Нина Сороткина

Курьер из Гамбурга

© Сороткина Н. М., 2010

© ООО «Издательство «Вече», 2014

* * *

Часть первая

1

Ну вот, еще и ноготь сломала до самого мяса… больно! Кто знал, что у дорожной сумы есть потайной карман с металлическим замком. Глафира сунула палец в рот. За окном, стоя по колено в тумане, за ней наблюдали яблони. С листьев их стекала роса, и казалось, идет дождь.

В кармане лежали паспорт на имя Альберта фон Шлоса, запечатанный сургучом пакет, какое-то письмо и деньги в сафьяновом кошеле. Золото…

Глафира вернулась к покойнику. Странно, она его совсем не боялась. Альберт… Казалось, что смерть сделала его моложе, совсем мальчишка, и только отросшая за три дня щетина на подбородке (впрочем, довольно хилая) выдавала в нем взрослого мужчину. Казалось, он удобно лежит на топчане, тетка не пожалела хорошего белья, поэтому смерть выглядела опрятно. Если бы не широко открытые, странно выпуклые, глядящие в никуда глаза, можно было подумать, что он спит.

Пальцем с обломанным ногтем Глафира дотронулась до шелковистого на ощупь века. Она боялась, что глаза не закроются. Но они покорно закрылись, словно на немецкой фарфоровой кукле, которой она играла в детстве.

Этот юноша, Альберт Шлос, появился в их забытой Богом усадьбе три дня назад, когда гроза уже пошла на убыль. Солнце давно село, но в доме не спали, ожидая, когда отгремят дальние громы. Мало того, что неожиданный гость промок до нитки, он еще был донельзя измучен и, казалось, чудом держится в седле. Из всех домочадцев только Глафира поняла его невнятную речь, хотя и без знания немецкого можно было догадаться: он заблудился, устал и просит крова. Понятное дело – заблудился, псковские леса шутят с чужаками странные шутки. Еще удивительно, как он пробрался через Варнавинскую гать.

Тетка Марья, существо глупое, вздорное, но незлобивое, душа ее не находила радости в чужих бедах (последнее качество соседи принимали за доброту), при виде всадника смертельно испугалась. В каждом незнакомце ей чудился разбойник, но потом, услышав чужой язык, и зацепив взглядом обвисшие кружева на манжетах, и уловив в жесте измученной руки ночного гостя манеры изящные, опомнилась и принялась орать на дворню. Шутка ли – к ним пожаловал иностранец собственной персоной, так надо же принять подобающе!

В дом незнакомец вошел собственными ногами, стекающая с плаща его вода оставляла мокрую полосу на крашеном полу. Его сразу повели в крохотную комнатенку, которую тетка гордо называла гостевой: стены без обоев, мебели кой-каковские, в углу топчан, рядом с топчаном стул, одна радость – окна выходят в сад.

Здесь незнакомца переодели в сухое. Он так и рухнул на лежанку. От еды отказался, выпил только клюквенной настойки, стуча зубами о края бокала. Несмотря на летнюю теплынь, он дрожал от холода. Его закрыли пуховиком, нянька Татьяна приладила к ногам его голландскую грелку с оплетенной соломой ручкой, а для услуг усадила на стул сенную девку – мало ли что, хоть воды поднести. К утру незнакомец был уже в полном беспамятстве.

И что прикажите делать? Надо было посылать за лекарем, а это двадцать с лишним верст. Да и лекарь в их округе – чистое наказание. Все болезни лечит одним способом – кровопусканием. А куда немцу пускать кровь, в нем и так чуть душа держится. И опять же – денежки плати! Поохав для приличия, Марья велела привезти деревенского знахаря, он в травах понимает. Оно, может, и полезнее будет для больного, чем скальпель.

Привели знахаря. Он выпростал из седой гривы ухо и припал к груди больного, которая так и сотрясалась от кашля. Далее на стул были поставлены две склянки с бурой жидкостью – одна от жара, другая для выхода грудной мокроты. Ничего обнадеживающего знахарь не сказал, но присовокупил вещь крайне неприятную, де, может быть, сия лихорадка заразительная, а потому без нужды в комнату больного не шастать.

Свои страшные слова знахарь сказал барыне на ухо, но через полчаса про плохую болезнь знали все обитатели усадьбы. Сенную девку как ветром сдуло от постели страдальца, и не было той силы, которая заставила бы ее вернуться обратно. Марья Викторовна решила было перенести незнакомца в курную избу к знахарю, но устыдилась, там народу жило душ пятнадцать. В господском доме было решено устроить подобие карантина. Для сих нужд в коридорчике, ведущем в гостевую, повесили мокрые простыни, которым надлежало препятствовать проникновению заразительных миазмов на здоровую половину дома. Дворне было запрещено ходить в гостевую под угрозой порки, и только сердобольная нянька Татьяна шмыгала, ровно мышь, за влажные полотна. На самодеятельность строптивой старухи барыня закрыла глаза. На все воля Божья. И потом, кто-то же должен давать больному лекарство.

Вторым человеком, посещавшим гостевую, была Глафира. Делала она это тайно, когда весь дом уже спал. Свечу не зажигала, чтобы не привлекать внимания. Благо, ночи были светлые. Она садилась рядом с больным на краешек топчана и ждала, что он попросит ее о чем-нибудь, ну, хоть бы воды попить, но он ничего не просил, только бредил. Лежал спокойно, но иногда руки его приходили в движение, он необычайно быстро начинал шарить по одеялу, словно что-то искал в его складках и не мог найти. При этом он явно пытался сесть. Глафира пугалась этой активности и подсовывала под его потную ладонь свою руку. Он хватал ее цепко и тут же с улыбкой на устах начинал производить странные пассы. Поочередно прикасаясь к суставам ее указательного пальца, он шептал непонятное: «я-а-кин». Повторив этот свой «яакин» несколько раз, он несколько затихал на время, но потом опять начинал шептать вздор. Может, он на непонятном языке бредит? Что такое означает, например, «ардарел» или «кастаран»?

Поначалу бред его казался Глафире совершенно бессвязным, но долгое и терпеливое прослушивание вернули обрывкам речей смысл. Девушка уловила в бормотании больного три основные темы. С истовостью шамана он твердил какой-то адрес и фамилию, присовокупляя к ней имя и отчество. В немецком исполнении русское имя звучало очень странно, и Глафира с трудом добралась до сути. Наумов Андрей Иванович, капитан, живет на Стремянной улице (или что-то похожее) в собственном дому у ведерного кабака. А теперь этот неведомый юноша терзался из опасения забыть сей адрес и само имя человека, который был ему очень нужен, причем нужен в каком-то высоком мистическом смысле. Больной ощущал себя не обычным курьером, другом или родственником капитана Наумова. На юношу была кем-то возложена высокая миссия.

Вторая тема бреда носила характер оправдательный. Некая дама терзала его душу. Потом Глафира поняла, что участницей романтического сюжета была всего лишь маменька. Какие-то у них были странные отношения, или он ее обидел, или она сына не поняла, но была надежда, что когда он вернется, то все само собой объясниться и претензий больше у маменьки не будет.

Третья мелодия бреда была, пожалуй, трагической. Альберт фон Шлос говорил о высоких задачах, каких-то градусах и циркулях (инженер, наверное), о поиске справедливости и счастья. Слова сыпались словно их продырявленного мешка, в который в беспорядке были напиханы все термины, высокопарно трактующие о святом назначение человека на земле. Но помимо высокой радости, которую обретает человек в братстве со всем миром, в словах Альберта присутствовали также тьма, смерть, тлен, могила и крест.

– Тит – государь милосердный, Сарданапал – тиран сладострастный, Зоил – злобный критик. Достойное возмездия порока на земле… – шептал он истово.

И в поведении рук больного Глафира уловила некоторое нарочитое постоянство. Проведет ладонью по лбу, всегда правой рукой с оттопыренным большим пальцем, а потом долго и напряженно держит руку в том же положении. И еще был знак… Он сплетал пальцы обеих рук, выставлял их ладонями наружу, а потом закрывал лицо свое, словно в смущении. А то вдруг прикроет правый глаз ногтем большего пальца, большой палец мудрено оттопырит и шепчет: «Я измеряю расстояние до солнца».

– Милый, чего тебе измерять-то? Ты и так чуть живой, – волновалась Глафира.

Слушая шепот юноши, Глафира находила тайное удовольствие в том, что никто в их доме, а может быть, и во всей округе не смог бы понять его речей. Здесь в отдаленном уголке Псковской губернии если кто и знает иностранный язык, то только французский, и конечно, в самом обыденном, вульгарном исполнении. А для Глафиры немецкий с детства был родным, а потому именно ее судьба назначила хранительницей тайн бедного, больного юноши.

За три дня пребывания молодого человека в их усадьбе она успела влюбиться в него без памяти. Конечно, это была любовь выдуманная, на одном мечтании построенная, но если ты в свои двадцать без малого лет не видишь вокруг никого, на ком можно остановить взор, то, разумеется, ночной гость покажется принцем.

Был, правда, некий молодой человек, на котором Глафира против воли однажды задержала взгляд. Ну, ладно, не однажды, а несколько раз. Степка Кокошкин. Всего-то и было в нем достоинств, что фигурой строен да поет хорошо. Было и третье достоинство, которого все, включая самого Степана, стеснялись. Он виртуозно играл на балалайке – у дворни выучился.

Возьмет, бывало, балалайку и затянет:

На брегах текущих рек

Пастушок мне тако рек:

«Не видел прелестней твоего я стану,

глаз твоих лица и век.

Знай, доколь продлится век, верно я, мой свет, тебя,

Верь, любити стану.

И этому-то балалаечнику Глафира позволяла делать любовные намеки! Тетка приметила чего-то, родители Степана тоже взволновались. Поднялся невообразимый гвалт, даже перебранка. Для Марьи Викторовны Кокошкины были бедны и непрезентабельны, а те, в свою очередь, воротили нос от Глафиры – незаконная дочь, кто ж на такую позарится! Впрочем, Степан скоро оставил отчий дом и отбыл в армию. Глафира о нем и не вспоминала, только сейчас в этой пропахшей болезнью комнатенке он вдруг пришел на ум, словно из тумана выплыл.

Куда Степке Кокошкину тягаться с прекрасным, поверженным болезнью юношей. Он хоть и не атлет, но возвышен душой, даже в бреду (значит, не врет!) толкует о высоком, о счастье и справедливости. Он выздоровеет. Непременно! В мечтах Глафире уже рисовалась необыкновенная судьба, слезы умиления подступали к глазам. Ах, кабы не происки опекуна, как прекрасна могла бы быть ее жизнь.

Был человек, который позарился на Глафиру и которого она боялась больше огня. Жениха подыскал опекун, и теперь беззастенчиво писал тетке, что «устроил счастье Глафиры», что дело не надо откладывать и что он сам явится в усадьбу Вешенки, чтоб отвести молодых к венцу.

Петр Ефграфович Баранов, вот как его звали. Он, конечно, титулованный дворян и в юности послужил на пользу отечеству, и деньжат скопил, и душками крестьянскими обзавелся, но дед его, несмотря на титул, служил дьячком, а отец вообще ходил в приживалах у князей Оболенских. Не будь в родословном дереве Барановых этих диких веток, может быть, и не польстился бы Петр Ефграфович на девицу Турлину.

Но на эти изъяны жениха Глафире было наплевать. Она видела перед собой пятидесятилетнего старика с жирным, в складки собранным затылком, по которому елозила оплетенная в черную ленту коса. Лента казалась сальной, взгляд круглых, как у рыбы глаз, плотоядным, а в задушевных интонациях, которыми он непременно приправлял любые, обращенные к Глафире слова, слышалась отвратительная похоть. Он просил за столом передать мясо или вдруг начинал сетовать на дождь, а она прямо-таки корчилась от брезгливости. Мало того, он пытался шутить, то есть употреблял юмор, а у самого бородавка за ухом! Глафира сама видела, как он старательно прикрывал ее буклей нечистого парика.

Неожиданно в гостевую явилась нянька. Глафира успела шмыгнуть в темный угол, притаилась за шкапчиком, с головой закутавшись в темную шаль. По счастью, старуха была подслеповата. Под шалью было душно, девушка открыла лицо. В утреннем полумраке Глафира увидела, что нянька ловко вытащила из-под больного мокрую простынь, с потом с превеликим трудом стала подсовывать под голые бедра молодого человека сухое. Господи, да он в одной рубахе лежит! Вид мужского голого тела вызвал жгучий стыд и еще какое-то странное, пугающее ощущение, из-за чего у Глафиры вдруг заломило затылок, и она поклясться была готова, что губы ее распухли, как от укуса слепня. Может быть, когда он ее за руку хватал, ему, бедному, надо было нужду справить, а она себе Бог знает что вообразила.

Поменяв простынку, нянька влила в бескровные губы больного лекарственную настойку, положила мокрое полотенце на лоб, потом перекрестила страдальца широким крестом и вышла. Глафира боялась дышать.

На следующую ночь девушка опять явилась в гостевую. Теперь бормот больного воспринимался как обращенный лично к ней. Особенно волновало слово «amore», и не важно, что толковал он о любви к человечеству, а не к русской незнакомой девице. Каждый слышит то, что хочет.

2

А потом все кончилось. Черная дама с косой всегда является неожиданной и нельзя уследить, когда перерубает она нить жизни. А ведь казалось, что дело пошло на поправку. На третью ночь больной был покоен и почти перестал бредить. Иногда только шептал что-то невнятное, тяжело поворачивая головой. По примеру няньки Глафира подносила к губам его чашку с питьем, но он не пил, оставаясь совершенно бесчувственным.

Двенадцать было, не больше, когда бедный Альберт впал в беспокойство. Она попробовала предложить ему свою руку, но он оттолкнул ее с негодованием и стал нервно поправлять на груди рубаху. Глафира вспомнила неприятное слово «обираться». Говорят, умирающий обирает себя», словно собирает в щепотку все грехи с тела и выбрасывает их вон. Да какие у тебя грехи, у такого молоденького?

– Святой Жако Моле, сожженный Жако Моле, иду за тобой, – произнес вдруг Альберт внятно.

Девушка только успела крикнуть: «Что, что, какой Моле-то? Кем сожженный?», как грудь юноши поднялась последний раз и тихо, без хрипа опала. Глафире не надо было подносить зеркальце к его устам, не надо было искать пульс, она знала, что он умер.

Правы люди, придумавшие фразу – время остановилось. Сколько просидела она в оцепенении рядом с покойным – пять минут или час? Нет, меньше часа, потому что именно в эти минуты как вспышка, как озарение, к ней пришла мысль о побеге. Не случись у нее этого потрясения, можно даже сказать – шока при виде смерти, она никогда не решилась бы на столь решительное предприятие. А здесь все разом в мозгу выстроилось. А как выстроилось, ей ничего другого не оставалось, как действовать. Побегом из теткиного дома она не только избавит себя от ненавистного брака, но исполнит волю покойного. Она приедет в Петербург, придет по названному в бреду адресу и расскажет все о трагической судьбе молодого немца.

Скоро начнет светать. Осторожно на цыпочках, боясь, что старая лестница предательски скрипнет, Глафира поднялась к себе в светелку. Далеко внизу хлопнула дверь, видно, кто-то из слуг выбежал во двор по нужде.

Ну вот, прощайся! Десять лет она прожила невольной пленницей этой комнаты. Ее выпускали на волю, и к соседям в гости водили, даже позволяли конные прогулки. И мадама у нее была. Считалось, что она учит Глашеньку французскому языку, а также истории с географией. На самом деле учителями девочки были книги. Мадама явилась в дом с полным сундуком французских книг, по счастью, там были и учебники. Потом опекун решил, что Глафира вполне образована для деревенской жизни, и мадама с сундуком и книгами исчезла так же внезапно, как появилась.

И все-таки Глафира жила здесь пленницей. Не по любви, а по обязанности опекун сочинил ей будущее, придумал топографию, очертив невидимой чертой место, где она выйдет замуж, нарожает детей, состарится и успокоится на деревенском погосте.

В углу под иконой стояла корзина с рукодельем. Три дня назад Глафира воткнула иголку в распятые на полотне анютины глазки. Видно, не суждено этим цветкам распуститься, некому будет закончить вышивку. Она отодвинула корзину и опустилась на колени перед иконой.

У Богоматери на иконе была пугающая Глафиру особенность. Выражение лика менялось в зависимости от времени суток и освещения. Сейчас в призрачном свете белесой ночи и розовом отблеске лампады она была как всегда прекрасна, и главное, что уловила Глафира, – доброжелательна. В иные ясные и жаркие дни лицо Ее было скорбным, трагическим. Она прижимала к себе младенца, страдая и за него, и, казалось, все беды человеческие умещались в ее чистом, высоком лбу. А сейчас Богоматерь была не только сострадательна, но и великодушна. Она благословляла. Более того, она улыбалась!

Теперь быстрее, каждая секунда на счету! Глафира вернулась в гостевую, которую уже мысленно называла мертвецкой, и, стараясь на смотреть на покойника, стала быстро раздеваться. Потом отошла за шкапчик. По правде говоря, она стеснялась покойника. В мечтах ее между живым Альбертом и мертвым было мало разницы.

Выстиранная и выглаженная одежда его лежала на столике, рядом стояли сапоги со шпорами. Уверенно, словно не единожды облачалась в мужской костюм, Глафира надела рубаху (запасная сыскалась в дорожной суме) кюлоты, вязанные чулки и кафтан. Небольшая заминка произошла, когда она выбирала обувь. В суме обнаружились туфли с пряжками. Сапоги Альберта ей были велики, особенно в икрах. Но туфли с пряжками мало подходили для поездки верхом. И потом, забери она их, в чем будут хоронить несчастного?

Тут же Глафира обругала себя за лицемерие. Бедный господин фон Шлос. Его и так будут хоронить в чужом камзоле, на чужбине. Прости меня, милый Альберт. Я ограбила тебя, но ты для меня путеводная звезда, мое счастье и надежда. Всего-то было у меня с тобой три ночи любви, но они будут залогом моего дальнейшего благополучия.

Глафира подумала и подпоясалась шпагой. Потом подошла к покойнику и поцеловала его в губы. Странно, они еще не утратили тепла и казались живыми. Прощай, рыцарь, и прости.

Она надела шляпу, взяла в руки дорожную суму Альберта. Взгляд ее упал на брошенную за шкапчиком собственную одежду. Что подумает Марья Викторовна, обнаружив в комнате больного не только ее платье, но и нижнюю сорочку? Щеки Глафиры невольно зарделись. Она быстро уложила свою одежду в шаль. Относить узел в светелку уже не было времени. Придется взять узел с собой. Потом выкинет где-нибудь по дороге.

Глафира не решилась идти через дверь, вылезла через окно. Яблони были союзницами, ветки их, полные листьев, сразу скрыли ее от чужих глаз. К конюшне из осторожности пробиралась через заросли сныти, и каждый зонтик прыснул на нее росой. Этот холодный душ был приятен, он остудил лицо и затылок. Сердце колотилось с такой силой, что она всерьез боялась, что от его стука пробудятся не только лошади, но и собаки.

Был большой соблазн взять собственного Вороного, но она не стала этого делать. Вороной стоял в дальнем стойле, чтобы до него добраться, надо было пройти мимо закутка, где спал конюх Сергей. А конь Альберта здесь, рядом. Он покосился на Глафиру и, как показалось ей, вежливо махнул мордой, видно, уловил запах хозяина.

Сергей учил ее седлать лошадь и прилаживать верховую сбрую, беда только, что тренировки у нее было маловато. Но конь был покорен ее усилиям, главное, хватило бы сил подтянуть как следует подпругу. Она приторочила к седлу груз и тихо вышла из конюшни, ведя за собой коня, которого мысленно назвала Добрым.

Идти по просеке к главным воротам Глафира не рискнула, а пошла через сад к березовой рощице. Там она вскочила в седло и выехала на знакомую тропку.

Ближайшую округу девушка знала хорошо. Она поедет мимо теткиной деревеньки Пинино, далее начинаются чужие владения, Билибино она объедет стороной. В ближайший городок Д. тоже не стоит заезжать. Вдруг встретится кто-то из знакомых, и ей придется объяснять свой маскарад.

Утро было ясным, солнечным, настроение отличны. Даже воспоминания о вдруг вспыхнувшей и умершей любви не тревожили душу. Об этом она подумает после. Пока надо как можно дальше уехать от теткиной усадьбы.

Через три часа Глафира позволила себе привал у темного, зажатого елками озерца. Умылась, попила воды. Место было красивым, но бестравным, только узорная кислица пробивалась через усыпанную иголками землю. Взяв под уздцы лошадь, она двинулась дальше и вскоре вышла на круглую зеленую поляну. Вот достойное место для отдыха!

Вы пробовали когда-нибудь использовать шпагу для цирюльничьих нужд? А Глафира попробовала. Трудной была эта работа. Девушка думала, что если заплести волосы в косу, то можно будет отрезать их разом. Не получилось. Может быть, шпага была тупа, но, скорее всего, у Глафиры просто не хватало сноровки. Но любое дело требует терпения и времени. А этого Глафире было не занимать. Обкорнав наконец волосы так, что они чуть-чуть доставали ей до плеча, она закинула остатки косы в осинник.

Теперь можно расслабиться. Привалившись к березе, Глафира с удовольствием наблюдала, как Добрый смачно хрумкает молодой травой. Самой ей не хотелось есть, но она понимала, что голод со временем заставит ее выйти к людям. И как она не сообразила, что нужно прихватить в дорогу какой-нибудь еды!

При мысли о хлебе и куске вареной говядины, который с вечера был оставлен на кухне и закрыт мисой от мышей, она вдруг живо представила себе дом, тетку, гостевую с покойником. Надо наконец внимательно посмотреть его багаж. И выучить имя так, чтоб от губ отскакивало.

Она принесла суму к березе. Письмо явно от маменьки, строгая дама, проживает в Любеке! Кошель: деньги Глафира берет их взаймы. Как получит наследство, так и отошлет всю сумму с подобающими объяснениями его маменьке. Паспорт Альберту выписали в Гамбурге. А пока произнеси его имя вслух – Альберт фон Шлос. Неожиданно слезы подступили к ее глазам, а потом и горло словно судорогой сжало, и она разрыдалась. Она оплакивала несчастную судьбу свою, кроткого юношу, которого оставила в одиночестве в стылой теткиной усадьбе, теперь не бросит она горсть земли на его гроб, а более всего ее пугала неизвестность, которая ждет ее в парадном и негостеприимном Санкт-Петербурге.

3

Пропажу Глафиры в усадьбе обнаружили не сразу. В летнее время она часто пропускала завтрак, предпочитая отдавать утреннее время прогулке. Переполох начался, когда перед Марьей Викторовной предстала перепуганная нянька.

– Барыня, беда! Немецкий господин странен стал. Лежит вот так, – нянька вытянулась, словно солдат перед капралом, – глаза закрыты, и не дышит.

– Помер, что ли? В моем доме помер! Ой, страхи какие! Мало у меня неприятностей…

– Не знаю, помер или нет, но теплый, и руки-ноги гнутся.

Тут же послали за знахарем. На этот раз старику было велено находиться при больном неотлучно. Если вылечишь – лечи, а не вылечишь, так подтверди смерть. Не век же немцу в доме бревном бесчувственным лежать!

Тут и время обеда подошло. Глафира опять не вышла к столу. Барыня топнула ногой – сыскать немедля! Что это за шутки такие? У нее и так нервы в полном расстройстве, так еще эта девчонка масла в огонь подливает. Нет на нее никакой управы!

Немедля были обысканы дом, двор, сад, голубятня, наведались в беседку над нижним прудом, кто-то расторопный даже на мельницу сбегал. Барышни нигде не было. Марья Викторовна, предположила, что своевольница ускакала в гости к ближайшим соседям. Четыре версты, если через гать, а в объезд все восемь наберется. Да и что Глафире там делать-то? И все-таки Марья Викторовна послала дворовых верхами к Кокошкиным. Дворовые вернулись ни с чем.

Тогда стали объезжать прочих соседей. На поиски ушел весь день. К ночи у Марьи Викторовны нервы были в таком состоянии, что знахарь вынужден был переселиться в спаленку хозяйки. Немец лежал в том же виде, то есть не подавал признаков жизни, ну и пусть его. Барыня, напротив, признаки жизни подавала очень активно, но при этом явно требовала не только сострадания, но и медицинской помощи. Она плакала, причитала, заламывала руки и уверяла всех, что не доживет до утра, потому что подозревает худшее.

В середине мая Марья Викторовна получила письмо от опекуна. Ипполит Иванович писал, что вскорости направится в Рим или в Венецию, но по дороге непременно заедет в Вешенки, дабы уладить дела своей подопечной – «поставит последний штрих». Этим штрихом был вполне определенно названный день свадьбы – на Петра Афонского, то есть 12 июня. Дата эта, оказывается, была заранее оговорена женихом, поскольку он мыслил, что женитьба в день его ангела будет особенно удачной. Когда до приезда Ипполита Ивановича осталось всего ничего, Марья Викторовна решила наконец оповестить о предстоящем счастье невесту. А случилось это как раз три, теперь уже четыре, дня назад перед грозой.

Глафира тогда молча выслушала сладкие речи тетушки, а потом, как бы и вовсе без эмоций, сказала одно только слово: «Никогда» и хотела выйти из комнаты, но Марья Викторовна встала в дверях.

– Это что же ты говоришь такое? Иль на мне поупражняться решила? Ведь не посмеешь же ты бросить в лицо своему благодетелю то же самое слово?

– А я ему говорить ничего не буду. Я просто к венцу не пойду. А заставлять станете, уйду в монастырь. Или того хуже, утоплюсь, чтоб вас совесть потом загрызла.

На слове «утоплюсь» и грянул тогда первый гром, так что слова про совесть услышаны не были. Гроза и появление незнакомца не позволили довести важный разговор до конца, а на следующий день Татьяна Викторовна решила к нему не возвращаться. В конце концов ее дело сторона, пусть девчонка сама разбирается со своим опекуном. А теперь оказывается, что слова Глафиры не были пустой угрозой.

На утро к барыне в комнату не заходили, она лежала с компрессом на лбу, с пиявками на затылке и стонала. Сыском стала руководить нянька Татьяна. Искали записку, не могла же Глафира просто так уйти из мира. Никаких записок нигде не было. Как последнее средство, уже не надеясь на успех, но для собственного успокоения, мол, все что могли, сделали, снарядили экспедицию в дальний монастырь. Экспедиция тоже закончилась неудачей.

Теперь, когда до предполагаемой свадьбы оставалась неделя, а следовательно, с минуту на минуту надо было ждать приезда опекуна, Марья Викторовна впала в совершеннейшую прострацию. Она уже не сомневалась, что Глафира наложила на себя руки: либо повесилась где-нибудь в лесу, либо сиганула в пруд. А что теперь сказать Ипполиту Ивановичу?

С того самого дня, как привез он Марью Викторовну в усадьбу Вешенки и объявил ее хозяйкой, и очертил в общих словах обязанности, у них установились странные отношения. Ипполит Иванович был вежлив, терпелив, никогда не повышал голоса, но она пласталась перед ним словно перед каким-нибудь шахом бухарским, боялась его панически и знала, что она раба его, раба в полном смысле слова.

Потом привезли девочку: угловатую, длинную, чернявую. Нужды нет, что она красотой не блистала, но то существенно, что Глаша была неприветлива, своевольная, обидчива, ах, всего не перечислишь. «А вы лаской, – посоветовал, вежливо осклабившись, Ипполит Иванович, – лаской многого можно достичь. Для всех в округе она ваша племянница. Полюбите девочку, и она ответит вам добротой». Не скажешь, что Марье Викторовне удалось как-то особенно сблизиться с мнимой племянницей и в душу ее заглянуть, но все эти годы совместная жизнь их была вполне сносной.

Марья Викторовна оказалась хорошей хозяйкой, усадьба при ней расцвела. Уже подходил к концу срок, когда она должна была доглядывать за строптивой девицей. Это и была ее главная обязанность, за которую в свое время получила большие посулы. А теперь что? Живой нет, так хоть труп надо предъявить опекуну. Наскучив лежать, Мария Викторовна перебралась из спальни в гостиную и уже оттуда давала распоряжения. Нянька Татьяна Авдеевна заикнулась было, что следует позвать по помощь полицейскую команду, но барыня даже ногами затопала от негодования.

– В своем ли ты уме, старая? Это же срам на всю губернию. Дворня пусть ищет.

И дворня принялась шарить по окрестным лесам, плавать в лодках с багром по нижнему пруду, по дальнему. Про больного немца, что валялся в гостевой ни живой ни мертвый, вообще забыли. Да и как вспомнить, если усадьба в эти дни превратилась в истинный сумасшедший дом. Ели не вовремя, спали где попало, если вообще спали, на кухне горы грязной посуды, полы неметены, а среди этого разгрома сидит барыня, вид мрачнее тучи, и все с криком и рукоприкладством. «Быстрей, пошевеливайтесь олухи, недоумки!» – торопила она дворню, и нетерпение ее было больным, истерическим. Совсем помешалась женщина! И так всю неделю.

И вдруг… не скажешь «повезло», потому что какое в этом может быть везенье – труп найти, но тут все сразу как-то приутихли. Утопленница сама всплыла. Случилось это на лесном Длинном озере. Мальцы-малолетки пошли окуней ловить и увидели страшный предмет. Лицо и руки несчастной до неузнаваемости обглодали сомы, а может, щуки, но прибежавшие на крик мужики и бабы сразу признали и розовое муслиновое платье, и шейную косынку, отороченную кружевами.

О находке сообщили барыне. Она первым делом упала в обморок, а когда очнулась, потребовала самого подробного рассказа. Самой смотреть на утопленницу она не пожелала, но к утру совсем успокоилась, можно сказать, перевела дух, и первый раз за эту страшную неделю кофий выпила почти с удовольствием. На все воля Божья. Что ж теперь судить да рядить?

Ипполит Иванович и раньше в своих обещаниях был не точен, а здесь хоть и опоздал, но явился словно подгадал – на следующий день после похорон. Накануне Мария Викторовна долго увещевала попа, чтобы отпел покойницу по всем правилам и похоронил по-человечески. Какой-никакой обряд отец Георгий совершил, но хоронить в кладбищенской ограде категорически отказался, поскольку самоубийцам лежать рядом с православными не положено.

Больше всего Мария Викторовна боялась первых слов опекуна, сурового его взгляда и справедливых упреков. Ведь вообще не понятно, как повернется все дело. Но никакого сурового взгляда не было, а в первых словах Ипполита Ивановича звучало более участие, чем недовольство. Он и в гостиную явился с этим самым постным выражением на лице, поскольку видно был заранее уведомлен о грустном событии. Вопрос только – кем?

Далее все пошло очень быстро. Мария Викторовна привезла его к неприметному холмику, притаившемуся за кривой березой.

– Тут Глашенька лежит, – прошептала она, вытирая непритворные слезы и шмыгая носом. – Место сухое, чистое. Здесь нашей девочке будет покойно.

Опекун покивал головой, обошел холмик кругом.

– А нет ли за всем этим признаков болезни?

Мария Викторовна с готовностью согласилась. Как не быть. Глашенька вообще была неуравновешенной.

– А сообщили ли о происшедшем жениху Петру Евграфовичу?

Да, они сообщили, и Петр Евграфович горевали искренне. И пролили чистые слезы, и сказали, что все это ужасно, ужасно…

– А какие разговоры в округе среди соседей?

– Да какие разговоры, батюшка Ипполит Иванович? Здесь у нас соседей-то раз два и обчелся. Ко мне с визитами не ездили, да я бы и не приняла никого. Я думаю, посудачат недельку, да и затихнут. Это наше частное дело.

На этом важный разговор и кончился.

Мария Викторовна ожидала, что в связи с горестным событием Ипполит Иванович отложит свой отъезд в дальние края и займется улаживанием опекунских дел, но, оказывается, тот не собирался ломать свои планы. Уже вечером первого дня он сказал хозяйке, что завтра же с утра отправится в дальний путь, а делами о наследстве займется по возвращении.

– Пока о смерти Глафиры в Петербурге никто не знает, – сказал он доверительно, – а это значит, что и торопиться некуда. Я ведь тоже узнал о случившемся, можно сказать, случайно. Мог бы и вообще не заехать в Вешенки.

Марья Викторовна хотела было возразить, мол, какая же здесь сударь, случайность? Не оповестите вы нас всех о своем приезде и свадьбе, Глашенька наверняка бы жива была. Но здравомыслие взяло верх, и она промолчала.

Однако утром Ипполит Иванович не уехал из усадьбы. Помешал ему в этом больной немец, о котором хозяйка и думать забыла. Оказывается, он пришел в себя еще три дня назад. Вначале только воду пил и мычал, а теперь настолько очухался, что все время машет руками, злится и что-то говорит на своем тарабарском языке. Ясно, что это уже не горячечный бред, но от этого слова его не становятся понятнее. Вот тут-то Марья Викторовна и рассказала опекуну все подробности о незнакомце. Понятное дело, Ипполит Иванович отправился в гостевую.

С первых же слов больного опекун понял, в чем дело, молодой человек требовал свою дорожную сумку.

– Да как вас зовут и кто вы такой?

Немец отрекомендовался, сказал, что он едет в Петербург и безмерно благодарит хозяйку дома, которая спасла ему жизнь и честь. Меж тем сумка не находилась, и фон Шлос опять начал нервничать. При этот лоб его покрылся испариной, проступили синяки под глазами, он отчаянно заламывал руки и заверял Ипполита Ивановича, что без сумки он погиб.

– Не волнуйтесь так. Найдется ваша пропажа. А пока выпейте вина. Это вас подкрепит.

Фон Шлос с удовольствием опорожнил стакан, засмеялся по-детски и опять принялся жаловаться.

– В Гамбурге мне говорили – в России императрица немка, и там все, включая мужиков, говорят по-немецки. А теперь такой конфуз. Здесь никто не понимает ни слова! А без дорожной сумки я вообще не человек. Там у меня все – паспорт, деньги, и… неважно. Словом – все!

Тут как-то само собой обнаружилось, что исчезла не только дорожная сума, но и костюм его, и сапоги, более того, даже конь, на котором он прискакал в тот роковой вечер. Тут Марья Викторовна перепугалась не на шутку. Нервы ее опять пришли в совершеннейшее расстройство. Она, грешным делом, подозревала, что кто-то из дворни засунул немецкое барахло куда-нибудь в сундук. Но коня-то в сундук не спрячешь! На лицо откровенное воровство.

Только тут нянька Татьяна отважилась рассказать о видении, рассказом про которого конюх Сергей уже несколько дней смущал дворню. Оказывается, конюх собственными глазами видел, как ночью в конюшню явился этот самый господин, собственноручно оседлал свою лошадь и скрылся в неизвестном направлении.

Сергея призвали к барыне, он повторил слово в слово свой рассказ.

– Что же не доложил мне сразу о происшедшем?

Сергей повалился ноги. Да как же он мог доложить, если утром узнал, что немец как лежал в гостиной, так и лежит без признаков жизни, а это значит, что дух его принял телесный облик и стал шляться по усадьбе. Марья Викторовна хотела для острастки всыпать Сергею пару плетей, но передумала, не до того было.

Ипполит Иванович сам вызвался сообщить фон Шлосу о пропаже (да и кто бы это мог сделать кроме него?).

– А не было ли у вас, господин фон Шлос, недоброжелателя, который следовал бы за вами на всем пути? А потом выбрал момент и решил вас ограбить?

Вопрос это Ипполит Иванович задал чисто риторически, надо ведь что-то говорить. В их губернии своего ворья полно, но такого шустрого, чтобы он проник тайком в гостевую и взял бы только вещи фон Шлоса, а потом еще и лошадь его, а на все прочее не позарился – таких злоумышленников во всей округе не сыскать. Немец дважды выслушал заданный ему вопрос, потом ужасно взволновался и, наконец, расплакался.

О! Его предупреждали! Он выполнял секретное поручение, и его заклинали быть осторожным. А он пренебрег. То есть не пренебрег, а не сумел. Он несчастный человек, лучше бы он умер! Да он и умрет, можете поверить на слово. Вот только матушка, несчастная женщина, так и не узнает, что он был прав. Маменька не может понять, что он уже вырос, и не пустое равнодушие заставляет его жить по новым правилам, а высокий долг! И так далее, и в том же духе…

Ипполит Иванович решил отложить поездку на несколько дней, то есть на тот срок, когда больной достаточной окрепнет и можно будет взять его с собой. Удивительное участие употреблял этот убеленный сединами человек к несчастному юноше. И главное, слепому видно, что руководило Ипполитом Ивановичем только человеколюбие и полное бескорыстие, и любовь, чистое отеческое чувство. А может быть, и не отеческое.

На восстановление сил ушло пять дней. За это время Ипполит Иванович проявил необычайную прыткость. Он успел съездить в уездный город, где не только заявил о смерти опекаемой им девицы, но и выправил для Шлоса временный паспорт, дабы не было задержки на границе.

И фон Шлос тем временем измывался над дворней. Пока он лежал в бреду, его все жалели: такой молоденький, хорошенький, чистый херувим, а вот привязалась же заразительная лихорадка! Помрет, бедняжка! Но когда херувим пошел на поправку и понял, что и деньгами ему помогут, и до дому довезут, он стал совершенно невозможен. С утра до вечера он ворчал и капризничал. Усвоив несколько русских слов, в основном бранных, он совал их к месту и не к месту. Ему не нравилась купленная для него одежда. Вор словно в насмешку оставил ему только башмаки. Что же ему в одних башмаках ехать? Для острастки он изорвал батистовую новую рубаху, а собственным башмаком запустил в старого слугу. Словом, он всем смертельно надоел, и когда, наконец, опекун со своим новым подопечным отбыл со двора. Мария Викторовна вздохнула с облегчением. Тем более что накануне отъезда Ипполит Иванович прямо сказал, что до его возвращения в отечестве она остается хозяйкой в Вешенках, а также намекнул, что службой ее доволен и обещанное вознаграждение она получит сполна, а может быть, и более того.

Глафира Турлина перестала существовать. Как говорится, земля ей пухом. И только два человека в усадьбе знали подноготную последних событий, а все прочие как-то забыли, что дней за десять от начала нашего повествования, а именно появления немца Шлоса, случилась грустная, в общем-то, семейная история. Негодницу Катерину, что убирала в комнате барышни, уличили в воровстве и с криком и бранью выслали прочь из усадьбы. Воровство было незначительным, а главное, сама Катерина божилась, что бусы копеечные, так, пустяк, подарил ей конюх Сергей. Последнее разозлило барыню больше, чем обвинение в краже. Завести беззастенчивые любовные шашни с женатым мужиком – это уж ни в какие ворота! Сам конюх и слова не сказал в защиту девки, а супружница его расцарапала обидчице нахальную ее харю. Правда, Катерина тоже в долгу не осталась. Словом, скандал был страшный.

Марья Викторовна сочла за благо выслать негодницу в дальнюю деревню, куда девка и отбыла на возу с сеном. С собой она взяла подарок барышни – платье розовое, мало ношенное, и приклад к нему в виде косынки и башмаков. В этом наряде, пробежав пятнадцать верст, и явилась ночью к конюху для серьезного, окончательного объяснения. Чем это объяснение кончилось, и так понятно.

Когда в пруду нашли утопленницу, конюх Сергей все понял и, понятное дело, навесил на рот замок. Да и кто бы посмел упрекнуть его в молчании? Катерину не вернешь, а неприятностей на свою голову он уже получил с избытком. К тому же умный мужик быстро понял, что правда его никому не нужна. О Глафире пожалела разве что старая нянька, а все прочие, включая дворню, отнеслись к гибели барышни с завидной стойкостью.

Но тайна распирала грудь, мучила, совесть-то в карман не спрячешь. По прошествии двух недель, когда уж и опекун с немцем съехали со двора, Сергей раскрыл рот. Он зазвал няньку в конюшню и рассказал о подаренном платье и о последнем свидании. Татьяна Авдеевна удивилась гораздо меньше, чем он ожидал.

– Жива наша девочка! Я чувствовала. Слава тебе, Всемилостивый Боже! А ты, Серега, забудь обо всем до времени. Видно, сам Господь этого хочет.

Больше она конюху ни слова не сказала, а могла бы порассказать и про Ипполитовы козни, и про Марьину подлость. Обобрать хотели сироту. Но не такова Глафира. Она за себя сумеет постоять, только мешать ей в этом не надо. А пока надо жить-поживать, молиться Всевышнему, ждать, как будут развиваться события, а как настанет нужный момент, так и подать голос в защиту юной барышни.

4

Пора наконец познакомить читателя с происхождением нашей героини. Глафира была внебрачной дочерью весьма уважаемого человека, богатого, знатного, обласканного государыней, и заезжей немецкой актрисы. Тогда все были помешаны на театре, подмостки были главным развлечением света.

Немка была молода, пригожа. Осиная талия, розовые щечки, пухлые губки, именно такой она была изображена на фарфоровой миниатюре. Грета, так ее звали, великолепно пела, но ангельский голосок ее замечательно уживался с бюргерским практицизмом. Заметив ухаживание графа, она ответила на них со всем пылом и, несмотря на разницу в тридцать лет, смогла уверить поклонника в абсолютной своей искренности.

Связь их была вполне в духе современных нравов. Вельможи брали пример с обожаемой императрицы, поэтому иметь содержанку при живой жене было дело не только обычным, но и необходимым. Разумеется, о браке не могла быть и речи, таких поступков свет не прощал, но умненькая Гретхен верила в свою звезду. По слухам графиня, мало того, что бездетна, при этом ее еще мучают какие-то хвори. Она то призывала целый штат просвещенных докторов, то ездила по монастырям, а случалось, обращалась к колдуньям-знахаркам, рассчитывая, что уж кто-нибудь из этой троицы вернет ей женскую силу.

А пока граф снял любовнице особняк, не роскошный, но очень приличный. У нее был свой выезд, свои слуги, про наряды Греты судачил весь Петербург, и вообще она жила припеваючи.

Через год к радости графа родилась Глория. Отец сразу стал звать девочку Глашей. У Глории, то есть победы, уменьшительного имени нет. Обращение «Глорочка» не звучало ласково, а дребезжало, словно из жести вырезанное, а от «Глаши», как от домашней печки, веяло теплом. Теперь многие вечера граф проводил не в спальне своей обожаемой, а в детской, балуя дочку игрушками, разговорами и даже сказками.

Тем не менее супружеская жизнь благополучно продолжалась, у хворой графини хватило ума смотреть сквозь пальцы на закулисную жизнь мужа. За терпение ли ее, а может, страстная молитва помогла, но спустя три с небольшим года после рождения Глории Господь послал чете Бутурлиных дочь.

После появления Вареньки граф не то, чтобы охладел к старшей дочери, но стал появляться в особняке сожительницы гораздо реже. Пораженный своей плодоносностью, он очень воспрял духом и уже подумывал о сыне. Бутурлин был возраста преклонного, за пятьдесят перевалило, он уже не ждал, что у него будут дети. А здесь как-то помолодел разом, обновил гардероб, стал чаще появляться при дворе, а на балах и маскерадах танцевал менуэты уж и вовсе с бутончиками.

Грета закатывала графу сцена, а бедная графиня словно и не замечала молодеческого возрождения мужа. Роды были трудными, она перенесла родильную горячку, чудом выжила и теперь была очень слаба. Как часто Господь, исполняя дословно наши молитвы, требует за это слишком большой платы. Хотела ребенка – на тебе! Словом, графиня чахла-чахла и угасла, благословляя на жизнь свою дочь. Хорошая была женщина графиня Бутурлина, земля ей пухом.

Грета поняла, что дождалась своего часа. Решив, что долгожданный брак может состояться, она буквально пошла атакой на графа, угрожая, что вернется на сцену, но и это не возымело своего действия. Граф был непреклонен. Одно дело амуры крутить и живые деньги тратить, а совсем иное ставить на кон накопленное предками богатство. Кроме того, он тяжело переживал смерть жены. Словом, немка услышала твердое «нет».

Глафире было шесть лет, когда кончилась ее жизнь с маменькой. Надо сказать, что Грета действительно тосковала по сцене. Ей давно наскучила жизнь в золотой клетке, она жаждала оваций, цветов и поклонников. Не будем описывать новый жаркий роман актрисы, все было очень традиционно. Австрийский офицер, занесенный неведомым ветром в Петербург, оказался поклонником оперы. Грета сбежала с ним за границу, бросив Глафиру на руках у нянек, оставив графу кучу долгов и каких-то неправдоподобных, иногда не очень приличных историй о своих недавних похождениях. Шумный был побег.

О дальнейшей судьбе Гретхен мы не можем рассказать со всей достоверностью. Людское любопытство неиссякаемо, рассказы о судьбе знаменитой певички продолжали порхать в гостиных. Но в сплетнях этих есть серьезные расхождения. Иные говорили, что Гретхен живет в браке и все у нее благополучно, другие утверждали, что видели ее где-то в Саксонии или в Боварии в бродячей труппе, но были люди, которые клялись, что они знают наверное: сладкоголосая Гретхен умерла родами. При этом божились, что чуть ли не сами присутствовали на ее похоронах.

Глашенька переживала побег матери, но по малолетству быстро о нем забыла, тем более, что граф забрал ее в свой дом и стал воспитывать вместе с младшей дочерью Варей. Более того, он удочерил Глафиру, имя Глория было навсегда забыто, а фамилии, которая значилась в бумагах, был придан надлежащий вид. По обычаю того времени отбросили две первые буквы, и получилась Турлина.

Отношения у сестер сложились, можно сказать, они друг в дружке души не чаяли. Так они и жили до того часа, когда смерть прибрала старого Бутурлина. Удар случился с ним на охоте, переоценил граф свои силы.

Далее опекунский совет, весь Бутурлинский клан принял активное участие в судьбе девочек. Участие вылилось в основном в шумные обсуждения. Несмотря на то, что смерть графа была внезапной, завещание его было оформлено по всем правилам. Главной наследницей была, конечно, Варенька, но и Глафиру отец не обидел, оставив девочке и деревни, и души, и деньги в векселях и ассигнациях.

В свете часто закрывали глаза на внебрачные отношения, но когда дело доходило до дележа наследства, тут каждый вдруг становился необычайно нравственным и нетерпимым. Если Глафиру раньше просто не замечали, то тут разом как-то и возненавидели, даже обвинили ее в ранней смерти графини. Родня единодушно решила, что Варенька достойна со временем стать фрейлиной при дворе, для чего ее шестилетнюю отдали в только что открывшееся Воспитательное общество благородных девиц, а Глафиру решили отправить куда-нибудь с глаз долой. Пусть она в сельской тиши возрастает до своего совершеннолетия, а там можно будет быстро спровадить ее замуж, осчастливив какого-нибудь дворянина неожиданным богатством. Опекуны у девочек были разные. Престарелый Ипполит Иванович тоже каким-то дальним боком принадлежал к семье. Его давно опочившая супруга в девичестве носила фамилию Бутурлина. Ипполит Иванович взял на себя опеку неохотно, только уступая чужим просьбам. Он давно почитал себя закоренелым холостяком, был равнодушен к женщинам, понятия не имел, что такое детская. Свет знал его как человека порядочного, с уважением относился к его познаниям в области искусств. Ипполит Иванович был принят во всех знатных домах, уступая условностям своей среды, играл, но без азарта, не доверял докторам, но все время лечился, много тратя на мази и кремы, держал отличного повара, словом, как говорят в двадцатом веке, жил для себя, то есть был законченным эгоистом.

Поначалу он перевез в Вешенки свою дальнюю родственницу, женщину небогатую, глупую и пугливую, потом доставил туда же Глафиру, скрыв от девочки, что деревня назначена ей в собственность.

С Глафирой он держался ровно, был внимателен, но девочка его не любила. Ей казалось, что в ее присутствии опекун принимал насупленный и надменный вид. С прочими людьми он улыбался и даже говорил любезности, а рядом с Глашей сразу как-то тускнел. Она почему-то смертельно боялась встретиться с ним глазами. При самом первом знакомстве Ипполит Иванович сказал:

– Ну-ка, крошка, покажись, какая ты есть Глафира Турлина? – и тут же сунул ей под нос руку. От неожиданности, хоть и не хотелось ей этого, девочка поцеловала надушенные пальцы. До сего дня она целовала руку только у папеньки, а здесь так и повелось – при встрече и расставании Глафира не видела лица опекуна, но руку, которую касалась губами, запомнила во всех подробностях. Она была в мелкой сетке морщин, между которыми, как горошек на чашке, были рассыпаны коричневые старческие пятна – гречка, костяшки пальцев были лиловыми, а ногти не гладкие, а словно рифленые. Рука опекуна выглядела мертвой, и только перстни были живыми, камни сияли синими и рубиновыми огнями. Казалось, что эти веселые огни и давали жизнь всему телу, искусственно питая их светом.

Пять лет, а может быть более того, опекун исправно выполнял свои обязанности, но потом эта добровольная служба дала трещину. Ипполит Иванович не был злодеем, в обычае которого обворовывать сирот. Можно даже сказать, что он был задуман природой как честный человек, но было в его жизни нечто, из-за чего он забывал обо всем и даже душу дьяволу готов был заложить, чтобы получить желаемое. Насмешница фортуна наградила его очень дорогостоящей страстью – он собирал картины, то есть живопись, гравюры, рисунки и гобелены. Знай родственники Глафиры цену его новым приобретениям, они, может быть, и усомнились бы в честности опекуна, но мало кто в Петербурге мог оценить по достоинству его новые итальянские полотна. Купил – и купил, а что картины относятся к неведомому им раннему возрождению, прозванному чинквеченто, это его дело. Может, он эти картинки на пшеницу от нового урожая выменял.

Страсть не до конца заглушила в Ипполите Ивановиче голос рассудка. Уж перед самим собой он, во всяком случае, хотел быть честным, а потому заискивал со своей совестью: «Я не вор. Я просто вкладываю Глафирины деньги в новые приобретения. После моей смерти эти дивные полона наверняка возрастут в цене. Я завещаю их Глафире, и она сможет сполна получить свои деньги. Не забыть бы только написать завещание. А может быть, Глафира и не захочет их продавать, а будет жить рядом с картинами, любоваться дивными красками и беседовать, подобно мне, с изображенными на холсте людьми. Только бы не обнаружилась растрата!» Вроде бы совестливые слова, но глянь в эти минуты Ипполит Иванович в зеркало, он бы с удивлением увидел, что на лице его написано злое, акулье выражение.

К счастью, он сыскал Глафире достойного жениха и разговоры о наследстве невесты будет вести с господином Барановым. Господин этот хоть и скуп, но у самого рыльце в пушку. Ипполит Иванович уже нащупал к нему безопасные подходы.

А тут вдруг неожиданность – невеста возьми да и утони. С одной стороны, это приятная новость, но с другой – разговоров не оберешься. Начнут доискивать, как и что, но если деликатно повести дело, то можно будет скрыть истинную причину смерти. Лето, жара, все купаются, иные и тонут, дело житейское. И некому будет предъявить иск по растраченным деньгам. Глафирина родня вряд ли затеет тяжбу. Оставшиеся деньги и недвижимое имущество поступят в казну. И кончено дело.

Вторая неожиданность была и вовсе оглушительной и совершенно смутила душу старого мецената. Ожил герой с портрета. Вот он, перед глазами, дивный юноша с полотна Джироламо Савольдо. Те же глаза, тот же задумчивый прекрасный взгляд и дивный профиль, только у юноши на портрете шея несколько толстовата. Высокое возрождение ценило в людях мужественность, а этот, живой, весь как благоуханный цветок на тонком стебле. Он приценялся к портрету кисти Савольдо в свой прошлый наезд в Рим, но не столковались в цене. Небольшое полотно, а цену заломили немыслимую. Как же, 1520 год! Но сейчас он готов на любые затраты. Он усыновит этого прекрасного немецкого мальчика, и он будет жить в его доме на Большом проспекте, а в гостиной будет висеть портрет кисти незабвенного Савольдо.

Иного жизнь тащит за собой по ухабам и рытвинам, а Ипполита Ивановича судьба вела за собой, обходя все преграды. И вдруг на старости лет такая напасть – безоглядная любовь.

Ипполит Иванович не скоро вернется на наши страницы, поскольку у него полно дел и в Венеции, и в Риме, а еще в Пизу надо заехать к одному известному коллекционеру. Но как только он вернется в отечество, мы более подробно поговорим об этом человеке и вспомним повадки его, и серповидный рот, полный мелких и чистых, несмотря на преклонные годы, зубов, и умный опасный взгляд карих глаз, притаившихся за монгольскими, сбористыми веками.

5

Удивительно выглядит мир за оконным стеклом, по которому бежит дождь. Вода все время меняет очертание предметов, придавая им странные оттенки. А может, это только кажется, и воображение само добавляет бирюзы в зелень травы и добавляет голубоватый оттенок в листья молодого клена. Мир колышется, как мираж, как тень, бегущая по стене. Мечется ветка в окне, да что ветка, все дерево пришло в движение, словно ветер задался целью склонить его до самой земли.

Выйди на улицу и рассматривай весь город через водяную линзу. И дома, и кровли слегка колышутся, словно отраженные в каналах. Шпиль на башне извивается, как гигантская змея. Золотое яблоко на конце его подпрыгивает, как мяч, и кораблик, венчающий яблоко, скользит, покачиваясь, по дождевым струям, как по волнам. Много в Петербурге дождя, много.

Глафира сняла комнаты на Большой Мещанской в деревянном флигельке, принадлежавшем немцу-каретнику. Рядом находился хозяйский дом и служебный двор. Флигелек был скромен, но зато имел садик с парой деревьев, а главное, конюшню, в которой, Доброму, а как вы помните, именно так Глафира назвала коня, было предоставлено место. Впрочем, нашей героине не из чего было выбирать.

Не будем описывать трудности, которые ей пришлось пережить в дороге. На постоялом дворе почти невозможно добыть отдельную комнату. Камзол и штаны обязывали Глафиру ночевать в мужской компании. Мужчины разговаривали грубо, откровенно и со смаком обсуждали интимные стороны жизни. Иногда девушка не знала, куда глаза деть.

Будущее рисовалось смутно. В Вешенках в роковую ночь побега она ясно представляла, как по приезде в Петербург тут же направится в дом князя К., бросится к его ногам, напомнит, как дружен он был с ее покойным батюшкой, как носил ее малюткой на руках и очень смешил, делая растопыренными пальцами «козу». Князь подымет ее с колен, заверит, что защитит сироту от посягательств развратника Баранова и ненавистного брака, и они вместе заплачут слезами умиления. Нет совершенства в мире, но эта придуманная картинка выглядела идеальной и вполне правдоподобной.

Но на подходах к этой счастливой сцене возникала масса вопросов. В каком обличье она явится к князю – в мужском или женском? Если идти сразу, то, разумеется, в мужском, но одежда загрязнилась в дороге, на плаще жирные пятна, пропахшие щами волосы торчат, как солома, на сапогах слой пыли. Кроме того, князю придется объяснять мужской костюм, а этого Глафире совсем не хотелось. Но прежде чем попадешь в гостиную князя К., надобно будет объясняться со слугами, а столичные холопы народ дерзкий, могут вообще не доложить о визите незнакомого, непрезентабельного просителя.

Петербург потряс и оглушил Глафиру. Ей казалось, что она сразу узнает улицы, по которым гуляла ребенком, но перед ее глазами предстал совершенно другой пейзаж. Там, где был пустырь, выросла слобода обывателей или дворец с парком за чугунной решеткой. Она забыла, как много в этом городе каналов и рек. Отраженные в воде дома, деревья, церкви, мосты и набережные создавали зыбкую перспективу, от которой у Глафиры кружилась голова.

Тут она с благодарностью вспомнила немца каретника, с которым познакомилась в дороге. На постоялом дворе он показался ей некрасивым, облезлым каким-то, а главное, навязчивым. Узнав в Глафире соотечественника, он прилип как банный лист, описывая в самых ярких красках свое жилье. И от центра города недалеко, и дешево. Может быть, у вас в Петербургах это дешево, а у нас в Вешенках – сумасшедшие деньги!

Устав мотаться по городу Глафира, не слезая с лошади, стала расспрашивать прохожих, как проехать на Большую Мещанскую. Каретник принял «юношу» с распростертыми объятиями, предложил стол, то есть обед и ужин и даже цену скостил, против ранее названной.

Каретник только начал разговор, а продолжила его жена – пышная особа в русском платье. Расписывая достоинства флигелька, она внимательно вглядывалась в Глафиру, насмешливо морща губы. Девушке очень не понравился этот взгляд. Но скоро она и думать об этом забыла. Жилье и в самом деле было очень приличным.

Две маленькие комнаты, на стенах обои с диковинными птицами и ягодами, на окнах солнечные желтые занавески. Но главное достоинство нового жилья виделось в том, что оно имело отдельный вход. Мнимый Шлос был не единственным квартирантом. За стеной жил молодой чиновник Сената, некто Озеров, разбитной и любопытный, причем оба эти качества очень подходили к его тучной фигуре. Круглые глаза на круглом лице, ямочки на розовых щеках, короткие руки с пухлыми пальцами, колобок, одним словом. Чиновник обрадовался новому постояльцу и тут же стал навязывать свое знакомство. Мой юный друг… что за обращение такое? И вообще по какому праву?

Глафира приняла совершенно неприступный вид, но чиновник не обратил на это внимания и вечером того же дня явился в гости с какой-то дрянью в кувшинце, уверяя, что это английский ром. Потом за разговором он сам эту дрянь и выкушал. И опять… «мой юный друг»! Он, вишь, знает все окрестные кабаки, научит, где играть по маленькой, а где вообще не брать карты в руки, потому что, мой милый юноша, шулера… Глафира не поддержала темы, и Озеров принялся перемывать кости хозяевам.

– Сам-то каретник совершенный тюфяк и недотепа, правда, руки у него золотые. А сама-то хозяйка, чистое безобразие. Что это за имя такое – Феврония? Я мысленно и зову ее на букву «Ф» – фурия! Рыбу готовить не умеет, без конца ворчит и покои мне сдала кой-каковские. У вас я вижу не в пример лучше. Вы за какую плату сговорились?

Глафира промямлила что-то нечленораздельное, но Озеров не отставал, вцепился в тему, как весенний клещ. Но дрянь из кувшинца оказала свое действие, и чиновник сполз на разговор о женщинах.

– Не вздумайте знакомиться с кем попало! Упреждаю вас с полной ответственностью. Если будет нужда, ну, вы меня понимаете, я познакомлю вас с отличными девочками, чистые барышни.

Вскоре и девицы были отставлены, и Озеров настойчиво стал уговаривать приезжего мальца «прямо завтрева» идти записываться в кирасирский Измайловский полк.

– Я могу поспособствовать. Там вашего брата немца пруд пруди. И по-русски вы лопочите, дай Бог каждому. Но главное, у вас фигура отличная, костюм будет сидеть как влитой. Сам я тоже хотел в гвардию, но не был принят по здоровью. А военных я страсть как люблю. Кираса с вензелям вам, в виду вашей субтильности, может быть и тяжеловата. Но ведь вы еще юноша, а со временем войдете в сок. А уж в шляпе с медной тульей вы будете истинный красавчик!

Язык у него заплетался. Глафира решительно заявила, что ни в какую армию не пойдет и вообще у нее другие планы.

– Какие же?

– Отдохнуть наконец с дороги!

– Кисель вы, братец, а с виду сокол, – на этом и расстались.

Она закрыла дверь на два оборота ключи и расхохоталась. Разглагольствования соседа не только развеселили ее, но и успокоили. Ранее думалось, что мужской костюм ей понадобится только в дороге, а в Петербурге она опять станет Глафирой Турлиной. Но судьба подсказывала ей – не торопись! Уж если этот колобок за два часа общения не распознал в ней девицу, более того, стал уговаривать идти в гвардию, так не разумнее ли ей оставаться до лучших времен в мужском обличии? И опять же – Добрый. Она лихо ездит в мужском седле, а это значит сможет беспрепятственно передвигаться по городу.

Визит к князю К. был отложен на день, потом на два. Глафира решила обновить свой гардероб. Она наведалась в модную лавку на Невской перспективе и купила новый камзол. Обычный бархат, отделка золотой тесьмой самая скромная, а цена запредельная. Торговец уверял, что камзол имеет какую-то особую модную линию, посмотрите, сударь, как изящно обужена талия, а фарфоровые пуговицы, а шлица! Все так, но за эти деньги в Вешенках можно корову купить. Ну и шут с ним со всем! Она не в деревне теперь живет, а в столице. Глафира купила еще и башмаки, и смену чулок, и даже парик, в котором неожиданно для себя очень похорошела.

Женскими платьями торговала тонкая, как стрекоза, мамзель. Конечно, глаза зацепились за зеленую юбку-полонез с маргаритками по подолу, сбоку прорези, а через них пропущены воланы темного шелка – очень красиво! Но эту покупку она решила отложить.

Только на четвертый день по приезде она отправилась на Почтовую улицу к князю К. Дом нашла с трудом. Он словно уменьшился в размере, потускнел, и мраморный лев на бронзовом шаре смотрелся уже не таким страшным, как в детстве. На стук дверного молотка вышел слуга в богатой лазоревой ливрее и белых чулках. Богато стали одевать прислугу. Вид у холопа был строгий, но доброжелательный, правда, по неприметным признакам было заметно, что доброжелательность эта была привитой, как ветка садовой яблони на дичке. Не исключено, что эту любовь к человечеству носителю лазоревого камзола не один раз внушали батогами на конюшне. Глафира знала, что князь К. был строгим человеком.

Глафира откашлялась, стараясь говорить низким голосом.

– Доложи, братец, их сиятельству, что кавалер фон Шлос, прибывший из Гамбурга, просит аудиенции по неотложному делу. Да поторапливайся. У меня нет времени ждать.

Слуга сложился в поклоне, не извольте, сударь гневаться, но доложить никак нельзя, понеже их сиятельство находится в отсутствии.

– И когда же он вернется?

– Нам знать не дано.

– А где же сейчас Николай Афанасьевич? – перепугалась вдруг Глафира.

Слуга посмотрел на молодого человека внимательно, потом потряс головой, словно отгоняя наваждение. Раз юнец называет хозяина по имени-отчеству, то, стало быть, имеет на это право. Да и сам он может позволить себе быть более словоохотливым.

– Их сиятельство обретаются сейчас в Англии, куда приняли вояж по дипломатическим делам. При них молодая княгиня. Раньше зимы они никак не воротятся, но и этот срок хоть и самый ранний, но отнюдь не надежный.

Этого Глафира никак не ожидала. Она уже привыкла к мысли, что ей сопутствует удача, и внезапный отъезд князя за границу показался ей чуть ли не предательством. На ватных ногах она спустилась с лестницы, отвязала лошадь. Рядом кипела жизнь. Катились кареты, ругались кучера, протяжно крича: «Остерегись», сновали лотошники с пирогами и ягодами, две смешливые девы в кисейных нарядах пробежали мимо и скрылись за углом. Никому в этом городе не было до Глафиры дела.

Она тронула лошадь и не спеша поехала по улице. Умный конь запомнил дорогу к своему стойлу и закромам с овсом, поэтому уверенно свернул в правый переулок, но Глафира направила его в другую сторону. Не надо отчаиваться, уговаривала она себя, отчаяние есть грех. Что, собственно, случилось. Нет князя Николая на месте, бывает…. Еще неизвестно, помог бы он ей. Жена у него молодая, значит, Николай Афанасьевич продолжает амуры крутить Седина в бороду, бес в ребро. Очень может быть, что желая несчастной сироте блага, он оповестил бы о ее побеге всю Батурлинскую рать, и Глафиру чуть ли не под конвоем доставили назад в родную деревню. А сейчас она вольна в своем выборе, и деньги у нее есть. Если быть экономной, то хватит на год жизни в Петербурге. Ну, если не на год, то на пять месяцев – точно. Если не безумствовать, конечно. Главное, дотянуть до совершеннолетия, а там она сама заявит о своих правах.

А пока она решила хоть издали увидеть то место, где живет кровная сестра ее Варенька Бутурлина. Пусть к Смольному воспитательному обществу был не близкий, о месте его расположения Глафира имела самые общие понятия. Но, говорят, и до Киева можно доехать, если спрашивать дорогу.

В том месте, где Нева круто изгибается в сторону Финского залива, еще при Петре I был построен смольный двор, на котором хранили и варили смолу для кораблей Адмиралтейской верфи. Рядом был построен изрядный дом для царя, который прозывался Смольный дворец.

После смерти Великого дворец перешел в собственность супруга Екатерины, а потом дочери – цесаревны Елизаветы Петровны. Смольный двор со складами, оборудованием и производственными чанами перенесли в другое место, но название осталось. Именно из Смольного стылой ноябрьской ночью шла Елизавета с гвардейцами-преображенцами в Зимний брать власть.

Потом Смольный дворец сгорел, и в память знаменательного события Елизавета решила на месте погорелья построить обитель – Воскресенский Новодевичий монастырь. Строил его любимый императрицей Бартоломео Растрелли. В конце жизни великий архитектор составил «Общее описание всех зданий, дворцов и садов», то есть список своих работ. Про Воскресенский Новодевичий монастырь он написал: «По моему возвращению из Москвы я начал большое здание Монастыря для благородных девиц, который должен был содержать 120 келий, кроме того, большое здание для госпожи настоятельницы с большой трапезной. Это здание имело в плане параллелограмм, в каждом из четырех углов которого была построена часовня; для удобства воспитанниц имелось, посредством большого коридора, сообщение с каждой церковью. В центре большого внутреннего двора я построил большую церковь с куполом, причем капители, колонны и их базы были сделаны из чугуна, большая колокольня, которая была выстроена при въезде в названный монастырь, должна была иметь высоту в 560 английских футов».

Растрелли возвел истинное чудо, хоть и не успел довести дело до конца. Великолепный пятиглавый собор и по после смерти создателя стоял без отделки, но кельи для монахинь были полностью обустроены. Для народа Вознесенский монастырь так и остался в прежнем прозвании – Смольный.

Вот в нем и решила императрица Екатерина II, слегка потеснив монашек, разместить Воспитательное общество благородных девиц. Это был смелый поступок. В середине XVIII века мысль о специальном женском образовании просто никому не приходила в голову. А Екатерине пришла. Кто главный воспитатель мальчиков в семье? Конечно, мать, и желательно, чтобы она была образованной. Если посмотреть на картину русского общества в целом, то со всей ответственностью можно сказать, что образованная мать поможет императрице в ее великих планах улучшения общественных нравов.

В основу воспитания девиц было положено учение Руссо: человек от природы добр, в младенчестве он не имеет дурных наклонностей, и только окружающая его действительность и порочные люди оказывают на него дурное влияние. А потому единственный инструмент, с помощью которого можно уничтожить в характере зло и пробудить добро, – воспитание.

Логично, не правда ли? В XVIII веке понятия не имели о генах, но удивительно, что человечество и дальше продолжало вставать на те же грабли. «Среда заела» – говорили в XIX веке, а в двадцатом пошли дальше. Спора нет, толковое воспитание хорошая и необходимая вещь, но нельзя человеку, как к яблоне, привить любое, нужное государству качество. А в Советском Союзе искренне верили, что если елку «правильно растить», то можно ее со временем переделать в сосну, а если постараться, то и в кокос. Авторы «Кодекса строителей коммунизма» придумали себе идеального человека и считали, что при правильном воспитании можно такового создать из любого материала, и не будет жадности, ревности, зависти, страсти к убийств, эгоизма, равнодушия, а будет славный боец за счастье коммунизма. Страшная вещь – утопия. Но это так, шаг в сторону.

Словом, Екатерина II и верный ей господин Бецкий решили, что для «создания нового поколения» девочек следует в самом раннем возрасте изолировать от грубой действительности, а также от родителей, и поместить в закрытое учебное заведение.

В эту обитель мудрости и направила Глафира своего коня. Ехала долго, петляла, вконец замучила Доброго. Но ведь добралась!

Высоченный собор с центральным куполом она увидела издали и двигалась к нему, как в маяку. Вблизи собор выглядел уже не столь величественно. Необлицованный и неокрашенный, он казался неприлично голым. Высокие монастырские стены прерывались чугунной оградой. Через решетку был виден угол двора и нарядные двухэтажные здания. Окна украшал замысловатый декор, на бирюзовой поверхности стен ярко выделялись белые колонны. Двор выглядел пустым – ни деревца, ни куста. Парк располагался дальше, ближе к Неве, а за монастырскими стенами раскинулась целая березовая роща. Стволы деревьев были ослепительно белыми, но зеленые кроны их были изуродованы огромными неряшливыми гнездами. При появлении Глафиры вороны стали тревожно кричать, замахали крыльями, какая-то мелкая дрянь полетела на голову. Кыш, проклятые! Среди берез вилась хорошо вытоптанная тропка, которая упиралась в скрытую кустами бузины калитку.

Глафира спешилась, дала коню отдохнуть, а сама внимательно осмотрела калитку. Закрыто, разумеется. Право слово, крепость. Интересно, водят ли воспитанниц гулять сюда, на берег Невы, или они так и сидят взаперти в своих кельях?

Еще бы хорошо представить, как выглядит сейчас Варенька. В свои шесть лет девочка была не по возрасту мала. Она много болела и полнота ее казалась нездоровой, но при этом была она фантазерка и выдумщица. Слуги про нее говорили – веселый ребенок. Когда расставались, обе они боялись плакать, только стояли обнявшись, глядя на незнакомых, до приторности вежливых, но неумолимых в своих действиях родственников. Вареньку отлепляли от Глафиры силой, она пыхтела, не желая оставлять шею сестры, потом цеплялась за ее подол, фартук. Сейчас ей шестнадцать. Глафира, пожалуй, и не узнает ее с первого взгляда. Но это не важно. Не узнает с первого, узнает со второго. Только бы проникнуть как-нибудь за эти высокие стены.

Когда Глафира, уже направлялась домой, опять проезжала мимо чугунной решетки, воспитанниц вывели на прогулку. Вначале их не было видно за собором, слышен был только гомон. Потом показалась стайка девушек в белых платьях. Куда-то они бежали со смехом, может, в прятки играли, или ловили бабочку, или просто хотели размять ноги. Они добежали до угла здания и тут же понеслись назад. Платье взрослого покроя в пол, шелковые оборки на рукавах, а на самом деле еще дети, котенки несмышленые. Худенькие ручки, грациозные шейки. А одна, поменьше ростом, запнулась за подол, чуть не упав, и сразу отметила неловкость звонким смехом. Это и была Варенька Бутурлина, но Глафира ее не узнала.

6

Князь К. был в отсутствии, встреча с сестрой тоже откладывалась на неопределенный срок. Понятное дело, со временем Глафира найдет способ встретиться с Варенькой, но для этого надо обжиться в столице, изучить повадки этого города, а потом уж искать пути, которые ведут к юным монастыркам. Говорят, что хоть и редко, но в город их вывозят, а по важным праздникам они и вовсе у себя в Смольном гостей принимают.

Итак, два дела, о котором в дороге думалось, как о простом и естественном, на первом этапе кончились неудачей. Но на повестке дня стояло еще третье предприятие, которое не сулило Глафире никаких выгод, но почиталось ей необычайно важным. Она должна была отнести по адресу пакет, найденный в дорожной суме Альберта. Покойный твердил, что является исполнителем высокой миссии, что с этим, запечатанным сургучом пакетом связано счастье человечества. Теперь это будущее вселенское счастье обреталось в Глафириных руках.

По хорошему-то ей следовало начать жизнь в Петербурге с этого пакета. Адрес отпечатался в сознании, она его до смертного часа не забудет. Но не произнеси она клятвы перед телом Альберта, то, может быть, и не решилась идти к капитану Наумову, а положила бы документ со счастьем под куст и постаралась забыть о нем навсегда. Виной появления этих крамольных мыслей была обыкновенная трусость. Да, она боялась этой встречи. Вручение важного пакета требовало объяснений. А как расскажешь о судьбе несчастного Шлоса, не выдав себя? Правда, можно сочинить историю. Но не надо городить лишнего, а то она непременно собьется. Она все расскажет по порядку: больной юноша приехал в их усадьбу, его лечили, но он был безнадежен, а перед смертью он поручил передать ей пакет по вышеназванному адресу. И совершенно необязательно говорить, что она переодетая девица. Она не племянница хозяйки, а племенник. А лучше вообще – сын. Так ложь будет совсем маленькая, но зато все просто и понятно.

Теперь вопрос – когда ехать. Капитан человек военный, значит, с утра в казармах. Стало быть, самое подходящее время вторая половина дня. Перед выходом из дома Глафира повторила перед зеркалом приготовленную речь, и не единыжды, а несколько раз. Выглядело вполне убедительно.

Дорогу на Стремянную улицу объяснила жена каретника Феврония. Сделала она это вполне толково, только уж слишком подробно. «Стремянная? Так это Астраханская слобода. Там, говорят, когда-то Астраханский полк стоял. Гренадерский, все красавцы под потолок. А потом там Конюшенная контора обжилась. Хорошие построили домы. Их жилье-то огонь пожрал. Вот им и выделили землю под поселение. У меня в этой слободе золовка жила. А кабак ведерный – каменный, двухэтажный. В нем водку ведрами отпускают. И дешево. Вы этот дом стороной обойдите, а то обидеть могу. Там иногда такая рвань собирается, что не приведи Господь. Вы такой молоденький! А напротив кабака пустырь. Далеко ли? Так за Фонтанной речкой. Можно и пешком прогуляться, но лучше верхами. Похоже, что дождь собирается. Ехать надо так… Вначале до Невской першпективы…»

Глафира накинула на себя Альбертов плащ, новым пока не обзавелась, вывела из конюшни Доброго и направилась на Стремянную улицу. Вначале, как и было оговорено, она нашла кабак. Дом капитана Наумова обретался вовсе не рядом, а в некотором отдалении. Большой, деревянный, можно сказать, неказистый на вид, с обширным двором и палисадом. Калитка была не заперта, только притворена. Глафира усомнилась было, тот ли это дом. Бред несчастного Альберта нарисовал в уме если не дворец, то уж, во всяком случае, что-то куда более значительное, чем двор с бурьяном и неубранным конским навозом. У настежь открытой конюшни бродили куры. Она осмотрелась с испугом, нет ли собаки. А куда лошадь-то привязать?

Внезапно дверь в господский дом отворилась, и на пороге, украшенном двумя белыми колоннам, появился старик в немецком платье с ведром в руке. «Неужели в кабак за водкой пошел?» – оторопело подумала Глафира, но старик, не обращая ни малейшего внимания на гостя, решительно направился в глубь двора к колодцу. Закрутился ворот, цепь, лязгая, нырнула в колодезную глубину. Глафира, ведя в поводу Доброго, подошла ближе и услышала, что старик кого-то ругает. Почудилось ли ей или впрямь он бранился по-немецки? А почему бы и нет? Все знают, что в Петербурге половина населения иностранцы. Он с натугой вытащил из колодца бадью.

– Гутен таг, – робко обратилась Глафира.

Старик круто повернулся. Произнеси она «добрый день» по-русски, и судьба вытолкнула ее совсем на другую жизненную тропку, и не влипла бы она в странную и опасную историю. Физики говорят – точка бифуркации. А это такая замысловатая точка, когда изменение мельчайшей величины может привести к совершенно различным результатам. И обидно думать, что у нашей героини этой самой точкой бифуркации было всего лишь дурацкое «гутен таг». Весь дальнейший разговор велся по-немецки, хоть было ясно, старик в этом языке не силен.

– Что надо?

– Я к господину Наумову. Он дома?

– Как доложить?

– Я с письмом от Альберта фон Шлоса.

– Подождите.

Старик перелили воду из бадьи в ведро, поднял его с натугой и заковылял к дому. По дороге он продолжал ворчать, и делал это на чистейшем русском языке.

– Шляются тут всякие. Не сидится им дома. Овса на вас не напасешься. Каждого накорми…

Глафира со смущением поняла, что последние слова относятся именно к ней. Минуты не прошло, как на порог выбежал рыжий молодой человек в партикулярном платье, зорко осмотрел Глафиру с головы до ног и бойко затрещал по-немецки.

– Здравстуйте, наконец-то! Как доехали? Мы вас давно ждем, господин Шлос.

– Вы ошибаетесь, я только посыльный, – проговорила Глафира, пытаясь одной рукой вытащить секретный пакет из слишком тесной новой сумки. Добрый топтался на месте, стесняя ее движения.

