Песочные часы с кукушкой

Евгения Белякова

© Евгения Белякова, 2015

© Arthur Goss, фотографии, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Визит первый

Карл Поликарпович Клюев, пожилой владелец часовой фабрики, примечателен был ростом и огромными нафабренными усами, а также, по уверению конкурентов, жесткостью характера, скрывающейся за по-детски пухлыми щеками и голубыми глазами. Посмотрев на небо, которое, наконец, прекратило ронять тяжелые капли на его усы, Карл Поликарпович повернул несколько раз массивную ручку звонка. Дождался, пока за дверью послышались шаги, после этого чуть привстал на цыпочки, заглядывая в глазок со стороны улицы, чтобы Жак мог хорошо рассмотреть визитера. Уверения в том, что его массивная фигура видна, даже когда он просто стоит перед дверью, Карл считал смехотворными; щелкнул замок и фабрикант, тщательно вытерев подошвы о половик, ступил в дом-лабораторию своего друга, Шварца.

Жак уже успел куда-то убежать, попирая законы вежливости – откуда-то из глубины помещения раздался странный звон, затем приглушенное ругательство. Карл Поликарпович недовольно покряхтел и прошел на середину прихожей, затем снял шляпу.

– Яков Гедеонович дома? – спросил фабрикант, надеясь, что его голос выражает серьезность ровно в той мере, чтобы этот прохвост немедля примчался.

Жак застучал каблуками щегольских ботинок откуда-то сверху. «Ни тебе здрасьте, ни досвидания», – недовольно подумал гость. Жак меж тем свесился с балкона второго этажа и, заулыбавшись, ответил:

– Отсутствует, Карл Поликарпыч, голубчик!

Он произнес последнее слово с жутким акцентом, так что у него вышло что-то вроде «калюпчик». Клюев подозревал, что это еще одна форма издевательства, которой он удостоился от этого нахала – в основном потому, что обычно Жак говорил на почти идеальном русском. Появившись в услужении у Шварца год назад, Жак стал звать фабриканта «Карпом Поликарловичем», и только Яков его приструнил, тут же нашел себе отдушину. И не придерешься ведь.

Не раз фабрикант за чаем и душевной беседой с другом спрашивал того – на что ему Жак? Фигура весьма сомнительная, если вдуматься. Начать с того, что этот фрукт имя имел французское, акценты менял чаще, чем модница шляпки, внешность у него была, как у франта из журнала, говорил про себя, что он грек, а фамилия у него была итальянская, Мозетти. Яков Гедеонович как-то рассказывал, что Жак, разведясь с женой, которая потребовала раздела имущества пополам, два года скрывался от нее и юристов, перебираясь из одной страны в другую, менял паспорта, а когда она его все-таки настигла, восхитился ее настойчивостью и выдал на руки, мелкими купюрами в чемодане, часть своего состояния. В то, что Жак мог бегать от жены, Карл Поликарпович верил безоговорочно, а вот насчет «состояния» сильно сомневался.

Словом, Жак был подозрительный тип с темным прошлым и мутными намерениями относительно будущего, по мнению Клюева.

– И когда будет? – спросил он у помощника Шварца.

– Они не сказали, – хмыкнул Жак, спускаясь по винтовой металлической лестнице. На полусогнутой руке он ловко удерживал поднос с чайником, четырьмя чашками и блюдцем, полным печенья. – Но ушли давно, и хозяин знает о вашем визите, так что… Пройдемте в гостиную, дождемся их, попивая ваш любимый черный с молоком.

Под «они» Жак подразумевал своего патрона, Якова Шварца, и второго помощника, молодого человека по имени Адам Ремси. Клюев предпочел бы, чтобы его встретил сдержанный и вежливый Адам, а Жак бы отсутствовал вместе со Шварцем (если уж так не повезло прийти в отсутствие хозяина), или вовсе бы провалился. Но делать нечего, Карл Поликарпыч повесил шляпу на вешалку в виде фантазийной птицы, судя по виду, будто страдающей несварением желудка, и проследовал за Жаком.

– Хорошая нынче погода, – французо-греко-итальянец расставил чашки-блюдца так расторопно, что можно было бы заподозрить за его плечами лет эдак десять службы в лакеях или официантах. – А то все лило, как из… как вы говорите, Карл Поликарпыч, калюпчик?

– Из ведра, – мрачно отозвался Клюев.

– Вот-вот. Хотя я никогда не понимал этого вашего русского выражения. В ведре воды хватит разве что одного человека намочить. Хотя на вас ушло бы полтора.

Клюев пропустил шпильку мимо ушей и сделал вид, что с интересом разглядывает комнату. Хотя частично интерес этот не был напускным – когда полтора года назад фабрикант выделил этот дом Шварцу, тот сотворил из обычного особняка какой-то фантасмагорический лабиринт, и постоянно что-то переделывал. Вот и сейчас Клюев заметил, что гостиная изменилась. Стены цвета горчицы, ранее девственно пустые, теперь были занавешены графиками, чертежами, кое-где наброски были нарисованы прямо на краске. Под потолком висели люстры, все разные – и длинные, обернутые алой тканью, из-за чего казалось, что это чьи-то гигантские внутренности, и хрустальные, и с бумажными абажурами. Появился новый агрегат – у стены, где раньше стоял сервант. Назначение этой машины Карлу Поликарповичу было неведомо – он лишь мог предположить, разглядывая широкий раструб и коленца длинной трубы, что он делает что-то из чего-то.

– А, любуетесь машинкой, – Жак заметил взгляд фабриканта и довольно улыбнулся. Клюеву показалось, что на пластичном, постоянно меняющемся и оттого казавшемся неискренним лице Жака промелькнуло живое чувство. – Наша малышка.

– И что она делает?

– Разные вещи. – Жак тут же вернул обычный свой вид, то есть такой, при коем у него даже цыганка не решилась бы что-то купить. – Яков Гедеонович расскажет.

Клюев кивнул и, закончив осмотр комнаты, подумал, что впечатление от нее такое, будто изобретения Шварца, размножаясь словно живые, расползаются по дому ночами, когда никто не видит. Сегодня кресло стоит, а завтра глядишь – колбы, колесики и стержни. Просыпаешься, а вокруг тебя стеклянные трубки фосфоресцируют, что-то скрипит, а вместо ноги – телескоп. Карл Поликарпович поежился и шикнул на разгулявшуюся фантазию.

Пытка жаковой напускной вежливостью продолжалась недолго – послышался скрип входной двери и голоса. Фабрикант с облегчением повернулся ко входу в гостиную. Посередине двери было окошко, что-то вроде иллюминатора, и в нем промелькнула ярко-рыжая шевелюра. «Яков», – с теплотой подумал Клюев.

Шварца он знал давно, еще с той поры, когда юный Яков проходил практику у него на заводе, но сдружились они года два с небольшим назад, в самом начале Проекта – накрепко. Фабрикант и сам не смог бы сказать, как это произошло. Умных студентов вокруг пруд пруди – это же Сайнс Айленд, по-ихнему, а по-русски «Научный Остров» – а также всевозможных механиков, изобретателей, ученых, сумасшедших, энтузиастов, гениев… А ведь Яков сразу выделился среди толпы. То ли взглядом, то ли, как модно сейчас говорить, «месмерическим притяжением». Похож он был на птенца страуса – ворох на голове, рассеянный взгляд, весь голенастый и нескладный, однако же горел в нем какой-то внутренний огонь. Клюев взял его на фабрику, а уже через месяц выделил изобретателю целый особняк на русской улице, благо здание все равно грозились снести, чтобы построить то ли котельную, то ли мастерскую – жилым домам на Острове почета нет. Все должно служить делу науки. Сколько крови выпили у Клюева чиновники из министерства – словами не передать. Он топорщил брови, тряс пальцем и на ломаном своем английском уверял, что дом вовсе не «юзлесс». Теперь табличка на входе гласила: «Шварц Я. Г., русский изобретатель, часы и механизмы», и все было чин чином.

– Яков, душа моя! – Карл Поликарпович распахнул объятия, не дав Шварцу и шанса избежать широко расставленных рук. Обнявшись, друзья сели за стол, и Клюев отхлебнул внезапно ставший вкусным и каким-то даже домашним чай. В присутствии Якова все менялось к лучшему.

Молодой секретарь Шварца, Адам, мялся у стенки. Карл Поликарпович, почувствовав стыд, что не сразу поздоровался, неожиданно для себя направился обниматься и с ним, чем смутил юношу еще больше.

– Полно тебе, Карлуша, – засмеялся Яков, – он таких реверансов боится. Да и ты крупный человеческий экземпляр… Садись, Адам. Бумаги подождут.

– Что за бумаги? – Клюев, только успев снова расслабиться на стуле, выпрямился. – Опять кровососы из министерства? Я ж им давеча все…

– Нет, Карлуша, не волнуйся. Груз пришел, на пароходе, на таможне застрял. Напутали что-то в накладных. Многоязычие здешнее совсем не облегчает жизнь. У нас там, в Империи, найдут какого-нибудь «толмача» из тех, кто в школе два класса английский учил через пень-колоду, он и напишет что-то вроде «метал лонг пис», а тут доказывай, что это wire, «проволока».

– Что, так и написали? – ахнул Карл Поликарпович, который, признаться честно, и сам бы изрядно намучался с переводом, а лезть в карман за словарем малого формата, который его жена заставила носить, гордость бы не позволила.

– Ну, это я для примера, – пояснил Яков, откусывая кусок печенья. – Там посложнее слова, но суть я передал. Жак, посыльный не приходил?

Жак, в присутствии Шварца ставший необычайно тихим, встрепенулся и замотал головой.

– Странно… – сказал Яков, но тут подал голос Адам:

– Утром приходил. Вы спали. Жак сказал не будить. Я посылку взял, положил на столик во второй прихожей.

– Батюшки мои, тут еще и вторая прихожая есть? – изумился Клюев. – Когда успел, Яков?

– Настоящего изобретателя должно окружать постоянно меняющееся пространство, – со смехом ответил Шварц, – чтобы вдохновлять его, чтобы мозги не застаивались в рутине и однообразии. – Он повернулся к секретарю. – Хорошо, Адам, молодец. А тебе, Карл Поликарпович, я после чая покажу кое-что. Изобретение новое. Тебе понравится, уверен.

– Эту махину? – кивнул головой Клюев на агрегат у стены.

– Эту? Нет, это… а, неважно, недоделка. Нет, там похитрее механизм… Карлуша, прости дурака, я же так и не поинтересовался, ты ж не просто так пришел, записка тревожная была… Случилось что?

– А… – махнул рукой Карл Поликарпович. – Ерунда на постном масле. Переволновался я, раздул из мухи слона. Подождет… Ты лучше покажи новинку-то, не томи.

– Ну, тогда пойдем. Заваришь пока свежего, Жак?

– Конечно, Яков Гедеонович, – помощник тут же подскочил.

«Чем-то его Яков таким по струнке заставляет ходить», – мелькнуло в голове у Клюева, но тут же мысли его заняло новое изобретение друга и компаньона. Сказать по правде, Карл Поликарпович не раз начинал задумываться о странной покладистости Жака в присутствии Якова, но каждый раз отвлекался. Будто мешало что-то.

– Пойдем, пойдем, – поторопил его Шварц. – Ты меня напружинил прямо, уже самому не терпится похвастаться.

Фабрикант прошел за Яковом по коридору с низким потолком, затем, поднявшись еще по одной винтовой лестнице на второй этаж, они вошли через двойные двери в мастерскую. Если раньше Карлу Поликарповичу при виде приколотых к стенам схем и валяющихся колесиков пришло в голову, что изобретения расползаются по дому, то вполне понятно, почему первая его мысль при виде мастерской была: «Гнездо». Или, скорее, улей. Вдоль стен стояли высокие шкафы со множеством подписанных ящичков, где хранились мелкие детали. Огромное круглое окно, забранное толстым стеклом, рассеивало по мастерской тепло-желтые лучи полуденного солнца, но и электрического света хватало. Клюев сам выписал из Империи большой генератор для своего лучшего изобретателя, впрочем, Яков сразу же его «усовершенствовал». На фабрике у Карла Поликарповича до сих пор пользовались газовым освещением, но тут, у Шварца, все было по высшему разряду. В воздухе раздавался приятный, расслабляющий звон – что-то тикало и хрустело, щелкало, а затем, отражаясь в бесчисленном количестве стекла, множилось и множилось, создавая гул. Несколько столов были заставлены различными устройствами, да так густо, что глаза разбегались. Однако Клюев сразу заприметил на одном из них нечто высокое, накрытое белым полотном, и догадался – вот он, сюрприз.

Яков взлохматил рыжую шевелюру и с заговорщической улыбкой подошел к агрегату, уцепил пальцами в пятнах от химикатов край полотна, готовясь сдернуть.

– Та-дам! – Произнес он и с видом фокусника откинул ткань.

Взору Карла Поликарповича открылся аппарат – длинный, состоящий из полых стеклянных трубок, опутанных проводами, наверху он заканчивался медной колбой с крышечкой и носиком.

– Похоже на чайник… – упавшим голосом пробормотал Клюев.

– Это и есть чайник! – Яков с энтузиазмом покивал. – Только особенный. Смотри… сюда наливается вода. Здесь – часы… а тут, сзади, еще одни. Когда приходит время пить чай, колба нагревается, затем наклоняется и разливает кипяток.

– И? – все еще не понимая, в чем уникальность предмета, спросил Клюев.

– Но если запустить эти часы одновременно, однако поставить разное время… я планирую добавить третий механизм, чтобы чай разливался утром, днем, и вечером…

– Яшенька… – простонал Карл Поликарпович и уронил бессильно руки, которыми намеревался вцепиться в голову.

Незаметно подкравшийся Жак прошипел:

– «Яков»… Вы забываетесь, калюпчик.

Клюев в растерянности покивал, он и впрямь запамятовал от расстройства, что друг его не любил никаких уменьшительно-ласкательных производных своего имени, и продолжил бегло:

– Яков, дорогой мой… но это же, по сути, просто чайник… А как же что-то… полезное? Вот в прошлый раз чудесная, чудесная сенокосилка была! Сама подхватывала, вязала, в снопы ставила! Крестьяне русские ноги бы вам пришли поцеловать, ежели б океан нас не разделял. А уж Император и вовсе грамоту выписал! А система очистки воды? Сколько городов вдохнуло свободно, без миазмов! Вена ее купила, Париж купил, даже Лондон купил, уж на что эти англичане снобы. А это? Ах, дорогой мой Яков, ты меня без ножа режешь…

Рыжий изобретатель посмотрел на поникшего Клюева с умилением, как на ребенка, который хотел деревянного пони, а получил действующую модель паровоза и сам своего счастья не понимает.

– Ну и что? – Жак подошел к аппарату и покрутил ручку сбоку. – Подумаешь, грамота… Да Яков Гедеонович каждые полгода гениальное что-нибудь создает, а вам все мало! Низкий, алчный вы человек, Карл Поликарпович…

Аппарат дзенькнул, но и только.

– Вы не понимаете, – Клюев отступил на шаг и таки обхватил толстыми пальцами виски. – Как раз поэтому… меня ж живьем съедят. Это не муха, это слон и есть, самый натуральный!

– Э-э-э, друг мой, успокойся, расскажи по порядку. – Яков подхватил Карла Поликарповича под локоть и потащил обратно – вернее, направил его к выходу, придавая верное направление. – Сейчас еще по чашечке, с пирожными… Жак, озаботься… И все расскажешь.

Облокотившись о стол, Клюев выпятил нижнюю губу и жалобно произнес:

– Меня закрыть хотят, Яков.

– Почему? – спокойно поинтересовался Шварц.

– Проверяющий был… а теперь вот бумаги пришли – мол, часы дело хорошее, но изобретать дальше некуда, конечный продукт, никакой пользы от фабрики… вот разве что маятниками да мелкими игрушками самодвижущимися продержаться какое-то время можно… а на мое место знаешь сколько охотников? Француз один, – Клюев покосился на Жака, – который систему химическую разработал… Из Нового света толпами просто Палату патентов осаждают, толпами – и все уже ходили вокруг фабрики моей, присматривались, руками махали, мол, тут сделаем дорогу железную, чтобы детали развозила, тут подъемники…

– Выпей чаю, Карл. Ты же сказал – ничего страшного?

– Так я… ох, нехорошо так поступать, наверное, тебя не спросив, но вся надежда на твою светлую голову, Яков. Я им сказал, что фабрика моя постепенно перестроится, чтобы тебе детали поставлять. Но сам понимаешь, масштаб огромен – одному человеку целое производство. В деньгах-то окупится, из Империи везти дороже выходит, но общественность выскочек не любит. И опять же, это же часы, часы, Яков. Отец мой ими занимался, дед, даже прадед. Еще в 1808 году во Франции открыли «Klueff Montre», если б не война, были б сейчас первые в мире… Ну и так – на третьем месте, престиж…

Яков и Жак переглянулись, помощник молча подлил заварки и кипятку в чашку фабриканта. А Клюев забормотал совсем уж жалко:

– Но и на это готов пойти, чтобы место тут сохранить. А ты мне… чайник. – Карл Поликарпович с такой ненавистью глянул на фарфоровый чайничек в руке Жака, что помощник вздрогнул и чуть пролил на скатерть. – Комиссию разве удивишь чаем три раза в день…

– Так ты об этом беспокоишься, – засмеялся Яков, и от его лучезарной улыбки на душе у Карла Поликарповича чуточку потеплело. – Будет тебе громкое изобретение, через несколько дней. Это, там, в мастерской – подарок тебе. Я же знаю, как ты чаевничать любишь…

И Шварц подмигнул. Тут уж Клюев не выдержал, сам улыбнулся и отхлебнул из чашки. Напиток снова стал вкусным, бодрящим. Все беды показались такими мелкими, по сравнению с тихой торжественностью момента, когда настоящая дружба побеждает страхи.

– Громкое? – обрадовано повторил фабрикант.

– Очень. – Понизив голос, обещал Яков. – Бумкает будь здоров. Готово будет дней через пять. Но комиссии скажи, что через неделю – для верности. Если захотят – прямо тут, в лаборатории, устрою им демонстрацию. Уверяю, после нее тебя беспокоить никто даже не подумает.

Клюев успокоился, даже воспрял духом. Попытался было расспросить Якова об изобретении, в какой хоть отрасли то работает, но Шварц лишь загадочно улыбался, и похлопывал по плечу. Карлу Поликарповичу вручили аппарат с чайником наверху, показали, куда наливать воду и насыпать заварку. Яков позвал Адама, наказал проводить Клюева до двери – подмигнул в очередной раз, потер нос, шепнув: «Работа ждет», а Карл Поликарпович только рад был. Чем быстрее Яков доделает агрегат, тем скорее отстанут от него, Клюева. Полный радужных надежд, фабрикант покинул особняк, чуть не забыв шляпу – но расторопный Адам выбежал за ним на улицу, вернул, почистив на бегу щеткой.

Яков, когда Клюев ушел, долго сидел еще в кресле, держа блюдце на колене, попивал из чашки и щурился на запыленное окно. Подошел Жак, убрать посуду.

– А успеем за неделю? – спросил он, нагружая чашки неустойчивой башенкой на поднос.

– Постараемся, – ответил Яков. – Видишь, как оно повернулось.

– Может, ну его, этого Карпа-Карла? – наморщил нос Жак.

– Поздно спохватился. Теперь заново начинать возможности нет, время поджимает. – Яков усмехнулся. – «Время»… в нем-то все и дело. Мне ли тебе объяснять. В нашем деле точно выбранное время – половина успеха. Так что справимся, Жак. В конце концов, сделаем какую-нибудь пушку…

– Э, нет, мы же договаривались, никакого оружия… – Жак застыл у двери, чашки зазвенели, грозя скатиться с подноса.

– Сколько негодования, ты б себя слышал… – Яков встал, потянулся, и, подойдя к Жаку, добавил свою чашку с блюдцем в общую пирамиду. Та, как ни странно, сразу обрела устойчивость, дрожать перестала. – Да пошутил я, пошутил, ты ж меня знаешь… Пойду работать. И ты приходи.

– А… Адам?

– Рано ему пока. Пусть бумаги разберет. Цифры считать – одно, а творить, изобретать – совсем другое.

Визит второй

Джилли Кромби, корреспондент газеты «Новости островов Силли», остановилась посреди тротуара, раскрыла сумочку и принялась перебирать содержимое. Она точно помнила, что положила бумажку с адресом в боковой карман, но она куда-то запропастилась. Рядом буркнули «Посторонитесь, пожалуйста, мисс», она извинилась, не поднимая головы, и отошла к стене здания, продолжая поиски. И только спустя несколько секунд поняла, что к ней обратились на английском, что было редкостью – квартал-то был русским. Она посмотрела вслед уходящему мужчине, но успела приметить только спину – черный короткий пиджак, котелок и трость. Ну, уже хорошо. Тетины подруги пугали, что в русском квартале прямо по мостовой скачут «cossaks» с «nagayka», гуляют медведи, но… в отличие от Российской Империи, морозы не сбивают с ног, ведь это остров Силли, Гольфстрим рядом. Она не призналась бы в подобных предрассудках, но в глубине души и впрямь ожидала варварских орд на улицах; однако ей стало немного спокойнее, когда она напомнила себе, что находится, как ни крути, на территории Соединенного Королевства. В конечном счете, это она дома, а русские – гости. Как и все остальные…

Когда самые могущественные державы мира на заре нового века собрались и создали Проект, она только начинала работу в качестве журналиста местной газеты. До того знаменательного дня она думала, что ей катастрофически не повезло родиться на малюсеньком островке, словно отщепившемся то ли от Франции, то ли от Англии, и унесенном в море. Один городишко, три деревни. Жителей едва наберется, чтобы выпускать местную газету тиражом в пятьсот экземпляров, и надеяться, что покупают ее именно для того, чтобы читать, а не рыбу заворачивать или что похуже. Но всего три года назад судьба ее резко изменилась – остров был выбран путем жеребьевки из более чем тысячи претендентов, чтобы стать базой для самого, пожалуй, амбициозного и значительного проекта человечества со времен постройки Вавилонской башни. Так, кстати, называли остров Науки некоторые радикалы и крайние консерваторы – «Новая башня Вавилона», и предрекали ему ту же судьбу. Некоторые из них до сих пор пытались пробраться через несколько линий защиты, окружающей остров, чтобы устроить тут митинги и акции протеста. Последнюю удачную попытку совершила «Партия антимонополистов» год назад, но они успели только бросить парочку навозных бомб, расклеить плакаты, призывающие ученых вернуться по домам, и заслужить в газетах прозвище «Партия деградации».

А Проект рос, как на дрожжах. Строительство основных объектов завершили в рекордные сроки – всего за год. Вот что значит, когда за дело берутся сообща. Спустя еще год на бОльшей части острова задымили фабрики и заводы… и, естественно, приехали журналисты со всего света. Каждая страна, участвующая в Проекте, присылала своих представителей, в том числе газетчиков. Но «Новости острова Силли» не уступили своих позиций чужакам. Пишите о научных открытиях сколько угодно, сказал главный редактор «Новостей», а также дядя Джилли, Майкрофт Кромби, а мы по-прежнему будем освещать события, происходящие на острове.

Джилли имела некоторую фору, как племянница редактора и владельца местной газеты, но она не смогла бы выжить в профессиональном море, полном опасностей, если б не обладала журналистским талантом, чутьем и напористостью. В этом году она была твердо намерена побороться за звание лучшего репортера острова, и именно для того, чтобы осуществить эту мечту, она пришла сегодня на главную улицу русского квартала – Николаевскую. Как выяснила Джилли, предпочитавшая тщательно готовиться перед интервью, улица была названа в честь русского царя. Найти ее было легко – самая длинная и широкая, остальные разбегались от нее, как трещинки от колеи. А вот дом… двадцать три? Тридцать два?

Отчаявшись найти бумажку с адресом, она решила положиться на свою память и удачу. Вскинув голову, она увидела табличку с цифрой «18» и решила идти, пока не дойдет до двадцать третьего номера. Фамилию изобретателя она запомнила, в крайнем случае постучит, и спросит, правильно ли пришла.

Дверь дома номер 23 по Николаевской была оборудована дверным глазком, массивной ручкой звонка и табличкой, свидетельствующей о том, что удача Джилл не изменила.

«Schwarz J. G. Russian inventor. Clock and machinery»

Джилли поправила шляпку, покрутила медную ручку и состроила на лице выражение, которое можно было бы описать как «я пришла восхищаться, излейте на меня ваше бесценное мнение». Такой был у нее подход – в то время как другие журналисты задавали вопросы, клещами вытягивая ответы, она, беззастенчиво пользуясь своей внешностью милой молодой особы, просто распахивала глаза, приоткрывала рот и слушала, слушала… Благо подавляющее большинство изобретателей были мужчинами. С женщинами тоже проблем не было, надо было только выглядеть дерзко и храбро, и они сразу же принимали ее за суфражистку. Пара фраз о борьбе за равноправие женщин, и изобретательницы выдавали секреты и делились своим видением роли женщины в науке.

Дверь открылась и Джилли увидела перед собой субъекта, настолько далекого от определения «ученый», насколько это было возможно. «Итальянец? – подумала Джилл, разглядывая из-под полей шляпки черную кучерявую голову мужчины. – Только у итальянцев такой откровенный, раздевающий взгляд». Незнакомец был красив, и более того – он был прекрасно об этом осведомлен, поскольку одевался довольно щеголевато и щурился самодовольно.

– Мисс Кромби? – На чистейшем английском спросил он.

– Да, это я. Газета «Новости островов…»

– Я в курсе. Проходите.

Очарование незнакомца сразу поумерилось, стоило ему развернуться к ней спиной и бесцеремонно удалиться куда-то вглубь дома. Спустя несколько секунд, когда Джилли вошла и попыталась рассмотреть прихожую, утопавшую во мраке, до нее донесся голос мужчины:

– Я – Жак. Мистер Шварц сейчас выйдет. Вешалка справа от вас.

Джилли сняла пелерину, чуть встряхнула ее, потому что на ней осела мелкая морось от тумана, и повесила ее на неестественно выгнутое крыло металлической сказочной птицы, которую обнаружила сбоку. Зябко потерла руки – погода на островах теплом не баловала. Достала блокнот, потом спрятала обратно в сумку. Потом снова достала. Спрятала.

Наконец, раздались шаги и в прихожую вошел хозяин лаборатории. Высокий, огненно-рыжий, с длинными руками и ногами, будто на поршнях. Тот самый русский ученый, о котором ходил слух, будто он скоро получит для своих нужд целый завод. Ничего особо привлекательного в нем не было, на вкус Джилли, однако же она бессознательно все равно поправила шляпку и улыбнулась.

– Мисс Кромби, рад вас видеть. Вы, наверное, продрогли. Пройдемте в гостиную, нас ждет чай и приятная беседа.

Девушка только кивнула и посеменила за изобретателем. Войдя через дверь с круглым окошком посередине, она постаралась не выдать своего изумления: гостиная была похожа скорее на лабораторию. Всюду графики, странные машины… Возможно ли, чтобы мистер Шварц проводил свои опыты там же, где и принимал гостей? Очень на то было похоже.

– Садитесь, вы совсем замерзли… – Хозяин заботливо подал Джилли плед, укрыть ноги, и поставил на стол пару чашек; над ними клубился пар, расходясь по комнате завитками, пахнущими клубникой. – Настоящая английская погода, да? Вполне понятно, почему у англичан принято разговаривать о ней за столом, да и вообще часто упоминать в беседе – невозможно удержаться от того, чтобы не пожаловаться на сырость, или порадоваться редкому солнцу. Булочек с маслом?

Джилли, смутившись, покачала головой. Новая диета категорически запрещала сдобу. Девушка придерживалась ее уже два дня, и пока стойко сопротивлялась искушениям. Она вежливо сделала глоток чая, удивилась тому, насколько он вкусный и крепкий, а затем, порывшись в сумочке, достала блокнот и выложила на стол три остро заточенных карандаша, в рядок, очень аккуратно. Взяла один из них и улыбнулась мистеру Шварцу как можно обаятельнее.

– Газета «Новости островов Силли», мистер Шварц, скажите…

– А вы знаете, откуда пошло название этих островов? – Внезапно перебил ее хозяин. И, лукаво глядя на девушку, улыбнулся в ответ. – Это острова Сциллы, того самого чудовища – знакомы с древнегреческой мифологией?

Джилли читала в детстве адаптированную версию «Подвигов Геракла», и помнила смутно о львиной шкуре, конюшнях и каких-то птицах; потому неуверенно покачала головой.

– Если верить мифам, где-то неподалеку живет и второе чудовище, Харибда. А Сцилла была прекрасной девушкой, которую волшебница Церцея отравила, обратив в чудовище. Но что это я… вы же хотели задать мне какой-то вопрос?

Джилли, растерявшись от перемены темы, брякнула первое, что пришло в голову, ощущая, что звание лучшего корреспондента острова стремительно превращается в недостижимую мечту.

– Да-да… Наука – это очень сложно?

– Хм… Это очень сложный вопрос. – Мистер Шварц посмотрел на журналистку без тени усмешки. – Позвольте, я начну немного издалека. Вот, возьмем довольно распространенное мнение общества о том, что толстяки должны быть добрыми и веселыми.

Джилли вздрогнула и чуть подалась вперед. «Какое удивительное совпадение», – подумала девушка.

Буквально на днях тетя, жена дяди, ей прочла длинную лекцию о том, как должна вести себя девушка, чья внешность «далека от идеала». Джилл была уверена, что ей вовсе не обязательно стремиться стать томной худосочной красоткой с кругами под глазами, курить сигаретки в мундштуках и нюхать кокаин – для бледности и худобы, как сейчас было модно, о чем и сказала тете, на что получила ответ: «Раз уж твои объемы больше, чем следовало, по крайней мере, не будь букой. Возможно, ты найдешь жениха, если будешь милой и легкой в общении». Только под давлением тети Джилл согласилась на строгую диету, чтобы перейти из «толстеньких» в категорию «пухленьких», и то корила себя за малодушие, то убеждала в том, что с новым платьем на размер меньше жизнь и правда станет лучше.

Тем временем Шварц продолжал развивать свою мысль, нарезая булочку на тарелке и неспешно намазывая ее маслом – толстыми, блестящими пластами масла, желтого и свежего.

– Люди считают, что раз уж кто-то отходит от современных понятий о красоте, то должен уравновесить это приятностью характера. Точно так же раньше слишком хрупким девушкам говорили – возможно, восемь из десяти твоих детей умрут во время родов, но остальным ты, с твоим умом, дашь хорошее образование. Булочку?

– Да, пожалуй. – Как завороженная, Джилли приняла из рук ученого угощение и, откусив, стала медленно жевать.

– То же с наукой, – Шварц довольно сощурился. – Наука, знаете ли, проистекает из хаоса. Но люди боятся неопределенности, неорганизованности, и потому надевают на науку одежку логики и последовательности. Мешает ли это разглядеть собственно рождение новых идей? Да, конечно – ведь они появляются на свет в прокрустовом ложе порядка. И вот опять мы вернулись к мифологии. Вам известна история Прокруста?

– М-м, – снова покачала головой Джилли.

– Так звали разбойника, что устроился на дороге между Мегарой и Афинами. Он подстерегал неосторожных путников и, уложив их на специальное ложе, слишком высоких «укорачивал», обрубая ноги, а слишком, по его мнению, низких – растягивал. Такой вот древнегреческий аналог демона – гипотетического, конечно – Максвелла, который пропускает из сосуда с газом только быстрые молекулы. И, совершив круг, мы вновь вернулись к науке. Забавно, верно? Наука тесно связана с мифом, вот мое мнение.

«Наука – это миф», – вывела первую фразу в блокноте Джилл, не отрывая взгляда от ученого.

– Может, показать вам мое последнее изобретение?

Журналистка оживилась и вскочила со стула. Стыд какой – чуть было не заснула в гостях, глаза уже стали слипаться. Она украдкой ущипнула себя за запястье.

– Пройдемте… – Шварц повел рукой в сторону неприметной дверцы в стене, не той, через которую они прошли сюда. Эта была металлической, с заклепками. Когда ученый открыл ее, Джилл ощутила всем телом некий гул, даже пол под ногами задрожал. Следуя за Шварцем, она прошла длинным, темным коридором с низким потолком – долговязый изобретатель был вынужден скрючиться, сложившись почти пополам, а ей пришлось снять шляпку. Огромное помещение, в котором они оказались, поразило ее: она не раз, благодаря своей профессии, видела различные лаборатории, но эта не была похожа ни на одну из них, и вместе с тем являлась смешением всего странного, крутящегося, дребезжащего, что видела в подобных местах Джилли. Гигантское окно, запотевшее и покрытое мелкими капельками, пропускало все же достаточно света. Кое-где прямо из пола вверх поднимались цепи, теряясь в отверстиях, справа от входа мерно поднимался и опускался насос. На многочисленных столах стояли различные изобретения, о назначении которых девушка могла лишь догадываться. Она подошла к одному из них – большой треноге, на которой лежала колба с пузырящейся синей жидкостью. Рядом на подставке трещал и искрился полированный шар размером с кулак. Воздух пах озоном, разогретым металлом, известью и почему-то корицей.

– Осторожно, – предупредил Шварц, а Джилл зачеркала в блокноте. – Это кислота. Позвольте, я возьму вас под руку.

И он повлек ее к дальней части помещения, лавируя между столами. Скрипнула дверь, и в лабораторию вошел тот, чернявый, что встретил журналистку. «Как же его зовут? Жан? Жакоб?», – подумала Джилл. В одной руке он держал кухонную лопатку, в другой – пучок проводов.

– А вот и Жак, – прокомментировал появление своего помощника ученый. – Как у вас дела?

– Адам печет булочки, я борюсь с лампами наверху. О… – Жак уставился на Джилл, будто видит ее впервые – с удивлением и даже некоторой неприязнью. – Газетчица еще здесь? То есть, мисс Кромби.

– Я показываю ей лабораторию. И хочу сделать подарок. – Шварц поднял со стола какую-то деталь и, к ужасу Джилл, запустил ее в помощника. Тот ловко увернулся и медная трубка с грохотом ударилась в стену. – Исчезни.

Помощник оскалился в улыбке и нырнул за массивный шкаф. Джилли подняла беспомощный взгляд на ученого, и тот поспешил ее успокоить:

– Ничего страшного. Он может быть и милым, когда захочет, но сегодня, видимо, встал не с той ноги. Ах да, подарок. Достаточно небольшой, но все же не настолько, чтобы вы сами его унесли, так что я пошлю Адама вас проводить.

Шварц подвел девушку к столу, сдернул белую ткань с какого-то агрегата, улыбаясь с видом крайнего удовлетворения, словно дядюшка, преподнесший подарок на Рождество. Джилл уставилась на странную конструкцию из трубок, оплетенных металлической проволокой, с чайничком наверху. Недоуменно закусила кончик карандаша.

– Аппарат этот очень прост в использовании. Я пока не придумал ему название – разрываюсь между «Чаеразливалкой» и «Часо-чайником». Хотя, можно дать ему имя, не имеющее отношения к его функциям, просто красивое и звучное. Например, «Сцилла». Вы заметили, что многие называют свои компании, либо же изобретения именами, взятыми из книг, нисколько при этом не интересуясь смыслом или же происхождением оных? Я, например, недавно видел магазин модной одежды на Виндзор-стрит, он назывался «Фобос». И его владелец, судя по всему, поленился открыть словарь и прочитать, что в переводе с греческого это значит «Ужас», и подобное имя носил один из сыновей Марса, или же Ареса, бога войны. А мы… – тут Шварц заговорщически подмигнул Джилл, – назовем так наш аппарат сознательно. Это будет наш маленький акт сарказма.

– Но что он делает? – тихо спросила девушка, обходя изобретение.

– Разливает чай. В пять часов пополудни, как и полагается. Видите – там есть часы? Даже два часовых механизма, при желании можно выставить другие на утро. Ставите стрелку будильника на пять… заводите часы. И – time’o’clock, чайник разогревается, а затем наливает чай, остается только подставить чашку.

– Это… прелестная вещица, но, право, я не могу…

– Очень даже можете, мисс Кромби. Отказа я не приму. Передавайте привет дядюшке, со всем уважением.

Шварц достал из кармана колокольчик, позвонил. Менее чем через минуту (в которую мысли Джилл были заняты сочинением подходящего повода отказаться от подарка) в лабораторию зашел молодой человек приятной наружности, в хорошо сшитом костюме. Волосы его и руки были в муке.

– Проводи мисс Кромби домой, Адам, – попросил ученый. – И возьми с собой ее подарок, вот он. Заверни хорошенько, чтобы не разбить, и инструкцию положи внутрь упаковки.

Дальнейшее – возвращение в прихожую, сборы, прощание с ученым, – Джилл помнила смутно. В память врезалось почему-то, как она стояла у зеркала и пыталась в полутьме приколоть булавками шляпку, а та все сползала, да то, как шелестела обертка из бумаги, в которую был завернут подарок. Мистер Адам терпеливо ждал, пока Джилл накинет пелерину, затем вежливо открыл перед ней дверь.

На улице оказалось неожиданно свежо, и журналистка глубоко вздохнула, испытав облегчение – хотя, находясь в доме, и не подумала бы, что там душно. Она зашагала по тротуару, слегка влажному и чисто выметенному – лишь несколько желтых листьев прилипло к бордюру.

– И как вам… работать у мистера Шварца? – вежливо поинтересовалась Джилл, запрокидывая голову, чтобы взглянуть в лицо Адама.

– Хорошо, – ровно ответил тот, и покрепче прижал к груди подарок. – Очень хорошо.

– А сами вы открытия делали?

– Я… – Джилл показалось, что молодой человек с трудом подбирает слова. – Я… не способен. Извините.

– О… это, конечно, не ваша вина. Должен быть талант… но у вас он, наверное, лежит в другой плоскости?

– Лежит. – Задумчиво подтвердил Адам. – В землю не зарыт. Я стараюсь. – И вдруг: – Булочки вкусные?

Джилл моментально покраснела, уши стали горячими. «Издевается», – подумала она, но взглянув в лицо юноши, натолкнулась на добродушный, открытый взгляд. И, неожиданно для себя самой, спросила:

– Я вам нравлюсь?

Тот, прежде чем ответить, подумал. И это Джилл понравилось. Значит, не просто вежливая отговорка, или галантность, он ответит честно.

– Да. – Сказал Адам. – Вы приятная личность, очень.

Девушка кивнула и зашагала дальше. Мимо проехала ровным строем русская конная полиция – те самые казаки; только, в отличие от страшных рассказов вполне милые, улыбчивые и одновременно строгие.

– Булочки очень вкусные, – сказала после паузы Джилл. – А вы давно здесь живете?

– Пару лет. – Ответил Адам. – А вы?

– Всю мою жизнь…

И в который раз удивляя саму себя, Джилл внезапно стала рассказывать молодому человеку о детстве, о том как собирала ракушки на пляжах острова Святой Марии, самом большом из архипелага; как собралась уходить в море с рыбаками, и отец поймал ее на самом причале, и потом долго не мог объяснить плачущей девочке, что усатые, пахнущие солью дяди просто пошутили. О том, как отец умер и ее взял к себе дядя, и научил всему, что она знает. Как она написала первую свою статью – в тринадцать лет. Она была посвящена поэтическому вечеру, который ежегодно проводился в городке, и как она изо всех сил старалась написать «по-взрослому», а потому ругала старых напыщенных чтецов на все лады, и как дядя объяснил ей, что значит «журналистская вежливость». Они все шли и шли через сентябрьское утро, и Джилл радовалась тому, что до дома целых две мили… а если сделать крюк по набережной, то прогулка затянется еще на полчаса…

Чайки резко падали вниз, будто собирались воткнуться головой в булыжники и совершить самоубийство, потом делали крутой разворот и, подхватив рыбешку из воды, взмывали вверх. Темные камни набережной, в белых соляных потеках, выстроились стройной дугой, уходящей к мысу. С моря дул сильный ветер, и волосы Джилл выбились из-под шляпки, но она не замечала ни брызг на лице, ни мокрых ног. Адам оказался прекрасным слушателем. Они прошлись по набережной, свернули в каштановую аллею и поднялись на холм, укрытый от ветров каменными валунами в форме зубьев, выстроившимися в ряд на краю обрыва.

– Ну вот, я и дома, – с сожалением сказала Джилл, когда перед ними возник двухэтажный особняк с красными кирпичными стенами, окруженный разросшимся цветником. – Спасибо, что проводили, и… за все.

– Вам спасибо. Мне было очень приятно.

– Дальше я сама. – Джилл смутилась, протянула руки к свертку, но Адам покачал головой:

– Мистер Шварц сказал проводить до самого крыльца.

– Хорошо.

У двери Адам вручил ей с поклоном подарок, приподнял шляпу и с открытой улыбкой произнес:

– Хорошего дня, мисс Кромби.

– Джилл… мисс Джилл, – поправила его девушка.

Он еще раз тронул край шляпы, развернулся и зашагал прочь. Джилл еще какое-то время стояла, глядя ему вслед, затем вздохнула и, достав ключ из сумочки, открыла дверь. В прихожей она поставила «Скиллу» на стол для почты; увидев в зеркале свою лохматую голову, сорвала шляпку и пригладила намокшие пряди.

– Позорище, – ласково пожурила она свое отражение.

Оставив подарок на столе, она сняла пелерину и прошла в гостиную, где упала с мечтательной улыбкой в объятия мягкого, глубокого кожаного кресла. Вздохнув, она неторопливо достала из сумочки блокнот. Работать совершенно не хотелось, но статья нужна уже к вечеру… С минуту Джилл смотрела на первый лист блокнота остановившимся взглядом. Почерк принадлежал ей, без всякого сомнения, но вместо стенографических значков, там было написано всего несколько строк.

«Наука – это миф»

«вкусный чай»

«осторожно»

«исчезни»

«Ужас»

«привет дядюшке»

Визит третий

С утра Карл Поликарпович успел и на фабрике побывать, и с рабочими переговорить, и документами заняться. И вот наступило время чаепития, а к нему Карл Поликарпович подходил со всей серьезностью. Он, вернувшись в свой особнячок на Матвеевской 32, переодевался в домашний теплый халат, простеганный ватой, усаживался у камина в кресло и читал утренние газеты и почту.

Аппарат, подаренный Шварцем, оказался превосходной вещью. Он исправно кипятил и заваривал чай, разливал его по чашкам – разобравшись в инструкции, Клюев каждый день дивился умению Якова сотворить «что-то этакое». Чайничек вращался на верхушке вокруг своей оси, чашки, установленные у основания на небольших подставках, поднимались хитроумным механизмом по спирали вокруг «башни» из трубок, которые в свою очередь красиво пропускали внутри снопы пузырьков, чуть слышно побулькивая. Достигнув верха, чашки останавливались, подставляя нутро, которое тут же заполнялось коричневым ароматным напитком. После чего чашку надо было снять, а подставка «уезжала» вниз.

В русском «Научном журнале» писали о том, что в Империи выдалось урожайное лето, что Правительство собирается снизить пошлины на ввозимые с Острова товары, а Университет готовит новые группы студентов для отправки за границу. Мимоходом упоминался конфликт между Сербией и Австро-Венгрией: его, наконец-то, разрешили в Гааге полюбовно. Германия и Российская Империя договорились между собой, Австро-Венгрия получила извинения и виновных в убийстве эрц-герцога Фердинанда и заодно Сербию в подарочной упаковке. В свете этих событий следующая новость о том, что Германия получает на Острове Науки льготы на расселение и исследования, Карла Поликарповича не удивила. На последних страницах журнала размещалась небольшая заметка, привлекшая его внимание. Скончался сын Густава Беккера, Поль, не оставив наследников. Отец Клюева, Поликарп Иванович, называл Густава лучшим часовщиком в мире, и добавлял, что в молодости чуть было не устроился работать у него в мастерской в Фрайбурге, но семья отказалась уезжать из России. «Как бы повернулась наша с тобой судьба, если б я Варвару уговорил, неизвестно», – повторял Поликарп Иванович. Вообще отец Карла считал немцев лучшими механиками, и приводил в пример мужчин их семьи. Клюевы и сами родом были из Германии – более чем за полтора столетия до рождения Карла Поликарповича, его предок перебрался в Россию «под крыло» к Петру Великому. Фамилия его тогда была Kluwe и в русский язык переместилась почти без изменений.

Клюев тяжело вздохнул с сожалением, поскольку и сам наследника не имел, да и печально было от такой новости, но пометку мысленную сделал – узнать через свои каналы, как там держится фирма Беккера. Может, настало время выдвинуться вперед? Тем более что Шварц изобрел такое чудо…

Не успев как следует поразмыслить об изобретателе и новых перспективах, Карл Поликарпович услышал в прихожей звонок. Он поерзал в кресле, прислушиваясь к тишине дома, потом крикнул:

– Марта!

Экономка то ли ушла по делам, то ли не слышала звонка, а Настасья Львовна, жена Клюева, была на еженедельном собрании «Женского общества». Ворча, фабрикант выбрался из кресла и пошел открывать сам. За дверью, под огромным черным зонтом, от которого со звонким стуком отскакивали капли дождя, стоял улыбающийся Шварц собственной персоной.

«Помяни черта…», – промелькнуло в голове у Клюева, но он тут же устыдился своих мыслей.

– Яков, как я рад! Не ожидал…

– Как снег на голову, Карл, признаю. Что ж, впустишь?

– Конечно! Проходи, дорогой мой! – Карл Поликарпович посторонился, впуская гостя. – Бабы мои как сквозь землю провалились… а я твоей машинкой пользуюсь, очень мне нравится.

Изобретатель сложил и отряхнул зонт, вошел в прихожую и опустил его на подставку.

– Я бы сейчас выпил горячего, Карл, – признался он с виноватой улыбкой. – И еще раз прости, что без предупреждения. Не мог себе отказать в удовольствии – про меня статья вышла.

Он похлопал по груди, во внутреннем кармане пальто захрустело.

Усевшись в гостиной, друзья с удовольствием выпили чаю, и, наконец, Шварц развернул газету.

– Тут на английском, Карл, так что буду тебе читать с переводом. Кстати, сразу к тебе вопрос – уж не ты ли прислал эту журналистку?

– Нет, Яков, и без меня слухами земля полнится, – хитро улыбаясь, ответил Клюев. – Ты у нас самый перспективный молодой ученый. Там, глядишь, после статьи и в Совет Представителей войдешь.

Этим предположением Карл Поликарпович, честно говоря, польстил другу. Если дело касалось науки, изобретений и механизмов, тут Яков мог кого угодно за пояс заткнуть. Но вот в политике был «ни в зуб ногой». Шварц будто прочел его мысли и замахал в ужасе руками:

– Бог с тобой, Карл! Уж лучше ты… я там запутаюсь, наворочу дел. Мне оставь мои машинки, а управлять – это твое призвание.

– Ну, до избрания в Совет далеко, это я так прибавил, для красного словца, – смутился Клюев. – Хороши мы, уже должности делим, а между тем даже от комиссии еще не отбились…

Шварц намек на свое новое изобретение пропустил мимо ушей; набив рот печеньем, замычал довольно. Прожевав, добавил:

– Если предложат – к тебе направлю. Скажу – мой друг Клюев сочетает в себе и острый ум, и руководящие способности… что чистая правда. Ну, о статье. Автор – Джиллиан Кромби. Приятная молодая особа. Точно не ты прислал?

Фабрикант замотал головой и, скрестив пальцы на животе, приготовился слушать.

– «На острове Святой Марии, уже в течение трех лет известном всему миру как „Остров Науки“, в самом противоречивом и многообещающем секторе, представленном русскими исследователями, появилась фигура, привлекшая внимание не только ученой верхушки, но и корреспондента нашей газеты. Фигура эта – русский исследователь Джейкоб Шварц»… Джейкоб – это наш «Яков» по-английски… «Этот молодой человек возник словно из ниоткуда, сразу захватив умы общественности яркими, новаторскими изобретениями…»

Карл Поликарпович слушал и кивал, соглашаясь с каждым словом. Якову он сказал правду – о журналистке до сегодняшнего дня он и слыхом не слыхивал, да и газету их не покупал, поскольку с языком были трудности. Статья была выдержана в восхищенно-легком стиле: мисс Кромби рассыпала восторги, но делала это так естественно, умеренно и уважительно, что назвать статью «льстивой» не повернулся бы язык.

Яков дочитал, сложил газету и потянулся за печеньем.

– Что скажешь, Карлуша?

– Хорошо пишет. Хвалит, но не подлизывается. – Ответил фабрикант. – И правда, не имею я к этому отношения, – добавил Клюев, заметив, что Шварц смотрит на него испытующе. – Не знаю я этих Кромби. Как бы я с ней договорился? Картинки нарисовал? Ты ж знаешь, я по-ихнему только «плиз» да «сеньку» знаю.

– Верю, верю. – Засмеялся ученый. – От твоего «сеньки» Жака в дрожь бросает, а он ко всякому привычный… Но то, что ты не знаком с таким добропорядочным и весьма полезным семейством – большое упущение. Знаешь что, друг мой? Одевайся, да поедем к ним, нанесем визит вежливости. Адам как раз в машине на улице ждет.

– Стоит ли… – засомневался Карл Поликарпович, но исключительно из лени, потому что пригрелся уже в домашнем халате, и от чаю разомлел.

– Стоит, стоит. – Твердо сказал Яков. – После такой статьи даже простого «сеньку» не сказать – это никуда не годится. Я в прихожей подожду тебя.

Карл Поликарпович постарался не ударить в грязь лицом, оделся даже можно сказать, что шикарно. Яков вон, заметил он, тоже с иголочки – пальто двубортное, цилиндр, темно-серые брюки в полоску, визитка и галстук шелковый. Небось без предупреждения – это он к Клюеву, чтобы вроде между делом предложить прогуляться; а газетчику заранее записку послал. «Яков, шельмец, – с теплотой подумал Клюев, – знает меня, как облупленного. Я бы точно, узнав о его планах, отговорку бы нашел…».

Фабрикант выбрал старомодный сюртук вместо визитки, из дорогой ткани; ботинки поудобнее, пусть и не такие начищенные, как у Якова, и, повязав темно-зеленый галстук, вышел в переднюю.

– Готов я к твоей эскападе, – сказал Клюев, снимая с вешалки крылатку, и опасливо добавил: – А Жак где?

– Работает, – просто ответил Яков, самим тоном показывая, что обсуждать больше нечего. Затем вышел на крыльцо и открыл зонт.

– Придется пройтись, тут мостовую ремонтируют, я машину оставил чуть дальше по улице.

