Пикты и их эль

Алексей Федорчук aka Alv

Книга представляет собой попытку реконструкции происхождения и истории пиктов и их взаимоотношений с «вересковым элем».

Введение

Это сочинение вызвано к жизни стихотворением Роберта Луиса Стивенсона «Вересковый эль» ( «Heather Ale: A Galloway Legend») и его переводом, принадлежащим Самуилу Яковлевичу Маршаку. Если бы не этот перевод – многие из нас никогда не узнали бы ни об этом стихотворении, ни о том, что его написал автор «Острова сокровищ» и «Владетеля Баллантрэ», ни, возможно, даже о пиктах.

Вступление

Я начинал это сочинение как цикл заметок, посвящённых скорее истории одного литературного сюжета и его жизни в русской поэтической традиции, причём в откровенно шутливом ракурсе. Однако постепенно он, с одной стороны, оброс некоторыми историческими подробностями. А с другой, в первоначальной шутке оказалась лишь доля шутки, причём относительно небольшая. И в результате вниманию читателя предлагается вторая редакция Истории пиктов и их эля, существенно расширенная и местами переработанная.

К основному тексту совинения добавлены Введение и Прилижения. Во Введении содержится, в том числе, и обзор источников по теме пиктов, реально достпуных на русском языке. Приложения разделяются на две части. В Приложении 1 помещён оригинал баллады Стивенсона, его комментарий к ней, а также все переводы её на русский язык, которые сумел найти. Кроме того, в него включены произведения, так или иначе связанные с балладой сюжетно, включая пародию.

Приложение 2 – это фрагмент из книги «История Шотландии» Г.И.Зверевой, до некоторого времени чуть ли не единственный русскоязычный источник информации по теме; в Сети насколько я знаю, её нет.

Основная часть сочинения подверглась правке и дополнениям «по ходу дела». Кроме того, в ней дан обзор истории сюжета баллады вообще и краткий биографический очерк Р.Л.Стивенсона.

Предисловие

Тема пиктов интересовала меня очень давно – наверное, с первого прочтения известной баллады Роберта Луиса Стивенсона в переводе не менее известного Самуил Яковлевича Маршака. Тем более, что время от времени она косвенно всплывала в ряде обсуждений на литературных форумах. Однако изложить свои соображения по этому вопросу – руки не доходили.

Толчком же к сочинению этой заметки послужило обсуждение на одном из литературных форумов, посвящённое стихотворным переводам вообще. Которое, разумеется, не обошлось без упоминания имени Маршака. Как ни относись к его переводческой деятельности с позиций высокой поэтики и идеологии, моё (и более старшее поколение) благодарно Самуил Яковлевичу за Маршаку за то, что благодаря ему мы узнали имена малоизвестных (в нашей стране) поэтов и ознакомились с их творчеством, пусть и своеобразно преломлённым.

В частности, я до сих пор сохранил чувство благодарности Маршаку за перевод баллады Стивенсона – в оригинале я её не прочёл бы никогда, а о других переводах в то время нечего не знал (да знать было особенно нечего).

Однако, начиная с первого прочтения «Верескового мёда», меня смущали некоторые несообразности русского текста. Ну не мог я себе представить, чтобы старина Лу, знаток и любитель истории Шотландии, написал про «малюток-медоваров» и «бедных пиктов». Ибо прекрасно знал шотландские легенды, где они предстают в качестве головорезов, наводивших ужас на соседей, тоже не отличавшихся излишней кротостью.

Много лет спустя, ознакомившись как с оригиналом (в меру своего не блестящего знания английского), так и с более иными переводами, я понял, что это действительно издержки советской эпохи – вариации сказа про Стариша-Кибальчиша и его Великую Антиалкогольную тайну. Стивенсон написал очень мрачную балладу, пронизанную духом варварской эпохи. Но от этого сюжет её не становился менее загадочным. Потому что в конечном счёте упирался в вопрос о том, кто же такие они были – пикты. А ответ на него требовал обращения к источникам.

Обзор источников

О пиктах в Интернете написано немало – причём не только на языке Роберта Бёрнса и сэра Вальтера Скотта, но и словами от родных осин. Запрос по поводу пиктов к любому поисковику соберёт богатый урожай ссылок на русскоязычные материалы, в котором формально релевантных зёрен будет неожиданно большим относительно откровенно «левых» плевел. Однако, если внимательно в них вчитаться, выясняется, что, за редким исключением, они делятся на три половиной части.

Первая часть – это страницы исторического или квази-исторического содержания, в большинстве своём пересказывающие, с одной стороны, расхожие представления о них как о докельстких обитателях Шотландии, а с другой – просто друг друга. Причём так, что докопаться до первоисточника обычно нет никакой возможности.

Во второй части пикты выступают в качестве персонажей литературных произведений – эта традиция повелась с лёгкой руки Роберта Говарда и продолжателей его дела. Творчество Говарда, безусловно, очень интересно само по себе. Вот только его пикты, наследники древней Лемурии, к пиктам историческим не имеют ни малейшего отношения.

Наконец, третья часть – это уже совсем явная псевдонаука, представленная атлантологами, уфологами и лошадиными барышниками, о чём и говорить-то стыдно.

Разумеется, в сети можно найти и настоящие исторические работы, посвящённые теме пиктов, и даже некоторые первоисточники. Но все они представлены сканированными книгами и статьями, обычно выложенными as is, без распознавания текста, в форматах PDF или DjVu. Так что к обзору печатных источников информации я и перехожу – в том порядке, к котором с ними знакомился.

Начать надо вот с этой книги:

Зверева Г.И. История Шотландии. Учеб. пособие для вузов по спец. «История». – М.: Высшая школа, 1987. – 208 с. (Библиотека историка).

Однако говорить о ней не буду, потому что глава I, имеющая отношение к эпохе пиктов, целиком приведена в Приложении 2.

Следующей надо назвать вот это:

Калыгин В. П., Королев А. А. Введение в кельтскую филологию. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: КомКнига, 2006. – 272 с. (1-е издание – ещё советских времён).

Тема книги очевидна из её названия, так что проблема языка пиктов затрагивается в ней с позиций их взаимоотношения с языками кельтскими.

Теперь переходим к переводной литературе. Для начала:

Агнес Мак-Кензи. Кельтская Шотландия . Перевод, научная ред., вступит. статья

С.В. Иванова. М., Вече, 2008. – 336 с.

Книга очень интересная, содержит массу подробностей мало известных отечественному читателю. Однако применительно к нашей теме следует учитывать несколько обстоятельств. Во-первых и, пожалуй, главных, автор, будучи патриотом своей страны, интересуется в первую очередь становлением Шотландского государства. Пикты же упоминаются в книге лишь постольку, поскольку они имели отношение к этому процессу. А так как отношение это было в основном негативным, то Агнес по возможности старается упоминать их пореже.

Во-вторых, будучи, как следует из текста, автор глубоко религиозна, и под становлением Шотландского государства понимает в первую очередь приобщение жителей его будущей территории к ценностям христианской религии. В связи с этим деятельность ирландских и затем англских миссионеров в землях пиктов описана гораздо подробней, чем собственно история пиктов. И это не объясняется состоянием источников: и то, и другое в них освещено крайне слабо, и потому миссионерская деятельность описана не менее гадательно, чем могла бы быть очерчена военно-политическая история пиктов.

В-третьих, книга была написана в 30-х годах, год издания оригинала – 1938-й. И в ней просто не могли найти отражение, скажем, археологические данные, полученные позднее.

Если из предыдущих книг сведения о пиктах приходится выбирать буквально по крупицам, то в следующей книге нашей подборки они играют главную роль:

Изабель Хендерсон. Пикты. Таинственные воины древней Шотландии. Переводчик: Нина Чехонадская. М.: Центрполиграф, 2004 – 224 с.

В ней рассматривается история страны, на которой зафиксированы источниками пикты, в исторической перспективе, с древнейших времён до последнего упоминания имени этого народа. Подробно описаны археологические материалы допиктского времени и эпохи, когда пикты уже исторически зафиксированы. Правда, и здесь они – не самые современные, ибо оригинал этой книги (Henderson, Isabel, The Picts) издан в Лондоне в 1967 году. Тем не менее, внимательное чтение этой книги камня на камне не оставляет от любых фантастических гипотез происхождения пиктов. И заставляет с большой дозой скептицизма относиться к гипотезам научно-фантастическим.

С книгой про пиктов мне удалось познакомиться после того, как первая редакция настоящего сочинения была уже написана. И был весьма удивлён тем, насколько моя реконструкция их происхождения и ранней истории, основанная на крупицах фактов их упомянутых выше «Истории Шотландии» и «Введения в кельтскую филологию», сведениях о ранней истории и этногеографии Шотландии, дошедших до нас благодаря Тациту и Птолемею, но в первую очередь на элементарной логике, оказалась близка к той, что описана Изабел. Что в очередной раз заставило вспомнить слова академика Блохинцева:

Фактов всегда достаточно – не хватает фантазии.

И ещё один интересный материал удалось обнаружить в ходе подготовки второй редакции настоящего сочинения:

Alexander Wallace. The heather in lore, lyric and lay. A. T. De La Mare ptg. and pub. co., ltd., 1903.

Разумеется, читал я это не в этом виде, а в сети (http://www.electricscotland.com/gardening/heather18.htm). И, разумеется, на английском – сделать русский перевод руки у меня так и не дошли, да и квалификации не хватило. Так что в двух словах: здесь описываются обе стороны интересовавшей меня темы – и последние по времени упоминания имени пиктов (а это чуть ли не XV век), и возможные рецепты «верескового эля».

Отмазки

Все рассмотренные в прошлом разделе материалы, хотя и были изданы на «бумаге», доступны в Сети. Конкретных ссылок не привожу, ибо это противоречит общепринятому правилу – ссылаться по возможности на первоисточники. В отношении же сетевых материалов (и не только в этом случае) докопаться до них невозможно: кем-то отсканированные и выложенные в открытый доступ книги с тех пор кочуют с ресурса на ресурс. И далеко не всегда эти ресурсы – Сайты Для Людей, очень многие являют собой типичные ГовноСайты. А поощрять ГовноСайтоСтроителей в мои задачи никаким образом не входит.

Так что желающим ознакомиться с моими источниками информации придётся прибегнуть к услугам Гоши, Яши или даже Дуси (под последним я подразумеваю DuckDuckGo, ну а первые два всем ведомы).

Я изложил свои представления о том, кем были пикты, и что представлял собой изготовляемый ими напиток, основываясь на указанных выше источниках, но в первую очередь, как уже говорил, на логике исключения и косвенных свидетельствах – тех самых, которым посвятил свою работу Алан Хокарт, которую тоже можно найти в Библиотеке Блогосайта ( http://alv.me/?p=1627). Мне они представляются достаточно весомыми. Но, поскольку логика у всех своя, никого и ни в чём я убеждать не собираюсь. Однако возражения, основанные на вековых стереотипах о таинственных докельтских жителях Британии отвергаются на корню. Ибо высказаны они так давно, что никто уже не помнит об их полной бездоказательности.

И наконец, подчеркну: автор не писал ни исторического романа, ни исторической монографии. Это скорее историко-литературная новелла. Кроме того, прошу не забывать, что родилась она в своё время как шутка – и некоторую долю шутки сохранила и в современном виде. Любителям смайликов просьба расставлять их по своему усмотрению.

Благодарности

В заключение вводной части затрону более приятную тему – о благодарностях. Тема пиктов и их эля немало обсуждалась на литературном портале Ingenia и на форуме POSIX.ru. И я признателен всем, принявшим участие в этих разговорах.

Отдельно выражаю признательность Алисе Деевой, с которой мы немало говорили о поэтических переводах и вообще о мастерстве стихосложения.

А самая большая благодарность – постоянному участнику указанных форумов Андрею Кроткову. Во-первых, за внимание к моему сочинению в процессе создания его первой редакции, постоянные комментарии «по делу» и исправления моих ошибок. А во-вторых и главных – за прекрасный перевод «Верескового эля».

О пиктах

Кем могли быть пикты?

Кем были исторические пикты? Потомственные головорезы и грабители, опустошавшие своими набегами будущие Шотландию и Англию с момента своего появления на исторической арене. И об этом известно гораздо больше, чем об их происхождении.

Потому что происхождение их действительно более чем туманное. Существуют не особенно обоснованные гипотезы, вплоть до полностью фантастических, о том, что они являли собой коренное, докельтское, население Британии и были прямыми потомками строителей мегалитов. Есть соображения о их близком родстве с иберами Пиренейского полуострова. Что, впрочем, мало чему помогает, потому что кем были иберы – известно ничуть не более. Наконец, существует мнение о родстве пиктов с басками (последних ни в коем случае нельзя отождествлять с иберами, но это совсем другая история).

Так что на каком языке говорили пикты изначально – можно только догадываться. Сохранилось несколько десятков приписываемых им надписей, выполненных или огамическим кельтским письмом, или искажённой латиницей. Так что прочитать их по буквам более-менее можно. А вот понять – ни в какую. Обычно это считается показателем того, что язык пиктов не имел ничего общего с кельтскими.

Но возможен и другой вариант: что пиктские надписи не имели ничего общего с языком. То есть, заимствовав форму литер, пикты использовали их исключительно в магических целях, не вкладывая в них того, что мы называем смысловой нагрузкой.

Это не так уж невероятно, и примеры такие известны. Например, многие скандинавские и особенно раннегерманские рунические надписи ныне совершенно не понятны. Не потому, что неизвестен их язык, или они плохо сохранились. А потому что изначально представляли собой набор сакральных символов, а не средство передачи какого-либо рационального контента. В частности, и от банальной неграмотности исполнителя.

Такой случай описан в «Саге об Эгиле». Некий юноша подложил некоей девушке руническую надпись привораживающего свойства. Но по причине некомпетентности в вопросе вместо любовной надписи у него получилась надпись, вызывающая болезнь. В данной ситуации Эгиль Скаллагримссон, будучи скальдом и знатоком рунического искусства, выявил ошибку, после чего сказал вису:

Рун не должен резать Тот, кто в них не смыслит. В непонятных знаках Всякий может сбиться. Десять знаков тайных Я прочёл и знаю, Что они причина Хвори этой долгой.

То есть гуру рунического мастерства (и разного прочего, в том числе воинского – это были вещи тесно связанные) легко выявил полного ламера и самозванца. Но ведь такие гуру на каждом шагу не встречались, и на самом деле «искусство» друковаляния под видом создания надписей было, видимо, достаточно распространено.

Отступление: кстати, если вы попробуете поискать, скажем, в Яндексе пару строк из указанной висы, в топе выдачи получите как раз «труды» современных «рунознатцев»...

Так что вполне возможно, что речь пиктов была близко родственной диалектам британских кельтов, которые тоже были отнюдь не одинаковы. Достоверно известно, что на поздней стадии существования пиктских королевств их правители легко находили общий язык со своими коллегами из королевств бриттов и скоттов. И в конце концов весь народ перешёл на тот язык, который потом назовут гэльским. То есть – на речь, принесённую скоттами из Ирландии в Шотландию.

Казалось бы, при определении происхождения пиктов можно опереться на их физический тип, тем более, что в собственно кельтских источниках он предстаёт очень своеобразным. Пикты описываются как черноволоые, низкорослые, коренастые люди очень большой силы, с очень длинными руками. Знаменитый Роб Рой, возводивший свой род к пиктам, хвастался тем, что мог затянуть завязки своих гетр, не сгибая спины.

Возникает большое искушение счесть пиктов последним реликтом европейских неандертальцев или неандертальско-кроманьонских гибридов. Тем более, что, как показывают данные палеогенетики последних лет, такая гибридизация таки была возможна и, видимо, происходила (подробности можно найти в материалах портала Антропогенез.RU – http://antropogenez.ru/).

Однако и тут беда: никаких таких находок в землях пиктов до сих пор не обнаружено. Конечно, в случае археологии и антропологии отрицательный результат – это, как правило, не совсем результат (а часто и совсем не результат). Но ведь просто останки людей на памятниках, связываемых, более или менее обоснованно, с пиктами, находили – и никаких неандерталоидных черт в них не обнаружено.

Косвенным свидетельством существования какого-то отличного от кельтского антропологического типа является глухое упоминание о находке в Ирландии (области обитания круитни, сопоставляемых с пиктами, о чём будет сказано далее) скелета верхнепалеолитического или мезолитического возраста, обнаруживающего «эскимосские» черты. А эскимосский (или арктический) типа при некоторой фантазии можно счеть похожим на пиктский. Докопаться до первоисточника мне так и не удалось. Но, исходя из общих соображений, эти останки (если они действительно имели место быть) можно отнести скорее к шенселлядскому типу древних обиталелей Европы – современников кроманьонцев. Иногда «шенселлядцам» приписывается создание солютрейской культуры верхнего палеолита. Впрочем, абсолютно умозрительно.

В общем, и неандертальскую, и «шенселлядскую» гипотезы происхождения пиктов, не смотря на её завлекательность (или – как раз вследствие завлекательности) оставим грядущим последователям Роберта Говарда. А пока, в следующем разделе, попробуем поглядеть, где впервые пикты были засвидетельствованы историческими источниками.

Где жили пикты?

Традиционно считается, что некогда пикты заселяли всю ту страну, которая ныне называется Шотландией – как минимум от залива Фёрт-оф-Форт (а то и от границы Нортумбрии) до самой северной оконечности. Близлежащие острова – Гебридские и Оркнейские, а иногда и Шетландские, – также включаются в зону первоначального расселения пиктов. Правда, о помещении их на Фареры сведений мне не попадалось.