Хлопнула дверь, и на пороге возник второй, постарше, вид строгий, офицерский кафтан застегнут на все пуговицы. Он тоже внимательно осмотрел Глафиру и, ни слова ни говоря, выставил вперед правую руку и неторопливо, явно со значением оттопырил под прямым углом большой палец. Глафира наконец достала пакет и сунула его под мышку, как обычное письмо. Только гипнозом, модным в то время словом, она потом могла себе объяснить, почему с точностью повторила жест больного Альберта, то есть провела правой ладонью по лбу и точно так же, как сделал это капитан, оттопырила большой палец. Мужчина опустил руку и улыбнулся.

– Я капитан Наумов Андрей Иванович. Хозяин сего жилища, – сказал он на вполне сносном немецком.

Глафира перевела дух. Вот сейчас она все объяснит. Только надо вспомнить, как она репетировала речь перед зеркалом. Какая там была первая фраза-то?

– Вначале выслушайте меня. Я стал невольным свидетелем, – начала Глафира, настойчиво протягивая пакет капитану, и очень удивилась, видя, что тот оттолкнул пакет и даже отступил на шаг назад.

– Нет, нет, мы не уполномочены получать ваши объяснения, мое благодарение Всемогущему, – опять затрещал рыжий. – Сейте семена света, – добавил он, неожиданно подмигнув. – Сейчас мы предпримем небольшое путешествие. Вы не против? Вашего славного коня мы оставим здесь. Не волнуйтесь, его накормят, а вечером вы получите его в целости и сохранности. Единственное условие, мы должны завязать вам глаза. Надеюсь вы не против? – он так же, как Наумов, отсалютовал пятерней с оттопыренным большим пальцем.

А дальше все стало происходить со стремительной быстротой. Доброго куда-то увели, из конюшни выехала карета, такая-же неказистая, как Наумовский дом, Глафире завязали черным крепом глаза, мужчины сели рядом с двух сторон, хлопнули дверцы. Все, поехали.

Сказать, что им было очень тесно втроем на узком сидении, это ничего не сказать. Плечи попутчиков казались чугунными, сжатым легким ощутимо не хватало воздуха. К лежащему на коленях пакету они вообще не притронулись. Вот тебе и высокая миссия! Понятно, что Глафира их пленница. Повязка на глазах была плотной. Сидишь, как в каменном мешке, вокруг полный мрак. Вначале ехали молча, потом завели странный разговор. Начал рыжий, он, видно, вообще не мог долго молчать.

– Что у тебя Захар такой вредный?

– Да уж какой есть.

– Все ворчит, ворчит, злющий, как Пифон.

– Тьфу на тебя. Никогда не поминай всуе гения зла, – проворчал Наумов.

– Только бы Всеправедный был на месте.

– Гринька, не болтай лишнего!

– Да он же немец, по-русски не понимает ни черта.

– Иногда и палка стреляет, – ответствовал Наумов значительно и вздохнул.

Глафира уже запомнила за капитаном эту особенность, вздыхал он часто и как-то значительно, словно скорбел за все людские пороки.

– Предупредить надо.

– Ты же послал с Захаром записку? Твой слуга хоть и злющий, но расторопный. Уверяю тебя, все соберутся, слетятся, как мухи на мед.

– Ладно, успокойся, – Наумов застучал кулаком в переднюю стенку кареты.

Кучер покорно остановил.

– Посиди в карете. Я выйду, наведаюсь к ритору.

– А секретаря, а казначея, а стуартов и милостине-собирателей мы тоже будем объезжать?

– Это уже не наша забота. Главное, ритора известить. Я так думаю, если Всеправедного не застанем, то первый надзиратель точно будет на месте. Он и воспримет тайну.

Что значит – воспримет тайну? Глафира не знает никакой тайны. Куда ее везут? И главное, два этих молодца ведут себя так, словно она тварь бессловесная, пустое место. Всеправедный, слово-то какое замысловатое! Будем надеется, что этот всеправедный не пырнет ее ножом при встрече. Правда, если бы ее везли к палачу, они бы иначе его называли. Но все равно страшно. И потом, у них есть еще первый надзиратель, а это значит есть еще второй, третий, а может быть и четвертый, и все они будут за ней надзирать?

Наумов вернулся быстро, карета покатила дальше. Разговор мужчин продолжился, но теперь он тек в понятном бытовом ключе. Наумов попрекал Гриньку, что тот взял моду пренебрегать военным мундиром в пользу атласного камзола и шелкового жабо. Григорий весело оправдывался, де, обрыдло ему носить парик с косой, сей парик ему уши стер и жарко в нем, как в треухе, а потом, простите, он в отпуске.

– На следующей неделе казармы в палаточный городок переводят. Тогда и отпуску конец, и опять в мундир влезу.

Сквозь закрытые двери в кареты проник влажный воздух, колеса монотонно подпрыгивали на скрепах деревянного настила. Они ехали по мосту.

– Гроссмейстер ждет Розенберга, а не этого мальчишку, – проворчал вдруг Наумов и вздохнул.

– Не болтай лишнего, – прикрикнул Гринька, явно передразнивая друга. – Говори шифром!

– Зачем шифр. Посмотри на его рожу. Ты был прав, он ни слова не понимает. Сидит, как язык проглотил. Хоть бы из вежливости что-нибудь спросил. Не понимаю, что она там думают в Гамбурге, поручая ответственные задания малышам.

– А это не нашего ума дело, – сказал Григорий рассудительно. – И вовсе у него не рожа, а вполне симпатичное личико. Ой, у тебя ножны новые.

– Купил.

– Дорого?

– Пятьдесят копеек.

– Дорого. И рисунок простецкий. А старые ножны где?

– У пышечки Анхен забыл.

– И не отдала?

– Через ее дом знаешь сколько народу проходит!

– А зачем, позволю себе полюбопытствовать, ты шпагу снял? – игриво просил Григорий. – При шпаге неудобно с пышечкой забавляться?

К ужасу Глафиры Наумов развернулся всем корпусом и ткнул Гриньку в плечо. Пахнувший табаком и конюшней рукав бесцеремонно прошелся по ее лицу. От неожиданности она вскрикнула. Если господа офицеры в эдакой тесноте затеют драку, они раздавят ее, как букашку. Но оказывается, они и не думали драться, им просто захотелось размять косточки.

– Лучше бы бедным помогал, чем по зазорным домам шляться, – хохотал Гринька, последний раз ткнув Наумова в бок. От рукава Гриньки пахло кофейней, сдобным тестом и одеколоном жасмин.

Карета опять встала.

– Все, сударь, выходите, – переходя на немецкий, сказал Григорий, беря Глафиру за руку. – Осторожно, ступенька. Нет, нет, не торопитесь снимать повязку. Наш путь еще не окончен.

Они сделали шагов десять, не более, как могучий Наумов к ужасу Глафиры подхватил ее на руки и понес… Куда? В лодку, вот куда. Они уже плывут. Скрипят уключины, капли воды срываются с весел и кропят разгоряченное лицо.

Плыли не долго. Наумов опять подхватил Глафиру на руки. Скрещенными руками они прижимала к себе сумку, защищая не столько секретный пакет, сколько собственное тело. Как ни малы у нее груди, Наумов мог почувствовать, что держит на руках существо противоположного пола. Обошлось, кажется. А впрочем, кто их поймет?

Капитан поставил Глафиру на землю как куклу, взял за руку. Пошли. Кто бы знал, как она устала от переживаний! Сколько можно испытывать ее физические и моральные силы?

– А немец-то не трус, – сказал Гринька Наумову.

– Судя по тому, что штаны у него сухие, он отчаянный малый, – отозвался Наумов.

Ах, как Глафире хотелось ответить, но она смолчала. И глупо, конечно, но похвала капитана была ей приятна. Она даже приободрилась несколько. Под ногами вначале был гравий, потом песок, потом широкие ступени лестницы и, наконец, ковер. Но на этом путь не кончился. Ее повели куда-то вниз по узким неудобным ступеням.

– Все. Мы пришли. Ждите здесь, – сказал Гринька приглушенным голосом. – Можете снять повязку.

Глафира с трудом развязала тугой узел, стащила с глаз черный креп. В комнате никого не было. Прямо на нее пялился пустыми глазницами череп. Из зубастой челюсти его вправо и влево торчали скрещенные берцовые кости. Оскал желтых зубов был отвратителен и страшен. У Глафиры подкосились ноги, и она упала без чувств.

7

О том, что ее привели в дом высокочтимого Провинциального Великого мастера его превосходительства статского советника Елагина Ивана Перфильевича, Глафира узнала много позднее. Да, она попала к масонам, то есть вольным каменщикам.

Непосвященному читателю пригодятся и энциклопедические знания. Вот буквально «два слова» о возникновении масонства. Орден франк-масонов возник во втором десятилетии XVIII века. Происхождение его тонет в легендах. Вот одна их них, так сказать, с научной подкладкой (я имею в виду труды немецкого историка Бегемана и его книгу «Краткая история франкмасонства»).

Термин «free mason», то есть «свободный каменщик», встречается еще в английских документах XIII века. Это профессиональное обозначение ремесленников, объединенных в гильдии и братства. В эпоху строительства готических соборов работа каменщиков требовала знаний и уменья, в арсенале гильдии было много чисто профессиональных тайн. Старинные братства каменщиков со временем выделились в особую организацию, которая благополучно дожила до XVIII века. Организация эта была известна и знати. Надо ли говорить, что последние не имели никакого отношения к циркулю, мастерку и откосу. Но ритуалы, терминология, тайна показались заманчивыми для членов некого клуба в Англии. Тогда же стали возникать кружки или ложи, и диву даешься, с какой скоростью эти ложи распространились по всей Европе.

Со временем они проникли и в Россию. Русское масонство – это еще одна попытка объединиться с Западом, жить так, как у них в Европах. Прорубленное Петром окно работало в двух направлениях.

Уже в эпоху Александра I, когда русское масонство переживало второй расцвет, министр полиции в отчете пишет: «Система их ничего осудительного в себе не заключает, бумаги их состоят из одних обрядов и церемониалов, ученья в них мало, а предмету никакого, в чем сами начальники согласуются». Там же, кстати, отмечено: «В похвалу сих братств сказать должно, что они делают много благодеяний, посещают тюрьмы, помогают бедным и прочее…»

Но на заре русского масонства членам братства было не до посещения тюрем. Тогда члены общества искали тайную истину. Век просвещения – это время великого любопытства, но и страшного информационного голода. Истина шла с Запада каплями, немецкие, шведские, английские и прочие европейские масоны не хотели сразу раскрывать знания варварской России. И не только потому, что жадничали. Есть подозрение, что сами они, как и все в этом мире, полной истины не знали и только наводили тень на плетень. Тайна – хороший товар.

О масонах столько трезвонили! Что я здесь не напиши, будет повтор. Однако все авторы, и нейтральные и настроенные откровенно отрицательно, ничего не знают наверняка, потому что масонские организации всегда были строго засекречены и держали свои знания, а именно цели, ритуалы, традиции и обряды под семью замками.

Большая часть русских материалов по масонам вообще была уничтожена в эпоху гонений, поэтому часто источником информации для нас служит частная переписка и обрывки протоколов собраний. Вообще масонство в некотором роде фольклор. Часть знаний в ложах вообще передавалась изустно, поэтому не лучше ли оставить масонские знания за бортом и сосредоточимся на обрядах, которые донельзя напугали Глафиру.

Кажется, чего проще. Вам из-за границы пришло письмо, которое вы давно ждете. Примите пакет, задайте необходимые вопросы – и дело с концом. Оказывается – нет! «Ритуальны танцы» были для масонов насущной необходимостью. Именно ритуал, а не словесное общение позволяло вольным каменщикам узнать своего. И тут нечему удивляться. Это было вполне у духе времени. В конце концов именно с церковной обрядности начал Никон свои преобразования, которые привели Русь к религиозному расколу. А масонский обряд выражал главные идеи ордена, и для выражения этих идей каждому члену братства была назначена своя роль.

Полный текст обрядов знали лишь мастера и братья-обрядоначальники. Прочие члены ложи, как то риторы, старшие и младшие надзиратели, секретари и ученики, имели на руках только часть обряда, который соответствовал их должности и рангу. Причем эта часть, как бы незначительна она ни была, оформлялась в виде прошитой шелком тетрадки, скрепленной печатями ордена и мастера. Выполнено все это было очень нарядно, написанный прописными буквами текст украшался рисунками. От масонов, хоть и много было уничтожено, к началу ХХ века осталось множество гравюр, рисунков, ковров, печатей, вышивок, крестов, фартуков-запонов и филигранно оформленных грамот. Кто все это вышивал, рисовал, лепил, стругал? Кто эти безвестные герои?

Тайна, вот что стояло во главе угла. Это-то и злило, и раздражало светское общество. Позднее Екатерина Великая устроила масонам полный разгром. Но об этом после.

Все происшедшее в доме Елагина Глафира вспоминала, как в тумане. Четкими были только первые впечатления, когда наша героиня очнулась от обморока и осмотрелась. Она находилась в небольшом помещении без окон, более того, без дверей, поэтому было совершенно непонятно, куда делись ее провожатые. Стены комнаты были обиты шелковыми голубыми обоями. Три подставки в виде обрубленных греческих колонн венчали шандалы о трех рожках. Свет от свечей казался необычайно ярким. Напугавший Глафиру череп, на черном матерчатом треугольнике, непонятно, как все это крепилось к стене, был явно искусственным, скорее всего, гипсовым. Помимо черепа в комнате находилось еще несколько необычайно оформленных предметов, например, часы.

Глафира не сразу догадалась, что это такое, потому циферблат был выполнен в виде шара, а стрелки заменяла изогнувшаяся змея с жалом. Тьфу на тебя! Шар очень медленно вращался, змея оставалась неподвижной. Часы стояли на кресте черного дерева, на котором были наклеенные фигурки из слоновой кости: треугольник с глазом внутри, звезды, улыбающееся солнце с лучами, молодой месяц с человеческим лицом, раскрытая книга. На массивном основании часов тоже изображения ремесленных инструментов, из которых Глафира знала только циркуль. И опять череп. Что они привязались к этим черепам?

Кто-то задышал ей в затылок. Глафира стремительно обернулась. Невозможно было понять, как попал в комнату этот человек: круглая шляпа, длинная епанча, белые перчатки и прокислое выражение носатого лица. Он молча поклонился, потом неожиданно ловким движением откинул подол Альбертового плаща, раздвинул слегка шов, и Глафира с удивлением увидела белый знак, который полностью соответствовал рисунку оттиска на сургуче принесенного ей пакета. С лица пришельца сошло выражение озабоченности. Он взмахнул рукой, приглашая Глафиру следовать за собой.

Она не поняла, как одна из деревянных панелей открылась, очевидно, мужчина надавил на скрытую пружину. Короткая лестница (удивительно, что по дороге вниз, она казалась Глафире бесконечной), затем узкий коридор, высокая дверь… а далее она вообще перестала соображать, только глазела с открытым ртом. Представьте себе ярко освещенную залу, но при этом один конец ее как бы в полутьме. Посередине залы разложен расписной ковер, над ним на цепях висит золоченая шестиконечная звезда. Вдоль стен – треугольные столы, выкрашенные в голубой цвет. В торце залы на возвышении, к которому ведут три ступени, важный как трон, стул. Рядом со стулом высокий человек в седом пышном парике, в лазоревой короткой накидке на плечах, вышитом фартуке на чреслах и с молотком в руке. А вокруг полно народу…

Их было всего-то двенадцать человек, большее количество мастер не счел нужным собрать, но у Глафиры от волнения двоилось в глазах. Все мужчины были в ярких белых перчатках, бедра их украшали белые же кожаные фартуки, на ремешках у пояса висели крошечные железные мастерки. Как повара, честное слово. Куда же это она попала, что за сатанинская кухня? В зале стояла абсолютная тишина.

– Подойдите, – прошептал кто-то сзади по-немецки и слегка подтолкнул вперед.

Глафира неуверенно сделала два шага по направлении к «трону». Наверное, это и есть Всеправедный. Да возьмите же вы у меня проклятый пакет и отпустите подобру-по-здорову!

– Ближе, ближе…

Седой господин не стал дожидаться, когда Глафира поднимется по ступеням, сам спустился с постамента, внимательно заглянул в глаза и протянул руку. В ответ Глафира покорно протянула свою. Мастер осторожно коснулся костяшки ее указательного пальца. И Глафира узнала этот жест. Покойный Альберт помогал ей находить правильный ответ. Только закрой глаза, и ты снова очутишься в гостевой в Вешенках, где больной Шлос шепчет непонятные слова. Ей оставалось только повторить их.

Теперь Глафира уже сама уверенно обхватила средний палец мастера.

– Бо, – прошептала она, потом средний сустав. Косточка сухая и острая. – хо… – «Це» на третьем суставе прозвучал как свист сверчка за печкой.

Чушь, конечно, но если вам нравится играть в эти игры, я подыграю. Дочь актрисы, Глафира воспринимала происходящее как театр, а разница была только в том, что она не знала конца трагедии, в которой ей выпало исполнять главную роль.

Мастер кивнул головой, коснулся молотком Глафириного лба и сделал шаг назад.

Надо бы перевести дух и кое-что объяснить читателю. По мере освоения братьями масонской науки им присваивали степени или градусы, как говорили в России. На заре масонского движения этих степеней было всего три. Позднее, когда западные ложи стали активно развиваться, а истина продолжала ускользать от внятного понимания, количество степеней для ее постижения стало расти, достигнув числа тридцать, а может, и того более.

Каждая степень имела свои опознавательные знаки, особые слова и прикосновения. По мере увеличения степеней число знаков тоже увеличивалось. Иногда посвященным трудно было все запомнить. Попробуй, вызубри: семь прикосновений со словами, лишенными на первый взгляд какого-либо смысла, семь знаков, для изображений которых требовалась не только память, но и гимнастическое уменье.

Но оставим эти подробности, потому что в Елагинской ложе «Урания», принадлежавшей Иоанновскому масонству, было всего три степени. Более того, сам Елагин находился тогда в состоянии духовного поиска, его одолевали вопросы и сомнения, поэтому он несколько поохладел к чистой символике. Приезжий Шлос хорошо показал «прикосновение силы», на прикосновении «Мак и Ве» слегка споткнулся, но его можно извинить, он слишком молод и взволнован.

Затем перед Глафирой положили три ковра. Все тот же загадочный голос, не Гринькин ли, прошептал:

– Выбери.

Что значит – выбери? Не в лавку же она пришла! Матерь Божья Заступница, батюшка покойный – вразумите! Седовласый лучится доброжелательностью, а глаза непонятные, так и сверлят, обвислые щеки подрагивают в нетерпении. Не угадаешь, что будет? Прибьют, и косточек никто не найдет.

Ковер, что справа, был страшен: вышитый череп с костями, летящие по черному фону серебряные капли – не то дождь, не то кровь, внизу непонятный предмет, увенчанный ветвью. (Добавим, что не опознанный Глафирой предмет был гроб. Смысл сей аллегории – скорбь человечества по утраченной истине.) Средний ковер был попроще, какие-то треугольники, усеченные колонны, глобус, стежком вышитая вполне мирная беседка. Левый ковер Глафира вообще не стала рассматривать. Ткнула пальцем в средний с беседкой, а дальше будь что будет.

И мастеру стула, и настоятелю было ясно, что приехавший из Гамбурга есть мастер, то есть освоил третью степень. Как только ковры убрали, седовласый обратился ко всем присутствующим:

– Братья, поздравим себя, мы узнали одного из собратьев наших – вольного каменщика.

Все разом согнулись в поклоне, Глафира ответила им тем же. Ну вот, теперь она оказывается еще и каменщик! С величайшей важностью из рук ее был принят пакет. Мастер стула вернулся к своему трону.

– Сноситель и корреспондент, согласен ли ты ответить на мои вопросы?

– Спрашивайте, – выдохнула Глафира и мысленно перекрестилась.

– Труден путь добродетели, – сказал седовласый, и она с готовностью согласилась – труден.

Вопросов было много. Вначале – кто? Когда? Откуда? Здесь Глафира отвечала без запинки. Потом начались трудности. Мастера стула очень интересовала «Золотая роза». Знать бы что это такое: названье кабака, модной лавки или скопища таких же безумцев? Неведомо как из уст седовласого выпорхнуло слова «ложа». Может, «Золотая роза» название оперы? Вряд ли… Если они здесь все заядлые меломаны, то зачем черепа?

– Кто у вас префект, а кто провинциал?

– Я не волен отвечать на этот вопрос, – твердо ответила Глафира.

– Видел ли ты сам мастера Циннендорфа?

– Нет, не видел.

А далее опять: «это не в моей компетенции», или «я не уполномочен давать пояснения». Глафира твердила как по заученному. А сама думала: «Почему они мне верят? Любому нормальному человеку было бы ясно, что я просто морочу им голову? Ну, хватит, хватит вопросов! Неужели они не видят, что я еле держусь на ногах?»

Допрос подходил к концу, все ее хитрости и уловки воспринимались как должное, но нельзя бесконечно водить людей за нос. Глафира таки попала впросак. Вопрос мастера стула касался каких-то планов немецкого высокочтимого, а может, и не планов вовсе, а раздумий по непонятному Глафире поводу. В ответ она затянула привычную ей песню, мол, это не моя тайна, но неожиданно для себя самой добавила:

– Вот уже Высокочтимый сам приедет, то все разом и объяснит.

Этот ответ взволновал всех присутствующих до крайности:

– Мы его давно ждем? Так он собирается посетить Россию?

В описываемое время в Петербурге образовалось уже много лож: помимо «Урании», о которой мы уже говорили, Елагину еще принадлежала ложа «Девять муз», в «Марсе» мастером стула был Мелиссино, еще была ложа «Трех сердец», ложа «Гарпократа» – всех не перечислишь. Каждая ложа по-своему трактовала путь и цели ордена, то есть имела собственную «систему». Но в масонской среде уже наметились серьезные разногласия. Вопрос касался высшей цели ордена. Каждая ложа хотела на свой лад бороться со злом. Споры о сущем любимое времяпровождение русских.

Теперь спор шел вокруг новой ценнедорфской системы. Исповедывал эту систему некто Рейхель, гвардейский генерал-аудитор, поступивший на русскую службу четыре года назад. Рейхель и основал ложу «Гарпократа».

Немецкая система Ценнедорфа образовалась как отдельная ветвь тамплиерства и была очень соблазнительна логичностью, древностью идей и красотой обрядов. Елагин серьезно задумывался об объединении своих лож с «Гарпократом». Дело было за малым. Елагину казалось, что для объединения лож мало согласия Рейхеля. Необходимо еще получить «конституцию», то есть формальное утверждение из-за границы от главного начальства – от Генриха Розенберга, которого Глафира всуе помянула в своем ответе. Сей Розенберг был заметной личностью. Он организовал в Гамбурге ложу «Трех золотых роз» и получил конституцию из рук самого Циннедорфа. Вот это-ту учредительную грамоту-конституцию и вез в Петербург Альберт фон Шлос.

Добавим еще, что Глафиру благополучно доставили на Стремянную улицу к коню Доброму. Глаза на этот раз тоже завязали, но креп с глаз сняли сразу после лодки.

И еще, так сказать, постскриптум. Если читатель в моем рассказе о масонах уловил откровенную насмешку, так это все издержки современного сознания. Всемирное тайное общество вольных каменщиков ставило своей главной целью достижение земного рая, золотого царства любви и истины – царства Астрел. Смешные термины, но если по-простому – масоны хотели сделать всех счастливыми. Пока все попытки человечества обеспечить всех без исключения этим дорогостоящим товаром – счастьем, кончились крахом. А в XVIII веке титло вольного каменщика носили многие весьма достойные. Русское масонство вообще пошло своим путем – трагическим. И если в ХХ веке их цели и ритуалы кажутся нам откровенно смешными и наивными, то они, во всяком случае, куда безобиднее, чем концлагеря, с помощью которых нас вели к счастью и общему благоденствию.

8

Глафира вернулась домой ни жива ни мертва. Все случившееся с ней казалось кошмаром, из которого она чудом выпрыгнула. Куда она попала-то, помилуй Бог? Бесовская сходка, не иначе. Правда, она своими глазами видела Библию с крестом на голубом, треугольном столе. Вначале книга была закрыта, а потом носатый господин, который явился за мнимым Шлосом в комнату без дверей, открыл ее и прочитал небольшой текст из Ветхого Завета.

А может быть, это вовсе и не Библия была. Одно дело Евангелие, здесь Глафиру не обманешь, а Ветхий Завет она плохо знала. Помнила только отдельные истории. Мать рассказывала перед сном про Авраама и Сару, и про Якова с Рахилью, и про лестницу в небо к самому Богу, и про страшный город Иерихон. Эти рассказы заменяли ей сказки. Вспомнив их, Глафира вдруг поняла, что мать была религиозна.

В порыве отчаяния Глафира бросилась на колени перед иконой и долго молилась, но, сама того не замечая, обращалась не к Всевышнему, а к покойному отцу: «Батюшка, вразуми, помоги, толкни на путь истинный». Указания отца были однозначны: «Забудь этот день, забудь дом на Стремянной улице и считай, что всего этого не было. Ты хотела отдать Альбертов пакет – отдала, а остальное тебя не касается».

Однако очень скоро она убедилась, что ничего в жизни не проходит бесследно, одно событие тянет за собой другое. Как ни была Глафира напугана в загадочном особняке, она успела приметить в числе братьев фигуру, показавшуюся ей знакомой. После песни, довольно заунывной, но мелодичной, присутствующие исполнили ритуал прощания и гуськом потянулись к выходу. «Как на Озерова похож», – подумала она об одном из них и тут же забыла об этом. В карете она опять вспомнила круглую спину, покатые плечи и характерную манеру отставлять в сторону локти. Но нет, не может быть, померещилось. Просто она тогда очень устала.

Но прошло два дня, и опасения ее подтвердились. Озеров явился под вечер. На этот раз он долго и деликатно стучал в дверь, терпеливо ждал ответа и, не получив его, подошел к окну.

– Впустите, пожалуйста, господин Шлос. Я знаю, вы дома. Мне необходимо видеть вас для приватного разговора.

Глафира сжалилась, пустила соседа. В дом он вошел на цыпочках, а к столу пробирался боком, словно боялся потревожить жидковато расставленную мебель.

– Здрасте, – проворчала Глафира неприветливо.

Вместо ответа Озеров с натугой сплел пальцы рук, выставил их ладонями наружу и закрыл искаженное гримасой боли лицо. Ладонь правой руки была испачкана чернилами. Что-то подобное делал со своими руками Альберт. У Озерова был такой страдающий вид, что Глафира невольно воскликнула:

– Что? Что случилось? Да опустите вы руки!

– Ничего не случилось, – смутился Озеров. – Разве вы не так показываете жест отчаяния, коему следует ответствовать знаком воздуха?

– Покажите. Ну что вы на меня уставились? Как вы показываете знак воздуха?

Озеров покорно поднял правую руку и вытянул ее вбок на уровне плеч:

– Тело как бы изображает прямой угол, то есть наугольник. А разве у вас другие знаки?

– Я люблю этот, – она вскинула руку с оттопыренным прямым пальцем.

– Ну, это общий знак масонов, знак циркуля.

Только здесь Глафира наконец услышала это слово – масон… каменщик, значит.

– Вы хотели говорить со мной, господин Озеров?

– Константин. Зовите меня Константин, – отозвался тот с готовностью, потом набрал воздуху в грудь и добавил проникновенно: – Ты прости меня, брат, что я начал знакомство с тобой со слов суетных. Трактиры я, конечно, не обхожу стороной, но что до дев зазорных, то я их давно не посещаю. И карты в руки стараюсь не брать. Это я по легкомыслию павлиний хвост распустил. Но ведь я не знал, кто ты. Прости, брат.

– Прощаю.

– А не донесешь? Нет, ты головой не тряси. Ты слово дай, что не донесешь по инстанции. Мне без масонства никак нельзя. Потому что «если дух твой благородный, возвышаясь к небесам, есть тот каменщик свободный, что сердечный строит храм…» Ну и так далее… – он утер нижнюю губу. – Даешь слово?

– Даю, – невольно улыбнулась Глафира.

Он явно заискивал перед ней, и она решила этим воспользоваться, вызвав соседа на откровенность. И потом Озеров со своими коровьими глазами, мясистой нижней губой, которой она смешно прихлопывал в минуты волнения, был совсем не страшен.

– Вот и славно, и славно, – гость полез в карман и не без усилия вытащил бутылку. – Розовое. Это нам можно. Братьям на праздничных трапезах ставят каждому по полбутылки. Официально! Бокальчики-то дайте. Ты не донесешь на меня, а я, в свою очередь, никому не скажу, что ты по-русски болтаешь, как истинный русак. Они-то уверены, что ты природный немец.

«Ах ты бестия мокрогубая! Так ты шантажировать меня пришел?» – разозлилась Глафира, но не произнесла ругательства вслух.

– Я и есть природный немец. Просто я в детстве жил в России. Так что в этом нет никакой тайны. А про наше первое знакомство вообще забудем. Я отношусь к вам лично с глубоким уважением.

– Да, мы достойны уважения. Мы суть голубые братья ионниты и восприемники тамплиеров. Лазурь и золото наши цвета. Работа идет очень ответственная.

– И в чем ее смысл?

– Как – в чем смысл? – удивился Озеров. – Ты хочешь спросить, по какой системе мы работаем?

– Именно, – заторопилась Глафира. – А спрашиваю про вашу систему.

– У нас английская систем, – он пожал плечами. – Брат, разве ты не знаешь, что гроссмейстер наш, Иван Перфильевич Елагин, ты же сам с ним говорил, есть Провинциальный Великий мастер, то есть глава всех русских лож?

– Он сам себя назначил… главой лож?

– Почему сам? Он это звание в Англии получил два года назад. Я сам видел диплом на пергаменте, за подписью самого герцога Бофортского, тогдашнего гроссмейстера английской ложи-матери. Брат, ты меня испытываешь, что ли? Ведь тебе о тайнах вольных каменщиков должно быть известно более моего.

– С чего ты взял?

– Но ведь ты уже третью степень постиг, а я только на пороге принятия. У меня пока первый чин ресепции.

Разговаривать с Озеровым было то же, что вести утлый челн меж водный бурунов. Того и гляди, перевернешься, а потом и не вынырнешь, пожалуй, на чистый воздух. Правда, фон Шлос приехал из Гамбурга. Положим, он «работает по другой системе», а это значит, он имеет право на любой вопрос и даже на ошибку. И, буквально ткнув пальцем в небо, она спросила с наигранным удивлением:

– Что же ты тогда в зале делал? Разве на таких церемониях присутствуют ученики?

Озеров несколько смутился.

– Правда твоя, брат. Я на пороге принятия третьей степени. Пройду всю процедуры и буду мастер. Я ведь просто испытать тебя хотел.

– Зачем тебе меня испытывать?

– Вся наша жизнь есть испытание. Ты про нашего Провинциального мастера спрашивал. Неужели особа, тебя к нам пославшая, не дала столь важных сведений?

– Ты о какой особе-то толкуешь?

Так Глафира услышала важное для нее имя – Генрих Розенберг. С точки зрения масонской этики Озеров не имел права называть его. Но розовое вино уже оказало свое действие. Кроме того, юнец раздражал своей заносчивостью. Сидит важно, нога на ногу, розовое только пригубил, европеец, понимаешь! И скромному протоколисту сената тоже захотелось показать, что он не лыком шит.

– Мы ведь вначале по системе Мелиссино работали. Это чисто русские дела. Мелиссино, артиллерийский генерал, отличный человек! – продолжал Озеров. – Теперь ты привез нам конституцию – и хорошо! Про Розенберга и его «Три золотые розы» у нас в «Урании» невесть что болтают. Это ведь только название – «новая шотландская система», а у нас говорят, что высшие французские степени Розенберг получил в Меце? Говорят у него этих градусов более десяти. Мозг в силах освоить такую кучу знаний? Э, ты все равно не скажешь. И еще говорят, что ложа «Строгого наблюдения» весьма вашим гроссмейстером недовольна, очень недовольна.

– Почему недовольна?

– А это тебе должно быть лучше известно. Мы тут знаем, что в Европе развелось много мнимых, поддельных лож, которыми заправляют проходимцы сребролюбивые. Кому верить-то? Шведы обещали оказать нам содействие в получении высших знаний, но обманули. От шведов хорошего не жди, они нам и по сей день Полтавы простить не могут.

– Ну, это ты слишком, брат, – промямлила Глафира.

– Теперь вот немцы с французской подкладкой. А у нас в Петербурге раздрай. Русское масонство с безбожниками борется и главным французским скептиком Вольтером. Он, вишь, атеист. А нам скептики не нужны. Вольтерьянство есть мода, не более. Нам надо истину искать. Разгони пороков мрачность, возроди любви прозрачность, ею в нас зажги сердца! Вот так вот! Франция заражена любострастием и нравственность отрицает. А как жить без десяти заповедей? Уж лучше тамплиеры, чем вольтерьянцы. Тамплиеры рыцари духа, хоть и католики. И еще мученики, сожгли их всех бедных, вместе с Жаком Моле.

Озеров совсем захмелел. Он выпил и собственную порцию, опорожнил затем бокал Глафиры, а далее достал из левого кармана плоскую фляжку, в которой было очевидно что-то более крепкое, чем розовое венгерское. Он ждал, что немец будет спорить, и состоится хороший, откровенный разговор, но мальчишка больше молчал, разве что-то поддакивал невпопад. Все они такие, заграничные умники. А Глафира старалась как можно больше вытянуть из болтливого соседа и мысленно загибала пальцы: об этом потом спрошу, пусть подробнее расскажет, да не забыть бы наведаться в книжную лавку. Наверняка там есть что-нибудь и о тамплиерах, и про неведомого Жака Моле, и еще Вольтера надо почитать.

В порыве откровенности Озеров сполз с масонской темы на историю собственной жизни. Здесь он перешел на «вы», сразу стал самим собой, на лице его появилось тюленье, добродушное и глуповатое выражение. Начал он свое карьеру в Москве, устроился секретарем к князю Щебатову. Следил за библиотекой, отвечал на письма, переписывал бумаги, жалование 250 рублей в год и стол. И все бы хорошо, если б не злая «привязанность к зеленому сукну». Он проигрался в прах и уже стал подбираться к отцовской деревеньке. Не долго думая, родитель перевел его в Петербург, подальше от шулерской компании. Теперь он протоколист в сенате и жизнью вполне доволен. О новой свой беде – «привязанности к зеленому змею», Озеров не упомянул, но это было и так видно.

В орден вольных каменщиков он был принят по рекомендации все того же князя Щербатова, которым руководило желание спасти духовно своего секретаря.

– Принятие мое в братство было очень торжественным. И в гробу, как положено, лежал, а встал потом при общем плескании рук, обновленный. Мастер трижды произнес «Тьму победим светом». А потом вручил мне все масонские атрибуты. Ну, там запон, лопатку, и разумеется перчатки белые мужские и женские. Что удивляешься? Женские перчатки для избранницы сердца моего, с коей сочетаться буду священным браком яко с небесной девой Софией. А вам не вручают женские перчатки?

– Не вручают, – на всякий случай согласилась Глафира.

– У нас говорят, что в Европах хотят женские ложи организовать. Врут, наверное.

– Врут, – подтвердила Глафира, но подумала: «Если о женщинах забоятся, то, пожалуй не прибьют, узнав про мой обман».

Далее опять пошла масонская тема, которая вызывала у Глафиры живейший интерес. Дева юная, а как искусная в обмане!. Ведь это грех, пожалуй, так притворяться. Но Всевышний поймет, у нее не было выхода.

В каждодневном притворстве жила она последние десять лет. Словно маменьке на сцене, приходилось ей играть какую-нибудь роль. Даже перед отцом, пока тот был еще жив, ей приходилось выказывать чувства, которые она в данный момент не испытывала, а уж Марью Викторовну обмануть или опекуна, почитала делом совсем привычным. Ни одного вопроса она не задавала, не обдумав его прежде. И ответ свой всегда прокручивала в уме, прежде чем произнести его с показной непосредственностью. Теперь этот опыт и пригодился. Можно даже сказать, что она получала удовольствие от беседы с Озеровым. Подожди, милый, я из тебя все по нитке выдерну.

– Путь из черной храмины в ложу есть путь из тьмы к свету, от безобразия к красоте, от слабости к силе, от невежества к мудрости. А храм премудрости держится на трех столбах, – бубнил Озеров, а Глафира думала, какая скука, все это общие слова, за ними ничего не стоит. Потом все-таки не удержалась, спросила:

– В чем премудрость-то? Скажи наконец!

– В истине.

– А истина в чем?

Озеров умолк, тараща глаза, а потом сказал веско.

– Работать надо, искать. Истина скрыта. Но я тебе скажу, как я это понимаю. И тебе так понимать советую, – он потряс пустую фляжку и отложил ее прочь. – Главную истину знал Адам, потому что ему тайну сам Господь передал. Но Адам пал и забыл. Но что-то важное потом вспомнил и детям своим по частям передал. Вот мы эти части и пытаемся соединить.

– Как в детской игре, – рассмеялась Глафира., – кубики с картинками.

– У-у-у… смеешься. Вот все вы так. Все хотят, чтобы непонятно, но красиво. Пожалуйста, скажу красиво, – Озеров приосанился, сотворил крест. – Падение Адама было тройственное – по духу, по душе и по телу. Прельстившись Змеем, он соединился с материей и, утратив дух Создателя, стал смертным. Но помнил еще о красоте Эдема, о высшей справедливости и нес в себе луч света. Единый луч, – Озеров вдруг заплакал.

– А дальше. Ну не реви!

– А что дальше? Тупик дальше. Он передал детям своим этот луч света, но дети плодились шибко и уплотнялись частицы материи, луч сей тускнул. И мудрецы заключили истину в символы. А ты кто такой, чтобы вопросы задавать? Ты чужак, достойный сомнения, – заорал он вдруг.

– Так зачем ты со мной говоришь? – хмыкнула Глафира.

– А интересно. Ты брат. Ты свой. И местожительство твое известно. Видишь, как все хорошо совпало. Теперь ты наш гость. А по уставу сердца наши, открытые для добра, равно как и кошельки в полном твоем распоряжении. Только заранее скажу. Мой кошелек пуст. Хватит разве на то, чтобы вместе милостыню подавать.

Пьяный разговор закончился далеко за полночь. Когда дверь за Озеровым закрылась, Глафира поняла, что уже достаточно много знает от вольных каменщиках. Пожалуй, даже потянет на вторую степень. И еще она поняла, что Озерову назначено следить за ней.

9

Передо мной «Памятные записки» Алымовой, одной из лучших воспитанниц-смолянок первого выпуска: «Счастливые времена! Приют невинности и мира! Вы были для меня источником самых чистых наслаждений. Благоговею перед вами… Это была община сестер, подчиненных одним правилам, единственным отличием служили достоинства и таланты».

Вот такие «воспоминания пионерки». Читаешь эти записки и удивляешься. Ведь не овечек собрали за высокие стены Воскресенского монастыря. Дети иногда поступают более жестко, чем взрослые. Если мерило талант, а у тебя его нет, то ты не только «пьешь слезы надежды», но и завидуешь отчаянно. Зависть – сильное и страшное чувство, оно порождает злобу, приводящую к дерзким поступкам. А уж как душа-то страдает! Или, например, одна чистюля, другая неряха, иная гордячка, а та и вовсе так умеет ластиться к начальству, что вызывает общее негодование. Ну и так далее.

Но я вовсе не хочу упрекать Глафиру Алымову в неискренности. Человеческая память избирательна. Мы очень легко умеем забывать собственные дурные поступки и неприятные события, а юных смолянок учили не просто забывать, а попросту их не видеть. Говорить о плохом было неприлично. В Смольном Обществе сразу установился особый стиль поведения, и этому стилю воспитанницы вольно или невольно начинали следовать. В каком-то смысле жизнь их разыгрывалась как на театре, и каждой была дана добродетельная роль.

Позднее смолянок, которые были образованны, естественны в общении, не жеманны и любознательны, обвинили в том, что они совершенно не знают реальной жизни. Императрица хотела с их помощью улучшить нравы общества, поэтому старательно ограждала воспитанниц от всего низменного, страшного и грязного. Например, они понятия не имели, что три года назад на старую столицу навалилась чума. Мертвые тела валялись на улицах, здоровых людей держали в карантинах. Кончилось дело бунтом, когда обезумевшая толпа забила насмерть архиепископа московского Амвросия. За что? Он в целях гигиены запретил всем подряд прикладываться к иконе на Варварке. А народ лобызал Богородицу и верил, что он принесет исцеление.

Или, скажем, Пугачев. В июне 1774 года императрица уже понимала, что не шайка разбойников хозяйничают в Оренбургском крае, которых с легкостью может уничтожить тысяча верных ей казаков (так она писала Вольтеру), а народная армия, сметающая все на своем пути. О жестокостях Пугачева в Петербурге рассказывали такое, что у обывателей волосы становились дыбом, а в Смольном были как обычно тишь и гладь, о злодее никто и не слыхивал. Понятное дело, реальной жизни не увидишь из-за резной чугунной решетки или с палубы прогулочного ялика.

И надо помнить, что девочек забирали на двенадцать лет при обязательном условии – они не будут общаться с родителями – никаких летних отпусков. Даже краткие свидания с родными были запрещены.

Но вернемся к нашим героям. Варенька Бутурлина отличалась от прочих воспитанниц тем, что не только не хотела, а попросту не могла играть навязанную ей Обществом роль. Жизнь наградила ее естественностью, а если хотите, наивностью. Она не понимала, как черное можно называть серым, а белое называть белым, даже если оно испачкано грязью. Иногда Варенька так себя вела, что просто заводила в тупик бессменную начальницу Смольного госпожу де Лафон, женщину добрейшую. Да и не будь Софья де Лафон, немолодая уже дама, от природы справедливой, она все равно не осмелилась бы исправлять характер девочек грубым нареканием, поскольку устав Общества рекомендовал «относиться к воспитанницам с кротостью, благопристойностью, учтивостью, справедливостью, а также с непритворной веселостью и отсутствием лишней важности в обращении».

А что скажешь маленькой Бутурлиной, которая еще в голубом ходила, вдруг расплакалась в голос и не наедине, а в присутствии подруг, обвинила другую воспитанницу в воровстве.

– Мадемуазель Бутурлина, не говорите таких грубых слов. Что значит – украла? Мадемуазель Рогозина просто взяла у вас на время перо. У вас перо правильно оточено, а она решила красиво оформить пропись.

– Да ваша мадемуазель у меня все крадет. Вчера искала шелковый воскресный пояс – нету! И где нашла? В ее, Веркином, шкапчике. И еще она ногти грызет. Вчера на меня классной даме наябедничала. У… злыдня!

Скандал замяли, более того, испуганная Вера Рогозина перестала покушаться на чужое добро, но зато утром пришпилила к рукаву Бутурлиной чей-то дырявый чулок. Такое наказание придумали классные дамы для воспитанниц, которые не штопали свои чулки. Знай Варенька, что каверзу эту сочинила Рогозина, то опять бы устроила скандал. А здесь ничего не докажешь. Но обиды она не простила и во время уроков танца регулярно наступала Верке на задники башмаков, все пятки обтоптала.

Но и тут умная Софья де Лофен охарактеризовала поступок Бутурлиной как излишнюю веселость и непоседливость, и ограничилась приватным, доброжелательным разговором.

В свободное от классов время воспитанницы развлекались по-своему. Всякие были игры, и прятки, и догонялки, но были и специфические, чисто девчоночьи. Например, очень любили «перечисления», в которых назывались самые красивые и некрасивые воспитанницы. На прогулке или в дортуаре собирались в кучки и выкрикивали в голос: «Глаша Алимова первая по красоте!», «А вот и нет, первая по красоте Катенька Нелидова, она лучше всех делает книксен!» И неизменно Вера Рогозина выкрикивала звонко: «А Варя Бутурлина – первая по уродству!» Дальше начинались споры, кто в классе «на самом» деле первая красавица, кто вторая, кто третья. Красота уже в младших классах ценилась больше, чем прилежание и ум. Под шумок Варя не упускала случая толкнуть Рогозину, та, естественно, отвечала. Потом появлялась «синявка», так девочки звали классных дам, одетых неизменно в синие платья, разнимала дерущихся. И опять Бутурлина виновата, потому что «первая начала».

В Смольном воспитанницы имели четыре возрастных цвета: первый голубой, второй коричневый (девам больше нравилось говорить кофейный), третий серый, и, наконец, четвертый, в котором воспитанницы, словно невесты Христовы, носили белые платья.

В коричневом возрасте (уже одиннадцать лет) мадемуазель Бутурлина опрокинула на классную даму кувшин с водой. Объяснение было простым – «я нечаянно». Как же нечаянно, если кувшин кто-то принес в дортуар и на шкаф поставил, а на самый краешек. Чуть качни, он и перевернется. А шкаф толкнули так ловко, что нелюбимой классной даме облили не только платье, но и сложную прическу, упрятанную в чепец, и насурьмленные брови. Видно, черная краска была дешева и поплыла самым вульгарным образом.

Бутурлина стояла рядом со шкафом и уверяла, что ее толкнули. Иначе она бы никак не ударилась головой о шкаф, «посмотрите какая шишка»! Бедная классная дама не только не имела права дать виновнице затрещину, но даже поднять крик не могла, потому что в присутствии воспитанниц унынье, грусть и уж, конечно, досада и гнев недопустимы. Так и стояла, плача черными слезами.

Училась Варя неважно, но за это не наказывали, а с удивительным, как казалось девочке, занудством допытывались, почему ей не нравятся уроки географии. Она честно отвечала: «Да потому что скучно!» Ей объясняли, что скука пагубное качество, что надо пытаться достигнуть сути предмета, понять, что такое широты и меридианы, и тогда радивость и знания, ровно птицы, сами влетят в голову. Не влетали… Уж кто-кто, а Варя знала, что знания получаются «долбней» – зазубриванием наизусть целых абзацев непроговариваемых терминов. А зачем ей знать, на какой «широте и долготе» она живет? От этого не будешь ни красивее, ни счастливее.

Императрица большое значение придавала самостоятельному чтению книг, поэтому присылала их в Смольный в большом количестве. Девочек учили французскому, немецкому и итальянскому, поэтому перечень авторов был велик. Особым почтением пользовались французские книги философов-просветителей. «Читать и думать о прочитанном» – таков был лозунг Общества. Варя читала и даже с охотой, но думать о прочитанном ей было скучно. И ее можно понять. Четырнадцать лет – какой там Монтескье с его «Энциклопедией»!

В «сером» возрасте Бутурлина была наказана по всей форме «пристыжением» перед классом. В Смольном не было более тяжелой кары. Все произошло на утренней молитве, зимой, в пост. Объясняя свое поведение, Варя потом говорила, что ненавидит эти «грибочки в горшочках», что от них у нее живот болит, а потому она не могла достоять службы до конца.

А случилась вещь обычная. Шесть утра, в соборе так холодно, что нос ледяной и зубы выбивают дробь, свечи горят тускло, монашки, как тени стоят по углам. Ужасно хотелось спать. Все знали, что Верка Рогозина влюблена в попа. В Смольном Обществе все были в кого-нибудь влюблены. Но обычно предметом обожания были старшие смолянки или классные дамы. Больше всего обожали красавиц. Им откровенно прислуживали, сшивали тетрадки, чинили перья, приносили вкусненькое, если удавалось уговорить горничную купить что-нибудь в городской лавке. И все вместе, все до одной воспитанницы, голубые, коричневые и серые, до умиления, до непритворных слез, обожали императрицу.

А Рогозина обожала попа. Все зевали, крестили рот, одна Верка смотрела на священника с восторгом. Кто-то из девочек хихикнул: «Хорошо Рогозиной, она в церковь как на свидание ходит». В любовном и религиозном экстазе Вера не разобралась, кто именно это сказал, но больно, с вывертом ущипнула стоящую рядом девицу за бедро. Надо ли говорить, что это была Бутурлна. Спросонья не соразмерив голос с торжественностью обстановки, Варя крикнула:

– Ты что, белены объелась? Больно ведь! Вот ведь гадюка!

Не успело бранчливое эхо вознестись вверх, как монашки уже волокли негодницу Бутурлину из церкви. На следующий день Варя стояла перед классом и каялась «в нарушение благонравного поведения во время молитвы». Она могла бы объяснить свое поведение и показать синяк, но жаловаться, да еще при этом задирать подол перед классной дамой – никогда!

Конечно, Варя Бутурлина была проказницей, но не более, чем другие. Воспитанницы ее любили, знали, что Бутурлина в нужную минуту придет на помощь, и умеет хранить чужие секреты, и никогда не врет. Правда, последнее качество в детстве почитается всегда сомнительным. Скоро Вареньке Бутурлиной придется врать очень часто, и делать это она будет с легкостью.

И произошло это, когда воспитанниц старших классов обрядили в белые платья. У белых девиц были две главные заботы: выступить хорошо на театре и получить при окончании золотую медаль и шифр – золотой знак с вензелем Екатерины, которые давались за особые успехи в учебе и поведении. На шифр и медаль Варя не рассчитывала, да это особенно ее и не огорчало, а то, что в театре ее задвинули на второстепенные роли, стало для девушки истинной мукой. В пятнадцать лет Варя вдруг располнела. Не скажешь, что она была тучной или рыхлой, полнота ее была здоровой, ядреной. По меркам допетровской Руси она была красавицей. В стародавние времена девы по сто толщиной надевали, чтоб только не обозвали их «худосочными» Если ты плоская, как селедка, то и потомство от тебя пойдет некудышное. Но в XVIII веке были совсем другие каноны красоты. Надобно, чтобы талия была осиная, ножка изящная, стан подвижный и гибкий и интересная бледность в лице. И наплевала бы Варя на свою внешность, если бы ее опять, как раньше, приглашали танцевать в балете. Теперь же ей остались только роли комических старух.

Варя тайно плакала и завидовала Наташе Борщовой. Мордашка простенькая, нос пуговкой, а сколько изящества в жесте. Или Алимушка – обворожительная Глаша Алимова, голос дивный, и на арфе играет, и на клавесине, а в танце легка, как пушинка. Это о них, Борщовой и Алимовой написали «Санкт-Петербургские ведомости», что «в балете девицы белого цвета можно сказать составлены были из Грациев». А Бутурлина теперь не танцует, а если поет, так только в хоре.

Варя решила похудеть. Впрочем, этим была одержима ни она одна. Кормили воспитанниц сытно, но однообразно, поэтому не так уж трудно было отказаться от еды. В Смольном существовала твердая легенда: чтобы похудеть, надо есть глину, мел, особенно хорош толченый грифель. Про грифель Варя не могла думать без содрогания, но мел – куда ни шло. Главное, отказаться полностью от ужина. Хочешь есть – закуси мелом и прочитай молитву.

Мучилась Варя не напрасно. Уже через месяц мадам, глядя на Варю, сказала озабоченно:

– Что ты дохленькая такая? Даже жилки на лбу просвечивают. И румянец пропал? Ты не заболела?

Ура! Румянец и здоровый вид были уничтожены! Но мечтать о шифре все равно бессмысленно. Даже если она приналяжет на учебу и разберется в ненавистной опытной физике, и одолеет геральдику, то все равно не видеть ей главных наград. В чем она действительно преуспела, так это в рисовании и «домашней экономии». Варенька с удовольствием посещала в учебные часы кухню, с толком выбрила нужные продукты для приготовления блюда, а потом готовила быстро, ловко и вкусно. И не какие-нибудь простые блюда, она умела приготовить все четыре подачи: и холодное, и горячее, и жареное, и взвары любые. Но талант этот не оценивали по-должному. Ее похлебку из рябчиков с каштанами классные дамы съели до капельки, а Варе сказали, что барышне самой готовить не пристало, что в задачу воспитанницы Смольного общества входит уметь платить поставщикам, вести запись расходов, смотреть, чтобы в кухне были порядок и чистота, а у плиты должны стоять повара. Словом, опять начальству не угодила.

А сейчас, когда ее талию можно двумя руками обхватить, она домашнюю экономию вообще забросила. Только и осталось одно – рисование. Не в художницы же благородной девице идти?

Жизнь не удалась, это точно. В таком настроении находилась Варя Бутурлина, когда садовник Архип, в обязанности которого входило ухаживать за садом, чистить фонтан и подновлять беседки и ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не иметь сношений с воспитанницами, передал ей записку.

10

Во время вечерней прогулки она спряталась от подруг за куст шиповника и, зажимая рот, чтобы не рассмеяться, следила, как они ищут ее в зарослях у беседки. Рыхливший рядом землю садовник вдруг сунул руку в фартук, вытащил из него конверт и подошел к Варе с заговорщицким видом.

– Что? – пошептала она испуганно.

– Это вам, барышня. За все уплачено. Не извольте беспокоиться. Завтра же в это время передайте мне ответ.

Варя была потрясена. Она получала письма от опекуна. Но письма от него приходили на имя госпожи де Лафон и читать их надлежало в ее присутствии. Девушка хотела разорвать конверт, но подруги уже бежали к ней с криком: «Тебе водить! Теперь ты водишь». Она только и успела, что спрятать бумагу за лиф.

До самой ночи ее не на секунду не оставили одну, и весь вечер ей пришлось ломать голову, вычисляя автора тайного послания. Первой пришла мысль о розовощеком кадете, с которым танцевала менуэт на Рождество. Тогда в старшие классы были приглашены выпускники Сухопутного корпуса. Весело было. Она будет беспристрастна, во всяком случае, постарается, но это же очевидно, кадет Николай, фамилию забыла, явно оказывал ей знаки внимания. Подтверждение этому можно найти и в замечании Рогозиной, которая походя бросила: «У твоего кадета ноги кривые». Верка в простоте ни одного слова не скажет, а замечание ее означает, что она отчаянно завидует Вариному успеху. И вовсе не кривые у него были ноги, Варя потом внимательно посмотрела. С того бала почти полгода прошло. Но если она за пять месяцев не забыла кадета, то очень может быть, что и он помнит о ней.

Был еще один образ, воспоминание о котором волновало Вареньку гораздо сильнее, чем рождественский бал. Два года назад воспитанницам сделали несравненный подарок – разрешили наконец свидание с родителями. К Смольному монастырю потянулись кареты. Варя никого не ждала. В крайнем случае к ней мог явиться кто-нибудь из дальней отцовской родни, но родственники не проявили к ней никакого любопытства, а вместо них приехал опекун с сыном. Зачем старый Бакунин взял с собой красавца сына, было непонятно. Видно, он решил, что обделенной родителями Вареньке будет приятно провести вечер как бы в семейной атмосфере. В четырнадцать лет девочки очень впечатлительны, а Федор Бакунин был поистине великолепен. Во-первых он был, как уже говорилось, красив, и еще как-то не по-русски опрятен, от него великолепно пахло. Да, и еще голос! Варя не представляла, что можно влюбиться в человека за его голос. Но сейчас, став взрослой, а именно таковой она себя почитала, Варя понимала – мечтать о записке от Бакунина смешно и наивно.

Но то, что она узнала по прочтении письма – при огарке свечи, в дортуаре, – превзошло все ее ожидания. Воспоминания о розовощеком кадете и красавчике Бакунине совершенно стушевались, а потом и вовсе исчезли из головы. Сестра, Глория… Глашенька! Варя давно уже считала ее если не погибшей, то потерянной для себя безвозвратно. Попав в Смольный, она вспоминала сестру ежечасно, ежедневно, но время делает свое. «Все проходит», сказал царь Соломон. Воспоминания о счастливой жизни в доме отца рассыпались, превратились из единой картины в блестящие осколки, а образ сестры ушел куда-то за окаем и слился с чужим, непонятным миром.

Варя привыкла к мысли, что она одинока в этом мире, и вдруг родная душа!.. Глафира писала, что любит ее по-прежнему, что сейчас находится в Петербурге и просит о встрече.

Чтобы объяснить, как случилось, что садовник Архип стал почтальоном и вестником счастья, мы должны вернуться несколько назад, в тот день, когда жена каретника Феврония истопила баню и пригласила своего юного постояльца помыться и попариться на русский манер.

– С обеда протопила. Сейчас самый жар. Можете вместе с мужем мыться, он славно веником орудовать выучился. А можете и в одиночестве.

Глафира не посмела отказаться.

– В одиночестве, – проблеяла она чуть испуганно. – Я не люблю, когда очень жарко.

– И хорошо. Бельишко чистое приготовьте и ждите. Я вас позову. Мыло, мочало и прочее можете не покупать. У нас все есть.

Феврония, несмотря на свой скверный характер, недаром Озеров называл ее фурией, оказывала Глафире всяческие знаки внимания. Мало того, что кормила недорого и сытно, так еще имела обыкновение в отсутствии постояльца занести в его комнаты то кувшин с молоком и свежие пирожки на оловянном блюде, то связку баранок с маком повесить на гвоздик. Озеров знал об этом и люто завидовал. Глафира объясняла нелюбовь Февронии к протоколисту тем, он все норовил зажать хозяйку в угол и ущипнуть своими толстенными пальцами за грудь, а юный Шлос был тих, застенчив и за квартиру заплатил вперед за два месяца.

Правда, мнимый Шлос не мог избавиться от ощущения, что хозяйка его в чем-то подозревает. Уж слишком иной раз она внимательно рассматривала юного постояльца. И еще Глафира примечала, что кто-то роется в ее вещах, но поскольку вещей было мало, а женское платье вообще было спрятано в чулане среди дров, то нашу героиню это мало волновало.

В установленный час, часы девять отбили, но было еще светло, хозяйка повела Глафиру в баню, расположенную в дальнем конце сада на берегу малой речки. Банька была маленькая, чистая, летний вечер не убавил в ней жару. Горячая вода в котле, холодная в двух кадках – раздолье!

Глафира сидела на полке, опустив ноги в корыто, блаженно плескала на плечи горячей водой и смотрела на запотевшее треснутое стекло, закрывающее малое оконце. Чья-то тень пробежала по стеклу, потом что-то лязгнуло в предбаннике. Этот звук не насторожил, потому что она твердо помнила, что закрыла дверь на щеколду. Но не успела Глафира додумать мысль о безопасности до конца, как на пороге мыльни появилась Феврония в исподней рубахе. В руках у нее был огромный медный таз с дубовым веником. Глафира пискнула и закрыла грудь руками.

– Тепло у тебя, – сказала хозяйка удовлетворенно. – Да ты не суетись. Я с первого взгляда поняла, что ты девица. Ну, давай мыться, что ли.

Феврония стащила рубаху и прошлепала босыми ногами к котлу. Художника Кустодиева знаете? Его «Красавицу», что находится в нижегородском музее, видели? Тогда вы отлично можете представить Февронью в бане. Правда, красавице следует накинуть пятнадцать лет, появились морщинки у глаз, как говорят, «лапки», но кожа все так же атласна, и бедра округлы, а груди, превратившиеся из яблок в груши не утратили для мужеского пола былой притягательности.

Хозяйка уселась на полку, обширный зад фурии смачно чмокнул. Глафира смутилась только на мгновенье. А чего ей бояться? Ну, догадалась Феврония о ее тайне, что с того? Если той не по нраву маскарад, завтра же съедет со двора. Можно и другую квартиру найти. Поэтому она улыбнулась, расслабилась и опрокинула на голову ковш воды. Будем голову мыть.

– Ну, чадо, рассказывай.

– Что рассказывать?

– Зачем в Петербург приехала? Зачем в мужской костюм обрядилась? По-немецки трещишь как скворец, но ведь ты русская. Угадала я иль нет?

– А это не твоего ума дело, – резко оборвала ее Глафира.

– Не скажешь, в полицейскую часть донесу. Ты ведь по мужскому паспорту живешь. Я видела. А это дело подсудное. Мало ли с какими умыслами ты сюда явилась! Может, со злобными.

– Нет у меня никаких злобных умыслов.

– Догадываюсь, зачем ты здесь. Ты, дева, от родителей сбежала. За дружком. Правильно говоря? Большой вины в этом нет, но если я родителям сообщу, то ты, пожалуй, и не обрадуешься.

– Не обрадуюсь, – согласилась Глафира.

Вода каплями стекала с волос на плечи и живот, и хоть в бане было очень жарко, ее вдруг передернуло, как от озноба.

– Хорошо, я заплачу, – сказала она наконец. – Говори, сколько?

– Да сговоримся, – покладисто бросила Феврония. – Ложись на лавку-то. Похлещу тебя веничком. Пару мало, надо угли вздуть.

Глафира покорно растянулась на теплых досках. Что теперь капризничать? Вениками Феврония работала мастерски. «Вот так и забьет меня эта стерва насмерть, – подумала вдруг девушка. – Не в физическом смысле, в духовном. Забьет и ограбит, все выжмет, выдавит до капли. Бежать надо. Бежать ночью, тайно. Правда, задатка жалко, да и помнить надо, что Альбертов кошелек не бездонный».

Феврония отбросила веник, отерла пот со лба и, размягчившись вдруг сказала участливо:

– Ты лучше расскажи мне, в чем дело-то. Может, я тебе и помогу. Я же вижу, ты одна как перст. И сосед к тебе шляется. Ты с Озеровым компании не води. Он мужчина гнилой и тайный, – она перешла на шепот. – Со странной компанией связан.

Конечно, Глафиру подкупило, что Феврония стала разговаривать с ней участливым тоном. Не похожа она на злодейку, но если бы этот разговор происходил не в бане, то дева наша ни за что не стала откровенничать. А здесь само с языка потекло. И объяснение этому простое. Во-первых, куда ей бежать-то? От себя не убежишь. А во-вторых, и это главное, голый человек совсем не то, что одетый. Когда мы во сне себя голыми видим, то ощущаем полную свою незащищенность. Нянька Татьяна говорила, что во сне мы в потустороннем мире пребываем. Иначе, зачем сон? Голыми мы будем стоять перед ангелами, и перед Господом Богом в Страшный суд предстанем, в чем мать родила, чтобы сказать голую правду.

– Не сбежала я с молодым кавалером, а если и любила кого, то сроку моей любви было три дня. Но помер мой избранник, а я в столицу подалась. Правду искать.

– Это какую же правду?

Феврония меж тем размочила в мисе ржаной хлеб и ловко облепила им волосы Глафире, чтобы привить им мягкость и шелковистость. Потом сама парилась, повторяя время от времени: «ты говори, говори…». Потом прополоскала волосы девушки душистой водой и расчесала частым гребнем, хорошие волосы, но обрезаны кое-как, а Глафира, поеживаясь от ласковых прикосновений, рассказала и про Альберта, и про свой побег, и про Марью Викторовну и ненавистного Баранова. Так, слово за слово, Феврония из нее все и вытянула.

– Единой помошницей мне может быть сестра. Она в Смольном воспитательном обществе живет.

Рука Февронии на мгновение замерла, а с губ готовы были сорваться упредительные слова. В лексиконе двадцатого века они прозвучали бы: «С этого места поподробнее, пожалуйста», но умная женщина промолчала, опять принялась тереть мочалкой плечи, которые слегка поскрипывали из-за полной их чистоты.

– Но я не знаю, как до сестры добраться. Она, конечно, молода, всего шестнадцать лет, но все воспитанницы пребывают под опекой самой государыни. А значит, Варя могла бы мне дать разумный совет и вообще оказать содействие. Но пока я даже не знаю, как сообщить Вареньке о своем приезде.

– Как зовут твою сестру?

– Варвара Бутурлина.

– Вона… фамилия знатная. Встречу с сестрой я тебе устрою. Для начала надо записку написать. Правда, это будет стоить денег.

– Я заплачу, – с готовностью воскликнула Глафира. – Но как вы все это устроите?

– А это тебя не касается. Ты мне вот что скажи. Сестра твоя богатая. Но ты ведь сбоку припеку. Так ведь?

Глафира даже обиделась. Она не с припеку. Она есть законная наследница, поскольку ее удочерили и бумаги оформили по всем правилам. И все те бумаги, включая отцовское завещание, находятся в опекунском совете, а руководит дальнейшей судьбой ее опекун Ипполит Иванович Веселовский, человек крутой и бесчестный, проще говоря, гад подколодный. Но ужо достигнет Глафира совершенства лет и «буде невенчанной», сама вступит в права наследства.

– Когда же будет твое совершеннолетие?

– Опекунский совет постановил, что в двадцать лет. Поскольку я актерская дочь и, может быть, изберу сцену.

– Сейчас-то тебе сколько?

– Девятнадцать. В октябре будет двадцать. Вот так-то!

– Ну вот и ладушки, – решительно подвела итог Феврония. – Пойдем в сенцы. У меня там мята со смородиновым листом заварена, и квас холодный есть.

Непонятно было, когда хозяйка успела закрыть льняной скатеркой грубую столешницу, когда бросила подушки на лавку. Тон ее, доселе вкрадчивый, доверительный, сменился на деловой и серьезный.

– Что стоишь? Бери полотенца, укрывайся, садись, – сказала она, укутывая чресла простыней. – Помогать буду до самого твоего совершеннолетия, но давай с тобой договор заключим по всей форме.

– Договор? – не поняла Глафира.

– Заверять его в конторе не требуется. Главное, чтобы бумага была написана твоей рукой и тобой же подписана. А в бумаге напишешь, что ты мне от своего наследства отстегнешь.

– Что значит – отстегнешь?

– Заплатишь сумму, которую я назову.

– Какую же сумму вы назовете?

– Этого я пока не знаю. Долю дашь.

– Какую еще долю?

– Половины я у тебя не потребую. На это и опекунский совет не пойдет. А пятую часть от наследства – подавай. Я думаю, что это справедливо. Пятая часть от земельных угодий, векселей, бумаг и живых денег.

– А не подавишься? – разозлилась Глафира.

Феврония неожиданно как-то гортанно, хрипло расхохоталась и хлопнула девушку по голой коленке.

– Не подавлюсь. Мне в самый раз. Ты хорошо подумай, прежде чем от моих услуг отказываться. А то ведь донесу.

– Ну и доносите.

Феврония не смутилась.

– А вот это уже глупость. Ты хоть девица и решительная, но без моей помощи тебе никак не обойтись. Ты даже личность свою без меня подтвердить не сможешь. Да и помощницы тебе лучше, чем я, не найти. Я этого города дочь, здесь родилась и взросла, я Петербург как свои пять пальцев знаю. Миром правят богатые, они приказы рассылают, а бумаги-то составляют и пишут люди мелкие. И каждый хочет свою выгоду иметь. Я с тобой хитрить не буду. Мне, чтоб свою долю получить, выгоднее честной быть.

Глафире казалось, что все вещи в комнатенке притихли, ожидая ее решения, и даже квас потерял шипучесть, пена беззвучно растаяла в только что налитой кружке, и фитилек в плошке горит без обычного потрескивания. Загляни сюда сторонний наблюдатель и вслушайся в их разговор, он бы язык проглотил от удивления. Две полуголые тетки затеяли в бане деловой разговор и теперь лениво перепираются, ища свою выгоду. У Февронии глаза рыжие, рысьи, и хоть не подходит она на роль бабы Яги, она эта самая Яга и есть, поскольку сама судьба поставила ее на эту должность. А Глафира не иначе как Иванушка-Шлос, предназначенный в жертвенную печь. Думай, отрок, как живым остаться и беды избежать.

– Так нести письмо сестрице иль нет?

– О моем наследстве мы потом поговорим. А пока я буду платить за доставку отдельную плату.

– Ты на это переписку половину своих денег изведешь, а я прошу у тебя часть от богатства будущего, которое еще, может, будет, а может, и нет.

– А если вы меня обманете?

– А если ты меня обманешь? – обе повернулись дружка к дружке, глядя в глаза.

Глафира первой опустила взгляд.

– Ну, вот и решили, – удовлетворенно произнесла Феврония. – Дай я тебя оботру. Переодевайся в сухое. Завтра с утречка все и напишем. О договоре нашем молчок. Ни полслова никому не сболтни. Ты людям-то не больно верь. Здесь в столице все зубастые, каждый свою выгоду ищет. Моргнуть не успеешь, как оберут тебя о нитки.

11

Теперь самое время сказать несколько слов о Февронии. Если закрутится сюжет в штопор, то, пожалуй, и не достанет в нашем повествовании для этого рассказа места.

Начнем с имени. Старое поверье утверждает, что данное человеку имя строго определяет судьбу его. Но из каждого правила есть исключение. Девочку назвали Февронией вовсе не в честь героини древности, просто по святцам совпало, но батюшка, возвратившись с Турецкой войны, где славно потрудился под руководством фельдмаршала Миниха, очень был доволен, что дочки, ей уж четыре годка было, дали такое прекрасное имя.

«Повестью о Петре и Февронии Муромских», славном сочинении Ермолая Еразма, зачитывались еще предки наши. Была та дева Феврония тиха, мудра, умела походя творить чудеса и в браке была весьма счастлива. Это батюшка по простоте своей и предрекал четырехлетней дочери.

Но все вышло не так. Девочка с самого детства характер имела решительный, можно даже сказать, крутой. Жизнь матушки рано пресеклась, и отрочество свое Феврония провела в гарнизоне среди васильковых драгунских мундиров, штандартов, завтракала под звук трубы, обедала под барабанный бой. Девушка не имела творить чудеса, не прорастали в одну ночь в дерево воткнутые в землю ветки, не превращались крохи хлеба на ладони ее в ладан, но юная Феврония была отличной хозяйкой. А житейская мудрость ее проявилась не в иносказаниях и загадках, к которым прибегала древняя героиня, дабы не оскорбить людей открытым поучением, а уменьем хоть мытьем, хоть катаньем настоять на своем. Словом, никакой тихости.

Батюшка успел выдать дочь замуж и погиб в пятьдесят шесть лет на Семилетней войне в Германии. Муж Февронии, как и батюшка, был унтер-офицером, но служил не в полевых войсках, а в гарнизонных. Брак был неудачным. Оказалось, что муж человек крутого нрава, на руку невоздержан, а что особенно грустно – пьяница. Пил он не каждодневно, но запоями, и в эти срамные минуты, когда ноги еще держат, а разум отказывает, он и подымал руку не только на жену, но и на дочь, малолетнюю Наталью. Последнего Феврония никак не могла стерпеть и вступала с мужем в драку. А однажды навела на него, косматого дурака, фузею и пообещала спустить курок. Унтер-офицер струсил, поджал хвост, но пить не перестал.

Умер он не на поле брани, как приличествует истинному солдату, а после пьяной драки в день вступления на трон великой государыни Екатерины. В честь важного дня 30 июня в городе были открыты все кабаки, трактиры и винные погреба. Прямо на улицах стояли бочки с бесплатным вином. Народ отвел душу по полной. Говорили, что унтер-офицер Прозоров погиб не в драке, а захлебнулся в винной бочке. Но Феврония не расследовала этого дела. Мужа в дом принесли как бревно, он уже окостенел.

Она осталась с шестилетней дочкой на руках, бедствовала, конечно, но нашлись добрые люди – все из окружения покойного батюшки. По Петербургу прошел слух, что государыня рядом с «благородной половиной» Смольного Воспитательного общества собирается открыть в Воскресеньском монастыре еще одно учебное заведение – Мещанское. Вскоре слух подтвердился. Императрица, как поборница справедливости, просвещения и свободы, решила облагородить всех своих подданных и объявила, что в Мещанском воспитательном обществе будут жить и учиться на полном пансионе дочери лакеев, солдат, унтер-офицеров и нижних церковных чинов. В «особливом училище для воспитания малолетних, всякого чина девочек» собирались учить, разумеется, по более примитивной программе, чем на «благородной половине». Юные мещанки должны уметь шить, вышивать, ткать, стряпать и вести хозяйство, но при этом не худо знать еще арифметику, рисование и иностранные языки. Особо талантливых воспитанниц обещали учить танцам и музыке.

Феврония решила, что она костьми ляжет, но отдаст Наташеньку в Смольное Мещанское заведение. Однако удалось ей это не сразу. Пока возраст подошел, пока нужные документы собирала. Наталью Прозорову, учитывая заслуги ее деда, приняли без разговоров. Случилось это в 68-м году, за шесть лет от описываемых событий.

Эти шесть лет Феврония не потратила зря, она вторично вышла замуж. Никаких особо нежных чувств она к жениху не питала, во-первых, старше ее на пятнадцать лет, во-вторых, немец, а как разговаривать, если не знаешь их тарабарского языка? Но были у Франца Румеля и положительные качества: не пил, кроме того, ремесло, его процветало, словом, этот Франц был очень не беден. Были трудности с венчанием, но и это удалось преодолеть ушлой Февронии, муж продолжал ходить в протестантский храм Петра и Павла, что на Невском, а Феврония как была православной, так ей и осталась.

Про дочь от первого брака она предупредила мужа, но сделала это так, что тема эта никогда больше не поднималась. На этом настояла Феврония. Отдавая девочку в Мещанское училище, она придумала себе мечту – сделать из Наташеньки благородную. А раз так, то нечего девочке вообще помнить, что ее отчим обтягивал кожей кузова карет и ладил колеса. Правда, в уставе Мещанского училища об изменении сословного положения воспитанниц не говорилось ни слова. По замыслу основательницы они должны были «облагородить своим присутствием мещанскую среду», а в лучшем случае поступить гувернанткой в богатый дом, дабы трудом своим зарабатывать деньги. Единственная высочайше дарованная привилегия для Февронии звучала и вовсе оскорбительно: если кто-либо из воспитанниц выйдет замуж за крепостного, то муж, а также прижитые в браке дети, получали вольную.

Но Феврония не собиралась отдавать дочь за крепостного мужика! Она свято верила, что сможет обеспечить полноценное счастье дочери. Судьба должна послать ей «случай», а уж она его не упустит. Ясно, что этим случаем явилась переодетая в мужской костюм Глафира.

И ведь как все совпало замечательно! У беглой девчонки сестра в Смольном Обществе, а это значит, что девушки живут в одном здании. Правда, мещанки и благородные практически не общались друг с другом. Начальница общая, а все прочее врозь. Девочки даже гуляли в разное время, у мещаночек были свои места для прогулок. Более того, сразу после открытия Мещанского училища к северу от монастырских стен начали строить новый корпус, специально для мещанских детей. Говорят, что строительство здания уже подходит к концу. Социальное неравенство в Смольном поддерживалось сполна.

Но все это не остановило решительную женщину. Она решила не только обеспечить приданое своей Наталье, но и познакомить ее с Варей Бутурлиной, и не только познакомить – подружить. Торопиться не надо, но и слишком долго годить нельзя. Наташеньку могут уже осенью перевести в новое здание, тогда путь к благородной Бутурлиной будет вовсе перекрыть. На все воля Божья. А пока для передачи записки Глафиры Феврония использовала давно налаженную связь. Садовник Архип давно уже был передаточным звеном между Натальей и матерью.

Получив письмо от сестры, Варя целый день сочиняла ответ. Будь ее воля, она бы всю тетрадку исписала, но листок был мал, да и писать ей долго никто бы не дал. Варя только и успела сообщить сестре о своем восторге, высказала надежду, что со временем устроит их свидание, а пока извещала о возможности увидеть сестру хотя бы издали. «Так все совпало удачно, милая Глашенька! Матушка государыня хочет нас порадовать и в конце недели, а именно в субботу, у нас намечается большая прогулка в Летний сад. Голубые и белые девы поплывут на катере по Неве, а в Летнем саду нас покажут гуляющей публике». Варя не приглашала Глафиру броситься на прогулке к ней в объятия, но объясняла, где той надобно стоять, чтобы они друг дружку увидели.

Ответ пришел на следующий день и озадачил Вареньку не меньше, чем первое послание. Глафира писала, что будет в Летнем саду непременно. Дальше шла странность. «Драгоценная сестрица моя, не удивляйся тому, что я буду в мужском костюме. При личной встрече объясню мой вынужденный маскарад. Я буду в коричневом камзоле и в парике. Красную треуголку с плюмажем буду держать в руке, а при виде белых и голубых девиц, начну размахивать сей треуголкой как бы в восторге. Когда увидишь меня, сделай ответный знак, высоко подыми правую руку и помаши пальцами, как мы в детстве махали. Ведь столько лет прошло, боюсь, что и не признаю тебя сразу, драгоценная моя сестренка».