– Ничего, – засовывая голову под зонт, великодушно ответил Клюев. – В тесноте, да не в обиде.

Паровой мобиль, пыхтя и покачиваясь на рессорах, стоял шагах в пятидесяти выше по Николаевской. Окна запотели, ведь внутри было тепло – оставшийся присматривать за машиной Адам, как и полагалось, подбрасывал угля и следил за давлением. С такими машинами нужно было точно рассчитывать время – либо заходить в гости или по делам ненадолго, оставляя внутри водителя, чтоб не давал двигателю остыть, либо уж на полдня, и заранее подгадывать розжиг угля и нагрев котла. В связи с постепенным увеличением количества таких паромобилей не только среди богачей и высшего света, возникли даже понятия – «визит на топку», «визит на пол-топки» и «визит с разогревом».

– Жалко парнишку, – сказал Карл Поликарпович. – Эх, изобрел бы кто, чтобы не приходилось никому торчать внутри мобиля этого…

– Правду говоришь, Карл. Неудобно это, да и зазря человек простаивает, а мог бы в удобстве чай на кухне пить. А что… – протянул задумчиво Шварц. – Может, я и изобрету… Как думаешь, Императору понравится? Даст мне грамоту? – Уже шутливо продолжил ученый.

– Ну никакого пиетету в тебе нет, – пожурил его Карл Поликарпович. – Даст, конечно, куда он денется.

Мужчины забрались в паромобиль, где было так жарко, что они тут же скинули пальто.

– Все в порядке, Адам? – спросил Шварц.

– Да. – Как всегда сдержанно ответил помощник. – Едем к мистеру Кромби?

– Едем!

Мотор загудел, а весьма развеселившийся Яков, приобняв Клюева за плечи, затянул новомодный романс, нарочито трагично-дурашливо, но приятным по звучанию тенором:

– Как грустно, туманно кругом, тосклив, безотраден мой путь! А прошлое кажется сном, томит наболевшую грудь!

Карл Поликарпович подхватил басом:

– Ямщик, не гони лошадей! Мне некуда больше спешить…

Визит четвертый

Адам чуть приоткрыл боковое окошко во время поездки, и за стеклами стал проявляться пейзаж. Крупные валуны, покрытые, словно патиной, мхом; зубья скал и крутые склоны холмов. Карлу Поликарповичу нравились здешние места – чем-то напоминали Карелию, куда они с отцом часто ездили, когда он был ребенком, разве что елей и сосен было поменьше. И все же, ему не хватало родных просторов, простых, из средней России – с полями, березками и широкими реками… На столе у себя Клюев держал в рамке открытку из журнала «Природа», который выпускала Российская Академия Наук – поле с рожью, золотое, небо синее и тоненькая березка в дымке зеленой листвы. И часто любил шутить, что, мол, только из-за таких вот вкладок журнал имеет хоть какую-то популярность среди русского квартала на Острове – публиковали там всякую устаревшую, с точки зрения здешних ученых, ерунду. Но тоска по родине была сильна, и «Природу» буквально вырывали из рук, ведь в каждом номере можно было найти милые сердцу ландшафты. Ели в тяжелых снежных шубах, Волга, домики русские… Только два журнала не были раскуплены за эти три года – с портретом зоолога Вагнера и пятиногой коровой.

– Эх, березки… – ностальгически протянул Карл Поликарпович.

Яков сразу же понял, о чем он, и поддакнул:

– Да, я тебя понимаю. Хотя мне здешний пейзаж близок.

– Это как?

– А я вырос в Карелии. – Признался Яков.

Карл Поликарпович обрадовался. Хоть Шварц и был ему близким другом, он о нем почти ничего не знал. Яков не любил распространяться о детстве либо юношестве.

– Вот так совпадение, меня отец возил туда каждое лето… погоди-ка, да, в начале семидесятых. Да, тебя-то и на свете еще не было… Красиво там у вас. А когда уехал?

Яков помолчал, протер рукавом заново запотевшее окно и сказал:

– Вот и дом Кромби, приехали. Адам, заведешь паромобиль в гараж и присоединяйся к нам.

Карл Поликарпович, раз уж друг откровенничать не захотел, уткнулся носом в стекло: и правда, подъезжали. Дом красного кирпича в колониальном стиле стоял на высоком холме, мобиль загудел сильнее, взбираясь по склону. Слева от дома видны были скалы, что защищали его от непогоды. Стены особняка покрывал вечнозеленый плющ.

Клюев с Шварцем вышли из машины. Дождь уже не лил, а слабо моросил, потому они по посыпанной песком дорожке перед домом торопливо прошли ко входу, не раскрывая зонта. Усы Карла Поликарповича, несмотря на то, что перед выходом он их нафабрил, печально обвисли – слишком большая влажность была в воздухе. Остановившись под портиком, мужчины переглянулись, и Клюев махнул рукой, пропуская Шварца вперед. Хорошенькая служанка открыла им дверь, приняла верхнюю одежду и проводила в гостиную, где уже был накрыт чайный столик. Карл Поликарпович оценил изящный фарфоровый сервиз и то, что он был поставлен заранее. Вошли хозяин дома с женой; Клюев с изобретателем вскочили с дивана и церемонно поклонились. Мистер Кромби поздоровался, спросил, как добрались – Шварц перевел.

– Хорошо доехали, – прижал руку к сердцу фабрикант.

– Very good, thank you. – Сказал Яков.

Дальнейший разговор проходил за чаем и – мимо Карла Поликарповича. Он вполуха слушал перевод Якова, вежливо кивал и улыбался, когда чувствовал, что это необходимо. К ним присоединился Адам. Он устроился на краешке дивана, как выразился бы Клюев – «словно бедный родственник», и держал перед собой чашку, как щит. Молодой человек, правда, оживился, когда вошла дочь хозяев, та самая журналистка. Наметанным глазом Клюев определил – зазноба. Не просто так блюдце в руках Адама задрожало. Шварцу, это кажется, не понравилось – он строго посмотрел на помощника, и тот потупился.

Затем все перешли в столовую, где Карл Поликарпович отвел душеньку. Угощение было на славу – суп, рыба с овощами, потом мясо, всякие закуски. Клюев подобрел, и с помощью Якова принялся рассказывать супругам Кромби рецепт русского борща. Девица Джилли сидела по правую руку от него, комкала салфетку и почти ничего не ела. А потом и вовсе отпросилась подышать воздухом, видимо, английские девушки не испытывают такого интереса к готовке, как русские, решил Клюев.

Джилл и правда не особо вслушивалась в сбивчивый рассказ русского фабриканта. Такое количество капусты и свеклы восторга не вызывало, да и интерес ее сегодня лежал в области, лишь относительно близкой к домоводству. Она бросала на Адама заговорщические взгляды, но тот, кажется, только больше краснел и смущался. Наконец она, заявив, что выйдет прогуляться, благо даже солнышко выглянуло, пнула под столом ногу Адама, чтобы тот не пропустил намека. Молодой джентльмен лишь вздрогнул.

– Мистер Адам, составите мне компанию? – Напрямую спросила его Джилл.

Отказать он не мог, если не хотел прослыть невежей, потому пролепетал согласие и выбрался из-за стола. «Наверное, это он при хозяевах такой скромный, – подумала Джилли, – вчера, на набережной, он был куда естественнее».

Она накинула шаль и, взяв под руку Адама, повлекла его к задней двери, откуда можно было выйти в небольшой сад, спускавшийся по пологому склону холма. Распелись птицы, от земли валил парок – под все еще теплыми лучами солнца влага начала испаряться.

– Вы читали мою статью? – Спросила Джилли чинно.

Когда вчера она обнаружила, что вместо записей об интервью в блокноте лишь несколько обрывочных слов, поначалу по спине у нее пробежали мурашки. Но потом она убедила себя, что просто ей стало немного дурно в духоте лаборатории, или она надышалась каких-то паров – в общем, ничего особенного, а статью можно написать и вечером, основываясь на впечатлениях. А они были самыми наилучшими. Да, конечно, изобретатель мистер Шварц был несколько эксцентричным субъектом – но кто из ученых может похвастать скучным, обыденным поведением? Поэтому Джилл взяла себя в руки и написала статью всего за час, а потом отправила ее с посыльным в редакцию, дяде. Уже утром, развернув свежую газету, и перечитав написанное, Джилл и думать забыла о том странном, неприятном чувстве, что кольнуло ее при виде слов «осторожно, исчезни».

– Пока не успел, – признался Адам. – Но обязательно прочитаю.

Они прошли мимо розовых кустов, поздний сорт – желтые и крупные лепестки усеяли дорожку, но немало их осталось на цветах.

– Ваша фамилия Ремси, ведь так? Вы англичанин? Американец?

– Я… – Адам замялся. – Давайте лучше поговорим о вас. Вы вчера так чудесно рассказывали о своем детстве…

Карл Поликарпович, нарисовав на салфетке галушки, откинулся на спинку стула и расслабился: он сделал для межнациональной дружбы все что мог – с помощью Якова, разумеется. Кстати, о Якове – тот, похоже, нервничал. Он задал хозяевам какой-то вопрос, мистер Кромби засмеялся, и ответил, легкомысленно махнув рукой. Клюев с интересом наблюдал за пантомимой, разыгрывающейся перед ним. Вот Шварц привстал, обеспокоенно нахмурившись. Миссис Кромби затараторила, положив руку ему на плечо, и почти силой усадила его на место. Яков подчинился, поглядывая на дверь, куда удалился Адам. «Беспокоится за секретаря, – догадался фабрикант. – Что ж он думает, эта девица его украдет, что ли? Английские девы, уж чем в чем, а в этикете толк знают. Год пройдет, прежде чем она позволит молодому Адаму поцеловать ее в щечку, и то краснеть будет, как свекла… кстати, о свекле…».

Карл Поликарпович махнул рукой Якову, привлекая его внимание.

– Яков, душа моя, скажи, пожалуйста, хозяевам, я тут забыл кое-что. Свеклу надо тоненько нарезать…

– Да провались она пропадом, свекла эта, – неожиданно вспылил Яков, но тут же взял себя в руки и извинился: – Прости, Карлуша, что-то голова разболелась. Сейчас отпрошусь у хозяев и домой поеду…

– Что ты говоришь, Яков! – Карл Поликарпович тут же забыл о свекле и вообще о всех овощах разом. Шутка ли – самое главное достояние, голова Якова – под угрозой. – Сильно болит?

– Ничего страшного. Доберусь домой, тряпку с уксусом положу на лоб, и все будет в порядке.

Он обрисовал ситуацию чете Кромби. Судя по вытянувшемуся лицу миссис, та огорчилась, а вот хозяин, похоже, отнесся к вынужденному окончанию визита философски. Он сочувственно покачал головой, просительно что-то сказал и вышел из столовой.

– Сейчас скажет своему водителю, чтобы он разогрел топку мобиля. – Мрачно пробурчал Яков. – Хотя лучше бы это сделал Адам. Где его носит, хотел бы я знать.

– Яков, ты что, ревнуешь? – Добродушно спросил Карл Поликарпович.

Шварц зло стрельнул взглядом в Клюева и отрезал:

– Нет.

Мистер Кромби вернулся, держа в руках небольшую бутылку. Вручил ее с комментариями Шварцу – видимо, там снадобье от головной боли, догадался Карл Поликарпович. Не похоже, чтобы алкоголь. В таких мелких пузырьках только микстуры держать.

Примерно через полчаса вернулся с прогулки Адам; гости раскланялись и покинули гостеприимный дом Кромби, еще раз поблагодарив юную журналистку и ее дядю за прекрасную статью. Шварц поцеловал руку мисс Джилли, та как-то странно на него посмотрела и руку отдернула, будто ужаленная. Карл Поликарпович вздохнул: ох уж эти молодые девушки, что русские, что английские, да хоть африканские – их не понять.

Обратно ехали в молчании. Никаких «Ямщиков», даже просто поговорить не удалось. Клюев расстроился и пообещал себе, что, приехав домой, расцелует жену, и попросит, чтобы она его больше в такие поездки с Яковом не пускала. И чтобы завтра на обед был борщ.

Вернувшись домой, Яков скинул пальто на пол в прихожей, в несколько прыжков преодолел винтовую лестницу прошел по коридору, спустился и, толкнув двустворчатые двери, вошел в мастерскую. Вернее, одну из мастерских, что находились в доме – в этой было жарко, пылал горн и звенел металл. На беленых стенах висели детали, угольками нарисованные чертежи в пляшущем свете от живого огня извивались, словно змеи. У горна, в толстом кожаном фартуке и шарфе, натянутом на нос, стоял Жак, и бил молотом по железному пруту, рьяно, будто хотел вплющить его в наковальню. Яков медленно стянул визитку, расстегнул рубашку и подошел к Жаку. Тот скосил на него глаза и прокричал:

– Пять секунд!

Сунув зашипевшую заготовку в воду, от которой тут же повалил пар, Жак отошел в сторонку и стянул шарф под подбородок.

– Что стряслось? – Он вгляделся в лицо патрона и чуть кривовато улыбнулся, словно проверяя Якова на степень расстройства.

– Адам. – Коротко ответил Шварц.

– Что Адам?

– Да ерунда. Мы у Кромби были, а там эта журналистка.

– Он что, глупость какую-то при ней сморозил? Или… не дай бог… пукнул, что ли? – Чуткий, как всегда, Жак сразу понял, что Яков уже остыл, и бурлит только по инерции, а потому решил пошутить в присущей ему, грубой манере. Впрочем, утверждать, что какое-то определенное поведение ему именно присуще, Шварц бы не стал. Иногда Жак удивлял даже его.

– Да ну тебя. – Яков ухмыльнулся. – Этот идиот… я думаю, он в нее влюбился.

Жак присвистнул.

– В смысле – именно влюбился? Прогулки под луной, поцелуйчики, серенады под окном? Ты шутишь.

– Серенад не было, врать не буду. – Яков сел на старое ведро, перевернув его вверх дном, бесповоротно при этом испачкав брюки. Но они сейчас волновали его в последнюю очередь. – Но они гуляли вместе, пока мы обедали. И он смотрит на нее, как… как баран. Пялится и краснеет.

– Он и на меня пялится, что, тоже влюбился? А краснеет он каждый раз, когда ему дурацкая мысль приходит в голову, а это случается чуть ли не поминутно.

Жак присел на корточки рядом с Яковом, потрепал того по колену. Шварц хмыкнул, и Жак поспешно убрал руку, а затем примирительно сказал:

– Яков, ты преувеличиваешь. Ему до настоящей влюбленности, как до Луны. Этого не может быть, потому что не может быть. Да и к тому же, если б он влюбился в нее, он бы не был тем, кем он является, а поскольку он является тем, кто он есть, он в нее не влюбился.

– Софист ты, Жак. – Смягчился Яков. – Почище Сатаны софист.

– «София» – она же мудрость, и ты только что сделал мне комплимент, дружище, включая сравнение с Козлоногим. Не переживай, все с Адамом в порядке. И иди-ка ты спать, мне еще ковать, я допоздна.

Яков встал, потянулся.

– Я, может быть, паникер, Жак… но ты знаешь, осечек никаких быть не должно. Тут на карту поставлено…

– Да знаю я, что поставлено. Иди спи.

Визит пятый

Яков Гедеонович Шварц открыл глаза, разбуженный солнечным зайчиком, что щекотал веки. Откинул одеяло, встал перед приоткрытым окном, ноги на ширине плеч. И принялся за гимнастику, новое английское изобретение. Легкий, прохладный ветерок трепал на нем пижаму, но упражнения не давали замерзнуть. Чуть скрипнула дверь и в комнату проскользнул Жак с подносом, на котором дымился чайник и стояла накрытая выпуклой серебряной крышкой тарелка.

– Завтрак, патрон. – Сказал Жак, крутанул поднос и опустил его на одеяло. – Овсяная, черт ее дери, каша. И чай.

– Good, – лаконично отозвался Яков, сберегая дыхание.

– Тебе обязательно каждое утро травиться этой жижицей? – Вздохнул Жак. – Вот в Италии завтракают…

– Знаю я, чем. Так завтракают, что до полудня встать с кровати не могут. – Яков закончил гимнастику и уселся на кровать, скрестив ноги, а поднос разместил на коленях. – Докладывай.

– Все готово для демонстрации. Комиссия прибудет через два часа – как раз успеешь принять ванну и одеться. Будут присутствовать… погоди, имена такие, что язык сломаешь. – Жак порылся в кармане, достал миниатюрную записную книжку в перламутровой обложке, полистал ее. – Месье Жоффре Арно, мистер Ганс Ван Меер, мистер Рихард Краузе, сеньор Джузеппе Мартелли, сэр Пол Картрайт, мистер Роберт Уортон, господин Клим Строганов и… вот, вот… Чаоксианг Хуанг. Фух, выговорил.

– Кто-нибудь требует особого внимания? – Спросил Яков, сняв крышку с тарелки. Горка горячей каши с желтым озерцом масла напоминала вулкан.

– Все требуют. – Жак спрятал книжицу и оперся о столбик кровати. – Поскольку все они, кроме Уортона, входят в Совет Представителей.

Шварц довольно зажмурился, а Жак продолжил, немного рассеянно, будто всего лишь размышлял вслух, но сам следил за выражением лица Якова:

– Я вот думаю, чем таким мог насолить им наш черноусый друг Клюев, что они лично решили явиться проверять его протеже… То есть, оно понятно, кому оставаться на Острове, а кому съезжать, решает Совет. Ну, послали бы помощников, заместителей, в конце концов. Или вот пришла ко мне в голову мысль… – Жак сделал паузу.

– Давай уж, выкладывай, хитрая твоя морда. – Махнул в его сторону ложкой Яков.

– Может, не насолил вовсе наш толстый Карп. А наоборот. Подает определенные надежды. Потому и заявятся они сами, чтобы посмотреть на новое изобретение. А еще вернее, что не Карп подает надежды, а некий изобретатель, удобно устроившийся у него под крылышком. Я так думаю, потому что не стал бы Клюев тут по потолку бегать и в ужасе кудахтать, если б перед этим сам дорожку в Совет топтал. А испугался он не на шутку.

– Я всегда поражался силе твоего мышления, Жак, но сегодня ты превзошел сам себя. – Шварц, расправившись с завтраком, отодвинул тарелку и уже серьезно посмотрел на помощника. – Подготовь мой лучший костюм.

– Будет сделано, – вздохнул Жак, забирая поднос. – Мне присутствовать?

– Если хочешь. – Оценив высоту поднятых бровей Жака, Яков хмыкнул. – Чего удивляешься? Ты почти наравне со мной работал, заслужил.

Жак, качая недоверчиво головой, удалился, а Шварц набросил халат и вышел из спальни. Проходя по коридору третьего этажа, где располагались жилые комнаты, постучал в соседнюю дверь.

– Адам? Проснулся?

– Да, проходите.

Яков зашел в спальню секретаря. Тот с сосредоточенным лицом поднимал и опускал большую гирю, стоя у открытого окна.

– А, молодец. В здоровом теле здоровый дух. – Одобрительно цокнул языком Яков. – Я намедни у Кромби зонт забыл. Съезди сегодня, забери. Прогуляйся заодно. Никаких важных дел ведь у тебя нет?

– Нет… – Шея Адама покраснела, он с усилием выдохнул воздух и поставил гирю на пол. – Съезжу, мистер Шварц.

– Вот и замечательно. Но после четырех чтобы вернулся, ты мне понадобишься.

Адам кивнул и снова взялся за гирю. Яков, насвистывая популярный мотивчик, отправился в ванную.

Через два часа все было готово к торжественному приему гостей. Жак стоял с застывшей миной снаружи у входа – ни дать ни взять, швейцар. Яков скучал, шагая по прихожей и поглядывая на настенные часы фирмы Беккера. Без пяти минут десять… без трех… без одной. С боем часов дверь открылась, вошел Жак и придержал створку. Внутрь ступил Карл Поликарпович, напряженный, как оголенный провод. Кончики усов у него, как показалось Жаку, чуть ли не дымились. Ему стоило больших усилий сдержаться и не захихикать, настолько надутым выглядел Клюев, и одновременно неуверенным в себе. Будто с каждым вдохом он вспоминал, что он – богатый и успешный фабрикант, который удостоен чести жить и работать на Острове, а с каждым выдохом в его крупную голову закрадывалась мысль, что сегодня все может пойти прахом, если он сделает что-то не так. Жак представил себе, как Карл Поликарпович, впадая в панику раздувается все больше, а потом съеживается, становясь все меньше, и стал гадать, что произойдет раньше – лопнет фабрикант или же аннигилируется.

Яков подошел к Клюеву, положил руку ему на плечо и легонько сжал, подбадривая. И чуть отодвинулся в сторону, чтобы встретить основных гостей.

Комиссия вся без исключения состояла из индивидуумов столь напыщенных, что Жак сразу же потерял всякий интерес к Клюеву, и стал воображать лопание уже этих господ. Шварц кланялся каждому из них, когда фабрикант называл их имена и регалии. Тот список, что утром Жак зачитал патрону, разбух раза в четыре, с учетом всех званий и ученых степеней.

– Прошу без лишних слов, чтобы не отнимать время у столь занятых персон, пройти в лабораторию для демонстрации, – сказал Шварц и вытянул руку к дверям, ведущим налево. Комиссия, выстроившись в шеренгу, гуськом проследовала за изобретателем. Клюев шел последним – выходя из прихожей, фабрикант бросил на Жака такой измученный взгляд, что тому на миг стало его жалко. Но только на миг.

«Коготок увяз – всей птичке пропасть», – отстраненно подумал Жак и, расстегнув верхнюю пуговку сюртука, направился к винтовой лестнице. Он доберется до лаборатории кружным путем, и будет присутствовать на демонстрации, только скрытно – так предложил Яков, и он согласился.

Пробравшись по заваленному барахлом чердаку, Жак спустился по скрипучей деревянной лестнице в небольшую каморку, предназначенную, по всей видимости, для слуг. Сейчас тут хранились машины, забракованные Яковом – выкручивательная, при удачном стечении обстоятельств могущая сильно облегчить жизнь прачкам, громоздкий эхолокатор и «кресло правды», для которого Жак предложил, хихикая, оформление пыточных кресел инквизиции. Перешагнув через груду проводов, Жак открыл небольшую дверцу и протиснулся между двумя комодами, чтобы достичь, наконец, маленького окошка. Он поднял заслонку, и его взгляду открылся замечательный вид сверху на лабораторию – а хорошая акустика позволяла, не напрягая слух, разобрать каждое сказанное слово.

Лаборатория по такому случаю была очищена от ненужных деталей, блоков и мусора. На чисто вымытом полу посередине помещения стоял тяжелый стальной стол, а на нем высилось нечто, прикрытое до поры до времени тканью. Полукругом у стола расположились кресла, в которые уселись члены Совета.

– Для начала я хочу поблагодарить своего друга, умнейшего человека, всем сердцем стремящегося к прогрессу – мистера Карла Клюева, – начал Шварц и комиссия дружно повернулась к фабриканту, нервно протирающему шею платком. – Он подал мне идею, которая со временем превратилась в… – Яков сдернул покрывало с аппарата, – … в электрический двигатель!

Члены Совета смотрели на рыжего и нескладного изобретателя не мигая, будто амфибии. Яков, ничуть не смутившись, продолжил свою речь, медленно обходя стол по кругу.

– Ни для кого не секрет, что паровые мобили, при всех их достоинствах, обладают рядом прямо-таки вопиющих недостатков. Они шумные. Они загрязняют и без того не особо чистый воздух в городах – и они требуют постоянного надзора водителя. Копоть, дым, зря потраченное время, грохот, быстрый износ деталей… почему же мы пользуемся ими? Потому что до сих пор не было достойной альтернативы. Но теперь, господа… – Шварц протянул руку к двигателю, растопырившему трубки и катушки во все стороны, как диковинный еж, – есть электрический двигатель!

Комиссия заинтересованно подалась вперед. Жак не смог удержаться от ухмылки – не встречал он еще человека, способного противиться обаянию Якова. Если б Шварц представлял полную ерунду, вроде устройства, растягивающего пальцы пианиста, они бы все равно рукоплескали в конце.

– Основная проблема накопления и переработки электрической энергии была в том, что ученым не удавалось правильным образом преобразовывать переменный ток в постоянный. Но я нашел решение, и перед вами – плод моих многомесячных трудов. Подробные описания процесса я изложил в этих брошюрах…

Карл Поликарпович не сводил тяжелого взгляда с Якова, пока тот двигался по дуге вдоль кресел, раздавая листки со схемами. Когда Шварц поравнялся с ним, принял из его рук брошюру, пытливо вглядываясь в лицо друга. «Будь я проклят, многомесячных, как же… буквально третьего дня мы говорили о паромобиле, когда к Кромби ехали… Это что же, он меня за нос водил, когда уверял, что уже почти сделал новый агрегат? – Обиженно подумал Клюев, но тут ему в голову пришла куда более светлая и обнадеживающая мысль. – Но ведь каков шельмец, гений… за три дня изобрести и построить электрический двигатель!»

Клюев вперился взглядом в бумажку, однако он крайне плохо разбирался в электрических схемах, потому лишь вид сделал задумчивый, а сам тем временем все крутил в голове – каким образом Яков собирается приплести к своему изобретению его, Клюева, фабрику? Какие такие детали могут для него изготовлять мастерские по изготовлению часов? Маленькие зубчатые колесики? Перед мысленным взором Карла Поликарповича стала собираться туча, олицетворяющая полную замену производства фабрики, и он приуныл. «Уж лучше бы он им показал те часы с чайником, – подумал Клюев. – Чудесная же вещица, глазу приятная и в хозяйстве полезная…».

Шварц тем временем разбирал двигатель, комментируя подробно каждую часть, а Карл Поликарпович, пользуясь тем, что стоял чуть поодаль от расположившихся в креслах членов комиссии и имел неплохой обзор, принялся рассматривать исподтишка их лица. Тот, с козлиной бородкой – немец, кажется, – доволен, головой кивает. Китаец вполголоса переговаривается с соседом, англичанином, тыкая пальцем в бумажку. Краем глаза Клюев заметил движение наверху, поднял взгляд – и увидел маленькое окошко в стене, почти под потолком. За ним явно кто-то был, миниатюрная ставенка определенно двинулась. «Жак, – догадался Клюев, – сидит там и… почему не спустился? Хотя оно к лучшему, доверия его рожа не вызывает».

Спустя всего полчаса комиссия удалилась, возбужденно переговариваясь, и Яков с Клюевым, проводив их, отправились в гостиную, пить чай. Карл Поликарпович подметил, что Жак, подойдя к патрону, вполголоса спросил у того, где Адам.

– Проводит один эксперимент, – ответил Яков. Усевшись в потертое кожаное кресло, стоявшее тут еще когда дом был жилым, Шварц предложил выпить чего покрепче, отметить, как он выразился, «победу».

– Потому что это, друг мой, самая натуральная «виктория». – Сказал он, выставляя на стол рюмки. – И мы заслужили немного холодненькой, вкусной водочки, под закусочку…

– Ну, разве что немного, – согласился Карл Поликарпович. – Я переволновался что-то.

– Отчего? – Удивился Шварц. – Ты во мне сомневался? Зря.

Вошел Жак с чайником, бросил взгляд на рюмки и, вздохнув, круто развернулся обратно к двери. Яков тем временем расписывал, как греко-француз ему помогал, что он без него как без рук, словно Клюев вслух высказал свое недовольство. Фабрикант всячески поддакивал, ругая себя за то, что позволил неприязни отразиться на лице. Яков-то был прав насчет помощи – один он явно не смог бы справиться за такой короткий срок. Клюеву стало стыдно – не за отношение свое к Жаку, тут он ничего поделать не мог, а за то, что не сумел скрыть антипатию, что было, по меньшей мере, некрасиво по отношению к другу. Жак принес закуску – тонко нарезанные ломтики розовой ветчины, соленые огурчики и острую колбасу, и мужчины подняли рюмки.

– За успех! – Воскликнул Яков.

Они выпили. Карл Поликарпович крякнул, тут же съел хрусткий огурчик.

– Теперь они от меня отстанут, – проворчал он. – Изобретение это великое, многое в мире изменит. Только вот…

– Да не бойтесь, калюпчик, – свернув ветчину в трубочку, Жак проглотил ее одним махом. – Не забудет Яков Гедеонович ни вас, ни фабрику вашу…

Клюев, неприятно пораженный тем, как точно Жак ухватил самую суть его опасений, встопорщил усы и с нажимом ответил:

– А я и не боюсь, го-луб-чик. Я в Якове уверен, он друзей не бросает.

– Господа… – Шварц покачал головой осуждающе, но глаза его улыбались. – Ну что вы как дети малые, право слово. Радоваться надо, а вы баталию словесную устроили. Ты, Жак, если желчь девать некуда, сходи в мастерскую да протрави на металле «Боже, царя храни», полегчает… А ты бы, Карлуша, вот о чем подумал: Беккеров в этом году на одного меньше стало, самое время на рынок твои новые часы с чайником продвигать.

– Но ведь комиссия… – начал Клюев, но Яков махнул рукой:

– После моей демонстрации их мало будет волновать, что ты выпускаешь. Ты, наверное, Карл, брошюру невнимательно читал. Электромобиль под твоей маркой ходить будет. А с деталями, производством и прочим я разберусь. Ну… – Он разлил всем еще водки. – За дружбу!

Визит шестой

Джилли, стоя на коленях, удаляла сорняки, пробившиеся вокруг астр. Цветоводство было основным источником заработка на островах, до тех пор, пока не пришел Проект, а сейчас превратилось в необременительное хобби для многих жителей Св. Марии. Все больше местных – а их и изначально то было немного, – покидали острова и перебирались к родственникам в Англию или во Францию. Острова Силли становились слишком шумными, грязными и, что закономерно, растеряли свое очарование для туристов. Если раньше тут было тихо и уютно, то теперь повсюду стоял грохот, возводились новые мастерские, фабрики… Похоже, что три года назад, когда главы государств выбирали место, где будет располагаться Проект, они несколько недооценили способность последнего расти, иначе остановили бы свой выбор на Мадагаскаре. Остров Св. Марии, самый крупный из архипелага Силли, уже трещал по швам.

Джилл не просто так размышляла о будущем островов, она обдумывала будущую статью. Дяде стало известно, что Совет Представителей выставил на рассмотрение проект, согласно которому острова соединили бы широкие, крепкие мосты – паромы, перевозившие ранее пассажиров с одного острова на другой, естественно, не справлялись. Предполагалось в этом году, если предложение примут, построить два моста между островами Св. Марии и Св. Агнессы, и еще один, к острову Св. Мартина. Джилли не сомневалась, что в Совете все проголосуют за строительство – бухты кишели судами, что разгружались в порту Св. Марии, толпясь, как школьники у тележки мороженщика. А потом грузы отправляли на другие острова с помощью паромов, проседавших под тяжестью огромных контейнеров.

Джилл сгребла в кучу листья и стебли сорняков, сняла рабочую перчатку и вытерла ладонью лоб. Сегодня было необычайно жарко для сентября. Ей оставалось очистить еще несколько грядок, когда из дома вышла ее тетя, миссис Кромби, и быстрым шагом направилась к девушке. Лицо ее выражало крайнюю степень волнения.

– Джиллиан… Скорее, скорее… – Тетя, подойдя к Джилл, не потрудившись объяснить, в чем дело, просто развернула ее к себе спиной и принялась дергать завязки грубого фартука.

– Что случилось?

– Он здесь… тебе надо скорее вымыть руки и лицо, и причесаться, ты ужасно растрепалась.

– Да кто «он», тетя?

– Мистер Ремси. – Тут уж сама Джилл, скинув перчатки, принялась помогать тете, но узел застрял. – Он объяснил, что заехал забрать зонт, который его хозяин оставил у нас после визита. Я сказала, что поищу, взяла зонт из прихожей и спрятала в библиотеке, так что время у тебя есть. Ох, наконец-то.

Миссис Кромби подтолкнула девушку в направлении дома, и Джилл на секунду ощутила что-то вроде раздражения. Хоть она и сама была взволнована, но вся эта сцена навевала мысли о романах Джейн Остин, а у той, что ни героиня – то несчастная девушка, предел мечтаний которой – выйти замуж. Точно такую же суету поднимала миссис Дэшвуд, когда к ним в гости приходил Уиллоби. Джилл помотала головой, стремясь избавиться от навязчивого образа, и сказала себе, что она просто рада видеть мистера Адама, а матримониальные планы ее тети, которая убеждена, что племянницу никто не захочет взять в жены – сущая ерунда и излишняя чувствительность.

Умывшись и поправив прическу, она прошла в гостиную, куда тетя затащила мистера Ремси. Адам стоял посреди комнаты, с видом потерянным, как у щенка.

– Мистер Адам, – Джилл подошла к молодому человеку и очень по-современному пожала ему руку, даже не присев в книксене. – Рада вас видеть.

– Мисс Джилл… Мистер Шварц прислал меня за зонтом…

– Я уже знаю. Тетя ищет его. Наверное, горничная прибиралась и переложила. Вы не откажетесь от чая, я полагаю?

«Раз уж он все равно здесь», – подумала Джилл.

Час спустя девушка уже знала, что мистер Шварц отпустил Адама почти до вечера – молодой джентльмен либо совершенно не умел хранить секреты, либо сам хотел подольше задержаться у Кромби; как бы там ни было, Джилл предложила прогуляться, и он согласился. Погода была чудесной, и девушка, собрав корзинку для пикника, повела Адама к пляжу, расположенному недалеко от дома, минутах в десяти ходьбы. Она захватила с собой белый летний зонт, чтобы ее светлая кожа не обгорела.

– Боюсь, этот зонт мистеру Шварцу не подойдет, – со смехом сказала Джилл, беря под руку Адама.

– Определенно, нет. – Улыбнулся он. – Чем вы занимались сегодня?

Медленно бредя вдоль обрыва, они обсудили розы, астры и другие цветы. Тропинка, сначала круто забираясь вверх, на вершину холма, делала виток и спускалась вниз, к огромным валунам, прячущим за своими темными телами укромный пляж. Словно гигантские морские чудовища, заснувшие на берегу, они сгрудились вокруг тоненькой полоски песка. Разговор между молодыми людьми тек неспешно и непринужденно. Джилл, выяснив, что у Адама нет любимого сорта цветов, удивилась.

– Ну, вы хотя бы можете сказать, какие цветы вам больше нравятся, садовые или полевые?

– Пожалуй… полевые. Они просто растут и радуют глаз. Никто их не срывает… – Адам подал руку Джилл, чтобы она перепрыгнула с одного камня на другой. – Я не могу понять, зачем вообще надо срезать цветы – они же умирают.

– Они украшают дом, – единственный довод, который смогла высказать Джилл, ей самой показался глупым и неуместным. – Но, пожалуй, я могу понять, что вы имеете в виду. Вот мы и пришли… Когда я была маленькая, я называла этот пляж «Бухта Джилл». Вы представить себе не можете, сколько пиратских кораблей швартовалось тут в непогоду, сколько кладов зарыли храбрые корсары… – Она засмеялась. – В детстве у меня было очень богатое воображение.

– А сейчас? – Спросил Адам.

– Сейчас… – Джилл задумалась. – Наверное, тоже, просто у взрослых все иначе. Если фантазировать, другие люди могут неправильно понять, и посчитать, что ты просто лжешь.

– Я никогда не лгу. – Тихо сказал Адам. – И, наверное, никогда не фантазировал поэтому. Я просто не умею.

– Попробуйте, – Джилл расстелила на теплом еще песке плед и уселась, расправив юбку. – Представьте, что там, у самого горизонта, показался парус галеона.

– Учитывая то, где мы находимся, скорее – дымящие трубы парохода, – улыбнулся Адам.

– Парус гораздо романтичнее, – выпалила Джилл и тут же разозлилась на себя за несдержанность. – Я имею в виду, в книжном смысле. Романтика приключений, и тому подобное… Представили?

– Наверное, да. – Неуверенно ответил Адам.

– И плывут на этом корабле отважный пират Черная Борода…

– И прекрасная, смелая пиратка Джилл. – Подхватил Адам. – Они везут сокровища, чтобы спрятать в этой укромной бухте.

Присев рядом с девушкой, Адам затих. Джилл тоже не говорила ни слова, но их молчание не было напряженным, и не было вызвано скудостью тем обыденного разговора. Они просто сидели, наслаждаясь горячими лучами солнца и любуясь океаном. Берег, словно готовясь к холодной зиме, все натягивал на себя одеяло волн, но море противилось, и те откатывались обратно. «Словно старые супруги, что никак не могут поделить покрывало во сне», – подумала Джилл.

Адам кашлянул и сказал:

– Я прочитал вашу статью. Она очень хорошая.

Джилл, почувствовав, что очарование момента грозит испариться, ответила коротко:

– Это замечательно.

«Вот бы просто посидеть вместе еще чуть-чуть, – взмолилась она мысленно. – Без заученных фраз и этикета. С Адамом так хорошо просто… быть рядом». Но молодой человек продолжил:

– Это из-за воображения?

– Нет, – вздохнула Джилл. – Я в том, что пишу, никогда не выдумываю.

– Я не это хотел сказать… то есть, я никоим образом не имел в виду, что вы…

– Я знаю. Но, если вы действительно читали статью, то могли бы заметить, что там – только факты.

– Простите, я… – Адам сконфузился, но упрямо мотнул головой, а затем достал из внутреннего кармана газету, сложенную вчетверо. – Вот, здесь написано: «… молодой и весьма перспективный помощник русского изобретателя, мистер Ремси, чьи научные достижения, вне всякого сомнения, еще впереди».

– И где здесь неправда? – Джилл чуть повернула зонт, чтобы солнце не слепило глаза. – Разве вы не собираетесь со временем «пойти по стопам» мистера Шварца и начать изобретать? У меня сложилось впечатление, что вы достойны бОльшего, чем просто носить для него зонты.

– Я не знаю. – Адам спрятал газету и взгляд его устремился в море, словно он снова пытался вообразить там пиратский галеон. – Я не думал об этом. О будущем…

– А стоило бы. – Джилли поднялась на ноги и легкими движениями отряхнула юбку от песка. – Ведь не вечно вы будете прислуживать ему. Когда-нибудь вы совершите свое открытие, я уверена.

– Наверное. – Адам тоже встал и помог Джилл сложить плед. Она самую чуточку злилась на него – не за то, что он разрушил этот странный и приятный момент единения, ведь они всегда недолги; а потому что ей действительно казалось, что Адам слишком неуверен в себе, а мистер Шварц этим пользуется.

Они возвращались обратно тем же путем. Настроение у Джилл постепенно вернулось к тому, что было раньше, когда они с Адамом только вышли из дома: приятному, чуть приподнятому. Молодые люди взобрались на возвышение. Стоя на кромке обрыва, Джилл показала своему спутнику Сумеречный мыс, выдававшийся далеко в море справа от них. Адам выразил беспокойство по поводу того, что девушка подошла слишком близко к краю, но Джилл его успокоила:

– Здесь очень твердая порода камня, он почти не крошится. Упасть почти невозможно, разве что зимой, если поскользнуться. Но раз вы настаиваете, не буду испытывать крепость ваших нервов.

Она не смогла решить для себя, польстила ли ей эта забота, или наоборот, вызвала раздражение. Наверное, всего понемногу, подумала она. Адам очень мило краснеет и характер у него мягкий – но именно поэтому он, если не одумается и не возьмет судьбу в свои руки, никогда не выберется из тени мистера Шварца. Джилл представила себе, что, если бы она была девушкой другого склада, то ее, наверное, порадовало бы такое качество Адама, как возможного жениха. Но ее в первую очередь, как она сама себе определила на пути к дому, будет волновать его карьера, как друга, и только – и она постарается сделать все возможное, чтобы Адам обрел уверенность в себе.

Когда они вернулись в дом Кромби, тетя Джилл сообщила, что «как раз» обнаружила зонт, кто бы мог подумать – в библиотеке! И подмигнула Джилл.

– Вы позволите навестить вас еще раз? – Спросил Адам, когда девушка вышла его проводить до ворот. – Скажем, завтра?

Джилли выдержала паузу, словно бы обдумывала ответ, сама втайне радуясь, что Адам спросил о визите первым, а то она и сама готова была предложить ему «зайти как-нибудь».

– Завтра я буду занята, к сожалению. – И в словах Джилл не было ни капли кокетства или желания поддразнить кавалера, она и впрямь собиралась уехать на остров Треско с утра, по работе. – Но вот в пятницу я буду очень рада вас снова увидеть. До встречи, мистер Адам.

– До встречи, мисс Джилл. – Коротко поклонился молодой человек и, сунув зонт подмышку, скрылся за калиткой. Девушка, повинуясь необъяснимому импульсу, выглянула наружу, ожидая увидеть либо паромобиль, либо спину Адама, направляющегося в город пешком, с удивлением обнаружила, что он уже успел отъехать от дома на новеньком, блестящем велосипеде. Джилл, привстав на цыпочки, замахала ему, привлекая внимание.

– Мистер Адам!

Он обернулся, и она крикнула вслед:

– Приезжайте на велосипеде, у меня тоже есть, прокатимся вместе!

Он кивнул и улыбнулся, а затем, чуть подпрыгивая на ухабах, покатился с горки. Джилл прижала руку к груди, ожидая почувствовать, как внутри замирает сердце, или колотится быстро-быстро… Но ощутила ровное биение. «Почему же тогда я чувствую себя так, будто лечу?» – подумала она.

Жак, подливая кофе патрону, оглянулся на звук входной двери.

– Вернулся наш Казанова, – сообщил он. – Позвать?

– Позови, – не отрываясь от газеты, ответил Яков.

Когда Адам вошел, Шварц отложил чтение и испытующе уставился на молодого человека, стоящего в дверях гостиной.

– Зонт я забрал. – Сказал Адам, снимая шляпу. Жак протиснулся мимо него, ухмыляясь так, будто задумал какую-то пакость.

– Хорошо, – кивнул Яков. – Прогулялся?

– Да. Мы с мисс Джилл ходили к маленькой бухте. Пили чай. То есть, сначала пили чай, потом гуляли.

– И как она тебе? – С подозрительно невинным видом поинтересовался Жак, устраиваясь рядом с хозяином, затем заглотил пирожное целиком, игнорируя хмыканье Якова. – И я говорю не о бухте, а о мисс Джилл.

– У нее богатое воображение, – улыбнулся Адам.

– И все? – Жак покосился на патрона. Яков ободряюще взглянул на секретаря, и тот пожал плечами, словно бы не понимая, какого ответа от него хотят добиться.

– И все… – Шварц чуть сдвинул брови и снова развернул газету. – Иди, Адам. Я позову, когда понадобишься.

Дождавшись, пока за молодым человеком закроется дверь, Жак, покрутив по часовой стрелке чашку на блюдце, проворчал:

– И зачем ты это устраивал? Проверить хотел?

– А что если и так? – Взгляд Якова быстро скользил по строчкам, лицо было невозмутимо.

– Одним свиданием ничего не докажешь.

– А кто сказал, что оно будет только одно?

Жак уставился на хозяина и не сводил с него глаз до тех пор, пока Яков, вздохнув, не отложил газету. Он с легкой усмешкой встретил взгляд Жака, и чуть приподнял бровь.

– Тебе ведь есть, чем заняться, mon ami?

– Как раз нечем. – Парировал Жак. – Я три дня не спал, пока мы двигатель собирали, и теперь надеюсь на некоторое количество выходных. Сегодня вечером отосплюсь, а завтра…

– Что завтра?

– Я вот подумал, чего ради мы сидим дома, как мыши в норке? Я так скоро забуду, как солнце выглядит, стану бледным, как моль. Да и тебе не помешает отвлечься.

– И куда ты предлагаешь пойти? Остров не особо богат на развлечения. Разве что взять билет на пароход до Бреста, но там все те же порты и склады, в основном. А мне Остров покидать надолго не стоит, после сегодняшнего – особенно.

– Зачем нам Брест… – отмахнулся Жак. – На набережную пойдем. Приехал парк развлечений. Карусель, колесо обозрения, метание ядра…

– Ты обмельчал, смотрю, и стал весьма непритязателен в прожигании жизни. Ну да ладно. Будет тебе карусель.

Визит седьмой

На острова пришла осень. Впрочем, она не сильно отличалась от лета – стало прохладнее, поднялись ветры, и только. Теплое течение Гольфстрима, обнимавшее архипелаг, смягчало климат; снег здесь видели крайне редко.

Карл Поликарпович все реже навещал своего друга Якова – совершенно неожиданно он оказался загружен делами финансовыми, связанными с тем, что чайник с часами становился все более популярен, даже можно сказать – вошел в моду по всей Европе и даже дальше. С легкой руки Шварца агрегат этот назвали «Сцилла», и, то ли из-за экзотичного названия, то ли потому что вещь действительно была полезная, заказами Клюева завалили так, что он едва ли видел в делах просвет, не ожидая передышки до самого Рождества. Раз или два он зашел к Якову, да и то, обсудить картинку на рекламном буклете, а после сидел безвылазно в своем кабинете, строча письма, или налаживал дела на фабрике. Он даже пристроил к производству своего младшего брата в Санкт-Петербурге, на чьем попечении до этого вяло доживала свой век старая мастерская Поликарпа Ивановича. Теперь ее оборудовали по последнему слову техники, и Влад Поликарпович Клюев с энтузиазмом взял на себя обеспечение рынка Российской Империи. В той, кстати, намечались некие политические перемены, как сообщил Влад в письме – Николай Второй отрекся от престола в пользу брата, Георгия Александровича. Но Карл Поликарпович уже был в курсе этих новостей, узнав из газет, что Николай Александрович покинул столицу, отправившись с семьей в Крым, в надежде поправить здоровье цесаревича, а тем временем Георгий Первый, провозглашенный Императором Всероссийским 19 сентября 1916 года, практически сразу же совершил перестановки в Государственном совете, поставив во главе Столыпина, которого для этого уговорил вернуться с заслуженного отдыха после покушения 1911 года. Иностранная пресса, каковую на Остров доставляли ежедневно, а в особенности английская, пророчила Российской Империи путь Великобритании – то есть конституционной монархии. «Тем более что теперь обоих монархов зовут Георгами», – пошутила «Морнинг Стар». Карл Поликарпович шутки не оценил, даже после того как, воспользовавшись карманным словарем, проверил свой перевод. Он, несмотря на занятость, стал-таки подтягивать свой английский, а, чтобы не зубрить бесцельно, читал англоязычную прессу. И странно, новости об Империи не настолько сильно взволновали его, как он мог бы сам вообразить. Прошло всего три года с того дня, как он переехал сюда, на Остров, а уже вести о таких глобальных событиях дома воспринимаются, как повод попрактиковаться в переводе. Куда больше Карла Поликарповича сейчас занимали дела часовые – собственно, ради них он и выкраивал время для языка: большинство из заказчиков по-русски не говорили. Настасья Львовна относилась с пониманием. И гордилась мужем, и было чем – дела шли в гору, успех следовал по пятам, так сказать – Клюев уже готовил эскизы первой марки электромобиля, и кончики его усов все время задорно торчали вверх, но… В самой глубине души он, как и всякий русский человек, наделенный «нутром», чуял, что есть какая-то закавыка в том, что происходит. Беспокоило его то ли ощущение, будто его подхватило ветром и несет, пусть и в нужном направлении, но помимо его воли; то ли все просто происходило слишком быстро. Однако, получив хмурым октябрьским утром письмо с гербом Совета Представителей, на котором в центре красовалась шестеренка, через которую проходила молния, Карл Поликарпович не обрадовался, а наоборот, насторожился. Он аккуратно вскрыл конверт ножом, вдумчиво поерзал в мягком кресле кабинета, что располагался на втором этаже фабрики, и только после этого развернул лист бумаги.

«Многоуважаемый К. П. Клюев, – гласил текст письма, вкрадчиво рассыпая в начале множественные заверения в уважении, – … решением Совета от 20 сентября, в связи с освобождением места в Совете для представителя от Российской Империи… – Тут Карл Поликарпович заерзал сильнее. – … был выбран и единогласно утвержден Шварц Я. Г., изобретатель, ученый-физик, неоднократно доказавший как свою научную ценность, так и приверженность идеям развития и гуманизма». Клюев нахмурился, не совсем понимая, зачем его-то об этом оповещать, но тут дочитал до конца: «… согласился принять, с условием присутствия на заседаниях Совета господина Клюева К. П., с правом совещательного голоса, как человека, сведущего не только в науке, но и в финансовых аспектах научных открытий, а также политических последствиях оных. Основываясь на вышеизложенном, мы рады Вам сообщить…» и так далее, и тому подобное. Карл Поликарпович еще раз перечитал письмо. «Вот так пошутил, – подумал фабрикант, припоминая тот давешний разговор с Яковом, – а оно вон как высунулось. Впрочем, новости, конечно, хорошие…».

И не только хорошие, решил Клюев, а требующие обсуждения со Шварцем, причем безотлагательно. По самому худому разумению, его хотя бы поздравить надо, отметить назначение, да и поблагодарить не мешало бы, хотя Карл Поликарпович с трудом себе представлял, чем он будет заниматься на заседаниях Совета. Клюев спрятал письмо в карман жилетки, надел сюртук, поверх него – пальто шерстяное, толстое, так как на улице было холодно, даже для здешнего начала октября; нахлобучил котелок, взял перчатки, трость и отправился вниз, через фабрику к главному выходу, намереваясь поймать извозчика.

У Шварца, как ни странно, никакого праздника не наблюдалось. Не толпились журналисты у парадного, не слышались из-за двери хлопки бутылок шампанского, поздравления и тосты. Клюев понял, что, скорее всего, припозднился с визитом – почту утром принесли, он забегался с делами и только к концу рабочего дня руки до писем дошли. Ну, так и лучше, решил Карл Поликарпович, поговорим без суеты и посторонних. Он подергал ручку звонка и стал ждать. Открыли ему почти сразу – за порогом стоял Адам, чье пухлое лицо в обрамлении светлых кудрей показалось Клюеву грустным и потерянным.

– Карл Поликарпович, – сказал он с легким акцентом, который фабриканта, кстати, не раздражал, в отличие от жакова кривляния, – а Яков Гедеонович вас ждет как раз.

– Ну, вот и очень гуд, – ответил Карл Поликарпович, входя. Он, как стал изучать английский вплотную, обрел привычку перемешивать слова в предложениях. – Он в лаборатории или…?

– Во второй мастерской, я провожу. – Секретарь запер за гостем дверь и принял у того котелок с тростью, затем пальто. – Вы там еще не были, можете заплутать.

