Вано Урджумелашвили

СУВОРОВЦЫ

Перевод с грузинского Д. Деканозошвили

Рисунки А. Лурье

Об авторе

Вано Георгиевич Урджумелашвили родился в 1920 году в городе Гори, в семье рабочего.

Окончив среднюю школу, он поступал в Горийский педагогический институт на филологический факультет. Вино Урджумелашвили участвовал в Великой Отечественной войне, был награждён боевыми орденами и медалями. Демобилизовавшись, он продолжил прерванную учёбу и в 1950 году закончил институт.

Свою первую повесть «Дни в Корее» Урджумелашвили написал в 1951 году, Эта книга была издана и в Пхеньяне, на корейском языке.

В 1952 году вышла из печати детская повесть писателя «Моранбони». Жизни грузинских колхозников посвящена повесть «Ровесники».

В 1957 году в Тбилиси издан сборник рассказов Вано Урджумелашвили «Испанский мак».

Повесть «Суворовцы» рассказывает о жизни и учёбе ребят разных национальностей, нашедших в Суворовском училище свой второй дом.

Встреча с генералом

Суворовское училище, в котором учимся мы с Васей Смирновым, находится в городе, расположенном на берегу Чёрного моря.

С Васей я познакомился в первый же день моего прихода в училище. Мы оказались в одном отделении у лейтенанта Логинова. Лейтенант определил мне место в строю рядом с Васей. С тех пор мы шагаем всегда бок о бок. В классе также сидим на одной парте.

Вася из Смоленска. Родителей не помнит: отец его погиб на фронте во время Отечественной войны, а мать захватили в плен фашисты, вывезли в Германию, и от неё нет никаких вестей.

Наши одноклассники-суворовцы говорят, что лучше Васи друга не найти. Не знаю, пока что я ничего хорошего не замечаю. По-моему, он немножко важничает: говорит мало, а иногда скажет так резко, что поневоле обидишься.

Что же ты за товарищ, если отказываешься от помощи?

На днях, например, у нас была первая контрольная работа по арифметике. Все мы к ней готовились, многие из моих одноклассников повторили почти все задачи, которые мы раньше решали в классе. А я рассчитал, что раз это первая контрольная, то учитель, вероятно, выберет задачу с начала, с конца или с середины. И я выучил первую, последнюю да ещё одну из середины наизусть. Заучил, что называется, назубок! На моё счастье, учитель начал писать на доске как раз первую задачу! От радости я чуть было не захлопал в ладоши.

Смирнов раньше меня переписал условие. Но как только дело дошло до решения, тут он и запнулся: как ни ломал себе голову, ничего у него не получалось.

А я быстро решил задачу и думаю:

«Разок еще проверю, сдам учителю тетрадь и побегу во двор, поиграю в мяч вдоволь». Но тут же упрекаю себя: «Нет. брат, что же это получается? Товарищ в таком затруднительном положении, а я ему не помогаю. Вот тебе и дружба!»

Я тихонько толкнул Смирнова коленом. Вася нахмурился и буркнул:

— Чего лягаешься?

«Вот чудак! — думаю. — Неужели он не понимает, для чего я его толкаю?»

Я написал ему на промокательной бумажке: «Расстояние между городами раздели пополам. К частному прибавь 20. Получишь расстояние, пройденное автомашиной, которая вышла из города А. Это первый вопрос. Сейчас напишу второй».

Смирнов мельком взглянул на бумажку, но читать не стал, подвинул её ко мне и спокойно продолжал размышлять над задачей.

Меня зло взяло. Я тотчас же сдал тетрадь учителю и выбежал из класса.

Ишь ты, какой гордец! С каким пренебрежением отказывается от помощи. Ему, видно, хоть яичницу поджарь на своей ладони, всё равно ни во что не поставит. Чего, спрашивается, задаваться! Мы ещё посмотрим, как он решит задачу и какую отметку получит. Это ещё бабушка надвое сказала.

Скоро раздался звонок.

На перемене Смирнов сразу подбегает ко мне и спрашивает, какой ответ у меня получился на первый вопрос.

— Чего же ты меня спрашиваешь, умная твоя голова? Ведь я тебе написал на промокашке!

— Знаешь, Тенгиз, я не люблю списывать у других. Лучше в свободное время ты мне помогай.

— Отстань, пожалуйста, не до тебя мне сейчас! — обрезал я и помчался на площадку, где товарищи играли в мяч.

С тех пор я ещё меньше дружу со Смирновым. Мы, конечно, разговариваем, так же как и раньше сидим на одной парте. Да разве нас спросят, хотим мы сидеть рядом или нет! Приказал офицер-воспитатель, и всё. Нравится или не нравится, всё равно должны быть вместе и в строго рядом шагать.

А тут ещё в воскресенье встретил я Васю на берегу моря. Не хотелось мне с ним гулять, но мало-помалу разговорились и так увлеклись, что не заметили, как подошёл к нам начальник нашего училища генерал Васильев. Генерал — высокого роста, грудь вся в орденах.

Генерала я пока не знаю близко, поэтому ничего не могу сказать про него ни хорошего, ни плохого. А к чужим разговорам я не прислушиваюсь. Может же случиться, что для одного генерал хорош, а для меня окажется плохим. Может оказаться и наоборот. Это, конечно, было бы для меня лучше.

Так вот, смотрю я и вижу — генерал прямо направляется к нам, глядит на обоих.

Вася незаметно толкнул меня локтем и, перейдя на строевой шаг, вытянулся в струнку. И так он крепко топнул ногой, как будто возле нас кто-то ковры вытряхивал. Как и полагается, Вася, не доходя трёх шагов, приветствовал генерала и пошёл дальше.

Ну и Тенгиз Паичадзе не лыком шит, тоже лицом в грязь не ударит. Но случилась беда. Я сбился с ноги и не поднёс тесно сомкнутые пять пальцев к виску, а отдал салют по-пионерски. Загляделся ли я на Васю или оробел, когда генерала увидел, уж и не знаю. Скорее всего, я просто вспомнил, что у меня оттопыривается карман, набитый яблоками, которые мне прислала мама… Так вот: правую руку я поднял, а левой старался прикрыть карман с яблоками, чтобы начальник училища не увидел беспорядка в моём обмундировании. Да не тут-то было. Подозвав меня к себе, генерал приказал доложить командиру отделения, что я не умею приветствовать. Я повторил приказ, приложив на этот раз руку к виску, и повернулся кругом.

— Отставить! — раздался в тот же миг зычный голос генерала.

Я остолбенел. Не знал, как мне и поступить. К счастью, я сообразил, что надо снова быстро повернуться лицом к генералу.

— Товарищ суворовец, вы не умеете поворачиваться, — сказал начальник училища.

Почему-то мне показалось, что генерал улыбается… Тут только я понял, в чём была моя ошибка: вместо того чтобы повернуться через левое плечо, я повернулся через правое.

— Как ваша фамилия? — спросил генерал.

— Твалчрелидзе, товарищ генерал!

Уж и не знаю, право, как сорвалась у меня с языка эта фамилия!

Дело в том, что в прошлое воскресенье со мной приключилась неприятная история. Еду я в автобусе. Сижу себе и смотрю в окно па гуляющих по набережной. И так загляделся, что не заметил, как в автобус вошла женщина и остановилась прямо рядом со мной. Признаться, если бы даже я её и раньше увидел, возможно, и тогда не сообразил бы, что надо уступить ей своё место. Сзади меня сидел какой-то военный фельдшер.

Когда автобус остановился, фельдшер подозвал меня к себе, будто он мне начальник, и начал поучать. Мне стало очень обидно. Ведь у меня тоже есть самолюбие! К тому же недалеко от меня сидела девочка с красным бантом; она не сводила с меня глаз.

— На вас мундир суворовца, а суворовцу не к лицу быть невоспитанным, — сказал мне военный фельдшер и попросил назвать фамилию.

Я взял да и бухнул, что моя фамилия Твалчрелидзе.

Прошла целая неделя, и ничего не случилось. Впрочем, я был спокоен: как бы ни старался фельдшер, если бы даже перевернул весь свет, в каком-нибудь училище, быть может, нашёл бы суворовца Твалчрелидзе, но до меня бы никак не добрался.

— Суворовец Твалчрелидзе, выполняйте приказание, — сказал мне начальник училища.

— Слушаюсь! — ответил я, повернулся через левое плечо и отошёл от генерала строевым шагом.