Надо ли говорить, как томилась Варя в ожидании субботы. Все Смольное Общество было в волнении, говорили, что о предстоящей прогулке в Летнем саду объявлено в газете. Но Варю куда больше занимала предстоящая встреча с сестрой.

В вот тожественный день настал. Тридцать девиц удостоились чести сесть в разукрашенные шлюпки. Народу на набережной собралось такое множество, что полиции пришлось перекрыть движение экипажей. Всем хотелось своими глазами увидеть «монастырок», как ехидно обозвали в городе благородных воспитанниц.

Однако ожидание затянулось. Голубые и белые девицы высадились не у Летнего сада, а на причале у Зимнего дворца и чинно парами проследовали в Эрмитаж. Решено было в этот день показать воспитанницам великолепные картины, выставленные для общего обозрения государыней.

Наконец благородные девы проследовали в Летний сад. Публика глядела на них разинув рты. На следующий день «Санкт-Петербургские ведомости» дали подобный отчет о сим событии: «И подлинно, собрание девиц было достойно любопытства и внимания: такое множество единолетних девиц, единоцветною украшенных одеждою, идут в некотором порядке». И еще: «Во время гуляния всякий мог приметить в них благопристойную смелость. Всем нравилась их благородная незастенчивость. Со всеми и обо всем они изъяснялись свободно, непринужденно и с особой приятностью и на все вопросы отвечали к удовольствию каждого любопытствующего узнать о их понятии и знания».

Как водится, газеты несколько приврали. Как можно «непринужденно и с особой приятностью» отвечать на такие вот вопросы и предложения:

– Хорошенькая, как тебя зовут?

– Дева, скажи что-нибудь по-латыни!

– А танцевать вы будете? Монастырки, говорят вы отменно танцуете.

– А правда, что вас учат математике и астрономии? Вот ты, с бантиком, приходи лучше вечером на Невский!

Впереди девиц важно шествовала мадам де Лафон, классные дамы шли по бокам, делая инстинктивные и не всегда ловкие попытки оградить смолянок от назойливости зрителей, уж слишком толпа взволнована, как бы чего не вышло.

Но мероприятие протекало вполне чинно и благовоспитанно. Только один раз ряды воспитанниц смешались. Это случилось в тот момент, когда вдруг грянула роговая музыка. Сюрприз этот был приготовлен по приказу самой государыни. Их сиятельство граф Григорий Григорьевич Орлов загодя спрятал в кустах свой известный на всю столицу оркестр. Ах, как прекрасно! Солнечный день, яркие блики на мраморных нимфах, струи фонтана взмываются вверх, а мелодия звучит как предчувствие счастья и уносит сердца в райские кущи.

Варя вертела головой, разыскивая взглядом Глафиру, разве разглядишь ее в эдакой толпе. И вдруг сзади, девы как раз выходили из грота, раздался возглас:

– Варя, это я!

Она круто повернулась и увидела в шеренге зрителей юношу с красной треуголкой в руках! Это был шок, другое слово здесь неуместно. Варя много раз мысленно проигрывала встречу с сестрой, но она была уверена, что узнает Глафиру с первого взгляда, а как же иначе? Но этот смуглый юноша с горящими глазами совсем не был похож на придуманный образ. Может быть, все это подделка, и кто-то решил сыграть с ней злую шутку?

– Я тебя узнала, – прошептал обладатель красной треуголки одними губами.

Тут толпа разъяла их, воспитательницы поспешно стали соединять девушек в пары. Подчиняясь их решительным окрикам, толпа потеснилась. И вот уже белые девы идут к причалу. Музыканты взяли последний аккорд и смолкли на высокой пронзительной ноте. Смущенная Варя продолжала искать глазами странного юношу. Его нигде не было, и только когда воспитанницы подошли к шлюпкам, юноша опять появился в поле зрения. Он сумел каким-то чудом пробраться к самым перилам набережной, а потом и вовсе, растолкав всех, дошел до самой Фонтанной речки.

Варя пристально следила за его фигурой, и только когда он застыл, а потом поднял руки над головой и соединил их в прощальном приветствии, все встало на свои места. Словно круг замкнулся, конечно, она, Глашенька, потому что никто кроме нее, не умеет «махать пальцами», как это называлось у них в детстве. При расставании люди машут рукой, а Глафира словно щелкала несуществующими кастаньетами.

И всю неделю, и даже более того, Варю пребывала в странном, восторженном состоянии из-за того, что с образом красивого юноши в красной треуголке сливались, сплавлялись черты забытой сестры, которую можно и должно любить.

А Глафира купила журнал «Живописец», в котором были опубликованы «Стихи благородным девицам первого возраста в Новодевичьем Воскресенском монастыре воспитываемым». Вот один из куплетов сих виршей:

Как сад присутствием их ныне украшался,

Так будет красится вся русская страна.

Предбудущая в них нам польза уж видна:

Не тщетно каждый, зря девиц сих, восхищался.

Глафира плакала от умиления.

Часть вторая

1

И хватит про Глафиру. Со временем она появится на страницах нашего повествования, а пока мы переходим к серьезной, не девичьего ума, части. Как говорится, акт второй, сцена первая. На подмостках появляются новые герои, очень далекие от судеб Глафиры Турлиной и сестры ее Варвары.

Вернемся несколько назад, поднимем тяжелый занавес и заглянем в святую святых государства Российского – в Зимний дворец, а также в Петергоф и Царское Село, словом туда, где протекает жизнь государыни нашей божественной Екатерины и сына ее Павла, русского Гамлета, как говорили в Европе.

Павел ненавидел мать. Когда она умерла и он, уже сорокачетырехлетний, вошел на престол, первое, что сделал, – издал закон о престолонаследии. С этим законом кончилось женское правление на русском троне. Теперь императору наследовал его старший сын. Вторым делом были похороны убитого отца. Павел приказал выкопать его из могилы в Невской лавре, чтобы похоронить с почестями там, где подобает лежать русским царям – в Петропавловском соборе. Кроме того, он намеревался короновать мертвого императора, поскольку это не успели сделать при его шестимесячном правлении.

Короновать труп – слыханное ли дело? Но еще ужаснее выглядела похоронная процессия, которая шла по Невскому проспекту за гробом. Во главе ее шел главный убийца Петра III – Алексей Орлов, уже дряхлый старик, которого силой привезли из Москвы в северную столицу и заставили выполнять унизительную роль. А что делать – шел, нес на бархатной подушке ордена убитого им императора. Петербург усмехался, гладя на это ужасное зрелище.

Екатерина начала писать свои «Записки» (жизнеописание) сразу, как заняла трон. Много раз она бросала свой труд и начинала снова: «Я родилась 21 апреля 1729 года в Штеттине…», но все написанное в «Записках» касается только многотрудной жизни будущей императрицы при дворе нелюбимой тетки Елизаветы. Да, она старается быть искренней, действительно тогда она была нужна России только для того, чтобы произвести на свет наследника, да, с ней безобразно обошлись после родов, бросили одну на мокрой подстилке, забыв перенести в чистые покои. И сына Павлушу забрали сразу же, чтобы потом очень дозированно позволять матери видеться с собственным сыном. Павла воспитывала Елизавета. И муж принцессы Екатерины был трудным человеком, а с ее слов – ужасным, ужасным… Он оскорблял ее, он имел некрасивых любовниц, он вообще состоял из одних нелепостей. Он пил, курил, он запретил русские поклоны при дворе и ввел французские приседания, он не любит Россию и в самое неподходящее время принимается «пиликать на скрипке». Может, и не сознавая этого, главную цель своих «Записок» Екатерина видела в том, чтобы объясниться (или оправдаться) за способ, которым она заняла трон. А что Павлушу не любила, так в этом Елизаветинский двор виноват.

Воспитателем цесаревича, шестилетнего Павла Петровича, Елизавета назначила Никиту Ивановича Панина. До этого Панин целые одиннадцать лет был послом в Швеции. Воспитатель наследника – это повышение, обер-гофмейстер престола – завидная должность при дворе. Наследником престола Павел прозывался и в правление отца, а при вступлении на престол матери слово «наследник» как-то стушевалось, исчезло из обихода. Не сразу, конечно, постепенно.

Гвардия посадила Екатерину на трон не потому, что как-то особенно ее любила. Просто всем хотелось избавиться от странного и непонятного государя. Петр III обидел гвардию, отнял у нее победу в Семилетней войне, вернув все завоевания Фридриху Прусскому. Но устраивая переворот, армия и вельможная знать, во всяком случае, многие из них, умные как всегда стоят в стороне, видели в лице Екатерины вовсе не императрицу, а регентшу при малолетнем сыне. Павел Петрович – «последняя капля русской крови» – так воспринимала его общественность. Были отчаянные люди, которые не боялись говорить: «Уже есть два свергнутых императора, один в Ропше под охраной, другой в Шлиссербурге в темнице. Не много ли?»

Примерно так же думал и Никита Иванович Панин, хотя и не говорил этого вслух. Она помог Екатерине занять престол, а далее все должно быть по закону. Законности Никита Иванович обучился в Швеции. Все при дворе знают, что Панин европейски образованный человек, он умен, деловит и дипломатичен. Последнее качество позволило Петербургу сохранить хорошие отношения со Швецией, которая с заключения Ништадского мира все рвалась воевать с Россией, дабы вернуть северные земли, завоеванные (а частично купленные) Петром I.

Знала это и Екатерина и очень скоро назначила Панина на серьезную должность. Он должен был временно замещать ушедшего в отпуск канцлера Воронцова, а именно возглавлять Иностранную коллегию. Временное часто становится постоянным. Панин возглавлял Иностранную коллегию двадцать лет. Кроме того, он руководил ведомством, которое разбирало политические преступления, а потому выполнял для императрицы самые деликатные получения. Таким было «Дело Хитрово», когда гвардейцы взбунтовались против брака Екатерины с фаворитом Григорием Орловым, и еще более опасное «Дело Мировича», несчастного гвардейца, вознамерившегося освободить и посадить на трон шлиссельбургского узника Ивана Антоновича.

Удивительно, кстати, это таинственное дело. Кто такой Мирович? Уж не дурак ли полный, что решил в одиночку вернуть трон Ивану VI? Правда, был друг – гвардейский офицер Ушаков, который готов был помогать Мировичу. Но друг утонул при странных обстоятельствах. К этому же времени относится тайный приказ Панина, написанный для охраны пленника. Не помню его дословно, но за смысл ручаюсь: «Буде кто вознамериться освободить пленника именуемого Безымянная персона, то первым убивать именно Персону, а уж затем разбираться с освободителями». Иван Антонович убит, Мирович схвачен – все по предписанию. На допросах Мирович никого не выдал и на плаху пошел один. Говорили, что он был спокоен, словно ждал, что в последнюю секунду огласят помилование. Не огласили.

Как мы видим, Панин готов был исполнить любую просьбу или приказ Екатерины, но иногда и своевольничал. Когда она вознамерилась выйти замуж за своего любовника Орлова, Панин ее не поддержал. Мало того, бросил походя фразу: «Императрица может делать что угодно, но госпожа Орлова никогда не станет императрицей России».

Слова эти достигли ушей Екатерины, и хоть она сама вскоре отказалась от брака с Орловым, высказывание Панина запомнила как дерзкие и своевольные.

Как ни был занят Никита Иванович, он продолжал исполнять должность воспитателя великого князя и не оставил надежды видеть Павла на русском троне. При этом он с охотой принялся помогать новой императрице. Екатерина говорила о новом принципе управления государством, и Панин создал проект. Это был дополненный и усовершенствованный принятый еще Петром III «Манифест о вольности дворянства». В новой редакции этот проект явно толковал о законности и конституционной монархии. Екатерина нашла Панинский проект дерзким. Какая еще конституция, какие новые законы, если она хочет быть полновластной правительницей России?

Но Екатерина, особенно на первых порах, не оскорбляла подчиненных прямым отказом. Даже выражение откровенного неудовольствия она не могла себе позволить. Императрица хотела всем нравиться. Тридцать четыре года, и при этом такая осторожность и предусмотрительность, более того – мудрость. Проект Панина был отставлен без шума. Екатерина подписала бумагу об усилении сената, а потом сама же надорвала собственную подпись – не будем пока усиливать Сенат, и так хорошо. Хитрец Разумовский подал прошение о признании за его родом наследования гетманства. Екатерина не ответила ни да, ни нет, а просто упразднила гетманство. Теперь Украиной управляла Малороссийская коллегия.

Таких примеров было множество. Зато она щедро наградила верных ей людей. Императрица раздавала направо и налево титулы, земли, деньги, крестьянские души. Подданным надо было доказать крайнюю необходимость июльского дворцового переворота, доказать, что свергнутый император вел Россию к гибели. И еще надо было заставить россиян забыть, что он был подло убит.

Второй претендент на трон с помощью Мировича исчез с горизонта, все шито-крыто, но остался сын Павел – вечная заноза в душе. Пока он еще мальчик, но он подрастет и предъявит свои права на власть.

Не знаю, хорошим ли воспитателем был Панин, но в чем он безусловно преуспел, так в том, что вкоренил порфирородному отроку уверенность, что со временем он займет русский трон. Вопрос только – когда? Если бы Екатерина действительно была регентшей при сыне, она должны была бы сложить с себя обязанности правительницы в день совершеннолетия наследника. Но Екатерина твердой рукой вела свой корабль – государство Российское, и никто не верил, что она добровольно отдаст руль в чужие, даже законные, руки.

Но были и сомневающиеся. Мало ли… Ведь обещала Екатерина, и не один раз было говорено, что со временем отдаст власть сыну. Панин любил Павла. Он не хотел замечать повышенной нервозности юноши, его подозрительности, обидчивости, но видел ум, пылкий характер и истинно рыцарский порыв к справедливости. Беда только, что каждый понимает справедливость на свой лад.

Конечно, в мечтах Панина присутствовало и своекорыстье, при новом правительстве он безусловно возвысился бы, а может быть, стал вторым человеком в государстве. И тогда, мечталось Никите Ивановичу, можно будет склонить императора строить управление Россией по шведскому образцу. Все должна была решить «краеугольная дата» – 20 сентября 1772 года, день совершеннолетия наследника.

При дворе загодя начали плести интриги. Образовалось два лагеря. С одной стороны братья Орловы – их пять, с другой братья Панины – их два. Но оба брата были могучими противниками. Петр Иванович Панин, генерал в отставке, автор многих побед, человек решительный, смелый до безрассудства и острый на язык, имел при дворе огромное влияние. Каждая группа вербовала сторонников.

А вдруг клан Орловых дал прокол. То ли Григорий, бессменный любимец Екатерины, повел себя слишком развязно и завел связь на стороне, то ли он прискучил императрице, и ей захотелось новизны, только в покоях ее появился новый фаворит, Александр Семенович Васильчиков. Вот уж воистину случайный человек. Поручик конной гвардии, красив, конечно, но не умен, разве только по части любовных утех мастак. Именно за них он получил звание действительного кавалера и был награжден боевым орденом Александра Невского. Сама императрица позднее писала о Васильчикове, что он «душен и скучен».

Но братья Панины очень поддержали эту кандидатуру. Васильчиков для них был ручным. Через него они надеялись влиять на государыню. Конечно, «влиять» сильно сказано, Екатерина всегда жила своим умом, но ведь иной раз какую-никакую нужную мысль и можно вдуть в уши и про наследника поговорить при случае.

Главное, Григорий Орлов удален из дворца, уехал в Фокшаны по поручению Иностранной коллегии. Вначале наш красавец не понял, что это отставка. Граф Григорий решил, что на него возложили важнейшее государственное поручение. Кроме него, прямо-таки некому заключить мир с турками.

Свою дипломатическую миссию Орлов провалил. Он не только не заключил столь необходимого мира, но поругался с Румянцевым и, решив, что ему все можно, приказал главнокомандующему идти прямиком воевать Константинополь. Румянцев был не тем человеком, которого можно было заставить выполнять абсурдные приказы. На Константинополь он не пошел. Орлов обиделся и вовсе отошел от дел. Мир был заключен без его участия на куда менее выгодных условиях, чем ожидалось ранее.

Только тут до Орлова долетел слух, что теплое место при императрице, которое он обживал столько лет, занято. Он бросился в Петербург, но не был принят Екатериной, а потом и вовсе уехал в Ревель, где снял себе на время дом.

Никита Иванович торжествовал. Клан Орловых потерял былую власть. Братья Панины ненавидели фаворитов, считая их болезнью русского двора. Кстати, и Васильчиков наскучил, получив отставку. Вертится подле Екатерины генерал-поручик Потемкин. Но его братья Панины не принимали всерьез.

2

Таким было положение при дворе летом 1772 года накануне совершеннолетия наследника. В сентябре все точки над i будут поставлены. Если императрица не передаст наследнику трон, то, во всяком случае, после формального торжества поручит ему вести важные государственные дела. А там посмотрим. Никита Иванович потирал руки в нетерпении.

Но Екатерина опять всех обманула. Формально обязанности воспитателя великого князя слагались с женитьбой последнего. И императрица предложила отложить торжества по поводу совершеннолетия наследника на год до женитьбы Павла. При этом она словно вспомнила кровинушку свою, стала ласкова с сыном и, как добродетельная мать, приняла активное участие в выборе невесты. А где искать? Как всегда, среди немецких дворов. Княжество Гессен-Дармшадтское имеет целых три принцессы – выбирай любую.

У Павла был трудный характер, в наше время сказали бы подвержен депрессии, а тогда говорили – меланхолии. Он был некрасив, что подтверждают дошедшие до наших дней портреты, а и в то же время многие современники говорят о нем как об обаятельном, мягком человеке. В неправильных чертах лица его в минуты задумчивости появлялось своеобразное очарование, которое пленяло дам.

Но чаще великий князь выглядел насупленным. Окружающие думали, что он обижен на что-то, угодничали. Но Павел не замечал этого. Он пребывал в плену своих бед, забот и терзаний. Его мучил страх. Толковый психоаналитик, наверное, без труда выяснил бы подоплеку этих страхов, но самому Павлу это было не под силу. Он боялся темноты, гулких пустых комнат, снов, воя ветра в каминной трубе.

Но более всего он боялся призраков. Фавориты матери ведут себя с ним, законным наследником, непочтительно, а чаще просто не замечают, как мебель в гостиной. А ведь они убийцы! Убийцы законного государя, его отца, который является по ночам с бледным, искаженным мукой лицом. В этот момент Павел всегда слышал музыку, кто-то невидимый, пребывающий в высших сферах, играл на скрипке или на флейте.

Отец любил музыку, мать ее ненавидит. В опере она только прилежно делает вид, что слушает арии, а потом сама со смехом сознается, что не видит разницы между скрипом двери и пиликающей скрипкой.

Осталась странная легенда, записанная со слов самого Павла баронессой Беркирк. Кто бы не писал о трагической судьбе императора, он обязательно приводит эту легенду, чаще с насмешкой, реже с наивной верой в мистицизм. В любом случае ужасно жалко Павла I.

Случилось это ранней весной, где-то за полгода до его женитьбы. Павел любил белые ночи, они соответствовали его обычному меланхолическому настроению. Вдвоем с князем Куракиным он отправился прогуляться по городу. Шли без всякой охраны, мило беседовали. Петербург, его Петербург был прекрасен, он словно светился изнутри, от Невы несло прохладой. Улицы были безлюдны.

Вдруг Павел заметил на углу дома одинокую, высокую фигуру в испанском плаще и треуголке. Казалось, мужчина поджидает его. И действительно, как только Павел поравнялся с незнакомцем, тот, ни слова ни говоря, пристроился к гуляющим с левой стороны. Некоторые время все трое шли молча. Потом Павел не выдержал и сказал Куракину:

– Какой странный у нас спутник!

– Какой спутник?

– Ты никого не видишь? И не слышишь? – удивился Павел.

Шаги незнакомца гулко раздавались в ночной тишине, звук этот напоминал цокот копыт по мостовой. Страха не было, но Павел почувствовал, что замерз, левый бок вообще словно оледенел. Он попытался рассмотреть лицо незнакомца.

– Павел, – раздался вдруг низкий голос. – Бедный Павел.

– Кто ты и что тебе нужно? – воскликнул великий князь, схватив невольно руку князя Куракина, но тот ответил ему только удивленным взглядом, он по-прежнему ничего не замечал.

– Не увлекайся этим миром, Павел. Тебе не долго жить в нем.

Перед путниками лежала площадь Сената. Незнакомец дошел до середины ее и остановился. Только тут Павел узнал его – прадед, Петр Великий.

– Ты скоро увидишь меня здесь. Прощай, Павел, – сказал незнакомец удаляясь. А молодые люди остались на том же самом месте, где со временем появился памятник, прозванный народом «Медный всадник».

Красиво звучит: «Прощай, Павел»», так и хочется добавить: «Прощай, прощай и помни обо мне». Была ли эта сцена навеяна любовью цесаревича к Шекспиру или Павел и впрямь что-то видел? Я верю последнему. У призраков, русалок, ведьм и леших есть одна особенность: их видят те, кто в них верит. И они никогда не показываются тем, кто считает их выдумкой. А Павел верил всю жизнь, что сам Петр вышел из могилы, чтобы предупредить его об опасности. В одном великий государь ошибся. Может быть, тридцать лет, а именно столько еще прожил Павел, с точки зрения вечности и «не долго», а для земной жизни это все-таки срок.

Призраки – плохая компания для общения. Павел был одинок, воспитатель, учителя и даже духовник не в счет, но судьба послала ему друга. Наверное, граф Андрей Разумовский не рассчитывал на столь высокое звание, но цесаревич относился к молодому офицеру с полным доверием и любовью. Разумовский был всего на два года старше Павла, но уже преуспел в жизни. Он был образован, учился в университете в Страсбурге, получил военное образование на английском флоте. Он был умен и красив! Именно с Разумовским Павел беседовал о предстоящем браке, к которому относился серьезно и с волнением.

Их трех принцесс Гессен-Дармшадтских выбрали среднюю Вельгельмину, но для знакомства с русским двором пригласили всех трех. Принцесс сопровождала матушка ландграфиня.

В славный город Любек из Петербурга была направлена свадебная эскадра. И надо же такому случиться, чтобы фрегатом, на котором везли Гессен-Дармшадтское семейство, командовал граф Андрей Разумовский. Он раньше жениха познакомился с невестой и потом не уставал рассказывать о высоких качествах прекрасной Вельгельмины своему другу цесаревичу.

Встреча царственных новобрачных состоялась в Петербурге. С первого взгляда Павел был очарован своей нареченной, на следующий день уже почувствовал, что влюблен, хотя Вельгельмина не сделала ответного шага навстречу жениху. Она выглядела сдержанной, если не сказать, надменной, в прекрасных голубых глазах вспыхивали вдруг искры, похожие на крошки льда. Она была великолепно воспитана, вымуштрована, словом, ни одной случайной фразы, ничего невпопад – настоящая королева!

Но что-то ведь усмотрел Павел в этой надменной девице. Может быть, она вполне соответствовала придуманному им образу средневековой дамы, ради улыбки которой он будет совершать рыцарские подвиги, но, скорее всего, он почувствовал в этой деве качества, которых самому ему недоставало. Он увидел в ней помошницу и друга, с которым можно будет достичь вожделенной цели – трона.

Но это все домыслы автора. Одно точно, и мы находим подтверждение этому в письме Павла. Сразу после венчания он пишет Разумовскому: «Дружба ваша произвела во мне чудо: я начинаю отрешаться от моей прежней подозрительности, но вы ведете борьбу против десятилетней привычки и побораете то, что боязливость и обычное стеснение вскоренили во мне. Теперь я поставил себе за правило жить как можно согласнее со всем. Прочь химеры, прочь тревожные заботы!»

Еще до свадьбы Павел в тайне от матери написал некое сочинение, которое назвал «Размышления, пришедшие мне в голову по поводу выражения, которым мне часто звенели в уши “о принципах правительства”». Панин знал об этом сочинении. Мало того, ненавязчиво (а может, навязчиво) подсказывая своему воспитаннику главный смысл. Вот что пишет Павел: «Законы – основа всему, ибо без нашей свободной воли они показывают, чего должно избегать, а следовательно, и то, что мы еще должны делать». Эта простая мысль дожила в полной свежести и до нашего времени, но много обходных путей, много…

Мы забыли сказать, что Никита Иванович Панин был масоном. Нет достоверных сведений, когда и в какой ложе он был принят в тайное общество, во всяком случае, мне они неизвестны. Сейчас Панин занимал среди вольных каменщиков ответственный пост, масонские заветы исповедывал свято и донес их до своего царственного ученика.

Павел всей душой отдался новым идеям. Уж кто-кто, а он понимал шаткость материалистического учения. Заигрывания матери с Дидро и Вольтером глубоко его раздражали. Павел был мистиком по природе своей. Масонские истины шли из Германии, и цесаревич считал, что принимает книги и рукописи из рук самого Фридриха Великого, который и сам был масоном. В орден Павел не вступил, но он знал, что «братья» желают видеть его на троне, и рассчитывал на их поддержку. Впрочем, в восемнадцать лет трудно рассчитывать, можно только мечтать. Устав ордена запрещал масону заниматься политикой. Но помочь законному наследнику получить трон – это не есть политика, а есть воплощение высшей справедливости промысла Божия. И жена поможет ему в этом…

3

Перед венчанием принцесса Вильгельмина приняла православие под именем Натальи Алексеевны. Венчание состоялось 29 сентября 1773 года, а уже на следующий день в Петербург пришло сообщение, что на реке Яике объявился беглый донской казак Емелька Пугачев и публично объявил себя императором Петром III, счастливо избежавшим смерти.

Нельзя сказать, чтобы сообщение это перепугало или всполошило двор. Самозванцев на Руси было всегда пруд пруди. За последние десять лет царствования Екатерины появилось семь ложных Петров III. Все они были благополучно пойманы, биты, клеймены и с вырванными ноздрями сосланы в Сибирь. Теперь появился восьмой. Бывает. Но умные люди сразу почувствовали опасность самозванца, потому что тот правильно выбрал место и время.

Яицкие казаки давно были занозой в теле петербургских чиновников. Жили казаки вольно, по своим законам, охраняли границу, а если атаманы их и старшины превышали власть, писали жалобы в столицу и требовали справедливости. Военной коллегии в Петербурге не нужны были казачьи вольности, а нужна была регулярная армия с рекрутским набором, которая подчинялась бы общеармейским правилам. Особенно возмущало казаков желание коллегии направить формирующийся казачий легион служить вдали от родных мест. Опять письма в столицу, опять комиссии из Петербурга. И что? Всего-то и добились от этих комиссий, что разрешения не брить бороды, но зато для создания легиона людей стали хватать прямо на улицах Яицкого городка.

Дело кончилось бунтом. Для усмирения казаков на Яик был послан генерал-майор фон Траубенберг, человек крутой и суровый. Он приказал для острастки палить по бунтарям из пушек. Казаком это не понравилось. В результате предавший своих атаман, Траубенберг и вся комиссии были убиты, дома их разграблены. Ужас, одним словом.

Вот здесь, в Петербурге, зашевелились. Решено было наказать бунтовщиков со всей строгостью. И наказали. В Яицкий городок пришла регулярная армия. Комиссия после расследования дела многих присудила к четвертованию и повешению, но Петербург смягчил приговор, отменив смертную казнь. Зато кнут вдоволь погулял по казацким спинам. В Сибирь ссылали целыми семьями. Оставшихся казаков поделили на полки, должности старшин и атаманов были упразднены.

В казацкой среде началось брожение. Их лишили законной свободы, расправились с ними как с бандитами. Несправедливо! Каждый дом был согласен защищать попранные свободы с оружием в руках, а воевать казаки умели. Кто-то поверил, что новоявленный, прозываемый для конспирации Емельян Пугачев, и есть Петр III, кто-то нет, но это было не важно. Главное, появился вожак, и не абы кто, а законный, свергнутый государь. Был зачитан манифест, и сразу восемьдесят казаков присягнули воскресшему императору. А там пошло-поехало…

В октябре армия Пугачева – огромная! 24 тысячи человек – уже стояла под стенами Оренбурга. До столиц старой и новой доходили страшные слухи о беспримерной жестокости повстанческой армии. Шайка воров и бродяг – так называли ее в Петербурге. Естественно, на усмирение бунтовщиков была послана армия, собранная в основном из тыловых гарнизонов. Боевые полки находились далеко, война с Турцией продолжалась. С амвонов церквей неслись воззвания, разоблачающие злодея: «Император Петр Федорович III помре, Емелька Пугачев есть вор и похититель чужого имени».

На казачий и крестьянский люд Приуралья и Заволжья эти призывы не оказывали никакого действия. А хоть бы не царь. Тот, кого вы называете Емелькой Пугачевым, обещает свободу и землю, он призывает убивать дворян-душегубов, и имущество их и пожитки разрешает брать себе в пользование. Это было всем понятно и соблазнительно. Разбушевался народ в праведном гневе. Изводили под корень не только дворянские семейства, но и попов, приходы грабили, а церкви жгли.

В столичных церквях никаких воззваний не читали. Манифест о самозванстве Пугачева был напечатан всего в двухстах экземплярах и читать его следовало только на землях, охваченных восстанием. Зачем без нужды пугать подданных из-за незначительной стычки с казаками где-то на окраинах империи? Столичные жители охотно верили в эту «стычку на границе». Другое дело иностранные дипломаты. Послы ловили слухи, ждали новых потрясений и строчили депеши на родину, мол, ничего толком неизвестно, близкие ко двору чиновники держат дело в строжайшей тайне, но, видно, положение очень серьезно.

Павла слухи о пугачевском мятеже волновали чрезвычайно. Он жадно ловил все подробности о военных действиях. Опять ожили призраки, и тень отца являлась во снах, но выглядел он странно – не в мундире, не в парике с буклями, а в странном кафтане и медвежьей шапке, надвинутой на самые брови. И смотрел на этот раз покойный император не стылым и мертвым глазом, а как-то бодро и с усмешкой. Проснувшись на мокрых от пота простынях, Павел сжимался в комок и думал, думал… Каков он, этот человек, принявший имя отца? Вчера вечером князь Голицын как бы походя, мимоходом бросил: «А злодей-то принародно объявил, что сделает вас своим законным наследником. Сведения верные. Каково, а?» – и не поймешь, глумится ли князь или подсказывает, мол, ваше высочество, пора бы вам заявить о своих правах. Но это же страшно! Матери верить нельзя. Во имя власти она не остановится перед убийством. Ведь порешил же ее сладострастник батюшку! А что если теперь Павел на очереди? И еще реплика, как бы случайная. Английский посол, рядом за столом сидели, вдруг шепнул ему на ухо: «Европа, между прочим, считает, что весь этот казачий бунт замыслен Пугачевым с единой целью – посадить вас на трон».

Павел ничего не ответил, только побледнел страшно, а минуту спустя и вовсе ушел из гостиной. И даже друг, верный человек Андрей Разумовский, затеял ненужную беседу. Началось все с безобидного замечания:

– Вы плохо выглядите.

Павел только усмехнулся сардонически, де, с чего бы ему выглядеть хорошо.

– Вы не больны, ваше высочество?

– Если болен, то душой.

– Их высочество вчера обмолвилась про скандал во дворце. Какие-то стекла в еде. Это правда?

– Ах, Натали всегда преувеличивает! Но стекла действительно были. И все так глупо. Если и в самом деле хочешь всыпать в еду стекло, то хоть истолчи его. А здесь просто склянками от разбитой рюмки посыпали немецкие сосиски. И подали, как ни в чем не бывало.

– Вас хотели отравить? – пошептал с ужасом Разумовский.

Павел пожал плечами, и тут сердечный друг схватил его за руку и произнес срывающимся от волнения голосом:

– Государыня короновалась, я знаю. Но тогда она объяснила свою коронацию вашим малолетством. Это было давно. Вы выросли. Народ вас любит. Когда год назад вы сильно простудились и были опасения за вашу жизнь, в Петербурге говорили: «Павла отравили, потому что он честный и добрый». Я сам слышал.

– Оставим этот разговор, – резко сказал Павел. – Уйдите, прошу вас. Я должен остаться один.

Сейчас эту болезнь называют манией преследования. Она была у Павла в раннем детстве, но потом угасла сама собой. Да, у него не было любящей матери, но были достойные и участливые учителя, а главное, был Панин, и цесаревич ему полностью доверял. Последний и помог ему избавиться от душевной болезни.

Сейчас мать отобрала у него Панина. Никита Иванович был отставлен от должности обер-гофмейстера наследника еще до венчания. Екатерина отблагодарила его более чем щедрыми подарками, но настоятельно приказала подыскать себе жилье вне дворца. И вообще чем меньше вы, Никита Иванович, будете видеться с их высочеством, тем лучше будет и для вас, и для него. Сентенция эта не была высказана прямо, но этого и не надо было. Императрица и Панин отлично понимали друг друга.

Екатерина в это время была очень ласкова с сыном, но Павлу в каждом слове ее, в каждом жесте чудилась неискренность. Напугана она злодеем Пугачевым? Или ей и сейчас море по колено? Не угадаешь. Счастье великое, Гришка Орлов получил отставку. Правда, есть новый фаворит, без мужчин в спальне матушка ни одну ночь не может обходиться, но слуги шепчут, что отношения государыни с Васильчиковым нерадостные. Слышали даже, как Их Величество плакали в своих спальных покоях. Отчего плачет? Боится за трон или любовник недодал ласк пресыщенной куртизанке?

Надо, однако, согласиться, что с государством матушка управляется умело. Недаром подхалимы всех мастей называют ее правление благодетельным. Павел должен доказать этой гордой женщине, что тоже способен мыслить по-государственному. У него есть своя программа.

И вот в тайне от всех он сочинил записку, короткую, но выразительную. Этот труд уже ничем не походил на детские «Размышления о принципах правительства». Там он высказывал чужие мысли, которые кто-то «звонил ему в уши». Теперь он решил думать сам. Его новая «записка» касалась в основном армии, но в ней просматривалась и главная мысль: не гоже России пухнуть, как на дрожжах, бесконечно расширяя свои пределы. Земли и пространств у нас более, чем достаточно, вот только порядка на этой земле нет. Дворянство ведет расточительную жизнь, ему до нужд отечества и дела нет. А что касаемо армии, так каждому здравомыслящему человеку должно быть ясно – мы должны вести не наступательную, а оборонительную политику. Рекрутские поборы вредны крестьянам. Армию надо сократить и ввести в ней строгую регламентацию.

Любопытно, да? Понимал ли Павел, что это бунт? Более того, записка выглядела как объявление войны. Екатерина была готова бесконечно расширять свою империю. Еще первая война с турками была не окончена, а в голове уже зрела идея о второй победоносной турецкой войне! Мысль о завоевании Константинополя рассматривалась как вполне реальная. Со временем она назовет второго внука Константином, дабы посадить его на константинопольский трон вместо убитого турками в 1453 году Константина XI Палеолога. Во как! Измученное рекрутскими поборами крестьянство ее вообще не интересовало, а «расточительное дворянство» была главным союзником.

Записка была еще «в деле», когда Павел рассказал о ней жене и даже прочитал кой-какие выдержки. Юная Наталья Алексеевна поняла великого князя с полуслова. Хорошенькая головка ее вздернулась горделиво, ноздри затрепетала от слишком глубокого вздоха. Она во всем поддержала мужа. На вид совсем девочка, но так же, как Павел, она жаждала власти и почета.

Павел сделал еще одну редакцию записок. Он должен изложить материал хорошим, внятным языком и собственноручно поднести ее императрице. Заглавие было вынесено на титульный лист: «Рассуждения о государстве вообще, относительно числа войск, потребного для защиты оного, и касательно обороны всех пределов». Теперь надо было только дождаться подходящего случая для вручения труда государыни.

И случай представился. Во дворец пришла депеша с Яицких степей. В депеше значилось, что 22 марта сего года, а именно 1744-го, три полка регулярной армии, присоединившиеся к уже имеющимся на месте, нанесли сокрушительное поражение армии Пугачева. Далее подробно рассказывалось, что шайка воров и убийц засела в крепости Татищей. Все было чин-чином, вначале артиллерийская перестрелка, причем повстанцы тоже палили со стен крепости почем зря, а потом приступ, рукопашная и… победа! Тогда во дворце все поверили, что это был конец пугачевскому ужасу.

Может быть, и шевельнулась в груди у Павла жалость к злодею, цесаревич верил, что Пугачев и для него старался, но об этом не хотелось думать. Главное, у матери хорошее настроение, и она будет благосклонная к труду сына.

Победа над Пугачевым совпала с еще одной победой, которую одержал прибывший с турецкой кампании одноглазый волк, бывший камергер двора, а теперь генерал Потемкин. Горячий, словно прямо с поля битвы прискакал, он явился в приемную императрицы. Двор не успел опомниться, а наш герой уже переместился в спальню Екатерины, выкинув оттуда неудачника Васильчикова. Потемкин был высок, красив, громок и необычайно развязан. Павлу казалось, что никого в своей жизни он ненавидел так, как этого победителя.

Но мать была само милосердие. С улыбкой она приняла из рук сына его труд и прочитала «Рассуждения о государстве», причем на удивление быстро. Потемкин тоже сунул в записку нос. Боевой генерал добровольно пошел на турецкую войну, он отличился при штурме Хотина, он брал Фокшаны, а потому считал себя чуть ли не полководцем всей баталии, а потому отнесся к «рассуждениям» великого князя иронически.

А вот императрица пришла в бешенство. Словно маска слетела с ее улыбчивого лица. Она не постеснялась топнуть ногой, даже бранные слова произносила:

– Вы ничего не понимаете в управлении государством. Вы неуч, мальчишка, а беретесь рассуждать на столь серьезные темы!

Далее пошел высокопарный бред о величии России, о великой миссии православного государства в деле освобождения христиан от мусульманского ига, об обязанностях перед Европой и «моим народом». Только и дело народу российскому турок сокрушать, спят и видят. У Павла тряслась челюсть, но он старался выглядеть достойно, поэтому был безукоризненно вежлив.

– Но я тоже хочу быть полезным России.

– Пока вы для этого слишком молоды. Учитесь, читайте книги, родите наследника, наконец. У вас столько дел, – закончила императрица с надменной усмешкой.

Павел, запершись в спальне, плакал, как отрок. Он во всех подробностях представлял сцену, как мать с новым любовником читают «Рассуждения о государстве» и глумятся над его трудом. К Павлу рвалась Наталья Алексеевна, но он ее не пустил. Не было рядом человека, которому он бы мог рассказать о своем позоре.

А потом этот человек наконец появился. Павел думал, что пустая случайность свела их в малой дворцовой гостиной в поздний час, но потом понял, что эта встреча было заранее тщательно подготовлена.

Никита Иванович выглядел измученным. Последнее время он работал, как вол. Надо было исправить ошибки незадачливого дипломата Григория Орлова. Слава Богу, долгожданный мир был наконец подписан. Уже прислана депеша в Петербург: все случилось 10 июля в деревне Кучук-Кайнарджи.

Но разговор шел не о мирном договоре с турками. Каким-то чудом Панин узнал и о «Записке» своего воспитанника, и о реакции императрицы. Теперь Павел имел возможность высказаться, а Панин умел слушать.

– Мне понятно ваше огорчение, – сказал он наконец. – Поверьте, я глубоко разделяю его с вами, а потому хотел бы коснуться еще одной важной темы. Вы не одиноки в своих думах о благе России. Есть люди, и их много, которые готовы поддержать вас в ваших стремлениях. Вы понимаете, выше высочество, о чем я говорю?

– Я понимаю, – после некоторой заминки ответил Павел и понял – ему не страшно. Обида на мать была столь велика, что он готов был на любую крайность.

4

Звонили колокола, но не в Воскресенском соборе, а где-то далеко, за Невой, но Глафира ясно их слышала. Кто вздумал звонить в столь неурочный час? Считай, что ночь на дворе. Это на Невской перспективе сейчас тесно от карет и еще снуют туда-сюда люди, не успев вовремя завершить дневные дела, а здесь, в березовой роще у монастырских стен, тихо, как в могиле. Да и колокольный звон, скорее всего, ей просто чудится, сливаясь с гулкими ударами сердца. Небо было темным. Ушли в прошлое, погасли белые ночи.

Глафира стояла возле закрытой калитки, изредка прикладывая ухо к щербатым доскам, пыталась расслышать шум шагов. Нет… тихо.

Сегодня наконец должна была состояться встреча с сестрой. Феврония устроила то, что обещала. Она вела себя с Глафирой, можно сказать, идеально, иногда даже угодливо, и не только исполняла любую просьбу девушки, но допытывалась настойчиво, какие еще у нее есть желания. Но Феврония не волшебница. Она не могла ускорить приезд князя К. из Англии, не под силу ей было и унять Глафирины страхи, связанные с масонами. Сосед Озеров пристал как банный лист, все время пытался вести задушевные таинственные разговоры, а в понедельник позвал на масонскую трапезу, присутствие на которой считалось чуть ли не обязательным. Глафира отговорилась крайней занятостью, мол, именно на это время у нее назначена важная деловая встреча. Выдумала, конечно, какие у нее могли быть встречи и с кем, но на всякий случай в урочный час съехала со двора. Доброму тоже нельзя застаиваться в конюшне.

Не могла Феврония также научить Глафиру, как жить дальше. Нельзя сказать, чтобы деньги так и таяли, Глафира была экономна, но всему в жизни приходит конец. Еще месяц-два, ну, три – с натяжкой, и Альбертов кошелек будет пуст. О том, чтобы сменить мужской костюм на женский, Глафира и не помышляла. Она не знала, как жить в Петербурге одинокой девушке. А пока с опаской обходила караульные будки, а также, полицейский сержантов и поручиков.

Записки в Смольный Феврония передавала исправно, так же четко получала ответ. Встреча с сестрой в Летнем саду произвела на Глафиру сильнейшее впечатление. Воображение поразила не только Варвара, взрослая, пригожая девица, но весь выводок белых дев. Словно невесты Христовы они чинно шли по аллеям парка, но при этом на лицах их не было и намека на монастырскую мрачность, веселы и приветливы. Глафира горько пожалела, что и ее не отдали в Смольное Общество. Говорили, де, возрастом не подошла, набирали совсем юных девочек, но, скорее всего, бутурлинская родня пожелала разлучить сестер, да так разлучить, чтобы они и не встретились. Вареньке уготовили стать фрейлиной при дворе, а для Глафиры сочинили судьбу скромной помещицы, которая и до столицы-то никогда не доберется.

Обязательным условием ночной встречи Феврония назначила для Глафиры женскую одежду. XVIII век был истинно сексуальной революцией, блуду предавались безудержно на всех социальных уровнях, но при этом настойчиво и многослойно твердили о добродетели и незапятнанной девичьей чести. В отличие от сексуальной революции ХХ века, двести лет назад понимали, чем увесистее табу и вето, наложенное на запретный плод, тем больше в нем витаминов и сладости.

Глафира показала свое платье. Феврония его отвергла, как слишком богатое.

– Если что, ты просто служаночка. Поняла?

– А если – что?

– Мало ли. Выследят, схватят, заарестуют.

– Как заарестуют? Кто?

– Ну, я это просто так, для острастки говорю. Как схватят, так и выпустят. Главное, тверди, что ты служанка и для барышни по ее просьбе баранки принесла или пряники.

– Так мне и пряники нести с собой?

– А чего особенного? И понесешь. Отдай той, что тебя встретит.

Глафира не только не услышала шагов за стеной, она пропустила сам звук открываемой калитки. Дверца отворилась слегка, и тут же раздался шепот:

– Вы здесь?

– Здесь.

– Как вас зовут?

– Глафира Турлина.

– Следуйте за мной.

Названное имя служило паролем.

– А вас как зовут? – не удержалась Глафира.

– Это не важно. А впрочем, если вам интересно – Наталья. Идите за мной по тропке, а когда аллеями пойдем, не выходите на свет фонарей. Мы должны держаться в тени.

– Куда мы идет?

– Вы задаете слишком много вопросов. Мы идем туда, где нас ждут.

В торце стоящих полукругом монастырских зданий находился неприметный вход без ступеней. Сенцы, за ними длинный, темный коридор, но по нему не пошли. Наталья уверенно толкнула дверцу у входа. Видимо, это было помещение привратника, а может, садовника. Во всяком случае, комнатка выглядела вполне обжитой. На столе, крытом крестьянской скатертью, одинокая свеча.

– Ждите, – сказала Наталья, усаживаясь на лавку.

Только здесь Глафира увидела, что провожатая ее необычайно, словно с картинки срисована, хороша собой. Одета девушка была в темное платье с белыми манжетами и белым же стоячим воротником. Выражение лица суровое, укоризненное, но укоризна обращена не столько к Глафире и даже не к тайной встрече, а к самому несовершенству мира. Ожидание стало тяготить строгую девицу и со словами: «Пойду встречу», она направилась к двери.

Отсутствовала Наталья минуты три, не более. Дверь отворилась, и на пороге появилась Варя, простоволосая, взволнованная. Черная, накинутая на сорочку шаль, вся трепыхалась, словно крылья, вот-вот взлетит. Да и сдавленный крик, вылетевший из открытого в восторге рта, был похож на птичий клекот. Сестры обнялись. Наталья без улыбки смотрела на трогательную встречу.

– Глашенька, неужели ты? А я заблудилась. Темнота, глаз выколи. И ведь ни у кого не спросишь. Все спят!

– Я вас оставлю, – перебила сбивчивую речь Наталья. – Вернусь через полчаса и выведу вас тем же путем. Только не шумите здесь. Говорите тихо. А то неровен час…

Глафира не больно-то вслушивалась, о чем толкует красавица. Не до того было. Есть Бог на свете, и ангелы-хранители летают в небе, раз ей удалось обнять сестру. У Вареньки в глазах стояли слезы.

– Сядем.

Они опустились на лавку и замерли, рассматривая друг друга. Но Варя не умела долго молчать. Она была взволнована до крайности, ее даже бил легкий озноб, поэтому она говорила быстро, не находя нужных слов отчаянно жестикулировала, нарушая тем привитые правила поведения, а потом, словно опомнившись, резко опускала руки и чинно складывала их на коленях.

– Все это невероятно, Глашенька, право слово. Я ведь перепугалась тогда в Летнем саду. В старших классах многие воспитанницы уже знают, кто будет их жених. У иных есть воздыхатели, а у меня никого. Правда, я думаю, что белые девы сами себе придумывают воздыхателей-то. А тут вдруг в саду я увидела молодого человека. А вдруг это мой воздыхатель назвался твоим именем и письма мне пишет? Все в голове смешалось. Ты меня в такой трепет привела!

– Да будет тебе, Варенька, давай говорить о главном. У нас мало времени.

– Давай о главном, – согласилась Варя, но тут же рассмеялась и сбилась на «а помнишь?»

И опять зашептала страстно, оживляя не только маменьку, папеньку, гувернанток и нянек, но призывая в помощь призраки комнат, лестницы на второй этаж, иконостас в детской, полукруглое окно с немецкими витражами, незабудки на клумбе и сосульки в каретном сарае. Глафира слушала и радовалась, что так много успела рассказать Варе в письмах. В противном случае, оглушенные встречей, они бы вообще ничего не успели обсудить.

– Какая ты отчаянная, Глаша. Решилась на побег. Да еще в мужском платье. Это так романтично. Как жалко, что я не могу рассказать об этом девочкам. Совсем как во французском романе. Ты ехала одна по пустынным полям…

– И еще по лугам, по лесам, – перебила ее со смехом Глафира. – Если бы тебя за старика стали сватать, ты бы тоже сбежала. Этот Баранов на гнома похож, глаза косят и нос, как у троля.

– Как у моего Петруччи? Ты что, забыла? Тебе папенька куклу-гнома подарил, ручки-ножки фарфоровые. Я этого гнома полюбила, и ты мне его передарила.

– Ах, Варенька. Я ведь приехала твоей помощи просить, а теперь вижу, как это глупо. Ты совсем еще ребенок!

– Вот уже нет!

– Ребенок и живешь в клетке, никого не видишь.

– Как же не вижу? У нас на театре много народу бывает. И великий князь, и великая княгиня Наталья Алексеевна. Такая красавица! И другие вельможи, даже иностранные министры.

– Мне не нужны иностранные министры, – вздохнула Глафира, кляня себя за излишнюю практичность (что пристала к ребенку?). – Мне нужно найти сильных людей из тех, с кем папенька был дружен.

Варя стала загибать пальцы.

– Папенька был дружен с князем Шербатовым, но он в Москве, еще со старым князем Куракиным, но он умер. Про графа К. ты писала, он в Лондоне. Но мы найдем благодетеля. И господин Бецкий нам может помочь. Он добрый.

– Это самый главный начальник в вашем обществе, да? Я слышала. Странная у него фамилия.

– Иван Иванович наш попечитель. А фамилия у него такая, потому что он рожден вне брака. Батюшка его князь Трубецкой.

– Так он бастард? Как я?

– Не люблю, когда ты так говоришь, – поморщилась Варя. – Ты моя любимая сестра. И у Бецкого есть любимица, – можно сказать, фаворитка, – добавила она лукаво.

– Ты?

– Не-ет. Я сама по себе. Любимая – это Глаша Алимова. Она удивительная. Государыня заказала художнику написать ее портрет.

– А тебе не обидно, что твой портрет не пишут?

– Нет, не обидно. Я ведь не очень умная и совсем без талантов, – пожала плечами Варенька. – А Алымова прелесть. Она все знает про Бецкого, и говорит, что он «дитя любви». Его батюшка Иван Юрьевич Трубецкой попал в шведский плен. Давно, еще при государе Петре Великом. И наш Бецкий родился в Стокгольме. Он очень добрый, очень умный, правда, совсем старый. Ему уже семьдесят.

– Значит, он в любую минуту может помереть, – рассудительно сказала Глафира. – И потом – зачем я ему? Мне нужен достойный человек, который знал бы мою историю. Мне предстоит самой вступать в права наследства. Понимаешь?

– Я знаю этого достойного человека. Я тебе о нем писала. Это мой опекун Георгий Александрович Бакунин. Он входит в члены совета попечителей нашего Общества. Он очень добрый и балует меня подарками. И еще, – Варенька слегка покраснела, – у него есть сын. Федор Георгиевич. Очень красивый и порядочный молодой человек. Он очень умный и занимает ответственный пост. В столь младые годы он уже служит секретарем у Панина.

– Это какого Панина?

– Как, ты не знаешь? Никита Иванович Панин, он правая рука нашей обожаемой государыни. Ой, Глашенька, надо тебе знакомиться с жизнью двора. Без этого не проживешь. И не век же тебе жить в мужском обличии.

– Это способ спрятаться.

– А тебя ищут?

– Не знаю.

– Мы вот как поступим, – сказала Варя взрослым и деловым тоном. – Я напишу моему опекуну и спрошу его совета.

– Спасибо, – Глафира благодарно прижала руки к груди. – Только не пиши ему, что я сбежала и все такое… Знаешь, как сделаем? Ты получила от меня письмо, в котором я жалуюсь, мол, не хочу выходить замуж за нелюбимого человека и прошу у тебя помощи. Можешь так написать?

– Могу. А если и это не поможет, я напишу прошение к государыне. – в голосе Вари появились важные, взрослые ноты. Ей явно хотелось похвастаться близостью к сильным мира сего. – Не удивляйся. У нас есть девочка, которая постоянно переписывается с Их Величеством. Девушку эта прозвали Черномазая Левушка. Правда, смешно? Это потому, что она смуглая, а фамилия у нее Левшина. Иногда мы пишем письма государыне сообща. Но это письма веселые, мы хотим порадовать государыню. Письмо-просьба это ведь совсем другое дело. Ты понимаешь?

– Понимаю, – вздохнула Глафира. – Скажи, кто такая Наталья? – спросила она вдруг.

– Она из мещанского училища. Милая девушка, только гордая очень. Это потому, что она красавица.

– При чем здесь это?

– О, наружность часто ослепляет людей. Наталья красивая, но бедная и незнатная, а иные, хоть и дурнушки, куда ближе к счастию, чем она. Мы с ней на прогулке познакомились. Я с качелей упала, а она мимо шла. Помогла мне встать. Я потом нашла ее, хотела косынку подарить, но она не взяла, обиделась. Но потом сама ко мне подошла и отдала письмо от тебя.

– Что это она старается? – подозрительно бросила Глафира.

– Не знаю.

– Тебе, наверное, сложно было сюда прийти?

– О-очень! Девочки из подушек сделали такой кулек, ну, словно я сплю. Если воспитательница обнаружит обман, они скажут, что я в уборной, что у меня живот болит. И очень страшно бежать по ночным коридорам. Я так боюсь Белой Дамы.

– Кого?

– Привидения. В монастыре живет привидение, я тебе точно говорю. – Варенька быстро перекрестилась.

В Смольном существовала устойчивая легенда, что давно, еще при Елизавете Петровне, в стены монастыря замуровали молодую монашку. Конечно, несчастная пострадала за любовь, и теперь она по ночам бродит по всей округе и ищет своих обидчиков. Все знают, что православные монашки носят только черное, а приведение всегда в белом. Да и само прозвище – Дама уже предполагало что-то инородное, романтическое и страшное до колик.

Дверь отворилась и вошла Наталья.

– Прощайтесь.

Глафира и Варя, заторопились, заговорили разом. Обе не знали, состоится ли повторная встреча или у них одна надежда на переписку. И вот уже Варенька бежит по темному коридору, а Наталья торопит Глафиру: «Быстрей, быстрей, неровен час сторож выйдет в сад». У калитки красивая мещаночка бросила сквозь зубы: «Прощайте», и почти вытолкнула Глафиру за монастырскую стену.

Как и было обещано, у главного монастырского входа стояла извозчичья карета, она и доставила нашу героиню на Большую Мещанскую. В воротах Глафиру встретила Феврония с плащом в руках, укутала им Глафиру до пят. Не приведи Господь столкнуться нос к носу с Озеровым. Тогда вопросов не оберешься.

Засыпая, Глафира перебрала в памяти подробности встречи с сестрой, улыбалась мечтательно и шептала себе в утешение – все будет хорошо. Полную картину счастья нарушал только один, некстати вылезавший вопрос: почему Феврония так старается, ведь расписка у нее уже на руках. Неужели она и впрямь не врет, говоря, что привязалась к Глафире всем сердцем?

5

Не только сильные мира сего, как то Панин и его окружение, были недовольны поведением императрицы. Были и другие, более скромные по социальному положению, а именно офицеры гвардии, которые твердо знали, что трон государыня заняла незаконно и пора ей возвращать его сыну. До времени об этом молчали, а как выяснилось, что совершеннолетие наследника не решило этой проблемы, то и возроптали. Возроптали, конечно, тихо, соберутся в какой-нибудь комнатенке или гостиной, выпьют, крякнут и начнут обсуждать неблагоприятное положение в отечестве.

Во-первых, всех несказанно раздражали фавориты. Кто нами правит, господа, Их Величество Екатерина или братья Орловы? Когда совершали переворот, всем было ясно, что Петр III плохой правитель, и в эйфории первых лет нового правления с этим были все согласны, но со временем стали задумываться – а чем он был так уж плох, убиенный? За шесть месяцев, что он пробыл на троне, были приняты важнейшие для государства законы. О секуляризации монастырских земель говорить не будем, положим, не военного ума это дело, но государь Петр Федорович дал вольность дворянству и отменил Тайную розыскных дел канцелярию. А сейчас? Государыня говорит одно, а делается совсем другое. А как это называется? Демагогия, вот как (язык сломаешь от этих слов!) Есть господин Шишковский, глава Тайной экспедиции, и, говорят, дел в работе у него более, чем достаточно. Манифест о вольности дворянства вроде бы не отменен, но всяк знает, что служить он все равно обязан, с той лишь разницей, что обязан не по принуждению, а как бы по собственной воле из-за любви к отечеству и лично к Екатерине II. Можно вспомнить и другие непорядки в стране: казнокрадство, взятки. А судят по совести? Нет!

Я привожу эти подробности, чтобы объяснить читателю, о чем толковали недовольные в казармах и гостиных, как некогда мы на кухнях. Многие из недовольных были масонами, но осуждение поведения и политики Екатерины носило с их точки зрения, не политический, а чисто нравственный характер. Императрица была поклонницей новомодных философских веяний, переписывалась с французскими писателями, а мы-то знаем, что идеи их есть чистой воды скептицизм. Поклонники Вольтера все как один безобразники, они осмеивают святые для россиян понятия, презирают предков и само отечество. Ведь и сам Елагин когда-то увлекался злонравием, прилепился душой к безбожнику Вольтеру, а потом понял, что потерял точку опоры. А совесть куда деть? Нельзя жить в полном разладе с самим собой! Нельзя вечно шутить и остроумничать, надо и о серьезном подумать. С турками воевали куда как успешно. Фельдмаршал Румянцев мог заключить мир на весьма выгодных для России условиях, а потом явился этот щеголь и дурак Гришка Орлов и с веселостью и бранью все разрушил.

Словом, хотели Павла. О заговоре речь пока не шла, но образовался некий кружок, совсем небольшой, в нем и десяти человек не было: собирались, разговаривали, думали. Как будут отнимать у Екатерины власть, дабы передать ее законному наследнику, пока не обсуждали. Сейчас главное объединить силы, наметить ядро, но не переусердствовать. Плоду надо дать вызреть, а там судьба даст подсказку, и плод сам упадет в руки.

Идейными вдохновителями этого брожения можно назвать братьев Паниных. Младший, Петр Иванович, – боевой прославленный генерал, он еще в Семилетней войне себя показал в битвах при Цорндорфе и Кунерсдорфе, за что получил чин генерала-поручика. В последней турецкой кампании он прославил себя взятием Бендер. За подвиги был награжден орденом Св. Георгия I степени. Однако императрица отнеслась к его победам прохладно. Он, вишь, город разрушил и слишком много солдат положил. Ах, так, воюйте сами!

Петр Иванович ушел в отставку и поселился в Москве. Человек он был гордый, тщеславный, обиду переживал тяжело, а потому не скрываясь стал поносить и дураков генералов, и царедворцев-лизоблюдов, прощелыг фаворитов и саму государыню. Москва, млея от страха и восторга, шепотом пересказывала его «поноски», а полицейские чины строчили доносы в северную столицу. Екатерина злилась, известно, что она называла опального генерала «первым врагом своим» и «персональным оскорбителем», а потом и вовсе учинила за ним негласный надзор.

Но военные успехи пугачевских орд снова призвал боевого генерала на службу отечеству. Кстати, именно Потемкин посоветовал императрице поставить Петра Ивановича Панина во главе армии, воюющей с мятежниками. Кроме того, Петру Ивановичу поручили начальствовать над губерниями Казанской, Оренбургской и Нижегородской. Короче говоря, общее дело оппозиции младший Панин плечом подпирал, но реальной помощи от него в данный момент ждать было нельзя.

Другое дело старший – Никита Иванович, блестящий царедворец и дипломат, свой человек при дворе. Вот внешний портрет его: немолод, тяжел, если не сказать, толст, все еще красив, носит парик к крупными буклями, манеры его безупречны. Он прост в обращении, можно даже сказать – ласков. Природная властность его как бы скрыта, но вполне ощутима собеседнику. Панин любит покой, тишину и хорошие книги. Еще он любит вкусно и красиво поесть. Петербуржцы спорили, сколько он расходует на личных поваров, но споры ни к чему не приводили, люди запутывались в нулях. Определение «сибарит» в характеристике Панина вполне уместно.

Женолюбив, да… При дворе Панина прямо-таки обвешивали сплетнями. Например, ходили упорные слухи, что Дашкова (будущий президент Академии наук) его внебрачная дочь. Во всяком случае, батюшка Дашковой Родион Илларионович Воронцов, в это верил, старшую дочь не любил и даже открыто с ней враждовал. Противники этой сплетни утверждали, что Дашкова никак не может быть дочерью Никиты Ивановича, потому что «знают наверное» – она его любовница. Сама Дашкова в своих «Записках» пишет, что старший Панин всегда был ей верным другом, и только. Я склонна ей верить.

При всей своей любви к женскому полу Никита Иванович так и остался холостяком. Была любовь, была. – Екатерина Шереметьева, образованная, красивая девица. И дело было слажено. Но невеста умерла за день до свадьбы. Случилось это шесть лет назад.

А вот энциклопедические сведения: родился в Данциге в 1718 году, воспитывался в Пернове (отец был там комендантом) среди прибалтийских немцев, то есть он уже в детстве стал иностранцем по манерам и поведению. Матушка братьев Паниных – Аграфена Васильевна Еверлакова – была племянницей всесильного Меншикова, поэтому мальчики были рано представлены ко двору. А служить в Конногвардейский полк были записаны чуть ли не в младенчестве.

Никите Ивановичу было чуть больше двадцати, когда ему выпал «случай», он был замечен государыней Елизаветой. Уже позднее, когда о лености Панина ходили анекдоты, была обнародована интересная легенда. Автор ее Станислав Понятовский. Уже все решено и обговорено, счастливый Панин должен по условленному сигналу явиться в спальню Елизаветы, но Никита Иванович, утомившись ждать, заснул у самых дверей и пропустил час любви.

Как там было на самом деле – мне не известно, свечку не держала. А то, что Иван Иванович Шувалов, дабы избавиться от соперника, выслала его за пределы России на дипломатическую работу, это похоже на правду. Вначале Дания, потом Швеция, и, наконец, возвращение домой на должность воспитателя цесаревича.

Смерть Елизаветы Панин оплакал со всей искренностью, а вот отношения с Петром III не сложились. Император хотел отблагодарить дипломата и воспитателя за верную службу, наградил его орденом Св. Андрея Первозванного, дал чин действительного тайного советника. Благодеяния Петра пошли еще дальше, он вознамерился сделать Панина военным генералом, но тот, ненавидя солдатчину и армию, отказался от почетной должности. Ну не дурак ли? Всякий нормальный человек должен мечтать об армии. После этого отказа император потерял к Панину всякий интерес.

Панин мечтал ограничить монархию. Монтескье тоже хотел конституционную монархию. Про Екатерининский «Наказ» Панин сказал: «Аксиомы, способные опрокинуть стены». Беда только, что «Наказ» оказался всего лишь литературным произведением, он не пошел в дело.

Надежда на Екатерину не оправдалась, и Панин «поставил» на Павла. Панин помнил, что мать обещала отдать сыну трон, и Екатерина знала, что он помнит, поэтому относилась к своему министру с опаской, доходящей до неприязни. Но императрица всегда умела скрывать свою неприязнь, если это «нужно было для дела». В XVIII веке лицемерие не считалось пороком, оно было естественно и необходимо, как нужду справить.

Однако в том, что Екатерина называла «делом», у нее с Паниным были серьезные расхождения. Панинский «Северный аккорд» – проект об объединении с северными государствами для противостояния Бурбонам и Габсбургам – не был принят. Раздел Польши в 1772 году – итог военных и дипломатических просчетов во время турецкой войны – был произведен на невыгодных для России условиях. Орлов тогда говорил, что за такой раздел Панин достоин смертной казни. Сама Екатерина плакала от обиды. Панин был сторонником прочного союза с Пруссией и Фридрихом Великим, а Екатерина склонялась к союзу с Австрией.

Словом, отношения императрицы с Паниным были, мягко говоря, натянутыми. А тут еще Никита Иванович выкинул фортель, какого от него никто не ожидал. Петербург от его выходки несколько месяцев не мог угомониться, судачили по всем гостиным. Иные говорили, что не избежать ему отставки, потому что в его поступке проглядывал откровенный вызов императрице.

Объясним суть дела. Отставку от должности воспитателя Панин получил не после венчания Павла, как было принято обычаем, а до. Чтобы смягчить удар, Екатерина буквально осыпала его милостями. В награду за воспитание цесаревича он получил чин фельдмаршала. Ему предложили уехать из дворца, но зато выдали 100 тысяч рублей на обзаведение домом в любой точке столицы. Пожалован был тоже ежегодный пенсион на 30 тысяч рублей, ежегодное жалование в 14 тысяч, сервиз на 50 тысяч рублей, экипаж и ливрея придворная, провизия и погреб на целый год, а сверх всего этого еще девять тыщ душ.

Петербург ерничал, а не подавится ли новоиспеченный фельдмаршал всем этим богатством? А Панин, мало того, что не подавился, так еще и обиделся, мол, ему ограничивают общение с цесаревичем, и в пику государыне раздал только что подаренных крестьян. Вскоре выяснилось, что Панин не просто раздал крепостных, а подарил их своим секретарям, и не весь подарок государыни, а только четыре тысячи из девяти. Но и это поступок беспримерный, неслыханный!

Екатерина словно не заметила дерзкой выходки своего министра. Дело Их Величества подарить, а подданному вольно по своему усмотрению распорядиться подарком. Но поди узнай, что у Их Величества на уме.

У Панина было три секретаря: немец Убри, аккуратист, чиновничья душа, человек на возрасте, Денис Фонвизин, вошедший в русскую историю отнюдь не как дипломат, а как великий драматург («Недоросля» все в школе проходили) и Федор Бакунин, двадцатилетний щеголь и любимец гостиных, но при этом человек дельный. Фонвизин был старше – двадцать восемь лет. К этому времени уже прославился своей пиесой «Бригадир», самой государыней был обласкан. Естественно, в свете к его драматургическим талантам никто серьезно не относился, мало ли чем человек тешит себя на досуге. Но Фонвизин был остроумен и меток в слове, в свете постоянно цитировали его каламбуры (как в наше время поэта Светлова), еще он был наделен даром подражания (как в наше время Ираклий Андронников). Фонвизин был очень заметный в двух столицах человек.

И вот на голову секретарей свалилось нешуточное богатство. Говорили, что Панин поделил крепостных промеж трех поровну. Но четыре тысячи поровну на три не делится. Цитировали Фонвизина: мол, всем по 1333 души, а «одна в остатке». А куда остаток? Может быть, Панин выделил одного из секретарей и дал ему полновесно 1334 души? Может, для ровного счету прибил одну лишнюю душу или, что совсем невероятно, на волю выпустил? Зубоскалил Петербург, анекдотцы сочинял и гоготал довольный.

Панин не обращал на пересуды ни малейшего внимания, обзавелся новым домом и, в только что обставленном кабинете, принялся вместе в Фонвизиным, любимцем своим, обсуждать конституцию для нового порядоустройства в государстве. При разговорах делались кой-какие наметки на бумаге. Затем эти наметки помещались в шкатулку, та закрывалась на ключ и пряталась в потайной ящик секретера.

Что это были за наметки? Позднее Панин озаглавил их как «Рассуждения о непременных законах». Главная мысль этих рассуждений – император (или императрица) хоть и есть преемник божественной власти на земле, в действиях своих должен опираться не на собственные желания и хотения, а на законы, кои для всех в государстве должны быть непреложны и преступать которые нельзя. От этих законов зависит внутреннее спокойствие каждого человека, а следовательно, и спокойствие государства в целом. Закон есть узда для обуздания страстей, законы – всему фундамент. И теперь Панину было совершенно ясно, что если кто и согласен соблюдать законы, так это Павел. Осталось только обдумать в деталях, как заставить императрицу отдать трон сыну. Но это потом, потом…

А пока Панин хотел расширить круг единомышленников. Он решил прибегнуть к помощи Елагина Ивана Перфильевича, человека влиятельного при дворе и, не будем забывать, Провинциального мастера всех русских масонов. Сам Панин занимал должность Наместного великого мастера, то есть формально считался у вольных каменщиков вторым лицом после Елагина. Исполнять эту формальность неформально ему мешала занятость, а чаще обычная лень.

Между двумя масонами состоялся разговор, который не дал никаких результатов. Слово «конституция», произнесенное Паниным вскользь, для Ивана Перфильевича имело только одно значение. Это была учредительная грамота, выдаваемая ложам от Востока, то есть Высшего управления. Восток территориально может находить и на западе, потому что Восток, как известно, – край избранных. Именно оттуда с глубокой, седой древности изливалась на человеков высшая мудрость.

Елагин был удивлен визиту Никиты Ивановича, но обрадовался ему. Надо сказать, что отношения у этих двух господ были натянутые. Елагин не мог простить, что Панин увел у него секретаря, ранее эту же должность Фонвизин исполнял у него. Кроме того, и по складу характера они были очень разные, а потому отношений, которые принято называть личными, у них не было. Теперь Иван Перфильевич решил, что Панин явился к ужину, чтобы загладить неловкость, которая возникла при последнем посещении ложи «Аполлона». Напоминаем, ложа эта была основана год назад Рейхелем, работала по циннедорфской системе, к которой Елагин очень склонялся. За столом зашел разговор об объединении «Аполлона» с «Уранией», но сидевший рядом Панин как-то круто и умело увел разговор в другую сторону. А теперь вишь, к ужину пожаловал! Елагин внимательно выслушал речи гостя о повреждении нравов, согласился, что в Швеции лучше живут, поскольку законы соблюдают, но ответил как бы совсем невпопад.

– Что и говорить, опыты нашего столетия научают нас, что человек развращен. Вы согласны?

Что ж тут не согласиться? Принялись за ужин. Панин обожал французскую кухню, и Елагин, желая ему угодить, потчевал гостя «гомарами», «устерсами» и прочими дарами моря. И вино, надо сказать, было очень приличным.

– А причину этого развращения надобно искать в состоянии общества, – продолжил разговор хозяин. – Все это оплакивания достойно.

– Именно так, – опять согласился гость. – Именно об этом я и хотел бы говорить с вами. Но оплакивать мало, надо действовать.

– Кто ж спорит? Иные богатством отягощены и имеют все блага счастия, но страсти, бушующие в душе человека, портят натуру, лишают ее гармонии. Главная цель каменщичества – возродить человека к его первой, натуральной добродетели. Эту же цель преследует религия и гражданские законы, но масонам известен свой свет истины.

– Гражданские законы нам необходимы, – поторопился Панин вставить слово, видя, что хозяин не собирается прерывать свою высокопарную речь.

– Гражданские законы – это частности. Главное, как трактовать истину. Именно в трактовке истины я вижу и первый, и второй градус познания, и даже, с вашего позволения, третий. Поэтому объединение сделает нас сильнее.

– Какое объединение? – осторожно спросил Панин.

– Объединение под флагом циннедорфской системы. Объединение с ложей Рейхеля.

– Здесь я вас поддержу. Безусловно, – он помедлил мгновенье. – А какая роль во всем этом уготовлена моему воспитаннику?

– Вы имеете в виду великого князя Павла Петровича?

– Именно.

Елагин воспринял этот вопрос спокойно. Не смутился, и даже как-то вальяжно развалился в кресле.

– Я думаю, что их высочеству в поиске истины дарована самим Всевышним особая роль. И пока царственная корона украшает чело его великой матушки, великий князь освоит все градусы любой системы. Время еще есть, еще есть.

Панин начал злиться, что было ему совсем не свойственно.

– При всем моем благорасположении к вам, я вынужден заметить, что в этом пункте с вами не согласен. Времени у нас очень мало. Государство не может ждать законов и конституции вечно!

– Ах, при чем здесь государство. Мир существовал и при древних халдеях, жрецах египетских, при строительстве Соломонова храма и при славном тамплиерском воинстве. Люди живут и умирают, а истина живет вечно.

Никита Иванович понял, что хозяин его попросту дурит, а может, подбирается к чему-то для него важному, но подбирается столь окольными путями, что и понять ничего нельзя. А ему, Панину, должно говорить прямо, за этим и пришел. Но вряд ли представится другой случай поговорить откровенно. Правда, кто в наше время говорит откровенно? Но следует хотя бы прощупать почву, на которой стоит Иван Перфильевич.

Целый вечер толкли воду в ступе. Панин переел. За столом сидели долго. К десяти часам как-то незаметно с представителей морской фауны сползли на пернатых. Рябчики с клюквенным соусом были отменно хороши. А про десерт и говорить нечего.

Домой Панин явился с больным животом и твердой уверенностью, что Елагина в революционные замыслы посвящать нельзя ни в коем случае. Ну и пусть его. В масонской среде достаточно здравомыслящих людей. А хранить тайну они умеют и без Елагина.

Работа над конституцией продолжалась всю зиму. Здесь очень некстати (а может, и кстати?) возникло дело злодея Пугачева, то есть все неприятности, связанные с бунтом. Но тем не менее Панин решился на важный разговор с великим князем.

Уже по настроению Павла было видно, что разговор этот состоялся вовремя. Павел выслушал своего воспитателя с полным вниманием, поклялся хранить тайну. О, он все понимает! Люди готовы пойти на смерть, только бы восторжествовала справедливость, и он по праву занял бы трон. И на условия он согласен. Он прочитает «Рассуждения о непременных законах» с полным вниманием и даст клятву.

– Верьте мне, Никита Иванович, как только я стану императором, государство Российское будет жить именно по тем законам, о которых вы пишите.

6

Вернемся к нашей героине. Встреча с сестрой произвела на Глафиру поистине благотворное действие. Ранее, пережевывая изо дня в день свои страхи, она запрещала себе радоваться: поймают, вернут назад, или еще того хуже, масонские или полицейские чины дознаются, что она обманом носит мужское платье. Днем страхи эти жили как предчувствие, воображение отказывалось рисовать страшные картины, но снам не прикажешь показывать только хорошее. Ночью она видела погоню, чьи-то цепкие руки хватали и волокли на расправу, а дальше страшный суд в подвале у вольных каменщиков.

Обещание Вареньки помочь в деле с наследством разом упразднило прежние страхи. Она увидела во сне ромашковый луг и еще какой-то город диковинный, в котором словно уже была когда-то, потому что узнавала и дворцы, и улицы.

Замечательное настроение не оставило ее и утром. Перед Глафирой вдруг словно ожил материальный мир – вместилище всяких прекрасных вещей. Начнем с того, что это очень приятно – иметь собственное жилье. Пусть она только квартирантка, но в этом флигеле ощущает себя полной хозяйкой. Глафира и не замечала прежде, как свеж куст жасмина под ее окном, какая красивая резная спинка у немецкого стула, как хорошо пахнет свежее белье, которое чистоплотная Феврония перекладывала лавандой. Над столом в простенке висело распятие – дань лютеранской вере хозяина, а в красном углу икона св. Николая-угодника – помощника всем путешествующим. Деревенское распятие было ярко раскрашено и имело, прямо скажем, веселый вид, а лик Николая Можайского выглядел отнюдь не суровым, а почти ласковым, явно одобряя Глафиру.

Теперь она не только оправдывала свой, на первый взгляд, безумный побег из Вешенок, но и гордилась собой. Будущее виделось вполне понятным. Главное, прожить в Петербурге потаенно еще два месяца, а потом она выйдет из подполья и заявит о своих правах.

И нечего прятаться во флигеле! Этот город принадлежит ей так же, как всем прочим жителям. Раньше только на Добром выезжала, а тут вдруг пристрастилась к пешим прогулкам. Она гуляла по набережным. Вид кораблей у пристани, след от бегущего по реке катера, изумрудная плесень на старых подгнивших сваях – все вызывало отклик в душе ее. И еще звуки… Звонили колокола, кричали грузчики, гомонили торговцы, цокали подковы о булыжник – во всем ей слышалась музыка большого города. Даже вечерний туман и чуть различимый в нем шорох листьев рождали свою мелодию. Глафире улыбались не только нимфы в парке, но и прохожие, и матросы на палубе, и барышни в кисейных платьях. Она не отказывала себе в удовольствии подмигнуть этим нарядным птичкам.

Душа ее жаждала любви, и это так понятно для девы неполных двадцати лет, но какая может быть любовь, если на тебе камзол и мужской парик? И сознаемся себе, ей жалко будет расставаться с мужским костюмом. И не потому, что он ей особенно нравился. Во-первых, женское платье теплее. Кажется, что об этом в летнюю пору говорить, но если вечер туманный или ветреный, то в портах ноги зябнут, а под юбкой всегда тепло. Удобно также, что когда юбкой ноги закрыты, не видно, штопанные у тебя чулки или нет. Можно и вообще на босу ногу туфли надеть, а у мужчин белые чулки должны быть всегда безукоризненно чисты, башмаки начищены, пряжки на них должны солнечных зайчиков пускать, а то срам, скажут, сей господин неряха.

И с мужским париком гораздо больше возни. Женские волосы позволяют некоторый беспорядок, это даже поэтично. Воткни над ухом розу, и вот ты уже шаарман! А на мужском парике букли должны быть безукоризненны, коса аккуратно оплетена шелковой лентой, лоб открыт и высок. Здесь цветком дело не поправишь. Каждый день надевай парик на болванку, подвивай кудри, а раз в неделю волоки волосы к справщику, чтобы он все изъяны выправил, пудру вычесал и все заново присыпал. Словом, возни немерено.

