. Задорно подмигнув Дмитрию, Маша нырнула еще раз, проплыла немного и вынырнула. Затем сильными умелыми гребками добралась до ближайших нагретых солнцем валунов. Взобравшись на них, она с самым что ни есть бесстыдным видом, словно не русская барышня из холодного чопорного Петербурга, а смуглая дикарка с островов южного океана, растянулась на спине. Опершись на локти, запрокинула голову, выгнулась, подставляя грудь ласковому солнышку последних теплых дней.

Дмитрий, наскоро обтеревшись, оделся, отметив про себя, что в его спутнице появилось нечто неожиданное – сильное, глубокое…

Она была так прекрасна, так совершенно сложена… и она была его женой…

Маша шевельнулась, выгнулась, как кошка…

– Ну, пойдем, – предложила она. – Пойдем, все ж на шкурах помягче будет.

Он не помнил, как дошел до блокгауза…

Помнил лишь, как ее пальцы утонули в его волосах, а тело нетерпеливо выгнулось под ним.

Он почувствовал, как она провела ступней по его ноге, и тугая боль в его чреслах почти мгновенно превратилась в обжигающее пламя. Она имела над ним такую власть, что не будь он так влюблен, то обязательно испугался бы. Он начал ласкать ее, наслаждаясь крутым изгибом бедра и шелковистой кожей живота. Сейчас ему было ясно одно: эта женщина принадлежит ему по праву, в сравнении с которым все законы о браке хоть нахальных молодых республик, хоть замшелых монархий – ничто. Когда Маша что-то пробормотала ему в плечо, Николай поцеловал ее спутавшиеся волосы.

Он жадно нашел ее губы. Проведя ладонью по ее груди, он почувствовал, как напрягаются ее соски и ощутил новую волну возбуждения.

Маша принадлежит ему! Ее место – рядом с ним, и больше нигде, и ее чрево будет вынашивать лишь его детей!

– Маша, с тобой так хорошо! Ты хоть знаешь, что ты со мной творишь?

Она моляще задрожала и обхватила его ногами, словно хотела втянуть его глубже.

* * *

Маша вышла к реке вымыть горшки и тарелки, завязанные в узел из ветхой, непонятно как сохранившейся в кладовой скатерти. Несмотря на просьбы и шутливое возмущение, Николай пошел вместе с нею, помогая нести брякающий узел.

Вслушиваясь в шутливую перебранку любимого, Мария вдруг увидела, как среди зелени прибрежного кустарника мелькнуло белое полотнище паруса.

– Ник, там лодка.

Он приложил ладонь ко лбу козырьком, внимательно вглядываясь в том направлении, куда показала девушка. Она чувствовала, как сильно забилось ее сердце, – так бывало всякий раз, когда видела лодку. Через секунду Одинцова вздохнула с облегчением.

– В ней только один человек.

– Кто бы то ни был, он нас заметил. Вон машет нам руками.

Через несколько минут лодка подошла совсем близко. На дне лежала груда вещей, наверное, мешки с провиантом, укрытые брезентом.

У руля был средних лет человек, с обветренным лицом, выдававшим в нем бывалого северянина. Он был чем-то обеспокоен, глаза лихорадочно блестели. Одежда промокла, вода ручьями стекала с волос. Повернув руль, направил лодку прямо к берегу. Устюжанин заговорил первым:

– Я вижу, вы промокли.

– Да, это точно. Мой напарник свалился за борт и сильно побился о камни. Я вытащил его на берег и отправился за подмогой. Ему очень худо. Голова разбита, нога сломана. Он очень мучится, кричит от боли – мне даже не удалось втащить его в лодку. Вы поможете мне?

Мария пристально смотрела на незнакомца. Тот действительно был взбудоражен и напуган, а также промок с головы до пят. Все это подтверждало его рассказ.

– Помочь? Ну, конечно, мы сделаем все, что в наших силах. – Машу ужасала мысль о несчастном, израненном и брошенном на берегу реки старателе.

– Господь да воздаст вам за вашу доброту, мэм.

Николай покачал головой и тихо проворчал:

– Не нравится мне все это.

Исподлобья наблюдал, как незнакомец вытаскивает на берег нос лодки.

– Послушайте, я не вру. Моему товарищу действительно плохо.

Он смущенно улыбнулся, а Мария, которая хотела было подойти к лодке, вдруг остановилась как вкопанная. Брезент на дне лодки зашевелился, и из-под него выскочили двое мужчин – один с двустволкой, второй – с револьвером, целившихся в парочку влюбленных.

* * *

Деловито оттащив связанных под дулами пленников к бараку, налетчики распахнули ударом сапога дверь и втолкнули Николая внутрь, напоследок оглушив рукоятью кольта по голове. А вот Машу аккуратно, даже как будто вежливо, усадили на бревно у входа.

Старший из бандитов с улыбкой присел на корточки напротив. Был он довольно чисто выбрит, на вид лет сорока, быть может, с гаком, блеклые глазенки не говорили ничего, а вот улыбка его девушке очень не понравилась.

– И не знаю, что и сказать… Хэлло, Мэри, для начала, – молвил он, наконец решив первым нарушить молчание.

И продолжил по-русски, хотя и с каким-то странным акцентом:

– Здрава будь, штоль, Марья Михална. Ты меня, вижу, не рада видеть, а я так оченно рад. Вот не думал не гадал, прямо как в сказке. – Он расслабленно хохотнул. – А и свезло так свезло!