Василий, посмеиваясь, ждал меня поодаль.

— Что это тебе так весело? — сердито спросил я.

— А что же, — говорит, — плакать мне, что ли?

Правду сказать, я очень обиделся на Васю. Что тут смешного! Вот уж, действительно, чужая беда — что с гуся вода! Я оказался в таком затруднительном положении, а он стоял и смеялся, как ни в чём не бывало.

— А знаешь, почему я смеялся? — как бы извиняясь, спросил Смирнов немного погодя.

— Откуда я могу знать? Я же не оракул! — не глядя на него, ответил я.

— Если бы ты знал, какой ты был забавный, когда прикрывал рукой карман! Я не мог удержаться и начал хохотать, А заметил генерал, что у тебя в кармане были яблоки?

— Потому-то он и улыбнулся. Но ничего о кармане не сказал.

— Что же он тебе говорил? Я стоял далеко и не слышал.

— Ничего. Спросил только, кто у нас командиром отделения. !

— Ну, я тебе скажу, Тенгиз, ты здорово хромаешь по строевой подготовке. Хочешь я тебе помогу?

— Спасибо, не нуждаюсь в твоей помощи.

Как не нуждаться! Но от помощи я отказался только потоку, что был обижен. Да, кроме того, я не выношу, если кто-нибудь меня поучает, — такой уж у меня характер.

По дороге в училище я всё время думал о том, какие последствия будет иметь сегодняшний случай.

«Доложить лейтенанту приказание генерала или нет? — спрашивал я себя, но не мог ни на что решиться, — Если доложить — чего доброго, выяснится ещё, что я генералу назвал чужую фамилию. А если не доложить, кто его знает, возможно, будет хуже. Может же начальник училища проверить, выполнил я его приказание или нет. Да, но кого он спросит! Я же не сказал, в каком я отделении. Впрочем, это ничего не значит. Воспитанники старших классов говорят, что у генерала на редкость хорошая память. Стоит ему раз увидеть суворовца — и уж никогда его не забудет. Что же мне тогда делать?»

Долго я думал и наконец твёрдо решил не докладывать лейтенанту приказания генерала.

Лейтенант Логинов

Командир нашего отделения лейтенант Логинов — представительный молодой мужчина. Он нам говорил, что ему всего двадцать девять лет. Лейтенант — участник Отечественной войны, и на груди у него боевой орден Красного Знамени. С левой, всегда вытянутой руки он не снимает белую перчатку. Говорят, что он служил разведчиком и в одном бою его тяжело ранили; пришлось ампутировать левую руку ниже локтя и сделать протез.

Лейтенант — весёлый и очень остроумный человек. Глаза у него смеются даже тогда, когда он сердит. Иногда рассказывает такие потешные истории, что все мы со смеху покатываемся. Но вот я прямо не знаю, что мне делать! Никак не могу ему угодить. Уж очень он требовательный. Иногда так он разносит из-за пустяка, что я проклинаю себя. Только и разговору, что обо мне. Почему, мол, так медленно одеваетесь… Ну, допустим, что я одеваюсь медленно. Какое имеет значение, оденусь я на одну минуту раньше или позже? От этого свет не перевернётся. Почему, мол, с опозданием стал в строй… Что же тут такого? Сегодня опоздал суворовец Паичадзе, завтра опоздает кто-нибудь другой. Ведь мы не заводные машины, чтобы одеваться и становиться в строй одновременно. Ну разве стоит говорить о том, что не у всех одинаково убрана постель? У нас в семье постели всегда застилали по-разному, однако всем спалось мягко. Словом, очень уж своеобразный человек наш лейтенант. Эх, если бы мне удалось перейти в другое отделение, вот было бы счастье! С первого же дня я хорошо бы вёл себя у нового командира, из кожи бы лез и заставил бы полюбить себя. Ну, да ведь это всё лишь пустые разговоры. Как же, переведут! Держи карман шире! Да и повода-то нет никакого. Лейтенанта Логинова все уважают и, конечно, скажут, что незачем делать для меня исключение, не велика шишка!

Лейтенант всем недоволен, на всё обращает внимание. У нас бывают занятия по верховой езде. Наш офицер-инструктор — старый кавалерист. Сначала он нам рассказывал, какие бывают породы лошадей. А теперь он учит нас уходу за лошадьми, показывает, как их седлать, как на них ездить.

Мне сперва достался иноходец. Не знаю, почему его так называют. Когда говорят «иноходец», я сейчас же вспоминаю коня нашего народного героя Арсена[1]. А этот, право же, не заслуживает такого названия. По-моему, это просто кляча. Однажды я кое-как взобрался ей на спину и начал водить шагом по кругу. Посреди круга стоял офицер-инструктор и командовал. Все ребята нашего отделения гордо сидели на своих лошадях, стараясь отличиться. Ну, конечно, и я не меньше других лез из кожи, видя детей, пришедших поглазеть на нас. Среди них была та же девочка с красным бантом, которую я видел в автобусе. Она стояла и смотрела на меня не сводя глаз. Как нарочно, в это время в конюшню принесли сено. Лошадь моя, завидев корм, вдруг тряхнула головой и вырвала у меня из рук повод. Я что было сил натягивал узду, но не смог остановить иноходца. Добравшись до сена, лошадь жадно набросилась на него. Я кричал, нещадно стегал её плетью, но она упёрлась на месте, как осёл.

Поднялся общий хохот. Смеялись мои товарищи, смеялись дети и особенно веселилась девочка с красным бантом. Даже наш офицер-инструктор не смог удержаться от хохота. А какой-то мальчуган даже крикнул мне:

— Далеко ли едешь на своем иноходце, Арсен?

Трудно описать словами, что я переживал в эти минуты. Предоставляю судить вам самим. С этого дня я даже не подходил к своему иноходцу.

На очередных занятиях офицер-инструктор посадил меня на рыжего коня. И у этого коня есть свои недостатки — любит ржать, не может стоять долго на одном месте, — но вообще-то он очень умный и смирный.

Теперь каждый вечер в свободное время я хожу в конюшню и кормлю своего коня хлебом и сахаром. Он очень привык ко мне. Как услышит мои шаги, сейчас же начинает ржать и глядеть в мою сторону. Мы с ним очень подружились. Впрочем, про нашу дружбу никто ничего не знает.

Позавчера за обедом я встал из-за стола последним. Свой обед я съел без хлеба, а разве так будешь сыт? Повар, с которым я уже успел завести дружбу, налил мне ещё борща. Я мигом очистил тарелку и снова подошёл к окошку.

— Раз уж отважился на доброе дело, — говорю, — так доведи его до конца — подбавь мне киселя.

Повар у нас такой толстый, что его огромный живот еле-еле помещается под халатом.

Лукаво подмигнув, толстяк налил мне два черпака киселя. Пока я уплетал кисель, прошло довольно много времени. Наскоро завернув в бумажку свою порцию хлеба, я вышел во двор.

Суворовцы уже были в строю и с пением шли к общежитию. Я бегом догнал отделение и попросил лейтенанта разрешить мне стать в строй.

— Почему вы опоздали? — спросил лейтенант и, не дожидаясь ответа, добавил громко — Что у вас под мышкой?

— Хлеб, товарищ лейтенант.

— А для чего вы его несёте в общежитие? Неужели вы до ужина дотерпеть не можете?

— Нет, товарищ лейтенант, это для моей лошади. Я каждый вечер приношу ей кусочек хлеба и сахара.

Лейтенант рассмеялся.

— Станьте в строй, — сказал он мне, — только в другой раз не смейте опаздывать.

Я решил больше не опаздывать и на другой день пообедать раньше всех.

Торопясь поскорее съесть свою порцию, я обжигал себе рот горячим харчо, глотал мясо, не разжёвывая. Зато первым встал из-за стола и вышел во двор. Взять хлеба для коня я уже не посмел. Правда, лейтенант ничего мне не говорил о том, что хлеб брать из столовой нельзя, но ведь и разрешения не давал. Я сам решил не брать.

— Вы так быстро пообедали? — спросил меня лейтенант.

— Да, товарищ лейтенант, — ответил я.

Логинов посмотрел па часы, покачал головой и сказал:

— Вы, суворовец Паичадзе, пообедали за десять минут, на обед предусмотрено больше времени. Нарушение распорядка— такой же проступок, как и невыполнение приказания.

Ничего не могу понять! Опоздаешь — говорит: почему опоздал, кончишь раньше — опять упрекает: куда, мол, торопишься.