И не только в костюме дело. Пообвыкнув в новом обличье, Глафира просто поражена была, насколько мужчине, против женщины, лучше и вольготнее живется на этом свете! Она могла выйти из дома в любое время и никому не давать в этом отчета. А барышне как? Ей одной вообще неприлично на улице показаться. Рядом обязательно должна идти или маменька, или гувернантка, а на худой конец пара слуг, из которых один непременно мужчина. Простонародью живется не в пример легче. Пошла повариха на рынок, хоть бы и молоденькая, ну и иди себе, никого это не волнует. Но простонародью работать надо, а это тяжело. И потом они почти все рабы.

Глафира не хотела быть рабыней. В Петербурге столько соблазнительных интересных мест, и хочется везде побывать. И хорошо это делать одной, чтоб никто не дышал в затылок. Ты можешь зайти в любой кабак и заказать себе еду мясную и полпива. А девица, даже в сопровождении, может заглянуть разве что в кондитерскую, скушать рогалик или булочку с кофием. И то про такую говорят – смела не по годам.

А лавки модные или, скажем, книжные. Если ты мужчина, заходи и покупай, что душе угодно, хоть атлас морской, хоть «Санк-Петербургские новости». И никто не усмехнется, не скажет, что ты умничаешь и притворяешься. Быть «синим чулком» смешно и стыдно. А ведь столько интересных книг на свете! Глафира любила читать книжные оглавления в лавках, у нее даже глаза разбегались. Много немецкой литературы и французской, но были книги и на русском. Правда, покупки она делала скупо, помня, что надо экономить.

И все-таки она все время выходила за рамки назначенного дневного бюджета. Виной тому был театр. Вот ведь прожорливое чудовище! Но Глафира не могла и не хотела отказывать себе в удовольствии лицезреть это чудо. Видно, наследственность со стороны матушка давала о себе знать. На первом же спектакле Глафира разом вспомнила и запах кулис, и вразнобой пиликающие скрипки настраивающегося оркестра, и наивно-роскошные костюмы актеров. Она-то знала цену этой царственной пышности, там подштопано, тут подшито. Все это она видела еще девочкой, глядя из бокового выхода, как красавица мать выводит свои рулады. И как в детстве, так и теперь, возникало чувство, что именно здесь, на ристалище, разыгрывается подлинная жизнь, а за стенами театра протекает только ее копия. Потом батюшка запретил ребенку без нужды шляться в театр, объяснив, что пиесы часто имеют фривольное содержание, а ребенок должен жить с гувернанткой и вовремя ложиться спать.

Любовь к театру в ту пору была сродни поветрию – заразительной болезни. Это было модно. В театр ходили и простолюдины. Глафира экономила деньги и часто глядела на сцену с галерки рядом со студентами, художниками, горничными и ремесленниками. Однажды рядом с ней очутился даже поп – вот как любили в столице театр. Если представление нравилось, то богатая публика аплодировала метанием кошельков – таков обычай.

Наиболее популярна была в Петербурге французская комедия. Все русские литераторы кинулись в переводчики. В комедии вся интрига завязывалась на плутовстве. А кто главные плуты? Конечно, слуги. Драма входила в другую категорию и называлась «представления для мещан», хоть их любила вся публика без сословного разбору. Русские пиесы тоже были в почете. Гремел великий Сумароков. На его представлении «Синав и Трувор» Глафира обрыдалась. Был некто фон Визин, видно, из немцев. Он написал известную всему Петербургу драму, нет, комедию из русской жизни со странным названием не то «Генерал», не то «Бригадир». Говорят, сама государыня очень одобрила этот труд. Глафира мечтала эту пиесу увидеть, но она нигде не шла.

Однажды на афишке она увидела знакомую фамилию – Елагин Иван Перфирьевич. Оказывается, глава русских масонов тоже подался в драматурги. Наверное, переводит с французского, а вернее сказать – пересказывает, снабжая героев русскими именами и постными диалогами о всемирном счастии и справедливости. А потом и вовсе неожиданность. Она узнала, что Елагин не только Провинциальный мастер у вольных каменщиков, но еще и глава всех театров в столице. Это ее несколько примирило с масонами.

Глафира уже знала всех актеров по именам и могла рассказать о каждом. Актерка Трещина, например, любимица Петербурга, по сути своей совершенный оборотень. Сегодня рыдает в драме, заламывает лилейные ручки и говорит: «скорее умру, чем расстанусь со своим возлюбленным», а завтра она же кокетливая субретка в комедии – ловкая, живая, веселая: «Ах, зачем мне ваша любовь, если вы бедны?» Каждый актер являлся в своем характере, и в этом было истинное правдоподобие жизни.

Но больше всего Глафира любила трагедию. Выбор объяснялся просто – она обожала актера Веретенникова. В газете о нем писали: «атлет трагического котурна». Истинно так, красив, широкоплеч, фигура полна достоинства – прямо-таки слепок с греческой статуи. Играл он вычурно, одушевленно, местами неистово. Иногда вместо слова только взгляд или язвительная улыбка, но какая улыбка! Публика трепетала. Правда, посмотрев трагедию про Медею по третьему разу, Глафира поняла, что Веретенников не живет на сцене, как актеры в комедии, а именно играет. Каждый жест, шаг, пауза заранее заучены. Трагедия не похожа на реальный приземленный быт, в ней жизнь должна быть высокой.

Словом, Глафира жила в полном упоении. Дайте только время, она получит свои деньги, а там уж найдет, куда их употребить. Иногда по ночам, когда сон не шел, она садилась у открытого окна, смотрела на кружившихся вокруг свечи мотыльков и мошек и мечтала, что когда-нибудь возьмет псевдоним и станет актеркой. Она выйдет на сцену и будет порхать! Беда только, что эти глупые мотыльки так беспечны, вот уже и опалили свои серебристые покровы. Слезы умиления застилали глаза. Так часто мечты заменяют нам реальную жизнь, и лучшие свои переживания мы испытываем именно во время грез, иногда совсем пустых.

Но ведь все это реально, почему нет? Голос у нее чистый, но слабый, в опере ей делать нечего, но ужо в трагедии она себя покажет! На театре среди публики слышала, что в столице есть уже клубы или курсы, где учат сольфеджи, а также декламации и мимике.

А в иные ночи она плотно зашторивала окна, надевала женское платье и становилась перед зеркалом. Вот она камеристка Лизетта – фигура ее становилась живой, увертливой, ножку эдак в бок! Получается же, право слово! Пытаясь изобразить Медею, она произносила неистовые фразы, сотрясала воздух адским смехом, и тут же в испуге зажимала ладонью рот. Вдруг Озеров за стеной еще не спит. Что он подумает, услышав ее вопли. Зеркало было не только собеседником, оно было окном в дивный мир театра.

Письма от Вареньки прекратились на время. В последней записке она сообщила, письмо своему опекуну давно написала, а теперь ждет ответа, и что увидеться в ближайшее время нет никакой возможности. Государыня решила, что не плохо бы старшим классам пообщаться с природой, поэтому их вывезли за город в специально снятый для летних занятий дом. В Петербург они должны были вернуться где-то в конце лета.

Долгожданная весточка от Вари пришла, как и было обещано, в середине августа, и совершенно потрясла Глафиру, более того, уничтожила ее в буквальном смысле слова. Оглушительная весть была упакована в куверт из розовой бумаги и включала в себя ответ опекуна и записку от Вари, полную междометий и знаков восклицания, между которыми прятался невысказанный вопрос – что все это значит, а?

Письмо от старика Бакунина было полно сочувствия. Главное известие предваряло вступление, в котором опекун деликатно писал о тщете наших надежд и желаний. «Жизнь есть сосуд скорби, а потому смертный всегда должен быть готов, что Господь призовет его к своему порогу. Крепись, моя милая девочка. Господь дает нам крест, дает и силу. Ты должна мужественно перенести скорбное известие».

Какое извести-то? Хорошо тебе, старый петух, размышлять на эту тему, но зачем девице в шестнадцать лет напоминать о смертном часе? – негодовала Глафира, разбирая незнакомый почерк. Потом глаза ее округлились. Она наконец добралась до главного.

Скорбное известие было таковым: старшая сестра ее Глафира Турлина почила в бозе в начале июня сего года. И умерла она смертью насильственной, наложив на себя руки. «Глафира ушла из жизни добровольно…» Т-а-а-к… От возмущения Глафира начала икать. «На похоронах усопшей присутствовал опекун умершей, он и подтвердил ее личность. Сейчас господин Веселовский Ипполит Иванович пребывает в Италии. По возвращении в отечество, если вы захотите, он встретиться с вами, милое мое дитя, и расскажет подробности этой скорбной истории. Похоронена Глафира Турлина в приходе Воскресенской церкви за церковной оградой. Уведомила меня о сим печальном событии воспитательница сестры вашей и владелица усадьбы Вешенки Марья Викторовна Рюмкина».

Значит, у меня уже есть собственная могила. А кто же тогда я? Может, и душа моя переселилась в тело Альберта Шлоса? И теперь мне всегда придется жить в мужском обличье? А как же наследство?

Глафира выпила воды, отерла вдруг вспотевшую шею и лицо и расплакалась.

7

Надо ли объяснять, что счастливая и беззаботная жизнь кончилась в один миг. Вначале она хотела тут же бежать к Февронии, чтобы поплакать на ее пышной груди и попросить совета, но в дверях она сообразила, что полуодета. Не гоже бежать через двор в домашних ботах. Времени на переодевание хватило как раз на то, чтобы в голове, как фонарь, возвещающий об опасности, вспыхнула здравая мысль. А вдруг Феврония не поверит! То есть как раз поверит, что Глафира Турлина умерла, а девица, поселившаяся в ее доме под именем немца Шлоса, просто самозванка, которая ведет свою игру. Правда, в качестве доказательства можно предъявить Вареньку, она-то признала в ней сестру. Но тут Феврония как раз может и усомниться, скажет, де, вы не виделись десять лет, Варя может принять желаемое за действительность и признать сестрой любую, кого не подсунь.

Из состояния срыва, мучительных раздумий, словом, отчаяния, Глафиру вывел явившийся вдруг утром Озеров. Это было не в его обычае, если он и захаживал, то вечером, осматривал комнату голодными глазами – угостят ли на этот раз кулебякой или сразу выпроводят за порог, сославшись на занятость? Закусит, почмокает мокрыми губами и начнет звать в какие-то компании, как понимала Глафира, на масонские обеды, «где хорошо кормят и собеседники приятные». Каждый раз он отчитывался перед Глафирой, сообщая, сколько именно денег опустил в суму собирателя милостыни:

– Деньги небольшие, но ведь каждый раз надо подавать. Но зато потом удивительная легкость в душе, поскольку сребролюбие угнетает, а щедрость и сострадание к ближнему, наоборот, расширяют вены, увеличивает ток крови в голове, и жизнь видится в благоприятном свете.

Глафире давно надоели его прожорливость, назидательность и излишнее любопытство, но сейчас она даже обрадовалась, квас подала и кренделек с маком, который гость с удовольствием сжевал. Далее разговор пошел как обычно о масонской трапезе, только на этот раз Озеров вцепился в Глафиру намертво, как клещ по весне.

– Уж этот обед, господин Шлос, вы должны посетить непременно. Сам мастер стула приглашает вас, а на это должны быть веские причины.

– Какие же?

На толстом лице Озерова появилось строгое выражение, но руки он продолжал держать в молитвенном жесте, ладонь к ладони, как перед иконой.

– Это мне не дано знать. Я всего лишь рядовой член. Но ваше непоявление на оной трапезе может быть воспринято с непониманием. И неблагоприятием. Ну что вы хмуритесь, милый Альберт? В прошлый раз вы сослались на нездоровье, на прошлой неделе говорили, что очень заняты. А меж тем весь день провели дома.

– Вы что, следите за мной?

– Боже избавь! Но фурия определенно говорила, что вы в тот день не выезжали за ворота.

– Не могла Феврония вам этого говорить. Подслушивали?

– Господин Шлос, вы все время подозреваете меня в каких-то гадостях. А я ведь и обидеться могу.

– Ну и глупо. Что обижаться-то? И хватит об этом, – проворчала Глафира. – Но вы умный человек и должны понимать, что иногда неотложные дела могут удерживать человека дома. У меня был почтовый день, а написание писем отнимает много времени.

Уже по тону мнимого Шлоса Озеров понял, что одержал верх в перебранке. Он деловито потер руки и бодро бросил:

– Я зайду за вами в пять. Обед назначен на шесть, но пока выйдем, пока дойдем. А пока вот вам билет. Я заплатил за вас, так что деньги можете отдать мне, – он протянул квадратик плотной бумаги, на которой типографским способом были напечатаны две латинских литеры, над ними голубь в лучах и ветка акации.

– И сколько же стоит это удовольствие? – Глафира с опаской, словно ядовитого жука, бросила приглашение на стол.

– Полторы рубли.

– Ого!

– На торжественных обедах, когда шампанским потчуют, входной билет может и два руля стоить. Я понимаю, дорого. Дома-то и за десять копеек можно с роскошеством пообедать, но… – Озеров развел руками, мол, что делать! – И обязательно возьмите с собой кошелек. Не знаю, как у вас в Германии, а у нас обряд подавания милостыни обязателен.

Получив деньги за билет, Озеров сразу направился к выходу. Вид у него был до крайности самодовольный. В дверях он обернулся и уже тоном приказа сказал:

– И не забудьте! Шляпа круглая, перчатки белые, без оружия.

Озеров мог бы и не стараться. Глафира согласна была поехать куда угодно, только бы не оставаться наедине с собственными мыслями. Но, честно говоря, все ее раздумья и мыслями-то нельзя было назвать. Она словно озиралась, вглядываясь в темные углы подсознанья, ожидая, что где-то рядом уже клубится новая опасность, чтобы ударить ее наотмашь по щеке, по жилам, по печени и сердцу.

Надо искать выход! Но какой? На худой конец можно будет вернуться в Вешенки, предъявить себя, смотрите, люди добрые. Я не покойница, я живая! Даже если дура Марья примет ее за приведение и начнет орать, мол, ничего не знаю, Глафира Турлина у нас на кладбище лежит, уж нянька Татьяна ее наверняка признает. Да и слуги подтвердят. Правда, в суде, положим, их слушать не станут, но можно будет еще призвать Баранова. Этот поношенный господин, возомнивший себя женихом, так хотел присоединить Глафирины деньги к собственным, что, пожалуй, поведет себя как порядочный человек и признает в ней невесту. Ах, кабы всем на земле было выгодно быть порядочными, какая славная была бы жизнь! Стоп! Если он признает в ней невесту, то, стало быть, надо будет с ним под венец идти. Значит, ее побег, мужской костюм, встреча с Варенькой, надежды на лучшую жизнь пойдут прахом? Значит, все зря?

Озеров явился вовремя. Масонская трапеза происходила не на Елагином острове, а где-то недалеко от Мещанских улиц. Они довольно быстро дошли до Невской перспективы, далее проследовали к Знаменской церкви. Дом, в который они направлялись, Озеров называл его «запасной дворец», находился за Преображенскими казармами.

По дороге Озеров трещал без остановки, посвящая немца в обычаи русских масонский трапез. Глафира не поняла, рассказывал ли он все это по собственному почину или по приказу свыше.

– Мы так понимаем: «Обед отправляется не к прельщению тела, но к умеренному его насыщению».

– Это, стало быть, не обжираться?

– Именно, – с готовностью согласился Озеров. – У нас как заведено? При торжественной столовой ложе, днем отправляемой, употреблять не более семи блюд. А если вечером – не более пяти.

– Ничего себе! Пять блюд. Это же из-за стола не встанешь. А сегодня как будет?

– Не знаю. Меня не уведомили, какая сегодня будет ложа. Может быть, и обыкновенная. Но я думаю, что торжественная, а значит, с вином. В зависимости от торжественности той или иной ситуации произносится определенное количество здравниц. По ритуалу их бывает не более девяти, но иногда великий мастер увеличивает число здравиц, говоря при этом все, что ему заблагорассудится.

– Отсебятину лепит?

Озеров вдруг обиделся на слишком приниженный, насмешливый тон Глафиры.

– У вас критический ум, господин Шлос, – сказал он строго и далее молчал до самого порога.

Гости собрались в красивой голубой гостиной. В открытую дверь была видна большая, уже готовая к ужину зала. Три стола, поставленные буквой «П», были накрыты белоснежной скатертью. Приборы были расставлены, слуги носили вино в бутылках и большие тарели с закуской. Видимо, трапеза была титулована как торжественная.

В гостиной собралось не более десяти человек, гости стояли группками и разговаривали оживленно, то там, то здесь вспыхивал смех. Глафира не видела ни одного знакомого лица. А может быть, ей это только показалось с перепугу. Но тех двоих, которые везли ее на Елагинский остров, Наумова и рыжего Гриньку, точно не было в числе собравшихся.

– Вы сядете со мной рядом? – спросила она Озерова шепотом.

– О нет, за столом каждому подобает свое место. Мне поручено только привести вас сюда. Как я понимаю, вы почетный гость.

К удивлению Глафиры, Озеров тоже говорил шепотом. Он как-то вдруг стал меньше ростом, ссутулился и голову пригнул. Через минуту она обнаружила, что его нет рядом, Озеров исчез. Глафира отошла в сторонку и села у окна. Она решила ничего не предпринимать и не задавать никаких вопросов. Если она кому-то здесь нужна, то ее найдут. А пока надо унять дрожь в коленках, стучат друг о дружку, как бильярдные шары. И не вытирай ладони о кюлоты! Что за мужицкая привычка?

Гостиная. Как и все у масонов, была необычайно убрана, в простенках, обтянутым голубым штофом, висели медные, а может быть, изготовленные из позолоченной бронзы, символы вольных каменщиков. «Все мы живем между циркулем и наугольником», – высокопарно говорил Озеров, – циркуль суть солнца, наугольник – часть земли, освещенная живительным светом». Особенно хороша была искусно выполненная и украшенная эмалью роза – символ то ли любви, то ли страсти, Глафира забыла.

Вдруг все разом, словно по команде, зааплодировали, а потом неторопливо направились в обеденную залу. Народу подсобралось уже порядочно. К Глафире подошел строгого вида господин и предложил ей жестом следовать за собой. У господина наличествовали раскосые глаза, а лицо, цвета старой слоновой кости, было столько неподвижным, что Глафира мысленно обозвала его маской. Далее он указал ей место за столом. Впоследствии она узнала, что это был Восток, почетная сторона, предназначенная для высоких членов ложи и важных гостей.

Маска разместился рядом, справа от Глафиры уже сидел неопределенного возраста мужчина, живой, носатый, кареглазый и с голубой лентой через плечо. Он встретился с Глафирой глазами и доброжелательно улыбнулся.

Разговоры стихли, за столом стало очень тихо, похоже кто-то незримый дирижировал поведением собравшихся. Благообразный старик с мягким, женским подбородном (неужели это и есть Елагин, директор всех театров!) встал и спросил громко:

– Брат первый надзиратель, который час?

Маска неторопливо поднялся на ноги:

– Самый полдень.

Глафира не успела удивиться, какой полдень, если уже вечер, как услышала шепот, Маска объяснял ей по-немецки смысл происходившего. Это хорошо, значит, Озеров еще не донес, что она знает русский. Объявление полдня было знаком открытия ложи. Но к еде никто не приступал. Все молитвенно сложили руки в белых перчатках и закрыли глаза. Глафира тоже закрыла глаза и стала читать «Отче наш». Когда она прочитала молитву по третьему разу, вдруг грянула песня – громкая, слаженная. Маска тут же взялся переводить текст, что, надо сказать, изрядно мешало слушать. Масонский гимн был длинным. Приведем только последний куплет – для общего знания:

Отец любви, миров строитель,

Услышь смиренный глас рабов,

Будь наш наставник, оживитель,

Будь нам помошник и покров.

Пронзи нас истиной святою

Да дышим и живем тобою.

Удивительно было настроение, с какой мужчины пели гимн. На лицах у всех было молитвенное выражение, словно они перед алтарем стояли. Но в храме люди Бога славят, заверяют в верности торжественно, но без экстаза. Разве что на Пасху ликует душа, а прочие дни, хоть и о любви поют, делают это почтительно, грустно и всегда о чем-нибудь просят с покорностью, а масоны откровенно радовались, как дети. Но и радость эта была в рамках, очень соразмерена. Напротив Глафиры сидел молодой человек, лет двадцати с небольшим. Он пел с особым воодушевлением. Высокий голос его выделялся даже в общем хоре. И одеждой он отличался от всех, все были в черном, а он в темно-сером. Красив, ничего не скажешь, брови, словно кисточкой прорисованы, в сочетании с бледностью лица и серебристым париком брови его выглядели особенно ярко. На щеке и на подбородке щербинки от оспы, впрочем, это его не портило. Тут незнакомец заметил внимание Глафиры, они столкнулись взглядом, и она поспешно отвела глаза.

Песня смолкла, великий мастер произнес первый тост, Маска добросовестно переводил Глафире текст на немецкий, вот ведь привязался! После короткого, но дружного плескания рук, все наконец потянулись к бокалам, заговорили весело. Слуги начали обносить гостей блюдами. Левый сосед повернулся всем корпусом к Глафире:

– Разрешите представиться, господин Шлос: Отто Виль к вашим услугам.

– Благодарю вас, – вежливо пролепетала Глафира. – Откуда вы меня знаете?

– Я позавчера приехал из Гамбурга, – продолжал Виль, – и много о вас наслышан. Очень жаль, что мы не были знакомы ранее. Сейчас опять будут петь. Поговорим позднее.

Где там пятки, где душа, которая скатывается в эту часть тела в страшные минуты? Глафире казалось, что она близка к обмороку. Никогда прежде не теряла она сознание, но сейчас волне была готова к тому, чтобы оно потерялось. А почему бы не предположить, что ее левый сосед уже понял, что она не Шлос? Тогда капкан захлопнулся. Бежать и немедленно. Сослаться на головную боль и бочком, бочком выйти из-за стола, не обращая внимания на удивленные взгляды.

О, восторги несравненны, каковых не знает мир!

Чувства здесь любви бесценны устрояют светлый пир,

Здесь утехи без отравы, без раскаянья забавы.

Льют отраду в нашу кровь. –

Маска с добросовестностью механизма шептал в ухо Глафире перевод.

Песня успокаивала. И Глафира даже обнаружила, что слегка притоптывает каблуком в такт мелодии. А почему бы не предположить, что оный Виль действительно не знает Шлоса? Это значит, что ангел-хранитель опять позаботился о своей подопечной и помог ей избежать настоящей западни. «Без раскаянья забавы льют отраду в нашу кровь», – повторила она про себя и любезно улыбнулась левому соседу.

– Стало быть, ради разговора с вами меня и позвали на этот обед?

– Ну, этого я не знаю, у русских свои дела. Но по прибытии в Петербург я сразу сообщил в ложе, что мне надобно увидеться с вами.

– И о чем вы хотели со мной говорить?

– Об этом после.

Один за другим следовали тосты, за столом было шумно, весело. Казалось, что алебастровый череп, притаившийся под овальным зеркалом, тоже скалит зубы с полной беспечностью. Маска куда-то удалился, и Виль повел себя более раскованно.

– Вы знаете Крюгера?

– Нет, – ответ вылетел раньше, чем Глафира его обдумала. Может быть, ей надлежит знать этого неведомого Крюгера?

– Оно и понятно, вы так молоды, – в словах Виля позвучала не столько насмешка, сколько невысказанный вопрос. – Я принадлежу к ложе «строгого наблюдения». В свое время мастер наш Крюгер ввел свой ритуал: вольным каменщиком может стать только христианин, но не еврей, не магометанин, не язычник. Только христианская религия имеет власть и силу делать злое сердце добрым.

– Что ж, вполне понятный ритуал, – пожала плечами Глафира.

– Но русские ему не следуют. – Виль выразительно показал глазами на пустующее рядом с Глафирой место.

– О, вы ошибаетесь. У русских большая примесь татарской крови. Уверяю вас, сидящий со мной рядом господин, истинный христианин.

Дальше беседа пошла как по-накатанному, обычный светский треп, кажется интересно, а по сути, совершенно ни о чем. Виля интересовали светские сплетни, Глафира иногда пересказывала что-нибудь, услышанное от Озерова, но чаще отшучивалась, мол, торчит в Петербурге исключительно с торговыми делами, а до русского двора ей и дела нет.

– Все-таки на вид вы очень юны, – вздохнул Отто Виль. – Генрих говорил мне, что вы молодо выглядите, но не настолько же…

– Генрих?.. – Глафира сделала выразительную паузу.

– Да, Розенберг. Откройте вашу тайну молодости. Я знаю человека, который в сорок выглядит на тридцать. И он сознался, что всю жизнь умывался на ночь грудным молоком. Да, да, берет у кормилицы. Но молоко молоком, но он еще намекнул, что у него есть мазь, составленная самим Сен-Жерменом.

– Я знакома с Сен-Жерменом, – веско сказала Глафира (хорошо бы еще знать, кто такой этот Сен-Жермен!), она подумала и добавила, – и иногда прибегаю к его советам и помощи.

Отзвучала еще одна песня, на этот раз меланхоличная: «Блажен кто страждущем внимает…». Вдоль стола пошли два сборщика милостыни. Обед подходил к концу.

После последней здравицы мастера: «больным облегчение, здравым умеренности», последовал традиционный вопрос:

– Брат надзиратель, который час?

Маска, Глафира и не заметила, как он занял свое место за столом, тут же вскочил на ноги.

– Самая полночь.

– Какая полночь, если еще десяти часов нет? – проворчал Виль. – В Петербурге считают, что когда бы ни происходила масонская работа – на дворе полдень, ибо свет истины освещает пусть к храму премудрости. Но как только каменщик отдыхает от трудов, то есть не работает для вечности, то мир, и мы вместе с ним, погружаемся в тьму полунощную, где правят бал пороки и страсти, – к концу тирады он снизил голос почти до шепота, ясно, что он насмешничал над русскими братьями.

– А по-моему, это логично, – осторожно заметила Глафира.

Виль не обратил внимания на ее ответ, он вдруг посерьезнел, стал искать кого-то глазами, видно, хотел подойти, поговорить, а может, просто попрощаться, но раздумал и, обращаясь к Глафире, сказал тоном приказа:

– А сейчас, с вашего позволения, мы поедем вместе в моей карете. Там и поговорим.

– И заодно подвезете меня до дома, – согласилась Глафира, приказав себе воздержаться от преждевременной паники.

Карета была удобная, с мягкими спинками, с лакированными подлокотниками. Русские братья, явно заискивая перед важным иностранцем, предоставили ему самый доброкачественный транспорт. А разговор был странный. Недаром Глафира его боялась, и как мы впоследствии узнаем, не без основания. Виль начал с того, что пустился в пустую болтовню про высокую миссию, про долг всех немцев, и не только немцев, но и европейцев. Какой долг, перед кем?

– А господин Розенберг не собирается посетить Петербург? – перебила его Глафира.

– Нет. Насколько мне известно, нет, – раздраженно отозвался Виль. – А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Просто любопытно…

В карете Виль стал словно другим человеком, исчезла светская улыбка, и даже блеск глаз куда-то подевался. Карие глаза его стали матовыми, глубокими, опасными. Холеные руки – маленькие, женские, такая кисть и шпагу не удержит – пришли в волнение. Он все складывал их в замок, а потом разъединял с легким хрустом и морщился, словно от боли.

– Розенберг сказал, что я могу рассчитывать на вас полностью. В Гамбурге вы успели показать себя с лучшей стороны. А теперь я скажу вам, в чем, собственно, дело. В России намечаются некоторые, – он замялся, хрустнул пальцами, – изменения. И Европа желает быть в курсе происходящего здесь. Вы меня понимаете?

– Нет.

– На свете есть не только русская политика. Есть еще и европейская политика. Не скажу, чтобы Россия представляла какую-то особую опасность Европе, но она часто вмешивается в дела, которые ее совершенно не касаются.

– Но ведь государыня Екатерина немка.

– Так-то оно так… Во Франции существует пословица – роялист, больше чем сам король. А в Петербурге про Екатерину говорят, что она больше русская, чем все ее подданные. Более того, она и их учит быть русскими. Но это так, к слову. Сейчас у русской императрицы большие затруднения. Война с Турцией затянулась, а ей надо перебросить войска с внешних границ для войны с бунтовщиками. Здесь, в Петербурге, тишь и гладь, а ведь Пугачев очень опасен.

– Ерунда. Шайка каторжан, воров и убийц.

– Европа о Пугачевском бунте осведомлена лучше, чем Петербург. Он уже взял Казань и идет на Москву!

– И это выгодно Европе? – с невинным видом спросила Глафира.

– А вы действительно умный молодой человек. Там, – Виль неопределенно махнул рукой, – сделали правильный выбор. На вас возложена серьезная миссии.

– Опять? – ужаснулась Глафира. – Но я собирался отбыть в отечество! Торговые дела, порученные мне матушкой, окончены.

– С отъездом на родину вам придется повременить. А матушку вашу мы известим.

– Что я должен делать?

– Вам предстоит очень приятная работа, – наконец улыбнулся Виль. – Вы должны вести светский образ жизни, посещать балы, маскарады, гостиные именитых вельмож.

– Но светская жизнь требует денег!

– Я привез вам денег. И не жадничайте. Погодите… – он поднял шторку на окне. – Кучер делает мне знаки. Значит, мы уже на Большой Мещанской. Где ваш дом? Дня через два я извещу вас запиской, и мы встретимся в достойном и безопасном месте. Да, скажите, мне просто любопытно – вы знакомы с бароном Штейнбахом?

– А почему вас это интересует? – осторожно поинтересовалась Глафира.

– Друг мой, да все из-за того же. Все знают, что Штейнбах приготовил текстуру молодости, – взгляд Виля стал почти просительным, глаза опять выразительно заблестели. – Впрочем, я думаю, что все это выдумка, как и приготовление золота в тигле. Правда, Розенберг уверял, что сам видел изобретенный графом аппарат для вызывания духов, но не видел аппарат в действии. Что вы молчите?

– Все это очень интересно, – промямлила Глафира, не забыв напустить на себя таинственный вид, мол, знаю, но не скажу.

Таинственный вид явно разозлил Отто Виля.

– Небольно-то верьте этому господину. Я знаю наверное, что он никакой ни барон, и зовут его не Штейнбах, а Шренфер. Когда-то он был содержателем кафе, только и всего. Может быть, там, между столиков, он словил тайну розенкрейцеров? А может быть, ему только показалось, что словил? – добавил он в раздумье.

На этом и расстались. У Глафиры голова шла кругом. Но фамилию неведомого Штейнбаха она запомнила хорошо. Кто знает, может быть, ей еще придется объяснять, почему ее подбородку не нужна бритва. А усы в случае необходимости можно и приклеить, как на театре.

8

Второй разговор с господином Вилем состоялся через три дня. Достойным и безопасным местом опять оказалась карета, двигающаяся по странному маршруту, словно по спирали. Путь начали у лютеранского собора, а потом, тронулись, нарезая круги, пересекая проспекты и мосты, по пустырям и проулкам.

– Нам предстоит серьезный разговор.

– Я весь внимание, – отозвалась Глафира.

Виль начал очень издалека. Глафира удивилась было, чего ради он начал читать лекцию, словно в университете, но слушала со вниманием. Любое знание о масонах могло ей со временем пригодиться. Она вообще была благодарным слушателем, никогда не перебивала собеседника, а на прямые вопросы отвечала уклончиво. Последнее качество явно вызывало уважение Виля. Скрытность собеседника он приписывал уму и умению хранить тайну.

– Все знают, что в основу немецкого масонства положена «Книга конституций» англичанина Андерсена. Это было давно. Со временем Андерсеновская конституция стала тесна нам. Там было всего три ступени знаний, а мы жаждали большего. Вы знали великого Приора Джонсона? Впрочем, откуда вы могли его знать? Я не знаю вашего истинного возраста, и все время путаюсь в понятиях. Приор Джонсон был послан в Германию, дабы пробудить немцев к шотландскому масонству. Враги оклеветали его, арестовали, и уже десять лет, как он сидит в Вартбургском замке как пленник.

Виль передохнул, строго посмотрел на Глафиру и продолжал:

– Джонсон первый сказал нам, что масонство есть не что иное, как продолжение тайного ордена тамплиеров. Он обладал могучей мистической силой и говорил, что истинный масон уйдет из жизни только тогда, когда сам призовет смерть, поскольку исполнит начертанное и утомится пребыванием на этом свете. Мне посчастливилось присутствовать на одном из его собраний. Все началось в истинную полночь. Не так, как у русских, часы действительно показывали двенадцать часов. Гости явились в полном рыцарском вооружении. Панцири, латы, высокие сапоги символизировали главный смысл: масоны не только монахи, пестующие свою душу, но и воины во славу истины. Джонсон появился под барабанный бой, его сопровождала стража с пиками и алебардами.

Глафира уже поняла особенность характера Отто Виля – он очень увлекался в разговоре. Начнет говорить о чем-то, а потом вдруг сразу вбок, нагородит черте чего, а потом сам же и удивится – о чем это я? Но, как поняла она из дальнейшего разговора, на этот раз господин Виль был строго последователен. Спокойно, по этапам он вел мнимого Шлоса к главному.

– Вернемся к высоким степеням. Формально моя ложа придерживается циннендорфской системы, хотя на деле она уже давно шотландская. Это значит, что кроме обычных трех степеней у нас существуют другие высокие степени. Вы, насколько я знаю, мастер, посвящены в третью степень.

Глафира кивнула.

– У нас есть и четвертая, и пятая, и шестая степени, а может, и того больше. В России об этом не подозревают. До времени мы не хотим делиться с русскими своими знаниями. Наверное, я и не имею права посвящать вас во все эти тонкости, любые знания надо заработать, до них надо дожить. Но труба зовет! На вас возложена ответственная миссия, на вас, и ни на кого другого. Ваша юность наш главный козырь. Она не возбудит подозрения у наших недругов, и вам легче будет выполнить возложенную на вас задачу. И потому я должен объяснить вам тот высокий путь истины, на который вы вступаете добровольно. Я правильно понял? Добровольно?

Глафира кивнула. Ей начинала надоедать эта высокопарная болтовня. Удивительный народ эти масоны! Они так глубоко прячут свою истину, что, кажется, сами забывают, где они ее зарыли. Как коты, мышкуют, играют с жертвой. Дураку ясно, что Виль ждет от нее каких-то рыцарских подвигов. Где находятся эти угодья, на которых развернет она свою охоту? Но, как бы там ни было, убивать она не будет. Да и захотела бы – не сможет. Пусть Виль продолжает пускать свои мыльные пузыри. Главное, получить от этого краснобая деньги, а там она сама разберется с истиной и возложенной на нее задачей.

– Я говорю с вами, как с шотландским мастером, – продолжал Виль. – Истинные масоны возникли еще во времена Крестовых походов, а наш «Капитул избранных братьев Иерусалимского рыцарского ордена» был организован после Семилетней войны графам Клермоном, поэтому он и называется «Клермонским капитулом». Помимо низших степеней у нас есть еще высшие степени, которые разбиваются на три класса: всадников, оруженосцев и союзников. Вы слышали об ордене «Белого орла»? Все это вы узнаете дома. Если задание будет выполнено, вы будете сразу посвящены в высшую степень. А высшая степень – это не только копание в собственной душе, не только самоусовершенствование. Это еще борьба, жестокая борьба за высшую справедливость. И вы должны помнить, что принадлежите нам и общему делу до последней капли крови.

Глафира преданно смотрела на Виля и думала: «Как ты наивен, мой господин! Неужели ты и вправду веришь, что я ради вас буду жертвовать жизнью?».

– Может быть, приступим к главному? – сказала она, поймав паузу в длинной тираде. – Уже темнеет. И потом, я не новичок.

– Моя ложа видит высшую правду в том, что трон русский должен принадлежать не Екатерине, а сыну ее Павлу, – сказал Виль тем же тягучим назидательным тоном. – Наследник подрос. Смена власти выгодна не только России, но и Пруссии. Здесь наши интересы совпадают.

– Это и есть высшая справедливость?

– У Петербурга были всегда дружественные отношения с Пруссией. Покойный император Петр III был большим другом Фридриха. Долгое время и государыня Екатерина придерживалась этой же политики. Но сейчас есть сведения, что Россия решила поменять ориентацию. Это случится не завтра, но Екатерина не единыжды высказалась в пользу более тесных отношений с Австрией.

– Но я-то здесь при чем?

– В России есть умные, просвещенные люди, которые всеми силами души своей, а также своим оружием, хотят помочь великому князю Павлу занять трон.

Будь Глафира мужчиной, она сразу поняла бы, в сколь опасную игру пытается вовлечь ее Отто Виль. Если ты патриот, а если не патриот, то хотя бы не дурак, и если заходит речь о государственном перевороте, то по всем человеческим понятиям ты должен сразу обратиться куда следует и донести на чужеродных негодников, которые так беспардонно вмешиваются в дела России. Но Глафира была всего лишь девицей, затесавшейся по воле судеб в мужскую компанию. Какое ей дело до этих мужских дел? Весь разговор в карете казался ей игрой, сродни трагедий, разыгранных на театральных подмостках, поэтому она не ужаснулась услышанному. Ей даже интересно было, до каких высот поднимется фантазия неуемного господина Виля.

– Вы должны войти в сношение с этими людьми. Войти к ним в доверие, а после этого сообщить, что они могут рассчитывать на нашу помощь … моральную и денежную.

– Нашу – это чью? Пруссии?

– Зачем повторять, когда и так все ясно. Нам известно, что Павел на троне намеревается придерживаться оборонительной политики.

– Но как же я выйду на этих людей, умных и просвещенных?

– Я уже говорил вам, что надо вращаться в свете. Для начала я назову вам несколько лиц, – он начал перечислять.

– Да разве я запомню? Вы дайте мне список.

– Нет, мой дорогой. Отныне вашей записной книжкой должна стать память.

Но Глафира уже плохо слышала назидания Виля. Две фамилии из перечисленных она запомнила сразу. Капитан Наумов, старый знакомец! Другая фамилия была более интересна – Федор Бакунин. Неужели это тот самый Бакунин – сынок Варенькиного опекуна? Теперь Глафира смотрела на предложенное Виля другими глазами, в этом деле обозначалась ее личная заинтересованность.

– Кстати, Федор Бакунин был на прошлом обеде. Он сидел прямо против вас и отлично пел.

– Это такой красивый, с бровями? – она очертила в воздухе две дуги.

– Ну, разумеется с бровями, – удивился Виль. – Красивый? Не нахожу. Но одет великолепно. Серый камзол от французского портного. Вольные каменщики не одобряют щегольство, но Бакунину все прощают. Он общий любимец. Я хотел облегчить вам задачу и познакомить вас на обеде, но передумал. Этому щеголю не обязательно знать, что мы знакомы.

– Это тот Бакунин, который случит секретарем у Панина?

– Именно. С Никитой Паниным вам тоже не мешает завести знакомство. Это очень разумный молодой человек, европеец по складу ума. Вы найдете с ним общий язык.

– Не найду. Познакомиться с ним мне совершенно не по силам.

– Вы справитесь. Кроме того, у вас будет помошник. Им станет сам Бакунин. Дело в том, что Федор Бакунин игрок и мот. Совсем недавно он разбогател, получив от своего начальника изрядный куш.

Далее последовал рассказ об удивительной и скандальной расточительности Панина. Глафира слушала, раскрыв рот от удивления. Рассказ ее обрадовал. Люди любят сказочные истории о внезапно обретенном богатстве, но Виль тут же ее и разочаровал.

– Я думаю, что при его образе жизни, Бакунин скоро пустит свое богатство по ветру. Если уже не пустил. А мы загодя перекупили его старый вексель на огромную сумму денег. Если вы предъявите этот вексель в нужный момент, я думаю, он будет у вас в руках. Даже если у него будут деньги, мы рассчитываем на его душевную слабость. Человек легко берет в долг, но отдает всегда с большим скрипом. Вот вексель. Ознакомьтесь с ним.

– Я не возьму, – Глафира отодвинула руку Виля.

– Это почему же?

– А если я не смогу предъявить этот вексель Бакунину? Вы сами говорите – огромные деньги.

– Полно ребячиться! Если вексель не понадобится, вы вернете его в Гамбурге Розенбергу. И вот еще…

Далее Глафире был вручен объемистый кошелек.

– Можете не пересчитывать. Здесь пятьсот тридцать рублей.

– Эти деньги я должен буду вручить заговорщикам?

– Нет, это на ваши расходы, – свежо и снисходительно рассмеялся Виль. – Если наше участие в предприятии подтвердиться, мы снабдим верных долгу людей куда более крупной суммой денег.

«Господи, неужели этот простак не потребует у меня даже расписки», – с негодованием подумала Глафира и тут же услышала:

– В подтверждение получения денег и векселя поставьте свою подпись.

Виль вытащил из бокового кармана кареты дорожную чернильницу с пером, положил на колени Глафиры деревянную доску-подставку и развернул сложенную вчетверо бумагу:

– Вот здесь, пожалуйста. Роспись и дата.

– А вот этого я точно делать не буду.

На этот раз Виль не смеялся, лицо его посуровело, в голосе появилась жесткая, почти угрожающая интонация:

– Вы хотите, чтобы я поверил вам на слово?

А, черт с тобой! Глафира взяла перо и быстро, не читая бумагу, начертала дату и две буквы.

– Но здесь только инициалы!

– Я всегда так расписываюсь.

Пошел дождь, меленький, серенький, настырный, запахло сырой землей, конюшней, откуда-то пахнуло банным духом. Фонарщики уже прошли со своими лестницами, и пересекая широкую улицу, Глафира сквозь водное крошево поймала свет фонаря. Карета опять углубилась в проулок, лошади еле плелись, видно, тоже подустали.

– Вот мы где, оказывается, – вдруг оживился Виль. – Весьма кстати. Я узнал! Все сходится, – приговаривал он, внимательно глядя в окно. Потом резко застучал тростью в стенку кареты, призывая кучера остановиться. Лошади встали.

– Запомните этот дом, – продолжал он. – Здесь живет Федор Бакунин. Вот вам и первая подсказка. Вообразите, я узнал этот дом, хотя и был здесь всего один раз. Это было в мой прошлый приезд. Давеча я сам думал нанести Бакунину визит, но потом передумал.

«Желая остаться в стороне, – мысленно кончила за него фразу Глафира. – Хитрый жук, все хочет сделать чужими руками».

– Как же я запомню дом, если даже не знаю, в какой части города мы находимся.

– Сейчас сообразим…

Карета проехала до конца улицы и остановилась. Виль легко выпрыгнул из кареты, приглашая Глафиру следовать за ним.

– Мы только что проехали Литейную перспективу. Теперь, если посмотреть налево, перед вами, пожалуйста, колокольня, русский барочный стиль, похожа на голубятню. Направо пустырь. За ним лачуги голытьбы… Это можете не запоминать, они везде одинаковы. А вот и сам дом: десять окон по фасаду, два этажа, в центре итальянское окно, справа небольшой эркер. Федор Бакунин купил эту усадьбу за бесценок, кто-то там разорился. Дом неказист с виду, но парк великолепен. Подождите-ка… – Он подошел к одноэтажному строению, украшенному металлической доской. – Вот вам, пожалуйста, название улицы на двух языках. По-немецки и по-русски. Теперь вам очень легко будет найти дом Бакунина.

– А вы хорошо знаете Петербург, – заметила Глафира, когда они опять очутились в карете.

– Вы ошибаетесь. Просто у меня хорошая зрительная память. Я не люблю этот город. Мне по сердцу узенькие средневековые улочки, уютные садики при аккуратненьких особнячках. А здесь, что ни дом, то громадина, площади такой величины, словно это поля сражений. И зачем нужны такие широкие улицы, чтобы ветер по ним гулял? А ветер, заметьте, с Ледовитого океана. Б-р-р-р…

– Сейчас здесь, положим, жара.

– В прошлый раз мне посчастливилось посетить Санкт-Петербург в ноябре. Это, я вам скажу, серьезное испытание. От холода не защищает ни одежда, ни карета, ни стены домов. Русские топят печи, как сумасшедшие. Окна запотевают, потом их изнутри и снаружи покрывает иней. Варварская страна. Однако мы отклонились от нашей темы. Обсудим детали.

Они мотались по городу до тех пор, пока Глафира не запомнила на зубок имена восьми «заговорщиков» и некий адрес, как сказал Виль, «для связи». Живущий по этому адресу господин будет высылать сообщения Шлоса в Гамбург. Господин этот, Ганс Берг, безусловно надежен, но это «крайний случай», без нужды к нему не соваться. Глафире очень не понравилось словосочетание «крайный случай». Он таил в себе неведомую опасность, о которой ей и думать не хотелось.

Далее пошла совершенная тарабарщина – шифр. Который Глафира не только не могла запомнить, но и понять была не в состоянии.

– Зачем мне это знать. Пусть ваш Ганс и шифрует необходимый текст.

– Вы не поняли. Ганс Берг только передаточное звено. Он не посвящен в наши дела. Он не должен понимать смысл ваших депеш. В конце концов это опасно.

– Но почему, позвольте вас спросить, вы именно мне поручили выполнение столь ответственной миссии, – уже с раздражением спросила Глафира. – Я ничего не смыслю ни в политике, ни в заговорах. По-моему, вы куда более подходите на эту роль.

– Я совсем не подхожу. Я слишком известен в определенных группах, слишком заметен. А вы выглядите как мальчик, хотя умны не по годам. Кто будет подозревать чистого юношу?

Чтобы объяснить эту странную и неправдоподобную ситуацию – поручение очень молодому человеку столь ответственного задания – надо немного поговорить о немецких масонах. У каждого народа есть свой менталитет, а потому любые общественные организации, будь то масонский орден, тайный клуб якобитов или фашистская ячейка, имеют свой национальный окрас. Никто в XVIII веке, так жарко и искренне не жаждал чуда, как жители разрозненных германских государств. Мистика была разлита у них в крови. Возвышенный романтизм наследовался немцами из опыта их предков. Этому способствовала удивительная по красоте природа, скажем, Баварии, ландшафты которой выглядят как иллюстрация к сказке.

Конечно, в XVIII веке немецкие умы серьезно занимала идея просвещения. Король Пруссии Фридрих Великий был не только блестящим политиком и воином, он был еще образованным человеком, музыкантом и другом Вольтера, но при этом между делом занимал должность гроссмейстера масонского ордена. Вслед за Фридрихом подданные читали умные книги, увлекались философией, чтили рационализм, практицизм и верили в прогресс, но, с другой стороны, это было время самого темного суеверия. Любые мистические игры принимались на веру. Более того, протестантизм казался иногда слишком пресен, душа требовала возвышенного чувства, а эту романтику давали алхимики, астрологи, провидцы, маги и полчища шарлатанов, которые, ни во что не веря, называли себя таковыми. Все жаждали тайны, расшифровки какого-то кода, с помощью которого Господь сотворил мироздание. Но если по-простому, для большинства людей вполне достаточным было сознание, что эта тайна существует. Ее не обязательно было найти, ее надо было искать.

Оккультные знания и провидческие грезы, еврейская каббалистика, гомункулусы, изумрудная скрижаль, друиды и киммерийские тени! Про тамплиеров и розенкрейцеров надо бы рассказать отдельно, но автор заранее просит прощения – я не буду этого делать. Про рыцарей Храма и Розы написано столько книг, что из них можно составить отдельную районную библиотеку. Не хотите идти в библиотеку и знакомиться с каталогом, прочитайте «Маятник Фуко» несравненного Эко. Там написано все, что может заинтересовать любопытного, мистически настроенного человека.

Именно к такому сорту людей принадлежал Виль. Он не преувеличивал, он действительно занимал заметное место в немецком масонстве. Виль и сам занимался алхимией, имел приличную лабораторию, в которой проводил большое количество времени. Поиск света, добра, справедливости и вселенского счастья отлично уживались с желанием получить золото в тигле и разбогатеть. А почему нет? И кому от этого будет плохо?

Генрих Розенберг, который, если и появится на наших страницах, то несколько позднее, принадлежал совсем к другому типу людей. Это был холодный расчетливый ум, при этом склонный к авантюризму. Он замечательно усвоил масонский язык, но при этом повысил в ложе членские взносы и знал счет каждой копейке. Собранные деньги Розенберг отдал в рост под огромные проценты. Считалась, что это делается для ложи, благие дела требуют серьезных затрат. Но Розенберг не хитрил с собой. Он знал, что как только сумма станет значительной, она перекочует в его кошелек и отбудет вместе с хозяином в Америку. А как же иначе? И на новых землях надо заводить масонские ложи!

Еще надо добавить, что со временем Фридрих II совершенно охладел к масонским делам, но старые связи сохранил и теперь использовал братьев каменщиков утилитарно, заставляя их служить в качестве шпионов на благо Пруссии.

В разговоре о выборе кандидата для работы в России Розенберг сболтнул Вилю, что «Шлос умен не по годам», и вообще «я не знаю его истинного возраста». Озабоченный появлением на лице своем вульгарных морщин, Виль выдумал легенду и абсолютно искренне поверил в нее. Омоложенный Шлос тут же вырос в его глазах. Надежда узнать у «вечного юноши» его тайну подкрепила выбор. Кроме того, Шлос уже находился в Петербурге, это помогло избежать лишних трат.

Обещание щедро снабжать заговорщиков золотом было чистой липой. Король Фридрих скуп, у него нет лишних денег. Если дела пойдут хорошо, то он отстегнет, конечно, но не много. Здесь главное расшевелить русских, заставить их поверить, что Европа поддержит. Вексель, которым должно было шантажировать Бакунина, действительно имел место, но в целях сохранности, мало ли что, на руки Шлосу была выдана отлично выполненная копия.

Вы скажете, как наивно было задумано дело, на каком непрочном фундаменте было построено! Но в XVIII веке знали, на каких призрачных и непредсказуемых деяниях иногда строился успех. Виль твердо верил в чудо. Если переворот в России состоится, то это уже не алхимия, а реальные деньги.

Виль расстался с мнимым Шлосом в самом добром настроении, а на следующий день отбыл в на торговом корабле в Гамбург.

9

Ну и как ко всему этому относиться? Есть хорошая пословица: «Поручай дело занятому человеку». Это в том смысле, что он его исполнит гораздо быстрее и толковее, чем бездельник. В применение к Глафире эта присказка могла бы выглядеть так: «Когда ко многим несчастьям добавляется еще одно, то это уже и незаметно». Или: «Если ты в состоянии пережить большие беды, то переживешь и довесок». Словом, Бог дает крест, дает и силу.

Глафира не размышляла о том, что немецкое масонство определило ее на роль шпиона. Она и слов таких не знала, и потому просто радовалась, что кошелек ее существенно пополнился и теперь не надо будет экономить на каждом рубле, радовалась, что у нее появилась возможность безбедно дожить до рокового срока – вступления в права наследства.

Как часто мы бываем спокойны и беспечны просто по недомыслию! Осознай Глафира в полной мере сущность приказа Виля, она бы с ума сошла от беспокойства, ее бы совесть замучила – как же идти против своих? Но благое неведение оставило ее дух пребывать в полной гармонии.

А что ее в покойницы записали – это серьезно! Ведь небось и бумаги соответствующие успели настрочить. Если она просто так явится в опекунский совет и скажет – известие о моей смерти подлая лож, вот она я, живая, то ей никто не поверит. Хорошо, если просто выставят за дверь, а ведь могут и арестовать. Слово «самозванка» на Руси не любят. Пугачев вон тоже кличет себя Петром Федоровичем. Феврония в лавке слышала, что злодей всюду возит с собой юношу и рассказывает каждому, что этого его сын, законный цесаревич Павел.

Думай, дева, думай! Ты должна найти людей, которые подтвердят твою личность, скажут принародно, что ты и есть Глафира Турлина, законная наследница. И, главное, понять, случайность ли все это или гнусная интрига, задуманная опекуном Ипполитом Ивановичем и дурой Марьей.

Но есть один надежный человек. Как забыла она бывшего возлюбленного? Хотя, верьте на слово, никакой любви у нее со Степкой Кокошкиным не было, одни воздыхания. Правда, в саду, когда сливы ели, он разохотился от сладкого и влепил Глафире полноценный поцелуй. Ей бы обругать озорника, а она застеснялась, обмерла, словно дохлая рыба, потом начала лепетать что-то невнятное. Потом записки стал писать в стихах. Глупо все…Но Кокошкин человек честный. Если Глафира попросит о помощи, он не откажет, все сделает. Вопрос только, где Степку искать.

Глафира знала, что полк его поначалу квартировал в Смоленске, потом, кажется, был переведен в Петербург. Где он сейчас, неизвестно. Мало вероятно, что драгунский офицер Кокошкин обретается в столице, если война на два фронта идет. С одной стороны, наше доблестное воинство крушит турков, с другой, чинит расправу над Яицкими бунтовщиками. Но со Степаном можно погодить. Еще есть время. Прост он, Кокошкин, никакого изящества, ручищи в веснушках, хохол пшеничный надо лбом. И еще балалайка. Вот ведь стыдобище, тренькает на ней, как простой мужик.

Про Степана она будет думать после. Другое дело – Федор Бакунин. Этот молодой человек понравился ей с первого взгляда. Отзывы о нем Отто Виля, де, Бакунин мот и весь в долгах, она вообще пропустила мимо ушей. Какие такие долги, если он недавно дом купил? И никогда бы она не посмела искать с ним знакомства (мужской костюм вовсе не уничтожил в ней девичий стыд), если бы не настойчивый приказ Виля «сойтись в Бакуниным вплотную». Приказ не только развязывал ей руки, но и напрочь убивал девичью застенчивость. Надо же отрабатывать немецкие деньги! И помнить о родственных связях Федора Бакунина. Он сын очень нужного Глафире человека. Даже при теперешнем раскладе дел она больше рассчитывала на помощь Вариного опекуна, чем на невидимку Степана.

Но как искать пути к знакомству? Можно таскаться на все масонские обеды, уж там она непременно пересечется к Бакуниным. А дальше что? Вместе их гимны распевать? Хорошо хоть, что на свои тайные сборища не приглашают. Озеров растрепался, что они чуть ли не каждую неделю совершают ритуал посвящения. На прошлой неделе какого-то француза повара приняли в орден. Тоже будет истину искать. Смех! Честно говоря, все это не столько смешно, сколько опасно. Глафире очень хотелось держаться подальше от масонов. Она боялась неожиданного разоблачения, боялась очередного гостя из Гамбурга, а главное, ей было невыразимо скучно среди вольных каменщиков.

А ведь заговорщики, о которых толковал Виль, похоже все масоны. Ах, как не хочется заводить с ними тесное знакомство! Сколько их в списке-то было? Глафира принялась вспоминать перечисленные Вилем фамилии. Шесть имен вспомнила, седьмое и восьмое никак. Одна фамилия была смешной, что-то похожее на Пшик. Нет, никакой не пшик, а Кныш! Точно он, интересно, как может выглядеть обладатель такой фамилии. Нужен еще один. Заговорщиков точно было восемь!

Разозлившись на собственную память, Глафира отыскала четвертушку бумаги. Чернил на донышке, но на список хватит. Сыскался восьмой-то, вот он, князь Куракин. Хорошо, что всех вспомнила, теперь будет знать, кого стороной обходить. Она сунула список в недавно купленный роман и забыла о нем. Догадливый читатель и без меня уже понял, что беспечность мой героини будет иметь свои, вовсе не безопасные последствия.

Для начала Глафира решила получить хоть какие-нибудь сведения от Озерова. Она понимала, что нельзя просто так брякнуть вопросом: «Что за человек Федор Бакунин?», поэтому подготовилась к встрече, заказала в ближайшем трактире вина, мяса, жаренное на веретеле, сладких пирожков с изюмом и малиной. Провизию доставили в срок, и она с чистой совестью позвала Озерова «скоротать время».

Дармовые обеды все любят, а протоколисты Сената особенно. Но еда была столь роскошна, что Озеров усомнился в полном бескорыстии соседа. Орудуя вилкой, он выжидающе посматривал на Глафиру, мол, что это немцу от меня надо, ни за что первый не начну разговора. Хозяин (правильнее сказать хозяйка, но таковы условия жанра) тоже не торопился раскрывать карты. Поговорили о погоде, о драке в кабаке «тычок», коей Глафира была невольной свидетельницей. Для создания доверительности Глафира вспомнила даже имя Озерова, и теперь иначе как Константин, его не называла.

– Мне показалось, что в драку замешался один из подмастерьев нашего каретника. Лохматый такой, знаете? Платье немецкое носит и бриться забывает. И глаза дерзкие. Вы кушайте, Константин. Как вас по батюшке-то?

– Анатольевич. Но можно и без отчества. Я же вас, господин Альберт, без отчества зову. А про ремесленника этого рябого вы верно говорите. Подлый мужик и в водке очень не воздержан. Месяц может не пить, а потом как с цепи… Угодит когда-нибудь на каторгу. Хлебное вино весьма хмельное, поэтому разум теряется в два счета. И ведь горечь, вкуса никакого. Не то, что это, – он щелкнул ногтем по бутылке.

– Сказали, венгерское. Мне хотелось купить то же вино, что было на вашем обеде, – она сделала ударение на последних словах, – но я не нашел.

– Да, на вине наши не экономят, – важно согласился Озеров.

– Ваши и на еде не экономят, – с улыбкой подтвердила Глафира. – Я благодарен вам за обед в ложе. Приятная, непринужденная обстановка и пели прекрасно. Масонский хор может соперничать с итальянской оперой.

Озерову приятна была эта похвала. Он заметно оживился.

– Это вы точно подметили, господин Альберт. У нас два отличных баса. В итальянской опере в большем почете тенора. Так я вам точно скажу, Федор Бакунин мол бы на театре большой карьер сделать. Правда, он и так не бедствует, но одно дело быть чиновником, хоть и высокого полета, и совсем другое вокализы на сцене распевать.

– Что вы такое говорите? Бакунин дворянин. В России актеров за людей не считают.

– Может, оно и так, но имей я Федькино телосложение, внешность, а также голос, то предпочел бы подмостки.

Глафира даже рот открыла от удивления, вот уж не предполагала встретить в лице тюленя Озерова такого любителя театра. И с искренней заинтересованностью, тут и играть ничего не пришлось, только чуть-чуть переждала, она спросила:

– О ком вы толкуете с таким жаром? Кто он – этот Федор Бакунин?

– Вы не знаете? – разволновался Озеров. – Он же против вас на обеде сидел. Камзол серебром расшит и жабо, словно ночная бабочка. Я себе такое жабо позволить не могу, шея толстовата. А Бакунин красив, чертяка! Говорят, он на Алексея Разумовского похож. Ну, как же вы не знаете? Впрочем, вы немец, вам до наших русских фамилий дела нет. Алексей Разумовский, брат гетмана Кирилла Разумовского, был случайным человеком при покойной государыне Елизавета. Сейчас сплетничают, что они в браке состояли, только тайно. Молодая императрица взяла Алексея в фавор за красоту и великолепный голос. Здесь у Федьки все сходится, но по срокам… Словом, Разумовский никак не может быть причастен к его рождению. Хотя, кто знает… Но к теперешней нашей государыне, дай ей Бог всяческого благополучия, Федя в фавориты не попадет.

– Почему же?

– Во-первых, Их Величество штатских не жалует, – взахлеб лепил пьяный Озеров, – а главное, они музыку не любят, поскольку начисто лишены музыкального слуха. Они от мужа покойного, прости Господи, натерпелись, слушая, как тот на флейте играет. Вот где у Их Величества эта музыка была, – он выразительно схватил себя за шею.

Глафира внимательно слушала, боясь спугнуть протоколиста лишним вопросом. Краснобай, болтун, и рассказывает так, словно он рядом с государыней на канапе сидел и вместе с ней раздражался, слушая игру императора Петра III. Она уже успела заметить вольность столичных жителей, машут языком, что помелом. Сплетни пересказывают с самозабвением, а того не понимают, что лепят мир по своему подобию. А как там на самом деле было, дело десятое.

– И еще государыня масонов не любит. Правда, Федя Бакунин только петь горазд, а к постижению тайны весьма равнодушен. Для истинного масона он слишком легковесен и азарту подвержен сверх меры.

– Карты?

– Бильярд.

– И где же он играет?

– Чаще на Невской перспективе в трактории немца Вильмана. Иногда ставки такие, что жуть, – Озеров закатил глаза. – Правда, сейчас, когда на него богатство свалилось, он стал по маленькой играть, а то и вовсе бесплатно – для интереса. Но люди на его игру большие деньги ставят и выигрывают.

– Откуда у Бакунина богатство-то?

У Озерова загорелись глаза. Уж эту тему он успел досконально изучить.

– Граф Панин подарил земли и тыщу душ. Просто так, за здорово живешь! На деле-то землица так себе, из только что обретенных в Белой Руси. Да и души кой-каковские, по-русски не бельмеса. Бакунин бы их продал за милую душу вместе с деревнями, чтоб с долгами расплатиться, но не больно-то покупателя сыщешь. Была польская земля, стала наша… Так что с одной стороны Бакунин сказочно богат, а с другой, вроде опять от папеньки зависит.

– Да вы откуда знаете?

– Говорят… – многозначительно бросил Озеров и стал подбирать корочкой остатки подливы. Глафира поспешно положила ему на тарелку еще мяса.

– Как же этого легковесного Бакунина держат в таком серьезном заведении, как иностранная коллегия графа Панина?

– А потому что умен. – Челюсти Озерова опять заработали, как жернова. – И в языках силен. Бумаги так умеет составить, что никакой правки не надо. Можно даже сказать, талантлив, только азартен очень. А какой русский не азартен? Это вы, немцы, рассудочны. У вас все по пунктам расписано, а россиянин всегда готов головой в прорубь. И не ради смысла, а от удали. Я и сам такой, но до Федьки Бакунина мне далеко. Этот удалец каких мало. А на лошади как сидит! И при таких талантах в кавалерию не пошел. Уму непостижимо!

– Я не понимаю. Вы куда мечтали пойти, в актеры или в кавалеристы? – не удержалась от насмешки Глафира.

Озеров ответил с полным достоинством.

– Мечта не материя. Она субстанция чистая. Можно одновременно и актером быть, и в седле сидеть, да так, чтоб мамзели заглядывались.

– Слушайте, Константин, вы меня совершенно заинтриговали этим Бакуниным. Представьте меня ему!

Озеров неожиданно смутился, покатые плечи его обмякли, лицо потускнело, приняв кислое, несколько обиженное выражение.

– Я, конечно, могу. Но где его встретишь, Бакунина-то?

– Да хоть в трактире у Вильмана.

– Ни-ни, я туда уже давно не хожу. Там ведь еще и в карты играют, а я душой слаб. На масонские трапезы Бакунина надо на аркане тащить. Занят, говорит. И потом… – он виновато развел руками и умолк. Молчание его красноречиво говорило: кто он, и кто – я. Мы все, конечно, братья во Христе, но в жизни между нами огромная дистанция.

Глафира верно подозревала в соседе шпиона, но, считая его сильной, коварной личностью, она сильно ошибалась. Знала бы она, какое у Озерова любимое занятие (хобби по-нашему), то не стала бы приставать с просьбами. Протоколист хоть и получил вторую масонскую степень, занимал очень скромное место в иерархии ордена. На его оплывшие плечи была возложена художественная часть. Начал он с кистей и карандаша, рисовал виньетки к текстам, иногда поручали и грамоты украсить живописью. Скоро выяснилось, что в рисовании он не силен, зато открылся в нем новый талант – вышивальщика.

Удивительно, как ловко орудовала игла в его толстых пальцах! Работы было много, и не в рассуждениях о высоком приобщался протоколист к символике вольных каменщиков, а сидя за вышиванием запонов-фартуков, ковров или гроссмейстерских лент. Для пламенеющей звезды «Дух» нужны шелка желтые и золоченая нить. Озеров делал стежок за стежком и искренне верил, что в этот самый миг получает жизненную силу, направляющую его на верный путь к Зиждителю.

Солнце, в свою очередь, изображает истину, мужество, правосудие, а луна – есть чистая любовь. Вот я их сейчас вышью красиво, и буду уже не пустой титл, то бишь прозвание, а постигну все три главных масонских добродетели: мужество, правосудие и воздержание. Самоусовершенствование не терпит роздыха, и Озеров, «посвящая служению человечества часы своей быстротекущей жизни», оставил себе только одну радость – масонские обеды, а все прочее время отдал Сенату и вышиванию. Ну а между делом за весьма умеренную плату поставлял кой-какие сведения в полицейскую команду.

Вернувшись от Глафиры в свою комнату, он принялся вспоминать в подробностях недавний разговор. Что это он прицепился к Федору Бакунину, зачем распускал павлиний хвост? И не сболтнул ли он чего лишнего? И вообще зачем этот немец зазвал его в гости и так сытно накормил? Напрашивался единственный вывод – Шлос раскошелился исключительно из чувства благодарности за то, что именно он, Озеров, и никто другой, отвел его в Запасной дворец на роскошный масонский ужин. Помнит немец добро, и на том спасибо.

Свеча давала мало света, хмельные пальцы несколько одеревенели, ткань запона была жестковата, но стежки ложились, как всегда ровно. Он уже вышил наугльник – символ закона и совести, и теперь вдел в иглу зеленую нить для акации. Ветка акации есть знак бессмертия. Озеров вышивал и тихо, слегка фальшивя, пел масонский гимн, а немец за стеной все не мог угомониться, стучал оконными рамами и расхаживал по комнате. Вот ведь неймется человеку!

10

Вечером, прощаясь, Озеров промямлил напоследок, что как только что-нибудь нарисуется, иными словами, если он узнает, что на малой трапезе (большая пока не намечалась) будет присутствовать вышеозначенный брат, то он, Озеров, немедленно упредит об этом господина Шлоса. Протоколист путался в словах, фамильярное «Федька» начисто исчезло из лексикона, и Глафира поняла, что знакомство с Бакуниным через соседа дело гиблое.

Ну и пусть его. Не ходит Бакунин на масонские трапезы, так Глафире самой не хочется там лишний раз появляться. Она решила навестить трактир на Невской, где Бакунин показывал на бильярде чудеса ловкости и профессионализма. И в первый же вечер ей повезло, Бакунин был там. Оставалось только дождаться конца игры, а потом подойти к нему непринужденной походкой и поздравить с победой. Конечно, надо выказать полый восторг, игроки любят откровенный подхалимаж. А потом: «Ба, мы кажется уже встречались! Как же, как же…» Так и познакомятся.

Но на этот раз пиеса жизни предложила совсем другой сюжет. Трактир Вильмана в десять вечера представлял собой сущее столпотворение. Глафиру совершенно и смяла и оглушила ночная жизнь. Она еще не была в компании, где мужское естество было представлено так откровенно и ярко. Здесь все орали, стараясь перекричать друг друга. Никогда она не слышала столько брани, здорового гогота, пьяных выкриков, сомнительных прибауток и откровенного мата. Центр залы был отдан поклонникам Бахуса, здесь пили и ели. Лучшая, хорошо освещенная часть помещения принадлежала картежникам. Партикулярных было мало, все больше военные.

Единственной, присутствующей здесь женщиной, была дочь хозяина, белобрыса, крепкая, на голове кокетливый чепец, на губах дежурная улыбка. Улыбка ей не шла, потому что слишком обнажала десны, вообще ее красавицей никак нельзя было назвать, но все сальные намеки публики были направлены именно на нее. Не глядя в зал, она как заведенная, наливала полпиво в глиняные кружки, которые ловкие молодцы с вороватыми лицами разносили по столам.

С большой залой соседствовало помещение поменьше с роскошным немецким бильярдом. Там было относительно тихо, разговаривали больше вполголоса, только время от времени раздавалось чье-то восторженное аханье или выкрик, который тут же затихал, никем не поддержанный. Когда Глафира явилась в бильярдную, Бакунин только начал партию. Стол облепили знатоки. Они пристально следили за игрой, негромко переговаривались, называя какие-то цифры. Озеров был прав, здесь действительно делались ставки на выигрыш. На противника Бакунина Глафира вообще не обратила внимание, кажется, он был в форме кирасирского полка.

Открыв от волнения рот, она внимательно следила за Бакуниным. На этот раз он ей меньше понравился. С лица его исчезла одухотворенность, взгляд был холодным и цепким, движения нарочито замедленны. Казалось, что Бакунин сосредоточен не столько на игре, столько на обдумывании какой-то глубокой, очень важной для него мысли, а холеные его руки движутся сами по себе, как у опытной вязальщицы, которая может изобразить любой узор с закрытыми глазами. Максимум суеты приходился на непонятное действо, когда он пачкал мелом кий, а во время игры было невозможно уследить, что такое делают его руки, если от несильного удара шары прыскают в разные стороны и покорно валятся в сетки.

– Каков дуплет! – сивушно дыхнул Глафире в ухо здоровенный верзила. – Учитесь, юноша!

– Учусь, – вежливо отозвалась Глафира.

А вот противник Бакунина был азартен. Он бегал вдоль стола, потирал руки в нетерпении или смахивал пот с висков и переносицы, а когда приходила его очередь брать кий, он долго примерялся, выискивая удобное положение, а потом, после удачного удара, громко ухал, как филин. Впрочем, судя по репликам зрителей, играл он тоже очень не плохо.

– Карамболь! – закричали вокруг и зааплодировали.

– Юноша, пари! – опять высунулся верзила. – Я за Бакунина.

– Но я тоже за Бакунина!

– Нет уж! Давай ты за Борьку Гусева. Он отличный игрок. По маленькой, по пятерочке.

– Не мешайте смотреть, сударь.

– Ах ты фу-ты ну-ты! – обиделся верзила, но отстал.

Глафире наскучило следить за движением шаров. Гораздо приятнее рассматривать лица игроков и зрителей. Она отвлеклась всего-то на полминуты, и очень удивилась, когда услышала яростный крик:

– Все! Партия!

Шары ссыпались в лузу, зеленый стол был пуст. Бакунин положил кий, достал из потайного кармашка перстень с огромным сапфиром и надел на указательный палец.

– На сегодня хватит, – сказал он и быстро пошел к выходу. Публика почтительно расступалась перед ним.

Глафира бросилась было вслед по живому коридору, но путь ей преградил давешний верзила.

– Ну, уж сейчас ты будешь ставить на Гусева!

– Не буду я ни на кого ставить!

– Нет, будешь! – взъярился подвыпивший офицер, схватил Глафиру за руки и дернул к себе.

Она никак не ожидала от себя подобной прыти, нога сама сложилась наугольником (масонский знак!), острая коленка угодила верзиле в пах. Тот заорал дико, но не от боли, а от удивления – птенец тщедушный лягнул орла! Руки его уже тянулись к ее горлу, но Глафира вывернулась и бросилась к выходу. Когда она выбежала на улицу, Бакунина уже и след простыл.

Ночью перед сном Глафира мысленно проиграла перед собой весь вечер. Было это или показалось? Она помнит, как после игры Бакунин пробежал глазами по зрителям. Пожалуй, при некоторой натяжке можно предположить, что он ответил едва заметным кивком на ее робкое приветствие. Но, с другой стороны, нужен ли ей этот ни к чему не обязывающий знак внимания?

Поищем другой вход… Глафира, что называется, зациклилась на идее с Бакуниным. Она уже сама не понимала, что ей движет: желание познакомиться с семейством Вариного опекуна или придуманная необходимость отрабатывать деньги Виля. Не проще ли поехать в дом к капитану Наумову, он тоже в списке, и без всяких экивоков предложить помощь Пруссии в благородном деле замены императрицы на императора? Произнося мысленно эти страшные с точки зрения обывателя слова, Глафира не вдумывалась в их смысл. Какая разница, кто занимает трон? Ей бы свои дела привести в порядок, а там… трава не расти.

Но после недолгого раздумья фигура Наумова была отклонена. Нравился ей молодой Бакунин, вот что. Не так, конечно, как покойный Альберт, но сердце откликалось на имя Федор, фантазии всякие в голову лезли, и это было приятно. Словом, подавай ей красавца тенора и никого больше.

Энергии нашей героине было не занимать, времени свободного более чем достаточно, погоды хорошие: она решила понаблюдать за домом Бакунина, дабы изучить его привычки. Дом нашла без труда, в первый же день убедилась в правильности данного Вилем адреса. Место для наблюдения было, лучше не придумаешь. Она приезжала на Добром, отпускала его попастись, а сама пряталась в кустах бузины. Несколько поодаль росла рябина с уже красными плодами, за зеленым островком тянулся пустырь, за ним слобода ремесленников.

Двухдневное ненавязчивое наблюдение дало свои плоды. Теперь Глафира знала, что где-то около десяти утра Бакунин в карете отправлялся в присутствие, а именно в Иностранную коллегию, и возвращался домой около трех. Днем он предпринимал прогулку верхом, а вечером, когда часы на ближайшем соборе кончали свой перезвон, он отправлялся куда-то вести светскую жизнь.

Во второй вечер Глафира, восседая на Добром, увязалась за каретой. Если Бакунин пойдет в оперу, или в трактир, или в маскарад, она отправится туда же. Но на этот раз ее ждала неудача. Карета остановилась у дворца важного вельможи графа Воронцова, Бакунин легкой ласточкой взлетел по ступеням широкой лестницы и скрылся за высокой, украшенной медными накладками, дверью. Туда Глафире хода не было.

Она не собиралась делиться своими трудностями с Февронией, но умная хозяйка, заметив озабоченность своей постоялицы, сама из нее все вытянула. Разумеется, про поручение Виля Глафира не сказала ни слова, но поскольку знакомство с Бакуниным хоть малым боком касалось наследственных дел, Феврония тут же вызвалась помочь.

– Есть такое словечко у богатых – «представить». Тебя представят, а там дело и пойдет.

– Мне ведь не просто познакомиться с ним надо, – втолковывала Глафира. – Мне надо, чтоб он меня хорошо запомнил и полюбил.

– Как девицу полюбил?

– Не надо, как девицу, – щеки у Глафиры так и вспыхнули. – Я должна войти в доверие, понимаешь? Мне надо, чтобы он ко мне расположение почувствовал, и не абы когда, а сразу.

– Хитришь, девка! Я же вижу, ты влюблена?

– До любви ли мне сейчас, тетенька? Мне надо в семью этого Бакунина войти, стать там своим человеком. Варин опекун очень влиятельный человек. Вот я и хочу действовать через сына.

Феврония наморщила лоб, покосилась на икону. Явно ожидая от нее подсказки, и потом сказала уверенно.

– Молодой Бакунин должен тебя спасти.

– Как спасти?

– Ну, скажем, ты будешь тонуть, а он тебя вытащит. Мы кого любим-то? Кому добро делаем. Сделал хорошее дело, и этим лишний грех с души списал.

– И где мне тонуть-то? В Неве? Или в Фонтанной? А как я подгадаю, чтобы он по набережной шел, а я в воду упала? И потом, я же мокрая буду насквозь. Меня раздевать начнут и…

Последнее обстоятельство полностью убедило Февронию в непригодности ее плана.

– Тогда пусть на вас разбойники нападут. И чтоб прямо около его дома.

– Где же я возьму разбойников? – опешила Глафира.

– Да их полный Петербург. Нашла о чем тужить. Разбойников мы сами изготовим. Если вы им заплатите, я могу с мастеровыми поговорить. Двух вполне хватит. Они у вас коня уведут, а вы блажите в голос, стучите в калитку-то, бейтесь, что есть силы. А как открывать ее начнут, упадите, словно без чувств. Вас отнесут в дом. Ну а дальше, это уж как повезет.

– А если солдаты из полицейской охраны раньше явятся и схватят мастеровых?

– Убегут. Вернее, ускачут. Мишка Пегий отчаянный мужик. Он для меня что хочешь сделает. Потрудится на славу. Надо только точно определить, чтоб твой Бакунин дома был. Господь милостив, авось и сладим дело. И поверь, дева, выглядеть все это будет очень правдоподобно.

С этим Глафира не могла не согласиться. Разбойников всегда было много в столице, но в последнее время, вдохновленные опасными слухами о Пугачеве, они так и лезли на рожон. Кражи со взломом были обычным явлением, при этом грабили не только дворцы и дома зажиточных обывателей, не брезговали и лачугами бедняков, где, кажется, и взять-то нечего. Много было беглых, в приложении к «Санкт-Петербургским ведомостям» печатали целые списки бежавших дворовых людей. Они вооружались дубьем и выходили на улицы, грабя прохожих иногда среди бела дня.