Такой ареал расселения пиктов обосновывается тем, что по всей указанной территории местами встречаются географические названия с непонятной этимологией. Каковые и считаются пиктскими. Поскольку, как говорилось в предыдущем разделе, на каком языке говорили пикты, мы не знаем, опровергнуть такой довод невозможно. Как, впрочем, и считать его доказательством чего бы то ни было – географические названия с непонятной этимологией встречаются и в Ближнем Подмосковье.

Далее, некоторые исследователи полагают, что пикты жили и в Ирландии, по крайней мере в северной её части. Ирландские источники отмечают там некий народ круитни. Кто они – не ведомо. И вообще о них известно только то, что они долгое время воевали с уладами за гегемонию в Ольстере – вследствие чего ныне некоторые полагают их первыми северо-ирландскими сепаратистами (любители поискать тех, кто ещё встарь за советскую власть стояли, есть, оказывается, не только у нас). В конце концов они потерпели поражение и были ассимилированы – в частности, некоторые современные исследователи приписывают великому ирландскому эпическому герою Кухуллину происхождение от круитни, впрочем, без особых на то оснований. Правда, при этом они успели дать одну из династий королевства Дал Риада – речь о нём ещё впереди.

Кроме того, ирландские источники именем круитни называли пиктов Шотландии – собственно, только на этом и основывается представление о том, что круитни были ветвью последних. Само по себе перенесение имени близко проживающего народа на дальний – штука обычная. А в данном случае она, как мы со временем увидим, имела некоторое косвенное основание. Впрочем, к проблеме расселения пиктов ни малейшего отношения не имеющее.

Кроме того, некоторые современные исследователи считают возможным рассматривать вопрос о пиктском происхождении таких ирландских народов, как соганы и сенхинолы – но о них известно ещё меньше, чем о круитни.

Как бы то ни было, во всех областях, где источниками фиксируется проживание поминаемых народов, археологически никаких отличных от кельтских памятников не обнаруживается. И тем более памятников, которые можно сопоставить с пиктскими. В частности и потому, что, за редким исключением, достоверно не известно, какие памятники в Шотландии точно принадлежали пиктам.

Таким образом, никаких оснований говорить о повсеместном присутствии пиктов в Шотландии и тем более Ирландии нет. Ещё меньше поводов считать их докельстким субстратом этих областей.

Исторически засвидетельствованное (правда, уже довольно поздно, накануне конца его существования) королевство пиктов занимало достаточно ограниченную территорию в сегменте между заливами Мори-Фёрт на севере и Фёрт-оф-Форт на юге – примерно две его северо-восточные трети. Позднее, уже во времена объединённого королевства скоттов и пиктов, эта область называлась Морэй, и правили ею мореморы, могуществом своим почти равные королям. А некоторые, как Макбет, известный, королями становившиеся – на законных заметьте, основаниях, чтобы ни врал по этому поводу Билл Шакспер (или тот, кто выступал в драматургии под именем Шекспира).

На западе королевство пиктов граничило с гаэльским королевством Дал Риада, на юго-западе – с бриттским королевством Стратклайд, и на юге – с владениями англов в Нортумбрии.

Кто проживал на самом севере Шотланди, и чьи владения там находились – существуют противоречивые сведения. Но, поскольку жители тех мест активно не участвовали в интересующих нас событиях – по крайней мере, как организованная военно-политическая сила, – с этим пробелом в знаниях мы смиримся.

Предполагается, что на раннем этапе своего существования было несколько независимых пиктских королевств – от двух до шести. Впрочем, по имени уверенно называется только Фортриу. Но уже к середине 6-го века фиксируется единое королевство пиктов с первым более-менее историческим королём – Бриде, сыном Маэлкона. Впрочем, здесь у нас кончается география и начинается история, которая будет предметом рассмотрения в следующих разделах.

Когда жили пикты?

Теперь, разобравшись с вопросом где?, попробуем таки ответить на вопрос когда? То есть когда появляются пикты на землях своего будущего королевства, и что они по своему появлению делают. Может быть, это даст нам косвенные данные для решения вопроса, кем они были.

Принято считать, что впервые пикты фигурируют в знаменитой Географии Птолемеея и на составленной им карте всего мира, известного древнеримским грекам (и древнегреческим римлянам). Время его жизни очень предположительно определяется в интервале восьмидесятые – сто шестидесятые года н.э.: достоверных сведений о его жизни практически не сохранилось.

Тем более, не известно, когда он написал свою Географию, и к какому времени относятся сведения о перечисляемых им народах. По косвенным данным (в частности, относящимся к среднеазиатским кочевникам) можно заключить, что на карте Птолемея аккумулированы сведения о народах, время существования которых разделяется подчас парой-тройкой веков.

То есть, строго говоря, к какому времени относятся сведения, донесённые до нас Птолемеем, не вполне ясно. Но это не самое главное. Важнее, что народ пикты как таковой у него не упоминается вообще. А фигурируют у него на территории, где позднее фиксируются пикты (будем условно считать, что это Шотландия) каледонии, давшие имя стране, и ещё три племени, о которых больше ничего не известно.

А вот сведения Тацита можно датировать вполне точно: они восходят к трём британским походам его тестя Агриколы, проходившим в 70-х и 80-х годах. И дошли до нас в биографии последнего, написанной в полсдение годы I века нашей эры («De vita et moribus Iulii Agricolae»). Население будущей Шотландии Тацит называет обобщённо – каледонцами, без разделения на племена. Причём, не смотря на попытку связать их с германцами (основанную только на высокорослости и и светловолосости), никакой грани между ними и остальными бриттами он не проводит, возводя и тех, и других к галлам континента:

Взвесив все это, можно считать вероятным, что в целом именно галлы заняли и заселили ближайший к ним остров. Из-за приверженности к тем же религиозным верованиям здесь можно увидать такие же священнодействия, как у галлов; да и языки тех и других мало чем отличаются...

Жизнеописание Юлия Агриколы

Предвижу возражение: для римлян что галлы, что бритты, что пикты были просто недифференцированными варварами. Это не так. Во-первых, сам Агрикола совершил три похода в Британию, во время которых как воевал со всеми населяющими её жителями, так и вступал с ними в нечто вроде дипломатических отношений, то есть должен был различать своих противников из чисто практических соображений.

Во-вторых, в 1-м веке нашей эры в римских частях служило немалое число кельтов, в том числе и офицеров, не лишённых некоторого образования. А они, не смотря на романизацию, сохраняли чувство кельтского самосознания ещё века спустя. И, уж наверное, могли отличить своих родственников, пусть и не очень близких, от тех неведомых дикарей, какими пикты предстанут через несколько веков.

В-третьих, сам Корнелий Тацит был своего рода экспертом по делам народов к северу от Limes'а, и с деталями этногеографии тех мест был хорошо знаком по долгу службы. Что потом продемонстрировал в своём труде «Германия» («О происхождении, расположении, нравах и населении Германии» – «De origine, situ, moribus ac populis Germanorum»). Точнее, современные историки и археологи смогли продемонстрировать своими исследованиями степень информированности Тацита.

Далее, вплоть до III века включительно, в римских источниках фигурируют те же каледонии и ряд более иных племён, с той или иной степенью вероятности выводимых из упомянутых Птолемеем.

И вот где-то на рубеже III и IV веков на арену истории выходят пикты. И как выходят – как банда головорезов, поражавших своей свирепостью все окрестные народы. Включая и коллег по ремеслу – скоттов, англо-саксов и франков, каковые сами не отличались ангельским характером. Грабительские их рейды охватили практически всю Британию: в 367 году они вместе с упомянутыми товарищами дошли до Лондона.

Причём, судя источникам, это были именно грабительские налёты – никаких захватнических или переселенческих целей они не преследовали. И продолжались они на протяжении веков: христианизация пиктов в 6-м веке ничего не изменила. А произошедшее примерно в то же время объединение пиктских королевств под единой властью короля Бриде только стимулировало их активность.

Кульминацией таковой стала битва при Нехтансмере (685 год), в которой пикты истребили армию англов Нортумбрии вместе её королём Эркфритом. Битва эта произошла внутри пиктской территории, почему нынче подчас пишут, что это было нечто вроде освободительной борьбы пиктского народа против англо-саксонских захватчиков. Но на деле это не более чем столкновение двух банд. Хотя характер их деятельности и различался.

Англо-саксы действительно вели войны с целью захвата земель для расселения. На которых они оседали и со временем переходили к мирной жизни – насколько она была возможно в то не очень мирное время. Пикты же, как говорилось выше, никаких экспансионистких целей не преследовали.

Похоже, что даже «война как средство производства», то есть с целью банального грабежа, пиктов не очень интересовала. Так, в землях современных им германцев или позднее скандинавов эпохи викингов археологически фиксируется множество предметов южного происхождения, которые никак не могли быть предметом торговли, вплоть до епископских посохов – они явно были военной добычей. В будущем же королевстве пиктов следы их походов всебританского масштаба археологами практически не улавливаются. Впечатление такое, что пикты «дрались, потому что дрались» – из энтузиазма и любви к чистому искусству. А все ценности, которые могли бы захватить, подвергали разрушению. Запомним этот факт – позднее он получит своё место в общей картине генезиса пиктов.

При этом ни малейшей склонности к замирению пикты долго не проявляли. Хотя смо временем их бандитская деятельность стабилизировалась – но исключительно за счёт внешних факторов. Во-первых, англы, не смотря на разгром при Нехтансмере, удержали Нортумбрию, и сохранили достаточно сил для охраны её границ.

Во-вторых, бандитизм пиктов достал бриттов северо-запада Англии, и они консолидировались вокруг королевства Стратклайд.

В-третьих, и в исторической перспективе главных, на юго-западе от земель пиктов широко развивалась экспансия скоттов, выходцев из королевства Дал Риада на севере Ирландии, того самого, одна из династий которого вела своё происхождение от круитни. Не в этом ли причина того, что позднее, когда Дал Риада и королевство пиктов слились воедино, ирландские летописцы перенесли на последних это имя?

Как и англы, скотты не только воевали и грабили, но и расселялись. Причём в более южных районах, например, в Уэльсе, относительно мирно, находя точки соприкосновения с местными жителями. Но на западе Шотландии им пришлось повоевать изрядно. То есть причиной было скорее бескомпромиссность пиктов, чем нежелание скоттов улаживать дела полюбовно. Однако земли будущего Аргайла и Галлоуэя они удержали, в результате чего королевство Дал Риада приобрело двухчастную структуру, располагаясь по обе стороны Ирландского моря.

И в итоге всех этих войн, грабежей и переселений к 8-му веку установился status quo между четырьмя королевствами – бриттским Стратклайдом, гаэльской (или, если угодно, скоттской) Дал Риадой, Нортумбрией англов и королевством пиктов. Конечно, между всеми этими государственными образованиями продолжались как пограничные столкновения, так и весьма масштабные войны. В которых пикты далеко не всегда выступали «страдальцами», в роли «аборигенов», подвергавшихся агрессии со стороны «понабежавших» чужеземных захватчиков. От которых героически остаивали свою свободу.

В частности, в истории взаимоотношений между королевством пиктов и гаэльской Даль Риадой чередуются описания блистательных побед пиктского оружия и их сокрушительных поражений от скоттов. Причём в целом воинское счастье, видимо, чаще оказывалось на стороне пиктов. Во всяком случае, большую часть своей истории Даль Риада находилась в каких-то отношениях зависимости от пиктских королей. И это продолжалось до короля Кеннета МакАльпина, объединителя обоих народов. Но – не силой оружия, а вследствие причин династического характера, о чём пойдёт речь в одном из ближайших разделов.

О королях и принцессах

Прежде чем перейти к дальнейшей истории, в которой будут в изобилии фигурировать короли и принцессы, сделаю маленькое отступление о терминологии. На необходимость его мне в одном из обсуждений на форуме POSIX.ru справедливо указал Андрей Кротков, и потому процитирую один из его комментариев:

Вот ещё отдельный вопрос из разряда терминологических, которому можно посвятить отдельную заметку. Имею в виду стандартные термины «король» и «королевство», заимствованные из средневековых хроник и по инерции употребляемые сейчас. Если быть точным – то речь идёт о племенных протогосударствах и вождествах, но никоим образом не о «королях» и «королевствах» в том значении, которое эти термины приобрели позже, в эпоху сложения абсолютизма.

Замечание совершенно справедливое: любой ныне употребимый термин типа король, князь, принц etc. в контексте рассматриваемой эпохи будет анахронизмом. Причём ничуть не меньшим, чем президент или глава государства.

Действительно, мы имеем дело не с современными конституционными монархами вроде королевы Елизаветы. И не с монархами эпохи абсолютизма, типа Тюдоров или Стюартов. И даже не с королями времён Высокого средневековья, с его устоявшимися династическими традициями, регламентированной системой податей и воинских повинностей.

Нет, перед нами –

Вожди-паханы («короли»), кочующие с одного погоста на другой по подведомственной территории («королевству»), которая нередко не имела даже официального центра Андрей Кротков

И власть их держится не на династической традиции (скоро мы увидим, какой неопределённой она была), не на миропомазании или конституции. А исключительно на личном авторитете. А главное – на способности этот авторитет завоевать. Но ещё главнее – постоянно его поддерживать. Причём любыми силами – от воинских и сакральных до силы убеждения. Да-да, в ту дикую и беззаконную эпоху были правители, предпочитавшие действовать не силой или напудриванием мозгов, а убеждением. Такими были, например, Хакон Добрый в Норвегии и Бриан Боройме в Ирландии. Впрочем, это уже несколько более поздняя эпоха.

Из современных терминов разве что вождь народов в данной обстановке подошёл бы по смыслу. И это не так анахронистично, как кажется. И уж тем более не смешно. Например, одно из именований правителей в Ирландии – ri tuatha, что дословно именно так и переводится.

Однако от этого термина я категорически отказался. Во-первых, ввиду его избитости и беспорядочности употребления в русскоязычной литературе. А во-вторых, памятуя вопрос одного маленького мальчика:

Мама, а почему у всех людей президенты, а только у нас и у дикарей вожди?

Так что, казалось бы, лучше прибегнуть к аутентичным эпохе именованиям правителей. Благо, недостатка в них не было. Это:

• рексы и дуксы на обломках Римской империи, в том числе и в Британии – легендарному (или мифическому?) королю Артуру приписывается титул dux bellorum;

• многочисленные «вожди народов» Ирландии, иерархически надстраиваемые верховными «вождями» (ruirii) и «вождями» верховных «вождей» (rí ruirech);

• кёниги англов, саксов и ютов в той части Британии, которая была захвачена соответствующими племенами;

• конунги норвежцев и данов, с которыми перечисленным персонажам нашего повествования вскоре придётся столкнуться.

Однако все они имели разное значение в разных краях и в разное время. А как назывались правители наших главных героев (или главных злодеев?), то есть пиктов, вообще никому не ведомо.

Поэтому я и решил в титулатуре остановиться на королях, принцах и принцессах применительно к правителям всех народов и областей, о которых идёт речь. Во-первых, потому что на Руси Научной издревле повелось – всех, кто на Западе правит, королями величать (также как тех, что на Востоке – ханами). А во-вторых...

... вся кельтско-пиктская история пронизана древними мифами и древней мистикой, переходящей в волшебную сказку. Пронизана настолько, что заражает всех, кто с ней соприкасается. Это первое впечатление, когда читаешь не только средневековых хронистов или поэтов – им-то простительно, но и современных, вполне трезвомыслящих историков. Причём – вне зависимости от их происхождения: нативно русскоязычных авторов это поветрие затрагивает не меньше, чем ирландских или шотландских.

И в этот контекст замечательно вписываются короли с королевами, принцы с принцессами – такие, каких мы помним по детским сказкам. И как таковых я и предлагаю их воспринимать. Не забывая, конечно, во-первых, что

... мы-то ушлые потомки, Больше знаем, глубже бурим Тимур Шаов

В том числе во всяких социологиях, экономиках и прочих материях, заставляющих нас отдавать отчёт в условности терминологии,

А во-вторых, о том, что некогда это были всё-таки живые люди и исторические лица, а не сказочные персонажи...

Как это было?

Позапрошлый раздел мы закончили на моменте установления status quo. Которое, не исключая всякого рода приграничных грабежей и прочего безобразия, вплоть до масштабных войн, предполагает и некие мирные взаимоотношения, как сказали бы нынче, дипломатические. А главной формой дипломатических взаимоотношений в ту пору были династические браки между королями, принцами и принцессами (с оговоркой, высказанной в прошлом отступлении).

И такие браки действительно заключались. Неизвестно, выходили ли гаэльские, бриттские или англские принцессы замуж за пиктских королей и принцев – такие факты источники до нас не донесли как несущественные. А вот пиктских принцесс охотно брали в жёны во всех трёх окрестных королевствах.

Какие цели при этом преследовали пикты? Вероятно, те же, что ханы и беки тюркских кочевых племён, выдавая своих дочерей за правителей окрестных государств – то есть внедряя своих «агентов влияния», что хорошо видно на примере кыпчакско-хорезмийского симбиоза. Вспомним историю хорезмшаха Мухаммеда и его главной жены Туркан-хатун, сыгравшей роковую для Хорезма роль в годы войны с монголами.

В отношении пиктов о деятельности такой «агентуры влияния» мы можем только догадываться. Впрочем, не совсем безосновательно. Как я уже говорил, большую часть времени существования шотландской Даль Риады она находилась в той или иной форме зависимости от королевства пиктов – и не всегда это было следствием военных поражений. Видимо, пиктские принцессы, привыкшие на родине к свободе и самостоятельности, могли гнуть свою линию и при дворах своих супругов.