Как-то в воскресный день я гулял в нашем парке. Я медленно шагал по только что политой аллее, по обеим сторонам которой расставлены скамейки. Все они были заняты суворовцами. В лицо мне дул ветерок с моря, пахло распустившимися цветами, в тени деревьев было прохладно. В отличном настроении я дошёл до конца парка и вдруг увидел, что в сторонке на скамейке сидит знакомая мне девочка с красным бантом и держит толстую книгу на коленях. Я считаю её знакомой, потому что мы уже много раз видели друг друга, хотя ни разу ещё не разговаривали. Я медленно прошёл мимо девочки. Она бросила на меня быстрый взгляд, тихонько засмеялась и сейчас же принялась за чтение.

Я шёл, еле передвигая ноги. Меня так и тянуло присесть рядом с ней на скамейку.

«Нет, не обернусь», — проговорил я про себя, но… всё-таки обернулся.

Осторожно присев на край скамейки, я раскрыл только что купленную книгу и уставился в неё, будто читаю. А на самом деле всё моё внимание было поглощено сидящей рядом девочкой. Она тоже делала вид, что занята книгой. Но я замечал, что и она поминутно посматривает на меня.

Так мы сидели долго. Наши глаза несколько раз встречались, но ни я, ни она ни слова не проронили, как будто мы были в ссоре.

Неизвестно, сколько бы времени продолжалось так, если бы не заводской гудок. Гудок бывает в пять часов, а мы обедаем в четыре. Я вскочил как ужаленный и помчался в столовую. Дорогой я старался убедить себя, что лейтенанта там не будет. Но и тут мне не повезло: только я открыл дверь в столовую, как наткнулся на Логинова.

— Опять опоздали? — сказал он мне. — На этот раз уж я вам объявляю выговор, понятно?

Что же я мог сделать, как не повторить: «Понятно».

Строевой смотр

Прошло несколько дней. Я не передавал лейтенанту приказания генерала. Лейтенант также не говорил мне ничего. Я радовался, думая, что всё обошлось.

Хорошо, что Смирнов не слышал, как я обманул генерала. По-моему, Смирнов ненадёжный человек. Он может прямо в строю доложить лейтенанту, что, мол, Паичадзе совершил такой-то поступок, а то и в стенгазету написать, да ещё поместить такую карикатуру, что осрамит тебя на всё училище.

Правда, хотя и шло всё благополучно, я соблюдал осторожность. От генерала старался держаться чуть ли не на пушечный выстрел и, как только замечал, что он идёт по направлению ко мне, мигом сворачивал с пути или скрывался за углом. Хорошо, что в эти дни нас не пускают в город. Впрочем, если бы даже отпустил меня лейтенант, я бы ни за что не пошёл, боясь столкнуться с генералом.

По четвергам перед зданием общежития, на маленьком плацу, окружённом высокими чинарами, у нас бывает строевой смотр. Ровно в девять часов утра выстраивается всё училище. Заместитель начальника зычным басом отдаёт команду: «Смнрно-о! Равнение напра-во!» — идёт навстречу генералу и докладывает:

— Товарищ генерал, училище к строевому смотру построено!

Генерал с поднятой рукой обходит ряды суворовцев п приветствует нас:

— Здравствуйте, суворовцы!

— Здравия желаем, товарищ генерал! — раздаётся в ответ громкий возглас.

Потом генерал поднимается на трибуну.

— Равнение направо, смирно!.. — волной перекатывается команда по отделениям.

Начинается торжественное шествие суворовцев.

Какое красивое зрелище! Недавно я был дневальным и издали глядел на строевой смотр.

Духовой оркестр играет торжественный марш, именно тот марш, который звучит на Красной площади во время парада войск. Впереди суворовцы несут сверкающее в лучах солнца знамя. В верхнем углу знамени — тиснённое золотом изображение самого дорогого для нас человека — Ленина. По обо стороны боевого знамени шагают ассистенты — отличники учёбы. За знаменем следует группа офицеров-воспитателей.

Их боевые ордена и медали ослепляют своим блеском! Шествие замыкают отделения суворовцев.

У трибуны командир отделения опускает саблю остриём вниз, и суворовцы повинуются его команде: «Отделение, смир-но-о, равнение направо!» — разом поворачивают головы вправо, перестают размахивать руками и продолжают торжественное шествие.

Трудно описать всё величие и прелесть этой картины!

Но вот что странно. Всё это мне кажется красивым со стороны, а в строю я испытываю совсем другое. Как только встану в строй, мне лень бывает двигаться, и я с нетерпением жду, когда будет команда расходиться. Возможно, это происходит оттого, что я избегаю встречи с генералом, опасаясь, как бы он не обнаружил мой обман. А может быть, оттого, что строевые занятия мне не по душе. Я всегда стараюсь как-нибудь от них увильнуть и предпочитаю целый день на кухне чистить картофель, чем шагать в строю хоть один час.

Сегодня утром, когда наше отделение поравнялось с трибуной, я сквозь гром духового оркестра отчётливо услышал голос генерала:

— Суворовец Твалчрелидзе, выше ногу, выше голову!

Сначала я даже не понял, что этот возглас относится ко мне, но потом сразу всё вспомнил. В груди как будто что-то оборвалось, начали трястись колени. Но я быстро сообразил, что надо держать себя так, будто замечание генерала относилось не ко мне, а к кому-то другому. Я вытянулся в струнку и, высоко подняв голову, крепко начал выбивать ногу.

Никто не узнал, к кому обратился генерал. Все думали, что он перепутал фамилию. Вероятно, так же решил и наш командир отделения, который после окончания смотра спрашивал:

— Кого это генерал назвал по ошибке суворовцем Твалчрелидзе?

Но никто не проронил ни слова. Да и кто же мог сказать, что генерал обратился к нему, когда в нашем отделении никого не было с такой фамилией!

«Трудно в ученье — легко в бою»

У нас были полевые занятия. Мы вышли рано. Я очень люблю утро, а тем более на берегу Чёрного моря.

По одну сторону — спокойное морс, над которым белым облаком навис прозрачный туман, а по другую — покрытые кудрявым лесом высокие горы. Где-то за горами рождается солнце; его лучи сверкающим веером раскинулись вверху, в синеве неба.

Мы шли тропинкой, по обеим сторонам которой цвели ромашки и лилии.

Впереди шагал лейтенант. Мы с песней следовали за ним, выстроившись попарно.

На опушке леса, у небольшого холма, лейтенант объявил привал. Мы расположились на лугу.

После десятиминутного отдыха лейтенант снова нас выстроил.

— На предыдущем занятии, — напомнил он, — я вам объяснил, как пользоваться азимутом в лесу или во время ночного похода. Теперь я назначу одного из вас старшим по группе и дам ориентир. Старший, пользуясь компасом, должен привести свою группу к назначенному ориентиру.

Когда я услышал эти слова, у меня чуть душа не ушла в пятки: я понятия не имел, что такое азимут. На уроке, когда лейтенант нам объяснял это, я рисовал коня и ничего не слышал, Я не хвастаюсь, но должен сказать, что, когда я брался за ученье с охотой, некоторые вопросы мне удавалось понять без объяснений учителя, прямо из учебника. И вот, надеясь на это, я думал сам прочесть в свободное время, что это за штука азимут. Но как-то так случилось, что вчера я забыл взяться за книгу, а сегодня утром не успел. Возможно, что и успел бы, но, говоря правду, я не очень-то старался.

«К чему торопиться? — размышлял я. — Не сегодня, так завтра прочту, не завтра, так послезавтра. Что за спешка!»

И вдруг, как говорится в басне о стрекозе: «оглянуться не успела, как зима катит в глаза». Так случилось и со мной.

«Наверняка меня назначат старшим по группе», — подумал я.

И действительно, не успел я это подумать, как лейтенант повернулся ко мне и спросил:

— Суворовец Паичадзе, видите вот там, у опушки леса, высокую иву?

Ну конечно, я её видел. Ива отчётливо выделялась среди окружавших её деревьев.

— Вижу, товарищ лейтенант! — скороговоркой ответил я.

Наверно, вы и не догадываетесь, что я обрадовался. А знаете, почему? Ива стояла недалеко от тригонометрической точки, к которой вела узкая тропинка. По этой тропинке мы не раз ходили. Идя параллельно ей, я наверняка пришёл бы к тригонометрической точке. Правда, ива постепенно скрывалась из глаз, но, свернув влево, я легко бы мог её найти.