Управа Благочиния (так императрице нравилось называть полицейскую команду) под руководством генерал-обер-полицмейстера Чичерина работала не покладая рук, и все мимо. Здесь уместно сказать несколько слов о полиции того времени. Заместителем обер-полицмейстера в Управе был полицмейстер, он, собственно, и вершил главную работу. Полицмейстеру подчинялись частные приставы – офицеры полиции, они наблюдали за порядком во всех десяти частях города. Каждая часть Санкт-Петербурга делилась на кварталы, во главе каждого стоял квартальный надзиратель. Всего кварталов в столице было сорок два, причем сами обыватели выбирали в помощь властям квартального поручика. Кроме того, в городе имелось двадцать градских сержантов, полицейская команда из десяти поручиков и двести восемьдесят пеших и конных солдат. Вот такая тогда была милиция.

Будущих разбойников Феврония показала Глафире загодя. Первый был совершенно неприметный парень, худой, длиннорукий, серый армяк висел на нем, как на вешалке, а второй, тот самый Мишка Пегий, который участвовал в кабацкой драке, напугал Глафиру лохматостью, дерзким взглядом и косой усмешкой. Мишка фасонил в немецком платье, с Февронией держался запанибрата, а та несколько заискивала перед красивым мастеровым. «Как бы он нас всех не продал с потрохами, – подумала Глафира с опаской, – и еще неизвестно, кто здесь кем руководит: Феврония мастеровым или он ей».

Но раздумывать было некогда. Решили, так решили.

11

В назначенное время, а именно в десять вечера, все были на месте. Предполагаемые разбойники притаились в кустах. Глафира явилась загодя и теперь, восседая на Добром, внимательно всматриваясь в окна дома. На втором этаже горели свечи, стало быть, хозяин уже дома.

В августе темнеет рано. Прохожих на улице не было, за забором Бакунинской усадьбы если и шла какая-то жизнь, то была она совсем беззвучной. Договорились начать по знаку. Глафира должна была взмахнуть рукой, а она все что-то медлила, не чувствовала в себе нужного настроения и боялась, что не сразу войдет в роль.

Но нужное настроение появилось на удивление быстро. Она не успела еще опустить руку, а длиннорукий Саватий, быстрый, словно бес, подскочил к лошади и схватил ее под уздцы. Мишка Пегий тем временем занялся Глафирой.

Действу надо было предать правдоподобность, не исключено, что в этот самый момент за ними наблюдали со стороны, поэтому когда Мишка Пегий бесцеремонно и резко попытался стащить ее с лошади, она оказала сопротивление. Это его разозлило, и он, ухватив Глафиру за талию, с такой силой отбросил ее в сторону, словно она была котенком, голову которого намеревались размозжить о ствол дерева. Ей даже показалось, что он испытывает садистское удовольствие, чем-то не угодил ему юноша по имени Альберт Шлос. Она ударилась так удачно, что из носа пошла кровь и тут же окрасила белое жабо. «Очень кстати, – подумала Глафира. – Вряд ли мои спасители поймут, что у меня сосуды слабые. Они наверняка решат, что я ранена».

– Кричи, барин! – гаркнул Мишка, но, видно, Глафире еще рано было начинать собственную партию.

Как только Длиннорукий выволок Доброго из кустов, конь совсем обезумел. Он привык, чтобы с ним обходились деликатно и ласково, а действия разбойника были грубые и торопливые. Конь ударил насильника копытом и возмущенно заржал.

– Добрый, тихо, тихо, – лепетала Глафира, утирая кровавые сопли.

– Уйди, барин. Брысь! – Мишка вскочил в седло, длиннорукий Саватий примостился сзади и саданул каблучищами коня в бок.

Добрый попытался встать на задние ноги, потом опал на все четыре и сразу галопом припустился вдоль улицы. Глафира с криком «Что с конем делаете, ироды?!» бросилась за ними вслед, но опомнилась, встала как вкопанная, а потом бросилась к калитке Бакунинского дома.

– Спасите! Спасите! – кричала она и что есть мочи колотила кулаками по забору. – Грабят! Убивают!

Десять раз крикнула, двадцать, а может, и того больше. Она замолкла на мгновенье, прислушалась. Тишина.

– Люди, на помощь! Спасите, православные! Грабят! Убивают!

Сколько можно орать? Глафира потеряла счет времени, в горле начало першить, костяшки пальцев наверняка сбиты в кровь. Она приложила ухо к доскам. Ей показалось, что по ту сторону забора кто-то разговаривает, и даже чьи-то шаги мягко прошмыгнули по бурьяну. Она еще раз крикнула «Спасите!», получилось как-то неуверенно. Глафира стукнула последний раз и опустила руку.

Вся эта затея показалась ей вдруг глупой и нелепой. Возбужденная злостью Пегого и разбитым носом, она призывала на помощь очень правдоподобно. Если бы калитку открыли сразу, то она бы смогла вполне естественно упасть в обморок. Но запал пропал, и теперь уже никто не может гарантировать натуральности. Что она блажит на пустой улице, тем более, что на нее никто не обращает внимания? Она вытерла все еще кровивший нос.

Луна вылезла, но светлее не стало. Дальний фонарь не горит, наверное, забыли зажечь. Свечи на втором этаже бакунинского дома тоже погашены. Может быть, хозяина и дома-то нет.

Глафира отошла к рябине, села на землю и почувствовала, как страшно она устала. Господи, за что ей все это? Звезды сияют. Ах, какое большое небо над Петербургом. В небе хорошо, а здесь на земле все глупо и стыдно. Не перед собой, что перед собой стыдится, глупой? А стыдно перед кем-то другим, который всегда наблюдает за нами и видит каждый наш шаг, и когда мы делаем что-то уж совсем из ряда вон – удивляется, пожимает плечами и думает: «Может быть, зря я дал вам право выбора? Что же вы так по-идиотски себя ведете?»

Только по дороге домой, а тащиться пришлось через весь город, Глафира поняла, что мастеровые слишком увлеклись, играя разбойное нападение. Мало того, что камзол окровинили, так еще колено разболелось не на шутку. На запястье точно будет синяк, руки у Мишки Пегого как клешни. И еще платить им придется за это безобразие. Ни копейки она им не даст. Комедь эту Феврония сочинила, ей и платить.

Не приведи Господь встретить сейчас настоящих разбойников. Улица была пустынна, только одинокая старуха ковыляла впереди, опираясь на толстую, как дубина палку. Глядя на неуверенные шаги и согбенную спину случайной попутчицы, Глафира выпрямилась и перестала хромать. Хватит ныть, и не сметь расклеиваться! Обгоняя старуху, она хотела заглянуть ей в лицо. Но передумала, испугавшись чего-то, а потом и вовсе бросилась бежать. Стук клюки о мостовую был неприятен. Удивительно, какую странную роль могут иногда сыграть в жизни неожиданные встречи. Старуха с клюкой еще появится на наших страницах.

А на следующий день, когда Глафира решила никуда не ходить и не принимать никаких попыток, а ждать инициативы от судьбы – пусть она сама что-нибудь предложит, на мастеровой двор въехала карета. Кучер слез с облучка и пошел искать мастеров, видно, в пути произошла какая-то поломка. Спустя несколько минут во флигель влетела Феврония.

– Знаешь ли, какой гость к нам пожаловал? Ни за что не угадаешь.

– Гость? Какой гость?

– Ну не гость, это я просто так ляпнула. Господин Бакунин с поломкой. Молодой. Может быть, это твой и есть?

Глафира влезла в камзол и бросилась во двор. Федор Бакунин расхаживал вдоль забора, сбивая тростью пушистые головки запозднившихся одуванчиков, живучий цветок, уже и третий раз надумал цвести. Вид у молодого человека был рассеянный.

– Бог ты мой, господин Бакунин! Вы, и в нашей обители! Какими судьбами?

– Простите? – тоже по-немецки сказал Бакунин и повернул к Глафире удивленное лицо. – Мы знакомы?

– Я не был вам представлен, но мы встречались, – она сделала масонский знак для зрения, то есть наклонила голову, выразительно оттопырила большой палец и провела ладонью по лбу.

Бакунин сразу стал серьезен, быстро оглянулся по сторонам.

– Зачем же так открыто? – в голосе его прозвучала укоризна. – Отойдем в сторону. Вам нужна моя помощь?

– Чужеземцу в России всегда нужна помощь, – улыбнулась Глафира. – Что привело вас на этот двор?

– Ехали мимо, колесо полетело. Кучер-плут говорит – я мигом. Какая-то поломка – болт, винт, я в этом ничего не понимаю.

– Я квартирую у хозяина этого заведения. Не желаете ли дождаться починки в моих апартаментах? Это рядом.

Секундная задержка, и вежливый кивок головой, дескать, благодарю. Они обогнули сарай и вышли в сад. Из окна за ними с любопытством наблюдал Озеров. Бакунин переступил порог с тем настороженным видом, с каким входят по делам службы в богадельню или в военный госпиталь. Долг заставляет спускаться в самый низ социальной лестницы, а отказаться нельзя. Но, видно, жилище брата масона показалось ему вполне приличным, он отпустил мышцы лица, придав ему доброжелательное выражение, сел за стол и даже согласился выпить квасу. Оглядывая жилье с вежливым любопытством, он задержался взглядом на «Ведомостях», лежащих в кресле, и Глафира заметила этот взгляд.

– Я забыл представиться, – сказала она по-русски. – Не удивляйтесь, что я хорошо знаю ваш язык. Детство я провел в Москве, а семи лет отроду отбыл в отечество. Альберт фон Шлос к вашим услугам.

– Вспомнил, где я вас видел, – с искренней радостью воскликнул Бакунин. – Вы сидели рядом с гостем из Гамбурга. Я забыл его имя. Очень представительный господин.

– Господина зовут Отто Виль. А я весь вечер наслаждался вашим пением. У вас чудесный голос.

Похвала Бакунину была явно приятна.

– И надолго вы к нам?

Глафира поняла, что он понятия не имеет, когда именно немец Шлос явился в Петербург. Он явно считал, что оба гостя из Гамбурга явились в Россию вместе.

– Вы спросили, нуждаюсь ли я в помощи. Я бы погрешил против истины, если бы ответил отказом. Дела братства задерживают меня в России на неопределенное время, и я буквально изнываю здесь от скуки. А так бы хотелось познакомиться поближе с петербургским светом.

– Вы так молоды, – осторожно заметил Бакунин.

– Это быстро проходит. И потом, внешность обманчива. Я был бы счастлив видеть в вашем лице моего опекуна в столичных салонах.

– Не так их у нас и много, салонов этих. Я думаю, вы предпочитаете общество дам? Они обожают воспитывать молодежь. Мужчины скучны. Одно развлечение – карты. Но в коммерческие игры я больше не играю. Жизнь дала мне урок. У меня один удел – наблюдать.

Красивое лицо его изображало усталость и скуку, он не без тщеславия давал понять собеседнику, что все в жизни постиг, всем пресытился и все соблазны мира его больше не интересуют.

– Но я видел, как вы играете в бильярд в трактире у Вильмона. Это было великолепно!

Бакунин рассмеялся.

– Вольтер-насмешник говорит: «Для большинства людей исправиться – значит поменять недостатки».

– А вы знаете, что на вас ставят и выигрывают значительные суммы?

– Пусть их. В значительные суммы я не верю, но почему бы не дать людям слегка обогатиться?

– Но в этом есть что-то оскорбительное. Вы ведь не бойцовый петух и не лошадь, – бросила Глафира в запальчивости и тут же прикусила язык – кто она такая, чтобы выговаривать малознакомому человеку. Не дай бог обидится!

Но Бакунин не обиделся.

– Все мы немного лошади, – сказал он устало, предвосхищая этой фразой великого поэта. – Во всяком случае, я точно рабочий конь. Вы не представляете, сколько бумаги надо было извести, чтобы заключить этот самый Кучук-Кайнарджийский мир.

– Это вы о мире с турками, – радостно отозвалась Глафира. – Смешно, какая-то деревушка Кучук… как там дальше?

– Кучук-Кайнарджа. Деревня в княжестве болгарском, недалеко от Силистрии…

– Не говорите, все равно не запомню. Глиняные лачуги, козы бродят, куры, навоз… И вдруг все это вплывает в историю.

Глафира была на вершине успеха. Вот что значит носить мужское платье и читать газету. Она почти на равных может поддерживать разговор с умным и образованным человеком.

– России нужна была независимость крымских татар от Турции. Пока они зависели от Турции, не могло быть разговора о нашем свободном кораблеплавании по Черному морю.

– А Турция противилась?

– Еще бы! Но мир был заключен на выгодных для России условиях. Недаром говорят про моего начальника графа Панина, что он семи пядей во лбу.

– Ужасно интересно то, что вы рассказываете. В чем выгода этих условий для России?

– Ах, увольте. В этом нет никакой тайны. Все написано в «Ведомостях», а если наши газетчики что-то упустили, то вы сможете узнать это из немецких газет.

– Не скажите. Живое слово дорогого стоит. Вы очень интересный собеседник.

Похвала есть лакмусовая бумажка тщеславия. Бакунин любил, когда его хвалят. Он было открыл уже рот, чтобы продолжить нравоучать любознательного молодого человека, но дверь отворилась без стука, на пороге появилась Феврония.

– Ваша милость, карета готова.

Глафира незаметно показала ей кулак.

Бакунин сразу встал, вежливо поклонился и уже в дверях, видно, эта мысль только что пришла ему в голову, сказал:

– Мы можем продолжить наш разговор в другом месте. И если надо представить вас в свете, то почему бы не сегодня. У вас свободен вечер?

– Совершенно. – Глафира еле сдерживала себя, чтобы не выказать слишком откровенно своего счастья.

– Я заеду за вами часиков эдак в десять. Надеюсь, что до этого времени моя карета не развалится.

Это тайна великая, отчего вдруг сходятся люди. Иной войдет в комнату, еще рта не успел открыть, а он тебе уже симпатичен. И ты не хочешь замечать, что у него жабо несвежее и походка косолапа. А другой откроет дверь, и ты уже с порога видишь, что он и одет хорошо, и лицо вроде не глупое, и улыбается приветливо, но все это тебя почему-то не трогает. Явился в компанию, ну и садись. А что ты там скажешь, мне совершенно неинтересно. Современные экстрасенсы говорят – биополе: мол, есть такие биополя, которые замечательно контактируют друг с другом, а есть, которые откровенно отталкиваются. И тут бейся, не бейся, все не впрок. Я в биополя не больно верю, а потому тайну человеческой приязни до сих пор считаю для себя необъяснимой.

Это я к тому говорю, что «младой отрок» и светский лев на удивление быстро сошлись. Уже вечером Глафира вслед за Бакуниным взлетела по лестнице в дом обер-шталмейстера Льва Александровича Нарышкина.

Нарышкин был удивительный человек. Он проказил в свите Екатерины еще в бытность ее великой княгиней, а сейчас исполнял при императрице роль, которую, кроме как шутовской, не назовешь. Он был чудак, потешник с отвязным языком, любая его выходка, даже неприличная, даже компрометирующая царский двор, воспринималась со смехом или с нарицанием, но никогда не была наказуема.

Дом Нарышкина был под стать хозяину. Мало сказать, что у него был открытый стол, там кормили всех подряд с утра до ночи. Впрочем, и ночью тоже. Кормили хорошо, и вино лилось рекой. Толпы народа ели, танцевали, пели, играли и целовались не только за занавесками, но у всех на виду. В доме обер-шталмейстера зарождались самые фантастические слухи и сплетни. Они клубились, как табачный дым, и, казалось, сами втекали с уши гостей.

Бакунин привел юного Шлоса к Нарышкину, полагая, что через этот дом идет кротчайшая тропа ко всем салонам Петербурга. Он думал, что мальчишка оробеет, и поэтому как бы поддерживал его за локоток. Но опека потребовалась только на первые полчаса. Какая-то хорошенькая чуть не силой увлекла немчика танцевать, и Шлос, что называется, ввинтился в бесшабашный быт открытого дома.

– Кто это с тобой? – спросили Бакунина между делом.

– Немец из Гамбурга. Совсем мальчишка, а вишь как развлекается.

– А не тот ли это немец?..

И в уши Бакунина втекла замечательная сплетня, мол, в Петербурге живет тайно некий молодой человек из Гамбурга, который таинственным образом омолодился. Он друг Сен-Жермена, от которого и получил тайну элексира жизни. Правда, это не точно. Может быть, немец и не является обладателем самой тайны, а был как бы подопытным кроликом у великого магистра. Но это дела не меняет. С молодым господином надо держать ухо востро, потому что совершенно непонятно, почему он без дела болтается в Петербурге и какие у него планы.

Сен-Жермена хорошо знали в северной столице. Сказочное богатство его объясняли тем, что он овладел искусством делать брильянты. Более того, иные утверждали наверное, что Сен-Женрмен помог государыне Екатерине заполучить трон. О дружбе алхимика с братьями Орловыми и сплетничать не надо было, здесь все на виду.

Бакунин шел в ногу с просвещенным веком, в приписываемые Сен-Жермену колдовские способности не верил, поэтому просто посмеялся сплетне про омоложение, но когда ночью вез Шлоса на Большую Мещанскую, против воли всматривался в его лицо. Редкие фонари вдруг высвечивали высокие скулы, умные глаза и щеки без малейших признаков растительности. Бакунин не без иронии к себе сознавался, что мальчик его заинтересовал. Он трезво судит о жизни, с ним интересно говорить, он почтителен и любознателен, а все остальное – просто гиль. Будем развлекать его дальше!

12

Светская жизнь оглушила Глафиру и, честно говоря, не очень ей понравилась. Правда, за неделю не много успеешь, но пока она явно не вписывалась в веселую и беззаботную жизнь высшего общества. Ее представили дамам, они щебетали, как райские птицы, ах, какой молоденький, и какой хорошенький, и весь такой иностранный! Разговоры жеманные, одно развлечение – танцы. Но какая радость танцевать с девицами, которые строят тебе глазки, настойчиво просят комплиментов и явно ждут, когда ты сорвешь с их сладких уст невинный поцелуй. Может быть, Глафира и преувеличивала, и девы только от застенчивости говорили глупости, но скучно ей было с ними. А мужчины ее явно сторонились – пить не пьет, в карты не играет, не о политике же говорить с этим юнцом.

Из всех мужчин Глафиру интересовал только один, но он, доведя ее до дверей богатого дома, тут же начинал собственную жизнь, только издалека присматривая за немчиком Шлосом. Будь ее воля, Глафира предпочла всю эту суету с музыкой, танцами и пустыми разговорами тишине Бакунинского дома. Федор Георгиевич прямо сказал, что она может приходить туда запросто, и она приходила, и тот час, когда они болтали в гостиной перед отбытием в свет, был для нее самый желанный.

На этот раз она шла к Бакунину пешком. Утром как на грех выяснилось, что Добрый натер себе спину. Какая-то дрянь под седло попала, что-то вроде каменной крошки, и вот, пожалуйста, накладывай лошади мазь, а сама топай пешком. Глафира и потопала, потому и произошла эта фантастическая встреча.

Не знаю, дорогой читатель, бывает ли у вас подобное в жизни, когда ты вдруг ни с того ни с сего вспомнишь старого друга, с которым давно не общался, или сослуживца, или соседку по лестничной клетке. И тут вдруг телефонный звонок. Берешь трубку и думаешь, а ведь это он тебе звонит! И удивительное дело, часто, очень часто, гораздо чаще, чем должно быть по закону вероятностей, ты бываешь прав.

Но Глафира вспомнила Степана не с бухты-барахты. Топая через слободу, она уткнулась взглядом в широкую грядку с кочанами капусты. Эка невидаль – капуста, но когда она растет среди прочей зелени, но выглядит как яркая, фантастического цвета заплатка. Почему-то этот бледно-зеленый, размытый чуть не до белизны цвет, умилил Глафиру до слез, и сразу вспомнилась деревня Вешенки. Господи, даже в груди заломило!

Вспомнилось, как когда-то сливы ели и как Степан с поцелуем выставился, она и увидела эту картинку. А ведь у того поцелуя было продолжение. Полноценный роман их случился осенью. Весна, может быть, более подходящее время для любовных разговоров и поцелуев, весной кровь кипит. Но у Степана по весне кровь кипела на пахоте. Целыми днями мотался он по полям в таратайке. Управляющий в именье вдруг запил, отец приболел, и Степан вызвался всех заменить. Где-то, у Княжнина, что ли, Степан прочитал, что крестьяне есть «почтенные питатели рода человеческого», и удивительно, что он в свои без малого девятнадцать лет находил с «почтенными питателями» общий язык.

А вначале лета он стал заезжать в дом к Марье Викторовне. Сам чай пьет, а ложку с вареньем до рта донести не может, все на Глафиру пялится выразительно. Так все лето и делал знаки глазами. Если не считать слив, конечно. А потом пошли они гулять, уже осень была на подходе. Пошли гулять просто как люди, а домой вернулись, как влюбленные.

Речка текла тихонечко, ивняк под ветром шелестел. Лето было жарким, и кое-где по второму разу распустились желтые цветки зверобоя и синяя луговая герань. Удивительны оттенки растений в начале сентября. Летом все одинаково зеленое, а тут словно дополнительные краски оживают. Одна зелень с коричневым оттенком, другая с сединой, третья в синеву отдает. Уже первые желтые пряди появились на березах, и клен зарыжел. На другой стороне реки все было старательно выкошено. И вдруг среди тусклой стерни малое капустное поле, как свежая заплатка на старом, изношенном одеяле.

Расстались они плохо. Степан через горничную Катерину передал записочку, мол, приходи на свидание на нижний пруд к беседке. А она не пошла. И писать не стала. А на словах передала, де, если тебе, Степан Ильич, долг пред отечеством дороже, чем я, то говорить нам не о чем. Потом подумала, и к «долгу перед отчеством» присовокупила «родительскую волю». Дословно неизвестно, как исполнила Катерина наказ барышни, но когда Степан за день до отъезда явился в Вешенки прощаться, он выглядел угрюмым и обиженным.

За столом под присмотром Татьяны Викторовны он вел себя тихо, обещал письма писать, правда, иногда резко, невпопад смеялся, глядя на Глафиру эдаким гоголем. Но потом улучил минутку и, когда никого подле не было, сказал запальчиво.

– Я одно понял, Глафира Владимировна, никогда вы меня не любили, а только со скуки голову мне морочили. Оттого вам мук моих душевных и не понять.

– Зато ты, Степушка, всю мою жизнь постиг и мои муки насквозь видишь. Прощай. Служи честно. Люби отчизну и государыню, а мы тут в Вешенках и без любви проживем.

Может быть, и не стоило ей так жестко с этим балалаечником разговаривать, не плохой ведь был человек и добрый, и глаза красивые. Но что сделано, то сделано. Но теперь издали детская деревенская любовь иногда странно волновала сердце.

И себе-то можно сознаться, что Степка ее с собой звал. Мол, сбежим вместе, а в Петербурге сразу и обвенчаемся. И ведь сбежала бы, кабы не маменька Кокошкина. Ее нелюбовь к Глафире за версту была видна. Сама телом была дородна, а лицо длинное, гладкое, как бутылка, и все время потеет. Непонятно, как она Степку родила, такого сухого, горячего, круглолицего и с ямочками на щеках.

Душно Глафире в городе-то, и осень здесь блеклая, нет здесь калины с красными блюдцами, и розовеющих ягод крушины, и черемухи, что растет в Вешенском овраге. По весне он весь белый от ее цвета. В столице жизнь суровая. Крапива, бурьян, да еще бузина – вот живучие обитатели столицы. Где он, Степка-то? Многие, говорят, полегли на турецкой войне.

Глафира завернула за угол и нос к носу столкнулась с драгунским офицером Степаном Кокошкиным. Она в первый момент даже не поняла – явь это или фантом, предмет ее грустных размышлений, стоит перед ней, вытаращив глаза. Он даже голову склонил набок от пристального внимания и рот приоткрыл, такая у него была привычка. А Глафира от неожиданности шага не могла сделать, словно подошвы к земле приросли и корни пустили. Может, Степан тоже думал о ней, оттого и свел их Господь в одном месте?

Степан первым опомнился, тронул края треуголки и глуховатым от смущения голосом произнес:

– Простите, сударь, что я рассматриваю вас столь бесцеремонно. Просто вы мне очень напомнили одну особу, хорошо мне знакомую.

– Степка, что ты городишь-то? Это я и есть. Только молчи. Голоса в крик не подавай. Ну что ты опять рот открыл. Я это, Глафира!

– Матерь Божья… Но мне ж сказали, что ты померла. Утонула, – свистящим шепотом выдавил из себя Степан.

– Как утонула, так и всплыла. Пойдем, тут трактир рядом. Поговорить надо. У меня к тебе, Степ, дело, и очень серьезное.

Глафира решительно двинулась дальше, Степан покорно последовал за ней. В трактире они разместились у окна за отдельно стоящим столом. Окно выходило во двор, место неприметное, тихое. Здесь можно рассмотреть старого друга без всяких помех. Изменился Степан, возмужал. Канул в небытие узкоплечий юноша с чуть намечающимися светлыми усиками, чистый пух, гладкие, можно сказать, пухлые когда-то щеки усохли, на правой небольшой шрам, то ли сабля задела, то ли пуля чиркнула. Да и вся его склонная к полноте фигура подобралась, исхудала, казалось, что он стал выше ростом. Времени-то прошло всего ничего. Два года. Говорят, война людей не красит, а Степке она явно пошла на пользу. Подбородок твердый, словно из камня выточенный.

– Значит, жива, – сказал наконец Степан, и голос его не был окрашен ни радостью, ни удивлением, он просто констатировал факт.

– Как видишь. Степ, убедительно прошу, обращайся ко мне, как к мужчине. Я к этому уже привык. В противном случае наша беседа может показаться со стороны подозрительной.

– За нами следят? – недобро усмехнулся он.

Вот пентюх, он же меня еще в чем-то подозревает, пронеслось в голове у Глафиры. И в чем-то явно нехорошем. И вообще он мог бы больше обрадоваться нашей встрече. А ведь врал, что жить без меня не может!

– Никто за нами не следит. А в Петербурге я уже третий месяц. Живу здесь.

– Но зачем этот костюм? На маскарад, что ли, собралась?

– Собрался, – строго поправила она. – И никакой это не маскарад.

– А как ты вообще попала в Петербург? Женилась, что ли?

– Ах, Степа, какой ты право! Это ты можешь жениться. А про меня надо говорить – замуж вышла. Давай с тобой перекусим, что ли, и я тебе все расскажу. Любезнейший, – крикнула она хозяину, – нам два полпива и дичи какой-нибудь. Я знаю, у вас уток хорошо жарят.

Степан опять принялся удивляться, уж очень уверенно чувствовала себя Глафира в мужском обличии.

– Может, еще и трубки нам закажешь? – спросил он уже без иронии, а с безропотной покорностью судьбе, выкидывающей столь странные коленца.

– Я не курю, – скривилась Глафира, – ты лишнего-то не говори. И мою порцию полпива выпьешь. Ты ешь и слушай. Только не перебивай меня ради Бога. Я и сама собьюсь. Со мной трагическая историю приключилась. Ну что ты уставился? Ешь утку, пока горячая.

Степан вдруг отвел глаза, засопел и с яростью всадил нож в поджаренный утиный бок.

13

– Вы любите театр?

– О, да! В Санкт-Петербурге отличная опера и трагедии ставят изрядно. Русский придворный театр бесподобен. Я видел игру Дмитриевского и возблагодарил небо, что знаю русский язык. С французским, сознаюсь, дела мои обстоят хуже.

– Хотите я предоставлю вам возможность подучиться? Я знаю место, что поют оперы на чистейшем французском языке. Исполнительницы прелестны. Самой старшей семнадцать лет.

– И где же этот цветник?

– Вы когда-нибудь были в Воспитательном обществе?

– Простите?

– Смольное воспитательное общество, любимое детище императрицы.

– А разве туда можно вот так запросто попасть?

– Сегодня воскресенье, и после обеда туда на представление допускаются гости и родственники воспитанниц.

– Вы гость?

– Некоторым образом я отношусь ко второй категории. Хотя девица Бутурлина мне вовсе не родственница. Батюшка мой ее опекун. Но сам он вечно болеет и потому сегодня вменил мне в обязанность посетить это заведение. Не хотите составить мне компанию?

Такой разговор состоялся между Глафирой и Бакуниным, когда они вместе совершали конную прогулку по лесу близ Александро-Невской лавры.

– Поехали, здесь недалеко.

Глафира судорожно прокручивала в голове неожиданное предложение. С одной стороны это было почти чудо – вот так, за здорово живешь, увидеть Вареньку. Но, с другой стороны, неожиданное появление Глафиры в мужском костюме и в компании молодого Бакунина может ее не только смутить, но и напугать. Последнее письмо сестры было полно недомолвок. Видно было, что Варенька боится задавать прямые вопросы. Еще не хватало, чтобы она усомнилась в подлинности самой Глафиры. Бедной девочке трудно докопаться до истины.

– Вы уверены, что сегодня будет спектакль? – прервала Глафира затянувшееся молчание.

– Да, я получил уведомление и пригласительный билет. По нему я могу привести с собой гостя.

– И вы представите меня мадемуазель Бутурлиной?

– Не-ет, – рассмеялся Бакунин. – А вы уже губу раскатали? Хорошеньких птичек мы увидим только издали. Нам позволено всего лишь убедиться, что они живы и здоровы. И на том спасибо.

Последние слова решили дело. В билете значилось, что вначале «белые девы» представят на суд зрителей комическую оперу ……., после чего будет представлен «пасторальный балет». Гости и родственники собрались в нижней зале, где их встретила сама директриса госпожа де Лафон, полная благообразная дама в чепце и черном платье, украшенном гипюром. Одеяние скромное, но достойное. Каждый был представлен по имени.

Вдруг волнение пошло по толпе гостей. Все расступились, образуя живой коридор, мужчины склонились в поклоне, дамы сделали глубокий реверанс. Оказывается, на представление пожаловал сам их высочество великий князь Павел Петрович с супругой Натальей Алексеевной.

Глафира страшно разволновалась. Она никогда не видела столь близко царственных особ. Ей хотелось тут же полюбить высокую чету, и ее желания оправдались. Совсем молодой, можно сказать, юный, небольшого роста, в ярко-белом, густо обсыпанном пудрой парике и синем камзоле с лентой через плечо, лицо бледное, большие серые глаза необычайной формы – уголками вниз, нос откровенно курносый – таков Павел. Но при внешней неказистости он все равно выглядел величественным, спину держал необычайно прямо и смотрел поверх голов. Улыбка его, правда, была несколько вымученной, и Глафира решила, что он просто застенчив. И еще ей показалось, что великий князь чем-то расстроен, а может, он всегда такой. Мать отобрала у него власть, и он несчастен.

А великая княгиня была просто красавица. Надменна? Да, но ей и подобает быть таковой. Походка ее была легкой, прекрасной формы руки сложены под грудью в изящном жесте, округлое лицо с соразмерно расположенными чертами, губы, пожалуй, тонковаты, но ведь это смотря на чей вкус.

Рассматривая великокняжескую пару, Глафира забыла о собственных заботах, а вспомнив, окончательно растерялась. Сейчас она увидит Варю, наверняка сестра будет занята в опере. Подать сестре знак, мол, я здесь, посмотри на меня, или выкинуть из головы подобное безрассудство?

Но как только вошли в круглый зал, где должно было состояться представление, Глафира поняла, что переживания ее напрасны. Зал был очень невелик, но зрители были отгорожены от воспитанниц балюстрадой из колонн, так что юным актрисам, при всем их желании, невозможно было разглядеть зрителей.

Представление началось. Зазвучал оркестр роговой музыки, потом он уступил место скрипичным. Девочки пели очень старательно, и голоса их звучали чисто, но все-таки это был не настоящий театр. Они были слишком юны, в игре их не было настоящего огня. Опера закончилась обещанным балетом. Милые куколки, прелестные марионетки… они были трогательны, раскованны, выделывая сложные фигуры, не выказывали ни малейшего смущения или зажатости. И все-таки это было дистиллированное искусство. Тем не менее на следующий день в «Санкт-Петербургских ведомостях» было напечатано: «Комическая опера закончилась балетом из девиц белого цвета, кои, можно сказать, составлены были из грациев». А как же не похвалить, да еще в самых высоких тонах, если это доставит радость государыне. Что бы ни делала Екатерина, было прекрасно, прекрасно… а белые девы, по мнению общества, были истинным творением императорских рук.

Бакунин смотрел на сцену рассеянно, шептал: «Что-то моей не видно», а Глафира вся изнервничалась. Дело шло к концу, молодые пастушки, почему-то в масках, наподобие венецианских, разыгрывали счастливую сельскую жизнь. Стены залы были расписаны ландшафтами с дубами, ручьями и водопадами, что вполне гармонировало с представлением. Вдруг пастушки разом сняли маски, одна из них выступила вперед, и Глафира узнала Вареньку.

– Она, – удовлетворенно прошептал Бакунин. – В добром здравии, слава Богу, но в танце, пожалуй, тяжеловата.

– Вам она нравится?

– Я как-то не думал об этом, – пожал плечами молодой человек. – Правда, мой почтенный батюшка намекал мне, что желает породниться с этой юной девой. Она богата…

– И что же?..

– Я ответил категорическим отказом. Я вовсе не желаю выполнять прихоти больного старика. Он на старости лет совсем умом оскудел! – добавил он ворчливо, но тут же смолк, понимая, что сболтнул лишнее.

Варенька меж тем дождалась конца музыки, после чего вышла вперед, воздела руки, как греческая богиня, и, обращаясь к великокняжеской чете, произнесла стихи. Не будем приводить их полностью, они были чрезмерно длинны, хотя смысл их можно было уместить в одной фразе: «Вы, словно солнце согрели нашу обитель живительным огнем, мы вас обожаем и будет любить всегда, всегда». Стихи были плохими, но искренность, с которой произносила их воспитанница, искупало неровность рифмы и скудость содержания. Варенька молитвенно сложила руки и от умиления расплакалась. Здесь уместно написать – раздался шквал аплодисментов, хотя для полноценного шквала зрителей было маловато.

Артистки грациозно покинули сцену, публика потянулась к выходу, великий князь с супругой в сопровождении госпожи де Лафон направились по коридору в глубь помещения.

– Их величеств пригласили к ужину, – пояснил Бакунин, – это обязательный ритуал. Потом будет прогулка по саду, ну… и так далее. Молодец Варюха, пробилась на первые роли. Это послужит на пользу ее дальнейшей карьере.

Фамильярное «Варюха» покоробило слух… Да кто ты такой, чтобы так отзываться о ее сестре? Но у Глафиры хватило ума не выпускать наружу свое раздражение.

– Какая же ее ждет карьера? – спросила она рассеянно, не выказывая заинтересованности.

– Если повезет, то фрейлины при дворе государыни. Но думаю, ее готовят для молодого двора, недаром ей поручили читать эти стихи.

Уже когда ехали верхами, Глафира отважилась коснуться очень интересующей ее темы.

– Ваша, как вы изволили выразиться, Варюха, сирота. Неужели у нее нет никаких родственников?

– Но почему же, есть… скажем, троюродный дядя, действительный статский советник, живет на Литейном в собственном дому – мот, картежник и пьяница. Карьеру сделал на том, что женился на дочери Елагина. Теперь дядя спит и видит, как бы отобрать у родственницы ее деньги.

– Это ужасно!

– Можно подумать, что у вас в Пруссии лучше. Это только внешне человек сделан по подобию Божию, а в душе скот. Была у Вареньки сводная сестра, но она погибла, утонула.

– Час от часу не легче, – буркнула Глафира. – Как же это случилось?

– Обычная вещь. Самоубийство. Я думаю, несчастная любовь. И хорошо, что ее нет. По слухам, бедную девицу совершенно ограбил ее опеку, и, достигни она совершеннолетия, ей бы нечего было получать. От завещанных отцом денег ничего не осталось.

– Быть не может!

– Еще как может. Простите, – вдруг сказал Бакунин, обрывая себя на полуслове и придержав коня.

На другой стороне улицы два гвардейских офицера, тоже верхами, делали ему знаки, стараясь обратить на себя внимание.

– Прошу прощения, господин Шлос, но я должен вас оставить, – быстро сказал Бакунин. – У меня назначена встреча с этими господами, да я совсем запамятовал. Мы увидимся завтра? Нет, завтра не получиться. Дела, знаете. Но послезавтра у Лопухиных маскарад. Я буду венецианский купец. До встречи.

Глафиру поражала эта особенность Бакунина – уменье моментально менять настроение, с легкостью переходя от насмешливого тона к сочувствующему, от циничных замечаний к серьезным и возвышенным. «Не иначе, масонская выучка», – думала она. Когда Бакунин подъехал к офицерам, выражение лица его было серьезным, никакого зубоскальства, хлопанья по плечам – все чинно, строго, более того, торжественно, словно на панихиде по царственной особе. Дождавшись приятеля, офицеры направили лошадей в сторону площади.

«С такими лицами по городу могут разъезжать только заговорщики», – с неприязнью подумала Глафира и тут же одернула себя. Какие заговорщики могут обитать в этой благополучной столице, в это славное царствие? Смешно… Все это романтические, более того, наивные бредни Виля.

Но именно первая мысль Глафиры была верной.

14

Кто в русской истории были Великие? Петр I, конечно, и Екатерина II, также Иван III и внук его Иван IV Грозный. Без сомнения, сюда же относим и Иосифа Сталина, и Ленина, властителя дум. Был еще Александр II Освободитель, но на него так и не повесили титло Великого, равно и Александр I не удостоился этого звания, а ведь самого Наполеона победил. И сразу видно, что из всей это череды Великих у немки Екатерины самое человечное лицо, Дашкова вообще ставила Екатерину выше Петра (вот радость-то современным феминисткам!), поскольку не было в ней дикой Петровской жестокости. И поди ж ты, нашлись люди, которые ее, деятельную, умную, образованную и щедрую, решили с престола скинуть, дабы отдать его Павлу.

Удивительна слепота людская! Верховники посадили на трон Анну Иоанновну в своих корыстных целях, но когда Долгорукие-Голицыны вознамерились ограничить ее власть, «общественность», то есть лучшие умы России, воспротивились, пусть, де, правит страной самовластно. И не потому, что как-то особенно успели полюбить эту немолодую, средних способностей женщину. Общественность искренне была уверена, что Анна своим женским, и уже потому мягким правлением, смягчит ужасное правление Петра Великого.

А от Павла чего ждали? Куда уж было смягчать правление дворянской царицы Екатерины. И все-таки много было недовольных. Как не слаба была русская оппозиция, себя она всегда очень уважала. Главное, быть не «за», а «против», и уже этим отрицанием человек записывал себя в разряд честных людей и засыпал со спокойной совестью. Видно, русского человека всегда не устраивает день сегодняшний, ибо он природой создан борцом за лучшее будущее. А что будет, когда он это будущее переиначит по-своему, борец как-то и не задумывался. Главное, чтоб было не так, как сейчас.

И время для решительных действий как раз подошло. Пугачев еще не пойман, но повержен. Отловить его дело небольшого времени. И армия возвращается в столицу с турецкой войны, а там много недовольных теперешним положением. Обильно кровью полили чужие земли. Турок побили, но тут же возникает вопрос – зачем? Что мы в этой Турции потеряли? И какое дело нам, русским, до крымских татар? Мы их освободили, а им эта свобода вовсе без надобности. Они хотят быть под Турцией и после перемирия ведут себя нагло. А сколько еще таких бессмысленных войн предстоит? Австрияки толкают нас воевать, а императрица почему-то им в этом потворствует. Хватит русскому солдату класть жизни во имя алчной и корыстолюбивой Европы.

С такими примерно настроениями собрались в доме капитана Наумова гвардейские офицеры. Бакунин тоже был приглашен на опасную сходку, но то ли по недомыслию, то ли сознательно забыл о ней. Но его отловили и призвали к делам. А какие дела-то? Пока только разговоры. Пусть высокие лбы сочиняют документы про законность, ограничение императорской власти и прочее, это все не нашего ума дело. А задача воинства – назначить срок и договориться, как мы будем лишать куртизану-императрицу незаконно захваченной власти.

Офицеров было четверо. Мне пришлось придумать их фамилии, подлинные их имена не сохранила история. Да и о самом «заговоре» мы имеем только пунктирные, отрывочные сведения, вылущенные из опросных листов подвала Шешковского. Так что приходится дать волю собственной фантазии. Но и она не может быть беспредельной.

Кто-то из умных французов сказал: «Исторические романы родились от истины, изнасилованной ложью». Не могу не согласиться, хотя и с некоторым смущением, но добавлю, что истина в истории не более, чем точка зрения стороннего наблюдателя.

Двое из офицеров нам знакомы. Это хозяин дома капитан-поручик Наумов и друг его, рыжий Гринька, он же Григорий Вернов, бретер, зубоскал и любимец дам, пребывающий попеременно то в состоянии раскаяния за недавнюю беспечность, то в безрассудном поиске новых приключений. И в том, и в другом состоянии он бывал неизменно весел.

Третий из собравшихся, поручик Кныш, из небогатых дворян, человек мнительный и по-мелочному обидчивый. Имея какие-то высокие связи, он получил возможность служить в Кавалергардском полку при дворе и очень этим гордится. О четвертом вообще можно не говорить, он в нашей истории играет совсем пассивную роль. Впрочем, назовем и его. Папин его фамилия.

Теперь спрашивается – как эти люди дошли до того, что организовали «партию», зачем ввязались в заговор? Конечно, все они были обижены. Одному не дали повышение по службе, другому за квартиру платить нечем, а маменьке посылать из каких шишей, и еще ближайший начальник плут, а главный гад есть Гришка Орлов. Обида возникла давно и затаилась до времени. В 62-м году, когда посадили на трон Екатерину, все хором кричали виват, а вознаграждение получили разное. Почем Бредихин с Барятинским получили премию в три раза больше? А на каком основании?

Обиды личные часто выливаются в обиды политические. Три месяца прошло с переворота, Екатерина только успела короноваться, а уже случилась первая неприятность. Орлов проведал, что в гвардии есть недовольные, желающие устранить Екатерину и возвести на престол законного императора Ивана Антоновича, что двадцать лет в крепости сидит. Говорили, что тысяча человек посвящена в тайну заговора, и уже посланы люди для освобождения Шлиссельбургского узника. Вожаками движения называли князя Голицына и графа Панина. Дальше больше. Появились слухи, что существуют две партии: одна за Иванушку, другая за малолетнего Павла. Вроде бы уже обсуждается, кого при Павле ставить регентом – Шувалова Ивана Ивановича или Панина, как воспитателя цесаревича.

Но никаких противных государству действий не последовало. Вскоре выяснилось, что все тревожные слухи не более чем сплетни. Но сплетни эти были столь опасными, что наказали за них по всей строгости. Отвечать за все пришлось поручику Гурьеву да Петруше Хрущеву: допросы, пытки, а потом приговор суда – смертная казнь. «Матерь отечества» заменила смертный приговор вечной ссылкой на Камчатку.

Через год в 63-м новое волнение. Старый лис Бестужев надоумил государыню венчаться с Гришкой Орловым. Понятно, что гвардия возроптала. Идея брака сама собой рассосалась, но при дворе помнили дерзкие и задорные речи против государыни. Здесь Екатерина проявила мягкость, поскольку главные смутьяны в свое время помогли ей занять трон. Офицеры Хитрово, Ласунский и Рославлев были отставлены от службы и разосланы по своим имениям.

В 1764 году новая беда – заговор Мировича, в результате которого Иван Антонович был убит, а Мирович казнен отрублением головы. Давно в Петербурге не было таких страстей. А через десять лет Пугачев объявил себя императором и стал грозить столице. Народ роптал. И гвардия вслед за ним: финансы в России в крайнем расстройстве, а деньги тратятся на пустое, на балы, роскошь и немыслимые подарки фаворитам и любимцам чиновникам. Иного за растрату под суд надобно отдать, а не в Казенную палату, а в Уголовную, а ему государыня еще деньги жалует, сервизы дарит и табакерки с брильянтами.

В Екатерине им все не нравилось. И упряма она, и высокомерна, и советов чужих не слушает. А главные недостатки, что немка и до мужской ласки охоча. Орлов только отбыл в Фошаны, и тут же в еще теплую царицыну постелю вскочил этот ферт Васильчиков. Теперь и Васильчиков изгнан. Кого дальше ждать? Известно кого, уже замелькало в разговорах имя Потемкина, одноглазого баловня судьбы. Все знают, что она обещала Панину быть не императрицей, а правительницей. Отдай престол сыну и забавляйся с кем хочешь, а престол отеческий не срами!

Теперь спрашивается, зачем гвардейским офицерам был нужен партикулярный красавец Федор Бакунин? Человек светский, себе на уме, темперамента сдержанного, холодного, что там у него за пазухой – неизвестно. Бакунин был связующим звеном между военными – кулаком и мускулом намечающегося переворота, и мыслью, то бишь, идеей в лице братьев Паниных, Чернышева, Куракина и прочих вельмож. Офицеры нижнего звена встречались с ними на масонских собраниях, когда принимали новых членов, на обедах и праздниках, но в частной жизни общаться было трудно. Между офицерами и вельможами лежала социальная пропасть.

Как уже говорилось, кроме Бакунина у Панина было еще два секретаря, но про Убри, уже на возрасте был человек, точно знали, что он к делам масонским никакого отношения не имеет. Что же касаемо секретных дел, то здесь полный мрак и неизвестность. Второй секретарь Денис фон Визин, известный остряк, весь Петербург пересказывал его шутки, был правой рукой Панина. О Денисе фон Визине знали, что он-то как раз и сочиняет те самые законы, ради которых готовится заговор. Правда, у самих офицеров на этот счет было большое сомнение. Сей фон Визин не только остроты сочинял, но пробовал себя в драматургии и, говорят, успешно. Пиеса его «Бригадир» то и дело цитировалась в гостиных. И все в насмехательном смысле. Какие-такие сей едкий юноша может законы сочинить? Непонятно все это и сомнительно, но им там наверху виднее.

Не будем пересказывать весь разговор в доме Наумова. Разговор этот был сумбурен и невнятен. Много было высказано неудовольств для поднятия патриотического духа, а программа действия все как-то не вырисовывалась. Приведем здесь только последние слова, ибо в них и сосредоточился весь смысл шумных прений. Решено было, что императрицу надо похитить, тайно постричь и увезти в один из северных монастырей.

– Да кто ж из священства возьмет на себя столь ответственную задачу? Кто согласится взвалить такую ношу на свои плечи?

– Я знаю такого человека, – сказал Наумов.

– Кто же он?

– Имени его я до времени называть не буду. Вначале надо получить его согласие.

– А как похитить государыню?

– А вот об этом мы поговорим в следующий раз. А пока думайте. Ломайте головы-то!

15

Глафира потянулась за офицерами, руководствуясь не здравым смыслом или привычкой к интриге, а от полной растерянности. Состояние ее было сродни отупению. Виной тому было последнее сообщение Бакунина. Мало того что Глафиры Турлиной нет, не существует в природе, но даже то, что осталось – вот они руки-ноги, тело, голова – есть бесполое существо, лишенное наследства. Далее вывод – ее в этом мире просто нет.

Добрый топтался на месте, ожидая распоряжения от хозяйки, мол, сообщи, в какую сторону ехать. Глафира тронула поводья и поехала вслед за Бакуниным и офицерами. Появившаяся в последнее время привычка подглядывать сделала свое дело. Она инстинктивно держалась от всадников на расстоянии, если бы кто-то их них оглянулся, то не заметил бы ее. Офицеры проехали площадь и свернули в проулок, и Глафира повернула в проулок, они переехали через мост, и она за ними. Вскоре место показалось ей знакомым. Астраханская слобода, о которой подробно рассказывала ей Феврония. Так она и доехала до Стремянной улицы. У дома капитана Наумова офицеры спешились и гуськом вошли во двор.

Глафира остановилась поодаль и стала думать. Интересно, зачем они собрались в этой скромной усадьбе в субботний вечер? Или у них занятия лучше нет? Каждый уважающий себя молодой человек в праздничный день тащится в богатую гостиную или театр, или в гости к прекрасной мамзели. На худой конец пойдет в бильярдному или к карточному столу. Может, офицеры собрались в доме Наумова на постное масонское собрание? Ну и пусть их!

Глафира поехала домой. Заботливая Феврония оставила на столе ужин: прикрытый теплым колпаком чайник, курицу печеную, пряники в кульке. Добрая женщина… Старается, служит верой и правдой. А Глафира ее и обманет, потому как предполагаемое наследство уплыло меж пальцев. «Все-то я вру, изовралась совсем, – думала с горечью Глафира, сдирая кожу с куриной ноги. – Но мне, госпожа Феврония, тоже не сладко, так что простите. Придется вам вместо обещанного богатства довольствоваться платой за постой, кстати, не малой, и полученной всегда в срок».

Ночью на Глафиру навалилась бессонница. Нерешенные вопросы стояли колом в голове. И никакого тебе «утро вечера мудренее». Она боялась этого утра больше, чем бессонной ночи. Ей казалось, что утром приключится еще что-нибудь более страшное – ее схватят, поведут в участок, будут кричать и задавать вопросы. Деньги к деньгам, говорят, а беда к беде. Взяла у Виля кошелек неизвестно по какому праву, вот и получила от судьбы зуботычину. Уж больно стремительно протекает ее петербургская жизнь. Наверняка злостная фортуна ее держит в загашнике еще какой-нибудь мерзкий подарок.

Надо решить главный вопрос: что делать дальше? Мысль эта крутилась по спирали, предлагала разнообразные картинки, совершала новый виток, но все оставалось на том же месте. Змея, кусающая себя за хвост. Знак этот Глафира видела у масонов. Мудрая аллегория, как раз подходит к ее теперешнему состоянию.

О чем это она правильно думала давеча, когда тащилась на Добром за офицерами? Какой-то был найдет правильный эпитет, точный и подходящий к случаю? Ах, вот… она бесполое существо. Ни мужчина, ни женщина. Она сама сделала выбор, бежав из деревни, а дальше просто плыла по течению, как щепка в волнах Невы. Неужели ей предстоит до смертного часа оставаться немцем Шлосом – заезжим масоном из Гамбурга? Сейчас она перестала прятаться, вышла в свет, как сказала бы покойная матушка. Сама собой возникла легенда об ее искусственной молодости. Феврония принесла ей тоненькие усики из живых волос, мол, наклей. Наклеила, очень себе не понравилась. Потом от едкого клея кожа над губой вспухла. Она не может вечно оставаться мужчиной! Все-таки жизнь не театр. Когда-нибудь ее разоблачат и сошлют на каторгу.

Тут, уже какой раз, вспомнилась история, которой опекун Ипполит Иванович развлекал за обедом тетку Марью. Жил, де, на свете загадочный кавалер де Эон, француз, а может, англичанин, который прибыл в Россию в женском обличье и даже сподобился стать чтицей у самой государыни Елизаветы. Потом все узнали, что он шпион и авантюрист, но пол его для всех по-прежнему оставался загадкой. Опекун говорил, что ростом этот Эон был, как мальчик с пальчик, но при этом отлично держался в седле, фехтовал, обладал отчаянной смелостью и прочая, прочая… Помер небось бедолага. Вот тут-то его пол и обнаружился. Это, стало быть, с покойника штаны спускали или, что еще хуже, подол задирали.… Срам-то какой? Тьфу, тьфу…

Глафира не хочет для себя такой участи. И вообще она устала быть мужчиной. До этого вечера она считала, что у нее уже есть избранник. Она жаждала любви, а вместо этого ей приходилось надевать штаны и изо дня в день ломать комедию. И кого же она избрала, наивная дурочка? Конечно, его, красавца Федора Бакунина! Глафира как только поняла, что влюбилась, успела все в уме проиграть. Она добивается наследства, сбрасывает с себя мужской костюм и предстает перед Бакуниным во всем блеске своей девичьей красоты. Ладно, пусть не красоты, и получше ее бывают. Но она обаятельна. И сама интрига должна ей помочь в достижении счастья. Федор скажет: «Ах, неужели это вы? В уменьи вашем вести беседы я уже убедился, а теперь я вижу, что вы прекрасны. Вы успели стать моим другом, а теперь я прошу вас стать моей женой».

Картина была сладостной, и Глафира с удовольствием прокручивала ее перед глазами, добавляя все новые и новые волнующие подробности. А теперь как пелена с глаз. Как она сразу-то не поняла, что Варенька влюблена в этого щеголя? Если догадка ее верна, то на картинках со счастливым концом надо ставить крест. По совести, в женихи Варе Бакунин куда больше подходит и по положению, и по деньгам. И никогда, никогда она не будет соперницей любимой сестре. Но ведь этот напыщенный индюк от Вареньки нос воротит.

А Глафира теперь кто? Бесприданница. Правда, сейчас одной заботой меньше. Не надо доказывать в опекунском совете, что она есть Глафира Турлина, законная владелица завещанных богатств, поскольку все богатства корова языком слизнула. Большой язык у опекуна Ипполита Ивановича.

А ведь так все хорошо получалось. Судьба послала ей Степана, и он клятвенно обещал заступиться за нее в опекунском совете. Правда, мелькнул Кокошкин перед глазами и опять исчез. Оказывается, его полк в Псков переводят, а то, что он в последний день обрел Глафиру, он так и сказал – обрел, есть чудо и игра природы. Теперь у нее на руках все адреса и названия полков, хочешь пиши, хочешь в гости приезжай, только надобность в этом уже отпала.

В трактире Глафира рассказала Степану все честно, ни одной подробности не утаила, если не считать Отто Виля с его странным поручением. Об этом Глафира решила умолчать. Степан с этими разговорами про заговор ее на смех подымет. И потом совестно было говорить, что она у Виля деньги взяла. С Альбертом другое, здесь у нее было безвыходное положение. Но и здесь Степан, морщась неодобрительно, бросил в сердцах:

– Обворовывать покойников, Глаша, грех не меньший, чем живых обирать.

– Но я в долг взяла. Получу наследство, все до копеечки отдам.

Степана история Глафиры удивила гораздо меньше, чем она ожидала. Он ей и раньше говорил, что она отчаянная, что характер у нее непредсказуемый, а теперь, мол, жизнь подтвердила его догадки. «Летит наша бренная ладья по реке жизни, – сказал ей Степан, он любил иногда изъясняться высокопарно, – и не замечаешь за суетой, что корабль-то гнилой».

– Степ, ты не мудри, ты дело говори.

– На меня ты можешь во всем рассчитывать. Надо будет, в отпуск пойду, чтоб твоими делами заниматься. Только бы не услали нас Пугача усмирять. Но вроде дело к развязке движется. И без нас, похоже, обойдутся. Может, тебе деньги нужны?

– Нет. Деньги у меня есть.

– Повтори-ка еще раз, где ты квартируешь?

Уже когда расставались и Степан, опаздывая в казармы, чуть не подпрыгивал от нетерпения, он спросил в какой уже раз:

– Так ты правда не замужем? Ты меня не обманываешь?

Все-таки улыбка у него глупая. Чему радоваться-то, если у нее вся жизнь под откос? А теперь и денег нет, и надобность в Степане отпала. И опять в углу комнаты клубились неведомые тени, и змеей вползал вопрос: что делать? Как дальше жить?

Глафира пробудилась от невыносимой боли. Лежала неудобно, и судорога свела руку. Она никак не могла сообразить, сгущаются ли сумерки за окном или наоборот, день их сейчас слижет. Если бы она увидела через стекло, что снег покрыл землю, а деревья окучерявил иней, она нашла бы это вполне естественным, потому что никак не могла вплыть в реальность из только что увиденного сна.

Да и сон ли это был? Может, само провидение послало ей старуху, чтобы она разом решила все загадки. Только что увиденное было столь ярко и выпукло, что она могла вспомнить все до мельчайших деталей. Она опять шла по темной улице в мужской одежде, на ней был плащ до пят, но ей было холодно, потому что наступила зима. Она шла и мучилась вопросом: что делать дальше? Улица была безлюдной, а потом Глафира увидела старуху. Она словно появилась ниоткуда. Было скользко, и старуха, боясь упасть, шла осторожно, широко расставляя ноги. Поземка тормошила подол юбки. И палка была при ней, та самая, шишковатая.

Старуха напугала Глафиру, и она замедлила шаг, пусть пройдет или свернет в ближайший проулок, но та никуда не свернула, а как-то вдруг сразу оказалась рядом и приблизила свое изрытое морщинами лицо. Словно гриб-сморчок, вылезший по весне на болоте, обрел два ярких, в красных окаемках глаза, которые уставились на девушку с недоброй усмешкой.

– Ты кто?

– Я бабушка.

Глафира вдруг поняла, что у нее никогда не было бабушек – ни немки, ни русской. Ладно бы, она их не видела въяве, но и разговоров о них не было в прежней ее жизни. Мать никогда не рассказывала, что у нее в Германии остались какие-то родственники, она полностью растворилась в русской жизни. А может, и говорила что-то, но Глафира по малолетству забыла. И со стороны Бутурлиных она не могла вспомнить каких-либо бабушек, на семейных портретах в гостиной большого дома были изображены только молодые лица.

– А чья ты бабушка?

– Я общая бабушка. Я тебе подсказку принесла. Ты все думаешь, думаешь, вопросы задаешь? А ты вопросы не задавай, ты жизнь слушай. Она тебе и подскажет. Жизнь река, и время река, а ты плыви. Но ты девка беспутная и сумасбродная. Ты все против течения норовишь плыть, а потому много сил зря тратишь.

Старуха повернулась и ходко заковыляла прочь. Но здесь уже Глафира догнала ее, схватила за жесткое, как кость, плечо.

– Ты, старая, загадками не говори. Ты толком объясни.

– А что тебе объяснять? Ты и сама знаешь.

И вот уже нет улицы, и нет старухи, а вокруг все та же зима. И Глафира бредет заснеженным полем к далекой лачуге. Ломкое будылье цепляется за платье, вой в ушах, и она знает – волки. Глафире обязательно надо дойти до лачуги, иначе беда. И уже нет сил идти, но оконце, освещенное зажженной лучиной, оказывается рядом. Вместо стекол бычий пузырь. Она стучит в него пальцем. Как в барабан, но ее никто не слышит. И потом голос:

– Степку брось, – голос раздается откуда-то с неба. – Не нужен тебе Степка. С ним каши не сваришь. Ты дева бойкая, тебе дело дали, его и верши.

Глафира осмотрелась, пытаясь понять, где прячется старуха, но увидела только, как кто-то цепкой схватил ее за руку. Было больно и безумно страшно.

– Отпусти, старая! – крикнула она беззвучно и проснулась.

Дождь часто стучал по подоконнику. По листьям жасмина и бузины. Глафира улеглась поудобнее. Боль прошла. А ведь старуха права, пожалуй. Степка ей потому не нужен, что дело с наследством мертвое и ей не нужно освидетельствование личности. И забудем про Степку. А дело… какое дело? Непочатый кошель денег, полученных от Отто Виля, лежит за иконой. В другое место его не спрячешь. Февронья в приступе чистоты раз в неделю все поднимает верх дном. Виль поручил Глафире дело, и она будет его исполнять. За последний месяц она только и успела, что с Бакуниным дружбу свесть. А надобно было ему сразу сказать, так, мол, и так, привет вам от немецких братьев. А те братья-каменщики очень заинтересованы в перемене правления в России. И готовы для осуществления этой задачи дать денег. Виват, Павел! А она, дурища, не сказала об этом раньше, потому что неудобно. А теперь вот такое время подошло, что очень даже удобно.

На задворках сознания опять забрезжила мысль о театре. И поступать надо не в русскую, а в немецкую труппу. Имя прекрасной Гретхен будет ей паролем. А потом она с этой же труппой благополучно пересечет границу. А потом будет искать в Германии свою бабушку. Кто знает, может быть, и мать еще жива.

Но это все потом. Не будем раньше времени плыть против течения. Она завтра же пойдет к Федору Бакунину и скажет, так и так… И про вексель не забыть. Она придет и скажет, ты, мол, делай честно свое дело, а мы, честные немцы, тебя в этом поддержим.

Под эти решительные мысли Глафира стала одеваться.

16

– Альберт, друг мой! Вы как всегда вовремя! И я вам очень рад. Для начала мы заедем к Нарышкину.

– Ах, Федор Георгиевич, вы правильно ко мне обратились. Я ваш искренний друг. Но сегодня. С вашего позволения, мы поедем к Нарышкину чуть позднее. Не удивляйтесь. Нам предстоит важный разговор. Должен сказать, что в основу наших отношений положены, по крайней мере с моей стороны, положены не только дружба, но и дело.

– Какое? – не понял Бакунин. – Иные говорят, что вертеться в свете тяжкий труд.

Он стоял перед зеркалом и, не доверяя камердинеру, уже третий раз завязывал шейный платок.

– Повремените с туалетом, сядьте.

Тон молодого Шлоса не понравился Бакунину, он иронически усмехнулся, но тем не менее сел напротив гостя.

– Я уполномочен заявить, – важно сказала Глафира, – что нахожусь в полном вашем распоряжении. А подчинение мое касается важных государственных дел. Вы меня понимаете?

– Ни в малейшей степени, – отозвался Бакунин, он все еще не мог понять, серьезен Шлос или шутит, играя многозначительность. – И перестаньте говорить загадками. Что значит – уполномочен? Кем?

Глафира одернула камзол, распрямила плечи, даже напряглась слегка, как перед прыжком. Нечего размазывать, надо сразу брать быка за рога!

– Я знаю, что в столице имеет место быть заговор в пользу великого князя Павла Петровича. Знаю, что вы имеете к этому заговору прямое отношение. Пославшие меня – трезвые люди. От их имени я предлагаю вам денежную помощь в сем предприятии. Смена правительства вещь чрезвычайно хлопотная и сопряжена с большими расходами.

Бакунин смотрел на Глафиру в крайнем изумлении, лицо его побледнело, и крапинки, оставшиеся от оспы, проступили вдруг ярко. «Красив, подлец!» – отметила Глафира, – но тут же, тряхнув для убедительности головой, отогнала от себя крамольные мысли.

– Чушь какая! С чего это вам взбрело в голову? Вот ведь глупости, – сказал наконец он с усилием в голосе.

– Меня уполномочили, – во второй раз повторила Глафира, – передать вам наше предложение. Деньги вам предоставят, как только получат ваше принципиальное согласие. Сам я всего лишь чистый лист бумаги, на котором писала другая рука. Мне велено всего лишь прочитать текст.

– Какой-то заговор дурацкий… И с чего вы взяли, что я имею к этому отношение?

– Не только вы. Нам известны и другие имена. Я сам видел, как вы поехали на тайное собрание к капитану Наумову. Это вы не будете отрицать.

Глафира играла ва-банк. Уж про собрание она ничего толком не знала, и скажи ей Бакунин, де, мы в карты играли, ей нечего было бы на это возразить. Но собеседник молчал, и она приободрилась.

– И то, что капитан Наумов заговорщик, мне точно известно, и рыжий Григорий, фамилию запамятовал…

– Вернов, – машинально бросил Бакунин.

– Правильно, Вернов, – ей вспомнился список. – Вольные каменщики есть всемирные братья. Мы рыцари Востока и Иерусалима. Мы есть неустрашимые, ревностные, огненные борцы за справедливость! (Господи, что я несу?» – пронеслось в голове.) – Поверьте, мы хотим помочь России в этом благородном предприятии.

Бакунин был мрачен. В речах безусого юнца ему слышался разбойничий посвист. Вот ведь пригрел гадюку на груди! Но можно ли ему верить? Может, все кончится обычным шантажом? Надо бы расспросить Елагина про этого Шлоса. А скорей всего – не надо.

– Россия не нуждается в лишних помощниках, – бросил он с раздражением, потом замолчал надолго, прошелся по комнате. – И как вы все это будете осуществлять? Вы приходите ко мне завтра с корзиной золота, вываливаете его на стол, и на этом мы расстаемся?

– Не-е-т. Мы может дать деньг только в обмен.

– В обмен на что?

– Вы должны доказать, что деньги пойдут на дело, а не на пустые траты.

– Доказать? Это кому я буду доказывать? Вы забываетесь, сударь!

– Боже избавь, я совсем не забываюсь. Предложение о сотрудничестве исходит от могущественных людей. И поверьте мне, Федор Георгиевич, мне неприятно говорить вам все это, но сии важные особы располагают векселем на ваше имя. В нем указана значительная сумма. Я уполномочен вернуть вам сей вексель, как только ваше согласие сотрудничать…

Бакунин не дал Глафире закончить ее пространную речь. Он побагровел вдруг, театрально взмахнул рукой и завопил пронзительно:

– Вон из моего дома! Мальчишка, щенок гамбургский…

Глафира вцепилась в подлокотники кресла.

– Далась вам моя молодость. Поверьте, я гораздо старше, чем выгляжу. И давайте говорить о деле. Я думаю, что в делах заговорщиков вы тоже не более, чем чистый лист бумаги и не вам решать…

– Трезвые люди поручили вам разговаривать именно со мной?

– В моем распоряжении есть и другие имена.

– Почему вы выбрали именно меня?

– Вы мне нравитесь, Федор Георгиевич. Я вам доверяю.

Здесь Глафира сделала явный промах. Она была уверена, что своим ответом польстила Бакунину, доверие всегда приятно, но он набычился, сжал кулаки и прошипел в лицо Глафире:

– А вот вы мне не нравитесь. Возьмите в доверенные лица кого-нибудь другого. Капитан-поручик Наумов вас устроит?

– Но почему?

Бакунин вдруг расхохотался. Весь его вид говорил, ну не дурак ли я, что влип в эту историю. И еще веду глупейший разговор. И с кем? Отсмеявшись, он сказал вполне миролюбиво:

– Я сам в некотором роде сбоку припеку, а с Андреем Ивановичем вы быстро найдете общий язык. А сейчас позвольте откланяться, – он решительно направился к двери, словно не Глафира была у него в гостях, а он сам нанес ей визит и теперь, кончив дела, оставлял ее дом.

Глафира бросилась следом.

– Но вы должны упредить капитана Наумова о нашем разговоре.

– Я ничего вам не должен, – дверь в гостиную захлопнулась перед ее носом. Далее явился лакей и вежливо проводил ее до выхода.

Бакунин отправился в библиотеку, сел к столу и принялся читать первую попавшуюся книгу. Через десять минут он отложил ее в сторону и принялся обдумывать ситуацию. Он уже ругал себя за несдержанность. И что он так обозлился на Шлоса? В масонских шли толки, де, немецкие господа хотят погреть руки на неурядицах вокруг русского трона. Но он не ожидал, что это будет сделано так грубо. Черт, и откуда они знают подробности? Масоны всегда суют нос в чужие дела. Деньги они, вишь, предлагают, да еще в оскорбительной форме требуют отчета за посул. А его самого так просто хотят купить!

Но и это было не главным. В конце концов деньги всегда нужны. Солдатам надо платить, караул подкупить, и вообще возникнет куча непредвиденных обстоятельств. Возмутительным было то, что посредником в столь важном деле был выбран неоперившийся птенец фон Шлос. «Я гораздо старше, чем выгляжу» – фраза эта выводила Бакунина из себя. Сплетня о размытом возрасте немца не только раздражала, но вызывала брезгливость. Какое-то бесполое существо, не мужчина, не женщина, фантом! И то, что эти самые трезвые люди выбрали в качестве посланника Шлоса, придавала всей операции, включая сам заговор, несерьезный, почти водевильный характер.

«Так дела не делаются, – твердил он про себя. – А как делаются?» Ранее он никогда не принимал участие в заговорах. Поведение Шлоса, его менторский тон и развязность были последней каплей. Сосуд наполнился всклень. И ясно вдруг стало, насколько глупо и нелепо выглядит это объединение взрослых мужчин, важно называющих себя партией.

Участие в заговоре навязал ему Панин. Ну, положим, «навязал» слишком сильно сказано. Никита Иванович был уверен, что его секретарь, умный, толковый и надежный человек, не меньше, чем он сам, печется о переустройстве политической жизни России. Шведская система правления, парламент, ограничение монаршей власти – все это для Бакунина было отвлеченными понятиями. Швеция маленькое государство, и живут в нем шведы, а Россия огромна, и населяет ее черте кто…

И потом, его лично Екатерина вполне устраивала. Панин любит Павла, он верить в него, а Бакунину казалось, что цесаревич, простите покорно, совершенно непредсказуемый человек. И где гарантия, что, обретя трон, он будет действовать по Панинской указке? Правда, сам Бакунин видел Павла Петровича считанное количество раз и то издали, но близкие ко двору люди утверждали, что великий князь обидчив, мнителен, подвержен хандре, а это значит не совсем здоров.

Посмотрим на дело здраво. Зачем ему, успешному чиновнику, перед которым открыты все пути, связываться с заговорщиками? Наумов откровенный дурак, которому богатырские силы девать некуда. Вернов вздорный, обидчивый, вечно его в чем-то подозревает. Но особенно неприятен был Кныш. Что-то в облике его было мерзейшее, вроде бы и не дурен собой, и сорочки носит чистые, но ухмылка его и показная услужливость раздражали до крайности. Зачем он с ними связался? Впрочем, в глубине души Федор Георгиевич признавался себе, что, пожалуй, и не объективен.

Ах, труды наши праведные…Перед глазами Бакунина предстала уходящая за окоем широкая дорога, начало ее было покрыто грязным булыжником, оставшееся полотно следовало замостить. А ведь не исключено, что широкая дорога, вместилище сил физических и духовных, не туда ведет? Нет, он не боится никакой работы, но будем честны с самим собой. Слушая крамольные речи Никиты Ивановича, он не то, чтобы хотел перед ним выслужиться, но как-то неудобно было отказаться ему помогать. Панин сделал своим секретарям небывалый по щедрости подарок, а полученные земли и души крестьянские надобно отрабатывать. Поначалу было интересно, он человек азартный, но потом все выродилось в пустую болтовню. Трусил он? Нет, хотя по временам было «некомфортно».

Да, была и практическая мысль – вдруг повезет, и на престоле действительно окажется Павел. Тогда карьера секретаря Иностранной коллегии Бакунина будет блестящей. А если не повезет? Пока-то он знает наверное, что при любом исходе событий, лояльный к любому правительству чиновник его ранга останется у дел.

Бакунин решил, что пора ему постепенно, бочком-бочком, выходить из игры. А если решил, то это надо делать сразу. Свалим все с больной головы на здоровую. Промаявшись в библиотеке более часу, забыв об ужине, он решил немедленно встретиться с Наумовым. Только бы тот был дома.

Наумова он застал на месте. Капитан-поручик встретил Бакунина настороженно, можно даже сказать, нелюбезно. Трудно было сыскать более разных людей и по характеру, и по образу жизни. Никогда ранее они не встречались наедине. Зачем этот поздний визит? Явление Бакунина могло означать только опасную неприятность, какую-нибудь передрягу и, усаживаясь перед гостем и предлагая ему выпить, Наумов думал про себя с раздражением: «Я с тобой, канцелярская душа, сопли разводить не буду. И светские беседы я вести не мастак. Выкладывай, зачем пришел». Пауза затягивалась. Бакунин пригубил бокал и сказал с неторопливой озабоченностью:

– У меня к вам дело, Андрей Иванович, и серьезное.

Наумов важно кивнул, сделал большой глоток и чуть не поперхнулся. Дрянь вино. Говорили рейнское, а на вкус прокисший квас. Может, у них там виноградники тлей обгрызены?

Бакунин повел разговор осторожно. Оказывается, он явился к брату и соратнику в борьбе за справедливость за советом. Дело щекотливое и, право слово, он не берет на себя ответственности в решении столь важного вопроса. Вообразите, намедни явился этот немец, мальчишка, вы его знаете, и предложил… Далее последовал подробный рассказ о разговоре со Шлосом.

Наумов в себя не мог прийти от изумления. Все его показное недружелюбие слетело с него разом, он все время перебивал гостя вопросами, приговаривая:

– Ай да немец! Не простой немец! Золотой немец!

– И теперь скажите, как нам поступить с этим Шлосом.

– А ведь такой тихоня на вид! – все никак не мог успокоиться капитан. – И ведь юнец совсем. Он ведь ко мне первому с масонской конституцией явился.

– Был уговор, что именно вы его встретите?

– Елагин предупредил меня о курьере, но думаю, что он многих тогда предупредил.

– А почему Розенберг выбрал именно вас?

В тоне Бакунина можно было уловить не только озабоченность, но и подозрительность, но Наумов по широте души на все эти мелочи не обращал внимания.

– Им там в Гамбурге виднее. Вы говорите, что Шлос и меня в разговоре поминал?

– И вас, и Вернова…

– А откуда им вообще известно про заговор?

– А шут их знает. Видно, страдает наша конспирация. А немцев полон Петербург. Но я думаю, в этом деле роль играют наши масонские связи. Помните, был недавно такой напомаженный – Отто Виль. Он все время около нашего юнца вертелся. Так что же все-таки ответить на предложение Шлоса?

– Деньги надо брать, – капитан категорически ударил кулаком по столу. – Вы Панину об этом говорили?

– Нет. Не успел.

– И не надо. Зачем графу Никите Ивановичу все эти заботы. Он мозг, ему нет дела до мелочей. Вы не сказали, и я не скажу.

– Я думаю, сподручнее будет перенаправить Шлоса к вам, – в голосе Бакунина прозвучала спокойная деловитость. – Вы возглавляете боевую группу, вам и деньги получать.

– Разумно, разумно. Благодарю за доверие.

– И никому не стоит говорить, что Шлос с меня начал разговор про немецкие деньги. Вы были первым человеком, с кем он встретился в Петербурге, так что естественно, что и с предложением о сотрудничестве он обратился именно к вам. Я думаю, что Шлос знает куда больше, чем говорит.

– Ну, это-то мы из него вытрясем, – с уверенность сказал Наумов.

Расставаясь, Бакунин сделал самый простой и потому любимый знак – скрестил руки Андреевским крестом с направленными вверх пальцами. Наумов с готовностью последовал его примеру. На губах капитана появилась простецкая, словно елеем смазанная улыбка. Гринька говорил про Бакунина, что тот, играя ангела во плоти, а на деле самим сатаной краплен: спесивый гордец, наглец и темная лошадка. Ничего рыжий Гринька не понимает в людях. Бакунину можно верить.

17

У Наумова было такое чувство, словно деньги, обещанные Шлосом, уже у него в руках. А раз деньги есть, надо действовать. Он верил в свою удачу. Во всяком случае, до сих пор она его не подводила.

Судьба многих гвардейцев за последние десять лет зависела от того, насколько активен и расторопен он был во время переворота, или как важно говорила императрица, революции 28 июня. А Наумову в отличие от прочих оставалось только благодарить фортуну, что после знаменательного события она не шибанула его коленкой под зад, отняв чин и свободу.

В то время как Екатерина с братьями Орловыми объезжала в столице Измайловский и Семеновский полки, которые ликовали и клялись в верности, Наумов пребывал в Ораниенбауме в охране императора. Далее он сопровождал свиту в Петергоф, куда все дружно отправились в шести каретах. Екатерина должна была дождаться мужа у себя в Монплезире, но тут вдруг обнаружилось, что ее нет на месте и никто не знает, где она. Стали искать, император ужасно разволновался. С криком: «Я говорил вам, что она на все способна!» он метался по дворцу, заглядывая даже под столы и стулья. Потом стал обыскивать сад. Тут-то и явился к Петру посыльный в крестьянском платье с запиской от Брессона. Ранее сей Брессон был камердинером императора. Позднее Петр пожаловал его должностью директора гобеленовой мануфактуры. Сейчас у Брессона появилась возможность отблагодарить императора за его щедрость. В записке значилось, что в Петербурге устроен переворот в пользу Екатерины. Мол, действуйте, Ваше Величество!

Все это Наумов видел собственными глазами. В глазах у императора стояли слезы, он совершенно потерялся и метался от Миниха к Гудовичу, от Гудовича к князю Трубецкому с вопросом: «Что делать?»