А вот цели второй брачующейся стороны, то есть правителей окрестных королевств, просматриваются вполне определённо. Дело в том, что у пиктов утвердилось наследование королевской власти по материнской линии. Похоже, что это было не столько законом, сколько сложившейся практикой – это тоже узелок на память, который потребуется, когда дело дойдёт до реконсструции событий. Но, во всяком случае, в линии из примерно полусотни пиктских королей, правивших, согласно так называемой Пиктской хронике, памятнике предположительно 10-го века, с 5-го по середину 10-го века, факты наследования сыном королевского титула отца отмечается буквально считанные разы.

В королевствах же скоттов, бриттов и англов давно утвердилась патрилинейная традиция наследования власти – если не de jure (до юридического обоснования династического принципа было ещё далеко), то de facro. Так что для их правителей брак с пиктскими принцессами был реальной возможностью пристроить своих младших сыновей ко власти. И действительно, большинство пиктских королей были, с точки зрения «патрилинейных» соседей, гаэлами или бриттами по происхождению. А пиктская кровь текла в жилах всех династий севера Британии.

Матрилинейность передачи королевской власти у пиктов часто рассматривается наследие традиций докельтского населения. Каковые нашли своё выражение также в отмечаемом источниками свободном поведении женщин, в том числе и сексуальном плане. Это считают подтверждением того, что пикты – таки потомки древних жителей Британии. Однако, как мы увидим в следующем разделе, тому можно найти и иное объяснение.

Однако вернёмся к династической теме. Потому что, вопреки часто встречающимся мнениям, конец королевства пиктов был вызван именно династическими причинами: в один прекрасный день 841 года королём гаэльской Даль Риады оказался некто Кеннет, сын Альпина и, вероятно, потомк (внук?) очередной пиктской принцессы. Что дало ему основание претендовать на власть в королевстве пиктов после смерти их короля Бриде VI (по совпадению, тёзки объединителя пиктов). Одержав победы над прочими соискателями королевского титула, он реализовал нечто вроде личной унии двух королевств: вместе они получили имя Альба (как уточнил Андрей, в гаэльском произношении – Алава или Алапа, в зависимости от диалекта).

То есть не было никакого завоевания пиктов гаэлами. Оба народа составили население единого государства. Вопреки встречающимся в литературе (особенно советской) утверждениям, пикты в нём занимали отнюдь не приниженное положение. К пиктам возводили своё происхождение многие знатные рода Альбы, и об этом помнили ещё века спустя после исчезновения отдельного королевства. Так, пиктская линия фиксируется в генеалогии Макбета и его жены Груох – более того, именно она обусловила его права на престол, вопреки Шекспиру, куда более весомые, чем у убиенного им (причём в битве) короля Дункана. Впрочем, истинная, не шекспировская, история Макбета – благородного человека, бесстрашного бойца и мудрого правителя, представляет собой совсем отдельную тему, которой здесь мы касаться пока не будем.

То есть, никакого геноцида пиктов не было и в помине. Безжалостный король Шотландский не истреблял бедных пиктов на вересковом поле, не гнал их на край земли к скалистым берегам. Произошла самая обычная ассимиляция. Язык пиктов, в то время уже достоверно кельтский, был постепенно вытеснен гаэльским. А затем и само имя пикты вышло из употребления – вместе с названием королевства Альба: оно стало именоваться Шотландией, а жители его – шотландцами.

Всё это простительно было не знать Самуилу Яковлевичу. Но Стивенсон, который любил свой край и его историю, не знать этого не мог. Так откуда же он взял сюжет своей баллады? Неужели нагнетания ужасов для? Ведь в оригинале она звучит первобытно-жестоко и мрачно. Чтобы ответить на этот вопрос, придётся вернуться к вопросу о происхождении пиктов, что мы скоро и сделаем. Но сначала – пара слов об имени.

Так кто же такие пикты?

Вот теперь, рассмотрев вопросы географии и истории пиктов, можно вернуться к их происхождению. Разумеется, в предположительной форме – всё сказанное ниже основано исключительно на логике и доказано быть не может. Впрочем, как и любая другая гипотеза происхождения этого народа.

Прежде всего давайте, частично повторив сказанное, окончательно определимся, кем пикты быть не могли. После чего решение вопроса об их происхождении методом от противного окажется очевидным.

Итак, они не могли быть потомками докельтских аборигенов Британии – тех самых низкорослых и длинноруких выходцев из Иберии или ещё откуда. Во-первых, антропологически никаких таких низкорослых и длинноруких не фиксируется ни в виде скелетов, ни в современном населении – а ведь мы только что видели, что потомков пиктов среди современных шотландцев не меньше, чем потомков гаэтов, англов или норвежцев.

Во-вторых, до появления исторических пиктов в 4-м веке источники фиксируют на территории будущей Шотландии народы явно кельтские, называя их каледониями, а то и просто бриттами.

В-третьих, археологические памятники в районах будущего расселения пиктов ничем не отличаются от таковых прочей Британии. То есть отличаются, конечно – но не больше, чем памятники Уэльса от ирландских; а и те, и другие – достоверно кельтские.

Не могли быть пикты и народом, пришедшим в Шотландию на рубеже III и IV веков. Какому-либо неиндоевропейскому народу приходить было просто неоткуда: на западе и юге были кельты, на востоке, за морем – германцы. Иберы, с которыми так упорно пытаются их связывать, к этому времени были полностью романизированы. Разве что баски из Пиренеев каким-то образом просочились на север – но это маловероятно из общих соображений

Археологически фиксируется появление в Шотландии пришельцев из южных областей Британии и Галлии. Но, во-первых, это было задолго до пиктов, в I веке до н.э. А во-вторых, они были носителями тех же кельтских традиций.

Таким образом, нам не остаётся ничего иного, как признать, что пикты изначально представляли собой одну из ветвей кельтской группы народов. Так почему же окружающие народы воспринимали их как чужаков, приписывая необычный внешний вид и исключительную свирепость? Причём это – свидетельства со стороны тех, кто и сами не отличались излишней кротостью. Но даже на общем фоне эпохи пикты, видимо, действительно выделялись стереотипом своего поведения – и, с нашей сегодняшней точки зрения, не в лучшую сторону.

Положим, особенности внешнего вида пиктов можно, с одной стороны, объяснить банальным преувеличением, обычным в отношении врагов. Вспомним Идолище Поганое русских былин. А ведь это – ни кто иной, как самый обычный половец-кыпчак, внешне мало отличимый от соседа «славянской наружности».

С другой же стороны, устрашающий внешний вид пикты придавали себе искусственно – в частности, то ли боевой раскраской, то ли татуировкой. Есть мнение, и оно – наиболее распространённое, что само имя «пикты» означает «раскрашенные» (от латинского Picti).

Впрочем, наряду с этим высказывались и другие гипотезы и происхождении названия пиктов. Так, некоторые лингвисты возводят его к кельтскому корню, давшему в других языках такие этнонимы, как притены или бритты, употребляемые в отношении жителей различных частей Британских островов: согласно одной из версий, впрочем, имя притенов означает «рисующие». То есть опять же фиксируется обычай татуировки или боевой раскраски.

С другой стороны, название Пиктавия, в некоторых источниках применявшееся к королевству пиктов, находит параллель в континентальной Галлии, как область галльского племени пиктонов. К ним возводят названия области Пуату и и города Пуатье.

Кстати, обычай и татуировки, и боевой раскраски также документально засвидетельствован у континентальных галлов.

Остаётся вопрос свирепости и чужеродности. Повышенная «свирепость», в том числе и искусственно культивируемая, свойственна кому? Правильно, воинским союзам, вроде бы имевшим место быть у германцев и кельтов. Ну а нам более известная по военным обществам индейцев прерий, описанным, например, Джеймсом Уиллардом Шульцем, наблюдавшим их воочию.

Причём Шульц, проживший среди черноногих многие годы и испытывавший к ним искреннюю симпатию, описывает «друзей», «воронов» и прочих представителей таких обществ в очень смягчённом виде. А так среди них документально засвидетельствованы весьма весёлые ребята.

Например, знаменитый Тасанке Уитке, он же Крэзи Хорс (в советских переводах – вполне политкоректный Неистовый Конь), знаменитый вождь оглала-сиу и борец против бледнолицых колонизаторов (он эпизодически появляется в фильмах с Гойко Митичем, но фигура вполне историческая), был заядлым коллекционером: он коллекционировал правые руки убитых врагов. Про такие мелочи, как традиция коллекционировать скальпы, используемые, в частности, для отделки одежды, я уже и не говорю.

Впрочем, примеры боевых братств можно найти поближе и во времени, и в пространстве. Так, в эпоху Великого переселения народов (а имя пиктов появляется как раз накануне его) на огромном пространстве в треугольнике от Южной Скандинавии на севере до Приазовья на востоке и Испании на западе отмечаются следы таинственных герулов. Обычно считается, что это одно из германских племён, вместе с готами вышедших из «Утробы народов» и разбросанных дальнейшими событиями по всему свету. Однако в последнее время утвердилось мнение (см. фундаментальные монографии Г.С.Лебедева и М.Б.Щукина), что герулы были не этническим образованием, а воинским союзом с ярко выраженной религиозной, «одинической», составляющей, своего рода предтечами и странствующего рыцарства, и рыцарских орденов Средневековья. Примечательно, что герулы характеризуются в источниках как свирепые воины, практиковавшие боевую раскраску.

Так что более чем вероятно, что пикты сформировались на основе такого воинского общества, практиковавшего всякого рода приёмы морального воздействия на противников. Однако это не объясняет восприятия их окружающими как «чуждого элемента».

И вот тут пора вспомнить, что кроме этнической ксенофобии, существует и ксенофобия религиозная. И предположить, что пикты представляли собой не просто воинский союз, но и религиозную общину – нечто вроде ранних мусульман.

Мы никогда не узнаем, как звали того пророка, который принёс пиктам новое слово. Да и в чём суть его учения – тоже останется неизвестным. Не знали этого и соседи-современники. Но инстинктивно воспринимали пиктов не просто как врагов или соперников за жизненное пространство – но, вне зависимости от собственной конфессиональной принадлежности, как нечто чужеродное и друидическим представлениям кельтов, и древнегерманским верованиям, и митраизму, широко распространённому среди римских легионеров и их потомков, и постепенно утверждающемуся христианству.

Как я уже говорил, доказать военно-религиозную природу первоначального пиктского объединения невозможно – но лишь такое предположение и остаётся, поскольку отметены все остальные. Тем не менее в пользу его можно привести и некоторые позитивные доводы, которые я постараюсь изложить в следующем разделе.

Доводы и аналогии

В прошлом разделе было высказано предположение, что пикты – это не какой-то древний народ, а новообразованное на рубеже III и IV веков военно-религиозное объединение, возникшее на основе прежнего кельтского населения края. Теперь же я попытаюсь показать, что предположение это наилучшим образом объясняет все известные нам факты.

Начнём с языка и письменности. Как уже говорилось, в исторический период пикты говорили на одном из кельтских языков, скорее всего – бриттской группы. Существование у них ранее иного, неиндоевропейского, языка, обосновывается исключительно тем, что надписи их, сделанные латиницей или огамическим письмом, абсолютно не понятны, хотя формально и могут быть прочитаны.

Ранее я уже высказывал предположение, что это обусловлено обычной неграмотностью авторов, воспроизводящих внешнюю форму чужих символов без малейшей заботы об осмысленности того, что получается в результате. Однако возможно и другое объяснение.

Поскольку надписи пиктов не прочитаны, то и содержание их неизвестно. Однако существует мнение, идущее ещё из глубины веков, что большая их часть – это списки списки личных имён. А

«Непонятность» этих надписей вызвана, несомненно, тем, что они содержат необычные личные имена. Изабель Хендерсон. Пикты. Таинственные воины древней Шотландии

При этом обычно молчаливо предполагается, что имена эти, не находящие аналогий в современных им кельтских, унаследованы от древнего доиндоевропейского субстрата. Однако последнее совсем не обязательно. Возможно, перед нами списки имён (если это действительно они) сакральных, принимаемых при вступлении в братство или по достижении «военно-религиозного совершеннолетия». Примеры тому настолько многочисленны в истории, что всех и не упомнить – можно упомянуть, скажем, тех же индейцев прерий.

Теперь о пресловутой матрилинейности наследования королевской власти и, видимо, матрилинейном счёте родства вообще, что связывается с сексуальной свободной пиктских женщин, переходящей в распущенность даже с позиций «целомудренных» римских матрон. Это также рассматривается как наследие доиндоевропейского субстрата. Однако...

... однако тут есть два аспекта. Во-первых, пикты не так уж сильно выделяются в этом отношении на фоне окружающих народов. Женщины-правительницы исторически засвидетельствованы у бриттов (знаменитая Боадиция, например). А уж легендарная и (почти) историческая традиция Ирландии ими просто пестрит. Находя своё законченное воплощение в королеве Медб, прославленной, помимо своих управленческих талантов и воинских подвигов, также и изобилием любовников.

Что же до того, что у пиктов эта тенденция была реализована более полно, легко объяснимо условиями жизни военно-религиозного братства. И тут мы опять обратимся к североамериканским аналогиям.

Как известно, матриархат в качестве стадии развития человеческого общества придумал Фридрих Энгельс. Который основывался на работах Льюиса Моргана, долгие годы изучавшего ирокезов и описавшего их своеобразные семейные отношения – матрилокальный брак, счёт родства по материнской линии и вообще высокое положение женщин в обществе.

Однако это явление оказалось не древним, как решил будущий классик в промежутке между ходками по работницам своих фабрик, а как раз наоборот, поздним, возникшим, можно сказать, на глазах европейцев. Оно было обусловлено непрерывными войнами ирокезов (которые сами представляли собой сборную солянку из осколков нескольких родственных племён) с окружающими народами – как чуждыми по крови и языку алгонкинскими (среди них – могикане, известные), так и близкими родственниками – гуронами, эри и другими, от которых остались только условные названия, присвоенные французами (типа лаврентийцев или «нейтральных»).

Война была равна, сражались два... племени. Точнее, не два, а ирокезы вели тотальную войну на уничтожение против всех окружающих народов. И, за счёт лучшей организации (вспомним о воинских братствах) неизменно одерживали победы, полностью уничтожив эри, лаврентийцев и «нейтральных», проредив и вытеснив гуронов, не говоря уже о бессчётных алгонкинских народах. При этом экспансионистские настроения у ирокезов практически не прослеживаются – создаётся впечатление, что войны велись даже не ради грабежа (что было грабить-то?), а именно на истребление.

Однако противники ирокезов тоже не лаптем щи хлебали, практически не отличаясь от тех ни по тактике, ни по вооружению. И в этих войнах ирокезы несли катастрофические потери, никак не восполняемые естественным путём. Поэтому они пошли по пути восполнения потерь путём противоестественным: инкорпорацией в свой состав мальчиков из побеждённых народов, у которых ещё не успело сформироваться этническое самосознание. В результате чего миссионеры отмечали, что во многих ирокезских общинах невозможно было вести проповеди на ирокезском языке – таково было количество недавних адоптантов из других ирокезоязычных и алгонкинских племён.

Читатели Лизелотты Вельскопф-Генрих помнят идиллические картины жизни «усыновлённых». Однако реальность была далека от романов. И её во всей жестокости описал один из таких юных полонённых «сыновей» – Джон Тённер в книге «Тридцать лет среди индейцев».

Вследствие такого «гуманного» отношения из юных «сыновей» полка племени вырастали достойные кадры для продолжения агрессии. Однако, будучи, тем не менее, на полу-рабском положении, они слабо усваивали традиции ирокезского народа, вплоть до, как было уже отмечено, языка. И носителями традиции естественным образом стали, во-первых, старики некомбатантского возраста, во-вторых, женщины – только они и были природными ирокезами. Таково было происхождение энгельсового матриархата, тесно связанного с геронтократией, о которой он не упоминает.

Столь разнородный по происхождению контингент нуждался в каком-то консолидирующем факторе, лежащем вне древних племенных традиций, абсолютно чуждых изрядному числу его представителей. И такой фактор был найден в религии – у ирокезов начинают формироваться представления о некоем Великом Духе. Нам, благодаря Лонгфелло, он известен под алгонкинским именем Гитчи Маниту, однако ирокезское его имя – Таронгайавагон. Развивается своего рода дуализм, чем-то напоминающий зороастрийский: у Великого Духа, олицетворявшего собой всё хорошее, имелся и брат-близнец, Тавискарона, концентрирующий в себе тёмные стороны жизни.

Аналогия между ирокезами и пиктами напрашивается. И в следующем разделе я рискну предложить вниманию читателей основанную на ней реконструкцию формирования народа пиктов.

Реконструкция

В прошлом разделе я высказал предположение, что пикты – не какой-то древний народ, наследник мифических доиндоевропейских жителей Британии, а новобразованное объединение, возникшее к началу IV века из осколков различных племён. А теперь давайте напряжём свою фантазию и представим, как это могло происходить в реальности.

Для начала следует вспомнить, что происходило в III веке нашей эры глобально, в масштабах Римской империи, регионально, в масштабах Британии, и локально – в масштабах будущей Шотландии.

Для Рима III век начался со смертью Септимия Севера в 211 году, во время последнего успешного похода на Британию и Каледонию. Последующий период вошёл в историю империи как «Кризис III века», ознаменовавшийся так называемой «чехардой солдатских императоров». Каковая происходила на фоне первого натиска готов на севере и неудачных войн с новобразованной державой Сасанидов, сменивших древних парфянских царей – на востоке. Риму стало не до Британии, и тем более – не до Каледонии.

Однако и без мудрого руководства римской администрации обстановка в южной части Британии оставалась стабильной. Бритто-римское население сумело организовать местное самоуправление. А под конец столетия даже выдвинуло собственных «императоров Британии» – сначала Гаравсия, затем Аллектона, около десятилетия сохранявших независимость от центральной власти. Их скорее можно назвать «императорами в Британии» – они явились предшественниками британских претендентов на верховную власть, появившихся в следующем веке.

