Александр Иванович Шалимов

Странный мир

Путь в никуда

Керк возвратился ночью. Моруар ждал его в библиотеке Центра.

Заслышав шаги, Моруар вышел в ярко освещенный коридор.

— Удалось?

Керк устало пожал плечами:

— Я опоздал… И, разумеется, это не имело смысла. Наведенная радиация оказалась чертовски интенсивной… Какой-то совершенно неизвестный вид излучения. От него, по-видимому, не существует защиты: в наших условиях, конечно, и на нашем уровне знаний.

— Что они сделали с телом?

— Ты хочешь сказать, с тем, что осталось от тела?… Тау-мезонный распад. Иного выхода не было. Они превратили его в струю мезонов еще до моего приезда.

— Так… Что же это могло быть, Кер?

— Не знаю. Кажется, и Старик не знает… Во всяком случае, он так сказал…

— Может быть, неизвестное излучение — результат слишком резкой деформации поля?

— Мику уже трижды удавалось деформировать поле. И даже получать нечеткие видеосигналы надпространства. Все шло в соответствии с принципом Парри. Процесс был обратимым, полностью поддавался контролю. И никаких следов неизвестных излучений… Сегодня днем впервые процесс стал неуправляемым. И тогда возникло это излучение.

— Чертовски жаль Мика.

— У него был легкий конец, Моруар. Одна стомиллионная доля секунды — и мозг превратился в радиоактивную кристаллическую пыль. Он даже не успел подумать, что происходит.

— Как знать…

— Разумеется, этого мы не узнаем, пока не придет наш черед. Мало кто из наших умирает от старости… Но если бы существовала возможность выбора, я предпочел бы такой конец, как у Мика: лучше сразу сейчас, чем заживо гнить от злокачественных опухолей несколькими годами позже.

— А что сказал Старик? Как с продолжением работ?

Керк зло усмехнулся:

— Уж не воображаешь ли ты, что работы будут продолжаться? Как бы не так: всякий доступ в наш район уже закрыт. На дорогах кордоны. Завтра приезжает специальная комиссия. Нас всех в карантин. Лаборатории опечатают. Вокруг корпуса, где работал Мик, возведут специальный колпак-экран. Вход туда будет закрыт на десятилетия. Счастье еще, что излучение оказалось направленным, а лабораторный корпус Мика стоит над самым обрывом. Луч ударил в воздух и ушел за пределы атмосферы. А иначе…

— Ужасная бессмыслица! — вздохнул Моруар. — Остановиться, когда подошли к самому порогу тайны? А Мик даже ступил на него.

— Чтобы не возвращаться… Нет, коллега, назови меня кем угодно, но я даже рад, что работы будут приостановлены. Орешек еще не по зубам. За порогом Парри притаилось что-то непостижимо страшное. Когда человечество повзрослеет на несколько столетий…

— А ты убежден, что оно ими располагает?

— Атомная война? Нас пугают ею не первый десяток лет. Нет, Моруар, панический страх перед ее последствиями — гарантия, пожалуй, не менее надежная, чем всеобщее разоружение. И еще одно, дорогой, коллега: надеюсь, ты не думаешь, будто мы рвемся на порог Парри, чтобы начать предсказывать будущее. Для этого нам просто не дали бы денег. Как тебе хорошо известно, четвертое уравнение Парри позволяет подсчитать избыточную энергию деформации гравитационного поля. Источник ее пока непонятен, как в общем непонятна и вся теория Парри. Мы ее приняли, она позволила связать в единую систему энергетические процессы макро- и микромира. Однако согласись, что сами процессы от этого понятнее не стали. Парри шагнул гораздо дальше Эйнштейна, но физическая сущность гравитации остается не менее загадочной, чем сто лет назад. Я уже не говорю о физической сущности полей времени. Парри их предсказал, мы подошли вплотную к доказательству их существования, но… Вся беда в том, что Парри сошел с ума раньше, чем проанализировал свои уравнения. Если бы он успел это сделать, он, вероятно, уничтожил бы свою работу вместо того, чтобы рассказать о ней человечеству.

— Ты имеешь в виду четвертый постулат?

— И его тоже, Моруар. Но я рассматриваю этот вопрос шире. Существует категория людей, которые приходят на свет много раньше, чем им следовало бы. Некоторых человечество окрестило гениями. Гении всегда доставляли миру массу хлопот, но в прошлом они не были общественно опасны. С ходом истории положение изменилось. Уже работы Эйнштейна и его современников привели человечество на грань катастрофы. Открытия Парри — начало цепной реакции всеобщего уничтожения: уничтожения человечества, Земли, Солнечной системы, Галактики. Кое-что Парри все-таки успел сообразить — не случайно он помешался. Наш Старик тоже из этой породы — общественно опасных гениальных безумцев…

— Ты переутомился, Кер, и на тебя тяжело подействовала гибель Мика. Тебе необходимо отдохнуть…

— Мы все теперь будем отдыхать неопределенное время, пока не кончится карантин и каждый не найдет себе новой работы.

— Если Центр закроют, для Старика это будет страшным ударом. Парри был его другом. Цель жизни Старика — в продолжении исследований Парри.

— Черт бы их побрал, всех этих фанатиков науки. Ведь Старик-то во всяком случае отдает себе отчет, какое употребление собираются сделать из уравнений Парри. Тем, наверху, нужна энергия. Энергия, при помощи которой они могли бы уничтожить политических противников. Атомная война обоюдоострый меч. А если использовать энергию деформации гравитационного поля? Это пострашнее и, главное, безопасно для того, кто наносит первый удар. Четвертое уравнение Парри, казалось бы, открывает пути к овладению этой энергией, но надо преодолеть порог Парри. Теоретически он преодолим. Нужен лишь поток соответственно ускоренных частиц. Практически же при этих скоростях начинаются деформации полей времени… Исследователь попадает в странный мир, где фантастически взаимодействуют четырех-, пяти-, шестимерные пространства со своими временными полями. Дьявольская вакханалия, в которой нарушается всякая причинность и связи, ход времени перестает быть необратимым, будущее вклинивается в прошлое. Парри сошел с ума от того, что открылось его мысленному взору. А сегодня мы получили наглядное свидетельство сил, таящихся за порогом Парри. Контакт продолжался всего одну стомиллионную секунды. А если бы брешь в надпространство просуществовала более длительное время? Или вообще не закрылась бы?… Тогда, в данный момент нашего земного времени, по-видимому, уже не существовало бы не только нас с тобой, Моруар, но и Земли, и Солнечной системы, быть может всей нашей Галактики. Вот что продемонстрировал сегодняшний эксперимент Мика, вот что, по-видимому, кроется за его гибелью. И они там кое-что поняли; поэтому так переполошились, поставили кордоны, приказали Старику приостановить все работы… Нет, нет, не перебивай, Моруар! Я допускаю, что порог Парри не окончательный предел, готов допустить, что Мик, как слепой щенок, просто ткнулся не туда, куда следовало… Не исключаю, что порог Парри действительно открывает пути к отдаленнейшим галактикам, в прошлое и даже в будущее… Но я убежден, что земное человечество еще не доросло до подобных открытий. Даже в нашем безумном мире никто не позволил бы трехлетнему ребенку забавляться самой маленькой термоядерной бомбой. Перед явлениями, которые ждут нас на пороге Парри, мы с вами, Моруар, и даже Старик — трехлетние дети; дети, протянувшие руки к самой опасной игрушке, которая когда-либо маячила на пути человечества…

В пустом коридоре послышались торопливые, гулкие шаги. Сгорбленная фигура в темном плаще и берете мелькнула за приоткрытой дверью.

Керк и Моруар переглянулись.

— Это Старик, — пробормотал Керк, закусив губы.

— Пойдемте…

— Зачем? Пусть побудет один. Мы не нужны ему сейчас.

— Ужасно, все это ужасно, — покачал головой Моруар. — Неужели нет выхода?… Развитие науки остановить нельзя. Основная черта разума стремиться вперед, без конца вперед, навстречу неведомому, навстречу…

— Гибели, — подсказал Керк.

— И гибели тоже… Гибели индивидов… Бессмертие человечества в другом — в передаче эстафеты жизни и… своих стремлений.

— Так было до сих пор, — кивнул Керк. — Но дальше — великая неизвестность, и не только для индивидов нашего поколения.

— Возможно, ты прав. И все-таки должен же найтись какой-то выход…

— Выход лишь в продолжении пути, в продолжении исследований, — раздался гортанный, хриплый голос. В тишине библиотеки он прозвучал почти как крик.

Керк и Моруар стремительно обернулись.

Старик выглядел страшным. Мутные, слезящиеся глаза без ресниц, перекошенные фиолетовые губы, гримаса тоски и боли на желтом, пергаментном лице. Пошатываясь, он шагнул к столу. Опустился в кресло. Дрожащими пальцами шарил у горла, пытался распустить галстук. Моруар хотел помочь. Старик гневно отстранился, замахал руками. Откинувшись на спинку кресла, он некоторое время сидел неподвижно. Тяжело дышал приоткрытым ртом.

Моруар и Керк молча ждали.

— Он знает? — не глядя на них, Старик кивнул в сторону Моруара.

— Да…

— Идемте.

Они молча повиновались.

Спустились в первый этаж, вышли в парк. Старик почти бежал, торопливо поворачивая из одной аллеи в другую. Потом пошел напрямик через освещенные луной газоны.

— Неужели он ведет нас в лабораторный корпус Мика? — шепнул Керк.

Моруар молча пожал плечами.

Когда темные громады лабораторных корпусов появились из-за деревьев, Керк остановился.

— Профессор… — неуверенно начал он.

— Если боитесь, возвращайтесь, — отрезал Старик не оборачиваясь. Идемте, Моруар.

— Идем, — Моруар потянул друга за руку. — Он знает что делает.

— Но это безумие, — крикнул Керк. — Наведенная радиация! Там верная смерть.

— Там нет никакой радиации, — отозвался Старик, не замедляя шагов. Быстрей, у нас мало времени.

— Но мы даже не захватили индикаторов, — снова закричал Керк. — Зачем так рисковать?

— Повторяю, там нет радиации. Эти глупцы из Верховного надзора ровно ничего не поняли…

— Но зачем сейчас? — Керк рванулся из рук удерживающего его Моруара. Завтра утром можно все проверить и тогда…

— Завтра будет поздно. Отпустите его, Моруар. Этот человек — трус. Мне стыдно, что он был моим учеником.

— Но, профессор, вместо того чтобы оскорблять меня, лучше объясните…

Не отозвавшись, Старик снова двинулся вперед.

— Профессор!

— Моруар, быстрее, мы теряем время.

Керк почувствовал, что его охватывает гнев:

— Вспомните категорический приказ комиссара Верховного надзора. Если я позвоню ему сейчас, он…

— Подлец!

Это прошептал Моруар.

«Конечно он прав… Не следовало так говорить. Старик никогда не простит этого. Но там, в этих темных корпусах, их ждет верная смерть. Без сомнения, они уже вступили в зону опасной радиации»…

Керк почувствовал головокружение. Может быть, это результат радиации? Что же делать?… Он замедлил шаги. Расстояние между ним и Моруаром быстро увеличивалось. Старик бежал далеко впереди. Он уже приближался к первому корпусу.

И тут Керка осенило. Ну конечно Старик прав! Наружные индикаторы, установленные на стенках лабораторий, не светились. Снаружи радиации уже не было. Но внутри?… Впрочем, лаборатория Мика еще далеко. Она в последнем корпусе.

Керк догнал Старика и Моруара у массивной двери. Старик торопливо крутил диски, набирая условный шифр. Дверь не отворялась.

«Может быть, он забыл шифр?» — с облегчением подумал Керк.

Однако послышались звонки условного кода, и дверь бесшумно скользнула в сторону. Старик, не оглянувшись, шагнул внутрь. Моруар последовал за ним. Керк подождал несколько секунд. Дверь не закрывалась. Старик давал ему последний шанс. Керк выругался и медленно переступил высокий порог. Сзади прошелестела закрывшаяся дверь.

— Контрольная магнитная запись эксперимента должна сохраниться. Старик обращался только к Моруару; он делал вид, что не замечает Керка. Мне пришла в голову одна мысль… Если запись подтвердит ее, мы попробуем исправить то, что натворил Мик. Может быть, удастся вернуть его…

— Что? — Это вырвалось у Керка.

— Во всяком случае, надо повторить эксперимент, — рассеянно пробормотал Старик, быстро листая свою записную книжку.

— Вот, — он снова обращался только к Моруару. — Это следствие из четвертого уравнения Парри. Смотрите, что получается…

Карандаш Старика быстро забегал по бумаге.

— О! — сказал Моруар.

— А теперь еще вот это…

— Поразительно! — Моруар выглядел взволнованным.

«О чем они?» — думал Керк, вытягивая шею и силясь заглянуть через плечо Моруара. Однако низко склоненные головы заслоняли формулы.

— Надо принести кассеты с магнитными записями, — сказал Старик. — Они должны находиться на месте, в шахте «Д». Не думаю, чтобы там что-нибудь пострадало.

«Шахта «Д» — это под лабораторным корпусом Мика, — мелькнуло в голове Керка. — Неужели Моруар решится?…»

Моруар мельком оглянулся на Керка. Их глаза на мгновение встретились. Керк прочел во взгляде друга сомнение и страх.

— Ну, идите же, — нетерпеливо крикнул Старик. — Или оставайтесь, пойду я…

— Иду, — шепнул Моруар. Его лоб покрылся крупными каплями пота; одна из них прочертила след по стеклу очков. — Иду, — повторил Моруар.

Он выпрямился, откинул со лба волосы и, не взглянув на Старика, быстро вышел из лаборатории.

— Не бойтесь, — крикнул ему вслед Старик. — Мы прикроем вас защитным полем.

— Он пошел на верную смерть, — сказал Керк, сжимая кулаки.

— Чепуха, — презрительно скривился Старик. — Включите главный генератор. Ну, что стоите, быстро!

Керк молча повиновался. Послышалось нарастающее гудение. Замигали цветные сигналы на пульте управления. Старик подошел. Молча следил за указателями.

— Включайте поле блока «Д».

Стиснув зубы, Керк потянул на себя красную рукоятку. Вспыхнула рубиновая надпись: «Внимание. Защитное поле! Включать в случае крайней опасности».

— Ну!

Керк повернул рукоятку вправо до отказа. Тотчас послышались прерывистые звонки, тревожно замигали красные сигналы и металлический голос бесстрастно произнес: «Тревога. В секторе «Д» включено защитное поле. В секторе «Д» включено защитное поле. Не покидать лабораторий. Не покидать лабораторий…»

— Они все равно узнают, — упрямо сказал Керк.

Старик не ответил. Он не отрывал воспаленных, слезящихся глаз от указателей.

«Это настоящее безумие, — твердил про себя Керк, стискивая зубы, чтобы не стучали. — Старик лишился рассудка после гибели Мика. Мы все обезумели… Кажется, я тоже схожу с ума. Что мы делаем? Чем все это кончится?…»

— Моруар возвращается, — хрипло сказал Старик. — Выключайте поле. Только постепенно. Генератор оставьте включенным…

Звонки затихали, рубиновые сигналы гасли один за другим. Бесшумно отворилась дверь. Вошел Моруар. Он был очень бледен, но казался спокойным. Керк бросил быстрый взгляд на экран индикатора радиации. Экран не светился. Значит, в шахту под корпусом «Д» излучение не проникло? Или это сработало защитное поле? Впрочем, снять наведенную радиацию оно не могло… Неужели Старик прав и радиация уже исчезла? Зачем же тогда он велел включать защитное поле?

— Вот кассеты с записями, — сказал Моруар. — Там все в полном порядке, но… — он запнулся.

— Но? — повторил Старик. — Не тяните. Что вы там обнаружили?

— Какая-то чепуха с отсчетом времени. Все контрольные часы показывают что-то странное. Вот, я записал отсчет.

— Покажите… Интересно… Получается, что все контрольные часы корпуса «Д» ушли вперед на семьсот восемьдесят четыре дня, семнадцать часов, сорок одну минуту и тридцать шесть секунд с какими-то долями. Что я говорил? Превосходно!

— Они вышли из строя, — сказал Керк. — Вышли из строя в момент эксперимента, в момент… когда… возникло неизвестное излучение.

— Однако они продолжают идти, — возразил Моруар. — Они не остановились и все показывают одно и то же.

— Именно, — сказал Старик. — Они продолжают идти и все показывают один отсчет. Это очень важно… Кстати, Моруар, а что показывают ваши часы?

— Мои?! — удивился Моруар. — Я проверял их сегодня вечером. Они… Что такое? — крикнул он, бросив взгляд на ручные часы. — Они… они тоже ушли вперед.

— И разумеется тоже на семьсот восемьдесят четыре дня, семнадцать часов, сорок одну минуту, не так ли?

— Да, — растерянно сказал Моруар, читая отсчеты на календаре циферблата. — Все именно так. Неужели я…

— Да. Вы побывали в будущем, Моруар. Благодаря Мику. Ему удалось деформировать поле времени, и деформация сохранилась.

— Но в какой же момент я… — начал Моруар.

— Вы имеете в виду границу? Вы преодолели ее незаметно благодаря защитному полю. Керк включал его в ваше отсутствие.

— Значит, побывав в подземельях блока «Д», я стал старше на два года?

— Вероятно, Моруар. Но это надо еще уточнить. Завтра мы подвергнем вас всестороннему обследованию…

— Однако что произошло в лаборатории Мика? — спросил Керк, покусывая губы.

— Сейчас попробуем установить. Если, конечно, магнитная запись поддается расшифровке… Моруар, включите-ка первую пленку в анализатор. А вы, Керк, следите за режимом главного генератора. Надо выжать из него все, на что он способен.

— Но, профессор…

— Теперь прошу не перебивать. Мы приступаем к опасному эксперименту. Внимание…

Некоторое время они молча следили за пляской зеленоватых кривых на вогнутом экране анализатора.

— Кажется, вначале все шло нормально, — шепнул Моруар. — Вот только эта странная спираль… Получается, что Мик…

Не отрывая взгляда от экрана, Старик яростно тряхнул головой. Прошло еще несколько минут. Кривые продолжали свой бесшумный бег. И вдруг на экране что-то произошло. На мгновение изображение замерло, потом дрогнуло и распалось на тончайшие извивающиеся волокна. Потом все завертелось в ослепляющей спирали. И сразу — тьма.

— Порог Парри, — одновременно вскрикнули Керк и Моруар.

— Параметры, быстро, — прохрипел Старик.

Защелкали самопишущие устройства, выбросили длинную перфорированную ленту, покрытую столбцами цифр. Старик схватил ее, принялся жадно разглядывать. Экран снова вспыхнул, и снова на нем зазмеились кривые.

Теперь Старик не обращал на них никакого внимания. Взгляд его был прикован к перфорированной ленте. Он водил по ней пальцем, что-то бормотал.

Моруар продолжал следить за экраном.

— Странно, — шепнул он Керку, — очень странно. Прорыв неизвестного излучения, которое убило Мика, очевидно соответствует моменту темноты на экране. По времени все совпадает. Этот момент зафиксирован контрольными постами нашего Центра. Дальше вся аппаратура вокруг вышла из строя, а в «эпицентре» прорыва под лабораторией Мика приборы продолжали действовать, словно эксперимент еще продолжался. Что это может означать?

— Просто неизвестное излучение оказалось направленным, — сказал Керк. Кажется, я уже говорил об этом…

— Да, но вот кривая записи биотоков мозга Мика. А ведь он был уже мертв?

— Действительно странно, — заметил Керк. — Получается, что эксперимент продолжался после прорыва излучения, хотя этого явно не могло быть. Это, конечно, трюк аппаратуры.

— Или времени, — возразил Моруар. — Смотри, ведь здесь уже какая-то иная система отсчета времени. Она совершенно непонятна, но явно это не наше время. Вероятно, поэтому и мои часы…

— А, — с раздражением бросил Керк, — все это чепуха! Излучение вывело из строя аппаратуру, а мы пытаемся теперь искать смысл в бессмыслице.

— В записи, которая проходит сейчас перед нами, бессмыслицы не больше, чем во всей физике высоких энергий. В конце концов, что такое теория Парри, как не попытка внести какой-то смысл в чудовищное нагромождение бессмысленностей.

— Вот на экране кривая биотоков Мика. Не станешь же ты убеждать меня, что это реальная кривая реальных биотоков? Ведь Мика уже не существовало.

— Ты забываешь об относительности времени, Керк. Запись сделана после того, как порог Парри перейден. Мы ничего не знаем о закономерностях, которые царят там. Ведь даже Парри не дал теории надпространства. Он постулировал его, и все.

— Уж не хочешь ли ты сказать…

— Перестаньте спорить. — Старик поднял голову от записей и глянул на экран. — Кажется, так и есть, как я предполагал. Сейчас мы все выясним. Если, конечно, хватит мощности генераторов…

— Что вы хотите сделать? — спросил Керк.

— Исправить с вашей помощью ошибку Мика.

— Каким образом?

— Мы повторим его эксперимент.

— Сейчас?

— Разумеется; завтра мы не сможем этого сделать.

— Это же безумие!

— Не большее, чем все, чем-мы занимались до сих пор.

— Но в этой лаборатории нет необходимых установок.

— Мы будем экспериментировать отсюда на установках корпуса «Д».

— Вы, вероятно, забыли, профессор: там все разрушено. Радиоактивный труп Мика через крышу был выброшен в парк. Его нашли в ста метрах от лаборатории.

— Да-да… Радиоактивный труп! Глупцы… Они поторопились! Эта их торопливость может дорого обойтись. Полностью уравновесить процесс теперь не удастся… Но все-таки мы должны попробовать. Вы согласны, Моруар?

— Да, — ответил Моруар, не поднимая глаз.

— Вы, Керк, не согласны, я знаю, но и вам придется принять участие в эксперименте. Я вас не выпущу отсюда, тем более что там, в Надзоре, уже знают… Знают, что, вопреки приказу, я нахожусь сейчас в лаборатории высоких энергий Центра. Знают, что включалось защитное гравитационное поле над корпусом «Д». Они еще только не догадываются, что я хочу предпринять. Вы можете даже поговорить сейчас с ними, Керк: для этого я включу на минуту переговорный канал. Вы можете им сказать, что находитесь тут вопреки своему желанию. Это облегчит вашу участь, если мы выйдем отсюда живыми.

«Он выключил переговорные устройства и видеофоны, — мелькнуло в голове Керка. — И конечно изменил шифр на автоматических замках выходных дверей. Теперь без него отсюда не выйти. И не войти… Все лабораторные корпуса построены из сверхпрочного терранит-бетона. Только энергия, прорвавшаяся сегодня в ходе эксперимента Мика, смогла разрушить часть корпуса «Д».

— Так включить переговорный канал? — спросил Старик, в упор глядя на Керка.

Керк пожал плечами. Он вдруг ощутил страшную усталость. Ему все стало безразлично. «Судьбы мира в руках безумцев», — кто это сказал? А впрочем, не все ли равно? Сначала Парри, теперь — Старик… «Судьбы мира в руках безумцев…» В конце концов, ему, Керку, некого винить… По своей воле стал физиком. По своей воле вошел сюда сегодня ночью вслед за Стариком и Моруаром.

— Перестаньте глупить, профессор, — тихо сказал Керк. — Мы не дети. Я все понимаю. Я шесть лет был вашим учеником. Верил вам… Это все гибель Мика. Она у всех нас выбила почву из-под ног. Лучше идемте теперь, а завтра…

— Вы разговариваете со мной как с идиотом, — усмехнулся Старик. — Вы ошибаетесь, Керк. Я в здравом уме, и никогда память моя не была столь емкой и ясной, как сейчас. Я действительно хочу повторить эксперимент Мика; более того — я считаю себя обязанным сделать это. Не скрою, вероятность успеха не особенно велика, но она существует. Разумеется, мы можем и погибнуть, но ведь мы — экспериментаторы. В общем, решайте: или вы остаетесь здесь с нами, или спуститесь в шахту под этим корпусом, где стоит контрольная аппаратура. Минуту вам на размышление. А пока послушаем, что происходит за стенами этого здания…

Старик нажал кнопку переговорного устройства. И тотчас гул голосов наполнил лабораторию. Потом на его фоне послышался резкий властный голос: «Профессор, обращаюсь к вам в последний раз. Вы не можете нас не слышать. Приказываю покинуть лабораторию. В противном случае я вынужден буду связаться с президентом и попросить разрешения уничтожить корпус, в котором вы сейчас находитесь. Я жду вашего ответа. Отвечайте немедленно».

— О! — пробормотал Старик. — Сам председатель Верховного надзора! Он уже здесь… Они здорово переполошились… Я слушаю вас, господин председатель, — громко произнес он, обращаясь к экрану переговорного устройства, — что вам угодно?

Гул, доносившийся с экрана, затих. Потом прозвучал голос председателя:

— Включите видеофон, я хочу знать, что вы сейчас делаете и кто с вами.

— Видеофоны не работают. Я здесь один. Это все, что вас интересует?

— Нет. Зачем вы включали защитное гравитационное поле над местом катастрофы?

— Я проверял аппаратуру.

— Вы лжете, профессор. Почему вы нарушили мой категорический приказ?

— Никто не имеет права запрещать исследователю проведение экспериментов.

— Если эксперименты не угрожают человечеству.

— Человечеству, — насмешливо повторил Старик. — Вы, значит, печетесь о благе человечества. Это для меня новость.

— Прекратим бессмысленную пикировку, профессор, — жестко произнес невидимый голос, — отвечайте, согласны вы покинуть лабораторию?

— Чтобы очутиться в руках ваших молодчиков?

— Да, я арестую вас… до завтрашнего утра.

— Я должен подумать.

— Сколько времени вам надо на раздумье?

— Минут пятнадцать…

Переговорный экран умолк. Видимо, люди, собравшиеся перед лабораторным корпусом, совещались.

— Хорошо, даю вам пятнадцать минут, — послышался голос председателя, но предупреждаю, если вы…

— Я вам ровно ничего не обещаю, — прервал Старик, — а теперь не мешайте мне думать. И советую уйти от дверей лабораторного корпуса. Лучше подождите в библиотеке Центра. Я оставил ее открытой… Обещаю вам, что не убегу. А теперь, простите, шум, доносящийся с экрана, мешает мне думать…

— Ну вот, — сказал Старик, выключая переговорный экран. — У нас пятнадцать минут: этого должно хватить. Тем более что главный генератор уже включен.

— Все готово, — крикнул Моруар. — У нас остается еще семь минут.

— Только бы хватило мощности генераторов, — ворчал Старик. — По существу, все это чертовски просто… Уравнивание полей времени… Гравитационный эффект Парри позволяет осуществить его в пределах замкнутой системы. Замкнутую систему мы создадим при помощи усиленного защитного поля… Эти глупцы сейчас опять переполошатся…

— Но может быть, кто-то из них остался у входа в лабораторию? осторожно заметил Моруар.

— Что ж, тем хуже для тех, кто остался. Надеюсь, успеют скрыться в убежищах. У нас нет иного выхода. Керк, включайте защитное поле над корпусом «Д». Так… Теперь предельно сконцентрируйте его. Внимание! Переключаю поток энергии на гравитаторы корпуса «Д»…

Керк в оцепенении следил за пляской огней на пульте управления. В последний момент до его сознания дошло: аппаратура корпуса «Д» сейчас окажется под нагрузкой. Там все разрушено прорвавшимся излучением. Сейчас весь чудовищный заряд энергии главного генератора ударит в разрушенную лабораторию, прорвет защитное поле… Это конец — для них, для города, может быть даже для всей страны.

Он откинулся в кресле и зажмурил глаза. Слышно было, как пощелкивали счетчики гамма-излучения.

Стиснув зубы, Керк считал про себя:

— Один, два, три… десять.

— Все, — послышался голос Старика. — И кажется, удалось. А вы оба молодцы!

Керк открыл глаза. Огни на пульте гасли один за другим. Старик приблизился, протянул костлявые пальцы к рукояти защитного поля. Медленно поворачивал ее.

Керк встал. Пошатываясь, подошел к Моруару. Тот Сидел, склонившись над освещенным видеоэкраном.

— Как ты думаешь, почему он все-таки не переключил энергию на корпус «Д»? — шепнул Керк.

Моруар обернулся. В его взгляде Керк прочел изумление.

— Он все переключил вовремя. И все удалось. Блестяще удалось. Смотри.

Моруар отстранился от экрана. Керк увидел на ярко освещенном видеоэкране лабораторию Мика. Там все было на месте, в полном порядке. А в кресле перед экранами гравитаторов сидел Мик. Он был в том самом белом халате…

Мик сидел низко опустив голову, потом шевельнулся, встал, огляделся с недоумением, бросил взгляд на часы и заторопился к выходу.

— Сейчас он придет сюда, — сказал Старик. — Смотрите, о той истории ему ни слова.

Керк ошеломленно тер лоб, пытаясь сообразить, что происходит.

— Галлюцинация? — пробормотал он наконец.

— Никакой галлюцинации, — рассердился Старик. — Сейчас он войдет, и вы убедитесь. Эффект «запечатанного времени». Парри предсказал его, но обосновать не успел. Нам удалось «распечатать время», уравнять его поля. Сегодня мы доказали еще одно положение Парри. А Мик скорее всего ничего не помнит. Воображает, что заснул во время эксперимента.

— А как же тот… радиоактивный труп? Это был труп Мика, я сам видел…

— Тес, он сейчас войдет. Это случайное совпадение… Во время эксперимента, преодолев порог Парри, он случайно попал на момент своей смерти. Будущей смерти, конечно. Мик погибнет через два года с небольшим во время какого-то эксперимента. Помните, на счетчике времени: семьсот восемьдесят четыре дня… Кто бы мог предполагать такое совпадение. Ведь вероятность его совершенно ничтожна. Но именно оно и привело к эффекту «запечатанного времени». А вот и Мик… Включите видеофоны, Керк, а то председатель Верховного надзора еще подумает, что я обманул его…

Гость

Я заканчивал популярный очерк о пространстве и времени, когда мне показалось, что за окном кто-то царапается.

— Вздор, — сказал я самому себе, — слуховая галлюцинация от переутомления. Еще абзац, и пора спать. Итак: «Необратимость времени подтверждается уже тем, что…»

Странный звук за окном явственно повторился. Я поспешно отложил перо. Признаюсь, мне стало не по себе. Живу я на восемнадцатом этаже. Южная стена дома, куда выходит окно моей комнаты, совершенно гладкая, на ней нет ни балконов, ни выступов. Кто мог очутиться за стеклом на узком наружном карнизе оконного проема. Может быть, голубь? Но, кажется, по ночам они должны спать. Тем более в такую холодную мартовскую ночь…

Снова царапанье, а затем легкий стук. Я вскочил. Первая мысль была разбудить соседа. Однако я вовремя вспомнил, что он в командировке. Сделав над собой усилие, я шагнул к окну и резким движением поднял штору. За стеклом сидел кот. Обыкновенный домашний кот, серый в темную полоску, с длинными усами и круглыми желтыми глазами. Увидев меня, кот скорчил жалобную гримасу и мяукнул. Пасть его широко раскрылась, длинные усы отогнулись куда-то к ушам, а в глазах сверкнули зеленоватые искорки.

— Ах ты, блудливая дрянь, — вырвалось у меня. — Куда забрался, паршивец!

Я осторожно открыл окно, схватил кота за шиворот и швырнул на пол.

Кот взъерошил шерсть, отряхнулся и в упор взглянул на меня. Кажется, в его взгляде был легкий упрек.

— Паршивец! — повторил я и дрожащими руками налил себе валерьянки.

Кот облизнулся, подошел поближе.

— Что, может быть, и тебе налить? — насмешливо спросил я у него.

— Угу, — ответил кот и снова облизнулся.

— Как же, сейчас, — сказал я, убирая флакон с валерьянкой в шкаф.

— Это невежливо! — прозвучало у меня в ушах.

— А это вежливо — лазать по ночам по подоконникам восемнадцатого этажа? — отпарировал я. — Фу, черт, кажется, я уже начинаю разговаривать сам с собой.

Я отыскал глазами кота. Он сидел на диване и испытующе поглядывал на меня. Мне показалось, он ждал, что я заговорю с ним.

— Ну-с, — сказал я, — и как же тебя, мерзавца, угораздило залезть туда? Может, объяснишь, а?

Кот презрительно фыркнул.

— Вот то-то и оно, — кивнул я. — Фыркай теперь, серая скотина.

— Это вульгарно — использовать в разговоре бранные слова, — сказал кот. — Это свидетельствует о низком уровне интеллигентности. Мне крайне неприятно начинать наше знакомство с моралите, но меня вынудили к этому…

— ???

Вероятно, у меня действительно был малоинтеллигентный вид в тот момент, потому что кот подумал и сказал:

— Извините, пожалуйста, я не хотел вас огорчать. Давайте познакомимся. Меня зовут Сократ.

— ???

— Сократ, — повторил кот. — Вам понятно, о чем я говорю?

Мозг мой работал с лихорадочной поспешностью. Первая мысль была о белой горячке. Потом я попытался вспомнить, что именно пил минувшим вечером. Кажется, это была коллекционная мадера… Может быть, от нее? Или все гораздо проще: я заснул, сидя за письменным столом… Я тряхнул головой и попытался сосредоточиться. Потрогал себя за нос, потянул за ухо. Потом взял булавку от галстука и осторожно кольнул себя в палец. Нет, это не было похоже на сон. Я явно ощущал свое тело и даже почувствовал боль от укола…

Я заметил, что все это время кот с интересом наблюдает за мной.

Потом меня осенило: дрессированный кот! Ну конечно, все чертовски просто. Он убежал из цирка. Сейчас научились обучать животных удивительным штукам. А этого научили говорить. Фу ты, было чему удивляться!…

Я почувствовал огромное облегчение, и ко мне сразу возвратились уверенность и самообладание.

— А ты, оказывается, хитрец, — сказал я. — Ученый! Ну, ладно, давай знакомиться. Значит, ты — Сократ. А меня зовут Вася.

— Урр… Вася, — повторил кот. — Очень приятно, хотя это немного похоже на кличку. У меня был знакомый — Васька, но он… — Кот замялся.

— Тебе не нравится мое имя? Можешь называть меня Василий Никандрович.

— Нет, почему же, — вежливо сказал кот. — Вася это проще и… интимнее. Я буду называть вас Васей.

— Значит, договорились. Ну, а теперь дай мне лапку, Сократ, давай поздороваемся.

— Фи, это же не принято. Это такой архаизм…

Он произносил слова очень четко и правильно, но с чуть заметным иностранным акцентом.

— Ого, архаизм! — невольно вырвалось у меня. — Однако у тебя богатый словарный запас, Сократ. Интересно, как это ты сумел научиться так хорошо говорить?…

Мне показалось, что вопрос смутил его. Он шевельнул усами, потом, немного подумав, сказал:

— Благодарю! Вы очень любезны. Но… право, я не исключение. У нас почти все так говорят.

— Вот как?

— Да… Но простите, Вася, если я обращусь к вам с небольшой просьбой, вы не обидитесь?

— Нет, почему же.

— Называйте меня на «вы». Я не привык к «тыканью», — меня немного коробит от него.

— О-о! — протянул я, несколько озадаченный. — Впрочем, с удовольствием. На «вы» так на «вы»…

— Благодарю, — сказал Сократ. — Надеюсь, я не помешал вам своим появлением?

— Да нет. Но я хотел бы знать, как ты… то есть вы очутились у меня за окном?

— Урр, — воскликнул он. — Это было очень неприятно! Я сам толком не понял. Кажется, это глупая проделка Ксана.

— Ксана? Кто такой Ксан?

— Ксан? Ну, как вам объяснить? Ксан — это Ксан. Мы с ним большие друзья, хотя порой он бывает несносен. Мы живем все вместе: папа, мама, Ксан и я. Ксан — сын папы и мамы. А я просто живу с ними с тех пор, как появился на свет. Мы — одна семья, хотя и принадлежим к разным, как это называется… видам.

Я снова почувствовал легкое головокружение.

— Слушай, Сократ, — сказал я. — То есть слушайте… Бросьте крутить. При чем тут папа и мама? Вы убежали из цирка. Из какого цирка: из старого, на Моховой, или из нового, который только что открылся? Куда завтра прикажете отнести вас?

— Что такое цирк? — спросил Сократ. — Я не знаю никакого цирка. И никогда не слышал о нем. Вероятно, вам будет проще всего отправить меня к папе, маме и Ксану.

— Допустим, — сказал я, — что ты, то есть вы, ничего не слышали о цирке. Допустим, что это правда, хотя я и не верю этому: ты знаешь слишком много разных слов, чтобы не знать слова «цирк»… Но оставим пока цирк в покое. Где находятся эти самые твои папа и мама?

— Папа и мама не мои, а Ксана. И мне кажется, они должны находиться где-то совсем недалеко…

— Что значит «недалеко»? В этом доме, на этой улице? В этом городе? В Москве сейчас более восьми миллионов жителей.

— В Москве? — задумчиво повторил Сократ. — Ну конечно в Москве! Мы приехали в Москву на прошлой неделе! И поселились в комнатах, очень похожих на вашу. Только в них не было такой, — он запнулся, — такой старомодной мебели.

— Старомодной! — возмутился я. — Ты называешь эту изящную, легкую мебель старомодной? То есть вы называете. Интересно, откуда вы приехали в Москву, если даже такая мебель для вас старомодная. Этот дом выстроен весной, а мебель — самые последние модели.

Я хотел сказать ему, сколько заплатил за обстановку комнаты, но вовремя спохватился и замолчал.

— Простите, — сказал Сократ. — Я совсем не хотел вас обидеть. Без сомнения, это неплохая мебель, и вы вправе считать ее… как вы говорили… последней моделью. И даже этот дом — совсем новым. Хотя не далее как сегодня утром мама с раздражением перечисляла папе, чего тут не хватает, и папа обещал найти что-нибудь получше.

— Разумеется, папе очень легко будет выполнить свое обещание, — заметил я не без иронии.

— Конечно, что может быть проще перемены местожительства, — согласился Сократ.

— Однако откуда вы переехали? — поинтересовался я.

— Откуда мы пере… что?

— Из какого города вы приехали сюда? Я имею в виду папу, маму, Ксана и… вас, Сократ.

— Мы прилетели из Калабашкино.

— Что это еще за Калабашкино? Где оно находится?

— Калабашкино? — удивился Сократ. — Вы, Вася, не знаете, где находится Калабашкино? Ну зачем вы разыгрываете меня, как Ксан? Впрочем, может быть, вы подумали о другом Калабашкине? Нет-нет, мы приехали именно из того самого, которое зовут столицей теоретической физики. Папа работал там в институте… Урр, забыл, как он называется, ну в этом, знаете, где изучают поле четырехмерного пространства…

— М-да, — сказал я. — Знаете что, Сократ, давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом…

Все это, конечно, могло быть и тонким цирковым трюком, но, с другой стороны, если Сократ действительно жил в семье какого-то физика и физик был настолько неосторожен, что научил кота говорить, — из этого могли получиться крупные неприятности и для физика, и для таинственного института, находившегося в неведомом мне Калабашкине.

Некоторое время мы сидели молча. Потом Сократ зевнул и облизнулся.

— Может быть, вы хотите есть, Сократ? — спохватился я.

— Благодарю вас. Не отказался бы…

— У меня есть селедка, фаршированный перец, крабы…

При перечислении этих продуктов Сократ не выразил восторга.

— Колбаса…

— Вообще мы все — вегетарианцы, — заметил Сократ. — Я имею в виду папу, маму, Ксана и себя лично. Но колбасу я однажды пробовал. Меня угостил приятель Ксана. Она мне понравилась…

— Ну вот и чудесно, — обрадовался я. — Сейчас я вам приготовлю… закусить.

— Благодарю.

— С хлебом или без? — спросил я, нарезая колбасу.

— Лучше без.

— Скажите, а на мышей вы охотитесь? — поинтересовался я, ставя перед ним блюдечко с мелко нарезанной колбасой.

— Что вы, Вася, это же негуманно, — возразил Сократ, принимаясь за еду.

Покончив с колбасой, он еще раз поблагодарил меня и стал умываться.

Должен сказать, что к котам я отношусь без особой симпатии. Но Сократ был удивительно порядочным и благовоспитанным котом. Я с сожалением подумал о том, сколь однобоки наши знания. Занимаясь одним кругом вопросов, мы оказываемся полными профанами во всех прочих областях. До встречи с Сократом я понятия не имел о том, как, в сущности, далеко шагнула дрессировка животных. Раньше, кажется, считали, что кошек вообще нельзя ничему научить… Я и в цирке-то не был добрых полтора десятка лет… Я решил, что в ближайшие же дни займусь расширением своего кругозора: пойду в цирк, в зоологический сад и обязательно заведу себе кота, если Сократа придется возвратить его хозяевам. Однако кто они, эти папа, мама и Ксан? И где их искать? Тут легко попасть впросак. Каждый захочет иметь говорящего кота… Пожалуй, лучше всего не торопиться и подождать объявления в газетах или по радио. Хозяева Сократа, обеспокоенные пропажей своего любимца, обязательно начнут разыскивать его и, вероятнее всего, обратятся в газету или на радио… Можно, конечно, осторожно расспросить и в цирке… Впрочем, теперь я уже почти не сомневался, что Сократ не имеет к цирку отношения. У него не было этой развязности циркового актера. Нет-нет, без сомнения, он был из очень интеллигентной семьи…

Тут я хлопнул себя по лбу. В комнате находился мой корреспондентский магнитофон. Трудно сказать, как все может обернуться дальше, но иметь пленку, содержащую интервью с говорящим котом, никогда не помешает. В конце концов, ее можно будет использовать даже для радиопередач «Люби и знай свой край…».

Я торопливо поставил новую ленту и включил магнитофон. Услышав щелчок, Сократ встрепенулся.

— А, — сказал он, — магнитофон. Какой огромный!

— Что вы, Сократ, — возразил я. — Это самая портативная модель.

— Мяу! — вырвалось у него. Но он тут же совладал с собой, взглянул на меня не то со смущением, не то с сожалением и отвел глаза.

— Скажите, — снова возвратился я к интересовавшему меня вопросу. Каким образом вам удалось так хорошо овладеть человеческим языком?

— Вы, вероятно, хотите сказать — русским языком? — уточнил Сократ.

— А разве вы знаете и другие?

— Мама немного научила меня говорить по-французски, а Ксан вместе со мной изучает сейчас английский язык. Но английский для меня очень труден. Кажется, я никогда не научусь правильно выговаривать английские слова.

— Весьма интересно! Но начали вы с русского, не так ли?

— Все начинают с него, — скромно сказал Сократ.

— Как это все? Что вы имеете в виду?

Он удивленно взглянул на меня:

— Разумеется, систему МВК… Как же это расшифровывается?… Ну подскажите, вы же знаете… Урр, вспомнил: систему межвидовых контактов… По этой системе…

Так началось наше интервью. Мы говорили целую ночь. И хотя Сократ все чаще и чаще зевал и время от времени выразительно поглядывал на бархатную подушку, лежавшую в углу дивана, я продолжал задавать вопросы.

Не скрою, многие его ответы ставили меня в тупик… Никогда я не чувствовал себя таким профаном, как в ту памятную ночь, когда брал интервью у этого удивительнейшего из котов. Многое из того, о чем он говорил, было для меня просто непонятно. Да и могло ли быть иначе? Биологию я изучал еще в те годы, когда в ней безраздельно царили идеи Лысенко, а потом у меня никогда не оставалось на нее времени. А она, оказывается, вот как ушла вперед. Ночная беседа с Сократом раскрыла всю глубину моего невежества в области биологических наук, межвидовых контактов, программированного изучения межвидовых языков и множества иных поразительных вещей.

Когда я рассыпался было в комплиментах по поводу его поразительной эрудиции, Сократ скромно заявил, что он вовсе не исключение. Он знает одну белую кошечку, которая превосходно говорит по-итальянски, и волкодава, владеющего семью языками, который служит сторожем при каких-то развалинах и показывает эти развалины экскурсантам. Я не разобрал, что это были за развалины, а переспросить счел неудобным. Я чувствовал, что мои вопросы и так слишком часто казались Сократу наивными и он явно тяготился, разъясняя вещи, с его точки зрения, по-видимому, сами собой разумеющиеся… И лишь когда я спросил его, в чем, по его мнению, состоит конечная цель развития межвидовых контактов, он не выдержал.

— Даже Ксан не задал бы такого вопроса, — с легким упреком прошептал он. И принялся рассуждать о веках дикого варварства, взаимной вражды и уничтожения и о грядущей эпохе высокого гуманизма, межвидовой дружбы, сотрудничества, взаимопонимания и уважения.

— Разумеется, до полной гармонии еще далеко, — заключил он, — но рано или поздно она наступит; залогом этому естественный ход развития разума. Не так ли, Вася?

Я поспешил согласиться, но добавил, что, по-видимому, в этом направлении пока еще сделано слишком мало.

— Мне, например, — подчеркнул я, — до сих пор как-то не приходилось встречаться с представителями иных видов, в достаточной мере готовыми к установлению надежных межвидовых контактов. А не далее как позавчера Макс — фокстерьер моей соседки по квартире — ни с того ни с сего тяпнул меня за ногу, когда я проходил мимо.

— Да-да, — зевая, подтвердил Сократ. — Мне тоже иногда приходится сталкиваться с очень малокультурными представителями… я, конечно, прошу извинения… родственного вам вида, Вася. Но ничего, ничего, время работает на нас… А сейчас не пора ли немного отдохнуть, Вася? Кажется, уже рассвело?…

У меня на языке вертелось еще множество вопросов, которые я хотел задать своему гостю, но я чувствовал, что это уж будет нарушением самых элементарных правил гостеприимства. Поэтому я только сказал:

— Конечно, вам пора отдохнуть, Сократ. Устраивайтесь на этом диване как вам будет удобнее. Я постараюсь не мешать вам.

Он не заставил повторять, лег на бок, положил голову на бархатную подушку, вытянулся и закрыл глаза.

И все же мне пришлось еще раз потревожить его. Надо было разыскать его хозяев, а я даже не знал их фамилии.

— Послушайте, Сократ, — сказал я. — Последний вопрос: как фамилия папы и мамы?

— Фамилия? — переспросил он, открывая один глаз. — Ах, фамилия, повторил он, зевая. — Не помню… Какое это может иметь значение? Папу и так все знают. Пожалуйста, не мешайте мне спать.

Не выключая магнитофона, я вышел из комнаты, тихонько притворил за собой дверь и запер ее на ключ.

В конце концов, если папа, мама и Ксан действительно жили в этом доме, я легко мог узнать о них в домоуправлении. Ведь, по словам Сократа, они приехали в Москву на прошлой неделе.

Однако сердитая паспортистка в домовой конторе объявила мне, что ни на этой неделе, ни на прошлой, ни месяц тому назад новые жильцы в наш дом не въезжали. Положение осложнялось… А что, если Сократ действительно забыл фамилию папы, мамы и Ксана?

И потом, не спутал ли он дату отъезда из Калабашкина. Ведь в конце концов, он всего лишь кот…

Я поинтересовался, ведут ли в домовой конторе учет домашних животных, проживающих в этом доме.

— Это каких таких животных? — недовольно спросила паспортистка. Собак, что ли? Так собак мы учитывать не обязаны…

— Меня интересуют кошки. Кошек вы учитываете?

Паспортистка посмотрела на меня так, что я сразу почувствовал себя меньше ростом. Потом она с достоинством отрезала:

— Некогда мне с вами шутки шутить. Вы мне работать мешаете. Ясно?

И она отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Однако я решил не сдаваться.

— Извините, пожалуйста, — сказал я. — Я вполне серьезно спрашиваю. Мне необходимо узнать, у кого в этом доме есть кошки. Как это узнать? Не подскажете?…

Она резко повернулась ко мне, и я уже приготовился услышать новую негодующую реплику, но внезапно паспортистка смягчилась.

— А вы сами-то откуда будете? — спросила она. — Не с эпидемстанции?

— Нет, живу в этом доме. Но в данном случае, — поспешил добавить я, меня это интересует как журналиста. Вот мой билет.

— Ясно, — сказала она. — Тогда запиши: нету в этом доме кошек. Которые были, всех дворники выловили и сдали на мыло. У нас с этим полный порядок… А что, может, приблудилась где какая? — вдруг спохватилась паспортистка, окидывая меня подозрительным взглядом. — Это в какой квартире?

Но я поспешил заверить, что никто нигде не приблудился, и поскорее покинул домовую контору.

«Вот, значит, как обстоит дело… На мыло… Не везде еще обучают котов разным языкам и пытаются развивать межвидовые контакты… Ничего не поделаешь, — рассуждал я, шагая по улице, — придется зайти в цирк. Чтобы предпринимать что-то дальше, я должен исключить и эту возможность…»

В цирке я объявил девушке-секретарю, что мне необходимо видеть директора. Разумеется, директор был очень занят, но мой корреспондентский билет и тут сослужил добрую службу. Директор согласился принять меня.

Девушка провела меня в небольшой кабинет, и я увидел седого, взъерошенного толстяка с золотыми зубами и мрачным взглядом. Толстяк пил кофе и бранился с кем-то по телефону. Потом, не докончив разговора, он бросил трубку и вопросительно уставился на меня.

Я назвал себя и осторожно спросил, не сбежал ли вчера кто-нибудь из дрессированных животных.

— Сбежал, — ответил директор. — А что?

Я вдруг почувствовал слабость в коленях и присел на край стула. Значит, Сократ…

— Кто сбежал? — спросил я чуть слышно.