Как ни странно, Маша почти не удивилась. Только подумала, что должно быть очень хочется Арбенину заполучить её, раз из самой России прислал людей!

– Сколько тебе заплатил Виктор Петрович? – стараясь придать лицу как можно более высокомерное выражение, осведомилась она. – Я заплачу больше, если ты нас отпустишь!

– Это ты о чем? – сморщил незнакомец лоб. – А… это ты, штоль, про того папашиного приказчика, что в завещании прописан? Ну, придумка хорошая была, как в воду Михайло Еремеич глядел. Пригляд за тобой нужон. – Он с презрительной хитринкой ухмыльнулся. – Только вот зря старался, ведь чего-чего, а батькиного умищи тебе, видать, не досталось. Его в завещание не впишешь, он-то, ум, либо есть, либо нема!

– Тим, может, по-нашему все-таки будешь с девкой трепаться? – бросил один из бандитов по-английски. – А то как-то нехорошо получается. Ты чего-то бормочешь, а мы не понимаем, о чем вы там сговорились. Добыча-то общая?

Главарь неторопливо поднялся, посмотрел на подчиненного, помолчал… И под его взглядом болтун явно занервничал.

– Рич, послушай меня, – с насмешливой хрипотцой, наконец, соблаговолил сказать бритый. – Ты со мной уже пять лет. Когда мы встретились, ты был нищим голодранцем-головорезом, прятавшимся в лесу и ждущим, когда тебя поймают и вздернут или просто проткнут вилами за украденную овцу. Теперь ты живой и здоровый и имеешь много маленьких золотых кружочков, которые делают нашу жизнь такой приятной. А твои дружки гниют по камерам и будут там гнить еще долго или вообще кормят червяков. И все потому, что ты слушался меня. Успокойся и предоставь старине Тиму вести дела, как всегда. И у тебя будет все, что душе угодно. Это наше последнее дело, и я намерен сорвать настоящий куш!

– В самом деле, Марк, – лениво поддержал второй из бандитов. – Босс знает, что делает…

Что-то пробормотав, Рич кивнул, соглашаясь.

Мельком она отметила, что по-русски главарь говорит медленно и с расстановкой, как-то нарочито обстоятельно, а скорее, просто не сразу вспоминает слова. Наверное, он из таких же, как Николай, оставшихся на родине после продажи Аляски местных обывателей… И еще – что если на английском он говорит, в общем, как горожанин средней руки, то русская речь его скорее пристала бы дворнику или чернорабочему, явившемуся из села на заработки. Между тем атаман вновь устроился напротив Маши.

– Ничего сказать не хочешь, Машутка? – с добродушным оскалом справился он.

– Приличные люди сперва представляются, а потом уже разговоры ведут, – гордо вскинув голову, ответила девушка.

– Ну, вылитый батька, – восхитился разбойник. – Звиняй… И верно… Звать меня Тим Игл. Это у меня в пачпорте американском, какой выправлял, когда в Париж ездил, значица. Да, кабак мой, что в Окленде, на это имя записан. Во-от… – протянул он. – А когда с батькой твоим был знаком, прозывался я, стал быть, Тимоха Серьга.

– Что-то не припомню вас, сударь, среди знакомых моего покойного батюшки… Такого варнака бы и на порог не пустили, – ощутив непонятый страх, пробормотала Маша.

Он не рассердился, а совсем наоборот – ухмыльнулся.

– Варнака, говоришь? Да чего ж не пускать, папаша твой почище меня был варнаком – шайкой нашей верховодил как-никак. Только он вот в купцы знатные вышел, а я как был душегуб да разбойник, так и остался.

От услышанного у купеческой дочери закружилась голова. Она подняла глаза на главаря бандитов. И уже собралась закричать, вспоминая самую грубую матернюю брань по-русски и по-английски, какую когда-либо слышала. Но вдруг поняла, глядя в его обветренное скуластое лицо, поняла женской интуицией, что он говорит правду. Но что-то в её душе все же сопротивлялось этому знанию.

– Ты врешь, всё врешь! – рванула с места и тут же рухнула наземь – путы дали о себе знать.

– Да с чего мне врать? – пожал нежданно обретенный соотечественник плечами. – Слушай, как было дело. Все обскажу вкратце, но как оно было.

Был я сыном лакея в усадьбе под Черниговом. Батька мой вдовел, мамка родами померла. В лакеи и я сам должен был поверстаться, ничему другому не учили, только вот одно и хорошо, что грамоте знал да цифры складывал. Вишь, мечтал родитель, что я в бурмистры аль в управляющие выслужусь. А тут воля от царя нам вышла. Барыня дворню пересчитала, да и говорит: вы все теперь люди свободные, так что идите куда хотите, а мне вас кормить не с руки. Ну, пошли мы с отцом моим в губернию. Каково это мужику с дитем, да в чужом городе посередь чужих людей? Ни ремесла толкового, ни грамоты, ни денег, чтоб хоть торговлишку вразнос пирожками открыть. Поденщиной промышлял, мешки грузил, хлевы чистил, да и надорвался. Четырнадцать годков мне было, как помер старик.

Тим-Тимоха сделал долгую паузу, глотнул из фляги – промочить горло.

– В нумера пристроился, свезло. Посуду мыл, вещи таскал, дрова колол, а вместо платы кормежка да зуботычины. Когда алтын или гривенник кинут, и то спасибо. Да вот то ли черт попутал, то ли Бог испытывал – девица проезжая сережку потеряла, а я и нашел, когда нумер убирал. Ну и… прилипло к рукам.