Кроме того, III век на Британских островах знаменуется началом экспансии скоттов с запада, из Ирландии, и первыми набегами германцев – с востока. И если в благополучной Римской Британии скотты вели себя относительно мирно, как поселенцы, а германцы вполне успешно отражались, то в Каледонии, не организованной политически и только что пережившей вторжение Септимия Севера, обстановка, видимо, была напряжённой.

В «Легенде о Монтрозе» сэр Вальтер Скотт цитирует шотландскую присказку времён действия романа:

Чей дом сожжён – тот должен стать солдатом.

И примеров этому в его творчестве (как и в истории Шотландии) можно найти много. Включая легендарных МакГрегоров – клан того самого Роба Роя, который, на основании собственной анатомии, возводил свою родословную к пиктам.

Резонно предположить, что принцип этот действовал и за полтора тысячелетия до времён Джемса Грэма Монтроза. И жители земель, разорённых пришельцами с юга, запада и востока, сконцентрировались в местах, с одной стороны, не очень доступных для врагов, с другой – относительно пригодных для хозяйствования. То есть – на том треугольнике востока Средней Шотландии от Ангуса до Морея, который потом и составит ядро Королевства пиктов.

Объединение этих осколков разных кельтских, преимущественно каледонских, племён, родственных по языку и происхождению, в некое политическое образование представляется вполне естественным. Но исторические аналогии показывают, что без внешней консолидирующей силы такие объединения долго не живут. И такой силой вполне могла стать новая религия.

Почему новая? Ответить легко. Древний кельтский друидизм, с одной стороны, был обескровлен тремя веками римских гонений – таких, каким на пространствах империи не подёргалась ни одна религия, кроме христианской. С другой же стороны – дискредитирован военными неудачами и прочими невзгодами. Римская религиозная практика (назвать её религией довольно затруднительно) – была и оставалась чуждой местному населению. Как и митраизм, получивший широкое распространение в легионах империи, в том числе – и в Британии: это была религия врагов. Ну а до успеха христианских проповедей Святого Патрика и его ирландских последователей оставалось ещё около столетия.

Если религии нет – её, в соответствие с тезисом Вольтера, следует создать. Вполне вероятно, что именно это и произошло: на будущих пиктских землях появился пророк новой веры. Мы не знаем его имени. Неизвестно, поклоняться каким богам, или какому богу, он призывал. Вполне возможно, что этот бог символизировался тем самым знаменитым «пиктским зверем», определить систематическую принадлежность которого затруднились бы и Линней с Кювье.

«Пиктский зверь». Из Википедии

Есть мнение, что «пиктский зверь» – это ни что иное, как чудовище озера Лох-Несс. Тоже замечательный сюжет для очередного романа в говардовском стиле – будущий пророк новой религии одерживает победу в поединке с чудовищем, после чего народ признаёт его повелителем душ и тел. Либо, напротив, вступает с ним в мысленный контакт и обучается у него мудрости, накопленной за миллионы лет, с юрского периода.

В этой связи стоит вспомнить, что резиденция Бриде, считающегося первым королём объединившегося пиктского народа, находилась неподалёку от озера Лох-Несс...

Одна беда – если даже забыть, что лохнесского чудовища не существует и существовать не может (позвольте не вдаваться тут в обоснование этого тезиса – для бышего геолога это то же самое, что для физика доказывать невозможность вечного двигателя), «пиктский зверь», каким он изображён на ранних, «реалистических», если так можно выразиться, изображениях, ничуть не похож на того якобы плезиозавра, которого пытаются отыскать в глубинах шотландского озера.

Уж скорее он напоминает морского конька. Правда, это – преимущественно обитатель тропических морей, однако встречается и в Северном море, в том числе у южного побережья Англии.

Морской конёк. Из Википедии

Не исключено, что встарь этих рыб заносило и в воды, омывающие Каледонию, где они привлекли внимание местных жителей своим необычным видом. Благодаря которому и стали объектом поклонения. Пережитки которого дошли до наших дней в виде образа кэльпи – водяной лошади шотландских сказок, способной принимать человеческий облик, от юной девушки с зелёными волосами до, напротив, прекрасного принца-соблазнителя и «юных девушек растлителя».

Так или иначе, но образ «пиктского зверя» встречается на памятниках, оставленных этим народом на протяжении всей его документированной истории. Ранние изображения его, как уже было сказано, вполне «реалистичны», поздние же – стилизованы до полной неузнаваемости.

Можно предположить, что образ этой безобидной рыбки и послужил тем центром кристаллизации, вокруг которого сплотились осколки разорённых войнами племён Каледонии, ставших пиктами – одним из самых свирепых народов Европы.

Несколько слов о христианстве

Возникает резонный вопрос, а как на религию пиктов повлияло христианство? Ведь будущая Шотландия оказалась одним из первых полей приложения сил ирландских миссионеров, роль которых в христианизации Северной Европы, включая и Русь Святую, до конца не оценена по сей день. Давайте посмотрим.

Первым проповедником христианства в землях скоттов и пиктов считается Святой Ниниан, деятельность которого традиция относит ко второй половине IV – первой половине V веков. Однако, даже если он и существовал в действительности (в чём имеются вполне обоснованные сомнения – только не у Агнес Мак-Кензи), практических результатов его миссионерство, видимо, не имело: следующий просветитель севера Британии, Святой Патрик, называет пиктов вероотступниками.

Вторая попытка христианизации пиктов связывается с именем Святого Колумбы. В отличие от Ниниана, это безусловно историческая личность, выходец из рода, давшего несколько верховных королей Ирландии, потомок Ниалла Девяти Заложников, того самого, который привёз на этот остров юного раба – ему суждено было стать Святым Патриком.

В результате одной из ирландских разборок Колумба покинул страну, отправившись в изгнание – добровольное или вынужденное. И развернул религиозную пропаганду сначала среди скоттов Даль Риады, король которой подарил ему остров Айону. На нём Колумба основал монастырь – в нём позднее на протяжении многих веков хоронили королей объединённого королевства скоттов и пиктов. Упокоился там и поминавшийся ранее Макбет – ни у кого из современников не было сомнений ни в законности его притязаний на трон, ни в том, что место это он заслужил своими делами. Но это, повторяю, совсем иная история...

А вот после этого Колумба отправляется проповедовать среди пиктов. Причём именно в то время, когда король Бриде объединил пиктов под своей властью – около середины 6-го века. Но вот что странно: источники в лице Бэды Достопочтенного сообщают об успехе миссии. В то же время Адамнан, автор жития Святого Колумбы, пишет лишь о том, что его герой пользовался уважением короля Бриде, но ни словом не упоминает о крещении самого короля, да и по части его народа тоже особо не распространяется. И не сохранилось никаких сведений ни об основанных Колумбой в землях пиктов церквах и монастырях, ни о поставленных им священослужителях.

Век спустя следующий известный христианизатор севера Британии, Аэдан из того самого Айонского монастыря, по просьбе короля Нортумбрии, Освальда (в последующем названного Святым), развивает успешную деятельность среди его подданных – англов. Но о миссионерстве его среди пиктов не сообщается ничего.

Конечно, живя в окружении христианизированных народов и вступая с ними в разнообразные контакты, в том числе и в династические браки, пикты со временем не могли не подвергнуться влиянию этой религии. Однако если даже ирландцы, народ, давший такое количество апостолов севера, были христианизированы очень поверхностно, то что говорить о пиктах, которых, как неоднократно говорилось, окружающие полагали дикарями и нечестивцами...

Так что широкие народные массы королевства пиктов, включая и знать, видимо, до самого конца существования его продолжали поклоняться своим богам (или богу – морскому коньку), придерживаться своих обычаев и исполнять свои обряды.

И вот тут мы вплотную подходим ко второй теме, вынесенной в общий заголовок этих очерков – к теме верескового эля.

Об их эле

Эль – второй персонаж и нашей истории, и сложившейся вокруг легенды, ничуть не менее важный, чем пикты. И вообще, значение этого напитка в описываемую эпоху, как мы сейчас увидим, переоценить трудно.

Представление второго персонажа

До сих пор в настоящем цикле много говорилось о пиктах – и ни слова не было сказано об их эле. Получается прямо как у Дениса Давыдова:

Жомини да Жомини, А об водке ни полслова.

Об водке ни полслова не будет и далее. Хотя и считается, что секрет перегонки Святой Патрик распространял вместе с христианской верой, но это из области агиографических чудес. На самом деле перегонку придумали арабы по причине запрета на питие вина, а в Европе она стала известна только после крестовых походов. Но вот об эле поговорить самое время.

Как я уже сказал в конце прошлого очерка, пикты на протяжении всей своей истории, скорее всего, придерживались в основном своих верований, обычаев и обрядов – вне зависимости от того, считали их окружающие язычниками или христианами. О верованиях нам остаётся только гадать. А вот кое-какие обычаи и обряды можно попытаться реконструировать по аналогии с кельтами, от которых они произошли, и с германцами, на протяжении всей своей ранней истории находившимися под сильным кельтским влиянием.

Так вот, неотъемлемой частью всех религиозных обрядов и кельтов, и германцев была... очень большая пьянка. На ней пили за мир и урожай, пили в память предков, пили за здоровье и удачу короля или иного представителя власти. Каковой, собственно, эту пьянку и возглавлял – не оттуда ли пошла присказка:

Если пьянку нельзя пресечь, её нужно организовать и возглавить.

Пили рогами и прочими изрядными ёмкостями, каждую поднесённую ёмкость полагалось опустошать. Иначе застольный разговор из плоскости «Сеня, ты меня уважаешь?» легко переходил в плоскость неуважения к богам и правителям. То есть недостаточно усердные возлияния трактовались как богохульство и государственная измена. А с другой стороны, если своими обязанностями организатора и главы пьянки манкировал правитель – это вполне могло послужить основанием для его свержения, и такие случаи в истории, например, древней Скандинавии, известны.

Ссылки на нездоровье, видимо, в расчёт не принимались – в полном соответствие с принципом советской номенклатуры:

Если нет здоровья пить – как же можешь руководить?

Вообще, скандинавские саги сохранили очень колоритные описания таких сакральных пьянок, подчас, как и все многолюдные попойки, приводивших к тяжёлым политическим последствиям. Например, в Саге об Эгиле Скаллагримсоне нежеланное участие последнего в сакральном пиру с обильными возлияниями в честь дис приводит к убийству им хозяина застолья и, в дальнейшем, к растянувшейся на десятилетия вражде его с норвежскими конунгами – Эйриком Кровавой Секирой и его женой Гуннхильд.

А в Хеймскрингле описан пир, устроенный датским конунгом Свейном Вилобородым в память о своём отце Харальде Синезубом (том самом, в честь которого назван интерфейс Bluetooth). На котором перепившиеся викинги из Йомсборга поклялись захватить Норвегию. Протрезвев наутро, они поняли, что наговорили лишнего – но за базар пришлось ответить, в конечном счёте – полным разгромом в морской битве с ярлом Хаконом.

Я ещё вернусь к вопросу, почему эти сакральные пьянки влекли за собой подчас столь тяжёлые последствия.

Кстати, если высоконравственные славянофилы и неоязычники полагают, что наши предки чем-то отличались в этом отношении от кельтов и германцев – они глубоко заблуждаются. Не зря же летопись приписывает князю Владимиру, будущему Святому, слова:

Веселие Руси есть питие.

Другое дело, что описаний пиров князей земли русской не было запечатлено в источниках, сравнимых с исландскими сагами по реализму и достоверности. А те, что дошли до нас, написаны церковнослужителями, склонными приписывать князьям умеренность, приличествующую христианам.

Хотя на самом деле и с введением христианства ничего не изменилось. Если сакральная сторона пьянки после этого как-то затёрлась, то политическая, как символ единения вождя с его людьми – дружиной и подданными, – пожалуй, даже стала ещё более выпуклой. В сущности, и скандинавская вейцла, и русское полюдье во многом сводились к тому, что правитель объезжал земли, признававшие его власть, и в каждой из них жители, в качестве проявления верноподданических чувств, устраивали для него большой сабантуй.

И продолжался такой сабантуй столько, сколько было установлено законом. Ибо это был основной способ прокормления вождя и сопровождающих его лиц – ведь в те времена не существовало эффективных способов консервации продуктов, да и с логистикой была напряжёнка. А так как кормление неизбежно сопровождалось поением – толерантность к алкоголю была одним из необходимых критериев профессиональной пригодности и вождя, и его свиты.

Что пили на пирах?

Так что же пили во время таких сакральных, а позднее – политических пьянок? Вина в северных странах не водилось за отсутствием винограда. Пресловутые дедовские мёды требовали и сырья, не везде бывшего в изобилии, и сложной технологии изготовления, и длительности процесса, исчислявшейся десятилетиями, при очень малом выходе готовой продукции. То есть в качестве массового всенародного напитка не годились никаким образом.

Оставались алкогольные напитки, получаемые путём брожения зерновых – в первую очередь ячменя, как наиболее распространённой в то время на северах культуры, иногда с добавлением ржи или пшеницы. В Скандинавии большая часть зерновых и вовсе шла не на выпечку хлеба, а на приготовление таких напитков. А неурожайные годы в источниках отмечаются сообщениями, что даже самым богатым людям не из чего было их варить. То есть – не было необходимой составляющей для отправления религиозных обрядов, почему в ходе последних и пили обязательно в том числе и за урожай.

В русских переводах первоисточников такие напитки часто именуются пивом. Однако это не правильно. Настоящее пиво (современное английское beer и его вариации в европейских языках) изготовляется обязательно с добавлением хмеля. И получило широкое распространение в Европе не раньше XII века, сначала – в Южной Германии и Богемии: с тех времён и идёт слава баварских и чешских пивоваров.

По всей же остальной Европе издревле алкогольные напитки получали путём простого сбраживания зёрна или, в лучшем случае, солода. Именно за ними и закрепились названия – брага и эль.

Современный эль готовится из того же материала, что и пиво – ячменного солода и хмеля, различаясь лишь технологией сбраживания. Да и то эль от пива по вкусу отличается достаточно отчётливо. А чтобы представить, что представлял собой тот, стародавний, эль (или брага), достаточно попробовать полуфабрикат для изготовления качественного, что называется, «для себя», деревенского самогона. Вкус, надо сказать, специфический...

Другое дело, что полуфабрикат этот для употребления вовнутрь не предназначен – только для перегонки, хотя обычную сахано-дрожжевую бражку хлещут за милую душу. А в приснопамятные времена последнего антиалкогольного указа на это дело шли и томатовка, и конфетовка, часто даже с обёртками – для пущего букета. Но процесса перегонки во времена пиктов, скоттов и прочих викингов, как было сказано выше, на северах ещё не знали...

Вот и употребляли вышеименованные граждане эль и брагу, вкусом далеко не изысканные и пользы для организма сомнительной. Это может подтвердить каждый, кому случалось перебирать даже современного качественного пива – а уж что говорить о тогдашних напитках. Которые, к тому же, полагалось употреблять в больших количествах, дабы подданным не быть заподозренными в нелояльности к богам и правителям, а последним – избежать упрёков в неуважении к соратникам и кормильцам.

В древней Норвегии количество пива, которое должен был наварить каждый полноправный бонд на религиозные праздники, типа йоля (праздник середины зимы), регламентировалось в законодательном порядке. И, согласно дошедшим до нас источникам, количество это было преизрядное.

Причём, вне зависимости от количества выпитого, следовало вести себя прилично. В частности, не блевать в помещении – на такое способны были только самые презренные люди, как сообщается в упоминавшемся эпизоде из Саги об Эгиле Скаллагримсоне. Ну а о политических последствиях сакральных пьянок я уже говорил...

Из вереска ли напиток?

Так что проблема разработки технологии приготовления качественных алкогольных напитков из подручных материалов в на заре Северного Средневековья была не менее актуальной, чем на закате Советской эпохи. И не отсюда ли пошла легенда о вересковом эле пиктов?

Я с трудом представляю, какой напиток можно приготовить непосредственно из вереска. Тем более что вереск, вне зависимости от его свойств – очень распространённое растение шотландских пустошей. И если бы он мог использоваться в качестве «облагораживающей» добавки к элю (каковой, повторяю, представлял собой заурядную зерновую бражку) – эту технологию быстро, методом ползучего эмпиризма, освоили бы и скотты, и англы, и позднее норвежцы. И не было бы в этом никакой тайны.

Но легко допустить, что служители пиктских богов, ответственные, наряду с правителями, за организацию сакральных застолий, будучи знатоками флоры родного края, отыскали некие травки, способные выполнять функции континентального хмеля. И именно эти ингредиенты и составили предмет их тайного знания, передававшегося из поколения в поколение.

Что же до названия эля – вересковый,то это, возможно, не более чем символ: эль, изготовленный не из вереска, но происходящий из Страны Вересковых пустошей. Своего рода – торговая марка, подобно коньяку, арманьяку или шампанскому.

Нельзя исключить также момент сознательной дезинформации со стороны пиктских жрецов в отношении враждебных соседей, призванной скрыть истинную технологию приготовления напитка и его ингредиенты.

Впрочем, возможно, что я и не прав. В статье Александера Уоллеса, приведённой в обзоре источников, есть свидетельства того, что эль действительно мог изготовляться из смеси солода с молодыми побегами вереска. И что этот способ практиковали не только пикты, но и скандинавы в Ирландии. Причём если в Шотландии секрет такого напитка был утрачен в связи с гибелью пиктов, то в Ирландии – после битвы при Клонтарфе (1014 года), в которой скандинавы были разгромлены войсками общеирландского пороля Бриана Боройме и покинули страну.