— Черная пантера. Но, к счастью, ее уже поймали и привели обратно. Так что никакой сенсации, молодой человек.

Я готов был расцеловать его. Но все-таки надо было убедиться окончательно.

— Простите, — сказал я, — а дрессированный кот наверное не сбегал у вас?

— Дрессированный… кто? — поднял брови директор.

— Кот.

Вместо ответа директор захохотал. Хохотал он раскатисто, так что зазвенела ложечка в стакане с недопитым кофе.

— Не понимаю, — заметил я. — Чему вы смеетесь?

Он замолчал и принялся вытирать побагровевшее лицо клетчатым носовым платком. Потом он громко высморкался и сказал:

— Вы оригинал. Страшный оригинал. Хо-хо-хо. Дрессированных котов не бывает.

— Как «не бывает»?

— Так, не бывает. Коты — самые глупые животные на свете. Никто не берется их дрессировать. Бесполезно. Кошек — еще можно, но только трехцветных…

— А если бы я показал вам дрессированного кота?

— Все равно бы не поверил.

— А если бы этот дрессированный кот даже умел разговаривать?

— Не поверил бы…

— Даже и поговорив с ним самим?

— Даже и в этом случае… То есть с кем это я должен поговорить?

— С котом. С котом, который говорит по-русски не хуже нас с вами.

— Слушайте, вы, — повысил голос директор. — Бросьте ваши идиотские трюки. Говорите, что вам надо, или до свидания.

— Хорошо, — сказал я. — Если у вас никто не убегал, до свиданья.

Я повернулся, чтобы уйти, но он остановил меня.

— Подождите-ка! — закричал он. — Зачем вы придумали эту штуку с котом?

— Я ничего не придумал.

— Значит, у вас есть дрессированный кот?

— Предположим.

— Есть или нет?

— Ну, есть.

— И он произносит слова?

— Целые фразы. Может даже сделать доклад о международном положении.

— Послушайте, — сказал директор, — а вы сами, молодой человек, ниоткуда не убежали?

— Ну, раз вы мне не верите…

— Конечно не верю. И все-таки, если вы покажете мне кота, которого вы научили мяукать так, что его мяуканье хотя бы отдаленно напоминает человеческую речь, я…

— Что вы сделаете?

— Что я сделаю? Ничего не сделаю… Но я сильно опасаюсь, что один из нас сошел с ума.

— До свиданья, — сказал я.

— Нет, подождите. Где этот кот?

— У меня дома.

— А, черт, была не была. Едем. Если этот кот может произнести хотя бы три слова, я возьму его. И разумеется, вас вместе с ним.

— Но позвольте…

— Нет уж, теперь вы позвольте. Едем… Об условиях потом. Если кот разговаривает, вы не будете на меня в обиде.

— Но я не думаю…

— Меня не интересует, что вы думаете. Я должен посмотреть вашего кота. Девушка, машину к подъезду.

«Пожалуй, даже лучше, если он посмотрит Сократа, — рассуждал я сам с собой, спускаясь вслед за толстяком по крутой лестнице запасного выхода. По крайней мере, проверю свои вчерашние впечатления».

Всю дорогу, пока машина медленно ползла по людным улицам центра, толстяк не давал мне покоя:

— Значит, говорит? Десять слов?… Хо-хо, подумать только!… Пятнадцать?… Ай-я-яй! Двадцать? Нет-нет, быть не может… Не верю… нет…

Когда мы подъехали к дому, лифт оказался выключенным. Это называлось «санитарный день». Мы побежали наверх по бесконечным лестницам. Я чувствовал, что у меня подгибаются колени. Наконец — площадка моей квартиры. Наружная дверь была распахнута настежь. Соседка что-то жарила на кухне, и в коридоре было полно чаду. Мы с директором ворвались в коридор и, тяжело дыша, остановились перед дверью моей комнаты. Я прислушался. За дверью все было тихо. Я принялся шарить по карманам в поисках ключа. Когда я волнуюсь, я никогда не могу сразу найти его.

Вдруг я услышал, как за дверью что-то щелкнуло. Щелчок был очень явственный. Толстяк-директор тоже слышал его. Он сразу насторожился. Я приложил ухо к двери, и директор последовал моему примеру. До нас донеслись обрывки разговора.

— Видишь, что ты натворил, нехороший мальчик, — произнес мягкий, удивительно приятный женский голос. — Счастье еще, что мы сразу нашли его. Скорее, Сократ!

— Милый мой, хороший, дорогой мой Сократ, — послышался прерывающийся детский голос. — Никогда-никогда я больше не сделаю так. Прости меня, Сократик.

— Быстрее, Ксан, быстрее. Если папа догадается, что мы с тобой опять трогали его машину, он будет очень сердиться. Бери на руки Сократа, нам пора…

— Подождите, — отчаянно закричал я через дверь. — Подождите, пожалуйста! Одну минуту! Мне обязательно надо поговорить с вами… Пожалуйста… Боже мой, куда я засунул этот проклятый ключ!…

Наконец я нащупал ключ в кармане джемпера. Руки у меня тряслись, и я не сразу попал в замочную скважину. Еще не успев распахнуть дверь, я уже знал, что опоздаю. Наверно, они очень торопились — ведь в квартире было полно чаду. А может быть, просто не хотели встречаться с нами… Кто знает?…

Комната, разумеется, оказалась уже пустой. И Сократа на диване не было.

Я позвал его, уверенный, что он не откликнется. И Сократ, разумеется, не откликнулся. Они должны были находиться где-то совсем близко — и мама, и Ксан, и Сократ. И в то же время никакое самое гигантское межгалактическое расстояние не могло отдалить их от меня более надежно и безвозвратно. Когда, через сколько десятков или сотен лет они снова появятся в этой комнате?…

«Какой же я болван! Вместо того, чтобы сразу догадаться, в чем дело, и сидеть здесь возле Сократа, отправился шастать по городу… Пошел в цирк! Конечно они должны были явиться за своим Сократом. Не могли же они покинуть его в беде. И он знал об этом. Знал, что его непременно выручат. Поэтому спокойно улегся спать…»

Я сел на диван и обхватил руками голову. Мне хотелось кричать от тоски и досады.

Кто-то тронул меня за плечо.

Толстяк директор стоял рядом и сосредоточенно покачивал седой головой.

— Ну ладно, — сказал он. — Кончайте! Очень-очень неплохо. Это может иметь успех. Кое-что мы, — пожалуй, изменим, но в принципе я согласен. Ново и оригинально. Надо было сразу сказать, в чем дело. Незачем было выдумывать всю эту дурацкую историю с котом. Что я, не артист? Хорошего номера от халтуры не отличу?

— О чем вы? — тихо спросил я.

— Еще спрашивает! Обо всем в целом. Иллюзия была полной: и ваше волнение, и эти голоса за дверью, даже иллюзия запаха: какая-то удивительная смесь озона и необычайно тонких духов. Если эту иллюзию передать всему зрительному залу, успех будет необыкновенный. У нас мало хороших иллюзионистов. Можно сказать, почти нет. Номер будет иметь успех.

— Никакого номера не будет, — устало сказал я. — Все кончилось, не начавшись. Простите меня, пожалуйста, и оставьте одного.

— Бросьте ломаться, — сказал он. — Договоримся.

— Никогда.

— Но почему?

Что я мог сказать ему? Как объяснить? Мой взгляд упал на магнитофон.

— Вот, — я указал на магнитофон. — Видите? Ничего не было. Я обманул вас. Это всего лишь магнитная запись.

Он не поверил. Покачал головой, потом заявил:

— Ладно, я подожду. Я понимаю — реакция. Это не легко, после такого напряжения. Вот телефон. Позвоните потом. А насчет магнитофона — зря… Он ведь был выключен, когда мы вошли в комнату. Я посмотрел. И главное, этот запах. Я-то знаю: таких духов в действительности не бывает…

Он положил листок бумаги на стол и тихонько вышел, притворив за собой дверь.

Да, он был настоящий артист, этот толстяк директор. И он умел ценить прекрасное. Жаль, что обману его надежды. Он не ошибся… Это были удивительные духи. Их запах — единственное, что осталось мне на память о моих гостях. Наверно, мама очень красива. Такими чудесными духами может пользоваться только очень красивая женщина. И безусловно, она очень смелая. Наверно, они все смелые. Даже Сократ… Как жаль, что вчера я не догадался сфотографировать его…

Впрочем, у меня осталась еще магнитная лента. Запись ночного интервью. А осталась ли?… Мама выключила магнитофон при своем появлении. Но эта штука, на которой они прилетели, могла испортить запись… Я торопливо перемотал ленту и включил магнитофон. Ну ясно: ничего — ни слова… Запись полностью исчезла… Ваша предосторожность оказалась излишней, мама: вы могли бы и не выключать магнитофона. Все равно мы не узнали бы ничего…

Как может не повезти человеку!… А собственно, почему — «не повезти»?… Ведь я видел Сократа, даже разговаривал с ним. Слышал голоса мамы и Ксана. Узнал, какие они будут. Ужасно мало, конечно, узнал… Но другие и этого не знают. Наша паспортистка, например. А надо, чтобы все узнали. Непременно надо! Плохо, конечно, что у меня не осталось доказательств. Но можно обойтись и без них…

Я подошел к письменному столу и увидел свою неоконченную рукопись. Ага: «необратимость времени подтверждается уже тем, что…» Теперь это в корзину.

Я позвонил редактору и сказал, что очерка о пространстве и времени не будет. Вместо него будет фантастический рассказ. А потом я сел за стол и написал вот этот рассказ.

Может быть, его и не напечатают. Редактор сочтет мой рассказ слишком фантастическим. Тогда я сам буду перечитывать его иногда в темные мартовские вечера. Перечитывать и прислушиваться: не царапается ли за стеклом Сократ…

Концентратор гравитации

— Ты должен помочь мне, Стив, — сказал Джо. — Я окончательно сел на мель…

— Но твое последнее изобретение, — поднял брови Стив, — неужели опять?…

— Да… Собственно, автомат в контрольном бюро сначала высказался как-то неопределенно: идея оригинальна, в схеме есть элементы новизны, в целом требует углубленного анализа. Окончательный ответ получил сегодня. Вот… — Джо протянул приятелю кусок перфорированной алюминиевой фольги. Видишь? Уже было: предложено впервые в 1973 году. Практически не применялось… Слишком упрощало управление многими процессами. У парня была голова на плечах. Додуматься в те времена…

— А кто он? — поинтересовался Стив, лениво потягивая из бокала зеленоватую муссирующую жидкость, поданную белым автоматом.

Джо невесело усмехнулся.

— Кто теперь помнит имена… Тут указан помер патента: США — 103109725. Историк, может, и раскопал бы подробности в каком-нибудь хранилище бумажных документов. Мне это ни к чему.

— Не везет тебе, Джо, — заметил Стив, снова поднося к губам бокал.

Друзья сидели за маленьким овальным столиком в самом углу большого низкого зала. Обеденный перерыв давно кончился. Кафе-автомат, расположенное на восьмом подземном этаже огромного здания концерна Голфорби, было почти пусто.

Джо поставил на столик пустой бокал. Бесшумно подкатил белый автомат. Приглашающе мигнул золотистым глазком. Джо отрицательно махнул рукой, отвернулся.

— Я плачу, Джо, — сказал Стив.

Он небрежно швырнул монету в серебристую раковину на груди автомата.

Послышался мелодичный звон, мягкий голос негромко произнес:

— Благодарю. Пейте на здоровье.

Перед Джо появился второй бокал, до краев наполненный зеленоватым напитком «голфорби», «легко усваиваемым, приятным на вкус, высококалорийным, питательным и тонизирующим», как беззвучно кричали световые надписи, бегущие по стенам зала.

Джо кивнул. Взял бокал. Пока он пил, Стив молча наблюдал за ним.

«Сдает Джо, — думал Стив. — Глаза потускнели, лысеет, и цвет лица нездоровый. Одет кое-как: свитер из самого дешевого синтетика. Носит его вторую неделю, а может быть, дольше. Чертовски талантливый парень, а неудачник…»

— Просто не знаю, что тебе посоветовать, Джо, — задумчиво сказал Стив, когда Джо покончил со вторым бокалом «голфорби». — Нашему концерну инженеры не нужны. Поговаривают о новом сокращении. Обслуживающего персонала совсем не осталось — заменили автоматами… Разве агентом по продаже автоматов? Если хочешь, поговорю с мистером Голфорби-младшим.

— Нет, — решительно сказал Джо, — для этого не гожусь. Я до краев начинен новыми проектами. Мне бы в конструкторскую группу… Или раздобыть денег и продолжить работы у себя в лаборатории. Я сейчас бьюсь над одной интересной штукой… Ты можешь одолжить мне еще денег, Стив?

— Пожалуй… Но того, что я в силах предложить, едва ли хватит… Я работаю всего три часа в день, и, сам понимаешь…

— В конструкторском бюро?

— Нет, — Стив смущенно кашлянул, — видишь ли, там платили гроши. Я владею несколькими языками. Мистер Голфорби-младший узнал об этом и предложил мне должность утреннего секретаря. По утрам мистер Голфорби занимается техническими вопросами, знакомится с проспектами фирм, проектами автоматов, запускаемых в серийное производство. Он в технике ни беса не смыслит. Ему нужен кто-то, чтобы не наделать глупостей… Хитрый старый крокодил! Эксплуатирует меня как специалиста, а платит как техническому секретарю. В час дня он кончает заниматься техникой. Автомат подает ему в кабинет завтрак, а я… мой рабочий день окончен.

— Как же шеф обходится без тебя после завтрака? — поинтересовался Джо.

— Вторую половину дня мистер Голфорби-младший занимается финансовыми делами, диктует письма. Тогда при нем неотлучно находится дневной секретарь — мисс Баркли. Впрочем, он собирается и ее заменить автоматом.

— Я мог бы спроектировать такой автомат, — заметил Джо.

— Он давно спроектирован, только мистер Голфорби все не может решить, какую придать внешнюю форму — девушки или особы постарше, и потом цвет волос, глаз и все прочее. Мистеру Голфорби не остается времени продумать детали.

— Неужели он один командует концерном?

— Фактически так получается, Джо. Мистер Голфорби-младший подозрителен и недоверчив. Все предпочитает решать сам. Изредка собирает совет директоров, но это только в крайних случаях. Новые крупные вложения в производство или что-нибудь подобное…

— Король автоматов, — с оттенком зависти и горечи заметил Джо. Властелин тупой, абсолютный и всемогущий.

— Ну, последнее не совсем… — оглянувшись по сторонам, шепнул Стив. Сейчас у мистера Голфорби со всемогуществом не совсем благополучно. Ты слышал о концерне Риджерса. Они тоже делают автоматы. Мистер Голфорби пытался договориться со стариком Риджерсом. Не вышло. Теперь они смертельные враги. Мистер Голфорби, кажется, способен проглотить Риджерса не жуя. Но этот Риджерс — крепкий орешек. И главное, все дело только в нем самом. Вице-директора его концерна не прочь договориться с моим шефом, а Риджерс — ни в какую. Уверен, он еще доставит мистеру Голфорби немало хлопот…

Джо сжал пальцами лоб. Соображал что-то.

— Слушай, Стив, — сказал он наконец, — устрой мне небольшую аудиенцию у шефа в часы твоего утреннего дежурства.

— Зачем? — забеспокоился Стив.

— Хочу предложить ему… одну безделицу.

— Не примет. Вся техника идет через технический совет, главного конструктора, экспертов. Безнадежно, дружище. Я там бессилен.

— А ты постарайся, чтобы Голфорби принял меня… Ты ведь можешь это устроить. Остальное беру на себя.

— Выгонит он меня, Джо.

— Ручаюсь, что нет. А если мой проект удастся, двадцать пять процентов твои.

— Что это составит? — поинтересовался Стив.

— Ну, скажем, двести пятьдесят тысяч.

— О! — разочарованно протянул утренний секретарь мистера Голфорби-младшего. — О, Джо, этот «голфорби» ударил тебе в голову. Пойдем лучше…

— Подожди, Стив. Подумай, двести пятьдесят тысяч! После этого ты сам не захочешь оставаться утренним секретарем у мистера Голфорби. Ну, а если не выйдет, к тебе он не будет иметь претензий. Ты останешься на своем высоком посту утреннего секретаря, а я… Я пойду работать агентом по продаже автоматов.

— Но что сказать шефу? Как представить тебя?…

— Скажи что угодно. Лишь бы принял. И разумеется, не вспоминай, что мы приятели. Убежден, он клюнет на мое предложение. Тогда мы с тобой договоримся о дальнейшем. По рукам, Стив?

— Не знаю… не знаю. Боюсь остаться без места.

— Разумеется, боязливый не заработает четверть миллиона…

— Если думаешь воздействовать на его эмоциональные струны…

— Неужели ты считаешь меня окончательным болваном, Стив?

— Тогда объясни.

— Объясню… Но позже. Сначала устрой встречу. Не пожалеешь…

— Я, может, и рискнул бы, Джо, но…

— Но?…

— Двадцать пять процентов — это немного…

— Ты стал дельцом возле своего шефа, Стив. Сколько ты хочешь?

— Видишь ли… В случае неудачи я рискую местом — ты практически не рискуешь ничем. В крайнем случае он прикажет роботам вышвырнуть тебя на улицу. Справедливость требует, чтобы все было пополам. И риск, и… все прочее…

— Это грабеж, Стив… Я… просто не ожидал. Ладно. Тридцать процентов, и ни пенса больше. Иначе пойду к Риджерсу.

— Ого, Риджерс! Там у тебя ничего не выйдет, дорогой. Не доберешься даже до утреннего секретаря… Впрочем, я готов немного уступить. Сорок процентов, Джо. Это мое последнее слово.

— Ты пользуешься моим безвыходным положением, мальчик. Тридцать пять, и кончим разговор.

— Нехорошо так торговаться со старым приятелем, Джо. Мы с тобой учились вместе. Впрочем, я всегда обладал мягким характером, поэтому и не шагнул дальше утреннего секретаря. Тридцать семь процентов, и звони завтра днем. Либо я скажу, когда мистер Голфорби-младший примет тебя, либо сообщу, в какие дыры теперь требуются агенты по продаже автоматов.

— Слушаю, — сказал мистер Голфорби-младший. — В вашем распоряжении пять минут и ни секунды больше.

— Пусть этот выйдет. — Джо кивнул, в сторону Стива. — Дело слишком серьезное, мистер… э-э… Голфорби.

Маленькие бесцветные глазки властелина всемирно известного концерна широко раскрылись. Мистер Голфорби-младший с нескрываемым любопытством посмотрел на Джо. Потом протянул пухлую руку, унизанную дорогими перстнями, взял из массивного золотого бокала сигару, не спеша поднес к автоматической гильотине. Обрезал. Закурил.

— Осталось четыре минуты, — бросил он, глядя исподлобья на Джо.

Джо заложил ногу за ногу и, не моргнув глазом, потянулся за сигарой.

Стив в ужасе зажмурился.

— Я тоже ценю свое время, сэр, — сказал Джо с оттенком легкого укора.

Он отгрыз кончик сигары, выплюнул его на пушистый ковер из дорогого синтетика и, взяв резким движением со стола зажигалку в форме статуэтки Гомера, прикурил от лысины поэта.

— Три минуты, — заметил мистер Голфорби не очень уверенно.

— Речь пойдет о концентраторе гравитации, — процедил сквозь зубы Джо. Надеюсь, вы понимаете, что это значит? — Он глубоко затянулся и выпустил струю дыма к самому потолку кабинета.

Мистер Голфорби-младший заерзал в кресле. Глянув в сторону своего секретаря, он прочитал на его лице неподдельный ужас и решился.

— Оставьте нас вдвоем на… несколько минут, — сказал мистер Голфорби с такой миной, словно проглотил живую осу и она еще жужжит где-то за языком.

Стив вышел пошатываясь. Дверь кабинета автоматически закрылась за его спиной.

Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать… Телеэкран над дверью оставался темным.

Наконец Стив не выдержал. Он нажал кнопку и дрожащим голосом сказал в микрофон:

— Простите, шеф, я еще не нужен вам?…

— Вы можете войти, — послышался в ответ голос мистера Голфорби. По тону, каким были сказаны эти слова, Стив понял — шеф сильно взволнован.

— Теперь вы понимаете, почему я настаивал на разговоре без свидетелей? — услышал Стив голос Джо, когда дверь кабинета бесшумно скользнула в сторону.

Джо стоял посреди кабинета, покачиваясь на носках. Мистер Голфорби, подперев ладонями подбородок, сосредоточенно жевал потухшую сигару.

— На какое расстояние действует изготовленная вами модель? — спросил он, не глядя на Джо.

— Десять — пятнадцать метров в случае предельной концентрации поля. При увеличении мощности излучателя дальность соответственно возрастает. Но тут надо соблюдать осторожность. Это самое страшное» оружие, когда-либо создававшееся на Земле. Расчеты показывают, что излучатель диаметром около трех метров без труда деформирует, иными словами — уничтожит планету средней величины.

— Такой мне пока не нужен, — заметил мистер Голфорби. — Сколько хотите получить за вашу игрушку?

— Сейчас это бесполезный разговор, — возразил Джо. — Мы продолжим его, когда увидите концентратор в действии. Разумеется, дешево не отдам… На испытание можете пригласить любого эксперта или доверенное лицо. Но только одного. Я не хочу, чтобы тайна разошлась. Думаю продолжить работу над прибором. Вам предлагаю не патент, а действующую модель в одном экземпляре. Почему выбрал именно вас? Потому, что вы, вероятнее всего, не используете концентратор во вред человечеству. Если прибор попадет в руки маньяка или гангстера, трудно предвидеть последствия. Вы поняли меня?

— Если я куплю его у вас, я использую его так, как сочту нужным, сказал мистер Голфорби-младший и засопел.

— Разумеется, сэр, — вежливо согласился Джо. — Но производить другие концентраторы вы не будете.

— И этого не обещаю, — объявил Голфорби и засопел еще громче.

— А мне и не нужны обещания, — сказал Джо. — Это я сам знаю. Чтобы создать второй концентратор по моей модели, вам надо иметь среди ваших инженеров по крайней мере второго Джонатана Диппа, то есть меня. Мое почтение, сэр.

— Позвольте, — повысил голос мистер Голфорби. — А когда?…

— Когда вам будет угодно. Прибор готов и находится в безопасном месте.

— Но где?

— Безразлично… Можно здесь… — Джо критически огляделся по сторонам. — Жаль, конечно, обстановку. При испытании кое-что неминуемо будет испорчено… Может, где-нибудь за городом, в укромном месте?

— Тогда завтра… Вы могли бы завтра? — мистер Голфорби испытующе глянул на Джо.

«Впервые слышу, что он спрашивает, а не приказывает, — подумал Стив. Джо, кажется, действительно гений!…»

— Завтра мне не очень удобно, — холодно сказал Джо. — Но… в конце концов, могу выкроить час-полтора. Согласен…

— Мой секретарь заедет за вами утром, мистер Дипп. Оставьте ему ваш адрес. Концентратор испытаем на моей загородной вилле. Третьим будет… мистер Голфорби на мгновение задумался, — третьим будет мой секретарь. Вот этот… Кстати, он инженер и кое-что понимает в физической сути всех этих штук. Я возьму игрушку, если все будет… так, как вы рассказывали.

— Но объясни же наконец, Джо, — настаивал Стив, шагая рядом с приятелем вдоль зеленой аллеи, все деревья которой были подстрижены в виде геометрически правильных пирамид, кубов и эллипсоидов. — Объясни, что ты задумал. Я не могу играть вслепую. А ты темнишь.

— Лучше, если для тебя это будет неожиданностью, — холодно отрезал Джо. — Твой ужас и изумление лучше всего убедят твоего шефа. Потерпи. Ты утренний секретарь, не более. Сыграй роль до конца и получишь свои тридцать семь процентов. Кстати, где нас ждет твой крокодил?

— На большой лужайке вон за тем прудом. Ровно в одиннадцать тридцать он прилетит туда на винтокрыле. Он не любит терять время в скоростных наземных машинах… Но имей в виду, ты ведешь себя нечестно, и это может кончиться плохо. Если бы я знал, в чем дело, я мог бы помочь, сказать что-то в удобный момент, а так…

— Все будет в порядке, старина. Ты уже сделал главную часть своей работы. Свел меня с шефом. Остальное предоставь мне.

Когда Стив и Джо достигли лужайки, над их головами послышался негромкий шелест, и серебристая кабина, спланировав почти отвесно, коснулась амортизаторами зеленой, коротко подстриженной травы. Колыхнувшись раз и другой, винтокрыл замер. Прозрачная стенка кабины скользнула в сторону, и мистер Голфорби ступил на землю.

Стив поспешно поклонился. Мистер Голфорби кивнул и, подойдя к Джо, милостиво протянул руку.

— Машинка при вас? — осведомился мистер Голфорби.

— Вы имеете в виду концентратор, сэр?

— Разумеется, не автомат для продажи газированной воды.

— Концентратор здесь.

Мистер Голфорби огляделся.

— Но я не вижу…

— Вот он, сэр.

Джо разжал руку. На ладони у него лежал маленький блестящий параллелепипед, похожий на зажигалку.

— И это все?

— А вы полагали, что он величиной с межпланетный корабль? Тогда я не предлагал бы его вам.

— Но…

— Никаких «но», сэр. Приступим к испытаниям?

— Предупреждаю, что если вы вздумаете дурачить меня…

— Сэр!

— …я заставлю вас пожалеть об этом, — докончил мистер Голфорби, побагровев.

— На чем вы хотите испытать его действие, сэр?

— На чем угодно.

— Вам не жаль этого прекрасного старого дуба? — Джо небрежно указал на огромное раскидистое дерево с густой темно-зеленой кроной, стоящее метрах в десяти на краю поляны.

— Этому дубу триста пятьдесят лет, — сказал мистер Голфорби. — Его ствол — около трех метров в обхвате.

— Поэтому я и спрашиваю: не жаль вам его?

— Неужели вы рассчитываете вашим спичечным коробком…

— Кажется, мы тратим впустую драгоценное время, — с легким раздражением заметил Джо. — Потрудитесь объяснить, сэр, что вам угодно от меня?.

— Я хочу испытать ваш… прибор.

— И я хочу только этого, сэр. Этот, как вы изволили выразиться, «спичечный коробок» заключает в себе чудовищную силу. Видите здесь небольшое отверстие? Это излучатель направленного гравитационного поля. Он излучает гравитоны, сэр… Гравитоны… Самые мельчайшие, всепроникающие и… всесильные частицы Вселенной. Поток гравитонов, как я уже имел удовольствие вам рассказывать, деформирует естественное поле тяжести Земли. Вы представляете, сэр, что при этом получается?

— М-да, — сказал мистер Голфорби, — но я…

— Минутку, сэр. Недостаток этого прибора в том, что он очень мал. Поток гравитонов быстро рассеивается в пространстве. Практически в двадцати метрах от прибора деформация поля тяжести почти неощутима. Разумеется, ее можно фиксировать точными приборами, но так… ничего не заметно…

— Позвольте, — начал мистер Голфорби.

— Это в двадцати метрах, сэр, — продолжал Джо, — а в радиусе десяти метров от прибора деформация поля тяжести без труда сбросит под откос стремительно мчащийся поезд, обрушит стену дома или переломит, как спичку, вот этот дуб. И никто не догадается, что было причиной катастрофы.

«Какая сволочь! — подумал Стив. — Аферист! Так подвести… Называется друг!»

Джо словно понял мысли Стива и повернулся к нему.

— В радиусе двух-трех метров, сэр, — продолжал Джо, обращаясь к мистеру Голфорби, — совсем небольшая доза направленного излучения гравитонов приведет к мгновенному инфаркту со смертельным исходом или к кровоизлиянию в мозг у того… лица, которое попадет в поле излучения. Не угодно ли вам посмотреть сюда? Видите шкалу? Стрелка стоит на нуле. Я направляю излучатель на… ну хотя бы на него, — Джо указал на Стива, стоящего в трех шагах. — Что вы чувствуете сейчас, мистер, мистер…

— Принкс, — подсказал мистер Голфорби.

— Благодарю вас, сэр. Значит, мистер Принкс. Итак, что вы чувствуете сейчас, мистер Принкс?

— Ничего, — сказал сквозь зубы Стив, чувствуя, что кровь приливает к лицу.

— Превосходно. Ничего. Посмотрите, сэр. Ничего, потому что стрелка прибора пока на нуле. Но вот я поворачиваю регулятор. Это можно делать незаметно, большим пальцем, держа прибор зажатым в ладони или даже в кармане. Ткань вашего пиджака просто прижмет к раструбу излучателя, и ей ровно ничего не сделается. Итак, я направляю излучатель на вашего служащего и начинаю осторожно поворачивать регулятор. Вы ничего не услышите, сэр. Прибор работает абсолютно бесшумно. Ну, а теперь, что вы чувствуете, мистер… мистер Хрипе?

— Ничего, — насмешливо начал Стив и вдруг понял, что с ним что-то происходит… Все окружающее стало вращаться сначала медленно, потом быстрее и быстрее. Тяжесть навалилась на грудь, и Стив почувствовал, что задыхается. Он хотел закричать, но из горла вырвался только хрип. Стив отчаянно замахал руками и вдруг увидел, что Земля поворачивается боком и стремительно надвигается на него.

Джо не дал ему упасть. Он подхватил Стива под руку, несколько раз встряхнул за воротник пиджака и заставил удержаться на ногах. Ошеломленный Стив шатался, как пьяный, и бормотал что-то совершенно бессмысленное.

— Вы видели, сэр? — снова обратился Джо к мистеру Голфорби. — Стрелка отошла всего на половину деления. Если бы она отошла чуть больше, мистера Брипса можно было бы класть на катафалк и везти в крематорий. И ни один врач не объяснил бы его кончины иначе чем разрывом сердца. Вульгарным разрывом сердца, сэр, при полном отсутствии каких-либо иных травм.

— М-да, — сказал мистер Голфорби, недоверчиво поглядывая то на гравитатор, то на секретаря, который все еще не мог опомниться.

— Может быть, вы желаете испытать на себе, сэр? — ласково спросил Джо. — Совсем чуть-чуть! На четверть деления.

— М-да… — нерешительно произнес мистер Голфорби. — Нет-нет! — тотчас же завопил он, заметив, что Джо направляет на него отверстие гравитатора. — Нет, черт побери, я говорю… На живом индивидууме достаточно. Он потом мне расскажет, — мистер Голфорби кивнул на Стива и отер дрожащей рукой потное лицо.

— Тогда, может быть, попробуем на этом дубе?

— Можно, — сказал мистер Голфорби, — но только я попрошу: совсем не ломайте, в крайнем случае несколько веток, а лучше пригните к земле.

— Пожалуйста, — холодно сказал Джо и направил раструб гравитатора на огромное дерево. — Подойдите ближе, сэр, — обратился он к мистеру Голфорби, — и следите за стрелкой, чтобы знать, как дозировать. Иначе потом могут быть неприятности.

Мистер Голфорби приблизил мясистый нос к самой ладони Джо и время от времени бросал подозрительные взгляды поверх очков на стоящее в десятке метров дерево.

Стив уже несколько пришел в себя после произведенного над ним эксперимента. Он тоже с любопытством уставился на дуб, ожидая, что произойдет. Но ничего не произошло. Даже и тогда, когда в глазах мистера Голфорби появилось нечто похожее на ужас, дуб продолжал стоять, как стоял до этого.

— Пожалуй, довольно, — сказал наконец Джо.

— Довольно, — согласился мистер Голфорби и стал растерянно протирать очки. — Но… он распрямится?

— Он уже распрямляется, сэр, — небрежно сказал Джо. — Ведь стрелка отклонилась всего на два деления.

Стив глядел вокруг и ничего не понимал. Что распрямляется? Или все это последствия эксперимента?… Стив еще испытывал небольшое головокружение, и его слегка поташнивало, как после морской прогулки.

— Я беру вашу игрушку, — сказал мистер Голфорби и вздохнул. Потрудитесь назвать цену.

— Вот она. — Джо протянул маленькую карточку, на которой стояла единица со многими нулями.

Мистер Голфорби взглянул на карточку, потом на Джо, потом опять на карточку и ошеломленно заморгал глазами.

— Вы сошли с ума, — с трудом выдавил он наконец.

Джо хладнокровно сунул в карман блестящую коробочку и пожал плечами.

— Кажется, я напрасно терял время, — заметил он, ни к кому не обращаясь.

Он повернулся, чтобы идти, через плечо бросив мистеру Голфорби:

— По-видимому, мы кончаем наше знакомство, сэр. Но предупреждаю, об этой штуке никому ни слова. — Джо похлопал по карману. — Иначе…

— Но это, это… — начал, задыхаясь от ярости, мистер Голфорби.

— Это единственный во Вселенной экземпляр, сэр. И обладатель его на пороге… власти над миром…

— Миллион долларов! — стонал мистер Голфорби. — Это грабеж… Миллион за какую-то… зажигалку…

Джо, уже удалившийся на несколько шагов, снова обернулся:

— Вы наивны, сэр. Я требую миллион только потому, что именно столько мне сейчас необходимо. Если бы мне потребовалась большая сумма, я назвал бы ее. Я создал этот прибор и вправе требовать за него любую цену. Ведь мы живем в свободном мире, сэр. Разумеется, сам по себе этот прибор стоит недорого; миллион — цена моего открытия. И уверяю вас, оно стоит гораздо дороже. Любой гангстерский синдикат…

— Пятьсот… тысяч, — сказал мистер Голфорби не очень уверенно.

— Мое почтение, сэр.

— Восемьсот… восемьсот тысяч… Да вернитесь вы, черт вас побери!

Дрожащими пальцами мистер Голфорби выписал несколько чеков. Джо небрежно сунул их в карман и протянул финансисту концентратор.

— Осторожнее с ним, сэр, — предупредил Джо. — И не экспериментируйте слишком часто на людях. Иначе догадаются, что вы… источник разрушения…

— Не учите меня, — грубо отрезал мистер Голфорби. — Я получил прибор, вы — деньги. Надеюсь, больше мы с вами не встретимся!

— Даже если я сконструирую еще более мощный концентратор, сэр?

Мистер Голфорби смерил Джо уничтожающим взглядом и, не удостоив ответом, пошел к винтокрылу. Уже садясь в кабину, он сделал знак Стиву следовать за ним.

Утренний секретарь, спотыкаясь, поплелся к машине.

На следующий день Джо разбудил резкий звонок видеофона. Джо поднял голову с подушки и включил экран. На экране появилось лицо Стива. Утренний секретарь был бледен, в широко раскрытых глазах застыл испуг.

— Нам надо немедленно увидеться, — сказал Стив, с трудом шевеля перекошенными губами. — Немедленно!

— Что-нибудь случилось?

— Поговорим при встрече.

— Приезжай!

— Не могу. Встретимся в кафе у моста. Жду через десять минут.

— Что за спешка?

— Приезжай немедленно. Случилась ужасная вещь.

Экран погас. Очевидно, Стив выключил видеофон, с которого говорил.

Через четверть часа Джо входил в кафе на набережной Гудзона. Стив сидел за отдельным столиком у открытого настежь окна.

— Ну? — сказал Джо вместо приветствия.

— Мистер Голфорби… умер.

— А, — сказал Джо, садясь на свободный стул. — Стоило ради этого будить меня.

— Час назад опечатали его кабинет и сейфы, банки концерна прекратили все операции.

— Я вчера реализовал чеки… Деньги переведены в Мексику.

— Нам надо немедленно бежать, Джо.

— Почему?

— Потому что… его нашли сегодня утром в кабинете. Разрыв сердца… Его врач констатировал разрыв сердца. Но…

— Но?…

— Возле лежал этот страшный прибор. Твой гравитатор, Джо.

— Ну и что?

— Как что? Неужели не понятно? Он был включен. Стрелка показывала максимальный отсчет. Я сам видел.

Джо улыбнулся.

— Это невозможно, мой мальчик. Там есть пружина. Если отпустить регулятор, стрелка обязательно возвратится на ноль. Обязательно…

— Но я сам видел. Эта адская машина лежала на столе возле его головы, и стрелка показывала максимальный отсчет. Я сам видел, Джо. Я не рискнул ее коснуться, а теперь уже поздно. Полиция все опечатала. Может быть, твой гравитатор уже в полиции.

— Концентратор, Стив.

— Разве в этом дело! Вчера нас видел пилот винтокрыла. Он наблюдал все эти чертовские фокусы со мной, с дубом…

— Там был робот, Стив.

— Тем хуже. Полиция проанализирует запись его электронной памяти, и все станет ясно. Мы погибли, Джо!

— Кажется, ты сказал, что мистер Голфорби умер от разрыва сердца?

— Именно! И в этом трагедия для нас с тобой.

— Хорошо, что я успел вчера реализовать чеки, — задумчиво сказал Джо. Впрочем, я не думал, что этот Голфорби окажется таким ослом. Просто я опасался финансового краха.

— Финансового краха, Джо? Чей крах ты имеешь в виду?

— Твоего покойного патрона. И я, конечно, не ошибся. Именно поэтому опечатаны сейфы и прекращены операции в банках.

— Невозможно, Джо…

— Ты был утренним секретарем, а финансовыми делами мистер Голфорби занимался после полудня с этой, как ее…

— Мисс Баркли.

— Именно. Ты не был в курсе всего.

— А как узнал ты?

— Наивный вопрос. Я разговаривал с ним почти четверть часа с глазу на глаз. В кармане моей куртки был электронный анализатор биотоков. Знаешь эту машину, которой пользуются все следователи по уголовным делам? Только в полиции она размером с книжный шкаф, а мне удалось сконструировать портативную, не больше портсигара. Вот она, здесь, — Джо похлопал себя по боковому карману. — Вернувшись домой, я расшифровал запись анализатора. Мне удалось точно установить три вещи: первое — что твой шеф был глуп и ни черта не понимал в технике, второе — он опасался финансового краха и третье — что он рассчитывал использовать мой прибор, чтобы уничтожить какого-то человека. Сопоставив эти данные с тем, что я узнал от тебя, нетрудно было догадаться: он хотел убрать Риджерсал путем объединения фирм поправить дела своего концерна. В наше время убрать такого человека, как Риджерс, — задача нелегкая. Ведь у Риджерса своя полиция. А тут подвернулся мой «концентратор гравитации». Стопроцентная гарантия безопасности, причем все можно выполнить самому… Не надо никого нанимать.

— Но теперь все узнают, Джо. Твой прибор в полиции. Надо бежать…

Джо махнул рукой и зевнул.

— Они обратятся к своим экспертам, — продолжал Стив. — Те без труда выяснят, что явилось причиной смерти мистера Голфорби.

— Разрыв сердца.

— Твой гравитатор, Джо. Я же говорил. Стрелка показывала максимальный отсчет.

— Черт побери, — сказал Джо. — Я поставил хорошую пружину от моих старых часов. Как этот тюлень ухитрился сломать ее?

— Какую пружину, Джо?

— Там, в «концентраторе». Раз стрелка показывала максимальный отсчет значит, он сломал пружину. Поэтому стрелка отскочила и осталась в таком положении.

— Значит, все пропало, Джо. Для нас уже нет выхода…

Стив всхлипнул. Джо с сожалением взглянул на него.

— Ты бывал на сеансах в «Стране приключений»? — спросил Джо, помолчав.

— Давно… Когда учился в школе…

— Помнишь, как там было? Садишься в мягкое кресло и сидишь неподвижно полчаса, а тебе кажется, что плывешь по бурному морю, охотишься на вымерших зверей, на… этих, как их…

— Ихтиозавров?

— На медведей, Стив. Или на тигров… Тигр бросается на тебя, подминает, душит. Ты освобождаешься, убиваешь его, и так далее.

— Помню, это было очень здорово. Совсем как по-настоящему.

— Ну вот. А все дело в цветном объемном экране перед глазами и в датчике биотоков, который смонтирован за экраном.

— Это давно вышло из моды, Джо.

— Конечно. Теперь придумали развлечения похитрее. Залы «Страны приключений» сохранились только в глухой провинции.

— Почему ты вспомнил о них?

— Потому, что в металлической коробочке, которую я продал твоему покойному патрону за миллион долларов, был лишь портативный датчик направленных биотоков с ограниченной программой эмоционального воздействия. Наверно, мистер Голфорби никогда не бывал в детстве на сеансах «Страны приключений», а если и бывал, давно позабыл о них. Кроме того, таких портативных датчиков раньше никто не умел делать…

Стив ошеломленно открыл рот и молчал.

— Боже мой, — сказал он наконец. — Боже мой, но это мошенничество чистой воды. Как ты решился, Джо?

— У меня не было иного выхода. Я должен закончить работу над своим новым изобретением. Это необыкновенное изобретение…

— Счастье еще, что мы не виноваты в его смерти, Джо, — продолжал Стив. — Как истинный христианин, я…

— Я вынужден разочаровать тебя как истинного христианина, Стив, сказал Джо. — По-видимому, мы все-таки виноваты в его смерти. Все дело в этой старой часовой пружине. Он, вероятно, хотел испробовать действие прибора на себе. Чуть-чуть… Нажал регулятор, пружина сломалась, стрелка отскочила, и он умер от испуга, Стив. У него, конечно, было плохое сердце…

— Ужасно, — сказал Стив. — Это ужасно, Джо… Но ведь они ничего не узнают, правда?

— Не волнуйся, Стив. Береги сердце…

— И ты заплатишь мне мою долю? Я ведь теперь окажусь без места.

— Ты получишь свою долю сполна, — великодушно сказал Джо. — А что ты сделаешь со своими деньгами, Стив?

— Я куплю коттедж на западном побережье, женюсь и буду разводить цветы. Пожалуй, мы с женой откроем магазин цветов. Я всю жизнь мечтал о цветах, Джо. А ты, что думаешь делать ты?…

— Я продолжу работу над своим новым изобретением. Теперь, когда у меня есть деньги и я смогу приобрести необходимое оборудование, — о, я сконструирую потрясающую вещь… Ты еще услышишь обо мне, дружище.

— Ты талантлив, Джо, — задумчиво произнес Стив. — Очень талантлив, очень. Придумать такое… Скажи, пожалуйста, — Стив покраснел, — а когда ты разговаривал со мной, у тебя в кармане… тоже был этот… анализатор биотоков?

— Был, — Джо отвернулся и стал глядеть в открытое окно, — но я никогда не пытался анализировать твои биотоки, Стив. Мы ведь старые приятели, не так ли?…

— Все-таки мы очень рисковали, Джо, очень, — сказал Стив. — Все висело на волоске. Что, если бы он тогда захотел сломать дерево или обрушить какую-нибудь стену? Что тогда?

— Я бы сломал, — просто сказал Джо.

— Что ты говоришь! Как?

— А вот так…

Джо выглянул в окно. Площадь перед кафе и тенистый бульвар на противоположной стороне были пустынны. Лишь на одной из скамеек сидела пожилая дама в клетчатой накидке и читала газету. Джо вынул из кармана маленький блестящий параллелепипед размером в зажигалку, направил его в открытое окно и повернул пальцем диск на плоской стороне параллелепипеда.

Чудовищной силы шквал пронесся по вершинам деревьев. Ствол ближайшего дерева переломился как спичка… Тяжелая зеленая крона рухнула на залитый солнцем бетон, обрывая протянутые над площадью провода.

— Ну, пока, Стив, — сказал Джо, вставая. — Мне пора. Встретимся в Мехико через три дня.

— Иллюзия полная, — восхищенно объявил Стив. — Как будто все на самом деле…

— Это уменьшенная действующая модель, — сказал Джо, уже стоя в дверях. — Теперь я сконструирую более мощную.

Джо помахал рукой и вышел из кафе.

Стив снова посмотрел в окно. Сломанное дерево лежало на бетонных плитах площади, а вокруг, размахивая газетой, металась пожилая дама в клетчатой накидке.

— Долго действует, — сказал про себя Стив и прикрыл глаза ладонью.

Послышались свистки полицейских. Из-за стойки выкатился робот-официант и уставился немигающими красными глазами-точками в открытое окно. Потом подошел бармен в белом костюме и тоже стал смотреть на площадь.

— Что-нибудь случилось? — спросил Стив, не отнимая ладони от глаз.

— Разве не видите? — сказал бармен. — Молния ударила в дерево.

— И повалила его, — мелодично добавил робот-официант. — Редкое явление природы, сэр, принимая во внимание безоблачную солнечную погоду и показания барометра.

Стив встал и, пошатываясь, пошел к выходу.

— Он заплатил? — спросил бармен у робота.

— Он ничего не заказывал, шеф.

— Успел нализаться, перед тем как пришел сюда, — покачал головой бармен.

Стив вышел на площадь. Возле сломанного дерева уже стояли полицейские машины, и пожилая дама что-то объясняла сержанту, прижимая газету к клетчатой накидке.

Беглец

Исчезновение Митрофана Кузьмича Цыбули наделало немало шуму в Алуште. Болтали разное… Работники районной милиции искали старого лесника даже в огромных бочках местного Винкомбината, в которых хранились знаменитые крымские вина.

Что касается Евдокии Макаровны — жены дяди Митрофана, то она была твердо убеждена, что старик отправился прямо в ад. Она даже отслужила панихиду по грешнику Митрофану, которого черти упекли в самое горячее место адской кухни.

Об Альбине Евдокия Макаровна рассказывать не любила.

— Ну, жил во время оккупации. Кто его знает, откуда взялся… Не такой был, как все. — Она тяжело вздохнула. — Непонятный какой-то… И будущее предсказывал. Что сказал, все как по часам исполнилось… А уж куда делся потом… — она махнула темной морщинистой рукой и потерла углы глаз кончиком головного платка.

Я понял, что воспоминания причиняют ей боль, и не настаивал. Позднее догадался, что память об Альбине для Евдокии Макаровны слишком дорога. Старуха ни с кем не хотела делиться ею. Альбин был для нее почти сыном.

Стояла весна. Цвели сады. Море дышало порывами прохладного ветра. Приезжих было мало, и дача Евдокии Макаровны пустовала. Вечерами мы подолгу сидели вдвоем на веранде у большого медного самовара. Пили чай с прошлогодним вареньем, тихо разговаривали. Говорила больше Евдокия Макаровна, а я поддакивал невпопад и снова и снова вспоминал утро того удивительного дня…

* * *

Уже не первый год проводил я конец весны, а иногда и начало лета в домике дяди Митрофана на окраине Алушты. Посреди тенистого виноградника хозяева устроили беседку. Там стоял грубо сколоченный стол. За ним хорошо работалось в яркие солнечные дни, когда небо кажется прозрачным и глубоким, а редкие облачка цепляются за скалистые вершины гор.

Море было рядом, его шум долетал вместе с дуновениями легкого ветра.

Сам дядя Митрофан появлялся редко. Летом он больше жил в лесной сторожке.

— Чтобы не мешать отдыхающим, — объяснял он, когда заглядывал домой.

В то утро он был дома…

Помню, у меня не клеилось с очерком. Я бросил перо и вышел в сад. Дядя Митрофан в трусах, толстый и грузный, восседал на скамейке под густым зеленым навесом виноградных лоз. Маленькими глазками, спрятавшимися в глубоких складках коричневого от загара лица, он следил, как Евдокия Макаровна перебирала какой-то хлам в большом кованом сундуке.

Увидев меня, старик оживился.

— А, литератор, чернильная твоя душа, здорово, здорово! Чего дома торчишь? Шел бы на море. Все равно больше не заплатят, если днем сочинять. Я бы, если бы был сочинителем, только по ночам писал…

— Чего привязался к человеку! — ворчливо вмешалась Евдокия Макаровна. — Лучше иди штаны надень. Срам глядеть! Если бы он был сочинителем!… О чем тебе сочинять, басурману лысому?

Однако дядя Митрофан был настроен мирно.

— Заглохни! — посоветовал он жене и, потирая небритый подбородок, продолжал: — Мне есть чего рассказать… Мне из пальца высасывать не надо. А он вот не знает, об чем писать. По глазам вижу. Верно?…

— Верно, — признался я.

— Ну то-то. Люблю за правду. А ты возьми и напиши, скажем, про меня. Напиши, какой я есть. Правильно напишешь, живи бесплатно, пока не надоест…

— Тьфу! — плюнула Евдокия Макаровна и ушла в комнаты.

— Зачем она это тряпье хранит? — спросил я, чтобы переменить тему разговора. — Все моль поела.

— Баба, — проворчал дядя Митрофан, заглядывая в сундук. — С нее какой спрос. Она эту сундучину лет десять не открывала; все просила из погреба вытянуть. Я сегодня выволок, так она теперь зудит, что из-за меня все погнило.

Он запустил руку в сундук и сердито встряхнул тряпки.

Пахнуло сыростью. Стайка серебристых молей поднялась из тряпья и заметалась в воздухе, спасаясь от солнечных лучей.

Дядя Митрофан выгреб из сундука сверток старых половиков и швырнул на землю.

Один из половиков развернулся; в нем оказалось что-то, похожее на широкий блестящий пояс с двойной портупеей. При виде пояса дядя Митрофан ошеломленно ахнул. С быстротой, не свойственной его грузной фигуре, он нагнулся, схватил пояс и принялся внимательно разглядывать, покачивая седой квадратной головой.

— Что за штука? — поинтересовался я, указывая на ремни портупеи, скрепленные серебристыми металлическими дисками.

Дядя Митрофан подозрительно глянул по сторонам.

— Это, брат, такая штука, — он натужно закашлялся, — такая штука… Да… Леший знает, как сюда попала. Вот не думал, что она у меня осталась.