Клюев прошел за Адамом, в который раз дивясь тому, откуда у Якова еще время находится в доме перестановки делать. Вторая мастерская, насколько он помнил старое расположение комнат в доме, оказалась на месте кухни. «Куда он дел кухню?», – только и успел подумать фабрикант, как из дверного проема, куда он собрался пройти вслед за Адамом, повалили кучи белого дыма, и что-то тоненько звякнуло. Секретарь попятился назад, развернулся, схватил Карла Поликарповича за грудки и повалил его на пол – что Клюева весьма изумило, ведь Адам комплекции был скорее худощавой, а он, Клюев, по меткому выражению супруги, был «вылитый русский медведь». Адам накрыл его собой и ладонями лицо загородил. «Ох, сейчас рванет?» – подумал Клюев. Тут раздался истошный кашель и, судя по звукам, а также усилившемуся давлению на живот, Карл Поликарпович понял, что из мастерской выбежал еще кто-то, и, не заметив лежащих на полу Адама с гостем, споткнулся и растянулся прямо на них.

– Maledizione! Merde! – раздался голос Жака откуда-то сверху. – Адам, какого черта ты тут распластался?

– Слезь с меня, оба слезьте! – бухнул неожиданно громко даже для себя Карл Поликарпович, а затем попытался стряхнуть с себя секретаря и незадачливого естествоиспытателя. Дым вокруг стоял столбом, мешая рассмотреть, что же все-таки произошло. – Яков! Яков внутри остался! – Еще громче завопил Клюев, стараясь выбраться из-под тел.

– Все в порядке, – кашляя, из клубов дыма вынырнула тощая фигура. – Я тут. Вы бы себя видели… – Хохотнул он. – Карлуша, давай руку, помогу.

Поднявшись и отряхнувшись, Карл Поликарпович надулся от возмущения, но тут же выдохнул весь набранный для долгой тирады воздух из груди, увидев, на что похож был Яков. Весь в саже, с всклокоченной рыжей шевелюрой, и облит какой-то дрянью.

– Позор мне, как я гостей встречаю, – пошутил Шварц, стряхивая с себя синеватую слизь. – Ты прости, Карл, незадачка у нас с Жаком вышла. Ну да ядовитого ничего нет, и попало в основном на меня. Адам, проводи Карла Поликарповича в гостиную, свари кофе и коньяку в него добавь по чайной ложке на чашку. Жак, присыпь там, чтобы не проело ничего… – Яков распоряжался спокойно, деловито, будто всего-то уронил ночной горшок. – А я сейчас обмоюсь быстро и спущусь. Дождись, Карл, не уходи.

– Да куда ж я денусь, – буркнул Клюев, и послушно пошел вслед за Адамом, который извинялся за то, что не догадался фабриканта сразу в гостиную отвести и тем самым подверг опасности. Карл Поликарпович его по дороге утешил, как мог, сказав, что такая встряска была как раз кстати.

За чашечкой крепкого кофе с каплей коньяка стало совсем уютно. Спустился Яков в домашнем халате, с мокрой головой, и Клюев поздравил его с назначением. Шварц поздравил его в ответ и даже слушать отказался всяческие цветастые благодарности, что Карл Поликарпович заготовил по дороге.

– Простого искреннего «спасибо» достаточно, а ты мне его уже сказал, – мягко, но без улыбки ответил Яков. – И на самом деле это я должен тебя благодарить, без тебя я бы так далеко не продвинулся.

Карл Поликарпович ощутил внутреннюю теплоту, и причиной ее не был горячий кофе. А Яков продолжил:

– Мы с тобой хороши в паре, мой друг. Как продвигается с часами?

Клюев обрисовал успехи предприятия и Яков, судя по виду, был весьма доволен услышанным.

– Клюевские часы с чайником достойны того, чтобы стоять у кровати каждого человека, во всех уголках земли, – сказал он, и Карл Поликарпович закивал, хотя заявление изобретателя своим пафосом слегка его испугало. Он, конечно, всегда мечтал вывести отцовское производство на первое место в мире, но то мечты, а тут реальность. Затем он вспомнил свои опасения насчет присутствия на заседаниях и поделился ими с Яковом. Тот его успокоил:

– Ты, Карлуша, себя недооцениваешь. Я натура увлекающаяся…

Тут вошел Жак и, заслышав эту фразу, сказал нечто непонятное Карлу Поликарповичу то ли на итальянском, то ли на французском. Клюев засопел и мстительно подумал: «А вот не буду говорить, что английский учу… пусть только он что-нибудь зловредное про меня скажет, думая, что я его не понимаю, тут-то я его и огорошу…». Яков строго цыкнул на Жака и повернулся к Клюеву.

– Так вот, я натура увлекающаяся, а ты будешь как бы моим якорем, чтобы в море не унесло. Ну и в целом, Совет в твоем лице приобрел неглупого человека, дальновидного, что скажешь, нет?

Очернять себя перед другом Карл Поликарпович не собирался, хоть и промелькнуло подспудное желание – авось Яков переубеждать начнет, дифирамбы петь; но до такого опускаться было совсем уж нехорошо, и потому Клюев только кивнул.

– Ну и ладненько, – подытожил Яков, доливая всем кофе. – Жак, Адам к Кромби поехал?

– Ага. – Коротко ответил француз.

А Яков отчего-то расплылся в улыбке.

Джилли с нетерпением ждала каждого визита Адама. Поначалу она еще убеждала себя, что ее радует общение с интересным, добрым человеком, но в конечном счете ей понадобилась всего неделя, чтобы признаться себе – она влюбилась. Тут уж и колотящееся сердце дало о себе знать, и мурашки по телу бежали каждый раз, как на прогулке Адам поддерживал ее за талию, и она все никак не могла удержаться от того, чтобы не смотреть на него украдкой, и любоваться, когда он не видит. Он ведь был красив, она совершенно упустила этот факт при первых встречах. Стройная фигура, светлые кудри, античный профиль. Она и злилась на себя за глупое поведение, и блаженствовала, а потом злилась за то, что блаженствовала. В конце концов, устав попрекать себя вполне естественным чувством, Джилл просто окунулась во влюбленность, не загадывая наперед, что она принесет.

Прошло время велосипедных прогулок, так как зачастили дожди, и молодые люди просто сидели на веранде, или в редкие моменты, когда в облаках возникал просвет, гуляли по саду, не отходя далеко от дома. Джилли бы хотелось, чтоб была весна – хотя бы потому, что ей было удобнее общаться с Адамом вдалеке от постоянно подмигивающей тети; наконец она сообразила, что гулять можно по городу, там и от непогоды укрыться есть где, и тетя вряд ли последует за ними. Несколько недель они с Адамом бродили по набережной, усыпанной цветными лентами, оставшимися после приезда парка развлечений, то и дело согреваясь в разбросанных тут и там маленьких уютных кофейнях; гуляли по центральному парку, который находился вовсе не в центре городка, а на окраине и представлял собой уцелевший среди заполонивших все свободное пространство фабрик и мастерских клочок естественной, нетронутой природы. Но и это не устраивало Джилл полностью – город становился, казалось, шумнее с каждым днем и все больше людей толпилось на улицах. Отчасти виной тому послужило строительство мостов, соединяющих острова: приехали рабочие, грузчики, инженеры, камнетесы и прочие. Да и в целом, как отмечала Джилл со свойственной журналисту остротой взгляда, городок их набирал обороты, вертелся в колесе жизни все быстрее. Поэтому, когда к концу октября дожди и ветры улеглись, оставив на память только затянутое тучами небо, Джилл предложила Адаму встречаться за домом, и гулять по холмам, вдоль берега. Молодой человек согласился. Он вообще соглашался с Джилл практически во всем. В каких-то случаях ее это не радовало, но конкретно в этом – она была довольна.

Адам пришел из города пешком, рассчитав время так, чтобы к четырем часам оказаться на холме за домом Кромби. В последние свои визиты он, по просьбе Джилл, в дом не заходил, потому что была велика опасность, как выражалась девушка, «попасться с сети миссис Кромби» – на чай, на крендельки, на разговоры… Они встречались на холме каждый день, если Джилл не была занята, о чем она всегда предупреждала заранее.

Джилл помахала ему рукой, еще с подножия холма. Он дождался, пока она поднимется и поприветствовал ее, как всегда, сдержанным поклоном. На этот раз, как заметила девушка, он не улыбнулся, и вообще выглядел до странного обеспокоенным чем-то.

– Как дела в лаборатории? – спросила она, поздоровавшись.

– Хорошо, – отозвался Адам и чуть оттопырил локоть, чтобы Джилл могла взять его под руку. Они медленно двинулись по холму вниз, удаляясь от дома. – Уже неделю как довольно много суматохи, после того, как Якова Гедеоновича выбрали в Совет. Бумажной работы стало больше, но я все равно успеваю.

– Он не спрашивает, куда ты вечерами уходишь? – Джилл знала, что Адам и живет в том же доме, где работает, и понимала, что его отлучки не остаются незамеченными.

– Он знает. – Просто ответил Адам.

– И? – Заметив, что Адам смотрит на нее непонимающе, Джилл пояснила: – Не ругается? Его это устраивает?

– А почему он должен ругаться? – Искренне удивился Адам. – Он даже иногда пораньше отпускает, говорит: «Спеши к журналистке на крыльях любви».

Джилл уже приготовилась нахмуриться, поскольку отчего-то была уверена, что Шварц станет чинить препятствия ухаживаниям своего секретаря, но, услышав слово «любовь», чуть не споткнулась о камень. А ведь сам Адам так этого слова и не сказал… возможно, это он таким витиеватым способом дает понять о своих чувствах?

– Любви? – Пересохшими губами переспросила Джилл.

– Да, так и говорит. Наверное, цитата кого-то из классиков.

Тон Адама был такой ровный, что Джилл засомневалась в своей первой догадке. Но упускать возможность узнать о намерениях молодого человека, тем более что тема так удобно возникла в разговоре, было бы глупо, потому она спросила:

– А ты когда-нибудь любил, Адам?

Тот задумался. Обычно это в нем Джилл очень нравилось – отвечая на вопрос, Адам никогда не говорил поспешно, лишь бы сказать. Особенно сложные вопросы он обдумывал довольно долго, и, если не знал ответа, признавался честно. Но сейчас, сейчас… ах, как скребла душу каждая минута, что он молчал.

Они прошли мимо скалы, выдающейся к морю, той самой, на краю которой стояла Джилл в первую их прогулку. Девушка шагала размеренно, стараясь, чтобы Адам не заметил, что лицо ее пылает. Закусив губу, она повторяла себе: «Успокойся, успокойся», и в сосредоточенности пропустила мимо ушей его ответ.

– Что-что? – Переспросила она поспешно, боясь, что во второй раз он ответит более уклончиво. Но Адам ответил – и она поняла это сразу – точно так же, как и в первый раз:

– Нет.

– А сейчас… любишь? – Вырвалось у Джилл, и уже спустя секунду, она чуть язык себе не прикусила от отчаяния. Надо же, сама себя обрекла, по меньшей мере, еще на десять минут томительного ожидания. Но, как ни странно, Адам ответил сразу:

– Не знаю.

«Это хорошо, – с облегчением подумала девушка, – это хорошо… он никогда не лжет… значит, он просто не уверен, что за чувства испытывает».

Она перевела разговор на более безобидную тему, а именно – науку. Уж про различные современные достижения в технике, физике и химии Адам мог говорить часами. За время изложения принципов работы электрического двигателя, нового изобретения Шварца, Джилл успела успокоиться; они дошли до того места, где начинались крутые скалы, и развернулись обратно.

– Очень полезное изобретение, – сказала Джилл, стараясь поддерживать разговор в безболезненном равновесии. – А ты в нем участвовал?

– Тебе бы, наверное, хотелось, чтобы я сказал «да», – серьезно заметил Адам. – И я все никак не могу понять, почему.

– Ну как же… – растерялась Джилл. – Ведь важно в своей жизни сделать что-то значительное.

– Почему? – Спросил молодой человек.

Джилл сначала решила, что он шутит, но взглянув в его спокойные, серые глаза, поняла – он говорит, что думает. Как и всегда.

– Ты часто говоришь о том, что каждый «должен» сделать в жизни, – тихо сказал Адам. – Но разве недостаточно просто жить?

– Но… нет, не достаточно. – Джилл немного удивилась тому, как странно повернулась их беседа – еще полчаса назад она и не подозревала, что будет объяснять Адаму основные философские концепции. – Есть ведь вечный вопрос: «В чем смысл жизни?».

– Есть? – Переспросил молодой человек.

– Конечно. И каждый его себе рано или поздно задает. И те люди, что не довольствуются простыми ответами, вроде «смысл жизни в деньгах», или в славе, или во власти, постепенно приходят к тому, что самое важное в жизни – сделать что-то… весомое. Значительное. То, что оставит след в истории.

Адам слабо улыбнулся, потом словно бы захотел ответить, но передумал.

– А, по-твоему, в чем смысл жизни? – Спросила Джилл. Этот разговор, как выяснилось, заставлял ее нервничать не меньше, чем предыдущий, когда они говорили про любовь. Возможно, потому что она сначала хотела включить эту самую «любовь» в перечень того, ради чего стоит жить, но отчего-то смолчала.

– Я не знаю, – медленно ответил Адам. – Но я подумаю над этим, обещаю.

Остаток пути они вполне мило беседовали, однако, когда пришло время прощаться, Джилл опять почувствовала, как потеют ладони.

– Придешь завтра? – Спросила она.

– Приду. – Адам поцеловал ей руку, она сама разрешила ему, пару недель назад. Сейчас ей захотелось взять свое разрешение обратно. – Только позже, к шести. В три к нам привезут доставку из Англии, я буду занят. Но до темноты у нас останется еще пара часов, чтобы погулять.

– Хорошо… – Джилл слабо улыбнулась. – До завтра, Адам.

– До завтра, Джилл.

Всю ночь Джилл провела, ворочаясь в постели и пытаясь заснуть. Она перебирала в уме весь их разговор, пытаясь понять, где она вела себя глупо, или нескромно, или слишком опережала события. Наконец, убедив себя, что по всем правилам приличия прошло уже достаточно времени, чтобы молодой человек хотя бы дал понять, что Джилл ему небезразлична, а уж по законам логики он и вовсе должен был признаться в этом сразу, как увидел ее у холма – иначе зачем бы ему каждый день в течение месяца, невзирая на непогоду, встречаться с ней? – Джилл уснула.

На следующий день она не находила себе места, слоняясь по дому, и довела этим тетю до вспышки раздражения. Та отправила ее в город за покупками, а по возвращению завалила домашней работой, чему Джилл была даже рада. Статьи для газеты она написала на несколько недель вперед, поскольку дядя уехал на материк по делам, и заняться ей было совершенно нечем, кроме как блуждать по саду и изводить себя, так что Джилл с энтузиазмом принялась за уборку. У них в доме была горничная, но та скорее отвечала за чистоту дома вообще, а в кабинет мистера Кромби, где работала и сама Джилл, ее не пускали под страхом увольнения. И Джилл, и ее дядя, отличались повышенной «пылевой и мусорной обрастаемостью», как называла это тетя, а они всего-навсего, когда работали, разбрасывали вокруг бумаги и наброски, карандаши и папки с документами. Причем каждая, даже сильно помятая и валяющаяся на полу бумажка могла оказаться чем-то важным, потому-то горничной и запрещали прибираться в кабинете. Джилл разобрала папки по годам, затем по алфавиту, убрала их в ящики, затем выровняла стопки предыдущих выпусков газеты, чтоб те не свалились на голову, и прошлась по всем поверхностям, что были доступны, тряпкой. Во время уборки Джилл поглядывала на часы – в половине пятого она закончила прибираться и спустилась к чаю. Тетя, естественно, тут же устроила допрос.

– А мистер Ремси разве не придет сегодня? Уже пять часов, а обычно ты сбегаешь из дома без четверти четыре.

– Придет. – Вздохнула Джилл, накладывая вишневое варенье на тост. С диетой было покончено дней через пять после ее начала, тогда же, когда у Джилл кончилось терпение слушать «охи» тети по поводу «ушедших» двух дюймов. Джилл «вернула» эти два дюйма за пару дней, и еще один, мстительно, сверху прибавила.

– Хм… – Высказалась тетя, и посмотрела в окно. – Сомневаюсь.

– Это почему?

– Погода портится. Наползает туман.

– Все равно придет, – уверенно сказала Джилл. Она знала, о чем говорила – в прошлую среду Адам приехал на велосипеде в страшный ливень. – Если б не мог, отправил бы записку с посыльным прямо с утра.

– Какой серьезный молодой человек, – одобрила тетя и больше вопросов не задавала.

Без двадцати шесть Джилл накинула пелерину, надела крепкие, непромокаемые ботинки, и выскочила в сад. Правда, тут же пошла медленнее – в воздухе висели клочья плотного тумана. Но она достаточно хорошо знала и сад, и окрестности дома, потому добралась до холма без приключений, даже не поскользнулась ни разу. Часов она с собой не взяла, и потому первые минут двадцать терпеливо ждала, приговаривая, что, верно «уже без пяти минут шесть». Потом просто стоять стало зябко и она начала прохаживаться туда-сюда. Прошел час, и уже не было никакой возможности обманывать себя, что «вот-вот наступит шесть часов», но Джилл все не уходила. Адам сказал, что придет… даже если б он сначала решил зайти в дом, думая, что она не выйдет его встречать в такую погоду, уже давно бы оттуда кто-нибудь подошел и позвал ее. А раз никто не пришел…

Днем было тепло, несмотря на хмурое небо, а вот к ночи похолодало, и туман, наползший словно бы из ниоткуда, укутал все вокруг. К несчастью, столь частый в здешних краях ветер именно в этот день решил отдохнуть, и туман был плотный, почти непроглядный. Солнце еще не зашло, хотя, наверное, уже скоро должно было закатиться за горизонт.

«Какая же я дура, – догадалась вдруг Джилл, – он же наверняка заблудился в тумане, поднимаясь на холм». Она развернулась и пошла к дороге. Пару раз позвала тихонько Адама по имени. «Если он шел по дороге к холму, огибая дом, он вполне мог пройти мимо и не заметить… значит, он блуждает где-то там… у обрыва!». Джилл подобрала юбки и припустила уже по направлению к морю – со всех ног. Упасть она не боялась, с детства она знала здесь каждую кочку.

– Только бы не свалился, только бы не свалился, – бормотала она себе под нос.

Не добежав до края скал шагов десять, Джилл прислушалась. Впереди, за стеной тумана, бились о берег волны, с глухим шумом накатывая на отполированные за века камни. Она снова позвала Адама, уже громче, не опасаясь, что ее услышат в доме и она станет причиной насмешек, или хуже того, паники тети. Ей показалось, что она услышала что-то – то ли голос, отвечавший ей, то ли крик чайки… но ей хотелось верить, что голос. Она пошла вдоль обрыва, осторожно, не доверяя обманчивым звукам. По тому, как изгибалась тропинка, она поняла, что приближается к скальному выступу и остановилась, прислушиваясь. Легкое дуновение ветра разметало туман, и он клочьями понесся прочь, открывая обзор. Джилл судорожно вдохнула – она увидела на краю скалы мужскую фигуру. Это был Адам, определенно он.

– Адам! – Крикнула она и побежала. Туман снова закружился перед лицом, скрывая молодого человека, стоявшего всего шагах в тридцати впереди. Джилл показалось, что он обернулся, а потом его фигура утонула в дымке.

Девушка взобралась на небольшую площадку, образованную из скалы ветрами. С нее открывался прекрасный вид… днем, когда воздух был чист. Теперь была видна лишь серая хмарь кругом, и, словно грозя, рокотало мрачное, свинцовое море у подножия скалы. Темные от влаги камни выступа были пусты. Джилл стала на колени, и, не до конца понимая, что делает, перевесилась через край, пытаясь сквозь слезы рассмотреть камни там, внизу. Неужели он упал? Черные волны лениво облизывали берег и Джилл, как ни старалась, не смогла рассмотреть ничего, кроме воды.

– Наверное, он услышал меня и пошел навстречу… – прошептала она.

Тогда он должен быть где-то рядом. Поднявшись, Джилл отошла от края и снова закричала:

– Адам!

Но туман поглощал звуки, как плотный войлок. Джилл маленькими шажками пошла к тропинке, не переставая звать Адама. И вот ей послышался какой-то звук. Что-то вроде урчания огромного зверя – тяжелое дыхание, клокочущее и хриплое. Она застыла. Захрустели камешки под чьей-то обувью. В тумане перед девушкой возник сначала темный силуэт, потом он стал четче, человек приблизился… Джилл готова была броситься навстречу, упасть Адаму в объятия и никогда от себя не отпускать – но что-то удержало ее от такого безумного поступка. Мужчина приблизился.

– Мисс Джилл? – Раздался ровный, спокойный голос. – Мисс Джилл, я слышал, как вы кричали.

Джилл стала бить дрожь. Ноги подкосились, и она опустилась на землю, обняв себя за плечи руками. Слабым голосом она ответила:

– Я здесь, мистер Шварц.

Изобретатель приблизился. Головного убора на нем не было, и от влаги волосы его потемнели и облепили голову, как диковинный шлем. Он встал на колени около Джилл и деликатно приобнял ее одной рукой за плечи. Она затряслась в рыданиях, хотя за каждый всхлип готова была дать себе пощечину. Ей казалось вдвое позорнее плакать при нем, при Шварце.

– Ну-ну, – он успокаивающе погладил ее по голове. – Вы потерялись… Хорошо, что я решил проверить тут, у обрыва. Ваши тетя с дядей места себе не находят от волнения, вы ушли из дома более двух часов назад. А я как раз ехал мимо по делам, и заглянул по просьбе Адама…

– Адам? Вы видели его? – Джилл утерла слезы и отстранилась. – Он был тут, стоял на краю, я думаю, что он упал, нам надо спуститься…

– Нет, нет, вы ошибаетесь, – ласково сказал Шварц, снова проводя рукой по ее волосам. – Адам остался дома, подхватил воспаление легких, у него высокая температура. До самого последнего момента терпел, и молчал, пока не свалился – но сейчас у него все хорошо, я вызвал доктора, и Адам спит.

– Но… это невозможно, я видела его у обрыва… – пролепетала Джилл.

– Нет, Адам дома. Вам почудилось. Туман так обманчив… почти как фата-моргана в пустыне, слышали про такое? Оптическая иллюзия… Адам дома, лежит под одеялом и выздоравливает во сне. Он попросил меня заехать и предупредить вас, но я задержался в городе и прибыл позже шести… Я крайне сожалею, мисс Джилл, и чувствую себя ужасно виноватым, ведь я мог избавить вас от волнений… Однако никто не мог предположить, что вы в такую непогоду будете бродить тут одна, в тумане. Позвольте вашу руку, я провожу вас к мобилю.

«Паромобиль, – отстраненно подумала Джилл. – Вот что урчало…»

Она послушно последовала за Шварцем. Он подвел девушку к дверце мобиля, открыл ее, усадил Джилл на заднее сиденье. Заботливо накрыл ноги пледом.

– Ох, мисс Джилл… Я, кажется, забыл свою трость там, где вы сидели… это подарок друга… не могли бы вы пока присмотреть за топкой? Надо всего лишь следить, чтобы вот эта стрелка…

– Я знаю про стрелку, – безжизненным голосом ответила Джилл.

– Чудесно! – Заулыбался Шварц с таким видом, будто она ему сказала, что он стал ученым года. – Я вернусь очень быстро. Главное, не покидайте машину, а то может… ну, не взорвется, конечно… Словом, я мигом.

И он исчез в тумане. У Джилл в голове крутилось – «воспаление легких», «доктор», «спит в постели», и она заплакала снова, но уже тихонько, от облегчения. Ей и правда почудилось, что Адам упал с обрыва. Какая же она дура…

Яков шел сквозь туман уверенно, и так быстро, что он рвался на клочки, а те разлетались в стороны. Или туман расступался перед ним? Отойдя от машины на пару десятков шагов, Шварц резко изменил направление: вместо того, чтобы пойти вперед, к выступу, он повернул направо, туда, где скала спускалась почти к самому берегу. Остановившись у груды камней, он осмотрелся и тихонько свистнул. Со стороны моря раздался ответный свист, слабый, едва различимый в грохоте волн. Поднимался ветер. Яков немного подождал, потом спросил, глядя перед собой, в густоту тумана:

– Тебе помочь?

– Si, если тебе не трудно… – раздался голос Жака.

Яков зажал под мышкой трость и ловко вскарабкался на крупный валун. Присел на корточки и посмотрел вниз. Из тумана показался Жак, он волок за собой тело. Помощник Шварца остановился, и, запрокинув голову, глянул на Якова снизу вверх, щурясь, будто смотрел против солнца.

– Вдребезги, – сказал он. – Чего и следовало ожидать, если падаешь на камни с тридцатиметровой высоты.

– Тебе помочь? – Повторил свой вопрос Яков.

Жак наклонился, ухватил труп за руки и, приподняв, облокотил о камень, на котором сидел Яков. Шварц не шелохнулся.

– Понять… не могу… – Пропыхтел Жак, подпирая плечом тело. – Какого черта ему понадобилось… Яков. Ты помогаешь или нет?

– Нет. – Шварц выпрямился и посмотрел на Жака. – Смысла нет сейчас его перетаскивать. Я отвезу мисс Кромби домой, сдам на руки рыдающим родственникам и вернусь сюда. Тогда нам никто не помешает. Жди.

– Жди… – Вздохнул Жак, кинув в спину удаляющегося патрона взгляд, в котором смешались восхищение и неодобрение. – Ждать я умею…

Он посмотрел на труп. Даже в смерти лицо Адама сохранило наивное, глуповатое выражение.

– И ты жди. – Сказал Жак.

Джилл плакала долго, и вместе со слезами из нее вытекал страх. Под конец она, успокоившись, взглянула все-таки на стрелку давления – все оказалось в порядке. Она спрятала озябшие руки под плед и шмыгнула носом.

– Возьмите.

Повернувшись, Джилл увидела, что Шварц, стоя у открытой двери мобиля, протягивает ей платок. Она вытерла лицо, высморкалась и подумала, что была несправедлива к ученому. Он ведь на самом деле, неплохой человек.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– Я отвезу вас домой и поеду дальше, у меня встреча.

– Вы… вы нашли трость? – Вдруг спросила Джилл, вспоминая о хороших манерах.

– Да. – Шварц показал ей трость черного дерева с серебряным набалдашником, и, положив ее на переднее сиденье, сел на место водителя. Дернул рычаг, и мотор, до того тихо бурчащий, зафыркал.

– Можно… можно завтра я навещу Адама? – Спросила Джилл.

– Надо будет спросить у доктора, – ответил Шварц. – Но, наверное, можно. В крайнем случае, придете послезавтра. Я пришлю вам с утра записку.

Визит восьмой

Жак ждал довольно долго и успел продрогнуть. Даже не так – замерзнуть. Одному ему было не под силу перетащить тело Адама через большой валун. Море, разбиваясь о камни позади него, обдавало спину брызгами и пеной; он уже было решил бросить тут труп и спрятаться от ветра и влаги с той стороны валуна, как услышал хмыканье патрона, и раздавалось оно не сверху, а сбоку.

– Тут удобный проход справа, пологий. – Сказал Шварц и протянул дрожащему Жаку свое пальто. – А ты, упрямец, наверное, вгрызся в камни и с места ни ногой?

– Как раз собирался сбежать к чертовой матери, – стуча зубами, ответил Жак, натянул пальто и прикрыл довольно глаза – оно было горячим, словно Яков, перед тем как передать помощнику, держал его на топке. Может, так оно и было.

– Что ж не сбежал? – С насмешливой теплотой спросил Яков.

Жак посчитал ниже своего достоинства отвечать, и, наклонившись, взял сползший на землю труп за ноги.

– Берись за плечи и понесли, – буркнул он.

Они потащили труп, скользя подошвами по мокрым камням. Когда до мобиля оставалось несколько шагов, Яков сказал:

– На заднем сиденье есть плед. Погоди. – И опустил тело на землю.

С помощью Жака Шварц завернул труп в плед; они уложили Адама в мобиль, топка которого не прекращала работать все это время, и поехали к городку.

В дороге Жака подбрасывало на сидении, и он то и дело стукался боком о ручку дверцы. Яков вел мобиль быстро, а мостовые в городке оставляли желать лучшего.

– Ну что… доэкспериментировался? – Не удержался Жак.

– Именно так, – спокойно ответил Яков, не обратив на шпильку помощника ни малейшего внимания. – И получил массу полезной информации.

Подрулив к особняку на Николаевской, Яков стравил давление и оглядел улицу. Похоже было, что непогода загнала жителей по домам, что его вполне устраивало. Он погасил мотор, и они с Жаком втащили тело Адама в дом. Прихожая была заставлена коробками и ящиками, которые всего несколько часов назад живой и невредимый Адам принял у грузчиков под расписку. Жак, хоть и грели его два пальто, все равно чувствовал себя продрогшим, а, взглянув на патрона, он еле слышно произнес: «Бр-р-р». Яков был насквозь мокрый, но ему, казалось, этот факт не доставлял даже мелкого неудобства.

– Вниз? – Спросил на всякий случай Жак, хотя другого варианта не было.

– Вниз. – Ответил Яков.

Если бы при этой сцене присутствовал Карл Поликарпович, он бы, несомненно, удивился. А, увидев, что его друг с помощником тащат труп по лестнице в подвал, удивился бы еще больше. Потому что, на его памяти, у особняка не было подвала.

Жак цыкнул, давая сигнал Якову остановиться, подвинулся вбок у двери и локтем дернул переключатель на стене. Замерцали электрические лампы, мощные, расположенные по кругу на потолке, освещая ровный бетонный пол и интерьер, больше подходящий для операционной. Или для морга. Из общего ряда стальных столов на колесиках, столиков с инструментами и поддонов для обмывания выбивался лишь огромный стеклянный сосуд в центре подвала, формой напоминавший вытянутое яйцо. Яков с Жаком дотащили труп до поддона на низких ножках, и опустили его на металл. Шварц принялся без промедления удалять с тела одежду. Часть просто срезал скальпелем, взятым из хирургического набора. Жак направился к открытым полкам в другом конце помещения, порылся в банках, переставляя их с места на место, и извлек из заднего ряда большую склянку, наполненную чем-то красным. Поболтал на свету, всматриваясь в консистенцию жидкости.

– Подойдет, – буркнул он, отвинтил крышку и понюхал содержимое склянки. – Нормально! – Сказал он уже громче, чтобы Яков слышал.

– Замечательно, – раздалось в ответ. – Ты дверь закрыл входную?

– Захлопнул, – подтвердил Жак, взял с нижней полки кисть и принялся со стуком размешивать красную жидкость в банке. – Я подправлю, не торопись.

Яков, несмотря на предложение помощника, действовал все же быстро —одежду с трупа бросил комом на полу, затем снял с крюка, вбитого в стену, шланг и открутил вентиль. Дождавшись, когда вода из шланга потечет сильнее, начал обмывать тело. Грязь и кровь, стекая по поддону, устремлялись вниз, к отверстию в полу.

Смыв большую часть грязи, Яков смог оценить повреждения. У Адама были сломаны обе ноги, левая – в двух местах. Из ран торчали обломки костей: неаккуратная, за неимением лучшего, транспортировка не улучшила внешний вид тела. Наверняка был переломан позвоночник. Судя по застрявшим в волосах водорослям и смятому затылку Адама, голова была раздроблена уже после падения, когда тело било волнами о камни. Жак бросил быстрый взгляд на труп.

– Похоже, он просто шагнул вниз, а, Яков?

– Скорее всего, так оно и было. – Яков деловито водил шлангом туда-сюда. – Не отвлекайся.

Часть черепа Адама осталась где-то на берегу, в разломе кости виднелось красно-серое месиво. Яков аккуратно зажал конец шланга, чтобы увеличить разброс воды, и промыл место удара так, чтобы не удалить случайно часть мозга. Жак тем временем, встав на четвереньки, ползал вокруг сосуда в центре подвала, подрисовывая линии. Он высунул язык от усердия и бормотал что-то под нос, тщательно обновляя каждую черточку. Пальто Якова он сбросил еще до начала своих ползаний, а теперь, взяв в зубы кисточку, аккуратно стащил и свое, кинув его в угол.

– Готово, – сказал он минут через двадцать, и отошел на пару шагов, оценивая свое творение. Круг, начерченный им на полу, вмещал в себя подставку, на которой лежал сосуд, и словно бы щерился во все стороны замысловатыми буквами. Затем Жак поставил по пяти углам рисунка толстые свечи, и зажег их.

– У меня тоже. – Отозвался Яков. – Давай опустим его.

Жак взобрался по лесенке, привинченной к подставке «яйца», с усилием повернул винт, удерживающий медную крышку, и отодвинул ее, открыв широкое горлышко сосуда. Мужчины подхватили труп. Жак бережно поддержал голову Адама, чтобы не растерять драгоценное ее содержимое. Они опустили тело в сосуд, и жидкость, маслянисто поблескивающая внутри, смачно булькнула, поглощая дар. Завинтив крышку, Жак спустился и потер переносицу.

– Я посижу с ним или ты?

Яков, подойдя к небольшому сейфу, стоявшему в углу, набрал комбинацию, открыл его и достал потертую книжицу, которую вручил Жаку.

– Сначала ты. Я приму горячий душ, переоденусь и заменю тебя.

– А так можно? – С сомнением в голосе поинтересовался Жак.

– Можно.

Шварц оглядел пентаграмму, свечи, и, судя по всему, остался доволен. Он направился к выходу, а Жак, пожав плечами, сел по-турецки перед сосудом, раскрыл книжку на первой странице и начал читать.

Звуки древнего языка, разлетающиеся по подвалу, казалось, пробудили в нем ветер – хотя взяться ему было неоткуда, окон, даже узких, под потолком, здесь не было. Пламя свечей затрепетало, но потом успокоилось. Жак читал монотонно, размеренно, в то же время, стараясь не уснуть. Усталость навалилась неожиданно, будто копила силы перед решающим нападением. Веки стали тяжелыми, руки и ноги тут же одеревенели, но Жак на собственном опыте знал, что так и должно быть, что это своего рода испытание. Он продолжал читать, поглядывая на свечи – ему не обязательно было все время смотреть в книгу, текст он знал наизусть.

Через какое-то время, Жак не мог определить точно, прошли минуты или часы, сзади раздались шаги. Яков наклонился к помощнику, и, следуя взглядом по строчкам, что облекались в этот миг в слова, подхватил заунывный речитатив Жака. Несколько секунд они говорили одновременно. И в некий неуловимый момент Жак почувствовал, как та неимоверная тяжесть, что заставляла голову клониться все ниже, а язык заплетаться, покинула его – разом, избрав себе новую жертву. Он уступил место Якову, передавая ему книгу.

Шварц сел на пол, скрестив ноги, как до того Жак. Чтение не прервалось. Жак потер глаза и медленно, шаркая уже от обычной усталости, отправился наверх. Его сил едва хватило, чтобы постоять под душем пару минут – поймав себя на том, что, лбом упершись в мраморную, дорогую облицовку стены ванной, он сползает на пол, Жак только лишь усилием воли заставил себя выключить воду и добрести до кровати, где он мгновенно уснул.

Жак просыпался неторопливо, с удовольствием. Сначала он вынырнул из сна, но век не поднял, наслаждаясь теплом одеяла и мерным тиканьем часов, которые словно бы приговаривали: «Тик-так, все хорошо». Затем потянул носом воздух – пахло хорошо прожаренным кофе.

«Неужто Адам расстарался?» – подумал Жак и тут же, в один момент, вспомнил вчерашнее: ночь, туман, изломанное тело Адама, которое он буквально выхватил у жадной океанской волны, подвал… Он открыл глаза и сощурился от солнечного света, который вливался в комнату, и, словно разрезанный на кусочки острыми листьями папируса, что рос в горшке у окна, падал на пол желтыми ломтиками. Жак откинул поспешно одеяло и, набросив халат, пошлепал босыми ногами в коридор, откуда, почесывая спутавшуюся во сне шевелюру, вышел в оранжерею. Шварц построил ее недавно, причем, насколько знал Жак – своими руками. Рабочие только завезли материалы, да установили трубы, по которым текла вода – да и то, под строгие окрики Якова. Эта сказочная, полупрозрачная комната на втором этаже стоила Шварцу более десятка бессонных ночей, но результат превзошел все ожидания ошивающегося вокруг Жака, которого хозяин к строительству не подпустил. Стеклянный купол потолка пропускал достаточно света в солнечные дни, а когда было пасмурно, Яков включал ценнейшие лампы, секрет которых пока хранил при себе, никому не демонстрируя, и они давали нужное, «дневное» освещение. Буйную растительность четыре раза в день поливали мелкой водяной пылью специальные устройства. Жак предложил патрону запустить в оранжерею птиц, но тот поморщился, ответив, что тогда придется поставить крест на зеркалах. А ими было заставлено все помещение – где не росли тропические цветы и кустарники, там обязательно возвышалось зеркало, а то и огромные сосуды с жидкостями и газами – водой, морской и речной, спиртом, аммиаком. Жак пробирался к цели, осторожно лавируя между сочными, ломкими стеблями растений и стеклом. Парной, теплый воздух приятно грел ноги. Отчего Яков построил оранжерею именно здесь, на втором этаже, Жак не догадывался – а спрашивать не стал, смиренно спускался через джунгли вниз каждое утро.

Из кухни, которая теперь располагалась на месте столовой, доносилось приглушенное пение и звон посуды. Напевал, безусловно, Яков – Адам бы не стал. А то, что патрон, находился в приподнятом настроении, говорило о том, что Бдение удалось.

Жак зашел на кухню и, увидев Якова, не удержался от смешка. Уж очень забавно выглядел Шварц в женском фартуке и круглых лабораторных очках, защищавших глаза от плюющегося жира.

– И тебе доброго утра, – приветствовал его патрон. Он жарил на чугунной сковороде крупно порезанные ломти хлеба, присыпав их чесноком и сыром. – Завтрак почти готов. Кофе уже на столе, разливай.

– Ночью все прошло успешно, как я понимаю. – Сказал Жак, выполняя наказ хозяина, а именно – наливая дымящийся, густой кофе в чашки. – Что ты вчера говорил про «информацию», можно подробнее?

– Отчего нет… – Шварц вывалил гренки со сковороды на тарелку. – Ты ведь не успокоишься, пока я не расскажу, верно?

– Уж такой я есть, любопытный, как десяток кошек. В особенности меня интересует, зачем ты беднягу, что сейчас откисает в сосуде, не просто отпускал к этой журналистке, а еще всячески подталкивал к противоестественной, не побоюсь этого выражения, любви.

– Начну издалека, с твоего позволения… – Яков сел напротив Жака и, обхватив тонкими пальцами чашку, отпил кофе. Прикрыл на секунду глаза, наслаждаясь вкусом. – Есть, друг мой, в окружающем нас мире, такое явление… О нем как-то писал Максвелл, хорошо писал, правильно – но никто не оценил. Так вот… Любая уравновешенная система имеет некоторое количество потенциальной энергии, способной трансформироваться в движение. Но система остается устойчивой до определенного момента, когда ей для движения необходимо самое малое воздействие. Всеми великими изменениями в истории мы обязаны таким вот воздействиям… Приведу пример – скала, подточенная ветром, стоящая на узком перешейке. Или лес, что вспыхивает от малой искры. Война, которую начинают словом. Или наоборот, война, которая не происходит, потому что в определенном месте, в определенное время что-то произошло.

– Или создание на Острове объединенного общими целями научного сообщества, – медленно жуя, пробормотал Жак.

– Ты уловил. – Яков довольно улыбнулся. – Это воздействие может быть настолько малым и незаметным самой системе, что она и не догадывается о том, что балансирует на краю…. В случае Адама, на краю обрыва, с которого он шагнул, получив толчок в виде… чего-то. Слова ли, действия – мы пока не знаем. У каждой упорядоченной системы есть точки воздействия. Чем она сложнее, тем больше таких точек и тем большее воздействие они производят. Адам сложный, многогранный…

– А кто на этом настаивал? Уж точно не я, – буркнул Жак.

– Послушав тебя, мы бы получили примитивного гомункулюса в банке, который бы смеялся дни напролет, считая пальцы на ногах, и умер бы в конвульсиях на третьи сутки. А сейчас у нас есть Адам – подобный человеку почти во всем. И использовать его мы сумеем лучше.

– Да, – не сдавался Жак. – Это только если он перестанет кидаться в море. Зачем он это сделал? Он же логичен до мозга костей… который, то есть мозг, вчера вполне мог вылететь из его башки, и тогда Адам вообще никакой пользы бы не принес. У него должна была быть веская причина. Почему он спрыгнул?

– А вот у него мы и спросим, только кофе допьем. – Ответил Яков.

– Что, уже очнулся? Быстро он…

Шварц чуть приподнял брови, как бы отдавая должное крепкому молодому организму, поднялся, снял фартук и очки. Поманил за собой Жака.

Комната Адама находилась также на втором этаже, однако, в отличие от спальни Жака, которую тот украсил египетскими вазами, коврами и подушками вперемешку с мозаикой весьма фривольного содержания, и личных комнат Якова, в интерьере которых сдержанность сочеталась с вопиющим беспорядком в обрамлении звериных шкур на полу, обставлена была скромно, словно келья монаха. Жесткая деревянная кровать, письменный стол, стул и шкаф с книгами. Адам полулежал на подушках, взбитых у изголовья, с видом потерянным и сонным – но бодрствовал. Увидев, что к нему вошел хозяин, приподнялся, силясь встать.

– Лежи, лежи. – Настойчиво сказал Яков, присел на край кровати и для верности упер ладонь в грудь секретаря. – Ты еще слишком слаб.

Жак стал у подножия кровати, и принялся нетерпеливо крутить медный шар на ее спинке.

– Как себя чувствуешь? – ласково спросил Шварц юношу.

– Гораздо лучше, спасибо.

– Ты в рубашке родился, Адам. – Продолжая говорить так же успокаивающе, заботливо, Шварц осматривал молодого человека. Пощупал пульс, оттянул веко и всмотрелся в зрачок. – Если бы не Жак, который тебя из воды вытащил…

– Я очень благодарен, сеньор Мозетти, – официально поблагодарил Жака юноша. – Я плохо помню, что было после того, как я… упал…

– Но что было ДО того, ты хорошо помнишь? – Не сдержался Жак. Яков глянул на него неодобрительно.

– Да. – Ответил Адам.

– Тогда, если тебя это не затруднит, расскажи нам, почему ты прыгнул? – Вмешался Шварц. – Мы с Жаком теряемся в догадках… С тобой хорошо обращались, ты приносил пользу… так в чем же дело?

– В смысле жизни. – Тихо ответил Адам. – Я понял, что мне незачем жить.

– Cazzo testone, – не сдержавшись, выплюнул Жак, и заработал тяжелый, многообещающий взгляд от патрона. – Молчу…

– Расскажи подробнее. Как ты пришел к такому выводу? – Голос Якова, в отличие от взгляда, был легким, обволакивающим. Адам прикрыл глаза, сосредотачиваясь, потом сказал:

– У каждого живого существа на земле есть какая-то высшая цель, предназначение. Так мне сказала мисс Дж… мисс Кромби. Я почитал книги великих философов, они считали так же. Я задумался о том, какая цель есть у меня, какой смысл в моей жизни. Имею ли я какое-то значение? Важен ли я для мира? Что станется с ним, если меня не будет?

– Ты имеешь… кхм, ценность для нас, Адам. Тебе приготовлена особая роль – разве этого мало? Более того, только ты один можешь сыграть эту роль. Она может быть твоей целью.

– Нет, не может. – Покачал головой Адам. – Если бы я менялся в стремлении достичь своей цели, совершенствовался, и сам хотел… но я пригоден для нее лишь в силу того, кем я являюсь, как вещь в себе, понимаете? То есть, я как бы уже достиг цели, добрался до конечной точки, а, значит, дальнейшее существование для меня было бессмысленным. А раз так, то и существование жизни без смысла должно было окончиться.

– Cavolo! Madonna mia… Слыхал я об идиотах, видел парочку невообразимых кретинов, но такого… – снова не выдержал Жак, стукнул кулаком по кровати и отошел к окну. – Продолжайте, продолжайте, я штору прикушу, чтобы не было искушения вмешаться…

– Разберись со своими искушениями, – тихо сказал Яков и снова повернулся к молодому человеку. – Адам, я понял твою мысль. И она очень близка к истине, только вот кое-чего ты не учел. Видишь ли, если вещество… и существо, или идея, или совершенный предмет – если они уже достигли точки, в которой являются идеальным воплощением самих себя, это еще не конец. Для того, чтобы добраться до своей цели, а, значит, конца существования, они должны сделать то, для чего предназначены. Произвести действие, такое же совершенное, как и они сами.

– Но… вы мне ничего не говорили о действии… – растерянно Адам покосился на Жака, между бровей пролегла складка скорбного непонимания. – Я просто жил, читал, отвечал на письма, занимался бухгалтерскими книгами, ходил по поручениям…

– Да-да, Адам, я понял. Это была моя ошибка, и я прошу за нее у тебя прощения. Я не открыл тебе самую последнюю, главную цель, для которой ты предназначен. Думаю, теперь всем нам стало ясно, к чему может привести умолчание, и поэтому я расскажу тебе все. Но ты должен обещать мне, что до той поры, как совершишь мною задуманное, не будешь пытаться окончить свою жизнь… и никому не скажешь о нашей цели, договорились? Даже… мисс Кромби. Особенно ей.

– Обещаю. – Адам серьезно посмотрел на хозяина, потом перевел взгляд на Жака.

– А… сеньор Мозетти тоже стремится к этой цели?

– Сеньор стремится надеть теплые тапочки, – мрачно буркнул Жак. – У него замерзли ноги.

И вышел из комнаты. Он знал, в чем состоит великая цель Якова, и даже от мысли о ней его бросало в дрожь. И, спроси кто у него, была ли это дрожь восторга или же ужаса, он не смог бы ответить с определенностью.

Визит девятый

С утра Клюев встречался с рабочими своей фабрики. Или, лучше сказать, мастерами – потому что рабочий класс часового производства представлял собой людей опытных, высокой квалификации. Ценились они выше, зарплату получали не маленькую, и условия труда у них были на зависть многим. «Это вам не грязный, шумный завод, где рабочий получает пять копеек и крутит ручку пресса день деньской», – говаривал Карл Поликарпович журналистам еще дома, в Империи. И впрямь, тонкая работа, точные механизмы, миниатюрные детали… Ни пылинки в цеху, тишина и порядок. Фабрика Клюева занималась настенными, напольными и карманными часами, механическими игрушками, производила небольшое количество барометров и музыкальных шкатулок – словом, все, что требовало мелкой механики, пружинок и шестеренок. Собрались в столовой – чистой, опрятной: вышитые скатерки на столах и занавесочки, цветы в вазах и мягкие стулья. Повариха разнесла чай и сырники, щедро политые сметаной. Карл Поликарпович обсудил потребность в расширении цеха по производству «Скиллы» – заказы сыпались на голову, как спелые яблоки урожайной осенью. Мастера выслушали наказы Клюева, покивали и согласились, мол, раз нужда есть, переквалифицируемся. Ни споров, ни революций – отчасти оттого, что Карл Поликарпович о людях своих заботился и обращался всегда вежливо, как говорится – «имел подход». Но и поперек своего решения, если уж принял его, никого не пущал, не без того.

Старший мастер, Николай Христофорович Царев, достав записи их папки жесткой бумаги, изложил Клюеву свои соображения. Старшим он был вовсе не по возрасту – ему едва минуло тридцать два, но даже старики признавали, что умен и опытен он не по годам, руки у него золотые, и есть в нем смекалка особого, часовщического рода: умение прозревать механизмы вовнутрь, и в уме, еще до того, как они собраны. Лицо у него было скуластое, глаза с прищуром, чистый татарин, если б не густые пшеничные усы.

– Понадобится время, Карл Поликарпович, – сказал мастер, – и матерьялы на перестройку цехов, но это вы и без меня понимаете. Еще люди нужны, но чужаков звать не хотелось бы.

Клюев кивнул: разумно подмечено. Он и сам был бы против.

– Я вот что думаю – выписать из Империи знающих парней, кто на фабрике вашего батюшки работает. Но тут, конечно, необходима ваша помощь, Влад Поликарповичу письмо написать. Мои братья оба у него работают, светлые головы. Список я составил, все наши, родственники или ученики.

Клюев снова молча поддержал предложение Царева, склонив голову.

– Ну и напоследок, уж не знаю, не уверен, говорить ли вам… приходили к нам давеча на фабрику…

Мужчины стали переглядываться, то ли с беспокойством, то ли со стыдом. Карл Поликарпович насупился – мастера что-то от него скрывают? Или… неужто конкуренты переманивать приходили?

– Агитировали, – коротко сказал Николай Христофорович, и неодобрительно поджал губы. – Вступайте, говорили, в рабочую партию.

– Социал-демократическую? – Тяжело вздохнул Клюев.

Мастер подглядел в записи.

– Да, Карл Поликарпович. Социал… эту самую.

– И как только на Остров пролезли… – Посетовал фабрикант, но внутренне успокоился, не так страшна новость оказалась. Конкуренты были бы хуже.

– У них, сказали, съезд в Лондоне был, – прошамкал Бугорский, можно сказать, патриарх часового дела: он при отце Клюева уже был мастером. Видел он сейчас плохо, даже очки не помогали, но удивительно обращался с механизмами на ощупь. Бывало, что при обточке кто-то из молодых пропускал такую мелочь, что и в лупу не разглядишь, а Бугорский повертит в сухих пальцах шестеренку, и укажет на неровность. Старик продолжил, и на лице у него было написано почти детское недоумение: – Говорили, надо нам скинуть каких-то эксплуататоров. А где ж их тута взять? Я им так и сказал – все эксплуатиции в Африке.

– Экспедиции, – поправил кто-то из младших мастеров, но на него зашикали.

– Правильно вы мне сказали, – одобрил Клюев. – Доложу, куда надо. Вот поналезла всякая шелупонь, что противники прогресса, что эти… Ну, если это все…

– Так это, Карл Поликарпович… – старший мастер кашлянул смущенно. – Они на воротах фабрики свою эмблему – шестерню намалевали.

– Оттерли?

– Не смогли. Краска въедливая дюже оказалась. Но ничего… – Николай усмехнулся. – Мы поверх часовые стрелки подрисовали и подписали – «Фабрика Клюева».

Мастера засмеялись, Карл Поликарпович тоже.