Мне бы, дурню, заныкать куда до поры, а там если что – знать не знаю, ведать не ведаю вашей серьги. Так нет же ж, в тот же день, почитай, к Науму Кучерявому снес за двадцать целковых. Богатая серьга была – с жемчужинкой голубой да рубином. А деньги в заведении с девками потратил. Даже и не помню, успел чего аль нет, уж больно напился.

Продрал глаза уже в полицейской части. Постоялица-то серьги хватилась и кучера своего назад послала, ну и… В общем, присудил меня суд к году тюрьмы. В тюрьме меня Серьгой кликать и стали. Полдюжины зубов там оставил, три ребра сломали… Но не подох. А как вышел, решил в Сибирь податься за золотом. Два года шел до Читы – побирался, батрачил, раз чуть не замерз… Трижды как бродягу хватали и секли, не сослали только, ссылать и некуда. Сибирь-матушка вот она. – Он хихикнул.

– Вот после третьего раза аккурат и встретились мы с твоим батькой – в одной кутузке сидели. В Омске это было. Тогда его Мишкой Писарем звали за то, что почерк имел хороший, и если кому чего надо было, письмо там аль прошение, он за пятак писал. Ну, если там какой документ подчистить или подпись подделать – тоже до него ходили. Так вот и задружились и дальше вместе решили идти… Добрались до Алдана, сперва в артель записались, потом еще с Котькой Хреном сами стали с лотком бродить. Да только вот смекнули, что от трудов праведных не будешь ты богат, а будешь ты горбат.

Ну, по душам поговорили и решили, что золото проще из мешков других добывать, чем из земли… В земле-то грязи много, скорее её найдешь да от пуза наешься, чем золотишко-то… – глубокомысленно изрек бандит. – Но опять же с умом решили к делу подойти, потому как немало было таких, да только в тех краях их к приставу да судье не водили. Там в тайге и кончали.

Стали мы по тайге ходить, как старатели. Землю роем, песочек промываем, жилу ищем.

Да только вот присматриваемся да приглядываемся, кто куда идет да откуда приходит, кто чего покупает. Кто чего говорит по пьяни аль трезвый. И смекаем, кого нам… тряхнуть. С разбором выбирали, чтобы враз помногу взять. Спиртоносов особливо выслеживали – сброд на приисках почище здешнего был, за водку золота не жалел.

И не попались мы ни разу. Дурачье-то как? Старателишку прибьет на тропе, хворостом забросает кое-как, да и пошло в кабак да к приисковым девкам гулящим добро пропивать! Давай портянки из красного бархата, стели ковровые дорожки до ресторана! Гульба, песни, драки до утра, а утром пинком под зад с высокого крыльца. Да по пьяни и проболтается, ну а там дорога одна: или нож под ребро от мужиков, или каторга царская. А мы-то поумнее работали. Мертвяка в урман оттащим, зароем далеко-глубоко, для чего и яму заранее копали…

Он гаденько захихикал.

– Вот ты скажи, Марьюшка, если и увидит кто, разве ж подумает, что золотишники не шурф бьют, а могилку роют? Вот… С умом надо дела делать! – наставительно поднял вверх указательный палец с желтым от табака обломанным ногтем. – Мишка, батька твой, все и придумал, головастый был… А добычу не в кабак несли, а в схрон тайный. Продавали помаленьку, чтоб на еду да на одёжу хватало, ну там на чарку когда-никогда. И не зыркай! – бросил он сердито. – Греху моему ты не судья – разжива-то у твоего батюшки от золота грабленого пошла, а оно не токмо его, а еще и мое! И моего там, может, и поболе! Ну, ин ладно, – вернулся к воспоминаниям. – Долго ли, коротко ли, а узнали мы, что тайный купец золото повезет, какое наторговал у люда промыслового, конторе царской нос натягивая. Само собой, не один, трое с ним было при берданах да у самого леворьверт.

Пятеро на четверо выходило – не сильно козырной расклад, прямо сказать. Однако сладили дело – взяли золото. Пуда три с гаком было – хороший куш. Даже и не подранило никого – подвезло нам.

Ну, прибрали мы мертвяков и решили, что хватит нам по урманам да горам бегать да судьбу-злодейку испытывать. Надо все добро, что добыли, по-братски поделить да разбегаться.

Да только вот когда тырбанить слам начали, тут-то спор и вышел… Да уж, нехороший разговор тогда у нас приключился, – задумчиво покачал головой Серьга. – Так поговорили, что к концу того дня из пятерых только мы с Мишкой и остались живы. У него пуля в ляжке, и у меня бок распорот. Еще Котька Хрен, но тот, почитай, мертвый – все кишки наружу и башка прикладом разбита. Ну, чего, мы кое-как очухались, раны перевязали, Котьку придушили, чтоб не мучился – поясок на шею, да с двух сторон и потянули.

И уговорились золото с собой сейчас не тащить, чтобы с грузом не волочиться по тайге. Опять же чтоб не прихватила невзначай горная стража или другие лихие люди. Упрятали его в приметном месте, отлежались да пошли себе. Условились так: держаться вместе, собраться как следует, и потом уже вернуться с лошадками да с припасом, и уж тогда разбежаться, поделившись.

Да вот не вышло…

Он вновь сделал глоток из фляги. Дыхнул на Машу запахом дешевого виски.