— Суворовец Паичадзе, старшим по группе назначаю вас. Пользуясь компасом, доставьте свою группу к иве.

— Слушаю! — ответил я и начал вертеть в руках компас, глядя одним глазом на Смирнова, чтобы узнать, как он измеряет азимут.

Но узнать мне так и не удалось. Тогда я украдкой раскрыл книгу, которую держал в руках, чтобы прочесть про азимут, но ничего не понял. Иначе и быть не могло. Будь даже семи пядей во лбу, разве можно, прочтя всего-навсего один раз, понять, что такое азимут! Покрутив в руках компас, я с беспечным видом обратился к суворовцам:

— Группа, слушай мою команду!

Трубку визиря я поставил на 00 градусов, так как ива стояла на северной стороне.

— Группа, следуй за мной! — скомандовал я и двинулся в путь.

Я шел твердым и решительным шагом, и все поверили, что я умею пользоваться компасом. Скоро мы подошли к тригонометрической точке. Я чуть не запел от радости.

«Ну, — думаю, — теперь уж мне нетрудно будет найти иву», — и уверенно свернул вправо. Почему вправо, а не влево, я и сейчас понять не могу!

По моим расчётам, отсюда до ивы должно было быть всего шагов сто — сто двадцать. Пройдя это расстояние, я остановился и начал оглядываться по сторонам. Вокруг стояли ёлки, ивы нигде не было видно. Прошёл ещё небольшое расстояние, но найти иву так и не сумел.

Долго смотрел на меня лейтенант. Наконец махнул рукой и сказал:

— Суворовец Паичадзе, совершенно ясно, что вы не знаете, что такое азимут.

— Дайте мне ещё немного времени, товарищ лейтенант.

— Я-то дам вам время, но вот в бою враг дожидаться не будет. Допустим, он отступает. Наша задача состоит в том, чтобы как можно быстрее догнать и уничтожить его. Как вы думаете, сумеем мы выполнить боевую задачу, если собьёмся с пути?

Я сдаваться не хотел и продолжал упорно смотреть на компас, но, как ни старался, ничего не мог понять.

«Должно быть, проворонил иву», — подумал я и вернулся назад. Но ива как в воду канула.

Какой-то суворовец громко кашлянул, другой что-то буркнул. Я отчётливо расслышал его голос, но уши, впрочем, не только уши, а и всё тело, от головы до пяток, так у меня горело, что я не разобрал слов.

Наконец суворовцы не выдержали и начали посмеиваться. Понятно, они смеялись над моим незнанием. Задыхаясь от злости, я снова пошёл вперед, потом вернулся, но иву никак не мог найти.

— Товарищ Паичадзе, достаточно! Вы понятия не имеете, что такое азимут, — сказал мне лейтенант, потеряв терпение.

— Как не имею понятия, товарищ лейтенант! Вы не думайте, что я хочу оправдаться, но меня сбил с толку этот проклятый компас.

— Случается, — с иронией проговорил лейтенант и, немного помолчав, спросил — Вы теперь-то хоть поняли, какое значение имеет в бою азимут?

— Как не понять! Понял.

Товарищам я тоже сказал, что меня подвёл этот самый компас..

Мне никто не возражал, но по улыбкам было видно, что доводы мои «не доходят».

На другой день у нас был поход. Как всегда, лейтенант шёл впереди, а мы следовали за ним. Мы очутились у болота, а рядом, по берегу, вилась узкая тропинка. Мы все думали, что пойдём по тропинке. Но наше предположение не оправдалось. Лейтенант шагнул прямо в болото, приказав нам идти следом. Попробуй-ка ослушаться и не выполнить приказ — лейтенант смотрит вперёд, но видит решительно всё, что происходит за его спиной. Мы увязали в чавкающей грязи, с трудом передвигались, нащупывая ногами кочки, а он как ни в чем не бывало шёл вперёд, ускоряя темп, не оглядываясь и всё время приговаривая:

— Шире шаг, не отставать!

Кое-как выбрались мы на берег. Я решил, что теперь уж конец нашим мучениям, можно передохнуть. Но лейтенант скомандовал:

— Бегом марш! — и мигом сорвался с места, словно соревнуясь в кем-то в беге.

Я бежал, но что со мной было! В ботинках хлюпала вода, одежда промокла насквозь, тело ныло от усталости. Мы долго шли по лесу, переправились вброд через две реки и наконец по скалам взобрались на вершину высокой горы.

На привале я всё-таки не удержался и спросил:

— Товарищ лейтенант, разве не лучше было бы пойти нам от заболоченного места по тропинке? Скорее бы пришли, не вымокли и не устали бы.

— Ну конечно, — ответил лейтенант.

— Так для чего же нам было лезть туда? — воскликнул кто-то из суворовцев.

— Пока я вам отвечу, вы постарайтесь вспомнить, чьи слова: «Трудно в ученье — легко в бою».

— Суворова! — одновременно ответило несколько голосов.

— Так вот вам трудность в ученье.

Смирнов сказал правду

Во время вечерней поверки лейтенант всё расхаживал перед строем. Это он делал всегда, когда бывал взволнован. Видимо, он хотел что-то сказать и ждал, когда кончится поверка.

Суворовцы смотрели на него не сводя глаз. Я же избегал его взгляда.

Когда дежурный офицер скомандовал: «Разойтись!» — лейтенант приказал нашему отделению остаться на месте и обратился к нам:

— Суворовцы, сегодня на собрании офицеров генерал мне сказал, что несколько дней назад во время строевого смотра он сделал замечание суворовцу Твалчрелидзе, с которым встретился в парке в воскресенье. Приветствуя генерала, Твалчрелидзе поднял руку по-пионерски да вдобавок повернулся через правое плечо. Кто из суворовцев назвался чужим именем и скрыл от меня это происшествие? Пусть выйдет и скажет.

Никто не выступал вперёд. Впрочем, кто же мог выйти, кроме меня! А меня будто сковала какая-то неведомая сила. Вытянувшись в струнку, я в упор смотрел в затылок Смирнову. Он стоял неспокойно, видимо в ожидании того, что вот-вот я его хлопну рукой по плечу, чтобы он посторонился и дал мне выйти из строя.

— Итак, виновник не хочет сознаться, — сказал лейтенант, ещё раз обведя глазами всё отделение, и, как мне показалось, остановил взгляд на мне.

— Один из вас, — продолжал лейтенант, — совершил недостойный суворовца поступок — скрыл свою настоящую фамилию… Нечего и говорить, что это тяжёлый проступок. Но ещё хуже то, что у виновника не хватает смелости признать свою ошибку. Это уже трусость. А суворовец не должен быть трусом. Может быть, кто-нибудь знает обманщика?

Суворовцы молчали, поглядывая друг на друга. Всем хотелось узнать, кто совершил этот поступок.

— Разрешите доложить! — сказал Смирнов, подняв руку.

— Докладывай!

— Товарищ лейтенант, в прошлое воскресенье суворовец Паичадзе и я встретили в парке начальника училища. Мы приветствовали генерала. Генерал заставил Паичадзе повторить приветствие. Паичадзе неправильно повернулся, поэтому генерал заставил его повторить поворот. Я стоял в стороне и не слышал, что говорил генерал. Паичадзе здесь — пусть он выйдет и скажет, правду я говорю или нет.

Что я мог сказать? Я стоял, опустив голову. У меня так тряслись колени, что я едва держался на ногах.

— Суворовец Паичадзе, правду говорит Смирнов или нет? — тихо спросил меня лейтенант.

Чего только не было в его голосе: и жалость, и сочувствие, и желание подбодрить меня. Так говорят только с попавшими в беду друзьями. Почему-то у меня появилась надежда на счастливый исход, хотя в словах лейтенанта не было ничего такого, что бы меня могло обнадёжить.

Подняв голову чуть выше и не отрывая глаз от земли, я глухо проговорил:

— Товарищ лейтенант, Смирнов говорит правду, генерала обманул я!

Я снова опустил голову и чувствовал, что все смотрят на меня. Мне казалось, что лейтенант очень сердит, вот-вот начнёт кричать и скажет, что я лгун, что я не достоин быть суворовцем и что из меня никогда не выйдет офицера.

Однако он этого не сделал. Помолчав, лейтенант спокойно скомандовал:

— Разойдись!

— Для чего ты наябедничал? Что ты от этого выиграл? — спросил Смирнова суворовец Петров, после того как лейтенант ушёл.