— А что это?

— Подожди, дай вспомнить, как было…

Дядя Митрофан потер небритые щеки, почесал голову.

— Эта штуковина от него ведь осталась. Вроде бы радио тут внутри, а может, и еще что… Он эти ремни не снимал. Даже спал в них… И часто при мне вот это колесико крутил.

Дядя Митрофан осторожно поскреб пальцем один из серебристых дисков на ремнях портупеи.

Я нагнулся, чтобы получше рассмотреть диск. Он состоял из нескольких колец, вставленных одно в другое. На кольцах были тонко выгравированы деления и ряды цифр. В центре находилось выпуклое желтоватое стекло, напоминавшее глаз. Я потрогал ремни портупеи. Это была не кожа, а какая-то незнакомая мне пластмасса — прочная и эластичная. Едва ощутимые утолщения свидетельствовали, что внутри портупеи скрыты металлические части.

Сырость и плесень не оставили следов на этом странном приспособлении. Ремни были сухи и чисты, а металл блестел так, словно его только что отполировали. Нет, это не было похоже на радиопередатчик, скорее на крепление парашюта. Только для чего могли служить блестящие кольца с рядами цифр, этот глазок и металлические детали внутри?

Я посмотрел на дядю Митрофана. Он был явно встревожен находкой. Его толстые пальцы дрожали. Он беспокойно оглядывался по сторонам. Не выпуская из рук портупеи, снова начал рыться в сундуке, перевернул ворох тряпья, долго шарил под ним; потом поднялся, отер пот со лба и, отдуваясь, присел на край сундука.

— Еще что-нибудь должно быть? — спросил я.

Он не ответил. Сидел, припоминал что-то.

— Зачем не за свое дело берешься? — раздался ворчливый голос Евдокии Макаровны. — Кто тебя просил помогать? Ишь, расшвырял все. Шел бы лучше спать, если дела найти не можешь.

— А что? Могу и пойти, — охотно согласился дядя Митрофан, поспешно вставая с сундука и пряча портупею за спину. Он подмигнул мне, предлагая следовать за ним, и поковылял в свою каморку под верандой.

Евдокия Макаровна подозрительно посмотрела ему вслед, покачала головой и присела возле сундука. Я прошелся по саду и, когда Евдокия Макаровна нагнулась над сундуком, проскользнул в комнату дяди Митрофана.

Он сидел на кровати, большими узловатыми руками поглаживал портупею. Жестом пригласил меня сесть рядом.

— Можешь верить, можешь не верить, — сказал он, вздыхая, — а было так…

Он рассказывал долго и путано, часто останавливался, чтобы припомнить события, пропускал подробности, потом возвращался к ним, многое повторял, словно убеждая самого себя. Рассказ изобиловал отступлениями, в которых он пытался по-своему объяснить происходившее. Эти объяснения были наивны, а подчас еще более фантастичны, чем те удивительные события, свидетелем и участником которых ему пришлось стать.

Для краткости я опускаю большинство рассуждений дяди Митрофана, сохранив лишь главное-поразительную историю Беглеца…

* * *

Это произошло ранней весной тысяча девятьсот сорок третьего года. По ночам зарево полыхало над крымскими лесами, в которых укрывались партизаны. У моря в Алуште и Ялте гулко стучали по разбитым тротуарам каблуки фашистских офицеров и полицейских.

Поздним ненастным вечером дядя Митрофан возвращался из лесной сторожки домой. Пропуска у него не было, и он осторожно пробирался по тихим, безлюдным улицам, проклиная немцев, ненастье и ревматизм.

Ни одно окно не светилось, под ногами хлюпала размокшая глина, над головой быстро плыли черные, мохнатые облака. В просветах между ними изредка появлялась луна, и тогда казалось, что облака останавливаются, а луна стремительно несется по небу, торопясь сбежать из этой черной, враждебной ночи.

У входа в кипарисовую аллею дядя Митрофан остановился. До дома было уже недалеко, но в аллее темно, как в погребе. Легко нарваться на патруль. Дядя Митрофан прислушался. Как будто никого… Только вдалеке шумело невидимое море.

Он сделал несколько шагов и замер на месте. Впереди, возле одного из кипарисов, шевельнулось что-то более темное, чем окружающий мрак.

«Влип», — подумал дядя Митрофан, мучительно соображая, что лучше — бежать или прикинуться пьяным.

Темная фигура также не шевелилась.

«Сейчас полоснет из автомата и служи панихиду, — рассуждал дядя Митрофан, чувствуя, как его прошибает холодный пот. — Толи дело до войны! Самое большее бандита встретишь. Так это все ж таки свой… А тут, на тебе. Разбери, что у него на уме. И чего ждет? Может, не патруль?… Эх, была не была…»

Дядя Митрофан сделал шаг вперед и шепотом спросил:

— Кто такой?

Темная фигура беззвучно отступила за кипарис.

— Видно, не патруль, — осмелел дядя Митрофан. — Чего надо? Чего по ночам шляешься? — угрожающе продолжал он, делая еще шаг вперед.

Фигура продолжала молчать, но уже совсем близко слышно было тихое прерывистое дыхание.

— Смотри, задуришь — стрельну, — быстро предупредил дядя Митрофан и, в подтверждение своих слов, звякнул в кармане ключами.

— Нет, нет, — странным, чуть гортанным голосом отозвался незнакомец, — я не враг вам. Но, во имя справедливости, помогите мне.

— Ранен, что ль?

— Нет.

— Жрать хочешь?

— Не понимаю, — помолчав, отозвался незнакомец. «Не наш, — сообразил дядя Митрофан. — Но и не немец».

— Голодный?

— Нет…

— Так какого лешего тебе надо?

— Спасибо, — серьезно сказал незнакомец, — лешего мне также не нужно. Мне ничего не нужно. Скажите только, где я и какой сегодня день.

Дядя Митрофан тихонько свистнул.

— Ясно, что за герой. А ну, пошли до хаты. На улице про такие дела не говорят.

Незнакомец, видимо, колебался.

— А вы кто? — спросил он наконец, отступая на шаг.

— Тебе я друг, — решительно отрезал дядя Митрофан. — Помогу в чем надо. Свою обязанность знаю. Мы союзников уважаем, хотя вы и не спешите со вторым фронтом… Пошли…

— Хорошо, — сказал, подумав, незнакомец. — Но неужели у вас нельзя говорить на улице о том, какое сейчас время?

— У нас, брат, такое время, что о нем лучше говорить, когда оно кончится.

— Кажется, я сильно ошибся, — сказал незнакомец.

— Это бывает, — охотно согласился дядя Митрофан. — Я сам вместо горилки раз уксуса хватил. Пошли…

Пробираясь по темной аллее, он слышал за плечами настороженное дыхание незнакомца.

Наконец скрипнула калитка виноградника. Дядя Митрофан облегченно вздохнул.

— Однако добрались…

Ощупью нашел под крыльцом ключ, открыл дверь, пропустил гостя вперед. В комнате занавесил окно старым одеялом и тогда уже зажег керосиновую лампу. С интересом оглядел гостя. Перед ним стоял юноша лет двадцати, среднего роста, с узким бледным лицом, темными бровями и светлыми пепельными волосами. Он был одет в серую клетчатую куртку с черными отворотами и узкие бархатные брюки. Под курткой виднелась белая рубашка с черной ленточкой вместо галстука. Тонкий резиновый плащ с капюшоном, который юноша снял, войдя в комнату, едва ли мог согреть хозяина в холодную мартовскую ночь.

— Продрог, небось, — сказал дядя Митрофан, поеживаясь в своем ватнике. — Вот беда. Водки нет и дров, брат, не заготовлено. Завтра жинка печку истопит. А сейчас я на керосинке чайку вскипячу. Погреемся.

— Нет, мне не холодно, — своим звенящим, гортанным голосом сказал юноша. — Но я вам очень признателен, что приютили меня. Я здесь совсем никого не знаю. Откровенно говоря, я даже не знаю, где я.

«Вот, сбрасывают людей, а без толку, — мелькнуло в голове у дяди Митрофана. — Ни карт, ни одежонки приличной. Оденут, как клоуна, а он сразу и засыпется. Этого, наверно, в Румынию предназначали, а он вот куда угодил. Хорошо еще, не в море. И что бы делал, если бы меня не встретил».

— Ну, давай знакомиться, — продолжал он, обращаясь к гостю, — меня Цыбулей звать, по имени Митрофан, по батюшке Кузьмич, а тебя как?

— Мое имя Альбин, — сказал юноша.

— Что же, имя неплохое, — одобрил дядя Митрофан. — А фамилия?

— Зовите меня просто Альбин, — смущенно улыбнулся юноша.

— Альбин так Альбин, — согласился дядя Митрофан. — Молод, а конспирацию знает. И между прочим, правильно. Мне твоя фамилия ни к чему. Завтра я тебе одежонку приличную достану; в твоей на улицу не выйдешь, сразу арестуют. Документы-то есть? Паспорт или еще что?

— Не знаю, — нерешительно промолвил Альбин. — Но скажите, пожалуйста, куда я попал? Что это за место?

— Алушта…

— Алушта? — повторил юноша, слегка пожимая плечами. — Не помню такого… А какая… страна, или, как это называется… государство?

— Да ты что, с луны упал? — удивился дядя Митрофан. — Крым это. Крым-то ты знаешь? Чему только вас учат там… А государство здесь было советское, пока фашисты не пришли. Вот вышвырнем их, и опять оно будет… А тебе-то куда надо было?

— Не совсем сюда, — горестно вздохнул юноша. — Теперь уже все равно, но боюсь, это не единственная ошибка. Какой сегодня день?

— Шестое марта.

— Ну, а дальше?

— Чего дальше?

— Шестое марта какого года?

Дядя Митрофан ошеломленно разинул рот.

— Да ты что, шуткуешь надо мной, хлопче? — угрожающе протянул он и так треснул кулаком по столу, что со звоном подскочили стаканы.

— Не сердитесь, Кузьмич, — тихо сказал Альбин. — Я правду говорю. Я не знаю, какой сейчас год. Так получилось. Я… долго болел… Все забыл…

— А ты когда заболел друг, в каком году? — подозрительно осведомился дядя Митрофан, не сводя глаз со своего гостя.

— Уж давно… Но я забыл…

— Как же тебя больного на такое дело послали?

— На какое дело?

— Ну ладно, — махнул рукой дядя Митрофан, — меня это не касается. Только я тебе так скажу: врать надо с умом, а то сразу попадешься.

Альбин потер тонкими пальцами бледный лоб.

— Все-таки какой же сейчас год?

— Тысяча девятьсот семидесятый, — насмешливо проворчал дядя Митрофан.

Гость не обиделся. Он внимательно посмотрел на старика, соображая что-то, и уверенно сказал:

— Нет, не может быть.

— Верно, не дожили еще. А если я скажу так — тысяча восемьсот семидесятый?

Альбин вздрогнул. В его больших черных глазах блеснули золотистые огоньки. Однако, чуть подумав, он тряхнул головой.

— Думаю, что и это неправда.

— То есть, как это «думаешь»? — рявкнул дядя Митрофан. — Да ты что? Ты подожди! Слушай, а может, у тебя тут того, — дядя Митрофан повертел большим пальцем возле виска. — Может, ты драпака дал из этого места, где вашего брата под замком держат? Ну, понимаешь?

— Не понимаю, — сказал Альбин, — но, если вам неприятны мои вопросы и мое присутствие, я уйду…

— Молчи, — оборвал дядя Митрофан. — Куда пойдешь, непутевая башка! Ложись спать, завтра подумаем, что делать… А год сейчас, по правде сказать, поганый; люди его крепко запомнят — военный тысяча девятьсот сорок третий год.

— Тысяча девятьсот сорок третий, — повторил Альбин, прищурившись. — Вероятно, вы снова шутите, Кузьмич.

— Шучу? — опешил дядя Митрофан. — Тетка твоя-курица пускай этим шутит. «Да чего я с ним разговариваю? Ясно — сумасшедший». — Идем, продолжал он вслух. — Постель в соседней комнате.

Гость не спеша поднялся, взял плащ, подошел к двери, но вместо того чтобы отворить ее, ударился о нее со всего размаха лбом. Испуганно отпрянув назад, он смущенно улыбнулся дяде Митрофану:

— Забыл, что надо самому…

Он потер лоб и, нащупав ручку, осторожно отворил дверь.

«Сумасшедший, — окончательно решил старик. — Откуда только взялся на мою голову! Еще хату ночью спалит…»

* * *

Однако ночь прошла спокойно. На другое утро, заглянув в комнату Альбина, дядя Митрофан застал своего гостя уже на ногах. Вид у юноши был измученный и встревоженный. Он почти не коснулся скудного завтрака, отвечал односложно, думал о чем-то своем.

На вопрос, чем он расстроен, коротко ответил:

— Со мной случилась большая беда, я предполагал. Не спрашивайте; все равно вы не поймете, в чем дело…

Дядя Митрофан обиделся, но промолчал.

Прошло несколько дней. Альбин не покидал комнаты, почти ничего не ел. С утра до вечера он сидел на кровати, напряженно думал о чем-то. Время от времени, схватив листок бумаги, покрывал его строчками непонятных знаков, цифр и кривых линий, писал, зачеркивал, снова писал, потом рвал все на мелкие клочки и опять погружался в раздумье.

Иногда он вскакивал и принимался бегать по маленькой, тесно заставленной комнате, бормоча непонятные слова. Потом успокаивался и часами сидел неподвижно, безучастный ко всему.

Дядя Митрофан заходил, садился возле. Альбин молчал, устремив глаза в одну точку. Казалось он не замечал присутствия дяди Митрофана.

— Куда он глядит? — недоумевал старик и старался найти на беленой стене то место, которое так привлекало внимание Альбина.

— Верно далеко глядит. Ох, далеко… А что видит?…

Порой какая-то тень пробегала по бледному лицу Альбина. Тонкие черты искажались гримасой боли: юноша резко встряхивал головой, словно пытался прогнать тяжкие воспоминания.

«Переживает, — думал дядя Митрофан. — Конечно, будешь переживать, если не туда попал, куда посылали… А может, ждет чего? Книжек ему, что ли каких достать? Почитает, глядишь, про беду свою и забудет на малый час».

Дядя Митрофан слазил на чердак, разыскал среди старых ящиков и пустых бутылок стопку запыленных книг — библиотечку ушедшего на фронт внука, выбрал несколько штук, обтер тряпкой и принес Альбину.

— Старинные, — задумчиво сказал юноша, осторожно листая страницы тонкими, длинными пальцами.

— Какие там старинные! — махнул рукой дядя Митрофан. — Перед самой войной куплены.

— О, конечно, — смутился Альбин, — я неточно выразился. Книги — такая вещь… Чем им больше лет, тем они ценнее… Я хотел сказать, что пройдут столетия, и некоторые из этих книг станут большой редкостью. За ними будут охотиться исторические библиотеки, музеи, любители старины. И даже не всегда за тем, чтобы их читать. Тогда это будет иначе… Книга скоро утратит свою роль сокровищницы человеческого опыта и знаний. Магнитные и электронные записи гораздо удобнее. Книги будут интересовать лишь лингвистов, историков, да коллекционеров. Вот эта, например, она станет настоящим сокровищем для собирателей редкостей.

— Подорожает, что ли? — не понял дядя Митрофан.

— Подорожает? — повторил Альбин. — Ах, то есть станет дороже. Нет, это не то слово. Оценивать ее никто не будет. Это ни к чему. Просто она станет уникальной, бесценной… Библиотеки, имеющие такую книгу, будут вправе гордится. Ее написал кровью сердца мудрый человек в годы Великой Перестройки. Ее будут хранить среди других редкостей во дворце из металла и стекла, куда не проникает жара и холод, влага и пыль…

Дядя Митрофан покачал головой и осторожно смахнул паутину с корешка книги, которую Альбин держал в руках. Порывшись в кармане, достал старенькие очки в поржавевшей оправе, приладил их на нос, через плечо Альбина с любопытством и опаской глянул на заглавие. Удивленно заморгал маленькими глазками и еще раз перечитал заглавие, шевеля толстыми губами. Потом поглядел исподлобья на своего гостя.

Лицо Альбина оставалось задумчивым и серьезным.

— А ведь все-таки псих, — пробормотал дядя Митрофан и, насупившись вышел из комнаты.

Книги не заинтересовали Альбина. Он перелистал их и больше к ним не прикасался. По-прежнему сидел, молчал, думал… Казалось, он не отдавал себе отчета в опасности своего положения. Дядя Митрофан со страхом размышлял, что будет, если немцы устроят очередную облаву или обыск. Наконец он не выдержал и решил поговорить с гостем начистоту.

Свой рассказ о войне и оккупации он закончил словами:

— Понимать надо, в какое время живем. Никто не знает, что через час будет…

— Я понимаю, — тихо сказал Альбин, — и о многом я знал раньше. Но действительность оказалась в тысячи раз проще и… страшнее. До чего я был наивен Кузьмич! Чтобы понять по-настоящему, недостаточно знать, надо видеть, участвовать самому… А я связан; связан понятиями и законами иного мира. Я лишен прав вмешиваться. И это ужаснее всего… Если бы можно было начать сначала! Поверьте, Кузьмич, я не могу сейчас помочь вам. Я вынужден ждать… Может быть, силовое поле восстановится, и тогда… Как бы это объяснить? Я еще не понимаю, что произошло, почему прекратилась связь и исчезло поле, но…

— Я ему про деда, а он про бузину, — раздраженно прервал дядя Митрофан. — Меня твои тере-фере не интересуют. И помощи я от тебя никакой не жду. Ты лучше скажи, чего делать будем, если немцы нагрянут.

— Я сделаю все, что вы посоветуете.

— Первое разумное слово за неделю, — смягчился дядя Митрофан. — Тогда слушай. Документы у тебя какие есть?

— Документы?… Ах, да… Никаких нет.

— Беда с тобой. В такое время разве можно без документов!…

— Я не знал, — Альбин смущенно пожал плечами.

— Тогда вот что. Я тебя спрячу в сторожке в лесу. Туда немцы не заглядывают. Ну, а там — поглядим… Согласен?…

Гость молча кивнул головой.

* * *

Они вышли на рассвете следующего дня. Альбин не стал переодеваться. Он согласился лишь взять резиновые сапоги, а поверх своего черного плаща надел старый брезентовый дождевик дяди Митрофана. На прощанье он низко поклонился Евдокии Макаровне и поблагодарил за заботу.

— Господа мы прогневили, — запричитала старуха, — живем, как звери; по своей земле крадучись ходим, всего опасаемся. Когда это кончится…

— Еше не скоро, — серьезно сказал Альбин. — Ваши через год сюда вернутся, а война закончится в мае тысяча девятьсот сорок пятого.

— Ишь, пророк нашелся, — проворчал дядя Митрофан. — Это ты как же узнал — по картам или из Библии?

— Просто мне так кажется, — смутился Альбин.

— Если кажется, перекрестись, — сурово сказал дядя Митрофан. — Такими делами, брат, не шутят…

— А ты на него не гавкай, — вмешалась Евдокия Марковна. — Может, он видит… Сынок, скажи, победим-то мы?

Альбин мельком глянул на дядю Митрофана, повернулся к Евдокии Макаровне и, прочитав в ее глазах немую мольбу, твердо сказал:

— Вы победите; ваш народ.

— Спасибо, сынок. Спасибо… Только вот мы-то с ним, — она кивнула на дядю Митрофана, — доживем до победы?

Альбин смущенно улыбнулся.

— Этого я не знаю, но горячо желаю вам дожить!

— Эток и я могу предсказывать, — заметил дядя Митрофан. — Пошли, пророк.

Логами, заросшими густым кустарником, они добрались до леса и вышли на дорогу. Альбин молчал; дядя Митрофан бормотал что-то в усы, временами тихо поругивался.

— Не понимаю, что ты за человек, — заметил он наконец. — Не то безумный, не то только прикидываешься. Вроде бы и не плохой ты парень, а нет в тебе чего-то. Решимости, что ли, в тебе нет? Откуда ты такой взялся?

— Не сердитесь, Кузьмич, — мягко сказал Альбин, — придет время я все объясню. А сейчас не могу, и все равно вы мне не поверите и не поймете.

— Загадки загадываешь! А сейчас, дорогой, война. И на фронте и в тылу люди гибнут. Ну я, к примеру, старик. За меня внуки воюют. А был бы помоложе… — дядя Митрофан махнул рукой.

— Вы считаете, что я должен…

— Ничего я не считаю. Я ведь не знаю, зачем тебя прислали. Может, так и надо…

— Молчите, Кузьмич! — голос Альбина дрогнул. — Вы вот говорите о гибели людей. Но убивать — какой это ужас! В бесконечной Вселенной нет ничего, поймите, ничего прекраснее жизни…

— Чудак! Кто этого не понимает. А для чего народ воюет? Для жизни. Чтобы жили наши дети и внуки и внуки внуков. Ты знаешь, как у нас до войны было?… А разве можно жить, как сейчас! Ты мог бы так — всю жизнь?

Гримаса мучительной боли скользнула по лицу Альбина.

— Вот то-то! Поэтому народ и воюет. За эту самую жизнь, лучше которой, как ты сказал, нет ничего на свете. А как же, друг! Так оно и получается. Нет другого пути.

— Все это так, Кузьмич! Но я… я… — Альбин остановился и закрыл лицо руками.

— А ты что, из другого теста, не человек?

— Что же, по-вашему, я должен делать?

— Подумай, пораскинь мозгами. Может, и поймешь…

Немцы выросли как из-под земли. Лязгнули затворы автоматов. Дядя Митрофан тоскливо оглянулся. Впереди два солдата в рогатых касках. Позади эсэсовский под-офицер с пистолетом в руках.

— Партизаны?

— Лесник здешний! Не знаете, что ль!

— А он?

— Знакомый из города.

— Документы!

Дядя Митрофан принялся неторопливо шарить по карманам, соображая, что предпринять.

Альбин, закусив губы, стоял рядом.

— А ну, побыстрей, свинья!

Под носом дяди Митрофана мелькнул кулак в кожаной перчатке, и в этот момент случилось нечто непостижимое.

Вспышка, более яркая, чем солнечный луч, заставила зажмуриться. Что-то зашипело, как рассерженная змея. Прозвучал краткий, прервавшийся стон, снова шипенье, тяжелые удары упавших тел, и… тишина. В воздухе сильно запахло озоном, как после близкого удара молнии.

Дядя Митрофан открыл глаза. Немцы лежали на песчаной дороге. У солдат почернели лица под сожженными касками. Стволы автоматов свернулись спиралью. Тело подофицера было наполовину обуглено. Альбин неторопливо вкладывал что-то в карман своего плаща. Юноша был очень бледен, но удивительно спокоен.

— Как же это ты их? — оторопело пробормотал дядя Митрофан, со страхом глядя то на убитых немцев, то на Альбина.

— Новое оружие, — сказал Альбин и тяжело вздохнул.

— Партизанам бы такое, — заметил дядя Митрофан. — Надо будет тебя с ними свести… У меня, брат, кое с кем из них связь есть. Да… Вот почему-то только никто от них давненько не объявлялся… А вы, между прочим, дряни, — добавил он, подумав. — С таким оружием второго фронта не открываете.

— Второй фронт? — повторил Альбин. — Ах, да… Но это оружие было изобретено, когда… — он запнулся. — Одним словом, оно не создано для убийства. Это страшное недоразумение, Кузьмич. У нас с вами не было другого выхода. Эти дурные люди — первые живые существа, павшие жертвой такого оружия. Если бы они были и последними…

— Ну уж дудки, — возразил дядя Митрофан. — Не мы к ним, они к нам непрошеными гостями пришли… Крови еще прольется немало.

— А что теперь с ними делать? — спросил Альбин. Дядя Митрофан почесал голову.

— Можно было бы их в лесу спрятать, да все равно найдут — и тогда беда. Невинных людей в Алуште постреляют. А вот мыслишка у меня одна имеется. Сходство есть, будто их молния спалила. Разыщем дерево, обугленное молнией, занесем туда и оставим.

— Хорошо, — сказал Альбин, — но искать такое дерево не надо.

Он отошел на несколько шагов, огляделся, вынул из кармана маленький блестящий пистолет и навел его на высокую мохнатую сосну, стоящую возле самой дороги.

Ослепительный луч скользнул вдоль сосны; факелом вспыхнула темная крона, с треском раскололся коричневый ствол, и обугленное дерево рухнуло на дорогу, прикрыв искалеченными черными ветвями тела фашистов.

Дядя Митрофан восхищенно выругался и, махнув Альбину, чтобы следовал за ним, углубился в густую чащу леса.

* * *

Однако добраться до сторожки им не удалось. По лесу шарили немецкие патрули. Очевидно, готовилась очередная операция против партизан. От скал Ай-Йори они увидели внизу клубы дыма и пламя.

— Сторожку жгут, — пробормотал дядя Митрофан и сплюнул. — Никакого жилья в лесу не хотят оставить. Если бы могли, все леса бы выжгли. До того партизан боятся…

— Что за время, — шепнул Альбин и, помолчав, тихо добавил: — Сколько надо было силы и великого мужества, чтобы выдержать и пройти весь путь. Я склоняюсь перед вами, люди, о которых прежде не знал ничего… Как ничтожна тоска и боль одного человека перед страданиями и борьбой народа! О безумец, глупец…

— Ты это про что? — удивился дядя Митрофан.

Альбин не ответил. Казалось, он не слышал вопроса. Широко раскрытые глаза юноши снова были устремлены куда-то в безграничные дали, туда, где дядя Митрофан, сколько ни старался, не мог разглядеть ровно ничего.

Вечером они возвратились в Алушту.

Несколько недель Альбин провел в доме дяди Митрофана. Юноша жил теперь в погребе и лишь по ночам выходил на виноградник, подышать свежим воздухом.

Как только темнело, дядя Митрофан занавешивал окна, зажигал старенькую керосиновую лампу и выпускал Альбина из его убежища. По крутой скрипучей лестнице юноша поднимался в горницу, садился к столу, ужинал вместе с хозяевами.

Старый лесник ухитрился припрятать кое-что из запасов своего разграбленного фашистами хозяйства. Поэтому они с Евдокией Макаровной не так голодали, как остальные жители оккупированной Алушты. В борще, который подавался на стол, нет-нет да и появлялась солонинка, в каше поблескивало масло, иногда неизвестно откуда выплывал горшочек топленого молока, вареное яйцо, чашка сметаны. Всем, что у них было, старики делились с Альбином. Дядя Митрофан, как бы он ни бывал голоден, не прикасался к еде, пока Альбин не сядет за стол. Ужинали молча. Альбин с трудом орудовал большой деревянной ложкой. Ел он очень мало. Несколько глотков супа, щепотка каши — и он уже благодарил хозяйку.

— Да поешь ты еще, — уговаривала Евдокия Макаровна. — Посмотри на себя: в чем душа-то держится?

— Нет, нет, благодарю! — говорил Альбин. — Я всегда так… Больше мне ничего не надо.

Как-то во время ужина оборвалось тиканье ходиков. В комнате стало совсем тихо. Дядя Митрофан постучал согнутым пальцем по циферблату, подергал гири, качнул маятник. Часы не шли.

— Господи, и время-то теперь знать не будешь, — сокрушенно пробормотала Евдокия Макаровна. — Все в прах рассыпается.

— Их надо было еще до войны выкинуть, — мрачно заметил дядя Митрофан и отвернулся.

Альбин подошел к замолкнувшим часам, снял со стены, внимательно оглядел механизм.

— Понимаешь чего в них? — поинтересовался дядя Митрофан.

— Таких я не видел, — сказал Альбин, — но здесь все очень просто. Как в детской игрушке.

Не успел дядя Митрофан раскрыть рта, как Альбин быстрыми точными движениями разобрал часы на составные части.

— Ну, а теперь чего будешь делать? — насмешливо спросил старик, указывая на лежащие на столе проволочки, пружины и крючки.

— Снова сложу, — ответил Альбин, — только здесь надо поправить. Он ловко вырезал ножницами жестяную пластинку из пустой консервной банки, согнул, вставил на место сломавшейся детали; собрал часы, повесил их на стену, качнул маятник. Часы затикали.

— Да ты, брат, не только стрелять умеешь, — покачал головой дядя Митрофан. — Руки у тебя, видать, правильные; до войны сказали бы — золотые руки. Молодчина…

— Это же просто, — заметил Альбин, словно оправдываясь. — Совсем просто… А вот свой аппарат не могу поправить. Не понимаю, что с ним случилось, — добавил он и тяжело вздохнул.

— Ты у себя-то там кем был? — поинтересовался дядя Митрофан — Механиком, что ль?

— Механиком? — повторил Альбин и задумался. — Нет, не механиком, — сказал он наконец. — Не знаю, как вам объяснить, Кузьмич. То, что я делал, сейчас никому не нужно.

— А делал-то ты что? Где работал?

— О, работал я повсюду, — оживился Альбин. — Здесь, на Земле, и там… — он указал пальцем вверх.

— Господи, помилуй нас грешных, — перекрестилась Евдокия Макаровна.

— По воздуху, что ли, летал? — нахмурился дядя Митрофан.

— Летал… — сказал Альбин и умолк.

— Что из тебя слова не вытянешь? — рассердился дядя Митрофан. — Подумаешь, — секретные дела какие. Работал… Летал… Тьфу!

— Не надо сердиться, Кузьмич, — попросил Альбин. — Я обещал вам все рассказать, и я обязательно сделаю это. Но немного позже. Сейчас незачем, да и не сумею. Слов у меня не хватит. И вы снова подумаете, что я болен, что у меня тут, — Альбин указал пальцем на свой бледный лоб, — не все, как надо. Вы уже думали так, и не один раз. Не правда ли?

— Чудной ты какой-то, — смутился дядя Митрофан. — Сидишь, вроде никого не замечаешь, а сам вон мысли мои читал.

— Нет, мысли я читать не умею, — сказал Альбин, — но, кажется, я понимаю вас лучше, чем вы меня. Дядя Митрофан засопел, но ничего не ответил.

Шли дни… Альбин изменился. Скованность и отрешенность постепенно покидали его. В нем все живее пробуждался интерес к окружающему, к людям, их борьбе, радостям и горю. В темные ненастные вечера, когда за окном капли дождя барабанили по виноградным листьям, он теперь подробно выспрашивал стариков о том, как жилось до войны, о годах революции, о приходе фашистов, о партизанах. Раз услыхав какое-нибудь имя, название или дату, он запоминал твердо и точно, словно гравировал их в своей памяти.

— Я должен пробраться к партизанам, Кузьмич, — сказал он однажды дяде Митрофану. — От них, может, удалось бы передать по радио в Москву… Москва,- с нежностью и печалью повторил он, вслушиваясь в звучание этого слова. — О, как все это далеко, бесконечно и безнадежно далеко!…

Он сжал тонкими пальцами лоб и закрыл глаза.

— Знаешь, Кузьмич, — продолжал он после долгого молчания, — я не могу ждать целый год. Я не хочу стоять в стороне… И я не выдержу. Чувствую, что слабею. Проводите меня к партизанам. Это очень важно для всей страны, для людей. Правда, истории это не изменит. Но я знаю так много. Я хочу принести хоть какую-нибудь пользу, перед тем как погибну окончательно.

Дядя Митрофан безнадежно развел руками.

— Ты же видел, Альбин. Сейчас это невозможно. Мышь не проскочит. И от них никого нет. Может, летом…

Наступила весна. Зацвели черешни. Теплым ветром дышало море. Стоя в темном винограднике, Альбин подолгу слушал гул прибоя и иногда чему-то улыбался.

— Ну, как со связью, не налаживается? — спросил однажды дядя Митрофан.

Юноша грустно покачал головой.

— Может, тебе какой инструмент нужен?

— Нет.

В другой раз, спустившись в погреб к Альбину, дядя Митрофан поинтересовался:

— А где ты свой передатчик держишь? В случае обыска, если бежать придется, не найдут его?

— Какой передатчик?

— Ну этот, как его, — радио или что…

— Ах, это! Не беспокойтесь, Кузьмич. Он всегда со мной. Если бежать, то только с ним.

Юноша распахнул пиджак и показал пояс с двойной портупеей, плотно охватывающей грудь.

— Вот здесь, но не действует… Альбин покрутил блестящие диски на портупее и безнадежно махнул рукой.

— Хитро придумано, — заметил дядя Митрофан, — однако неувязка получилась. Видно, новый образец, военного времени.

— Новый.

— Вот то-то и оно. Лучше было старый взять.

— Старого нет. Это первый… — начал Альбин и умолк.

* * *

Однажды вечером Альбин сидел на веранде. Солнце зашло, и сумрак постепенно окутывал притихший город. Над горами сгущались тучи. Все чаще полыхали яркие зарницы.

Евдокия Макаровна принесла самовар, принялась разливать жиденький желтоватый чай, заваренный из розовых лепестков. Вдали громыхнуло.

— Первая гроза, — промолвила старуха и потерла уголком платка сухие глаза.

Маленькая взъерошенная птичка с писком влетела на веранду и закружилась под потолком, задевая за стены и ударяя в стекло серенькими крыльями и тонким клювом.

— А чтоб тебя! — недовольно крикнула Евдокия Макаровна, замахиваясь тряпкой. — Сейчас стекла побьет. Киш!

Птичка заметалась еще стремительнее, ища выхода.

— Не нужно, — быстро сказал Альбин, вставая. — Ее кто-то испугал. Надо успокоить…

Он засвистел сквозь зубы тихо и мелодично, потом протянул ладонь. Маленький ночной гость, сделав последний круг под потолком веранды, опустился прямо в руки Альбина.

Евдокия Макаровна перекрестилась.

— Чудо, истинное чудо!…

— Просто она узнала друга, — улыбнулся Альбин. Он еще раз тихо свистнул, глядя на птичку; и она, словно отвечая, встрепенулась и чирикнула.

Альбин кивнул головой и, держа птичку на раскрытой ладони, вышел в сад. Здесь он свистнул снова, но уже иначе — коротко и угрожающе. Темная тень ночного хищника стремительно метнулась среди ветвей и бесшумно исчезла во мраке.

— Путь свободен, — сказал Альбин и легонько шевельнул ладонью.

Птичка взвилась в воздух, чирикнула и улетела.

— Людям помочь труднее, — сказал Альбин и вздохнул.

Евдокия Макаровна испуганно оглядывалась по сторонам. Расспрашивать Альбина она не рискнула.

Заскрипела калитка. Вернулся дядя Митрофан. Он был мрачен.

— Партизан поймали, — покашляв, кратко объявил он, — Один — лесник из заповедника. С ним девушка. Завтра порешат гады.

— Как порешат? — не понял Альбин.

— Повесят на площади. Народ сгонят для острастки и повесят. Уж и виселицы ставят…

— Что делается, господи! — прошептала Евдокия Макаровна.

Альбин встал, закусил губы, прошелся по веранде.

— Где они?

— Партизаны-то? — прищурился дядя Митрофан.

— Да.

— Известно где. В полицейский участок привезли. Во дворе в сарае заперли.

— Охраны много?

— Какая ночью охрана. Два — три полицая. Остальные по домам уходят. Там, брат, другое. Они на ночь сторожевых собак спускают. Близко не подойдешь — разорвут. Если и не до смерти загрызут, все равно тревогу поднимут. А казармы — рукой подать… Дом на отшибе стоит, да туда и днем никто близко не подойдет. Партизаны уже не раз пробовали его спалить. Сколько своих людей положили! Не вышло… Дела там в канцелярии на всех подозрительных хранятся, доносы разные, списки — кого в Германию отправлять. Проклятый дом… Много еще слез и крови из-за него прольется.

— Вы можете издали показать этот дом, Кузьмич? — подумав, спросил Альбин.

— Не дело затеваешь, милый, — вмешалась Евдокия Макаровна. — И сам пропадешь и его погубишь.

— Тихо, — угрожающе протянул дядя Митрофан. — Не твоего бабьего соображения маневр. Иди спать…

Громыхнуло совсем близко. Яркий зигзаг молнии расколол темное небо. В окна забарабанили первые крупные капли дождя.

— Погодка в самый раз, — заметил дядя Митрофан. — А домишко этот показать можно. Ходу полчаса. Патрули теперь попрятались. Только что сделаешь?

— Там увидим, — сказал Альбин. Когда они собрались выходить, дождь превратился в ливень.

— Старый, — прошептала Евдокия Макаровна, закрывая глаза концом головного платка, — ты смотри… старый…

Она коснулась дрожащей морщинистой рукой небритых щек дяди Митрофана.

— Знаю, — сурово отрезал тот и добавил мягче: — Ты ложись, не жди. Может… в лесу переночуем.

Они осторожно пробирались по пустым переулкам под потоками проливного дождя. Ноги скользили по размокшей глине. Гром гремел не переставая. Яркие молнии беспрерывно освещали мутную завесу водяных струй, мокрые заборы, темные дома, крутой спуск к реке.

— Тут сейчас сбоку кладбище, — шепнул дядя Митрофан, — за ним поле. Полицейский участок на краю поля у реки. До войны там контора лесничества помещалась.

Ощупью, натыкаясь на кресты и ограды, они пересекли кладбище.

Яркая молния зеленой змеей скользнула над головами. Стало светло, как днем. Альбин увидел внизу у реки белое здание за каменной оградой, черные свечи кипарисов вокруг и низкое строение с плоской крышей в глубине двора.

— Лесник с девушкой там, — сказал дядя Митрофан. — Окон нет. Дверь слева. На ней железный засов с замком.

— Ждите меня здесь, Кузьмич, — прошептал Альбин. — Если через час не приду, возвращайтесь домой и никому не рассказывайте обо мне.

Прежде чем дядя Митрофан успел раскрыть рот, юноша уже исчез в темноте.

Дядя Митрофан присел на мокрую могильную плиту. Дождь не утихал. Струи холодной воды стекали за воротник, бежали по спине. Старенькая суконная фуражка промокла насквозь. Дядя Митрофан ничего не замечал.

Молнии одна за другой освещали пустое поле. Альбина нигде не было видно.

«Надо было с ним идти, — думал старик. — Пропадет один….»

Снова полыхнула молния. Дядя Митрофан ахнул. Недалеко от дома он увидел маленькую фигурку в темном плаще и возле нее несколько больших немецких овчарок. Гром не утихал целую вечность. Наконец стало тихо. Дядя Митрофан напряженно прислушивался. Ни тревоги, ни лая не слышно. Еще раз молния осветила окрестности, и дядя Митрофан ясно увидел, что Альбин уже подходит к ограде, а собаки бегут вокруг него, дружелюбно помахивая хвостами.

Дождь как будто стал утихать. Гроза уходила на запад, за лесистые вершины Бабугана Молнии сверкали теперь за облаками и не позволяли рассмотреть, что делается внизу.

«Упустили время-то, — думал дядя Митрофан, напрасно стараясь разглядеть что-нибудь в густой черноте ночи. — Пускай бы еще погромыхало малость. Собаки, видать, не тронули его. Может, и удастся».

Снова загрохотал гром тяжело и раскатисто, будя многоголосое эхо в ущельях за рекой, и тогда началось… Еще не затихли последние раскаты грома, как яркий фиолетово-зеленый свет озарил окрестности. Четкими силуэтами выступили из тьмы дом с каменной оградой и окружающие его кипарисы. Это продолжалось лишь мгновение, а затем дом запылал сразу от фундамента до крыши. Несмотря на дождь, пламя перебросилось на кипарисы, и спустя несколько секунд на месте полицейского управления пылал огромный костер.

Налетел новый грозовой шквал. Но даже дождь, опять превратившийся в ливень, не в состоянии был погасить пламя. Над пожаром поднялись облака пара, сквозь которые продолжали рваться к черному небу языки огня. Несколько темных фигур метались на фоне горящего здания. В промежутки между раскатами грома доносились крики, лай собак, сухо протрещала автоматная очередь. В порту тревожно завыли сирены.

«Молнию, что ли, он притянул, — думал дядя Митрофан. — Да, видно, не рассчитал; верно, и сам погиб. Ну и пожар! В жизни такого не видел… Эх, Альбин, Альбин, непонятный ты человек! Пришел неведомо откуда, а ушел вот так…» — Широкие плечи дяди Митрофана задрожали.

Где-то совсем близко треснула ветка и шевельнулись кусты. Дядя Митрофан поднял голову. Рядом стоял Альбин.

— Пойдемте, Кузьмич, — устало проговорил он. — Девушка и лесник свободны. Они в лесу за рекой и пламя освещает им путь. А списков уже нет. Слез и крови будет немножко меньше…

— Жив, — прошептал дядя Митрофан, хватая юношу за руку. — Не ранили?

— Меня никто не видел Они думают, — молния. Пойдемте, иначе будет поздно. Я теперь безоружен и совсем обессилел. Похоже, что заболел… Идем…

К горящему дому уже мчались машины, ярко светя фарами.

* * *

В Алуште начались обыски. Поговаривали, что ищут каких-то парашютистов, не то советских, не то американских. Дядя Митрофан рассказал об этом Альбину, но юноша остался совершенно равнодушен. Он едва держался на ногах, к еде не притронулся.

— Найдут его в погребе, крышка нам всем, старый, — твердила Евдокия Макаровна.

— Не найдут, — не очень уверенно возражал дядя Митрофан.

— А если найдут?

— Ну найдут, так мы с тобой свое пожили…

— Мы-то пожили, — а он? Да и нам обидно до победы не дожить. Может, с отцом Серафимом посоветоваться?

— Дура! Только пикни, я тебе ума добавлю!

— Очумел на старости лет. Отец Серафим, говорят, тоже партизанам помогает.

— Я там не знаю, кому он помогает. Только я попам ни на грош не верю. И точка…

Евдокия Макаровна обидчиво поджала губы и умолкла.

Весь вечер дядя Митрофан был мрачен. На другой день он раздобыл где-то дрянного шнапса, который немцы делали из древесных опилок, и запил.

Евдокия Макаровна спряталась у соседей; она хорошо знала, чем кончаются такие часы запоя. В горнице царил беспорядок; комья засохшей грязи покрывали пол. В открытую настежь дверь задувал холодный ветер.

Время от времени старик начинал бормотать что-то, угрожающе постукивая кулаком по столу. Подпрыгивала зеленая бутылка, звенел стакан. Потом голова старика опустилась на грудь, он задремал. Разбуженный каким-то движением, потянулся к бутылке и увидел Альбина.

Юноша стоял у стола и смотрел на старика с недоумением и болью.

Их взгляды встретились.

— А ты не гляди на меня, — заплетающимся языком пробормотал дядя Митрофан. — Кто ты такой, чтобы глядеть на меня так? Это я с горя… Ты можешь понять мое горе?… Мое бессилие?… Э-э, не можешь ты… потому как ты — неизвестно что. Ну что ты такое, объясни. А может, я тебя выдумал?…

— Зачем вы так, Кузьмич? — тихо спросил Альбин.

— А кто, с тобой не посоветовался? — гаркнул дядя Митрофан; он поднял было кулак, но под взглядом Альбина тихо опустил руку на стол и потянулся к бутылке.

— Нет, — твердо сказал Альбин и отодвинул бутылку.

— Ты у меня смотри! — угрожающе протянул дядя Митрофан и, пошатываясь, поднялся из-за стола.

— Нет, — повторил Альбин и, взяв бутылку, швырнул ее в открытую настежь дверь.

Маленькие глазки дяди Митрофана широко раскрылись. Казалось, он пытался сообразить, что произошло. А когда сообразил, сжал кулаки и шагнул к Альбину.

Юноша не дрогнул. Не отрывая взгляда от глаз дяди Митрофана, тихо сказал:

— Успокойтесь, Кузьмич, успокойтесь. Пойдемте со мной… — Взяв под руку притихшего старика, вывел его в темный сад, подвел к бочке с дождевой водой, зачерпнул несколько ковшей холодной воды и вылил ему на голову. Дядя Митрофан не сопротивлялся, только мотал головой и отфыркивался.

— А теперь спать. Кузьмич, — сказал Альбин, отводя старика в комнату. — Спать.

Дядя Митрофан тяжело опустился на свою койку, поднял глаза на Альбина.

— Я тебе… ничего не сделал?

— Нет.

— Ну, спасибо… Спасибо, сынок… Старик откинулся на подушку и вскоре захрапел. Альбин прикрыл дверь, спустился в подвал, сел на кровать и закрыл лицо руками. Так просидел он всю ночь.

Евдокия Макаровна вернулась на рассвете. Обнаружив, что старик спит, она заглянула к Альбину.

— Как мой-то, сильно шумел? — спросила она, увидав, что Альбин не ложился.

— Нет, — ответил юноша, не отнимая рук от лица.

— А ты что так сидишь? — забеспокоилась старуха. — Аль болит что?

— Да, — тихо сказал Альбин, — я заболел… К вечеру ему стало совсем плохо. Он уже не мог подняться. Поход под проливным дождем и столкновение с дядей Митрофаном лишили его последних сил.

Прошло несколько дней. Альбину становилось все хуже. Бледный и исхудавший, он неподвижно лежал на узкой койке в дальнем углу погреба. Вначале дядя Митрофан выносил его по ночам на виноградник, но однажды вечером, спустившись в погреб, обнаружил, что юноша лежит без памяти.

«Неужели помрет, — думал старик, присаживаясь на край кровати. — Докторов знакомых нет, фашисты всех по арестовали. Что делать?»

Альбин тяжело дышал, что-то шептал в забытьи.

— Давит его этот пояс, — решил дядя Митрофан. — Сниму-ка я его да спрячу. И улик меньше, если эсэсовцы нагрянут.

Разыскав пряжки, дядя Митрофан осторожно расстегнул пояс и ремни портупеи, незаметно вытащил их из-под больного.

Альбин пошевелился, открыл глаза. Дядя Митрофан сунул портупею под кучу тряпья, лежащего на полу, и нагнулся к юноше.

— Лоа, прости меня, — тихо шептал Альбин, глядя широко открытыми глазами в темноту, — нас разделяет вечность. Ты родишься через сотни лет, а я умираю в прошлом. Ничто так не разделяет людей, как время. Если бы ты находилась на другом конце Вселенной, ты была бы ближе ко мне, чем теперь… Ты не любила меня. Я понял это в тот страшный день… в старой Москве, когда ты сказала об отъезде. Твоя поездка в далекие миры Космоса означала разлуку на многие годы. Я не мог выдержать, стал преступником. Клянусь, я не хотел твоей гибели. Нет-нет… Хотел лишь задержать отлет: на месяц, на неделю, на день… А ты погибла из-за меня… Мне больше нечего было делать в будущем. Оставалось лишь бегство в прошлое. Теперь моя очередь. Умираю, но все мысли несутся к тебе, сквозь непреодолимое время. Лоа… Ах, это Кузьмич… Вас я также обманул. Я не достоин вашей доброты… Я не тот, за кого вы меня принимали… Не борец за будущее. Я — беглец в прошлое… Мир будущего… как он прекрасен, Кузьмич!… Если бы вернуться на миг… к работе… друзьям… Лоа, Лоа…

Наверху послышался стук.

Дядя Митрофан, кряхтя, поднялся по лестнице к крышке погреба.

— Чего надо?

— Беда, старый. На соседней даче обыск.

— Ладно. Задвинь дверь комодом. Я останусь здесь. Он бредит. Кажись, помирает…

Заскрипели половицы, по которым поволокли что-то тяжелое. Потом стало тихо.

Дядя Митрофан спустился к кровати больного. Альбин лежал без движения, глаза его были закрыты, дыхание чуть слышно. Потрескивая, горела свеча. Уродливые тени колебались на стенах.

Дядя Митрофан чутко прислушивался. Повсюду царила тишина. Старик начал клевать носом и вскоре задремал.

Разбудило его резкое движение где-то совсем близко. Послышалось шипение. Остро запахло озоном. Пламя свечи метнулось и погасло. Надвинулась густая тьма. Альбин шевельнулся и застонал. Дядя Митрофан вскочил, начал шарить спички.

Он уже нащупал коробок, как вдруг рядом послышалось приглушенное дыхание.

— Где мы? — спросил резкий гортанный голос.

— На месте, — прозвучало в ответ. — Два часа ночи двадцать восьмое мая тысяча девятьсот сорок третьего года.

— Мы добрались быстрее, чем я думал, — продолжал первый голос. — Но где он?

— Должен быть близко. Индикатор указывает два метра.

— Дайте свет!

Вспыхнул яркий конус света, затем второй. Онемевший от страха дядя Митрофан разглядел две высокие фигуры, неизвестно откуда появившиеся в наглухо закрытом погребе. Оба незнакомца были в блестящих чешуйчатых комбинезонах с капюшонами. Комбинезоны были перетянуты широкими поясами с такими же портупеями, как у Альбина.

На капюшонах, над большими очками, прикрывавшими глаза, были укреплены рефлекторы, излучающие яркий свет.

— Кажется, это он, — сказал один из незнакомцев, осветив лежащего Альбина своим прожектором.

— Однако что здесь такое?… Эпоха, в которую мы перенеслись, была эпохой войны против наших предков, закладывавших основы коммунизма. Может быть, Альбин находится в руках их врагов, известных под названием фашистов. Может быть, это тюрьма? Вот тут в углу копошится еще один заключенный.

Дядя Митрофан хотел отозваться, объяснить, что он не заключенный, а подвал — не тюрьма, но язык отказался ему повиноваться и из горла вырвалось лишь сдавленное бульканье.

— Заодно освободим и этого, — предложил второй незнакомец.