– Вот же ж, художники… – Клюев довольно оглядел шутников. – Полиции сообщу, ребятки. Ну, за работу.

В час дня пришел наладчик из компании Белла, установить телефон. Изобретение было лишь сравнительно ново, в крупных городах уже вовсю пользовались этими полезными приборами. На Острове же с телефонами дело обстояло туго. Связать острова Силли с материком – это было из разряда сказки, хотя, по слухам, обсуждали возможность соединения телефона с радио для таких случаев. Сам остров Св. Марии был слишком мал, чтобы протягивать тут телефонные кабели – практически до любого места можно было добраться на паромобиле или же велосипеде за час, не больше. Однако компания Белла совершила нестандартный ход, который ожидаемо поднял ее престиж – предложила Совету поставить аппараты бесплатно в каждом доме, на каждом заводе Острова. От такого Совет отказываться не стал. Недостаток у телефона был только один – уж очень он был непривычный, на вкус многих. Вот и Карл Поликарпович, хоть и имел опыт пользования аппаратом, когда жил в Санкт-Петербурге, стыдно признаться, все еще подходил к машинке с неким пиететом. А супруга его, Настасья Львовна, и вовсе отказывалась снимать трубку, когда раздавался трезвон на весь дом.

На два часа у Клюева был записан брадобрей – он приходил прямо к нему в рабочий кабинет, который запирали на время «экзекуции», как называл бритье Карл Поликарпович. Вечером предстояло первое для Клюева заседание Совета, и фабрикант готовился к нему со всей тщательностью. Внешний вид само собой, но и предметно, по науке, он с новейшими новостями ознакомился. Ударить в грязь лицом ему не хотелось, а еще больше – подвести Якова, который за него поручился, как за «дальновидного промышленника».

Карл Поликарпович сноровисто влил молоко в чай, не пролив ни капли, и обратился к соседу, утонувшему в кресле голландцу с большими бакенбардами, Ван Мееру:

– Вуд ю лайк сом ти?

– No. – Коротко ответил тот, лишая Клюева возможности попрактиковаться в языке. Впрочем, одну фразу, приличествующему данному случаю, Карл Поликарпович вспомнил:

– Аз ю виш.

Он, еще четверо членов Совета и какие-то неясного ранга люди расположились в курительной комнате Дворца Науки, где вот уже три года заседал Совет и рассматривались вопросы полезности того или иного изобретения. Название «Дворец» сильно льстило трехэтажному особняку в георгианском стиле. Внутри его, впрочем, отделали на зависть иным правительственным резиденциям – дорогие ковры, зеркала, картины, паркеты наборного дерева и мебель старинная. К этому – вышколенную прислугу, как неизменный атрибут богатства и власти.

Пробило семь. Почтенные члены Совета не торопясь потушили толстые сигары и потянулись к выходу, переговариваясь между собой о погоде. И до того обсуждали ее же: как ни вытягивал шею Карл Поликарпович в надежде услышать хоть что-нибудь о передовом крае науки, слышал только малозначащие фразы о дожде, да о тумане, что три дня назад накрыл город.

Звуки шагов заполнили широкий коридор, уставленный бюстами различной степени значимости. Карл Поликарпович влился в хвост процессии, не привлекая ничьего внимания – да и с чего бы? Какой-то фабрикант… Слева и справа на Клюева, кто с грустью, кто с торжеством, кто с верой в грядущие поколения, смотрели мраморные головы ученых. Ньютон, Байен, Декарт, Фуко, Максвелл… И – на душе у Карла Поликарповича потеплело, – Ломоносов. «Эх, Михайло Васильич…, – подумал Клюев, переглядываясь с бюстом. – Один вы половины этих умов стоите…». Светило российской науки ответил ему безмятежным взглядом каменных глаз.

Зал для собраний напоминал лекторий какого-нибудь крупного университета. Или арену гладиаторскую, как подумалось Клюеву. В центре – площадка для выступающих, а по кругу возвышались ряды сидений. На входе фабрикант задержался, разглядывая чудной потолок – на нем светились звезды, уложенные миниатюрными лампочками в созвездия. Члены Совета расселись на первом ряду, самом низком, остальные – такие же «совещательные голоса», как и Клюев, повыше. Людей было даже как-то слишком много. Карл Поликарпович замялся на ступеньке прохода, не зная, куда сесть, и тут услышал тихое:

– Пст! Пст! Карл Поликарпович… Сюда.

В третьем ряду Клюев увидел, к своему изумлению, Жака. Тот махал ему рукой призывно и улыбался. Причем, что больше всего поразило фабриканта – без всегдашней своей язвительной усмешки. Менее всего Клюеву хотелось бы сидеть с этим субъектом рядом, но если он будет вести себя прилично… Тем более что на него уже начали оглядываться. Карл Поликарпович протиснул свое крупное тело между сиденьем и… да, ему живо вспомнилась школа – партой. Только что эта была не разукрашена процарапанными надписями вроде «Капитошка-картошка», а покрыта дорогим зеленым сукном. К каждому месту прилагались графин с водой, стакан, папка с чистыми листами бумаги, и писчий набор.

– Как здоровье Адама? – Вежливо поинтересовался Клюев у Жака. Тот махнул рукой:

– Идет на поправку. Врач прописал ему покой и апельсины.

Слуга в ливрее «Дворца», украшенной эмблемой Острова Науки – микроскопом в круге шестеренки, – устанавливал на «арене» большую доску для лекций.

– Яков Гедеонович вторым выступает, – расщедрился на беседу Жак. – Вы программку читали?

И он ткнул пальцев в небольшую книжицу, чей уголок высовывался из-под папки. Клюев раскрыл ее и нашел глазами строчку: «Шварц Я. Г. доклад «Искусственный разум – современные достижения».

– Разум? – Не сдержал изумления фабрикант – Я думал, он про электрический двигатель будет рассказывать…

– Вы сильно отстали от жизни, калюпчик, – Жак издал тихий смешок, а Карл Поликарпович даже расслабился, завидев белозубую, издевательскую улыбку француза: жаково дружелюбие вызывало у Клюева смутные подозрения в том, что мир катится в неправильную сторону. – Вчерашний день ваш электро-двигатель. С ним уже все решили на предыдущих заседаниях.

– Предыдущих? – На Клюева явно напал какого-то рода ступор, и он мог только односложно вопрошать.

– Ну… – Жак поерзал на сидении, звякнул графином. – Неофициально, со дня вступления Якова Гедеоновича в должность, они с Советом встречались уже раза четыре. С последствиями, – совсем уж туманно закончил помощник Шварца.

На них зашикали – в зале потух общий свет, а площадка в центре лектория наоборот, осветилась яркими электрическими лампами. Карл Поликарпович попытался глянуть в список докладов, да поздно, уже ничего не разобрать было. На площадку вышел средних лет мужчина, грузного телосложения, с детским лицом и словно бы мятыми бакенбардами.

– Моя работа… – начал он, чуть заикаясь от волнения, потом обернулся резко, будто ожидал увидеть позади шпиона, перевернул пару листов с таблицами на доске. – Посвящена в основном… основана на работах Ивановского… о вирусах…

Из темноты зала кто-то произнес с сильным акцентом:

– Пресьтавтьес пожальюста.

Докладчик вздрогнул, будто и впрямь собрался «преставиться», потом догадался, что от него всего-то хотят услышать имя.

– Домбровский Милош Казимирович, Варшавский университет, профессор физиологии…

– Благотарю. Продолшайте.

Поляк кашлянул и принялся сначала косноязычно, потом, осмелев, все четче, излагать постулаты доклада. До Карла Поликарповича долетело едва слышное бурчание со всех сторон, он непонимающе заозирался, но потом понял, что это переводчики шепчут членам Совета, толкуя речь Домбровского. Тема Клюеву не была близка, бормотание усыпляло, так что какое-то время он клевал носом. Затем его в бок остро ткнул локтем Жак:

– Карл Поликарпыч, Яков выходит.

Прислуга унесла таблицы с выкладками поляка, выдвинули грифельную доску. Клюев протер глаза. На научную арену вышел Шварц. По сравнению с предыдущим оратором он выглядел более уверенным в себе, однако Карл Поликарпович заметил, что и Яков, прежде чем начать, замялся и оглядел невидимую аудиторию. «Иезуитство какое-то, – подумал Клюев, – стоишь на свету, на тебя из темноты пялятся…»

– Вопрос создания искусственной жизни, или, по-иному, искусственного разума – сиречь, созданного не природой, как считают дарвинисты, и не Господом Богом, как считают остальные, а человеком, возникал перед учеными давно. – Начал Яков. – От Арнальдуса де Вилланове и Авиценны до Парацельса и Левенгука – и далее, как я имею честь обрисовать почтенной аудитории, – секрет зарождения искусственной жизни будоражил великие умы. Но посмотрим, что за рецепты предлагаются нам в научных трактатах алхимиков. «Собрать майскую росу в полнолуние, добавить три части крови от чистых душою людей, запечатать сосуд в конском навозе…». Я бы еще для красного словца добавил – «протанцевать голышом вокруг три дня»…

В зале засмеялись. Клюев неуверенно усмехнулся. К чему Яков затеял этот балаган?

– Однако мысль о создании, творении рук человеческих все не оставляет нас. Почему? А собственно, почему нет, спрошу я. Но подход здесь должен быть принципиально иной. Только век девятнадцатый чуть приоткрыл завесу тайны над этим вопросом. Удивительная счетная машина Бэббиджа, о которой вы все наверняка наслышаны, позволила производить математические расчеты со скоростью, сопоставимой с человеческой и даже превышающей ее. Никаких яиц черного петуха, никакой росы в навозе – простая механика и логика. А, как гласит основной закон науки – единожды открыв некий принцип, можно совершенствовать его почти до бесконечности. Если машинка Бэббиджа могла производить логарифмические и арифметические вычисления с шагом в пять-шесть интервалов, почему бы не увеличить это число? Пятьсот, шестьсот, пять тысяч…

Яков повернулся к доске и быстро набросал цифры.

– Отвлечемся на минуту. Вот человек… обычный человек, вроде меня или любого из вас. Что происходит у него в голове с точки зрения логики? Возьмем простой пример. Некоему Джонсу в кафе предлагают чай с булочками. Он задумывается, соглашается, пьет чай, ест булочки – платит и уходит. С точки зрения математики – все что произошло, можно отобразить вычислениями. Джонс подсчитывает, сколько у него при себе денег. Хватит ли ему и на чай, и на булочки? Прислушивается к себе, есть ли желание перекусить. Да, оно есть… – Яков начертил на доске один за другим два плюса. – Ему приносят заказ – он пробует чай – не горячий ли? Температура его устраивает, он пьет. И ест. – Еще два плюса появились на черной поверхности. – Он достает деньги и отсчитывает цену заказа плюс чаевые.

Шварц размашисто прибавил еще один плюс.

– И все… остальное – какая погода стоит на дворе, то, что он поругался с женой утром, цены на овес, цвет волос официанта, название улицы, на которой расположено кафе – несущественно для действия, произведенного Джонсом. Он заказал-употребил-оплатил. Даже если какой-то из вышеперечисленных фактов и является существенным, его тоже можно внести в уравнение. Цены на овес? Пожалуйста: Джонс знает, что ему предстоит купить корм для лошади, а тот подорожал… опять вычисления, и Джонс заказывает лишь чай, экономя на булочках. И так далее.

Ни вздоха, ни скрипа не раздавалось в зале во время выступления Шварца. Лишь вполголоса бубнили переводчики.

– Вернемся к счетной машине Бэббиджа… Возможно ли с ее помощью создать искусственный разум? Да, отвечу я. Что мы получим в итоге? Подобие человека, способного действовать в нашем мире, принимать решения, обдумывать поступки. Без эмоций, без страстей и страхов, сожалений, психических расстройств, обид, злости, любви, авторитетов, лести, выгоды, обмана, легкомыслия, задней мысли, нерешительности… Холодный разум без человеческих недостатков, ограниченный лишь заданными параметрами, а по сути – не знающий границ в совершенствовании. И тут возникает вопрос… Существует ли такая машина? Улучшенный вариант разностной машины Бэббиджа?

Яков сделал паузу, оглядел зал.

– Есть. Я создал ее. Она в тысячи раз превосходит свою прародительницу из прошлого века. Основана она на несколько других принципах и технологии, но по сути она – венец той идеи. При доработке возможно увеличить ее мощность еще в тысячи раз. И тогда… тогда, господа, мы совершим самое великое открытие, к которому стремится человечество с тех самых пор, как был проведен первый опыт, как зародилась наука – мы сможем создать искусственный разум.

Клюев едва слышно вдохнул. Пальцы его, вцепившиеся в стол, побелели. Его посетило странное чувство – он вдруг вспомнил механизм, игрушку, сделанную для него отцом, давным-давно. Маленький металлический шарик катился по желобку, сваливался в специальные отверстия, двигал уравновешенные детали, стремясь по спирали к следующему желобку – падал и снова катился… И, хотя можно было протянуть руку и снять шарик, прервать его путешествие, Карл так и не решался – его завораживало это целенаправленное, просчитанное движение. Завораживала неизбежность движения шарика, который всегда достигал конечной точки. Нечто подобное он ощущал сейчас.

«Яков, Яков, что ты делаешь?», – хотел выкрикнуть Карл Поликарпович, но не смог.

Шварц медленно стер свои каракули с доски и повернулся к зрителям. Внезапно, словно гром в сухую погоду, на зал обрушился оглушительный шум аплодисментов. Яков поклонился, пряча на губах улыбку.

Зажегся верхний свет, не особо яркий, но после полной темноты на несколько мгновений ослепивший Карла Поликарповича. Он прикрыл глаза и постарался угомонить расшалившееся сердце. «Отчего я так волнуюсь?», – подумал он удивленно. Открыв глаза, он увидел, что присутствующие начали расходиться. Желая поскорее переговорить с Яковом, он приподнялся, но Жак, ухватив его за рукав, весьма грубо потянул назад, на скамью.

– Куда вы? – Прошипел француз. – Сядьте! Еще не все…

Сил для спора Клюев в себе не нашел, потому просто сел обратно, и принялся наблюдать, как присутствующие один за другим покидают лекционный зал. Жак оказался прав – уходили не все. Члены Совета, по крайней мере бОльшая их часть, остались на своих местах, вполголоса переговариваясь.

Снова появился Яков – теперь уже не на «арене». Он прошел ближе к первому ряду скамей, стал перед Советом, опершись спиной о бортик невысокого ограждения и скрестив руки на груди.

– Мистьер Шварс, мои постравльения. – Снова послышался этот голос, но в этот раз Карл Поликарпович догадался, кому он принадлежит. Высокий, худой старик с кустистыми бровями чуть наклонился вперед, к Якову. Сэр Пол Картрайт, вспомнил Клюев, представитель английской науки, Председатель Совета.

Яков сдержанно поклонился. А Жак, нагнувшись ближе к Клюеву, прошептал в самое ухо:

– Сейчас начнется самое интересное… – Тут Председатель перешел на английский, и Жак желчно прибавил: – Только вы ничегошеньки не поймете.

Клюев буквально заставил себя проглотить вертевшийся на языке ответ. Мол, накоси-выкуси. Но кукиш пальцами под столом, не удержавшись, все же скрутил. Стараясь сохранять на лице лишь легкую заинтересованность и обиду, он откинулся на спинку скамьи.

Председатель начал свою речь с того, что поблагодарил Якова за столь выдающееся открытие. Затем сказал:

– Это именно то изобретение, которого, как вы утверждали, не хватало нашему проекту?

– Да, – подтвердил Яков. – Как я уже говорил, недостаточно просто создать совершенное оружие. К нему еще должен прилагаться совершенный солдат. Идеальный воин, рыцарь без страха и упрека, если угодно. Тот, кто беспрекословно выполняет приказы и идет в атаку даже перед превосходящим огнем противника.

– Надо ли было выносить это открытие, – задал вопрос голландец, Ван Меер, – я имею в виду искусственный разум, на всеобщее обозрение? Не лучше ли было обсудить его на закрытом заседании?

– Создание «Бриарея» потребует мощности всего Острова, – покачал головой Шварц. – И помощи ученых самых разных направлений. Без объявления столь трудоемкой цели мы не смогли бы использовать ресурсы других стран – каждая из которых, внеся свой посильный вклад, получит в результате конечный «продукт».

– Да, люди стали бы задавать вопросы, – поддержал Якова Председатель. – Почему это простому русскому ученому… – тут он издал сухой смешок, который подхватили представители Франции и Германии. Яков же криво улыбнулся. – …выдается карт-бланш на одно-единственное изобретение… Однако я бы посоветовал все же максимально разнести создание «Бриарея» как механизма и создание его внутренней сущности.

– Естественно, – согласился Шварц. – Я предлагаю в новом строящемся районе на острове Св. Мартина расположить фабрику для производства наиболее громоздких частей, а «начинку для мозга» я смогу сделать и у себя в лаборатории.

– К вопросу об энергетической составляющей, – вмешался мсье Арно. – На чем он будет работать? На угле?

– Не только. – Ответил Яков. – Я планирую построить несколько блоков, взаимозаменяющих, подстраховывающих друг друга. Уголь, электричество, давление жидкостей. Потом…

Тут разговор оброс терминами и ушел в дебри, неподвластные знаниям Карла Поликарповича в английском языке. Тем более что почти все свои душевные силы он тратил на то, чтобы удерживать на лице скучающе-вежливую улыбку человека, который только и ждет, когда прекратится непонятная болтовня и можно будет идти домой, пить чай.

«Это не металлический шарик движется к цели… – мысли горячечно метались в голове Клюева. – Это не шарик… Это бикфордов шнур, и он зажжен, и огонь подползает к взрывчатке… оружие, Матерь Божья, оружие!».

Он повернул голову, взгляд его наткнулся на Жака, сидевшего рядом. Карл Поликарпович дернулся, как от удара, но Жак, по счастью, ничего не заметил. А Клюев судорожно притянул к себе стакан, и отпил воды, благодаря всех святых, что наполнил его заранее, иначе сейчас выдал бы себя стуком горлышка графина о стекло, так дрожала у него рука. Жак в этот момент был похож на… на Дьявола, да. Клюев никогда не был суеверным, да и особо религиозным его назвать было нельзя… Но француз сидел, не сводя глаз с Якова, подавшись вперед, и профиль его четко выделялся на свету: крючковатый нос, горящие глаза, какая-то почти сладострастная кривизна рта – и такое у него на лице было жадное, воспаленное предвкушение, напряженность, сродни той, какую можно увидеть у наркомана, тянущегося к опиуму, что сердце у Карла Поликарповича захолонуло который раз.

Члены Совета еще раз поблагодарили Шварца и откланялись. Яков бодрой рысцой преодолел ступеньки, отделявшие его от Жака с Клюевым.

– Ну, как тебе мой перформанс, Карлуша? – Засмеялся он. – Можешь не отвечать, вижу, что впечатлен. Жак?

– Все как по маслу. – Довольный француз поднялся с места. – Теперь домой?

– Да. Только захвачу пальто, оно там в задней комнате валяется. – Ответил Яков. – Карл, встретимся у бокового выхода, там мой мобиль стоит, поедем на Николаевскую, выпьем по такому случаю, ты же не против? Вот и чудесно. Жак, ты со мной, надо кое-что обсудить.

Карл Поликарпович, выдавив смущенную улыбку, направился к выходу из зала. Получил у лакея свое пальто с каракулевым воротником, оделся, лишь с третьей попытки попав в рукава. Выйдя на улицу, он глубоко вдохнул свежий, холодный воздух, который тут же прочистил голову, и прислонился к колонне, держа руку на груди. Мысли в голове беспорядочно скакали, будто бесенята в канун Рождества, когда гуляет нечистая сила. На небе высыпали звезды, крупные, яркие, настоящие. Глядя вверх, Клюев вспомнил бюст Ломоносова, стоящий одиноко среди всех этих иноземцев. «Открылась бездна, звезд полна, звездам числа нет, бездне – дна», промелькнуло в голове у Клюева. И эти искусственные созвездия в лектории… Ненастоящие… как и то, что собрался создать Яков. И ради чего? Господства над миром держав, и так уже расползшихся по континентам, словно какая зараза, от которой не существует вакцины? И Жак… он как будто бы больше Якова волновался…

Подошли, тихо переговариваясь, Шварц с помощником. Яков шел с непокрытой головой, и в свете газового фонаря, стоящего одиноко у угла здания, его волосы словно бы горели и искрились. Жак полез в мобиль, загружать и растапливать двигатель, а Яков, притоптывая от холода, стал рядом с Клюевым.

– Вот в такие минуты жалею, что не курю, – с хитрой улыбкой сказал Шварц, пару раз дыхнув, от чего в воздухе тут же образовалось облачко плотного пара. – Сейчас самое время, ожидая, пока разгорится, постоять с сигареткой… Что хмурый такой, Карл? Не понравилась моя задумка?

– Понравилась. – Коротко ответил Карл Поликарпович. – Только…

– Что только? Ну, не томи. Начал, так заканчивай, а то обижусь на такую скрытность.

– Только вот… зачем все это, Яков? – Страдальчески изгибая брови, Клюев взглянул в лицо друга. – Это же… Ради войны? Смертей, потерь близких, устрашения – ради чего?

– Э-э-э, Карлуша, а ты тот еще фрукт. – Медленно сказал Яков, прекратив приплясывать. – И давно ты по-английски стал разуметь?

– Недавно, – буркнул Карл Поликарпович, всеми силами стараясь загнать досаду поглубже – вот ведь, не сдержался, выдал себя. – Ты не ответил, Яков. Это ведь… оружие.

Он произнес последнее слово, вложив в него все презрение, что мог.

– Оружие. – Повторил Яков с легкой, словно бы даже печальной улыбкой. – А чего ты насупился? Обвиняешь меня в чем-то? Сам-то, поди, когда приехал на Остров, не погнушался контракт заключить о новом механизме для винтовки.

Карл Поликарпович задохнулся, хватив ртом слишком много морозного воздуха. Откуда Яков прознал? Ведь никто, кроме самого Клюева, да тогдашнего Председателя Совета, Ипполита Ивановича, об этом не знал…

– Но я… я отказался! – С трудом выдохнув, вскинулся фабрикант. – Отказался!

– Не по своей воле ведь, верно, Карл? Просто заказ так и не оформили, потом затянулось, потом и вовсе правление Острова сменилось… А не сменилось бы, точили бы сейчас твои мастера на фабрике курки, винты для приклада, спусковые крючки и скобы, фиксаторы да пружины… – Шварц перечислил именно те части винтовки, на производство которых три года назад чуть было не подписался Карл Поликарпович. – Так что не надо мне тут сплевывать «оружие», будто ты чист, как первый снег, а я, исчадие какое, душу продал за три тысячи рублей.

Когда Яков назвал детали, Клюев вздрогнул. Теперь, услышав от друга точную сумму первого контракта, он покачнулся.

– Давай, Карлуша, не делать поспешных выводов. – Спокойно, без злобы, сказал Яков. – Тут ведь в чем штука, дорогой мой друг… Человек – существо слабое, но агрессивное. И, хоть как ты его воспитай, сколько ни влей в уши слов о добре и справедливости для всех, все равно будет хвататься за оружие. Каменный топор, меч, ружье, пушку… Людей не переделать. Но если самые сильные державы, которые войны и начинают, будут иметь сверхмощное оружие – каждая, Карлуша, каждая страна! – то и войн никаких не будет.

– Как это? – обретя дар речи, выдохнул Клюев.

– А так. У тебя ружье, у соседа, скажем, меч. Отчего бы не захватить его огород, пока он ворон считает? Пока добежит до тебя со своей железякой, ты его раз – и пристрелишь. – Яков говорил медленно, простыми словами, будто объяснял ребенку. – А вот иначе… У тебя ружье и у соседа ружье. И ты знаешь, что если на него дуло наставишь, то и он тебя на прицел возьмет. И поляжете, в случае чего, оба. А если это ружье еще и само на войну ходит, то даже если случится конфликт, оба оружия друг друга уничтожат, а люди живы останутся. Смекаешь?

Клюев медленно кивнул, поворачивая идею Якова в голове так и эдак. Вроде выходило, что прав его друг. Карл Поликарпович кивнул еще раз, уже уверенно.

Открылась дверца мобиля и оттуда высунулся Жак.

– Задубели там небось совсем? Залезайте, растопилось. Поедем домой, у меня коньяк тридцатилетний припасен, согреетесь.

– Ну, Карл, давай, не топчись… – Яков потрепал друга по плечу, подталкивая к мобилю. – И не серчай, что тайну твою я разузнал, и от тебя скрывал. Ты тоже, вон, мне про английский ни слова не сказал. Как успехи, кстати?

– Very well, thanks for asking. – От недавних потрясений, не иначе, Клюев пробурчал это почти без акцента.

– О-о-о, Жак, слыхал? – Радостно присвистнул Яков, садясь в машину.

– Слыхал, – едко отозвался француз. – Вы, Карл Поликарпович, по-итальянски тоже глаголите, али как? Или мне, на всякий случай, стоит вспомнить навыки в китайском, чтобы вы ненароком что не подслушали?

– Хватит, Жак, – со смехом прервал его Яков и повернулся к Клюеву, устроившемуся на заднем сиденье. – Карлуша, не обращай внимания на этого «fool». Я так даже рад, в конечном счете, что ты язык изучаешь. Это развивает голову и не дает мышлению застояться. А нам с тобой, Карл, предстоят такие дела, такие дела…

– Эй, пошли, залетные! – Закричал зычным голосом Жак, дергая ручку на панели мобиля.

– Ты ведь со мной? – Перегнувшись через спинку переднего сидения, Яков пронзительно глянул на Карла Поликарповича, словно бы в душу заглядывал.

– Куда я денусь, – проворчал Клюев. – С тобой, Яков.

Визит десятый

Джилли после той прогулки в тумане и сама слегла на пару дней. Она валялась в кровати, пила наваристый бульон по рецепту тети – с тертым корнем имбиря, – и изводила посыльного, вихрастого мальчишку, заставляя его по три раза на дню носить записки в дом Шварца. Ученый неизменно отвечал, что Адам выздоравливает, чувствует себя неплохо, но гостей принимать пока не в состоянии. Хотя Джилл и сама бы не показалась на глаза молодому человеку – нос у нее распух, голос сел так, что она могла лишь сипеть, а руки и ноги отекли. «Злая судьба… – думала девушка, – быть в неведении просто ужасно… кто бы мог подумать – Ромео и Джульетту разлучали бессердечные родственники, а нас с Адамом удерживает порознь банальная слабость от болезни…». Самое ужасное было в том, что Джилл думала так почти что серьезно. Положение спас дядя, вернувшийся из Европы. Он осмотрел мрачную Джилл, хмыкнул и о чем-то переговорил с женой.

К вечеру второго дня мистер Кромби зашел в спальню к племяннице и присел на край кровати, глядя на нее поверх очков-половинок. Джилл отложила в сторону роман Бронте и приготовилась слушать. Она знала это выражение на лице дяди – он явно готовился преподнести ей какую-то замечательную новость.

– Хм. – Издалека начал мистер Кромби. – Ты, я смотрю, идешь на поправку.

– Еще один день в постели, и я взвою, – согласилась девушка.

– Ну, так у меня для тебя есть сюрприз. Поскольку наша газета, до этой поры весьма удачно конкурировавшая с островными изданиями других стран, на данный момент жизнерадостно катится в пропасть забвения, я принял решение. – Дядя глубоко вздохнул. По природе своей он был человеком тихим, деревенским, как он сам себя определял – «буколическим». И всевозможные информационные войны заставляли его нервничать, что плохо сказывалось на пищеварении, а это, в свою очередь, изрядно портило характер миссис Кромби, которой приходилось выдумывать разнообразные, но постные блюда. – С завтрашнего дня…

Мистер Кромби с сомнением оглядел красный нос Джилл и поправился:

– С послезавтрашнего дня мы выходим на работу в полном, так сказать, объеме. Никаких домашних ленивых посиделок. Откроем редакцию, а то она уже мхом покрылась, наберем еще людей… А ты получаешь официальное назначение в штат, как корреспондент.

Девушка взвизгнула и бросилась обнимать дядю. Тот смущенно поправил съехавшие набок очки.

– Ну-ну. Это означает больше работы, больше ответственности… ты готова?

– Я давно готова, дядюшка! – Воскликнула Джилл. – Только не решалась тебе сказать, что нас другие газеты теснят… А почему ты вообще забеспокоился по этому поводу? – Она подозрительно сузила глаза. – Мы можем разориться?

– Все могут разориться, – проворчал Кромби. – Мы, надеюсь, сделаем это в последнюю очередь, поскольку я купил акции «Островной компании», еще когда они только тут появились… Но с газетой дела обстоят так – либо мы считаем ее игрушкой, и она тихо тонет, либо мы беремся за дело всерьез.

– Всерьез! – Твердо сказала Джилл. – Я иного от тебя и не ожидала. А я смогу начать и завтра…

Но завтра, хоть болезнь и отступила, а нос Джилл снова приобрел привычные изящные и задорные очертания, выйти на работу ей не удалось, хотя в город она приехала. Помещение, где располагалась редакция, пришлось буквально отскребать от пыли и паутины, чем занялась армия нанятых уборщиков; дядя взялся за отбор претендентов на должности штатных журналистов и корректоров, а Джилл… Она решила навестить Адама. И пусть в своей последней записке мистер Шварц все так же настойчиво предлагал ей «подождать более подходящего случая», девушка была настроена на встречу с предметом своих чувств. В конце концов, уж за три дня можно достаточно поправиться… а если Адаму стало хуже, ей тем более следует знать. Джилл направилась к дому изобретателя пешком, благо идти пришлось недалеко. Была середина дня, значит, даже больной, Адам уже должен был проснуться.

Ветер, дующий с моря, приносил запах соли и водорослей. Светило солнце, воздух вскипал прохладой. Джилл прижала к подбородку воротник пальто, защищая шею от холода. Николаевская была непривычно тиха и пустынна, только звенел где-то вдали колокол на башне с часами, да играла в одном из двориков дребезжащая шарманка.

Девушка дернула звонок и воинственно задрала подбородок, готовясь к встрече со Шварцем лицом к лицу. Но дверь открыл его помощник, сеньор Мозетти.

– Мисс Кромби…

– Я к Адаму, – решительно заявила Джилли.

– Он не принимает, – отрезал итальянец, с интересом ее разглядывая.

Джилл растерялась. Заготовленная пылкая речь испарилась из головы в один миг. Она почувствовала, как губы против воли начинают дрожать, а глаза наполняются слезами.

– Пожалуйста… мне очень надо его увидеть… – прошептала она.

Жак вздохнул. Поглядел вглубь дома, потом снова на нее.

– Хорошо, проходите. – Он открыл дверь пошире. – Не могу отказать, когда меня умоляет такое прелестное создание… Яков Гедеонович отсутствует, так что минут двадцать у вас, думаю, есть.

Он принял ее пальто и, блеснув улыбкой в полутьме прихожей, сказал:

– Следуйте за мной.

Жак повел ее по коридору, через гостиную и лабораторию. Она чувствовала себя, как во сне – все казалось знакомым и в то же время чужим. Она ведь здесь брала интервью у Шварца в прошлый раз? Или в другой комнате? Поднявшись на второй этаж за своим провожатым, девушка изумленно вздохнула, невольно замедлив шаг.

– Я не знала, что у вас тут оранжерея, – сказала она Жаку. – Как красиво…

Сквозь сочную, зеленую листву тут и там блестели зеркала. Солнечный свет, падая откуда-то сверху, разбивался в них на кусочки.

– Вы пришли посмотреть на оранжерею или поговорить с Адамом? – Жак нетерпеливо потянул девушку за рукав платья.

Перед тем, как постучать в дверь спальни секретаря, сеньор Мозетти еще раз окинул взглядом журналистку, словно проверял ее решимость.

– Адам. – Два коротких удара. – К тебе гостья.

– Проходите, – раздалось из-за двери.

Джилл ожидала, что ее встретит запах лекарств, так наскучивший ей дома, и лежащий на кровати изможденный молодой человек, но Адам поднялся ей навстречу из-за стола, заваленного бумагами. Одет он был вовсе не как больной – костюм, даже галстук, все в идеальном порядке, только пиджак расстегнут.

– Мисс Кром… Джилл. – Он кивнул и покосился на Жака.

Тот, с видом заправской дуэньи строго погрозил молодым людям пальцем и с ухмылкой скрылся в коридоре.

Джилл замешкалась, не представляя, с чего начать разговор. Адам стоял посреди комнаты, как истукан, и молчал. Тогда девушка осмелилась начать разговор первой.

– Ты уже выздоровел…

– Да.

– Я тоже простудилась… после того, как там, на холме, ждала тебя… О, я знаю, ты не виноват, ты попросил мистера Шварца предупредить меня, но он запоздал. – Не в силах остановиться, Джилл все говорила, говорила. – Ты не представляешь, удивительно, правда, мы оба простудились… Мне давали имбирь. О, и у меня новости. С завтрашнего дня я буду работать тут, в городе, и мы сможем чаще видеться. Здорово, правда?

– Наверное, – рассеянно отозвался Адам. Джилл хотелось подойти к нему, обнять, но отчего-то она словно вросла в пол.

– Ужасно… воспаление легких… Неудивительно, ведь поднялся такой мокрый туман. Я говорила, что ждала на холме в тот вечер? Я не знала, что ты заболел, и ждала… и там был туман, и мне показалось…

– Что показалось?

– Пустяки… я такая глупая. Мне показалось, что я видела тебя у обрыва… Но этого, конечно же, не может быть.

Адам кивнул, отводя глаза.

– Ты… тебя ведь не было там, да?

Джилл не могла бы объяснить, зачем ей понадобилось расспрашивать Адама именно об этом, ведь мистер Шварц все объяснил; но некое шестое чувство, а, может, женское чутье, подсказывали ей, что Адам что-то скрывает.

– Не было. – Тихо ответил молодой человек. – Я был дома. Заболел. Не смог прийти. Прошу прощения.

Тут Джилл со всей ясностью поняла – Адам лжет. Он никогда ей не врал, он вообще не говорил ни слова неправды, но сейчас его пустой взгляд, то, как он избегал смотреть на нее, неестественно опущенные плечи – все буквально кричало о лжи. Внутри Джилл поднялась волна возмущения.

– Это мистер Шварц велел тебе говорить это? Он, да? – Позади скрипнула дверь, но Джилл в волнении не заметила тихого звука. – Почему? Что произошло? И что за власть он имеет над тобой?

Кто-то ухватил девушку за плечо и довольно грубо развернул к себе. Она чуть не вскрикнула, но увидела, что это помощник Шварца. Жак, нахмурившись, потянул ее к выходу. Адам даже не шелохнулся, когда Мозетти уводил ее, и последнее, что она увидела, бросив взгляд в комнату – поникший силуэт юноши.

– Мисс, не стоило мне вас пускать… – Зашипел Жак, намертво вцепившись в локоть Джилл. – Я-то, идиот, решил, что вы его облобызаете да повздыхаете, а вы что устроили?

– Но я… – Девушка едва не спотыкалась, так быстро ее тащил за собой итальянец.

– Basta, – не слушая ее, продолжал шипеть Жак. – Ни слова больше. Мне следовало догадаться, что ваша журналистская натура возьмет верх… Вопросы, вопросы… О, женщины, имя вам – коварство!

Они пробежали мимо оранжереи и уже начали спускаться по лестнице, как вдруг внизу хлопнула дверь.

– Жак! – Раздался голос изобретателя.

Мозетти остановился так резко, что Джилл, совершив пируэт, как в танце, развернулась и, чтобы не упасть, уперлась руками Жаку в грудь. Он прижал девушку к себе, тонкими горячими пальцами прикрыл рот.

– Тш-ш-ш, colomba mia, слушайся меня и все будет хорошо, – прошептал он, наклонившись к самому ее уху.

– Жак! Спускайся, ты мне нужен. Нам надо ехать во Дворец. Заседание! Если ты до сих пор в объятиях Морфея, я устрою взбучку вам обоим! – Голос Шварца, казалось, проникал во все уголки дома, отражаясь от стен. У Джилл на краю сознания, ошарашенного равнодушием Адама, внезапным возвращением хозяина, и, более всего – реакцией Жака, который, похоже, был сильно напуган, промелькнула дикая мысль: что дом – это огромная труба, гигантская раковина, завитая по спирали, как рог морского бога.

Мозетти тем временем открыл небольшую дверцу в стене сбоку и втолкнул Джилл в какое-то небольшое помещение, вроде чулана.

– Сиди тихо, голубка, – сказал Жак. – Мы с патроном скоро уедем, и тогда выбирайся, и беги отсюда без оглядки, поняла? – Джилл лишь судорожно вдохнула, и Жак повторил с нажимом: – Поняла?

– Да.

– И не вздумай снова заявляться к Адаму. Просто выметайся из дома через десять минут.

Он прикрыл дверь, и Джилл оказалась в полной темноте. Она прикусила перчатку, чтобы совладать со рвущимся наружу криком. Детские страхи обступили ее – она боялась темноты, с тех пор как в пять лет случайно захлопнула за собой крышку погреба и не смогла ее поднять. Джилл прислушалась – голоса Шварца и Мозетти раздавались приглушенно, но разобрать, о чем они говорят, было возможно. Жак спросил, что Яков Гедеонович наденет, тот бросил вскользь: «Как всегда». Жак сказал: «Я отправлю Адама на почту, проверить, не привезли ли посылки». Изобретатель не ответил. На какое-то время воцарилась полная тишина, лишь дом скрипел устало и зловеще. Джилл протянула руку вбок – пальцы наткнулись на что-то шершавое. Длинная деревянная палка… Похоже, половая щетка. «И впрямь чулан, – подумала девушка. – Десять минут… надо считать, чтобы не пропустить время…».

Внизу, в прихожей, Яков оглядел женское пальто, висевшее на вешалке. Жак спустился сверху, улыбаясь до ушей. Яков уже было открыл рот, чтобы поддеть помощника фразой о неуместных свиданиях, как тот, округлив глаза, сначала прижал палец к губам, потом поднял его, указуя наверх.

– Кто? – прошептал Шварц.

– Маленькая голубка, журналистка, – так же тихо ответил Жак. – Выволок ее от Адама как раз в разгар истерики.

– А как она туда вообще попала?

– Mea culpa, патрон. Больше не повторится, я ее порядочно напугал.

– Кем? Мной? – Беззвучно рассмеявшись, уточнил Яков.

– А были другие варианты? Меня девушки не боятся, я слишком обаятельный, – парировал Жак и уже громко произнес: – Я отправлю Адама на почту, проверить, не привезли ли посылки.

Яков покачал головой, как будто не одобрял таких детских забав, но в глазах у него плясала смешинка. Затем притянул к себе Жака и тихо сказал:

– Развлекайся, как хочешь, но чтобы она не путалась больше под ногами.

Жак вытянулся в струнку и по-военному отдал честь.

Досчитав до шести сотен, девушка прислушалась снова. Ни звука. Джилл толкнула дверь, и та с тихим скрипом открылась. Присущее ей упрямство заставляло пойти назад, к спальне Адама, чтобы расспросить его подробнее, получить ответы – но девушка напомнила себе: Жак позаботился о том, чтобы секретарь также покинул дом. Джилл спустилась вниз, ежеминутно оглядываясь через плечо. Накинула пальто и выскочила из дома, прикрыв за собой дверь. Щелкнул замок, она пару раз подергала дверную ручку, отбежала за угол… и, прислонившись к каменной стене особняка, разрыдалась.

– Чудовищно, просто чудовищно… – сквозь всхлипы пробормотала она. – Боже, у меня опять распухнет нос…

Джилл огляделась и, приметив на противоположной стороне улицы кофейню, чьи окна светились ярким, теплым светом, направилась туда – привести в порядок как внешний вид, так и нервы. Она заказала большую кружку какао, пару круассанов и кусочек торта с вишней. Сладости сотворили чудо – уже через полчаса Джилл успокоилась, и даже нашла объяснение происходящему. Наверняка Шварц имеет какое-то влияние на Адама. Скорее всего, поскольку, как Джилл знала, родители молодого человека умерли, когда он был еще совсем мал, изобретатель стал его опекуном. Вырастил его, воспитал – и по какой-то причине держит его в строгости. Ей не впервой было наблюдать, как строгие родители, считая, что любовь, да и вообще любые сильные чувства, отвлекают их чадо от более важных дел, запрещали детям общаться со сверстниками. Правда, в основном это касалось именно детей, в крайнем случае – подростков. Но Шварц, похоже, являл собой тип особо деспотичного родителя. И поделать тут ничего нельзя было, как бы ни было Джилл больно и обидно. Если бы сам Адам хотел восстать против Шварца, бросить вызов его авторитету во имя любви… Но молодой человек, похоже, либо был слишком напуган возможным наказанием, либо… да, призналась себе Джилл, либо недостаточно сильно ее любил. А, может, никакой любви и в помине не было? В расстройстве девушка уронила кусочек круассана в какао.

«Соберись, Джилл, – сказала она себе. – Нет у него к тебе чувств… и что? Значит, ты себя обманывала, только и всего. Пора повзрослеть. У тебя впереди чудесная карьера. Сконцентрируйся на ней».

Джилл сидела за столиком у окна, и миниатюрная лампа под апельсинового цвета абажуром, стоящая на столике, хорошо освещала ее фигуру. Взгляд девушки заскользил по прохожим, идущим по улице мимо кофейни… и она увидела Адама. Он шел по тротуару, возвращаясь домой; подмышкой у него был зажат пакет в оберточной бумаге. Джилл схватила меню и, открыв его, загородила широкими листами лицо.

«Карьера, Джилл… карьера».

Карл Поликарпович вернулся домой поздно. Он изрядно выпил, отмечая триумфальное выступление Якова на заседании Совета. Хорошо, супруга уже спала и не имела счастья наблюдать, как он долго, с укоризной выговаривал шнуркам на ботинках, не желающим развязываться. С утра Клюева мучило похмелье, и на фабрику он пришел в скверном расположении духа.

Переложив бумаги из одной стопки в другую раз пять, Клюев взял со стола колокольчик и позвонил.

Дверь открылась, и в проеме показался «Петруша», как ласково его именовал Клюев, по паспорту Петр Игнатьевич Певцов. Этот молодой вундеркинд, работающий у Карла Поликарповича четыре года, отличался цепкой памятью, острым умом и безграничной преданностью. До того, как он встретил Якова, Клюев всерьез подумывал о том, чтобы со временем передать семейное дело Петруше – ведь им с Настасьей Львовной Бог детей не дал. Конечно, до ухода на покой было еще далеко, Клюеву всего-то стукнуло пятьдесят в тот год, когда он покинул родину и отправился на далекий остров у берегов Англии, но Карл Поликарпович любил поговорить о том, в чьи руки он готов отдать свое детище – фабрику. Так что Петруша был прекрасно осведомлен о планах на будущее… но, к его чести, когда Клюев, с присущей ему обезоруживающей честностью, объявил год назад, что изменил завещание и намерения свои в пользу Шварца, Певцов не обиделся, не озлился и камня за пазухой не спрятал.

– Петруша, голубчик… – Клюев указал секретарю на кресло напротив стола. – Садись, потолкуем…

Мысль, приведшая Карла Поликарповича к тяжелому, но необходимому решению, зрела у него долго. И, если продолжать аналогию, созрела и сорвалась с ветки лишь вчера.

– Есть у меня для тебя задание крайней важности. – Солидно, тяжело произнес Клюев.

Петруша кивнул, достал из-за уха карандаш, послюнявил его, а из кармана извлек блокнот.

– Нет, не пиши, так запомни. Это дело не для бумаги… – Карл Поликарпович чуть выпятил нижнюю губу. – Есть некий субъект, Жаком зовут. Ты его знаешь, он у Якова Гедеоновича в помощниках.

Певцов кивнул снова, и правильное лицо его приобрело задумчивое выражение. Он с первой встречи напомнил Клюеву молодого Качалова в роли Чацкого. Карл Поликарпович видел пьесу не раз, специально ездил в Москву на представления. Такой же ухоженный, тонкий… Вернее, так мог бы выглядеть Чацкий в молодости, еще когда не столкнулся с циничностью мира.

– Этот самый Жак, по фамилии, как он утверждает, Мозетти… – Продолжил Клюев, отвлекаясь от воспоминаний, – субъект весьма темный и возможно, даже опасный. Я, как ты знаешь, за Якова всей душой… А Жак этот воду мутит. Вчера на заседании… – фабрикант потемнел лицом. – А, неважно. Главное, он толкает патрона своего к делам неприятным и грязным. А Яков, чистая душа, он же в первую очередь ученый, ему задача важна, головоломка.

Версию об адском происхождении Жака Карл Поликарпович отмел еще с утра, когда мир предстал в отрезвляюще-реалистичных тонах. Это его вчера не иначе как выступление так огорошило. Но мысль о том, что жаково прошлое, и, следовательно, его намерения, могут поставить под угрозу дружбу Якова и его, Клюева, преследовала фабриканта давно. Не говоря уж об успехе общего дела.

– Я тебе расскажу все, что знаю, а дальше – на твое усмотрение. Расследуй, ищи. Надо будет, поезжай в Европу. Выясни про него все, что только можно. Меня интересуют даже самые малости, факты, даже невероятные, все – кто был его отец, дед, прадед…

– Понял, Карл Поликарпович. – Тягуче растягивая гласные, ответил Петруша. – Вызнать все до самого последнего колена.

– Вот что я знаю про него… – Клюев покопался в ящике стола, запиравшемся всегда на ключ, который фабрикант носил с собой, и достал тонкую папку. – Тут немного, но с этого можно начать… была у него жена, носила фамилию Мозетти, в девичестве, как-то Яков упомянул, Жерар. Адвокатов ее, которые сбежавшего мужа искали, зовут… Мартен и Лефебр, из одноименной конторы в Париже, к ним тоже наведайся. Ну и тут у меня по мелочи собрано… не всему можно верить, думаю – Жак тот еще прохвост, там где с его слов записано, а значит, может быть враньем, я крестики красными чернилами поставил…

Клюев передал папку помощнику.

– Когда начинать, Карл Поликарпович? – Никак не выказав удивление столь необычным поручением, спросил Певцов.

– Сколько у нас…? – Фабрикант сверился с карманными часами. – Половина первого, обед скоро. Вот сразу после него и начинай. И, Петр…

Вскочивший порывисто помощник услужливо поднял бровь.

– Дело это в строжайшем секрете, знаем только ты и я. Докладывать лично мне; если письмом, то на почту, до востребования. Все средства мои в твоем распоряжении, о деньгах не думай. Я тебе чек выпишу, и потом сколько запросишь, дам. Ну, с Богом…

Карл Поликарпович мелко перекрестил спину выходящего из кабинета Петруши. Зачем – и сам не знал, только чувствовал, что помощь всевышнего в этом деле не помешает.

Визит одиннадцатый

Наступил ноябрь, ничем, правда, не отличающийся от октября. Даже потеплело – шторма прекратились до февраля. Жизнь шла своим чередом.

Яков, на правах эксцентричного изобретателя замотавшись толстым шарфом по самые глаза, стоял утром на набережной и кормил чаек, бросая им куски хлеба. Батон, купленный им во французской булочной за углом, был горячий и пах ароматно. Небо, жемчужно-серое, навевало элегическое настроение, как и унылые крики морских птиц.

Раздалось треньканье – подъехал Жак на велосипеде, мучая звонок. Ловко спрыгнул, поставил у парапета своего железного коня и подошел.

– Так и знал, что найду тебя здесь. – Яков в ответ улыбнулся, но из-за шарфа улыбки видно не было, только морщинки у глаз появились. Жак подышал на замерзшие руки в перчатках без пальцев, которые, в совокупности с лихо сдвинутым набок кепи и «гороховым» пальто делали его похожим на авангардного художника. А вот в Империи его бы приняли за агента охранки, если бы не нелепый головной убор.

– Какие новости? – В голосе Якова особого интереса не слышалось. – Дай-ка угадаю: никаких. Бумажки путешествуют по коридорам Дворца, обрастая подписями и печатями, а ничего толком не делается, так?

Жак оторвал кусок от батона, что Яков по-прежнему держал в руке, откусил.

– Именно так, патрон. Но ты же, небось, и это предвидел.

– Конечно.

Шварц вручил остатки батона помощнику, который расцвел от такого подарка, и повернулся лицом к аллее из каштанов, тянущейся вдоль набережной. Он оперся спиной о парапет, глубоко засунув руки в карманы реглана.

– А как ты относишься к поездке в Лондон?

Взгляд Якова пробегал от одного конца аллеи к другому, ни на чем подолгу не задерживаясь. Редкие прохожие, прогуливающиеся у моря, скамейки с прилипшими к спинкам листьями, передвижная книжная лавка…

– Хорошо, как же еще. Мы давненько с Острова не выбирались. Интересно… – Жак поразительно быстро расправился с хлебом, словно его неделю не кормили. – В свой прошлый визит… или позапрошлый, не помню – да и неважно, – я посещал прелестный бордель в Ковент-Гардене. Приличный, девушки все красавицы… интересно, сохранился ли он сейчас.

– То есть, в театр тебя не тянет, – усмехнулся Яков.

– А что я там не видел?

– Пьесы Уайльда, например.

– Старье, – фыркнул Жак. – Сейчас ставят этого… Голсуорси. Но я предпочитаю классику, а ее уже наизусть знаю. Вообще-то, все зависит от того, сколько мы пробудем в Лондоне, может и на искусство времени хватит.

– Пару дней, не больше. – Ответил Яков. – Собери чемоданы и купи пару билетов.

– На пароход? Или… – Жак оседлал велосипед и застыл. – А давай на дирижабле? Я на них еще не летал, а недавно как раз пустили маршрут Сайнстаун-Портсмут-Лондон. Видел, махина, висит в аэрогавани? «Голиаф» называется.

– Бери на дирижабль. – Сразу согласился Яков. – Главное, чтобы к завтрашнему утру мы были в Лондоне. И гостиницу закажи, «Савой», например.

– Понял, патрон. – Жак отсалютовал и, неистово крутя педали, унесся прочь по набережной.

Морщинки снова собрались в уголках глаз Якова. Вот ведь, Жак… До сих пор ведет себя, как мальчишка, а лет-то ему немало, подумалось Шварцу. Впрочем, именно этой легкостью характера и авантюризмом Жак и привлек его в свое время. На деле они оба были очень похожи, просто Якова удерживали от дурачеств весьма серьезные обстоятельства… и обязательства. Тогда как Жак, пользуясь своим положением простого помощника, позволял себе относиться к жизни легкомысленно. Впрочем, иного она и не заслуживала. Яков медленно побрел в сторону дома, наслаждаясь тишиной и звенящим, свежим воздухом.