Далее императорская свита разделилась. Большая ее часть погрузилась на яхту и отправилась в Кронштадт под защиту его бастионов, а князь Трубецкой, канцлер Воронцов и граф Шувалов вызвались поехать в Петербург, чтобы узнать, в чем там дело. Палец Воронцова указал на трех офицеров – эти поедут со мной. Наумов был в их числе. Это и спасло его от последующих расследований и допросов, потому что Кронштадт не принял императора. Гарнизон уже перешел на сторону Екатерины. Петр вынужден был вернуться в Петергоф, где был арестован и препровожден в Ропшу.

Там он, несчастный, и был убит. Конечно, злодейство скрыли от народа, приписав смерть желудочным коликам. Какие, к черту, колики, если его хоронили в закрытом гробу. В гвардии даже называли фамилии убийц. И тут без Орловых не обошлось.

Кстати, и у Воронцова, и у Шувалова с Трубецким впоследствии тоже были неприятности. Рассказывали, что новоиспеченная императрица в запальчивости кричала: «Они шпионы! Они явились в Петербург, чтобы меня убить!» Могли и сопровождающих офицеров заподозрить в недобром. Но хода делу не дали. Не до того было. Все вокруг пили-гуляли. В первый день переворота Екатерина объезжала полки в гвардейском мундире Преображенского полка. Видно, нового мундира в спешке не нашли, и она надела старинную, еще Петром I введенную форму. Рядом с ней, тоже в офицерском камзоле, моталась княгиня-девочка Дашкова. Ликование, а если хотите, безумие народа было столь велико, что гвардейцы без всякого указа сверху сняли мундиры, введенные Петром III, изодрали их и облачились вслед за императрицей в старинную форму. И в каких только сундуках она у них хранилась!

Наумов в своем полку был последний, кто поменял мундир. Присяга для офицера не пустой звук. Ему было стыдно перед убитым Петром. Да, у покойного императора были недостатки, но у кого их нет? На ум приходило его растерянное лицо. Детскость его, беспомощность и по сей день ранили душу. Он ведь государь наш, помазанник Божий. А от баб порядка не жди. Дождемся, что и сын падет от руки убийц. Если не Орлов это будет, то кто-нибудь другой из ее волков-фаворитов. И коль уж он, Наумов, не мог защитить отца, так защити сына! Такой приказ выдал себе капитан Наумов.

История сохранила нам отзыв Фридриха II, давнего друга и одновременно недруга Екатерины. Приведем цитату полностью, она того заслуживает: «По справедливости, императрице Екатерине нельзя приписывать ни чести, ни преступления этой революции: она была молода, слаба, одинока, она была иностранка, накануне развода, заточения. Орловы сделали все; княгиня Дашкова была только хвастливой мухой в повозке. Екатерина не могла еще ничем управлять. Она бросилась в объятия тех, кто хотел ее спасти. Их заговор был безрассуден и плохо составлен; отсутствие мужества в Петре III, несмотря на советы храброго Миниха, погубило его: он позволил свергнуть себя с престола, как ребенок, которого отсылают спать».

Знай Наумов этот справедливый отзыв, он, наверное, призадумался бы, прежде чем безрассудно приступить к делу. Сейчас Екатерину уже нельзя было назвать слабой и одинокой. Поднявшему на нее руку пришлось сразиться не только с ней самой, но с кланом сильных мужчин, окружавших трон.

Главное, Наумову хотелось сдвинуть дело с мертвой точки. Сколько можно годить да откладывать? Он давно бы наведался к отцу Макарию, если бы не дальняя дорога. Здесь одним днем никак не обойдешься, а честно говоря, и двух суток хватит, только если лошадь гнать без остановки. Брать подорожную и пользоваться постоялыми дворами для столь деликатной поездки он не хотел, поэтому надо было выкроить время, чтобы в полку никто не заметил его отсутствия. А что делать, если ближе к столице верного и отважного батюшку никак не найти.

Отца Макария он помнил с детства, проведенного в Великом Новгороде. Матушка его и по сию пору там живет. Из ее писем Андрей Иванович и узнал о подвиге священника. Когда-то был он очень на виду, занимал высокий духовный пост, а теперь переживал опалу в крохотной деревеньке при церкви Успенья Богородицы. Но это только так считалось – опальный служитель Господа, а на самом деле отец Макарий, добровольно удалился в тихую пустынь после шумного ареста архимандрита Ростовского Арсения Мацеевича. Дело Мацеевича велось в строжайшей тайне, правительство все сделало, чтобы само имя его было забыто. Неистовый архимандрит был приговорен к расстрижению и вечному неисходному содержанию в Ревельской крепости, где содержался как «неизвестный колодник». Но память из народа не вытравишь. И сейчас, по прошествии десяти лет, в духовных кругах шепчутся о нем с опаской и надеждой, а простые люди и в полный голос говорят. К отцу Макарию тут же потянулись паломники. Марфа Владимировна Наумова три раза в год, а иногда и чаще наведывалась к бывшему духовнику за благословением и советом.

К назначенному месту Наумов прибыл вечером. Место, где стояла церковь Успенья Богородицы, было живописным, милым, заповедным: леса, поля, озера с небольшими, заросшими ивой и сосной островками. Когда-то среди этих красот стоял монастырь, но много лет тому минуло. Сейчас от монастыря остались только церковь да одноэтажное, кое-как подлатанное здание из дикого камня. Ранее здесь жили послушники, а теперь дом сей служил приютом для паломников и бродяг, желающих пережить в тепле зиму. Макарий всех принимал. Место было глухое, и случайных людей почти не было. Паломники приезжали больше кучно, по большим праздникам. Иногда столь много народу нахлынет, что и не разместишь.

Рядом раскинулась деревня. Немалая, дворов тридцать можно было насчитать, но все эти хозяйства были ветхими, ветрами продуваемыми. Жители перебивались кой-как с хлеба на квас. Земли были тощие, рожь и овес родили плохо, за счет паломников только и кормились. А вот церковь в отличие от крестьянских дворов была любо-дорого посмотреть. Стояла на взгорочке, строили ее давно, лет двести назад, а может, и того больше. Туристический путеводитель более поздних времен все бы грамотно описал: «Храм небольшой, одноглавый и тремя невысокими апсидами. Подпружные арки не выделены из сводов. Апсиды гладкие, на них двойные ленты узоров. Покрытие восьмикратное». Но для глаза обывателя все эти слова не более, чем шелуха. Он видел беленький храм со стройной, крытой лемехом главкой, рядом старые дерева, все больше липы. Наверное, в пору цветения запах здесь стоит истинно волшебный.

Отец Макарий принял Наумова безотлагательно. Жилище священника было более, чем скромным: простой сосновый стол без скатерти, много икон, грубо сколоченная полка для церковных книг и шкапец для утвари. Единственно дорогим выглядело деревянное кресло с высокой спинкой и затейливой резьбой на подлокотниках. Очевидно, кресло это было взято из старой жизни.

– Я, батюшка, прибыл к вам по важному делу, – Наумов браво щелкнул каблуками. (Черт, шпоры забыл снять!) – Я сын Марфы Владимировны Наумовой. Вы меня не помните?

Старец всмотрелся в его лицо, потом придвинул свечу и надел очки с круглыми, выпуклыми линзами. Одна дужка была обмотана черной тесьмой. Лицо отца Макария казалось безучастным. Никогда не поймешь, что у стариков на уме. Глаза его выцвели почти до белизны, и только крохотный зрачок, нацеленный на Наумова, словно кончик булавки, делал взгляд его острым и настороженным.

– Я несколько раз исповедывался и причащался из рук ваших. Правда, давно это было. А потому я привез с собой последнее письмо матушки. Это моя как бы рекомендация.

Отец Макарий внимательно прочитал письмо, в котором подробно описывалось последнее паломничество родительницы, и посмотрел на сына вполне благожелательно.

– Откуда вы?

– Из Петербурга.

– Пусть дальний. Переночуете у нас. Завтра заутреню отстоите. А пока поужинаем, чем Бог послал.

Служка принес печеную рыбу, свежий хлеб и необычайно вкусные, свежезасоленные рыжики. Священник прочитал молитву. Ели молча. Наумов все вертел в голове первую фразу, и чтоб по делу, а она если и придумывалась, то выглядела до неприличия глупой.

В Петербурге ведь как все мыслилось-то. Он приезжает к отцу Макарию, говорит ему, мол, так и так, правды ищем, благослови на великое дело и помоги. И, конечно, поп соглашается. Тут и рассуждать нечего.

Когда покойный Петр, супруг ныне здравствующей императрицы, начал отнимать у монастырей земли, ведь все духовенство, белое и черное, было против. А потому и поддержали Екатерину, ждали, что послаба придет. Заняв трон, императрица отменила все нововведения мужа, в том числе и закон о секуляризации, но потом гайки еще туже закрутили. Церковным имуществом стали распоряжаться люди светские, а это уже чистый грабеж. Налог со всего, что наработали монастырские крестьяне, государство забирало теперь себе, а малую часть из этих денег выделяло на помощь убогим, вдовам, на приходские школы и прочее. Духовенство возроптало, но тихо, келейно. Арсений Мацеевич, владыка Ростовский, один выступил против подобного безобразия. В письме в духовную коллегию он гневливо написал, что, де, не было на Руси такого, чтоб церковь грабить. Даже при татарском иге, да и после него, не было подобного безобразия, чтобы у монастырей земли отнимали.

Отец Макарий был когда-то правой рукой Арсения и взгляды его разделял. А теперь, когда учитель его томится в Ревельском бастионе, что от Макария требуется? Царицу-безбожницу к порядку привести. Не надо никого убивать, избави Бог, но поступить по справедливости: трон сыну, а ей матери – монашескую рясу, чин ангельский. Царица уже на возрасте, сорок пять лет. Самое время усмирить гордыню, жить в тихости и Бога славить.

А теперь, глядя на усохшего, насупленного старичка, в чем только душа держится, Андрей Иванович думал: зачем старцу все эти страсти? Живет он здесь в покое, сытости и ждет, когда призовет его Господь. И предстанет он в свой с час перед Творцом во всей чистоте и кротости. Зачем ему в дела наши ввязываться?

– Я говорил уже, батюшка, у меня к вам важный разговор, – начал наконец Наумов. – Я хотел поговорить о преподобном Арсении Мацеевиче, что страдает в заточении.

Старец сразу насупился, лохматые брови нависли козырьками и скрыли глаза.

– И что же вы хотели узнать?

– Всё, – решительно сказал Наумов.

Отец Макарий, даже если бы и хотел, не смог бы полностью удовлетворить любопытство Наумова просто потому, что мало знал. Мы знаем больше потому, что многие секретные документы того времени были найдены и преданы огласке. Письмо архимандрита Арсения в Синод было внимательно прочитано и предоставлено императрице. Она нашла его оскорбительным, увидела в нем «посягательство на спокойствие подданных». Со времен Петра Великого церковные власти со светскими уже «пели хором». Арсений был арестован, судим церковным судом и препровожден в Архангельскую епархию в Николаевский Карельский монастырь. Сторожили бывшего архимандрита один унтер-офицер и четыре солдата.

Но Арсений и в ссылке был неспокоен. Слушать его крамольный речи собирались не только монахи, но и солдаты. Мацеевич был блестящим проповедником, но говорил он не только о Боге и любви к ближнему, но и о том, что Екатерина, которая «не природная и не тверда в законе нашем», не имеет прав на трон, что ей следует быть только регентшей при сыне, высказывал опасные сомнения относительно заговора Мировича (уж, конечно, было там много господ согласников, что Ивана Антоновича убить, а свалили все на Мировича), порицал Орловых и откровенный разврат – словом, крамола в чистом виде. Один из монахов зело забоялся и донес по начальству.

Началось новое следствие, в котором Екатерина принимала живейшее участие. Все подробности этого дела канули в лету, одно знаем точно, пытки Екатерина запретила, и на том спасибо. Арсений был тайно вывезен в Ревель и заточен в крепость. Было еще одно официальное прозвище у «неизвестного колодника», придуманное самой Екатериной – мужик Андрей Враль. Под ним Арсений Мацеевич фигурирует в некоторых бумагах.

– Я хочу знать все, – сказал Наумов.

– Архимандрита Арсения уже нет меж нас, – смиренно сказал священник, но блеклые глаза его опасно блеснули, – он преставился в узилище два года назад.

– Свят, свят, я и не знал.

– Об этом мало кто знает, но кому знать нужно, тому и голубь весть принесет.

Отец Макарий начал рассказ свой спокойно, поведал о родителях покойного, о том, как учился в Киевской духовной академии, как постригся в монашество, как путешествовал по монастырям в Устюге, Холмогорах, Соловках, как спорил с раскольниками…

– А правда, что он и в Тобольске был?

– Что Тобольск! Преподобный Арсений и в Камчатской экспедиции участвовал, везде нес слово Божье. Потом митрополитом всей Сибири сделался, но по слабости здоровья запросился в Ростов, где климат мягче.

Наумов и сам не ожидал в себе такого дипломатического искусства. Он задавал отцу Макарию точные вопросы, получал на них точный ответ, и с каждым шагом интонация разговора поднималась по шкале страсти на одно деление, а если хотите, на один градус. Слово за слово, и Наумову удалось разбередить душу старца. По мере обретения Арсением духовной мощи в голосе отца Макария тоже зазвучали новые ноты. Уже не было в нем старческой дребезжинки, но словно гулкий колокол хотел поведать людям всю правду о мире.

– Двадцать лет преподобный Арсений управлял Ростовской епархией, и всегда (всегда!) сражался против того, чтобы светская власть вмешивалась в дела церкви. Не забывайте, он был членом Синода.

– А про анафему расскажите? Правда это? Было?

– А как же, мил человек! Десять лет назад архимандрид Арсений Ростовский совершил великий обряд предания анафеме похитителям церковного имущества. И обряд этот душой приняло все духовенство России.

Знай отец Макарий, что в одном из писем к Вольтеру Екатерина назвала себя главой православной церкви, рассказчик еще более бы воспалился, но Господь сохранил его от этого знания.

– Закон о секуляризации земель наших, есть чистая гордыня и богохульство! Мы должны чтить заветы, оставленные нам великими деятелями церковными. Иосиф Волоцкий победил в борьбе с нестяжателями, наивными проповедниками, которые считали, что, кроме деревянного, кое-как обустроенного храма и молитвы, ничего не надо. Нет! Творить добро бедным и убогим не под силу. Только сильная и богатая церковь может помочь государству в его истинном величии! А государыня-матушка, блудница вавилонская, решила у церкви последнее отнять. Арсений громогласно оповестил и вознес молитву к небу, чтоб отвратить расхитителей от их пагубного действа, а если воспротивятся они воле Божьей, то пусть сама память о них погибнет, а сами они будут вычеркнуты из книги живых.

Наумов слушал и восхищался. Ай да поп! И ведь не боится ничего. А что ему бояться, если он уже одной ногой в могиле? Нет, здесь я, пожалуй, не прав. Телеса ветхие, но дух молодой, крепкий, он любому из нас сто очков вперед даст. Дождавшись малой паузы в страстных речах, Наумов и произнес слово «заговор». Отец Макарий вначале не понял, продолжал ругать недругов церковных.

– Петр Романов – главный наш обидчик. Еще в 1715 году издал царь указ, чтоб на убылые места в монастырях принимали только увечных солдат, раскольников и душевно больных преступников. Вот сумасшедшие и намолили России.

– Мы и хотим вернуть церкви былую славу. Екатерину в монастырь, а на престол Павла Петровича, – опять вставился Наумов.

Только здесь до отца Макария дошел истинный смысл речей капитана, он надолго задумался, а потом, когда Наумов стал подробно излагать свою программу, не перебил его ни единым вопросом. Когда Наумовские призывы иссякли, священник встал:

– Час поздний, почивать пора. Тебя, Андрей Иванович, проводят в келейку, спи спокойно, а утром я дам ответ.

Утром, после заутрени отец Макарий ответствовал:

– Екатерина II архимандрита Арсения бешенным назвала, а он есть возвестник правды. Я хоть и старее его годами, но есть верный ученик архимандрита. Сделаю, о чем просишь. Сделаю сие во славу Божию. Во спасение душ человеческих и всей церкви созидание. Кто-то должен исполнить на Руси заветы святого старца Иосифа Волоцкого. Видно Господь решил, что сей крест мне по силам.

Наумов со слезами на глазах упал перед старцем на колени:

– Благослови, отче…

18

Душа капитана Наумова жаждала поступка и подвига. После поездки к отцу Макарию он шкурой ощутил, что партия, которую они сколотили, есть партия бездельников. Заговорщики говорят высокие слова, воспаляют себя, дают пустые клятвы, клятвы сии подкрепляют масонскими знаками, а на деле топчутся в одном и том же непроветриваемом помещение, и только гулкое эхо их речей создает видимость деятельности. Надо действовать наконец. И действовать немедленно!

По возвращении в Петербург Наумов первым делом рассказал о предложении Шлоса Вернову. Бакунин упреждал, что не надо посвящать в эту тайну никого лишнего. Но, во-первых, Грин никогда лишним быть не может, а во-вторых, и это главное, как он сам будет изъясняться с немцем, если не знает его тарабарского языка? Дело-то деликатное. Вдвоем с поручиком они сочинили письмо к Шлосу, назначив ему тайную встречу на Мойке у Полицейского моста.

Посыльный, мальчишка из полковой швальни (портновской мастерской), божился, что отдал письмо прямо адресату в руки. Однако Шлос ответа не написал и в условленное место не явился. Тогда Наумов, опять-таки в сопровождении Вернова, поехал к немцу домой, но не застал его. Соседа Озерова тоже не было на месте, видно, трапезничал где-нибудь в узком масонском кругу. Все это уже сильно раздражало Наумова. Что за чертовы игры играет с ним судьба?

А через день случай свел его с Бакуниным для приватного разговора. Намечалось принятие нового члена, профана, как говорили в масонском кругу, а Бакунин был его поручителем. Обряду посвящения предшествовала сложная процедура. По заведенному порядку поручитель опускал письменную просьбу в кружку-предлагательницу. Затем это заявление в присутствии братьев прочитывал секретарь и выставлял имя профана в зале ложи на всеобщее осмотрение. «Осматривать» должно было две недели, в течение которых братья-каменщики собирали сведения о характере и нравственности принимаемого. Узнавали, каков он в быту и вообще как там у него с добродетелью, не погряз ли сей профан в какой-нибудь пагубной склонности, которая требует предварительного очищения.

Далее следовало голосование. Обычно на голосовании присутствовали рекомендатель, а также высшие чины братства, но не возбранялось и присутствие рядовых братьев, буде случиться им находиться рядом.

Наумов явился в ложу, когда голосование было в полном разгаре. Он и заглянул туда случайно, просто Гриньку искал, а угодил в самую гущу спора. Один из голосующих кинул черный шар и теперь решался вопрос, может ли мастер стула его «обелить» или вина профана столь велика, что ему должно отказать в приеме в орден. Голосующие еще пытались соблюсти подобающую случаю торжественность, но вид при этом имели взъерошенный. Видно, спор задел братьев за живое, потому с языка символов они перешли на обычный бытовой язык.

– Да, Мусин мой родственник, – с трудом скрывая раздражение говорил Бакунин. – Я не вижу в этом ничего предосудительного. Да и родственник-то дальний. Я даже не могу толком объяснить наше родство. Троюродный брат двоюродной тети. Да и при чем здесь это?

– Нам надобно знать, порядочный ли он человек. Пока в нашей ложе не наблюдалось участие полицейских чинов, – возражал ритор.

– Но профан Мусин давно перевелся в армейскую пехоту. Да, он начинал свою военную карьеру в полицейской команде. Подпоручиком, да… приехал из-под Воронежа, связей никаких.

– Что ж вы не помогли ему с вашими связями-то? – ехидно заметил секретарь.

– Да мы тогда и знакомы не были. Между прочим, полицейские тоже люди. И могут служить общему делу! – оправдывался Бакунин.

Но его уже никто не слушал.

– Господа, я точно знаю, что мы все время находимся под негласным надзором полиции.

– Вне всяких сомнений!. Я прямо чувствую, как они мне в затылок дышут.

– Сможем ли мы доверять Мусину полностью, если он вступит в наши ряды?

– Труден пусть добродетели, – негромко приговаривал мастер стула. – Наша прямая обязанность содействовать исправлению членов ордена. Главное, чтоб сей Мусин был порядочным человеком, чтоб он познал самого себя, отверг гордыню, обрел щедролюбие и забыл доносы писать. И в этом мы ему поможем.

Наумов ушел бы, не дождавшись конца голосования, но ему хотелось обсудить с Бакуниным последние новости. В конце концов мастер «обелил» черный шар, но постановил, что прием нового члена в ложу будет произведен без обычной торжественности, малым составом, всех братьев не оповещать и гостей из других лож на процедуру не приглашать.

– Федор Георгиевич, как я рад, что мы встретились.

– Я тоже рад, – сдержанно, даже на вежливую улыбку не разменялся, ответствовал Бакунин, находясь все еще под впечатлением недавнего спора.

– Я нашел священника, который совершит требуемый обряд пострижения.

– Тише вы!

Наумов перешел на шепот.

– Вам не кажется, что мы должны форсировать наши действия?

– Форсировать в смысле ускорить? Но я всегда полагал, что необходимо дождаться удобного момента.

– Вот именно. И надо решить, какой момент нам более удобен. Что лучше: предпринять акцию до разгрома Пугачева или подождать, когда злодеи и воры будут полностью разгромлены.

– Судя по донесениям с Урала, пленение Пугача – вопрос месяца, а может, и того меньше.

– Месяца нам хватит. Оповестите Никиту Ивановича.

– Граф Панин сейчас очень занят. А впрочем, поступайте, как знаете. Вы боевая группа, вам и решать.

– Да уж мы решим, не беспокойтесь! – молодцевато отозвался Наумов и даже каблуками щелкнул.

– Тише, умоляю.

– Но вот незадача. Я никак не могу увидеть Шлоса. На письма он не отвечает. Мы ездили с Верновым на его квартиру, сейчас опять собираемся, но ведь не наездишься. Знаете иль нет, в Конной слободе начали возводить новые казармы – деревянные избы меняют на каменные. Из-за строительства роту Вернова перевели под Ораниенбаум. Он не может в столицу каждый день мотаться.

– А при чем здесь Вернов?

Наумов смутился.

– Я помню, что мы уговорились до времени держать предложение Пруссии в тайне, но, чтобы со Шлосом разговаривать, мне нужен переводчик. Я по-немецки ни бум-бум.

Бакунин вдруг рассмеялся, ситуация и впрямь показалась ему забавной.

– Между прочим, Шлос отлично говорит по-русски. Странно, что вы об этом не знали. А теперь разрешите откланяться. Простите, но меня ждут дела. Если возникнет надоба во мне, известите запиской. Только не пишите, какая именно надоба.

– Да уж понятно, Федор Григорьевич. Что вы со мной как с кадетом-малолеткой?

На этом и расстались. У Наумова от разговора осталось неприятное чувство. Все вроде трезво обсудили. Бакунин не принимал позу начальника, которую иногда так раздражала, был покладист, по главным пунктам согласился, и все-таки во рту осталась оскомина, словно черемухи переел. Лучше уж Бакунин был привычно высокомерен, чем покладист. В этой проклятой покладистости проглядывало явное равнодушие к делам. Надо бы обсудить это с Гриней. А может быть, ему просто показалось? После недавнего спора, коего он был невольным свидетелем, любой обалдеет. Ведь как собаки сцепились, честное слово! А за подсказку про Шлоса, спасибо. Сегодня с немцем и разберемся.

Явись он к Шлосу днем, может быть, на визит его никто бы и внимания не обратил, но Наумов предстал перед воротами каретника в двенадцатом часу ночи. Понятное дело, ворота были на запоре, капитан-поручик перебудил и хозяев, и подмастерьев, полуодетый Озеров выбежал во двор с криком: «Что? Где? Пожар, что ли?» Только одна Глафира не взволновалась, уж она-то ночью никому не может понадобиться, перевернулась на другой бок и закрыла глаза. И вдруг в дверь и голос под окном:

– Шлос, какого черта? Сейчас-то вы на месте, как я понимаю.

Только тут она узнала Наумова. Добрался-таки до нее капитан. Глафира выдержала паузу: камзол, парик, штаны, все по всем правилам. Охолонись, капитан-поручик! Видит Бог, она хотела избежать этой встречи. Глафира уже давно жалела, что связалась с Отто Вилем. Сейчас ей казалось, что поведи она себя жестко и решительно, и немец оставил бы ее в покое, а неприятное, связанное с заговором дело поручил бы кому-нибудь другому. Но в том-то и крюк, что она боялась быть с Вилем слишком самостоятельной. Она всего боялась, а потому шла у каждого на поводу. Сейчас на нее наденет хомут неистовый Андрей Иванович. И что она ему скажет? Ничего не будет говорить. И пусть сам домысливает, как хочет. Но Бакунин хорош! Спихнул, негодник, все на Наумова. А зачем ей Наумов?

Ввиду позднего часа разговор их был краток.

– Мы согласны на помощь Пруссии в святом для России деле. Когда мы сможем получить от вас деньги?

– Повремените, капитан. Первым делом я должен сообщил в Гамбург о вашем принципиальном согласии. От меня больше ничего не зависит.

– Но назовите сумму, на которую мы можем рассчитывать.

– Это не в моей компетенции. Нам остается только ждать.

Еще пара-тройка вопросов, и неукоснительный ответ: не знаю, мне это неизвестно, вам сообщат об этом со временем.

– Да времени-то не осталось! – громыхнул капитан во весь голос.

– Ничем не могу помочь.

За стеной, прижав ухо к стене, вслушивался в разговор Озеров. По счастью, он не услышал начало разговора, да и не все слова удалось разобрать. Какие-то деньги, кто-то кому-то должен большую сумму, то ли капитан Шлосу, то ли, наоборот, немец Наумову сильно задолжал.

– Я сообщу вам, капитан-поручик, когда будут новости, – важно окончила разговор Глафира.

«Ну, и черт с тобой, – думал взахлеб Наумов по дороге домой. – Нет денег сейчас, пусть. Главное, потом будут. А пока можно маменькину деревеньку в банк заложить. Да и ссуду взять никто мне не запретит. Даст денег немец, со всеми расплачусь. А дальше… победителей не судят».

А Глафира мерила шагами свою комнатенку. Теперь, очевидно, ей надо послать письмо в Гамбург. Но как не хочется! И кто бы ей объяснил, писать ли о согласии русских обычным текстом (разумеется, иносказательно) или идти по указанному Вилем адресу и искать шифровальщика.

А вообще-то, госпожа Турлина, не стоит пороть горячку. Коли вы в Пруссии были так заинтересованы в русском перевороте, то могли бы давно деньги прислать, а не кормить людей обещаниями. Когда жизнь вплотную ее припрет к стене, можно будет и свои кровные пятьсот тридцать рублей отдать. Но, пожалуй, маловато это будет для серьезного дела.

Утром на свежую голову Глафира решила, что писать сейчас в Гамбург ей явно не с руки. Мало ли что там Наумов придумал, пусть Бакунин подтвердит его слова. Словом, она решила дождаться визита Федора Георгиевича. Если сам не придет, то пусть к себе пригласит. И вообще… Что, ей больше всех надо?

Шутиха-судьба уберегла Глафиру от опасной переписки с Гамбургом только потому, что уже сочинила для нее новую, не менее опасную фабулу.

Часть третья

1

Бесцельно разъезжая по городу, Глафира несколько раз посещала Васильевский остров, чтобы проехать по неприметной улочке мимо особняка, принадлежащего Ипполиту Ивановичу. Она понимала, что это опасно, но желание заглянуть в рысьи глаза опекуна и увидеть в них ужас, заглушало голос разума. Ты думал, что я умерла, а я вот она – живая!

После сообщения Бакунина о коварстве Веселовского, мысли ее приобрели другой оборот. Хотя с мечтами о наследстве было покончена, Глафиру все-таки не оставляла надежда – может быть, не все растрачено? Стоит все-таки узнать, не завалялась ли какая-нибудь деревенька. Много людей ей не надо. Сто душек «питателей человечества» ей, пожалуй, и достаточно. Еще свербила мысль – если подать на опекуна в суд, то, может статься, и вернут хоть что-то. Хотя бы теми же картинами. Люди говорят, что за иные полотна, маслом писанные, можно получить хорошие деньги. Продаст она их и не будет нищей.

Но дом опекуна словно вымер. Она и вечером наведывалась на Безымянную улочку. Только одно окно на первом этаже светилось, видно, там жил сторож. Глафира знала, что Ипполит Иванович экономный человек, но чтоб на время своей отлучки всю дворню в деревню отослать, надо было быть истинным скопидомом.

Пару раз она справлялась у будочника, что торчал у своего полосатого строения днем и ночью, мол, не проехал ли хозяин во-он из того дома за номером пять. Ответ был отрицательным.

Но настал день, вернее утро, когда будочник в надежде получить монету прямо-таки схватил Глафиру за сапог.

– Воротились их сиятельство из заморских стран. Сам видел, как позавчера карета остановилась у их дома. А за неделю до этого телеги с провизией прибыли. Народу понаехало. Уж они к таскали-таскали…

– Что таскали? Говори толком.

– Те, что на телегах, таскали курей и уток битых и еще корзины с провизией. И барские сундуки и баулы роскошные.

Первым чувством Глафиры было смятение, вернее, испуг. Одно дело, когда ты в мыслях представляешь, как оно все будет при встрече, и совсем другое в яви столкнуться лицом к лицу со своим недругом. Она давно уговорила себя, что ее мнимая смерть есть заранее обдуманное злодейство, в котором опекун принимал самое активное участие. Растравит себя, распалит опасными мыслями, и тут же начнет сомневаться. А если это просто недоразумение? Есть ведь малая вероятность, что это не прямое злодейство, а нелепая ошибка, которую можно объяснить двумя словами. Увидит ее опекун, удивится, поохает, а потом все станет на свои места и не надо ей будет доказывать всему свету, что она Глафира Турлина. А дальше все как-нибудь и образуется. Иной раз человек себя в чем хочешь может уговорить.

Сейчас, глядя на оживший особняк, она приказывала себе – не ходи! К встрече с опекуном надо старательно подготовиться. Может, оно и к лучшему, что он считает тебя умершей, это дает, как говорит Степка, возможность маневрировать. Но разумный внутренний голос заглушал другой – обиженный и сумасбродный – а что откладывать-то? Опекун через день-два опять может укатить в неизвестном направлении, и тогда ищи-свищи ветра в поле.

И вот она уже привязала Доброго к коновязи, поднялась по ступеням и стоит перед порогом, который никогда не переступала. Ручка дверного колокольца была украшена головкой гнома – заморская игрушка, опекун любит забавные вещицы. Когда она взяла головку в руку, медная рожа словно сморщилась – истинный черт.

– Я к господину Веселовскому, – решительно сказала она старику дворецкому. На бесцветном, гладко выбритом лице его была та же гримаса, что и у медного гнома – то ли недовольства, то ли насмешки.

– Как доложить? – спросил он, зевая и прикрывая рот рукой. Два пальца на руке его были снесены пол корень. Видно, старый солдат, выправку держит.

– Секретарь Сидоров из опекунского совета. Передайте, что дело срочное, – сердце тяжко стучало в груди, отдавая куда-то в лопатку.

Слуга отступил на шаг, приглашая Глафиру внутрь дома. На ватных ногах она проследовала в гостиную.

– Извольте подождать.

Как только дворецкий скрылся, в другую дверь всунулась физиономия, зыркнула глазами и исчезла. Дверь однако не прикрылась полностью. Понятное дело, вы под присмотром, секретарь Сидоров.

С улицы особнячок опекуна выглядел более чем скромно, и крыша кой-каковская, и водосток проржавел, и носы у гипсовых львов отбиты, а гостиная сияла роскошью. Такое богатство только Аладинова лампа может сочинить. Вот, значит, куда пошли ее денежки. Картины в золоченых рамах, мраморные бюсты на подставках, гобелен во всю стену. Французский гобелен изображал встречу Якова и Рахили у колодца, кучерявые облака, кучерявые белые овцы, склоненная фигура Якова и темно-кучерявая красавица в надвинутой на лоб повязке. Рахиль была прелестна. Глафира мельком подумала – вот бы ей такие пышные формы. Да будь у нее такие груди и бедра, она была бы смела, как солдат с гаубицей. Но ведь сподобил ее Господь иметь мальчишескую фигуру, забыв при этом украсить ее обычными женскими прелестями. Личико, правда, у нее ничего, зеркало не врет. Но ведь с лица воду не пить, мужчинам подавай телесность.

Старый слуга появился неслышно, солдатская выучка не допускала шаркать ногами.

– Их сиятельство господин Веселовский только вчера изволили прибыть из дальних стан и посему не успели привести себя в надлежащий вид. Теперь они просят у секретаря Сидорова извинения. Сейчас принять его не могут, но завтра их сиятельство сами наведаются в опекунский совет.

Дворецкий еще не кончил свою важную фразу, как в гостиную вошел молодой человек, облаченный в какую-то серебристую хламиду. Халат ни халат, словом, что-то средневековое. Шелковые шаровары, домашние туфли без задников, на каштановых кудрях фиолетовая бархатная шапочка. «Где-то я его видела», – подумала Глафира. У нее неприятно засосало под ложечкой.

– Ну, если не завтра, то, во всяком случае, на этой неделе, – сказал юноша по-немецки и, растопырив два пальца прекрасной формы, добавил на плохом русском, – через два дня. Два дня, поняли?

Этот голос заставил вспомнить все. Уже сколько раз за последние месяцы ужас молнией шибал Глафиру от затылка в пятки, но, кажется, никогда еще он не был столь оглушителен. Жив, значит. И как идет ему серебристое одеяние! Нет, нет, она не обозналась. Воскресший Альберт фон Шлос, собственной персоной, тот самый Шлос, чье имя она носила без малого четыре месяца. Сейчас он подойдет к ней, схватит за горло, вонзит отшлифованные ногти в тело и крикнет с яростью: «Негодяй, вор, так это вы обобрали меня до нитки и украли мою лошадь, и тайну, и имя!», а она будет вопить: «Бедный мой Альберт, я любила вас. Но я думала, что вы умерли. Я все отдам, простите меня». Но юноши уже не было в гостиной.

– Кто это был? – прошептала она одними губами в истеричной надежде, что опозналась, перепутала.

– Воспитанник господина Веселовского Альберт, – отрапортовал дворецкий.

Быстрей отсюда, бегом. Только бы этот воспитанник не выглянул в окно. Если он не удосужился внимательно рассмотреть секретаря Сидорова, то уж лошадь свою он сразу узнает.

Мысленно вспоминая о своей нежности к Альберту, Глафира не испытывала даже намека на любовное томление. Тот в деревне, был прекрасен и несчастен, грезил об истине и всеобщем счастии, а этот в исподних шальварах, надменен и пуст. В повадках кавалера явно проглядывало манерничанье, которое Глафира не переносила. Как он пальчики-то тянул! И как жеманно округлял красивый рот в слове «поняли»! Серебряную хламиду небось справили на ее, Глафирины, деньги.

Зачем он явился в Петербург, да еще с опекуном? Понятно, зачем. Чтобы восстановиться в правах, чтобы наведаться к братьям масонам и объяснить свою вынужденную задержку. Ему надо занять то место, которое вероломно отняла у него Глафира. Вот теперь у нее ничего не осталось в жизни. Она больше не может носить личину немца Шлоса. Теперь она никто.

На подходе к Дворцовому мосту Глафира опомнилась и пустила лошадь шагом. Галоп не самый лучший аллюр для пересечения водных пространств. Удивительно, как ее не остановил солдат полицейской управы. Уважаемый Альберт, своим появлением вы загнали меня в угол. Теперь я в безвыходном положении, а потому обязана использовать любые способы и доказать, что я Глафира Турлина, и не воровка, а жертва обстоятельств. Но это все потом. А пока надо бежать, скрыться, раствориться в тумане этого города.

К дому она подъехала в почти спокойном состоянии. Правда, это спокойствие было внешним, а душа ее тряслась как вертлявый осиновый лист, и все силы уходили на то, чтобы уговаривать себя: «Тише, тише, пока никто не следит за тобой. Сейчас попьем чайку и что-нибудь придумаем. Но помни, уже завтра в твою комнату могут ворваться суровые и честные братья каменщики и потребовать ответа. А вслед за масонами пожалует полиция. И какое они придумают ей наказание, известно: суд, Сибирь, каторга! Только бы не заклеймили. Она видела ужасные лица, на лбу которых каленым железом выжгли слово «Вор».

Она закрылась на все засовы и стала думать. Один защитник у нее точно есть – Степан, а пока надо обратиться за помощью к Февронии.

2

Жизнь Февронии была пресной, поэтому она сама сочиняла себе сюжеты, без конца споря с мужем, соседями, заказчиками, мастеровыми, и даже с собакой во дворе, и даже с нищими, которые повадились стучаться с ворота. При этом ей удавалось создать конфликт между вышеперечисленными особями, довести атмосферу во дворе до точки кипения, а потом самой же ее и остудить. Улаживание споров давало Февронии не только ощущение полноты жизни, но и возвышало в собственных глазах. Кто бы вы были без меня? Ничего сами решить не можете. А я пришла и нашла выход. То, что она сама создала скандальную ситуацию, ей и в голову не приходило.

Хозяйку Глафира нашла на заднем дворе. Феврония стояла рядом с каркасом, который мастеровой собирался обивать, и распекала его за что-то, потрясая кулаками. Когда она стала вырывать из рук притихшего малого куски кожи, в спор ввязался каретник. Путая немецкие слова с русскими, он стал увещевать жену, здесь перебранка вошла в новую силу. Оказывается, Феворонья думала эту добротную кожу использовать совсем для других нужд, а немцы вечно скаредны и в порядочность играют. Свою законную супругу он, вишь, может обмануть, а заказчик свят. Глафира подошла к ней решительно и потянула за руку:

– Поговорить надо.

Феврония, понимая, что на этот раз ей с мужем не совладать, плюнула под ноги и пошла в дом. В коморке рядом с кухней, наливая себе брагу в кружку, она продолжала ругаться:

– Господи, во что город-то превратили! В чужом городе живем. Ведь одни иностранцы кругом. Куда не ткнешься, всюду немецкая речь. Россия Богом для русских создана, а совсем не для приезжих, которых видимо-невидимо. Увяжут тощий узелок и прут в нашу столицу, как саранча. И ведь свои порядки нам навязывают. Я понимаю, при Петре Великом они ехали, так он их сам из-за границы вывез, чтоб на нас работали. А сейчас-то что?

– Но ведь государыня-то у нас немка, – робко заметила Глафира.

– А вот этого я тебе не говорила, – Февронья от возмущения покраснела вся, уткнула руки в бока, словно перед словесной битвой. – Нашей государыни жизни долгой и безбедной, – она перекрестилась на икону. – Дай Бог Их Величеству защититься от злодеев всяких, чтоб все войны она выигрывала и здравствовала на благо своих верных подданных.

Красноречие ее иссякло. Для убедительности она громко и быстро прочитала «Отче наш», потом села и сказала осуждающе:

– Болтаешь много. Раньше-то совсем не так было. Раньше только брякни что-либо непотребное, тебя тут же в Тайную сволокут. А сейчас распустили люди языки.

Глафира пристыженно молчала. В ее планы никак не входило сейчас докапываться до правды. В хозяйке она теперь видела единственную свою спасительницу. Только здесь Февронья заметила, что на Глафире, что называется, лица нет.

– Ну что куксишься, рассказывай! Чем порадуешь на этот раз?

И Глафира рассказала. Голос у девушки дрожал, она с трудом сдерживала дрожь и громко всхлипывала, боясь расплакаться. Февронья допила брагу, отерла рот.

– А чего ты так перепугалась-то? Этого надо было ожидать. Не вечно же тебе немцем жить.

Глафира мысленно поблагодарила своего ангела-спасителя, который своевременно надоумил ее не распускать язык и не жаловаться Февронии на то, что опекун ее обворовал. Но, видно, в эту откровенную минуту ангел отвлекся по своим делам, и, брошенная на произвол судьбы, Глафира совсем потеряла бдительность. Ведь никто ее за язык-то тянул и не приказывал рассказывать с подробностями, что мерзавец-опекун каким-то образом записал ее в покойницы. Наступил миг, когда слезы сами хлынули потоком, и юному кавалеру так стало себя жалко, что не приведи Господь.

Последняя новость взволновала Февронию куда больше первой, но примечательно, что она ни на минуту не усомнилась в правдивости Глафириных слов. Видно, умная женщина умела разбираться в людях.

– Не реви! Жизнь вообще штука трудная.

– Что делать-то? – всхлипнула Глафира, размазывая по лицу слезы.

– Высморкайся перво-наперво. А потом будем бороться за наши деньги.

Глафире было так плохо, что словосочетание «наши деньги» ничуть ее не смутило.

– Будем, – она покорно кивнула.

– До твоего дня рождения осталось всего двадцать дней. Правильно я говорю? Если дело до суда дойдет, судиться будем.

– Но ведь эти двадцать дней тоже надо как-то прожить.

– И проживешь. Сиди тихо, на улицу ни ногой. И не найдет тебя твой немец.

– Да он каждую минуту может здесь появиться. Озеров ему адрес и скажет. И вообще все масоны знают, где я живу.

– Что-о-о? Это какие же еще масоны?

Глафира поняла, что капкан захлопнулся. Она столько успела наболтать, что ходу назад ей уже нет.

– Это вольные каменщики. Это общество такое, тайное. Феврония, заклинаю тебя. Забудь о моих словах. Право слово, само с языка сорвалось.

Вот здесь уже Феврония взъярилась не на шутку. Она уже слышала это страшное слово – масон. Есть такие подковерные люди, и, говорят, не только в русской столице, но в заграницах, оттуда вся зараза и идет. Эти самые вольные каменщики, тьфу-тьфу, есть по сути своей безбожники и противники власти. Народ их не любит, боится, потому что знают они какую-то страшную тайну и хотят употребить ее во зло человеков и для смещения всех жизненных устоев.

– Так ты что же, девка, в тайной секте состоишь? В политической? Хочешь нас всех под сыск подвести? – она уперла руки в бока и орала во весь голос, нимало не смущаясь, что тайну эту могут услышать.

– Нет. Слышишь, нет! Это не секта, а общество. И я в этом обществе не состою. Это Шлос состоит. И вовсе это общество не политическое, а … так. Я им пакет передала, который Шлос из Гамбурга вез. И все! И больше ничего. Масоны света ищут, а также добра и справедливости. Адам перед грехопадением тайну знал. Но забыл. Я не могу тебе все точно рассказать, потому что не знаю. Но, видно, часть тайны Адам все-таки передал. И теперь масоны ее хранят, чтобы она не затерялась в веках.

– И что ж это за тайна такая?

– А шут их знает. Пока похоже, что они ее просто ищут. Где-то она есть, но в руки не дается. – Галфира сбивчиво стала рассказывать про Соломонов храм, про символы, мастерки, наугольники и ветки акации.

– Вчерашний день, стало быть, ищут, – разом успокоилась Феврония. – Ох и дура ты! До двадцати лет дожила, а все Адамовыми тайнами интересуешься. Ты давно на исповеди-то была?

– В деревне.

– Оно и видно.

– Боюсь я в храме сознаться, что мужское платье ношу, что деньги чужие взяла… Не простит меня Господь.

– Ему-то, Господу, виднее. Причаститься тебе надо великих тайн христианских и заразу с себя смыть.

– Так масоны все христиане.

– Оно и видно. А при чем здесь Соломонов храм?

– Так это Библия, Феврония, Ветхий Завет. Все символы от строительства первого храма пошли. Когда масона принимают в общество, то обряд посвящение как бы изображает коварное убийство искусного мастера строителя Адонирама.

И Глафира рассказала историю трехтысячной давности. Феврония слушала, не перебивая. Задумал Соломон воздвигнуть великий храм, который должен был передать истину всем желающим. Народу на строительстве было очень много, а во главе стоял ученик египетских мудрецов Адонирам со своей бригадой. Именно Адонирам разделил своих строителей на три разряда учеников, подмастерьев и мастеров, а для того, чтобы платить им соответственно разряду, научил их тайным знакам, словам и прикосновениям.

И случилось так, что трое подмастерьев, завидуя мастерам и их большой зарплате, решили выведать у Адонирама его тайну. Устроив в недостроенном храме засаду, они напали на него. А дальше, смотри, Февронья, как красиво, как в трагедии или в опере. Каждый стал у своей двери. Адонирам появился у южной двери, подмастерье спросил про тайные знаки, но Адонирам ничего не сказал. Тогда первый подмастерье ударил его по голове молотком. Адонирам спасаясь, бросился к западной двери, но здесь его ждал второй подмастерье. Он и нанес мастеру удар в сердце наугольником. Но Адонирам был еще жив, он надеялся выбраться из храма через северный вход. Далее есть некоторые разночтения. Иные утверждают, что, не получив раскрытия тайны, Адонирама добили мастерком, другие говорят, что мастер, собрав последние силы, бросил в колодец золотой треугольник, символ всесовершенства духа, в колодец.

Убийцы похоронили Адонирама тайно, а чтоб не потерять место, воткнули в рыхлый холм земли ветку акации. Потом по этой ветке Соломон и нашел обезображенное тело мастера. У масонов есть любимая поговорка: «Акация знает».

Рассказывая древнюю историю, Глафира вошла в роль, щеки ее разгорелись, ей казалось, что и слушательница полна сочувствия к древнему герою. И тем неожиданнее прозвучало строгое замечание Февронии:

– Сказками живешь? А что дальше делать – придумала?

Все театральное вдохновение слетело разом. Опять с готовностью подоспели слезы и застили глаза.

– Бежать мне надо? Но куда?

– Ладно. Сбрасывай свои мужские тряпки и обряжайся в свое, женское. Придут твои коварные подмастерья с допросом, я скажу: «Да, квартировал у меня немец Шлос, но вдруг исчез. Только кой-какие вещи его на квартире остались. Был человек и исчез. Видно, ограбили его лихие люди и утопили в канале».

– А ну как меня в женском платье Озеров увидит. Он ведь тоже масон.

– Озеров-то у меня вылетит через неделю за милую душу. Раньше выгнать не могу, он мне деньги вперед дал. А ты сейчас иди в дом, возьми платье свои и башмаки, все, что у тебя есть женского. Всю мужскую одежду оставь. То, что на тебе сейчас, с собой унесешь. И книги с газетами русскими не забудь, немецкие книги можешь оставить. Деньги не забудь. Паспорт Шлосовский оставь. Увязывай все в узел и иди ко мне в дом. Здесь в коморе пересидишь до вечера. А как стемнеет, я отведу тебя в надежное место.

– Какое место?

– Я отведу тебя к куму.

– А Доброго куда?

– Коня твоего продать надо. По жеребцу тебя могут опознать.

– Не надо его продавать. Пусть у тебя останется.

– Все равно его настоящий Шлос заберет.

– А что я у кума буду делать?

– Будешь у него жить. Я буду навещать тебя раз в неделю. На улицу ни ногой, а как подоспеет срок, напишешь опекуну письмо. Главное, тебе раньше срока не объявиться, потому что если ты загодя письмо напишешь, он сможет какую-нибудь каверзу учинить. Деньги-то за тобой, видно, большие. Не зря он тебя в покойницы записал. Но к опекуну тебе надо будет не одной идти, а в сопровождении. Ведь как может случиться? Он на тебя посмотрит и скажет: «А ты кто такая? Знать ничего не знаю». Мне с тобой к твоему Ипполиту Ивановичу идти никак нельзя, потому что к тому времени реальный Шлос успеет всю петербургскую управу с ног на голову поставить. Ну что глаза вытаращила? Дорогу к правде уже сейчас пора начинать мостить. Чай, есть у тебя кто, кого можешь взять в помошники? Подумай, прежде чем отвечать.

Глафире не надо было думать. Она сразу выпалила.

– Есть. Степка Кокошкин. Он драгунский офицер. Я его недавно в Петербурге встретила. Он наш сосед по псковской усадьбе.

Феврония аж руками всплеснула.

– А что же мне-то не сказала? Тебе, милая, тайны сейчас не по карману. Что зарделась, как маков цвет? Мне ведь наплевать, была там у вас любовь, аль нет. Меня дело волнует. Не простая ты, Глафира, вот что я тебе скажу. Ох, не простая… – в последней фразе ее звучало явное сомнение. Мол, а не зря ли я старалась, не пригрела ли на груди обманщицу? – Говори, как его найти.

– Его полк в Смоленске стоит. Запоминай номер полка, а лучше запиши.

Поздним вечером из ворот каретника вышли две женщины. Февронию сопровождала худая девица, судя по одежде – служанка, на голове платок, совершенно скрывающий лицо, в руке большой узел. У Ведерного кабака женщины взяли извозчика, который повез их вначале на Васильевский остров по Дворцовому мосту, потом по Никольскому через Малую Неву. У церкви Воскресения Господня они высадились, расплатились не торгуясь, а дальше пошли пешком. Как покажут дальнейшие события, предосторожности эти были не лишними.

3

На следующий день Феврония ждала незваного гостя, а именно реального Шлоса, но он не пришел. Не явился он и на второй день, и на третий. Ну и пусть его! Феврония была человеком слова и вовсе не собиралась отступать от намеченного плана. На пятый день после побега Глафиры она сама пошла к квартальному и заявила о пропаже постояльца. Такой, мол, хороший человек, молоденький, вежливый и за постой платил исправно. И вдруг исчез.

– Так, верно, он по делам уехал?

– Но ведь не предупредил. И вещи все оставил.

– Дело рано заводить. Подождем. Может, еще объявится.

Поход к квартальному был весьма своевременным, потому что именно в этот день явился настоящий Шлос. Вел он себя возмутительно. За время жизни с опекуном он нахватался русских слов и уже решил, что может изъясняться на этом языке. Жизнь с каретником тоже научила Февронию разговорной немецкой речи. На этом странном воляпюке они и разговаривали.

– Где есть бестия, негодяй, мерзавец и грязный скот, который присвоил мой имя, деньги и честь? – вопил Шлос.

– Вы кого имеете в виду, господин хороший? Только не надо глотку драть.

– Он носил мое имя – Альберт фон Шлос.

– Если вы о моем постояльце, то он исчез.

– Что значит – исчез? Покажи мне дом! Я сам его найти, обнаруживайт и убивайт.

– Ты, сударь, не ори! Комнаты постояльца я тебе покажу, а в моем доме тебе делать нечего.

– Вы его прятать от меня, вот что есть правда. Россия страна воров и негодяев. В Европе совсем другой порядок. У нас закон и умные правители, а у вас всюду обман и взятки.

– Правителей-то наших оставь в покое, обмылок! – Феврония уже стояла в боевой позиции, руки в боки, подбородок вздернут, глаза, как два факела.

Поодаль маячила фигура Озерова. Он явно забавлялся происходящей на его глазах сценой, но боялся подойти. Потом все-таки превозмог страх, подошел к Февронии и зашептал в ухо.

– Скандал у нас был страшный. Вообрази, наш Альберт никакой не Альберт, а самозванец с чужими документами. Он ведь деньги у господина Шлоса украл. Его надо непременно найти.

– Вот и ищи! – огрызнулась Февронья. – Только не раньше, чем с квартиры моей съедешь. Я тут у себя никаких масонов не потерплю.

Озеров испуганно икнул, вытаращил глаза и на полусогнутых ногах поплелся к себе во флигель.

– Вы есть грязный женщин, – продолжал блажить Шлос. – Вы сговариваетесь за моей спиной с этот господин. Ведите меня в его конуру!

– А вот это шиш! – Феврония подтвердила свои слова выразительным жестом. – Я тебя не знаю и знать не хочу. Если ты и впрямь потерпевший, то приходи ко мне с полицией. А сейчас вон с моего двора.

– Я накажу вас. В Сибирь! В Сибирь! Вы есть хам. Я не верю ни одному вашему слову.

Не будем приводить эту перебранку полностью. Шлос не ограничился разговором с хозяйкой. Он добрался до каретника, хотя Феврония физически пыталась этому воспрепятствовать. Обмен любезностями с хозяином отличался от предыдущего объяснения только тем, что оскорбительные слова Шлос произносил по-немецки.

Охрипнув и иссякнув, Шлос заверил хозяев, что так дело не оставит, а сообщит в полицию, и у катерника и мерзкой супруги его будут большие неприятности: уж в это вы мне можете поверить. На этом и расстались. Про коня Доброго Шлос, по счастью, не спросил… Надо бы избавиться от жеребца, решила Феврония. И чем скорее, тем лучше.

Феврония не простила Шлосу – щенок заморский! – безобразной сцены. На следующий день она опять пошла к квартальному и сделала официальное заявление. Тайное общество, господин офицер. Вообразите, тайная секта свила гнездо в ее хозяйстве, осквернила своим присутствием добропорядочный дом. Называют себя вольными каменщиками. Большинство из них – немцы. Какие у них цели, один Господь знает. Врут промеж себя, что истину ищут, а я так понимаю, что они замышляют недоброе. Что недоброе? А заговор составляют против матушки государыни, вот что. Один из них – немец фон Шлос, не постеснялся мне прямо в лицо говорить про государыню оскорбительные речи.

– Так вы же говорили, что Шлос пропал. Нашелся, значит?

– Никак нет. Не нашелся. На его место другой явился и стал орать, что он настоящий Шлос и есть, а тот, который пропал, есть подложный. Но не в этом дело. Масоны – опасные люди. И все что-то шепчутся, выведывают. Проверить бы надо. Нет, господин офицер. Сама я писать не буду. Читать умею, а пишу плохо. Вы изложите все своими словами на бумаге, а я подпишу. То есть крест поставлю.

Эпизод в доме каретника принимал новый окрас. Одно дело, человек пропал, и совсем другое, если произнесено слово – политическое общество. И почему-то имеют место быть два немца с одинаковой фамилией!

На следующий день в дом каретника Франца Румеля явились с обыском два офицера полицейской управы – поручик и капрал. Молодые, бравые, внимательные и явно о себе куда больше понимающие, чем прочие обыватели. Вид у них был не сказать, чтобы очень недоверчивый к мирозданию, а какой-то въедливый, словно они все время вслушивались во что-то и слышали звуки, которые обычное ухо уловить не в состоянии.

– Мещанка Феврония Румель?

– Так точно. Это по второму мужу, а в девичестве Коробкова. Хоть и Румель, вере православной верна.

– Покажите комнаты вашего квартиранта, – решительно приказал чернявый поручик.

Читатель ошибается, если думает, что настоящий обыск умели делать только у нас в советские времена. Тайные сыскные дела и в XVIII веке были поставлены на широкую ногу. Обыск велся очень тщательно, глядели во все глаза. Во всяком случае, когда ушастый капрал, уши, как морские раковины, заглянул за икону, он тут же сказал поручику:

– Здесь лежало что-то. С собой унесли.

Поручик чиркнул себе в книгу карандашиком, а Феврония ругнулась мысленно: «Вот ведь скрытная девка! Опять ее, дуру старую, вокруг пальца обвела. И нет бы самой заглянуть за икону-то. Ведь пыли там собралось видимо-невидимо».

В комнате меж тем началось что-то невообразимое. Перетряхнута была вся постель, одеяла на пол, все подушки ощупали, только что перину не вспороли. Стулья, кресло, шкапчик – все было обследовано самым тщательным образом, но самое большое внимание полицейские уделили одежде Шлоса. Среди пары рубах одна была ненадеваная, она интереса не представляла, а другая, ношеная, была обследована самым внимательным образом, поручик даже понюхал пятна на манжете. «Кофе?» – высказала догадку Феврония, офицер снисходительно скривился, дескать, для вас, женщина, это может быть и кофе, а для нас, служилых, это наверняка кровь. В камзоле вывернули наизнанку карманы, даже башмаки были обследованы на предмет, не таится ли какая-нибудь тайна в каблуках или под стелькой.

Феврония стояла рядом ни жива ни мертва. А вдруг эта неумеха Глафира забыла какую-нибудь важную деталь, теперь будет на ней поймана, и вся, с таким блеском задуманная комедия превратиться в трагедию со страшным концом. Пока все шло спокойно. Но дошло дело до двух оставленных немецких книжек. Капрал взял их поочередно за обложки и раскрыл веером. При этом казалось, что он вслушивается в шелест страниц, словно по шороху пытается определить, не таит ли сия книга в себе что-то опасное. И ведь услышал! Из второй книги выпорхнул листок и, мягко кружа, упал на сапог поручику. Офицеры дружно нагнулись…

– Фамилии, – сказал поручик.

– Список, – подтвердил капрал. – И сколь важные все имена…

Далее они перешли на шепот. Феврония вся превратилась в слух, но не все из услышанного ей удалось разобрать и осмыслить.

– Смотри, – шептал поручик, – Чернышев, елы-палы… А не граф ли это Захар… Чернышев? И Голицын тут. И главное, все без имен, одни фамилии. Какой из Голициных-то?

– А ты хочешь, чтоб тебе и имя, и прозвание, и местожительство…

– Ладно зубы скалить. Наумов… знаешь, кто такой?

– Нет. Здесь указано кап. – пор. Ни у одной фамилии ни должности, ни звания. А здесь кап. – пор.

– Это значит капитан-поручик. Этот Наумов из гвардии. Надо будет проверить. Еще Бакунин…

– А не тот ли это Бакунин? – далее шу-шу-шу. А потом в голос: – Ой, не нравится мне этот список!

«А не тот ли это капитан, который ночью явился на наш двор? – думала меж тем Февронья – Он ведь орал свое имя-то. Точно, Наумов. Что ему понадобилось от Глафиры? По масонским делам, когда правду ищешь, можно и повременить, дня дождаться, а не будить всех. Значит, было что-то неотложное. И еще Бакунин. Не приведи Господь, что это тот самый Бакунин, перед чьим домом Мишка с Глафирой спектакль разыгрывали. Полицейские землю так и роют, до всего дознаются. Но об этом до времени молчок. Только если за грудки схватят, а так ничего не знаю, ничего не видела. Господь, оборони! Неужели я действительно угадала, что здесь политика?»

Полицейские еще раз прошлись взглядом по комнатам, и наконец удалились, сказав на прощанье Февронии, что если будет нужда, ее вызовут в участок для новых показаний. Господи, грех-то какой! И главное, собственными руками втащила себя в ужасную историю. Надо идти к Глафире. Девка окаянная! Так и напичкана вся тайнами.

В этот же вечер она сказала мужу, что отправится к куму в гости, они давно звали в новой баньке попариться, так что, скорее всего, она там и заночует.

4

– Рассказывай, окаянная, какой список оставила в немецкой книжке?

– Список? Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Листок, а в том листке имена.

– Господи! – пролепетала Глафира. – Я сама эти фамилии записала, чтобы не забыть, а когда собиралась, про эти немецкие книжки даже не вспомнила.

– Что это за фамилии?

– Так… люди. Важные люди, близкие ко двору. Масоны. Помнишь, я рассказывала, что мне с Бакуниным надо познакомиться?

– Бакунина помню, а прочие там зачем? И Наумов, который ночью ворота ломал, тоже в этом списке.

– Ты мне листок-то отдай, и забудем об этом, – примирительно сказала Глафира.

– Не могу я тебе его отдать, потому что он в полицейской управе. А ты как думала? Один Шлос исчез в неизвестном направлении, другой явился, ругался, как сатана, вот полиция и пришла с обыском.

Как там в хороших романах описывают сцены, когда нежные девы в нужные минуты падают в обморок? Блаженное, видно, состояние. Вместо того чтобы на страшные вопросы отвечать, лежишь себе, словно во сне, а люди вокруг тебя хлопочут: дайте ей воды, ослабьте воротничок! Потом, когда сознание вернется, видишь вокруг себя только участливые лица. И никто уже на тебя не орет, все понимают, что дева и так настрадалась, теперь она не стоячая, а лежачая, а лежачих не бьют.

Но не отключалось сознание-то, хоть плач, а рука Февронии тянулась к ней не для выказывания участие, а чтоб за горло схватить.

Глафира быстро залезла ногами на постелю, сжалась в комок и даже подушкой прикрылась. Со страху вся она покрылась гусиной кожей, и только ладони и разом взмокли от пота.

– Говори, как на духу! – Феврония откинула подушку и занесла руку, словно хотела ударить, но передумала, схватила за плечи и стала трясла, словно душу хотела вытрясти.

– Ладно, скажу. Отпусти, больно. Я все скажу. Повинюсь. Я боялась, что без денег останусь. А здесь появился в городе немец по фамилии Виль. Масон из Гамбурга. Он думал, что я настоящий Шлос и сказал, что Пруссии нужна помощь. И еще он сказал, что в Петербурге есть люди, которые хотят посадить на русский трон законного царя. Да отпусти ты руки-то! Законного наследника князя Павла Петровича. И все это во благо России и по законам справедливости.

Феврония смотрела на девушку с ужасом.

– Виль мне этих людей назвал и денег дал, чтобы я нашла к ним подход и о намерениях Виля предупредила.

– И ты, ввязалась, окаянная, в такие дела? – простонала Феврония. – Ах ты, дура, дура непочатая! Это что же такое навалилось на мою голову? Ведь не идиотка же ты! Должна же ты хоть что-нибудь соображать глупой своей головой. Ведь не малое же ты дитя!

– Но ведь здесь все по закону. Мать-то у сына трон силой отобрала. Поиск истины, Феврония, вещь сложная. Великий князь Павел имеет такие же права на престол. И вообще не нашего ума это дело.

– А золото прусское брать – твоего ума дело? За иконой их хранила?

Глафира перекрестилась, уж не ведьма ли ее квартирная хозяйка, если до всего умеет дознаться?

– Я тебя на своей груди пригрела, все для тебя делала, – продолжала причитать Феврония, – а теперь вижу – змея ты анафемская! Ты же все время врешь! Может, ты и историйку свою слезливую тоже сочинила? Ты кто?

– Глафира Турлина… – опять прикрываясь подушкой прошептала девушка.

– А кто это может подтвердить?

– Варя… Сестра моя!

– Варя всего лишь несмышленыш из Смольного общества. Она что хочешь подтвердит. Что она помнит из своего детства? Сама говорила, ей было всего шесть лет.

– Степан Кокошкин может подтвердить. Ты написала ему письмо?

– А кто мне подтвердит, что явившийся ко мне молодчик подлинный? Может, он тоже переодетый агент, который на службе у пруссаков состоит?

Как не нервна и трагична была ситуация, Глафира улыбнулась.

– Ты Феврония, как только его увидишь, сразу поймешь, что он никакой не шпион, а именно мой старый друг Степка Кокошкин. У него все на лице большими буквами написано. Ты прости меня, что втянула тебя во всю эту игру. Дурища я, конечно, полная, не отрицаю. Влечет меня жизнь, как щепку по Неве. Давай уж и в последнем перед тобой повинюсь, чтобы не было про меж нас недомолвок.

– И какую еще ты мне гадость припасла?

– Вряд ли ты получишь с меня обещанные деньги. Федор Бакуннн сказал между делом, что опекун меня обворовал. Во всем виновата его страсть. Этот старый козел Ипполит Иванович любит итальянские картины покупать, а они стоят очень большие деньги. Вот на эти покупки он мое наследство и пустил.

– Та-а-к… – Февронья сложила руки на коленях и уставилась в пол. Видно было, что нервная встряска, а главное, довесок – сообщение о напрасности всех усилий, совершенно выбили ее из колеи. Не было больше сил ни на крики, ни на упреки.

Глафире было непереносимо это молчание:

– Можешь меня выгнать, можешь в полицию сдать. Жизнь моя кончена, как ты понимаешь. У меня сейчас один путь – камень на шею и в канал. Недаром опекун сочинил легенду, что я утонула. Видно, судьбу не обманешь.

Феврония подняла на нее глаза, темные, тяжелые, как ртуть, они казались неживыми.

– Если ненароком попадешь ты в Тайную экспедицию, не сознавайся ни в чем. Ты из дома бежала в женском платье, скиталась, в доме моем не была и кто я такая есть, не ведаешь. Ври, что хочешь, но в правде не сознавайся. Список ты не писала и что в нем, не знаешь. Стой на своем, а то мы все на каторгу по твоей милости пойдем.

– А что такое Тайная экспедиции? – Глафира наконец расплакалась, но слезы не принесли ей облегчения.

– А это такое место, где правду ищут без всякой жалости. Полвека назад называлось это место Преображенский приказ, потом Тайная канцелярия. Убиенный государь Петр ее упразднил, но супруга его, матушка государыня, дай ей Бог здоровья и всяческого благополучия, обустроила с господином Шешковским Тайную экспедицию. Он ей сейчас и заведует. Прозвище у Шешковского «великий инквизитор», то есть гад последний, и весь город боится его, как огня.

– Ты на меня донесешь?

– Сиди в светелке тихо, как мышь. Дождемся твоего Степана и вместе будем думать, что делать. Да и захочет ли он тебе помогать? Ты же теперь преступница. Понимаешь ли ты, что истинно есть преступница!

– Может, мне за границу бежать?

– Ой, грехи мои тяжкие. Посадил Господь на шею бестолочь. Твоя простота хуже воровства. Еще не хватало, чтобы тебя на границе, балбеску, перехватили. На улицу ни ногой. Меня не жди. Я здесь появлюсь, если хоть что-нибудь проясниться. Кума я в наши дела посвящать не буду. Не приведи Господь, он сболтнет что-нибудь лишнее, тогда нам не жить.

Вернувшись домой, Феврония зашла в светлицу, в которой недавно обитала Глафира. Бумага, чернила – все было к ее услугам. Она только слегка обманывала полицейские чины, утверждая, что в грамоте слаба. Писать умела, но плохо и коряво. Раньше за нее Глафира записки строчила, теперь надо самой, больше некому.

Прежде чем приступить к трудному занятию, она встала перед иконой на колени:

– Матерь Божья заступница. Вразуми, подскажи, что делать. Даже у Глафиры, дурочки блаженной, есть помошник, а мне совсем не на кого положиться. Пошли мне благостные мысли.

Она умакнула перо в чернила и вывела печатными буквами: «Кровинка моя Натальюшка!» Предуведомление Февронии было написано без единого знака препинания и с полным пренебрежением грамматических правил. Но не буду утруждать читателя нагромождением нелепостей. Приведем текст ее к удобоваримому виду. Итак…

«Кровинка моя Натальюшка! Предуведомление сие очень важное. Как только прочитаешь его, тут же уничтожь, потому что дела здесь государственные. Нельзя, чтобы писулька моя попала в чужие руки. Случилась у нас большая беда. Дурища Глафира подвела под подозрение благодетеля Вари Бутурлиной – Бакунина. В списке не только Бакунин, но и другие важные люди. Если дело кончится арестом, то никаких денег Варваре не видать, и будет Варвара бесприданница. Я не знаю, кого из Бакуниных подозревают – отца или сына, но нам с тобой и то плохо, и другое не лучше. Пусть Варвара упредит Федора Бакунина – так, мол, и так. Подозревают его в заговоре против государыни. Варваре сообщи об этом деликатно, потому что Глафира сказывала, что она сохнет по нему, по Федору-то. Мне пошли только записочку с одним-единым словом: получила».

5

Архип передал письмо Наталье с таинственным видом, присовокупив шепотом:

– Матушка ваша в роще уже третий час ждет ответа.

– Что значит – ждет ответа? А где ты раньше был?

– Так занятия у вас, потом обед.

– И какой я должна дать ответ?

– Письменный. Вы записочку прочитайте.

– Да что я напишу? У меня и пера нет. Может, отведешь меня к матери или ключ дашь?

– Днем никак невозможно. Места лишусь. Ночью другое дело. Только предупреди заранее.

«За те деньги, которые мать тебе платит, мог и днем рискнуть», – подумала Наталья, но спорить не стала.

– Ладно, жди меня здесь.

Через десять минут девушка принесла к беседке ответ. В записке были лишние фразы. К слову «получила», Наталья добавила: «…только ничего не поняла. Я должна знать все подробности. Мы должны увидеться. И принеси с собой мокрую глину».

Давняя мечта Февронии о том, чтобы дочь ее подружилась с кем-нибудь из благородных, сбылась. После ночной встречи сестер, коей Наталья стала невольной участницей, у Вари и воспитанницы-мещанки установились свои отношения. Их нельзя было назвать дружбой, виделись они редко, да и характер у Натальи был суровым, но Варя очень дорожила новыми отношениями, и Наталье это было приятно. Встречи их происходили на прогулке, иногда Наталья только и успевала, что передать письмо от Глафиры, но случалось, ночью Варя отваживалась опять сделать из подушек подобие лежащего тела и отправлялась в опасное путешествие по темным коридорам к комнатенке Архипа.

Разговаривая с Варенькой, Наталья дивилась, какая эта благородная смолянка наивная, можно даже сказать – совсем дите. А ведь шестнадцать лет, уже для брака созрела, а ничего, кроме институтской жизни, не знает. О своих буднях Варя рассказывала по-детски непосредственно, высказывала мелкие обиды на подруг и ругала классных дам.

– Я думаю, что вас лучше учат, чем нас, – говорила Варенька, – мы изучаем умные науки, электричество, например, но все знают, что все эти искры и молнии нам ни к чему, что основная наша учеба, это бегло трещать по-французски и грациозно делать книксен. Скажу тебе по секрету, это у нас называется «обмакиваться». Катенька Нелидова обмакивается изящнее всех, даже изящнее Глаши Алымовой. А классные дамы? Что они от нас хотят? Мы умные книжки читаем. Ты знаешь, кто такой Вольтер? А Монтескье? И правильно, что не знаешь. Они и нам не нужны, потому что важнее всяческих знаний хорошие манеры. И главное, прямо держать фигуру и не горбиться. Быть сутулой, это грех, так говорит моя классная. Если будете горбиться и иметь плохие манеры, вас никто, никогда не возьмет замуж.

После этих слов Варенька заливалась хохотом. Здесь и Наталья не выдерживала, тоже начинала смеяться. Сама она никогда не жаловалась, хотя много к тому было поводов. В Мещанском училище с девушками не сюсюкали, не умилялись их знаниям, могли и затрещину дать. Не секли всенародно, и то хорошо.

В первое же из их ночных свиданий Варенька, замирая и вслушиваясь в себя, произнесла имя «Федор». Это один пригожий молодой человек, сын ее опекуна, и он ей нравится, нравится. Сам-то опекун обезножил из-за подагры, и теперь Федор Бакунин время от времени навещает ее. Конечно, не так часто, как хотелось бы. Но в Смольном Обществе такие законы, ты же знаешь.

Как только лелеемое в душе слово обрело звук и выпорхнуло наружу, Варя уже не могла остановиться. Ей необходимо было поделиться с кем-то своим счастьем, иначе она просто задыхалась. Говорить о своей любви с подругами она не могла, хотя тема женихов и будущего замужества была главной в задушевных беседах, но каким-то неведомым образом о реальных и придуманных кавалерах сразу узнавал весь класс. Радость знакомства с обожаемым делилась на всех. Каждая воспитанница была вправе отщипнуть от этого пиршественного пирога, таковым было условие любовной игры. А вот этого Варя допустить никак не могла. Бакунин принадлежал ей и только ей, и сознание, что уж Наталья никак не покуситься на ее собственность, делало ее совершенно откровенной.

Собственно, подкладкой тесных ее отношений с Натальей и были разговоры про Федора Бакунина. Ожившая чувственность стояла как ком в горле, иногда вдруг странно начинал ломить низ живота. Целомудренная Варенька пугалась этих странных ощущений и, проговаривая мечты свои вслух, она хотя бы временно обретала телесный покой. Наталья была на два года старше, и уже поэтому ей приходилось играть роль и няньки, и гувернантки, и старшей сестры, и даже матери, которую Варе не суждено было узнать.

Что может быть более желанным и увлекательным для юной девы, чем разговоры о своем возлюбленном? Варя пересказывала мельчайшие подробности их редких встреч, вспоминала, в чем он был одет, какая погода стояла на дворе в момент их свидания. Он любит темные парики, вопреки моде, да, да, хотя мог бы вообще обходиться без париков, у него чудные каштановые волосы. А какие у него глаза! По поводу бархатных и бездонных глаз Варенька распространялась особенно подробно, потому что в первое их свидание раз он как-то особенно сощурился, другой раз посмотрел так выразительно, что душа ушла в пятки, третий раз глаза его были отуманены нежностью, и так далее по кругу до бесконечности. И удивительное дело, терпеливо слушая рассказы Вареньки, Наталья никак не узнавала в них молодого щеголя, который с давних пор, задолго до знакомства с Варей, стал волновать ее сердце.

Потом Варя показала свою высшую драгоценность, которую она носила под грудью, а чтоб не морщилось платье, туго подхватывала свой трофей поясом. Обычай носить на теле какую-нибудь вещь «обожаемого» был таким же стойким в Обществе, как молитва перед сном или страх перед Белой Дамой. Хранили пуговицы, обрывки тесьмы, платки, а Варенька хранила забытую Бакуниным серую перчатку.

При виде этой вещицы у Натальи шевельнулось в душе что-то вроде опасной догадки, но она тут же прогнала ее прочь. Мало ли таких перчаток на свете, их весь Петербург носит.

Как уже было говорено, Екатерине не нравилось, что дети простолюдинов учатся в одном помещении с юными дворянками. Жизнь их протекает отдельно, но удержать девочек от контактов трудно, иногда невозможно. А вдруг молодые мещанки и солдатские дочки научат благородных смолянок не тому, чему следует? О крайностях не говорим, но согласитесь, народ по сути своей вульгарен и прост. Давно было задумано вынести Общество для простолюдинов за стены монастыря, но все никак. Казна была пустой, много денег отнимали внутренние неурядицы, а еще польский вопрос, и турецкий…

Но в начале семидесятых деньги нашлись. Тогда и начали с северной стороны монастыря возводить каменное здание. Строили медленно. Будущий участок еще не был обнесен забором, а начальница де Лафон решила начать обустройство новой территории. Сад ведь за один год не вырастет, да и собственный огород недурно иметь. Воспитанниц надо приобщать к труду, отличная практика, и, как учит великий Руссо, тесное общение с природой.

На огороде работали только старшие воспитанницы Мещанской школы, благородные могли выйти за стены монастыря только по праздникам и под самым бдительным присмотром.

Позднее лето, жарко, осы жужжат. Необычайно много было в то лето оводов и ос, поэтому приходилось работать в платках, закрыв лицо почти до глаз. На огород ходили в серых форменных платьях, только белый холщовый фартук сменяли на полосатый, затрапезный. Помнится, Наталья тогда обирала гусениц с молодых завязей капусты. Распрямила затекшую спину, встряхнула руки и пошла из грядок за лейкой. И в этот момент неподалеку остановилась запряженная четверней карета. Из нее выпрыгнул щеголеватый молодой человек и решительным шагом направился к Наталье. Ей бы убежать прочь, а она застыла с лейкой в руках, забыв о ее тяжести. И еще почему-то запомнилось, что левая рука его, несмотря на зной, была в серой шелковой перчатке, а на голой правой руке на указательном пальце красовался перстень с незнакомым камнем, коричневым с искоркой, в цвет глаз. Этим пальцем он и поднял ей подбородок.

– А скажи, хорошенькая, румяные губки, как можно найти мадам де Лафон?

Она не успела ответить. Появившаяся воспитательница вклинилась между ними и, прикрывая Наталью юбкой, несколько истерично воскликнула:

– Сударь, все вопросы задавайте мне. Вам нужна мадам? Сейчас я вам все объясню. А ты иди работай, – прикрикнула она на девушку.

Потом Наталью обвиняли в том, что она нарочно выпустила лейку из рук и облила чулки и туфли господина, и замочила водой юбку воспитательницы. Ничуть не бывало! Лейка сама выпала из рук, потому что незнакомец внимательно и бесцеремонно продолжал пялиться на Наталью, и под его мягким и любопытным взглядом она, что называется, сомлела. Пальцы и разжались.

Совсем простая история, и нечего было бы о ней и вспоминать, если бы полгода спустя не случилась вторая встреча, на этот раз уже в монастырском саду у беседки. Дело было весной. Снег совсем сошел, но по утрам лужи подергивало ледком. Уже прилетели грачи и раскричались на всю округу. Наталью послали в госпиталь к матери-настоятельнице отнести старинный «Часослов», истинное произведение искусства. «Часослов» позаимствовала давеча учительница рисования. Незнакомец, тот самый, шел от главного входа, шел по-хозяйски, словно имел право разгуливать по монастырской территории. Удивительно, что он ее сразу узнал, хотя Наталья шла с непокрытой головой, только шаль накинула на плечи. И разговаривал он на этот раз совсем иначе, называя Наталью на «вы».