Так обстояло дело с вересковым элем, или иначе, но далее судьба его могла развиваться таким образом. Живя в окружении народов, пусть и поверхностно, но христианизированных, пикты, как я уже говорил, не могли не подвергнуться христианскому влиянию. Тем более, что большинство их королей были пиктами только по материнской линии и воспитывались при дворах христианских правителей Даль Риады, Стратклайда или Нортумбрии. Тайна же «верескового» эля принадлежала носителям традиций старой веры, и за их круг, скорее всего, не выходила.

С объединением Даль Риады и королевства пиктов в единое государство христианская традиция возобладала окончательно. Пиктская знать влилась в ряды христианизированной знати гаэльской, и была лишена доступа к тайному знанию предков. Король же Кеннет, хоть и потомок пиктской принцессы, но – христианин, воспитанный в Даль Риаде, не был посвящён в него изначально, по определению.

Разумеется, носители традиции языческой, в частности, и знатоки технологии «верескового» эля, продолжали существовать. И, скорее всего, по очевидным причинам, находились в оппозиции к центральной власти. С чем последняя, столь же очевидно, мириться не желала.

Как я уже неоднократно говорил, никакого геноцида в отношении пиктов со стороны скоттов не было. Но вот непримиримая война с языческой оппозицией, война на полное уничтожение, представляется вполне реальной. И именно она нашла отражение в той самой легенде, в которой

Нагрянул в шотландские горы Король, беспощаден и лих. Сразил он пиктов в битве, Облавой пошёл на них.

Понятна позиция короля Кеннета:

Край ему покорился Но не принёс даров.

А ему, видимо, «вересковый» эль пробовать доводилось, и разницу с тем пойлом, которое готовили скотты, он понимал. А потому, отловив, последних уцелевших носителей технологии,

Велел отвести их к морю, На страшный крутой обрыв: «Жизнь сохраните, мерзавцы, Мне тайну эля открыв».

Однако – не обломилось. Старший из пиктов, спровоцировав убийство мальчика, говорит:

«... А я не боюсь ваших пыток – Жгите, палите огнём. Тайна сладкого эля В сердце умрёт моем».

Потеряв всё, в том числе и смысл жизни, он мстит врагу, обрекая того всю жизнь лакать паршивую ячменную бражку...

О сюжете и авторе

Предыстория сюжета

В статье Александера Уоллеса приводятся несколько выдержек из древних ирландских и шотландских источников, описывающих события, которые могли бы лечь в основу баллады Стивенсона. Однако сюжет её намного древней. И восходит к одной из героических песен «Старшей Эдды», в изданиях её именуемой «Гренландская песнь об Атли».

Пересказывать сюжет всей песни не буду – он более или менее может быть знаком читателю если не по «Песни о Нибелунгах» или опере Вагнера, то по весьма неплохому фильму «Кольцо Нибелунгов». Да и к истории пиктов и тайны их эля не имеет отношение.

Но в этой песне есть такой эпизод: когда Гуннар и Хёгни (Гюнтер и Хаген германской традиции – в скандинавском варианте они братья) были схвачены воинами Атли (а это ни кто иной, как Аттила истории и Этцель германского эпоса), тот учинил им допрос: куда подевали сокровища убиенного ими Сигурда (которые тот и сам отнял у дракона Фафнира). Обещая сохранить обоим жизнь, если хоть один из братьев расколется.

Оба брата поначалу отказались – не из жадности (золото было уже утоплено ими в Рейне и недосягаемо ни для кого), а исключительно дабы позлить своего врага. Но потом Гуннар согласился – при условии, что Хёгни убьют и как доказательство продемонстрируют его сердце. Когда же это было исполнено, Гуннар заявил, что теперь он один знает тайну золота Нифлунгов, и она умрёт вместе с ним:

Пусть в водах сверкают вальские кольца, а не на руках отпрысков гуннских!

Полностью этот отрывок приведён в Приложении 1.

В русской традиции

С лёгкой руки Стивенсона, пиктам и их элю суждена была и долгая жизнь в русской литературной традиции. И начало этому положил отнюдь не Маршак – как мы только что видели, реконструируемая история имеет мало общего с той трактовкой, которую она обрела в его переводе.

Тем, кто читал стихи Константина Симонова, не может не броситься в глаза сюжетное совпадение его «Рассказа о спрятанном оружии» с балладой Стивенсона. Причём трактовка Симонова по духу гораздо ближе к оригиналу, нежели к сентиментальной истории о Старише-Кибальчише и его антиалкогольной тайне (выражение Александра Пименова), поведанной Самуилом Яковлевичем.

Тем не менее, издавна мне казалось, что стихи Симонова написаны под влиянием именно перевода Маршака. Пока я наконец попросту не сверил даты:

• «Рассказ...» Симонова – 1936 год;

• «Вересковый мёд» в переводе Маршака – 1941 год.

Так что скорее можно было бы говорить о том, что именно стихи Симонова побудили Маршака к переводу баллады Стивенсона.

Однако оказалось, что был и предшествующий перевод баллады – «Вересковое пиво» Николая Корнеевича Чуковского. Не смотря на несколько игривый стиль (а может быть, как раз благодаря нему), он совершенно не производит того впечатления сюсюкания, которое возникает при прочтении перевода Маршака. Впервые опубликованный в 1939 году, выполнен он был, однако, в 1935-м. А поскольку переводческий мир тесен – Симонов вполне мог знать о его существовании задолго до публикации. И именно перевод Чуковского мог бы выступить в качестве прототипа его «Рассказа...»

Но возможно, что всё обстоит гораздо проще. И мы имеем дело с одним из бродячих сюжетов, который так или иначе мог быть реализован разными авторами в разных странах и в разное время. И его воплощения зависят не столько друг от друга, сколько от какого-то общего прототипа.

А русскоязычная история сюжета «Верескового эля» не закончилась на переводах Чуковского и Маршака, и его преложении (если таки допустить влияние первого) Симоновым. Уже в нашем тысячелетии баллада Стивенсона переводилась чуть не с полдюжины раз. Не возьмусь сравнивать эти переводы с позиций высокой поэзии – но чисто эмоционально мне больше всего нравится перевод Андрея Кроткова. Который, к тому же, представляется наиболее точным с точки зрения как буквы, так и духа баллады.

Впрочем, заинтересованный читатель легко может составить собственное впечатление: все переводы, которые я смог обнаружить, собраны в последующих приложениях. А предшествует им оригинальный текст Стивенсона и его краткий комментарий по поводу.

Последним же пока событием в «русскоязычной» жизни стивенсоновской баллады можно считать пародию на неё, которую тоже можно найти в приложении.

О старине Лу и его недописанных романах

Однако, прежде чем переходить к балладе, мне хотелось бы сказать несколько слов о самом Стивенсоне. Наибольшую известность он получил не как поэт, а как автор приключенческих романов, два из которых остались недописанными. Возможно, потому, что и жизнь его была отрывком из романа, точку в котором судьба поставила слишком рано...

И прошу не считать заголовок этого очерка попыткой фамильярно похлопать по плечу классика. Просто я с детских лет сроднился с его творчеством, что действительно воспринимаю его как товарища.

Как известно, Роберт Луис Стивенсон умер сорока четырёх лет, оставив недописанными два романа – «Сент-Ив» и «Уир Гермистон».

«Сент-Ив» был закончен примерно на три четверти, дальнейшее развитие сюжета, как и финал романа, угадывались без труда. Издатели обратились с предложением завершить его к ряду литераторов, в том числе и к признанным классикам приключенческого жанра – Артуру Конану Дойлу и Райдеру Хаггарду. Оба они отказались, причём сэр Артур мотивировал отказ тем, что как стилист далеко уступает Стивенсону, и не сможет продолжить сочинение последнего должным образом. Хотя версию о том, что сэр Артур таки дописал роман, можно найти в Интернете, причём на ресурсах, полагающих себя серьёзными.

Однако это не так. Дописал роман «Сент-Ив» профессиональный литературовед и литературный критик Квиллер Куч. Причём сумел так воспроизвести стиль Стивенсона, весьма своеобразный, что, если не знать, на каком месте обрывается авторский текст и начинается продолжение Куча – догадаться об этом, как говорят, довольно сложно и в оригинале. А в переводе – так просто невозможно.

На самом деле авторский текст обрывается последней фразой главы XXX, на словах:

Я оглядел комнату, осоловелого Роули, который тупо таращил на меня мутные глаза, погасший камин: мне вспомнились все нелепые происшествия этого нескончаемого, долгого дня, и я горько, невесело рассмеялся...

И последние шесть глав уже целиком принадлежат перу Куча. Но кто из читателей за прошедшие почти 120 лет (роман был опубликован в 1897 году, через три года после смерти Стивенсона), положа руку на сердце, смог бы сказать, что догадался об этом?

А вот роману «Уир Гермистон», о котором автор говорил, что это будет самое сильное из его произведений, повезло меньше – дописывать его не взялся никто. И не потому, что никто не счёл себя достойным этой чести. Причина – в том, что автор так и не успел придумать удачного разрешения закрученных им сюжетных коллизий.

Таких трудноразрешимых коллизий в ромамне две. Тем, кто читал написанное – они понятны, тем, кто не читал – очень рекомендую прочитать. Потому как обе они целиком завязаны на общий сюжет, который я могу пересказать лишь вкратце.

Коллизия первая: судья выносит смертный приговор своему сыну, виновному в убийстве на дуэли своего злейшего друга и закадычного врага, соблазнившего его девушку и, как это положено среди блаародных гаспадинов, свалившего вину на него.

Коллизия неразрешимая – это противоречило законам Шотландии (не оттуда ли идёт сюжет старой нашей блатной песенки про прокурора и маленького вора? – у нас это представляется более правдоподобным). Возможно, драматизма ради, Стивенсон пошёл бы на такое нарушение буквы закона, тем паче что со времён описываемых событий прошло полтора века. А даже в доброй старой Шотландии память человеческая имеет пределы.

Но вторая коллизия была неразрешима. Братавья обесчещенной девушки, сначала изловившие героя и отдавшие его в руки правосудия, узнав правду, отбивают его из тюрьмы. Что было бы вполне реально в местячковом домзаке шотландской глубинки. Но практически невозможно – в городской тюрьме Эдинбурга, где, по опять-таки тем же шотландским законам того времени, должен был содержаться приговорённый к смертной казни.

И вот эту коллизию Стивенсон не мог разрешить все последние годы своей жизни – «Уир Гермистон» так и остался неоконченным. И мы никогда не узнаем, какое решение придумал бы автор, отпусти ему судьба ещё несколько лет жизни. Но что это решение было бы изящным и реалистичным – в этом не сомневаются все, кто знает и любит его творчество.

С соавторством Стивенсона связано ещё несколько историй. Так, ряд его романов при жизни издавался за двумя подписями. Иногда второй было имя Фанни Стивенсон, его жены, иногда – его пасынка Ллойда Осборна, сына Фанни. После смерти писателя они сняли свои имена с титулльных страниц – с тех пор и «Остров сокровищ», и «Потерпевшие кораблекрушение», и ряд других произведений традиционно издаются только под именем Роберта Луиса Стивенсона. Исключение – «Жизни на Самоа», которая за его именем вместе с именем Фанни – вероятно, в этом случае соавторство было реальным.

Фанни и Ллойд позднее объяснили причины и своего соавторства, и отказа от него. Стивенсон всю жизнь тяжело болел. Он не трясся над своими насморками, жил активной жизнью, объездил нашу планету от от Калифорнии до Полинезии. А объём написанного им поражает воображение: советские собрания сочинений Стивенсона включают лиль малую часть его наследия как литератора и как журналиста. Нет, он не боролся за жизнь, и тем более не цеплялся за неё, как можно прочитать в некоторых его биографиях: он дрался со смертью. Оборотной стороной чего была готовность к ней в любой момент. Как и готовность к тому, что его «производственные» дела окажутся неурегулированными.

Гонорары Стивенсона были единственным источником средств к существованию его семьи – и в конце его жизни, когда он добился, без преувеличения, мировой известности, источникмо вполне приличным. А потому он заранее хотел уберечь своих близких от судебных разборок за наследство: соавторы имели право на свою долю гонорара вне зависимости от решения наследственных дел.

На могиле Стивенсона, на острове Уполу, архипелаг Самоа, выбита эпитафия, сочинённая им самим задолго до смерти:

Under the wide and starry sky, Dig the grave and let me lie. Glad did I live and gladly die, And I laid me down with a will.

This be the verse you grave for me: Here he lies where he longed to be; Home is the sailor, home from sea, And the hunter home from the hill.

Существует бессчётное множество её переводов на русский – каждый заинтересованный легко отыщет тот, что ему придётся по вкусу. Мне больше всего нравится перевод А.Сергеева:

К широкому небу лицом ввечеру Положите меня, и я умру, Я радостно жил и легко умру, И вам завещаю одно –-

Написать на моей плите гробовой: Моряк из морей вернулся домой, Охотник с гор вернулся домой, Он там, куда шёл давно.

Мне кажется, он больше всего похож на оригинал.

Приложение 1. Баллада и вокруг

Heather Ale: A Galloway Legend

Robert Louis Stevenson, 1890

From the bonny bells of heather They brewed a drink long-syne, Was sweeter far than honey, Was stronger far than wine. They brewed it and they drank it, And lay in a blessed swound For days and days together In their dwellings underground. There rose a king in Scotland, A fell man to his foes, He smote the Picts in battle, He hunted them like roes. Over miles of the red mountain He hunted as they fled, And strewed the dwarfish bodies Of the dying and the dead. Summer came in the country, Red was the heather bell; But the manner of the brewing Was none alive to tell. In graves that were like children's On many a mountain head, The Brewsters of the Heather Lay numbered with the dead. The king in the red moorland Rode on a summer's day; And the bees hummed, and the curlews Cried beside the way. The king rode, and was angry, Black was his brow and pale, To rule in a land of heather And lack the Heather Ale. It fortuned that his vassals, Riding free on the heath, Came on a stone that was fallen And vermin hid beneath. Rudely plucked from their hiding, Never a word they spoke: A son and his aged father – Last of the dwarfish folk. The king sat high on his charger, He looked on the little men; And the dwarfish and swarthy couple Looked at the king again. Down by the shore he had them; And there on the giddy brink – «I will give you life, ye vermin, For the secret of the drink.» There stood the son and father And they looked high and low; The heather was red around them, The sea rumbled below. And up and spoke the father, Shrill was his voice to hear: «I have a word in private, A word for the royal ear. «Life is dear to the aged, And honour a little thing; I would gladly sell the secret,» Quoth the Pict to the King. His voice was small as a sparrow's, And shrill and wonderful clear: «I would gladly sell my secret, Only my son I fear. For life is a little matter, And death is nought to the young; And I dare not sell my honour Under the eye of my son. Take HIM, O king, and bind him, And cast him far in the deep; And it's I will tell the secret That I have sworn to keep.» They took the son and bound him, Neck and heels in a thong, And a lad took him and swung him, And flung him far and strong, And the sea swallowed his body, Like that of a child of ten; – And there on the cliff stood the father, Last of the dwarfish men. «True was the word I told you: Only my son I feared; For I doubt the sapling courage That goes without the beard. But now in vain is the torture, Fire shall never avail: Here dies in my bosom The secret of Heather Ale.»

Комментарий

Роберт Луис Стивенсон, 1890 Перевод Алексея Федорчука Оригинал, например, здесь: http://poetry.about.com/od/poemsbytitleh/l/blstevensonheatherale.htm

Среди курьёзов человеческого восприятия эта легенда занимает почётное место. Излишне напоминать читателю, что пикты не были истреблены. И по сей день их потомки составляют большую часть населения восточной и центральной Шотландии, от Ферт-оф-Форт (а возможно и от Ламмермура) на юге до мыса Кейтнесс на севере . Предположение, что тупого летописца вдохновило отвращение к собственным предкам, кажется странным, и легенда эта кажется невероятной. Но возможно, что ошибка его была не столь уж большой? И в легенде первоначально речь шла не о пиктах, а, например, о лопарях, малорослых, черноволосых, живших в землянках и, возможно, занимавшихся выгонкой спиртсодержащей жидкости, в дальнейшем забытой? См. «Сказки Западного Хайленда» мистера Кэмпбелла.

Вересковое пиво (Шотландское предание)

Перевод Николая Чуковского, 1935

Рвали твёрдый красный вереск И варили из него Пиво крепче вин крепчайших, Слаще мёда самого. Это пиво пили, пили – И на много дней потом В темноте жилищ подземных Засыпали дружным сном. Но пришёл король шотландский, Беспощадный для врагов. Он разбил отряды пиктов И погнал их как козлов. По крутым багровым склонам Он за ними вслед летел И разбрасывал повсюду Груды карликовых тел.

Снова лето, снова вереск Весь в цвету – но как тут быть, Коль живые не умеют Пира сладкого варить? В детских маленьких могилках На холме и за холмом Все, кто знал, как варят пиво, Спят навеки мёртвым сном.

Вот король багряным полем Скачет в душный летний зной, Слышит сытых пчёл гуденье, Пенье пташек над собой. Он угрюм и недоволен – Что печальней может быть: Править вересковым царством, Пива ж сладкого не пить?

Вслед за ним вассалы скачут Через вереск. Вдруг глядят: За огромным старым камнем Двое карликов сидят. Вот их гонят и хватают. В плен попали, наконец, Двое карликов последних – Сын и с ним старик-отец. Сам король к ним подъезжает И глядит на малышей, На корявых, черноватых, Хилых маленьких людей. Он ведёт их прямо к морю На скалу и молвит: «Я Подарю вам жизнь за тайну, Тайну сладкого питья». Сын с отцом стоят и смотрят: Край небес широк, высок, Жарко вереск пламенеет, Море плещется у ног. И отец внезапно просит Резким тонким голоском: «Разрешите мне тихонько Пошептаться с королём! Жизнь для старца стоит много, Ничего не стоит стыд. Я тебе открыл бы тайну, – Старый карлик говорит.» Голос тонкий, воробьиный Тихо шепчет в тишине: «Я тебе открыл бы тайну, Только сына страшно мне.