Редакция «Новостей островов Силли» располагалась на втором этаже здания, построенного еще «до Проекта», так что второй этаж был и последним. Внизу располагались книжная лавка и небольшой магазин, торгующий лампами. Архитектор, возводивший здание, судя по всему, был весьма амбициозен, поскольку украсил фасад атлантом, поддерживающим балкон. Выглядело это довольно нелепо – каменный исполин размерами явно не соответствовал дому.

Помещение редакции состояло из трех комнат – общего зала, кабинета мистера Кромби и курительной, плюс службы. Джилли устроилась за столом у окна, поближе к стеклянной перегородке дядиного кабинета. В первую же неделю девственная поверхность стола и гордая табличка «Кромби Дж., специальный корреспондент» оказалась погребена под грудой бумаг. Трудиться приходилось допоздна, обедать всухомятку прямо на рабочем месте, но постепенно редакция ожила, а последние несколько недель со скрипом, но стала на ноги. Даже произошло запланированное увеличение штата.

Мистер Кромби выбрал из претендентов трех самых перспективных, и сейчас у них заканчивался испытательный срок. Ответственной за окончательное решение дядя назначил Джилл, что ее вовсе не обрадовало. В особенности потому, что, будь ее воля, она бы уволила всех троих «журналистов».

Джилл поправила жилетку нового, «делового» костюма – юбка, рубашка, жилет с цепочкой часов, свисающей из кармана, галстук, и все в целом очень элегантно, и вместе с тем без кокетства, что ей особо нравилось, – и постучалась в дверь с надписью «Главный редактор».

– Войдите.

– Дя… – начала было Джилл, но быстро поправилась: – Мистер Кромби. Есть разговор.

Она прикрыла за собой дверь, отсекая шум в общем зале. Кто бы мог подумать, всего три молодых человека, и столько хаоса.

– Рази», – не отрываясь от письма, добродушно сказал дядюшка, – вот грудь моя.

И слегка оттянул пальцем ворот вязаной куртки. Выбравшись из дома, мистер Кромби внезапно познал прелести свободной жизни, и, вне осуждающего взгляда жены, позволял себе одеваться небрежно и раскованно.

– Я по поводу стажеров, – пояснила Джилл, присела на стул напротив дядюшкиного стола и открыла блокнот. – И новости у меня неутешительные.

– М-м-м? – мистер Кромби посмотрел на племянницу поверх очков.

– Начну с хороших новостей – они умеют читать и писать. На этом хорошие новости заканчиваются. Все трое ни разу еще не работали в газете и с трудом себе представляют, какой должна быть статья. Где ты их нашел?

– На бирже труда, золотце мое. – Мистер Кромби вздохнул и отложил перо. – Видишь ли, найти настоящих журналистов сейчас просто невозможно. А этим парням необходима работа. Вот Рори…

Джилл, при упоминании буйного ирландца, покосилась через плечо назад. Как будто иллюстрируя слова редактора, парень как раз, взгромоздившись на свой стол в общем зале, делал стойку на руках. Двое других стажеров восхищенно хлопали в ладоши.

– У него молодая жена, и ребенок только родился. У остальных дела не лучше. Не знаю, заметила ли ты, когда началось строительство мостов, город открыл въезд для рабочих, но отнюдь не всем достались места. Многие так и ютятся до сих пор в ночлежках на Виктория-стрит, ожидая, пока подвернется хоть какое-нибудь дело. А уехать домой не могут… кому-то не хватает денег, другие надеются, что работа все же появится… Эти, по крайней мере, окончили школу.

– И что теперь делать? – Расстроилась Джилл. – Они пишут какую-то ерунду. Вот, кстати… – Она достала лист из папки, лежащей на столе. – «Удивительные штуки делают на машиностроительном заводе! Паровозы, котлы, рычаги, колеса – и все это теперь бегает по Англии вдвое быстрее!»… Дядя, это язык ярмарочных зазывал.

– Ну, для начала неплохо…

– Что теперь делать? – повторила свой вопрос Джилл.

– Обучать. Лучшие кадры – это те, которые подготовил ты сам. – Дядя открыл портсигар, закурил. Еще одна вольность, буйно расцветшая без присмотра миссис Кромби. – Давай поделим их. Я возьму Джонатана и Майкла, ты – Рори. Увидишь, месяца не пройдет, а они уже будут ловко вертеть словами. К тому же, нужно использовать их сильные стороны.

– Это какие? – Кисло поинтересовалась Джилл. – Умение ходить колесом? Тогда нам надо было открывать цирк, а не газету, дядя.

– Юмор приветствуется, но умеренный, – мистер Кромби выпустил густой клуб дыма. – Эти парни вхожи в рабочую среду… а сейчас вопрос безработицы на Острове – один из самых острых. Пусть порасспрашивают знакомых и друзей, повертятся на фабриках… текст мы обработаем, и будет готовая «острая» статья. Что думаешь?

Джилл с сомнением повертела карандаш в руках. Выглядело многообещающе, но превращаться в «пролетарскую» газету? Ей бы этого не хотелось.

– Я попробую, – наконец, сказала она. – Но, если окажется, что их потолок – это будни работяг, я буду настаивать на увольнении. Мы живем в центре научного мира, в городе, где сконцентрированы лучшие умы со всех уголков планеты… Социальная ответственность это, конечно, хорошо. А безработица это, конечно плохо… Но долго мы на таком материале не продержимся. С другой стороны… – Джилл по натуре была оптимисткой. – Возможно, их удастся научить. Вернее, я надеюсь, что ты прав и у них есть мозги. В общем, посмотрим.

Она вышла в зал. Молодые люди увлеченно пинали комок бумаги, подбадривая друг друга громкими криками.

– Мистер МакЛири! – Строго позвала Джилл. Коренастый парень с копной черных кудрей, и густыми ресницами, которым позавидовала бы любая девушка, обернулся. Остальные вытянулись, словно солдаты, завидевшие старшину.

– Да, мисс?

– Пойдешь со мной. Сегодня открытие выставки передовых научных достижений, и, пока она не уехала в Лондон, мы должны написать общий обзор. Мистер Джонс, мистер Бакли – зайдите в кабинет к главному редактору, – добавила Джилл мстительно. В конце концов, дядя сам вызвался куратором к этим двоим.

– Да, мисс.

«Чего не отнять, – подумала Джилл, – они относятся ко мне с уважением».

В первую неделю она часто подмечала взгляды, что молодые люди бросали на нее. В них ясно читалось – племянница редактора, понятное дело, тепленькое местечко, дамочка просто бесится с жиру, от безделья возомнила себя журналисткой. Но как-то вечером она прочла свою статью, посвященную запуску дирижабля «Голиаф», и парни, открыв рот, внимали каждому слову с благоговением, с которым до этого слушали только пастора. С того дня они смотрели на нее так, будто ожидали, что она вот-вот начнет излагать новое «Откровение», только не про Всадников, а про чудеса науки.

– Рори… – Ирландец подошел, поправляя скособочившийся во время игры пиджак. Джилл, приглядевшись, отметила, что он на размер меньше, чем следовало бы, пуговицы едва держатся – и задумалась над дядиными словами. – Что ты скажешь насчет самостоятельной статьи, о том, как рабочим живется на Острове? Ты ведь лучше меня разбираешься во всем этом…

– Да, мисс. Очень здорово, что я попал к вам в газету, мисс Кромби. Это потому, что я ирландец, нас удача любит. Остальным не так повезло, мисс.

– Ну, это завтра… а сегодня мы отправимся на выставку. Бывал на таких?

– Нет, мисс. Мне взять блокнот?

– Конечно. Будешь записывать все, что увидишь, потом сравним заметки. Готов?

Рори кивнул.

– Тогда пойдем. Держись рядом.

Джилли, проходя по городу, не могла не обратить внимания – теперь-то, когда дядя рассказал ей о наводнивших город трудягах, – на небольшие группки людей, в основном мужчин, хотя попадались и женщины, бредущих по улицам. Они продвигались от одной лавки к другой, кто-нибудь из них зачитывал вслух «рабочих мест нет» с объявлений, висевших у магазинов и отелей, мастерских и ресторанов, и они шли дальше. Лица у этих людей были словно потухшие. МакЛири махнул пару раз рукой кому-то из знакомых, и тут же украдкой посмотрел на Джилл – увидела ли? Девушка не совсем понимала причины его поведения – не мог же он стесняться своих друзей. Но вскоре она догадалась, отчего Рори старался идти чуть впереди нее, будто они не знакомы – несколько парней крикнули вдогонку какие-то сальности про «подружку». Конкретный смысл их Джилл не уловила из-за жуткого северного акцента. Рори извинился за друзей, Джилл великодушно сделала вид, что не понимает, о чем вообще речь.

Люди в поисках работы ходили, в основном, по торговым и промышленным улицам. Девушка, чтобы не смущать лишний раз Рори, предложила перейти на широкую Флит-стрит, ее новоиспеченный коллега согласился с заметным облегчением. Джилл нахмурилась, коря себя за то, что не замечала раньше толп бедно одетых людей – явление, надо сказать, необычное для их города. Похоже, влюбленность порядком туманит мозги, решила она и прибавила шаг.

Выставка проходила за городом – вернее, в той части, которая когда-то была пастбищем Петерсена, а сейчас ее постепенно заглатывали фабрики, дороги, мастерские и склады. Джилл вспомнила, казалось бы, совсем недавно колыхавшуюся траву на четырех акрах ровного поля, веселых овечек и старика Петерсена… сварливого, машущего клюкой. Теперь вытоптанную землю бывшего пастбища заполонили выставочные стенды, площадки, машины, палатки с питьем и едой, словно толпа шумных и наглых коммивояжеров.

Посещение выставки стоило два пенса, как гласила доска у натянутой поперек ворот веревки. И веревка, и шляпа пожилого джентльмена, взимавшего плату, были украшены белыми и синими ленточками. Рори замялся у входа, глядя на надпись округлившимися глазами, рука его неосознанно ощупывала карман.

– Мы – пресса, – Джилл взяла его под локоть. – Для нас вход бесплатный.

Они бродили по выставке, записывая в блокноты свои впечатления, рекламные лозунги представителей компаний, просто отзывы горожан. Шипели вспышки фотоаппаратов, деловитые фотографы, размахивая руками, уговаривали счастливчиков стать кучнее для снимка. Джилл пожалела, что у них в редакции нет своего фотографа, но найти такого умельца было б еще труднее, чем отыскать опытного журналиста.

Всюду виднелись громкие, пафосные надписи, вроде «Величайшее изобретение», «Новое слово в технике» и даже «Венец творения рук человеческих». Особое внимание уделялось усовершенствованным паровым двигателям, освещению, технике для работ на полях. Рори отошел, заинтересовавшись машинкой для стрижки овец – как он сказал, у его дяди с тетей небольшая ферма в Ирландии, и, возможно, накопив денег, он смог бы послать им такую полезную вещь.

Однако больше всего людей столпилось у стенда с надписью «Klueff», где демонстрировался электро-мотор. Энергичный молодой человек с прилизанными волосами вещал в рупор, расписывая достоинства аппарата. Публика рукоплескала – у молодого человека язык был хорошо подвешен: ни одну шпильку из толпы он не оставлял без внимания, отвечая остроумно и в то же время вовсе не обидно. Джилл привстала на цыпочки, чтобы разглядеть механизм. Стоявшие рядом с ней джентльмены приподняли шляпы и посторонились, пропуская ее вперед. Одного из них она знала, вернее, знала, кто это – Поль Вернер, журналист «Le Nouvel Observateur». Девушка кивнула благодарно, но холодно – все же, конкуренты, – пробралась вперед и, наконец, смогла разглядеть двигатель. Ее более чем скромных познаний в механике хватало лишь, чтобы понять, что новый мотор существенно меньше паровых. Она сделала запись в блокноте, и от досады сломала кончик карандаша – похоже, она способна написать только очерк в стиле своего подопечного, про «Удивительные штуки». Уже собравшись уходить, она услышала разговор тех самых двух джентльменов, что пропустили ее вперед. Джилл сразу же поняла, что второй – тоже журналист и осталась стоять, чувствуя стыд от того, что подслушивает, но не находя в себе решимости сдвинуться с места.

– Интересная конструкция, – сказал один. – Как бы ты ее описал?

– Внушительный механизм, который разрушит со временем всю угольную промышленность, Гарри.

Джилл догадалась – второй джентльмен был легендарным Гарольдом Томпсоном, репортером «Popular Science». Недаром его профиль с крючковатым носом показался ей таким знакомым.

– Ты думаешь? – спросил американец. – По крайней мере, это произойдет не скоро. Мы еще успеем потоптаться по останкам угольных гигантов, вроде «Шеффилд компани».

– «Угроза для чистого воздуха – чем мы дышим?» – француз издал короткий смешок. – «Истощение природных ресурсов»… кстати, свежая тема, мне ее буквально вчера подбросил мой редактор. Вычитал в местной газетенке, «Новости островов», что ли…

Джилл затаила дыхание. Конечно, ей полагалось бы возмущенно фыркнуть, окатить журналистов ледяным презрением и уйти, высоко задрав голову, однако она не могла и пальцем шевельнуть.

– «Чистая энергия солнца, воды и воздуха!» – Подхватил Томпсон. – «Сама Мать-природа преподносит нам дары». Это хорошие заголовки, Пол. Звучит как призыв к перерождению.

– Или к концу света, – тут же отозвался француз. – Наверняка будут и такие статьи, главное – вовремя подхватить нужный тон. Ты представляешь себе, как взбесятся толстосумы, что сидят на шахтах? Этот аппарат лишит их огромной прибыли. Не боишься, что тебя загонят в угол, если ты слишком рьяно будешь пропагандировать электро-моторы?

– «Людская жадность против естественного сосуществования с природой»… нет, так слишком длинно. «Жадность против гармонии» – так лучше? На этом ведь тоже можно сыграть. И лучше нанести упреждающий удар.

– Ты действительно веришь во всю эту чепуху? Насчет ресурсов. Думаешь, они кончатся в ближайшие триста лет? – хмыкнул Вернер.

– Верю, Пол. И, кстати, ты натолкнул меня на мысль…

– О, я менее всего этого хотел, поверь…

– Да уж конечно. «Мы позаботимся о чистом воздухе для наших потомков» – как тебе?

– Опять же, длинновато для заголовка.

– Но в качестве завершающей фразы – вполне.

Джилл поджала губы, подбирая подходящие эпитеты для этих высокомерных нахалов. Развернулась и… натолкнулась на взгляд американца – смешливый, ироничный. «Он знал, что я все слышала, – в панике подумала Джилл. – И знает, что я из «газетенки»… Какой стыд…».

Тут позади толпы раздалось протяжное ирландское:

– Мисс?

Джилл с облегчением протиснулась между журналистами, пробормотав «Простите». Щеки ее пылали. Она подбежала к Рори, с улыбкой протягивающему ей стакан с чаем, и потащила его к выходу.

– Мы уже уходим, мисс? – МакЛири послушно следовал за Джилл, стоически морщась, когда горячий напиток плескал ему на руку.

– Да, – буркнула Джилл. Добравшись до выхода, она остановилась, прижав пальцы к губам. Рори улыбнулся ей и протянул стакан, затем подул на покрасневшую кожу кисти.

– Вот, чай с медом. Взял на русском стенде. Говорят, вкусно.

– Спасибо. – Жидкости осталось едва больше половины. Джилл сделала глоток и приказала себе успокоиться. – Рори… скажи, у нас разве выходила статья про истощение природных ресурсов?

– Что? – Взгляд юноши остекленел. Он походил на молодого бычка, который внезапно обнаружил стену вместо привычного входа в коровник.

– Статья про то, что когда-нибудь запасы угля в земле подойдут к концу, – объяснила Джилл.

– А… – лицо ирландца просветлело. – Да. Позавчера. Мистер Кромби исправил и отдал в печать.

Джилл нахмурилась.

– Он сам ее написал?

– Нет. Я ее написал. – С гордостью поведал Рори. Заметив недоверчивый взгляд Джилл, пояснил: – Со слов одного ученого. Я встретил его у Дворца Науки, меня туда ваш дядя направил. Я взял… как это называется? Интервью. Ученый был очень вежлив, даже когда я неправильно записывал слова, он просто поправлял меня. И очень подробно рассказал про… истощение. Сказал, что дары Матери-природы не вечны.

Девушка вздрогнула. А потом, отчего-то замирая внутри, спросила:

– А как его звали?

– Фамилия у него вроде немецкая – Шварц. Но он русский. И, что странно, без бороды.

– Почему странно? – Холодок, пробежавший по спине Джилл, куда-то подевался, стоило МакЛири, сделав свое замечание, состроить уморительно озадаченное лицо.

– Ну, я думал, все русские с длинными бородами, ходят в длинных шубах. А он был похож на английского джентльмена.

– Не все русские такие, как их изображают в «Панче», Рори. – Назидательно сказала Джилл. Но тут же, напомнив себе, что сама еще недавно ожидала появления в русском квартале страшных и жестоких казаков, улыбнулась как можно мягче. – Они не водят за собой медведей, и не живут в деревянных домиках…

«В конце концов, это легко объяснить, – подумала Джилл. – Шварцу надо продвигать свое изобретение, вот он и пугает всех вокруг „истощением“. Ну а то, что сказал американец про „Мать-природу“, так наверняка Шварц и ему напел про ресурсы».

– Хорошо, – Джилл допила чай, который показался ей слишком приторным, и протянула руку. – Давай, я посмотрю, что ты написал… – Рори, поколебавшись, со смущенным видом подал ей блокнот. – Так… тут хорошо в начале. Хм… а вот это не очень. Рори, нельзя писать «публика пялилась на изобретения». Лучше употребить другое выражение. Например, «смотрела с удивлением, с интересом, затаив дыхание, не могла оторвать глаз, была поражена, застыла в изумлении, пристально разглядывала»… Понимаешь?

– Ох, мисс. Это вы здорово сказали. И так много… А не могли бы вы написать эти выражения там же, чуть выше? Я подумаю над ними.

– Конечно. – Джилл зачеркала карандашом. – Обращайся с любым вопросом, если что-то будет непонятно, и не стесняйся. Ты ведь учишься – ничего постыдного в этом нет. Я тоже когда-то…

Джилл сдержанно кашлянула. Ладно, от небольшого вранья вреда не будет.

– Я когда-то и хуже словечки употребляла.

– Например? – Широко открыл глаза Рори, и девушка пожалела о своем стремлении придать начинающему журналисту уверенности. Но отступать было поздно.

– «Лорд Бейли пришаркал на вечеринку», – сказала Джилл и неожиданно сама рассмеялась. На нее снизошло озорное настроение, и она продолжила: – «Миссис Крофт плюхнулась в лужу». «Мистер Смит подгадил другу». «Мисс Поттс раззявила рот»…

Они захохотали в голос, и долго не могли остановиться. Мрачные мысли Джилл как рукой сняло. Она отдала блокнот Рори, тот, посерьезнев, торжественно ей поклонился и сказал:

– Спасибо.

– Не за что, – махнула рукой Джилл. – Вернемся в редакцию, скоро стемнеет.

Джилл задержалась в «Новостях», дописывая статью о выставке. Попутно она размышляла о том, что неплохо бы почитать «какую-нибудь научную книгу», поскольку, как с сожалением пришлось признать, все технические подробности о новинках она описывала со слов зазывал. Ей стало стыдно за то, что она так свысока относилась к Рори и остальным – сама-то ничем не лучше, как выясняется. Дядя, уходя, рассеянно скользнул взглядом по незаконченной статье, пробурчал «Хорошо», и удалился.

Джилл заперла редакцию и направилась через город домой. Улицы в Сайнстауне (который до Проекта назывался Хьютаун) освещались неравномерно – в основном старыми газовыми фонарями. На проспектах сияли новейшие электрические лампы, а переулки обходились тем светом, что просачивался сквозь прикрытые ставни домов. Девушка старалась избегать таких мест – не потому, что боялась чего-то, в Хьютауне отродясь не было городской преступности, хотя бы потому, что городок был слишком мал; а потому, что опасалась в темноте оступиться или шагнуть в лужу. Кратчайший путь домой вел через Спенсер-стрит, там находились в основном лавки и мастерские, а также парочка пабов. Сегодняшние события, а именно то, что Джилл узнала о толпах безработных, бродящих по Острову, никак не повлияло на ее маршрут – она и представить себе не могла, что ей грозит что-то посерьезнее испачканного подола юбки. Однако когда позади нее послышались чьи-то шаги, она вспомнила – среди тех, кто ходил в поисках работы по улицам, были и субъекты довольно жутковатой наружности. Вдруг кто-то из них не погнушается напасть на одинокую женщину, чтобы отобрать кошелек? Безденежье, голод и отчаяние еще не то с людьми делают, это Джилл понимала. Она оглянулась – и правда, в десятке шагов позади за ней шел какой-то человек. Настоящий джентльмен, да и просто человек воспитанный, завидев впереди нервно оглядывающуюся леди, тут же снял бы шляпу и предложил проводить до дома, но этот субъект молча следовал за Джилл, чуть покачиваясь при ходьбе. Девушка прибавила шагу. «Надо купить револьвер и научиться стрелять», – решила она. Сзади раздалось хриплое:

– Мадм-а-а-а-азель!

И по голосу Джилл поняла, что ее преследователь пьян.

– Прекратите, а то я позову полицию! – Пригрозила Джилл, не сбавляя скорости. Добежав до угла, она обернулась. Видимо, бродяга испугался, что девушка и впрямь поднимет крик, а рядом широкая авеню, по которой прогуливаются полисмены в блестящих касках… Кто знает? А, может, он просто упал лицом в грязь и заснул. Джилл поправила сбившуюся от бега шляпку и продолжила свой путь, сочиняя приспособление, которое позволило бы дамам отбиться от любого врага, но при этом не гремело, как револьвер, было удобным и по внешнему виду тоже подходило. Что-то элегантное и полезное, фантазировала Джилл. И чем, не дай бог, нельзя убить – только оглушить с безопасного расстояния. «Жаль, я не изобретатель», – подумала Джилл.

«Бродяга», который следовал за симпатичной девчонкой, злодеем не был. Простой рабочий парень из Фалмута по имени Том, пропустил стаканчик-другой в местном пабе, маясь от осознания безнадежного будущего – похоже, теми золотыми горами, что сулили ему ребята, на Острове и не пахло: работу найти было попросту невозможно. И грабить никого, он, в общем-то, не собирался. Просто в его помутневшем от крепкого джина разуме девчонка звала его за собой, призывно оглядываясь через плечо. И, как все бабы, тут же делала вид, что знать его не хочет, убегала по улице вперед. Он почти нагнал ее перед поворотом, как вдруг чья-то рука ухватила его за шею сзади и потащила в тень, к стене дома. Он, хватая ртом воздух, собрался было возмутиться разбойным нападением, как из тьмы на него надвинулось лицо. Ничего особо страшного в нем не было, встретив такого парня в любой другой день, он бы похлопал его покровительственно по плечу – ну посудите, обычное лицо, простоватое, чистенькое, на лбу написано «домашний мальчик»… Однако глаза у незнакомца горели так ярко, что «бродяга» слегка ошалел. Такой ярости он в жизни не видел, разве что когда Шимус узнал, что Том обрюхатил его дочку, схватил вилы и пошел его убивать.

– Ты зачем за ней шел? – свистящим шепотом спросил незнакомец.

– Так это… подумал, может проводить. – Джин почти мгновенно испарился из головы, оставив лишь сухость во рту. Том облизал губы.

– Не надо. Иди обратно.

Незнакомец отпустил Тома, и тот спешно побежал по улице к пабу. «Чокнутый ухажер ее, не иначе, – подумалось Тому. – Ох, надо выпить».

Адам тщательно вытер платком ладонь, что сжимала горло пьяницы, и быстрым шагом направился к авеню.

Визит двенадцатый

«Голиаф» был огромен. Он словно всплывал над холмом, по которому шла дорога, ведущая к аэрогавани. И поражал воображение уже издали, когда постепенно возникал перед взором, залитый закатными лучами солнца, будто огнем. Потом, когда глаз подмечал мелкие точки, копошащиеся у основания высокой мачты, он поражал еще больше, ведь становилось понятно, что это люди, а не точки. Дул сильный ветер, внезапно поднявшийся к вечеру, и наземная команда суетилась у причальной вышки, закрепляя канаты, удерживающие «Голиаф» на месте.

– Похоже, мы рано, – заметил Жак, разглядывая дирижабль. – Его еще не опустили.

– А ты поразительно много знаешь о дирижабле для человека, который никогда на них не летал, – лениво отозвался Яков. Он поправил воротник пальто. Пролетка, что они взяли от Николаевской, тащилась еле-еле; Шварц, оценивая расстояние от поворота, который они только что миновали, до площадки, на которой происходила погрузка, всерьез подумывал попросить извозчика поднять верх.

– Но я много читал о них, патрон. – Жак прищурился и приставил руку козырьком ко лбу. – Они должны спустить этот наполненный воздухом гигантский баллон, прикрепить к нему гондолы – пассажирские и с двигателями, потом впустить нас. И фьють… – Засвистел Жак и повертел указательным пальцем в воздухе, – мы полетим.

Яков только вздохнул.

Вблизи «Голиаф» уже не казался диковинным монстром, или китом, неведомо как научившимся летать. Разглядывая металлические ребра, удерживающие конструкцию, любой проникался благоговением – это был аппарат, результат человеческого труда и инженерной мысли. Ничего сказочного или невесомого – баллон словно бы кряхтел, канаты скрипели. Толстые «ребра» дирижабля внушали уважение. И, однако же, он не падал, а висел в воздухе.

– Жутковато, – высказался Жак, выгружая из пролетки чемоданы. Затем расплатился с извозчиком. Тот оказался русским – буркнул «Благодарствуйте», попробовал на зуб шестипенсовик и, меланхолично дернув поводья, развернул такую же, как и он, равнодушную лошадь в обратный путь. Его, казалось, вовсе не впечатляла громадина, нависавшая над головой, как дракон.

– Ничего особенного. – Яков огляделся. – Мы что, летим одни?

– Похоже на то. Или действительно приехали слишком рано. О, я вижу, к нам кто-то идет.

И действительно, по утоптанному полю приближался высокий мужчина, одетый в комбинезон. Подойдя, он отсалютовал пассажирам и осмотрел их багаж. Затем представился:

– Я стюард! Зовите меня Генри! Вы первые! – Отчего-то веселясь, крикнул он, перекрывая посвист ветра. – Сейчас прибудут еще четверо, и отчалим!

– Хорошо. А то я, было, подумал, что только ради нас отправлять дирижабль не будут. – Сказал Яков и присел на крепкий, с бронзовыми заклепками, чемодан.

– Что вы! – Сверкая улыбкой, заявил Генри. – Даже если бы вы путешествовали один, мы бы все равно полетели! Стоимость путешествия делится поровну между пассажирами!

– Жа-а-ак… – Медленно Яков перевел взгляд на помощника. – Сколько ты отдал за билеты?

– Всего-то сотню фунтов, патрон. – Жак, казалось, заразился жизнерадостностью стюарда.

Яков хмыкнул, но промолчал. Раздался звук копыт – судя по всему, подъезжали остальные пассажиры. Солнце уже село, а лампы, что горели на конце причальной мачты, находились слишком высоко, чтобы освещать площадку для посадки. Стюард Генри помчался приветствовать новоприбывших – ими оказалась семья из четырех, как он и сказал, человек. Сначала из кэба выбрался неповоротливый толстый мужчина в длинном пальто и котелке. Он подал руку жене, потом на площадку выскочили дети – девочка-подросток и мальчик лет девяти. Мужчина расплатился, и направился к Якову.

– Мистер Коллинз, к вашим услугам, – поклонился он.

Яков ответил так же, по-английски:

– Мистер Шварц.

Мужчина оглядел дирижабль, вернее, ту часть его округлого бока, что можно было увидеть с этой точки и при таком освещении.

– Гигант, правда?

Яков молча кивнул.

– Меня сынишка уговорил полететь. Сам бы я ни за что… Вообще-то, мне надо в Лондон по делам, но Майки хотел прокатиться на дирижабле, а потом и Холли тоже захотела, и тут уж решили ехать всей семьей…

По его акценту, а, главное, по излишней разговорчивости, Яков понял, что перед ним американец.

– Впервые летите на такой громадине, да? – Спросил бизнесмен, и, не дождавшись ответа, продолжил: – Я вот впервые… до этого путешествовал на мобилях, поездах, лайнерах… но даже «Левиафан» был бы поменьше, чем этот гигант, вам не кажется?

– Нет, – ответил Яков, озираясь. И куда запропастился этот прохвост Жак? Он куда лучше умел вести пустые беседы. – «Левиафан» длиннее на сорок ярдов.

Коллинз опешил от такой точности и неуверенно стал шарить по карманам. Достал сигару, спички – но тут из темноты вынырнул стюард Генри.

– Извините! – Замахал он руками. – Курить нельзя!

Вслед за ним появился Жак, подошел к Якову и шепнул:

– Опускают. Скоро погрузимся. Слышал, заскрипело?

Стюард тем временем сражался с американским бизнесменом не на жизнь, а на смерть. Мистер Коллинз упрямо твердил, что его никто не предупреждал о запрете курения, Генри все повторял извинения, но твердо стоял на своем. Совладав с Коллинзом, он подошел к Шварцу.

– Спички, сигары, сигареты, трубка, зажигалка? – Угрожающим тоном произнес он. После стычки с американцем он явно ожидал повторения ситуации, теперь уже с русским упрямцем.

– Не курю, – пожал плечами Яков.

– Позвольте осмотреть ваши карманы…

– Да вы совсем с ума сошли! – Возмутился Жак. – Вам же сказали – не курим.

– Тише, Жак. – Прервал его Шварц и поднял палец кверху. – Водород.

Взгляд Генри потеплел. Он даже снова улыбнулся:

– Точно так, мистер. Водород. Любая искра и… вы летите в Атлантический океан, полыхая, что тот Икар.

Яков снял пальто, кивнув Жаку, чтобы он сделал то же самое. Начитанный стюард со всем возможным почтением прощупал карманы, вернул одежду владельцам. Раздался гудок, и Генри вежливо попросил всех пройти к трапу.

Пассажирская гондола была оборудована рестораном, прогулочной площадкой, даже душевыми кабинками, не говоря уж о каютах. Обставлены помещения были с шиком – мягкие сиденья, деревянные перила, удобные кровати, дорогой хрусталь на столах. Жак отправился в каюту, распаковывать чемоданы, а Яков расположился в ресторане, за столиком у окна, благо, выбор был большим – изобретатель был единственным, кому приспичило перед полетом выпить кофе. Официант налил из термоса напиток, как попросил Яков – крепкий, сладкий. За окном было темно. Шварц медленно, растягивая удовольствие, цедил кофе. Спать не хотелось совершенно, да и рано было еще идти в постель. В ресторане имелся рояль, солидный, концертный инструмент, а не жалкое пианино. Яков подошел к нему, поднял крышку, нажал пару клавиш. К его удивлению, рояль оказался настроен. Яков скинул пальто – он уже достаточно согрелся после пронизывающего ветра там, внизу, – сел на табурет и начал играть «У моря» Шуберта.

В коридоре, ведущем к ресторану, раздались громкие голоса, но Шварц, поглощенный игрой, их не слышал. Как и не замечал легкой вибрации, означающей, что моторы заработали и дирижабль отправляется в путь. В ресторан вошли Коллинзы. Бизнесмен громогласно заявил:

– О, у них и музыка есть! – И, прищелкнув пальцами, обратился к Якову: – Мистер, сыграйте что-нибудь пободрее!

Яков обернулся, и стушевавшийся Коллинз рассыпался в извинениях.

– Я и не подозревал… видел-то вас до этого в пальто, да еще и шарфом вы замотались… А разве у них нет своего музыканта?

Шварц покачал головой, продолжая играть. Мелодия то затихала, то вздымалась, то снова опадала, как морские волны. Миссис Коллинз, одетая, как для званого вечера, села за центральный стол и нервно постукивала пальцами по краю пустого бокала, ожидая официанта. Она то и дело одергивала детей – дочери указывала не сутулиться, шикала на мальчишку. Тот, явный непоседа, все порывался высунуться в окно.

– Где же чертов официант? – шумно фыркнул бизнесмен, присев неподалеку от Якова. – Англичане, одно слово… улыбки вежливые, а доброты душевной в них нет, и не ищите. Я уж не говорю про то, как они разговаривают. Будто кашу жуют. Да еще с таким постным видом, будто делают одолжение. А этот их Биг Бен! Видели его? Ну, скажу я вам, там гордиться нечем. Часы на башне, и все…

Американец продолжал говорить, и когда подошел официант, и когда принесли заказ. Яков не прислушивался к его болтовне. Он прикрыл глаза и погрузился в музыку. Перешел от Шуберта к Сен-Сансу, причем выбрал нетипичную для утонченного француза вещь – тревожную и пронзительную мелодию «Пляски смерти». Коллинз занервничал и отсел к жене, забрав тарелку с бифштексом.

А вот мальчишка, Майкл, наоборот, приблизился. Но, в отличие от отца, он сидел рядом молча, просто слушал.

– Красиво, – тихо сказал он, когда Яков, закончив играть, опустил крышку рояля.

– Да. – Ответил Шварц. – Умеешь играть?

– Нет. Я в бейсбол учусь.

– И как? Интересно?

– Не-а. – Честно ответил мальчишка. – А вы чем занимаетесь? Мой папа покупает и продает.

– А я ученый. Изобретаю всякие штуки… – Яков усмехнулся. – Которые покупает и продает твой папа.

– Здорово… – Майкл покачался на стуле и вдруг попросил: – А расскажите что-нибудь.

– Майки! Не беспокой джентльмена! – Миссис Коллинз внезапно заметила, что сын отошел от стола, и манерно заломила руки.

– Все в порядке. – Успокоил ее Яков. – Он не мешает… – И повернулся к мальчику: – О чем рассказать?

– Об изобретениях. И королях.

– И капусте… – снова усмехнулся Шварц. – Ладно, будет тебе история… Давным-давно жил на свете талантливый изобретатель, и звали его Вольфганг Кемпелен.

– Ну и имечко, – скривился мальчик.

– Не перебивай, слушай. Этот изобретатель путешествовал по королевским домам Европы, был при дворе у императоров, гостил у султана… и всюду показывал чудесное устройство – механического человека, который играл в шахматы с любым, кто пожелает, и всегда выигрывал. Он кивал три раза, объявляя «шах». Этот механический человек был единственный во всем мире, и никто не знал секрета его изготовления, только Кемпелен. Многие пытались выкрасть эту удивительную куклу, чтобы разобрать и понять, как она устроена, но изобретатель был настороже. Впрочем, он не боялся показывать внутреннее устройство всем желающим. Он открывал дверцу подставки, на которой по-турецки сидела кукла – кстати, ее потому прозвали «турок», – и демонстрировал некие механизмы внутри. Каких только не было теорий насчет механического шахматиста… Думали, что Кемпелен управляет им на расстоянии, или что внутри сидит безногий человек… но там не было ничего, кроме шестеренок и двигающихся частей. Люди платили огромные деньги, чтобы только посмотреть на чудо-автомат, а уж увидеть, как он играет, или самому сразиться с ним в шахматы – это стоило баснословных денег.

Мальчишка слушал, чуть приоткрыв рот. В ресторан тихонько вошел Жак, и беззвучно приблизился к Якову, стал за его спиной. А Шварц продолжал рассказ:

– Кемпелен, несмотря на то, что за свою жизнь построил множество полезных и красивых вещей – фонтаны, паровой насос, прославился как великий изобретатель, когда сделал своего «турка». Ведь он смог создать механического человека, который к тому же был настолько умен, что выигрывал в шахматы даже у известных мастеров. А шахматы такая игра, которая требует незаурядных способностей, логики, внимания и умения анализировать. Долгие годы никто так и не сумел повторить его изобретение.

– А вы сумели? – С придыханием спросил мальчик. В глазах его сияла надежда.

– Нет, не сумел. – Ответил Яков. – Потому что не было никакого механизма. Внутри сидел карлик, а скрывали его специальные зеркала, повернутые так, чтобы создавать иллюзию пространства, заполненного лишь деталями да рычагами.

– Но… но это же… – Мальчик напрягся, пытаясь подобрать правильное слово, выражающее все его разочарование. – Это нечестно!

Яков улыбнулся, молча смотря на мальчишку. Тот надул губы и, соскочив со стула, убежал к матери и отцу.

– Кхм. – Подал голос Жак. – Каюта готова, патрон.

– Спасибо. – Яков поднялся и поглядел на маленького Майкла, который, насупившись, сидел за столом с семьей и на расспросы матери, что его так расстроило, только упрямо мотал головой. – А ты как думаешь, Жак, это нечестно?

– А это смотря по отношению к кому, патрон. Кемпелену, королям, шахматистам, карлику… мальчику?

Яков повернулся к помощнику, и губы его тронула теплая улыбка.

– Ты понимаешь. – Сказал он.

Оставшиеся шесть часов полета Яков провел в каюте, с книгой. Их предлагалось немного, и Яков выбрал томик Честертона, о Диккенсе, поскольку остальные романы, либо слишком претенциозные, либо слишком наивные, его не привлекли. Жак спал, и лицо его беспокойно дергалось во сне. Они прибыли в Портсмут в два часа ночи: пришвартовались, но ненадолго – видимо, новых пассажиров не было. Ранним утром следующего дня «Голиаф» величественно подплывал к Эпсому, где располагалась аэрогавань. Шварц потряс помощника за плечо и отправился на прогулочную палубу, любоваться возникающим из дымки Лондоном через диковинные, наклонные окна.

«Туманным» называли Лондон не зря, хотя вернее было бы дать ему эпитет «дымный». Сотни фабрик и заводов, работающих на угле, печи по производству кирпича, тянущиеся, бывало, на полмили; камины в домах, трубы пароходов на Темзе – все выпускало в воздух такое количество дыма, что казалось, город закутался в грозовую тучу. «Голиаф» опустили, и как раз вовремя на палубе показался помятый Жак с чемоданами.

– Отвратительно спал, – признался француз. – Снились несносные мальчишки, они обокрали меня, а потом превратились в пожилых аристократов и стали требовать от меня превратить свинец в золото.

Он зевнул. Яков поморщился, потирая виски.

– Опять? – Участливо спросил Жак.

– Да. Не страшно. Ты заказал номер?

– Люкс на двоих, с отдельной ванной.

«Савой» недаром числился среди самых богатых, престижных и современных отелей. Все в нем говорило о роскоши – и все было создано для того, чтобы ублажать тонкие вкусы жильцов. В нем останавливались люди знатные, богатые, знаменитые, или же те, кто обладал всеми этими качествами; Шварц с помощником, пожалуй, не могли бы отнести себя к одной из этих категорий, однако «Савой» располагался в удобном месте – в центре театрального Лондона, районе Ковент-Гарден. Ну и горячая вода в ванной сыграла свою роль при выборе гостиницы. К тому же, особых трат в повседневной жизни у изобретателя не было, а деньги на счету все копились.

Портье отнес багаж в номер, получил свои чаевые – Жак долго шелестел деньгами, вызвав сдержанное, прикрытое слащавой улыбкой раздражение у служащего, – и скрылся. Жак подошел к окну небольшой, но со вкусом обставленной гостиной, оглядел раскинувшийся перед взором шумящий, суетный Стрэнд.

– А не возникает ли у тебя, – медленно сказал он, не оборачиваясь, – такого ощущения… когда смотришь на старые города – что раньше было лучше?

Шварц устроился в кресле, откинулся на спинку и прикрыл глаза.

– Раньше все было лучше. Но оно прошло…

– Нет, я понимаю. – Жак покосился на патрона. – Но я о чем – время портит города. Все больше и больше слоев появляется, и в итоге становится нечем дышать… Разве ты не чувствуешь всю грязь, все смешение страстей, все страхи и надежды, что тут когда-то витали? И с каждым новым слоем старое обесценивается, блекнет, превращаясь сначала в басню, потом в миф…

Француз повернулся к Шварцу. Тот полулежал в кресле, бледный и застывший, будто жизнь ушла из него.

– Яков? – Тихонько позвал Жак. – Я могу как-то помочь?

– Всенепременно, – еле двигая губами, ответил Шварц. – Девственницу на алтарь, жертвоприношение, пляски у костра… Авось отпустит.

Жак хихикнул.

– Шутишь – значит, живой, – резюмировал он. – Тогда я пожалуй, прогуляюсь к тому борделю… На сколько встреча назначена?

– На два. Не опаздывай только.

– Моя б воля, я там вообще не появился бы, – проворчал Жак. – Они, небось, мой портрет повесили в главном зале, всех новеньких подводят и предупреждают, мол, увидите – бейте по голове и тащите в темницы.

– Да забыли уже… наверное. – Устало сказал Яков.

Жак вздохнул, отправляясь в свою спальню, что располагалась по правую руку от входа. Вновь он появился на ее пороге через полчаса, гладко выбритый, с наодеколоненными волосами и в ладно сидящем костюме. Поглядел на патрона – тот все так же сидел в кресле, обмякнув и прикрыв глаза; и, судя по мерно поднимающейся и опускающейся груди, спал. Жак вернулся на минутку в комнату, принес оттуда покрывало и укутал им Якова. Затем вышел.

Без десяти два Шварц с помощником сидели в условленном месте, на скамейке в Гровенор-сквере, третьей слева от большого дуба. Жак был доволен жизнью вообще и этим утром в частности, и не скрывал этого, улыбаясь дамам направо и налево. Да и за патрона он был рад – от «приступа», как француз называл про себя эти странные состояния Шварца, не осталось и следа. Яков был бодр, весел и стучал пальцами по набалдашнику трости, напевая под нос какую-то мелодию.

– А это точно самый большой дуб? – Спросил Жак, не упуская возможности еще и миленькой девушке подмигнуть, что прогуливалась мимо них.

– Сомневаешься – измеряй. – Усмехнулся Яков.

– Тайны, тайны… – все никак не унимался насмешливый Жак. – Нам-то они зачем нужны, напомни-ка?

– Деньги, Жак. Связи. И власть. Пока они не дадут добро, Совет на Острове и пальцем не шевельнет. А проект наш колоссален, и ты это знаешь. К тому же военный – в перспективе.

– Да разве только у них есть деньги?

– Нет, не только. Но альтернатива не лучше. Впрочем, и не хуже. Можешь называть меня пристрастным, но мне чем-то импонируют эти их ритуалы, секретность и пафос. Сухие цифры – это скучно, а когда бухгалтерия рядится в одежды, возжигает курения и заботится о судьбах мира, это, по крайней мере, забавно. О, вот и посланник наших многоуважаемых благодетелей…

Яков легонько качнул головой в сторону. К ним подъехал черный хэнсомовский кэб, с зашторенными окнами. И в эту же секунду часы на башне неподалеку пробили два пополудни.

– Идем, Жак. Невежливо заставлять их ждать.

Мужчины направились к кэбу. Возница приподнял невысокий цилиндр, и этим его общение с гостями ограничилось. Яков с Жаком сели, задернули шторки; Шварц пару раз стукнул тростью в крышу – и кэб двинулся с места. Жак поерзал, сидеть было неудобно.

Ехали они долго, сначала по лондонским улицам, потом по предместьям. Удалившись от города на порядочное расстояние – около часа езды, – кэб свернул с мощеной дороги в обычную колею, почти заросшую травой, и через несколько минут остановился. Яков и Жак вышли наружу.

Перед ними простирался милый пейзаж – покатые холмы, еще зеленые, несмотря на подступившие холода, небольшая речка, извивающаяся впереди. На другом ее берегу шелестела желтой и багряной листвой роща, а прямо перед гостями возвышался особняк викторианского стиля, судя по башенкам и арочным окнам.

– Неоготика, – буркнул Жак. – Я так и знал. А где привратник с горбом, как у Квазимодо?

Их и правда, никто не вышел встретить. Через гравий подъездной дорожки пробивались сорняки, фонтан перед домом не работал. Кэб, на котором они прибыли сюда, уже укатил, поэтому мужчины, переглянувшись и пожав плечами, просто пошли к дому. Вычурная дверь отворилась со скрипом. Прихожая была пуста и необитаема. Ни звука, ни движения – только пылинки плясали в косом столбе света, падающем в окно-розу над дверью.

За ними пришел пожилой мужчина, официально одетый, с суровым взглядом и офицерскими усами. Якова с Жаком проводили в зал с ромбовидным черно-белым рисунком на полу, колоннами и возвышением, на котором стоял стул с высокой спинкой – для Великого Мастера. Вошли братья, и благочинно приветствовали гостей, затем появился и сам Великий Магистр. Якову задали ритуальные вопросы – «братом» он не был, и пришел с просьбой; хотя, как оказалось, не без поддержки.

– Откуда пришел ты?

– С востока, где встает солнце, начиная новый день.

– Каковы твои цели?

– Привести человечество к процветанию, через развитие и совершенствование.

– Что ведет тебя?

– Чистота души и твердость духа, вот то, что я могу представить взору братьев.

– Кто может выступить и поручиться за этого человека?

– Великая ложа России готова выступить и…

Жак стоял прямо, глядя перед собой, и жалел, что улыбаться нельзя. Он не первый раз присутствовал на подобных церемониях – и было что-то, с одной стороны, успокаивающее в том, что ничего не изменилось, но с другой…

Единственное, что интересовало Жака, так это то, как Яков сумел добиться сразу высочайшей аудиенции. Великим мастером английской Ложи был сам король Георг V, именно он задавал вопросы. А представитель российской Ложи выступал поручителем… «Интересно, – подумал Жак, – а ведь ко мне Яков не обратился, значит, нашел какие-то свои ниточки… хотя что с меня взять, столько лет прошло…».

Ритуал подошел к концу, и Жак посторонился, пропуская вперед масонских Мастеров. Они с Яковом вышли последними. Теперь, насколько Жак разбирался в процедуре, Шварцу предстоит пообщаться с Ложей уже в неформальной обстановке… Француз старался держаться в тени. Он понимал, что опасение его выглядит смешным, но рисковать не хотел. Он, пожалуй, чтобы не было скандала, постоит в уголке…

Их провели наверх, в библиотеку, которая, в отличие от остального здания, была убрана: ни пылинки, приглушенный свет ламп, мягкие кресла. Жак забился в угол, как и намеревался. Когда их провожатый тихонько шепнул ему, что можно сесть вместе с остальными, Жак развел руками:

– Я всего лишь бессловесная тень моего хозяина.

Провожатого это объяснение, кажется, удовлетворило.

Его Величество сел в кресло и приглашающе повел рукой на соседнее, куда тут же опустился Яков.

Речь зашла, как и предполагал Жак, о «Бриарее». Шварц обрисовал перспективы, обозначил важность проекта, чуть затронул тему военного использования – вернее, то, как «Бриарея» можно использовать для того, чтобы войн как раз не было; причем разговор велся в довольно-таки отстраненных тонах. Напрямую ничего не говорилось, только намеками, либо иносказательно. Хотя название проекта прозвучало, причем Его Величество задумчиво хмыкнул в усы:

– Бриарей, говорите… Но, помнится, было три брата…

– Именно так, Ваше Величество. Бриарей, Котт и Гиес, гекатонхейры. – Подтвердил Яков и позволил себе легкую улыбку. – Сыновья Матери-Земли, Геи, призванные защищать ее.

Король понимающе улыбнулся в ответ. Затем вскользь коснулись темы электрического двигателя, но Жак, погрузившийся в воспоминания, упустил те неуловимые моменты в разговоре, когда произносят, казалось бы, малозначащие слова, но подразумевают вполне четкие инструкции.

Встреча длилась недолго, всего через полчаса после того, как они вошли в библиотеку, королевский секретарь, или помощник, подал знак Шварцу и тот, поднявшись, раскланялся. Кивнул Жаку, и они удалились, пятясь к двери.

Дом покидали в молчании. У ворот их ждал тот же самый кэб, что привез их в заброшенное поместье. А, может, другой, подумалось Жаку – а прошлого возницу прирезали и закопали. Он хмыкнул, но молчал до тех пор, пока они не отъехали от особняка на порядочное расстояние. Но и заведя разговор с Яковом, постарался говорить тихо.

– Ну и как? – Спросил он. – Высочайшее одобрение получено?

– Ты там присутствовал, или мне показалось? – процедил Шварц и Жак понял, что с расспросами лучше подождать до гостиницы.

Уже в номере, бродя по толстому ковру кабинета, слегка пружинящему под ногами и вертя в пальцах полумаску, Жак снова обратился к Якову, который, прибыв, сразу сел за письма.

– Так чем все закончилось?

– Все в порядке. – Ровно сказал Яков. Он не отрывался от письма, и потому тон его не был особенно эмоциональным, хотя, как заметил Жак, патрон улыбался. – Они немного недовольны таким резким скачком, как электрический двигатель, но в целом расположены покровительственно. Им понравилась идея «замороженной войны», как я ее назвал.

– Значит, все идет по плану, – облегченно выдохнул Жак и рухнул в кресло, прекратив беготню. – Мы смогли обойтись без мелкого оружия в начале, сразу перейдя к механизму глобального уничтожения…

– Я слышу сарказм в твоем голосе? Опять? – Спокойно спросил Яков. – Жак, я от тебя ничего не скрываю, уж поверь. Мне незачем, и потом… ну посуди сам…

– Да знаю я, знаю… – Жак откинул голову на спинку и положил на лоб полумаску. – Я только беспокоюсь. Как ты можешь быть уверен в том, что все пойдет именно так, как задумано?

– Система, Жак. Равновесие, помнишь? Точки приложения усилий…

– Помню… что пишешь?

– Закончил письмо лорду Баррету, генерал-адьютанту Его Величества. В дальнейшем докладывать о продвижении нашего проекта я буду ему. Ты его, кстати, имел счастье сегодня лицезреть.

– Ты меня за идиота держишь? Я знаю, как выглядит Георг Пятый…

– Не короля, Баррета. Это он нас проводил вниз, и потом присутствовал… Так, сейчас не мешай, у меня еще два письма.

Жак скинул на пол плащ и маску, сходил в гостиную за выпивкой. Бар предлагал широкий ассортимент напитков, и Жак выбрал бурбон – американский виски ему нравился больше. Прихватив пальцами два стакана, он вернулся в кабинет, налил в оба и принялся за свой, наполняя его по мере опустошения. Алкоголь его в последнее время не брал, разве что самую малость расслаблял. Он пил и искоса посматривал на Шварца, который в свете лампы снова казался неживым – ложась на бледную кожу, свет, проходивший через зеленое стекло абажура, придавал лицу патрона мертвенный вид.