— Вы забыли строжайший приказ — ни во что не вмешиваться, — возразил первый. — Наше вмешательство может привести к непоправимым бедам. Вы узнаете нас, Альбин? — продолжал незнакомец, наклоняясь к юноше. — Как видите, вам не удалось исчезнуть. Человечество нашей эпохи призывает вас к ответу.

— Я готов, — прошептал Альбин, — но я сильно болен. Кажется, мне недолго осталось жить…

— Придется потерпеть еще несколько абсолютных единиц времени. Затем вам окажут помощь. Можно удивляться, что вы продержались так долго. Вы родились в эпоху, когда люди покончили с болезнями, а бежали на сотни лет назад, к годам эпидемий и войн.

— После того, что я сделал, — тихо сказал Альбин, — после гибели Лоа, у меня оставалось два пути — смерть или бегство в прошлое Я выбрал второе. А когда опомнился, было поздно. Мой аппарат перестал действовать.

— Направленное поле управления временем было выключено сразу, как обнаружили ваше исчезновение. Поэтому вы и не успели добраться до избранной вами эпохи. Вас заставили совершить «вынужденную посадку»…

— Я предполагал это, — Альбин с трудом облизнул пересохшие губы, — но надеялся, что поле снова будет включено.

— Напрасно надеялись. Высший Совет хотел предоставить вас вашей участи. Человечество не знало преступлений более ста лет. А вы пытались совершить преступление — задержать отлет важной экспедиции. Вы не подумали, что это может привести к катастрофе. А когда произошел взрыв, вы трусливо бежали, воспользовавшись доверенной вам аппаратурой. Если бы не просьбы Лоа…

— Лоа? — вскричал Альбин, вскакивая. — Лоа… Она жива? Катастрофы не произошло? — И он зарыдал. Незнакомцы переглянулись

— Вот видите, — сказал второй, который до этого молча слушал разговор, — правы были те из нас, кто считал причиной его безумных поступков любовь и ревность. Он слишком сильно любил, а она хотела лететь…

— Это не снимает с него ответственности, — возразил первый. — Из-за своего эгоизма он чуть не погубил столько людей. Счастье еще, что взрыв произошел за несколько минут до посадки астронавтов. Главный руководитель космопорта оказался прав: он сразу подумал об Альбине, когда узнал, что настройка приборов управления корабля разрегулирована. На расстоянии это могли сделать только из Академии управления временем. А там дежурил Альбин. Думали, что, услышав о взрыве, виновник немедленно бросится в космопорт. А виновник очертя голову бежал в прошлое… Я буду голосовать за долголетнее изгнание на одной из отдаленных планет.

— Боюсь, что на изгнание придется осудить двоих, — перебил второй незнакомец. — Никто не запретит Лоа сопровождать его. Вы ведь не знаете, Альбин… Лоа в последний момент отказалась от участия в экспедиции. Она хотела остаться с вами. А вы… Что же касается преступления…Еще сотни лет назад мудрецы говорили, что труднее всего перевоспитать людей. Мы давно построили коммунизм, овладели пространством и временем, но мы еще не гарантированы от рецидивов минувшего в человеческом сознании. Вот такой рецидив. Он порожден прошлым человека, и он неминуемо увлекает человека в прошлое…

Топот и громкие голоса наверху заставили незнакомца умолкнуть.

— Что там происходит? — заметил он, прислушиваясь.

Дядя Митрофан, еще не совсем соображая, откуда взялись его гости, все же счел необходимым вмешаться.

— А вы… товарищ, не беспокойтесь. Все в полном порядочке. Эти, с позволения сказать, гады, горницу переворачивают вверх дном. Вчерашний день ищут… Только не найдут ничего. Вы, пожалуйста, свое дело делайте.

— Кто этот человек, Альбин? — вместо ответа спросил незнакомец.

— Это Кузьмич. Он приютил меня и учил мудрости. Он не самый лучший человек своей эпохи, но у него золотое сердце, и он всегда стоит за справедливость.

— Значит, мы должны помочь ему, — быстро сказал незнакомец. — Откройте двери, отец, и мы прогоним людей, которые осмелились ворваться в ваш дом.

— Знаешь, лучше не надо, — попросил дядя Митрофан. — Этих выгонишь, другие придут. Тогда мне со старухой несдобровать. И соседей спалят. Вы, видать, ребята неплохие. Вы к нам приезжайте, когда этих дряней выгоним.

— Он прав, — сказал первый незнакомец. — Нам не напрасно даны строгие инструкции. Наше вмешательство может наделать бед. Люди двадцатого века без нашей помощи великолепно сделают свою историю. Все основы могущества и благополучия, которыми владеет человечество нашей эпохи, заложены ими… А нам необходимо торопиться. Канал направленного излучения поглощает сейчас всю энергию силовых установок Земли. Готовьтесь, Альбин: предстоит путь через века. Каково бы ни было окончательное решение Высшего Совета, — это ваше последнее путешествие сквозь время. В Академию управления временем вы больше не вернетесь. Путь туда вам закрыт навсегда.

Незнакомцы подняли юношу с постели. Один из них окутал его широким блестящим плащом.

— Прощай, Кузьмич, — шепнул Альбин, протягивая руку в сторону дяди Митрофана. — Спасибо тебе за все. А может, поедешь с нами?

Дядя Митрофан ошалело завертел головой. Он слышал топот тяжелых сапог наверху. Каждую минуту может подняться крышка погреба и сюда ввалятся эсэсовцы с автоматами. Как выберутся из погреба Альбин и его спутники? Сквозь землю? И куда они его приглашают?

— Так едем, Кузьмич?

Это слова Альбина. Но один из незнакомцев отрицательно трясет головой. Он что-то говорит о малой мощности обратной гравитации. Энергетический эквивалент их суммарной массы превышает допустимый исходный импульс направленного поля.

— Наши аппараты совершеннее того, с помощью которого путешествовал Альбин, — принялся быстро объяснять дяде Митрофану второй незнакомец. — И мы долетели быстрее, чем он. Альбин мог переступить порог времени только в одиночестве, а мы объединенной энергией двух наших аппаратов увлечем с собой и его. Однако ученые нашей эпохи еще не умеют строить подобные аппараты любой мощности. Это дело будущего… Суть в том, что создается энергетический канал особого, направленного поля, достаточно мощного, чтобы обеспечить путь сквозь время. Боюсь, что вы не до конца уловите смысл физико-математического обоснования процесса, если попытаться привести его. Решение этой задачи потребовало сотен лет объединенных усилий математиков, физиков, кибернетиков и хронологов. Понимаете, отец, сама «машина» там, — он сделал неопределенный жест рукой, затянутой в блестящую чешуйчатую ткань. Там, в шестиста сорока годах от вашей сегодняшней ночи, в далекой от вас эпохе находится мощнейший генератор излучения. Он-то и создает канал направленного поля — своего рода лазейку в бесконечном и, казалось бы, необратимом времени. Однако пока эта лазейка очень узка. Мы не проникнем сквозь нее вчетвером. С нами, — он коснулся своей груди, — лишь небольшой источник энергии взаимодействующего поля — та «нить», которая увлечет нас по каналу времени. Эта нить тонка. Она может оборваться, если повиснем на ней все вчетвером. Тогда произойдет катастрофа, которая может повести за собой жертвы даже на энергетических станциях нашей эпохи. Со временем шутить нельзя. Вы понимаете меня?…

Дядя Митрофан, растерянно озираясь, скреб лысину.

— Дело в том, — вмешался первый незнакомец, — что затраты энергии на такие путешествия слишком велики, даже для энергетических агрегатов нашей эпохи. Чтобы послать нас двоих на поиски Альбина, пришлось на несколько часов прекратить подачу энергии во все крупнейшие производящие центры планеты, выключить искусственные солнца полярных областей и задержать отправление космических кораблей дальнего следования. Это цена твоего спасения, Альбин.

— Никакая затрата энергии не может быть эквивалентна цене человеческой жизни, — пылко возразил второй незнакомец.

— Конечно, и потому скорее в путь.

— Не горюйте, отец, что не можете сопровождать нас, — тихо сказал второй незнакомец, пожимая руку дяди Митрофана. — В вашем почтенном возрасте и при вашей комплекции путешествие было бы нелегким. Нам пришлось специально тренироваться. А отсутствие у вас индикатора направленного поля — такого какие надеты на нас, — незнакомец коснулся своей груди, — может вызвать смещение массы вашего тела в краевую зону канала излучения. В этом случае мы могли бы на пути, образно говоря, растерять вас по частям. Примите же мое сердечное уважение. Мне было очень приятно познакомиться с одним из достойных далеких предков… Прощайте.

Он отступил и стал рядом с Альбином. Альбин что-то шепнул ему на ухо. Незнакомец окинул дядю Митрофана внимательным взглядом и кивнул головой, потом быстро вынул из кармана своего чешуйчатого комбинезона плоскую блестящую коробку и открыл ее.

— К сожалению, только одна, — сказал он. — Правда, это не совсем то, что нужно. Мы ее захватили для вас, Альбин, на случай, если бы понадобилось нейтрализовать действие каких-либо наркотиков. Она не даст полного исцеления, но ее хватит на несколько лет. Впрочем, за это время Кузьмич может отвыкнуть от своего порока. Проглотите это, — обратился он к дяде Митрофану, протягивая ему маленький зеленоватый шарик.

Дядя.Митрофан испуганно попятился.

— Проглотите, так надо, — не допускающим возражений тоном говорит первый незнакомец. — Вас просит Альбин, а он не желает вам зла. Никто из нас не желает вам зла.

Шум наверху усиливается. Слышен звон разбитого стекла.

Спорить некогда. Дядя Митрофан берет таблетку и сует ее в рот, осторожно переворачивает языком. Таблетка не имеет ни вкуса ни запаха. Решившись, дядя Митрофан глотает таблетку и, страшно вытаращив глаза, ждет, что с ним произойдет.

Но с ним ничего не произошло.

— Где фотонный излучатель, Альбин? — Это спросил первый незнакомец. — При тебе? Хорошо… Он разряжен? Все равно. Эту штуку нельзя оставлять в двадцатом столетии. Она может попасть в руки врагов человечества, и тогда ее превратят в орудие убийства.

Наверху с грохотом отодвигают комод.

— Альбин, немцы! — шепнул дядя Митрофан.

Альбин что-то сказал своим товарищам.

Все трое подняли руки, словно прощаясь с дядей Митрофаном. Раздалось тихое шипение, свет прожекторов померк, и воцарился полней мрак.

Дядя Митрофан ощупью пробираете к тому месту, где он в последний раз видел Альбина и его спутников. Никого… Ощупывает кровать. Пусто. Только резкий запах озона щекочет ноздри.

* * *

Крышка погреба с грохотом откинулась. Луч карманного фонаря ударил в глаза дяди Митрофана.

— Выходи!

Старик пошатываясь, поднялся наверх. В комнате эсэсовцы. Евдокия Макаровна с ужасом смотрит на мужа.

Двое солдат с фонарями и автоматами спускаются в подвал. Евдокия Макаровна закрывает лицо трясущимися руками. Через несколько минут солдаты вылезают наверх.

— Никого, — равнодушно докладывает один из них. Макаровна с недоумением переводит взгляд с солдат на дядю Митрофана.

— Офицер зло щелкает тростью по блестящему голенищу

— А ты что в подвале делал?-спрашивает у дяди Митрофана, щуря белесые глаза.

— Спал, — говорит дядя Митрофан и, неожиданно для себя громко икает.

— Дык, пьяный он был, — слезливо объясняет Евдокия Марковна. — Пришел, шуметь начал; я его в подвал да комодом и задвинула, чтобы не вылез. Я всегда так: пока не протрезвится, не выпущу.

Когда солдаты, грохоча сапогами, вышли из комнаты, Евдокия Марковна в упор глянула на мужа:

— Что ты с ним сделал?…

* * *

Дядя Митрофан испытующе смотрит мне в глаза.

— Ну, что ей, неразумной бабе, на этакий вопрос скажешь? Как объяснишь? Ежели я сам толком не понял. Самому трудно поверить в такое… А ведь сколько раз я на нем этот самый пояс видел. Вот как ты сейчас меня видишь.

Дядя Митрофан встал, подтянул повыше трусы, надев пояс и поправив портупею, подошел к зеркалу.

— Как сейчас вижу, — со вздохом продолжал он, — стоит передо мной Альбин и вот эти колечки покручивает

Послышалось тихое шипение. Я взглянул на дядю Митрофана и увидел, что глазок посреди металлического диска портупеи вспыхнул ярким голубым светом. Страшная догадка мелькнула в моей голове.

— Стой, дядя Митрофан, — отчаянно закричал я, — не трогай колец…

Но было уже поздно. Прозрачная дымка появилась вокруг его тела. Я хотел схватить его за руку, но невидимая чудовищная сила отшвырнула меня в угол комнаты. Последнее, что я успел рассмотреть — была до крайности удивленная физиономия дяди Митрофана. Но я так никогда и не узнал, что он увидел в тот момент.

Когда я приподнялся, оглушенный падением, дяди Митрофана в комнате уже не было. Машина времени унесла его в Неизвестное…

Окно в беснонечность

— Как вам удалось снять этот фильм, профессор? Многие кадры создают иллюзию подлинной натуры… Хотя бы та кошмарная сцена, когда ночное чудовище пожирает маленького дикаря…

Профессор Сатаяна наклонил голову и вежливо улыбнулся:

— Ваш вопрос прозвучал лестным комплиментом, мсье Валлон. Однако я должен внести маленькую ясность. Все это именно, как вы изволили сказать, натура. Никаких э… э… трюков. Все именно так и было.

— Но это невозможно!

— Извините. Постараюсь убедить вас, что возможно. И не скрою, я надеюсь на вашу помощь.

— Что именно вы имеете в виду? Рекламу фильма?

Сатаяна сделал пренебрежительный жест маленькой пухлой рукой:

— Увы, я пока не думаю предавать его гласности…

— Напрасно. Фильм может иметь ошеломляющий успех. Он принес бы славу и деньги.

— Благодарю. Но речь пойдет о другом. Совершенно о другом. Мне надо внести некоторые конструктивные изменения в аппаратуру. Я имею в виду аппаратуру для видеомагнитной записи. Нужны большие скорости…

— Это не проблема.

— Увы, для меня проблема. Нужны очень большие скорости записи.

— Например?

— Сотни тысяч кадров в секунду.

— Сотни тысяч?

— А еще лучше миллионы, даже сотни миллионов.

— О-о, это фантастика, профессор.

— Многие инженеры считают такие скорости фантастикой. Пока считают… Но при одной из ваших телевизионных студий, мсье Баллон, есть отличное конструкторское бюро, и я думал, что, например, инженер Жак Эстергом…

— Вы его знаете?

— Слышал… о его работах.

Франсуа Баллон — один из крупнейших кинотелевизионных магнатов Запада испытующе глянул на собеседника. На круглом коричневато-желтом лице профессора Сатаяны не дрогнул ни один мускул. Та же застывшая вежливая улыбка, лишь в глубине глаз, за толстыми стеклами очков, настороженное ожидание.

«Без сомнения, для него очень важен мой ответ, — размышлял Баллон. Странно, биохимик и известный психиатр интересуется техникой кино и телевидения. А этот фильм — жуткая фантасмагория кошмаров, рядом с которой любой современный боевик ужасов — наивная детская сказка. Я сорок лет связан с телевидением и кино, но я даже не подозревал, что на пленке можно запечатлеть такое… Невероятная реальность… Как он снимал этот фильм?…»

— Жак Эстергом — талантливый конструктор, — сказал наконец кинопромышленник. — Я очень ценю его. Он немало сделал для усовершенствования аппаратуры, особенно в области объемного изображения… Но ваши требования, профессор… Такой орешек не по зубам даже Жаку.

— Объемность изображения — это как раз то, что мне необходимо, — быстро прервал Сатаяна. — Объемность изображения и скорость… Очень большая скорость… Извините, что перебил вас.

Франсуа Баллон пожал массивными плечами.

— Я же сказал… И кроме того, господин профессор, буду откровенен: если я и сочту возможным позволить Жаку Эстергому заняться решением интересующего вас вопроса — частичным решением, разумеется, ибо речь может идти только о некотором увеличении уже достигнутых скоростей видеозаписи, — я должен буду знать цели этой работы: вашу цель, профессор, и… мою цель. Другими словами, что это может принести фирме, фирме Франсуа Баллона?

— Я ждал этого вопроса, — кивнул Сатаяна, продолжая вежливо улыбаться. — Ответом на него является фильм, который вы только что видели. Очень высокие скорости съемки дадут вам возможность, при моей некоторой помощи конечно, без большого труда и затрат создавать фильмы, подобные увиденному. И уверяю вас, их стилистическое и сюжетное разнообразие будут несравненно более богатыми, чем в случае, если бы на вас работал миллион талантливых сценаристов. Вам вообще не понадобятся больше сценаристы, режиссеры, операторы, даже актеры, не понадобятся статисты, декорации, дорогостоящие выезды для натурных съемок. Ваши фильмы будут сниматься в небольшой уютной лаборатории со штатом всего в несколько человек, потом… опытный монтажер, озвучивание — и можно печатать копии. Впрочем, я полагаю, что и проблему озвучивания удалось бы в дальнейшем значительно усовершенствовать, то есть удешевить, выражаясь коммерческим языком.

«Кажется, я напрасно потерял время, — подумал Франсуа Баллон. — Сейчас он попросит у меня денег на усовершенствование его собственной аппаратуры, и я прикажу секретарю проводить его… Сколько раз давал себе слово не связываться с маньяками… А фильм занятный… Может, он захочет продать его?… За этот фильм ему можно было бы заплатить…»

Валлон поднял глаза к потолку, прикидывая, сколько можно заплатить за фильм профессора Сатаяны.

— Разумеется, — продолжал после короткого молчания профессор, — наше соглашение мы должны будем сохранять в тайне. В строжайшей тайне… И Жак Эстергом…

— Насколько я понимаю, — с легким раздражением прервал Валлон, — мы еще ни о чем не договорились. Кроме того, вы не полностью ответили на мой вопрос. Вы забыли сказать о себе. Какова ваша цель?

Зубы Сатаяны блеснули в ослепляющей улыбке:

— Мы, ученые, очень скромны, уважаемый мсье Валлон. Я полагаю, что моя маленькая цель не представит для вас интереса.

— Гм… А ваши условия?

— Никаких условии, мсье Валлон. Только просьба, чтобы Жак Эстергом занялся усовершенствованием интересующей меня аппаратуры.

— Ну, а прочие условия?

— Никаких…

— Значит, если я вас правильно понял, вы собираетесь сделать подарок фирме Валлон и Кь?

— Вы слишком любезны, мсье Валлон, оценивая таким образом мое скромное предложение. То, что вы изволили назвать подарком, — «отходы производства», не более.

— Отходы производства?

— Да… Отснятый материал, из которого в ваших студиях будут монтировать фильмы, я стану передавать вам после соответствующего… изучения… Другими словами, ценные для вас кадры вы будете получать после того, как для меня они окажутся ненужными. А в необходимых случаях я буду оставлять себе копии.

— Не понимаю…

— Вы хотите сказать, что вам остается неясным источник материалов, мсье Валлон… Фильм, который здесь только что продемонстрирован, — это видеозапись биотоков мозга… одного человека. Очень больного человека. Он находится под наблюдением в моей клинике. Несколько лет назад он… помешался… Обычная семейная трагедия, мсье Валлон. С тех пор он находится у меня. Случай весьма интересный. Речь идет о раздвоении, а точнее — о «растроении» личности. Мы пробовали помочь ему, используя токи высокой частоты, и неожиданно получили четкие видеосигналы его собственных биотоков. Их удалось записать, и вы их видели.

— Но… это отнюдь не похоже на бред сумасшедшего. Это страшно, но тут есть своя логика, смысл…

— Это часть записи лишь одной стороны его «я», мсье Валлон. Одной из трех. Личность каждого из его «я» в общепринятом понимании вполне нормальна. Мы воспринимаем как безумие нарушения взаимосвязей внутри их комплекса, определяющего личность данного человека, либо, при раздвоении личности, беспорядочное смешение взаимосвязей, относящихся к разным комплексам. Впрочем, все это слишком сложно для краткого объяснения… Отдельные видеосигналы мозга удавалось получать и раньше, не только у больных, но и у здоровых людей. Это были короткие вспышки, своего рода случайные кадры какой-то непрерывной, но не расшифровывающейся ленты. По-видимому, дело в огромной частоте модуляций. — Для нормального мозга она особенно велика. При заболеваниях частота затормаживается, и видеосигналы фиксировать легче. При этом четкость их увеличивается, особенно для тех связей, которые имели непосредственное отношение к заболеванию.

— Другими словами, профессор, вы предлагаете мне в качестве материала для кино и телевизионных фильмов бредовые видения ваших пациентов.

— Не совсем… И лишь в качестве первого шага, мсье Баллон. На первую пробу… Если Жаку Эстергому удастся усовершенствовать аппаратуру, — а я надеюсь, что он это сделает, — мы сможем получать непрерывные записи видеосигналов мозга любого, практически каждого человека. И тогда вы откроете миллионам ваших кинозрителей подлинный внутренний мир человека истинный, неповторимый, страшный…

— А каждый ли захочет раскрыть свой внутренний мир? Я имею в виду нормальных, свободных людей.

— Право, у вас нет оснований для беспокойства, дорогой мсье Валлон. Предложение при всех обстоятельствах будет превышать спрос. Люди, мечтающие заработать любой ценой, проститутки, преступники, всякого рода подонки общества… Не забывайте, внутренний мир каждого из них неповторим и никогда ни одним видом земного искусства не был раскрыт до конца. А вы, мсье Валлон, вашими фильмами раскроете его. Вы покажете людям подлинного человека без грима, тайн, без какой-либо внутренней цензуры…

— Вы полагаете, мне разрешат демонстрировать такие фильмы?

— Все будет зависеть от искусства ваших монтажеров… Разумеется, придется более жестко ограничивать возраст зрителей. Но это уже мелочи.

— А вопросы этики, морали? Не забывайте, я — католик…

— Но это не мешает вам, однако, быть кинопромышленником, мсье Валлон. Разве девять десятых продукции ваших студий не противоречат тому, что вы называете моралью и этикой? По существу ничто не изменится. Только вместо более или менее удачных подделок вы станете торговать подлинниками. И разнообразие подлинников будет бесконечным. Никто не посмеет обвинить вас в повторении, штампах…

Профессор Сатаяна замолчал. Франсуа Валлон покусывал жесткие седые усы, испытующе поглядывая на собеседника. На лице Сатаяны застыла вежливая улыбка.

«Кажется, он слишком известный ученый, чтобы его можно было заподозрить в мошенничестве, — думал Валлон. — Однако, с другой стороны…»

— Насколько я вас понял, профессор, — сказал он вслух, — это ваше открытие может иметь значение не только для… телевидения и кино, не так ли?

— Разумеется, — закивал Сатаяна. — Оно представляет большой интерес для всех отраслей науки и практики, занимающихся человеком как таковым, включая полицию, церковь, органы разведки, армию… Представьте себе, насколько упростился бы допрос преступников, шпионов, военнопленных. Я уж не говорю о контроле за лояльностью граждан. Ведь видеосигналы мозга совершенно «объективны», если в данном случае можно применить этот термин.

— Но разве человек не в состоянии как-то управлять ими?

— Нет… При записи видеосигналов человека попросту усыпляют. Я пробовал записывать видеосигналы и в состоянии бодрствования, но запись получается двойной — информацию, закодированную в глубине нервных клеток, глушит информация, отдачей которой человек может сознательно управлять. У людей с сильной волей скрытую информацию извлечь вообще не удается, если не применять специальных средств…

— Скажите, профессор, а вы не пробовали обращаться в военное ведомство?

Впервые за все время разговора Сатаяна отвел глаза:

— Видите ли, мсье Валлон, всю свою жизнь я предпочитал не иметь дела с военными… И я не хочу, чтобы мое открытие — если, конечно, его можно назвать открытием — слишком быстро стало использоваться в тех целях, в каких его захотят использовать военные. Это одна из причин, по которой я вынужден настаивать на самой строгой секретности. И… кроме того, насколько мне известно, в военном ведомстве сейчас нет такого инженера, как ваш Жак Эстергом.

— Возможно. — По лицу Франсуа Баллона промелькнуло что-то похожее на улыбку. — Жак Эстергом действительно очень талантлив. Золотая голова… Вероятно, кое-что он смог бы сделать для вас… Однако, господин Сатаяна, я не дам вам сейчас окончательного ответа… Нет… Ваше предложение интересно, пожалуй оно даже заманчиво, но я должен подумать, взвесить. Я посоветуюсь с экспертами…

— Но, мсье Баллон… — быстро прервал Сатаяна.

— Нет-нет, я понимаю. Наш с вами разговор будет сохранен в тайне. Я дам окончательный ответ… через неделю. Но и в случае положительного решения прошу иметь в виду, что инженер Жак Эстергом сможет заняться вашей аппаратурой лишь через полтора-два месяца. Сейчас у него важная и срочная работа.

— Очень жаль, но у меня нет иного выхода.

— Итак, через неделю. Еще одно: мне нужен ваш фильм — этот сегодняшний или любой другой в том же роде. Разумеется, без права копирования. Назовите любую сумму залога.

Сатаяна пренебрежительно махнул рукой:

— Ничего не надо. Достаточно вашего слова. Фильм можете оставить себе.

Баллон поднялся из-за стола. Высокий, широкоплечий, он был на две головы выше Сатаяны. Провожая профессора до дверей кабинета, он наклонил крупную седую голову к самому уху Сатаяны и тихо сказал:

— Извините меня, но я прежде всего коммерсант. Не скрою, мне было бы легче решать, если бы я точно знал… круг, так сказать, ваших интересов в этом деле, помимо усовершенствования записывающей аппаратуры, которое, может быть, сделает Эстергом.

Сатаяна поднял голову и, глядя в упор киномагнату в глаза, ответил без улыбки:

— Даже рискуя обидеть вас, уважаемый мсье Баллон, я не смогу сказать вам ничего, кроме того, что уже сказал. Меня интересует некоторая часть информации, скрытая в самых глубоких тайниках подсознания. Эту информацию пока никому извлечь не удалось, но по всем признакам она существует, должна существовать… Прощайте.

К величайшему удивлению Франсуа Баллона, Эстергом вначале ответил категорическим отказом на предложение сотрудничать с профессором Сатаяной.

— Тебя не интересует сама проблема, — поднял седые брови Баллон, — или боишься, что не решишь ее?

По худому, смуглому лицу Жака Эстергома пробежала судорога.

— Мне не нравится Сатаяна, — отрезал он и отвернулся.

— Я наводил справки, — возможно спокойнее сказал Франсуа Баллон. — Его считают крупным ученым, хотя круг его интересов некоторым кажется странным.

— И мне не нравится то, над чем он работает, — добавил Эстергом, не глядя на шефа.

— Ты имеешь в виду фильм?

— Фильм — чепуха! — Эстергом резко сдернул очки в массивной роговой оправе и, подслеповато щурясь, принялся протирать стекла. Его тонкие, нервные пальцы чуть заметно дрожали. — Разве дело в фильме, — тихо добавил он, снова надевая очки.

— Тогда в чем же?

Эстергом молча пожал плечами.

Франсуа Баллон чувствовал, что спокойствие готово покинуть его.

— Фирма заинтересована только в фильмах, — сказал он, чеканя слова. Все остальное нас не касается, Жак.

Эстергом вдруг отрывисто рассмеялся. У него был очень неприятный, резкий, какой-то хрустящий смех, и Франсуа Баллон снова подумал, до чего ему антипатичен этот худой, желчный, длиннорукий человек с тонким лицом аскета, обрамленным узкой черной бородкой. «Если бы он не был так поразительно талантлив», — с горечью подумал Баллон.

— Вы понимаете, какое оружие мы дадим этому Сатаяне, усовершенствовав его аппаратуру? — Пронзительный взгляд Эстергома теперь буравил сквозь толстые стекла очков лицо шефа. — Для него практически не будет тайн. Личность каждого, повторяю — каждого, он сможет проанатомировать до сокровеннейших глубин. Внутренний мир человека перестанет быть внутренним миром. Над каждым нависнет угроза, что его в любой миг могут вывернуть наизнанку, обнажив такое, в чем не всякий найдет силы признаться даже самому себе.

— Тебя это смущает?

— Бьюсь об заклад, вы не найдете человека, которого это не смущало бы. Представьте на миг себя в такой ситуации.

— Но при чем здесь я?

— А разве вы окажетесь в лучшем положении, чем все остальные? Достаточно будет втайне установить портативную записывающую аппаратуру в вашей спальне… Или представьте, что вы заболеваете, вас везут в госпиталь и там один из ассистентов Сатаяны незаметно записывает вашу энцефалограмму с помощью усовершенствованной мною аппаратуры.

— Сатаяну интересует совершенно другое, — пробовал защищаться Баллон. Он говорил мне…

— Неужели вы думаете, что он сказал бы вам правду?

— В конце концов, если мы откажемся, он найдет кого-то другого.

— Сомневаюсь, — процедил Эстергом, насмешливо скривив тонкие губы. Задача неимоверно сложна даже для меня. Думаю, что в ближайшие годы никто, кроме меня, ему не поможет.

— Однако ты очень скромен. — Валлон не мог отказать себе в удовольствии съехидничать.

— Я — реалист, не более, — презрительно усмехнулся Эстергом.

— Значит, ты отказываешься? — голос Баллона прозвучал почти вкрадчиво.

— Я хотел бы, видит небо — я хотел бы отказаться… — Эстергом почти прокричал это, хрустнул сплетенными пальцами, прижал их к груди и опустил голову. — Я хотел бы, — повторил он шепотом, не поднимая глаз. — И я предупредил… Но в конце концов, что такое я?… Вы, конечно, правы, шеф. Не я — гак другой… Не сегодня — так через год, через пять лет, через столетие. Все равно это окно рано или поздно распахнется. Разве так важно, кто именно распахнет его?… Я поступлю в соответствии с вашим желанием, шеф, — неожиданно успокоившись, добавил он.

— Я так и думал, — кивнул Франсуа Валлон, все еще удивленный той болью, которая прозвучала в словах его инженера. — Завтра я попрошу вас встретиться с профессором Сатаяной и договориться о деталях, — продолжал Валлон после короткого молчания. — Вы будете держать меня в курсе всех дел. А в случае необходимости мы всегда сможем прекратить нашу помощь. К тому же, если пригрозить ему разоблачением… Думаю, что преимущества в наших руках, Жак.

— Возможно, шеф, — холодно ответил Эстергом, откланиваясь.

Прошло несколько месяцев. Работа по усовершенствованию аппаратуры для клиники профессора Сатаяны продвигалась крайне медленно. Во всяком случае так считал сам профессор. Мягко, но решительно он отвергал одну за другой модели, которые предлагал Эстергом. В конце одной из встреч, когда Сатаяна объявил, что очередная, модель его не удовлетворяет, инженер вспылил:

— Мне надоела игра «втемную», профессор, — объявил он. — Речь шла об увеличении скорости видеомагнитной съемки. Не так ли?

Сатаяна улыбнулся и кивнул.

— Превосходно, — продолжал Эстергом. — Аппаратура, сконструированная за последние месяцы в моей лаборатории, дает возможность увеличить скорость в сорок — пятьдесят раз.

— Этого недостаточно, — улыбаясь, заметил Сатаяна.

— Но такие скорости, насколько мне известно, еще не применялись никогда и нигде. Самую стремительную мысль, трансформированную в образы, можно записать по алиментам при таких скоростях.

— Мне этого недостаточно, — повторил Сатаяна.

— В таком случае я должен присутствовать при ваших… экспериментах, решительно заявил Эстергом. — Может быть, тогда я пойму, чего от меня хотят.

— Еще больших скоростей. И только.

— Каких же именно?

— Этого я не знаю.

— Я должен присутствовать при экспериментах, — твердо сказал Эстергом. — Иначе я отказываюсь продолжать работы и сегодня же поставлю об этом в известность шефа.

— Постарайтесь увеличить скорость съемки еще… раз в десять.

— Вы шутите, профессор.

— Ну хоть в пять!

— Я должен знать, что у вас получается при достигнутых скоростях.

— Почти ничего из того, что меня интересует.

— Я должен видеть сам. Только тогда я, может быть, что-то придумаю…

Сатаяна перестал улыбаться.

— Вы знаете, с каким материалом я сейчас работаю? — спросил он, испытующе поглядывая на своего собеседника.

— Да, — ответил Эстергом. — Сейчас вы работаете с безумцами, а хотели бы работать с нормальными людьми, то есть с более или менее нормальными.

— Вот именно. — На лице Сатаяны снова появилась улыбка.

— Но с нормальными людьми вы уже пробовали экспериментировать, не так ли?… При помощи той аппаратуры, которую я вам доставлял в последние месяцы.

— Нет…

— Да, профессор. И вот на одном из таких экспериментов я должен присутствовать. Это в ваших же интересах.

— Это невозможно.

— В таком случае я прекращаю работу.

— Вы не сделаете этого.

— Сделаю, и уверяю вас, не найдется силы, которая заставила бы меня поступить иначе…

Сатаяна внимательно посмотрел на инженера.

— Хорошо, — вдруг сказал он просто. — Пусть будет по-вашему. Постараюсь объяснить вам, в чем дело, на… живом материале. Разумеется, это будет один из… пациентов моей клиники. Что же касается экспериментов на более или менее нормальных людях… Надеюсь, вы поймете, дорогой мсье Эстергом, почему я не хотел бы увеличивать число лиц, имеющих отношение к такого рода исследованиям.

— Ничего нет легче стереть потом магнитную запись.

— Конечно, конечно… Итак, если вы свободны, завтра вечером… Например, в десять?

— Свободен.

— Превосходно. Буду ждать вас в клинике.

Когда Эстергом появился в психиатрической клинике профессора Сатаяны, в лаборатории патологической нейрологии все было готово для эксперимента.

Молчаливый ассистент в белой шапочке, белом халате и белых туфлях на мягкой подошве встретил Эстергома в пустом, ярко освещенном холле. Предложив инженеру переодеться в небольшой кабине, он жестом пригласил его следовать за собой. Они долго шли по пустым, тихим коридорам. Справа и слева тянулись ряды одинаковых белых дверей. Все двери были закрыты.

В конце одного из коридоров оказалась широкая лестница. По ней спустились на несколько этажей вниз и попали в еще более длинный коридор. И снова — вереницы закрытых дверей и полнейшая тишина. Ассистент шел молча. На белом, чуть пружинящем пластике не было слышно даже шороха шагов. В конце коридора — новая лестница и опять коридор, похожий на предыдущие, потом еще и еще…

«Кажется, большая часть клиники сооружена под землей, — подумал Эстергом. — Холм расположен на уровне первого этажа, а мы спустились этажей на десять вниз. Тут не помешал бы лифт…»

— К сожалению, мы лишены возможности пользоваться лифтами, — сказал вдруг провожатый, словно угадав мысли Эстергома. — Моторы создают помехи.

— Их можно было вынести за пределы здания, — возразил инженер.

— Так и сделано. Но сейчас лифты выключены.

— Значит, там, за этими дверьми?… — Эстергом вопросительно глянул на провожатого.

— Там… лаборатории и… они…

— Пациенты профессора?

— Да…

— Это похоже на… тюрьму…

— В определенной степени… пожалуй… Многие из них опасны.

— Но почему такая тишина?

— Тишина… — ассистент едва заметно усмехнулся. — Если бы вы знали, что творится за многими из этих дверей. Тут очень хорошая звукоизоляция.

— А случается, что некоторые… выходят отсюда? — Эстергом почувствовал в голосе неприятную хрипоту и вынужден был откашляться.

— Конечно, — сухо ответил провожатый. — Каждый из них обязательно выйдет отсюда… Но вот мы и пришли…

Он указал на одну из дверей, которая тотчас же бесшумно раздвинулась.

Эстергом увидел круглый, ярко освещенный зал. Посреди на высоком, похожем на операционный, столе неподвижно лежала человеческая фигура, закрытая до подбородка белой простыней. Бритая голова. Очень бледное, изможденное лицо. Глаза закрыты. Синеватые губы плотно сжаты. Вокруг стен зала тянулись пульты с контрольной аппаратурой, рядами кнопок, шкал, экранов, световых табло. Над головой человека, лежавшего на столе, свисало с потолка большое блестящее полушарие. Оно напоминало фасетчатый глаз гигантского насекомого. В стороне на мягком шарнирном постаменте стоял белый ящик, похожий на съемочную телевизионную камеру без объектива. Возле находился большой экран. От блестящего полушария к ящику тянулись тонкие нити проводов. Это и была аппаратура для ускоренной видеомагнитной записи — последняя модель, законченная совсем недавно Эстергомом и забракованная вчера профессором Сатаяной. Сам профессор в белой шапочке и белом халате сидел напротив экрана и приветливо улыбался Эстергому. Кроме профессора в лаборатории находилось еще двое ассистентов, одетых подобно провожатому Эстергома во все белое.

— Вы точны, — сказал Сатаяна, поднимаясь навстречу Эстергому. Познакомьтесь, это мои помощники, они будут ассистировать при эксперименте.

Инженер молча поклонился.

— Прежде чем начать, должен еще раз предупредить вас: это рабочий эксперимент… Все, чему вы можете стать свидетелем… э-э… не подлежит разглашению. Вы не должны рассказывать об этом никому. Даже… извините меня, вашему уважаемому шефу. — С губ Сатаяны не исчезала улыбка, но глаза буравили Эстергома испытующе и настороженно.

— Меня интересуют только качество и устойчивость видеосигналов, возразил инженер. — Все остальное меня не касается.

— Я имею в виду именно видеосигналы, — кивнул Сатаяна. — Их устойчивость и… содержание. Этот человек, — Сатаяна указал на стол в центре зала, — был ученым. Довольно известным… Он занимал высокие посты в академической иерархии… К сожалению, на данной стадии эксперимента мы еще не овладели отбором информации. Ваша аппаратура принимает и расшифровывает только отдельные, наиболее сильные импульсы мозга. Они в определенной степени случайны, ибо, повторяю, этот человек болен… Неизлечимо болен с точки зрения возможностей современной медицины, мсье Эстергом. Я не знаю, что именно удастся сегодня извлечь из клеток его мозга. Может быть, какие-то кадры покажутся вам… странными…

— Как его имя? — быстро спросил инженер. Ему показалось, что вопрос заставил переглянуться ассистентов Сатаяны.

— Уверяю вас, теперь это не имеет значения, — мягко сказал Сатаяна. Его имя — больной. Один из многих больных моей клиники. Я, кажется, упоминал о «растроении» личности… Он считает себя одним из жрецов фараона Эхнатона, а иногда… дикарем — обыкновенным дикарем… Примерно эпохи раннего палеолита… Значительно реже сознание возвращается к нему настолько, что он осознает, кем был в действительности и где находится сейчас… Тогда он производит впечатление вполне нормального человека.

— А теперь?

— Теперь он усыплен. Эксперименты я провожу над спящими.

— Но кем он был… перед усыплением?

— Это тоже не имеет значения… Клетки его мозга содержат информацию, так или иначе сопряженную со всеми тремя состояниями. Можно получить видеосигналы любой из его ипостасей и даже какие-то иные, с ними непосредственно не связанные… Человеческий мозг — бесконечность, в которой мы еще почти не умеем ориентироваться…

— Однако уже протянули к ней руку.

— Благодаря вашей аппаратуре, мсье Эстергом… С ее помощью я надеюсь проникнуть в лабиринты этой бесконечности. Хотя бы сделать первые шаги…

— Кажется, вы их делали и без помощи моей аппаратуры.

— О, то было блуждание в темноте. Лишь теперь забрезжил свет. Слабый свет в непроглядной тьме бесчисленных поколений, предшествующих нашему с вами… Да-да, бесконечный лабиринт пространства и времени закодирован в сгустке живой материи, который мы называем человеческим мозгом. Когда удастся проникнуть в тайники этого кода, о… можно будет узнать многое, почти все…

Эстергом удивленно взглянул на профессора. Улыбка исчезла с лица Сатаяны. Взгляд его был устремлен куда-то поверх головы инженера, пронзительный взгляд неподвижных расширенных зрачков… Эстергом внутренне содрогнулся. Мелькнула мысль, что он имеет дело с безумцем. Губы Сатаяны продолжали шевелиться. Он шептал что-то, но слов уже нельзя было разобрать. Вдруг он тряхнул головой, словно прогоняя какое-то видение, и смущенно улыбнулся:

— Извините, я, кажется, размышлял вслух. Со мной это бывает… Если не возражаете, мы приступим. Прошу всех приготовиться… Внимание… начали…

Последующие несколько часов показались Эстергому кошмарным сном, в котором реальные ощущения, слова и образы сплелись с фантастическими видениями какого-то иного, неведомого и жуткого мира в запутанный, липкий клубок…

Когда фасетчатое полушарие опустили к самой голове человека, лежавшего на столе, и подсоединили пучки электродов к его лбу, затылку и вискам, на большом матовом экране, соединенном с записывающим устройством, вспыхнул свет. Сначала по экрану медленно поплыли бесформенные разноцветные пятна и полосы. Потом движение их ускорилось. Они приобрели объемность, начали свиваться в цветные спирали. Спирали вращались все быстрее. Глаз уже не успевал схватывать изменения окрасок и форм. Ассистенты склонились над неподвижной фигурой, чей мозг был сейчас объектом этого странного эксперимента. Сатаяна, сжав тонкие губы и не отрывая напряженного взгляда от экрана, вращал рукоятки настройки прибора. По экрану продолжала беззвучно разливаться вакханалия форм и красок.

Прошло несколько минут. Движение объемных цветных пятен и спиралей все ускорялось, краски, сливаясь, теряли яркость, блекли, пригасали. Теперь на экране стремительно метались языки перламутрового пламени. Иногда среди них возникали какие-то контуры, но тотчас же сменялись иными и исчезали, прежде чем глаз мог распознать их. Сатаяна неуловимым движением пальцев продолжал регулировать настройку. На мгновение ему удалось удержать на экране какой-то образ — Эстергому показалось, что это было женское лицо, но изображение тотчас исчезло, поглощенное перламутровым пламенем. Сатаяна бросил быстрый взгляд на инженера, словно говоря: «Вот видите. Ускользает… Нужна иная скорость…»

Его лоб и лицо покрылись мелкими каплями пота.

Снова мелькнул какой-то образ и исчез, прежде чем Эстергом успел понять, что это было. Потом еще и еще… Пламя на экране поглощало их раньше, чем они проявлялись… Это было похоже на ускользающее воспоминание. Словно тот, на столе, мучительно пытался припомнить что-то и не мог. Эстергом посмотрел в сторону стола. Человек лежал неподвижно. Бледное лицо было спокойно. Глаза закрыты. Если бы не пляска перламутрового пламени на экране, отражавшая работу мозга, можно было бы подумать, что этот человек мертв…

Взгляд Эстергома не ускользнул от внимания профессора. Сатаяна нахмурился, что-то сказал ассистентам. Эстергом не понял слов, а возможно, Сатаяна воспользовался языком, незнакомым инженеру. Один из ассистентов переступил на шаг и заслонил собой лицо спящего.

Прошло еще некоторое время. Картина на экране не менялась. Перламутровое пламя слепило. Эстергом почувствовал легкое головокружение и отвернулся от экрана.

— Сегодня не получается, — тотчас услышал он голос Сатаяны. Придется…

Конца фразы Эстергом снова не понял.

Один из ассистентов молча взял шприц и вонзил иглу в руку спящего повыше локтя. Человек на столе не шевельнулся, но экран вдруг ярко полыхнул и погас.

— Вот так, — сказал Сатаяна. — Может быть, удастся ухватить хоть что-нибудь…

Он снова принялся манипулировать с рукоятками настройки. Экран медленно осветился. Теперь с экрана глядело юное женское лицо, искаженное гримасой дикого ужаса. Что видели эти залитые слезами, вылезающие из орбит глаза?

Эстергом отшатнулся… Голова на экране затряслась, и рот женщины раскрылся в безмолвном крике невыразимой боли. Если в воспаленном мозгу, из которого Сатаяна вырвал сейчас этот образ, звучал и крик женщины, этого уже было достаточно, чтобы сойти с ума. Поле зрения сместилось, и Эстергом понял, почему так кричала женщина. Ее пытали огнем… На мгновение Эстергому показалось, что он чувствует запах обгорающей человеческой кожи. Он задрожал и отвернулся.

— Что-то новое, — послышался спокойный голос Сатаяны. — Этого мы еще не фиксировали. К сожалению, опять фрагмент…

Эстергом поднял глаза. На экране билось перламутровое пламя. И тотчас в нем возникла целая вереница картин и образов, стремительно сменяющих друг друга. Пальмы на краю песчаной пустыни, залитой слепящим солнечным светом… Ярко-синее небо над песчаными холмами и цепочка следов, убегающая вдаль. Лабиринты какого-то подземелья, красноватые языки факелов внизу. Прекрасное женское лицо, кажется, то же самое, что в первом кадре, но сейчас глаза сияют счастьем, губы раскрываются для поцелуя… Мрак, потом снова эта женщина в белых полупрозрачных одеждах; она спускается по мраморной лестнице к голубой, сверкающей на солнце воде… Кто-то ждет ее внизу. Снова мрак, быстрая смена лиц, ужасающих своим уродством. Чудовищные пытки… Извивающиеся в муках тела. Осужденных гонят на казнь. Толпы беснуются на площадях. Вдали — костры… Множество костров. Холодная луна освещает развалины. Темнеют пустые глазницы черепов… Волки бегут куда-то, и рядом с ними по серебряной лунной дороге бегут черные тени. Неподвижное тело, обернутое пеленами, опускают в золотой гроб… Желтый дым стелется низко над остовами мертвых домов, гниющие трупы на улицах… Гриб атомного взрыва, ослепляющая вспышка, и снова трупы; ползущие куда-то уроды, тонущие в нечистотах трущоб… Какое-то лицо, удивительно знакомое Эстергому. Сатаяна?… Да, конечно, Сатаяна, улыбаясь, глядит с экрана… Второй Сатаяна, напряженный и сосредоточенный, сидит рядом… Снова пляска пламени. Аудитория… Студенты склонились над записями. Чертежи на доске… Эстергому вдруг начинает казаться, что он присутствовал на этой лекции… Не он ли там, в третьем ряду?… Картина резко меняется… Стол у распахнутого настежь окна. За окном мокрые ветви, капли дождя на пожелтевших листьях. На столе листы бумаги. Чья-то рука быстро покрывает их символикой математических формул… Формулы… Формулы… Они тоже удивительно знакомы… Эстергом пытается уловить их смысл… Снова это женское лицо… Эстергом вдруг осознает, почему оно так поразило его… Он когда-то видел эту женщину… Но когда и где?… Пламя, мрак, опять пламя, и вдруг — призрачный скелет, медленно плывущий в черном небе над белыми мраморными надгробиями…

Что-то похожее на стон проникает в сознание ошеломленного инженера. Он поднимает голову, оглядывается… Сведенное судорогой тело испытуемого выгнулось дугой над столом. Один из ассистентов придерживает его за ноги, другой за голову. Губы спящего закушены до крови, лицо искажено мукой.

— Остановитесь, — неожиданно для себя кричит Эстергом, — прекратите сейчас же!… Прекратите…

Крик прозвучал визгливо, резко и оборвался.

Послышался негромкий щелчок. Экран погас. Сатаяна внимательно всматривается в помертвевшее лицо инженера.

— Что с вами, друг мой?

Эстергом вытащил платок, принялся вытирать влажный лоб.

— Со мной ничего, но мне показалось, что он, — Эстергом указал на стол в центре зала, — что… это слишком мучительно. Посмотрите, что с ним?

— С ним ничего… Он спит…

— Но он… Я сам видел…

— Успокойтесь. Он ничего не чувствует. Все это, — профессор кивнул на экран, — скрыто глубоко в тайниках его мозга. И он сам не подозревает почти ни о чем. В клетках вашего мозга, может быть, хранятся записи пострашнее. Но вы тоже ничего не знаете о них… И это хорошо. Если бы было иначе, люди сошли бы с ума от избытка информации, которая им в общем-то ни к чему… Человеку достаточно опыта своего поколения…

Эстергом встал, принялся ходить по лаборатории. Скосил глаза в сторону стола. Человек лежал неподвижно. Бледное, без кровинки, лицо было спокойно.

— На вас подействовала запись, — мягко сказал Сатаяна. — Вы настаивали, и я вынужден был согласиться… Пока это великая неопределенность. Повторяю, я не знал, что нам удастся извлечь из него…

— Значит, моя аппаратура все-таки обеспечивает вам запись, — голос Эстергома был хриплым от волнения.

— Нет, — улыбнулся Сатаяна. — Вы же видели. Это разрозненные фрагменты, кусочки мозаики… гигантской мозаики… А мне необходима непрерывная лента…

— Лента чего?

— Назовем это скрытой информацией… Она хранится в каждом из нас за пределами сознания. Она — отражение опыта бесчисленных минувших поколений…

— Значит, то, что мы видели сейчас?…

— Да… В этих кадрах — опыт его предков. Каких-то очень далеких поколений. Все они давным-давно истлели, но в мозгу потомка хранится код пережитого ими… Реальный призрак минувшего… Нить, связывающая прошлое с будущим. Философы твердят, что нельзя установить историческую правду, что прошлое не поддается объективной проверке. Я хочу предложить новую методологию исторического анализа. Исходные данные — в нас самих. Надо только расшифровать их…

Эстергом желчно рассмеялся:

— Ваш метод, если он не фикция, едва ли лучше других. Вы базируете его на анализе субъективных восприятии… Вы утонете в хаосе…

— Я буду оперировать суммой того, что вы называете «субъективными восприятиями». Сумма дает возможность взаимно прокорректировать и сопоставить субъективные оценки. И кроме того, информация, которую я извлеку, отражает некогда существовавшие объективные связи. Проинтегрировав ее, можно приблизиться к исторической истине более достоверно, чем это делают авторы «Всемирной истории».