Жизнь для юных стоит мало, Смерть не стоит ничего. Все открыл бы я, но стыдно, Стыдно сына моего. Ты свяжи его покрепче И швырни в пучину вод! Я тогда открою тайну, Что хранил мой бедный род». Вот они связали сына, Шею к пяткам прикрутив, И швырнули прямо в воду, В волн бушующих прилив. И его пожрало море, И остался на скале Лишь старик-отец – последний Карлик пикт на всей земле. «Я боялся только сына, Потому что, знаешь сам, Трудно чувствовать доверье К безбородым храбрецам. А теперь готовьте пытки, Ничего не выдам я. И навек умрёт со мною Тайна сладкого питья».

Вересковый мёд. Шотландская баллада

Перевод Самуила Маршака, 1941

Из вереска напиток Забыт давным-давно. А был он слаще мёда, Пьянее, чем вино. В котлах его варили И пили всей семьёй Малютки-медовары В пещерах под землёй. Пришёл король шотландский, Безжалостный к врагам, Погнал он бедных пиктов К скалистым берегам. На вересковом поле, На поле боевом Лежал живой на мёртвом И мёртвый – на живом. Лето в стране настало, Вереск опять цветёт, Но некому готовить Вересковый мёд. В своих могилках тесных, В горах родной земли Малютки-медовары Приют себе нашли. Король по склону едет Над морем на коне, А рядом реют чайки С дорогой наравне. Король глядит угрюмо: «Опять в краю моем Цветёт медвяный вереск, А мёда мы не пьём!» Но вот его вассалы Приметили двоих Последних медоваров, Оставшихся в живых. Вышли они из-под камня, Щурясь на белый свет, – Старый горбатый карлик И мальчик пятнадцати лет. К берегу моря крутому Их привели на допрос, Но ни один из пленных Слова не произнёс. Сидел король шотландский, Не шевелясь, в седле. А маленькие люди Стояли на земле. Гневно король промолвил: «Пытка обоих ждёт, Если не скажете, черти, Как вы готовили мёд!» Сын и отец молчали, Стоя у края скалы. Вереск звенел над ними, В море катились валы. И вдруг голосок раздался: «Слушай, шотландский король, Поговорить с тобою С глазу на глаз позволь! Старость боится смерти. Жизнь я изменой куплю, Выдам заветную тайну!» – Карлик сказал королю. Голос его воробьиный Резко и чётко звучал: «Тайну давно бы я выдал, Если бы сын не мешал! Мальчику жизни не жалко, Гибель ему нипочём... Мне продавать свою совесть Совестно будет при нем. Пускай его крепко свяжут И бросят в пучину вод – А я научу шотландцев Готовить старинный мёд!..» Сильный шотландский воин Мальчика крепко связал И бросил в открытое море С прибрежных отвесных скал. Волны над ним сомкнулись. Замер последний крик... И эхом ему ответил С обрыва отец-старик: «Правду сказал я, шотландцы, От сына я ждал беды. Не верил я в стойкость юных, Не бреющих бороды. А мне костёр не страшен. Пускай со мной умрёт Моя святая тайна – Мой вересковый мёд!»

Вересковый эль

Перевод Андрея Кроткова, 2009

Из колокольцев вереска В давние времена Питьё умельцы варили Слаще и крепче вина. Варили эль и пили, И падали в забытьи Один подле другого В подземные норы свои. Нагрянул в шотландские горы Король, беспощаден и лих. Сразил он пиктов в битве, Облавой пошёл на них. Он гнал их по нагорьям, Всех истребляя дотла, И землю сплошь устилали Их крошечные тела. Тёплое лето вернулось. Пустоши в алом цвету. Но нет живых, чтоб поведать Тайну забытую ту. Словно малые дети, По взгоркам родной земли Шотландские пивовары В смертном сне полегли. В долину, где алый вереск, Король на скаку влетел. Там густо гудели пчелы, И воздух от птиц темнел. Коня он злобно шпорил, Бледен и чернобров: Край ему покорился, Но не принёс даров. И вот она – удача: Воины свиты нашли Спрятавшихся под камнем Жителей здешней земли. И выволокли грубо Пред свет королевских очей Маленького Народца Последних двоих сыновей. То были старик и мальчик. Их кожа темна-смугла. Король на коротышек Поглядел с высоты седла. Велел отвести их к морю, На страшный крутой обрыв: «Жизнь сохраните, мерзавцы, Мне тайну эля открыв». Отец и сын стояли, Глядя перед собой. Вокруг расстилался вереск, Внизу клокотал прибой. Очнувшись, голосом резким Молвил старик: «Молю, Позвольте тайное слово Мне шепнуть королю. В старости жизнь дороже, Чем сущая мелочь – честь. Тайну открыть готов я, Но делу помеха есть». И шёпот его воробьиный Вдруг окрепнул, звеня: «Тайну открыть готов я – Сын смущает меня. Юные страха не знают, Жизнь не ценят свою. Мне стыдно, что он увидит, Как честь я продаю. Пускай мальчишку свяжут И в море бросят со скал. Тогда я открою тайну, Что клятвенно сберегал». И мальчика скрутили Ремнём от шеи до пят, И подняли, и швырнули Туда, где волны кипят. Пучина его поглотила, Не слышен был детский крик. И встал один на утёсе Последний упрямый старик. «Сказал я чистую правду: Страх за сына томил. У юности безбородой Мало душевных сил. А я не боюсь ваших пыток – Жгите, палите огнём. Тайна сладкого эля В сердце умрёт моем».

Вересковый эль

Перевод Андрея Ласточкина, 2009-2013

Из колокольчиков вереска Готовили в древности эль, Был даже мёда он слаще, Был даже вина он хмельней, Варили и вместе пили, Блаженствуя в забытьи В подземных жилищах Пикты И дни так за днями текли.

Явился Король в Шотландию, Разящий врагов своих. Разбил он Пиктов в битве И начал охоту на них. В милях от гор медно-красных Людей как косуль истреблял, Всюду тела их лежали Кто умер, кто умирал.

В стране наступило лето, Красен стал вереска цвет, Но тех, кто знает cекреты Как варится эль – больше нет. В маленьких, словно детских, Горных могилах своих Лежали Бражники Вереска Смерть всех сосчитала их.

Король по красному полю Скачет в погожий день, Пчелы жужжат и кроншнепы Выводят вокруг свою трель Скачет король и злоба На лоб нагоняет тень: «Править страною вереска

И не попробовать эль!»

Но тут удача: вассалы, Носясь на конях средь долин, Нашли поваленный камень И двух оборванцев под ним. Когда на свет их тащили Не проронили ни слова Старик и мальчик – последние Из маленького народа.

Сидя в седле, нахмурил Король на карликов бровь И жалкие смуглые люди Его увидали вновь. К берегу вниз потащил их, Поставил на страшный обрыв: «Жизни вы, рвань, сохраните, Тайну напитка открыв!»

Сын и отец стояли Чуть выше один чем другой, Цвёл вокруг вереск багряный, Катились волна за волной. Старец вдруг встрепенулся, Голос пискляв был и тих: «Дай слово сказать достойное Монарших ушей лишь твоих!»

«Жизнь дорога престарелым, А честью я не дорожу. С радостью тайну я выдам» – Так молвил Пикт Королю Его голосок воробьиный Пронзительно-чётко звучит: «С радостью тайну я выдам, Сын меня только страшит!»

«Жизнь – пустяковая штука И смерть нипочём молодым, Готов я продать свою совесть Но так, чтоб не видел мой сын. Схватите, свяжите и дайте Пучине его поглотить, А я открою вам тайну, Которую клялся хранить!»

Слуга парня взял и ремнями От шеи до пяток связал, Потом размахнулся и бросил В бурлящую пену у скал. Мальца тут же море скрыло, И стоя смотрел на воду, С утёса старик – последний Из маленького народа.

«Правдой слова мои были Сын меня только страшил! Кто бороды не носит, Тот стойкости б не проявил! Но пытка стала напрасна, Нет пользы в огне теперь. Пусть тайна умрёт со мною, Мой Вересковый Эль»

Вересковый эль. Галловейская легенда

Перевод Вадима Николаева, 2013

Давно варить умели Из вереска настой; Напиток слаще мёда, Был, как вино, хмельной. Его варили, пили… Потом в блаженных снах Лежали под землёю Они в своих домах.

Король поднялся скоттов, На чужаков напал, Охотился на пиктов И, как косуль, их гнал. Под алою горою, Где он их побеждал, Валялись те, кто умер, И те, кто умирал.

Лето вновь наступило, Вереск алый цветёт, Только тех, кто варили, Здесь никто не найдёт. В могилах (будто детских), В горах земли родной Лежит так много мёртвых, Варивших свой настой.

Король верхом спускался Со склона летним днём, А рядом был крик чаек, Жужжанье пчёл кругом. Он был рассержен очень, Темнел он и бледнел; Он правил там, где вереск, Но элем не владел.

И вдруг его вассалы, Скача путём своим, Нашли лежащий камень И тех, кто был за ним. Их вытащили оттуда, Не слыша слов от них, Двух пиктов, отца и сына, Последних из живых.

Король глядел на них сверху, Не пряча торжество, А маленькие два пикта Глядели на него. Смотрел он вниз, на берег,

Где были те вдвоём, – «Я дам вам жизнь, подонки, За ваше за питьё».

Сын и отец молчали, Глядели вверх и вниз; Вокруг рос алый вереск, И волны тут неслись. Отец, поднявшись, молвил Высоким голоском: «Прошу наедине я Беседы с королём».

«Жизнь дорога для старых, А чести вес так мал. Продам охотно тайну», – Пикт королю сказал. Был голос очень чистым, Как голос воробья: «Продам охотно тайну, Боюсь лишь сына я.

Ведь жизнь им мало значит, Ничто – смерть молодым, И не сумею чести Продать я перед ним. Возьми его, свяжи ты, Чтоб в море утопить; И я открою тайну, Что обещал хранить».

И взяли, и связали От головы до пят, И, размахнувшись, кинул Его на дно солдат. И проглотила тело Пучины глубь морской; – Отец стоял у моря, Последний пикт живой.

«Правдивы слова мои были: Лишь сын у меня вызвал страх, И в храбрость юнцов безбородых Не смог я поверить никак. Теперь бессильна пытка, Хоть на костёр веди, И эль наш вересковый Умрёт в моей груди».

Вересковое пиво

Перевод Е.Тарасова, год неизвестен

Из цвета дикого вереска В былые времена Варили пиво слаще Мёда и крепче вина. Напившись, засыпали Блаженно-сладким сном И спали дни и ночи В подвалах под полом.

Король шотландский горе Врагам повсюду нёс. Разбивши пиктов, он гнал их, Как стадо диких коз. Чрез выси гор и степи Преследовал их бег, Усеяв путь телами Убитых и калек.

А летом зарделся вереск В просторах полевых, Но кто варил напиток, Тех нет уже в живых; Могилы их скрывает Насыпанный курган, Из прежних пивоваров Растёт теперь бурьян.

Раз ехал король полями, Где вереск красный цвёл, Повсюду кричали птицы, Гудели тучи пчёл. Король сердит был и мрачен, Он думал, чело склоня: «Я царю над страной, где вереск, Но пива нет для меня».

В то время его вассалы, Разъезжая среди полей, Заметили под камнем Двух маленьких людей. Схватили их, но ни слова Не молвил ни один, То было двое пиктов: Отец и юный сын.

В седле высоком сидя, Взглянул на них король. Они глядели тоже – В глазах тоска и боль. Поставив их над обрывом, Сказал им: «Вот мой обет: Дарю вам жизнь, если пива Вы откроете секрет».

И, глядя то вверх, то книзу, Стояли сын с отцом: Вокруг – цветущий вереск, Внизу океана гром. И отец тогда промолвил, – Не голос – резкий визг: «Скажу наедине вам, Иначе будет риск.

Старик я, и жизнь мила мне, А в чести проку нет». Шепнул он еле слышно: «Я продал бы вам секрет». И голос его воробьиный Был резкий и сухой: «Я продал бы секрет вам, Да сын не стерпит мой.

Для юных жизнь – игрушка, Неведом им смерти страх, И честь я продать боюсь У сына на глазах. Пускай его свяжут слуги И бросят в пучину вод, Тогда скажу, хоть клятвой Связал меня народ».

И тотчас же ремнями Был связан юный сын, И на воздух его подняли, И бросили в глубь пучин. И море поглотило Его предсмертный крик, И один стоит над бездной Последний пикт – старик.

«Я правду говорил вам, Опасен мне был мой сын: Ведь юность ненадёжна, Не знавшая седин. Теперь напрасны пытки, И меч и жар огня, – Умрёт секрет напитка Здесь в сердце у меня».

Старшая Эдда. Гренландская песнь об Атли

Предыстория сюжета, в записи XIII века Перевод А.Корсуна, отрывок, строфы 20-27

20 Спросили, не хочет ли готов властитель золото дать, откупиться от смерти.

21 Гуннар сказал: «Пусть сердце Хёгни в руке моей будет, сердце кровавое сына конунга, острым ножом из груди исторгнуто».

22 Вырвали сердце у Хьялли из рёбер, на блюде кровавое подали Гуннару.

23 Гуннар воскликнул, владыка дружины: «Тут лежит сердце трусливого Хьялли, это не сердце смелого Хёгни, – даже на блюде лёжа, дрожит оно, – у Хьялли в груди дрожало сильнее!»

24 Вождь рассмеялся –

страха не ведал он, – когда грудь рассекли дробящего шлемы и сердце на блюде подали Гуннару.

25 Гуннар сказал, славный Нифлунг? «Тут лежит сердце смелого Хёгни, это не сердце трусливого Хьялли, оно но дрожит, лёжа на блюде, как не дрожало и прежде, в груди его!

26 Атли, ты радости так не увидишь, как не увидишь ты наших сокровищ! Я лишь один, если Хёгни убит, знаю, где скрыто сокровище Нифлунгов!

27 Был жив он – сомненье меня донимало, нет его больше – нет и сомненья: останется в Рейне раздора металл, – в реке быстроводной асов богатство! Пусть в водах сверкают вальские кольца а не на руках отпрысков гуннских!»

Рассказ о спрятанном оружии

Константин Симонов, 1936

Им пятый день давали есть Солёную треску. Тюремный повар вырезал Им лучшие куски – На ужин, завтрак и обед По жирному куску Отборной, розовой, насквозь Просоленной трески.

Начальник клялся, что стократ Сытнее всех его солдат Два красных арестанта В его тюрьме едят. А если им нужна вода, То это блажь и ерунда: Пускай в окно на дождик, Разиня рот, глядят.

Они валялись на полу, Холодном и пустом. Две одиночки дали им, Двоим на всю тюрьму, Чтоб в одиночестве они Припомнили о том, Известном только им двоим И больше никому...

А чтоб помочь им вспоминать, Пришлось топтать их и пинать, По спинам их гуляли Дубинки и ремни, К ним возвращалась память, но Они не вспомнили одно: Где спрятано оружье – Не вспомнили они.

Однажды старшего из них Под вечер взял конвой. Он шёл сквозь двор и жадным ртом Пытался дождь глотать. Но мелкий дождик пролетал, Крутясь над головой, И пересохший рот не мог Ни капельки поймать.

Его втолкнули в кабинет. – Ну как, припомнил или нет? – Спросил его начальник. А посреди стола, Зовя его ответить «да», Стояла свежая вода За ледяною стенкой Вспотевшего стекла.

Сухие губы облизав, Он выговорил: – Да, Я вспомнил. Где-то под землёй Его зарыли мы, Одно не помню только: где? – А чёртова вода Над ним смеялась со стола Начальника тюрьмы.

Начальник, прекратив допрос, Ему стакан воды поднёс К сухим губам вплотную И... выплеснул в окно!

– Забыл? Но через пять минут Сюда другого приведут. Не ты, так твой товарищ Припомнит все равно! Начальник вышел. Арестант Услышал скрип дверной, И в дверь ввалился тот, другой, Оковами звеня.

Со стоном прислонясь к стене Распухшею спиной, Он прошептал: – Я не могу... Они ведь бьют меня... Я скоро сдамся, и тогда Язык мой сам подскажет «да»... Я знаю: в сером доме, В подвале, в глубине...

– Молчи! – Ещё молчу... пока... – А двери скрипнули слегка, И в них вошёл начальник: – Ну, кто ж расскажет мне?

И старший арестант шепнул С усмешкою кривой: - Черт с ним, с оружьем! Все равно Дела к концу идут. Я все скажу вам, но пускай Сначала ваш конвой Того, другого, уведёт: Он будет лишним тут. –

Солдаты, отодрав с земли Того, другого, унесли, Локтями молча тыча В его кричащий рот. Тот ничего не понял, но Кричал и рвался; все равно Он знал, что снова будут Бить в ребра и в живот.

– Кричит! – заметил арестант И, побледнев едва, За все, что выдаст, попросил Себе награды три: Стакан воды сейчас же – раз, Свободу завтра – два, И сделать так, чтоб тот, другой, Молчал об этом – три.

Начальник рассмеялся: – Мы Его не пустим из тюрьмы. И, слово кабальеро, Что завтра к двум часам... – Нет, я хочу не в два, не в час – Пускай он замолчит сейчас! Я на слово не верю, Я должен видеть сам.