Яков закончил писать, вложил письма в конверты, протянул Жаку.

– Отправишь вечером.

Тот глянул мельком адресатов.

– Ротшильд? Рокфеллер? А им ты что, фигу нарисовал?

Алкоголь не туманил разум Жака, но существенно обострял его язвительность. Впрочем, на Якова он, похоже, вообще не действовал, как неоднократно подмечал Мозетти.

– Нет, зачем фигу… – довольно улыбаясь, Шварц отпил бурбона. – Я обращаюсь к ним с просьбой выделить средства на перспективный и выгодный в будущем проект, под названием «Бриарей».

– То есть, хочешь усидеть на двух… нет, на трех стульях?

– И опять мимо, Жак. Им я отправляю официальные просьбы, для протокола, так сказать… но работать мы будем с лордом Барретом, вернее, теми, кто стоит за ним. Но Ротшильд и Рокфеллер, получив от меня такой… м-м-м, я бы назвал тон своих писем довольно наглым – прямой запрос, сначала долго будут думать, потом расспрашивать в кулуарах, кто такой вообще, этот Шварц… Потом будет поздно, но они будут оповещены о проекте…

– Зачем это? Чтобы они локти кусали? – Жак поспешно отставил стакан и вскинулся. – Нет, погоди, я сам хочу подумать. Ты хочешь, чтобы они были в курсе происходящего? Столкнуть их с масонами, так, что ли?

– Видишь ли, Жак… Я просто взвожу пружину до конца. Мелочи. Воздействие. Равновесие. Как твой утренний поход в бордель? – Внезапно сменил тему Яков.

Жак покачал головой, когда разглядел на конвертах вензель лондонского «Савоя». То есть, Яков не просто делает предложение, не нуждаясь в ответе, он еще и намекает, что уже нашел тех, с кем будет вести дела… Жак спрятал письма в карман пиджака.

– Обнадеживающе, – со смешком ответил он чуть погодя. – Я, оказывается, еще вполне даже ничего…

– Рад за тебя. Я, пожалуй, воспользуюсь случаем… Мессаже дирижирует в театре Ковент-Гардена, хотел послушать. Кажется, сегодня как раз что-то из Прокофьева. А ты можешь снова посетить…

– Нет, хватит. Мне бы тоже пора с пользой провести время. Я с тобой. Подготовить фрак?

– Да. – Яков допил бурбон, и, разглядывая стакан, бросающий блики граней на стол, добавил: – Когда еще доведется побывать здесь, надо ловить момент.

Визит тринадцатый, счастливый

Декабрь выдался во всех отношениях суетный, хлопотный. Погода словно бы тоже никак не могла определиться – то ли ей радовать морозцем под Рождество, то ли рвать ветрами зонты из рук людей и навесы у лавок, то ли согревать всех солнцем.

После визита Шварца в Лондон события словно понеслись вскачь. Лениво дремавшие в своих кабинетах чиновники воспряли, порозовели и принялись стучать печатями с удвоенной скоростью, резолюции подписывались ежеминутно, и, самое главное – закипела работа на острове Св. Мартина, где находился гигантский ангар, принадлежавший Совету. Его отписали для нужд русского ученого, вывезли хлам, приставили охрану – суровых неразговорчивых немцев. Впрочем, вопросами безопасности и секретности ведали попеременно все члены Совета. Караул менялся каждый день – французы, англичане, русские… Яков тактично, но довольно настойчиво попросил сэра Картрайта поставить у входа швейцарцев. Во-первых, они зарекомендовали себя как хорошие наемники, и репутация эта тянулась сквозь века, во-вторых, Швейцария была известна своим нейтралитетом во всех конфликтах, раздиравших Европу – отчасти потому, что поставляла военные отряды то одной стороне, то другой. Председатель внял просьбе.

Шварц с Жаком почти не бывали дома – все свободное от сна время они проводили на острове Св. Мартина, готовя запуск проекта «Бриарей». Им отгородили в ангаре комнату, назвали ее «штабом» и наводнили его толпами чиновников. Яков и тут проявил твердость – табличку сменили на «Бюро разработки», бумагомаратели испарились, и на их место пришли ученые. Наконец, дело сдвинулось с места.

Большая часть производств и фабрик Острова работали, сами того не зная, на Шварца. Многочисленные детали доставляли на паромах, по нововозведенному мосту, даже везли с континента. Химики, физики, инженеры – все они подчинялись Якову. Он, вроде бы, ничего особого не делал, чтобы заслужить их признание – ни с кем не панибраствовал, не заводил друзей, не рассыпал комплименты, и, однако, спустя всего неделю, ученые не мыслили себе проект «Бриарей» без Шварца, советовались с ним по всем важным вопросам, уважали и восхищались. Жак при нем был вроде, как он говорил, «тени отца Гамлета» – слушал, помогал, подсказывал, брал на себя неприятные Якову функции общения с чиновниками. Окончательно от них избавиться, естественно, не вышло – но изобретатель на это и не рассчитывал.

К Рождеству ангар оказался окружен высоким забором, в Бюро стоял гул голосов, обсуждавших двигатели, покрытие металла, поршневые системы; в самом ангаре рабочие собирали детали вместе, сооружая нечто на большой площадке посередине – и, Жак был уверен, никто их них и понятия не имел, что конкретно строится. Распространение информации о проекте всячески пресекалось, на выходе всех проверяли – не выносят ли чертежи, записи, – и слухи ходили самые противоречивые. Подводная лодка, эсминец, боевой дирижабль, даже – космический корабль для полета на Луну, или же – для путешествия в глубь Земли. Яков смеялся, поминая добрым словом Жюля Верна.

С Клюевым Яков почти не общался. Пара телефонных разговоров, случайная встреча у дома – Жак подозревал, что фабрикант подкараулил их специально, – вот и все. Времени на дружеские посиделки не хватало, хотя пару раз Шварц признался помощнику, что скучает по Клюеву.

– Он простой, спокойный и… человек как есть, без двойного дна. Иногда очень не хватает его прямых суждений. – Сказал Яков.

Они стояли в нижнем цеху, где работали станки – грохот стоял несусветный.

– Что!!? – Закричал Жак, вынимая затычки из ушей.

– Ничего, – махнул рукой Шварц.

Уже после католического Рождества, в канун Нового года, нагрянула инспекция в лице Председателя Совета и нескольких представителей. Ради них работу ненадолго приостановили, иначе разговаривать было бы невозможно.

Сэр Картрайт, с идеальной выправкой – словно генерал перед армией, – прохаживался между рядами станков, хмыкая в аккуратные усики. По выражению его лица понять было трудно, то ли он одобряет, то ли порицает то, что предстало его взору. Он задал несколько вопросов, в основном, организационного свойства, Шварц ответил. Закончив осмотр цехов, сэр Картрайт прошел в Бюро. Жак, задержавшись у хлипкой двери с табличкой, дал отмашку рабочим – можно расслабиться, выйти покурить.

Председатель сел на единственный свободный от бумаг и рулонов с чертежами стул, сложил руки в перчатках на набалдашнике трости, выполненном в виде фламинго.

– Ну что же, мистер Шварц, – сказал он, не смотря на Якова, а разглядывая развешанные всюду инструкции, заметки и схемы. – Вы оправдываете то впечатление, что у меня о вас сложилось, и, безусловно, достойны доверия наших общих друзей.

Шварц поклонился молча.

– Каковы ваши прогнозы насчет проекта? Когда мы будем готовы представить его в удовлетворительном виде?

– Не раньше марта, – твердо сказал Яков. – И то, при благоприятной погоде, без перебоев в поставках оборудования и при полной самоотверженности работающих здесь людей… впрочем, насчет последнего у меня нет ни малейшего сомнения. Все они люди увлеченные, талантливые и верные.

Вот насчет последнего Жак мог бы возразить, но не стал. Помимо того, что он служил для Якова неким буфером, когда изобретателя осаждали газетчики, пытающие прорваться через стену секретности, или служащие всеразличных министерств и ведомств, он тщательно следил, чтобы все ученые, принимавшие участие в проекте, были преданны только Шварцу и его делу, и ничему больше. Проще говоря, он выслеживал шпионов. И как раз буквально этим утром подозрение, зародившееся у него, оформилось в почти полную уверенность. Скользкий малый, мистер Финней – американец, инженер. Он присутствовал на этой встрече с Советом, стоял в углу, скромно потупившись. Но Жак таких, как этот Финней, на завтрак ел, и нюх его никогда еще не подводил.

– Март, значит. – Хмыкнул Картрайт. В тоне его слышалось сомнение и некий прозрачный посыл, означающий «февраль был бы предпочтительней».

– Март. – Не моргнув глазом, подтвердил Яков.

– Хорошо. – Председатель поднялся, кивнул «свите». – Отчет я жду, как всегда, в конце недели, мистер Шварц.

Спровадив инспекцию, вся проверочная деятельность которой, как выяснилось, состояла в проходе туда-сюда с важным видом, Жак подал сигнал Якову – мол, есть разговор. Доведя гостей до выхода, он раскланялся и, закрыв за ними дверь, махнул рукой бригадиру – можно начинать работать. Затем поднялся на несколько пролетов вверх, прошел по решетчатому полу третьего этажа – под ним снова заработали станки, забурлила работа, застучали молоты и зашипели сварочные дуги, создавая ощущение, будто внизу разверзся ад – и вышел через небольшую дверцу на крышу ангара. Ветер тут же вцепился в горло, глаза заслезились. Жак запахнул пальто и осторожно двинулся вдоль узкого балкона, который привел его на площадку – неустойчивую, казавшуюся хрупкой по сравнению с громадой здания. Перил у нее не было, так что Жак прислонился спиной к закругляющейся крыше ангара, холодной и твердой, и стал ждать Якова. Тот появился нескоро.

– Отчего задержался? – Спросил Жак.

– Отвечал на вопросы.

– Вроде «Что это за усатый старикан, и зачем он приходил»?

Яков пожал плечами, то ли показывая свое равнодушие, то ли от холода:

– Обычная процедура. Прийти, сделать суровое лицо, и уйти. Все равно информацию он получает напрямую от меня, в отчетах, каждую неделю. Это так, показательный визит – напомнить, кто тут хозяин.

Повисла пауза, потом Жак не сдержался, захохотал. Смеялся он долго. Яков сначала смотрел на него с осуждением, но очень скоро выяснилось, что оно напускное – он тоже прыснул.

Сверху открывался впечатляющий вид на море – оно блестело на солнце, как рыбья чешуя, а пологие холмы, спускавшиеся к берегу, радовали глаз изумрудно-зеленой травой. Смех постепенно смолк и некоторое время мужчины стояли молча, просто любуясь зрелищем.

– Ги Бразил… – Пробормотал, уставившись вдаль, Жак. – Авалон… Я обнаружил у нас шпиона, – добавил он, резко переходя к делу.

– Финней? Я знаю. – Отозвался Яков, поднимая воротник пальто. – И все жду, когда он залезет в мои бумаги, или начнет вести разговоры с другими учеными, но он осторожен…

– Или труслив. Хочешь, я сыграю перед ним дурачка? Все знают, что я – твоя правая рука. Если я продемонстрирую свою слабость, он не преминет предложить мне деньги или власть. Или и то, и другое.

– Сыграй, только не переусердствуй. – Яков сделал пару шагов вперед, наклонился, глядя вниз. Ветер трепал пряди его волос, и казалось, что это языки пламени пляшут вокруг головы. Казалось, он нисколько не напуган высотой, наоборот, его завораживает чувство, которое возникает, когда стоишь на самом краю. Яков поднял взгляд зеленых глаз на Жака. – А когда узнаешь, что именно он уже успел разнюхать, избавься от него.

Жак рассчитывал, что ему придется долго «обхаживать» Финнея, подкидывать намеки, вздыхать, демонстрировать пустой кошелек, маячить перед глазами с брошюрой «Как обмануть своего босса, украсть его секреты и выйти сухим из воды», но все оказалось проще. Видимо, совпали те самые мелкие детали, моменты жизни, линии, о которых так любил рассуждать Яков. Буквально через пару дней после разговора с патроном Жак задержался в ангаре допоздна. Рабочие ушли, только в Бюро засиделись ученые, исписывая грифельную доску непонятными закорючками, но вскоре и они удалились. Жак и не думал в этот день «ловить рыбку», ему действительно надо было перебрать кучу бумаг – предстояла тяжелая работа: хоть Яков и употреблял словосочетание «мой еженедельный отчет», занимался-то им Жак.

Француз выключил свет везде, кроме лампы на своем рабочем месте, и засел за кипы схем и бухгалтерских ведомостей. Хорошо еще, что основные финансовые дела вел Адам, которому раз в день отправляли картонную коробку с документами по адресу Шварца. Но вот общую смету и, в особенности самые секретные расчеты производил Жак. Председатель был категорически против, чтобы столь важные документы покидали ангар, а Яков так же непреклонно заявил помощнику, что Адама на проекте не должна видеть ни одна живая душа. Вот и мучился Жак каждую субботу, то швыряя карандаши в стену, когда цифры начинали двоиться в глазах и путаться, то бегая по Бюро и пиная мусорные корзины.

Дверь в Бюро чуть скрипнула. Жак поднял голову от бумаг. Никого… Он снова склонился над листами, но тут дверь скрипнула второй раз. В проеме стоял Финней, длинный, нескладный, в мятой шляпе.

– Сеньор Мозетти, вот так неожиданность… а я забыл зонт.

«На улице нет дождя, шпион недоделанный», – чуть было не буркнул Жак, но вежливо улыбнулся.

Американец забрал зонт и, уже вроде бы собравшись уходить, остановился у стола француза.

– Отчет пишете?

«Почему бы и нет?», – подумал Жак.

– Да… – он тяжело вздохнул. – Так всегда, гнут спину простые клерки, вроде нас с вами, а вся слава достается начальству. У меня уже ум за разум заходит от этих цифр. И вчера я не спал, и сегодня до постели не доберусь, похоже.

Изобразив на лице мировую скорбь, Жак застыл в ожидании – клюнет?

– Да уж. И получаем мы за это сущие гроши… а между тем, без нас они бы и шагу сделать не могли, – ответил Финней, подтащил стул и сел рядом с коллегой.

«Мне бы в актеры, – сокрушенно кивая, подумал Жак, – синематографа… хотя нет, пусть сначала звук к нему приделают, а то львиная доля моего очарования пропадет». Американец тем временем продолжил:

– Вы давно служите у мистера Шварца?

«Как сказать… возможно, всю мою жизнь…»

– Два года, – произнес Жак вслух. – А что?

– И что вам о нем известно? Просто… не поймите меня неправильно, я всякое слышал.

«Вот так вот, с места в карьер – где их только учат?»

– Например? – Изобразив живейший интерес заядлого сплетника, француз подался вперед. И, чтобы его порыв не выглядел фальшиво, чуть нахмурился и добавил: – Мне он мало что рассказывает о себе.

– А в Америке он довольно известен, вы знали? – Почувствовав себя хозяином положения, Финней откинулся на спинку стула, достал портсигар. Жак снял с соседнего стола пепельницу и поставил перед американцем. Длинное лицо его собеседника чуть вытянулось в подобии благодарной гримасы. – Если быть точным, то известен был не он, а его прежний наниматель. Николай Данилович Матич, – с трудом выговорив иностранную фамилию, Финней взглянул на Жака. Тот изобразил муки памяти:

– Да-да, это имя проскальзывало в наших разговорах. А кто это?

– Удивлен, что вы ничего не слышали о Матиче. Великий ученый, родом из Австро-Венгрии, знаток электричества и магнетизма, физик, инженер. Уникальная личность… Неужто не слышали? «Война токов»? Лаборатория на Лонг-Айленде?

Жак покивал снова. Он не удивлялся тому, что американец в курсе прошлого Якова. Куда важнее, какие выводы он сделает из своей информации. Впрочем, до правды все равно не докопается. Никто на это не способен.

– И…? – подтолкнул Жак собеседника. – Ну, был он помощником Матича, и что? Очень часто ученые обучают новую смену…

– Не знаю, могу ли я вам доверять, – медленно, не сводя с него проникновенного взгляда, начал Финней, – но сами посудите… вас мистер Шварц чему-нибудь обучает?

– Я мало соображаю в науке…

– А кого-либо другого?

– Хм. – Жак нахмурился. – Вы правы. Но все равно не пойму, к чему вы ведете…

– А вот к чему. Мистер Шварц объявился в помощниках Матича довольно неожиданно. До этого он был всего лишь секретарем и бухгалтером проекта «Мировой системы». Если вы забыли, что это, позвольте освежить вашу память. В 1904 году Матич издал брошюру, с тем же названием, в которой писал, что возможно создание некоего мощного оружия, управляемого на расстоянии, с помощью которого можно будет установить мир повсеместно, вразумить тех, кто толкает страны к войне и насилию. Как средство, равно угрожающее и тем, против кого оно будет использовано, и тем, кто его использует. Понимаете, к чему я клоню?

Жак покосился на стопки схем, лежащих на столе. Довольный его сообразительностью, Финней ухмыльнулся и закурил снова.

– «Мировая система» – так называлась огромная башня, которую возвели на Лонг-Айленде на деньги нашего, американского магната Моргана. Проект этот держался в строгом секрете… ничего не напоминает? Хотя Матич, надо отдать ему должное, всегда был против тайн, окружающих науку… И возможно, повторяю, только возможно – но очень уж похоже на правду, – что его помощник, мистер Шварц, и был тем человеком, который настаивал на сокрытии правды.

– А что стало с Матичем?

– Мистер Шварц не говорил? Впрочем, это не кажется мне странным… Матич погиб в своей лаборатории во время проведения эксперимента – при очень, надо сказать, странных обстоятельствах. А мистер Шварц спешно покинул Штаты, причем все записи его работодателя исчезли.

– И Шварц продолжает его дело здесь…

– Не продолжает, сеньор Мозетти. Мы думаем, он украл записи Матича и пользуется ими, чтобы создать себе дутую репутацию. Посудите сами – Шварц появился неизвестно откуда, всего пару лет пробыл в помощниках Матича, причем даже не в качестве лаборанта, а как простой секретарь, и вдруг объявляется на Острове, словно какой-то гений-самородок? На мой взгляд, тут все ясно, как день.

Жак мысленно отметил это «мы» в речи Финнея, но решил пока не заострять на этом внимание. Посмотрев на американца хмуро, он достал из ящика стола маленькую фляжку с коньяком, поднес ко рту… потом, словно спохватившись, протянул Финнею. Тот отказываться не стал, отхлебнул, утер губы.

– Вот, значит, как… – Пробормотал Жак. – Я, конечно, слышал от Шварца, что он учился у одного из величайших ученых, который не так давно умер, но и предположить не мог… Но чего он, в таком случае, добивается?

Американец вздохнул тяжело, словно бы испытывая сомнения в том, можно ли доверять собеседнику. Потом цокнул языком, мол, была не была. Жак восхитился игрой Финнея, впрочем, своей он был доволен в большей степени. Ведь, в конце концов, американец не был тем, кто мог бы потягаться с ним на равных.

– Добивается? – Финней хмыкнул. – Власти. Денег. В проект «Бриарей» вложены огромные средства, и еще больше появится их вскоре, дайте срок… Но, бьюсь об заклад, через какое-то время начнутся «сложности», задержки, проволочки…

– А почему бы Шварцу не довести проект до конца?

– Он не сможет. – С уверенностью, с какой обычно утверждают, что Земля вращается вокруг Солнца, а хлеб всегда падает маслом вниз, сказал Финней. – У него нет той части записей, в которых говорится о завершающей стадии работ над «Мировой системой». Она находится у законных хозяев, которых я имею честь представлять.

Жак пораженно приоткрыл рот. Нет, определенно, он мог бы сделать карьеру, скажем, в театре… если бы не предпочитал играть в самой жизни, а не изображать ее.

– Вы – человек Моргана… – высказал он «неожиданную» догадку.

– Да, я представляю компанию «Дженерал Электрик». Компанию, которой принадлежат права на изобретение Матича. И, по сути, мистер Шварц украл его у нас, и сейчас пытается извлечь из обрывочных данных, доставшихся ему нечестным путем, свою личную выгоду. Подумайте, сеньор Мозетти… – американец наклонился к Жаку, дыхнув тому в лицо сигаретным дымом. – Вы точно хотите работать на вора и обманщика?

– О Боже, нет… – Жак встал, в волнении зашагал туда-сюда перед Финнеем, который старался скрыть торжествующую улыбку. – Но… что… что мы можем сделать?

– … и тогда он тоже встал и таким таинственным шепотом сказал: «У вас есть ключ от сейфа Шварца. Мы заберем документы и уедем в Штаты. Без своих подсказок он лишится финансирования уже через неделю, так как не сможет представить результаты комиссии, и с позором будет изгнан с Острова. А потом вскроются его махинации и с электрическим двигателем, и с остальными изобретениями, которые тоже принадлежат Матичу, а по его завещанию – „Дженерал Электрик“. Восстановить патенты можно будет позже».

– И что потом? – Расслабленно спросил Яков, болтая ложечкой в кофе.

Они с Жаком сидели в малой гостиной дома на Николаевской – той, в которую посетителей обычно не проводили. Не потому, что там находилось что-то секретное – просто мало кто смог бы расположиться с удобством среди нагромождения аппаратов непонятного назначения, книг и торчащих в самых неожиданных местах трубок и штырей. Посреди гостиной располагались два кресла, между ними – маленький столик. Из освещения – только канделябр на четыре свечи, да потрескивающий синеватыми разрядами шар в стеклянном колпаке. Вернувшись домой, Жак нашел патрона именно здесь – он читал томик «Жизнеописание Вольтера».

– Потом… – Жак поскреб подбородок. – Я, понятное дело, изобразил энтузиазм и повел его к твоему столу. Но до сейфа он не дошел.

– Как так?

Француз достал из кармана небольшую стальную фляжку и поболтал ею в воздухе. Раздалось бульканье. Яков усмехнулся.

– Понятно… И где теперь мистер Финней?

– Плывет домой. В контейнере на грузовом судне «Мария», со штампом «Срочно. Хрупкое». Без документов и с потерей памяти об этом дне в дальнейшем. Намаялся я с ним… перевезти тело, упаковать, дать на лапу капитану… Надеюсь, когда мистер Финней прибудет в Нью-Йорк, его основательно перетрясут в полиции и какое-то время он проведет за решеткой, как сомнительная личность. Так что все с ним в порядке. Уж не думаешь ли ты, что я мог бы его…

– Если бы было необходимо – смог бы, я уверен. Но пока в убийствах нужды нет.

– Люблю, когда ты называешь вещи своими именами. – Пробормотал Жак. – Но на самом деле ведь, Яков, нужда может скоро наступить. «Дженерал Электрик» – серьезный противник. Если они взялись за дело, то…

– Ничего страшного. Пока его найдут, пока выяснят, что случилось… И потом, мы всегда можем ужесточить проверку для тех, кто присоединяется к проекту. Финней вот поначалу выглядел надежным, и, гляди ж ты… «Безвестный секретарь, укравший разработки хозяина». С двумя годами в помощниках это я, значит, ошибся… У некоторых такая раздутая подозрительность…

Яков говорил тихо, глядя перед собой – мыслями он явно был далеко. Жак замялся, потом все же решился спросить:

– Матич… с ним-то что приключилось?

– Несчастный случай. В лаборатории… – Шварц вздохнул и посмотрел на помощника уже другим, живым и теплым взглядом. – Случайности в нашей жизни тоже бывают, поверь. Частично она из них и состоит. Матич был… он был и вправду уникальным человеком. Блестящий ученый, и говорить с ним мне было легко. Он впитывал идеи, как губка. И не просто слушал, но анализировал, сопоставлял и создавал затем удивительные вещи. Если бы не этот пожар… – Яков чуть дернул уголком рта. – Я бы не находился здесь сейчас.

– Но это же хорошо, что ты здесь. – Жак неуверенно улыбнулся.

– Наверное… Но что говорить о том, что «могло бы быть»?

– Да ты только об этом и говоришь, когда на тебя находит желание пооткровенничать. – Теперь уже Жак ухмылялся во весь рот. Яков притворно грозно цыкнул на него, и француз посерьезнел. Потом, неожиданно для себя самого, зевнул. – Американцы точно не создадут проблем?

– Не успеют. Иди спать, друг мой. Светает.

– Да, да… А ты, как всегда, будешь книжки глотать. Мне интересно, поймаю ли я тебя хоть раз за такой прозаической вещью, как сон? – Жак поднялся с кресла. – А отчет я, кстати, закончил.

– Что, прямо сидя на бесчувственном теле мистера Финнея?

– Гораздо раньше. Что я, по-твоему, идиот? Я, пока его ждал, три страницы рожицами измалевал от нечего делать. Ну, покойной ночи.

Радости Джилл поначалу не было предела. Дядя нашел фотографа! И не простого, а с опытом, причем джентльмена. Но вскоре она поняла, что удачная находка для газеты на самом деле обладает целым букетом недостатков. Мистер Хоббс имел обыкновение принимать «лечебные» дозы алкоголя по утрам, днем и вечером, и еще несколько раз «для профилактики», удалившись в курительную комнату. И все бы ничего – в конце концов, фотографы могли, хоть и с натяжкой, причислить себя к творческой прослойке, а люди искусства частенько прикладывались к бутылке; по крайней мере, на их пьянство всегда закрывали глаза, но Хоббс плохо влиял на молодых журналистов. Отпускал сальные шуточки насчет Джилл – делая вид, что шутит тихонько, на самом деле прекрасно понимая, что девушка все слышит, но воспитание не позволит ей сделать ему замечание; то и дело подбивал молодежь уйти пораньше с работы и выпить в пабе. Как будто знал, что на рынке труда сейчас днем с огнем не сыщешь даже того, кто сможет хотя бы приблизительно объяснить, что такое фотография. Джилл терпела его выходки пару недель, потом пожаловалась дяде. Но он слабовольно развел руками, сетуя на необходимость собственного фотографа в газете – и Джилл подозревала, что Хоббс уже проложил дорогу к дядиному если не сердцу, то добросердечию, с помощью задушевных разговоров за стаканчиком бренди. Причем – дядиного бренди. Тогда предприимчивая девушка пошла на хитрость. Она, наблюдая за новичками, заметила, что Рори не сильно охоч до выпивки, любезные предложения фотографа отвергает, и хмурится, когда тот скабрезно шутит. Словом, ирландец вел себя куда порядочнее так называемого джентльмена Хоббса и явно был настроен по отношению к работе серьезно. Она затеяла с Рори разговор насчет карьеры, и прозрачно намекнула, что журналист, умеющий к тому же фотографировать, вдвойне ценен и получает тоже вдвое больше. МакЛири, с его простодушием, подвоха не заметил и принялся «окучивать» Хоббса, расспрашивая того о тонкостях профессии. Именно то, что Рори обратился к нему абсолютно искренне и без задней мысли (что входило в расчеты коварной Джилл), заставило Хоббса раздуться от важности и понемногу начать делиться секретами мастерства. Джилл рассчитывала, что уже к январю, а то и раньше, Рори вполне сможет взять на себя обязанности фотографа. А, поскольку мистер Хоббс особой прыти в работе не проявлял, и всегда старался от нее увильнуть, уже к февралю можно будет сказать дяде: «Мистер Кромби, все фотографии делает МакЛири, а мистер Хоббс сидит без дела и только пьет».

Джилл, видя, что ее план начинает претворяться в жизнь, ощущала себя Макиавелли. Она по-прежнему помогала Рори, хотя тот, преодолев первую робость, становился все самостоятельнее; писала свои статьи, брала интервью у интересных людей – словом, много работала и жила полной жизнью. Но время от времени вспоминала Адама – причем каждый раз ее преследовало чувство, будто она своими руками оттолкнула от себя что-то важное. Либо упустила какую-то существенную деталь. А еще ее преследовало ощущение, что он рядом. Это случалось редко, в основном, когда она в одиночестве возвращалась из редакции. Правда, в последнее время до дома ее провожал Рори. Они сдружились; он по-прежнему общался к ней, как с учительницей, но теперь не боялся высказывать свое мнение и, пожалуй, что относился покровительственно в некоторых вопросах – тех, что касались жизни простых рабочих.

Когда Джилл впервые пришла в гости к семье МакЛири, она очень смущалась, и в глубине души ожидала увидеть ужасные трущобы, нищету, низость и грязь – несмотря на то, что ежедневно наблюдала перед глазами хоть и бедно, но опрятно одетого Рори, который вел себя вполне прилично. То ли романы Диккенса, описывающие ужасы Ист-Сайда, были тому виной, то ли детские впечатления от поездки в рабочий район Лондона, но Джилл слегка дрожала, когда шла субботним вечером в квартал Уилспет, держась за локоть Рори. Там проживали работники многочисленных фабрик Острова, и фантазия девушки рисовала картины безногих, ползущих вслед, моля подать монетку, беспризорных детей с худыми лицами и, конечно, толпы падших женщин. Она была немало удивлена, когда увидела бедные, но аккуратные домики, выстроившиеся рядком. Ни побирушек, ни проституток, зато много улыбающихся людей. Да, тут было шумно – бегали и играли дети, но они отнюдь не были изможденными, хоть особой полнотой не отличались. Но это была здоровая худоба, происходившая от игр на свежем воздухе и подвижной жизни.

– Так тут, на Острове, даже последний бедняк, сидя без работы, живет куда лучше, чем рабочий в… ну, скажем, в тех местах, откуда я родом. – Пояснил Рори, когда она, поборов несмелость, поведала ему свои сомнения. Конечно, умолчав о тех ужасах, что крутились в голове. – Тем, кто не получает хотя бы однодневный приработок, дают еду, койку в бараке. Нет, нет! – Завидев круглые глаза Джилл, поспешил уточнить Рори. – Это нормальные бараки, там тепло, народ пьет чай с капелькой рома, играет в карты… А уж тем, у кого есть работа, даже самая простая и черная, платят хорошо. Хватает на отдельную комнату и еду, и даже откладывать можно по чуть-чуть.

Еще пару месяцев назад Джилл бы ужаснулась такому определению «хорошей платы». Она искренне верила, что существует два мира – нищеты и богатства, и они настолько отдалены друг от друга, что обитатели одного мира для других все равно что сказки на ночь – страшные или же прекрасные.

– Так и есть, – подтвердил ирландец. – Там, дома. Или на континенте. «Два мира», это вы верно подметили. Но здесь другое дело. Тут соблюдают… высокий уровень жизни. Заботятся о репутации.

– А твой словарный запас очень расширился за последнее время, – искренне похвалила ирландца Джилл.

– Спасибо, – покраснел тот. – Стараюсь. Ну а что насчет уровня… Есть, конечно, и забияки, и те, кто проводит вечера в пабах, но таких стараются выпроводить с Острова – сами же рабочие. Нам тоже надо… блюсти репутацию. О, вот мы и пришли.

Они зашли в небольшой двухэтажный домик. Внизу располагалась общая кухня, прачечная, и что-то наподобие гостиной, правда, использовалась она, судя по всему, не по назначению – там гладили и сушили белье.

– Мэг с Джинджер не работают на фабрике, или еще где, а берут стирку у тех, кому не хватает на это времени, ну и с этого пусть небольшой, но доход есть. У нас маленький сын, вы знаете… а Джинджер еще слишком мала, чтобы ее взяли куда-то, тут с этим строго. В Манчестере она работала в шахте, пока не переехала с братом сюда.

Поднявшись по скрипучей лестнице, Рори указал на дверь, ведущую направо.

– Добро пожаловать.

Джилл сняла шляпку и вошла в комнату – обставленную скромно, но со вкусом. Повсюду в вазах стояли сухие букеты, на стенах даже висели картины. Впрочем, присмотревшись, Джилл поняла, что это вырезки из журналов. Но смотрелись они все равно мило. Навстречу гостье вышла жена Рори, Мэг. Цветущая девушка с ясными, словно лучащимися глазами и красными от стирки руками, которые она, смущенно улыбаясь, пыталась спрятать под передником.

Джилл поздоровалась, протянула руку, но Мэг отчего-то присела в реверансе.

– Я ведь не королева, – тихонько рассмеялась Джилл. Она старалась не шуметь – Рори упомянул, что ребенка к этому времени уложат спать в соседней комнате. Он с особой интонацией произнес это – «в соседней комнате», и Джилл стало ясно, что ирландец чрезвычайно гордится тем, что зарабатывает достаточно для аренды двух комнат.

– Простите, – Мэг протянула руку.

Они уселись за стол, и хозяйка выставила богатое по здешним меркам угощение – сыр, подсохшие яблоки и остатки рождественского пудинга. Мэг, стараясь держать себя великосветски, разлила чай. Поначалу разговор не клеился, но Рори старался, с одной стороны, всячески показать молодой жене, что Джилл не кусается, а с другой – убедить коллегу, что он нее тут не ждут разговоров о погоде. Блестяще справившись с этой задачей – ее упростило то, что обе девушки были общительны и, в целом, обладали довольно широкими взглядами, – он устроился у камина и раскурил маленькую трубку.

Джилл с удивлением посмотрела на Рори. Она ни разу еще не видела его курящим.

– Это отцова трубка, – пояснил ирландец. – Раз в день, вечером, когда прихожу домой, выкуриваю одну… в память о нем. Он рано умер… работал с известью, это вредно для легких. Но все равно курил. Меня взяли к себе дядя с тетей… – И Рори принялся рассказывать о детстве и Ирландии, да так интересно, что Джилл забыла о времени.

Вечер получился замечательный. Джилл по-новому взглянула на этот «другой мир», и нашла его очень милым, вовсе не страшным, а даже по-своему красивым. Да, конечно, эти люди тяжело работали, растили детей без игрушек, не знали, что такое «личный доктор» или балы, но… была в них какая-то спокойная мудрость. По крайней мере, в семействе МакЛири – точно. Настало время возвращаться домой, и Рори, перед тем как выйти ее провожать, поманил Джилл пальцем, открыв дверь в соседнюю комнату. Она тихонько подошла, заглянула в спальню и в полосе света, падающего из приоткрытой двери, увидела колыбель, в которой спал ребенок, не старше полугода.

– Это Дуглас, – прошептал Рори. И в голосе его было столько гордости и любви, что Джилл чуть не расплакалась.

Она украдкой достала платок, вытерла глаза и, вернувшись в столовую, сказала:

– Чудесный малыш.

Ирландец проводил ее домой, у порога особняка Кромби они пожали друг другу руки; он пошел прочь, а Джилл долго стояла, глядя в темноту, и плакала отчего-то.

В понедельник, придя в редакцию, они с Рори переглянулись тепло, и она поняла, что у нее появился друг.

В последующие дни она все чаще думала об Адаме. Не потому, что раньше всерьез рассматривала его как возможного мужа, а визит к семейству МакЛири пробудил в ней желание завести свою семью, нет – по крайней мере, Джилл горячо убеждала себя в этом. И, похоже, это было правдой. Дело было в другом – она как никогда остро ощутила ту самую потерю, чувство, будто что-то упустила. Словно в какой-то, самый важный, неприметный внешне момент она могла бы что-то сказать или сделать, и все вышло бы иначе. Что «все», она не знала. Возможно, они бы с Адамом и не поженились бы, влюбленность пропала бы сама собой; или же он решился бы уйти от Шварца и они сыграли свадьбу уже весной – как именно могло бы выглядеть настоящее, было уже не важно. Но Джилл твердо верила то, что нынешнее положение вещей – неправильное. Словно сломалась какая-то шестеренка в механизме, и теперь весь мир вокруг скрипит и содрогается… а все потому, что она в некую секунду не сделала чего-то.

Если Рождество Джилл провела с семьей, то Новый год Кромби отметили дважды – в редакции и дома. На работе было веселее, тем более что к тостам, шуткам и традиционным розыгрышам прибавилась хорошая новость – мистер Хоббс ушел из газеты. Мистер Кромби застал его роющимся в ящике своего стола, и тут же выгнал, потрясая кулаками. Потом, правда, он впал в меланхолию, утверждая, что разуверился во всем человечестве, но это быстро прошло, когда Джилл сообщила, что Рори готов заниматься фотографией. Дядя на радостях прибавил ирландцу зарплату и даже пообещал отправить того на специальные курсы фотографов в Лондон на неделю. В редакции поставили елку, вручили друг другу подарки. Джилл принесла для МакЛири сразу четыре подарка – кисет с дорогим табаком и новые ботинки для самого Рори, красивое кружево для Мэг и слюнявчик для маленького Дугласа. Ирландец, смущенный ее щедростью, долго мял в руках бумажный пакет, перевязанный бечевой, наконец, отдал подарок Джилл. Она развернула бумагу и ахнула. Внутри была чудесная деревянная рамочка для фотографий, покрытая искусно вырезанными цветами. Рори признался, что сделал ее сам и предложил вставить туда фотографию Джилл, которую он тоже намеревался сделать сам, как только та разрешит. «Вы подарите ее своему возлюбленному, ну, или у себя поставите», сказал он.

И в этот момент Джилл решила во что бы то ни стало поговорить с Адамом.

Правда, до реализации плана дело дошло не сразу. Работы в редакции по-прежнему было много, и Джилл все откладывала визит. Наступил январь, потом февраль… Зимние шторма прошлись по острову, навевая уныние и тоску. Мир замер в ожидании весны.

Лишь в марте, когда море из свинцово-черного снова стало синим, подули теплые ветра и на холмах распустились первые дикие цветы, Джилл вспомнила об обещании, данном самой себе.

Она тщательно подготовилась к встрече. Надела строгое деловое платье, накапала в стакан с водой десяток капель настоя корня валерианы, залпом выпила.

И, ясным воскресным днем, тринадцатого марта, направилась на Николаевскую, 23.

Визит тринадцатый, несчастливый

Декабрь выдался во всех отношениях суетный, хлопотный. Погода словно бы тоже никак не могла определиться – то ли ей радовать морозцем под Рождество, то ли рвать ветрами зонты из рук людей и навесы у лавок, то ли согревать всех солнцем.

Карл Поликарпович безвылазно все свое время проводил на фабрике, а о делах друга Якова знал лишь по коротким звонкам последнего – русскому изобретателю выделили ангар на острове Св. Мартина, благо, туда как раз подвели мост, а то неожиданные шторма снесли в океан мост плавучий; несколько рабочих даже утонуло. В ангаре началось строительство – но чего именно, никто не знал. Вход туда устроили только по пропускам, в обстановке секретности, и Яков сделался даже более прежнего деловит и собран, Клюев все никак не мог его вытащить хотя б на чашечку чая.

У самого фабриканта, впрочем, дел тоже невпроворот было. Стал на поток «часо-чайник», с десяток в день выходило из недр клюевских мастерских, а на подходе был электро-мотор, и что с ним делать, Карл Поликарпович не имел ни малейшего представления. Пожаловался Шварцу, тот посоветовал дельного мастера, что разбирался в электричестве, и еще одного, инженера. Оба немцы, что польстило самолюбию Клюева, и оба такие дотошные и упрямые, что он было подумал выписать с родины русских мастеров, так довели его своими постоянными спорами эти двое – Генцель и Майер. Причем благо бы орали друг на друга, посуду били, кулаками махали, как нормальные люди – нет, шагали у доски с чертежами и подолгу нудно рассуждали, приводя различные доводы – и ни один не хотел уступать другому. Клюев, пожелавший присутствовать на первом их совещании, изумился, мол – разве Шварц не изобрел уже двигатель, о чем тут спорить? На что оба специалиста посмотрели на него снисходительно, и объяснили, что техническая идея одно, а практическое воплощение – совсем другое. Беседу они вели на немецком, и фабрикант надеялся, что только тон их спокоен, а на самом деле они честят друг друга на чем свет стоит, но в конце концов понял, что, скорее всего, разговор их сух и скушен. Клюев еще немного посидел, подперев кулаком щеку, послушал их вежливые «нихт, нихт», призадумался в разрезе новой науки генетики о счастливом стечении обстоятельств, что разбавило рассудительную кровь его предков русской горячностью души, да и ушел, предоставив мастеров самим себе.

В краткие минуты досуга Карл Поликарпович запирался в кабинете с самоваром и баранками, словно бы желая подольститься к своей русской половинке. И, открыв потайной ящик стола, перечитывал телеграммы и письма от Петруши.

Сыщик из Певцова получился знатный, хоть сейчас в «пинкертоны». Он неукоснительно соблюдал все указания Клюева, расспрашивал осторожно, конспектировал открытия свои на разлинееной бумаге и отсылал отчеты раз в неделю – пухлые письма, на которых четким почерком было выведено: «Клюеву К. П., Главпочтамт, о. Св. Марии, острова Силли, Великобритания (Остров Науки), до востребования, лично в руки», на трех языках – русском, французском и английском. Почтовый служащий, в первый раз отдавая Карлу письмо, удивленно приподнял брови, но фабрикант многозначительно сунул ему пять фунтов, и с того момента служащий делал вид, будто никакого письма в природе вроде бы и не существует.

Вот и прохладным декабрьским вечером, в канун католического Рождества – коего Клюев не признавал, хотя и радовался вместе со всеми горожанами, поддавшись праздничному настроению, с удовольствием вкушал сливовый пудинг в ресторанах и глазел на салюты, – Карл Поликарпович получил очередное письмо от Петруши. Забрал с почты еще утром – но все недосуг было, дел навалилось, но теперь, в тиши кабинета, когда мастера и рабочие уже покинули фабрику, остановили станки и погасили свет, Клюев собрался ознакомиться с новым донесением. Перед тем как вскрыть его, он достал предыдущие, перечитать – не только чтобы освежить в памяти течение событий, но и потому что последняя телеграмма внушала тревогу, и Клюеву хотелось на всякий случай проверить, не упустил ли он чего.

Первая весточка от Певцова была из Парижа. Он побеседовал с адвокатами мадам Мозетти, ныне опять мадемуазель Жерар, и с ней самой. Вернее, общался он в другом порядке – сначала контора «Мартен и Лефебр» указала настойчивому молодому человеку на дверь, возмутившись его непристойным интересом к делам клиентки. Потом Петруша имел долгую беседу с м-ль Жерар, которая, узнав, что речь идет о том, чтобы вывести на чистую воду ее бывшего мужа, не только рассказала Певцову все, что знала, но еще и адвокатам дала добро.

«Мне предоставили для ознакомления все документы, – гласило первое письмо, – относящиеся к периоду 1908—1910 гг., когда контора вела наблюдение за перемещениями мистера Х., и позволили сделать выписки. Все фамилии, под которыми он скрывался, отели, в которых останавливался, с кем встречался и так далее. Я нахожусь в сомнениях – стоит ли послать Вам краткую выжимку из этой информации, или же изложить чуть позже выводы, а, может, сделать копию всех записей? Дайте телеграмму в «Hotel Le Bristol», на Ru de Faubourg Saint Honore, я пробуду в Париже до двадцатого. Пока, пожалуй, опишу вкратце, что узнал.

Мистер Х., скрываясь от законной жены и ее притязаний, за эти два года побывал в шести странах, и нигде не задерживался дольше, чем на три-четыре месяца. Последовательность его путешествий следующая: Италия, Испания, Египет, Румыния, Россия, Норвегия. После чего он вернулся в Лондон, где и был настигнут частными детективами конторы. Фальшивые имена, которые он использовал (соответственно списку стран, указанному выше): Бенвенуто Мартелло, Пабло Мелина, Аюб Гарат, Амвросий Тискио, Григорий Желугин и, наконец, Эрлан Кристиансен.

Я, как уже писал, получил и список отелей, где останавливался мистер Х. Прошу Вашего дозволения отправиться, так сказать, по стопам объекта, посетить те же места и поговорить с людьми, с которыми он общался. Возможно, будучи в бегах, мистер Х. задействовал какие-то старые связи. Надобность в таком тщательном исследовании его пути мне видится все более отчетливо. Мсье Мартен упомянул в разговоре, что, хоть их сыщики и раскопали все, что можно о передвижениях мистера Х., о его предыдущей жизни никакой информации найти не удалось, правда, мсье Мартен тогда не придал особого значения этому факту, поскольку их интересовало настоящее субъекта и его планы…»

Клюев ответной телеграммой в парижский отель отбил – список передать полный, выводы тоже приложить, по следу идти. И отставил на время мысли о таинственной фигуре Жака – во-первых, дел было по горло, во-вторых, он сам себе обещал, что не будет изводиться в ожидании писем Петруши. Так можно было вовсе душевное спокойствие потерять, и Карл Поликарпович определил распорядок: на ус мотать, но потом забывать до следующего письма все те факты, что будет присылать его верный помощник.

И Певцов пустился по следу француза – уже почти остывшему, как он признавался в письмах. Италия… Испания… Карл Поликарпович вдумчиво читал и прятал бумаги в стол; в Египте четкая отчетность Петруши была нарушена безалаберностью местной почты, в Румынии дело совсем застопорилось, и письмо оттуда Клюев получил даже позже, чем телеграмму из России. Помощник его не зная покоя, «рыл носом землю», но особого толку было покамест мало. Да, многочисленные имена, связи, места и события – это Петруша описывал скрупулезно. Но они ничего не говорили Клюеву. Впрочем, Певцов намекал в письмах на некие «обстоятельства», которые настолько сомнительны, что он не решается пока, не получив подтверждения, знакомить с ними хозяина. На них была вся надежда, но Карл Поликарпович Петрушу не торопил – доверял его чутью и логическому мышлению. Раз пишет, что не время раскрывать все карты, значит, так и есть. Наступило время для последнего этапа путешествия – Певцов отправился из Санкт-Петербурга (где, явившись к Клюеву-младшему, засвидетельствовал свое почтение) в Норвегию, в Осло. И вдруг – ни строчки, будто сквозь землю провалился… пока неделю назад Клюев не получил телеграмму, ту самую, что вывела его из равновесия. Она гласила:

«вышлите денег в амер долларах Banco de America в Манагуа столица Никарагуа тчк важные сведения напал на след тчк буду телеграфировать зпт почта здесь работает плохо тчк народные волнения зпт оккупация США тчк преданный вам Петр тчк»

Пробежав взглядом текст телеграммы еще на почте, Карл Поликарпович пошатнулся и, прислонившись к стойке, за которой сидел служащий, посмотрел на него потерянно, затем слабым голосом спросил:

– Никарагуа… это где?

– Центральная Америка, сэр. – Ответил без запинки служащий. – Между Коста-Рикой и Гондурасом.

И вот теперь перед Клюевым лежало письмо. Первое письмо от Петруши после той безумной телеграммы, следуя указаниям которой Клюев все же выслал триста долларов на имя Певцова.

Потертое, все в цветных штемпелях, с экзотическими марками. И катастрофически тонкое. Карл Поликарпович, не найдя на столе нож для писем, дрожащими пальцами надорвал конверт, и мысли его были только об одном – чтобы не нашел он внутри сухой официальный документ, в котором говорилось бы о неожиданной кончине иностранца из России от какой-нибудь тропической болезни. Увидев четкие, стройные буквы петрушиного почерка, Клюев выдохнул, от облегчения слезы навернулись на глаза. Он достал платок, промокнул влагу, чтоб не мешала зрению, и, поднеся листок к лампе, принялся медленно читать, стараясь не упустить ни малейшей детали.

«Карл Поликарпович! – писал Петр, – благодарю Вас за высланные мне средства, они очень помогли выбраться из страны. Это письмо я оставляю клерку в отеле, с наказом отправить как можно скорее, и направляюсь далее в Штаты. Расследование мое продолжается, и, пользуясь технической терминологией, набирает обороты. Пока о результатах сообщать рано – во-первых, они обрывочны и не составляют полной картины, а во-вторых, я опасаюсь, что, будучи изложенными на бумаге, они перестанут быть столь убедительными, как они видятся мне. Масштаб открытий представляется колоссальным. Я надеюсь через месяц, в крайнем случае, два, лично доложить Вам о выводах, к которым я пришел. На всякий случай я изложу на бумаге свои соображения по поводу мистера Х., и положу в банковский сейф где-нибудь в Штатах – на случай, если со мной что-нибудь случится. Их тогда передадут Вам. После США я отправлюсь снова в Италию, а потом в Россию, но уже вооруженный теми фактами, что открылись мне в Центральной Америке. Умоляю, не предпринимайте никаких действий касательно мистера Х. до моего возвращения, и не делайте никаких выводов.

Искренне Ваш, Петр Певцов».

Клюев не знал, что и думать. С одной стороны, эти умолчания, намеки и скрытность помощника внушали тревогу, но с другой – Петруша просил пока не волноваться и подождать его возвращения… а Певцову фабрикант доверял. Вернее, силе его мышления и практичности. Настолько, что, спрятав письмо, решил пока сдержать естественный порыв помчаться тут же на Николаевскую и потребовать от подлого француза объяснений. Но Карл Поликарпович понимал, что его активность в данном вопросе может разрушить дружбу с Яковом. А ну как Петруша ошибся? Или подразумевает не страшные деяния и преступления, а просто какие-то махинации со стороны Жака?

Клюев взял себя в руки – хотя не удержался от того, чтобы пойти к дому Шварца, в надежде застать того без следующего по пятам Жака. Столкнулся с этой парочкой у самых дверей, стушевался отчего-то, будто застали его за чем-то постыдным, и даже почувствовал некое облегчение, когда Яков с сожалением, сетуя на занятость, отложил встречу «на более подходящее время».

Клюев вернулся к насущным делам – к «Сцилле», немецким инженерам и своей фабрике, которая требовала постоянной заботы. И дома было не все гладко: Настасья Львовна прихворала, несерьезно, по счастью, но надолго. За хлопотами Клюев даже подзабыл о своем «сыщике» за границей – от Петруши не было вестей, кроме коротких телеграмм «Все в порядке. Расследую дальше», и острота ситуации постепенно стала сходить на нет. Иногда Карл Поликарпович даже сомневался – а не раздувает ли он из мухи слона? Ну, числятся за Жаком какие-то темные делишки в прошлом, велика важность. Яков, хоть и был наивен во многих вопросах, в людях все ж разбирался хорошо, и не стал бы привечать, скажем, вора или, боже упаси, убийцу.

Время текло быстро и незаметно – подошел к концу январь, в ворохе дел, бумаг, ветров и штормов пролетел февраль. Наступила весна – ранняя еще, но в этих теплых местах довольно нахальная.

А к середине марта вернулся Петруша.

Клюев не ожидал появления помощника – тот не предупреждал его ни телеграммой, ни письмом. Последняя его весточка была из России, и Певцов собирался обратно во Францию.