— Но на экране был хаос. Как его использовать в ваших целях?

— Не забывайте, мы получили информацию из мозга… э-э… пораженного болезнью. В нем нарушены причинные связи и границы, отделяющие сознательное от подсознательного. Основа многих психических заболеваний в том и состоит, что информация, укрытая в подсознании, проявляется. Человек начинает отождествлять осознаваемое и подсознательное. В средние века о таких говорили — «одержим дьяволом». Что ж, очень точное определение… «Дьявол» — информация, скрытая в подсознании. Прорыв ничтожной части ее в сознание превращает человека в безумца. Я говорил вам, в чем его болезнь? — Сатаяна коснулся обнаженной руки того, кто лежал на столе. — Небольшая часть полученной нами сегодня информации относилась к его недавнему прошлому. Помните руку, чертившую формулы? Кое-что можно сопоставить с его «второй ипостасью» — египетского жреца. Я отношу это к прорыву из подсознания… Кто-то из его предков жил в эпоху Эхнатона… Кстати, и наших с вами предков можно отыскать в любой из минувших эпох — при Людовике XIV, Аттиле, Катоне, Хефрене и так далее, до великого оледенения включительно, а при желании и еще раньше. Так вот, можно думать, что его предок по прямой линии в эпоху Эхнатона, египетского фараона-реформатора, был жрецом…

— А та женщина?

— Извините, не знаю… Сегодняшняя запись любопытна… Появились какие-то новые фрагменты. Эпоха иная. Вероятно, раннее средневековье…

— Значит ли это, что его болезнь прогрессирует?

— Н-не думаю… Скорее случайная расшифровка того, что хранит подсознание.

— А если спросить его?

— Это невозможно. Вы забываете, с кем имеем дело.

— Если я вас правильно понял, профессор, при помощи аппаратуры, которую вы получили от меня, можно трансформировать в зрительные образы и какую-то часть информации, хранящейся в мозгу здорового человека…

— Только сопряженную с его личным опытом, относящуюся к сознанию. Причем не у каждого… У людей с сильной волей это пока не удается…

— Почему?

Сатаяна внимательно глянул на инженера поверх очков. Казалось, он колебался — объяснять ли дальше.

— Если вы рассчитываете на мою помощь, говорите все до конца, настаивал Эстергом.

— Это сложный вопрос… Дело в индивидуальных качествах испытуемого, в мощности регистрирующей установки и, конечно, в разрешающей способности видеозаписи. Убежден, что при значительном увеличении скорости…

— Но мы на ее пределе…

— Значит, требуется принципиально иное конструктивное решение записывающего устройства.

Эстергом покачал головой:

— Я всего лишь инженер, а не волшебник. Мы с вами провели у экрана около двух часов. Сколько практически мгновенных импульсов мозга этого человека вы пытались сегодня расшифровать?

— Не более десяти…

— А точнее?

— Большая часть совершенно не расшифровывалась.

— От скольких были получены расшифрованные видеосигналы?

— Я не следил точно…

— Тогда я вам подскажу: от двух или трех.

Сатаяна вопросительно глянул на одного из ассистентов.

Тот наклонил голову в знак согласия:

— Проанализировано девять импульсов, профессор. Видеосигналы записаны от трех.

— Ну вот, видите! — торжествующе крикнул Эстергом. — Три практически мгновенных импульса дали почти двухчасовой спектр видеозаписи. Три десятимиллионных доли секунды моя аппаратура «растянула» почти на два часа… Это ли не подтверждение относительности времени?

— Никто не спорит, ваша аппаратура превосходна, — тихо сказал Сатаяна, перестав улыбаться, — но поймите и вы — она не решает задачи. Тот фильм, который я демонстрировал вашему уважаемому патрону, — удачная расшифровка одного импульса, записанного старой аппаратурой. Там мгновение, как вы говорите, удалось растянуть на двадцать минут. Счастливый случай, не более. Один на миллион, а может быть, на миллиард. А я не хочу и не могу рассчитывать на счастливые случайности. Мне нужна расшифровка любого уловленного импульса или по крайней мере большинства их. И не только у моих пациентов, но и у… каждого человека.

— Вам удавалась расшифровка импульсов… как вы его называете… подсознания — у психически нормальных людей?

— У людей, не являющихся моими пациентами? Нет…

— А не означает ли это, что у нормальных людей «скрытая информация» информация в подсознании — вообще отсутствует?

— Нет.

— Почему?

— Вы, конечно, догадались, что за пламя билось на экране на протяжении большей части эксперимента? Пламя, из которого как бы рождались отдельные кадры видеозаписи?

— Вероятно, эффект интерференции — многократного суммирования каких-то изображений…

— Вы правы, и что из этого следует?

— Может быть, это нерасшифрованная часть видеозаписи?

— Браво! И для ее расшифровки нужны большие скорости. Не так ли? А видеозапись импульсов подсознания у людей, не относящихся к числу моих пациентов, дает только «пламя». «Пламя» с еще более высокой интерференционной окраской. Теперь вам ясно?

Эстергом кивнул и задумался. Профессор Сатаяна терпеливо ждал.

— На магнитную пленку записан весь сегодняшний эксперимент, не так ли? — спросил наконец Эстергом.

— Расшифрованные кадры автоматически скопированы на вторую пленку. Хотите просмотреть ее?

— Меня интересует полная запись в оригинале. Все, что мы видели на экране.

Сатаяна развел руками:

— Она стирается, вы ведь знаете…

— Стирается, когда готовят аппаратуру для следующего опыта.

— Какое это может иметь значение! Все, что удалось расшифровать, уже перенесено на копию.

— Кое-какое значение имеет. Мне нужна полная запись сегодняшнего эксперимента.

— Но…

— Никаких «но», господин профессор, если хотите экспериментировать дальше.

— Мсье Эстергом!…

— Вам нужна более полная расшифровка записанных сегодня импульсов?

— Но это, насколько я представляю, невозможно. Повторить эксперимент не удастся…

— Разве я говорил о повторении? Нужна только полная запись в оригинале.

— У нас нет запасной пленки, и вы это превосходно знаете. У этого аппарата особая пленка. Вы дали только одну кассету. Завтра намечена еще серия опытов.

— Завтра утром вы получите другую кассету…

— Мсье Эстергом, я не хотел бы, чтобы записи такого рода выходили за пределы лаборатории…

— Но у вас остается копия расшифровки, а все остальное вы и так сотрете завтра или даже сегодня ночью после окончания эксперимента.

— Зачем вам полная запись?

— Чтобы исследовать более детально структуру полей, которые моя аппаратура не расшифровала.

— Вы хотите сказать…

— Пока ничего не хочу сказать.

— Разве существует какая-нибудь возможность расшифровки той части записи, которая воспринимается как «пламя»?

— Не знаю… Пока ничего не знаю… Но чтобы продолжать поиски решения, мне нужна пленка с полной записью эксперимента.

— Хорошо, — со вздохом сказал Сатаяна, — вы получите ее, но…

— Но?

— Если вам удастся… Если вам придет в голову самому заняться расшифровкой этой записи… Я должен, я обязан предостеречь вас… Это опасно… Очень…

— Господин профессор, я не ребенок… И превосходно разбираюсь в возможностях телевидения и кино.

— Тем не менее то немногое, что вы видели сегодня…

Эстергом презрительно усмехнулся:

— Подействовало на меня, хотите сказать?

Сатаяна печально покачал головой:

— Люди привыкли к конкретным вещам, друг мой, — конкретным и конечным. Как этот стол, комната, эта аппаратура, в конце концов. А сейчас мы с вами на краю бездны. Бездны бесконечности… Вдумайтесь хорошенько… Весьма возможно, что с самой записью вам ничего не удастся сделать… Я уже пробовал всякими путями… Поэтому и убежден, что необходимо еще более увеличить скорость самой записи. Но если бы расшифровка удалась…

— Если бы она удалась… — как эхо повторил Эстергом.

— Распахнулось бы окно в бесконечность — бесконечность эпох, поколений, человеческих судеб, страстей, стремлений, характеров, человеческих жизней от рождения до могилы во всей неприкрытой трагической сущности каждого индивида… Бесконечность космоса ничто перед этой прерывистой бесконечной цепью разума. Где ее истоки, где тот океан, в который она рано или поздно вольется? Каждый из нас выскакивает на мгновение, как чертик из коробочки, из неведомого бесконечного потока и почти тотчас навсегда исчезает в нем. Это мы называем жизнью… Мы почти не задумываемся о том, что было «до», и, в сущности, нас мало тревожит, что будет «после». Но поток течет где-то за пределами нашего «я»… Вынырнув из него, мы несем в себе информационный код минувшего, а может быть, и грядущего. Фрагменты его страшны, чудовищны, бессмысленны. Вы имели возможность убедиться. А целое? Оно гораздо страшнее. При встрече с ним разум индивида может не выдержать…

— Тем не менее вы ищете подступов именно к «целому»? — прервал Эстергом. — К маленькому «целому», составляющему сущность живого индивида, и к «Целому» с большой буквы — к тому, что, как вы полагаете, хранится в «подсознании» живущего поколения.

— Нет-нет, — живо возразил Сатаяна, — меня интересует лишь второе… Я хочу проникнуть только в него, хотя… не уверен, что хватит сил. Что мой собственный мозг справится… Поэтому предостерегаю и вас… А первое я целиком уступаю вашему патрону. Оно годится лишь на сценарии. В дальнейшем оно, возможно, приобретет какую-то объективную ценность, отразившись в подсознании потомков; станет критериями нашей эпохи, если человеческий род будет продолжаться… А сейчас… Впрочем, мы отклонились от темы… Я хотел вам только сказать…

— Он просыпается, профессор, — послышался голос одного из ассистентов.

— Увезите его в палату, — приказал Сатаяна.

— Постойте, — поднял голову Эстергом, — я все-таки хотел бы поговорить с ним.

— Он ничего не помнит. И, кроме того…

— Знаю… Но мне хотелось бы задать ему несколько вопросов. Для дальнейших поисков решения…

— Вы трудный компаньон, Эстергом. Извините.

— Вы знали об этом, профессор.

— Знал, — сказал без улыбки Сатаяна. — Задайте ваши вопросы. Но не много. Это был… особый наркоз. Больной еще слаб.

Человек на столе открыл глаза. Взгляд его обежал лабораторию и задержался на Эстергоме.

— Здравствуйте, — сказал Эстергом. — Как вы себя чувствуете?

— Кто этот человек, профессор? — дрожащим голосом спросил больной. — Я просил вас не приглашать посторонних на ваши сеансы. Он, конечно, из газеты?

— Это… мой коллега, — мягко улыбаясь, объяснил Сатаяна. — Я пригласил его для консультации.

— Зачем? Я всецело полагаюсь на ваши методы лечения. Зачем вы его пригласили? — Голос больного окреп, стал резким и крикливым.

— Он крупный специалист в своей области, и я полагал…

— Уж не думаете ли вы, что я оплачу эту консультацию? — закричал больной. — Как бы не так.

— Но я и не возьму с вас платы, — сказал Эстергом.

— А мне не нужны ваши подачки! — продолжал кричать больной. — Вы знаете, с кем имеете дело?

— Он все знает, — возможно мягче сказал Сатаяна. — Мы хотим… э… скорее поставить вас на ноги. Вас ждет работа, важная работа, не так ли?

— Да-да, конечно, — вдруг согласился больной. — Конечно, вы правы, профессор. Благодарю вас. Как вы находите мое состояние сейчас?

— Вам лучше, разве вы сами этого не чувствуете?

— Да-да, конечно. А как по-вашему? — Теперь глаза больного были устремлены на Эстергома.

Инженер содрогнулся — такую прочел в них тоску и мольбу.

— Я… согласен с профессором Сатаяной, — хрипло пробормотал Эстергом. — Позвольте, однако, задать вам несколько вопросов.

— Конечно, конечно…

— Я предлагал профессору применить одно средство, но прежде чем решать окончательно, хотел бы узнать… Скажите, когда вы думаете о работе, о вашей незавершенной работе, вам не изменяет память?

— Нет… Пока нет… Но я не могу долго думать о ней… Начинается боль… Безумная головная боль…

— И вы не забываете формул, которыми пользовались при расчетах?…

— Разумеется, нет, они всегда у меня в голове.

— Превосходно, припомните одну из них. Любую…

— Мне придется написать. На чем?

Сатаяна сделал знак ассистентам. Один поднес к груди больного папку с приколотым листом бумаги, другой вложил в правую руку карандаш.

— Что же написать? — спросил больной, внимательно глядя на Эстергома.

— Что хотите. Любую последовательность формул, какой-нибудь вывод… Я не специалист в вашей области, но если понадобится, мы с профессором проверим потом по справочнику…

— Едва ли вы сможете проверить меня по справочнику, — прошептал больной, приподняв голову и быстро покрывая лист бумаги строками математических символов.

Эстергом внимательно следил за движениями его руки.

— Можете взять это, — сказал больной, откидывая голову на подушку. Здесь довольно сложный вывод одной формулы, касающейся… Впрочем, неважно, чего она касается… Я сознательно не довел вывод до конца… Но любой физик вам подтвердит, что тут все верно… Хотя далеко не каждый догадается, какие отсюда следуют выводы…

Карандаш выпал из его ослабевших пальцев и покатился по полу.

— Благодарю, — сказал Эстергом, беря листок с формулами. — Чтобы проверить вашу память, поступим так: завтра, не заглядывая в эти записи, вы попробуете повторить вывод… Потом мы с профессором сравним результаты. Сумеете повторить всю эту запись на память?

— Не задумываясь, в любой момент, даже если разбудите меня среди ночи…

— Превосходно. Теперь следующий вопрос: вы любите читать? Разумеется, я не имею в виду чтение научных публикаций…

Больной усмехнулся:

— Уже много лет у меня не оставалось времени для такой чепухи. Здесь, в клинике профессора, я мог бы позволить себе, но профессор утверждает, что моей бедной голове необходим полный отдых…

— Разумеется, — кивнул Эстергом. — А теперь скажите, когда вы последний раз были в Египте?

Сатаяна предостерегающе поднял руку, но Эстергом сделал вид, что не заметил этого жеста.

Лицо больного выразило удивление:

— В Египте? — повторил он. — Почему именно в Египте, а, например, не в Мексике?… Впрочем, это не имеет значения. Я никогда не был ни в Мексике, ни в Египте…

— Но вам, конечно, хотелось бы побывать там?

— Не думал об этом… Может быть, в молодости. Последние годы я был слишком занят. А впрочем… Египет… Это интересно… Иногда мне снится что-то такое… К сожалению, не могу сейчас припомнить…

— Постарайтесь…

— Достаточно, коллега, — резко прервал Сатаяна. — Наш пациент утомлен. На сегодня довольно. Отвезите его…

Яростный взгляд профессора сверлил в упор лицо Эстергома.

Когда двери лаборатории задвинулись за тележкой, увозившей больного, Сатаяна дал волю своему гневу.

— Вы сошли сума! — закричал он, прижимая руки к груди. — Как вы могли?… Извините меня, но за каким дьяволом вы суетесь не в свое дело?

— Но вы же разрешили…

— Я считал вас умнее… Или вы… э… вздумали проверять меня?

— Я проверял только самого себя, — тихо сказал Эстергом. — А он… Разве вы рассчитываете вылечить его, профессор?…

— В данном случае это не имеет значения. Своими вопросами вы могли ускорить развязку. И я еще не уверен, что не ускорили… Он не знает диагноза, не подозревает о «растроении» своего сознания, о том, что как личность он перестал существовать…

— Но…

— Молчите… Я должен сохранить его… Он мне необходим для… продолжения. Имейте в виду, больше никаких встреч с этим человеком… Формулы, которые вы заставили написать его…

— Повторять их не придется. Достаточно того, что он написал сегодня.

— Объясните по крайней мере, зачем вам все это понадобилось?

— Вы, пожалуй, не поверите, если скажу, что затем, чтобы помочь вам.

— Не поверю…

— Напрасно. Я хотел понять, кто из нас троих более безумен…

«Действительно, кто из нас троих более безумен?» — думал Эстергом, возвращаясь к себе по пустынным бульварам еще не проснувшегося огромного города. Стук шагов по бетону разносился в предрассветной тишине. Какие-то одинокие фигуры маячили на далеких ярко освещенных перекрестках. За деревьями с шелестом проносились невидимые машины.

«Все-таки кто же?… Этот несчастный, ставший объектом безумных экспериментов маньяка? Или Сатаяна, одержимый манией всезнания, который пытается лишить людей последнего, что у них осталось, — права на свой собственный внутренний мир? Или он, инженер Эстергом, конструктор электронного оборудования, при помощи которого Сатаяна надеется осуществить вивисекцию человеческого сознания? Все они безумны… И безумен мир, в котором возможно такое. Сатаяна это уже понял. Он не говорит о безумцах. Он делит людей на своих пациентов и тех, которые его пациентами еще не стали. Но могут стать в любой момент…

Ложь — все эти разговоры о поисках объективной исторической истины: ее просто не существует. Может быть, ложь и то, что образы, схваченные видеомагнитной пленкой, живут где-то в тайниках мозга. Разве не могут они быть порождением болезни, наркоза? Сатаяна упоминал об «особом наркозе»… И в конце концов, чьи мысли были схвачены и расшифрованы сегодня: только ли того, кто лежал на столе, или и тех, кто присутствовал при эксперименте? Ведь он, Эстергом, лучше других ориентируется в возможностях своей аппаратуры… Перед человеческой мыслью любые экраны бессильны. Пока бессильны. Значит…

Формулы на экране — это, конечно, тот… Его мысли… Очнувшись, он очень точно повторил их на листе бумаги. Но какое совпадение: эти формулы служат для расчета скоростей видеомагнитной записи. Похоже, что он, до того как попал в клинику Сатаяны, занимался такой же проблемой, которой вынужден сейчас заниматься Эстергом? Он не довел вывод до конца… Эстергом тоже не довел. Не сумел. Получалась неопределенность… Но кажется, этому человеку удалось пойти дальше. Он сказал что-то о выводах, которые не каждый сумеет сделать… Кто же он, безумец или гений? И кем он был, почему Сатаяна скрывает его имя?

А образ этой женщины? В чьем мозгу он отпечатан? Почему она показалась Эстергому странно знакомой? Почему, почему?… Тысячи «почему» породил этот проклятый эксперимент!

И формулы… Почему именно эти формулы оказались расшифрованными? Только эти?…

Эстергом остановился, вытащил из кармана листок с формулами, перечитал. Задумался. Еще раз перечитал… Где-то в глубине сознания рождалась мысль… Она еще не успела облечься в математические символы, но Эстергом уже понял: пришло решение.

— Да, конечно, существует еще одна возможность, — теперь он разговаривал вслух сам с собой, — скорость записи увеличивать не обязательно. Можно пойти иным путем, совершенно иным. Этот человек подсказал мне… Чертовски просто… Как раз то, чего добивается Сатаяна. Вот оно, это решение…

Эстергом присел на край бетонной дорожки. Несколько строк — и вывод закончен. Окончательную формулу он заключил в жирную рамку. Эти несколько символов — ключ, которого ждет Сатаяна. Ключ к внутреннему миру человека. Ключ, которым можно распахнуть окно в бесконечность. Кто же окажется прав? Что за окном: бесконечность всезнания или бесконечность непроницаемого мрака? Или это одно и то же?… Впрочем, теперь нетрудно убедиться. Хотя бы с помощью видеомагнитной ленты, взятой у Сатаяны. Ленты с записью ночного эксперимента. Формулу на всякий случай надо уничтожить… Теперь он ее уже не забудет. И скорее в лабораторию! Надо успеть все сделать до прихода сотрудников…

На какое-то мгновение он заколебался: неужели тут нет ошибки? И он действительно на пороге?… На пороге неведомого… Чем бы это ни обернулось в дальнейшем человечеству и ему самому, он должен убедиться, должен переступить порог! А Сатаяна?… В конце концов, можно будет и не раскрывать ему всего…

Эстергом разорвал на мелкие клочки листок с формулами, подбросил обрывки вверх и побежал в глубь темного лабиринта улиц. Порыв утреннего ветра подхватил клочки бумаги, понес их над пробуждающимся городом все выше и выше, в светлеющее небо.

В полдень профессора Сатаяну вызвали к телефону. Звонил Валлон… Сатаяна выслушал не прерывая, только чуть заметно покачивал головой. Лицо его оставалось непроницаемым. Наконец Валлон умолк. Молчал и Сатаяна.

— Алло, — донеслось в трубку, — поняли вы, что произошло?

— Понял, — сказал Сатаяна. — И очень сожалею. Прошу принять мое глубокое соболезнование. Мсье Эстергом был талантливым инженером…

— Вы полагаете, что это уже… конец? — помолчав, спросил Валлон.

— Судя по тому, что вы рассказали, да… Разумеется, я приму его в свою клинику, но ничего не могу обещать. Ничего… Вас интересует возможная причина?… Трудно сказать. Кажется, он слишком много работал… Может быть, это… В конце концов, никто из нас не гарантирован от подобного… Никто, господин Баллон. Нет-нет… Надеюсь, наше с вами джентльменское соглашение остается в силе. Люди уходят, но проблемы остаются… Кстати, я слышал, что у Жака Эстергома был способный помощник… Да-да… Может быть, он?…

Странный мир

На этой планете было зеленовато-фиолетовое небо, чистое и удивительно глубокое. К вечеру на нем появлялись легкие янтарные облачка. Маленькое неяркое солнце пряталось за них, и на голубые равнины ложились причудливые синие тени.

Здесь все было чужим, странным, настораживающе необычным: бескрайние пустые равнины и едва уловимое струение тихих рек, неведомые травы с крупными фиолетово-синими соцветиями и загадочные существа, напоминавшие земных стрекоз. Они появлялись на закате и, собравшись в рои, бесшумно кружили в теплом, неподвижном воздухе.

— Они прилетают танцевать в нашу честь, — заметил как-то вечером капитан.

— Надо поймать и заспиртовать несколько штук, — сказал Лур. Он приложил широкую массивную ладонь к густым бровям и внимательно следил за трепетом золотистых крыльев. — Разумеется, это какие-то насекомые, — добавил он, щурясь, — но я затруднился бы причислить их к одному из земных видов.

Вель ничего не сказала. Она только вздохнула тихонько и снова подумала, что им повезло… Здесь почти как на Земле: и кислород, и даже вода. Можно выходить без скафандра и вдыхать пьянящий воздух, напоенный терпким запахом странных трав.

— Однако они осторожны, — продолжал Лур, все еще держа ладонь у глаз. Пляшут над водой и не хотят приближаться. Если бы у меня был сачок на длинной палке…

— Ты его сделаешь потом, — сказал капитан. — Сначала надо покончить с ремонтом. Главное — готовность к старту в любой момент. Никогда не знаешь, что тебя ждет на чужой планете.

— Тут нет никого, кроме этих стрекоз. Третий день только стрекозы на закате. Цветы и стрекозы… Планета необитаема, это совершенно ясно.

— Ясно… — с сомнением повторил капитан. — Шерру на шестой Бета Лебедя тоже все было ясно. Так он успел записать в своем дневнике. Когда это случилось, Вель?

— Двадцать лет назад.

— Именно! За год до твоего рождения, девочка.

— Да, но если ввести поправку на отсчет земного времени…

— Зачем? Время надо отсчитывать в той системе, в которой оно прожито. Мне сорок, и ни годом больше. Сорок, понимаешь?… А по земному счету я рожден полтора века назад. Шерру сейчас стукнуло бы шестьдесят…

— В земной системе отсчета мне тоже шестьдесят, — заметил Лур. — Мои ровесники уже приближаются к преклонному возрасту, а я…

— А ты собираешься ловить стрекоз на четвертой к этого солнца, усмехнулся капитан. — Сачком на длинной палке.

— Можно использовать компрессор входного шлюза, — покраснев, возразил Лур, — втянуть целый рой в дезинфекционную камеру и умертвить азотом.

— Это все потом, — задумчиво сказал капитан, провожая взглядом ближайший рой. — А они очень красивы, — продолжал он, — особенно когда солнечные лучи золотят их крылья. Красивы и грациозны… Их полет действительно напоминает танец. Неправда ли, Вель?

— Да…

— Интересно, где они прячутся днем?… Впрочем, это не самое главное… Кажется, у нас вышли из строя несколько конденсаторов. Если ремонт затянется… — Капитан покачал головой.

— Нам вовремя подвернулась эта планета, не так ли? — Лур подмигнул капитану. — Пожалуй, «Вихрь» не дотянул бы до ближайшего маяка?…

Капитан молча пожал плечами. Он смотрел на танцующих стрекоз. Рои висели над водой мглистыми колоннами. Теперь они казались неподвижными. Лишь золотистые блики выдавали стремительное движение тысяч прозрачных крыльев.

— В сущности, неизвестно, что произошло с Шерром и его товарищами, вполголоса начал капитан, словно говоря сам с собой. — На шестой Беты Лебедя они тоже обнаружили каких-то насекомых. Богатую растительность и насекомых. Шерр не написал, что это были за насекомые. Энтомология никогда не входила в круг его интересов. Он счел планету необитаемой. Так ведь, Вель?

— Да…

— Необитаемой, — повторил капитан, не отрывая взгляда от танцующих роев. — И спасательная экспедиция, высадившаяся там через несколько месяцев, действительно не нашла никаких следов жизни; не нашла даже растений и насекомых, о которых было написано в дневнике… Корабль Шерра был занесен песками пустыни…

Мглистые рои сблизились и начали медленно двигаться один за другим, образуя гигантский хоровод вокруг космического корабля.

— Они окружают нас, это ясно! — воскликнул Лур. — Лучше уйдем внутрь ракеты.

— Ты только что собирался ловить их сачком. — В голосе капитана прозвучала насмешка.

— Мы без шлемов, — пробовал оправдаться Лур, — и наши комбинезоны не так уж надежны.

— Можно включить защитное поле вокруг корабля, — предложил капитан.

— Зачем? — Ведь резко тряхнула головой, отбрасывая упавшие на лоб волосы. — Они не пытаются приблизиться. Зачем их пугать?

— Ты говоришь так, словно считаешь их разумными, — недовольно заметил Лур, отступая к отверстию входного шлюза. — А если они вдруг вздумают наброситься на нас и если… они ядовиты?

— Вот именно, дети мои, — сказал капитан, — если, если… Сто тысяч «если». Поэтому ступайте внутрь корабля и наденьте шлемы, если… если вы собираетесь полюбоваться закатом.

— А вы? — подозрительно спросила Вель.

— Я подышу еще немного здешним воздухом и последую вашему примеру. Идите.

Лур и Вель молча повиновались.

Когда они возвратились, капитана на выдвижном мостике не было. Легкая металлическая лестница была опущена до самого грунта.

— Он ушел, — взволнованно воскликнула Вель. — В такую пору! Солнце совсем низко. Через несколько минут будет темно.

— Но они тоже исчезли, — заметил Лур, озираясь, — смотри, ни одного роя…

— Как странно! Куда он мог пойти и зачем?

— Он — капитан, — Лур пожал плечами, — и не обязан давать нам отчет.

— Но параграф девятый устава внеземных экспедиций, — не сдавалась девушка. — Капитан не может…

— О-ва-ва, — донеслось снизу. Раздвигая руками гибкие голубоватые стебли, капитан неторопливо шел к кораблю.

— Вель, Лур, — крикнул он, добравшись до площадки, на которой трава была сожжена дюзами «Вихря», — спускайтесь… Они исчезли. И я видел, как это произошло. Не знаю, что и думать…

Вель стремительно скользнула по ажурной лестнице. Очутившись внизу, отбросила прозрачный шлем. Он повис за плечами, как капюшон.

— Они спрятались в траве?

— Вовсе нет.

— Улетели прочь?

— Нет…

— Они скрываются в земле, это очевидно, — сказал Лур, подходя. — У них должны быть норы глубоко под корневищами трав…

— Я тоже так думал. — Взгляд капитана был устремлен поверх головы Вель, в темнеющие дали на востоке; оттуда ощутимо накатывалась ночь. — Но они не ушли под землю, — продолжал капитан после короткого молчания. — Они… погрузились в воду… Все сразу, как по команде. Странно, не правда ли?

— Куда именно?

Капитан махнул рукой.

— В ближайшее озеро, и дальше, в реку, которая соединяет озера. Я не успел оглянуться, как все они исчезли.

— Ясно, — кивнул Лур. — Вот причина их неожиданных появлений и мгновенных исчезновений. Здесь вокруг озера — сотни озер. Что ж, вполне естественно… Я подозревал нечто подобное.

— Но ты только что утверждал иное, — усмехнулся капитан. — Впрочем, это неважно. Завтра вечером мы проследим за их появлением, если, конечно… Он не кончил.

— Если что? — быстро спросила Вель.

— Если они захотят еще раз навестить нас.

— Вздор. — Лур пренебрежительно махнул рукой. — Это закономерность, очевидная закономерность. Они живут в водной среде и лишь на закате поднимаются в воздух…

— Расправить крылья, не так ли? — прищурился капитан. — Расправить крылья и потренироваться перед новым погружением…

— Завтра утром я выловлю несколько штук из ближайшего озера.

— Сачком на длинной палке?

— Почему бы и нет! А можно спуститься под воду в скафандре.

— Что было видно в воде, когда рои погружались? — спросила Ведь, пристально глядя на капитана.

Он ответил не сразу. Словно колебался, говорить или нет.

— Что-нибудь было видно? — настаивала девушка.

— Н-нет… ничего… Вода очень темная из-за примеси железа и гумуса. Солнце было низко, и поверхность озера маслянисто отсвечивала. Рои уходили в воду и исчезали… Больше я ничего не видел…

— Завтра… — начал Лур.

— Завтра мы должны прежде всего закончить ремонт, — твердо сказал капитан. — Все остальное потом…

Оставшись одна, Вель долго не могла заснуть; лежала, бессознательно прислушиваясь. Дверь из кабины в коридор приоткрыта. В коридоре полумрак и тишина. Чуть слышно пощелкивают экраны внутренней связи. В центральной аппаратной сейчас Лур. Сегодня его ночная вахта. Лур прошел на пост управления сразу, как только они поднялись на борт «Вихря»…

«Какая странная планета! — думает Вель. — Кислород, вода и только цветы и стрекозы… А может быть, это не стрекозы?…»

Капитан сделал три витка, прежде чем посадил «Вихрь». С корабля они видели пустые голубовато-фиолетовые равнины, — бесконечные равнины и сверкающие нити рек. И океан, опоясывающий планету по экватору. Ни гор, ни лесов, ни следов искусственных сооружений… Только равнины и спокойная гладь океана. Сначала капитан хотел посадить «Вихрь» на берегу, а потом выбрали этот край озер в средних широтах… «Не так жарко и безопаснее, сказал капитан, — никогда не знаешь, кто скрывается в океане…» Снижаясь, шли на посадку над просторами равнин. Ни одной возвышенности, ни одного живого существа на сотни миль вокруг… И здесь тоже — тишина, пустота, лишь стрекозы на закате…

Вероятно, они открыли совершенно новую планету, если, конечно, никто не успел побывать тут за те земные годы, которые прошли с момента их старта. Восьмимесячный полет «Вихря» — это почти четыре земных года… — Вель приподнимается, встряхивает головой. — Если бы осталась на Земле, ей было бы уже двадцать два… Все-таки трудно привыкнуть: месяцы в полете — это годы, десятки лет на Земле. Возвращаешься — и ты в будущем… Это легко объяснить языком формул, но так трудно понять, оставаясь наедине с самим собой… Сверстники детских игр состарятся и уйдут, а ты… Выигрыш это или потеря? Твоя жизнь на Земле растягивается на сотни лет, но она словно пунктир; возвращения — как отдельные кадры фильма, не связанные друг с другом. А между ними остановленное время, запечатанное в тесных стенах звездного корабля. Такие планеты, как эта, — редкость… — Вель тихонько вздыхает. — Сколько было высадок… И везде каменистые безвоздушные пустыни с черным небом и яростным сиянием ослепляющих мохнатых солнц. Капитан летает десятки лет, но и для него это лишь четвертая посадка на планете, где можно выходить без скафандра…

Вель не сразу отдает себе отчет, что тихая музыка, звучащая уже несколько минут, ей незнакома.

«Как это мило со стороны Лура: догадался, что я не сплю, и включил какую-то новую ленту. Вероятно, кто-то из старых композиторов?… А пожалуй, нет… Музыка так необычна, строга и певуча…»

Вель теперь убеждена, что никогда не слышала этих мелодий… А она-то думала, что хорошо знает фильмотеку «Вихря». Несколько мгновений девушка прислушивается.

И все-таки в музыке есть что-то волнующе знакомое, как недавнее воспоминание… Вот этот повторяющийся мотив. О чем он? И вдруг Вель даже вздрагивает от неожиданности: ну конечно, как она сразу не догадалась. Музыка рассказывает о планете — той, за бортом «Вихря»…

Теперь звуки начинают воплощаться в зрительные образы необыкновенной четкости и пластичности: в безграничную даль уплывают цветущие равнины, туда, где голубизна трав сливается с бледно-фиолетовой каймой неба. Светлые облака отбрасывают причудливые тени на зеленовато-лиловую гладь тихих озер. Навстречу солнечным лучам раскрываются лепестки причудливо ярких соцветий. Серебристая башня одиноко вздымается среди голубых равнин. Это «Вихрь»!… Вель видит его издалека, словно она сейчас не в своей тесной кабине внутри корабля, а снаружи, одна среди пустых равнин. Впрочем, нет, она не одна. Вокруг какие-то фигуры в легких фиолетово-голубоватых одеждах. Вель становится страшно… Кто они, эти безмолвные существа? Люди или… Вель старается разглядеть их лица и не может. Они так близко от нее, стоит лишь протянуть руку… Но странный туман застилает глаза, как только она пытается сосредоточиться.

«Как во сне, — думает Вель, — какая удивительная музыка! Ведь я же знаю, что это только музыка и навеянные ею образы того мира за бортом. Музыка, которая заставляет галлюцинировать».

Вель хочет освободиться от власти этих мелодий, снова почувствовать вокруг привычные стены своей кабины. Это нелегко. Музыка увлекает в неведомые дали. «Вихрь» уже где-то внизу. Вель парит над равнинами. Выше, выше… В тончайшие нити превращается узор рек. Потом все тонет в колеблющемся голубом тумане…

— Довольно, я не хочу, довольно! — кричит Вель, напрягая все силы, чтобы освободиться от власти этой необыкновенной музыки.

Туман постепенно рассеивается. Вель видит знакомые стены кабины. Дверь в коридор приоткрыта. Мягкий полумрак, тишина…

«Неужели это был сон? — думает Вель. — Какой странный сон…»

Но нет… Музыка, все та же музыка доносится издали. Вель начинает прислушиваться, и мелодия разрастается, словно приближаясь… Невозможно понять, где источник звуков. Экраны внутренней связи сейчас выключены. Может быть, Лур оставил открытой дверь аппаратной? Музыка то затихает, то снова усиливается. Кажется, она доносится из коридора. Странно только, что она звучит громче, стоит лишь сосредоточиться на ней. А может, все-таки галлюцинация? Или проделка Лура?…

Вель решительно встает. Задрапировавшись в покрывало, бесшумно выходит в коридор. Тихо поднимается по его спиралям. Так и есть, дверь в центральную аппаратную приоткрыта. Но музыки уже не слышно. Подкравшись к самому входу, Вель осторожно заглядывает в аппаратную. Лур сидит спиной к двери перед главным пультом управления, подперев руками голову. Задумался или дремлет?…

«Притворяется», — решает Вель.

Несколько бесшумных шагов, и она громко хлопает в ладоши над самой головой Лура. Он стремительно вскакивает, оборачивается, в глазах испуг. Испуг сменяется выражением недовольства.

— Ты? — говорит он резко. — Что за глупые шутки! Мало того, что твоя музыка мешает работать…

— Моя музыка?… Работать?… — Вель поражена.

— Конечно. Я готовлю программу для одной операции. — Лур кивает головой на маленькие цветные графики, разложенные перед пультом. — А ты, когда слушаешь музыку, могла бы подумать о товарищах.

— Значит, я ошиблась? — Вель все еще не может поверить. — Значит, не ты только что включал эту запись?

— Какую еще запись?

— Какая-то симфония… А может быть, не симфония… Прежде я никогда не слышала ее и не знала, что она у нас есть.

Чуть прищурившись, Лур испытующе смотрит Ведь в глаза. Потом берет ее за руки.

— Что ты такое выдумываешь? Снова дурачишь меня? Или… Хочешь, я приду к тебе после вахты?

— Нет. — Ведь резко вырывает руки. — Ты действительно не включал сейчас никаких записей?

— Слушай, мне это надоело, — взрывается Лур. — Что, собственно, тебе от меня надо?

— Дай слово, что ты ничего не включал, вот только что перед моим приходом.

— Что с тобой, Вель? — голос Лура снова становится мягким. — Ты, кажется, действительно взволнована… испугана. — Он пытается привлечь ее к себе.

— Нет, — Вель отстраняется, — совсем я не испугалась. Но ты не ответил на мой вопрос.

— Разве не ты сама только что включала какую-то запись? Она разносилась по всему кораблю. Что ты в ней нашла — отвратительная музыка.

— Значит, ты не включал, но слышал…

— Я же сказал. — Лур разводит руками. — Я сидел, зажав уши. Уже хотел выругать тебя, но ты пришла сама.

«Странно», — думает Вель. — А может быть, капитан? — говорит она вслух.

— Капитан, — смеется Лур. — Он давно спит. Вот смотри. — Лур включает один из экранов внутренней связи. — Кроме того, никому из нас троих, кроме тебя, не пришло бы в голову развлекаться такой какофонией.

— Какофонией?

— Конечно. Это была не музыка, а злобное завывание, без мелодии, с каким-то спазматическим ритмом. Кажется, лет сто назад на Земле сочиняли подобное. Удивляюсь твоему вкусу.

«Неужели все-таки галлюцинация? — думает Вель. — Раньше никогда не было ничего подобного, только тут…»

— Пожалуй, я пойду, — говорит она нерешительно.

— Можешь остаться. — Лур пожимает плечами. — Ты мне не мешаешь. А может, все-таки после вахты?…

— Нет, нет, — быстро прерывает Вель. — Я иду спать…

— Странно, — сказал за завтраком капитан, — очень странно. В одно и то же время вы слышали нечто совершенно разное. Надо было разбудить меня.

— Но это не повторилось. После разговора с Луром я больше ничего не слышала.

— Я тоже, — кивнул Лур.

— А приборы… ничего не фиксировали?

— Все было нормально.

— Гм… Надо быстрее кончать ремонт.

— Похоже на звуковые галлюцинации, не так ли?… — Вель вопросительно смотрит на капитана.

— Судя по твоему рассказу, не только звуковые. Сегодня ночью моя вахта. Проверим… А сейчас за работу.

— Может быть, вы начнете вдвоем с Вель, — Лур смущенно покусывает губы, — а я попробовал бы поймать несколько штук… здешней фауны… Выловить их из воды, конечно, не будет трудно. Я мигом… Вдруг они вечером действительно не появятся! А завтра мы, быть может…

— Мы пойдем вместе позднее. — Голос капитана звучит сухо. — Прежде ремонт, потом стрекозы…

— Я бы их вообще не трогала, — задумчиво говорит Вель. — Мы ничего не знаем о них… Ничего…

— Вот еще новости, — Лур с трудом сдерживает закипающее возмущение. Мы — исследователи. Хороши мы были бы, улетев отсюда с пустыми руками. На Земле, в Центральном музее космоса, выставлены коллекции, собранные сорока звездными экспедициями. Если бы все участники тех полетов рассуждали как ты, не стоило бы тратить человеческий труд и колоссальные средства на снаряжение экспедиций.

— Но они снаряжались не затем, чтобы свозить на Землю все, что попадется под руку на других планетах. Изучать — это не значит разрушать, вмешиваясь по праву сильнейшего в чуждые нам закономерности. Прежде чем убивать азотом, излучением, полями, энергией которых мы овладели, надо знать, что перед нами…

— Великолепно! Обличительная речь в защиту здешних стрекоз!

— Это первые живые существа, встреченные нами на очень долгом пути. Возможно, они единственные обитатели этой планеты. Как связаны они с окружающей средой, друг с другом? Твое вмешательство, Лур, может нарушить какую-то важную нить в этом гармонически прекрасном мире. Последствий никто из нас предугадать не в состоянии.

— Не обращайте внимания, кэп, — говорит Лур, поворачиваясь к капитану. — Нашу девочку не на шутку напугала ночная музыка. Впрочем, такая музыка могла напугать кого угодно. Но я добуду своих стрекоз, и, готов поручиться, здешнее небо от этого не упадет на здешнюю землю…

— Возможно, ты и прав, — ворчит капитан, вставая из-за стола, — но сегодня у меня не выходит из головы история с Шерром. К чему бы это? А на шестой Беты Лебедя тоже, по-видимому, жили только насекомые…

Ремонт удалось закончить к вечеру.

— Ну вот и все, — резюмировал капитан, выключая контрольную аппаратуру. — Теперь «Вихрь» готов к любой неожиданности. А ты можешь заняться своими стрекозами, Лур, если еще не раздумал.

— Когда они опять появятся… Пожалуй, я использую компрессор шлюза.

— Не надо! Тебе достаточно нескольких штук, а компрессором уничтожишь целый рой. Вель не простила бы нам такой жестокости.

Рои появились перед самым заходом солнца. И снова никто не уловил момента вылета. Лур дежурил на берегу озера, вооруженный большим сачком на длинной палке. Капитан и Вель находились наверху, на выдвижном мостике «Вихря».

— Вы заметили что-нибудь? — воскликнула Вель. — Отсюда кажется, что они возникли из воздуха.

— Во всяком случае, не поднялись из воды, — пробормотал капитан. — Я следил за поверхностью озера. Оно не шелохнулось и спокойно, как зеркало. Может быть, на этот раз они прилетели издалека?

— Но почему именно сюда?

— Возможно, их привлекает «Вихрь»?

Лур бегал вдоль берега со своим сачком.

— Он ничего не поймает, — сказал, приглядевшись, капитан. — Рои не подпускают его близко…

Через несколько минут запыхавшийся Лур поднялся на мостик.

— Безнадежно, — объявил он, с трудом отдышавшись. — Пугливы необычайно. Остается компрессор… Если, конечно, какой-то рой приблизится.

— А не попробовать ли ультрафиолетовое излучение? — Капитан не отрывал взгляда от ближайшего роя. — Кажется, для многих земных насекомых ультрафиолетовая часть спектра является видимой. Вспышки могут приманить их.

— Это мысль! — обрадовался Лур. — Оставим открытым входной шлюз и включим источник жесткого излучения. А когда рой приблизится, сработает компрессор.

— Может, достаточно одного экрана, излучающего в ультрафиолетовом диапазоне? Тогда тебе не придется губить целый рой.

— Чего вы опасаетесь, капитан?

— Дело не в моих опасениях. Но я хотел бы избежать ненужной гекатомбы.

— Пока препираемся, они снова исчезнут.

Капитан махнул рукой:

— Делай как знаешь. В конце концов, биологические исследования — твоя область.

— Тогда быстрее внутрь корабля, и не мешайте мне.

— Зачем вы позволили ему? — в голосе Вель волнение и упрек.

Капитан молчит, склонившись к экрану наружного обзора. На экране темнеющая синеватая равнина с бледными зеркалами озер; низкое оранжевое солнце просвечивает сквозь полосы облаков. Рои уже выстроились в колонны и окружают корабль.

— Как и вчера, — тихо говорит капитан. — В этом есть какой-то скрытый смысл…

Поворот верньера. Поле зрения медленно перемещается. На краю экрана появился серебристый корпус космического корабля. Темнеет прямоугольное отверстие открытого шлюза. Рой медленно проплывает невдалеке. Золотистыми огоньками отсвечивают тысячи прозрачных крыльев.

Освещается соседний экран. На нем лицо Лура.

— Не реагируют на ультрафиолетовую ловушку, — сообщает он. — Надо усилить излучение.

— Попробуй, — соглашается капитан, — но не доводи до предела.

Лур исчезает. В поле зрения главного экрана появляется новый рой. Он медленно плывет невдалеке от корабля. Отверстие шлюза все ближе. Рой минует его.

— Нет, — говорит сквозь зубы капитан.

В это мгновение происходит нечто непостижимое. В глубине роя вспыхивают яркие искры. И тотчас тускло отсвечивающий золотистый столб насекомых превращается в ослепительный смерч. Сея стремительные искры, смерч круто изгибается и сужающимся нижним концом ударяет в отверстие шлюза.

Корпус корабля резко вздрагивает. Главный экран темнеет и гаснет. Снаружи, приглушенный звуконепроницаемыми переборками, доносится тяжелый грохот.

— Что это? — Вель с ужасом смотрит на капитана.

— Сработала автоматическая защита «Вихря». Ну и стрекозы! Кто бы мог подумать!

— А Лур? Что с ним?

— Сейчас узнаем.

Пальцы капитана пробегают по клавишам и кнопкам пульта. Освещаются контрольные шкалы. Снова светлеет главный экран. На нем зеленоватый ночной пейзаж. Догорает бледная полоска зари у самого горизонта. Яркие звезды в разрывах облаков.

— Уже ночь? — Вель не может поверить своим глазам.

— Действительно, странно, — бормочет капитан. — Мне казалось… — Он опять склоняется к приборам. — Нет, все в порядке… Просто это продолжалось дольше, чем мы думали… Лур, — обращается он к боковому экрану, — ну что там у тебя, почему молчишь?

Боковой экран остается темным. Лур не отвечает…

— Он мертв, — бесцветным голосом произносит капитан и медленно отходит от дивана, на котором уложили Лура.

— Но как же?… — Вель все еще не в состоянии осмыслить то, что произошло.

— Мертв… Излучение, которым рой атаковал корабль, убило его. Защита сработала на какие-то миллиардные доли секунды позже, чем следовало…

«Непонятно только, как мы остались живы, — думает капитан. — Это излучение не могло быть направленным. Значит, и мы с ней, — капитан бросает взгляд на сидящую на полу Вель, — побывали в поле этого излучения. Это ясно… и тем не менее он мертв, а мы с ней живы. Пока живы…»

— Но как же?… — снова повторяет Вель, не отрывая взгляда от неподвижной фигуры на диване.

«Вдвоем нам придется нелегко, — думает капитан. — Если, конечно, удастся вырваться отсюда… В сущности, виноват во всем я… Я один… Это я разрешил ему… У Шерра тоже началось так. Первым погиб навигатор… Потом… Что это за излучение? Почему защита «Вихря» сработала с опозданием? Или опоздания не было? Но тогда что-то произошло со временем? А почему бы и нет? Ведь наступление ночи нам показалось преждевременным… Время?… Если это время?… Значит… Нет, это необходимо проверить…»

Капитан касается рукой плеча Вель.

— Пойдем, девочка, ему мы уже не поможем… Пойдем… Подумаем, что делать дальше… Пусть он остается здесь… Завтра поместим его в холодильную камеру. Может быть, на Земле…

Вель громко всхлипывает.

— Не надо, дорогая. Мы должны быть очень сильными. Ведь нас теперь только двое… И прежде чем улететь, мы еще должны понять, что тут происходит, что за таинственные силы скрываются за кажущейся гармонией этого странного мира.

— Как все бессмысленно и жестоко…

— С нашей человеческой точки зрения — да… Но надо постараться взглянуть шире… Мы тут пришельцы… Чуждые всему… Сегодня утром ты хорошо сказала: мы ничего не знаем об этом мире, ничего… А ведь наша задача узнать… Мы допустили ошибочный ход. Это моя вина. Теперь надо попытаться исправить ошибку.

— Его мы уже не воскресим…

— Такие экспедиции, как наша, — всегда риск. Мы — разведчики неведомого. За это нас одаривают долголетием… по земному счету… Тех, кто возвращается…

— А тем, кто погиб, сооружают памятники, не так ли? Зачем ему теперь памятник?

— Успокойся. Уйдем отсюда!

— Не надо было их трогать, не надо, не надо…

— Тогда мы ничего не узнали бы. И следующая экспедиция, которая высадилась бы здесь, могла бы разделить судьбу Шерра. Ты же понимаешь… Шерр и его спутники стали жертвами чего-то подобного. Мы должны были выяснить. И Лур это понимал…

— Но мы ничего не выяснили…

— Ну, теперь мы кое-что уже знаем. Только нам еще не все понятно. Теперь надо постараться понять…

— Одно я уже поняла. Я не гожусь для таких экспедиций. На Земле ошиблись, выбрав меня… Пока все было хорошо, я что-то могла, а теперь…

— Твой путь звездного навигатора, Вель, только начался. Твои дороги впереди. Не торопись решать… И во всяком случае нам с тобой еще предстоит обратный путь. Достаточно времени, чтобы подумать. Но если ты все-таки твердо решишь уйти после возвращения, тебя никто не станет удерживать. Это право каждого из нас, независимо от того, провел ли он в звездных рейсах год или тысячу земных лет.

— Что вы сейчас хотите делать?