Начальник твёрдою рукой Придвинул телефон: – Алло! Сейчас же номер семь Отправить в карцер, но Весьма возможно, что бежать Пытаться будет он... Тогда стреляйте так, чтоб я Видал через окно... –

Он с маху бросил трубку: – Ну? И арестант побрёл к окну И толстую решётку Тряхнул одной рукой. Тюремный двор и гол и пуст, Торчит какой-то жалкий куст, А через двор понуро Плетётся тот, другой.

Конвой отстал на пять шагов. Настала тишина. Уже винтовки поднялись, А тот бредёт сквозь двор... Раздался залп. И арестант Отпрянул от окна: – Вам про оружье рассказать, Не правда ли, сеньор?

Мы спрятали его давно. Мы двое знали, где оно. Товарищ мог бы выдать Под пыткой палачу. Ему, который мог сказать, Мне удалось язык связать. Он умер и не скажет. Я жив, и я молчу!

Вересковый Глинтвейн (пародия)

Андрей Ласточкин, 2009

По древнему рецепту Готовили Глинтвейн Был слаще он чем «Сникерс» Был крепче чем портвейн...

Напиток тот любили... Шёл бизнес неплохой На маленьком заводе В Мытищах, под Москвой

Рабочий там последний, Напиток пригубив, Не мог сварить Глинтвейна Всю душу не вложив

Пришёл московский рейдер, Завод к рукам прибрал Новый директор явился – С завода всех прогнал

И вскоре не увидишь Здесь весёлого лица Хоть по цехам завода Ходи ты без конца

Мрачен и зол генеральный: Снег, ветер, скоро зима Народ глинтвейна жаждет – Забыть про холода

Все старые запасы Распроданы давно, Сырья стоят вагоны: Корица, мёд, вино

А новые работники, Трезвы, все как одни, Такое варят пойло, Что лучше пить стрихнин

Но тут в подсобном цехе Нашли двоих чудил – Последних кто пропорции Глинтвейна не забыл

Охранники их припугнули В правление повели: Седого технолога с сыном – Парнем лет двадцати

Из-за стола сурово Директор на них глядит Молча стоят работяги, Имеют потерянный вид

– Жить на свободе хотите, Чтоб было глаза чем залить? Тогда придётся вам, быдло, Глинтвейна секрет нам открыть!

Иначе под срок вас подставим – Хищенья все спишем на вас За все что было и не было К ментам отправим тотчас!

Прокуренный голос технолога Начал вдруг сипло звучать:-- Два слова позволишь, начальник, На ушко тебе прошептать?

– Открою рецепт вам Глинтвейна, И готовить сам помогу Лишь боюсь осуждения сына Что выдал я тайну врагу

– Держусь я за хлебное место, Меня молодым не понять Им пить брось – проще чем плюнуть А я не могу завязать!

Сынка по статье вы увольте, Чтоб только таджик его взял Пускай и не пьёт, и не курит, Как им Магомет завещал

Начальник отдела кадров Трудовую из сейфа достал И чёткие резкие фразы С номерами статей вписал

Толстый усатый охранник Вывел юнца из ворот Сел бедолага в маршрутку Проклял отца и завод

Рокот мотора «Газели» За поворотом умолк... Смотрел из окна последний, Знавший в Глинтвейне толк

– Сказал я вам чистую правду Сын меня только страшил Мог тот поддаться соблазну, Кто печень не посадил

– А мне не страшна и зона: Лучше семь лет чифирить Чем дать вам, подлые гады, Бабла на Глинтвейне срубить!

Приложение 2. История Шотландии

Фрагмент из книги: Зверева Г.И. История Шотландии. Учеб. пособие для вузов по спец. «История». – М.: Высшая школа, 1987. – 208 с. (Библиотека историка).

В связи с Пиктским циклом вниманию читателей предлагаются те фрагменты из книги Г.И.Зверевой История Шотландии, которые посвящены ранней истории этой страны. Книга написана давно и, разумеется, в рамках «единственно верного учения». Тем не менее, она может выступать в качестве краткого введения в тему.

На нашем сайте представлен лишь один раздел Главы I: Складывание ранней государственности на территории Шотландии до середины XI века. Поскольку всё остальное к истории пиктов отношения не имеет.

Фрагмент размещается as is, с авторской орфографией, пунктуацией и транскрипцией этнических и географических названий. Мы позволили себе только в соответствующих местах использовать букву ё. Кроме того, текст раздела для удобства ориентирования в нём разделён на отдельные рубрики, именование которых дано редакторами сайта.

Доримская эпоха

Древнейшие следы пребывания человека на территории Британских островов относятся к эпохе верхнего палеолита, когда эти земли ещё не были отделены от Европейского материка. Оледенение не захватило южную часть Британии, и после отступления ледников люди стали расселяться с юга по всем островам.

Заселение Шотландии началось около 7 тыс. лет до н.э. Во второй половине III тысячелетия до н.э. на Британские острова стали переселяться народы индоевропейского происхождения из южных и юго-западных районов континентальной Европы, уже знавшие скотоводство и примитивное земледелие.

С середины II тысячелетия до н.э. на севере Европы (в том числе и на Британских островах) начался бронзовый век. Культура бронзы пришла из Южной и Центральной Европы вместе с новой волной переселенцев, знакомых с добычей и обработкой металлов. Важную роль в распространении культуры металлообработки на территории Шотландии играла Ирландия, которая служила связующим звеном с континентальной Европой.

Переход к железному веку в Шотландии произошёл в середине I тысячелетия до н.э. Он связан с миграциями на Британские острова кельтских племён, занимавших большую часть Центральной и Западной Европы. Их вторжение качалось около X в. до н.э. Наиболее интенсивно переселение кельтов происходило в VI в. до н.э. В результате этой миграции на Британских островах закрепились две ветви кельтской группы народов – бритты, которые осели в Британии, и гоиделы (гэлы), заселившие главным образом и территорию Ирландии. Соответственно этому распространились и два диалекта кельтского языка: P-кельтский (галло-бретонский) и Q-кельтский (гоидельский).

Племена бриттов, пришедшие с юга в Шотландию, смешались с местным населением. Они уже умели обрабатыватъ железо, из которого вначале изготовляли только оружие и мелкие предметы обихода, а затем стали делать и основные орудия труда. Бритты занимались плужным земледелием и скотоводством. Их расселение по территории Шотландии совпало с переходом к более прочной оседлости. Большие производственные коллективы кельтских поселений объединяли несколько семей,

Основой социальной структуры кельтов являлся патриархальный род. Земля была собственностью рода, из неё выделялись участки в пользование отдельным семьям. Окрестные угодья также принадлежали всему роду или родоплеменному объединению (клану). По мере развития производства в кельтском обществе постепенно появлялась родовая знать: старейшины, военные вожди, друиды, отправлявшие жреческие и судебные функции, барды. В кельтском обществе II-I вв. до н.э. существовали также категории несвободных производителей и рабов. В этот период началось складывание племенных союзов.

Римское время

Римское завоевание части Британских островов в I в. н.э. оказало лишь опосредованное влияние на развитие народов, населявших Шотландию, поскольку большая её часть не была романизирована. Вторгшись в 80 г. н.э. в Южную Шотландию, римские войска встретили упорное сопротивление кельтских племён и сумели продвинуться лишь до линии рек Форт-Клайд.

Римское господство в Британии продолжалось около 400 лет. В областях равнинной Шотландии, которые вошли в состав Римской империи, римские легионеры создали сеть военных укреплений фортов и проложили дороги.

В конце 1 в. н.э., после отвода части римских войск из Британии, самые северные форты были заброшены, но ряд важных в стратегическом отношении укреплений в Южной Шотландии продолжал играть роль опорных пунктов римского господства.

В начале II в. н.э. от устья реки Тайн до залива Солуэй-Ферт легионерами был сооружён защитный пограничный вал протяжённостью более 112 км, получивший название Адрианова вала. Вдоль укрепления располагались 16 фортов на расстоянии примерно 8 9 км друг от друга. В 138-139 гг. н.э. римские войска вновь вторглись на территорию Шотландии. К середине II в. н.э. ими была установлена граница значительно севернее прежней. Созданный римлянами Антонинов вал протянулся на 60 км от залива Ферт-оф-Форт на востоке до реки Клайд на западе. Вдоль этого сооружения были выстроены 19 фортов, соединённых дорогами и связанных с морскими портами на реках Клайд и Форт. К концу II в. н.э. в связи с ослаблением римского влияния в Британии граница вновь передвинулась к югу – до Адрианова вала.

В течение 200 лет – со второй половины II в. н.э. и до середины IV в. н.э., когда Римская империя стала распадатъся под ударами вторжений варварских племён, – пограничные форты в Южной Шотландии продолжали номинально поддерживать власть римлян. Хотя римское влияние в южных районах носило ограниченный характер, контакты обитателей римских фортов с местными жителями способствовали расширению запашки земель в равнинной части Шотландии и росту поголовья скота, увеличивали спрос и производство металлов и изделий из кожи.

Военное присутствие римлян сыграло определённую роль в объединении племён Центральной и Южной Шотландии. стремившихся противостоять распространению римского господства. Во II-IV вв. на территории Шотландии между Адриановым и Антониновым валами сложились четыре крупных племенных союза бриттов, говоривших на галло-бретонском диалекте кельтского языка: Вотадини на прибрежной равнине Лотиан и Берикшира. Селговы в долине верхнего Твида, Нованты на юго-западе Шотландии, и Дамнонии в долине Клайда. После ухода римлян в V в. н.э. на этой территории образовались бриттские королевства, которые представляли собой примитивную форму государственности.

На юго-западе Шотландии в нижней части долины Клайда возникло королевство Стрэтклайд со столицей Олкмит. В юго-восточных районах, примыкающих к заливу Форт, образовалось государство Гододдин, административный центр которого находился на месте современного Эдинбурга. В южных областях Шотландии у побережья залива Солвей существовало королевство Регед с центром в Карлайлее.

Об общественном устройстве этих ранних государственных образований не сохранилось сколько-нибудь значительных сведений, Известно, что они в разной степени были затронуты римским влиянием и что в V-VI вв. основу строя в них составляли патриархально-родовые отношения в стадии разложения. В юго-западных районах преобладало пастбищное скотоводство, а в восточных и юго-восточных – земледелие. Развивалась обработка металлов (железа, бронзы, серебра, золота) и стекольное дело.

Бриттские государства имели устойчивые торговые связи с Ирландией и континентальной Европой. В V в. на территории бриттских королевств началось распространение христианства с юга Британии. В V-VI вв., когда усилилось проникновение в Британию северогерманских племён (англов, саксов, ютов), англы, заселявшие восточные области Центральной и Северной Англии, начали систематически вторгаться на территорию бриттских королевств. В VI в. они сумели установить своё влияние над большей частью Юго-Восточной и Восточной Шотландии. В течение почти трёхсот лет эти районы оставались под контролем одного из крупнейших англосаксонских королевств – Нортумбрии, что ускоряло процесс разрушения родовых связей и углубляло социальную дифференциацию. Из бриттских государств только одному Стрэтклайду удалось отстоять свою самостоятельность.

Пикты

Крупной культурной группой народов, проживающих на территории Шотландии с доисторических времён, были пикты. Они населяли территорию Центральной и Северной горной Шотландии, которая была не затронута романизацией.

О доисторических пиктах, или протопиктах, почти не сохранилось достоверных письменных сведений. В северных и северо-восточных районах Шотландии найдено множество памятников пиктской культуры, датируемых первыми веками новой эры. Среди них высокие каменные надгробия и стелы с огамическими надписями[1].

Многие исследователи полагают, что язык протопиктов был распространён в докельтский период на территории всей Шотландии. Археологи и лингвисты относят появление протопиктов в этом районе Британских островов к концу I тысячелетия до н.э. Некоторые из них связывают переселение этого народа с миграциями протокельтов и отождествляют античное название «Британия» с романизированным названием территории Шотландии, населявшейся пиктами, Приден, Притания. Но большая часть современных исследователей соотносит протопиктов с доисторическим народом неиндоевропейского происхождения. В I-II вв. н.э. он смешался с кельтскими племенами бриттов, пришедших с юга Британии, и образовал гетерогенную этническую группу «исторических пиктов», о которых впервые упоминается в античных источниках конца III в. н.э. В итоге в пиктский неиндоевропейский язык был привнесён галло-бретонский диалект кельтского языка. Античные авторы утверждали, что название «пикты» происходило от якобы существовавшего у этого народа обычая разрисовывать или татуировать тело.

В источниках III-IV вв. пикты появляются уже организованными в две большие племенные группы – каледониев и метов. Это соответствовало территориально-географическому делению на северных и южных пиктов. В период римского военного присутствия в Южной Шотландии у пиктов существовали контакты, хотя н относительно слабые, с «римскими» районами. Упорное сопротивление пиктов распространению римского влияния содействовало формированию локально обособленной пиктской культуры. Объединение пиктов в племенные союзы в V в. н.э. и складывание государственности в значительной мере стимулировано римским присутствием в Центральной Британии.

В V – начале VI в. произошло объединение племенных союзов пиктов. Об этом периоде содержит сведения письменный источник IX в. – генеалогический перечень пиктских королей, сохранившийся в текстах шотландских источников XII в.[2] В VI в. пикты были обращены в христианство. Христианизация пиктов связана с деятельностью ирландского миссионера Колумбы (Колма), который основал на северо-западе Британии (остров Айона) монастырь. Пиктское королевство делилось на крупные провинции, управлявшиеся наместниками короля – мормерами. Административный центр размещался сначала на юго-востоке, а затем, в связи с усилением военного давления бриттов, был перенесён на север Шотландии.

Особенностью пиктского общества VI-IX вв. было наследование королевской власти по материнской линии. Консолидация племенных союзов происходила в условиях постоянных войн с соседними бриттскими королевствами на юге и с Далриадой – королевством скоттов на западе Шотландии. Государство пиктов прекратило своё существование в середине IX в., когда было присоединено к Далриаде. Многие пиктские традиции оказались утраченными.

Далриада

К VI в. н.э. относится образование королевства скоттов, давшего впоследствии название всему шотландскскому средневековому государству. В V-VI вв. из Северной Ирландии началось переселение кельтских племён скоттов в Западную Шотландию (территория графства Аргайл[3] с прилегающими островами). Племена пиктов и бриттов, населявшие эти регионы, почти не сопротивлялись нашествию.

Этническая и культурная общность скоттов с кельтскими племенами северо-востока Ирландии позволяет рассматривать их строй в тесной связи с общественным устройством ирландских государственных образований в раннеисторическую эпоху. В период колонизации скоттами Шотландии на территории Ирландии было несколько королевств, возникших в результате создания союзов племён. Центральная власть принадлежала королю, избираемому вместе с танистом (преемником) военными вождями. Каждое королевство делилось на территориальные единицы – туаты, которые часто совпадали с родовыми объединениями – кланами, состоявшими в свою очередь из нескольких родов – септов. Септ объединял крупные патриархальные семьи – фины. Все члены септа вели своё происхождение от одного предка и носили одно родовое имя. Длительное сохранение общинной собственности на землю и устойчивость родовых связей замедляли процесс социального расслоения и накопления богатств у отдельных семей, сдерживали формирование феодальных форм зависимости.

Далриада – один из туатов королевства Улад на севере Ирландии (территория графства Антрим) стала местом исхода нескольких кельтских септов в Западную Шотландию. Её колонизация началась в конце V в.[4] и осуществлялась тремя ветвями крупного племени, основателем которого считался Фергус Мор Мак (сын) Эрк. К середине VII в. род Энгуса Мора захватил остров Ислей, ближайший к территории Северной Ирландии; род Габрайна обосновался в районе Кинтайра и вдоль берегов залива Ферт-оф-Клайд; члены рода Лорна расселились в Северном Аргайле и на близлежащих островах.

Краткие сведения о ранней истории шотландской Далриады содержатся в гэльском письменном памятнике VII в. «Шенхус фер н'Албан» («История народа Альбы»)[5] . Они дополняются данными из ирландских и шотландских источников XIII-XV вв.[6] В VI-VIII вв. шотландская колония скоттов поддерживала тесные связи с ирландской Далриадой и королевством Улад. В последней трети VI в. скотты Далриады были обращены в христианство. Христианизация осуществлялась ирландскими миссионерами с Айоны, которые имели значительное влияние на королевскую власть Далриады. В тот период шотландская часть Далриады представляла собой родо-племенное объединение, в котором наряду с сохранением семейной общины, патриархальных отношений, общинной собственности на землю развивалось социальное неравенство, существовали примитивные формы личной и поземельной зависимости. К концу VII в. шотландская Далриада уже являлась объединением семи родовых союзов. Территория, занимаемая каждой группой, образовывала отдельный туат со своим собранием и выборным вождём, должность которого наследовалась внутри рода по мужской линии. Для организации уплаты дани в пользу вождей и сбора ополчения туаты подразделялись на небольшие единицы, состоявшие из нескольких десятков семей и возглавлявшихся родовой знатью. Дань в виде натуральною налога взималась со свободных членов патриархальных семей, которые в VII-VIII вв. составляли основную массу общества шотландской Далриады. Несмотря на некоторые региональные особенности, право Далриады было разновидностью ирландского права.

Скотты знали пастбищное скотоводство и плужное земледелие, эанимались ремеслом, которое в то время ещё не отделилось от земледелия. Осваивая территорию Аргайла, скотты продвигались на восток, в Центральную и Северную Шотландию, которую занимали пикты, а также на юго-запад и восток, где находились бриттские (Стрэтклайд) и англосаксонские королевства.

Королевство Скотия

С конца VIII в. северные и западные острова Шотландии, её Северное побережье стали подвергаться набегам норвежских викингов. На рубеже VIII-IX вв. они начали создавать в этих районах постоянные поселения.