– Не вышло, – зачем-то повторил он. – Явились мы в Томск, а тут облава. В общем, пришлось нам бежать, почитай, в чем пришли, и в разные стороны. Я в тайгу рванул, Мишка – уж не знаю, где схоронился. А я бежал. До самого моря бежал, думал, загнусь, рана открылась. Но сдюжил. Ламуты кочевые меня подобрали, за нож да ружье через Джугджур провезли до Охотска. В Охотске, однако, не задержался. Городок махонький, все на виду, пристав местный уже зыркает на меня. Да и чего не зыркать – морда каторжная из тайги приперлась.

А ни денег, ни золота при себе. Нанялся я с горя на шхуну зверобойную котиков к Командорам бить. Думал, вернусь и сразу назад, к золотишку. И только об одном молился. Чтобы Мишку, батьку твоего, пришибли аль в каторгу упекли… Чтобы все мне…

На скулах его набухли желваки, глаза сузились, став двумя черными провалами…

– Но, видать, крепко я Боженьку прогневал! Шлюпку с охотниками, где я гребцом был, шквалом унесло. Неделю болтались, трое померло от холода да страха. Думали, что уже все… Но свезло, выловила нас шхуна американская, тоже зверобои.

Он помолчал с полминуты.

– Вот уж где ад был с геенной, так это там! Похуже, чем в остроге. Капитан – зверь конченый. Вульфом звали. И точно: любого волка загрызет. Боцман – шведская морда, весло об колено переламывал. Чуть что не так, хрясь в челюсть! И потом матросика водой отливать приходится. Команда – по пьяни завербованные или уж совсем конченые. Кому или в море, или в тюрьму, а то сразу в петлю…

Там-то я по-английски говорить стал, кулаками в меня эту собачью мову вколотили.

Однако ж всему конец бывает. Пришли мы в Сан-Франциско, и получил я за шесть месяцев каторги морской аж сорок долларов пятьдесят три цента. Умирать буду, не забуду сколько.

Зло сплюнул.

– Ну, что делать? Ребята со шлюпки решили в Россию-матушку добираться своим ходом, на пароходы нанимаясь. А я вот остался.

Тимофей усмехнулся.

– Сперва думал, поднакоплю денег да тоже вернусь. Как-никак золотишко-то мое меня дожидается. И начал я воровским делом промышлять. И знаешь, поперло! Потому как народец тамошний богатый да глупый. А я не как-нибудь: в семи водах крещен да ремеслу лихому хорошо учен. Мишка… Папаня твой то есть, тоже многому научил…

Костюм хороший купил, бороду побрил, сигаркой задымил – после нашей махры слабовато. Имя себе сменил. Не на Игла еще тогда, по-первости, под финна работал.

Хожу себе по городу, сигару курю, да высматриваю где и как. Смотрю, к примеру, богатенький янки чешет с вечеринки – пьяный, лыка не вяжет… На пузе цепь золотая для часов мало не толще якорной, перстни на пальцах с хруща майского – мой клиент. Выбираю место у переулочка-заулочка, подхожу так сзади, и тюк тросточкой по башке. Оттащил, куда не видно, рыжье да лопатник прибрал, рядом пустую бутыль от виски положил – шел, мол, пьяный, упал да башку расшиб. Никто ж купца аль коммивояжера искать не будет – полицейские все больше по кабакам да злачным местам всяких прощелыг трясут.

Однако ж жарко стало, пару раз еле от облав ушел. Решил место поменять да рванул в Техас. Нашел себе двух парней – ирландец да поляк, – их с фермы за кражу ягнят хозяин выпер. Ну, мы хозяина их навестили, благо он один жил, мертвяка прикопали, а стадо угнали да продали.

И тоже пошло-поехало. По фермам, где одиночки жили, ездили, как будто скот скупали, а уходя, не громили да не поджигали, как местные громилы, а двери аккуратно забивали крест-накрест, будто уехал хозяин. Долгонько их не искали, а как начинали, так нас уже и след простыл. Меж тем человечек-то уже на шести футах где-то в прериях лежит, червяков кормит. А шерифы с разными придурками из этих комитетов бдительности то индейцев ловят, то скотокрадов. А вот торговцев не ловят, особенно которые с бумагами иностранными. Здешний полицейский аль шериф – они ж щенки гунявые против любого нашего пристава или филера из сыскного… Так что деловому парню тут раздолье. – Он выразительно подмигнул Марии.

– Потом ребятушки мои сговорились да меня порешить задумали, а добро наше, кровью да потом нажитое, себе прибрать. Но я хитрее оказался, да их самих порешил. Такие дела.

У Маши промелькнуло в голове, что, скорее всего, Тим просто избавился от ставших ненужными подручных. И еще, что с Дмитрием пытались расправиться именно его люди – просто на всякий случай.

– Думал новых поискать, но потом решил банк открыть. – Он ухмыльнулся. – В Неваде на серебряных копях. Контору снял, здоровущий сейф купил и объявление дал: мол, принимаю серебро на хранение. Дешево, совсем дешево. – Он расхохотался. – На шестнадцать тысяч баков принесли. А как на День благодарения весь городок ужрался, я-то серебро и вывез. И по сю пору, должно быть, шведского банкира Акселя Койнена в тех краях ищут.

Вернулся я в Калифорнию, решил шхуну купить да в Россию-матушку за золотишком поплыть. Тогда я Тимом Иглом и стал, бумаги у меня были, от одного жмурика остались. Да вот чахотка на меня навалилась, думал, уже и все. Однако ж оклемался – бывает такое.