– Ну вот, вы без лейки, и мне ничего не грозит, – сказал он, с улыбкой рассматривая Наталью. – А вы еще больше похорошели.

Наталья присела в ответ, «обмакнулась», как барышня. Что она могла ему сказать? Он посмотрел на книгу, протянул руку, и девушка покорно отдала ему «Часослов».

– Рукописный. Красиво. Вы умеете читать по-старославянски?

Она кивнула. Надо было немедленно уходить. Не приведи Господь, кто-нибудь увидит из окна, как она беседует с красивым господином. Тогда нареканий не оберешься. Могут и наказать. Все бы хорошо, все правильно, но ноги не шли.

– А я опять к мадам де Лафон. Она хорошая начальница?

– Она добрая. Простите, сударь, мне надо идти, – Наталья протянула руку за «Часословом», но молодой человек быстро спрятал книгу за спиной.

– Скажите, как вас зовут, тогда отдам.

– Прошу вас, сударь, нам нельзя…

– Разговаривать нельзя? Но имя-то свое назвать можно?

– Наталья.

– Ну вот и славно, мадемуазель Натали. А фамилия? Есть же у вас фамилия, – и добавил после малой паузы, – если вы здесь учитесь.

Последнее замечание отрезвило девушку. Понятное дело, бесфамильные дети крепостных здесь не учились. А она-то, дура, отвечая на его вопросы, вообразила, что он принимает ее за барышню. В глазах незнакомца она была всего лишь вольной, и не более.

– А почему ты не спрашиваешь, как меня зовут? – спросил он, вдруг переходя на «ты».

Наталья изогнулась и ловко вырвала из рук незнакомца книгу, и тут же бросилась бежать. Кто бы мог предположить, что он броситься за ней? Незнакомец нагнал ее у самого госпиталя. Перед тем как захлопнуть перед его носом дверь, Наталья, сколько она потом корила себя за это, крикнула ему в лицо:

– Прозорова моя фамилия!

Прежде чем войти в камору матери-настоятельницы, Наталья долго стояла, прислонившись к стене. Надо утишить дыхание и придать лицу спокойное, бесстрастное выражение. Кажется, отдышалась. Ну, Господи благослови! Только бы никто из монахинь не заметил, как бежал за ней по парку прыткий молодой человек.

Вы не поверите, господа, но была и третья встреча, которую и встречей не назовешь, так только, перегляд и волненье до беспамятства. Наталья чувствовала, знала, что пришлась по сердцу незнакомцу. А случилось все так. В воскресный день в круглой зале намечалось важное представление, на котором должны были присутствовать великий князь Павел Петрович с великой княгиней. К представлению готовились давно, но о посещении важных гостей узнали все-то за два дня. А тут как на грех одна из классных дам заболела, другая уехала хоронить богатую родственницу. Словом, случился недостаток рук, и Наталью вместе с двумя воспитанницами Мещанского училища взяли помогать юным артисткам в переодевании.

Наталья увидела «своего кареглазого» еще когда он подходил к зданию. Рядом с ним вышагивал долговязый, худенький юноша в круглой шляпе. Она так и замерла у окна, и чудо, он почувствовал ее взгляд и тоже поднял голову. Как с высоты второго этажа он рассмотрел ее лицо, не понятно, но он не только узнал Наталью, но и явно обрадовался ей, а потом поклонился и рукой помахал в знак приветствия. Она так переволновалась, что спряталась за штору.

Потом, когда представление уже началось, Наталья на цыпочках подошла к двери в круглую залу. В щель мало что увидишь, но ей повезло. Не только кареглазый попал в поле ее обзора, но и спутник его был отлично виден. Откуда мне знакомо его лицо? – размышляла девушка. Почему-то вспоминалась ночь, и пламя свечи, и неровные блики на стене. Батюшки, да это же Глафира, жиличка маменькина! Вот, значит, как она выглядит в мужском платье! А вполне прилично, даже и не заподозришь, что она не мужчина.

Наталью так поразило это открытие, что она испугалась и слишком громко захлопнула дверь. А потом смеялась над собой – чего переполошилась? Надо было подольше посмотреть на этих двух, как они ведут себя, как общаются. Сама мысль, что кареглазый вовлечен в круг людей, имеющих прямое отношение к ее родному дому, взволновала ужасно. Словно сама судьба подсказывала, что не зря она сталкивает их вместе и что эти три случайные встречи имеют продолжение.

Через две недели, а может, и того больше, Варя изловила Наталью на прогулке, увлекла ее за кусты сирени и, глотая от счастья окончания слов, зашептала в ухо:

– Сюрприз, ах какой сюрприз!

– От кого сюрприз-то?

– От фата-морганы. Вообрази, на спектакле, оказывается, был Федор Георгиевич, и отгадай, друг мой Наташенька, с кем он сюда приехал?

Наталье ничего не надо было отгадывать, она и так все поняла.

– С Глафирой, моей Глафирой. Ну, ни сказка ли? Моя Глаша прелесть. Она нарочно познакомилась с Бакуниным, чтобы меня потом с ним подружить. Или нет, не так… все это мои фантазии. Она хочет проверить, правильный ли я сделала выбор. В письме о месье Бакунине всего пару слов, а больше все обо мне. Глаша такая деликатная! Пишет, что я выглядела в балете отлично, что мне аплодировал весь зал, и сам великий князь изволил несколько раз всплеснуть руками. Ну все. Я побежала. И устрой, чтоб мы ночью увиделись. Ах, как хочется поговорить.

И что Наталья теперь ей скажет? Что их общему возлюбленному грозит смертельная опасность? Нет. Такая новость благородной Вареньке не под силу.

6

Письмо матери об опасности, грозящей Бакунину, взволновало Наталью гораздо меньше, чем сбивчивый Варин рассказ. Какие там могут быть заговоры, вздор какой! Зачем чиновнику Иностранной коллегии и секретарю самого Панина ввязываться в сомнительные противоправные сообщества. Это явная глупость. Нелепая накладка и чье-то дурное воображение. А вот опознание кареглазого, которого Варя разом снабдила и именем, и статусом, и подробностями жизни, и даже титлом – жених, обожгло, как брызнувший с горячей сковороды жир.

Хотя какая сковорода, какой огнь и пламень? Акстись, девушка! Как будто ты раньше не понимала, что мечты твои о красавце барине наивны и беспочвенны? Но мечтать нам никто не может запретить. Раньше это была только ее тайна, а тут на нее и покусились, словно кто-то властно влез в ее сон и принялся распоряжаться – пойди туда, сделай то-то.

Наталья была трезвым человеком и умела посмотреть на жизнь практически, а потому до времени решила ничего не предпринимать. Жизнь сама шепнет ей подсказку. А пока очерченный ей круг стал совсем маленьким, тесным, как рублевик, и все они на нем топчутся. Будь у нее возможность бороться с Варей за Федора Бакунина, она бы не уступила. Но судьба-проказница подшутила над ней, сыграла в кошки-мышки. Но мышью она быть отказывается. Она и дальше будет слушать пресный Варин лепет про обожаемого жениха, и будет складывать ее секреты в своей памяти, как чистое белье в сундук, и виду не подаст, что ей это неприятно. А пока надо поговорить с матерью.

Архип был верен своему обещанию. Через три дня поздним вечером он дал ключ от заветной калитки. Наталья загодя договорилась с классной, что переночует у монахинь при госпитале, размещенном в дальнем флигеле у западной стены. От этого флигеля до калитки было рукой подать. Монахини любили девушку, она была отличной помошницей во всех работах – послушаниях, случалось, что и за больными ходила, и кашеварила, если просили. Матушка-настоятельница, глядя на Наталью, не раз говорила то ли с укоризной, то ли с сочувствием:

– Трудно, девочка, будет тебе в миру. Внешняя приятность большой соблазн, и много будет охотников до твоей красоты. Блюди, себя, голубка, а главное, молись почаще.

Убегая из кельи на свидание с матерью, Наталье и в голову не приходило корить себя за обман. При искренней религиозности она еще в детстве придумала себе оправдание: если творишь для доброго дела и никому вред не приносишь, то Господь тебя поймет, и ангелы помогут. Главное, с самой собой быть честной.

Вечер был теплый, по счастью, темный. С Невы доносилось хоровое пение, видно, барка плыла с дровами или с сеном. Феврония ждала дочь у калитки в кустах бузины.

– Слава Богу, я уж заждалась. Что так поздно-то?

– Я же говорила – в одиннадцать. Не надо было раньше приезжать. Вечно ты, маменька, с запасом во времени.

– А как же без запаса? Без него, поди, и не проживешь. Ну, обойми меня, что ли, давно не виделись.

Они прошли в глубь рощи, нашли давно обжитую поваленную березу, сели. Ферония робела перед дочерью. Не поймешь, в кого она уродилась такая, мало того, что красивая, умная, так еще и образованная. Она давно поведала дочери тайну Глафиры, но рассказала ее под особым углом. Были произнесены слова, мол, если мы поможем сестрам воссоединиться, то они нас за это и отблагодарят. Про бумагу, в которой Глафирой были обещаны две трети своего состояния, Феврония не посмела рассказать дочери. Мало ли как дело обернется. Гордячка Наталья может и отказаться от богатства, полученного таким способом.

– Принесла, что просила? Давай, – ключ мягко вошел в мягкую глину. – По этому оттиску сделаешь ключ. Не вечно же нам зависеть от Архипа.

– А что нам от него зависеть, – проворчала Феврония, – если вы к новому году в новый дом переедите.

– Обещать, не значит сделать. И потом я думаю, эти страсти к новому году сами собой улягутся.

– Какие страсти?

– Да заговор твой!

– Наташка, про заговор никому, – Февронья закрыла рот дочери ладонью. – Не шути с этим. Еще не хватало, чтобы нас под розыск подвели.

– Не бойся, не подведут, – она отвела руку матери. – Рассказывай. Да не шепчи. Кому нас тут подслушивать-то? Разве что гребцам.

Но песни уже не было слышно, только ветер шуршал верхушками берез. Наталья слушала мать молча, не перебивала вопросами, только при особо крутом повороте событий, хмыкала насмешливо. Как, оказывается, Глафиру-то прижало! Испугалась царевна-лягушка, сбросила кожу – мужской камзол. Рассказ о появлении настоящего Шлоса ее развеселил, но дальнейшее показало, что радоваться совсем нечему.

– Так ты, оказывается, сама пошла с доносом в полицейский участок? Зачем тебе это понадобилось?

– Да разозлилась очень. Ты бы видела, как этот петух ощипанный себя вел и какими словами меня называл. Все немцы такие, а этот Шлос – худший из них. Я думаю, что он и есть настоящий заговорщик, а дура Глашка только подстава.

– Ну, хватит про заговор. Тем более, что ты сама его и выдумала. Смешно, право. Ты же говоришь – масоны. Я про них тоже вроде краем уха слышала. В эти масоны многие знатные записались. Пока не похоже, что Бакунину что-то по-настоящему угрожает. Полиция Шлоса, то бишь Глафиру ищет?

– Искали, да не нашли. У меня в полицейской управе старый знакомец служит. Он когда-то у Франца свою колымагу чинил. Так этот знакомец определенно сказал, что загубили нашего Шлоса лихие люди. Убили и труп спрятали.

– Это хорошо, – сказала Наталья и добавила после недолгой паузы, – жалко сестер. Одна шальная, другая блаженная. Оберут их до нитки.

– Не хотелось бы, – скривилась Феврония, в голосе ее не было и намека на участие.

– Ты знаешь, где живет этот Бакунин?

– А как же, – Феврония назвала адрес. – А зачем тебе?

– Мало ли. На всякий случай. Без нужды ко мне не пиши и не приходи. Но как узнаешь что новое, опасное, тут же передай мне записку. В записке лишнего не пиши, только день и час. Ключ-то у тебя свой будет. И не переживай ты так! Обойдется. Сейчас лучше всего затаиться.

На этом и расстались. Наталья решила до времени не посвящать Вареньку в Бакунинские дела. Пока никакой неприятности не произошло, а девочка всполошится, еще и глупостей может наделать. Если ситуация обостриться, то она сама напишет Бакунину упредительное письмо. Но не надо раньше времени бить в колокола. Пока так называемый заговор всего лишь домыслы маменьки, а она известная паникерша и сочинительница.

Жизнь потекла по институтскому уставу. Наталья внимательно слушала учителей, аккуратно делала уроки, а сама все думала об одном и том же. Если писать Бакунину, то как? Во всяком случае, не надо приплетать к делу Глафиру. Как-то непорядочно открывать походя ее тайну, девица и так настрадалась. Но, с другой стороны, если не рассказывать про Глафиру, то как объяснить этот дурацкий список, которым заинтересовалась полиция?

Учительница не похвалила ее за акварель. Начала рисовать летний солнечный день, так и изображай радость. А на бумаге откуда-то появились темные пятна. Если дерева залиты светом, то зачем на небе грязные, предгрозовые облака? Это мои предчувствия, хотелось ответить Наталье, но ничего этого она не сказала и смяла рисунок.

В тот же вечер она пошла в сторожку Архипа и написала письмо. «Милостивый Государь! Беру на себя смелость написать вам это письмо, в коем упреждаю – вам грозит опасность. Известный вам фон Шлос имел неосторожность оставить в своем доме бумагу, коей при обыске заинтересовалась полиция. Сия бумага имеет в себе список лиц. Я не знаю всех особ, кои там перечислены, но знаю наверное, что ваше имя, а так же имя капитана Наумова там обозначено. Остаюсь с почтение Вашей милости всепокорный слуга». И дата.

Письмо по известному адресу отнес Архип, но передал не сам, а использовал для этой цели мальчишку, который на углу торговал пирожками с капустой. Посочувствуем нашим героям, Наталья опоздала со своим посланием.

7

Сходка боевой группы, как окрестил ее Бакунин, состоялась как обычно у Наумова. Пять офицеров, все проверенные люди, Бакунина не было. На этот раз обошлись без пустого балагурства. Хозяин дома поставил вопрос ребром – пора назначать срок. Обсуждения были нервными, главный спор разгорелся относительно конкретной даты. Когда приступать – до того, как злодей Пугачев будет пленен, или после? Говорят – вот-вот, и злодей будет в руках правительственных войск. И все никак!

После поражения под Казанью в июле войско мятежников сильно поредело. Сведения, поступавшие в Петербург, носили в основном секретный характер, но какие секреты можно сохранить на Руси, если они касаются всего народонаселения? В столице было известно даже, что злодей опубликовал манифест, дающий крестьянам вольную. После оного манифеста зверства повстанцев вошли в новую фазу, хотя, кажется, худшего, чем было, и вообразить себе нельзя. Последние вести «с полей брани», как иронично называли офицеры войну с голытьбой, носили оптимистический характер. Пугачев пытался занять Царицын, но потерпел поражение. Затем 24 августа Иван Иванович Михельсон дал бой у Черного Яра (Бог весть, где находится этот населенный пункт, где-то в степях). Пугачевцы лишились обоза, артиллерии. Их живой силы полегло немерено. От огромной, когда-то двадцатитысячной армии осталось всего ничего, человек триста, а может, и того меньше. Теперь эта горстка людей движется к Уралу.

– Трудно вообразить, господа, но Пенза и Саратов встречали злодея хлебом-солью.

– А что обывателю делать? Кому хочется на виселице болтаться? Как только Пугачев свой манифест опубликовал, народ наш стал рубить дворянские семьи под корень, чтобы потом некому было требовать назад свое имущество. Разорят господский дом, а семью всю целиком с детьми и гувернантками зарубят саблями.

– Говорят, и священников вешали. Словно сам Сатана вел этот сброд к грабежу и убийству.

– А ведь императором себя называл. А всей своей шайке давал чины соответственно табелю о рангах. Одного в графы произвел, другого назначил генерал-фельдмаршалом, бабы – в статс-дамы, девки – во фрейлины.

– Мне рассказывали, достоверно вам говорю, что как только Пугачев занял Саратов, он, называя себя Петром III, повелел городу присягнуть. Потом город заняли мы. Велено было немедленно опять присягать государыне Екатерине. Отступникам обещали казнь через повешение. У горожан с пристрастием выясняли: кого вы считаете царствующим лицом – покойного государя или ныне здравствующую императрицу? Смех, да и только! Потом в Саратов опять явилась армия злодеев. Но на этот раз Петр Иванович им показал!

Речь шла о Петре Панине, герое турецкой войны. Видно, сильно напугал императрицу Пугачев, если она не поостереглась назначать на высокий военный пост Панина, который вместе с братцем спит и видит, как на трон восходит обожаемый ими Павел. В обеих столицах злословили, что сам Пугачев был рад этому назначению и ждал от Петра Ивановича реальной помощи.

– Наверное, и Суворов с армией подошел к месту назначения. А уж он-то быстро разберется, что к чему.

Имя Александра Васильевича Суворова было очень популярно в армии. Сорокачетырехлетний генерал-майор уже успел одержать блестящие победы в Польше, он занял Краков, и польский вопрос, так досаждавший императрице, был решен. Об его участии в турецкой кампании тоже все были наслышаны. Это именно Суворов выиграл битву при Козлудже, после чего турки вынуждены были подписать на наших условиях Кучук-Кайнарджийский мир.

– Если злодеев осталась всего горста, – задумчиво сказал Вернов, – от плена Пугачеву не миновать. Свои же и выдадут. Помните по истории, был при Алексее Михайловиче такой злодей Стенька. Погулял он тогда по Волге, покуражился.

– Вечно ты, Гриня, вспоминаешь небылицы. Не знаю я никакого Стеньку.

– Как же, как же… Еще песня такая есть. Там что-то про любовь и персидскую княжну.

– За борт он ее бросает, – хмуро подсказал Наумов. – Этого Разина, когда банду его поприжали, свои же казаки выдали правительству.

Все вдруг замолчали и виновато переглянулись, как-то вдруг стало неловко.

– Погодить надо, – сказал Кныш. – Я дело говорю.

– Константин прав, – согласился Вернов. – Если мы в это неспокойное время Павла Петровича на трон определим, то повстанцы, хоть их и горстка, очень приободрятся. Как бы нам не разжечь новой заварушки.

Здесь даже Наумов согласился. Надо ждать, когда захватят Пугача. Да и не гоже сажать нового государя на трон с подрезанной ножкой. Надо чтобы все замирились, успокоились, а тогда со спокойной совестью совершить справедливое дело.

– Я так думаю, – Наумов встал, оглашая свое решение. – В честь поимки злодея по Петербургу прокатятся праздники. Их будет много. Значит, государыня то и дело будет выезжать из дворца. Охрана тем временем потеряет бдительность, и тут мы ее… – он закончил речь свою характерным хватательным жестом, словно муху поймал на лету. Ну, если не муху, для его лапищ муха была маловата, но птичка сладкоголосая как раз подходила для его крупной руки.

Наумов, пожалуй, даже рад был вынужденной отсрочке. Все вроде складывалось один к одному, но беспокоило, и даже озадачивало, отсутствие Бакунина. Последний явно увиливал от встреч, отговариваясь то нездоровьем (это в его-то юном возрасте!), то чрезмерной занятостью. И все юлил, мол, разберусь с канцелярщиной, и сам к вам пожалую. Без самого Федора Георгиевича Наумов легко мог обойтись, но Бакунин был связующим звеном с мозгом всей операции. В конце концов Наумов мог и напрямую выйти на Панина, но это раньше не практиковалось. Кроме того, он не мог найти с Паниным общий язык. Блестящий дипломат, умница, обаяние безмерное, разговор легкий, содержательный, но все как бы вскользь, не по делу. Или, скажем, наобещает с три короба. Расстаешься в твердой уверенности, что дело на мази, а потом все как-то меж пальцев и уплывет. Про Панина говорили, что он барин и сибарит, а на старости лет стал еще и необязателен. Беседуя с самим собой, Наумов пришел к такому мнению – сделать все, как задумано, а Панина и иже с ним поставить перед фактом. И все!

Все случилось именно так, как предсказывали заговорщики. Пугачева выдали свои. Своим предательством казаки надеялись смягчить сердце императрицы. А Суворов с армией явился на театр военных действий к шапочному разбору. Война с повстанческой армией закончилась.

Пугачев был пленен 14 сентября. По стране пронесся такой вздох облегчения, что ветры южные и северные поколеблены были. Повержен злодей! Через неделю благая весть достигла столицы. Петербург не помнил себя от радости. Но об официальных праздниках в честь избавления от общего ужаса речь пока не шла. Стыдно устраивать всенародное ликование из-за того, что победили в жестокой, долгой и изнурительной борьбе наглый сброд, человеческое отребье, поднявшее руку на святая святых – русскую государственность. Поэтому праздники в столице проходили совсем под другим титлом, благо, что и без долгожданной победы было чего праздновать. «20 сентября – день рождения цесаревича. Правда, Павла Петровича теперь не именовали наследником, он был великий князь и только. А 22 сентября – годовщина коронации Их Величества Императрицы Екатерины.

Вначале славные даты отметили во дворцах – Зимнем и Петергофском. Так великолепно императрица отмечала, пожалуй, только третью годовщину своего правления, когда устроила на огромном лугу перед Зимним дворцом всем памятный «Воинский Генеральный Карусель». Сейчас архитектор Ринальди не соорудил колоссальный амфитеатр, были поставлены всего лишь деревянные скамейки с главной кафедрой для императрицы, но конное воинское ристалище состоялось и выглядело очень пышно.

Что за роскошные это были праздники! Не будем описывать торжественной части, ужина, количества приглашенных и кто во что был одет. Остановимся только на фейерверке. Ведь это истинное чудо, когда темное небо вспыхивает вдруг мириадами звезд, кои потом сами собой совершают движение и замирают, образовывая вензель императрицы.

Как и предполагал Наумов, официальными праздниками дело не кончилось. Каждый из знатных вельмож считал своим долгом еще и еще раз отпраздновать двенадцатилетие коронации государыни. Наумов поручил Кнышу разведать через секретарей, какие барские дома посетит императрица. Предпочтение оказывалось загородным усадьбам. На природе все, включая охрану, ведут себя более раскованно, а значит, и беспечно.

Наконец остановились на двух усадьбах. Разумовский в своих Гостилицах собирался давать роскошный бал, и обер-шталмейстер Лев Нарышкин тоже собирался пустить всем пыль в глаза на загородной даче.

– Не поедет Екатерина в Гостилицы, хоть и обещала.

– Это почему же? Императрица графу Андрею Кирилловичу очень благоволит.

– А я знаю, что государыня суеверна. Она в этих Гостилицах чуть жизни не лишилась.

– Все ты, Вернов, выдумываешь! И потом, Екатерина вовсе не суеверна.

– Может быть, и не суеверна, но памятлива. Она была в этом имении еще в бытность свою великой княгиней. Ее вместе с великим князем Петром Алексеевичем поместили в деревянном флигеле, а он ночью возьми и рухни. С фундамента съехал.

– Так это когда было-то?

– Двадцать пять лет назад мой батюшка тогда в карауле стоял, он и сказывал. Не поедет она в Гостилицы.

– Выбираем Нарышкина, – окончил спор Наумов. – Он костьми ляжет, чтобы Екатерина была на его празднике. Дача у него, говорят, выше всяких похвал и парк с озерами, каналами да протоками. Будет где разгуляться. Кто поедет на место, чтобы провести рекогносцировку?

8

Конец сентября, а погода как на заказ – отменная. Листья начали желтеть в конце августа, но потом тепло задержалось, благодатный дождичек окропил землю, и природа замедлилась в своем увядании. Золотом светились леса, небо голубенькое, бледное, доброжелательное, и еще непередаваемая чистота и ясность воздуха. Лучшей погоды для их предприятия и не придумаешь.

В Нарышкинский парк Наумов проник без малейшего препятствия, обнаружился пролом в ограде, и даже недалеко от дороги, словно заранее кем-то из заговорщиков выломал подгнившие доски. Капитан увидел в этом хорошее предзнаменование.

В усадьбе полным ходом шло приготовление к празднику. Вдоль каналов лежали доски и бревна, мастеровые делали подставки под щиты, на которых будут изображены картины, представляющие благоденствие отечества и верность подданных своей императрице. Строилась также деревянная балюстрада, перед ней мостилась широкая площадка. В программке были обещаны аллегорические картины, представляющие победу России над своими врагами. В качестве врагов наверняка будут выступать турки, пугачевское отребье нельзя считать серьезным противником. Видимо, живые картины будут представлять именно здесь. Во время спектакля народу будет тьма, поэтому на балюстраде не стоит задерживать внимание.

Неторопливо проезжая по лучами расходящимися аллеям, Наумов рассматривал все парковые сооружения с точки зрения их пригодности для предстоящей акции, иными словами, насколько удобно будет добираться от них до облюбованного повреждения в ограде. Вот, скажем, на берегу канала беседка о двенадцати колонн, потолок расписан знаками зодиака. Красиво… наверняка государыне покажут это чудо архитектуры, но беседка расположена слишком близко от дома, ах, простите, дворца, и стоит на открытом месте. Если отсюда доставлять к карете «жертву», как капитан мысленно величал императрицу, то придется делать это водой. А будут ли рядом лодки, еще неизвестно. Куда-то они их в парке все попрятали. Китайский затейливый павильон очень хорош уже тем, что рядом с ним много мостиков и переходов. У водяной мельницы в деревах можно будет спрятать лошадей. Жертву с кляпом во рту перекинем через лошадиный круп и сразу к карете. К пролому лучше добираться огородами, мимо парников отличная тропочка. Да и дорога здесь короче. Вот они, лодки-то, собрались табунком в пруду. Надо запомнить, может, этот пруд и этот канал могут понадобиться.

И не надо забывать, что будет иметь место изрядная иллюминация, а это значит, весь парк будет полыхать светом. Но ведь отполыхает и погаснет, и это время особенно соблазнительно для дела. Глаз долго привыкает к темноте.

Так незаметно он доехал до французского сада с подстриженными кустарниками, огромными газонами и клумбами, на которых отцветали белые астры. У фонтана, вздымавшего слабую увядшую струю, Наумова вежливо окликнул мужик из дворни, мол, чем интересуетесь, барин? Наумов спросил хозяина:

– Их сиятельство отсутствуют?

Капитан направил коня к главному входу. Здесь бы ему самое время заметить неприметного на вид господина в длинном, неопределенного вида камзоле и сером паричке с длинной косой, обмотанной серой же тесьмой. Он тоже ехал верхами, и лошадь у него была вполне приличная, и сидел он на ней, как приклеенный – чистый кентавр. Поскольку господин хотел слиться с окружающей действительностью, то конь его, умное животное, старался стушеваться, не выпячиваться, а следовать за капитаном Наумовым на приличном расстоянии.

Ведь от самого Петербурга следовали вполне благополучно, то есть в полном соответствии с приказом, где надо отставали, в доступных местах ехали не по главной дороге, но поодаль за деревьями, а в парке перемудрили. Заблудились с конем-то, потеряли объект и засуетились, обеспокоились, потому-то и подъехали вместе к главным воротом, что было совсем против правил. Но Наумов принял неприметного всадника за слугу Нарышкина, а может быть, за посетителя или гостя, и вообще черта лысого ему в том, чтобы рассматривать сомнительных господ, навещающих загородную дачу важного вельможи.

Наумов направлялся в полевые казармы к Грине Вернову. Уже скоро холода грянут на дворе, а «поновление» городского жилья для гвардии еще не окончили. Если ехать напрямки, то до военного городка верст семь, не более. Дорогу он себе более-менее представлял. Гриню нужно было увидеть, чтобы обсудить все увиденное и перенести на бумагу вызревший в голове план похищения.

Лес, поля крестьянские и довольно сносная дорога, обсаженная деревами. Рожь давно скосили, стерня стояла щеткой, в которой запутались остатки сорняков, вьюнки какие-то с поникшими цветками. Настроение у капитана было отличное, главное дело его жизни – а именно так он именовал предстоящее похищение императрицы – двигалось к концу. Неприятно, конечно, что проклятый немец, пообещав деньги, скрылся в неизвестном направлении. Украл небось, все немцы нечисты на руку. В глубине души Наумов понимал, что если есть на Руси честные люди, то искать их надо именно среди немчуры, но сейчас ему выгодно было думать, что Шлос вор, и он гнал от себя все сомнения относительно национального вопроса. Хорошо хоть маменькину деревеньку не успел заложить в банке под ссуду. Если хорошо все продумать, можно и без всякой ссуды обойтись. И без прусских помощников. Зачем делиться с ними славой? Били мы их в Семилетнюю войну, и будем бить!

Меж тем со стороны залива потянуло вдруг холодком, и все вокруг неожиданно потемнело. Он и не заметил этого изменения в природе. С запада шла гроза, наверное, последняя в этом году. По серому, точно грязному небу, неслись белесые клочковатые тучи. Уже погромыхивал гром, хотя вспышек молний не было видно. Редкие, полновесные, как пули, капли дождя, окропили землю, оставляя воронки в пыли.

Андрей Иванович пришпорил лошадь. Деревья кончились, дорога опять вывела на поле. Пожалуй, стоит преодолеть его, пока дождь не вошел в полную силу. Дорога полого пошла вниз. На пути встал овраг. В сухую погоду преодолеть его не составило бы труда. Но в этот момент на землю и обрушился ад. Всколебалась вселенная и хлынула дождем. Испещренные тропками бока оврага тут же пропитала влага. Сущий каток! Копыта лошади разъезжались в разные стороны. Ручей на дне оврага как-то разом превратился в реку. Надо было бы спешиться, так легче было выбраться наверх. Наумов был мокрый до нитки, даже в сапогах хлюпала вода.

Выбрались на поле, слава Богу. Молнии били прицельно, как артиллерийские снаряды. Гром раскалывал голову. Казалось, что сей страшный треск улавливают не уши, а весь организм от макушки до пяток. Коня не надо было подгонять, он летел во весь опор, струи дождя лились по его крупу, холка испуганного животного мелко дрожала.

Наумова пугала и веселила эта вакханалия. Зевс-громовержец, Перун, Илья-пророк, как вас там, фельдмаршалы грозового воинства? Наверное, пьянствуете, ребята, веселитесь на небе и спорите, кто сильнее. Хотите воевать? Повоюем! – хорохорился капитан-поручик, но сам что есть мочи торопился к темнеющему обочь поля лесу. Там можно будет укрыться под старыми елками. Такую грозу он видел разве что в детстве. Маменька боялась молний панически, обычно пряталась с ним в кладовке и, заслыша гром, крестила сына и причитала быстро: Господи, пронеси, Господи, пронеси!

Вдоль дороги неслись глинистые потоки вода. Наумову вдруг показалось, что молния ударила в землю прямо перед ним. Во всяком случае, конь вдруг взвился, встал на задние ноги и чуть не сбросил седока в раскисшую грязь.

– Ну, будет, будет….

Они благополучно достигли леса. Наумов наконец спешился. Гроза и не думала кончаться. Он отер мокрый лоб. «Ведь до подштанников промок», – подумал он, и это было последнее, что пришло ему в голову. Слепящая вспышка света, звук, от которого вот-вот лопнут перепонки и неимоверной силы удар по голове.

Позднее, когда нашли его обгоревший труп, друзья спорили, что именно убило Андрея Ивановича – сама молния или верхушка дуба, рухнувшая вниз. Эту могучую верхушку как ножом срезало. А сам ствол, хоть и обгорел, но остался стоять непобежденным. Только сучья его и листья обратились в пепел. Страшная история, что и говорить.

Филер давно отстал от капитана Наумова. Виной тому была проклятая гроза. Из овражка-то он с грехом пополам выбрался. Но на открытом пространстве и сплоховал. Все боялся, что слишком заметен будет. А если честно говорить, то страшился он грозы ужасно, как и всякий нормальный человек. Сквозь косые струи дождя, ведь прямо в глаза били, он рассмотрел на поле стожок с сеном, под ним и укрылся, а когда выбрался наружу, объекта и след простыл.

Он видел сломанный грозой дуб, видел поверженную с все еще тлеющей листвой вершину, но ему и в голову не могло прийти искать под этим ворохом тлеющих листьев капитана Наумова. Трагедия обнаружилась позднее, когда чудом оставшаяся в живых лошадь его, худая, грязная и хромая, вернулась в конюшню.

9

Счастлив в жизни не тот, кому счастье привалило, а кто при любом раскладе умеет радоваться. Иной много от жизни получил, и все чем-то уязвлен. Денег вроде много заработал, но недостаточно, тетка богатая, но никак не помирает, и жена вроде не дура, но бывают красивее. Вон сосед, справил себе четырехместную лакированную карету и новый восьмерик арабских кровей прикупил, а ты, несчастный, должен довольствоваться четверней, потому что тебе больше по рангу не положено. И мучается бедный, и завидует, а зависть это есть открытый путь к страданиям поистине бездонным.

В жизни Смольного Общества тоже было кому завидовать, но Варя умела довольствоваться тем, что имела, и была счастлива. Учителя оценили ее прилежание. Правда, у нее не было белой ленты с золотыми полосками – высший знак отличия, и она не входила в восьмерку лучших. Ну и пусть. Если честно говорить, то ей туда, в эту шестерку, и не надо.

Вечная врагиня ее Рогозина тоже перестала досаждать. Детская Веркина любовь к попу давно иссякла, теперь она «обожала» учителя математики, обожала настолько, что выколола себе булавкой вензель обожаемого. У Рогозиной достало ума произвести болезненную операцию на сгибе локтя, так что кровавый вензель был спрятан от чужих глаз под рукавом. Но нежная кожа воспалилась, и именно Варя (через Наталью, конечно) достала примочки, чтобы залечить гноящиеся инициалы. После этого Рогозина стала звать Варю не по фамилии, а по имени, и даже дала «обет дружбы», которым, впрочем, девушки так и не воспользовались.

Душа Вареньки была полна светлым предчувствием. Все в Обществе ждали бала, который был намечен на конец сентября. За три дня перед знаменательным событием мадам де Лафон позвала Варю в свой кабинет и предъявила удивительную посылку. Огромная коробка, опутанная золоченой лентой, а в ней аккуратно уложенное платье полонез на большом панье, цвет – волны залива в солнечный день, подол украшен темной, гофрированной оборкой. К этому чуду красоты еще прилагались изящнейшие туфельки «моль».

– Наряд послал тебе опекун ко дню рождения, – сказала мадам.

Сердце Вареньки тут же откликнулось упоительной догадкой. Это он, он, Федор! Опекун Георгий Александрович больной и старый, сам он не поедет в модную лавку, а потому поручил это сыну. Что платье по поручению старого барина купила экономка, Варе и в голову не приходило. По наивности девушка не знала, что секретари Иностранной коллегии не ездят сами покупать женские туалеты для юных особ, которых посещают только по необходимости.

– Это можно примерить? – с благоговением прошептала Варя.

– Сейчас нет, но ты сможешь надеть его на бал. Если будет великовато, мадам Люли (так звали преподавательницу вышивания и вязания) поможет тебе пригнать наряд по фигуре.

Варя с сожалением погладила гофрированные оборки. В эту же ночь платье явилось к ней во сне. Она не надела его, нет. Оно вело какую-то самостоятельную светскую жизнь, ходило по гостям, бывало в свете, но при этом не изнашивалось, не грязнилось, а приобретало свой характер и еще большую красоту.

Малой неприятностью можно было назвать отсутствие известий от Глафиры. Но расстраиваться по этому поводу не имело смысла. В последней записке сестра сообщила, что некоторое время писать не будет, что к этому ее понуждают обстоятельства. Могла бы, конечно, объяснить, какие обстоятельства, но раз не поясняет, значит, так и надо. С раннего детства Глафира была для нее непререкаемым авторитетом. Последние неприятности, а именно трудности с получением наследства и дурацкой вестью о ее гибели, уже не казались Варе серьезными. Глаша сильный человек, она все преодолеет, а после окончания Смольного Общества они наконец воссоединяться и будут счастливы, счастливы! Пока Варенька мерила жизнь только такой меркой – полноценное счастье и никаких побочных субстанций.

Глафира запретила до времени сообщать опекуну, что она жива, но Варя твердо решила, на балу она откроет Бакунину тайну старшей сестры, и он поможет, не может не помочь. В том, что Федор Георгиевич непременно будет на этом балу, она не сомневалась. Сейчас он вместо отца входит в совет попечителей, он прислал ей платье. На балу будут присутствовать и прочие молодые люди, родственники, и кадеты из Сухопутного шляхетского корпуса. Словом, сердце ее замирало от радостных предчувствий, и она весенним мотыльком порхала по монастырским коридорам.

Бал был великолепен. Бакунина на нем не было. Вначале Варя огорчилась почти до слез, все никак не могла поверить в его предательство, а потом как-то разом вдруг и успокоилась. Платье сидело на ней как влитое, ничего и переделывать не пришлось, музыка играла без умолку, кавалеров было в достатке. Видимо, она преуспела в танце, потому что то и дело ловила на себе восторженные взгляды. А Бакунин никуда от нее не денется. Он или уехал из Петербурга по делам, или приболел, все-таки осень на дворе. Мог и простудиться.

Жизнь покатилась дальше. Все казалось безоблачным. Единственным, что вызывало озабоченность, были предстоящие холода. Тяжело переносить зиму в монастыре. Разве протопишь такую громадину. Мадам уверяла, что сейчас во всех спальнях хорошо прочистили печи, и очень может быть, что они этой зимой не будут страдать от холода.

Словом, пробираясь ночью к коморе Архипа, Варенька была в отличном настроении. Ей бы насторожиться хотя бы потому, что записка Натальи, упреждавшей о встрече, была странной. Необычен был сам тон ее. Это была не просьба, а приказ: «Приходите сегодня же, у меня есть важные сведения». Меньше всего Варя предполагала, что эти сведения могут касаться ее возлюбленного, поэтому первые же слова Натальи ее не просто оглушили. Она их не поняла.

– Федор Бакунин арестован.

Варенька никогда не купалась ни в море, ни в заливе, но видела, как накатывают на берег оловянные валы, как разбиваются в пену о камни и откатывают назад, увлекая за собой сломанные ветки, шишки, стручки каких-то растений, обрывки рыбачьих снастей и прочий мусор. Сейчас она ощущала себя малой соломинкой, которую волна оторвала от родной почвы и поволокла в страшную, незнакомую пучину.

– Что? – переспросила она тоненьким голосом. Еще была надежда, что она ошиблась, ослышалась.

– Жених ваш арестован, и ему грозит смертельная опасность, – сурово сказала Наталья, в ее планы сейчас не входило щадить эту девочку.

Дальше последовал рассказ. Наталья не вдавалась в детали, но о главном говорила четко и внятно. Появление реального Шлоса, побег Глафиры, проклятый, забытый в книге список. Было произнесено и слово «заговорщики».

Наталья не знала, что под арест Бакунин посажен в собственном дому и пока никто не собирается тащить его в каземат. Не знала, что опросные листы будут писаться тоже в его доме, а для своей высокой канцелярии он отнюдь не арестованный, а «больной заразительной лихорадкой». Не имей Феврония своего человека в полицейском управлении, она бы и не узнала ничего, а здесь, когда переписчик буркнул чуть слышно «арестован», у нее в мозгу сразу все выстроилось в логичную цепочку. Она сразу же вызвала дочь к калитке, благо новый ключ отлично подошел к замку, и тут же стала причитать: «Спасайте опекуна! Объясни своей недотроге, что жизнь жениха в ее руках». Холодно было, шел дождь, темень – глаза выколи, и все эти погодные напасти придавали особый трагизм словам матери. «Будто Шекспира на сцене представляем, – вскользь подумала Наталья и тут же опять принялась творить про себя молитву: Господи, обереги и спаси кареглазого!».

Дура мать, как эта наивная девочка может помочь арестанту? Да и любит ли она его? Обожает по-институтски, не более. Варенька Федора целиком сочинила и совершенно не понятно, как она будет спасать свои игрушечные мечты? О, незрячая любовь! Сама Наталья знала о Федоре Бакунине еще меньше, и был он для нее совершенно недоступен, а поди ж ты! Свои чувства к нему она хоть и боялась называть любовью, но уважала, а в чувствах Вареньки откровенно сомневалась. Что она может, на какие жертвы решится?

А потом вдруг все и сообразила. Варя, только она, может помочь Бакунину. Императрица очень радеет о своем первом выпуске. Будь ее воля, она бы каждой воспитаннице загодя подобрала жениха. Слово «жених» очень котировалось в окружении Екатерины. Все в Смольном знали, что при организации Общества императрица собственноручно отдала Бецкому сто тысяч рублей и велела положить их в банк под проценты. Подрастут девицы, и каждая из первого выпуска сможет получить значительную сумму в качестве приданого.

И что воспитанницы писали письма к государыне, тоже было известно Наталье. Варя не раз рассказывала о Черномазой Левушке. «Принимаю смелость начертать вам несколько строк…» – так начинались письма этой девочки. Теперь пришла пора Вари «принять на себя смелость»

– Ты говоришь – заговорщики? Да какой же может быть заговор в нашей чудесной стране? Кто дерзнул совершить такую подлость? Государыня наша есть великий человек, она благодетельница народная, все наши молитвы направлены во здравие ее и вечную жизнь. Она, Их Величество… – у Вари не хватало слов, – … лучезарная!

– Нашлись люди, которые считают, что великий князь Павел Петрович тоже имеет права на трон.

– Вздор какой! Это могут быть только негодяи, недостойные люди.

– Один из них уже сидит под арестом.

– Ах, Наталья, как ты можешь подобное говорить? Этого не может быть!

– Забудьте, мадемуазель, само слово «заговор». И никогда, ни при каких обстоятельствах, не произносите его вслух. Это очень опасно и не нашего ума дело. Вам следует думать, как помочь жениху.

– Ты смеешься надо мной, да? Я монастырка, только и всего, я выйти за стены не могу. Как же я могу помочь Федору Георгиевичу? Это кошмарно, ужасно и не может быть!

Варя наконец расплакалась и плакала долго, утирая глаза платочком, пока он совсем не стал мокрым. Наталья терпеливо ждала, потом сказала решительно:

– Надо написать письмо Их Величеству.

– Самой государыне? Ах ты, Боже мой! Как же я напишу! Я и слога не знаю.

– Я могу написать черновик, а вы потом перепишите.

– Но какое право я имею называть Федора Георгиевича женихом? Он ведь еще не сделал мне официального предложения.

– Батюшки мои! Как вы наивны, Варенька, До этого ли нам сейчас. Как ваша Черномазая Левушка посылала письма государыне?

– Относила их мадам.

– Это плохо. Нам не нужны лишние свидетели.

– Левушка передавала письма мадам, а та отдавала их Бецкому. Иван Иванович Бецкий видит Их Величество каждый день. Я могу сразу отдать письмо Бецкому.

– Когда он следующий раз будет в Обществе.

– Надо у Глаши Алымовой спросить.

– Ну вот, еще и Алымова. Ей-то зачем об этом знать?

– Глаша Алымова любимица Бецкого. Он для нее что хочешь сделает.

– Старый греховодник!

– Ну зачем ты так, Наташенька? У него к Алымовой чистые, отеческие чувства.

– Дитя вы еще, мадемуазель Варя. Но не об этом сейчас надо думать. Письмом к государыне вы поможете не только Бакунину, но и сестре вашей Глафире Турлиной. Сама-то она никак не может попросить заступничества у государыни.

Первый раз за время разговора глаза Вари загорелись надеждой.

– И то правда. Все мы дети Их Величества. А тут такой случай…

Письмо было не только сочинено, но и написано. Предусмотрительная Наталья захватила с собой и бумагу, и чернила. Текст был составлен так ловко, словно над текстом потрудился прирожденный дипломат. Вроде все, что требуется объяснили, но при этом ничего выходящего за опасные рамки.

Вначале трепетные слова: припадаю к стопам Вашим… прошу справедливости… умоляю о защите… И просит вроде не столько за жениха, Федора Бакунина, сколько за несчастную, обиженную судьбой сестру. «О, Ваше Величество! Это грустная романтическая история. Такого и во французских романах не прочитаешь, и только на русской ниве могут произрасти такие экзотические фабулы».

Сирота, обиженная опекуном, живет в деревне. Спасаясь от грозящего ей брака со стариком, оная сирота бежит в мужском платье в Петербург. Но выясняется, защиту искать не у кого, друзья покойного отца либо в отъезде, либо уже закончили свой земной путь. От безвыходности сирота живет по чужим документам, уверенная в том, что обладатель их умер. Помогают сироте масоны. В поисках справедливости сирота, сохраняя мужское обличье, знакомится с Федором Бакуниным. Далее подробно объясняется, почему именно с Бакуниным и при чем здесь сама Варя Бутурлина. Но тут вдруг появляется подлинный обладатель документов. Он не умер, его зовут фон Шлос. Глафира Турлина опять вынуждена бежать. Немец Шлос настаивает на обыске в комнате Глафиры. При обыске полицейские находят некий список и начинают подозревать всех и вся.

«Список сей всего лишь перечень важных масонских фамилий, и в нем значится имя моего возлюбленного жениха Федора Бакунина. Я ног под собой не чую от горя и смертельно боюсь, что по вине несчастной сестры моей, на него, Бакунина, упадет тень несправедливых подозрений. Он совершенно невольно замешался в чужие дела». Далее слова надежды, веры, любви, умиления и никакого намека на страшные слова «арест» и «заговор».

10

О нелепой смерти капитана Наумова судачили в полку много времени. Гриня Вернов от этого известия как бы помешался, неделю пил без продыха, а потом предстал перед полковым командиром отмытый, подтянутый, собранный, на все вопросы отвечал «так точно». И только при упоминании имени покойного друга, он хоть и сохранял видимое спокойствие, невольно хватался за щеку, пытаясь скрыть появившийся вдруг тик.

Смерть Наумова не остудила голов «боевой группы». Идея заговора всех по-прежнему занимала, решено только было отложить исполнение на некий, пока неопределенный срок. Голосованием постановили поставить во главе боевого предприятия Григория Вернова На время было решено прекратить сходки. Кнышу поручили связаться с Бакуниным, изложить суть дела и сказать, что группа ждет дальнейших указаний. Настроение у всех было нервное.

Свои новые обязанности Вернов принялся исполнять с необычайной прытью. Он тут же подрался на дуэли с однополчанином. Честь превыше всего! Вернову показалось, что сей гвардеец отзывается неуважительно о покойном Наумове, мол, был вояка, боевой офицер, а смерть принял смешную, словно барышня, погиб от молнии. Бились на шпагах. Гриня проткнул противнику бок. Рана не была смертельной, но насмешник попал в лазарет.

Ранее начальство сквозь пальцы смотрело на шалости Вернова, а тут вдруг и обозлилось. Решили так: если раненый через две недели встанет на ноги, замнем дело, а в противном случае, коли случатся осложнения или, не приведи Господь, смерть, то будем судить поручика Вернова военным судом и спишем в солдаты в пехотный полк.

Раненый встал на ноги через неделю. Вернова оставили в покое, но здесь на Гриню свалилась новая забота – он обнаружил за собой слежку. Невзрачный человек в камзоле цвета сушеного гороха стал неизменно возникать где-то на обочине места расположения гвардейца. Вернов сразу обратил на человечка внимание, потому что он был разительно похож на отцовского егеря, с которым не раз хаживал в юности на охоту – тот же утиный нос и глаза, как две оловянные пуговки. Впервые гороховый камзол появился рядом с полевыми станом. Ну, бродит горожанин по полям и долам, зачем-то топчется рядом с палатками. Караульные его гоняют. Может, он заблудился и дорогу спрашивает. Бывает…

Позднее, когда в город перебрались, этот же «похожий на егеря», уже в сером плаще с капюшоном явился в гвардейскую слободу и был замечен рядом с отремонтированными казармами. Потом Вернов увидел его рядом с банями и, наконец заметил, что он плетется за ним вслед по улице, принимая при этом нарочито незаинтересованный вид. Через три дня та же история.

Григорий резко повернул назад, незнакомец бросился бежать. Понятное дело, он нагнал негодяя. От Вернова не убегают. Догнал, схватил его за грудки.

– Тебе кто велел за мной шляться?

Человечек только таращился оловянными глазками и скулил что-то невнятное.

– Обманутый муж нанял? Так это не по адресу. Будешь за мной шляться, уши отрежу! – за этим последовал могучий пинок под зад.

Понятное дело, про обманутого мужа Григорий сказал из чистой конспирации. Слежка ему очень не понравилась. Внутренне он уже был готов к любым неприятностям. И они не заставили себя ждать.

Кныш, который доселе все жаловался, что не может поймать Бакунина ни в иностранной коллегии, ни на масонских собраниях, сообщил, что и дома до него добраться нельзя, потому что там стоит полицейский караул. Похоже, что Федор Георгиевич находится под негласным домашним арестом. Что, почему – понять нельзя и спросить не у кого.

Вернову было невдомек, что государственная тайная служба, собрав кой-какие сведения, уже начала следствие по делу заговорщиков. И начала его очень деликатно – так было предписано сверху. Главное – никакой огласки.

Не будем подробно останавливаться на следственном деле, оно стоит отдельного романа. Обговорим только некоторые детали. Тайную полицию смело можно назвать одной из древнейших профессий. Когда-то просто доходное ремесло в XVIII веке превратилось в искусство, когда следить стали не только за деньги, но и по чистому вдохновению, не по конкретному делу, а на всякий случай. Слежка велась и за масонами, для чего в братство вольных каменщиков внедряли своих людей. Поиск высоких истин и справедливости не совместим с тайным сыском, поэтому внедрение шло с большим трудом. Но вольными каменщиками становились не только знатные, пыжившиеся от сознания собственного достоинства, но и люди скромных профессий. Это были в основном иностранцы – часовщики, граверы, повара, парикмахеры. Некоторые из них, боясь выселения из столицы, легко поддавались соблазну. Деньги на мелкие расходы всем нужны. Именно так был завербован скромный вышивальщик и протоколист Озеров.

Панин Никита Иванович и все его окружение, включая родственников и сослуживцев, тоже находилось под негласным присмотром Тайной экспедиции, хотя формально этот орган ему же и подчинялся. Наблюдение началось с того самого дня, как Никита Иванович посмел легким намеком выказать императрице неудовольствие из-за великого князя, сделал недовольную мину на лице, мол, обошли законного наследника. А потом еще и царский подарок частично раздарил – а ведь это прямой вызов императрице! Во всяком случае, за Федором Бакуниным присматривали задолго до того, как в руки полиции попал пресловутый, составленный Глафирой, список.

Список этот насторожил «инквизитора» Шишковского тем, что в нем, наряду с важнейшими масонскими именами, упоминались имена трех гвардейских офицеров. Что у них общего с такими знатными господами, как князь Долгорукий, или камергер князь Куракин, или Голицын. Почему эти люди, такие разные по социальному положению, попали вместе под одну обложку?

А тут еще солдаты донесли, де, подслушали серьезный разговор среди высоких чинов, де, зреет в столице заговор против государыни в пользу цесаревича Павла Петровича. На солдатские доносы зазорно обращать серьезное внимание, в нужную минуту этих доносов с десяток можно найти. А может, эта «нужная минута» как раз и наступила и последний донос пойдет в дело?

Бакунина взяли под домашний арест потому, что его легче и незаметнее можно было выдернуть из грядки. Кроме того, Шишковский угадал, императрице хочется хоть чем-то досадить Панину. А здесь случай и подвернулся. Арест Вернова тоже произошело скрытно, в полку даже не поняли ничего. Объяснения были самые простые: Григория взяли за дуэль. Полковник хоть и пообещал не раздувать дело, но, видно, где-то совсем наверху дознались о неприятном инциденте и решили, чтоб другим неповадно было, примерно наказать дуэлянта. С Кнышем история совсем темная, одни сплетни налицо. Толковали о какой-то растрате или не отданном вовремя карточном долге. Все были уверены, что какой-то тайный враг подстроил Кнышу каверзу, попросту говоря, оклеветал человека. Разговоры на эту тему в полку быстро стихли. Разберутся, у нас зазря не сажают.

Меж тем арестованных доставили в каземат и приступили к допросам. В самый первый день следователь объяснил Вернову причину ареста – противоправные деяния в укоризну государыне. Вернов держался твердо, все отрицал, и вообще он не понимает, о чем идет речь. А следователь словно забыл, с чего начал. Большинство его вопросов касалось покойного Наумова. Вернов только кривился от негодования:

– А я откуда знаю?

– Ну как же? Всем известно, что вы с покойным капитан-поручиком приятели. Вы ведь тоже масон? В какой ложе состояли?

– Это совершенно не имеет отношения к делу.

– А вы какое дело имеете в виду? – тут же насторожился следователь.

– Я хотел сказать, что, вступая в ложу, я принял клятву хранить все ее тайны.

– Понятно. Но, похоже, вы это делаете не всегда успешно. Нам известно, что вы принадлежали ложе «Урания» Так?

Вернов вынужден был согласиться. До серьезных вопросов дело пока не доходило, все вокруг да около глину месили.

– А известно ли вам, зачем наведывался капитан-поручик Наумов к немцу Шлосу, проживающему на Большой Мещанской в доме мещанки Румель?

– Я не знаю никакой мещанки Румель.

– А что вам про Альберта фон Шлоса известно?

– Ничего не известно. Я имел с ним одну встречу по масонским делам. Он наш гость из Гамбурга.

– И что это были за дела?

Как не хотелось Григорию толковать со следователем о делах вольных каменщиков, он решил, что эта беседа куда безопаснее, чем разговор о Наумове. Вернов не был наивным человеком и понимал, что арест его не связан с недавней дуэлью. Неспроста таскался за ним человек в гороховом камзоле, видно, что-то в полиции уже подозревали. Понять бы только, что им известно.

Отвечая на вопросы следователя, Вернов тянул время, долго думал над ответом и еще играл в бестолочь, в эдакого простака, до которого все медленно доходит. Сведения приходилось вытягивать из него буквально по нитке, но в результате он рассказал и про Конституцию, которую вез Шлос, и про Елагинский дворец. Иногда он перебивал сам себя: «этого не могу вам сказать, это тайна общества касается его ритуалов и только». Но через три фразы, как бы по рассеянности, скрепя сердце, все-таки отвечал следователю на поставленный вопрос.

Поговорили про масонов и опять вернулись к Наумову. А от Наумова к Бакунину. Но здесь Вернов уже не играл в поддавки, и на все вопросы отвечал твердо: «Мне сие неизвестно».

11

Бецкий Иван Иванович, попечитель Смольного Общества, хоть и боком, но тоже принимает участие в нашем повествовании. Фигура эта столь удивительна, что о нем стоит рассказать. Внебрачный сын генерал-фельдмаршала Трубецкого Ивана Юрьевича, он родился в Стокгольме, образование получил в Дании. Там же поступил в Кавалерийский полк, но на первом серьезном учении был сброшен лошадью. Проскакавший над ним эскадрон сильно помял несчастного и навсегда отвадил его от военной карьеры.

Бецкий обладал легким характером и полезным свойством нравиться царственным дамам. Входя на трон в 1741 году, Елизавета собственноручно повесила на грудь его орден и ленту Святой Екатерины. Вскоре к русскому двору прибыла принцесса Фике, то бишь Софья Ангальдт-Цербстская, будущая императрица. Бецкий был назначен состоять при ее матушке герцогине Иоганне-Елизавете, с которой познакомился еще ранее в Париже. Именно это обстоятельство, а также особое расположение, которое впоследствии занимал при Екатерине Бецкий, дало почву для диковинной, но живучей сплетне. Говорили, что Екатерина не больше и меньше, как побочная дочь Бецкого. Слухам этим нельзя верить, они совершенно беспочвенны, но лишний раз поражаешься беспардонной человеческой фантазии, которая «назначила», например, отцом Петра I грузинского князя, а Сталина связала сыновними узами с Пржевальским.

В отставку Бецкий вышел в сорок три года в чине генерал-майора и уехал в Париж. Там он прожил долго и, кстати, познакомился с мадам де Лафон, которая стала его доверенным лицом и правой рукой на ниве воспитания. Петр III вернул Бецкого в Россию и назначил его управлять канцелярией строения домов и садов Его Величества, так что Иван Иванович успел побывать и в «строителях».

Переворот 62-го года сыграл особую роль в его судьбе, потому что он сам выдвинул себя на первое место и очень обижался, если кто-то сомневался в этом. Вот как описывает поведение Ивана Ивановича Дашкова в своих «Записках». Не откажу себе в удовольствии пересказать эту сцену.

Во время «революции» Бецкий был очень активен. Ему поручено было раздать деньги солдатам, которых еще ранее нанял Орлов. В благодарность за усердие Екатерина наградила Бецкого орденом и значительной суммой денег. На четвертый день, когда страсти чуть-чуть улеглись, Бецкий явился к Екатерине с визитом. Императрица была уверена, что услышит сейчас слова благодарности, но не тут-то было. Бецкий встал перед ней на колени и стал умолять «сказать при свидетелях», кому она «обязана короной».

– Богу и выбору моих подданных, – ответ этот был понятен всем, но не Бецкому.

– О, я не достоин носить эти знаки отличия, – возопил он, делая вид, что снимает орденскую ленту, – потому что мои заслуги не признаны императрицей. Я считал себя единственным создателем ее величия. Не я ли поднял гвардию? Не я ли расточал золото. И теперь императрица это отрицает.

Екатерина обратил все в шутку.

– Вы дали мне корону, и я согласна с этим. Поэтому получу ее только из ваших рук. Вам я поручаю сделать ее как можно красивее. В Вашем распоряжении все драгоценности моей империи.

Бецкий принял эту шутку всерьез. Он руководил работой ювелиров. Государыня осталась довольна его работой.

Так выглядит сцена в изложении Дашковой. Я думаю, она не поняла ее сути. Бецкий был вовсе не глуп, и не наивен. Это был его способ выказать полную преданность, а также вовремя заявить о себе. Ему было пятьдесят восемь лет, и он умел подыграть государыне, а Екатерине Романовне было всего восемнадцать. Юность часто бывает близорука.

Вот суть отношения Екатерины к Бецкому: она была к нему снисходительна, как к балованному ребенку, но при этом глубоко его уважала. Бецкий в Париже вволю надышался воздухом свободы, был знаком с энциклопедистами, знал толк в живописи и музыке, а главное, был озабочен, равно как и сама Екатерина, проблемами улучшения человеческой породы. Оттого-то и пишут в энциклопедии, что Бецким была произведена в России педагогическая реформа.

Доступ к прочим государственным делам ему был ограничен, но пашня, которую он взялся возделывать, была столь обширной, что ему хватило ее на всю оставшуюся жизнь. Бецкий управлял Академией художеств, он учредил Московский воспитательный дом, открыл «Воспитательное Общество» в Смольном монастыре, он был шефом Сухопутного шляхетского кадетского корпуса. Еще он занимался богадельнями, всего не перечислишь. Екатерина щедро его награждала, но большую часть этих денег он употреблял на благотворительные нужды. Не будем забывать, что именно Бецкий положил начало женскому образованию в России, именно он начал организованно учить мещан обоего пола.

Было у него и то, что мы называем хобби, причем весьма экзотического свойства. Кто в XVIII веке знал слово инкубатор в нашем понимании, а Бецкий интересовался этой проблемой и разводил «искусственных» цыплят. Или, скажем, шелковичные черви… Разводя в своем доме этих червей, он вовсе не собирался наладить производство шелка. Но ведь интересно же, как эта безобразная тварь ухитряется ткать тончайшую и крепкую нить, из которой создаются дивные, воздушные ткани!

При всех своих безусловных достоинствах Иван Иванович был прирожденным интриганом. Умение и желание возводить напраслину было разлито у него в крови. Слава создателю, что он никогда не интриговал в высоких целях, то есть для нужд государства или в поисках справедливости. Бецкий строил козы и вел подкопы исключительно для личной пользы.

Судьба наградила его на старости лет ценнейшим подарком – он влюбился. Милые мои, дано ли вам понять, что значит влюбиться в семьдесят лет в прелестную шестнадцатилетнюю девушку? У Бецкого хватило ума скрыть свою страсть, придав ей черты озабоченного и преданного отцовства. Сама Глаша Алымова именно так и воспринимала знаки его внимания, но умная мадам Лафон отлично угадала изнанку этого «отцовства», понимали всё и классные дамы. Но Бецкий в Обществе почитался Богом, а с Ним не поспоришь. Иван Иванович дарил Алымовой дорогие украшения, занимался с ней итальянским. Пресловутая арфа, с которой она запечатлена на портрете Левицкого, тоже была подарком благодетеля. Именно из-за своей любви Бецкий наведывался в Смольное Общество три раза в неделю. Будь его воля, он бы жил там, но в свете уже злословили о влюбленности старика. Он делал вид, что не слышит сплетен, но через два года, когда Глафира Алымова стала фрейлиной великой княгини Натальи Алексеевны, а потому жизнь бывшей институтки стала протекать у всех на виду, Бецкий, боясь выглядеть смешным, станет говорить в свете:

– Эта девочка сама вешается мне на шею. Она от меня без ума, и простое человеколюбие заставляет меня ей в этом потворствовать.

Варя не решилась сама отдавать Бецкому переписанное набело письмо. На роль передатчика она назначила Алымову. Но ведь это нешуточное дело – писать самой государыне, поэтому Варе пришлось кой-чего рассказать девушке. Алымова пользовалась в Обществе непререкаемым авторитетом. Многие воспитанницы ее обожали, и каждая сочла бы за честь быть ее подругой. Но Глафира Алымова сама выбирала друзей. С Варей у нее никогда не было близких отношений, однако она сразу поняла важность возложенного на нее поручения.

– Это не только моя тайна, – предупредила ее Варя. – Об этом письме никто не должен знать, кроме тебя и Ивана Ивановича.

– И мадам Лафон не должна знать?

– И мадам.

Глафира Алымова умела держать язык за зубами. Все указания Вари были выполнены в точности. Письмо, с соответствующими пояснениями, было передано Бецкому на следующий день. Разумеется, он его прочитал, и в этом не было ничего зазорного. Цензура такого рода была в Смольном обязательна.

Письмо Бецкого озаботило и очень. Описанная в нем история выглядела совершенно неправдоподобной. Масоны…Наслышан он об этом обществе и обходил его стороной. Но как о вольных каменщиках прознали в Смольном? И непонятно, за кого, собственно, девица Бутурлина просит, за своего возлюбленного жениха или за сестру, попавшую в трудное, почти трагическое положение? Может, прежде чем отдать письмо, следует самому поговорить с девицей Бутурлиной? Но потом он решил – рано. Был в этом послании императрице непонятный душок, Бецкий всем существом своим чувствовал какую-то его опасность и важность.

Прошение Вари было передано по назначению. Императрица приняла его вполне благосклонно. Не сказать, чтобы воспитанницы Смольного часто беспокоили Ее Величество просьбами, но она, во всяком случае, никому не отказывала в помощи и сочувствии.

Однако послание Вари Бутурлиной не только удивило императрицу, но и огорчило. Это было видно по напряженному вдруг лицу ее и потому, как она резко бросила письмо на круглый столик. Бецкий ждал вопросов, их не последовало.

– Продолжим чтение, – сказала императрица, и Бецкий покорно взял книгу.

Уже десять дней, как он прилежно читал императрице вслух «Юлию или новую Элоизу» несравненного Жан-Жака Руссо. Екатерина любила перечитывать полюбившиеся ей книги. Бецкий читал, а она, приладив круглые очечки, неторопливо вышивала шелком небольшое панно, предназначенное кому-то в подарок. Хотя понятно кому, Потемкину, конечно.

Для начала Бецкий решил выяснить подоплеку всей этой интриги, то есть поинтересовался в свете, как там поживает Федор Бакунин. Разузнал, и был совершенно потрясен известием. Оказывается, прыткий молодой чиновник уже неделю, а может, и того больше, сидит под домашним арестом. Посудите сами, если он, Бецкий, при его-то связях при дворе, приложил немало усилий, чтобы узнать подобное, то откуда это знает воспитанница монастыря? Теперь он отлично понимал озабоченность императрицы.

Бецкий тут же поехал в Смольное Общество и призвал воспитанницу Бутурлину для приватного разговора.

– Очень хорошо, поговорите, попеняйте, – согласилась мадам Лафон. – Она последнее время ходит, как в воду опущенная. Рассеянная, все о чем-то думает, сегодня утром встала – глаза заплаканные.

Варя предстала перед Бецким, изящный книксен, рука ладошка к ладошке, глаза опущены.

– Оставьте нас, – сказал Бецкий мадам, – нам надо посекретничать.

Лафон удивленно посмотрела на попечителя, но вышла. Направляясь в свои покои, она думала с неудовольствием: уж не поменял ли прыткий старик фаворитку. Правильно говорят русские: седина в бороду, бес в ребро.

Варя стояла упорно глядя в пол, левая рука осторожно теребила фартук, пальцы слегка дрожали.

– Дитя мое, – начал Бецкий, – я выполнил вашу просьбу. Прошение попало в руки государыни. Но возникает законный вопрос: откуда вам все это известно?

Варя молчала, теперь уже пальца обеих рук вцепились в оборки фартука.

– Вы знаете, что Федор Бакунин под арестом?

Она кивнула.

– Кто вам это сказал?

– Я получила письмо, – через силу пролепетала Варя.

– Какое письмо? Кто его написал?

– Письмо написала сестра Глаша Турлина.

– Письмо попало в Общество в обход мадам Лафон. Так?

– Так.

– Каким образом?

Варя коротко взглянула на попечителя и перевела взгляд на окно. Все дальнейшее она говорила пристально всматриваясь в голые ветки кустов и жухлый газон, словно именно она давали ей подсказку.

– Письмо мне передали на балу.

– Кто передал?

Она глубоко вздохнула, чуть не задохнулась воздухом и затараторила, словно вдруг плотину прорвало, сдерживающую доселе страхом и застенчивостью.

– Письмо передал кадет из шляхетского корпуса. Его кто-то попросил, он и передал. Я совсем не знаю этого кадета. И фамилии его не знаю. У нас был бал, а у меня новое платье. Я ждала, что на балу будет мой жених, а он не пришел. Ну, я писала, Федор Георгиевич Бакунин. И вдруг этот кадет дает мне письмо. Это все ужасно и страшно. Вы же понимаете, – силы ее иссякли, дыхание прервалось, и она прошептала испуганно: – Можно я сяду?

– Да, да, конечно, – рассеянно бросил Бецкий и мельком подумал: что же я раньше-то не предложил сесть бедной девочке?

Невероятные, описанные в письме события обрастали новыми опасными подробностями. Откуда кадет шляхетского корпуса может знать то, что является государственной тайной? Или масоны уже и в кадетском корпусе свили гнездо? О, какая это опасная зараза! У них всюду глаза и уши, это ясно. Играйте сами в свои чертовы игры, но зачем же совращать юные души?

Иван Иванович вдруг ощутил себя очень нужным человеком в государстве. Здесь налицо заговор. Да, да, заговор против здравого смысла. И тут же в голове его оформилась вполне четкая, нужная мысль: «Я помогу Ее Величеству разобраться в этом деле, а Екатерина, в свою очередь, поможет мне жениться на Глашеньке. Ведь ничего собственно и не нужно. Главное, ее благословение на брак. И все болтуны мира тут же запечатают свои глотки воском».

– Мы найдем этого кадета, – строго сказал Бецкий, – как он выглядит?

– Не помню. Он сразу ушел. Такой… среднего роста, в парике.

– Понятное дело, не лысый, – проворчал Бецкий.

– Нет, не лысый, – покорно согласилась Варя.

Сегодня больше ничего не выжмешь из бедной девочки. Она бледна, как смерть. Скорее всего, Бутурлина игрушка в чьих-то ловких руках.

– Успокойтесь, дитя мое. Мы не дадим вас в обиду, – сказал он мягко. – Отложим наш разговор до завтра. Может быть, вы еще что-нибудь вспомните.

Варя испуганно затрясла головой. И до самого вечера она вдруг ни с того, ни с чего повторяла этот отрицательный жест и шептала про себя: нет, нет…

Обещанная встреча состоялась и проходила уже совсем в другом ключе. Варенька явилась к Бецкому с тем же потерянным выражением, но стоило ему задать первый вопрос, как она вдруг упала на колени и заплакала в голос. Бецкий бросился ее поднимать, сам перепугался, руки его задрожали до самых плеч.

– Девочка моя, успокойтесь. Ну нельзя же так! Что вы говорите-то? Ничего не понимаю.

А Варя трясла головой и причитала сквозь слезы:

– Не могу больше… Молчать не могу. Государыня благодетельница наша. Их Величество добры… великодушны, прекрасны. И мне они как мать… мать. А ведь нашлись люди. Да, да, я не могла говорить. Интриги в пользу великого князя, – она давилась слезами, фразы вылетали, словно обрубленные. – А это что же значит? Против государыни? Не могу больше молчать. Сестра моя безвинна.

Бецкий поднял ее с колен, усадил рядом, даже приобнял слегка за плечи, бедный ребенок, так сокрушаться. Продолжая всхлипывать, Варя рассказала все. Бецкий ее не перебивал. Все муки Глафиры были пересказаны во всех подробностях. Имя Бакунина всплыло на поверхность всего один раз: «Федор не виновен, он не имеет к этому никакого отношения». Однако о предложении Виля было рассказано со всеми, известными Варе подробностями. Из рассказа выходило, что немец из Гамбурга и был главный враг. И как не обуреваема была Варя патриотическим порывом и желанием откровенности, про Наталью и Архипа она не сказала ни слова. Бросила только в запальчивости: «Кадета не ищите, я его со страху выдумала». Но Бецкий на эту фразу внимания не обратил. Он и без Вари это понял. Допытываться, как и откуда Варя получила эти сведения, он тоже не стал. Не до того было.

Сейчас Бецкого сверлила другая забота. Вот уж новость, так новость! И он первый донесет ее до государыни. И она не будет улыбаться снисходительно, мол, это, Иван Иванович не по вашей части, мол, занимайтесь прекрасным, искусство – ваш конек, его и седлайте! А что касаемо прекрасного, то он этого негодяя Веселовского выведет на чистую воду. Опекун называется! Обворовать сироту! Но это все потом, потом…Сейчас главное уведомить государыню, что Пруссия вмешивается в дела России и страшно вымолвить – посягает на ее трон!

12

Начало ноября. Сыро, холодно, во дворце уже печи топят по-зимнему. Положим, что это среда.

Она проснулась позже обычного. Следуя заведенному порядку, она вставала в шесть часов утра, а сегодня, не разбуди ее возня любимых левреток, и вовсе проснулась бы в семь. Левретки спали в обшитой кружевами корзине, и любоваться ими было чистым наслаждением. Четыре года назад доктор Димсдаль, вызванный из Лондона для прививки оспы царской семье, подарил государыне пару этих очаровательных собак. Теперь они дали потомство.

Пробудилась Екатерина поздно потому, что опять читала перед сном донесения из Москвы касательно пугачевского дела. Разнервничалась, а после долго не могла уснуть. Она скользнула взглядом по прикорнувшей на диванчике камер-юнгфрау и раздумала ее будить. В обычные дни она подумала бы при этом: пусть еще поспит, темнота за окном так угнетает, но сейчас она не дала себе труда привычно играть в бескорыстное человеколюбие. Марья Савишна была верна ей, как никто, но иногда ее преданность была непереносима, казалась назойливой, а во взгляде чудилась скрытая усмешка.

Она прошла в уборную. Сонные девки первым делом поднесли поднос со льдом. Екатерина выбрала кусок побольше и протерла им лицо – лучшее средство от морщин, а в сорок пять лет они дают о себе знать. Обжигающий холод заставил ее проснуться окончательно. Аккуратно напиленные куски льда говорили о чистоте и правильности. В голове даже мелькнула мысль, что в этой холодной прозрачности и таится высшая справедливость, но, полоща рот теплой водой, она уже потеряла давешнюю мысль. Ей показалось, что десна кровит. Неужели верхний зуб и впрямь разболится? Только этого ей не хватало. Наконец она одета, начерно причесана. Волосы спрятаны под белый креповый чепец.

Первый завтрак – кофе, сливки, печенье – как обычно подан в кабинет. Собаки, повизгивая, проследовали за хозяйкой. Что-то они нервны сегодня, а не иначе как чувствуют ее настроение. Кофе крепок, как должно, но почему-то невкусен. Зуб при первом глотке не отозвался на горячее болью, о нем можно забыть.

Щепотка табаку в нос. Апчхи! И еще раз! Что не говори, а табак прочищает дыхание. С крышки табакерки на Екатерину щурился эмалевый Петр. Не надо хмуриться, великий государь, я не сделаю урону нашей стране, только надобно вести себя умно и осторожно.

Следствие по делу бунтовщиков велось в Москве, но руководила им сама Екатерина. Каждый день курьер привозил в Петербург опросные листы, и в этот же вечер увозил их, испещренные царскими пометами, обратно в Москву. Екатерина уже выучила имена главарей. Зачем ей знать всех этих перфильевых, шигаевых, подуровых, тороповых и как его… Зарубина-Чику? Но помять против воли удерживала в голове имена мерзавцев, сволочей, подонков, врагов рода человеческого. К следствию привлечено было кроме Пугачева пятьдесят пять человек, их разбили по степени виновности на десять сортов. К последнему сорту относились жены и дети Пугачева, их тоже допрашивали.

Просматривая опросные листы, Екатерина искала ответ на три вопроса. На эти же вопросы она обращала особое внимание следователей. Во-первых, не были ли повстанцы побуждаемы в своем злодействе ее противниками, желающими лишить ее трона? Второе: не имеют ли касательства к бунту черни иностранные государства, желающие ослабить власть императрицы в государстве? И, наконец, кто надоумил Пугачева назваться именем ее покойного мужа? Пока следствие на два первых вопроса твердо отвечало отрицательно – никто чернь не вдохновлял, никто ей не помогал, все действо суть необузданная личная злоба и подлость. Третий вопрос пока так и висел в воздухе.

Екатерина отбросила опросные листы и отдалась приятному занятию – письмам. Однажды она сказала своему секретарю Грибовскому: «Не пописавши, нельзя и одного дня прожить». Первое письмо, как обычно, адресовалось барону Гримму.

Позвольте шаг в сторону. Я, то бишь автор, недолюбливаю Екатерину II, по человеческим качествам мне куда ближе Елизавета, хоть проку от последней в государственных делах было куда меньше, чем от первой. В Екатерине, несмотря на ее веселость, терпимость и легкость в общении, проглядывает что-то фатально злое. Свидетельством этого служит смерть мужа и сына, оба были убиты ее любовниками. Сюжет этот тянет на страшные шекспировские страсти.

Но при ближайшем общении с Екатериной, то есть нырнув с головой в материал, я тут же попадаю под ее обаяние. Не только редкая удачливость вела ее по жизни, она все достигла своим умом и трудолюбием. А со временем я ко всему прочему поняла, что императрица была откровенной графоманкой. Как понятна мне ее тяга к чистому листу бумаги! За день она дописывалась до того, что у нее начинала болеть правая рука. Ей бы компьютер или на худой конец пишущую машинку! Только кофе попьет – и пошла строчить без остановки. Часть писем она рассылала по почте, но барон Гримм был удостоин собственных курьеров, и возили курьеры письма в Париж не раз в неделю, а каждый день.

Барон Фридрих Мельхиор Гримм приехал в Россию год назад в свите ландграфини Гессен-Дармшадтской и дочери ее, будущей великой княгини Натальи Алексеевны. Его представили императрице, и они очень понравились друг другу. Гримм был старше Екатерины на шесть лет, об амурных делах здесь и речи не было, но барон смог стать отличным собеседником и другом императрице. Она звала его на службу, он отказывался, ссылаясь на тяжелый климат и незнание русского языка. В конце концов Гримм все-таки стал служить России, но за ее пределами. Переписка его с императрицей длилась более двадцати лет. Отношения с Францией были натянутые, и немудрено, что Гримма считали русским шпионом. О каждом более-менее важном событии в Париже, а также о слухе или сплетне, верный корреспондент тут же сообщал Екатерине.

И хватит о бароне Гримме. Со временем я расскажу о нем подробнее, а пока мне захотелось загодя представить его читателю. Вернемся в Зимний дворец.