Василий всё время вертелся около меня, как бы желая мне что-то сказать.

— Ну как же! Разве не видишь, что он ходит козлом, как будто ищет, с кем бы вступить в бой, — проговорил я с принуждённой улыбкой, не глядя на Смирнова.

Петров расхохотался, но, видя, что никто, кроме него, не смеётся, сразу осекся.

— Почему ты обиделся, Тенгиз?

Я поступил правильно. Каждый суворовец обязан поступить точно так же, — сказал Смирнов.

— Берегись, слышишь ты! Уйди от меня, иначе я тебе всю рожу расквашу! — крикнул я со злостью.

— Не угрожай, пожалуйста, не испугаешь.

— Так я тебя сейчас же проучу! — бросился было я на Смирнова и даже поднял руку, чтоб ударить его по носу, но товарищи разняли нас, а один из них, обхватив меня руками, крикнул:

— Ну-ну, это вы бросьте, ребята, а то плохо кончится дело!

Злость у меня прошла.

«Может быть, Смирнов и прав», — подумал я и отошёл в сторону, ни на кого не глядя.

У родника

Меня расписали в новом номере стенгазеты. Поместили также карикатуру: я стою, вытаращив глаза, волосы торчат, как у свиньи щетина, смотрю на вытянутые вперёд руки и спрашиваю себя:

«Как бы это узнать, какая сторона левая, а какая — правая?»

Меня бросило в жар, глаза налились кровью, лицо и уши горели. Опустив голову, я медленно шёл по двору училища. Да и как я мог её поднять, когда она вся была забита тяжёлыми мыслями! Казалось, каждый шаг приносил мне всё новые и новые огорчения.

«Кто его знает, сколько времени ещё будет висеть этот номер стенгазеты! — думал я про себя. — Правда, стенгазета должна выходить каждую неделю, но иногда один и тот же номер висит целый месяц. Мало того, что поместили в стенгазете, — на сборах и торжественных заседаниях, наверно, без конца будут говорить обо мне. В самом деле, что я наделал! Вдруг генерал вызовет к себе и спросит: почему, мол, обманул? Что я ему отвечу? Как мне тогда оправдаться перед ним? Наверно, он прикажет снять с меня погоны. Да это еще полбеды — как бы меня из училища не выкинули».

От этих неприятных дум меня отвлёк голос дневального:

— Суворовцу Паичадзе явиться к дежурному по училищу!

Если бы меня ударили по голове обухом, и то не так бы больно было, как от этих слов. Я не знал, что делать.

— Что ж ты стоишь, точно статуя? Не слышишь разве, тебя зовут, — сказал мне, хлопнув по плечу, секретарь комитета комсомола Арам Григорян.

Я отчётливо расслышал слова дневального, но всё же спросил Арама:

— Объясни мне толком, кто меня зовёт?

— Как — кто? Дежурный по училищу.

— То есть я должен явиться в канцелярию училища, не так ли?

— Ну да.

— Боюсь идти туда, — ответил я с дрожью в голосе. Вдруг меня к самому генералу вызывают.

— Ну и что же такого, если даже увидит тебя генерал? Когда-нибудь это должно случиться. Вот что: пойди ты прямо к генералу и извинись. Скажи: ошибся, мол, и больше я этого не буду делать.

Правда, слова Григоряна меня ободрили, но ноги подчинялись с трудом. Я медленно направился в канцелярию. Я всё думал о том, что мне сказать генералу, чем объяснить свой поступок. Только теперь я почувствовал, как я привязан к училищу и к своим товарищам. Я даже боялся думать о том, что мне, возможно, придётся со всеми распрощаться. Я чуть не плакал. Правда, слёз не было, но что слёзы! В душе-то я на самом деле горько плакал.

Поднявшись по лестнице на цыпочках, я остановился у дверей канцелярии, по постучать не посмел.

«Чего трусишь? — подумал я. — Ведь суворовец ничего не должен бояться. Эх, будь что будет! Чему быть, того не миновать!»— решил я и вошёл в комнату дежурного.

Дежурный офицер сидел у стола и читал книгу.

— Товарищ капитан, суворовец Паичадзе по вашему приказанию явился.

— Суворовец Паичадзе или суворовец Твалчрелидзе? — улыбнувшись, спросил капитан и протянул мне пакет. — Этот пакет доставь сейчас же лейтенанту Логинову на квартиру. Это приказ генерала.

Я вздохнул свободно.

— Есть! — ответил я дежурному и, повернувшись через левое плечо, пустился бегом через двор.

День был воскресный. Майское солнце щедро затопило землю тёплыми, ласкающими лучами. Над спокойным морем стаями летали чайки, а над городом порхали, купаясь в солнечных лучах, голуби. Вот, должно быть, про такое время и говорят, что весна празднует свой приход. Приход весны праздновал высыпавший на городские улицы народ. Одни гуляли на набережной, другие катались на лодках. Из открытых окон доносились звуки музыки, по всему городу звучало стройное пение разгуливавших группами девушек и юношей. Но такого праздника, как у меня на душе, ни у кого не было. Да и как не радоваться! Я думал, что меня исключат из училища, но вот все мои опасения развеялись.

«Я нужен училищу, — думал я, — мне дают поручения. Вот и сейчас я держу в руках пакет самого генерала».

Я быстро шёл к дому лейтенанта. Нет, я не шёл, а — казалось мне — летел, как птица.

Я решил пройти через парк училища, чтобы сократить путь.

В парке тоже было много народу. Там повсюду разгуливали суворовцы. У ворот на скамейке я заметил девочку с красным бантом. Рядом с ней сидел какой-то суворовец. Постой! Да что это, никак Смирнов! Не хочу верить своим глазам. Но как не поверить, когда вижу ясно! Смирнов и девочка с красным бантом сидят вместе и весело беседуют.

Правду сказать, мне стало неловко, хотя я и теперь не знаю, почему… Я свернул с дороги и через кусты тайком выбрался тропинкой из парка. Мне было неприятно видеть Смирнова и ту девочку вместе. Вообще говоря, я не завистлив, но теперь в самом деле позавидовал Смирнову. Ну и ловкач же — уже успел познакомиться с пей! Ну, ничего, не будь я Паичадзе, если не подойду к ней… Конечно, не сегодня. Вот посмотрю сначала, чем кончится моё дело.

Двухэтажный дом, в котором живут офицеры училища, стоит на высокой горе.

Я пошёл напрямик по довольно крутой тропинке.

Я чувствовал огромный прилив сил и был в таком хорошем настроении, что не только на эту горку, но даже на вершину Казбека поднялся бы без труда.

В одном месте тропинка спускается в покрытый кустарником овраг. Здесь царит такая тишина, что едва слышно журчание бегущего по оврагу ручья. Я пошёл вдоль ручья. Овраг постепенно сузился, и внезапно стало темно. Над оврагом виднелась лишь узкая полоса неба. Вдруг я услышал сладкое пение соловья. Где-то откликнулся другой соловей. Они как будто соревновались друг с другом. Казалось, они летели друг к другу и вместе начинали петь еще лучше. Трудно передать это словами. Надо самому послушать пение соловья, чтобы понять всю прелесть его, всё очарование.

— Папа, папочка! — услышал я детский голос. — Смотри, у ручейка стоит маленький офицер!

— Суворовец Паичадзе! Подойдите сюда, я вас познакомлю с моим сыном! — крикнул мне показавшийся из-за куста лейтенант Логинов.

Я очень обрадовался. Шутка ли — меня уже называют офицером! Я выпятил грудь, слегка согнул руки.

— Товарищ лейтенант, мне поручили доставить вам это, — доложил я лейтенанту и передал пакет.

Лейтенант был в гражданском костюме. Я заметил, что в руках он держал книгу М. Горького «Жизнь Матвея Кожемякина». Подле него стоял мальчик со смеющимися, как у отца, глазами.

Пока лейтенант читал бумагу, я разговорился с его сынишкой. Он оказался очень любопытным. О чём только он не спрашивал! И говорил со мной так, словно не ему было семь лет, а мне и он был старше меня.

— А ты свистеть по-соловьиному умеешь? — спросил он у меня, хитро улыбаясь.

— Нет, — ответил я.

— А я умею. Меня учит папа. Он очень хорошо свистит. Мне тоже удаётся немножко. А ну-ка, послушай меня.

Вот, оказывается, кто это свистел соловьём!

Между тем лейтенант кончил читать.