Пока лечился, то да се – деньги-то и ушли. Но не все, по счастью, открыть бар хватило. Сижу себе в баре, слушаю, кто что говорит, да мозгую, где что взять можно. А вон парни, – кивок в сторону Рича и Джефа, – дела делают. Я их сам выучивал да натаскивал. Потихоньку выгадываю, как лучше до клада добраться да где Мишку искать, ежли без меня выкопал. Совсем уже думал опять в Россию тронуться. А тут вот золото на Аляске нашлось. Ну, я и решил тряхнуть стариной, да тебя и встрел. Сам Бог, выходит, нас свел…

– Ну, так что, Машенька, – улыбнулся он. – Как я тебе, гожусь в женихи?

И добавил, утвердительно кивнув:

– Гожусь. А как иначе?

Уставился на неё с самым добродушным выражением лица, но…

Она ощутила в этот миг, что как будто Нечто или Некто, сильный и беспощадный, смотрит на неё через узкие глаза улыбающегося убийцы, что сидел перед ней.

– Вы сошли с ума… – только и смогла пролепетать бескровными губами Маша.

– Это с чего ж? – рассмеялся Тим-Серьга. – Я ж помоложе твоего батьки на год буду. Или думаешь, я уже от старости усох? Что уже и бабу не помну и женская грудь мне не сладка? Нет, мы с тобой еще и ребятишек народим!

– Никогда!! – выкрикнула купеческая дочь и, не удержавшись, упала с бревна.

Двое бандитов одновременно заржали, должно быть, сообразив, о чем идет речь, а может, просто смеясь бессилию жертвы.

– Пхи-ссс, – фыркнул Серьга. – Не ерепенься так! Я, может, и не красавец, как этот твой Митрий аль нонешний полюбовник, Колька Рашэнз… Зато в бабах толк понимаю. Вашей сестры у меня перебывало не счесть. Американки, мексиканки, китайки с японками, французские, индейские, ирландские девки. И деревенские, и городские… Негритоски тож – здешние-то все больше брезговали, а по мне – так баба, она и есть баба, хоть и чёрная. Вот русских не было… Теперь ты будешь. Так что знаю как и чего, ни одна недовольной не осталась. Старый конь борозды не испортит, да и вспашет славненько! Да, – подумал он вслух. – Я как тебя увидел у Ригана первый раз, так подумал – что-то в лице знакомое есть. А ты тут и ляпни про папашу! Я тогда аж чуть сознания не лишился! Вот… – протянул он. – Такие дела! Сам Бог, видать, нас свел. Стало быть, и будет у нас все по-божьему соизволению…

Ухмылка его показалась Маше такой мерзкой, словно бы перед ней был не человек, а лишь принявшая его облик тварь из страшных сказок, рассказанных нянькой. Потомство лешачихи или русалки, подкинутое людям в колыбель вместо их родного, загубленного нечистью дитяти.

– Значится, так, – сурово и сухо продолжил он. – Сейчас соберемся да поплывем с тобой до Нома. Там погрузимся на первый же пароход до Фриско или Сиэтла. Поедем экспрессом в первом классе до Бостона и дальше – в Старый Свет. В Лондон, Ливерпуль чи Гамбург. Оттуда по железке в Питер. Там пойдешь до своего Арбенина, падешь ему в ноги, повинишься, поплачешься, мол, бес попутал. Скажешь, помер Димитрий Божьею волей. Бумагу я тебе справлю, есть у меня шериф в Окленде знакомый. Он простит, не из-за любви, так из-за наследства, и повенчаетесь вы с ним. Чем быстрее, тем лучше. Вестимо, потерпеть тебе немножко придется, ну да ты баба, не девка, тебя снастью мужской не удивишь.

– А потом? – полушепотом задала она вопрос, еле шевеля леденеющими губами и уже зная ответ.

– А потом твой Арбенин тож помрет… Божьей волей, – подтвердил её подозрения Серьга. – Грабители его пришибут или еще как. Ты его зароешь да в Финляндию аль лучше в Швецию смотаешься. А там и повенчаемся с тобой. Если что, метрику православную я на себя добуду… Ноу проблэмс, как тут говорят.

И Маша успела удивиться, ибо в эту минуту ощутила вдруг неподдельную жалость к как будто ненавистному Арбенину, так спокойно и между делом приговоренному к смерти этим каторжником.

– Ты не думай, я добро твое пропивать-прогуливать не пойду, – успокаивающе продолжил он. – Я ж крученый-ученый, в бизнэсе толк понимаю. Не дурней батьки твоего… Все у нас сладится да получится, еще и спасибо скажешь!

Повисла пауза, наверное, с минуту.

– Может, хочешь спросить, на какой поводок я тебя посадить думаю, чтобы ты меня фараонам не сдала аль в кофий яду крысиного не подсыпала? – осведомился Серьга. – Тут загадки особливой нет. Ты все, что я тебе сказал, подробно напишешь. Что все, мол, сама придумала и Тима Игла, меня то есть, на это подрядила. И ежели помру аль обманешь, люди письмишко то передадут куда надо… Да и вон Рич с Джефом присмотрят.

– Как вам, парни, – обратился он к бандитам по-английски, – стать компаньонами купца первой гильдии Тимофея Иглова? Что вы скажете насчет того, чтобы поселиться в России?

– Тим, – хохотнул Рич, – я бы предпочел взять свою долю да обратно в Айову. Уж извини, к холодам непривычный.