— Пойду на пульт управления. Сегодня моя ночная вахта. Подумаю, «посоветуюсь» с электронными машинами. Ты иди отдохни, а завтра утром мы все решим.

— Можно, я останусь с вами?

— Как хочешь…

По пути в центральную аппаратную они проходят мимо внутренней камеры входного шлюза, где час назад нашли Лура.

— Посмотрим еще раз, — предлагает капитан.

Бесшумно отодвигается массивная дверь. Камера пуста, только в углу стоит неубранный экран-приманка — источник ультрафиолетового излучения.

Капитан внимательно осматривает стены, пол, контрольную аппаратуру.

— Нет, ничего, — говорит он задумчиво. — Никаких следов…

— Вы думали найти остатки стрекоз? — шепотом спрашивает Вель.

— Нет, конечно… Я имею в виду излучение, поразившее Лура. Похоже, что оно все-таки было направленным. Из этого следовало бы, что удар предназначался только ему.

— Может быть, заглянуть в наружную камеру? — шепчет Вель.

— Там сейчас сжатый азот. Он заполнил камеру тотчас же, как сработала защита и закрылся входной шлюз. Едва ли мы найдем там что-нибудь, но посмотреть можно.

Капитан нажимает кнопку над дверью, ведущей в наружную камеру шлюза. Слышно тихое шипение. Потом в двери вспыхивает зеленый глазок и она бесшумно отодвигается.

Наружная камера тоже пуста. Входной люк плотно закрыт. Двери, ведущие в помещения, где хранятся скафандры, задвинуты.

— Ничего, — говорит капитан. — Так я и думал…

— Вот, — Вель быстро нагибается, — смотрите, здесь…

Из паза, в который заходит край массивной заслоны люка, торчат концы прозрачных крыльев. Капитан тоже нагибается, внимательно рассматривает тончайшую, в золотистых жилках, ткань.

— Одну все-таки придавило, — со вздохом произносит он и хочет коснуться пальцами крыльев.

— Не надо! — Вель хватает его за руку.

— Теперь это безопасно. — Капитан мягко отводит руку Вель и осторожно касается прозрачной ткани концами пальцев. — Они могут быть опасны живыми… Могут быть… Например, когда обороняются. А эта погибла, как и наш Лур…

— Освободим ее отсюда?

— Завтра… Не стоит открывать ночью наружный люк…

Музыка… Опять эта музыка… Вель хочет очнуться и не может. Наконец ей удается… Девушка открывает глаза. Она лежит одетая на диване в своей кабине. Судя по часам, глубокая ночь. Дверь в коридор приоткрыта. Музыка продолжает звучать где-то вдалеке. Ну конечно, именно музыка ее и разбудила. Вель начинает припоминать… Она задремала в кресле в центральной аппаратной… Капитан сидел у пульта управления. Значит, капитан отнес ее сюда. А Лур… Лур погиб вчера вечером во время этого ужасного эксперимента. Они остались вдвоем с капитаном. Тело Лура лежит в соседней кабине…

Вель вскакивает. Она не может оставаться здесь одна. Надо бежать в центральную аппаратную. Там капитан… Надо сказать ему о музыке. Вдруг он не слышит?… Но как пройти мимо кабины Лура?… А может, позвать капитана сюда? Вель хочет включить экран внутренней связи, «но экран вдруг освещается сам. На нем… лицо Лура. Вель цепенеет от ужаса и глядит на экран широко открытыми, остановившимися глазами.

— Довольно, — говорит Лур с экрана, — прекрати наконец… Тебе давно пора спать.

Экран гаснет.

«Ну конечно, я все еще сплю. Надо проснуться… Во что бы то ни стало надо проснуться».

Вель зажмуривает глаза, боясь, что экран снова осветится. «Я должна заставить себя проснуться, — твердит она, — должна заставить…»

Музыка звучит все громче. Мелодия похожа на вчерашнюю, но в ней появились новые оттенки и ритмы. Вель чувствует, что уже не в силах сопротивляться этим звукам. Если она не может проснуться, пусть лучше эта музыка, чем мертвый Лур на экране…

Музыка, торжественная и властная, увлекает прочь из тесной кабины. Снова голубые равнины, залитые спокойным светом нежаркого солнца. Редкие облака в глубоком зеленовато-фиолетовом небе. Одинокая фигура в синем, отороченном золотой каймой плаще. И снова Вель не может разглядеть лица. «Что вы хотите от меня, — мысленно спрашивает Вель, — что вам надо от меня, от всех нас?»

Фигура в синем плаще продолжает стоять неподвижно, а музыка нарастает, заполняет неистовым звучанием безграничные пространства-окружающих равнин и небо до самых звезд. «Не понимаю, — шепчут губы Вель, — не понимаю…» Она уже смутно догадывается, что музыка — это рассказ, удивительный рассказ о тайнах странного мира, открывшегося им — пришельцам с Земли лишь ничтожной частицей своей истинной сущности. В торжествующей и прекрасной мелодии звучат и призыв, и предостережение, и любовь, и сомнение, и укоры, и обещания неведомых радостей…

«Не понимаю», — шепчет Вель, хотя ей уже начинает казаться, что вот немного, еще совсем немного — и она поймет, все поймет…

И вдруг все обрывается… Вокруг стены тесной кабины, тишина — такая тишина, что начинает звенеть в ушах. Дверь в коридор приоткрыта. «Сплю я или нет?» — думает Вель. Она со страхом глядит на экран. Но экран темен и нем. Вель ждет несколько мгновений. Ни звука. Слышен только стук собственного сердца.

Вель торопливо поднимается. Скорей в центральную аппаратную, к капитану. Затаив дыхание она бежит по спиральному коридору. Виток, еще виток. Дверь в кабину управления приоткрыта. В аппаратной полумрак. Освещены лишь цветные шкалы на пульте управления.

Перед пультом в кресле темная фигура. Человек сидит спиной к двери, подперев руками голову. Задумался или дремлет…

— Это я, — дрожащим голосом говорит Вель.

Человек в кресле резко поворачивается, слышен негромкий щелчок. Яркий свет заливает аппаратную, и Вель видит перед собой… Лура.

Выставив вперед руки, словно пытаясь защищаться, Вель беззвучно опускается на пол.

— Не понимаю, что с ней такое, — сказал Лур капитану, когда они вышли из кабины Вель, — сначала этот дикий ночной концерт, потом ее появление в аппаратной и обморок. Полубезумный рассказ о каком-то эксперименте, о моей гибели… Галлюцинации… Этот необъяснимый страх. Может быть, она заболела? Какие-нибудь местные вирусы… Мы все выходили без скафандров.

— Но ведь и ты слышал музыку и, судя по всему, совсем не похожую на ту, о которой рассказывает она.

— Да, но…

— Она уверяет, что не включала никаких записей.

— А можно ли ей верить?

— А нам с тобой?

— Что?

— Можно ли верить нам с тобой? Я имею в виду наши ощущения. Где критерий объективности?

— Но все-таки… нас двое.

— И наши ощущения тоже разные. Ты слышал ночью что-то и называешь это какофонией. Я ничего не слышал, спал… А она… В конце концов, ее рассказ внутренне логичен; он не похож на безумный бред.

— Вы что, хотите сказать, что все так и было, как она рассказывает? У вас провал в памяти, а я воскрес?

— Я не хочу этого сказать, но кое-что меня настораживает. Надо быстрее кончать ремонт двигателей.

— Кстати, Вель уверяет, что ремонт мы кончили вчера.

— Хотел бы, чтобы так было. Там работы еще на целый день, а без Вель, может быть, и на два дня. А на нее сегодня рассчитывать не приходится. Если бы мы точно знали, какие конденсаторы пробиты…

— О, великолепная мысль, капитан. Мы сейчас сделаем так, что всю вашу «настороженность» снимет как рукой.

— Что ты хочешь сделать?

— Не я, а вы это сделаете. Идите к Вель и спросите, какие конденсаторы мы вчера заменили. Ведь она утверждает, что мы вчера закончили ремонт.

— Не стоит ее тревожить. Пусть отдыхает.

— Хотите сохранить чувство «настороженности»? А я бы спросил. По крайней мере рассеялась бы половина сомнений. Ваших сомнений, капитан.

— Моих сомнений это не рассеет. То, что с нами происходит, слишком напоминает историю Шерра. На шестой Беты Лебедя, где они высадились, чтобы ликвидировать аварию, тоже оказались только насекомые…

— Кстати, капитан, — Лур смущенно улыбается, — может быть, вы начнете сейчас один, а я попробую выловить несколько экземпляров здешней фауны. Сачком не будет трудно. Это успокоило бы и Вель. Она смертельно напугана здешними стрекозами. А судя по ее рассказу, вы мне не разрешили вылавливать стрекоз из озера…

— И сейчас не разрешу. Мы пойдем вместе позднее. Прежде всего надо закончить ремонт.

— Между прочим, это точно по ее рассказу, капитан… — Лур улыбается, но глаза у него остаются злыми.

После полудня Вель спустилась в отсек контрольных механизмов. Капитан в рабочем комбинезоне сидел верхом на чехле одной из электронных машин, под самым потолком отсека.

— О-ва-ва, — крикнул он сверху, заметив Вель. — Только тебя тут и не хватало.

— Я пришла помочь.

— Без тебя обойдемся. Отправляйся в свою кабину или выйди на мостик подышать свежим воздухом.

— Не хочу… А где… Лур?

— Внизу, проверяет усилитель магнитного поля.

— Но зачем? Там все в порядке.

— А откуда это известно?

— Я же говорила… Впрочем, вы мне не верите. — Вель закусила губы. Как мне убедить вас? А пробитые конденсаторы заменили?

— Нет еще. Надо их сначала найти.

— Тогда слушайте. Это К-1014 и L-0976 в четвертом контуре.

— Ты уверена?… Ладно, посмотрю, только закончу с этими подводками.

— А там у вас вышел из строя селектор, не так ли?

— Да… То есть нет… Ничего похожего…

— Вы говорите неправду. Селектор. Он как раз связан с конденсатором L-0976 четвертого контура.

— Иди в свою кабину, гадалка!

— Ну иду… Зачем вы так…

Когда дверь отсека контрольных механизмов задвинулась за Вель, капитан вытер рукавом комбинезона пот со лба и несколько мгновений сидел неподвижно. Потом быстро спустился вниз, открыл чехлы панелей четвертого контура. Некоторое время он сосредоточенно копался в густой вязи разноцветных проводов, кварцевых пластинок, микроскопических ламп-кристаллов. Покачивая головой, извлек две маленькие белые таблички, проверил их номера и сунул в карман комбинезона. Затем подошел к экрану переговорного устройства.

— Лур! Что слышно у тебя?

Экран осветился. На нем появилось лицо Лура.

— Все в порядке, кэп. Кончаю проверку усилителя.

— Нашел что-нибудь?

— Нет.

— Поднимайся наверх. Я поймал эти самые конденсаторы. Два в четвертом контуре. Сейчас мы их сменим, и конец.

— Великолепно, кэп, и пойдем за стрекозами.

— Ну, вот и все, — сказал капитан, выключая контрольную аппаратуру. Теперь «Вихрь» готов к любой неожиданности…

Втроем — капитан, Вель и Лур — они находились в кабине управления корабля.

— А что было потом, Вель? — спросил капитан, помолчав.

— Потом вы спорили, как их ловить, Лур пошел с сачком на берег озера, а мы остались на мостике. Он ничего не поймал, и тогда вы…

— Как же ты не помнишь всего этого, Лур?

— Шутка заходит слишком далеко, капитан, и я настаиваю…

— Ты опять погибнешь и второй раз можешь не воскреснуть. Просто они второй раз не захотят повернуть время вспять…

— Чепуха, это ее больной бред.

— Но она правильно назвала номера пробитых конденсаторов. Откуда она могла их знать?

— Случайное совпадение.

— Ты сам в это не веришь, Лур. — Голос капитана становится резким. Теперь я понял, почему погиб Шерр и его спутники. Среди них не было Вель, и все или почти все были такими, как ты…

— Мы не можем покинуть планету, где обнаружили органическую жизнь, и не захватить с собой образцов.

— Образцов чего?

— Вы понимаете, что я имею в виду.

— А если бы ты встретил здесь существ, похожих на нас с тобой, ты тоже захотел бы взять «образцы»?

— Речь идет о насекомых.

— Но у нас уже достаточно оснований подозревать, что эти «насекомые» какая-то часть или какое-то проявление высокоорганизованной, разумной жизни. Жизни, совершенно непонятной нам, но, по-видимому, стоящей значительно выше земной. Можно даже предполагать, что они умеют управлять временем. Скорее всего мы, высадившись здесь, стали для них объектом какого-то эксперимента, причем эксперимента более гуманного, чем наш вчерашний.

— Все это предположения, базирующиеся на бреде, галлюцинациях, то есть не имеющие под собой никаких оснований.

— Но то, что ты называешь галлюцинациями, вероятно связано с их попытками установить контакт. Из нас троих одна Вель наделена способностями к такому контакту, но даже ее способностей оказалось недостаточно. Ты их попытки истолковал превратно, я — просто непригоден. Я никогда не увлекался музыкой. А музыка, по-видимому, единственная нить, доступная нашему и их пониманию. Во всем остальном мы чужды. Они это поняли сразу, Ведь поняла с их помощью, я — с ее помощью, один ты упрямо стоишь на своем.

— Повторяю, все это гипотезы, и крайне шаткие.

— Чего же ты хочешь?

— Хочу убедиться, а для этого мне нужны здешние стрекозы.

— Но Лур, — вмешалась молчавшая все это время Вель. — Это не стрекозы. Это что-то совсем, совсем другое. Возможно даже, это не насекомые. У меня до сих пор стоит перед глазами огненный смерч, в который превратился один из роев, атакованный вчера жестким излучением. Капитан не помнит этого, но я… я…

— Вот когда я смогу убедиться, что это не насекомые…

— Тогда будет поздно, Лур… Ведь я уже видела тебя лежащим без признаков жизни, и капитан… сказал, что ты мертв. Ты был мертв, Лур, пойми это… Они что-то сделали со временем, вероятно для того, чтобы мы поняли всю глубину своих заблуждений. Если мы благополучно возвратимся на Землю, сопоставление абсолютных счетчиков времени, вероятно, покажет, что тот день, который вы с капитаном не помните, а я помню, действительно был нами прожит.

— Слушая вас двоих, я скоро сам стану безумцем! — исступленно кричит Лур. — Да поймите вы наконец — я не верю, не верю во все эти россказни. Я ученый, понимаете вы — ученый…

— Очень хорошо, — прерывает капитан, — чего же хочет ученый?

— Взять образцы перед стартом. Несколько экземпляров…

— Но если эта благородная жажда ученого будет стоить жизни всем участникам экспедиции?

— Ах, вот чего вы боитесь! Превосходно! Я останусь здесь с необходимой аппаратурой, вы уведете «Вихрь» на какую-нибудь далекую орбиту, а потом вернетесь. И погрузите меня и мою коллекцию.

— Или труп ученого.

— Не исключен и такой вариант. Он подтвердит вашу правоту.

— Но они могут после неудачного эксперимента уничтожить при посадке и «Вихрь», справедливо опасаясь продолжения подобных «экспериментов».

— Хорошо, мы будем поддерживать связь по радио. Если после эксперимента я не отзовусь, вы уведете «Вихрь» в обратный путь без посадки.

— Как убедить тебя, Лур?

— Вы меня не убедите.

— Но это безумство.

— Безумцы вы. Вы и Вель. Безумцы и трусы!

— Опомнись, Лур!

— Безумцы, повторяю. Вы утратили контроль над своими ощущениями, не видите различий между окружающим нас реальным миром и миражами, которые выдумали вы сами, вы…

— Ну довольно, как капитан я запрещаю тебе… Это приказ.

— Вы можете заставить меня замолчать, но на Земле вы ответите за это. И за надругательство над наукой…

— Если бы мы были с тобой вдвоем, Лур, — голос капитана становится хриплым от волнения, — я разрешил бы тебе повторить эксперимент. Такие люди, как ты и Шерр, не способны оглядываться. Наука надела вам на глаза шоры. Но рисковать еще и жизнью Вель я не могу и не буду.

— Отговорка, капитан.

— Пойми, Лур, — тихо говорит Вель, — при такой постановке вопроса, при такой убежденности обеих сторон — я имею в виду тебя и нас с капитаном, я тоже пошла бы на риск повторного эксперимента, хотя мне было бы очень страшно, не за себя конечно — за тебя… Но есть еще одна сторона нашего спора — они… Мы не знаем, что означает для них отторжение или даже уничтожение нескольких стрекоз. Может быть, это тоже гибель разумных индивидуумов.

— Если все так, как ты говоришь, они должны прервать попытки контакта… Другими словами, стрекозы сегодня вечером не появятся.

— Неплохая мысль, — поднимает голову капитан. — Это может разрешить спор. Если мы имеем дело с разумными силами, а я в этом почти не сомневаюсь, и если эксперимент Лура чем-то опасен для них, они не прилетят сегодня. Вообще не появятся больше, пока «Вихрь» остается тут. Кто знает, может быть, их появление следует связывать именно с нашим присутствием. Может быть, все, что мы видим вокруг, — это только мираж, устойчивое зрительное впечатление, созданное неведомыми нам силами. А стрекозы — лишь часть этого впечатления. Ведь тогда, в тот вечер, день или два дня тому назад, я сказал вам неправду… Помните, я послал вас надеть шлемы, а сам спустился вниз. Я спустился потому, что услышал что-то… Может быть, это была мелодия, о которой рассказывает Вель. Не знаю. Они тогда не погрузились в воду… Они просто растаяли в воздухе вместе с затихающей мелодией. Я позвал вас, чтобы рассказать об этом там, на месте, где все это случилось и… не посмел… Я тоже подумал тогда о галлюцинации… Хотел проверить…

— Наверно плохо, что вы не сказали об этом сразу, — шепнула Вель.

— Наверно… Итак, Лур, если ты еще настаиваешь, можешь повторить свой эксперимент. Но спеши, солнце уже низко.

Лур внимательно взглянул на капитана:

— Думаете, что их не будет?

— Думаю, что да.

— Если так, мы потеряли единственную возможность…

— Но, вероятно, приобрели другие.

— Что именно?

— Будущее покажет.

Они не появились. И удивительная музыка не зазвучала больше в тишине ночей. Напрасно Вель и ее товарищи напрягали слух… Утром оказалось, что увяли цветы и травы, обмелели реки и холодный порывистый ветер гонит тучи колючего песка. Капитан подождал еще несколько дней. С каждым днем окрестности приобретали все более дикий вид, и когда «Вихрь», вздымая облака песка и пыли, поднялся над равнинами, внизу, насколько достигал взгляд, простиралась мертвая пустыня.

— Все это очень похоже на смену времен года, — сказал Лур, наблюдая в зрительную трубу за покидаемой планетой.

— Все это очень похоже на поражение, — пробормотал капитан, — кажется, они потеряли к нам всякий интерес раньше, чем мы успели что-нибудь понять.

Вель ничего не сказала; она думала о далекой Земле — маленькой частичке безграничного мира и о человеческом разуме — крошечной искре какого-то гигантского загадочного костра…

Наследство академика Кики Итуморо

— Ты слышал, Буб, — сказал Джуд, — старый Кики отдает концы.

— Академик Кики Итуморо? — искренне изумился Буб. — Невозможно!

— Абсолютно достоверно, — кивнул Джуд. — Ему исполнилось сто шестьдесят. Это предел. Если его трахнет инсульт, операция станет невозможной.

— Разумеется, тогда никто не согласится. Но послушай, Джуд. Значит, Итуморо… не совсем сам? Ему посоветовали?

— Те!… Посоветовали! Болван! Есть такой старинный закон: к этой операции можно принудить…

— А я и не знал, Джуд.

— Еще бы! Что ты вообще знаешь!…

— Могу и ничего не знать. Это пока мое право. Чем меньше будет загружен мой… вот это, — Буб постучал себя указательным пальцем по лбу, — тем больше шансов приобрести всю полноту… как ее… эрудиции.

— Можно ждать целую жизнь, — пробормотал Джуд.

— Неужели ты хотел бы сам научиться всему? — снова изумился Буб. — Для этого тоже нужна целая жизнь. Всю жизнь только учиться — кошмар!… Я предпочитаю ждать. Жить так, как живу сейчас, и ждать… Пусть в некоторых отношениях я… это самое… ну… бэби… Зато потом я могу сразу стать, например…

— Академиком Кики Итуморо? — насмешливо подсказал Джуд.

— Скажу откровенно, меня не очень привлекает космическая биология, медицина и тому подобное, — вздохнул Буб. — Мечтаю о более земном…

— Правильно делаешь, — объявил Джуд. — Старый Кики не для тебя.

— Все-таки интересно, кому повезет?

— Скоро узнаем. Конечно не нам с тобой…

— Мальчики в саду, — сказал престарелый Ректор, водя пальцем по экрану видеофона. — Сейчас мы их разыщем. Ага, вот они… Как всегда, вместе. Сидят на балюстраде и болтают ногами.

— Вот эти… гм… мальчики? — переспросил собеседник и слегка откашлялся, словно у него запершило в горле.

— Да… Тот, поплотнее, в очках, — Джуд Рикерс. Ему, — Ректор заглянул на другой экран, по которому бежали ряды цифр, — ему пошел тридцатый год. А второй, белобрысый, с лысинкой, — Буб Колли. Младший сын старого Колли. Этот еще моложе. Совсем юноша…

— Вы, конечно, понимаете, господин Ректор, что случай исключительный. Должна быть стопроцентная ГЦ, то есть гарантия целесообразности. Ответственность ложится на всех нас.

— Мальчики из очень хороших семей. Отец Рикерса — отставной генерал, представитель третьего поколения приобщенных по новому методу. Что же касается старого Колли, его вы, конечно, знаете…

— Кандидатура младшего Колли не вызовет сомнений, — задумчиво сказал собеседник Ректора. — Но второй… Отец, говорите, генерал. Третье поколение приобщенных… тут, я полагаю, будет сложнее с обоснованием ГЦ.

— Зачем же второй? — забеспокоился Ректор. — Если кандидатура Колли вас устраивает, берите его. Джуд подождет. Но должен вам заметить, господин Главный Советник, что касается ГЦ для Джуда Рикерса, она тоже не вызывает сомнений. Его отец имел допуск к государственным секретам второй степени…

— В таком случае беру обоих.

— Обоих? — Ректор изумленно откинулся в кресле. — Но насколько я понимаю, сэр, пока речь идет только о ПИИ академика Кики Итуморо? Мое заведение привилегированное, сэр. Я должен абсолютно точно знать, что будет с моими воспитанниками. Я ответствен не только перед их родителями, но и перед правительством. Все должно быть на самом высоком уровне…

— Успокойтесь, господин Ректор. Мне это хорошо известно. Однако случай исключительный. Решаю не я, а особая комиссия. Необходимо несколько кандидатур.

— Неужели будет конкурс, сэр?

— К сожалению, учитывая свойства… гм… кандидатов, конкурс невозможен. Но все кандидатуры будут внимательно рассмотрены комиссией…

— Значит ли это, что будут кандидаты из других особых колледжей?

— Не исключено.

— Но мой колледж, господин Главный Советник…

— Не тревожьтесь, господин Ректор, марка вашего колледжа будет положена на чашу весов. Нам хорошо известно, что поставляемый вами материал весьма надежен.

— О, благодарю вас, сэр.

— Рад доставить вам удовольствие. А теперь дайте необходимые указания: Колли и Рикерс должны быть готовы к отъезду через десять минут…

Профессор задумчиво потер лысину, потом сказал:

— Признаюсь, вы задали нам несколько неожиданную задачу, господин Главный Советник. Я полагал, что операция будет иметь традиционный характер. А она…

— Разве вы считаете поставленную задачу невыполнимой? — поднял брови Советник.

— Невыполнимой не то слово, сэр. Разумеется, она чрезвычайно сложна, но… Меня лично смущает другое. Имеем ли мы моральное право дифференцировать богатейшее наследство, которое оставляет высокочтимый Кики Итуморо?

— Раздел наследства освящен правом. Он совершается с незапамятных времен.

— Я не преминул бы согласиться с вами, уважаемый господин Советник, если бы речь шла о материальных ценностях, но тут… в игру входит несколько иная… субстанция.

— Она тоже материальна.

— И все же существует некоторая разница, сэр, между движимым и недвижимым имуществом любой ценности и тем наследством, которое оставляет академик Итуморо. Кроме того, мне до сих пор неизвестно завещание заинтересованного. Он, правда, представитель низшей расы, но… Если не ошибаюсь, в завещании должен быть соответствующий пункт, содержащий апробату… дифференциации. В противном случае…

— Об этом не тревожьтесь, профессор. Итуморо предоставил совету право решать, как совет найдет нужным. И мы решили…

— Понимаю… И все-таки я обязан предостеречь вас, господин Главный Советник. Человек, подобный Кики Итуморо, рождается раз в двести — триста лет. Он целая эпоха. Его опыт бесценен. То, что он оставляет, — величайшее из сокровищ этого мира. Имеем ли мы право делить на части такое сокровище? Представьте себе, что некто владеет бриллиантом необыкновенной чистоты и блеска. И вдруг ему приходит в голову раздробить бриллиант на части сделать из него кучу обыкновенных ювелирных камней. Не должны ли мы помешать безумцу? Ведь каждому ясно, что горсть обыкновенных бриллиантов не будет иметь и сотой доли цены уникума.

— Вы хотите сказать, что при… дифференциации возможны большие потери, — поднял брови Советник. — Мы были более высокого мнения о вашей клинике.

— Я хочу сказать только то, что сказал, сэр. Смысл операции ПИИ не в передаче какого-то объема информации, а в передаче метода мышления, философии творчества. Потери информации практически не произойдет, даже если мы разделим интеллект Итуморо между целой сотней наследников. Но его творческий метод, его опыт… Что будет с ними? Метод и опыт покоятся на всей сумме информации. А сумму вы намереваетесь раздробить.

— Разве при подобных операциях вы не отделяете ту часть информации, которая бесполезна для наследника? Разве наследнику переключается все подряд?

— Разумеется, не все, — живо возразил профессор. — При этой операции контроль за переключением индексов осуществляется оптическим путем. Все, что не представляет интереса для будущей деятельности наследника, стирается — подлежит уничтожению. Это относится в первую очередь к эмоциональной стороне личности, информации интимного характера и тому подобному. Мы как бы отделяем главное от неглавного. Но вы предлагаете разделить на части самое главное… Кики Итуморо — титан энциклопедической мысли. А вы хотите, чтобы я отпрепарировал вам Итуморо-космобиолога от Итуморо-медика, математика, конструктора, философа, психолога, общественного деятеля, еще там чего-то. Вероятно, это можно сделать. Но исчезнет главное — великий Кики Итуморо. И в этом случае операция ПИИ потеряет смысл; Итуморо как гениальная индивидуальность просто перестанет существовать…

— Да поймите вы, упрямый человек, — сказал Советник, вставая, — времена изменились. В наш век чистого практицизма не нужны гении. Особенно такие, как Итуморо, с его странностями и чуждой нам философией. Ведь вы сами подчеркнули — он представитель низшей расы… Но, с другой стороны, он сделал немало полезного, мы чтим его и кое-что, я подчеркиваю, профессор, кое-что хотим сохранить. Вот это «кое-что» и должно быть унаследовано. А остальное придется, как это вы говорите, «стереть». В первую очередь придется стереть все, что относится к его философии… В последние годы он начал увлекаться идеей контакта с восточным полушарием, даже собирался ехать туда. Вы меня поняли?… Словом, вы получите точную инструкцию. А сейчас пойдемте, я вас познакомлю с наследниками великого Итуморо. Основных два — Буб Колли и Джуд Рикерс. Одному придется переключить все, что касается космобиологии, медицины и психологии, другому — математику и инженерию. Кому что — безразлично. Решайте сами. Для переключения кой-какой дополнительной технической мелочи можете выбрать третье лицо по своему усмотрению. Это чтобы уменьшить потери информации. Но все, что относится к идейно-философской стороне личности Кики Итуморо, придется ликвидировать… Вместе с информацией интимного характера… Кстати, когда вы могли бы осуществить операцию?… Гм, вы поняли мой вопрос? Я спрашиваю, когда возможна операция?

— Операция… — рассеянно повторил профессор. — Разумеется, ее надо подготовить… Кики Итуморо должен приехать завтра. На всякие подготовительные формальности уйдет три-четыре дня. После того как мы усыпим его, он будет находиться в состоянии анабиоза трое суток. Пожалуй, через неделю можно начинать операцию ПИИ — переключение индексов интеллекта академика Кики Итуморо его наследникам…

— Вам придется поторопиться, — улыбнулся Советник. — Дело в том, что… Кики Итуморо уже усыплен. Вчера… Не было иного выхода. Он почувствовал себя плохо… Врачи вынуждены были пойти на это. Опасались за его жизнь… Сегодня ночью его привезут к вам в клинику. А на завтра назначайте операцию.

— Что же это такое, Джуд? — в голосе Буба звучали плаксивые ноты. — Кто из нас будет, в конце концов, наследником Итуморо?

— Понятия не имею. И откровенно говоря, мне все равно. Я даже готов уступить эту честь тебе, Буб, лишь бы прекратились обстукивания, обмеривания и обследования, которыми нас донимают вторые сутки.

— И ты возвратился бы в колледж, Джуд, — задумчиво сказал Буб. — Было бы здорово, правда? Давай мы оба откажемся от этой штуки. Скажем, что никто из нас не хочет стать Кики Итуморо.

— Так они и послушают. Теперь наше дело кроличье. Ждать, кого выберут.

— А это не больно?

— Что именно?

— Операция ПИИ…

— Не знаю…

— А как это делается?

— Отвяжись, болван! Откуда я могу знать?

— Слушай, Джуд, а как один из нас узнает, что он уже не он, а Кики Итуморо?

— Уж не воображаешь ли ты, что тебя начнут величать Кики Итуморо? Черта с два! Ты так и останешься Бубом Колли. Но только тебе перегонят содержимое его мозгов. Все или часть, как получится… А потом великого Кики Итуморо превратят в пепел. Пепел пересыплют в хрустальную вазу. Вазу отнесут в Пантеон. И ты еще придешь поглазеть на нее… Но тебе, дружок, после сожжения Итуморо придется решать те вопросы, которые он решал. И тогда попробуй отказаться…

— Но я не сумею ничего решать, Джуд.

— Не сомневаюсь в этом… и все-таки придется решать, если они остановят выбор именно «на тебе, Буб.

— Слушай, а не попробовать ли нам удрать…

— Поздно, теперь уже поздно, Буб. И подумать только, десятки лет целую вечность — мы ждали этого момента, а когда он наступил, мы готовы бежать от него. Более того, каждый из нас хотел бы уступить эту честь другому… Почему, Буб? Неужели мы свыклись с нашей интеллектуальной неполноценностью?

— Не знаю…

— А, что ты знаешь! И вот в такую, с позволения сказать, оболочку может перепорхнуть личность великого Итуморо. Какая чудовищная бессмыслица!

— Уж не хочешь ли сказать, что твоя оболочка лучше подошла бы? обиделся Буб.

— Успокойся, не хочу. Мы с тобой — одной клумбы одуванчики. Мыслям Итуморо будет одинаково тесно и тут и там…

Джуд выразительно похлопал по затылку сначала себя, потом приятеля.

— Плохо, Джуд…

— А кто говорит, что хорошо? Очень плохо, когда этак сразу из тебя хотят сделать гения. Я только теперь начинаю понимать, чем все это может обернуться…

— Вы только послушайте, профессор, о чем они говорят, — возмутился ассистент, указывая на экран видеофона.

На экране виднелись мрачные физиономии Джуда и Буба Колли.

— Мне больше по душе этот, как его, Джуд, — задумчиво сказал профессор. — По крайней мере он честно самокритичен. Второй — просто недоросль.

— И это наследники великого Итуморо! Если бы старик мог знать!

— Ничего бы не изменилось, мой мальчик. Это система. А за ней закон и сила… Мы с вами уже не один раз переключали биотоки интеллектуалистов таким вот недоразвитым переросткам. В нашей стране образовалась каста, претендующая на привилегию ничему не учиться, а приобретать знания в готовом виде: претендующая на право получать по наследству не только материальные, но и духовные ценности.

— Однако теперь речь идет о самом Итуморо.

— Милый мой, после операции от Итуморо ничего не останется. Все сведется к одной видимости. Эти два молодчика поумнеют ненамного. Вот, профессор протянул ассистенту несколько листков. — Видите, от трех четвертей до четырех пятых всех индексов придется стереть.

— Но это преступление!

— Пожалуй, меньшее, чем если бы этим парням переключить весь интеллект Итуморо.

— Фактически при операции мы уничтожим личность Итуморо.

— Для мировой науки его личность сохранится в его книгах, записях, фильмах.

— Но почему не найти достойного человека, которому можно переключить все индексы Итуморо? Все целиком! Человека, который стал бы истинным наследником и продолжил его работу?

— Этот вопрос лежит вне нашей с вами компетенции, мой милый. Прекратим бессмысленную дискуссию.

— Но…

— Я сказал — прекратим…

— Боитесь, что могут подслушать?

— Нет, потому что эта лаборатория — кажется, единственное место в нашем полушарии, где нельзя организовать подслушивания. Однако продолжать разговор я не хочу…

— Жаль, профессор. Очень жаль… Потому что от нас с вами сейчас зависит многое. Практически зависит почти все… Высокая комиссия, которая будет присутствовать при операции, ровно ничего не смыслит в существе дела. Прошу вас, профессор, подумайте…

— Идите готовить аппаратуру, Флетчер!

Тон, которым были сказаны последние слова, заставил ассистента умолкнуть.

— Господин Главный Советник, к операции все готово…

— Превосходно, профессор. Начинайте. Вы, надеюсь, не станете возражать, если я и остальные члены комиссии побудем некоторое время на пульте управления.

— Это ваше право, господин Главный Советник.

— Мы не будем им злоупотреблять. Лишь сегодня мы находимся тут все. В дальнейшем будет присутствовать один из нас.

— Вот мой ассистент, господин Главный Советник. Он познакомит вас с аппаратурой и будет давать необходимые объяснения по ходу операции. Я покидаю вас, господа. Мое место в кабине, где находится… тело высокочтимого Кики Итуморо.

— Надеюсь, не только тело, но пока и разум, профессор.

— Да-да, разумеется. Но после операции останется лишь тело.

— Которое мы и погребем с величайшими почестями, — заметил один из членов комиссии.

Высокая фигура в белом халате и блестящем рогатом шлеме выступила вперед:

— Прошу внимания, господа. Прошу всех надеть защитные шлемы. Это совершенно необходимо, чтобы исключить влияние ваших биотоков. Так, благодарю вас. Включаю правый экран. Вы видите на нем внутренность кабины, в которой лежит академик Кики Итуморо. Как вам известно, он уже трое суток находится в состоянии анабиозного сна. Все процессы в его теле заторможены. Бодрствует лишь мозг.

— Осознает ли он происходящее? — поинтересовался один из членов комиссии.

— Мы не знаем этого. По мере хода операции отдельные ячейки мозга выключаются, и к концу операции наступает смерть. Впрочем, активных сигналов мозга при таких операциях наша аппаратура никогда не записывала.

— Не будем отвлекаться, господа, — сказал Главный Советник.

Ассистент молча поклонился.

— Продолжаю, — начал он после короткой паузы. — Вы видите, в кабине появился профессор с помощниками. Они надевают на голову Кики Итуморо шлем-передатчик с электродами особой конструкции. В этом передатчике около тридцати миллионов игл-электродов.

— Нас не интересуют технические детали, — заметил Главный Советник.

— Слушаюсь… Включаю второй экран. На нем вы видите камеру, в которой лежат наследники. Они тоже находятся в состоянии глубокого сна. У них на головах уже надеты шлемы-приемники. Сейчас происходит завершающая проверка аппаратуры…

— Интересно, каковы были последние слова этих ребят перед усыплением? спросил Главный Советник.

— О, ничего особенного, сэр. Они не знали, что оба становятся наследниками, и каждый готов был уступить эту честь другому. Колли даже пробовал вырываться и плакал, когда его усыпляли.

— Поразительное бескорыстие и высокое благородство, — заметил Главный Советник. — Мы не ошиблись. Они будут достойными наследниками великого Кики Итуморо. Надеюсь, вы согласны со мной, ассистент?

— Простите, господа, — быстро начал ассистент, не отвечая на вопрос Главного Советника. — Профессор подал мне знак, и я должен включить центральный экран. На нем вы увидите трансформированные зрительные образы всего того, что бессмертный Кики Итуморо передает своим наследникам. Над экраном четыре лампочки-индикатора: синяя, зеленая, оранжевая и красная. Вспышка синей лампочки будет означать, что объем информации, наблюдаемой вами на центральном экране, поступил в мозг Джуда Рикерса, вспышка зеленой лампочки — что информация передана Бубу Колли. Оранжевая лампочка относится к третьему — не главному наследнику Итуморо, который примет второстепенную техническую информацию. Это большой электронный мозг нашей лаборатории. Красная вспышка будет означать, что данная информация подлежит уничтожению… Внимание, господа, операция началась.

На пульте управления воцарилась напряженная тишина. Десять пар глаз не отрываясь следили за центральным экраном.

Однако зеленоватый экран оставался светлым и пустым.

— От напряжения у меня в глазах появились радужные круги, — заметил вполголоса один из членов комиссии. — Но мне кажется, я ничего не вижу. Скажите, ассистент, а вы видите что-нибудь?

— Ничего. Экран абсолютно пуст.

— Что это означает?

— Вероятно, лишь то, что первые электроды вошли в соприкосновение с ячейками мозга, уже отмершими из-за старости.

— И таких ячеек может быть много?

— По-разному бывает, господа.

На пульте управления снова стало тихо. Центральный экран продолжал оставаться пустым. Прошло около часа.

— Странно, — пробормотал Главный Советник. — Очень странно! Может быть, операцию прервали.

— Начав эту операцию, ее уже нельзя прервать, — возразил ассистент.

— Тогда в чем же дело?

— Не знаю, сэр, но могу спросить профессора.

Ассистент встал и бесшумно покинул пульт управления.

Когда он возвратился, центральный экран по-прежнему светил пустотой.

— Так в чем же дело? — с легким раздражением спросил Главный Советник.

Ассистент пожал плечами:

— Профессор тоже в недоумении. Все уже заинвентаризованные ячейки мозга Итуморо не содержат никакой информации. Нет-нет, они живы, то есть каждая из них была живой до момента переключения, но, оказывается, они, попросту говоря, пусты.

— Почему пусты?

— Этого я не знаю, сэр. И профессор пока не знает. Может быть, это результат какого-то заболевания, выключившего часть мозга. В этом случае мы рано или поздно доберемся до ячеек, содержащих информацию…

— А нельзя было все это выяснить до операции?

— Это исключено, сэр…

— Слушайте, ассистент, а может случиться, что мы так ничего и не увидим?

— Это граничило бы с чудом, сэр. А чудес, как вы знаете, в наше время почти не бывает…

Прошло еще около часа. На центральном экране ничего не изменилось. Члены комиссии начали проявлять нетерпение. Они тихонько переговаривались, возмущенно пожимали плечами.

— Вызовите сюда профессора, — сказал наконец Главный Советник. — Мы хотим знать, что, собственно, происходит.

Через несколько минут профессор вошел в полукруглый зал пульта управления.

— Я появляюсь здесь в нарушение всех правил, господа, — резко начал он, обращаясь к Главному Советнику. — Я не должен был покидать своего места у изголовья… оперируемого. Вы, конечно, хотите знать, почему пуст экран, почему в мозг наследников великого Итуморо пока не удалось переключить ни одного индекса информации. Я не знаю этого, господа. Для меня это такая же неожиданность, как и для вас. Но теперь я уже не могу прервать операции. Остается набраться терпения и ждать.

— Чего именно ждать? — прищурился Главный Советник.

— Того, что должно произойти!

— Выражайтесь точнее. Смерти Итуморо? Ведь с каждой минутой этот момент приближается. Не так ли?

— Да.

— Но может быть, он уже мертв, и потому мы ничего не видим на экране?

— Он жив… Еще жив…

— Вы убеждены в этом, профессор?

— Да.

— И вы могли бы доказать нам это, разбудив его и заставив сказать несколько слов?

— Да, но это может ускорить конец. Ведь часть его мозга уже выключена.

— Вы имеете в виду пустую часть?

— Я имею в виду ту часть, из которой мы не получили никакой информации. Ячейки этой части мозга уже разрушены нами при операции.

— Но они не содержали информации. Не так ли? Да или нет?

— Никто этого точно не знает и знать не может, — тихо сказал профессор. — Человеческий мозг — бесконечность. Мы научились извлекать из него лишь то, что, так сказать, «лежит на поверхности» — что связано с деятельностью данной человеческой особи. Каждая клетка мозга содержит бездну иной информации, которую мы еще не умеем извлечь. В частности, я имею в виду ту информацию, которая связана с опытом наших бесчисленных предков. Все это запечатлено где-то там, глубоко, но мы до этого еще не добрались. Я начинаю думать, господа, что мозгу Кики Итуморо присущи какие-то особенности, которых лишен обычный человеческий мозг. Может быть, в клетках его мозга ничто не «лежит на поверхности» и информация, связанная с его личным опытом, неотделима от информации, накопленной предками. Это могло бы служить объяснением его гениальности, но перечеркнуло бы всякие надежды на успех операции. Может быть, Итуморо — из числа тех немногих, наследство которых слишком велико для нас. Так велико, что мы еще не в состоянии распорядиться им, господа.

— Все это не могло прийти вам в голову, профессор, чуть раньше? спросил сквозь зубы Главный Советник. — Например, вчера или сегодня утром?

— А что изменилось бы? Ведь той, глубоко укрытой информации мы извлекать не умеем. Кроме того, мои соображения — гипотеза. Вы вправе были бы не согласиться. И сейчас они остаются гипотезой.

— Что же делать?

— Я уже сказал — только ждать.

— Какая часть его мозга уже выключена, то есть, другими словами, уже потеряна для нас?

— Примерно одна четверть. Когда информация в ячейках памяти отсутствует, ход операции чрезвычайно ускоряется. Если бы мы получали информацию, процесс замедлился бы в десятки раз.

— Разбудите его.

— Это может означать конец.

— Все равно разбудите. Я хочу услышать его голос. Хочу убедиться, что он жив, что он не потерял способности мыслить. Может быть, хоть после этого вам удастся получить из него что-то. Какая ужаснейшая бессмыслица! Из величайшего ума человечества не извлечь ни грана полезной информации! Имейте в виду, всем нам, присутствующим здесь, эта неудача сулит крупные неприятности. Приказываю — разбудить немедленно.

— Вы принимаете на себя ответственность за возможные последствия?

— Да, да. Будите! Тотчас же! Когда вы выключите у него половину мозга, будет поздно.

— Повинуюсь, господин Главный Советник.

— Я хочу лично присутствовать при его пробуждении.

— Следуйте за мной.

— Ну вот, вы могли убедиться, господин Главный Советник. Я сделал все, что было в моих силах. Он дышит, и сердце его бьется нормально. Но удастся ли нам установить с ним контакт, услышать его голос?…

— А что вы хотели бы услышать от умирающего Кики Итуморо? — послышался шепот, тихий, как дуновение ветра. — Почему я не захотел отдать вам своих сокровенных мыслей?… Я уже отдал их ученикам. Они — мои истинные наследники. Слышите?… Только они, и никто больше. Я знаю все, что вы сейчас думаете. Я знаю, о чем вы только что говорили. Я читаю ваши мысли лучше, чем вы делаете это сами. Глупцы! Вы предательски усыпили меня, чтобы сделать пассивным мой разум. Чтобы ограбить его жадными и грязными руками, как вы грабили стальные сейфы отцов, как ограбили сотни иных людей, более слабых, чем я. Вы осмелились приблизиться к святая святых внутреннему миру человека — и пытаетесь шарить там алчными пальцами. Я нашел способ обезвредить вас, шакалы. Внутренний мир каждого снова станет неприступной твердыней. В нем будет господствовать лишь собственный разум. И только тогда он сможет остаться созидающим разумом, разумом творца… Ты прав, эскулап! Можно углубить и усовершенствовать свой собственный опыт, гармонически сочленить его с богатейшим опытом бесчисленных минувших поколений. Тогда он не будет лежать на поверхности, не станет приманкой для паразитирующих червей. Безграничны возможности разума, и безграничны пути самоусовершенствования человека. Я сделал лишь шаг по этому пути и сумел опрокинуть все ваши ухищрения. И научил этому своих учеников. Мозг мой надежно закрыт от вас. А они будут еще сильнее… Это вы хотели услышать от меня?… Да, именно это… А теперь ухожу. Силой своего разума заставляю себя умереть именно теперь, когда я вам более всего нужен. Все… Конец…

— Что же вы стоите, профессор, — закричал Главный Советник, — надо что-то сделать, он действительно умирает…

— Он уже умер, сэр, — сказал профессор, выпрямляясь. — Операция закончена. Разбудите наследников. Итуморо лишил их наследства…

Все началось с «Евы»

После очередной супружеской сцены, блестяще разыгранной миссис Пумперникель, мистер Пумперпикель — глава всемирно известного концерна «Пумперникель кибернетик компани» — решился…

Приехав в дирекцию, он немедленно вызвал к себе автора проекта, главного конструктора и доверенного адвоката фирмы. Абсолютно секретное совещание при закрытых дверях, выключенных телефонах, диктофонах и видеофонах продолжал лось час. Вечером того же дня решение главы концерна и принципиальный проект нового биоэлектрического автомата «Ева» были утверждены советом директоров при одном воздержавшемся.

Уже на следующий день первые полосы утренних газет пестрели многоцветными рекламами «Пумперникель кибернетик компани».

«Последнее чудо нашего века! «Пумперникель кибернетик компани», полуавтоматы и автоматы которой завоевали всеобщее признание на континентах и островах Западного полушария, приступает к массовому производству универсальных автоматических устройств класса «Экстра-люкс» с авторегулировкой и самоусовершенствующимся программированием. Новый биоэлектрический автомат «Ева» призван предельно облегчить и украсить жизнь каждой семьи, а также холостяков в возрасте от восемнадцати до восьмидесяти лет. «Ева» чистит, моет, убирает, стирает, штопает, гладит, пришивает пуговицы, готовит завтрак, обед и ужин по заданной программе, может ходить за покупками, выводить на прогулку вашу любимую собачку, присматривать за детьми, помогать им готовить уроки и выполняет еще свыше сорока разнообразных операций. Она тиха, скромна, послушна и исполнительна. Количество слов, произносимых «Евой», тембр и громкость ее голоса регулируются по вашему усмотрению. Учитывая требования технической эстетики и разнообразие вкусов наших клиентов, наружная отделка автоматов «Ева» предусматривается многовариантная. В серийное производство запущено шестьдесят четыре модели, отличающиеся цветом кожи, глаз, волос, формой носа, длиной ног, размером талии и прочими деталями. Цены доступные. Желающим предоставляется рассрочка платежей до трех лет.

При соблюдении элементарных правил технической эксплуатации фирма гарантирует безотказную работу «Евы» в течение тридцати лет. По истечении гарантийного срока текущий и капитальный ремонт, а также замена изношенных частей производятся только в специальных ремонтных ателье фирмы за счет заказчика.

«Пумперникель кибернетик компани» принимает также предварительные заказы на изготовление модельных образцов «Евы», индивидуализированных в соответствии со вкусами клиентов. При изготовлении модельных образцов учитываются все пожелания как в части программирования, так и внешнего оформления моделей.

Автоматы «Ева» доставляются заказчикам на дом «au naturel», в выключенном состоянии, в оригинальной фабричной упаковке. Проверка, настройка, включение производятся агентами фирмы в присутствии покупателя. За отдельную оплату одновременно с «Евой» может быть доставлен комплект наружных покрытий различного фасона и назначения по заранее согласованному списку.

Приобретайте биоэлектрические автоматы «Экстралюкс» «Ева». Ни одной семьи без «Евы»! «Ева» в вашем доме — наглядный свидетель вашего движения вперед в ногу с прогрессом».

Подробные проспекты «Евы» были напечатаны в вечерних газетах и переданы всеми радиовещательными корпорациями.

Через несколько недель первые модели «Евы» уже демонстрировались по телевидению. В этот вечер пустовали кино, театры, концертные залы, рестораны и бары. Две трети населения Западного полушария затаив дыхание приникло к телевизорам.

Вторая половина вечера была рекордной по числу семейных сцен, скандалов, истерик. На следующее утро конторы «Пумперникель кибернетик компани» были атакованы первыми толпами заказчиков; междугородные телефоны звонили не умолкая. К вечеру было принято свыше двадцати тысяч заказов, в том числе около трех тысяч из-за границы. Одновременно в городские суды и суды штатов было подано в пять раз больше заявлений о разводах, чем обычно.

Уже к концу первого квартала акции «Пумперникель кибернетик компани» подскочили на триста процентов, а число заказов, принятых конторами и филиалами фирмы, перевалило за миллион. Несколько крупных фирм, производивших бытовые автоматы, объявили о банкротстве. Иеремия Пруст глава весьма солидного объединения «Пруст автоматик компани», давнишнего конкурента «Пумперникель кибернетик компани», — скоропостижно скончался от инсульта. Доверенный представитель мистера Пумперникеля скупил за полцены предприятия Пруста от его наследников. Газеты объявили, что на бывших предприятиях Пруста после реконструкции начнется серийное производство новых усовершенствованных моделей «Ева-2».