Карл Поликарпович сидел в кабинете, занимаясь тяжелой, но приятной работой – подсчетом прибыли. Часо-чайник расходился хорошо, даже более чем. «Пожалуй, – подумал Клюев, – слова Якова о том, что „Сцилла“ будет стоять в каждом доме, не так далеки от истины. Через год так уж точно».

В дверь кабинета постучали. Клюев буднично сказал «Войдите» и не сразу поднял взгляд на посетителя. Да и когда, оторвавшись от счетов, посмотрел на вошедшего, поначалу недоуменно нахмурился. Незнакомый ему человек стоял у двери, сминая в руке шляпу. Его загар был цвета какао, длинные волосы спускались до плеч; белый костюм с гвоздикой в петлице был неуместен для визита, хотя соответствовал внешнему иноземному виду посетителя. Светлый же плащ незнакомец перебросил через другую руку, в которой держал пухлый портфель, перевязанный бечевой.

Клюев глянул на гостя мельком, опустил глаза на конторскую книгу, поставил нужную запятую и, только закрыв ее, снова посмотрел на молодого мужчину.

– Чего Вам уго… – начал он и вдруг, завидев странно блестящие глаза незнакомца, Карл Поликарпович вскочил, как молнией ударенный.

Он кинулся к Певцову, до неузнаваемости изменившемуся, сграбастал того в медвежьи объятия, заливаясь краской стыда от того, что не признал его сразу.

– Петруша! – Вскричал Клюев. – Ах, я дубина стоеросовая! А сам то! Не узнать!

Придерживая помощника за плечи, словно тот мог испариться, как видение, посланное клюевской совестью, или призрак, Карл Поликарпович отстранился, чтобы вглядеться в Петрушу. Певцов в ответ улыбнулся с неуверенной, ностальгической нежностью человека, который после долгих лет скитания вернулся, наконец, на родину – но сомневается, что та его примет в таком вот, новом обличье, потрепанного и повзрослевшего.

«Ох, морщинки-то у глаз, враз на десять лет постарел», – с жадностью рассматривая помощника, подумал Клюев. До этой минуты он не отдавал себе отчет, насколько привязан был к Петруше, волновался за него и скучал.

– Ты садись, садись… только с парохода? Чаю, может? Хотя, что это я, конечно, чаю… и борща… – засуетился Карл Поликарпович, усаживая Певцова в кресло. Затем выглянул за дверь, но, натолкнувшись, как в стену, на гул станков, кинулся к телефону, связывающему его кабинет и цеха. Набрал двойку и зычно крикнул в трубку: – Варвара! Горячий обед ко мне, срочно! Двойную порцию! И чаю!

Было время Великого Поста, потому простоту еды Клюев постарался возместить количеством.

Певцов, прижав к груди портфель, сидел и все так же смущенно улыбался. Кухарка явилась в рекордные сроки, будто стояла внизу с подносом, ожидая призыва начальства. Петруша набросился на еду, не спуская портфеля с колен, а Клюев умиленно наблюдал за помощником, подперев щеку широкой ладонью. Когда тот утолил голод и перешел к чаю, фабрикант несмело спросил:

– Ну, как ты?

– Хорошо, Карл Поликарпович, – хрипловато ответил Петруша. – Я и впрямь с парохода сразу к вам, решил домой потом заглянуть.

– Ну, ты пей, пей… не спеши, подуй.

Певцов закончил трапезу, и Клюев опять позвонил, чтобы забрали посуду, да чай обновили. Дождавшись, пока кухарка уйдет, он с надеждой посмотрел на помощника.

– Карл Поликарпович… – Петруша отставил чашку и, подвинув ее на край стола, открыл портфель и извлек толстую тетрадь со вложенными листками. – Вот, это те сведения, о которых я говорил. Только… Сначала я скажу кое-что, потом вы почитаете, и затем уж будете решать, повязать меня сразу, да отправить в лечебницу для душевнобольных, или погодить…

– Какую лечебницу, о чем ты? – Взволнованно пробормотал Клюев.

– Выслушайте сначала, Карл Поликарпович. Я вам писал, что спрятал кое-какие данные в банке, в Штатах – но там, если сравнивать с этими бумагами, сущая безделица. Главное я открыл в России и Италии. Но… В общем… Карл Поликарпович, я и сам поначалу не был уверен в собственном разуме, уж слишком это дело невероятным кажется. И, поверьте, я старался не опираться на слухи, хотя именно они навели меня на след, а только на факты, которые все вот здесь… – Певцов погладил документы, осторожно, как какое-то живое существо, притягательное и одновременно опасное. – Вы мне пообещайте, Карл Поликарпович…

– Все, что угодно, – тут же отозвался Клюев.

– Дочитайте до конца. Прежде чем делать выводы, дочитайте до конца.

Петруша встал, с трудом оторвав взгляд от бумаг. Опустил на кресло, где до того сидел, портфель и тихо сказал:

– Я домой пойду. Ванну приму, схожу, подстригусь… как закончите, поразмыслите. Я никуда не денусь, вернусь потом в свою квартиру, буду отсыпаться. Меня качка утомила.

Не понимая, в чем поспешность, и отчего Петруша, так радующийся возвращению, с аппетитом уминающий постный борщ – вдруг ссутулился и посерьезнел, Клюев, тем не менее, кивнул.

– Хорошо, Петр Игнатьевич, голубчик, – сказал он. – Не беспокойся.

Петруша вышел, а Карл Поликарпович еще несколько минут сидел, уставясь на бумаги, не решаясь подвинуть их к себе. Затем все ж притянул и начал читать.

Толстая тетрадь оказалась дневником Певцова, но начинался он путано – с Норвегии, и Клюев догадался, что записи эти Петр начал делать задним числом, только оказавшись в конце своего первого, почти безрезультатного расследования. Следуя за перемещениями Жака, что те совершил почти шесть лет назад, Певцов оказался в небольшом городке Кристиансанн. В этот раз Мозетти, назвавшийся в Норвегии фамилией, звучащей почти как название этого города, остановился не в отеле или гостинице, а в доме местного жителя; и Певцов не нашел бы его следа, если б не поднаторел уже в искусстве поиска, путешествуя по другим странам. Старик, по фамилии Йоргенсен, у которого Жак снимал комнату, поведал Певцову, что гость вел себя смирно, часто ходил на прогулки к берегу моря, и в один прекрасный день вернулся в лучезарном настроении, смеясь без причины, собрал вещи и уехал. Петр вспомнил, что французские адвокаты говорили о Жаке – что тот, мол, повел себя довольно странно после Норвегии. Два года он успешно бегал от их агентов, а затем, словно бы потеряв всякий интерес к делу о разводе, под своим настоящим именем открыто приехал в Лондон, и даже не слишком-то противился, когда к нему заявились по поводу крупного возмещения. Певцов насел с расспросами на Йоргенсена, стараясь выведать любую мелочь, касающуюся поведения Жака. Старик отвечал охотно, даже провел русского в комнату, где жил Мозетти. После его отъезда там ничего не менялось – и Петруша понял, что Жак уезжал в спешке. Он оставил несколько своих вещей – фотографию в рамке, верхнюю одежду, сапоги, несколько книг, сувениры из Италии. Внимание Петра привлекла фотография – опять счастливое совпадение, он слышал о ней от м-ль Жерар. Женщина описывала странности своего бывшего мужа с большой охотой, и в числе прочего упоминала, что тот весьма дорожил этим снимком.

«Что же могло сподвигнуть его бросить все, даже такие памятные вещи? – записал в дневнике Петруша. – Обычно так поступают, когда бегут в испуге от чего-то, но мистер Х. явно был радостен, когда уезжал, и наоборот, прекратил бежать. Снимок м-р Йоргенсен мне отдал, я опишу его тут на всякий случай».

Между следующими двумя страницами Карл Поликарпович обнаружил фотографию, ту самую. На ней были изображены трое мужчин, на фоне пальм и моря. У всех винтовки «Энфилд» в руках, на них довольно странная, но определенно военная форма, и тот, что слева… вылитый Жак Мозетти.

Клюев перевернул фото – на пожелтевшем картоне задника было выведено почти выцветшими чернилами: «Realejos 1855 Nikaragua».

«Я решил, что вполне логично, что на фотографии изображен отец мистера Х. Пора было возвращаться на Остров, к сожалению – ни с чем, ибо мою „добычу“ составляли лишь малозначащие воспоминания о нем гостиничных служащих, странный снимок, рассказ Йоргенсена и слухи. Правда, я смог разобрать, что вымышленные имена, что брал себе во время своих путешествий мистер Х., в переводе с языков тех стран, что он посещал, всегда означали либо „странника“, либо „гонимого“, либо „чужеземца“. Но о чем это говорит? О том лишь, что мистер Х. – полиглот? Возможно. Но вот у меня появился шанс отыскать родственников мистера Х., а ведь до сих пор никто из опрашиваемых мною людей не мог сказать абсолютно ничего о том, откуда мистер Х., кто его родители и так далее. Я отправился в Осло, в Национальную библиотеку, и попытался разузнать, что за таинственный Realejos указан на фото. В процессе поисков я вышел на известного историка, м-ра Хансена. Он был весьма удивлен, когда увидел фотографию, даже ошарашен. И открыл мне тайну ее происхождения, указав также, кто на ней изображен рядом с предком мистера Х. Оказалось, что Реалехос – это город в Никарагуа, который в 50-х годах прошлого века был занят военными (некоторые называли их „флибустьерами“) силами Уильяма Уокера, американца, который в течение года был президентом Никарагуа, добившись этого поста хитростью, аферами и запугиванием. На снимке в центре – американский консул Уилер. Личность человека справа Хансен установить не смог, но предположил, что это может быть доверенный помощник диктатора, полковник Радлер. А интересующий меня человек слева – ни кто иной, как сам Уокер! Я решил, что этой информации вполне достаточно, чтобы можно было хотя бы попытаться, отправившись в Центральную Америку, узнать больше об отце мистера Х. Возможно, Уокер – это его настоящая фамилия?».

Была ли это жажда приключений, внезапно проснувшаяся в Петруше, или же привычка доводить дело до конца, какие бы сложности это не сулило – так или иначе, он отправился поездом в Париж, оттуда на дирижабле в Нью-Йорк, после чего сел на пароход до Манагуа. Ему не повезло – стоило прибыть в столицу Никарагуа, как США ввели туда свои войска. Но даже разъяренные толпы на улицах и комендантский час не помешали Петруше расследовать «Дело мистера Х.». И, чем больше он узнавал, тем более понятны становились ему, казавшиеся прежде незначительными, те мелочи, оговорки и слухи, кои он ранее в своем поиске отметал, как несущественные. Он чувствовал, что приближается к некой тайне. Во время его пребывания в отеле «Стар» он был укушен каким-то насекомым, – тут Карл Поликарпович закряхтел, вспомнив свои опасения, – и какое-то время провел в постели, с высокой температурой. Именно тогда ему пришла в голову идея, показавшаяся сначала результатом горячечного бреда.

Но городские архивы Манагуа только подтвердили его теорию.

«Я думаю, хоть это и кажется нелепым и невозможным, – но что если только кажется? – что человек на фотографии и мистер Х. на самом деле одно лицо. Тогда получается, что мистеру Х. сейчас около восьмидесяти! Но – или так, или сеньор Мозетти является точной копией своего отца. Впрочем, такое явление не редкость… но описания очевидцев, и другие фотоматериалы заставляют меня поверить в невероятное. В здешних архивах указано, что полковник Радлер был осужден и посажен в тюрьму, а диктатор Уокер – расстрелян. Тут бы мне и признать, что домыслы мои далеки от реальности, но в описании казни я нашел прелюбопытные моменты. Когда прогремели выстрелы и бывший президент Никарагуа упал, один из солдат повторно выстрелил ему в лицо. Зачем? Далее – на теле Уокера был найден медальон с портретом Элен Мартин, единственной и, как говорили очевидцы, великой любви Уокера, еще с тех времен, когда он жил в США и был простым журналистом. Она умерла от холеры в 1849 году. Любопытно, что полковник Радлер убедил солдат отдать медальон ему, буквально „умоляя на коленях“. Но самое главное, потрясающее воображение открытие я сделал, поговорив со стариком, бывшим солдатом, который участвовал в расстреле диктатора. Я угостил его виски, отдал последние двадцать долларов и взамен получил рассказ о том, что через год после заточения в тюрьму Радлер бежал, как раз при помощи этого солдата. Старик даже чувствовал некую гордость, вспоминая содеянное. Он ничуть не жалел о том, что вызволил преступника из тюрьмы, говорил, что тот был очень обаятельным человеком, пострадавшим невинно. И, смотря на фотографию троих людей в военной форме на фоне пальм, я не могу не заметить внешнее сходство Радлера и Уокера. Присмотревшись, можно разобрать, при всей разности их внешности, что они имеют одинаковое сложение и тип лица. Мог ли Радлер согласиться заменить своего друга и соратника перед лицом смерти? Я отправлюсь в Штаты, попробую проследить жизненный путь Уокера до того, как он внезапно решил обратить свой взгляд на Центральную Америку, раздираемую в то время конфликтами».

Певцов слово свое сдержал – получив долгожданные триста долларов, он, пусть и с трудом, покинул оккупированный Никарагуа. Раздобыть нужные ему сведения в Америке было куда легче, и Петруша записал в дневник все, что узнал о Уокере. Тот жил в Нью-Орлеане, хотя успел поездить и по Европе. Он получил диплом врача уже в 19 лет, и два года провел во Франции и Германии; вернувшись, он неожиданно для родственников бросил медицину, выучился на юриста, но и этого ему показалось мало – он занялся журналистикой. Словом, среди знакомых Уокер слыл человеком многих достоинств и способностей – всего за год он стал автором и одним из издателей газеты «Нью-Орлеан крисчен». Встретив красавицу Элен Мартин, Уокер влюбился в нее без памяти. Девушка, после перенесенной в детстве болезни, была лишена голоса и слуха, но благодаря уму и обаянию, стала одной из самых желанных красавиц Нью-Орлеана. Она отвечала Уокеру взаимностью, была назначена дата свадьбы… но девушка умерла. Убитый горем журналист очень изменился после потери. Уехал из города, отправился в Центральную Америку… далее его путь был Певцову уже известен.

Теперешние свои идеи и подозрения Петруша уже не мог объяснить горячкой, вызванной укусом какого-нибудь экзотического муравья. Просмотрев архивы семьи Уокеров, он обратил внимание на портрет юного Уильяма, сделанный еще до того, как он отправился учиться сначала в Пенсильванский университет, а затем в Европу. Пятнадцатилетний Уокер был очень хорош собой, высокий лоб и умные глаза выдавали в нем человека незаурядного, но… он мало походил на свои поздние изображения.

«Из Европы вернулся уже другой человек… – писал Петруша. – Я почти уверен в этом. Родные не видели его четыре года, причем в период, когда внешность человека наиболее подвержена изменениям. К тому же родственники были все дальние, и престарелые, и Уокер почти с ними не общался после возвращения. В дальнейшем, думаю, никто не хотел разбираться в жизненных перипетиях члена семьи, который запятнал их фамилию, сделавшись, по сути, пиратом, а затем и диктатором. Следуя за таинственным мистером Х. я отправляюсь в Гейдельберг».

Чем дальше продвигался в своих поисках Певцов, тем более он был уверен в том, что Уокер и Мозетти – одно лицо. Карл Поликарпович медленно пролистывал тетрадь, стараясь не упустить ничего. Как и предупреждал его Петр, настал момент, когда Клюев перестал верить в теорию, изложенную в дневнике. Безумие, бред, больная фантазия – так он говорил себе мысленно, однако оторваться от страниц, заполненным такими убедительными, разумными словами, не мог.

Петруша проследил путь Уокера до Гейдельбергского университета. И там получил подтверждение своей идеи. Настоящий Уильям Уокер умер – по иронии судьбы, от той же болезни, что несколькими годами позже лишила его (или уже Мозетти?) возлюбленной. Холера сожгла его в считанные дни. Рядом с ним, в последние часы, находился его друг, тоже студент – Николо Паскони.

Который в письмах Уильяма родственникам, был описан как «чрезвычайно обаятельный молодой человек, около двадцати лет, брюнет, владеющий в совершенстве несколькими языками (в том числе и русским), наделенный многими талантами в самых различных научных сферах».

И который после смерти Уокера исчез бесследно, словно бы его и не было.

Клюев утер пот платком. Неслыханные выводы Петруши заставили его одновременно испытывать и страх, и волнение, и предвкушение. Он прочел около половины дневника – что же будет дальше?

Дальше Петруша отправился в Россию – потому что именно оттуда, судя по записям университета, приехал «итальянец». И снова архивы, письма, старые портреты. Чем глубже в историю погружался Певцов, тем сложнее было найти какие-то достоверные свидетельства, ведь лет прошло немало, и живых очевидцев найти не представлялось возможности. Но тем более усердно он разыскивал даже малейшие зацепки, и умудрялся свести воедино оборванные ниточки биографии «мистера Х.». Причем каждый, исключительно каждый его вывод основывался на каком-либо документе, либо личной встрече, либо изображении. Это-то и пугало Клюева. Если бы он не знал, что существование бессмертного человека, с легкостью примеряющего на себя чужие личины было невозможно – он бы поверил Певцову сразу. Потому что доказательства тот приводил железные.

Николо Паскони через некоторое время, которое въедливый Петруша как бы отлистывал назад, превратился в Николая Пасюкова. Темноволосого человека лет около тридцати, который весьма отличился в Бородинском сражении. Правда, как выяснилось, до этого самого сражения никакого «солдата Пасюкова» не существовало. А вот на портрете, изображающем маршала Мюрата и его кавалеристов, в углу вполне узнаваемо вырисовывалось лицо Мозетти-Уокера-Паскони, одетого в драгунскую форму, и с эполетами суб-лейтенанта. Художник любовно и кропотливо выписывал детали на картине, не забыл и про номер на драгунской медной каске. Номер указывал на полк, в котором служил, как выяснил Певцов, отправившись в Париж – некто Жак… Мозетти.

– Черт меня побери! – вслух выругался Карл Поликарпович. – Чертов Жак! Петруша, во что ты меня втянул?… Как же это?

Он с жадностью приник к дневнику, в нетерпении переворачивая страницы.

– 1812… 1810… – зашептал Клюев. – Джакомо Мелина… знакомая фамилия… 1800… Франция, Италия… 1795…

Фабрикант уставился на лист, вклеенный в дневник, который только что развернул. Пробежал его глазами, потом перечитал более внимательно, еще раз.

– Этого не может быть… Это ведь…

«Краткое жизнеописание Великого Магистра Египетской ложи, графа Феникса, также известного как Тискио, Мелина, граф Гарат, маркиз де Пеллегрине, Бельмонте, при рождении нареченного Джузеппе Бальзамо…»

Клюев лихорадочно стал копаться в прошлых письмах Певцова. Так и есть. Фамилии в точности совпадали с теми, какие Жак выдумывал для фальшивых документов, с которыми исколесил всю Европу с 1908 по 1910 годы… Карл Поликарпович вернулся к листу, вклеенному в дневник Петруши.

«… при рождении нареченного Джузеппе Бальзамо, но более всего известного как граф Калиостро».

– Калиостро! – вновь не сдержавшись, воскликнул Клюев. – Тот самый! Известный авантюрист!

Он вскочил, ринулся к вешалке, подхватил пальто, подбежал обратно к дневнику. На листе плясали слова: «Мартелло… фальшивые клады… философский камень… Мадрид… украдено ожерелье… английские масоны… вызов духов с помощью магии, секрет бессмертия… сеанс омоложения, Петербург… умер в тюрьме в Риме в 1795 году…». Карл Поликарпович схватил дневник, сунул его во внутренний карман пальто, и выбежал из кабинета.

Он пронесся мимо удивленных рабочих, словно цунами – с выпученными глазами, встопорщенными усами и покрасневшим лицом. Вид его был ужасен – кухарка Варвара, попавшаяся ему на пути, взвизгнула и, уронив на пол супницу, отскочила к стене. Клюев вылетел на улицу, махнул было рукой, подзывая извозчика, но, не увидев на дороге ни единого транспорта, запахнул пальто и выругался страшно.

И, в ясный воскресный день тринадцатого марта, побежал в сторону Николаевской, 23.

Визит четырнадцатый

Яков аккуратно набрал в длинную стеклянную пипетку раствор и капнул в колбу. Светло-розовая жидкость запузырилась. Он отклонился, поднял на лоб защитные очки с кожаным наглазником, прилегающим плотно к лицу, и стал наблюдать за процессом. В лаборатории Яков был один. Солнце играло радугами на многочисленных колбах и сосудах, пробирках и аппаратах для перегонки. В углу стоял граммофон, и из раструба теплого бронзового цвета лился сладкий голос Вертинского.

– В бананово-лимонном Сингапуре… – мурлыкал, подпевая, Яков. – В бу-у-ури…

Бурление в колбе прекратилось, и жидкость внезапно стала темнеть, бесповоротно уходя в темно-вишневый цвет.

– Вы плачете, Иветта, что наша песня спета… – грустно произнес Яков и, подхватив колбу щипцами за горлышко, отнес ее к бадье, куда вылил содержимое. Наполнил новую колбу розовым раствором, поджег горелку и принялся набирать в пипетку следующую порцию реактива.

Но потом, прервавшись, поднял голову, словно бы прислушиваясь к чему-то внутри, и тихо, себе под нос, сказал:

– О… не вовремя как. Черт.

Буквально через секунду раздался грохот – кто-то тарабанил во входную дверь. Затем послышался приглушенный голос Адама, низкий рык Клюева и, видимо, последний взял верх, потому что дверь в лабораторию распахнулась, и неожиданный гость ворвался в помещение.

Художник мог бы писать с Карла Поликарповича гневного Ахилла, убавив ему пуд-другой веса, или же иллюстрацию к познавательной книге Брема, с подписью «Разъяренный носорог».

– Яков! – Крикнул драматично Клюев и тут же заозирался, высматривая кого-то. – Яков, поговорить надобно!

– Говори, – не отрываясь от процесса, дружелюбно предложил Шварц.

Фабрикант застыл, не сводя тяжелого взгляда с Адама. Тот ответил ему безмятежной улыбкой. Так они и стояли, не спуская друг с друга глаз, пока Яков не вздохнул и не сказал:

– Адам, оставь нас. – И, отложив пипетку, посмотрел на друга. – Я слушаю.

Клюев дождался, пока секретарь удалится, прикрыв за собой дверь, и несколько патетично, по мнению Якова, но проникновенно, этого не отнять, произнес:

– Змею ты пригрел на груди, Яков!

Изобретатель вздрогнул и поморщился.

– Кого?

– Змеюку подколодную! Жака… – Клюев похлопал себя по животу, где под пальто что-то топорщилось. – Я такое узнал… и сразу сюда…

– Присядь. – Яков подвинул Карлу Поликарповичу табурет, а сам устроился перед ним, прислонившись к столу и скрестив руки на груди. – И давай по порядку. Что ты узнал?

– Жак – не тот, за кого себя выдает! Он… – Клюев набрал в грудь воздуха и выпалил единым махом: – Он на самом деле – граф Калиостро!

Шварц скривился и, склонив голову набок, сказал:

– Я знаю.

Карл Поликарпович лишь беспомощно шевелил губами, силился ответить, но не мог. Левой рукой он машинально поглаживал выпирающий из внутреннего кармана дневник Петруши, а в глазах, устремленных на Якова, стояла такая искренняя, детская обида, что и самый жестокий человек не сдержался бы, кинулся утешать. Но Шварц остался стоять, все так же глядя на Клюева серьезно и лишь чуть обеспокоенно.

В наступившей тишине стало ясно слышно, как шипит пластинка: песня Вертинского подошла к концу. Яков подошел к граммофону, снял иглу. Скрипнула дверь, и в лабораторию зашел Жак. Одного взгляда ему хватило, чтобы разглядеть в сцене, представшей его взору, нечто неестественное; он уж было развернулся, намереваясь тихо покинуть комнату, но Яков сказал:

– Жак. Тут Карл хочет тебе что-то сказать.

И вернулся на прежнее место напротив Клюева. А Жак, подойдя, вопросительно уставился на фабриканта.

Клюев повторил, но теперь уже без прежнего пыла, и глядя только на Якова:

– Жак не тот, за кого себя выдает. На самом деле… он – граф Калиостро.

Жак присвистнул и, отодвинув пару колб, подпрыгнул и присел на край высокого стола, рядом со Шварцем.

– И откуда же такие познания? – спросил он.

– Петруша. Раздобыл. – Каждое слово давалось Клюеву с таким трудом, будто он враз забыл, как люди меж собой разговаривают. Он потерянно вынул из-за пазухи дневник, со страниц которого жалко свисал тот самый лист.

– Э, голубчик, на вас лица нет… – проворковал Жак, – Вам срочно надо выпить…

Он достал из кармана жилетки маленькую стальную флягу и протянул Клюеву. Но Яков перехватил его руку и покачал головой:

– У тебя паршивый коньяк, Жак.

Помощник посмотрел на Якова. Какое-то время они переглядывались, будто споря безмолвно. Наконец, Мозетти спрятал флягу, пробормотав:

– И правда. Тогда, может, спирта? Тут где-то была большая бутыль.

– Но как же так? – Карл Поликарпович, и впрямь сильно побледневший, наморщил лоб. – Яков, и давно ты знаешь? Как такое возможно? Это же… такого не бывает!

– Загадочный вы человек, Карл Поликарпович, – усмехнулся Жак, уже наливавший прозрачную жидкость в мензурку, за неимением под рукой стакана. – Так спешили меня обвинить, а теперь в свои же слова не верите?

– Я…

– А Петруша ваш… хорош. Но не сам же он копал, вы его направили? Интересно… Можно глянуть?

Жак протянул Клюеву мензурку, и, когда тот безропотно принял ее из рук француза (или все-таки итальянца?), потянулся за дневником. Фабрикант не стал сопротивляться. Жак открыл тетрадь как раз в том месте, где был вклеен большой лист.

– Ну-ка… – Бодро произнес он. – Посмотрим, что тут обо мне написано… Великий Магистр Египетской ложи… ну, это правда. Ожерелье… Вранье. Какая-то мешанина фактов и домыслов, приправленная страхами и глупостью. Не верьте всему, что пишут, Карл Поликарпович. Хотите узнать правду – спросите о ней непосредственного участника событий. То есть, меня.

Клюев, опрокинувший мензурку спирта целиком, порозовел и начал приходить в себя.

– Там написано… умер в 1795 году, – шмыгнув носом, сказал он.

– В каком-то смысле, умер. Как птица Феникс… – Жак пролистал дневник, вынул из начала тетради фотографию. – Хотите знать, как так вышло?

Клюев кивнул.

– Я оказался в римской тюрьме по обвинению в колдовстве и обмане, какая ирония… Ведь меня вроде бы разоблачили как лжеца, и, тем не менее, хотели сжечь за занятия магией… которая одновременно была обманом. Абсурдно, не правда ли? Хотя все могло бы кончиться совсем плохо, смерть в огне – неприятная штука… но Папа меня «простил», заменив казнь заключением. Я два года провел в темнице, пытаясь найти способ выбраться. И только когда меня собрались заковать в кандалы – после того, как нашли у меня неведомо откуда «взявшийся» кинжал, – я понял, что настала пора для… последнего средства. И я ее съел.

– Кого ее? – Карл Поликарпович переводил взгляд с Жака на Якова. Оба были спокойны, будто обсуждали нечто обыденное. Шварц так вообще смотрел в сторону, на граммофон, будто разглядел в нем что-то ранее незамеченное, но важное.

– «Пилюлю бессмертия». Вы же читали этот листок? Вот: «Калиостро утверждал, что сотворил философский камень, называющийся также пилюлей бессмертия». Это, кстати, путаница – камень это нечто совсем другое. Но пилюлю я, и правда, сварил. К сожалению, только одну… больше не получилось. То ли звезды были уже в ином положении, то ли ингредиенты не те… Я хранил ее под камнем в центре креста, который носил, не снимая. В тюрьме отбирают все, но нательный крест не трогают. Я съел ее и отдался на милость Всевышнего. На два дня я впал в состояние, схожее со смертью… меня и приняли за мертвеца, и, по счастью, не закопали там же, на заднем дворе тюрьмы, а отдали тело моей жене, Лоренце. Кстати, именно она меня и сдала церкви… Она, послушавшись, видимо, остатков своей совести, приказала положить меня в склеп, где я и очнулся спустя пару дней после своей «смерти». Не только живым, но и помолодевшим, как видите. Даже зубы новые вылезли…

Жак перевернул фотографию изображением к Клюеву и добавил:

– А что было дальше, вы, как я понимаю, уже знаете.

Повисла пауза. Карл Поликарпович бездумно вертел в пальцах пустую мензурку. Яков спросил, поглаживая подбородок:

– И что ты теперь будешь делать, Карл?

Клюев поднял голову, словно бы во сне. Но вот взгляд его прояснился, он покосился на Жака и внезапно резким движением выдернул у того из рук дневник Петруши.

– Расскажу. – Дергая веком, сказал Клюев низким, хриплым голосом. – В газету пойду.

Яков, в глазах которого появилось что-то вроде разочарования, дернул уголком рта.

– А доказательства? – вкрадчиво спросил Жак.

– Вот! – Клюев потряс в воздухе дневником. – Железные. Документы… и свидетель! Петруша…

Жак цокнул языком и покачал головой:

– Скажите… А Петруша ваш производит впечатление разумного человека?

Карл Поликарпович вспомнил странное поведение Певцова, перепады его настроения, метущийся и одновременно усталый взгляд… И мрачно буркнул:

– Главное, что Я ему верю.

– Да верьте за здоровье! – Фыркнул Жак. – Кто ж вам мешает… Только вот, к кому бы вы не обратились с этой историей, вас на смех поднимут. А если вздумаете как свидетеля Петрушу позвать, и того хуже – его вполне могут упрятать в лечебницу. Хотели бы вы для него такие мучения?

– Нет. – Выдавил сумрачный Клюев.

И тут заговорил до этого момента молчавший Яков, заговорил тихо и безмятежно:

– Я все понять не могу, Карл, с чего ты так взъерепенился. Где тут преступление? В чем Жак виновен? В том, что живет без малого триста лет? Ну, так, в конце концов, это его личная… хм, проблема.

– Обманщик он. Может, и вор, и колдун, не зря же его католическая церковь сжечь хотела, – буркнул Клюев.

– Церковь! – Воздев руки, воскликнул Жак. – Да кого она только не жгла! Джордано Бруно вспомните! Нашли, кого слушать… колдовство? Темные времена, варварские нравы! Когда пленные арабы рассказали крестоносцам, что воду кипятить надо, прежде чем пить, а не молитвы над ней начитывать – тогда тифа и дизентерии не будет, те, прежде чем попробовать, долго рассуждали, можно ли, ведь черная магия! И остальные не лучше… Памфлет сочинишь – обижаются и ославляют как чернокнижника. Взойдешь на башню понаблюдать за ходом звезд небесных – не иначе ждешь в гости Дьявола, а чего тебе еще там ночью делать? И стоит один раз отказать какому-нибудь наглому баронишке в том, чтобы привести «силой магии» чью-нибудь красавицу жену в его постель, как он тут же на всех углах начинает кричать, что ты колдун! И вообще, украл фамильные драгоценности!

– Жак, кончай эту греческую трагедию. – Яков усмехнулся. – А ты, Карл, успокойся и взвесь все хорошенько. Я абы кому доверять бы не стал, а Жак – он верный человек, талантливый, опытный алхимик и наделен незаурядным умом.

Мозетти остыл довольно быстро и похвалу слушал, смущенно жмурясь.

– Я знаю, – продолжил Яков, – ты его недолюбливаешь. И, в общем, есть за что – темпераменты у вас разные, он тебе, возможно, кажется нахальным и шумным…

Клюев фыркнул и покосился на Жака, который, сама покладистость, только руками развел, мол – грешен, что поделать.

– Словом, подумай, прежде чем кидаться кричать всему свету о том, во что все равно никто не поверит. Ну а если ты все же решил обнародовать изыскания своего помощника, то подумай хотя бы обо мне. Мой проект такого скандала, основанного на невероятных и громких «разоблачениях», не перенесет. Это полностью скомпрометирует его серьезность и научность – кто поверит в успех моего дела, если в помощниках у меня «трехсотлетний граф Калиостро»?

Яков опять был кругом прав, и Клюев тяжело вздохнул. Ему ведь не поверят, но на Шварца в любом случае ляжет тяжесть раздутых сплетен, Петрушу вообще могут упечь в одну из этих новомодных австрийских лечебниц. Да и дела самого Карла Поликарповича пошатнутся, фабрика закроется, рабочие разбегутся… А Настасья Львовна опять расхворается на нервной почве…

Картина, представшая перед внутренним взором Клюева, была поистине апокалиптической. Он вздохнул еще раз и посмотрел на Якова, но уже куда увереннее.

– Хорошо. – Сказал фабрикант. – Я не буду ничего распространять… тем более что вреда, похоже, и впрямь нет. Но! – Он поднял палец кверху. – Дневник я оставлю у себя. Это первое. И буду следить, как бы что не приключилось.

Шварц улыбнулся.

– А большего от тебя никто и не ждал, Карлуша. И я даже рад, что ты по-прежнему бдителен. Одна только просьба… Если все же решишь предать огласке этот… рассказ, ради нашей дружбы, пожалуйста, предупреди меня. Чтобы я хотя бы успел с рабочими рассчитаться, прежде чем проект закроют.

– Ты узнаешь об этом первым, – торжественно пообещал Карл Поликарпович. Они с Яковом пожали руки.

– Чаю? – с сомнением произнес Жак.

– Нет, пойду, пожалуй… – Клюев поднялся. – Я вам тут устроил Французскую революцию в разрезе… вам бы в себя прийти. Ну и мне тоже, если честно. Так что… увидимся, Яков. – Фабрикант коротко кивнул итальянцу. – Жак… Не провожайте, выход найду сам.

Шварц подошел к окну и проводил взглядом удаляющегося по улице Клюева. Тот шел ровным, уверенным шагом. Жак приблизился к патрону и едва слышно произнес:

– Неужели ты настолько ему доверяешь? А вдруг все же раструбит повсюду, естественно, исключительно из благих побуждений? Эх, зря ты не дал мне его напоить особым коньяком…

– Доверяю, Жак. Карл человек разумный, а доводы я привел внушительные, и вполне в области его понимания. К тому же, я пока что еще не разучился убеждать, причем так, чтобы человек верил безоговорочно.

– Отец обмана, – ухмыльнулся помощник.

– «Отец лжи», – поправил его Яков. – Цитируешь, так не перевирай… Тем более что это не про меня. Да и лжи особенной в моей речи не было. И Петру Игнатьевичу несладко бы пришлось – я так понимаю, подоплека твоя кого угодно заставит сомневаться в собственном рассудке; и проект наш оказался бы под угрозой. И Карлуше бы никто не поверил, разве что прицепились бы газетчики к его истории, как к занятному казусу, из которого можно создать страшилку для обывателей. Только вот тебе бы пришлось подальше от шумихи уехать, а мне сейчас помощь нужна, как никогда. Все к концу идет.

– «Все идет к концу»… – задумчиво повторил Жак. – Апокалиптически звучит.

– Как есть, так и звучит.

– Кони, Всадники бледные? Дева в багрянце на Звере ожидается? На нее я б взглянул…

Яков вздохнул.

– Ты несносен. Тянет и меня перефразировать: «Бессмертного и могила не исправит». Ладно… шекспировские страсти поутихли, а работа никуда не делась. Надевай-ка, друг мой, фартук и очки, да становись к столу. И переверни грампластинку. Слышал песню о карлике, что держал маятник часов? Вторая, поставь.

Джилл повернула звонок и постаралась придать лицу больше решимости. Дверь открылась неожиданно быстро, и за ней стоял Адам.

– Мистер Ремси. Я пришла поговорить с вами.

Юноша посторонился, пропуская ее.

– Наедине. – Добавила Джилл и направилась налево, к ближайшей двери. Однако Адам перехватил ее локоть:

– Не туда. У Якова Гедеоновича… визитер. Пройдемте в малую гостиную.

Усевшись в мягкое (неподходящее случаю) кресло, Джилл сложила руки на коленях и сказала деловито:

– Мистер Ремси. Я так и не получила внятного объяснения по поводу вашего поведения за последние месяцы, а также ясного объявления о намерениях. Я хотела бы прояснить, по-прежнему ли вы заинтересованы в дальнейшем общении, существуют ли между нами какие-то невысказанные разногласия или же…

Она запуталась, да и взгляд молодого человека стал будто стекленеть, а брови поползли вверх.

– То есть, я хочу сказать… В прошлый раз мы расстались, когда ты был несколько не в себе, только после болезни. И ведь я не выдумала свои чувства, и ты тоже, я уверена…

– Я не понимаю, – жалобно сказал Адам. – У тебя что-то случилось? Кто-то тебя обидел?

Джилл раздраженно отмахнулась и выпалила:

– Ты меня обидел!

– Я никогда… – Юноша взял ее за руку и вся злость Джилл куда-то вмиг улетучилась. – Я ни за что и никогда не причиню тебе боль, Джилл.

– Но почему тогда… теперь уже я ничего не понимаю. Что ты чувствуешь ко мне, Адам?

Ее тетя пришла бы в ужас от такой прямоты, граничащей с крайней степенью неприличия, но Джилл было все равно. Она должна была выяснить здесь и сейчас – стоит ли ей на что-то надеяться или же лучше всего будет забыть молодого секретаря и продолжать жить дальше.

Адам, ни секунды не задумываясь, ответил:

– Я тебя люблю.

– Но почему… почему ты не пришел ко мне? Не позвонил, не написал? Я ведь все это время места себе не находила!

– Мистер Шварц запретил.

Он сказал это так просто, будто речь шла о чем-то обыденном, вроде запрета покупать ветчину в определенной лавке. Джилл задохнулась, пытаясь подобрать слова, обрисовывающие все ее замешательство и обиду. Наконец она, собравшись с духом, вырвала свою руку из пальцев Адама и выдавила:

– Как такое возможно? Я понимаю, ты на него работаешь… но есть же у тебя свободное время? Разве ты не хотел увидеть меня?

– А я тебя видел. Я провожал тебя до дома каждый день, шел сзади, так, чтобы ты меня не заметила.

– Это… это очень странно, Адам, не находишь? Как он может тебе такое запрещать? А если запретил, и ты слушаешься, сейчас же ты меня видишь…

– Речь шла о том, чтобы не встречаться с тобой за пределами этого дома, и самому не искать встречи. Так я понял. Он сказал: «Не ходи к ней домой или в редакцию, встретив на улице, не заговаривай, а если все же придется, сошлись на срочное поручение и уйди».

– Он меня ненавидит? – Прошептала Джилл. – Но почему? Что я такого сделала?

– Нет, не ненавидит, – Адам снова взял ее за руку и легонько пожал пальцы. – Просто… все дело в нашем проекте. Слишком многое надо успеть, и я не могу отвлекаться, он так сказал.

Джилл заплакала. Вернее, она только сейчас с удивлением отметила, что по щекам ее текут слезы – и то лишь оттого, что стало щекотно. В груди что-то щемило, и в мешанине чувств, теснившихся внутри, самым сильным было, пожалуй, непонимание.

– Но почему? Ты ведь не работаешь круглосуточно? Что ты делаешь, когда заканчиваешь дела? Как наши встречи могли помешать? Может… – От того, что ей удалось нащупать хоть какое-то объяснение, стало почти физически легче. – Может, он думает, что ты выдашь случайно какие-то секреты, а я расскажу об этом в статье?

– Не знаю. – Адам покачал головой. – Он не говорил. Просто запретил видеться.

– Несносный, ужасный, бессердечный человек! – Теперь Джилл рассердилась. – Я бы дала ему слово… подписала бы документ, если надо! Нельзя же так поступать с человеком. А ты – ты что, никак не мог возразить?

– Я не могу ему возражать, – мягко улыбнулся Адам.

– Почему?

Юноша задумался. Но не так, будто сочинял лживый ответ, это было видно по его лицу; а так, будто пытался подобрать слова, которые Джилл поймет.

– Я ему обязан жизнью. Он мой…

– Отец? – Изумилась девушка. – О… тогда понятно. Но…

Сотни мыслей пронеслись в голове. Внебрачный ребенок, ответственность и чрезмерная забота, и, хоть Адам уже достиг совершеннолетия, все же был связан узами почтительности и послушания. Для того, чтобы пойти против воли родителя, требуется не только самоуверенность, но и решимость идти до конца, и, если надо будет, настоять на своем ценой хороших отношений с отцом… Такого она Адаму, безусловно, не желала. Если он рассорится с отцом из-за нее, это ничем не поможет, и она будет чувствовать себя ужасно. Возможно, будет корить себя всю оставшуюся жизнь.

И все же… до чего можно дойти в заботе о своем ребенке? Где та грань, которая отделяет искреннюю любовь от жестокого диктата, когда стремление оградить превращается в ограничения? Своих детей у Джилл не было, родителей она потеряла рано, и могла судить лишь по отношению к ней дяди и тети, да по книгам – и ей казалось, что мистер Шварц явно перегибает палку. Возможно, он исходит из неких религиозных побуждений?

– Мистер Шварц – еврей? – Спросила она.

– Не знаю. – Адам, с явным волнением наблюдавший за ее лицом, будто ждал опасных проявлений гнева или отчаяния, пожал плечами. – Он никогда не говорил мне о том, к какой религии принадлежит, или к какой национальности.

– Наверное, он не одобряет меня, потому что я – не еврейка… – Почти уверенно сказала Джилл.

– Нет, – с обескураживающей честностью тут же поправил ее Адам, – он сказал, что ты «помеха нашему проекту».

– Я уже ничего не понимаю, – простонала девушка. – Что за проект?

– Не могу сказать. Он секретный.

– То есть… – Джилл усилием воли заставила себя убрать руку из ладони Адама. – Ты меня любишь…

– Моя жизнь не имеет смысла без тебя. Даже когда ты вдалеке, мне достаточно знать, что ты – где-то.

– Не перебивай, – всхлипнула Джилл. – Ты меня любишь, и я тебя люблю, и ты хочешь быть со мной, но не способен нарушить запрет мистера Шварца?

– Да, все верно.

– Я, пожалуй, пойду. – Джилл встала с кресла, чуть покачнулась, но, когда Адам подставил ей локоть, чтобы ухватиться, вздернула подбородок и отвернулась, продолжая говорить уже себе под нос, не глядя на молодого человека: – Мне надо подумать… Я… дам тебе знать, когда решу, как нам быть.

Изо всех сил стараясь не зарыдать, Джилл вышла из гостиной; пока шла, она спиной чувствовала взгляд Адама, направленный на нее. Но не обернулась, даже выйдя на улицу – лишь чуть вздрогнула, когда чуть погодя (он совершенно точно стоял на пороге, и смотрел ей вслед) хлопнула дверь, закрываясь.

Карл Поликарпович отходил от дома Шварца в состоянии странном – вроде бы решение было принято, и сомнений уже не было, но в голове шумело, вертелись обрывки фраз из недавнего разговора, и неотступно преследовало его чувство, что Яков вроде как крест на нем поставил, разочаровался. Возможно, даже обиделся. Справиться с обуревавшими его эмоциями на ходу Карл Поликарпович не мог и потому, завернув за угол и увидев кофейню, призывно манящую уютным светом апельсиновых абажуров, направился туда. Столики у огромного застекленного окна, выходящего на улицу, были заняты; да он и не хотел сейчас, чтобы мельтешили перед глазами, потому даже порадовался, что ему, извинившись, предложили скромный столик в уголке кофейни, почти у входа. Заказал винегрет и крепкого чаю. Официант вернулся скоро и в дополнение к основному заказу поставил перед Клюевым блюдце, на котором возлежала булочка с изюмом.

– За счет заведения, новое лакомство, попробуйте.

Чай был сладкий, черный – но без молока, как Клюев любил. За едой фабрикант расслабился, успокоился и тревожащие его необъяснимые страхи отступили.

Колокольчик над дверью тренькнул, и Карл Поликарпович неосознанно поднял голову, посмотреть на вошедшего. И удивился, узнав в миловидной барышне, что влетела в кофейню так, будто за ней несся сатана, ту самую молодую журналистку, которая часто бывала у Шварца, и к семье которой они раз приезжали с визитом. Девушка застыла на пороге, словно бы не совсем понимала, где находится.

– Мисс Кромби! – Махнул ей рукой Клюев. – Как я рад вас видеть! Присоединяйтесь, пожалуйста.

Девушка неуверенно обвела взглядом зал и подошла к столику фабриканта.

– Да садитесь, садитесь. Как это будет по-английски? «В ногах правды нет».

Мисс Джилл опустилась на стул напротив Клюева и сняла перчатки. Пробормотала что-то вроде «Добрый день» и уставилась в стену.

– Вот так встреча, – добродушно сказал Карл и подвинул к ней меню. – Заходили на Николаевскую?

Девушка кивнула, двигаясь как-то заморожено. Клюев отметил и покрасневшие веки, и румянец на лице, вздохнул.

– Случилось у вас что? – С непритворной теплотой спросил он. Затем, вспомнив, какие намеки слышал от Жака пару месяцев назад, понимающе похлопал мисс Кромби по руке. – А, понимаю. С женихом своим поссорились, Адамом? Так это дело обычное, не берите в голову. Бывает у всех влюбленных, пройдет пара дней, и забудете про размолвку…

Вначале девушка посмотрела на него отстраненно и холодно, как и полагается английским леди, когда им задают слишком личные или же неуместные вопросы. А потом, к полному смятению Карла Поликарповича, ресницы ее задрожали мелко-мелко, и она заплакала навзрыд.

– Ох, матерь божья, царица небесная… – Забормотал Клюев по-русски, смущаясь эдаким взрывом, но вынуть из кармана платок и протянуть девушке все ж догадался. – Полноте… то есть, come down, мисс…

«Вот так-так, ткнул пальцем в небо, а попал по больному… – подумал он. – Неужто и впрямь дела сердечные?».

Журналистка промычала что-то сквозь платок.

– Простите, что? – Снова обратившись к английскому языку, переспросил Клюев.

– Он меня любит… – пролепетала девушка.

– Так это ж хорошо.

– Вы не понимаете… – снова полились слезы. – Он любит меня, но ни за что не бросит его!

– Кого? – Опешил Клюев.

– Как будто ему разум затуманили… Это неправильно. Он сказал, что не оставит хозяина, что ему жизнью обязан, и слово его закон… Это ведь как рабство! Как будто… вдруг это секта? Этот страшный человек что-то с ним сделал! Невозможно же так подчинить чужую волю, если только тут не замешано что-то ужасное! Противоестественное. Он его словно за марионетку держит!

– Да кто «он»? – Запутавшись в речах девицы, перемежающихся рыданиями, Карл Поликарпович против воли брякнул: – Кто – Жак?

– Да при чем тут Жак! – Рассердилась девица. – Я говорю о мистере Джейкобе!

Медленно, будто шестеренки в мозгу проржавели и отказывались крутиться, Клюев перевел для себя: Джейкоб – Яков.

– Вы что-то путаете… – Успокаивающим тоном произнес фабрикант. – Вот, выпейте чаю… – Расторопный официант, едва увидел, что к посетителю присоединилась дама, тут же выставил второй прибор и обновил напиток, и Клюев поспешил налить мисс Кромби полную чашку. По своему, хоть и небогатому, опыту общения с англичанами он знал, что у них «tea» решает почти все проблемы. Глядя, как заплаканная барышня схватила чашку, словно утопающий – спасательный круг, он окончательно в этом уверился. – Сейчас попьете горяченького, успокоитесь, и все мне расскажете. Ну… – спустя минуту обратился он к Джилл. – Что там у вас стряслось с мистером Ремси?

Мисс Кромби долго смотрела в стол, а затем, еле двигая губами, тихо начала говорить.

– Я пришла к Адаму. Нам надо было обсудить… то есть, понимаете, я больше не могла так – я хотела знать точно.

– Понимаю. – Сказал Клюев, хотя, наоборот, пока объяснения девицы ничего не проясняли, и отличались от того, что он слышал ранее, лишь отсутствием всхлипов.

– Если бы он сказал, что более не чувствует ко мне ничего более дружеского участия, мне было бы даже легче. Но он сказал… Он сказал, что любит меня больше жизни, что не мыслит существования своего хотя бы без осознания того, что я где-то в этом мире… Но он не может быть со мной, потому что всецело принадлежит мистеру Шварцу. Чем подобное можно объяснить?

– Например тем, что Адам имеет некие обязательства перед Яко… мистером Джейкобом, и, как настоящий джентльмен, не может позволить девушке, которую любит, связать с ним свою жизнь до тех пор, пока он обязательств этих не выполнит, – сказал Клюев и почувствовал, что вспотел, составляя такую длинную и заковыристую фразу на чужом языке. – Я так понимаю, что мистер Шварц Адама вырастил, воспитал, дал образование…

– Это все так, – кивнула Джилл и, все еще не поднимая глаз, отщипнула кусочек булки, которую Карл Поликарпович ей подвинул. – И в таких случаях принято вернуть долг своему благодетелю, а потом уже жениться, это правда, но… Дело не в этом. То, как именно он говорил… Будто он совершенно, совершенно не властен над своей судьбой или даже… точно знает, что ему недолго осталось жить.

– Вот это простите, мисс Кромби, ерунда. Никто из людей не знает, сколько ему отмеряно. Возможно, Адам просто слишком серьезно воспринимает свои обязательства, и винить его за это нельзя, а вы просто расстроились и придумали невесть что… Вы поставьте себя на его место. Вы, вижу, девушка добрая – дайте парню – как это? «подышать»? – продохнуть. Потерпите немного, он послужит у Якова, а как с долгом своим разберется, так и свадьбу сыграете.

Джилл шмыгнула носом и посмотрела на Клюева с надеждой.

– Ну вот, – обрадовался тот, – и разобрались. Вы, главное, не спешите. И не давите на него, а то бедный парень пополам разрывается. Любит, сказал? И чудесно.

– Чудесно… – повторила Джилл. – Он сказал, что надо дождаться окончания проекта. Может, он имел в виду… Мистер Клюев, вы, похоже, правы, а я непозволительно раскисла. Это ведь ясно, как день. – Девушка явно воспряла духом. – Правильно, он сказал «все закончится вместе с проектом Шварца», это значит, что он более не будет ничем обязан хозяину, и сможет…

Мисс Кромби вскочила и порывисто обняла фабриканта.

– Спасибо, спасибо, мистер Клюев! Я была такой глупой, как же я сама не сообразила!