– А я так бы и не против, – пожал плечами Джеф. – Тем паче в Штатах уж больно много народу желало бы повстречать меня для неприятного разговора…

– Ну, так как? – уже по-русски обратился бандит к Марии с ухмылкой. – Чем тебе не плант, Машутка? И наследство при тебе, и женишка постылого спровадим на тот свет, и муж у тебя будет, дай Бог каждой? Чем плохо? Опять же не чужая ты мне, если подумать – дочка дружка старого да атамана как-никак… – Он добродушно засмеялся, и от этого смеха все внутри заледенело – так мог бы смеяться раскладывающий инструменты палач, видя страх жертвы. – Ведь сама понимаешь: батька твой нашим с ним обчим капиталом пользовался, так что с процентиками бы вернуть надо. Но раз уж помер Михайло, стало быть, кому, как не мне, тот капитал блюсти да за чадом его безмозглым присматривать?

– Хорошо, – вдруг порывисто бросила Мария. – Я… сделаю, как ты хочешь…

В эту минуту у неё в голове промелькнуло то, что обычно в таких случаях думают запутавшиеся в сетях мерзавца люди: что сейчас надо согласиться для вида, а потом, как только представится случай, они вырвутся из чужой хватки и отомстят, дай только время… Сколько людей во все времена и во всех странах начинали свой путь вниз именно с этого!

– Но у меня одно условие…

– Усло-овие? – нарочито изумился Серьга. – И чего тебе надо? Говори, выслушаю…

– Ты отпустишь Николая и обещаешь не причинять ему вреда, – выпалила Одинцова, стараясь держаться как можно спокойнее.

Но предательски сорвавшийся голос выдал её.

С полминуты главарь молчал, а потом начал хохотать – весело и искренне.

– Ой, насмешила, Машутка… Обещание тебе дать! Не трогать Кольку твоего! Да ты сама посуди, какая цена слову-то моему, варнака да душегуба! Да и вообще… Неподходящий расклад выходит, беби, – продолжил он по-английски. – Ну вот, отпущу я Рашенза. Так что, он меня, да и тебя, если на то пошло, сдавать не побежит? Или того чище, следом не рванет, да на первом же привале нас, как оленей, не постреляет? Но даже если так и было бы, хотя и не такой твой Николай человек, есть еще одна закавыка…

Он достал из-за пазухи сигару в футляре, неторопливо срезал ножом конец. Затем вытянул из кармана серебряный увесистый флакончик, снял крышку, обнажив торчащий фитиль. Запахло керосином. Большим пальцем повернул колесико, и над приборчиком заплясал синеватый огонек. Поднес хитрое приспособление к гаване. Такой же, как курил отец… Затянувшись, пустил струю дыма прямо в лицо Маше, так что она невольно закашлялась.

– Крепко? – усмехнулся. – Ничего, привыкнуть придется. Мы теперь с тобой, Михална, долгонько будем… жить… – Похотливая ухмылка возникла на его губах.

– Так вот чего я хочу сказать, – словно спохватившись, продолжил он. – Ты теперь вроде как в нашей шайке, а в серьезных шайках порядок такой, – пока не покрестишься кровушкой, чтобы ходу назад не было, своим не станешь. Вот ты и порешишь Кольку своего, чтобы ходу назад не было, – закончил он просто и буднично. – Сейчас вот эту хибару подпалишь, и все…

Словно стопудовый удар низверг её в адскую бездну!

Мир повернулся вокруг, она лишь беззвучно хватала воздух ртом, не в силах ни кричать, ни умолять.

Серьга молча придвинулся к ней – она видела его глаза в глаза. И опять в его глазах ей почудилась, нет, не пресловутая злоба дикого зверя, о которой пишут авторы авантюрных романчиков, а что-то ещё… Будто это был не человек, а Некто или Нечто в облике двуногого существа… непобедимое и беспощадное. Так мог бы смотреть Тот, косматый и огромный, даже труп которого исходил инфернальной ненавистью к миру людей.

– Не говори ничего. Сделаешь, девонька, сделаешь, – не злобно, а даже с каким-то сочувствием молвил Серьга, словно отвечая на её немой вопрос. – Помню, в Неваде одна такая тоже брыкалась. Молоденькая вроде тебя. Так после того, как всего-то три раза сигарой титьки прижег, где деньги с побрякушками припрятаны, сказала.

Достав нож, он несколькими взмахами освободил её от пут. Машинально девушка принялась растирать запястья.

– Ну, не ломайся! – почти ласково сказал Тим. – Потом, ежели чего, в церкву тыщщу рублей пожертвуешь, и отмолят. Тем более не твой грех, а мой. Да и не ты убьешь, а огонь!

В его лице проскальзывала та безжалостная свирепость, с какой кошка играет с пойманной мышью.

– С зажигалкой обращаться умеешь?

Он захлопнул крышечку и протянул изделие девушке.

– Вот так. Сейчас к двери подойди да подпали. И все дела!

С ужасом, ледяным и убийственным, Маша смотрела на серебряный овал с выбитой на ободке сверху названием фирмы – «Cartier» и клеймом – туз червей, вписанный в ромб[12].

Помотала головой.

– Тим, разреши мы с Ричем с сучкой поговорим, – вступил в беседу Джеф. – Будет как шелковая!