— Суворовец Паичадзе, передайте дежурному офицеру, что я сейчас же явлюсь к генералу!

Я повторил приказ, попрощался и быстрым шагом направился обратно. Поднявшись на гору, я оглянулся назад. Лейтенанта и его сынишки уже не было видно.

Без погон на улице

— Отделение, смирно! — скомандовал лейтенант и немного погодя добавил: — Суворовец Паичадзе, выйдите из строя!

Смирнов, которого я ударил ладонью по плечу, посторонился. Я сделал три шага вперёд и повернулся к строю.

— С суворовца Паичадзе снять на два дня погоны за обман генерала! — приказал лейтенант и, сняв с меня погоны, сказал: — Суворовец Паичадзе, станьте на своё место!

— Слушаю! — пробормотал я и стал, как всегда, позади Смирнова.

— Суворовец Паичадзе, станьте на своё место! — повторил лейтенант.

Я беспомощно озирался по сторонам и не знал, как поступить.

Лейтенант отсчитал от левого фланга строя три шага и сказал.

— Суворовец Паичадзе, ваше место вот здесь.

Лишь теперь я догадался, в чём дело. Суворовцу, с которого сняли погоны, не положено находиться в строю.

Делать было нечего. Я стал на указанное лейтенантом место.

Эх, лучше бы земля разверзлась подо мною и я провалился! Я стоял в стороне от других, без погон, посрамлённый…

Перед обедом, когда наше отделение возвращалось с поля, я следовал за ним, соблюдая дистанцию в три шага. По обеим сторонам улиц стояла масса народу. Все нам улыбались, приветственно махали руками. Мои товарищи шагали гордо, а я шёл за ними, опустив голову.

Какой-то малыш, показывая на меня пальцем, крикнул:

— Смотрите, смотрите, последыш!

От стыда у меня потемнело в глазах, и я чуть не упал.

На счастье, Смирнов затянул песню, которую сразу подхватило всё отделение. Постепенно настроение у меня стало лучше. Высоко подняв голову, я начал твёрже выбивать шаг и, представьте себе, даже подхватил вместе с другими песню.

Беседа с самим собой

Кое-как я провёл эти два дня. Когда лейтенант вернул мне погоны, от радости я чуть не расплакался. Правда, что иногда и радость заставляет человека проливать слёзы.

На вечер я был назначен дневальным в общежитии. Это, конечно, пустяки, справлюсь. Тенгиз Паичадзе не из трусливого десятка. Одно только меня удивляет: наш лейтенант недавно был дежурным по училищу, так почему же он сегодня опять дежурит?

После мёртвого часа я заставил суворовцев привести в надлежащий вид свои постели. Уж я-то проследил, чтобы они были застланы одинаково! Подмёл, убрал комнату и открыл окна, чтобы проветрить.

Во время массовой кружковой работы в общежитии никого, кроме меня, не было. Стол дневального стоит около двери комитета комсомола. Я поглядывал по сторонам, всё время повторяя, как я должен отрапортовать дежурному по училищу или кому-нибудь из начальствующих, если они придут в общежитие. Из комитета комсомола доносился разговор. Шло заседание бюро. Смирнов несколько раз назвал мою фамилию. Найдётся ли на свете такой человек, который, услышав, что говорят про него, заткнул бы себе уши ватой? Ну, и меня, конечно, разобрало любопытство. Я прислушался.

— Хотя Паичадзе на меня обижен, — говорил Смирнов, — но я всё же считаю его своим хорошим товарищем. Он неплохой парень, способный. Если захочет, то и учиться будет не хуже других. Вот по строевой подготовке хромает немного. Иногда и порядок нарушает, но всё же я верю, что с нашей помощью он выправится и из него выйдет хороший суворовец.

— Товарищ Смирнов говорит правду, — сказал секретарь комсомола Арам Григорян. — Хотя Паичадзе и не комсомолец, но мы обязаны помогать ему. Вы члены бюро, и скрывать от вас нечего. Лейтенант Логинов сегодня мне сказал: «Пятнадцать лет служу в Советской Армии, и это у меня первый внеочередной наряд». Паичадзе, конечно, не знает, что это взыскание лейтенант получил по его милости. Если офицер отвечает за своего воспитанника, то почему мы не должны отвечать за своего товарища? Так вот, товарищи, мы обязаны проявить особое внимание к Паичадзе.

Я был тронут этими словами и чуть было не пустил слезу.

Какой я, оказывается, непонятливый и неблагодарный! Я думал, что никто не помнит обо мне, никто не заботится и мне самому надо о себе думать, но вот, оказывается, я ошибался. И у меня есть друзья, да ещё какие! Недаром все товарищи так хорошо отзываются о Смирнове!

Я так был занят своими мыслями, что не заметил, как вошёл в комнату лейтенант Логинов. Увидев его, я вскочил и что было сил крикнул:

— Смирно!!

Строевым шагом я направился к лейтенанту, остановился в трёх шагах от него и отрапортовал:

— Товарищ лейтенант, за время моего дневальства никаких происшествий не было. Докладывает суворовец Паичадзе!

— Вольно! — скомандовал лейтенант.

— Вольно! — повторил я вслед за ним и сразу же осекся.

Только сейчас я сообразил, что в комнате никого нет, кроме меня и лейтенанта. А в таких случаях дневальному нет никакой надобности отдавать при рапорте команду «Смирно».

Уж не знаю, заметил лейтенант мой промах или сделал вид, что не замечает, однако ничего мне не сказал, но почему-то чуть улыбнулся.

Лейтенант осмотрел комнаты общежития. Я сопровождал его. Перед уходом лейтенант ещё раз улыбнулся и сказал:

— Молодец, суворовец Паичадзе, хорошо несёте дневальство, но вам всё же следует лучше ознакомиться с уставом.

Я был бесконечно рад. Меня радовало, что лейтенант похвалил меня за порядок и назвал молодцом.

Какой-то неведомый голос мне говорил: «Тенгиз, беги и послушай, что будут ещё говорить про тебя».

Я даже сделал было несколько шагов к двери, но удержался и махнул рукой.

У меня есть привычка беседовать иногда с самим собой, когда я остаюсь один. А в этот раз тем для разговоров было много. Я начал ходить взад и вперёд по комнате.

«Вовремя ты остановился, суворовец Паичадзе! Ты только что говорил: «Найдётся ли на свете такой человек, который, услышав, что говорят про него, заткнул бы себе уши ватой?» Допустим, что не найдется. Но разве было бы честно подслушивать, приставив к двери ухо? Это был бы недостойный поступок, и за это никто бы тебя не похвалил».

«Ах, какой ты, право! — укорял я себя. — Думал, что Смирнов твой недоброжелатель, а он, оказывается, вот какой хороший товарищ.

А лейтенант! Какой он добрый, справедливый! Из-за тебя получил взыскание, а в сё-таки улыбнулся тебе, да ещё похвалил. Ты теперь видишь, суворовец Паичадзе, как о тебе заботятся твои товарищи. А разве у тебя не хватит сил исправиться? Стоит только захотеть. Ведь сможешь. Конечно, сможешь! Но самое лучшее — бросить болтовню и взяться за дело!»

На балу

Сегодня я особенно хорошо вычистил свои ботинки, пуговицы, бляху. Аккуратно пришил к кителю белый воротничок, тщательно почистил брюки и китель.

— Куда это ты так наряжаешься? — то и дело спрашивают меня товарищи с лукавыми усмешками.

Поразительно, как им бросается в глаза всё, что я делаю! Да кто же из них не готовится к сегодняшнему балу? Ведь и они не хуже меня вычистили ботинки и пуговицы и воротники пришили не менее тщательно.

На что уж суворовец Петров, который никак не может научиться пришивать воротник, и тот сегодня сумел пришить его так красиво, что любо смотреть.

Раз зашла о нём речь, кстати вспомню, что с ним случилось сегодня. У Петрова от солнца на носу шелушится кожа. Мы умывались на речке, Петров тоже был с нами. Всё отделение уже успело умыться, а Петров чуть ли не пятый раз намыливал себе лицо.

— Петров, неужели ты до сих пор не знаешь, что против шелушения кожи на носу употребляют не мыло, а песок? Ведь это вернейшее средство! — крикнул ему один из суворовцев.

Всё отделение начало хохотать. А Петров смотрел по сторонам, как слепой, — у него лицо было намылено так густо, что он не в состоянии был открыть глаз.