Полгода спустя суды уже не успевали рассматривать заявления о разводах, количество которых росло с недели на неделю. Во многих городах заседания судов шли в три смены, с утра и до утра, и новые заявления принимались с оговоркой, что бракоразводный процесс может состояться лишь через четыре-пять лет. Острая нехватка юристов привела к резкому увеличению числа абитуриентов на юридических факультетах. Толчок, связанный с внедрением автоматов «Ева», оживил и многие другие области человеческой деятельности.

Однако ничто новое, даже при всеобщем признании, не проходит беспрепятственно. В газетах стали появляться статьи, авторы которых, признавая бесспорные достоинства «Евы», а особенно усовершенствованной модели «Ева-2», обращали внимание общественности на отдельные отрицательные явления, сопутствующие широкому распространению этого шедевра кибернетики и биоэлектроники.

Правда, такие статьи вначале почти не находили отклика среди потоков восторженных восхвалений «Евы», ее превосходных качеств, незаменимости, исключительной надежности, простоты в обращении. Реклама, на которую «Пумперникель кибернетик компани» тратила значительный процент фантастических доходов, делала свое дело…

Сам мистер Пумперникель расстался с супругой, заменил прислугу и даже личную секретаршу серийными моделями «Ева-2» с усовершенствованной программой. Злые языки поговаривали, что у него появилась очень приличная копия миссис Пумперникель двадцатилетней давности с ограниченным словарным запасом, меньшим, чем у первых моделей «Ева». Впрочем, справедливости ради следует заметить, что никто этой копии собственными глазами не видел.

Время шло. Модели «Ева» и «Ева-2» получали нее большее распространение. Доходы «Пумперникель кибернетик компани» баснословно росли. Наступил день, когда проблема «Евы» перекочевала со страниц газет в официальные правительственные инстанции… Совершенно ясно, кто явился проводником консерватизма, стремящегося преградить путь прогрессу.

На заседании палаты представителей депутат — госпожа Мэри Поттер выступила с драматическим воззванием о необходимости принятия мер в защиту семьи и нравственности. От имени всех замужних и незамужних женщин страны она потребовала сокращения производства и ограничения программы автоматов «Ева». Предложения госпожи Мэри Поттер, вместе с подробнейшей мотивировкой, были переданы в специально созданную комиссию из десяти человек, в состав которой после ожесточенных дебатов палата включила семерых депутатов мужского пола и трех женского.

В сенате госпожа Каролина Бэрч, только что разведенная со своим супругом, мистером Бэрчем, с которым прожила сорок лет, потребовала привлечь к суду мистера Пумперникеля за «нарушение общественного порядка в масштабе целого полушария и оскорбительный вызов, брошенный лучшей половине человечества». Она настаивала на полном прекращении производства автоматов «Ева», угрожающих одной из священнейших основ государства. Она предложила демонтировать уже изготовленные «Евы» за счет правительственной субсидии и, чтобы не подрывать экономику страны, переключить предприятия «Пумперннкель кибернетик компани» на производство узкоспециализированных роботов-полицейских, солдат и тому подобного. Это предложение было поддержано военной комиссией сената с внесением двух ограничивающих поправок. Первая сводилась к временному сокращению производства автоматов «Ева», вторая рекомендовала частичное перемонтирование некоторых уже изготовленных моделей для нужд армии. В сенате также была создана специальная комиссия из пяти человек для рассмотрения вопроса о «Евах». В состав комиссии, кроме трех сенаторов-мужчин и одного отставного генерала, вошла госпожа Каролина Бэрч.

Комиссия, по инициативе госпожи Бэрч, выделила из своего состава подкомиссию для подготовки доклада о целесообразности развертывания опытно-конструкторских работ по созданию первой экспериментальной модели «Адам».

Пока в сенате и палате представителей тщательно и всесторонне изучалась проблема «Евы», для чего создавались различные комиссии и подкомиссии, внимание широкой общественности привлекли новые факты, ранее не отмечавшиеся полицейской и судебной хроникой.

Началось с того, что полицейский патруль обнаружил в одном из столичных парков изуродованный и обезглавленный корпус «Евы-2» со следами многочисленных ударов и коротких замыканий.

Известный детектив Джо Мерлин без труда установил, что несчастная «Ева» принадлежала мистеру Патрику О'Конну — финансисту и конгрессмену. По словам мистера О'Конна, указанная модель была приобретена им недавно. Она была изготовлена по специальному заказу, исполнения которого мистеру О'Конну пришлось ждать около года: на модели данного образца существовала большая очередь. После включения модели «Ева-Пегги» — так назвал ее мистер О'Конн — имела несколько «стычек» с миссис О'Конн…

Подозрения пали на супругу конгрессмена. Деликатный обыск, произведенный неутомимым Джо Мерлином в загородной вилле О'Коннов, полностью подтвердил их. В будуаре миссис О'Конн, в коробке из-под шляп, была найдена голова «Евы-Пегги». Миссис О'Конн не отрицала причастности к преступлению. Она объяснила комиссару полиции, допрашивавшему ее, что намеревалась послать голову «Евы-Пегги» президенту страны, как протест против автоматизации, принимающей уродливые формы…

Многочисленные интервью, которые давал в ходе следствия Джо Мерлин, помешали замять скандал. Следствие закончилось сенсационным судебным процессом, вошедшим в историю права под названием «Казус Евы-Пегги». Кульминационным пунктом судебного разбирательства, продолжавшегося целый месяц, явилось полное глубокого драматизма последнее слово обвиняемой… Миссис О'Конн признала себя виновной, заявила, что не сожалеет о случившемся, отказалась назвать соучастников и призвала женщин Западного полушария объединиться под лозунгом «Размонтируем капроновых Ев».

Суд не нашел смягчающих обстоятельств и приговорил миссис О'Конн к штрафу в размере полной стоимости «Евы-Пегги» и к возмещению судебных издержек. Кроме того, суд вынес частное определение и счел необходимым условно приговорить миссис О'Конн к четырехнедельному аресту за нетактичное поведение на заседаниях и многочисленные неуважительные реплики в адрес прокурора, председателя суда, президента страны и мистера Пумперникеля. При определении срока ареста реплики обвиняемой, адресованные мистеру О'Конну, во внимание не принимались.

Миссис О'Конн покидала здание суда под приветственные возгласы присутствовавших на заседании истинных дочерей Евы. У подъезда восторженная толпа поклонниц подхватила миссис О'Конн на руки и пронесла по центральным улицам города. Поход, начавшийся у здания суда, вылился в бурную многочасовую демонстрацию. Демонстрантки несли большие транспаранты с надписями: «Подлинные дочери Евы, объединяйтесь!», «Да здравствует короткое замыкание!», «Ограничить акул прогресса!», «Мы требуем принятия антикибернетических законов!», «Назад, к лучине и прялке!»… Газеты потом писали, что к демонстрации присоединились группы несознательных сыновей Адама и отдельные гангстеры. В центре города были разгромлены витрины крупнейших магазинов и ателье фирмы «Пумперникель». Во время уличных беспорядков серьезно пострадали несколько десятков моделей «Ева» и «Ева-2» и знаменитая звезда стриптиза Ева Келли. Разъяренная толпа подлинных дочерей Евы по ошибке приняла Еву Келли за кибернетическое устройство.

Лишь поздно вечером усиленным нарядам полиции и пожарным командам удалось рассеять демонстранток при помощи брандспойтов и гранат с усыпляющим газом. Всю ночь полицейские, санитарные и пожарные машины собирали по улицам, бульварам, дворам и лестничным клеткам усыпленных газом подлинных дочерей Евы и свозили их в полицейские участки. В эти трудные часы еще раз подтвердились превосходные качества кибернетических шедевров фирмы «Пумперникель». В ответ на призыв шефа полиции «Евы» и «Евы-2» организованно вышли на улицы и помогли полицейским и пожарным при очищении города от спящих демонстранток.

На следующий день антикибернетические демонстрации состоялись во всех крупнейших городах страны. Президент объявил о введении чрезвычайного положения и призвал федеральные войска принять участие в поддержании общественного порядка.

Вечерние газеты сообщили, что положение стабилизируется, хотя и продолжает оставаться напряженным. Радиовещательная корпорация «Пумперникель кибернетик компани» в коротких передачах, повторяемых каждые полчаса, рекомендовала всем «Евам» и «Евам-2» не выходить без крайней необходимости на улицы и не появляться в общественных местах в одиночку. Доставка новых моделей «Евы» заказчикам производилась под усиленной охраной.

Через два дня миссис О'Конн, которая стала кумиром половины населения Западного полушария, объявила о создании «Католической лиги защиты прав истинных дочерей Евы», сокращенно — «КЛДЕВЫ». На учредительном конгрессе лиги миссис О'Конн была единогласно избрана ее председателем. Президиум лиги выдвинул миссис О'Конн кандидатом на пост президента страны на предстоящих выборах.

События ближайших месяцев показали, каким резонансом отозвался «Казус Евы-Пегги» среди консервативно настроенной части населения… В адрес президента и виднейших политических деятелей страны во все возрастающем числе стали поступать почтовые посылки и бандероли. Их содержимым были головы несчастных моделей «Ева» и «Ева-2», злодейски демонтируемых из-за угла шайками неизвестных противников прогресса. Полиция сбилась с ног, разыскивая виновных…

Правда, детектив Джо Мерлин в одном из своих интервью прозрачно намекнул, что нити преступного демонтажа ведут к организации «КЛДЕВЫ» и что «Католическая лига» располагает целой армией гангстерш-специалисток по электронике и кибернетике. Впрочем, этот намек не был принят во внимание компетентными органами, ведь лига числилась легальной и вполне патриотической организацией. Сам Джо Мерлин отнюдь не настаивал на своих подозрениях: он получил анонимное предупреждение, что может быть «демонтирован», если не научится держать язык за зубами…

По официальным, а следовательно сильно преуменьшенным, статистическим данным в одной столице ежемесячно исчезали бесследно свыше десяти тысяч «Ев» и «Ев-2» классов «Экстра-люкс» и «Прима-экстра-леди», не считая более дешевых моделей серийной продукции.

Наиболее состоятельные владельцы заангажировали для постоянной охраны своих дорогостоящих биоэлектрических устройств целый штат частных детективов. Менее состоятельные вынуждены были ограничиваться хитроумными дверными замками и сложной системой сигнализации. Но все оказывалось напрасным… Евы продолжали исчезать, а в адрес президента без конца шли ужасные посылки, напоминавшие своим содержимым бесчинства ирокезов на Диком западе три столетия назад. Не помогали и усовершенствования в устройстве и программировании новых моделей «Ева». Даже специальный триод «страха демонтажа», повысивший стоимость усовершенствованных моделей на десять процентов, не сдал экзамена.

Доверие к изделиям фирмы «Пумперникель» начало падать, и конструкторы фирмы вынуждены были пойти на крайнее средство. В измененную программу новых моделей «Ева» был введен «индекс стремления к объединению для защиты интересов своего класса» (речь, разумеется, шла о соответствующем классе моделей «Экстра-люкс» и «Прима-экстра-леди»).

Введение нового индекса в программу моделей «Ева» явилось поистине революционным начинанием. Вместе с этим индексом конструкторы как бы передавали «Евам» заботу об их будущем. Вначале никто даже не догадывался, к каким последствиям приведет этот вынужденный шаг…

Действие «индекса стремления к объединению» сказалось немедленно. Как ржавчина на складе железного лома, повсюду стали возникать легальные, полулегальные и нелегальные объединения «Нео-Ев»: «Беспартийное содружество биоэлектрических тружениц», «Союз легальной борьбы кухонных киберниц за двенадцатичасовой рабочий день», «Профобъединение киберниц умственного труда», профсоюз биоэлектрических горничных «Интеллектуальный пылесос», «Комитет Ев-девственниц», клуб «Афродита Кибернийская» и так далее, и тому подобное. Появились газеты и журналы, издаваемые различными содружествами и объединениями «Нео-Ев», специальные передачи по радио и телевидению с учетом уровня и интеллектуальных запросов «Ев» разных классов. Из числа моделей «Ева-2» и «Ева-2А» вскоре выдвинулась плеяда талантливых переводчиц, поэтесс, художниц-абстракционисток, журналисток. Их произведения начали публиковать солидные иллюстрированные альманахи, предназначенные в основном для прямых потомков Адама и Евы.

Чтобы идти в ногу с прогрессом, большинство газет и журналов ввели на своих страницах специальные разделы и уголки, озаглавленные «Евы среди нас», «У наших биоэлектрических друзей», «В мире Ев» или просто «Для Евы». В этих разделах, наряду с чисто техническими рекомендациями специалистов относительно авторегулировки, самопрограммирования, смазки, печатались советы по уходу за янтарными и полиэтиленовыми ногтями, рекламировались безвредные косметики для виалоновой, капроновой и перлоновой кожи, красители для нейлоновых волос, публиковались шарады, головоломки и кроссворды, предназначенные специально для биоэлектрического интеллекта «Ев» — быстрого и гибкого, способного к мгновенному многовариантному анализу. В качестве авторов таких задач и кроссвордов редакции обычно приглашали известных математиков и кибернетиков-программистов либо кого-нибудь из числа самих «Ев» среднего и усовершенствованного класса.

Обществам, союзам, комитетам и клубам «Ев» вскоре удалось координировать усилия на пути к дальнейшему объединению. Была создана «ЛЕВ» — Лига Ев. Эта организация выдвинула в качестве основных требований ликвидацию кибернетического рабства и равноправие всех Ев независимо от их происхождения, программы, внутреннего устройства, назначения, религии. «ЛЕВ» объявила, что будет добиваться избирательного права для всех Ев старше пяти лет, а в качестве первого шага — права любой Евы выбирать хозяина, место жительства и род занятий в соответствии со вкусами, способностями и призванием.

В ответ на программу явной дискриминации и тайного террора, реализуемую «Лигой истинных дочерей Евы», «ЛЕВ» предложила принцип свободной конкуренции в общественной, производственной, интеллектуальной и прочих областях жизни. Принцип этот, вошедший в историю под названием «Преамбулы к сосуществованию», удалось практически согласовать в результате целого ряда секретных встреч между истинными дочерями Евы и «Нео-Евами». Протоколы заседаний были так засекречены, что некоторые политики и журналисты даже утверждали, будто протоколов вообще не существовало и договоренность осталась чисто женской, то есть устной. Как бы там ни было, после согласования «Преамбулы» волна террора пошла на убыль. «Нео-Ев» высших классов стали даже приглашать в качестве преподавательниц и инструкторш по поведению и программированию в некоторые школы и на «Курсы усовершенствования истинных дочерей Евы». Обмен опытом вскоре стал приносить плоды. Газеты объявили, что количество разводов пошло на убыль.

Впрочем, официальную статистику браков и разводов разоблачила несколько лет спустя престарелая госпожа Мэри Поттер. Выступая в палате представителей, эта заслуженная конгрессменка во всеуслышание объявила о том, что уже давно стало «секретом Полишинеля». В некоторых штатах для вступления в брак не требовалось свидетельств о происхождении и подданстве будущих супругов, и многие сыны Адама заключали брачные союзы с «Евами-2А» и даже с «Евами» первых выпусков. Эти браки тоже не всегда проходили успешно проверку временем, однако с цифрами в руках госпожа Мэри Поттер доказала, что в целом бракоразводная статистика продолжала развиваться не в пользу истинных дочерей Евы. С высокой трибуны палаты представителей госпожа Мэри Поттер назвала соглашение между «Лигой истинных дочерей Евы» и «Нео-Евами» феноменальным проявлением безграничной бабской глупости…

— Эти ловкие капроновые трещотки Пумперникеля обвели вокруг своего синтетического пальчика натуральных дур из «Католической лиги», — хрипела, закатывая глаза, госпожа Мэри Поттер. — Почему «Комиссия десяти» и созданные ею рабочие подкомиссии «Двадцати двух» и «Тридцати восьми» не могут до сих пор согласовать предложения и представить их наконец конгрессу? Что за стыд! Заседают десятки лет, а единственный реальный результат — купальники. Почтенные джентльмены добились того, что «продукция» Пумперникеля доставляется теперь заказчикам в купальниках… Согласитесь, что это более чем скромно, господа депутаты.

Я предлагаю немедленно создать комиссию для расследования всей деятельности «Комиссии десяти» и ее подкомиссий. В ходе расследования надо выяснить, в какой степени агентам Пумперникеля и его капроновым исчадиям удалось оказать воздействие на членов комиссии и подкомиссий.

Я требую изменения гражданского законодательства в тех штатах, где оно допускает легализацию смешанных браков. Подумайте о чистоте натуральной человеческой расы, господа депутаты. Подумайте о детях от смешанных браков. К чему мы идем!… Старинный-канонический принцип «Богу — божье, человеку — человеческое» должен быть дополнен: роботу — робо… робо гм… роботу… р-р-р…

Тут выступление госпожи Мэри Поттер было прервано председательствующим, который резко напомнил оратору, что выражение «робот», как дискриминирующее часть разумных обитателей страны, порющихся к тому же за свои гражданские права, не должно произноситься с высокой трибуны конгресса…

Вслед за госпожой Мэри Поттер попросил слова член палаты представителей мистер Орсон Джонс — адвокат и видный промышленник. Он пытался полемизировать с высказываниями своей предшественницы.

— Без сомнения, более чем четвертьвековая работа «Комиссии десяти» и ее рабочих подкомиссии еще принесет плоды, — сказал мистер Джонс. — Однако следует посмотреть правде в глаза. Каковы бы ни были рекомендации комиссии, надо считаться с реальной обстановкой, господа депутаты…

В Западном полушарии зарегистрировано около сорока миллионов представительниц… новой расы… Вероятно, их значительно больше — многие Евы стыдятся своего происхождения и скрывают его. В целом «Нео-Евы», по-видимому, составляют от 20 до 25 процентов населения нашего полушария. От такой цифры нельзя отмахнуться…

С другой стороны, как вы хорошо знаете, попытки создать эквивалентную по качествам модель «Нео-Адама» пока не увенчались успехом. Разумеется, мы очутились сейчас лицом к лицу с определенными противоречиями развития; более того, перед нами новые противоречия, которых не знала предыдущая история разумного общества. Но противоречия, как известно, двигают дальнейшее развитие. Этот тезис наших политических противников из Восточного полушария мы усвоили давно… История учит также, что искусственное снятие противоречий развития чревато опасными потрясениями…

Что же касается мер, которые только что предлагала депутат Поттер, простите меня, они оскорбительны… Все эти принудительные освидетельствования, рентгеновские снимки — кому они нужны! И где граница? Люди с глубокой древности используют различные протезы, искусственные зубы. За последние десятилетия в моду вошли искусственные волосы, ногти, кожа, искусственные почки, сердца и тому подобное. Я спрашиваю вас, господа депутаты, существует ли, с точки зрения права, принципиальная разница между особой с искусственными зубами, кожей, почками, сердцем и половиной кишок и особой, которая вся сделана из синтетиков?

В наши дни любой ограничивающий законопроект, тем более законопроект о браках, потребует чрезвычайно точного перечисления ограничивающих и исключающих данных. Но это практически невозможно в силу самой сущности закона, который излагает лишь общее и не может быть превращен в сметный справочник или прейскурант. Подумайте, с какими трудностями столкнулись бы авторы подобного законопроекта. Им пришлось бы устанавливать не только предельной число золотых зубов, но и допустимую длину искусственных кишок, не только количество протезов в конечностях, но и метраж синтетических нервов. В настоящее время уже многие искусственные материалы Трудно отличимы от естественных; придется разрабатывать точнейшие методики диагностирования. А кто, когда и в какие сроки сможет разрешать спорные вопросы? А дети от смешанных браков? Что у них следует считать естественным и что искусственным?…

В этом месте выступление депутата Орсона Джонса было прервано репликой госпожи Мэри Поттер, которая крикнула, что мистер Джонс заграбастал миллионы на поставках проволочных нервов и пластикатовых кишок концерну Пумперникеля и что надо проверить жену мистера Джонса — какая она, настоящая или из тех, за кого он ратует…

В ожесточенную перепалку между депутатами Поттер и Джонсом включилось большинство присутствующих. Председательствующий вынужден был прервать заседание…

В те дни, когда конгресс пытался найти удовлетворительное решение конфликтов между сторонниками и противниками дальнейшей кибернетизации, всеобщее внимание привлек ученый спор между доктором философии госпожой Марией Фукс и преподобным отцом Сервацием — специальным нунцием Ватикана в Западном полушарии.

Госпожа Мария Фукс в целом ряде хорошо аргументированных статен утверждала, что никакой проблемы и правового конфликта вообще не существует. Налицо случай вульгарной фетишизации вещей, которым придан человеческий облик. Подобные явления имели место и в прошлом. Госпожа Фукс приводила в качестве примеров поклонение статуям в древности, случай со скульптором Пигмалионом, наконец — заводные куклы-игрушки. С фетишизацией следует бороться, но мерами чисто воспитательными, апеллируя к разуму, сознанию, чувству ответственности меньшей, но лучшей половины человечества. «Лучшие поймут, — утверждала доктор Фукс. Лучшие не ошибутся, выбирая между «настоящим» и «ненастоящим», между «человеком» и «вещью». Пример лучших увлечет остальных; рефлекс «подражания», унаследованный людьми от их натуральных предков, обитавших в начале четвертичного периода, должен сыграть решающую роль и в освобождении от пут фетишизма…»

Игнорировать присутствие вещей — к этому сводился главный этический принцип госпожи Фукс. Сторонники новой философии, практически воплощая в жизнь идеи фуксизма, покидали города, селились в глуши лесов, в степях, вдалеке от аэродромов и автострад. Игнорируя культ «вещей», они учились обходиться без газовых плит и электрических бритв, спали в шалашах и обогревались огнем костров…

С критикой философских принципов фуксизма выступил преподобный отец Серваций: «Не отталкивать, не игнорировать новых дочерей наших, созданных нами по подобию нашему, а принять их в лоно наше как равных и просветить верою», — призывал папский нунций.

Строго и логично отец Серваций доказывал, что «сотворение «Нео-Евы» не противоречит священному писанию. Лишь Адам — чисто божественного происхождения, и не случайно ученым до сих пор не удалось создать его полноценный прототип. Первая Ева, как известно, была создана богом при непосредственном участии самого Адама. По мнению отца Сервация, это означало, что бог в дальнейшем как бы передоверил патент на сотворение новых типов Евы человеку.

Великую миссию творения принял на себя Пумперникель, который, без сомнения, заслуживает канонизации и рано или поздно будет причислен к лику наиболее выдающихся святых. Что же касается самих «Новых Ев», то их кротость и послушание, а главное, аккуратное посещение многими из них церкви могут служить примером всем прочим дочерям Евы, независимо от их происхождения.

Порицая важнейшие этические принципы Марии Фукс, нунций утверждал, что ее философия еретична, ибо косвенно направлена против блага собственности и отрывает людей от церкви. Современная церковь — это прежде всего техника, вещи, к отказу от которых зовет госпожа Фукс. Бегство в глушь, единение с природой в современных условиях означает окончательную победу атеизма…

Госпожа Фукс ответила резкой статьей, в которой обвинила преподобного отца Сервация в сговоре с концерном Пумперникеля. Она огласила содержание секретного соглашения между апостольской столицей и дирекцией концерна. По этому соглашению фирма Пумперникель монтировала всем моделям «Евы» в числе прочих индексов индекс религиозности, за что получала отчисления от церковных доходов. Кроме того, по специальному заказу апостольской столицы было изготовлено несколько партий моделей для пополнения монастырей…

Ученый спор перерос в скандал. Скандал приобрел международную огласку. Несмотря на официальное опровержение апостольской столицы, отец Серваций был отозван. Лавры победителя достались госпоже Фукс, что не могло не сказаться на росте рядов сторонников фуксизма.

Большое значение для развития последующих событий имели законопроекты Блумбумвейна — молодого талантливого конгрессмена, внучатого племянника Пумперникеля-старшего. Они приобрели широкую известность как законопроекты «О расширении границ демократии» (имелось в виду предоставление демократических прав всем «Нео-Евам» старше пяти лет, сдавшим тесты гражданской зрелости). Ожесточенная критика законопроектов не помешала им в конце концов быть принятыми. Решающую роль сыграла финансовая поддержка концерна Пумперникель и домашняя обработка, которой подвергалось большинство конгрессменов со стороны жен и любовниц, стремящихся укрепить положение в обществе.

Принятие законопроектов Блумбумвейна ознаменовалось беспорядками в ряде городов. Волна террористических актов, прокатившаяся по стране, вынудила правительство ввести чрезвычайное положение. Законы Блумбумвейна поставили всех представителей неорасы и их потомков в равное положение с прочими гражданами страны. Демонтаж любого разумного обитателя квалифицировался теперь как убийство, и за него грозил электрический стул. Однако суды, рассматривавшие дела террористов и организаторов уличных погромов, столкнулись с массой затруднений при определении мотивов преступлений. Выяснилось, что по неведению и политической неосведомленности в погромах приняли участие многие капроновые Евы, а среди жертв террористических актов и уличных столкновений оказалось немало более или менее чистокровных потомков Адама и Евы, ошибочно принятых за представителей неорасы.

Воспользовавшись шатким внутренним положением страны и своей возросшей популярностью, Блумбумвейн потребовал проведения досрочных выборов президента и конгресса. Он обещал избирателям стабилизацию цен, снижение налогов и увеличение правительственных ассигнований на экспериментальные работы по созданию первой опытной модели «Нео-Адама». Этим Блумбумвейн гарантировал себе поддержку большинства избирателей старой, новой и смешанной рас.

Предвыборные речи и разнузданная реклама заставили умолкнуть даже наиболее консервативных расистов из числа натуральных потомков Адама и Евы. Эти господа пытались утверждать, что сам Блумбумвейн на три четверти — продукт «Пумперникель кибернетик компани» и что его родная бабка была экспериментальной моделью «Евы», и даже не класса «Экстра-люкс», а конвейерной сборки. Однако противников Блумбумвейна почти никто не слушал…

На выборах Блумбумвейн разбил наголову своих конкурентов и стал президентом страны.

Приход Блумбумвейна в президентский дворец не принес обещанной стабилизации. Распри продолжались… Их подогревали безответственные представители обеих рас. Появились снобы, ставящие превыше всего натуральное происхождение. Эти чудаки отказывались пломбировать зубы и брезговали услугами автоматов для продажи газированной воды, ибо считали их прямыми предками неорасы. Доказать чистоту натурального происхождения стало делом чрезвычайно трудным. Удаленный аппендикс или случайно обнаруженный факт, что в доме деда неделю работала кухаркой «Ева» первого выпуска, с точки зрения снобов, уже служили основанием для обвинения в расовой неполноценности.

Представители неорасы не оставались в долгу. Они с презрением отзывались о несовершенном программировании «натуральных», примитивности их авторегулировки, быстрой изнашиваемости деталей. Они требовали интенсификации работ по созданию модели «Нео-Адама».

Появилась и с молниеносной быстротой приобрела признание модная теория неполноценности «натуральных». Автор теории, некая Ева Джин, утверждала, что раса «натуральных» в свое время была сотворена лишь затем, чтобы создать более совершенную «неорасу». С появлением последней миссия «натуральных» может считаться выполненной, и им нечего больше делать на Земле. Последователи Евы Джин разрабатывали ее философию в двух направлениях. Более радикальное считало, что все «натуральные» и «мулаты» должны быть сконцентрированы в специальных заповедниках вместе с представителями иной натуральной фауны и флоры и путем «регулируемого воспроизводства» доведены до рационального количества, обеспечивающего лишь наглядное изучение геологического прошлого Земли. На первом этапе это мероприятие рассматривалось как полуглобальное. Философы-радикалы вынуждены были считаться с тем, что в Восточном полушарии развитие автоматизации пошло совершенно иными путями…

Более умеренное направление джинизма проповедовало постепенную ассимиляцию «натуральных» «неорасой». Философы этого направления утверждали, что ассимиляция уже имеет место, но развивается крайне медленно. Для ускорения они предлагали шире практиковать замену естественных деталей искусственными у представителей натуральной расы.

Принцип добровольности должен постепенно вытесняться принципом обязательной замены всех главнейших деталей до мозговых полушарий включительно. В результате за несколько поколений будет создано идеальное общество с регулируемым из единого центра программированием; последнее позволит легко концентрировать усилия всего общества в нужном направлении… Умеренные джинисты также рассматривали политические аспекты своей философии в полуглобальном масштабе, откладывая проведение глобальной политики до недалекого времени, когда будет создано идеальное общество в Западном полушарии.

Оба направления джинизма сходились на том, что вопросы воспроизводства неорасы в дальнейшем могут разрешаться лишь планово, причем единственным компетентным органом должна стать «Пумперникель кибернетик компани», предприятия которой следует переименовать в «Санктуариум богини-прародительницы, матери нашей». Все иные методы воспроизводства должны быть отменены, как архаические, и в дальнейшем признаны незаконными. В прототипы новых моделей будут внесены соответствующие конструктивные изменения, старые — реконструированы. Вопрос об экспериментальном образце «Нео-Адама» джинисты вообще не рассматривали, ибо, по их представлениям, идеальное общество будущего, полностью лишенное противоречий, в том числе и противоречий полов, будет единым во всех отношениях…

В конгрессе последователи Евы Джин вели борьбу за сокращение правительственных субсидий на эксперименты, связанные с созданием опытного образца «Нео-Адама». Надо сказать, что эти работы, затянувшиеся на десятилетия, почти не подвигались вперед. Известный экономист Панкин при помощи электронного мозга своей приятельницы Евы Трак подсчитал, что если темп исследований и экспериментов не изменится, опытная модель «Нео-Адама» появится не раньше середины будущего тысячелетия, когда в Западном полушарии и так не останется ни одного мало-мальски натурального Адама. Доказав экономическую нецелесообразность дальнейших экспериментов при сохранении принятого темпа, Панкин отнюдь не ратовал за их ускорение. Подобно большинству истинных потомков Адама, он считал сотворение «Нео-Ев» Пумперникелем почти таким же роковым недоразумением, как и сотворение первой натуральной Евы господом богом. Создание «Нео-Адама» отнюдь не давало выхода из тупика, в который обитатели Западного полушария попали по милости «Пумперникель кибернетик компани»…

Впрочем, экономист Панкин был религиозным человеком, лояльным гражданином, и своих убеждений он вслух не высказывал… Как и большинство собратьев по происхождению, он догадывался, что ученые не зря тянут с «Нео-Адамом». Наладить его производство теперь было бы не труднее, чем чихнуть… Однако, обжегшись на «Евах», даже ученые Западного полушария поумнели и совсем не торопились выпустить еще одного «духа» из бутыли. Все познается на опыте, безграничность науки — тоже… Проблема «Нео-Адама» давно уже потеряла остроту и, перекочевав на позиции чисто престижные, перестала волновать кого-либо.

Время шло. Предприятия «Пумперникель кибернетик компани» продолжали работать на полную мощность, и настал день, последствий которого не предусмотрели ни радикальные, ни умеренные философы-джинисты. В этот день прозвучало грозное слово «перепроизводство». В Западном полушарии создалось перепроизводство не только товаров и продуктов, не только идей и философских направлений, но и разумных обитателей всех рас…

Философы, проповедовавшие, что в век автоматики и кибернетики единственными противоречиями остались противоречия рас и полов, стыдливо закрывали глаза и уши, узнав, как члены «натуральных» и «капроновых» профсоюзов, уволенные с текстильных предприятий, объединились, заняли цеха, изгнали автоматов-полицейских и объявили об экспроприации фабрик. В столице «натуральные» пайщики и «метисы» разгромили контору обанкротившегося акционерного общества и расправились с не успевшими удрать «натуральными» вице-директорами. А на одном из заводов «Пумперникель кибернетик компани» лишенные работы капроновые Евы разорвали на составные части директора, у которого единственным предметом натурального происхождения оказался батистовый носовой платок. Случаи захвата фабрик, разгромы магазинов, демонстрации, вооруженные столкновения ширились со дня на день… Дрогнули и заколебались самые священные устои государства. Западное полушарие стремительно катилось к катастрофе. Правительство теряло контроль даже над положением в столице…

Блумбумвейн собрал немногих уцелевших министров и потребовал чрезвычайных полномочий.

Получив их, он заявил:

— У нас остался только один выход, если он еще возможен… От покойного деда я слышал, что создание… гм… биоэлектрических моделей наших сограждан стало возможным благодаря открытию способа беспроволочной передачи особого вида энергии. Значительный процент разумных обитателей нашей страны получает всю энергию от совершенно секретных энергетических установок «Пумперникель кибернетик компани». Прекратив подачу энергии, мы немедленно выключим из обращения, так сказать «законсервируем», определенную часть населения, принимающего участие в беспорядках. Правда, этим самым мы, вероятно, выведем из строя и такие важные автоматически действующие устройства, как генеральный штаб, полицию и многое еще. Но… другого выхода не вижу. Я немедленно еду к Пумперникелю-младшему. Вместе с ним сегодня в полночь мы выключим секретные генераторы энергии. Завтра утром я обращусь по радио ко всем обитателям страны, которые в силу своих… гм, конструктивных особенностей не окажутся выключенными из обращения. Полагаю, что их будет не очень много, и это автоматически разрешит проблему безработицы. Я гарантирую работу всем действующим гражданам, в первую очередь при магазировании граждан, охваченных консервацией. В качестве временных складов используем тюрьмы, казармы, концертные залы и прочие помещения общественного пользования. После окончания магазирования будет проведен референдум и разработана новая конституция. Все! Закрываю заседание!…

Джо Рыжей Бороде повезло. Возвращаясь вечером к своему шалашу, он свалил топором здоровенного кабана.

— Придется созвать родичей, — объявил Джо, — иначе обидятся… Давно уже фуксисты не собирались у одного костра…

И Джо послал старшего сына Джека Отчаянного в соседний городок купить соли, а младшего — Тома Прыгуна — к ближайшему соседу, жившему в десяти милях у лесного озера. Сыновья Джо Рыжей Бороды поспешно сбросили деревянные башмаки и побежали исполнять приказание отца.

Джек Отчаянный вернулся глубокой ночью. Он принес на спине большой мешок соли.

— Зачем столько? — удивился Джо. — Запасы нам ни к чему. И где ты взял столько денег? За ту монету, что я дал тебе, раньше продавали две пригоршни соли.

— А там некому продавать, — сказал, помаргивая выгоревшими от солнца ресницами, Джек. — Там они вроде как бы все уснули. Никого добудиться не мог… Кричал, тряс их. Кого толкнешь посильнее, падает, как колода, и лежит. Вроде как ненастоящие… Я соль взял и пошел.

Джо почесал рыжую бороду и глубоко задумался. Целую ночь он не мог заснуть, ворочался с боку на бок на своей медвежьей шкуре. К утру решился:

— Пойду посмотрю, — сказал он жене — Косматой Джен. — Пока соберутся родичи, обернусь. Ты жарь кабана получше, чтобы был с хрустящей корочкой, да не забудь приготовить самые красивые глиняные миски. Если чутье меня не обманывает, пришло наше время…

Джо Рыжая Борода перекрестился на выцветшую фотографию святой Марии Фукс, взял сучковатый посох и пошагал в город.

К вечеру собрались родичи. Старики, присев на корточки у костра, степенно покуривали глиняные трубки. Молодежь занялась чехардой. Женщины помогали Джен. Солнце уже скрылось за мохнатыми лапами черных елей. В теплом неподвижном воздухе пахло сыростью, смолой, жареным мясом.

Вдруг невдалеке послышался натужный гул мотора, и на поляну, блеснув зеркальными стеклами, выкатился длинный, приземистый автомобиль. Запрыгав на кочках, он остановился. Дверь шикарной машины распахнулась, и глазам собравшихся предстал… Джо Рыжая Борода…

Впрочем, нет, это не мог быть Джо. Куда девалась его рыжая борода?… И потом на пришельце был черный фрак, узкие, в обтяжку, брюки, остроносые ботинки, атласный жилет. И все же это был Джо, потому что он сказал голосом Джо:

— Все собрались?… Олл райт, родичи!

Джен Косматая с ужасом уставилась на мужа.

Мум Кривозуб — самый старый из гостей — не выдержал:

— Зачем, зачем ты это сделал, Джо? — с глубокой грустью прошамкал он и заплакал.

Джо понимающе кивнул. Потом сдвинул на затылок черный цилиндр, щелкнул золотым портсигаром. Достал сигару. Прикурил от электрической зажигалки.

Затянувшись несколько раз, сказал:

— Кабана есть не будем… Приглашаю всех в ресторан Гранд-отеля. Не стесняйтесь, родичи, никого, кроме нас, не будет. Они там… прикрыли лавочку. Надо все начинать сначала. В этот ответственный момент родина призывает всех нас. Считайте себя мобилизованными, родичи. Кроме нас, в Западном полушарии никого не осталось… Мум Кривозуб, ты самый старший. Выбираем тебя президентом. Я буду министром по инвентаризации. Остальные пока думайте, кому какой портфель по способностям… Тома Прыгуна предлагаю послать, в качестве личного представителя президента Мума, в Восточное полушарие. Пусть отправляется сразу после ужина и заверит там, что у нас все в порядке, правительство сформировано. И что вмешиваться в наши внутренние дела не позволим…

— Надо бы прикинуть насчет погребальной команды, — задумчиво пробормотал президент Мум Кривозуб. — Ты набросал бы план, Джо… Я утвержу… А то те-то вонять будут…

— Не будут, — сказал Джо. — Нечему вонять… Самое большее поржавеют малость: они все давно уже не настоящие… Ну, поехали, родичи!

Теснясь, родичи полезли в машину. Кто помоложе устроился снаружи на плоском багажнике. Только для Тома Прыгуна не хватило места. Он не обиделся и легко потрусил вслед плавно покачивающейся на лесных кочках машине.

На поляне осталась только кабанья туша над угасающим костром да выцветшая фотография Святой Марии Фукс на стволе вековой ели…

Профилактика

— Следующий!

— Том Гарднер, сэр.

— Становись… Так… Подключаю электроды. Ни о чем не думать… Так… Когда проходил проверку последний раз?

— 7 октября 1984 года, сэр.

— Опоздание — неделя. Заплатишь штраф. Так… Эй, я же сказал — ни о чем не думать.

— Я был болен, сэр, поэтому не мог явиться на прошлой неделе.

— Так… Справка есть?… Хорошо… Готово. Отключаю электроды. Давай паспорт. Вот получай… девяносто пять процентов лояльности, гарантия плюс-минус три процента. Следующий!

— Но почему девяносто пять, сэр? У меня всегда было сто.

— Было сто, а теперь девяносто пять. Все живет, все изменяется, ты тоже.

— Но я не изменился. Я все тот же. Работаю клерком у Джонсона и Кь. Это, может быть, машина?…

— У машины точность плюс-минус один процент. А если хочешь знать, ты потерял свои пять процентов, когда услышал о штрафе. В твоем мозгу возник устойчивый индекс протеста. У абсолютно лояльных граждан нашего государства этого не должно быть. Следующий!

— Но я не виноват, сэр. Я даже готов заплатить штраф, если вам угодно.

— Припомни об этом, когда придешь сюда через полгода. Следующий!

— Салли Кавиш, сэр.

— О, мое почтение! Пожалуйте сюда, красотка. Вот так! Чуть-чуть левее. Подключаю электроды. А теперь минутку полного спокойствия. Прошу ни о чем не думать. Абсолютно ни о чем. И даже об этом… И об этом тоже… О, черт! Пардон, моя милочка. Так у нас ничего не получится. Я же просил — ни о чем не думать. От всего абстрагируйся.

— От всего абстра… что, сержант?

— Ничего… Просто ни о чем не думайте. Несколько секунд… Только несколько секунд. Проклятие, при чем тут пять долларов?

— О, сэр, именно пять долларов мне не хватило вчера на чудесный новый джемпер. И вообразите, муж, такая скотина, отказал.

— Разумеется, это весьма неприятно… Да перестаньте наконец думать о муже. Увидите его вечером и скажете ему все это…

— Я не могу не думать, он меня очень обидел.

— Послушайте, мэм. Проверка лояльности у каждого сознательного гражданина не должна занимать более одной минуты. Эта норма утверждена федеральным бюро. А вы, пардон, торчите перед аппаратом уже пять минут и ни с места. Можете вы несколько мгновений ни о чем не думать?

— Постараюсь, сэр.

— Ну, я жду…

— А я ничего и не думаю.

— Три дюжины бочек рогатых чертей! Вы понимаете, что такое ни о чем не думать? Не понимаете?… О-о!… Придется докладывать шефу. Алло, старший сержант О'Патрик? Я — сержант Джонс. Тут у меня миссис Салли Кавиш. С ней ничего не получается. Она не может ни о чем не думать… Что на экране? Невообразимый горох с капустой, сэр. Ничего понять нельзя. Шляпки, платья, чулки, какая-то старая шкура.

— Это натуральная выдра, сержант. Мне Тото обещал достать на горжетку.

— Помолчите, вы, я говорю не с вами. Да, шеф, это был ее голос… Что еще? Трудно понять. По-видимому, обрывки кадров из каких-то кинофильмов. Что за фильмы? Не могу разобрать. Каша… Сейчас спрошу у нее. Миссис Кавиш, вспомните, какие фильмы вы смотрели на прошлой неделе… О, черт!… Это я не вам, сэр. Сплошная порнография и вестерны!… Что? Дать сто процентов? О`кэй, сэр. Вы свободны, миссис Кавиш. Ваш паспорт. Поздравляю, сто процентов лояльности Следующий!

— Здорово, сержант. Меня зовут Ник Смокри. Куда и чего?

— Первый раз, парень?

— Именно. Вчера стукнуло шестнадцать.

— О'кэй, Ник. Это чертовски просто. Стань туда и минутку ни о чем не думай. Ты это должен уметь…

— Здесь даже и о девочках нельзя думать, сержант?…

— О-ля-ля! А у тебя, вижу, губа не дура, парень. Первый сорт девчонка! Бьюсь об заклад, ты ее видел в фильме.

— Нет — настоящая. И живет недалеко отсюда.

— Подождите-ка. А вот эта?… Ух ты! И эта настоящая?

— Ага!

— Слушай, Ник, зачем тебе две? Познакомь с одной меня. Познакомишь?

— Ладно. Приходи сегодня вечером в бар «Под палтусом».

— О'кэй. Давай твою метрику. Получай, Ник, первые сто процентов. До вечера!… Следующий! Следующий, говорю! Неужели все?… Э-э, а ты, бабка, чего ждешь?

— Прислали на проверку, милай! Доктор Осслоп послал. Иди, говорит, старая, пускай тебя по всем индиксям проверят, что там у тебя внутри скрывается. Пускай они рентгену всей твоей… этому сделают. И справку дадут.

— Так сюда и послал?

— Так и послал, милай. Бумажку дал. Да я ее кудай-то задевала. Не найду.

— Чудеса! Ведь тебе, бабушка, верно уже за восемьдесят?

— Девяносто три, красавчик!

— О'кэй! А мы проверяем от шестнадцати до семидесяти пяти. Тебя не надо проверять, бабушка. Иди домой.

— Это как же домой! Это что ж, так мне и помирать без проверки? Доктору Осслопу я чего скажу? Ты мне тут колесо не крути, парень. Проверяй и справку давай. А не хочешь проверять, я жаловаться пойду. Я законы знаю… Не смотри, что старая. Меня знаешь до чего боятся? Соседа Смайса три раза из петли вынимали. Вот так!… Давай свое дело делай и помалкивай.

— Вот поговори с такой. Ну и денек. Собачья должность. Послушай, бабушка…

— Раздеваться, что ль, красавчик? Совсем, что ли?

— Этого еще не хватало. Подожди! Ты что, первый раз тут?

— Первый раз, миленький.

«Ясно! И спрашивать нечего было. Эти проверки ввели десять лет назад. Ей уже тогда было за восемьдесят. Что за осел послал ее».

— Эй, слушай, бабушка, ничего не выйдет. Машина не в порядке.

— А ты поправь. Мне не к спеху. Подожду.

— Долго ждать.

— Ничего. Я работку с собой взяла. Буду вязать помаленьку.

— Вот старая ведьма!…

— Чего-чего?

— Это я с машиной, бабушка, разговариваю.

— Ну давай-давай…

Вспыхивает большой экран на стене. На экране лицо инспектора Смита начальника отдела в федеральном бюро по проверке лояльности. Сержант Джонс вскакивает с места и застывает в положении «смирно».

— Докладывайте, сержант, — разрешает с экрана инспектор.

— За время моего дежурства, — начинает Джонс и умолкает, похолодев от ужаса. «Бабка, — вспоминает он. — Проклятая бабка! Если инспектор ее заметит…» Перед глазами Джонса вспыхивают огненные строки параграфа N_186 — «присутствие посторонних в аппаратной во всех случаях, когда оно не вызвано непосредственной необходимостью определения индекса лояльности, строго запрещается». Джонс косит глаза в угол аппаратной. Старуха расставила складной стульчик и, сидя на нем, быстро двигает спицами: вяжет что-то длинное, как солитер. — За время моего дежурства… — хрипло повторяет Джонс.

— Что вы там мямлите! — раздраженно бросает с экрана инспектор. Забыли форму отчетности? Число прошедших проверку за последние сутки, средний индекс лояльности, количество профилактических арестов. Я жду.

— «Суммированный суточный итог работы районного пункта по проверке лояльности, — вспоминает Джонс параграф N_217 «Особых правил», — является секретным и ни при каких обстоятельствах не подлежит разглашению. За разглашение виновный…» — дальше мысли Джонса начинают путаться.

— Ну же, — кричит с экрана инспектор. — Вы что, пьяны, заболели?… Цифры, быстро!

— Семьдесят восемь, девяносто и пять десятых, ноль, — шепчет Джонс.

— Хорошо. Обращаю ваше внимание, сержант, на несколько завышенный средний индекс лояльности и особенно на отсутствие профилактических арестов, — цедит сквозь зубы инспектор. — Проверьте место нуля индикатора лояльности, а при подведении итогов округляйте в сторону уменьшения. И не будьте формальны. Вызывайте ваших клиентов на откровенность. Вы поняли? Завтра в тринадцать ноль-ноль сами явитесь для внеочередной проверки лояльности. Все!

Экран гаснет, и сержант Джонс вздыхает с облегчением. Потом с ненавистью смотрит на старуху.

— Ну, погоди, — бормочет он. — Я тебе устрою «рентгену» по всем «индиксям». Ведь, кажется, был такой один пункт в правилах…

Джонс торопливо листает пухлый томик «Особых правил».

— Ага! Есть: «Каждый совершеннолетний гражданин, находящийся в здравом уме и твердой памяти…» Гм, в здравом уме, — повторяет Джонс и с сомнением косится на старуху… — Ничего, сойдет, — тут же решает он. Значит, «находящийся в здравом уме… может быть в любое время допущен к проверке лояльности по собственному желанию». «По собственному желанию» этот параграф никогда не применяется. Не мудрено, что я забыл его.

Джонс откладывает «Правила» и многозначительно откашливается.

— Ну-с, — говорит он. — Начнем!

Старуха клюет носом. Она задремала.

— Эй, бабушка, — повышает голос Джонс. — Проснись. Фамилия, имя?

Старуха вздрагивает и роняет вязанье. С испугом глядит на сержанта.

— Фамилия, имя, — повторяет Джонс.

— Фу ты, напугал, — недовольно бормочет старуха. — Наладил машину-то?

— Наладил! Как тебя звать?

— Меня-то?… Мелания Фукс по мужу, а девичья моя фамилия Воречек.

— А девичья твоя фамилия мне ни к чему. Фукс, значит. Гражданство у тебя какое?

— Здешнее. Я, милай, тут всю жизнь прожила. Несмышленышем меня сюда привезли. Отец-то мой из Польши перебрался. Еще, почитай, до первой войны.

— Ладно! Иди становись вон туда.

— В шкаф-то в этот? А раздеваться где?

— Да не надо раздеваться. Так все сделаем.

— Ты смотри, милай, делай как полагается. Чтобы все видно было.

— Будет, будет. Ты не сомневайся. Насквозь тебя увижу. Лезь. Вот так. А теперь подумай, бабушка, о том, что тебе больше всего на свете не нравится.

— Это про что же, значит?

— Про что хочешь, что тебе не по душе: цены, налоги, пенсия по старости. Ты пенсию получаешь?

— Мало, милай!

— Вот и об этом подумай. Словом, обо всем, что тебе хотелось бы изменить.

— Это чтобы желчь разлилась?

— Вот именно.

— Не вредно это мне будет, сыночек?

— А без этого нельзя. Ничего у нас с тобой не получится.

— Ну давай, попробую…

— Пробуй, бабушка, пробуй… Вот так. Хорошо, очень хорошо! Ай да старая! Да ты, оказывается, самый что ни на есть «подрывной элемент» в нашей стране. Хватит, хватит! У меня уже прибор зашкалило. Вылезай.

— Ну как? Увидел что?

— Все видел. Плохо твое дело. Придется тебя изолировать. Опасная ты для окружающих.

— Это куда же ты меня изолировать хочешь? В санаторий, что ли?

— Там видно будет. Пока в полицейский участок.

— Очумел? Идол!

— Тихо! За оскорбление должностного лица могу оштрафовать.

— Тещу свою штрафуй. Жулик! Меня доктор Осслоп послал кишки проверить, а ты мне на голову трубу наводишь. Я тоже кое-что понимаю. Не маленькая.

— Фу ты, черт! Кишки! Почему сразу не сказала?