– Слышь, красавица, что парни хотят? – обратился Серьга к ней. – Я-то не хочу, больно они грубые, а мне тебя еще пользовать… всю жизнь, но сама понимаешь…

И вот уже она с ужасом увидела, ощутила, как тянется рука к зажигалке и как довольно ухмыльнувшийся Серьга вкладывает увесистое приспособление ей в ладонь…

Как берет за плечи и разворачивает к бараку фактории, а потом легонько подталкивает в спину: мол, ступай, не тяни…

Она рассмотрела подручных Тима-Тимохи – те стояли и тоже закуривали – один держал спичку у трубки второго, прикрывая огонек ладонью. Джеф прислонил ружье к колоде, Рич сунул револьвер за пояс. Ну да, чего им бояться, в самом деле?

И тут она вспомнила… И поняла, что надо делать! Одному Богу известно, каких усилий ей стоило не выдать себя выражением лица…

Вот она ступает по гальке подошвами старых мокасин.

Шаг, другой, пятый…

Вот падает зажигалка из онемевшей руки на камни.

Вот, как во сне, она опускается на колени и принимается слепо шарить в поисках ее по земле…

Вот, скрючившись, навалилась всем телом на злополучную зажигалку. Изо всех сил, всем телом, всем видом, всем существом изображала она охваченную ужасом, сходящую с ума от всего обрушившегося на неё девчонку…

Позади похохатывали Рич и Джеф, комментируя отчаяние глупой бабенки, потом послышался хруст гальки под тяжелыми шагами – Серьга, видать, решил привести в чувство свою жертву парой крепких оплеух. Но все это происходило словно за тысячу верст отсюда, пока рука Марии, скользнув под куртку в потайной карман, словно сама собой обхватила рукоять «диллинджера» и начала взводить курок.

– Ой, мамоньки, Боже Святый, помоги! – завопила она, стараясь изо всех сил заглушить щелчок пружины.

Не думала о том, что порох может быть подмочен, да и вообще заряжен ли револьвер. И уж подавно не мучилась, что придется стрелять в живого человека. Просто в краткий, как удар молнии, миг обратилась к небесам с мыслью-молитвой: если ей не удастся прикончить Серьгу, то пусть тогда они убьют её прежде, чем Колю…

Вот шаги совсем рядом, и Маша, резко выпрямившись, развернулась к нависшему, склонившемуся с беспощадной ухмылкой на обветренном лице над ней врагу.

Сухо, чуть громче сломанной ветви, треснул выстрел. Прищуренный глаз Серьги плюнул красным, и бандит беззвучно завалился назад.

А Мария Михайловна уже стояла на ногах, наводя исходящий едким кордитовым дымком «диллинджер» на оторопевших, замерших соляными столбами бандитов. Рич так и стоял, выронив трубку изо рта, Джеф рассеянно пытался нашарить ружье, но лишь задел ствол, и оружие с лязгом упало…

– Стоять, собаки! – заорала девушка благим матом. – Тут еще два патрона, как раз на вас хватит! И я не промажу, меня учил стрелять сам Сэнди Техасец! – взвизгнула она.

То ли её мимолетный знакомый из кабака Ригана и в самом деле был знаменитый стрелок, то ли бандиты просто растерялись, но пока Маша пятилась к дверям фактории, ни тот ни другой не пытались схватиться за оружие, попеременно переводя взгляд то на неподвижное тело своего главаря, то на оказавшуюся столь свирепой девицу.

Лишь когда она начала нашаривать дверную ручку, Джеф кинулся наземь, хватая двустволку.

Маша выпалила и, конечно, промазала. Однако и Джеф не успел прицелиться, и дуплет ушел, что называется, «в молоко». Рич выхватил револьвер, но девушка уже скрылась за дверью, и его пуля лишь выбила пригоршню щепок из косяка.

Она с размаху задвинула засов. Взгляд испуганно метался по полутемному залу фактории.

Затем, повинуясь инстинкту, схватила торчавший из-под шкур винчестер Николая, лежавшего тут же без движения, и едва не зарыдала от отчаяния – возлюбленный много чему успел её научить, но вот как обращаться со своей винтовкой, толком не показал. Она дернула скобу затвора раз, другой… Тот скользнул назад, выпуская наружу медную головку пули…

Черт, как же этот затвор закрыть?! А, вот…

Неловко уперев приклад в плечо, она замерла… Показалось ли или напротив двери и в самом деле зашуршала галька? Она, инстинктивно зажмурившись, надавила курок.

Отдача больно ударила в ключицу, в двери появилась дырка… Одинцова и не заметила, как передернула затвор, и медный дымящийся цилиндрик запрыгал по доскам пола.

Кто-то выругался вполголоса, затем Маша услышала:

– Эй, девка… Слышь! Как тебя, Мэри?

Ударил выстрел, от двери брызнули щепки. Мария Михайловна выпустила вторую пулю наугад.

Послышался слабый вскрик, после чего снаружи заорали.

– Эй, Мэри, не надо больше палить! Мы не при делах! Дай нам уйти!

Мария молчала в ответ, сосредоточенно перепиливая ножом веревки на руках бесчувственного Николая. Освободив возлюбленного от пут, она сорвала с пояса флягу и попыталась влить ему в рот бренди. Устюжанин закашлялся, а потом тяжело поднял голову, удивленно оглядываясь вокруг.

Она разрыдалась…

* * *

Остаток дня Маша почти не запомнила. Ни как они сидели у дверей, напряженно прислушиваясь, не выдаст ли себя засада, ни как, наконец, вышли на крыльцо с оружием наготове, пригибаясь и готовые в любой миг броситься наземь и стрелять в ответ.