Прошло несколько минут. Мы уж и забыли об этом, как вдруг слышим крик Смирнова:

— Смотрите, смотрите, Петров в самом деле трёт себе песком нос что есть мочи!

Мы покатились со смеху. Даже в строю, когда мы это вспоминали, и то не могли удержаться от улыбки.

Лейтенант, конечно, замечал, что мы тихонько посмеиваемся, но ничего нам не говорил. Он шёл с левой стороны отделения и пел вместе с нами.

Кончив приготовления, суворовцы высыпали во двор училища, Случилось так, что я остался совсем один. Одиночество иногда бывает полезно. Чего только не передумаешь, чего только не вспомнишь и не представишь себе!

Я присел на стул. Сидел и всё спрашивал себя: удастся ли мне сегодня заговорить с девочкой с красным бантом. Я не сомневался, что она придёт. Мне так этого хотелось! Но меня беспокоила мысль, как бы Смирнов снова не прицепился к ней. Он-то уж, конечно, сообразил, что она мне нравится! Назло мне он мог танцевать с ней, не отходить от нее ни на шаг. А мне придётся торчать одному, как покинутому хозяином Лурдже Магданы[2]. В нашем отделении я танцевал хуже всех, а со Смирновым никто не мог сравниться. Он танцевал легко, свободно, красиво.

Эх, вот если бы заиграли грузинский танец, тогда бы я им показал своё искусство!

Вдруг ворота открылись, и вошли школьницы.

Впереди — две женщины… Видно, учительницы. У девочек в руках цветы.

Я с любопытством смотрел на вошедших во двор, нетерпеливо разыскивая глазами девочку с красным бантом. Долго я оглядывался кругом, долго искал её. но напрасно.

И вдруг…

Не думайте, что я очень уж люблю это слово «вдруг». Что же мне делать, если многое случается со мной неожиданно!

И вдруг я увидел её. На душе стало легче. Я успокоился и во весь дух помчался к клубу.

Вот я уже в зале, сверкающем огнями. Народу видимо-невидимо. Яблоку негде упасть. Я был ошеломлён шумом, говором, смехом, приветствиями.

Суворовцы и пришедшие в гости девочки стоят группами. Здесь все наши офицеры с семьями. А вот и генерал! Как хорошо, что мне больше не нужно от него прятаться!

Я замечаю Смирнова. Ой, да что это? Он весело беседует с той самой девочкой. Мне показалось, что он кивком головы указал ей на меня, и они оба рассмеялись.

У меня в глазах потемнело. Сердце сильно забилось. Я отвернулся.

Вдруг (опять это «вдруг»!) грянула музыка.

Суворовцы взяли учениц за руки и выстроились парами, готовясь к танцам.

Немного позже я опять заметил Смирнова, вихрем кружившегося с той девочкой. Когда они пронеслись мимо, Смирнов посмотрел на меня и многозначительно улыбнулся.

Я стоял, прислонившись к стене, и смотрел на танцующих. Голова была занята только одной мыслью: «Так ты, значит, даже многозначительно улыбаешься, глядя на меня, Смирнов! Ну погоди же! А я-то начал думать, что ты и вправду хороший товарищ!» Я совершенно забыл о том, что Смирнов не знает о моём желании познакомиться с этой девочкой. Очень уж я вспыльчивый и не всегда справедливый!

Неожиданно они остановились передо мной. Смирнов с весёлым лицом подошёл ко мне.

— Позвольте познакомить вас, мои друзья, — сказал он, подводя девочку поближе.

— Я имел счастье познакомиться, если только она помнит, — не очень-то легко проговорил я, и даже сейчас не могу понять, что меня заставило сказать это.

— Наташа, — едва расслышал я в оглушительном шуме музыки.

— Надеюсь, не дашь гостье скучать, — сказал Смирнов и в одно мгновение исчез в толпе танцующих.

С минуту мы с Наташей стояли молча. Время от времени она поглядывала на меня, как бы вспоминая что-то, и тихонько посмеивалась.

«Интересно, отчего она смеётся? — думал я. — Видно, весёлая девочка. Но к чему этот неуместный смех?»

Впрочем, я вспомнил, что она улыбается очень часто.

Танцы продолжались.

Один из танцующих слегка толкнул, а другой даже крикнул нам, чтоб мы отошли в сторону: чего, мол, лезете людям под ноги.

Положение становилось невыносимым. Обоих тяготило наступившее молчание.

— Вы не танцуете? — робко спросила Наташа.

— Как же, танцую.

— Так потанцуем, — сказала она.

— Потанцуем, — ответил я и застенчиво взял её за руку.

И праздничная толпа увлекла нас за собой. Наташа танцевала легко и свободно, а я… Представьте моё затруднение!

Как нарочно, меня то один, то другой задевал плечом. Вдобавок к этому я часто путал ногу. Меня бросило в жар…

Танцы наконец кончились, и я вздохнул свободно.

Весь этот вечер мы с Наташей гуляли вместе. Много, очень много интересного она мне рассказала. Между прочим, она меня спросила, как я учусь. Я ответил, что учусь не блестяще.

— А я, — сказала Наташа, — пятёрочница.

Ах, вот как! Не думайте, что это самомнение, но не будь я Тенгизом Паичадзе, если теперь уступлю ей в ученье.

Наконец Наташа спросила меня, состою ли я в комсомоле.

— Нет, я не комсомолец, — ответил я краснея.

— А меня в предмайские дни приняли в комсомол, — гордо заявила она и посмотрела на меня, как бы говоря: «Ну, а ты чего ждёшь?»

— Я собираюсь вступить в комсомол к ноябрьским праздникам, — ответил я и сейчас же подумал: «А сумеешь ли ты. суворовец Паичадзе, к этому сроку избавиться от всех своих недостатков?»

— Сумею! — вырвалось у меня невольно, и я ударил кулаком о стенку.

Наташа посмотрела на меня с удивлением, не понимая, чем было вызвано мое замечание. Она же не знала, что происходило у меня в душе!

«Да, сумею! — думал я про себя. — Моё слово — не пустой звук и не дым, который быстро рассеивается в воздухе!

Нацепите Тенгизу на голову бант вместо фуражки, если с сегодняшнего дня он не будет учиться на круглые пятёрки и не сделается скоро комсомольцем!»

В жизни не был я таким счастливым и радостным, как в этот день. Моя мечта сбылась: я познакомился с. Наташей.

Настоящий товарищ

— Суворовец Смирнов, я очень благодарен тебе, — сказал я ему после бала.

Смирнов не понял, за что я его благодарил, и удивлённо посмотрел на меня:

— Тенгиз! Ну почему ты до сих пор на меня сердишься? Я поступил тогда правильно, и каждый суворовец должен поступать так же…

— Ты прав. Я понял это давно! Но не только за это я тебя благодарю. Оказывается, кое-чего и ты не знаешь. Я предлагаю тебе быть моим другом. Понял?

— Понял.

Некоторое время мы молчали. Да к чему были слова? Мы крепко пожали друг другу руки, обнялись.

С тех пор мы каждый день вместе готовим уроки. Смирнов мне помогает по строевой подготовке, а я ему — в решении арифметических задач. Ведь я серьёзно принялся за дело, а арифметика мне очень нравится… А по русскому я еще хромаю немного. На уроках не всегда могу ответить на тот или иной вопрос.

Но с помощью Смирнова мне всё становится понятным. За последнее время я ни по одному предмету не получал меньше четвёрки. Вот что значит помощь товарища и усидчивость в занятиях! Не отстаю уже и по строевой подготовке. Мне, Смирнову и еще двум суворовцам лейтенант Логинов перед строем объявил благодарность за хорошие показатели.

Лейтенант мне сказал о своём намерении написать моей матери, что сын её учится хорошо и ведёт себя отлично.

Я с нетерпением жду, когда он пошлёт письмо. Для мамы большей радости и не придумаешь. У нас ведь родных никого нет. Мы вдвоём. Если бы вы знали, как она меня любит! Захоти я птичьего молока, и то бы достала. Она никогда не сердилась на меня.

— Милый мой, дорогой, единственный мой сынок. Выращу я тебя так, чтоб даже дуновение ветерка не коснулось тебя. Не дам я тебе почувствовать, что ты сирота, — говорила мне мать обычно.

И действительно, я не чувствовал, что у меня не было отца, насчёт же дуновения ветерка ничего не могу сказать.