Норвежская колонизация оказала огромное воздействие на последующее развитие материальной культуры, языка, социальной организации Северной Шотландии. В XII в. на Оркнейских, Гебридских и Шетландских островах, а также в прибрежных районах Кейтнесса и Сатерленда норвежское влияние стало определяющим.

Экспансия викингов сыграла важную роль в политическом обособлении шотландской Далриады от Ирландии. В IХ в. связи между ними резко ослабли. В то же время необходимость организации совместного отпора скандинавским нашествиям побуждала правителей Далриады укреплять контакты с соседними государствами пиктов, бриттов и англосаксов, которые испытывали такие же трудности.

В 843 г. в результате заключения династического союза произошло объединение Далриады с государством пиктов. В этом объединении главенствующая роль принадлежала скоттам. Кеннет Мак Алпин из королевского дома Далриады стал первым королём единого государства. Он перенёс административный центр на восток, в Скан (около Перта) – место, где короновались пиктские короли. Следствием территориального объединения двух этнических общностей стало распространение гоидельского (гэльского) языка и кельтской культуры в районах, издавна заселённых историческими пиктами. К этому времени государство скоттов и пиктов стали называть Альбой или Скотией[7].

Об истории объединённого государства в период со второй половины IX в. до начала XI в. сохранились сведения в шотландских и ирландских хрониках XIII-XIV вв. Согласно источникам, полноправными членами общества были только те свободные люди, чьё происхождение велось от родовых союзов Далриады. Их называли гоиделами или гэлами. Название «пикты» употреблялось лишь до конца IX в. Тем не менее отдельные черты из общественного управления пиктов перешли в государственную систему Скотии. Так, термин «мормер» по-прежнему применялся по отношению к тем представителям родовой знати, которые возглавляли округа на территории бывшего пиктского государства. В северных районах сохранила некоторые элементы язычества пиктская христианская церковь, объединившаяся в первой половине 1Х в. с гэльской церковью.

В VII-VIII вв. скотты и пикты вели упорную борьбу с бриттским королевством Стрэтклайд, отстоявшим от англов большую часть своей территории. По мере усиления государств англов Нортумбрии и Мерсии и особенно с началом набегов норвежских и датских викингов на Британию короли Стрэтклайда были вынуждены искать союзников на севере. Со второй половины IX в. бриттское королевство оказалось в возрастающей зависимости от Скотии, вместе с которой Стрэтклайд (называемый источниках X в. Камбрией) стал бороться против англов и норвежцев. В начале XI в. это королевство окончательно утратило политическую самостоятельность и вошло в состав шотландского королевства (1034 г.). Районы Камбрии южнее залива Солуэй продолжали оставаться спорной территорией в англо-шотландских отношениях XI в.[8]

В период создания единого английского государства[9], проходившего в условиях сопротивления англо-саксонских королевств нашествиям датских викингов, Нортумбрия утратила своё былое независимое положение. С последней трети X в. её северо-восточные территории (Лотиан) стали местом острого политического и военного соперничества Англии и формировавшегося шотландского государства. После решающего сражения при Кареме в 1018 г. шотландский король Малколм II Мак Кеннет присоединил к своему государству область Лотиан вплоть до реки Твид. К середине XI в. англо-шотландская граница в основном определилась. Она пролегла примерно вдоль линии Солуэй-Твид[10]. Однако в течение многих последующих столетий пограничный район (Бордерс) служил местом постоянных военных конфликтов между Англией и Шотландией.

Общество Скотии

Складывание в IX-XI вв. на севере Британии шотландского государства происходило в условиях разложения патриархально-родового строя и перехода к раннефеодальным отношениям.

Основным занятием населения страны было пастбищное скотоводство. В равнинных областях Центральной, Восточной и Юго-Западной Шотландии развивалось земледелие. На севере страны наряду со скотоводством население занималось охотничьими промыслами и рыболовством. В районе Лоуленда (равнинной Шотландии) сильнее ощущалось англосаксонское культурное влияние. На юго-западе и западе страны – в Гэлоуэе и Камбрии преобладали черты гэльской и галло-бретонской культуры. В Хайленде – областях севернее Ферт-оф-Клайда и Абердина наряду с гзльской утвердилась норвежская культура. В ходе присоединения юго-западных и юго-восточных районов к шотландскому королевству в X – начале XI в., а также в период войн кельтов с викингами и англосаксами в ряде областей страны заметно усилились миграционные процессы, а родоплеменные связи оказались существенно ослабленными.

Подрыв традиционных общественных устоев содействовал дальнейшему разложению родовой общины, разрушению её замкнутости и образованию свободной сельской общины. Это, в свою очередь, стимулировало зарождение в Лоуленде и некоторых пограничных областях социальных отношений, базирующихся на фактическом превращении части общинных земель в собственность представителей знати и наиболее зажиточных членов рода. Общность, основанная на семейно-родовых связях, отступала на задний план перед общностью территориальной. В то же время в самой сердцевине кельтского шотландского государства – на северо-западе и западе страны – продолжали сохранять устойчивость патриархально-родовые связи. Становление раннефеодального общества происходило в этих районах замедленно, при сохранении определяющей роли родовой общины.

В период складывания единого государства на территории Шотландии важную роль в преодолении родоплеменной обособленности играл гэльский язык. Смешиваясь с галло-бретонским диалектом на юго-западе и языком англов на юго-востоке, испытывая норвежское влияние на севере, он вбирал в себя качественно новые элементы, видоизменялся и постепенно становился основным межэтническим средством общения.

Общество в XI веке

Общественно-политическое устройство шотландского государства в середине XI в. в главных своих чертах походило на общественный строй Англии того же периода. Особенно отчётливо черты сходства прослеживались в развитии юго-восточных и центральных областей Шотландии и северных пограничных областей Англии.

Принципиальная общность в развитии двух стран накануне нормандского завоевания обусловливалась тем, что оба раннефеодальных государства находились на одной стадии развития общества. Процесс феодализации в обеих странах происходил сравнительно медленно. Основную массу общества продолжало составлять свободное крестьянство. Это объяснялось слабым римским влиянием на англосаксонское общество (а в Шотландии некоторые районы вообще не испытали его воздействия). Закреплению общинных порядков в Англии и Шотландии способствовала также норвежская и датская колонизация на севере и северо-востоке Британских островов. Вместе с тем уже в тот период существовали некоторые различия в темпах феодализации двух стран. Германские племена англов и саксов принесли с собой на территорию Британии соседскую обшину, тогда как в Шотландии, в её южных и центральных районах она возникла значительно позднее, а на северо-западе оставались достаточно прочными родовые связи.

К середине XI в. в шотландском обществе уже существовала заметная социально-классовая дифференциая. Основой общества являлись крестьяне-общинники (бондеры), имевшие в рамках общины земельные наделы и скот. Каждый род считал землю, на которой проживал, своей собственностью. Но при переделах земли, принадлежавшей общине, знать пользовалась преимществами, получая свои участки В первую очередь. За убийство представителя знати роду выплачивалась компенсация в пять раз большая, чем за убийство рядового общинника. При вступлении в должность нового главы рода общинники должны были платить ему единовременный налог (обычно из поголовья скота принадлежавшего крестьянам). Это служило своеобразным подтверждением обязанности вождя защищать рядовых членов от внешней опасности, укреплять благосостояние рода. С общинников взимались и другие поборы в пользу рода и его верхушки. Крестьяне являлись также участниками народного ополчения, возглавляемого вождём. Наделение крестьян землёй от лица общины со временем стало выглядеть как пожалование родовой знатью участков земли отдельным семьям, которые пользовались ею по обычаю.

Превращение крестьян в наследственных арендаторов, сохранявших личную свободу, но обременных поборами и службами, происходило быстрее в тех областях Шотландии, в которых родовая община уступила место сельской. Но даже в горных районах северо-запада и отдалённых юго-западных областях, где родовые связи были крепкими, совершалась медленная трансформация положения крестьянина-общинника, усиливалось его земельное неполноправие.

Меняли своё содержание и другие архаические формы зависимости, покоившиеся на существовании родовой общины. В периоды набегов викингов и в связи междоусобными конфликтами небольшие, относительно слабые кланы стремились получить защиту у более крупных родовых объединений. Переход под покровительство крупного рода в условиях начавшейся феодализации общества оборачивался для крестьян-общинников потерей части своих прав на землю.

В процессе формирования раннефеодального государства клановая верхушка оказалась в подчинении у королевской власти. Вожди крупных родоплеменных объединений становились королевскими наместниками (мормеры, таны), на которых возлагался сбор с населения натуральных податей и созыв народного ополчения. Король наделял их правами юрисдикции на территории всего округа. К середине XI в. в шотландском государстве насчитывалось около десятка крупных провинций. Стремясь к упрочению главенствующего положения над старой родовой знатью, королевская власть возвышала представителей военнослужилого сословия, которое формировалось из сыновей мормеров и танов, а также из наиболее зажиточных членов рода. За участие в королевской дружине и службу при дворе представители новой знати (дрэнги и хирдмены) в зависимости от ранга получали от монарха различные земельные жалования. Наделы предоставлялись в пожизненное пользование из завоёванных территорий или из земель, которые находились в распоряжении короля. Такие пожалования способствовали развитию частного владения землёй (фригольда) и в то же время стимулировали возникновение феодального землевладения, поскольку крупной служилой знати участки земли зачастую передавались вместе с находившимися на них крестьянами. Это вело к прикреплению крестьян-общинников к земле и их личной зависимости от фактического владельца земли[11].

Христианская церковь

Важное значение для процесса феодализации имела гэльская христианская церковь, которая активно поддерживала королевскую власть и к середине XI в. сумела значительно укрепить свои позиции в шотландском государстве.

Первоначально центром религиозной жизни являлся для Шотландии остров Айона, на котором по традиции хоронили всех шотландских королей. На острове, считавшемся священным, находились кельтские религиозные реликвии и хранились ранние памятники письменности. В начале IX в. из-за периодических набегов викингов центр гэльского христианства был перенесён в Центральную Шотландию, а затем (в 908 г.) на восток страны. в Сент-Эндрюс.

В период христианизации Шотландии на её территории возникли монастыри, в которых монахи обучались и готовили себя к деятельности странствующих проповедников. Монастырская служба обычно велась на латыни, однако проповеди верующим читались на гэльском языке. В VIII-IX вв, на землях кланов стали возникать диоцезы, во главе которых стояли епископы. Кланы выделяли в пользование церкви специальные наделы земли, которые, однако, продолжали считаться собственностью рода. К середине XI в. клановое владение землёй стало рассматриваться верхушкой христианской церкви как помеха расширению её влияния в Шотландском государстве. Со второй половины XI в. претензии церкви на приобретение земельной собственности встречали все большую поддержку шотландских королей[12].

Королевская власть

Королевская власть в шотландском государстве XI в. отличалась неустойчивостью. Её ослабляли усобицы между феодализировавшимися главами родовых объединений и распри в среде служилой знати, Определённое воздействие оказывал также внешний фактор – усиление в первой половине XI в. вмешательства Англии и норвежской колонии на Оркнейских островах в междоусобную борьбу в Шотландии.

В начале XI в. сохранял своё значение архаический институт танистри, перешедший в раннефеодальное государство из Далриады. Королевская власть обычно передавалась не по прямой линии, по наследству, а преемнику из знатного рода скоттов, представлявшего одну нз ветвей древнего родового союза Эрков. Танист избирался при жизни короля из числа его взрослых родственников.

Неупорядоченность наследования усиливала нестабильность центральной власти, вела к обострению распрей между отдельными кликами знати. Попытка одного из Шотландскнх королей Малколма II (1005-1034) изменить ип наследования и передать власть своему внуку Данкену (1034 1040), правителю Камбрии, вызвала вспышку междоусобной войны. Против преемника короля выступил «обделённый» род Лорна из Морея – крупнейшей провинции Хайленда – во главе с мормером Макбетом Мак Финлеем. Эти события впоследствии нашли художественное воплощение в трагедии Уильяма Шекспира «Макбет».

Убив в 1040 г. Данкена в сражении, Макбет провозгласил себя новым королём в Сконе. Посвящение в королевское звание обычно сопровождалось языческой церемонией, призванной символизировать заключение «брака» монарха с землёй и народом, которым ему предстояло править. Король наделялся скипетром и мечом, стоя на священном камне Лиа Файл («Камень судьбы»). Согласно легенде, на этом камне в Аргайле провозглашались королями правители Далриады. В IX в. после объединения государств скоттов и бриттов, шотландский король Малколм I перевёз камень в Скон.

Король Макбет сумел на время усмирить враждовавшие кланы. Однако когда подрос старший сын Данкена Малколм, воспитывавшийся при дворе английского короля Эдуарда Исповедника, междоусобные войны в Шотландии возобновились. Опираясь на поддержку Англии, которая с середины XI в. увеличила политическое давление на Шотландию, Малколм Мак Данкен вместе с английским войском вторгся в 1054 г. в её пределы и закрепился в южных районах страны. Спустя ещё три года претенденту на трон удалось одержать победу над Макбетом, и он, устранив физически своего преемника, получил шотландскую корону[13].

Успех предприятия Малколма III (1058 1093), ставшего королём путём открытого военного вмешательства Англии и признания личной вассальной зависимости от английского монарха, послужил своеобразным прецедентом, который неоднократно использовался в последующей борьбе соперничавших группировок феодальной знати. В начальный период правления Малколм III, прозванный Канмором («Большеголовым»), добился укрепления границ шотландского королевства на севере (в Кейтнессе) и упрочения центральной власти. В то же время при дворе шотландского короля усилилось влияние англосаксонской знати. Подавляя сопротивление сторонников Макбета, новый монарх давал крупные земельные пожалования военно-служилой знати (в том числе выходцам из Англии). Годы правления Малколма 111 совпали с важным, переломным моментом в истории Англии и Шотландии нормандским завоеванием, начавшимся в 1066 г.

Оглавление

Введение 1

Вступление 1

Предисловие 1

Обзор источников 2

Отмазки 4

Благодарности 5

О пиктах 5

Кем могли быть пикты? 5

Где жили пикты? 7

Когда жили пикты? 9

О королях и принцессах 12

Как это было? 14

Так кто же такие пикты? 15

Доводы и аналогии 18

Реконструкция 20

Несколько слов о христианстве 24

Об их эле 25

Представление второго персонажа 25

Что пили на пирах? 27

Из вереска ли напиток? 28

О сюжете и авторе 30

Предыстория сюжета 30

В русской традиции 30

О старине Лу и его недописанных романах 31

Приложение 1. Баллада и вокруг 34

Heather Ale: A Galloway Legend 34

Комментарий 36

Вересковое пиво (Шотландское предание) 36

Вересковый мёд. Шотландская баллада 38

Вересковый эль 40

Вересковый эль 42

Вересковый эль. Галловейская легенда 44

Вересковое пиво 46

Старшая Эдда. Гренландская песнь об Атли 48

Рассказ о спрятанном оружии 50

Вересковый Глинтвейн (пародия) 54

Приложение 2. История Шотландии 56

Доримская эпоха 56

Римское время 57

Пикты 59

Далриада 60

Королевство Скотия 61

Общество Скотии 63

Общество в XI веке 64

Христианская церковь 65

Королевская власть 66

1

Огамическое письмо представляет собой зарубки, которые отходят вверх и вниз от горизонтальной линии или вправо и влево от вертикальной линии.

2

См. Early Sources of Scottish History A D 500 to 1286 (ES) /Ed. A.Anderson. Vols 1-2. Edinburgh, 1922 V I P CXIX-CXXVIII.

3

Название «Аргайл» происходит от гэльского Airer Goidel «побережье гэлов».

4

Ранние попытки колонизации ирландскими кельтами Шотландского побережья относятся ещё к III в. н.э.

5

Альбой ирландские кельты первоначально называли всю северную часть Британии.

6

См. ES. V I P CXX1X-CXXXCI, CL-CLVII, Bannerman J Senchus Fer n'A!ban. – Celtica. Dublin, 1966-1968. Vols. VII-VlII.

7

См. ES. V I P 270-275, 288-289, 366-403.

8

См. ES. V I P 400-408. Duncan A. Scottland. The Making of the Kingdom. Edinburgh, 1978. P 65-66, 89-96.

9

С середины X в. название «Англия» закрепилось за объединёнными владениями уэссекских англосаксонских королей в Центральной н Южной Британии.

10

См. ES. V I P 410-424, 449-451, 544-549, 573-575.

11

См.: Duncan A. Op. cit. P 109-111.

12

См. Sources Book of Scottish History (SB) /Ed. W. Dickinson. Vols. 1-3. Edinburgh, 1958-1961 V I P 57-58.

13

См. ES. V I P 576-583, 592-593, 600-604.

Content

Пикты и их эль

Введение

Вступление

Предисловие

Обзор источников

Отмазки

Благодарности

О пиктах

Кем могли быть пикты?

Где жили пикты?

Когда жили пикты?

О королях и принцессах

Как это было?

Так кто же такие пикты?

Доводы и аналогии

Реконструкция

Несколько слов о христианстве

Об их эле

Представление второго персонажа

Что пили на пирах?

Из вереска ли напиток?

О сюжете и авторе

Предыстория сюжета

В русской традиции

О старине Лу и его недописанных романах

Приложение 1. Баллада и вокруг

Heather Ale: A Galloway Legend

Комментарий

Вересковое пиво (Шотландское предание)

Вересковый мёд. Шотландская баллада

Вересковый эль

Вересковый эль

Вересковый эль. Галловейская легенда

Вересковое пиво

Старшая Эдда. Гренландская песнь об Атли

Рассказ о спрятанном оружии

Вересковый Глинтвейн (пародия)

Приложение 2. История Шотландии

Доримская эпоха

Римское время

Пикты

Далриада

Королевство Скотия

Общество Скотии

Общество в XI веке

Христианская церковь

Королевская власть