В девять утра, как обычно, она отправилась в свою спальню. Там она принимает сановников с докладом. Первым явился обер-полицмейстер. Должность эту, как уже было говорено, уже десятый год справлял генерал-аншеф Чичерин, человек умный, порядочный и приятный в общении. К слову скажем, что он был еще и честен. Через три года он уйдет в отставку, а после смерти оставит наследникам только долги, а ведь при больших деньгах был: и мосты строил, и водоводы под землей прокладывал, и дороги ремонтировал.

Чичерин явился минута в минуту. Доклад его о пропаже пожитков у обывателей в результате кражи со взломом, а также драки в кабаках и бесконечные заявления о беглых мало интересовали Екатерину. Прошло время, когда Чичерин доложил о настоящем, интересном материале, о неком списке, найденном у заезжего немца. В полицейской управе высказали свои догадки, нашли дело «странным и непонятным», а потому отдали его другому ведомству. Сейчас им занимается Шишковский, поэтому Чичерину бесполезно задавать вопросы. Какое-то неясное воспоминание, легкое, как рябь на воде, мелькнуло в голове императрицы.

– Скажите, Александр Васильевич, как звали этого пропавшего немца?

– Вы имеете в виду Альберта фон Шлоса, Ваше Величество? – сразу оживился Чичерин. – Я же говорю, он до сих пор не найден. И тела не нашли. Вот ведь загадочная история! Этот Шлос-то оказался самозванцем. Сейчас в Петербург явился настоящий, подлинный Шлос и требует продолжить следствие.

– Мало ли, что он требует. Что он может у нас требовать! Прекратите дело.

Как только за обер-полицмейстером закрылась дверь, Екатерина обратилась к секретарю.

– Поищите, пожалуйста, на столе в кабинете письмо-прошение. Атласная бумага с серебрянным обрезом. Письмо от воспитанницы Смольного Общества. Если его нет в кабинете, то может быть в голубой гостиной.

Обычно доброжелательная к письмам смолянок и особенно внимательная к воспитанницам первого выпуска, Екатерина на этот раз позволила себе разозлиться. Нет, право слово, это возмутительно – вот что она почувствовала намедни после прочтения послания Варвары Бутурлиной. Писать так длинно, сумбурно и бестолково своей государыне! Можно подумать, что у нее нет других дел, кроме как разбираться в романтических нелепах. Раньше она закрывала глаза на легкомыслие полученных из Смольного монастыря писем. Оно и понятно, их сочиняли десятилетние девочки, лепетали всякий вздор, изъяснялись в любви. Милые, прелестные писульки! Она и отвечала на них в том же ключе. Но ведь эта Бутурлина уже взрослая девица. Пора бы научиться понимать, что императоров не беспокоят подобного сорта просьбами. Дурак Бецкий совершенно выжил из ума. Это ведь его прямая обязанность – фильтровать корреспонденцию смольных девиц.

Так думала она позавчера. Поэтому и читала письмо через строчку. А сейчас ей захотелось вспомнить все подробности послания Варвары Бутурлиной. Там была какая-то сирота, переодетая в мужской костюм, масоны, немец Шлос, жених Бакунин… Это какой же Бакунин?

Дела, которые услужливый Шишковский тут же окрестил «заговором», велись вяло, и Екатерина не торопила начальника Тайной экспедиции. Тяжело с одинаковым радением заниматься следствием по делу мятежника Пугачева и попутно выяснять, не восстала ли против тебя собственная гвардия. Здесь вроде бы не к месту вспомнился поднос со льдом. Чистота и прозрачность, холод и правильность – так она думала? Не-е, так дела не делаются. Не надо холода и чистоты, только мягкость, терпение, а если надо, и концы в мутную воду. Поиск высшей справедливости всегда бесперспективен.

Письмо от Бутурлиной сыскалось, как и предсказывала государыня, в голубой гостиной в корзине с вышиванием. Она прочитала его внимательно и на этот раз сделала совсем другие выводы, которые никак не улучшили ее настроения.

– Нет ли курьера от Шишковкого?

– Нет, Ваше Величество.

Значит, ничего нового. И не надо ее пугать словом заговор. Вы прежде докажите, что это так!

– Пошлите, пожалуйста, за Бецким. Сегодня не его день, но я хочу, чтобы он почитал мне как обычно.

– Ивана Ивановича позвать к обеду?

– Нет. Сегодня постимся, а потому и разговоры за столом будут постными. Пусть придет как обычно – к четырем.

Перед обедом императрицу облачили в полный туалет, впрочем, весьма скромный: шелковое, свободного кроя «молдаванское» платье с двойными рукавами, и никаких орденов, лент и украшений. Все эти побрякушки для парадного выхода, а дома она может позволить себе не сиять, как павлин, драгоценными камнями, носить туфли на низких каблуках и не уродовать щеки румянами.

Куафер принялся расчесывать волосы, и Екатерина наконец расслабилась. Она любила, когда ее причесывали. Руки парикмахера были легки, заботливы. Видимо, он даже слегка массировал затылок, потому что императрицу за туалетным столом неизбежно клонило в сон. И приходящие в голову мысли отнюдь не касались того, что ее истинно заботит. Она умела забыть на время неприятности и сосредоточиться на отдыхе. Вряд ли сегодня Бецкому удастся почитать «Элоизу». Время уйдет на разговор. Но будет ли Иван Иванович до конца откровенен? Он ведь иногда сам не понимает, где врет, а где говорит правду, слишком увлекается, и сам начинает верить придуманным небылицам.

Удивительное дело, куафер не только поднял ей настроение, но перевел мысли в философический ряд. Вот, скажем, Руссо. Да, он величайший ум, талантливый писатель, но Екатерина часто его не понимает. Его желание быть предельно откровенным с читателем кажется ей некой душевной болезнью. Зачем эта искренность нараспашку? При этом ты сам понимаешь, что выставляешь себя на осуждение. Более того, тебя могут подвергнуть осмеянию! Хотя кто его знает, может быть, Руссо думает, что полная откровенность подкупает читателей? В конце концов за искренность ему платят деньги. И, наверное, искренность стоит дороже, чем умалчивание. Умный читатель умеет разобраться, что к чему. Но она императрица и потому не может позволить себе подобного простодушия. Чрезмерная искренность, то есть искренность до дна, безусловно вредна государству. Подданных надо лелеять, заговаривать их сказками, для них теплота и мягкость, а государство надобно укреплять всеми возможными способами. Здесь и ледяная твердость уместна.

Волосы были великолепно уложены, от этого лицо сразу помолодело и заиграло выражением чуть размытой доброты, задумчивости и снисходительности к человеческим слабостям. О, она, как хороший кулинар, знающий толк в добавках и приправах, умела сочинить это сложное, многокрасочное выражение, которое так пленяло подданных.

Обед, несмотря на скудость блюд, прошел вполне оживленно. За столом были князь Голицын, Лев Нарышкин – и всё. По постным дням не собираемся. Потемкина тоже не было. Он находился в отъезде. Говорили об итальянской живописи, прекрасная, неторопливая беседа.

В голубой гостиной наконец можно побыть одной. Екатерина взяла пяльцы, вышивка помогала ей думать, но тут же их отложила. На пороге появился Бецкий.

Сияющий, надушенный, подкрашенный, он влетел в гостиную танцующей походкой. Совсем старик, подумала Екатерина. Как грустно, все мы стареемся! Неужели и она в семьдесят лет будет такой развалиной? Эта желтая кожа, ее не спрячешь под румянами, сосборенные руки в гречке, а главное уродство – шея: висит под подбородком кожаный мешок, похожий на козье вымя. Морщины, как овраги, делят поверхность лица на отдельные острова. Хоть бы он поправился, что ли…

Бецкий меж тем уже трещал, как скворец. Она наконец вслушалась и поймала последнюю фразу:

– И тут бедная девочка мне во всем созналась.

– Какая бедная девочка?

– Моя воспитанница. Как же вы не помните, Ваше Величество? Она вам писала. Варенька Бутурлина. Одна из самых прилежных и воспитанных девочек.

Екатерина выразила умеренную заинтересованность.

– Как же, как же…помню. Она, кажется, просила за своего жениха?

– Вот именно, Ваше Величество. Все остальное не более, чем гарнир. И ее жених действительно ни в чем не виноват. Ведь здесь в чем дело-то? В дела государства Российского решили вмешаться пруссаки. Они нашли канал, боюсь, что здесь опять были использованы масоны. О, я предупреждал вас, Ваше Величество. Они ведут опасные игры. С ними надо держать ухо востро. Некий немец, по фамилии то ли Воль, то ли Виль, словом, совершенно невнятная фамилия, наверняка вымышленная, предлагал немцу Шлосу деньги, большие деньги, которые следовало употребить в пользу великого князя Павла Петровича.

– Что значит – в пользу?

– А то и значит… Вы поймете лучше меня. Я далек от политических дел и не знаю, что имеют в виду пруссаки, предлагая деньги. Виль пообещал большие деньги для политических нужд, но обещание свое вложил не по назначению. Шлосом-то была сестра моей подопечной. Глафира Турлина, внебрачная дочь графа Бутурлина. Она в мужском платье переживала нападки судьбы. Опекун ее обворовал, между прочим, и собирался против ее воли выдать замуж за старика! Понятно, что молодая девица этому воспротивилась. Это же чудовищно!

Уловив усмешку на лицу государыни, Бецкий понял, что чересчур увлекся и вернул разговор в деловой канал.

– Девица прибыла в Петербург, дабы вступить в права наследства. И тут выяснилось, что денег практически нет. Потом появляется Виль со своим предложением.

– Она должна была немедленно бежать в полицейскую управу и доложить обо всем полицмейстеру, – жестко сказала Екатерина.

– Помилуйте. Куда же она побежит, если вынуждена жить под чужими документами. Кроме того, среди масонов она считалась своей. Никто же не подозревал, что она женщина! Виль же отдал Глафире некий список лиц, которым она должна была предложить денежную помощь пруссаков.

– И она предложила?

Екатерина уже давно все поняла, но продолжала изображать некоторую бестолковость, давая возможность Бецкому высыпать как можно больше подробностей из своих неиссякаемых закромов.

– Нет, конечно. Боюсь, что дело касалось… – он замялся.

– Ну, говорите, говорите…

– Дело касается престолонаследия, – выдохнул он и опять вернулся к «романтической истории».

Но Екатерина его не слушала, потому что уже получила то, что ожидала. И получила по совершенно неожиданному каналу. Теперь следует узнать, откуда эта девочка узнала секретные сведения. Ах, да, от сестры Глафиры Турлиной, которая опять сбежала, экая непоседа. Но, главное, рассказу о прусских деньгах можно верить. Простодушным девам придумать такое просто не под силу. И деньги «некто Виль» предлагал не бунтовщику Пугачеву, на это у него ума хватило, а здесь, в Петербурге.

– Так Бутурлина может рассчитывать на вашу помощь, Ваше Величество? – настойчиво повторил Бецкий.

– Успокойтесь, Иван Иванович. Мы еще вернемся к этому вопросу. А сейчас я хочу побыть одной.

Как только за Бецким закрылась дверь, Екатерина вызвала секретаря.

– Мне нужен Шишковский. И чем быстрее, тем лучше.

Распоряжения, данные ей начальнику тайной экспедиции были предельно краткими и точными: найти в Петербурге тайно проживающую где-то Глафиру Турлину. До этого она проживала три месяца по подложным документам на имя Альберта Шлоса. Ну и так далее…

13

Фонарь висел на высоком, выкрашенном в голубой цвет деревянном столбе, и каждый вечер в одно и то же время к нему приходил хромой фонарщик. Он приставлял к столбу хлипкую лестницу, приволакивая больную ногу, лез наверх и спускал круглый фонарь. Глафире казалось, что она слышит, как скрипит блок, к которому крепится металлический штырь, как булькает конопляное масло, которое фонарщик вливал через узкогорлую воронку.

Сколько конопли росло в те дальние времена по пустырям, полям и огородам! Тогда никто не знал, что высушенная «травка» дурит голову и вызывает серьезную болезнь. Конопля была более популярна, чем картофель или подсолнечник. Полезную культуру возделывали с полным старанием, хотя конопля без всякого возделывания перла из земли с фантастической силой. Конопляное масло употребляли не только для освещения, но употребляли в пищу. А уж какая красивая трава! В каждом саду под яблоней отводился закуток, потому что все знали – конопля отпугивает комаров, мошек и прочую мелкую, вредную для растений дрянь.

Фонарщик уходил, но Глафира продолжала стоять у окна. Обычно к живому огню летят ночные мотыльки и мошкара, но летом не зажигают уличное освещение, в белые ночи и так светло, поэтому вокруг круглых фонарей вьются только белые мухи. Еще, почитай, осень на дворе, и уже снег. Голые сучья деревьев, на них спят нахохлившиеся вороны – вот и весь пейзаж. И так из вечера в вечер.

Сколько еще она будет торчать в доме Нестора Прохоровича, кума Февронии? Кум – значит крестный отец. Видно, крестил он Февронию совсем молодым, потому что сейчас ему более шестидесяти никак не дашь – важный, красивый, борода с проседью аккуратно подстрижена, походка, несмотря на тучность, легка. В рабочую камору входит неслышно, за ним приказчик в немецком платье, молоденький, голенастый, как болотная птица зуй. Хозяин молчит, только супится, а приказчик уже кричит усердно:

– Хватит кулемничать! Работайте!

Кулемить – значит говорить вздор, производить путаницу, а какая путаница-то, разговор только помогает рукам проворнее работать иглой.

Нестор Прохорович держал сапожную мастерскую. Правда, называлось его заведение так только меж своих – по старинке. Начал дело он действительно с сапожной мастерской. Деньги заработал в основном на шитье женских котов – мягких полусапожек на низких каблуках. Выглядели они нарядно: с алой суконной оторочкой, шнуровкой и кисточками. Коты эти не только простой люд покупал, но иной раз и барыни не гнушались – удобно!

Далее Нестор Прохорович расширился и организовал еще шляпное и перчаточное дело. Февроньин кум с самого начала взял правильный курс. Для изготовления шляп и чепчиков он пользовался иностранными образцам, но при этом понимал, что его будущими покупательницами станут служанки, горничные и прочий небогатый люд. Баре будут иностранные шляпы покупать, а мы и в своих, отечественных будем выглядеть не хуже.

Глафиру никто не заставлял работать, она сама напросилась. Видно, Феврония платила за ее постой куму, а может, просто сообщила, что девица из знатных и требует уважительного отношения. У Глафиры была своя комната, туда же ей приносили еду и свечи. Кормили, как гуся перед Рождеством, но ведь не в еде счастье.

Через десять дней она взмолилась:

– Я знаю, Феврония говорила, что у вас работают мастерицы. Дайте и мне какую-нибудь работу.

Нестор Прохорович не удивился, только посмотрел строго. Но скоро прямо в комнату к Глафире принесли черные кожаные заготовки для крестьянских рукавиц.

– А умеете ли вы шить? – спросила хозяйская дочь.

– Если покажите, сумею.

Показала… В руках девочки все выглядело на редкость просто и понятно, а как сама взяла в руки иглу, то пришлось помучиться. Кожа была грубой, протыкалась с трудом. Ее мало было просто сшить, рукавицы еще надо было украсить красной шерстяной вышивкой. А это вам не розы в пяльцах вышивать. Все пальцы исколола, но справилась.

Прошла неделя, и Нестор Прохорович разрешил, конечно, если сама Глафира пожелает, спуститься в рабочую камору.

– Спрашивать будут, скажите, что вы новая работница из Пскова. А лучше ничего не говорите. Молчание – оно золото.

Просторное помещение, тридцать молодых женщин, некоторые совсем молоденькие, почти девочки. Шили шляпы, перчатки, вышивали накидки. Глафиру посадили на изготовление искусственных цветов – обрезки шелка, крахмал, краски, ножницы… Интересное дело, когда умеешь с ним справиться.

Если хозяина и приказчика не было, мастерицы болтали без умолку. Разговоры были неинтересные, одна ругала пьяницу мужа, другая сокрушалась, что денег на приданое никак не накопит, третья ругала непутевых родителей. Чаще всего пересказывали городские новости, которые касались событий ужасных: то пожар где-то случился, то дом грабанули, все вещи вынесли. Особый интерес вызывали у всех смертоубийства и найденные в канале неопознанные трупы. Глафира не принимала участия в этих разговорах, но ведь уши-то не заткнешь. Иногда эти пустые пересуды вызывали в душе такую боль, что даже сердце начинало щемить. И может, и не сердце это болело, а спина, находившаяся все время в согбенном состоянии. Тяжело работать по двенадцать часов в сутки. Она раньше и не подозревала, как это трудно – зарабатывать деньги своим трудом.

А в этот пасмурный день, который круто изменил ее судьбу, беседа товарок вдруг показалась интересной.

– Сейчас мода на чепчики уже другая. Мы по старинке их тесными шьем, а сказывают, появился в столице важный французишка – тупейных дел мастер. Сей перухмахер волосы чешет и парики. Так вот он продает искусно сделанные женские головные подушки.

– Ну и что в этом нового? Чем женские подушки отличаются от мужских?

– А тем, что на них не спать, а под волосы подкладывать. Подушки эти очень умножают волосы, убирать их можно быстро и булавок меньше идет.

– Я думаю, что сейчас весь Санкт-Петербург к своим головам подушки приколет.

– А я о чем? Да разве этот чепчик на подушку налезет, – мастерица надела на кулак произведение своих рук и выразительно им повертела.

«Тоже мне – новость, – подумала Глафира. – Дуры вы дуры! На театре эти подушечки под волосы давно подкладывают. И у маменьки такая была, коричневой сеточкой обшита. А это когда еще было!»

Далее мысли соскользнули с услышанного и вернулись в привычное русло: «Это не они дуры, а я! Зачем сижу в этом доме, чего жду? Хотела ведь в актерки идти, но сыграла свою роль не на сцене, а в жизни. Так и пройдут твои лучшие годы за вырезыванием из шелка настурций и лилий. А ведь все было в твоих руках, и все прошляпила, гусыня безмозглая!»

В этот момент Глафиру поманил пальцем приказчик.

– Идите в свою светелку, там вас ждут.

Февронию заставили посетить Глафиру дела опасные и неожиданные. В дом ее опять явился полицейский солдат, но сам разговаривать не стал, отвел в участок. А тут в нее вцепились те самые, что приходили с обыском.

– Говорите всю правду, как на духу. Если скроете что, то разговаривать с вами будут в другом месте, – с угрозой в голосе заявил чернявый поручик.

Феврония судорожно перекрестилась и закивала головой.

– Знакомо ли вам имя Глафира Турлина?

Если бы Феврония подумала хоть полминуточки, то, конечно, созналась бы во всем. Зачем ей чужие грехи на свою голову? Но твердое «нет» само выпорхнуло, а потому далее бедная женщина только соизмеряла свои намерения с действительностью. Если чернявый и ушастый дознаются до правды, сможет ли она им потом заморочить голову? А почему нет? Вполне могло быть, что она не знала тайны своего постояльца. Приехал немец, документы его посмотрела и пустила на постой. Если в Шлосе даже масоны не угадали женщину, то и она вполне могла просмотреть очевидное.

Эти размышления помогли Февронии сохранить спокойствие и даже четко отвечать на вопросы, а отвечать надо было так, чтобы не было в лице и голосе признака страха и волнения. А что ей волноваться? Она ничего дурного не сделала.

И уже очутившись на улице, Феврония вдруг до полного ужаса испугалась мысли: а откуда поручику и капралу вообще известно это имя – Глафира Турлина? Ясное дело, они ее ищут. А если ищут, то найдут! Это мнимого Шлоса сыскать невозможно, потому что он исчез, испарился, как Дух Святой. А Глафира Турлина есть фигура реальная. И хоть живет она под чужим именем, и документов у нее никаких нет, Феврония все равно верила, что чернявый и ушастый ее непременно схватят, потому что сведения о ней они могли получить только от Озерова.

Эта пиявка толстая, ненасытная, так она называла своего второго жильца, давно был у нее на подозрении. За квартиру платит неаккуратно, ведет себя заносчиво, а ходит при этом всегда с таинственным видом и очень любит совать нос в чужие дела. Ужо сейчас она придет домой, и всю душу из него вытрясет. Наверняка негодница Глафира сболтнула ему лишнее.

Но вернувшись на каретный двор, она несколько поостыла и решила прежде поговорить с самой Глафирой. Внутренний голос подсказывал ей, что-то во всей этой истории не так. Одно ясно, дело обрастает новыми подробностями и полицейские роют землю вокруг обоих Шлосов, как заправские землекопы.

14

Разговор с Глафирой был трудным. В самих апартаментах кума запрещали повышать голос. Здесь привыкли к сдержанности, да и положение таинственной жилички призывало к тишине. Поэтому Феврония, выкрикивая ругательные слова, шипела, как змея. Господи, прости меня грешную. Ажно вспотела вся от напряжения. А Глафира все одно твердит: «Никаких откровенных разговоров с Озеровым не вела». А потом обнаглела и советы стала давать:

– Вы, тетенька, гоните его с квартиры, пока не поздно, потому что он шпион. Я это в самый первый день почувствовала.

Да как же его прогнать, если он за два месяца задолжал?

Расстались они плохо. Феврония была категорична.

– Вот что я тебе скажу, моя милая. Уходить тебе надо от кума Нестора Порфирьевича. Если тебя здесь найдут, то подведешь ты под розыск честных людей.

– Да куда же мне идти?

– Назад, в свою деревню Вешенки. Небось там тебя никто не съест. Три дня даю тебе на сборы. Тебе, правда, собираться, только подпоясаться. Но сейчас зима. Я сама тебе зимнюю одежонку справлю. Но помни, у меня на тебя бумага есть. Как только получишь наследство, я ее тут же по суду и предъявлю.

Глафира не стала спорить. Круг замкнулся. Мечтам о театре тоже не суждено осуществиться. Жизнь ее кончилась. И не надо выть в голос, потому что мертвецы обычно бесчувственны.

Феврония не пришла на третий день, записки от нее тоже не было. Глафира решила сама ничего не предпринимать. Если ей суждено быть арестованной – пусть. А чем жизнь в Сибири хуже, чем супружество с ужасным помещиком Барановым? Да и возьмет ли он ее бесприданницей? Остается только у Марьи в приживалках жить. Уж лучше арест.

Так размышляла она, стоя, как обычно у окна. Фонарщик давно совершил свой вечерний обход, и теперь свет в круглом фонаре сиял как диковинный цветок. Но сейчас не фонарь ее интересовал. Она ждала появления извозчика, который доставил бы Февронию. Предстоящий разговор уже не страшил. Добилась она своего, на Глафиру напало полное бесчувствие.

Вдруг в стекле возникло неясное отражение, отразился чей-то силуэт, мужской, вот что странно. Откуда мог появиться мужчина в ее комнате? Приведение, не иначе, подумала она с усмешкой, и вдруг узнала в посланце темных сил черты Степки Кокошкина. Перетрудилась ты, милая, на работе в мастерской. Мерещится шут знает что.

Не будем скрывать, она думала об этом молодом человеке, думала с обидой. Уж который раз он ее обманул! «Рассчитывай на мою помощь!» – все пустые слова. Лик обидчика, совершенно безмолвно проступивший на стекле, озадачил Глафиру. Она словно окаменела, и только голос заставил ее повернуться.

– Здравствуй, Глаша.

– Ты как сюда попал?

– Хозяин привел, Нестор Прохорович. А как до дома добраться, Феврония объяснила. Она мне все рассказала.

– Ну и что? – Глафира строптиво повела плечом. – Ты тоже считаешь меня преступницей?

– Да кто я такой, чтоб тебя судить.

– Жалеть меня пришел. Жалостливый, да? Что молчишь? Про заговор Феврония тоже тебе рассказала?

– Глупости все это. Не может быть сейчас никакого заговора. От добра добра не ищут.

– Твои бы слова да Богу в уши. Это ты в добре живешь, а я в постоянном страхе. Ты личико-то расслабь. Улыбку изобрази, как положено.

– Сесть можно?

– Да хоть ложись, если устал.

Степан осторожно примостился на крытом крестьянским ковром сундуке, спина прямая, взгляд напряженный. Кашлянул нерешительно, поискал глазами икону, перекрестился, вздохнул.

– Я Глаш, вот что тебе скажу. И гулять вокруг да около не буду. Погулял уже, хватит. Родители мои далеко, твоих вообще нет. Это я к тому, что сватов посылать некому. Я по нашему рассуждаю, по-деревенски. Я прямо тебе скажу, – он покосился на нее и выпалил: – Выходи за меня замуж.

Глафира поймала этот косой взгляд и фыркнула. Вот так же Добрый косился на нее, пытаясь угадать, что она дальше сделает – вскочит верхом или привяжет к ближайшей березе. Ты не конь, ты военный офицер. И нечего на меня коситься. Вид у Глафиры был совершенно неприступный.

– Я это не с бухты-барахты говорю, – продолжал Степан, напуганный молчанием Глафиры. – Я думал об этом. Ведь это сразу решение всех твоих бед. Будешь ты Глафира Кокошкина, и никто, ни масоны, ни заговорщики, ни полиция, тебя не сыщут. Со священником я договорюсь. Я уж и деньги на тайное венчание скопил.

Глафира отметила про себя это словосочетание – «твоих бед». Не наших, не общих, а твоих. Защитник выискался!

– И много скопил? – ехидно осведомилась она.

– Ты, Глаш, не ерепенься. Сколько, Глаш, надо, столько и скопил.

– Я тебе не Глаша, а Глория. Понял? Глория Турлина, покойного графа Бутурлина дочь.

– Понятно. Не пойдешь, значит, за меня? Неровня я тебе. Я это всегда чувствовал.

Глафира быстро прошлась по комнате, щеки ее пылали.

– Глупости ты говоришь. Ровня, не ровня! Кто ж так деву к венцу зовет? Ты, Степка, ровно младенец. А может, старик, сединами убеленный. Женятся-то по любви, а не по обстоятельствам. Иль забыл? Я уже от одних обстоятельств сбежала. Баранов, плешивый старик, и тот мне руки целовал, на одно колено становился…

– На колени встать немудрено, – прошептал Степан. – Ты знаешь, что я тебя люблю.

– Да разве так любят? Что ты понимаешь в любви-то? Ты когда в армию свою поехал, меня спросил? Папенька-маменька запретили со мной встречаться, а ты и рад-радешенек, что депеша из полка пришла.

– Неправда! Я тебя спрашивал! Я тебя с собой звал.

– Ага, звал, – она едко рассмеялась. – Как, мол, приеду в Петербург, сразу тебе весточку пришлю. Пришлю весточку, а ты приезжай ко мне тайно. Как, мол, приедешь, так и обвенчаемся.

– Согласен, это наивно. Но я тогда был малец несмышленый, как умел, так и предлагал. А ты по своему обыкновению не ответила ни да ни нет. Только вскочила на своего Резвого, гикнула и ускакала в поля.

– Ой, не могу, – Глафира делала вид, что умирает от смеха, и даже засмеялась при этом хрипло, отрывисто.

Степан не удержался, тоже вскочил на ноги.

– Как я тебя сразу мог с собой взять? Не в казармы же тебя везти?

– Да не в казарме дело, а в том, что ты маменьку свою боялся пуще огня. Помнишь, как за гумном стояли, и ты мне песню пел.

– Не стояли, а сидели.

– Ну, сидели, какая разница. Ты все целоваться ко мне лез. И еще эта балалайка дурацкая. Трень-брень… И как ты мне про любовь складно пел! А потом увидел маменьку, так и захлопнулся. у соловья роток на замок. И еще за руку меня схватил. Давай, мол, спрячемся от греха. Я уже здесь, в столице конец этой песенки прочитала. Сочинение господина Ржевского: «страсть на лесть днесь променя, и не мыслишь про меня. О, неверный! Ныне стал пленен ты иною». Конец этих виршей ты в деревне опустил. И стихи дурацкие, и язык в них гнилой!

– Я за господина Ржевского не отвечаю, я тебе про любовь пел, а ты, мамзель Глория, как водится, тогда сбежала. Потому сбежала, что призрения своего скрыть не могла. Ты просто потешалась надо мной!

– Велика честь! Больно ты был мне нужен.

Они стояли друг против друга как два врага, бросая обвинения, и каждый уже не оправдаться хотел, а унизить собеседника, кольнуть побольнее, выплескивая накопившиеся обиды. Первым опомнился Степан, опустил сжатые кулаки.

– Я, Глаш, как приехал в Петербург, меня сразу в Смоленск перевели и тут же стали готовить к турецкой баталии. Я тогда, конечно, думал о тебе, но мало. Совсем другая жизнь началась, а кто я был – мальчишка. Война – штука страшная, Глаш, я даже вспоминать о ней не хочу. Много моих товарищей там полегло. А я жив остался, и спасибо Господу, не изувечен. После баталии отпустили меня домой на малую побывку. Сапоги начистил, собрался с визитом в Вешенки, а тут отец мне и говорит: «Не торопись, сын, Глаша Турлина утонула». Я думал, рехнусь умом с горя. Родители вкруг меня на цыпочках ходили, шепотом разговаривали. Потом отдышался маленько, приехал в полк и решил, значит, не судьба.

– Остудила тебя жизнь, стало быть…

Глафира стояла у окна притихшая, пристально следила за отраженным в стекле Степаном. Он сидел уткнув лицо в руки и говорил слова словно уже не ей, а самому себе. И удивлялся своим мыслям, и страдал, и не понимал, как жить дальше.

– А потом командировка в столицу. Иду по улице и средь бела дня тебя встречаю. Живую, и в мужском костюме! Вроде ты, и вроде совсем нет. Что я мог подумать? Ты очень, Глаш, похорошела. Просто необычайной какой-то красавицей стала. Я даже радоваться не мог. Сомлел весь. Ты всегда решительная была, но чтоб так с судьбой играть, нужно особую душу иметь. Сказать, что старая любовь вернулась, ничего не сказать. Это вспышка была, молния! Ослепило меня от любви, и я с головой в омут. Я тебя обожаю. Я честно скажу. Откажешь мне, не знаю, как дальше жить, потому что единая моя в жизни цель, это защитить тебя. И чтоб не бежали ножки твои прочь от обидчиков, а чтоб жила ты в тишине, покое и неге…

Глафире вдруг привиделась шпалера, виденная в доме негодяя Ипполита Ивановича. И был на той шпалере колодец деревенский с палкой-журавлем, а рядом прекрасная Рахиль, то есть она сама, а рядом пушистые, словно кролики овцы. Сколько там лет назначил отец Рахили, чтоб жил Иаков, а вернее сказать, ее Степан с нелюбимой Лией? Так и в ее судьбе. Не было Лии, но была война и беда, а сейчас они опять встретились у колодца.

Глафира отошла от окна, бочком приблизилась к Степану, потом села рядом, привалилась к его плечу и заплакала. Степан сразу умолк, напрягся весь, а потом поднял за подбородок склоненную ее голову и стал целовать соленые от слез щеки.

15

Шепча Февронии в ухо, де, с новоявленным Шлосом был страшный скандал, Озеров сильно преувеличивал. По сути, никакого скандала вообще не было. Так только, прошел в ложах легкий слушок, что молодой человек, который привез из Гамбурга конституцию, воспользовался чужим именем, а теперь убит. А где труп, неизвестно. Находились братья, высказывающие серьезную озабоченность – а состоял ли сей человек в братстве? А если не состоял, то не был ли он засланным шпионом?

Мог бы в ложе поднять серьезный скандал сам Шлос, но Ипполит Иванович отговорил его от этой затеи. Зачем самому лезть в трясину, если в мире существует столько много прекрасного? Он был стар и умен, и все еще очень жаден до жизни. Разумеется, в его отношениях с воспитанником не о какой плотской любви и разговора не было, но обряжая прекрасного Альберта в средневековые одежды, он испытывал такое волнение, лицо юноши будило в нем столь сильные воспоминания своей далекой юности, что состояние это смело можно было назвать счастьем.

– Мой милый мальчик, забудь, – увещевал он Альберта. – И будь благодарен этому анониму, что он отдал по назначению депешу, которую ты вез в Петербург.

– Но негодяй украл мое честное имя!

– Никто не сомневается в вашей подлинности.

– А деньги? Он украл мои деньги!

– Что деньги? Пустое. Их все равно не вернешь. Поживем пока в Петербурге. Зимой здесь весело: балы, приемы, опера, катальные горки, маскарады. А к новому году управляющий привезет мне живые деньги, и с весенним теплом мы отправимся в Венецию или в Толедо? Можно поехать в Лондон, посмотреть «Брачную пару» Ван'Эйка? Куда ты хочешь?

Шлос только вздыхал. Кто бы знал, как надоел ему благодетель. Обеспечивая юноше привольную жизнь, Ипполит Иванович требовал совсем немного. Во всяком случае, Шлосу это немногое казалось истинной ерундой. Ну, любит старец сидеть обнявшись, и коленку ему поглаживает, словно портовой шлюжке. Да пусть себе гладит. Не в этом дело. Шлос хотел домой к маменьке, которую за это время порадовал всего одним письмом, мол, жив, здоров, не переживай дорогая. Знай мать, куда ему писать, она завалила бы его своими охами и ахами.

Из Венеции в Петербург он потащился, чтобы объяснить в ложе случившуюся с ним беду. Шлос ехал объясниться, а оказывается, миссия его была исполнена самозванцем. Далее он ждал действий. По его понятиям братья каменщики должны были всей гурьбой броситься ему помогать, дабы настигнуть обманщика и примерно наказать: подземелье, допрос, факелы, испытание – гроб! На деле же, ему тут же вернули «доброе имя» и забыли, что Альберт Шлос вообще живет на белом свете.

– Объясните мне хотя бы, как он выглядел? – спрашивал Шлос у братьев.

– Ну как, молоденький. В общем, похож на вас. Испытание прошел, слова и знаки знал.

Шлос и дальше приставал с расспросами, но ответы поражали своей однообразностью и полным отсутствием интереса. Разговоры эти сами собой утихли, не до того было.

Петербургские ложи были взволнованы известием о скором, буквально днями, приезде Георга Розенберга. Надо сказать, что к этому времени в Петербурге скопилось много иностранных братьев из лож английских, шведских, немецких и французских. У каждого были свои градусы и свое понимание тайны. Чужие знания подвергались сомнению. Великая премудрость, хранимая в храмах халдейских, египетских, мудрости Соломоновы и Синайские, «новая благодать в откровении Спасителя», а также знания Пифагора, Платона, Сократа и Ермия Трисмегиста (всего не перечислишь!) терлись друг о дружку боками, выбивая многие искры и неутихающие споры.

Уже тогда Иван Порфирьевич Елагин задумал свой фундаментальный труд, дающий всему объяснения, но пока он придумал только название: «Учение древнего любомудрия и богомудрия или наука свободных каменщиков из разных творцов светских, духовных и мистических». Братья вдруг взбунтовались, мол, уж не один год служат поиску истины, а их ничему, кроме невразумительных гиероглифов, непонятных символов и странных иносказаний не учат.

– Учение наше не от вымыслов ума человеческого, но от Бога! – громыхал на собраниях ложи Елагин, но его плохо слушали.

Приезд Розенберга должен был разрешить многие споры. Дать братьям истину во всей полноте, что может быть возвышеннее и справедливее. Но мало кто к Гамбурге и никто в России знали истинную подоплеку отъезда Розенберга за границы отечества. Это был не отъезд, а бегство. Бывший ротмистр в отряде волонтеров прусской армии, а теперь мастер ложи «Трех золотых роз» запутался в денежных делах братства.

Не будем употреблять таких грубых выражений, как «взял кассу» – нет, и еще раз нет. Но будучи человеком, которого собственные дела всегда волновали больше, чем общечеловеческие, он занялся коммерцией. Не для себя, Господи, ему казалось, что он искренне хочет улучшить денежное положение братьев каменщиков, и потому вложил все имеющиеся в наличности общественные деньги в корм для домашней птицы. Дело мнилось весьма выгодным. По мере продвижения коммерческих операций Розенберг брал из кассы деньги для собственных нужд, и все крупные суммы. Он отдаст сполна, как только дело будет раскручено! Но… не раскрутилось. Уничтожив расписки и препоручив дела «Трех роз» своему заместителю, Розенберг срочно отбыл в Россию.

В Петербурге он был принят с любовью и уважением. Братья сразу увидели в нем лидера. Харизма – вещь, не поддающаяся описанию. Человек как человек, пятьдесят лет или около того, одет строго, лоб с большими залысинами, крупный нос, внимательный взгляд, вежлив, немногословен, доброжелателен. И пойди пойми, почему все смотрят ему в рот, и с одно взгляда на этого человека внутренне соглашаются, что он имеет право командовать, и истина, которой они так алчут, ему уже известна и со временем будет непременно открыта.

Шлос сразу предстал перед очами своего мастера. Выслушав рассказ о злоключениях молодого человека, Розенберг дружески его пожурил, согласился, что не стоит предпринимать какие-либо шаги по поиску самозванца. Он и задал ряд вопросов, из которых Шлос ничего толком не понял. Вопросы касались некого господина по имени Отто Виль. Слышал ли Шлос раньше эту фамилию? Тот порылся в памяти и недоуменно пожал плечами.

– Из ваших слов я понимаю, что в Петербурге вы с оным господином не встречались?

– Именно так.

– Вот и хорошо. И забудьте это имя. Вы когда возвращаетесь в отечество?

– Как только буду располагать нужной суммой денег. Я уже говорил вам, что был ограблен. А теперь я льщу себя надеждой, что братья масоны окажут мне в этом вопросе содействие. Я особенно рассчитываю на вашу помощь.

Последняя фраза осталась без ответа. Вопрос о деньгах повис в воздухе.

Мистика, честное слово. Никто не хочет искать самозванца, присвоившего его фамилию. Со временем у Шлоса появилось странное ощущение, что его двойник всего лишь фантомом. В то время как он валялся в деревне в горячке, его бестелесный двойник сделал все, что было ему поручено, а потом за ненадобностью растворился в мироздании.

Поэтому Шлос был несказанно удивлен, когда вдруг получил казенную бумагу, в которой ему было предписано явиться в полицию и дать показания. Дальше больше… Ипполит Иванович тоже сунул нос в бумагу, побледнел, как мел, и трясущимися губами разъяснил воспитаннику, что вызывают его не в городскую управу, а в Тайную экспедицию, которая занимается делами политическими и противугосударственными. Шлос перепугался до полусмерти.

– Друг мой, не волнуйся, это у нас бывает, – опекун уже оправился от первого шока. – Если бы тебя подозревали в чем-либо серьезном, тебя бы попросту арестовали. И без всяких экивоков. У нас с этим строго. А здесь, я уверен, они просто хотят снять твои показания, дабы записать рассказ о твоих бедах.

Шлос явился по адресу. Первый же вопрос, который был ему задан, касался неведомого Отто Виля. У молодого человека хватило ума сказать, что он это имя слышит первый раз.

– Позвольте вам не поверить, – заметил следователь. – Вы обвиняетесь в противоправных действиях.

– Каких, помилуй Бог?

Объяснили. Отто Виль в Петербург приезжал? Приезжал, это уже точно установлено. Деньги на организацию противоправных действий предлагал? Предлагал. Почему не донесли?

Шлос пытался объяснить, что его летом вообще не было в Петербурге.

– Послушайте, летом и осенью в вашей столице от моего имени действовал мой двойник!

В ответ мудрый следователь заявил:

– Если бы вы в оное время присутствовали в столице нашей, то вообще сидели бы сейчас в каземате. В каких отношениях в бытность вашу в Гамбурге вы состояли с упомянутым Отто Вилем?

– Я первый раз слышу это имя! – губы у Шлоса дрожали.

Предчувствия говорили несчастному юноше, что этот бред просто так не кончится, что все это только начало, и единственная его забота теперь, не проговориться и не назвать всуе имя Георга Розенберга.

Всего допросов было три. На последнем Шлос совсем загоревал. Был бы он поопытнее, постарше, понял бы, что никаких улик против него нет, допрос ведется методом тыка – вдруг мальчишка сболтнет что-нибудь и даст следствию свежую нитку.

Итогом этих разговоров было жесткое требование оставить Петербург в течение трех дней, то есть ровно столько, сколько ушло бы на оформление выездной визы.

Шлос был несказанно рад такому исходу дела. Совсем иначе к такому повороту судьбы отнесся Ипполит Иванович. Он ужасно всполошился: мы поедем вместе. Правда, через три дня я сам уехать никак не могу, проклятый управляющий не прислал никаких денег. Но тебе я достану, достану! Альберт, сын мой, жди меня в Кракове… или в Вене. Где пожелаешь. Шлос соглашался на все условия.

Ипполит Иванович взялся за дело твердой рукой. Сейчас главное, наскрести денег хотя бы на отъезд мальчика. Закон неумолим. Они просто довезут его до границы, а потом бросят на произвол судьбы. Непереносимо, непереносимо… Где взять денег? Мальчик не может довольствоваться малым. Он привык к комфорту и хорошей жизни. Пока еще, слава Богу, есть закрома, не вычерпанные до дна. Надо ехать в опекунский совет, разговор будет сложным…

Мужик в сером армяке и войлочной шапке явился в дом вечером в тот час, когда старого барина не было дома. Альберт был в наличии, однако и он не видел этого мужика, а про армяк и войлочный колпак узнал из рассказа старого дворецкого.

– Вот, барин, просили передать.

Шлос развернул не совсем чистую, испачканную какой-то жирной дрянью бумагу, и увидел в ней свой кошелек. Кошелек несколько поистрепался, и золотой вензель, вышитый руками маменьки, слегка поблек, но во всем прочем сомнения не было – это его собственность, пропавшая в проклятой русской деревне.

– Откуда это? – спросил он прерывающимся голосом.

– Принесли. Только что. Сказал, отдай молодому барину в руки.

Щлос ослабил тесемку – золото! Деньги он пересчитывал уже в своей комнате. Немцы любят точность, но взволнованный Альберт никак не мог вспомнить сумму, каковая хранилась в этом кошельке в тот злополучный вечер, когда он свалился без сознания. Естественно, в дороге он тратил и много. Маменька учила его записывать каждый пфенинг, но где там было записывать. Будем считать, что деньги вернули ему полностью. Но кто вернул? Привидение?

Он так разволновался, что сам, без помощи слуг, стал укладывать собственные вещи. Скорее из этой окаянной страны! Сегодня деньги вернули, завтра опять отнимут. Он мог бы предположить, что золото послал ему Розенберг, но тот никогда бы не выслал их с посыльным. Подобная сумма передается только из рук в руки. Но все это чушь, чушь! Откуда взялся его кошелек?

Шлос уже смеялся в голос, душа его ликовала.

– Иван, закладывай карету! Впрочем, можешь вызвать извозчика. Да, я уезжаю. Да, я не дождусь барина. Мне нужно торопиться. Ипполиту Ивановичу передай, что я никогда не забуду его благодеяний. Я его вечный должник, понял? Так и передай.

Альберт знал заранее, что проживет должником всю жизнь и при этом не будет угрызаться совестью. Главное, скорее, скорее… Прочь из этого дома! Видеть слезы старика, еще чего доброго за коленки начнет хватать…Непереносимо.

За пятнадцать копеек извозчик довез Шлоса до пристани, оттуда катер доставил его в Кронштадт. Дело на таможне решилось быстро, и уже через два дня он стоял на палубе корабля и с радостью смотрел, как удаляется от него, тает в утреннем воздухе берег опасной и непонятной России. Как они говорят-то? Россия-матушка… ха-ха-ха!

Горе Ипполита Ивановича было неописуемо. По его словам, он «обеспамятел»: метался по городу, обходил знакомые дома, искал своего ненаглядного. Все тщетно! Я не перенесу этого удара, твердил он, глядя на икону, – я умру, сгорю заживо!

Но ему предстояло перенести еще одно тягостное событие, тягостное если не по сути, то по тем последствиям, которые оно вызвало. Ему предстояла встреча с Глафирой.

16

Когда Екатерина писала свой «Наказ», она и не думала о совершеннолетии сына. Также еще ничего не предвещало грядущих бед, как то чуму, волнения в Москве и страшный Пугачевский бунт, поэтому прилежно конспектируя Монтескье и Беккария, императрица сама верила, что своим литературным трудом будет «содействовать счастью и благосостоянию народа». Вольтер за трудолюбие обозвал ее пчелой, и теперь Екатерина называла Россию «своим ульем».

«Наказ» был написан для депутатов будущей Комиссии для сочинения проекта нового уложения, то есть для создания новых русских законов. Депутаты были созваны в Москве в июле 1767 года, заседать начали в Коломенском дворце. «Наказ» начинался словами: «Господи, Боже мой! Вонми ми и вразуми мя, да сотворю суд людем твоим по закону святому судити в правду». Далее следовали слова о нравственных обязанностях человека и правительства, патриотизме, гуманности, любви к ближнему. Депутаты читали «Наказ» и плакали от счастья и умиления.

Затем начались споры и прения. Как пишет сама Екатерина, она «дала им волю чернить и вымарывать все, что хотели». «Комиссия для сочинения нового проекта уложения» заседала два года, «чернила и вымарывала», но дело до конца так и не довела, поскольку была распущена из-за войны с Турцией. Государыня нашла это дело более насущным, чем написание новых законов.

«Наказ» был издан малым тиражом после основательной чистки и правки. Мало того что на деле он стал всего лишь литературным произведением, так его еще и запретили для широкого пользования. Сенатский указ по этому поводу сообщал, что труд государыни писался исключительно для присутственных мест и выдавать его на руки разрешалось весьма ограниченному кругу лиц. И Боже избавь, сей труд переписывать от руки! Самиздат и в XVIII веке строго наказывался.

Историки говорили про «Наказ», что до высказанных Екатериной идей еще Запад не дорос, а она, мол, вознамерилась высадить его на тощие российские земли. Но я думаю, что главная причина запрета книги не в этом. Сочиняя свой труд, Екатерина увлеклась, конечно, как всякая увлекающаяся натура, и при этом вовсе не думала о последствиях. Законность, вот что она ставила во главе угла.

Но прошло время, и императрица поняла, что «Наказ» в первую очередь направлен против нее самой, потому что трон русский она занимала незаконно. К 1774 году от той, которая бредила идеями энциклопедистов, мало что осталось. Многие либеральные замашки уже исчезли без следа, но ум, то есть способность мыслить аналитически, дальновидно, здраво, изворотливо и гибко, остался при ней.

Она внимательно читала протоколы допросов заговорщиков. Шишковский требовал новых арестов. «Надо брать прямо по списку!» твердил он, но императрица жестко держала своего пса за ошейник. Кого брать-то? Дипломата Репнина? Или генерал-аншефа Чернышева, вице-президента Военной коллегии. Уж если кого арестовывать, то начинать надо с Панина Никиты Ивановича, хотя его нет в списке. Павла тоже нет…

Но это и понятно. Конспирация. Однако подробности смуты в общих чертах проясняются. Камешек к камешку, кирпичик к кирпичику…Уже ясна была роль капитана-поручика Наумова. Филерам удалось узнать, что сей Наумов предпринял поездку к старцу Макарию. Этого не допросишь, но большого ума не надо, чтобы понять, зачем Наумов мотался в монастырь. Во всех переворотах заговорщики прежде всего стараются заручиться поддержкой церкви. Случай помог, помре Наумов, туда ему и дорога.

Бакунин на допросах твердит, что его с Наумовым связывала только принадлежность к одной масонской ложе. Бакунин по доброй воле не назвал бы имени капитана Наумова, и про знакомство со Шлосом вряд ли бы обмолвился, не получи охрана прямо в руки странное письмо, в котором Бакунина упреждали об опасности. После этой перехваченной записки допросы пошли живее. Давно пора с масонами разобраться. Очень ценным оказался доклад Мусина, бывшего полицейского. По смешной случайности именно Бакунин помог Мусину «внедриться» в ложу вольных каменщиков. Кстати, Мусин во всем выгораживает Бакунина.

Поручики Вернов и Кныш тоже единодушны. Ни о каком списке они понятия не имеют. Шишковский умоляет разрешить допрос с пристрастием, но Екатерина категорично запретила пытки. Она пугачевских мерзавцев не велит на дыбу поднимать, а уж здесь, в столице, и подавно зверствовать не даст.

Придавать этому делу вес, все равно, что раздувать тлеющие угли. Дуй – получишь полноценный костер. Проще водой залить. Здесь и ковшика достанет. Вылей сей ковшик и сделай вид, что ничего не было. Назовем эти гвардейские игры не заговором, а брожением, а лучше – конфузом. И главное, чтобы слухи об этом конфузе не просочились в народ. Одно дело, злодей поднял бунт. Здесь все понятно, и Европе легко это объяснить. Но совсем другое, когда собственная гвардия вознамерилась лишить ее престола. Гвардия есть оплот государства, и не должна подвергаться пересудам.

Теперь предстоял разговор с Павлом, и Екатерина боялась этого разговора. Как бы ни повел себя сын, какую бы ложь он ни измыслил, или наоборот, как бы ни похвалялся силой и успехами соратников, хотя бы и разоблаченных, она не сможет его достойно наказать. Лимит для узников в крепости ею уже исчерпан. Екатерина может удалить от себя сына, запретить являться на глаза. Но и этого она не может себе позволить. Любезна и доброжелательна – вот ее девиз. В противном случае иностранные послы напишут на родину черте что, и пойдет гулять по Европе опасная сплетня. Разумнее всего задобрить Павла. Можно подарить сыну какое-нибудь обширное поместье вблизи Петербурга – пусть там организует свое маленькое государство и играет там в императора.

Разговор с сыном состоялся утром в кабинете на свежую голову. В апартаменты Павла был послан секретарь, сообщивший, что Их Величество желает видеть их высочество. Ничего хорошего от этого визита Павел не ждал, и даже отгадал, как ему казалось, причину столь раннего вызова. Наверняка эта дура, выжившая из ума княгиня Куракина, нажаловалась на Натали, что та недостаточно уважает ее старость. Павел приготовился быть смиренным, ни в чем не противоречить матери.

Екатерина встретила сына на ногах, в руках у нее был бокал с водой. Эта привычка, мерить комнату шагами и прихлебывать ледяную воду, размышляя о неприятностях, была известна Павлу. Нет, Куракина, пожалуй, тут ни при чем. Он внутренне собрался, даже попытался улыбнуться, но гримаса эта только отдаленно напоминала улыбку. Далее пошел разговор столь странный, что несчастный молодой человек совершенно растерялся…

Панин, щадя наследника, ни словом не обмолвился о недавних арестах. Сам Никита Иванович был готов к худшему, но он боялся, что впечатлительный Павел Петрович, узнав о реальном положении дел, может так разнервничаться, что только усугубит ситуацию. Пока Тайная экспедиция никак не связывала аресты с именем великого князя, а раз так, оставалась надежда, что предстоящая расправа не коснется его воспитанника.

– Предстоит нам, Павлуша, трудный разговор, – сказала императрица, ставя бокал на стол. – Надеюсь на твою откровенность. А также на искреннее раскаяние, если мои худшие подозрения подтвердятся.

– Я матушка, вас не понимаю.

– Сейчас поймешь… У меня есть сведения, и они вполне достоверны. А суть их вот в чем. В то время как на границе империи нашей злодеи решили лишить меня трона, здесь, в сердце государства моего, тоже появились злоумышленники, ставившие перед собой такую же задачу. А теперь я бы хотела узнать, что тебе об этом известно?

Павел помертвел и тут же выбрал для себя систему защиты. Он будет отрицать все до последнего. Кто знает, может быть, матери и не захочется услышать правду, поэтому он твердым голосом сказал:

– Матушка, я ничего не знаю. Верьте мне. Клянусь самым дорогим в моей жизни…

– Не надо клясться. Трон-то, Павлуша, тебе хотели передать. А я со всей ответственностью могу заявить, что подобное беспечное сумасбродство может привести к полному развалу государства. Ты молод, ты ничего не понимаешь в государственных делах. Вот умру я, будешь ты императором, будешь править Россией. Но тогда ты будешь в смышленых годах и в полной силе. Сейчас об этом и разговора быть не может.

– Я ничего не знал об этом, – повторил Павел.

– И ты хочешь сказать, что воспитатель твой Никита Иванович ничего не говорил тебе про это дело?

Екатерина била наверняка. Уж если Павел хотя бы частично замешан в этом деле, то приобщить его к заговору мог только Панин. А Павел метался мыслью, пытаясь понять, что известно императрице и ищейкам ее, а что нет. Не исключено, что Панин уже арестован и допрошен, может быть, дал показания. Кем же тогда он, Павел, будет выглядеть в глазах матери? Каяться надо, другого выхода нет, только надо придумать, как начать.

– Да, такой разговор был. Это было давно, но мы ни о чем не договорились.

– Знаешь ли ты этих людей, – Екатерина протянула сыну пресловутый список, только на этот раз он был каллиграфически переписан на хорошей бумаге.

Павел глянул в него, жмурясь от волнения.

– Конечно, я знаю многих из людей, но не всех. Вернов, Наумов – кто это?

«Нет, здесь он не врет, – подумала Екатерина. – Когда он начинает фантазировать, у него лоб собирается в складки и откуда-то появляется преданное собачье выражение». А Павел в этот момент заклинал себя: «Только ни слова про пункты! Хоть пытайте меня, хоть режьте!» Он даже глаза закрыл от ужаса.

Вечное хотение Панина – ограничить самовластие твердыми аристократическими конституциями. Учитель ратовал за конституционную монархию. Сама «конституция», как размыто сказал Панин, находится в работе, но с основными положениями– пунктами великий князь ознакомился. Более того, он утвердил эти пункты своей подписью, давая тем самым гарантию исполнения их, ежели власть будет в его руках. Некоторые пункты прямо повторяли те, что были предложены «верховниками» Анне Иоанновне: без Сената не начинать войн, не заключать мира, не вводить новые подати…Намечалось также учредить Верховный совет, частично избираемый (какова смелость!) самим дворянством. Этот Верховный совет и стал бы руководить государством, а Сенату осталось бы только законы писать.

Конечно, если бы Екатерина хотела, она бы вытряхнула из сына все, но ей нужно было вовремя остановиться. Цель этого разговора была в одном – напугать Павла. Напугать настолько, чтобы он о подобных мероприятиях и думать забыл! Но надобно было выяснить еще один вопрос: был ли Павел связан с иностранными государствами, которые всегда хотели погреть руки на скандале в России?

– Мне известно также, что к этому заговору имеет отношение Пруссия. Я знаю твое отношение к королю Фридриху, знаю, как ты чтишь этого государя? Есть ли у тебя какие-либо письма от него? Говори правду! В противном случае тебе не поздоровится!

– У меня нет писем от Фридриха Великого.

– Общался ли ты с какими-нибудь гонцами из этого государства?

– Нет.

– Состоишь ли ты в обществе масонов?

– Нет, Ваше Величество.

С каждым ответом голос Павла крепчал, он уже оправился от первого испуга, а на императрицу вдруг волной, даже спине горячо стало, накатилась ярость. Будь ее воля, она бы ударила этого глупого несмышленыша, недотепу, игрушку чужих страстей. Ей вспомнились слова из депеши английского посланника, которую перлюстрировал черный кабинет: «слабость характера Павла равняется слабости его телосложения». Вот он стоит перед ней: низкорослый, некрасивый, тщедушный. И находятся мерзавцы, которые считают, что он будет выглядеть на русском троне лучше, чем она! Да разве ему под силу вести Россию к великой цели?

– Я хочу сказать тебе, – громко прокричала Екатерина и неожиданно для себя самой затопала ногами, – чтобы ты думать о троне забыл.

Павел молча склонился в поклоне, лопатки, как недоразвитые крылышки птенца, нервно вздрагивали под камзолом.

– О нашем разговоре не должна знать ни одна живая душа. И Панину ни слова. Имей в виду, твой каждый шаг будет на виду, за тобой установят на время негласный надзор. И не приведи бог, что ты дашь мне повод усомниться в твоем чистосердечии! Иди!

Павел, не разгибая спины, пятясь приблизился к выходу. «Правильно, что я дала себе волю, правильно, что топала ногами. Так оно доходчивее», – подумала Екатерина, когда за сыном закрылась дверь.

На следующий день Шишковский выслушивал от императрицы четкие приказы: дело о заговоре прекратить, Бакунина из-под домашнего ареста освободить, арестованных Вернова и Кныша принудить написать прошение об отставке, а далее ночью, тайно, развести их по собственным имениям. Без права выезда и под негласный надзор полиции.

– Вернов где живет?

– Именьице у него в московской губернии.

– Ну вот, в именьице и доставить. Пусть хлебопашеством займется, это ему прыти-то поубавит. А Кныш?

– У этого и именья нет. Это у него родственник богатый по материнской линии есть. Он и составил ему в свое время протекцию в гвардию. А у батюшки только домишко хилый под Великим Новгородом и пять душ крепостных.

– Вот и хорошо. Кныша к батюшке. Поест черствый хлеб, смотришь, и образумится. Да чтоб грамотно прошение об отставке написали. Первому наказание за дуэль, второму за растрату казенных денег.

– Так не было растраты-то, Ваше Величество.

– Это не важно.

– А что с немчиком этим делать, со Шлосом?

– Выслать из России немедля, и чтоб духу его здесь не было. Глафиру Турлину сыскали?

– Никак нет. Она ведь без документов, и приметы неясные.

– Прекратите поиски. Я думаю, сия Турлина сама на поверхность вынырнет. Это дело я оставлю себе.

В разговоре с Сегюром, французским посланником, Екатерина сказала как-то: «Я люблю хвалить и награждать громко, а порицать тихо». Воистину умная женщина!

17

Наверное, надо было бы трагичнее описать встречу Ипполита Ивановича с ожившей Глафирой, но все произошло гораздо скромнее, чем казалось поначалу. Чета Кокошкиных явилась в дом опекуна днем и попросила дворецкого доложить о себе. Выглядели молодые скромно, но вполне достойно: Глафира в новом салопе, в шляпке с меховой оторочкой, Степан в парике с буклями и шляпе с султаном. Словом, в нем никак нельзя было признать замшелого мужика, который передал пакет для Шлоса.

Дворецкий принял офицерскую епанчу и кокетливый салоп, препроводил визитеров в гостиную и поплелся докладывать барину.

Ипполит Иванович в грусти и задумчивости пребывал у себя в спальне, то есть лежал в халате на посели и смотрел в потолок. Он никого не хотел видеть, а уж тем более неведомых Кокошкиных – зачем пришли, что надо? Не знает он никаких Кокошкиных и знать не желает.

– Иван, я болен, умираю, пошли их к черту!

К удивлению дворецкого, после сообщения о болезни барина и полной невозможности светской беседы, гости не покинули дом, а заявили, что готовы ждать Ипполита Ивановича хоть до вечера.

Воля ваша… Дворецкий поклонился и вышел. Не гнать же их силой, в самом деле. Сами соскучатся до вечера сидеть и уйдут со двора. Через час старик наведался в гостиную. Гости расположились там, как в собственном дому. Хорошенькая дама вышивала бисером заготовку для кошелька, а офицер с невозмутимым видом читал книгу. При виде дворецкого, он снизошел до объяснения:

– Ежели господин Веселовский в течение часа к нам не выйдут, изволь сообщить, что мы сами пойдем по апартаментам его разыскивать. И напомни барину, что его хотят видеть соседи Марьи Викторовны по псковской усадьбе.

Что делать? Таких с помощью дворни не выгонишь. Мало того что у господина шпага у бедра висит, так он еще и тростью офицерской запасся. Дворецкий опять потащился с докладом.

Соседи, говоришь? Может, их дурища Марья прислала? Бестолковая курица, вот ведь взяла волю, ведет себя, словно барыня. Ипполит Иванович нехотя сполз с постели. В камзол облачаться не стал. Не великие персоны, деревню в Петербурге не зазорно и в халате принимать.

А дальше состоялась встреча. Первым, на кого опекун обратил внимание, был офицер в парадном облачении: василькового цвета кафтан, золотой погон на плече, штиблеты черной кожи ярко начищены и пуговки на них меленькие, аккуратные, словно гвоздиками прибиты. Нет, что ни говори, а армия, это красиво! Сам он партикулярный человек, никогда не служил, но к военным относится с полным уважением. У них особая походка, стать, и голова посажена эдак стройно, словно на римских мраморах.

– Я вас слушаю, – вежливо обратился он к Кокошкину.

И тут его взгляд упал на юную даму. Обидно сказать, но никакого шока у Ипполита Ивановича не случилось и ужаса он не испытал, только навалилась на него вдруг смертная тоска. В глубине души у него всегда были подозрения относительно смерти Глафиры. Что-то здесь не так. Глупая история про самоубийство совершенно не соответствует характеру строптивой девицы. Еще в убийство он мог поверить, но откуда взяться в их глухомани лихому человеку? И трупа он не видел. А Марья хоть и практична, но глупа и труслива. Смерть Глафиры всех устраивала, а самого Ипполита Ивановича тем более.

Глафира была явно разочарована, что появление ее не произвело должного эффекта. Дева ждала, что Ипполит Иванович бухнется в обморок, в крайнем случае замашет руками, а именно так на сцене представляют встречу с ожившими мертвецами, пытаясь прогнать их от себя, а опекун осклабился, обнажил в улыбке акульи зубы и с выражением восторга выпалил.

– Глафира, ты ли это? Я всегда подозревал, что слухи о твоей смерти чья-то ложь или выдумка! Я верил, верил! Девочка моя, дай я тебя обойму. Каких только чудес не бывает на свете!

Объятия были краткими. Степан решительно прервал все изъявления восторга, заявив, что, де, он с супругой нанес визит, поскольку желает вступить в права наследства.

– О, конечно, мы завтра же начнем это дело!

Ипполит Иванович засуетился, велел подать кофею, а если желаете, китайского чаю и еще печенья сдобного, отличное печенье готовит его повар-француз. А вообще-то и ужин близко. Может, и отужинаем вместе и бокалом славного вина отпразднуем воскрешение, ха-ха-ха, новоявленной Глафиры Кокошкиной? Ипполит Иванович был уверен, что молодые от ужина откажутся, но не тут-то было. За ужином деловой разговор возобновился. Опекун все время сворачивал в какие-то дали, принимался живописать прекрасную Венецию и величественный Рим, но молодая чета упорно возвращала разговор в практическое русло.

– Следовательно, как я вас понял, усадьба Вешенки есть собственность моей жены? – вопрошал Степан. – Это для нас полная неожиданность.

– Да, да, и хозяйство находится в отличном состоянии.

– И каким количеством душ, позвольте вас спросить, располагает моя жена?

Этого опекун точно не помнил, надо бы свериться с бумагами в опекунском совете. Сейчас он не совсем здоров, но послезавтра они туда отправятся все вместе. В Совете будут предоставлены все бумаги, также сведения о наличности.

– В смысле – живые деньги?

Именно! Правда, точно суммы Ипполит Иванович не помнит. И потом, вы должны понять, что были значительные издержки на содержание и воспитание юной Глафиры. Но мы все выясним, пересчитаем до последней копейки. Правда, дело это долгое и муторное. Но ведь мы никуда не торопимся? Вот встану на ноги, и все приведем в порядок.

Уже прощаясь, часов десять вечера было, не меньше, Степан положил руки на плечо опекуна. Жест был не светским, а дружественным, почти родственным, и тем неожиданнее позвучали последующие за ним слова:

– Мы приедем к вам завтра утром. Вдвоем. Если не застанем вас на месте, то останемся жить в вашем дому. И не приведи вас Господь до передачи собственности Глафиры бежать за границу. Вот вам мое честное слово, я вас там найду и убью, – правая рука переместилась на эфес шпаги.

Нельзя понять было, всерьез говорит Степан или только пугает. Опекун выскользнул из трудной ситуации, сделав вид, что молодой человек шутит.

– Что уж эдак сразу-то – убью?! Ха-ха-ха! Я жду вас завтра. Отлично, господа! Глафира, девочка моя, ты отлично выглядишь!

Однако в глубине души Ипполит Иванович сразу поверил угрозе, и ямочки на щеках Степана его не обманули, потому что у бравого офицера время от времени появлялась жесткая продольная морщинка меж бровей, а она ничего хорошего не сулила. И потом, эти крестьянские руки с широким веснусчатым запястьем! Зачем им шпага, если один удар кулака может пресечь хрупкую человеческую жизнь.

Не будем затруднять читателя описанием длительной тяжбы, которая затянулась на многие годы и прервалась только со смертью Ипполита Ивановича. Выяснилось, что Глафира была обладательницей не только Вешенок, но еще нескольких деревень, разбросанных по разным губерниям. Сыскалась даже усадьба вблизи Москвы, земли тощие, пейзане бездельники, но барский дом вполне справный, окна только в мезонине вставить, трубы печные почистить, крыльцо починить, и можно жить. Но все это пустые слова, потому что жить в этих усадьбах было нельзя, опекун их давно заложил, и требовалась немалая сумма денег, чтобы выкупить их у государства. Живые, завещанные Глафире деньги, были давно потрачены. Еще в завещании упоминались брильянты и прочие украшения, но Ипполит Иванович клялся, что все эти «побрякушки» всего лишь подарки матери Глафиры – незабвенной Гретхен, и она увезла их с собой.

Степан время от времени уговаривал жену прекратить тяжбу, но Глафира упорно твердила – нет! Видно, много у нее накопилось обид, и она изыскивала способы, чтобы заставить опекуна расстаться с драгоценными итальянскими полотнами и буквально по капле возвращать украденное наследство. Помощь Бецкого в этом деле безусловно пригодилась, правда, старался он не в убыток себе. Иван Иванович оказывал давление на Ипполита Ивановича, пугал его уголовным делом, и сам же скупал у последнего картины, шпалеры, мрамора и прочее. Цену Бецкий назначал сам. Не скажешь, что он ее ополовинивал, но «восстанавливал справедливость» он с большой выгодой для себя.

Еще добавлю, что несмотря на эти неурядицы, жизнь молодой четы была вполне счастливой. Степан не ушел в отставку, и первое время Глафира делила с ним тяготы армейской службы. Вблизи казарм снимался дом, жизнь была беспечной и веселой. Все мы были молоды. Но и на чистое небо набегают облака, и грозы случаются. Иногда у Кокошкиных такие ссоры были, что только держись. Глафира жаловалась мужу, что гарнизонные дамы считают ее гордячкой, не могут простить ей любовь к печатному слову, а сами, дуры, даже газет не читают. И вообще она ради Степана загубила свой талант. Ее удел – театральные подмостки. Она могла бы быть Федрой, королевой Макбет или субреткой в «Попранной невинности», а вместо этого обрекла себя на «прозябание в забытых Богом местах». Степан иногда отмалчивался, но чаще кричал в ответ, что отпускает ее на все четыре стороны. Потом целовались, мирились, и жизнь текла своим чередом. Вернуться в Вешенки на постоянное житье Глафиру заставило рождение первенца. Марья Викторовна вынуждена была соскользнуть с трона хозяйки на должность экономки, и справлялась со своими обязанностями очень неплохо.

Эпилог

Ну вот, и доплыли до берега. Кончила свой опус, а как теперь определить его жанр? Сейчас принята доверительность в общении с читателями. Мол, писала, старалась, хотела как лучше, а получилось, как всегда. Доверительности можно обучиться, но в любом случае она более достойна, чем авторская важность. Мол, я говорю, а вы внимайте. А что пыжиться-то? Я действительно не знаю, к какому жанру отнести мой роман. С одной стороны он приключенческий, с другой – псевдоисторический, с третьей – безусловно дамский. Об этом свидетельствует откровенное, сродни мыльным сериалам, простодушие, с которым я обращаюсь с моей героиней. Определим роман скромнее – он подростковый, то есть написан для юного читателя.

Пружиной интриги стал вполне реальный заговор. Историки в очень узких кругах и по сей день спорят: имел ли место заговор в пользу Павла Петровича или не имел? Очень уважаемый мной Эйдельман Натан Яковлевич считает, что заговор был, а точнее сказать, не мог не быть. Только документов по этому делу практически никаких не осталось. В разоблачении заговора писулька моей героини могла сыграть какую-то роль, но, конечно, не главную. Машина политического сыска в России была всегда хорошо смазана и работала исправно, а о «списке Глафиры», я потому так подробно рассказала, что она главная героиня этого повествования. И еще мне хотелось показать на ее примере, как частное, ничем не знаменитое лицо может противу своей воли ввязаться в дела важные, государственные и даже повлиять на дальнейший ход событий. Возьмите любой учебник по истории, вчитайтесь в него, и сразу сквозь страницы начнут проступать чьи-то судьбы, лица, молодые, старые. О них в учебники ни строчки не написано, но они жили, жили так же ярко и интересно, как мы с вами.

О Пугачеве можно и не говорить, все знают, чем дело кончилось. Но мне хочется вставить несколько цитат из воспоминаний Ивана Ивановича Дмитриева. Известного нашего поэта, представителя сентиментализма. Он с братом присутствовал на казни, самому Ивану Ивановичу было в ту пору четырнадцать лет. «… по прибытии нашем в Москву я увидел позорище, для всех чрезвычайное, для меня же и новое: смертную казнь. Жребий Пугачева решился. Место казни было на так называемом Болоте. (Болотом в ту пору называли вечно мокрый, затопляемый остров как раз напротив теперешнего «особняка на набережной» по адресу Серафимовича 2. Сейчас на месте «Болота» разбит сквер.) В целом городе, на улицах, в домах только и было речей об ожидающем позорище. Я и брат нетерпеливо желали быть в числе зрителей; но мать моя долго на то не соглашалась. По убеждению одного из наших родственников, она вверила нас ему под строгим наказам, чтоб мы ни на шаг от него не отходили».

Далее следует описание эшафота, построенных вокруг него пехотных полков, зрителей. Мороз был страшный. – десятое января. Привезли в санях Пугачева и Перфильева, прочитали манифест. Духовник благословил преступников и ушел с эшафота. «Тогда Пугачев сделал с крестным знаменем несколько земных поклонов, обратясь к соборам, потом с уторопленным видом стал прощаться с народом: кланялся на все четыре стороны, говорил прерывающимся голосом: “Прости, народ православный, отпусти мне, в чем я согрубил пред тобой!” При сем слове экзекутор дал знак: палачи бросились раздевать его: сорвали белый бараний тулуп, стали раздевать рукава шелкового малинового полукафтанья. Тогда он всплеснул руками, опрокинулся навзничь, и вмиг окровавленная голова его висела в воздухе: палач взмахнул ее за волосы. С Перфильевым последовало то же».

Дикие времена, скажите вы! Дети ходят на казнь и родители их туда отпускают. Но не нам чваниться мягкостью современных нравов. Подобные позорища дети наши могут каждый день видеть по телевизору.

Но вернемся к нашим героям. Варенька Бутурлина благополучно закончила курс. Церемония награждения первого выпуска была очень пышной. Торжества намечены были на 21 апреля – день рождения императрицы, но 15 апреля умерла родами великая княгиня Наталья Алексеевна, супруга Павла, и церемонию вручения наград отложили на 30 апреля.

Понятное дело, Екатерина из-за траура в Смольном Обществе не присутствовала. Всем заправлял Бецкий. Большой зал Общества был до отказа набит почетными гостями и родственниками. Вначале в зал для получения наград были введены мещанские девушки. Потом их место заняли благородные. Варя не попала в первую «восьмерку», этим девам были вручены золотые медали первой и второй величины, а также золотые шифры с вензелем Екатерины. Юная Бутурлина довольствовалась серебряной медалью третьей величины, похвалы и подарка в виде книги.

Все обладательницы высших наград были оставлены при дворе, дабы нести службу фрейлин, но Варю это мало интересовало. Она собиралась замуж. А кто жених? Федор Бакунин, кто же еще? Императрица хорошо запомнила не только Варино письмо, но и имя ее жениха, и этим обеспечила будущее счастье девушки. В этой ситуации Бакунину и деться было некуда, его мнения никто не спрашивал. Старший Бакунин давно мечтал об этом браке. За последний год пребывания девицы в Воспитательном Обществе Федор узнал Вареньку ближе. С точки зрения света, идеальная партия. Невеста милая, славная, хорошо воспитанная девушка, богата, между прочим, а брак благословила сама императрица. Чего же еще желать?

Свадьба была сыграна. Молодые купли дом на Невской першпективе, Федора повысили в чине, все замечательно. Одно огорчало – подпортившиеся отношения с начальником – Никитой Ивановичем Паниным. От всего заговора только и остались смутные утверждения, что конституция для новой России была написана Паниным совместно с Фонвизиным. И еще остался миф, что помешал осуществлению великой задачи некто иной, как Федор Бакунин. Обидно и горестно, что среди заговорщиков, да и в некоторых масонских кругах за ним утвердилась слава предателя. И сочинили этот миф не сосланные Вернов и Кныш, а ближайшее окружение императрицы, а стало быть и Панина. Объяснения этому можно найти разные. Вполне вероятно, что письмо Вареньки, провалявшееся сутки в голубой гостиной, было прочитано тем, кому читать его отнюдь не полагалось. Не исключено также, что Бецкий сболтнул лишнее и, увлекшись, что-то присочинил от себя. А скорее всего, свет, который умел домысливать любое происшествие при дворе и домысливал всегда в отрицательном смысле, нашел козла отпущения в лице молодого Бакунина. Но не исключено, что случились в 1774 году и другие интриги, о которых автор не имеет ни малейшего понятия.

Во всяком случае, Фонвизин, наш славный драматург, в своем труде «Жизнь Панина» пишет уничижительные строки, называя Бакунина «третьим» из секретарей (первый – Убри – умер при жизни Панина, второй – сам Фонвизин). «Третий заплатил ему за все благодеяния всей чернотой души, какая может возмутить душу честных людей. Снедаем будучи самолюбием, алчущим возвышения, вредил он положению своего благодетеля столько, сколько находил нужным для выгоды своего положения. Всеобщее душевное к нему презрение есть достойное возмездие столь гнусной неблагодарности». Фонвизин безусловно искренен. Здесь ни слова про заговор, но ответ напрашивается сам собой. Панин тебе земли подарил, а ты уничтожил дело его жизни. И кто теперь разберется, что здесь правда, а что навет нечистоплотных людей.

Несколько слов о великом князе Павле Петровиче. Он очень тяжело переживал смерть жены. Екатерине эта скорбь казалась чрезмерной. Романтические любовные бредни сына раздражали ее безмерно. Погоревал, мол, и будет! Кроме того, обида на сына продолжала жить в сердце императрицы, и потому она не захотела отказать себе в удовольствии уязвить Павла. Словом, она показала сыну переписку покойной жены с Андреем Разумовским. Одним движением руки императрица отняла у Павла и память о любимой жене, и дружбу с Разумовским, которой великий князь очень дорожил.

Идея подарить великокняжеской чете достойную усадьбу вблизи Петербурга не оставила Екатерину, но осуществила она свои замыслы только в 1782 году. Мыза Гатчина ранее принадлежала Григорию Орлову. Екатерина выкупила мызу у своего бывшего любовника и подарила сыну. Павел поселился в Гатчине со второй женой Марией Федоровной. Он преобразовал свое «мини-государство» и на многие годы нашел здесь приют и успокоение.

Далее… От каждой полученной от Ипполита Ивановича суммы Глафира честно отстегивала Февронии оговоренную часть денег. Но с этими крохами достойную жизнь дочери не устроишь. В судьбе Натальи принимала активное участие Варя Бутурлина. Она помнила об услуге, которую оказала Наталья ей самой и будущему мужу, поэтому позвала ее в дом на роль гувернантки к будущим детям. Пока, ввиду отсутствия детей, ее должность называлась компаньонка, а попросту говоря, приживалка при богатой барыне. И так люди живут, а иногда вполне безбедно до самой старости. Но Наталья категорически отказалась. Потом, кажется, все-таки согласилась.

Я собираюсь написать продолжение этой истории и надеюсь, что на новых чистых угодьях отведу душу и смогу подробнее рассказать о яркой и по-своему трагичной судьбе этой девушки.

Мы существуем в этом мире такие уязвимые, беззащитные, грешим, делаем глупости, каемся, опять грешим, трусим, огорчаемся, ждем подвоха из-за каждого угла. Но ведь что-то хранит нашу хрупкую жизнь! Но все так складывается, так пересекаются рядом с нами человеческие судьбы, что кто-то неведомый, зачастую не зная нас, творит нечто нам во благо. Иногда делает-то совсем малость, но и это позволяет перевести дух, поверить в себя и улыбнуться.

Content

Нина Сороткина
Курьер из Гамбурга

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Эпилог