Не помнила она и того, как, увидев на берегу тело Тимохи Серьги с вывернутыми собратьями карманами, она истерически расхохоталась, ни как они столкнули мертвеца в воду.

Ни того, как нашли кровь на камнях. Видимо, Маша кого-то зацепила…

Ни того, как, обнаружив, что бандиты забрали не только свою лодку, но и их «Веселого зайца», она от души выматерилась и по-русски и по-английски, теперь-то уж точно вспомнив все соответствующие слова, что слышала за последний год в этом краю грубых мужчин.

Все это сохранилось в её памяти лишь урывками. Как сон или как ночной пейзаж, увиденный при вспышке молнии.

Кое-как она пришла в себя, обнаружив, что Николай с перевязанной головой полулежит на нарах, а она молча готовит ужин.

Они посмотрели друг на друга. Мария смахнула набежавшие на глаза слезы и сказала:

– Неужто это все с нами было? Не могу поверить…

– А я могу, – грустно сказал Устюжанин, проведя рукой по бинтам.

Он обнял её и тихо и проникновенно добавил:

– А ты ведь мне жизнь спасла, Машенька…

– Они не вернутся? – вместо ответа осведомилась она.

– Скорее всего, нет. Главарь погиб, охотиться за тобой нет смысла – без него им все равно не справиться. А даром лезть под пули – ищите дураков! Правда, мы можем их опознать, но они, наверное, сейчас вовсю чешут в Дайю, чтобы убраться в Штаты. Там у них, судя по всему, что-то припрятано. Как доберемся до обжитых мест, надо будет объяснить первому встречному судье насчет них. Надеюсь, их все-таки повесят.

Мария молча прислушалась к шуму ветра, шелесту древесных крон, далекому крику птиц.

– Коля, скажи… ты ведь умный и сильный… Скажи, как мне теперь быть? Я убила человека и… мой отец… Как с этим всем жить?

Про себя она подумала, что не прикоснется к деньгам отца, начало которым положило кровавое золото. Пусть они достанутся Арбенину и он обходится с ними, как знает, а она… Она и так выросла на них!

– Да, – блондин ласково коснулся ее плеча, – это трудно… Но надо жить. Главное, мы вместе и живы! Вот и будем жить.

И добавил решительно:

– Будем… жить. А теперь обними меня, Машенька. Ты рядом, и я хочу, чтобы так было всегда.

Мария молча вытерла слезы.

Николай наклонился и крепко поцеловал ее…

Сноски

1

Кокаин в XIX веке широко применялся в медицине как лекарство буквально от всех болезней – депрессии, различных неврозов, алкоголизма, сексуальных расстройств и даже сифилиса и «обычной» опиумной и морфинной наркомании. Считалось, что кокаин вызывает подъём духа и продолжительную эйфорию, которая ничем не отличается от обычной эйфории здорового человека, рост возможностей самоконтроля, прилив жизненных сил и увеличение работоспособности. Его не только не пытались запретить, но даже поощряли употребление. «Его стимулирующие и доставляющие удовольствие свойства служат укреплению американского национального характера с его инициативностью, энергичностью, неуёмной активностью и безграничным оптимизмом», – писал, например, американский психолог Рональд Зигель. В России кокаин продавался даже в провинциальных аптеках – по рублю за упаковку.

2

«Друммонов свет», или калильная лампа, – осветительное устройство, дающее поток света за счет накаливания в пламени газовой или жидкостной горелки колпачка или сетки из разных веществ – окиси кальция, стронция, и т. п. (или даже мела и извести в некоторых системах). Одно время считался конкурентом электроосвещения.

3

Подлинные газетные объявления и вывески того времени.

4

28 июля по старому стилю.

5

Крупнейшая ярмарка в дореволюционной России, проходившая в Нижнем Новгороде.

6

Мануфактур-советник и коммерции советник – почетные звания, дававшиеся в Российской империи крупным предпринимателям. Звание коммерции советника предоставляло права чиновника VIII класса, то есть личного дворянина.

7

Эта дожившая до нашего времени «застольная» песня действительно была сочинена в конце позапрошлого века и в самом деле первоначально исполнялась на мотив «Арии варяжского гостя». По некоторым сведениям, автором её является А. К. Толстой.

8

Кадьяк (лат. Ursus arctos middendorffi) – вид бурых медведей, обитающий на острове Кадьяк и других островах Кадьякского архипелага, а также на южном побережье Аляски. Относится к самым крупным хищникам в мире, живущим на суше. Достигает длины в три метра (против 2,5 у гризли).

9

Вообще-то понятие «креол» мы обычно связываем с Латинской Америкой, но есть и его второе, не столь известное толкование – так называли потомков от браков русских с алеутами, эскимосами и индейцами на Алеутских островах и Аляске.

10

О встречах с исполинскими мохнатыми гуманоидами, недоброжелательно относящимися к людям, сообщают как многочисленные предания самых разных народов от Тибета и Монголии до Гренландии, так и путешественники.

11

Квотер – простонародное название монеты в 25 центов.

12

Зажигалки современного типа начали производиться компанией «Картье» в 1867 году, причем сразу в корпусах из золота и серебра.

Content

Татьяна Недозор
Северная звезда

Часть первая Дочь купца

Часть вторая Ветры Аляски

Часть третья Разбитые мечты

Часть четвертая Тьма из прошлого

Сноски