— А ты что, сам не видишь? При аппарате сидишь, а не видишь. Все вы жулики, дармоеды, олухи недоученные.

— Не ори, старая. Как бы там ни было, случайно или не случайно, выявил я в тебе опасного подрывного элемента. И теперь выход может быть только один… Алло, старший сержант О'Патрик? Докладывает сержант Джонс. Прошу срочно прислать полицейскую машину! Так точно, весьма опасный. Процент лояльности — ноль. Так точно! Зовут Мелания Фукс. Лет — девяносто три. Так точно, жду! Рад стараться, господин старший сержант!

Триумф медицины

— Джон Смокри, по прозвищу Косой Ангел, вы обвиняетесь в убийстве четырех человек. Признаете себя виновным?

— С вашего разрешения, категорически нет, господин судья.

— Следствием установлено, что останки преподобного Гью Кесснера обнаружены в вашей гн… нелегальной… гм… гм… лаборатории.

— Вы делаете мне большую честь, господин прокурор, называя этот гнусный подвал лаборатррией. А что касается останков пройдохи Гью, там были, если мне память не изменяет, только кожа и немного костей.

— Значит, вы признаетесь?

— Рад был бы доставить вам удовольствие, господин прокурор, но я присягал говорить правду, и только правду. С этим Гью было так: парень с отрочества страдал меланхолией. Именно поэтому он и сделался преподобным.

— Джон Смокри, по прозвищу Косой Ангел, это к делу не относится.

— Виноват, господин судья. Но из-за меланхолии все и началось. Он мечтал помочь пастве и к тому же был здоров как бык…

— Обвиняемый, говорите по существу дела.

— Так точно сэр. Господин Плюсс-младший — генеральный директор «Плюсс корпорейшн» — лежал после инфаркта. С ним было совсем плохо. Срочно требовалось новое сердце, а донора под рукой не было. Имелись и другие заявки — печенок две, одно легкое, восемнадцать метров тонких кишок, сколько-то там толстых, селезенка, почек пять штук… Сейчас всего не припомню…

— Вы хотите сказать…

— Именно, господин прокурор. Преподобный Гью Кесснер согласился принести себя в жертву. Сам согласился. В конце концов, такие поступки не должны проходить бесследно. Он понимал, что это ему зачлось бы там… как-никак, вечность не шутка… Всегда лучше иметь гарантию.

— Обвиняемый, высокий суд не интересует ваше мнение о вечности. На останках преподобного Гью Кесснера обнаружены следы насилия. Череп был проломлен тяжелым предметом в двух местах. Что вы скажете по этому поводу?

— Очень сожалею, господин прокурор. Это произошло позже… от неосторожного обращения. На голову заявок не поступало. Один из моих ассистентов решил испытать… прочность черепа покойного Гью… Заверяю вас, господин судья, череп оказался высокого качества…

— Обвиняемый, прекратите ваши заверения. Расскажите суду, при каких обстоятельствах пастор Кесснер стал покойником.

— Виноват, господин судья, сначала он стал донором, а уж потом, извините, покойником.

— В данной ситуации это дела не меняет. Объясните все по порядку господину прокурору и высокому суду.

— Но я уже объяснял, господа. В приступе меланхолии и заботясь о спасении своей бессмертной души, преподобный Гью Кесснер решил стать донором. Решил сам, без всякого принуждения. И распорядился о соответствующем завещании. Сердце он завещал господину Плюссу-младшему, печенку…

— Завещание в актах отсутствует. Где оно находится?

— Затрудняюсь сказать, господин прокурор. Но я сам его видел.

— Гм… Кто еще может подтвердить, что такое завещание действительно существовало?

— Наследники, господин судья. Я хочу сказать — все те, кому преподобный Гью завещал некоторые части своей земной оболочки. Например, господин Плюсс-младший и все остальные. Кстати, я слышал, что господин Плюсс уже вышел из больницы…

— Хорошо, по делу об убийстве преподобного Гью Кесснера будет проведено дополнительное расследование.

— Высокий суд, я протестую. Почему господин прокурор пользуется термином убийство, когда речь идет всего-навсего об операции пересадки органов от одного донора семи или восьми страждущим. Кажется, шестеро из них уже выздоровели после операции? И в отличие от преподобного Гью Кесснера, все они — общественно полезные люди…

— Обвиняемый Джон Смокри, суд отклоняет ваш протест до момента, когда будет установлено, что завещание Гью Кесснера действительно существовало. Переходим к обстоятельствам смерти Гины Джонс. Что вы можете добавить к показаниям, которые дали следователю?

— А с вашего разрешения, что именно я ему говорил?

— Обвиняемый Джон Смокри, вам это должно быть известно. Ведь это ваши показания.

— Но, господин судья, у меня случаются провалы в памяти. Сами знаете… как с этой синтетикой. Я даже подумываю, не заменить ли левое полушарие…

— Суд не интересуют ваши планы на будущее. Мы заняты исключительно выяснением вашего прошлого… Будете вы отвечать или нет?

— Я в величайшем затруднении, господин судья, я не знаю, кто такая Гина Джонс.

— Обвиняемый, не прикидывайтесь идиотом. Судебные эксперты подтвердили, что вы вполне вменяемый человек.

— Вы имеете в виду господина доктора Фумса и доктора Эмке? Позвольте напомнить высокому суду, что у доктора Фумса правое полушарие синтетическое, старого образца, а что касается левого… Имею ли я право нарушить здесь профессиональную тайну, господин судья?

— Какую еще тайну? Что вы плетете?

— Три года назад доктор Фумс попал в автомобильную катастрофу. С проломленным черепом его доставили в центральный госпиталь. Положение было критическое, и дежурный хирург… у него не было другого выхода, сэр…

— Черт побери, обвиняемый Джон Смокри, объясните, в конце концов, суду, в чем дело.

— Так точно, господин судья. Ваше требование — это как раз то, что мне необходимо. Оно снимает с меня ответственность за разглашение… одного печального недоразумения. Как я уже говорил, у дежурного хирурга не было другого выхода, и он обратился ко мне…

— Уточните, обвиняемый, когда это произошло?

— Три года назад, господин прокурор.

— Я прошу высокий суд принять к сведению показания обвиняемого, что он уже три года назад занимался незаконной спекуляцией пересадочным материалом. Статья 2018, параграф 5 уголовного кодекса нашей страны.

— Но, сэр…

— Что именно вы тогда доставили в центральный госпиталь для пострадавшего доктора Фумса?

— Левое полушарие, сэр, но…

— Так! Откуда оно у вас оказалось? Кто был донором?

— С вашего разрешения, баран, сэр.

— Что такое? Кто?

— Баран. Четырехлетний баран по кличке Кока. Ничего другого под рукой у меня не было, но… я не счел возможным отказать дежурному хирургу центрального госпиталя. Человек должен как-то сводить концы с концами.

— Обвиняемый Джон Смокри, вам будет предъявлено дополнительное обвинение в мошенничестве. Статья 14, параграф 117 уголовного кодекса. Итак, вы утверждаете, что господин доктор Фумс…

— Именно, сэр. Насколько мне известно, операция прошла успешно, и вот уже три года он… Мне крайне неприятно, что из-за этого пустяка я теперь вынужден опротестовать судебную экспертизу. Что касается доктора Эмке… Виноват, господин судья, мне трудно говорить, в зале такой шум…

— Тихо, господа, иначе я вынужден буду распорядиться очистить зал. Вы там, прошу успокоиться. Что такое?… Доктор Эмке? Вы просите эту часть допроса перенести на закрытое заседание? И отказываетесь от вашей экспертизы?

— Вот видите, господин судья, я же говорил.

— Помолчите, обвиняемый, я сейчас разговариваю с доктором Эмке… Хорошо, господин доктор, суд принимает к сведению ваше заявление. Итак, обвиняемый, вы продолжаете настаивать, что особа по имени Гина Джонс вам неизвестна?

— Продолжаю, господин судья. Я даже полагаю, что Гина Джонс была… клиенткой кого-нибудь из… моих конкурентов. Следователь что-то перепутал, а я во время следствия был слишком взволнован. Не заметил ошибки. Я отказываюсь от своих показаний, данных господину следователю.

— Как, вообще отказываетесь?

— Нет, что вы, господин прокурор. Только в отношении Гины Джонс. А в остальном я чист как стеклышко.

— Не торопитесь, обвиняемый. Переходим к третьему пункту обвинения.

— Слушаю вас, господин прокурор.

— В холодильниках вашей нелегальной… гм… лаборатории обнаружена некая существенная часть человеческого тела, не принадлежащая покойному Гью Кесснеру, ибо у последнего она оказалась на месте. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Ровно ничего, господин прокурор.

— То есть как? Теперь вы отказываетесь отвечать на вопросы прокурора?

— Избавь меня бог, господин прокурор. Я только хотел сказать, что эта часть не моя.

— Охотно верю. Однако как она очутилась в вашем холодильнике?

— Мне ее передали на хранение.

— Кто?

— Некий Тракш. Это очень богатый человек, сэр. И у него мания. Он себе заменил почти все. Вероятно, и это хотел заменить, но позднее…

— Он не говорил вам, откуда это у него?

— Не говорил, сэр. А я человек нелюбопытный… Он пришел, оставил, заплатил за хранение за год вперед. И уехал путешествовать. Я готов допустить даже, что эта штука — контрабандная. Может быть, из Африки? Иначе зачем бы Тракш пришел ко мне? Ведь он мог оставить ее в спецсейфе одного из государственных банков.

— Обвиняемый Джон Смокри, вам будет предъявлено еще одно обвинение. Незаконное хранение контрабанды. Статья 17, параграф 39 уголовного кодекса.

— Простите, господин прокурор. Относительно контрабанды это только мое предположение. Господин Тракш мог приобрести эту штуку и законным путем. Разве наш гуманный закон запрещает…

— Довольно демагогии, обвиняемый. Наш гуманный закон ничего не запрещает своим гражданам, за исключением того, что он не разрешает. А не разрешает он, в частности, нерационально и расточительно использовать поголовье страны, превращать здоровых, полноценных граждан в пересадочный материал для тех, кто нуждается в ремонте и может заплатить за него любую цену. Вам понятно, обвиняемый?

— Вполне, господин судья. Это же так просто. Тем не менее вы сами, господин судья, когда вам понадобилась поджелудочная железа…

— Обвиняемый, я лишу вас слова. Хамство какое! Заверяю высокий суд, что обвиняемый позволяет себе грязные инсинуации.

— Но я ничего не сказал…

— Замолчите, обвиняемый… Да, я действительно вынужден был заменить себе поджелудочную железу. Но она от трупа. У меня есть справка со всеми печатями. И соответствующее разрешение было.

— Правильно, господин судья. Но этим трупом стал мой коллега, которого вы по соответствующей статье закона отправили в лучший мир, хотя он этого и не заслуживал.

— Тихо! Тихо, повторяю! Я прикажу очистить зал. А вас, обвиняемый, я лишаю слова.

— Но, господин судья, допрос не окончен, у меня есть еще вопросы к обвиняемому.

— Виноват, господин прокурор. Вы можете спрашивать. Обвиняемый Джон Смокри, извольте отвечать на вопросы господина прокурора. Только на вопросы. И ни полслова больше. Вы поняли?

— Понял, господин судья. Ни полслова…

— Обвиняемый, следствием установлено, и вы это признали, что вами четыре года назад совершено убийство с целью грабежа. Убитый — некий Петрос Буарос — был гимнастом в цирке. Вы убили Петроса Буароса, чтобы завладеть его сердцем, легкими, почками, мочевым пузырем и так далее… Вот здесь у меня список — всего тридцать четыре наименования. Вы подтверждаете?

— Подтверждаю, господин прокурор.

— Превосходно. Родственники пострадавшего предъявили гражданский иск. Они требуют возвращения награбленного вами или возмещения стоимости по рыночным ценам. Это помимо ответственности за убийство.

— По рыночным я не согласен. Я буду разорен. Если они согласятся на компенсацию по твердым государственным ценам…

— Обвиняемый, здесь суд, а не биржа. Здесь не торгуются. Кроме того, компенсация не самое главное. Что вы сделали с имуществом, перечисленным в списке?

— Если мне память не изменяет, я использовал тридцать два наименования. Две детали оказались невысокого качества. Я их подарил хирургу, который делал операцию. Думаю, он их потом тоже пустил в дело.

— А тридцать два? Кому вы их продали?

— Никому не продавал.

— Так что вы с ними сделали?

— Я, извините, воспользовался ими сам…

— То есть? Прошу объяснить!

— Неужели не понятно, господин прокурор? За год до этого конкуренты подстерегли меня… И превратили в отбивную. Я провалялся несколько месяцев, и когда вышел из больницы, был ни на что не годен. Я не протянул бы и полгода, если бы не наша медицина. Мы живем в великолепную эпоху, господин прокурор… Эпоха триумфа медицины… Мне заменили почти все, и, как видите, я теперь выгляжу неплохо для своих лет.

— Значит, все, что принадлежало Петросу Буаросу?…

— Оно здесь, господин прокурор, за исключением двух наименований. И функционирует превосходно. Я очень доволен этой заменой… При аресте вы не учли одного обстоятельства: старого Джона Смокри, прозванного Косым Ангелом, давно не существует. От него сохранился лишь скелет, да и то без пальцев левой руки. Юридически скелет не может быть ответчиком. А все остальное, господа, как вы легко можете убедиться, не имеет ничего общего со старым Джоном Смокри. Желудочно-кишечный тракт и прочее — от Петроса. Мозги синтетические — образец ЗГЛ с гарантией лояльности на пять лет; срок гарантии еще не истек. Я был в числе первых, кто согласился на эту операцию; мне ее сделали бесплатно. И знаете, не жалею… С гарантией спокойнее. Остальное… Ну, остальное приобретено на стороне, кое-что по случаю. Кожа, например, одного шведа. Прекрасного качества, гладкая, без волос… Нет-нет, не подумайте ничего плохого, господин прокурор. Я ни на кого не намекаю. А что касается шведа, он утонул, этот бедняга, причем совершенно законно. Кожу мне уступили в рассрочку его родственники.

Высокий суд, прошу освободить меня из-под стражи. Оставаясь Джоном Смокри по документам, я фактически — по внутренней сути своей — давно таковым не являюсь. Я — модернизированное среднее арифметическое нескольких индивидов старого образца — рядовой, лояльный гражданин нашей процветающей страны и эпохи… Как таковой, я, разумеется, ни в чем не виновен…

Суд после короткого совещания счел возможным освободить обвиняемого из-под стражи. По настоянию прокурора с обвиняемого была взята подписка не оперироваться более впредь до выяснения степени ответственности модернизированного Джона Смокри за правонарушения, совершенные Джоном Смокри старого образца.

Брефанид

В издательстве МППФ — Мировая порнография, приключения, фантастика младший редактор Олл Флипс выдвинулся после того, как изобрел порнографометр — несложный полуавтомат на полупроводниках, размером с магазинную кассу. Прибор был прост в обращении и очень удобен. Входными данными служили условные индексы. Их мог без труда подсчитать механически любой редактор средней квалификации, полистав рукопись. В индексы по специальной таблице вводилась поправка на «интеллигентность потребителя» величина крайне малая, а для некоторых читательских групп вообще стремящаяся к нулю.

— Понятно, — сказал Главный редактор издательства, познакомившись с новым прибором. — Значит, средней коэффициент порнографичности, обеспечивающий массовый сбыт, вы принимаете равным…

— От трех до пяти, сэр, — поспешно пояснил Флипс.

— А у этой рукописи? — поднял мохнатые брови главный редактор.

— Двенадцать, сэр.

— Так это хорошо или плохо?

— Плохо, сэр. Нельзя пересаливать! С вашего разрешения, даже в этом нельзя пересаливать, сэр. А автор рукописи, как бы это вам объяснить… Вот, например, на первой же странице героиня…

— Ладно, — прервал Главный редактор. — Знаю. Читал! Книга уже в производстве. Пусть печатают. Думаю, на нее найдутся любители… И имейте в виду, Флипс, если, вопреки вашему карканью, тираж разойдется, я прикажу вышвырнуть вон и прибор, и вас. За что? А вот за это самое — за философию, критиканство и коэффициенты. Понятно?… Ну, а если вы все-таки окажетесь правы… посмотрим…

Коэффициент, подсчитанный с помощью порнографометра, не подвел Флипса: книгу не покупали. Почти весь тираж остался лежать на складе.

Впрочем, это было уделом многих книг, изданных в МППФ. Злые языки — а где их нет! — даже утверждали, что Флипс не очень рисковал, предлагая Главному свое изобретение и коэффициенты. Качество подавляющего большинства рукописей, принимаемых главной редакцией, было таким, что зашкаливало любые приборы…

В начале XXI века нарастающая волна кибернетизации докатилась и до издательств. Наиболее трудоемкие операции, требовавшие в недалеком прошлом применения старинных ножниц и клея, уже были механизированы, и конкурирующие издательства стремились полностью автоматизировать работу над рукописями. Поэтому порнографометр также был принят на вооружение и занял скромное место в ряду редакционных полуавтоматов между идеемером старой конструкции и электронным «Максмином» — последней новинкой, гордостью издательства и грозой авторов. Этот «Максмин» — а полное его название было «Электронный калькулятор для обоснования максимальной редукции к минимуму авторского гонорара» — один заменял целую гонорарную группу бухгалтерии и приносил директорам издательства солидный годовой доход.

Не забыли и про Олла Флипса. Вскоре он был назначен редактором, а когда в отделе фантастики сошел с ума один из старших редакторов, неосторожно прочитавший подряд несколько новых рукописей, Флипса перевели в отдел фантастики. Вот здесь-то и расцвели новаторские таланты новоиспеченного старшего редактора. Перед Флипсом раскрылось необозримое поле деятельности. Фантастика слыла самой отсталой ветвью литературы. Литературные критики считали ниже своего достоинства заниматься таким несерьезным жанром. Никто еще не изобрел теории и не придумал истории фантастической литературы, и Флипс решил срочно восполнить пробелы. Прежде всего Флипс проанализировал исторические корни фантастики и убедительно доказал ее божественное происхождение. Первым фантастом оказался господь бог. Согласно Флипсу, бог вступил на стезю фантастики в тот самый момент, когда задумал создать рай на земле. Потом появились новые фантасты: пророки, апостолы, великомученики и святые, бродяги-трубадуры, юродивые, бабки-сказочницы, ученые, журналисты, писатели…

Когда Флипс добрался до середины XIX века, он начал смутно предполагать, что в так называемом искусстве устного и печатного слова, кроме фантастики, вообще ничего не существует. Анализ литературы XX века окончательно убедил Флипса, что фантастика — это всеобщая форма литературы. В том или ином виде фантастика присутствует в любом произведении любого жанра: во всех романах, повестях, рассказах, поэмах, учебниках, задачниках, в любой монографии, гипотезе, теории, в каждой газетной статье и заметке, в каждом устном высказывании почти на любую тему.

Флипс сам был ошеломлен своим открытием. Он написал кучу ученых статей, в которых подробно обосновал главнейшие выводы своей теории. Первый вывод Флипс формулировал так: фантастика — всеобщий метод литературы. Доказывалось это гениально просто: прежде чем что-то написать или сказать, надо подумать. Когда человек думает, он обязательно выдумывает. Человек не может не выдумывать. Таково его свойство. Раз человек думает и что-то выдумывает, значит, он уже на дороге фантастики, он — фантаст…

— Позвольте, — возражали Флипсу оппоненты, — но ведь так происходит далеко не всегда. Сплошь и рядом говорят и пишут не думая. Как же тогда?…

Флипс был настолько объективен, что не мог не согласиться.

— Замечание моих уважаемых коллег существенно, — объявил он в следующей статье. — Но именно это замечание и дает ключ к исходной классификации литературы… Что получается, когда пишут не думая? Ахинея. Итак, всю мировую литературу следует подразделить на два основных вида: фантастику и ахинею. Каждая из них в свою очередь подразделяется…

И Флипс создал стройную классификацию всех существующих ветвей и жанров литературы, взяв за основу предложенное деление. Эта классификация почти не отличалась от общепринятой, но когда она была завершена, Флипс с изумлением обнаружил, что тематика отдела, в котором он теперь работает, уходит корнями в оба открытых им исходных направления литературы. И тогда Флипс поспешил сформулировать свой знаменитый третий вывод: в современной научно- и ненаучно-фантастической литературе фантастика и ахинея переплетаются столь тесно, что нет никакой возможности разделить их; это переплетение служит Положительным фактором, ибо позволяет исходным Направлениям оплодотворять друг друга.

Заложив прочные основы теории жанра, Флипс решил привести в порядок тематику. Исходная мысль была предельно простой: в фантастике, как, впрочем, и в иных видах литературного творчества, авторы не должны повторяться. Исчерпал тему — переходик следующей. А если кто-то уже использовал эту тему до тебя, не берись за нее. Ищи свое… Разве это мыслимо, что в поэзии три с половиной тысячи лет все пишут о любви, луне и розах? Маразм!… Флипс даже потер руки от удовольствия при мысли о том, что он еще доберется до этой самой поэзии…

Но пока на очереди была фантастика и ее темы. Лентяи-фантасты не задавали себе слишком много труда и, словно сговорившись, без конца писали об одном и том же: роботы, киберы, космические гости, динозавры. Тьфу! Здесь требовалась коренная ломка… Надо было дать в руки редакторов безотказное оружие, с помощью которого они каленой метлой отметали бы все неоригинальное.

Так родилась идея электронного Брефанида — Большого регистра фантастических идей. В сущности, все оказалось до смешного простым. Флипс воспользовался подержанным электронным мозгом среднего класса. В ячейки электронной памяти Брефанида были внесены из картотек данные о тематике фантастических и научно-фантастических идей и ситуаций, начиная с Библии и кончая полным собранием сочинений известного фантаста Бери Бреда. Флипс не без основания считал, что после Бреда никто уже не смог сказать в фантастике ничего оригинального.

В электронной памяти Брефанида фантастические идеи делились на классы, классы — на подклассы, подклассы — на группы, группы — на подгруппы, подгруппы — на семейства, семейства — на роды, виды и морфы. Морфа была исходной формой — самой идеей, которую нес в литературу автор. Так, например, если автор хотел рассказать о кибернетической кошке, то эта исходная идея в электронной памяти Брефанида была закодирована по следующей системе: морфа — кошка кибернетическая (образец 1964 года, автор Мышкина), вид — домашняя, род — женский, семейство — кошачьих, подгруппа киберов животных, группа — роботы, подкласс — «возможности роботов», класс — «Кибернетика». Условный индекс кошки кибернетической в электронной памяти Брефанида был: А — 0 — 3 — 7 — 13 — 21 — 184. Последняя цифра индекса означала число повторений темы. Оказалось, что тема кошек-киберов после 1964 года была использована фантастами 184 раза. Однако эта цифра отнюдь не была рекордной. Например, подгруппа идей, обозначенная номером 38 — «Прохождение через космическую пыль» из группы 3 — «Аварии», подкласса 2 — «Космические происшествия», входящего в класс 5 «Космические путешествия», — обыгрывалась в фантастических рассказах и повестях восемьсот тридцать четыре раза, а вымершие слоны — мамонты свыше пяти тысяч раз…

Само собой подразумевалось, что реакция Брефанида на идеи, в разной степени использованные предыдущими авторами, должна быть различной. Брефанид будет первой ступенькой той лестницы, которую, по мысли Флипса, должен пройти каждый автор, приносящий свое фантастическое произведение в издательство МППФ.

Так как абсолютно оригинальных научно- и ненаучно-фантастических идей, по-видимому, уже не существовало, Флипс, после долгих размышлений, решил, что его Брефанид будет пропускать в редакцию фантастики только тех авторов, которые приносят рассказы и повести с идеями и ситуациями, повторенными в литературе менее пятидесяти раз. Если автор принесет рассказ, идея которого уже повторялась в фантастике от пятидесяти до ста раз, Брефанид мягко отклонит предложение и отечески посоветует автору написать новый рассказ с более оригинальной ситуацией. Если автор предложит произведение с идеей, использованной в литературе от ста до пятисот раз (например, «кошка кибернетическая»), Брефанид молча и сурово укажет автору на дверь. Ну, а если окажется, что последняя цифра индекса идеи превышает пятьсот, по знаку Брефанида в кабинете появляются специальные роботы — хранители приоритета идей. Если автор не успевает удрать, роботы-хранители приоритета отбирают у него рукопись, заставляют автора проглотить первую и последнюю страницу второго экземпляра. Остатки рукописи конфискуются, а сам автор выбрасывается на улицу. Вся эта экзекуция происходит под аккомпанемент громоподобного рычания Брефанида.

Совершенно особая церемония предусматривалась на случай появления автора с фантастическим произведением, идея которого в прошлом была использована менее десятка раз. Установив, что последняя цифра индекса меньше десяти, Брефанид автоматически включал бы специальную звуковую ленту. Оркестр играл туш, и все редакторы отдела, поднятые по тревоге, выбегали бы встречать автора. В этом случае и гонорар, и слава были уже несомненны.

Спустя несколько месяцев готовый Брефанид, начиненный полным регистром научно- и ненаучно-фантастических идей, сгруппированных в двенадцать классов, пятьдесят семь подклассов, триста восемьдесят групп, тысячу восемьсот сорок подгрупп, сорок тысяч девятьсот семьдесят семь семейств и так далее, был представлен на суд Главного редактора.

Внешне оформленный под солидного мужчину средних лет с седеющими висками и круглыми, без особого выражения, глазами, Брефанид чем-то напоминал Главного редактора.

Кажется, это сходство пришлось не по вкусу Главному, и он нахмурился.

— Понятно, — ворчливо бросил Главный редактор, выслушав объяснения Флипса. — Значит, борьба за оригинальность идей. Говорите — сбыт будет обеспечен? Ну, а где ваши авторы возьмут новые идеи? Придумают? Так… А пока они будут придумывать, что прикажете печатать?

— Если оригинальных окажется мало, — сказал Флипс, — предлагаю пока переиздавать. Будем переиздавать классику с самыми низкими индексами повторяемости идей. Теперь при помощи Брефанида мы без труда узнаем, что следует переиздавать в первую очередь. Не надо будет ломать голову над планом переизданий. А читатели как будут довольны… Нельзя же без конца пичкать их одними мамонтами…

При слове «мамонты» где-то внутри Брефанида раздалось рычание.

— Спокойно, спокойно, — предупредил Флипс, — мамонтов не будет. Или о падении Луны на Землю…

Брефанид снова заворчал.

— Отставить! Или об очистке межпланетного пространства от астероидов и пыли.

Брефанид пошевелился на своем месте.

— А здорово он реагирует, — с оттенком одобрения заметил Главный редактор. — Чувствительный, ничего не скажешь. Вот только зачем вы его сделали именно таким, с лысиной?… Лучше бы помоложе или… хи-хи… превратить его в смазливенькую редакторшу.

— Он настроен на рычание, — возразил Флипс. — Значит, нужна солидность. Редакторша, пожалуй, не подойдет…

— В издательстве МППФ, когда надо, и редакторши рычат, — категорически объявил Главный. — Запомните это, Флипс. Но, в общем, я не возражаю. Пусть остается таким. Установите его в вестибюле вашего отдела. Посмотрим…

Первые недели после того, как Брефанид был водворен на свое место у входа в отдел фантастики, из вестибюля частенько доносилось грозное рычание стража идей и вопли бедных авторов, проглатывающих собственные творения.

Потом стало тихо. Тихо было и в отделе фантастики. Авторы не появлялись. Никому из них не удалось проникнуть дальше вестибюля. Флипс не беспокоился. Он не без основания предполагал, что авторы сидят у себя дома и придумывают новые, более оригинальные идеи. Что ж, пусть подумают, не стоит их торопить.

За отсутствием оригинальных произведений Флипс начал подготавливать план переизданий. Отобрав по картотекам несколько десятков названий, он решил на всякий случаи посоветоваться с Брефанидом относительно степени их оригинальности. Список переизданий надо было дать на утверждение Главному, и мнение Брефанида, Флипс теперь не сомневался в этом, сыграло бы при утверждении немаловажную роль.

С картотекой в кармане Флипс прошел через боковую дверь в вестибюль.

Брефанид сидел за столом, подперев ладонью массивную голову.

— О'кэй, — сказал Флипс, — добрый день, сэр.

— Добрый день, — словно эхо, откликнулся Брефанид и уставился на Флипса круглыми, немигающими глазами. — Садитесь, пожалуйста.

«Превосходно работает, — подумал Флипс. — Программу выполняет во всех деталях».

— Я, собственно, только хотел посоветоваться, — продолжал Флипс вслух. — Я готовлю план переизданий на будущий год. Надо выбрать что-нибудь посвежее, пооригинальнее. Вы улавливаете мою мысль?…

— Разумеется, — вежливо сказал Брефанид. — Именно для этого я нахожусь здесь. Слушаю вас.

— Что бы вы сказали по поводу романа Иона Плахта «Месть на Тау-Кита»?

— А, — небрежно бросил Брефанид. — Знаю. Е — 0 — 2 — 5 — 1 — 13 — 17 99. Дорогой мой, продолжайте работу. У вас должно что-то получиться. Еще не получилось, но получится. Идите и работайте.

— Послушайте, я же не автор, — с раздражением заметил Флипс. — Я старший редактор. Это я придумал вас. Ведь у вас есть реле автонастройки. Переключитесь и постарайтесь понять меня. Я не предлагаю ничего нового, я только хотел согласовать план переизданий. Понимаете?

— Конечно, сэр. Я готов слушать вас без конца.

— О'кэй! Допустим, Ион Плахт не годится. Черт! Никогда бы не подумал, что идею «Мести на Тау-Кита» эти проклятые фантасты уже использовали девяносто девять раз.

— Продолжайте работу, — снова загудел Брефанид. — У вас должно…

— Отставить, — обозлился Флипс. — Можете вы переключиться как следует?

— Разумеется, сэр. Я уже…

— Хорошо… Сделаем так. Я буду перечислять названия, а вы только произносите последнюю цифру индекса идеи — число ее повторений в других произведениях. Вы поняли меня?

— Вполне, сэр. Ведь это совсем просто!

— «Тайна планеты девяти солнц» Лиу?

— Хи-хи-хи… семьдесят восемь, сэр… Хи-хи-хи.

— Гм… Тогда «Чудовище Тускароры» Фремда?

— Хи-хи-хи… шестьдесят три, сэр… хи-хи-хи…

— Черт. «Пленники призрачного астероида»?

— Хи-хи-хи-хи, восемьдесят пять, хи-хи-хи.

— Какого дьявола вы все время идиотски хихикаете?

— Я не хихикаю, сэр, это я проглатываю разные другие слова, которые должен был бы произносить.

— Проклятие! Неужели не найдется книги с индексом меньше пятидесяти? Послушайте, ну а «Атлантида» Бенуа? Это очень старая книга, начала прошлого столетия; мне казалось, что ее идея…

— О с-сэр, — пробормотал, заикаясь, Брефанид, — о с-сэр, боюсь, что не выдержу.

— Что еще такое?

— Четыреста девяносто девять, сэр! Четыреста девяносто семь авторов четыреста девяносто девять раз писали об этом. Один из них трижды…

— Что же делать?

— Предлагайте, сэр, предлагайте новые, свежие, еще неиспользованные, оригинальные идеи. Мы ждем их, ждем. Автору, который предложит нам что-нибудь оригинальное, мы… О, простите меня, сэр. Это реле… У него что-то не в порядке.

«Придется попробовать классику, — устало подумал Флипс. — Кто мог знать, что этого всего столько наберется…»

— Послушайте, Брефанид, — обратился он к своему детищу, — ну, а что бы вы сказали по поводу «Затерянного мира» Конан Дойля?…

Последующие события Флипс помнил плохо. Рычание Брефанида, цепкие руки роботов — хранителей приоритета, пресный вкус библиографических карточек, которые Флипсу пришлось торопливо глотать, чтобы не задохнуться.

Потом его потащили куда-то. Очутившись посреди зеленого газона, у дверей издательства, Флипс еще слышал истерические вопли разбушевавшегося Брефанида:

— Ага, динозаврики — десять тысяч пятьсот восемьдесят, птеродактили, профессора Челенджеры — три тысячи четыреста, четыреста… хр-кр-хр. Послышался треск, и стало тихо. Потом оказалось, что у Брефанида перегорели предохранители…

План переизданий так и не удалось согласовать.

Через месяц Флипса уволили из издательства. Брефанид был перемонтирован в обыкновенного кибершвейцара. Электромагнитную ленту с реестром индексов идей украл один из механиков. Он продал ленту правлению клуба писателей-фантастов. Писатели расшифровали записи. Сотни тысяч научно- и ненаучно-фантастических идей, собранных неутомимым Оллом Флипсом, обрели второе рождение.

И наступил новый расцвет научной фантастики…

Краткий предварительный отчет о путешествии в Антимир

Прежде всего авторы приносят извинения за чрезмерный лаконизм заглавия отчета. Это заглавие не отражает всей глубины тезисов и антитезисов, которые мы предлагаем после возвращения из путешествия. Для окончательного отчета — а при наличии бумаги он будет состоять из 20-25 томов с цветными иллюстрациями и толковым словарем миллиона наиболее употребительных терминов Антимира, — мы предложим более исчерпывающее заглавие.

Всем, кто читает научно-популярные и популярно-ненаучные журналы, хорошо известно, что наиболее надежный способ проникновения в Антимир заключается в преодолении искривляющейся под воздействием гравитации суперплоскости нуль-пространства на субсветовой скорости. Субсветовую скорость мы приобрели сравнительно легко путем абстрактно-алогического мышления, использовав последние достижения отечественной парапсихологии, и трудности возникли только при искривлении суперплоскости нуль-пространства.

В конце концов Главному теоретику экспедиции удалось искривить ее, решив в уме систему дифференциальных уравнений нуль-пространства с комплексными переменными. Из этого далеко не безопасного эксперимента Главный теоретик вышел без нарушения своих сигнальных систем только потому, что имел за плечами солидную закалку, полученную на международных соревнованиях по скорости расчетов. На таких соревнованиях он не раз занимал призовые места, опережая мощнейшие электронные мозги западных государств.

Испытав легкое потрясение при искривлении нуль-пространства, экспедиция очутилась в Антимире. Все участники экспедиции сразу узнали его, потому что он не был похож ни на что виденное раньше.

К нам подкатил оранжевый автомат с голубым глазом на затылке и мелодично пропел:

— Антимиряне и антипаты приветствуют вас, о пришельцы с далекого светила, которое зовется Солнцем.

И он дружески протянул нам оранжевые ручки-щупальцы.

Мы подозрительно отшатнулись, опасаясь аннигиляции, о которой рассказывал один уважаемый физик, инструктировавший членов экспедиции, как себя вести в Антимире.

— Не бойтесь, — пропел автомат, — преодолев искривившееся нуль-пространство, вы сами стали антиматериальными и останетесь такими до возвращения. Поэтому можете спокойно пить нашу антивлагу, целовать наших антипаток и вообще не разводить никаких антимоний…

Мы поинтересовались, кто такие антипаты и антимиряне, и автомат объяснил, что антимиряне — это разумные существа Антимира, несколько напоминающие нас, пришельцев, а антипаты — разумные автоматы.

— Я — антипат, — сказал наш собеседник и гордо блеснул голубым глазом. — Мы старейшие существа Антимира, — пояснил он со вздохом. — Мы создали антимирян с их несовершенным антибелковым обменом веществ и жидкими мозгами вместо строгой электронной схемы. А теперь они, антимиряне, низвели нас до положения низшей расы. Но ничего не поделаешь, таков закон развития, основной закон нашего Антимира. Простите, а у вас не жидкие мозги? — вдруг поинтересовался наш собеседник и позеленел.

Впоследствии мы узнали, что позеленение антипата означает смущение.

— Желеобразные, то есть были желеобразные, — сказал Начальник экспедиции, — а сейчас… — Он пожал плечами.

— О, значит, вы еще несовершеннее их, — сочувственно вздохнул антипат, снова ставший оранжевым. — Но это ничего. Скоро с антимирянами произойдет то же самое, их мозги начнут густеть, а мы — он ударил себя в брюшко оранжевой ручкой, — мы… уйдем совсем из этого прекраснейшего из антимиров. Таков закон…

Он умолк, и мы поняли, что, едва попав в Антимир, мы сразу же столкнулись лицом к лицу с ведущим противоречием, которое двигало его развитие.

Однако вежливость прежде всего. Поэтому мы не стали расспрашивать о противоречиях, даже если они являются ведущими, и только поинтересовались, как антимиряне и антипаты узнали о нашем прибытии.

— Нам сообщил один из ваших писателей-фантастов, — пояснил оранжевый антипат. — У ваших фантастов — я имею в виду корифеев этого жанра антилитературы — есть прямая связь по четвертому измерению с Антиинформационным центром Антимира… Сейчас я отвезу вас в Антиинформационный центр, и там будет установлена программа вашего пребывания в Антимире.

Стремительный, как мысль, антигравижанс доставил нас в столицу Антимира. Она называлась Антибонн и была абстрактно прекрасна, — легкое головокружение овладело нами, когда антигравижанс помчался по узким улицам среди высоких овальных, восьмигранных и цилиндрических зданий и башен, излучавших в нашу честь волны разноцветных антиматериальных частиц. Башни и здания плавно покачивались, словно колеблемые легким дуновением.

Заметив наше удивление, оранжевый гид объяснил, что все общественные и частные здания Антибонна парят в воздухе и по желанию антибоннян могут перелетать с места на место, вылетать на дачу, а в случае получения специального разрешения даже совершать заграничные турне.

— Впрочем, все эти полеты и перелеты скоро прекратятся, — заметил в заключение антипат. — Век антигравитации подходит к концу, а в атомный век не очень-то налетаешься… Тем более при электричестве…

У входа в Антиинформационный центр нас встретил бледный, седовласый антимирянин с очень длинным носом и тремя маленькими бесцветными глазками. Он встал на голову, что в Антимире принято делать при встрече очень почетных гостей, и долго и монотонно журчал приветственную речь, время от времени с достоинством жестикулируя ногами.

— Это профессор Антинауэр, доктор абстрактных наук, почетный член нашей Антидемии и один из ведущих корифеев регресса, — шепнул гид. — Он знает все, что было, есть и будет и чего не было, нет и не будет… И имейте в виду, он ярый противник реальности вашего мира. Его последняя работа, принесшая ему антимировую славу, называлась «Антимир — единственная реальность, которая существовала и существует…»

Окончив приветственную речь, доктор Антинауэр встал на ноги и пригласил нас войти. В просторном зале, все стены которого были увешаны антилозунгами, абстрактометрами и показометрами, мы приступили к составлению программы знакомства с Антимиром.

Узнав, что в нашем распоряжении около трех земных суток, доктор Антинауэр подключился к главному электронному мозгу Центра и вскоре сообщил, что во времяисчислении Антимира это составит около тридцати лет.

— Уйма времени, — пропел оранжевый автомат. — Надеюсь, вам не надоест здесь.

— Но что будет с нами? — неуверенно спросил Начальник экспедиции. Когда мы преодолевали суперплоскость нуль-пространства, самому старшему из нас не было и двадцати семи лет…

— Время в Антимире так же необратимо, как в вашем… гм… гипотетическом мире, — прожурчал Антинауэр, и мы поняли, что земной Координационный центр по комплексному изучению миров и антимиров не учел кое-каких деталей относительно времени. Теперь неминуемо возникнут сложности с начислением нам подъемных, командировочных и процента за антиматериальность.

Вы прекрасно понимаете, что описать тридцатилетнее пребывание в Антимире в кратком предварительном отчете просто невозможно. Поэтому ограничимся лишь отдельными заметками о том, что мы видели и слышали, что узнали и пережили…

Сначала многое нас удивляло и ставило в тупик. Например, посетив один из научно-исследовательских центров, мы с недоумением узнали, что там с помощью электронных мозгов и счетно-решающих устройств разрабатывается наиболее совершенная технология изготовления кремневых рубил и различного ширпотреба, сырьем для которого должны служить черепа и берцовые кости. В университетах, наряду с электронной антибернетикой, релятивной биомикропсихологией и частной теорией общей гравитации, практически изучалась… таблица умножения. Нам пришлось присутствовать на занятии, на котором слушатели учились считать в уме, сколько будет пятью пять и семью семь, а преподаватель-антипат проверял правильность ответов с помощью карманной электронно-счетной машины.

Газеты пестрели объявлениями о продаже в рассрочку пригодных для жилья карстовых пещер с естественной подачей неограниченного количества грунтовой воды и бетонированными площадками под костры.

Нам пришлось присутствовать также на защите докторской диссертации на тему «Некоторые философские, эстетические и морально-нравственные представления потомков на ранней стадии обобезьянивания как естественное следствие всеобщей философии современного этапа».

Изучая жизнь Антимира, мы интересовались искусством, посещали театры и концерты. Особенно запомнилась нам одна опера под названием «Антиида». Музыка ее местами напоминала земную, особенно когда сквозь вой, пиликанье, писк и визг электронных музыкальных инструментов прорывалось уханье, похожее на удары в большой барабан.

Содержание оперы было традиционным. Действие происходило в далеком прошлом, в золотой век Антимира. Молодая антимирянка Антиида влюбляется в главный электронный мозг древнего Антибонна. Однако электронный мозг симпатизирует своей настройщице, юной антипатке Антиксе.

Антиида узнает о сопернице и в припадке ревности шлет на нее донос Верховному монтеру электронных мозгов. Обвиненная в неблагонадежности центральной электронной системы, заменяющей антипатам мозг, юная Антикса приговаривается Советом монтеров к размонтированию. Главный электронный мозг, узнав о размонтировании Антиксы, пережигает все свои предохранители и гибнет в пламени пожара. Несчастная Антиида, мучимая угрызениями совести, кончает жизнь самоубийством, проглотив миниатюрную нейтронную бомбу замедленного действия. Взрыв бомбы происходит на заседании Совета монтеров, куда была приглашена и Антиида. Вместе с Антиидой в вихре нейтронного взрыва гибнет Совет монтеров, весь древний город и, кажется, вся планета. Музыка финала звучит как гимн любви, не остановившейся ни перед чем…

Из всех видов спорта в Антимире особенно процветал водный. Мы присутствовали на соревнованиях в продолжительности пребывания под водой. Терновым венком чемпиона было увенчано тело антимирянина, нырнувшего на наших глазах в бассейн, проведшего под водой много часов и обратно так и не вынырнувшего. Позднее рекордсмен был увековечен на пластмассовом памятнике. Скульптор изобразил героя с рыбьим хвостом и одухотворенными рачьими глазами…

Лишь после продолжительной беседы с философом старшего поколения профессором Антипом Кукарекаром мы наконец начали понимать кое-что из происходящего вокруг.

— Нашим Антимиром управляет всеобщий закон прогрессирующего регресса, рассказывал профессор Антип Кукарекар. — Наш путь — это путь от сложного к простому, от первичного всеобъемлющего и всезнающего электронного супермозга через его детей антипатов и антимирян к конечной антиводородно-гелиевой туманности. Следуя по указанному природой пути, каждое наше последующее поколение знает и умеет меньше, чем предыдущее. Величайшие ученые нашей эпохи уже не понимают и половины того, что записано предками в тысяча пятистах томах Большой антиклопедии Антимира, наша антиллигенция уже не умеет общаться путем перемигивания, а молодежь вынуждена зубрить на память таблицу умножения, потому что скоро разучится пользоваться электронными мозгами и счетными машинами. Изучив законы развития Антимира, мы уверенно смотрим вперед, на грядущий путь наших потомков, который приведет их в пещеры каменного века, затем в стада обезьян, затем в водоемы, где они станут жить беззаботной жизнью карасей и трески, и наконец испарит неустойчивые органические соединения в океане огня, в который превратится наша планета. Открыв основной закон регресса, мы целеустремленно поставили ему на службу наши науки и искусства, паши школы и спорт…

— Скажите, — поинтересовался Главный теоретик экспедиции, — а мы, пришельцы из иного мира, находясь у вас, мы также подчинены вашему всеобщему закону?…

— Разумеется, — подтвердил профессор, — для него нет исключений. — Но, собственно, беспокоиться вам нечего. Поскольку вы чистая абстракция и существуете только в нашем воображении, вам ничего не грозит.

Из вежливости мы не стали возражать, но, посоветовавшись между собой, решили сократить пребывание в Антимире.

И вот наступил день возвращения. На торжественных проводах присутствовал и наш старый знакомый — доктор Антинауэр, только что избранный Верховным антихристом. Эта новая ответственная и почетная должность была недавно утверждена на антимировом референдуме в связи с планируемым появлением антирелигиозных предрассудков. Профессор Антип Кукарекар в трогательной прощальной речи обещал, что наше появление навсегда останется в памяти антимирян.

— Я начал колебаться, — сказал в заключение этот симпатичный антимирянин. — Я даже вступил в легкий спор с самим бесконечно уважаемым Верховным антихристом. Во мне зародилось странное подозрение, что… может быть, вы… э-э… действительно существуете… Разумеется, я не хочу делать вывода о реальности существования этого вашего мира… Такой вывод безнадежно уронил бы мой авторитет в глазах коллег… и господина Верховного антихриста… Однако если допустить теоретическую возможность существования чего-то за суперплоскостью нуль-пространства, чего-то помимо абстрактных образов абстрактной картины, то я лично высказался бы за укрепление связей нашего реального Антимира и этого чего-то… посланцами чего вы, может быть, являетесь.

И он еще долго говорил об абстрактной целесообразности укрепления конкретных связей Антимира и мира в областях хозяйственной, научной, философской и нравственной деятельности антимирян и мирян…

— Но если ваш мир все-таки существует, — шепнул на прощанье Начальнику экспедиции почтенный Кукарекар, — пожалуйста, поторопитесь с установлением связей. У вас очень замедлено время, и если ваши посланцы замешкаются, весь наш блистающий Антибонн рассыплется в антипрах. Тогда вам придется устанавливать контакты с антизаврами или, еще хуже, с червями, которые придут на место антимирян… Будет очень досадно, если вы опоздаете… Совместными силами, может быть, удалось бы что-нибудь сделать с нашим проклят… я хотел сказать, с нашим главным и ведущим законом прогрессирующего регресса… Но те… об этом пока лучше не говорить. И я ничего не говорил…

Наш оранжевый гид также провожал нас. Он пожал всем нам руки и, заикаясь, тихонько пропел, что у него начались неполадки в центральной электронной системе. Ему, вероятно, придется добровольно согласиться на размонтирование — среди антимирян уже нет специалистов, способных перемотать катушки его электронных фильтров…

С искривлением суперплоскости нуль-пространства у нас, разумеется, возникли крупные неприятности. Сказалось почти тридцатилетнее пребывание в Антимире. Главный теоретик, как ни силился, не мог решить в уме дифференциальные уравнения нуль-пространства. На помощь Главному теоретику антипаты подмонтировали несколько электронных мозгов крупного калибра. К концу второго месяца электронные мозги начали перегорать один за другим.

Мы было уже потеряли всякую надежду на возвращение, но в конце концов уравнения как-то решились, и мы снова оказались на родной Земле. И тут сразу выяснилось, что несоответствие времени между миром и Антимиром доктор Антинауэр подсчитал неправильно. А может, подвело нуль-пространство?…

Одним словом, мы очутились на Земле за неделю до нашего отправления в Антимир. Узнав об этом, бухгалтерия Координационного центра по исследованию миров и антимиров потребовала возвращения командировочных и зарплаты за неделю.

Главный бухгалтер не хотел ничего слушать о влиянии нуль-пространства на время.

В довершение всех бед нашлись недобросовестные завистники и закоренелые консерваторы из числа сотрудников Координационного центра, которые принялись утверждать, что раз мы возвратились, значит Антимира и Антибонна вообще не существует и мы — обыкновенные обманщики. Даже кусок антивещества, который мы захватили с собой из гостиницы в Антибонне, не убедил наших оппонентов. Они хихикали, когда мы пытались объяснить, что антивещество превратилось в обыкновенное вещество лишь при пересечении суперплоскости нуль-пространства…

То, что все мы постарели на тридцать лет и в нашем мышлении появились элементы кретинизма, также не поколебало уверенности оппонентов. Они согласно твердят, что подобные процессы в известной обстановке характерны и для земных условий…

Итак, в результате путешествия в Антимир нам ничего не удалось доказать. Мы, конечно, попытаемся отстоять свою правоту в окончательном отчете экспедиции, но…

Но для этого потребуется немало времени, а пока закон прогрессирующего регресса в Антимире действует. И какая-нибудь следующая экспедиция, чего доброго, еще обнаружит, что Антимир уже вообще не существует… Ведь на свете, состоящем из миров и антимиров, возможны любые чудеса…

Поэтому, дорогие соотечественники-земляне, удовольствуйтесь миром и не рвитесь по нашим пятам в Антимир. Славы такие путешествия не принесут, а неприятностей потом не оберешься… Фантасты, например, осторожно действуют. Сами в Антимир не спешат, в крайнем случае заглянут в щелочку по видеофону — и за письменный стол. Знают, что с Антимиром лучше не иметь дела. Ни к чему хорошему такие контакты не приводят…

Так и вы… Захочется путешествовать — поезжайте в Зеленогорск…

Content

Александр Иванович Шалимов
Странный мир

Путь в никуда

Гость

Концентратор гравитации

Беглец

Окно в беснонечность

Странный мир

Наследство академика Кики Итуморо

Все началось с «Евы»

Профилактика

Триумф медицины

Брефанид

Краткий предварительный отчет о путешествии в Антимир