Мать, бывало, на работе, а я целый день бегал по улице с мальчишками, гулял в роще или разыскивал птичьи гнёзда. По вечерам я играл в прятки или же катался на карусели в городском саду. В общем, я был сам себе хозяин!

Мать не хотела меня посылать в Суворовское училище.

— Дитя моё, — говорила она, — я так тебя холила, а в Суворовском училище тебе будет трудно!

Но, как всегда, я легко уговорил её.

Когда я ехал в Суворовское училище, мать наполнила две большие корзины продуктами, уложила туда пять пар носков, связала столько же пар перчаток.

— Кто знает, мой сынок, может быть попадёшь в Россию, — сказала она, — а там бывают очень суровые морозы. Как бы ты там не отморозил себе руки и ноги.

Когда мы стали в строй и отправились на вокзал, мать шла рядом со мной. Шла и глаз с меня не сводила. Прощаясь, она мне сказала:

— Учись, дорогой мой, хорошо, не отставай от товарищей. Слушайся во всём старших. Смотри, не опозорь своего отца!

Представляю себе, как обрадуется моя мать, когда она получит письмо лейтенанта и узнает, что я не так уж плохо исполнил её наказ.

По рекомендации генерала

— Тревога!!! — услышал я сквозь сон.

В одно мгновение я вскочил, продел ноги в брюки, надел китель. Где уж было застёгивать его на пуговицы… Я быстро обулся. Наскоро нахлобучил шапку, вскинул на плечо противогаз и, выбежав во двор, помчался к установленному месту. Не скажу, чтоб я прибежал первым, но и меня никто не опередил. Все мы прибыли почти одновременно. В две-три минуты всё училище построилось по отделениям.

Раздалась команда:

— Офицеры к генералу!

Через несколько минут лейтенант Логинов уже разъяснял нам задание. Нашему отделению было приказано выйти к кирпичному заводу на южной окраине города и преградить путь наступающему «неприятелю».

— Суворовцы, нам надо идти как можно быстрее. Сейчас семь часов. В восемь часов ноль-ноль минут мы должны быть в назначенном месте… В противном случае «неприятель» ворвётся в город. Командиром первого отделения я назначаю суворовца Петрова, а командиром второго отделения — суворовца Паичадзе. Я буду вместе с отделением Паичадзе, а старшина последует за отделением Петрова. Командиры отделений, приступайте к выполнению приказа, сказал нам лейтенант.

— Второе отделение, слушай мою команду! — крикнул я и приказал следовать за мной.

Отделение Петрова шло рядом. Быть может, в чём-нибудь другом, но в быстрой ходьбе Петрову со мной не сравниться: я пустился бегом, да как пустился! Далеко позади себя оставил Петрова с его ребятами. Не подвели меня и мои товарищи — они не отставали! Вдруг я услышал сигнал машины. Оглянулся и вижу, что Петров с его отделением устроились на автомашине, машут нам руками и кричат:

— А ну-ка, догоняйте нас теперь, если вы молодцы!

Я ускорил шаг. Ребята шли за мной по пятам. В самом хвосте шагал лейтенант. Мимо нас одна за другой промчались три автомашины. Одна из них даже убавила скорость. Шофёр, вероятно, подумал, что мы его остановим и попросим захватить нас с собой.

— Сядем и мы на автомашину, а то тяжело бежать, весь дух вытрусим, — проговорил один из суворовцев.

— А правда, чем мы хуже суворовцев отделения Петрова? Автомашин тьма, никто нам не откажет. Попросим какого-нибудь шофёра и поедем на машине.

— Прекратить разговоры! За мной!.. — не оглядываясь, приказал я суворовцам.

Ещё раньше я вспомнил: идти по мосту, чтобы попасть на кирпичный завод, нет никакой необходимости; если найти брод, то можно по крайней мере на километр сократить путь.

Как раз в это время я обратил внимание на какого-то старика, который стоял посреди дороги и с любопытством смотрел на нас. Я спросил его, есть ли тут поблизости брод. Старик показал на спускающуюся к реке дорогу.

— Идите по ней и выйдете прямо к броду.

Мы пошли по указанному стариком пути. Лейтенант нам ничего не говорил. Но по его улыбке я замечал, что моими действиями он доволен. Подошли к реке. Я, не останавливаясь, вошёл в воду и направился к другому берегу. Большинство суворовцев молча последовали моему примеру. Один или двое из них пробурчали: нам, мол, никто не приказывал лезть в реку. Я крикнул, не оглядываясь:

— Прекратить разговоры! Выполнять приказ!

Конечно, громко никто не высказывал недовольства, но я ясно слышал, как кто-то из ребят ворчал и критиковал мои действия.

Мы вышли на берег и продолжали путь. Точно в назначенное время мы были у кирпичного завода. Отделение Петрова мы застали уже там.

— Отделение Петрова уничтожено авиацией «неприятеля». Отделению Паичадзе занять огневую позицию по обе стороны идущей в город дороги, — отдал приказание лейтенант.

Кругом открытое поле — ни дерева, ни куста. Хоть бы одна маленькая горка была поблизости!

Я некоторое время не мог решить, где следует занять огневую позицию. И вдруг я вспомнил, что, переправившись через реку, мы пробирались по берегу среди высокого кустарника. Двоих суворовцев я послал туда за ветвями для маскировки, а остальным приказал рыть окопы. Когда вернулись суворовцы с целыми кустами в руках, у нас всё уже было готово. Мы замаскировали окопы и засели в них. Вскоре пришёл связной от генерала и передал лейтенанту приказ: «На подступах к городу «неприятель» занял огневую позицию. Наши части должны перейти в наступление и уничтожить «неприятеля». Сигнал— красная ракета».

Не прошло и пяти минут, как сам генерал занял наблюдательный пункт позади нас. Потом мне рассказывал один старшеклассник, что генералу очень понравилась позиция моего отделения.

Увидев красную ракету, я скомандовал:

— Отделение, вперёд!

Вмиг мы выскочили из окопов и устремились вперёд. Заработали деревянные пулемёты. Началась ружейная пальба. Мы неожиданно подошли к позициям «неприятеля». Завязался ожесточённый рукопашный бой. Мы пустили в ход против «неприятеля» автоматы. Наш огонь беспощадно косил его ряды.

«Враг» дрогнул и обратился в бегство. Мы преследовали бежавшего «неприятеля».

…По окончании боя генерал подозвал меня к себе. Я предстал перед ним и отрапортовал, как полагается:

— Суворовец Паичадзе по вашему приказанию явился!

— Молодец, суворовец Паичадзе, молодец! Я теперь вижу настоящего суворовца, — сказал мне генерал, оглядел с ног до головы и, помолчав немного, спросил: — Откуда вы?

— Из Кутаиси, товарищ генерал.

— Василия Петровича Паичадзе знали?

— Видеть-то я его видел, как говорит моя мать, но уже не помню. Это был мой отец. Он погиб на подступах к Москве. По профессии он был инженером.

— Хороший офицер был лейтенант Василий Петрович Паичадзе. Он служил в моём полку командиром роты и геройски пал в рукопашном бою, — сказал генерал после некоторого раздумья.

Он отвернулся и стал смотреть куда-то вдаль. Я не видел его лица, но заметил, как часто-часто вздрагивал у него нерв под ухом.

О чём думал генерал?

Не о том ли, что павшие на поле битвы наши отцы сохранили нам эти необозримые леса и горы, города и сёла, а главное — сохранили нам жизнь?

— Мне сказали, что вы не комсомолец. Правда ли это? спросил наконец генерал.

— Правда, товарищ генерал.

А почему?

Я растерянно смотрел на генерала и чувствовал, как постепенно начинаю краснеть. Не мог же я ему сказать — боюсь, что меня не примут!

— Напишите заявление, рекомендацию дам вам я, — сказал начальник училища.

— Сегодня же напишу, товарищ генерал!..

Примечания

1

Арсен (Арсен Одзелашвили) — участник крестьянского освободительного движения в Грузии в первой половине XIX века.

2

«Луржа Магданы» («Ослик Магданы») — повесть грузинской писательницы Екатерины Габашвили о детях вдовы Магданы, нашедших ослика.

Content

Вано Урджумелашвили
СУВОРОВЦЫ

Об авторе

Встреча с генералом

Лейтенант Логинов

Строевой смотр

«Трудно в ученье — легко в бою»

Смирнов сказал правду

У родника

Без погон на улице

Беседа с самим собой

На балу

Настоящий товарищ

По рекомендации генерала

Примечания