Неловко приобняв девушку за спину, Карл Поликарпович добродушно усмехнулся в усы: еще, казалось бы, совсем недавно и он так же мучился, ночей не спал. Ходил под окна к Настасье Львовне, дышал сиренью, что цвела у ее дома, даже стихи порывался писать. А, увидев ее однажды со столичным хлыщом, решил, что уедет его зазноба в Санкт-Петербург, поминай как звали, – надумал сначала топиться, а потом плюнул на все и заявился ко Льву Игнатьичу, изрядно выпив для храбрости, дочерней руки просить, стараясь успеть поперек франта. Который оказался ее двоюродным братом. Так что Клюев сейчас хорошо понимал, отчего эта барышня себе такие ужасы надумала. Современная молодежь – она такая, ей все подавай прямо сейчас.

– Ну-ну, полноте. – Карл Поликарпович похлопал девушку по спине и, когда она отстранилась, подмигнул. – Пригласите на свадьбу?

– Конечно. – Мисс Кромби утерла слезы и протянула ему скомканный, влажный платок. – Еще раз спасибо. Простите, что смутила вас своим поведением…

Она уселась напротив и уже спокойно, с видимым удовольствием принялась допивать чай. Затем вдруг, словно спохватившись, подняла взгляд, полный смутного непонимания, на фабриканта:

– Скажите, мистер Клюев, а почему, когда я сказала, что «Он» Адама не отпустит, вы предположили, что это Жак?

– Ну… – Дернул же черт за язык, подумалось Карлу Поликарповичу. – Я… в общем, не нравится он мне.

– Но Жак и сам служит у мистера Шварца. Он не более свободен, чем Адам, насколько я могу судить. Видимо, тоже чем-то сильно ему обязан… Я понимаю, что ошибалась насчет Адама и его намерений, но ведь мистер Шварц действительно будто бы… привязал их чем-то. Он мсье Жаком помыкает, а тот молчит…

Тут уж Клюев не вытерпел.

– Вы на Якова не наговаривайте, будьте любезны. Этот ваш «страдалец» Жак еще тот негодяй и темная личность, и кто кого в кулаке держит, я б еще три раза подумал.

– Я бы назвала мсье Мозетти человеком вероятно распущенным и слишком уж нахальным, но «негодяем»? Что он такого сотворил? Может, оступился, нарушил закон, и теперь мистер Шварц его этим шантажирует, при себе держит?

– Шанта… мисс Кромби, это слишком. Яков и мухи не обидит!

Девушка поджала губы и уже воинственно, а не потерянно, откусила от булочки. Услышав про муху, приподняла бровь, но догадалась, что это русская идиома.

– Мистер Шварц весьма жесткий человек. – Заявила она непререкаемым тоном. – И при этом умеет влиять на умы людей вокруг так, что они и не замечают, как он ими помыкает. – Затем, словно бы озвучила непривычные для себя, до этого момента лишь начавшие формироваться мысли, Джилл умолкла на секунду и добавила: – А ведь правда. Я до этого не задумывалась, насколько он умеет затуманить разум. В свой первый к ним визит я вообще чуть не заснула.

Карл Поликарпович невежливо фыркнул.

– Нет, погодите. Мистер Шварц явно держит при себе и Адама, и Жака с какой-то целью, пользуется плодами их труда… Вот вы знаете, сколько получает Адам за свою работу? А я знаю. Ни пенни. Он как-то сказал мне, так буднично, что он и мсье Мозетти работают задаром, только за стол и кров.

– Ну, сейчас пойдут журналистские рассуждения про эксплуатацию, – вспылил Клюев. – Знаете ли, многие рабочие спины гнут и за меньшее. И не наше дело лезть в чужой карман, если уж на то пошло.

Джилл примирительно накрыла его руку своей.

– Простите, мистер Клюев. Вы мне так помогли, а я снова обременяю вас своими подозрениями. Я понимаю, мистер Джейкоб ваш друг. Я больше ни слова плохого не скажу о нем, обещаю.

– Ладно. – Охотно согласился Карл Поликарпович.

Они завершили чаепитие в молчании, мисс Кромби вскоре ушла, еще раз поблагодарив невольного свидетеля ее душевных терзаний и обещав пригласить фабриканта на свадьбу с Адамом. А Клюев засиделся в кофейне допоздна. Официант носил на его столик чайник за чайником, а Карл Поликарпович угрюмо сидел, полный тяжких дум. Поначалу он возмутился, услышав обвинения журналистки, но чем дольше он сидел, тем большие сомнения возникали у него. Что-то все же было в ее словах, какое-то зерно… И вот сегодня – он несся сломя голову к Якову, собираясь разнести Жака в пух и прах, и какая-то пара фраз от друга – и он уже готов был выкинуть дневник Петруши. Да, отобрал его у Жака сначала, но выходил из дома на Никольской, уже уверив себя, что безопаснее будет и вовсе избавиться от документов, что Певцов собрал. Хотя… Таким ли он уверенным был? Да, разум его согласился с доводами Якова, они были всем хороши, как ни глянь. Но чувства… Карл Поликарпович все сидел, и думал. И каждый раз, пытаясь подобраться к мучающей его проблеме то с одного, то с другого бока, он натыкался на твердое, незыблемое ощущение – он должен верить Якову.

И вот это-то «должен» и пугало его больше всего.

«Полно, – сказал самому себе Клюев. – Я переволновался, у меня ум за разум заходит, столько всего приключилось… домой, домой, спать. Завтра утром все покажется дурацкими треволнениями… А Петруша? – Внезапно вспомнил он о помощнике. – С ним-то что делать? Вдруг задумает опубликовать свою историю?».

Расплатившись, Клюев направился домой, пешком, чтобы было время поразмыслить. И к порогу особняка пришел ровно тогда же, когда и к решению. Петрушу он отправит в Россию, к родным. Или даже сначала в отпуск – отдыхать. Скажем, в Крым, или на лечебные воды, на Кавказ. А потом продлит ему отпуск, чтобы парень с семьей повидался… А там, возможно, и вовсе предложит ему место у брата в мастерской.

Клюев чувствовал, что поступает правильно. Он так и не пришел к однозначному выводу: то ли Жак с Яковом вместе задумали что-то нехорошее, то ли француз один морочит голову всем, включая своего патрона; не решил, будет ли вообще вытаскивать на свет эту дичайшую историю с Калиостро. Но одно знал твердо – начнет он свой «крестовый поход» с разоблачением или нет, пусть это поставит под удар его, а не Певцова. Тот еще молод, у него вся жизнь впереди…

Яков и Жак склонились над ретортой, в которой жидкость, наконец-то, приобрела искомый темно-синий цвет, что вызвало у обоих вздох облегчения.

– Куда девать отходы? – Спросил Жак, кивая в сторону большой бадьи, куда они выливали неудавшиеся образцы.

– Разбрызгай. В оранжерее. – Яков снял очки. – Вреда растениям не будет, мне даже интересно, как именно они начнут расти. Здесь на сегодня все, теперь надо перенести граммофон в электрическую лабораторию. Хм, отчего-то под Вертинского мне хорошо работается, я эту грампластинку заслушал, мне кажется, до дыр.

Дверь скрипнула и вошел Адам.

– Что-то стряслось? – Поинтересовался Яков, краем глаза наблюдая за тем, как Жак сливает результат многочасовой работы в крепкую колбу. Он подобрал со стола резиновую крышку-затычку и протянул помощнику. Адам тем временем подошел, подал телеграмму.

– Принесли с пометкой «срочно», только что.

Шварц пробежал пару строчек глазами, поднял взгляд к потолку, что-то прикидывая, затем зажег горелку и поднес бумажку к пламени.

– Что-то еще?

Адам кивнул, и на его лице мелькнула еле заметная тень.

– Приходила мисс Кромби. Мы поговорили.

– О чем? – Яков махнул рукой на начавшего было ворчать о «всяких дурных девицах» Жака, указав ему на колбу, заполненную едва ли наполовину. – Лей, не отвлекайся… Так о чем вы говорили? – Он снова повернулся к Адаму.

– Она пришла узнать, что я чувствую и что собираюсь делать в связи с этим.

– И что ты ей ответил?

– Правду. Что я люблю ее, но делать ничего не собираюсь.

Яков стряхнул пепел с пальцев, скептически посмотрел на молодого человека.

– Да ну… Я ведь велел тебе не встречаться с ней.

– Вы сказали, цитирую: «Адам, я запрещаю тебе видеться с этой девушкой, навещать ее дома или на работе…»

– Я помню, что я сказал. – Прервал его Шварц, и задумчиво покачав головой, отошел к соседнему столу. Открыл ящик и стал в нем копаться.

– Готово, патрон. – Жак, безрезультатно подергав завязки, стянул фартук через голову. – Насчет этой Кромби – неужто я ее недостаточно напугал?

– Видимо, недостаточно, – сказал Шварц.

– Или она просто без ума от любви, pazza d’amore. – Хмыкнул Жак.

– Или, – покладисто произнес Яков. Окончив, видимо, свои поиски в ящике, он подошел к секретарю, и тихо, проникновенно сказал: – Адам, я приказываю тебе забыть эту девушку, мисс Кромби.

– Не могу, Яков Гедеонович.

Жак присвистнул:

– Бунт на корабле, кэп.

– Заткнись, – все так же спокойно произнес Яков.

А затем молниеносным движением ударил зажатым в правой руке ланцетом в грудь Адама, целя в сердце.

Кончик лезвия остановился в миллиметре от белоснежной рубашки секретаря. Адам, нисколько не переменившись в лице, держал Якова за запястье – крепко, железной хваткой.

– Это уже не бунт… – Прошептал Жак. – Это попросту невозможно.

– Отпусти мою руку, Адам. – Сказал Шварц и, когда юноша беспрекословно разжал пальцы, швырнул ланцет на стол; тот звонко задребезжал, ударившись о стекло реторты. Пожалуй, этот жест был единственным проявлением эмоций – более Яков никак не выказал своего удивления. Голос его был так же ровен. – Адам, ты ведь знаешь, что на меня твое чувство самозащиты не распространяется?

– Знаю, Яков Гедеонович.

– Почему же ты меня остановил?

– Я… – Тут впервые на лице юноши промелькнула не смутная тень, а яркое, видимое невооруженным глазом чувство. Правда, определить, какое именно, представлялось затруднительным даже Жаку, а уж он был искусным чтецом лиц. – Я… считаю, что моя смерть заставила бы мисс Кромби страдать. Я не хочу причинять ей боль.

– Понятно… – Вздохнул Яков. – Ты свободен. То есть – иди работай, я хотел сказать. Вечером принесешь в мой кабинет отчет.

– Хорошо, Яков Гедеонович.

Когда за Адамом закрылась дверь, Жак решился – подошел к Шварцу, уставившемуся в окно, присел на стол рядом. Подхватил ланцет и повращал его в пальцах, ненавязчиво наблюдая за хозяином – ждать бурю, или пронесет? И опять, как впервые, удивился тому, как поразительно меняется цвет глаз патрона, в зависимости от его настроения. Светло-зеленая, как скованное льдом зимнее море, радужка постепенно оттаивала, приобретая оттенки пронизанной солнцем травы.

– Кхм, – кашлянул Жак. – Что происходит, amico mio?

– Он учится. Совершенствуется.

– Может, он просто… приболел, запутался? Как тогда, после самоубийства? Просто сомневается…

– Нет. – Яков посмотрел на Жака и чуть скривился. – Я специально ударил его неожиданно. У него не было времени выбрать линию поведения, взвесить решение… Оно уже созрело в нем.

– Говорил я, надо было сделать его попроще. – Жак отложил ланцет. – Что теперь делать-то? Весь проект псу под хвост… из-за этого идиота.

Яков внезапно засмеялся.

– Ты уж определись, либо «попроще», либо «не идиота».

– А я вполне последователен – все его беды от излишнего ума, – парировал Жак, обрадовавшись тому, что патрон, похоже, не намерен метать громы и молнии. – Но вопрос остается открытым – что нам делать? Адама теперь использовать нельзя, а времени, чтобы создать нового, у нас нет.

Яков снова повернулся к окну, и Жак заметил, что цвет глаз Шварца снова меняется, почти неуловимо… на этот раз зелень стала насыщенней, и вспомнилась отчего-то болотная вода. Задумчиво, даже напевно, Яков произнес:

– Ну почему «нельзя»… Всегда можно что-то придумать.

Визит пятнадцатый

Джилл решила заглянуть в редакцию перед тем, как идти домой. Когда она только вышла от мистера Шварца, мысли ее сумбурно наскакивали одна на другую, но разговор с русским фабрикантом несколько успокоил ее. Она вспомнила, что рабочий день все еще продолжается, в редакции осталась недописанная статья, а, как известно, работа – лучший способ отвлечься от тяжелых дум.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Джилл удивленно отметила, что оттуда не слышны ни крики, ни хлопки, ни музыка – вокруг висела странная тишина. Молодые журналисты и корректоры обычно шумно обсуждали новости, заводили патефон или просто дурачились. Неужто дядя наконец призвал их к порядку? Открыв дверь редакции, Джилл огляделась – никого. Она посмотрела сначала на наручные часы, затем на большие, висевшие на стене справа – все верно, половина четвертого, еще два с половиной часа до окончания работы.

– Кто-нибудь есть? – Негромко крикнула она. Тишина неприятно давила на уши, и пустые столы смотрелись пугающе.

В кабинете дяди раздался шорох. Мистер Кромби выглянул в большой зал, и, увидев Джилл, взмахнул руками, подзывая ее к себе.

– Милая моя! Ты что тут делаешь? Ты почему не на Грин Сквер?

– А что там? – Напрягла память Джилл.

– Ты даже не знаешь? Я думал, ты первая туда на всех парах помчалась. Все наши ребята уже там – и Рори тоже. Там пикет, «Общество против механизации», огромная толпа, они приковали себя к воротам перед зданием Совета Острова.

Дядя коснулся усами ее щеки – на нее пахнуло табаком, – и тут же развернул девушку к двери, подталкивая обратно.

– Скорей езжай туда. Рори фотографирует, но описать, что там будет, он не сможет, уж тем более, интервью взять. Скорей, девочка моя. – Мистер Кромби сунул ей в руки блокнот, карандаш и, подхватив шляпку, которую она успела снять, криво напялил ей на голову. – Я на телефоне сижу, вдруг это не единственная акция. Поторопись!

Джилл раздраженно дернула шляпку, локоны выбились из прически. Она немного не так представляла себе «работу, отвлекающую от неприятностей». Эта работа сама была похожа на неприятность.

– Ты так суетишься, будто мы – настоящая газета.

– А ты считаешь, это не так? – С обидой в голосе спросил дядя.

Джилл вздохнула и чмокнула дядю в лоб.

– Прости. Просто у меня… плохое настроение. Я отправляюсь, возьму кэб или паромобиль. Может, нам завести свой для редакции? Чтобы журналисты прибывали на место первыми?

– У нас не настолько «настоящая газета», – хмыкнул дядя, но по его тону она поняла, что он уже не обижается. – Пока могу предложить только велосипеды.

– И то хорошо. Я позвоню с почтамта, если случится что-то крайне важное, там недалеко, – обещала Джилл и поспешила на выход.

Пикеты и протесты подобного толка редкостью не были. Но обычно всеразличные «общества», ратующие за мир без науки либо выкрикивали свои лозунги с лодок, держась вдалеке от многозначительно прохаживающихся по набережной полицейских, либо разбрасывали оттуда же листовки, и их прибивало к берегу, правда, уже в таком состоянии, что прочесть что-либо, кроме набранного крупным шрифтом слова «ПРОТИВ», не представлялось возможным. Эта акция и впрямь была чем-то из ряда вон. Протестующие пробрались на сам Остров, это во-первых. Значит, подкупили кого-то из таможни – либо же он и сам верил в их бредни. Во-вторых, приковать себя к воротам – это что-то новенькое… ну и Совет теперь вынужден будет отреагировать. Джилл была согласна с дядей – ей нужно быть там, в гуще событий.

Толпу она увидела, еще когда подъезжала к Грин Сквер по Черч-стрит. На секунду даже испугалась, увидев, как много людей собралось, но потом сообразила, что это зеваки, собравшиеся поглазеть на акцию. Они были слишком спокойны, хихикали и толкали друг друга локтями, и у них не было ни транспарантов, ни листовок. Джилл попросила водителя паромобиля притормозить, чуть не доезжая до толпы, расплатилась и двинулась вперед.

– Пропустите, пресса! «Новости островов Силли»! Пропустите, пожалуйста!

Зеваки оглядывались на нее и беспрекословно расступались. Джилл подобралась к краю толпы и почти сразу увидела Рори, который с важным видом устанавливал треногу для фотоаппарата. Рядом мялся Майкл Бакли, обнимая тот самый фотоаппарат, бережно, будто младенца. Девушка подошла к сослуживцам, улыбнулась ирландцу.

– Вы вовремя, – сказал Рори, принимая из рук Майкла главную ценность газеты. – Послали за полицией, сейчас и начнется самая потеха.

Джилл не стала пенять ему за выбор слов, вместо этого осмотрелась. Тут, перед воротами, к которым себя протестующие и впрямь приковали, причем воспользовались какими-то допотопными кандалами, собралась внушительная толпа. Однако люди, видимо, опасаясь, что их примут за членов «ОПМ», оставили пятачок перед воротами пустым, что облегчало задачу Рори – фотографии получатся хорошие. Джилл коротко расспросила МакЛири о том, что происходило, пока ее не было, и зачеркала в блокноте.

Где-то сзади зазвучали свистки.

– Мы против механизации! – Закричал один из прикованных. Джилл пригляделась – молодой парень, одетый даже с претензией на модность. – Бездушные механизмы уничтожат человечество! Грядет Армагеддон, и принесет его не Дьявол, а человек, своими руками! Бездумное стремление к автоматизации сотрет цивилизацию с лица Земли!

Девушка старательно записывала речи протестующего, качая головой. Еще и религию сюда приплели.

Всего у ворот стояли восемь человек, из них только одна девушка. Все они, услышав приближение полицейских, торопливо принялись выкрикивать лозунги, ожидая, что либо их скоро отцепят, либо же разгонят толпу, и они лишатся зрителей.

– Конец Света! Машины будут править вами! Вы будете бросать своих детей в холодные чрева механизмов!

Джилл покосилась на Рори. Он замер, и дышал учащенно. Она толкнула его локтем, несильно, чтобы не задеть фотоаппарат:

– Рори, снимай, не стой столбом. Ты же не веришь во всю эту чушь?

– Но, мисс Кромби…

– Уверена, это миссис МакЛири вертит ручку швейной машинки у вас дома, Рори, а не машинка – ее. Я права?

– У нас нет швейной машинки… – стушевался ирландец.

– Я вам ее куплю! – Разозлилась Джилл. – И ты, дурень деревенский, если так уж хочется, окропишь ее святой водой – а сейчас, будь добр, делай снимки!

Рори вздрогнул и нырнул под черное покрывало. Джилл снова застрочила в блокноте.

Полицейские наконец-то пробрались сквозь толпу, и разделились на две группы. Одна принялась вертеть кандалы из стороны в сторону, явно недоумевая, как их открыть, а вторая стала теснить зевак, уговаривая покинуть площадь. Успел Рори запечатлеть такое важное историческое событие, или нет, Джилл не знала – ей пришлось спорить с полисменом, причем общалась она в основном с пуговицами на его форме: небольшой рост мешал общению лицом к лицу, а задирать голову ей показалось унизительно, да и неровно приколотая шляпка норовила свалиться. Полисмен был неумолим, грозен и немного напуган. Взяв Джилл за локоть, он старался отвести ее в сторону, бурча что-то, а она вырывалась и грозилась напечатать нелестный отзыв в газете.

– Я журналист! Вы не имеете права прогонять прессу! – Кричала она как можно громче – вдруг кто-то из собратьев по перу находится в зоне слышимости, и придет на помощь. Но никто не спешил избавить ее от въедливого, как клещ, полисмена, поэтому девушка постаралась сама вывернуться из его хватки. Ей это удалось, хоть и ценой потерянной шляпки. Всего через пару минут после прибытия сил правопорядка Джилл обнаружила, что оказалась прямо посреди толпы горожан. Полисмен куда-то подевался, а люди вокруг кричали что-то неразборчивое, и старались протиснуться вперед по улице, не обращая внимания на окружающих. Началась давка – где-то неподалеку завизжала женщина. Джилл поняла, что дело повернулось совсем плохо, если не сказать – опасно. Она пристроилась за спину какому-то крупному мужчине, позвала Рори, но вокруг итак было слишком шумно, и ее крик потонул во множестве других. Чей-то локоть болезненно ткнулся ей в бок, Джилл охнула. Рядом мелькнуло лицо с раззявленным в гневном крике ртом, зазвучали оскорбления, замелькали кулаки. «Драка», – обреченно подумала Джилл, и тут чья-то сильная рука подхватила ее за талию и потянула за собой. Волосы девушки растрепались, она едва ли видела, что происходит вокруг. Наконец она почувствовала, что воздуха стало больше, вдохнула, откинула локоны со лба.

– Спасибо, милый, я так сча…

Перед ней, обеспокоенно щурясь, стоял Гарольд Томпсон. Тот самый, из «Popular Science», чей разговор с французским журналистом она подслушала на выставке.

– Вы в порядке, мисс Кромби?

– Я… я обозналась, простите. Да, я в порядке… вот только шляпка…

– Я был бы счастлив вернуть вам ее, но, боюсь, ее уже затоптали, и даже если б я ее нашел, вид ее вряд ли оказался б удовлетворительным. Прошу, – он подал ей руку. – Я знаю неподалеку хорошее кафе, после такого, если позволите, стресса вам явно следует выпить… чашечку кофе, конечно же, – добавил корреспондент, завидев возмущенный взгляд Джилл.

– Но я… мне надо…

– Не спорьте. На улицах какое-то время будут бродить взбудораженные личности и озверевшие полисмены, так что лучше переждать в кафе. Поверьте моему опыту, я освещал акции протеста в Париже прошлой весной, и сейчас не самое лучшее время для беспечной прогулки.

Джилл оставалось только согласиться, тем более что возвращаться по городу с такой ужасной прической ей не хотелось. Они зашли в кафе, оформленное, как нарочно, в типичном французском стиле: называлось оно «Moulin Rouge», и мистер Томпсон даже отпустил какую-то шуточку по этому поводу. Джилл тут же сбежала в дамскую комнату, поправила прическу, как смогла, смыла пыль с рук и лица. Посмотрела в зеркало и поразилась, насколько испуганный у нее вид.

«А я-то думала, что уже стала закаленным журналистом…» – промелькнула мысль. Нет, ей еще далеко до «акулы пера», как называли опытных корреспондентов.

Джилл вернулась в зал; на столе перед мистером Томпсоном уже стоял громадный кофейник, две чашки и гора пирожных на блюде.

– Я не знал, что заказать к кофе – может, вы еще не обедали, и стоило попросить что-нибудь посущественнее? – Спросил он, вскочив и отодвигая для девушки стул.

– Нет, спасибо. – Джилл устало откинулась было на спинку, да вспомнила наставления тети и выпрямилась. – И благодарю за… спасение.

– О, что вы, я не Белый Рыцарь. Сам по глупости попал в толпу, просто увидел вас и схватил, никакого геройства. Вам покрепче? – Дождавшись кивка девушки, журналист продолжил: – Как вам выступления «ОПМ»? Из этого выйдет неплохая статья.

– Это мусор. – Джилл была настолько измотана, что говорила прямо, без экивоков. – Повторять за ними эти нелепые лозунги – да нас засмеют. Написать сухо, что «прошла акция» – этого мало, а расписывать зверства полисменов и обезумевшую толпу – все равно, что подливать масло в огонь.

– А вы очень умны. – Томпсон качнул головой и на маленьких круглых очках сверкнули отблески ламп. – Поль ошибался на ваш счет. И на счет вашей газеты, если уж на то пошло. А если говорить о вашем личном мнении, не журналистки, а человека, женщины… что вы думаете?

– О том, что машины будут властвовать над людьми? Бред. Как сказали бы новомодные специалисты по мозгу – параноидальный.

– Ну, что-то в этом все же есть…

– Вы шутите. – Джилл отставила кофе. – А что вы сами намерены написать об этом событии?

– Ничего. – Ответил Томпсон и, когда она ошарашено заморгала, тихонько засмеялся. – Не удивляйтесь. Просто у меня в запасе есть история получше, и, когда шумиха по поводу этой акции утихнет, я напечатаю ее – и вот тогда все ахнут.

– И что за… простите, вы, наверное, мне вряд ли скажете, о чем пишете.

– Отчего же. – Второй раз подряд журналист поразил Джилл до глубины души. Она постаралась присмотреться к нему внимательнее – не просто некий американец, пронырливый писака, остроумец и… что там она про него слышала? Ах да, любитель дам, и по слухам, дамы к нему тоже благосклонны. И понятно, отчего – мистер Томпсон весьма хорош собой. Высокий, статный, орлиный профиль – поговаривали, в нем четверть крови индейца; темные волосы и пронзительный взгляд. Но было ведь что-то и кроме этого. Он явно умен, воспитан. И еще… она прислушалась к ощущениям. Опасен. Не физически – но такой человек может одним махом сорвать маску, за которой прячется человек, и обнажить перед обществом его нутро. Надо быть осторожной в высказываниях.

– И что, вы так запросто скажете о своей статье мне? Конкуренту?

– Мисс Кромби, будем откровенны – вы мне не конкурент. Хотя бы потому, что вам врожденный такт и чувство приличия не позволит украсть чужую статью. – Джилл оценила комплимент кивком головы. – К тому же, тема моей статьи некоторым образом затрагивает вас.

– Меня?

– Да. – Журналист подлил ей кофе. – Вы ведь уже трижды были в доме номер 23 по Николаевской. Это значит – как минимум три интервью. А между тем, мистер Шварц никому не дает интервью, это всем известно, и исключений он не делает.

Джилл уже собралась поддеть мистера Томпсона фразой о том, что полгода назад Шварц подробнейшим образом общался с их практикантом, всего-то начинающим фотографом из рабочего класса, но тут до нее дошло. Выходило, что мистер Томпсон, или его люди, следят за домом Шварца? И эти три раза… Она постаралась взять себя в руки, не очень успешно, как оказалось – журналист напротив удовлетворенно улыбнулся и откинулся на спинку стула.

– Да, три интервью. Но пока напечатано только одно. А остальные… ждут своего часа? Возможно, их опубликуют двадцать третьего марта? – Он подмигнул.

– Двадцать третьего? – Пытаясь дышать ровно, переспросила Джилл.

– Двадцать третьего состоится торжественное открытие Проекта Шварца, на острове Св. Мартина. Но вы-то об этом, конечно, знаете. – Джилл кивнула с каменным лицом. – И, я так подозреваю, в этой статье, посвященной – позвольте мне выразиться высокопарно – Главному «Проекту» Проекта, будет нечто весьма интересное. Возможно, даже сенсационное.

– Так, – легонько улыбнулась Джилл, – выходит, я все-таки конкурент вам.

Томпсон засмеялся. Голос у него был приятный, глубокий, а смех – бархатистый. Словно летним днем волны обкатывали гальку.

– Тут вы меня уели, признаю. Хорошо, поговорим на равных. Что вы скажете в ответ на предложение написать совместную статью? Объединить наши усилия и знания? Я, конечно, допущен к священной персоне Шварца не был, но зато обошел множество других влиятельных и знающих людей, покопался в его личном деле, поспрашивал… провел почти пинкертоновское расследование. Если мы с вами поделимся тем, что знаем… это будет событие. В мире журналистики равное тому, что сам Проект будет значить для мира науки. Ведь, согласитесь, создать что-то принципиально новое – это неплохо, но его нужно еще и осветить. Согласны?

– С чем? – Поняв, что Томпсон не в курсе их отношений с Адамом, Джилл немного расслабилась. – Согласна ли я насчет освещения в прессе, или согласна ли я сотрудничать?

– Второе. – Коротко ответил журналист.

– Мне надо подумать.

– Замечательно. – Томпсон заулыбался. – У вас есть целый час на раздумья – как раз толпы на улице разойдутся. А ожидание нам скрасят эти чудесные пирожные.

– Я имела в виду – день, может два…

– Э, нет, мисс Кромби. Если вы когда-либо рассчитываете стать профессиональным журналистом, то должны уяснить одну простую вещь: в нашем деле время – это все. Ничего не откладывайте. Никогда не оглядывайтесь. Стремитесь только вперед, и максимально быстро. Скорость. Достоверность. Острая тема.

– А ваша тема… достаточно острая?

– Гораздо острее вашей словесной шпильки, – вернул ей язвительный взгляд Томпсон. – И про час – это я серьезно. Да, не пытайтесь у меня вызнать, о чем я пишу. Если вы согласитесь работать вместе – я поделюсь всем, что знаю, и рассчитываю, что и вы тоже. Если же нет – мы вежливо попрощаемся и разойдемся. Однако… – Томпсон наклонился вперед, глядя Джилл прямо в глаза. – Вы меня очень разочаруете, если откажетесь. Это будет означать, что в вас нет нужной для всякого хорошего журналиста жилки. Любопытства. Желания знать, что происходит.

Девушка промолчала. Она взяла пирожное, надкусила. Везет ей сегодня на посиделки в кафе. А корреспондент-то всячески старается скрыть свою отчаянную заинтересованность, заметила она. Если бы у него был хотя б малейший доступ к Шварцу… но, видимо, ему отказали – и не раз. Потому он так и давит на нее – вынуждая принимать решение здесь, сейчас. Но что это сотрудничество будет значить лично для нее? Ведь первым ее порывом было пойти к Адаму, то есть к Шварцу, и рассказать о слежке, и о том, что у американского журналиста есть некие важные сведения. Но теперь она задумалась. Адам говорил о проекте, секретном. О том, что он нужен Шварцу именно для этого проекта, и будет свободен, когда тот завершится. Но в этом Джилл сильно сомневалась. Такие люди, как этот русский «гений», так запросто своих рабочих лошадок не отпускают. За одним проектом следует другой, третий… Возможно, стоит помочь Томпсону развалить дело Шварца, чтобы Адам мог уйти. Хотя – отчего она решила, что сведения журналиста именно порочащие Проект? Может, Шварц скрывает лишь его размах, масштабность? Но нутром Джилл чуяла, что у Томпсона припрятано что-то грязное. Или даже криминальное.

В конце концов (и размышления об этом заняли не более десяти минут, во время которых Томпсон ей не мешал, сидел молча и смотрел в окно) Джилл приняла решение сотрудничать с американским журналистом. Если Шварц ничего дурного не замышляет, они с Томпсоном лишь первыми обнародуют сенсацию, а это хорошо и для нее, и для дядиной газеты. А если ученый скрывает нечто ужасное… что же, она поспособствует развалу его Проекта и, самое главное, освобождению Адама.

Ну и конечно, Джилл была честна с собой – в ней действительно задрожала та самая журналистская жилка. Любопытство, желание вытащить секреты на белый свет.

– Хорошо, мистер Томпсон, я согласна. – Сказала Джилл.

Журналист улыбнулся, ощерив ослепительно белые зубы.

– Зовите меня Гарольд.

На следующий день после памятного разговора Клюев, выйдя из дому пораньше, отправился первым делом к Певцову на квартиру, которую тот снимал неподалеку от фабрики. Дом был старый, скособоченный, переделанный под квартиры из чьего-то особняка; жильцы о нем заботились – перед подъездом разбили палисад, парадное было чисто выметено. Карл Поликарпович сверился с бронзовой табличкой у входа: «Певцов П. И. кв.8» и, кряхтя, поднялся по широкой мраморной лестнице на самый верх, почти под крышу. Помощник его снимал, как оказалось, чердак. Его утеплили, что в сочетании с слишком маленькими оконцами не позволяло воздуху циркулировать, и внутри было довольно душно; и потолок настелили, причем довольно низко, от чего Клюев, зайдя, тут же снял шляпу и все время ощущал, будто чуть ли не царапает его макушкой.

Певцов только встал, судя по наспех накинутому домашнему халату. Он робко улыбнулся начальству и сразу поставил чайник на плиту.

Карл Поликарпович огляделся. Петруша жил скромно, если не сказать, бедно. Фабрикант знал, что львиную долю своей зарплаты, между прочим, немаленькой, Певцов отсылал родне в Москву. Из мебели в «квартире» стоял шкаф, у окна, за занавеской, располагалась кровать. Множество книг лежало в коробках, подписанных аккуратным Петрушиным почерком: «Философия», «История», «Счетоводство». Присутствовал также стол, за который и уселся Клюев, поморщившись, когда стул под ним заскрипел. Дождался, когда Певцов, явно обрадованный его визитом, выставил тарелку с печеньем и разлил чай, и после этого заговорил.

– Ну как ты, Петруша, дорогой мой? – Спросил Клюев заботливо.

– Вы с такой опаской смотрите на меня, Карл Поликарпович, будто я часовая бомба, – горько усмехнулся Петруша, и эта его кривая полуулыбка резанула по сердцу Клюева. – Что, не поверили? Думаете, умом двинулся?

– Нет, я в тебе не сомневаюсь, Петр. И верю всему, что ты написал. – Карл Поликарпович замялся, раздумывая, стоит ли говорить Петруше, что он не только верит, но еще и подтверждение получил из первых рук. – Только вот информация эта… как бы сказать, пусть уж лучше пока в секрете останется. Дневник твой будет у меня. А вообще, я тут подумал – тебе неплохо бы отдохнуть, скажем, в Ялте…

– А я ведь не все в дневник записывал, – тихо сказал Петруша, словно и не слышал заботливого журчания речи Клюева, – многое узнал мимоходом, а сейчас подумал, вдруг это тоже важно?

Карл Поликарпович чуть не застонал, сообразив, что Певцов сейчас расскажет о чем-то, что перечеркнет решимость его, Клюева, замять эту историю. Он хотел бы забыть о расследовании, о тайне Жака, и уже почти убедил себя, что так будет лучше для всех… и сейчас он понял, что Петруша готов сказать нечто опасное, страшное, то, что проигнорировать будет уже нельзя. Это стало ясно при одном взгляде на Певцова – тот покусывал губы, и, несмотря на загар Южной Америки, а, может, Италии, лицо его наливалось бледностью.

– В Ялту, – торопливо повторил Карл Поликарпович, – а, может, в Евпаторию? Ты подумай, Петруша…

– Когда я был в США, – низким шепотом, хриплым, как у сивиллы, вещающей о грядущих бедствиях, произнес Петруша, – я ведь шел не только по следу Уокера… Вы ведь прочитали? Знаете об Уокере?

Смирившийся Клюев кивнул.

– У вас в бумагах была пометка насчет Жака – что они с мистером Шварцем познакомились в Нью-Йорке. Я все равно собирался туда, чтобы сесть на дирижабль до Лиссабона. Мистер Шварц работал на ученого по фамилии Матич, а после того, как тот погиб при взрыве лаборатории, некоторое время вел его дела. Насчет несчастного случая полиция, кстати, сильно сомневалась – были следы поджога. И как раз незадолго до этого появился мсье Мозетти… Я подробностей не знаю, времени до отправления дирижабля было в обрез, но я могу вернуться и расследовать это дело…

– Слушай меня, Петр. – Прикрыв глаза ладонью, сказал Клюев твердо. – О продолжении твоего расследования мы поговорим позже, когда ты вернешься из отпуска. Сейчас я настоятельно прошу – забудь о Жаке, забудь о мистере Шварце, собери вещи. Я отправлю тебя в Крым первым же пароходом, билет куплю сам, ты, главное, успокойся…

– Вы не понимаете, – горячечно сказал Петруша, хватая Клюева за руку. – За день до взрыва Жак вывез из лаборатории все документы, но они числятся сгоревшими в пожаре. Он что-то затевает, это явно… Вместе с мистером Шварцем. Они украли разработки Матича!

Карл Поликарпович чувствовал себя загнанным в ловушку. Прямо сейчас ему предстояло решить, чью сторону он примет – верного Петруши, или дорогого ему друга Якова. В первом случае надо было бы расспросить Певцова подробнее и отправить в Нью-Йорк, невзирая на расшатанные нервы помощника, ведь он рвался «в бой» и не допустил бы и мысли о том, чтобы вместо этого прохлаждаться в какой-то там Евпатории. Во втором… убедить, что Клюев обязательно возобновит поиски, отправить в Крым, обещать, что отдых будет недолгим, а самому тем временем, вернувшись домой, сжечь дневник от греха подальше. А там и Петруша пыл потеряет, да и доказательств не останется…

Карл Поликарпович выбрал третий вариант.

– Расскажи мне все, что выяснил про этого Матича, и лабораторию, Петруша. А потом – и не спорь, это не обсуждается, – все же собери вещи. Дело это важное, спешки не потерпит, как бы не опростоволоситься… Отдохнешь месяцок, вернешься, я к этому времени уже сам тут покопаюсь, за нужные ниточки подергаю. Ты мне тогда и понадобишься, причем со свежей головой, набравшийся сил. Хорошо?

Чуть успокоившись, Певцов кивнул.

– Ну, выкладывай, что ты узнал.

Джилл провела рукой в перчатке по платью, расправляя складки. Глубоко вздохнула и дернула звонок. За дверью послышались торопливые шаги, она распахнулась, и на пороге возник Жак.

– Здравствуйте, мсье Мозетти. – Поприветствовала его Джилл твердым голосом.

– Madonna mia, мисс Кромби. Как вам еще объяснить, что Адам не хочет вас…

– Я к мистеру Шварцу. «Новости островов Силли», если вы забыли. Мистер Шварц сказал, что я могу заходить в любое время, если у меня возникнут вопросы по его работе.

Джилл нагло врала. И изумлялась своей смелости. Жак, похоже, испытывал схожие чувства – он смотрел на нее, как дрессировщик у клетки со львом смотрит на ребенка, уверяющего, что он просто хочет зайти «погладить кису». Наконец он отступил назад, открыл пошире дверь и с непередаваемым выражением на лице процедил:

– Как я могу отказать прессе? Проходите.

Девушка решительным шагом прошла в прихожую, достала из сумочки блокнот, словно собиралась записывать обо всем, что видит. Хотя эмоционально Джилл воспринимала блокнот и карандаш как щит и меч. Это – ее защита и оружие. Журналисты имеют власть над людьми, особенно – над людьми, которые что-то значат, как сказал вчера мистер Томпсон. То есть, Гарольд.

Вчера Джилл, сидя напротив Томпсона, защищенной себя не чувствовала, несмотря на наличие пресловутого оружия. Она не выпустила из рук свои записи, даже когда потеряла шляпку, или когда отчетливо встала угроза быть затоптанной грязными сапогами рабочих.

Она ждала, когда Томпсон сделает первый ход – он, видимо, ждал того же. Наконец он легонько хлопнул пальцами по краю стола и сказал:

– Нет, так не пойдет. Кому-то надо начать.

– Вот и начинайте, – сказала Джилл.

– Хорошо. Вы в курсе того, что Проект Шварца – насквозь военный?

– Нет, – вырвалось у Джилл, и она тут же пожалела о своей несдержанности. Но следующие слова Томпсона немного облегчили ей муки совести:

– Почти никто об этом не знает. Совет держит это в строжайшей тайне. Чтобы добраться до записей, мне пришлось… не важно. Главное – то, что он создает оружие. Гигантское оружие. Планетарного, я бы сказал, масштаба.

– Что? Огромную пушку или что-то вроде этого?

– Нет. Механического… это устройство… как бы объяснить. Название проекта – «Бриарей», слышали о таком?

– Что-то из мифологии.

– Верно. Греческой, если быть точным. Один из Гекатонхейров, защитников Матери-Земли. Сторукий гигант. Словом, это огромный механический человек с искусственным мозгом.

Джилл попыталась представить себе то, что описал Томпсон, и тут же сдалась.

– Но, мистер Томп… Гарольд, вы сказали – «защитник». Что в этом плохого?

– Винтовку можно использовать, чтобы защитить себя и семью. А можно нацелить ее на ближнего своего, понимаете? Где гарантии, что этим устройством будет управлять… Что если оно будет подчиняться Шварцу? Безоговорочно, тотально, безусловно?

У Джилл внутри что-то неприятно зашевелилось. Какая-то мысль… А журналист между тем продолжил:

– Кстати, именно это опасение и заставило некоего чиновника весьма высокого ранга открыть мне некоторые детали. Наверху обеспокоены. Двадцать третье марта – очень важный день для всего человечества. Возможно, даже судьбоносный. Как поведет себя изобретение Шварца?

– То есть вы предполагаете, что он… прикажет своему гиганту… что? Уничтожить людей?

– А в свете этого истеричные вопли тех бедолаг из «ОПМ» выглядят не так уж глупо, да? Пойдем дальше: гекатонхейров было три. Откуда нам знать, что, заказав тридцать деталей, Шварц их все тратит лишь на того, что строится в ангаре Св. Мартина?

– Три? – Медленно повторила Джилл. Язык у нее онемел.

– Бриарей, Гиес и Котт. Понимаете, к чему я веду? Мне удалось мельком взглянуть на накладные. Черт побери – простите, – там железа хватит на пару лайнеров!

– Три механических гиганта, со смертельным оружием внутри… – Прошептала Джилл.

– Только не надо так бледнеть, официант подумает, что я вам предложение делаю, а я уже обещал руку и сердце одной милой даме в Бостоне. Но шутки в сторону – на самом деле, все может быть не так уж страшно. Возможно, Шварц просто работает на два… или три фронта. Например, таких же гигантов ему заказали… скажем, Российская Империя (он ведь оттуда, все логично), и Германия. Последняя, кстати, изо всех старается бряцать оружием. До Канцлера дошло, что Германия осталась не у дел, когда делили самые вкусные части пирога – я сейчас говорю о колониях, – и они буквально в прошлом году пытались развязать войну, натравливая Австро-Венгрию на Сербию… Впрочем, это уже международная политика, вряд ли вы в ней разбираетесь. Возможно даже, что Англия в курсе того, что еще две державы получат по аналогичной «игрушке». Я, знаете ли, немного патриот… – Томпсон виновато скривился. – И у меня возник вопрос – а как же моя родина? Как же США?

– Может, и они заказали, вы же не можете быть в курсе всего…

– Может, и заказали. Но даже если так – это меня не успокаивает, поскольку остается возможность того, что гиганты эти не будут слушать никого, кроме Шварца.

Тут странная мысль кольнула Джилл еще раз. Томпсон напрягся и подался вперед.

– Вы что-то знаете? Рассказывайте!

– Это ерунда… – Вяло попыталась оправдаться Джилл. – И не имеет никакого отношения к…

– Это предоставьте решать мне. Любая мелочь может быть важна.

Джилл, запинаясь и опуская романтические детали, рассказала о своей проблеме с Адамом. Томпсон помрачнел, наморщил лоб. Молчал он с минуту, а потом аж подскочил:

– Ну конечно! Вольфганг Кемпелен!

– Кто? – Джилл вздрогнула от вопля журналиста.

– Старый немецкий пройдоха! Он всюду разъезжал с «волшебным автоматом», неким искусственным человеком, который гениально играл в шахматы, и уверял, что все это механика – а потом оказалось, что внутри сидел карлик! Понимаете теперь? Все думают, будто «Бриареем» управляет электрическо-механический или еще какой-то-там мозг, но на самом деле внутри будет сидеть человек!

– Адам… – прошептала Джилл.

– Так, вот что вы сделаете… – Лихорадочно начал перечислять Томпсон. – Вы пойдете домой, поужинаете, хорошенько выспитесь. А завтра отправитесь к Шварцу. Делайте что хотите, но попадите внутрь…

– Но я… то есть, теперь-то вы знаете, что я не интервью брала, это Адам… То есть, я хочу сказать, меня вряд ли пустят.

– Неважно. В любом случае, у вас больше шансов, чем когда-либо было у меня. Я даже опытного вора-домушника нанимал, пытаясь добраться до секретов этого Шварца.

– И что… вор? – Не смогла сдержать любопытства Джилл.

– Осмотрел здание, сказал, что хоть оно и кажется неприступным, проникнуть можно, потом ушел ночью на дело и пропал. С концами. Я думаю, Шварц его перекупил… Но не важно. Вас, я уверен, пустят. Хотя б чтобы вразумить и уговорить забыть вашего Адама. Итак, заходите, добиваетесь встречи со Шварцем, можете даже наплести что-нибудь про интервью – так даже лучше, естественнее, они подумают, что вы придумали это интервью, чтобы встретиться со своим возлюбленным. А потом вы должны сделать следующее…

Визит шестнадцатый

Жак провел журналистку в помещение, ей незнакомое. В свои предыдущие визиты она эту комнату не видела, девушка была уверена. Такое нагромождение склянок и химических колб трудно было бы забыть. Мозетти попросил ее подождать, а сам удалился. Джилл стояла посреди хрупких реторт и стеклянных трубочек, не двигаясь, боясь разбить что-нибудь ценное. Наконец, она услышала шаги, и в лабораторию вошел изобретатель. За ним неприметной тенью бесшумно шагал Жак.

– Добрый день, мистер Шварц. – Поздоровалась Джилл. – «Новости островов Силли», у меня к вам несколько вопросов.

– О Проекте? – Добродушно улыбнулся Яков. – Я могу сказать только то, что все идет своим чередом и двадцать третьего будет торжественное открытие. Вы ведь придете? – Джилл кивнула, и ученый продолжил: – Но, я уверен, вы здесь вовсе не для интервью. Вы ведь пришли повидаться с Адамом.

Джилл мысленно возликовала, но внешне постаралась придать лицу вид обиженный и немного напуганный.

– Я…

– Ничего страшного, – сказал Шварц. – Я не монстр. Можете поговорить с ним – только недолго, у него много работы. Полчаса, думаю, вам хватит. И постарайтесь потерпеть до окончания Проекта, хорошо? После у вас будет сколько угодно времени. Позвольте, я вас провожу.

Изобретатель позвал ее за собой, и они вышли в коридор. Жак трусил позади. Шварц остановился, открыл дверь, за которой, насколько могла разобрать Джилл, располагалась крайне захламленная гостиная, либо библиотека, и махнул рукой, указывая ей направление:

– Вверх по лестнице, третья дверь направо, вы там уже были, если мне не изменяет память.

– Патрон, пресса. – Жак подал Шварцу сложенные газеты.

– Как закончите говорить, спуститесь и постучите. Жак проводит вас до выхода.

Шварц и его помощник скрылись за дверью. Джилл поднялась по лестнице, помедлила секунду, а потом тихо, как мышка, спустилась вниз и застыла под дверью, за которой скрылись Шварц и Мозетти. Она затаила дыхание и прислушалась.

Томпсон категорически настаивал на том, чтобы Джилл отставила на время свои чувства и вела себя профессионально. Она зайдет к Адаму, но лишь под конец отведенных ей тридцати минут, и будет надеяться, что ее возлюбленный не станет отчитываться Шварцу, сколько времени она провела у него в комнате.

В библиотеке зашуршала газета, и приглушенный голос мистера Джейкоба произнес:

– Вчерашняя акция, ну конечно. Интересно почитать… ты слышал об этом?

– На улицах сегодня только и разговору, что о вчерашней толкучке. Говорят, десятерых задавили насмерть.

– В «Новостях» пишут, что все живы. Но множество ушибов и синяков.

Джилл сама писала эту статью – после разговора с Томпсоном она зашла в полицейский участок и расспросила старшего инспектора, пригрозив тем, что статья все равно будет написана, но только от его общительности будет зависеть, упомянет она в ней невежливость полисмена и потерянную шляпку, или же умолчит. Она было сделала шаг назад, посчитав, что обсуждение знакомой ей до последней запятой статьи вряд ли заинтересует Томпсона, как застыла снова.

– Ну, вот и начинается, – сказал Жак. – Выступления, страхи, толпы, паника… Хаос.

– Хаос – это хорошо. – Мистер Шварц снова зашелестел страницами. – Это очень хорошо, Жак.

– Почему?

– Я способствовал тому, чтобы возник этот остров Науки, Жак, предполагая его неким уравновешивающим центром. Оплотом порядка в океане хаоса. Ты же знаешь, что не просто так здесь собраны лучшие умы… Но, рано или поздно, в любом средоточии порядка, стабильности – если не сказать «стагнации», – возникает очаг хаоса. То, что произошло вчера – естественный ход событий. И как раз вовремя, надо сказать.

– Я так глубоко, как ты, не смотрю. Не способен. Все, что я вижу – так это мешающие делу демонстрации. Как бы к двадцать третьему не устроили что похуже, например, ангар в осаду не взяли.

– А они и устроят. Это провокация, Жак, и если ты думаешь, что эти люди вчера, у здания Совета, пришли по собственной инициативе, то ты заблуждаешься.

– Так почему ты это допустил?

– Несмотря на то, что ты обо мне знаешь, я не всесилен. Иначе добился бы своего, просто шевельнув пальцем. И к тому же, как я уже сказал – хаос неизбежен и даже является частью плана.

– Ну, тебе виднее. О, смотри, тут есть статья об электро-моторе некоего голландца, пишут, что он лучше нашего…

Тут разговор ушел в технические дебри и Джилл на цыпочках отошла от двери. Вместо того, чтобы подняться наверх, к Адаму – хоть сердце и рвалось туда, трепыхаясь в груди, – она пошла дальше по коридору, свернула налево, и вошла в одну из лабораторий. Но поняла, что ошиблась – окна этой комнаты выходили во внутренний двор. А Томпсон дал четкие указания – искать помещение без окон. Что находится в остальных, он уже имел представление, хоть и смутное – по его выражению, «две недели просидел на крышах с биноклем, как та горгулья». А вот нечто в центре здания, скрытое от посторонних глаз, как раз и являлось «святая святых» Шварца. Джилл вернулась в коридор, и снова пошла вперед, чуть касаясь рукой стены – свет она, по понятным причинам зажигать не стала, и ей пришлось идти медленно, внимательно смотря под ноги. Через несколько минут она снова ощутила то самое чувство, что настигло ее в кладовой, когда ее там закрыл Жак – будто дом жил своей жизнью. Дышал, кряхтел, как древний старик. Ей вспомнилась сказка, в которой (остальные сюжетные перипетии расплывались в памяти, но этот момент она помнила хорошо) в старинном доме, где жил злодей, каждая дверь имела голос. Жена злодея, кажется, не послушавшись его, открыла запретный замок… и тут же дверь завопила: «Хозяин! Она здесь!». Что-то подобное страшило Джилл сейчас – не то чтобы она опасалась именно говорящих дверей, но каждая сухая половица, любая хрустальная подвеска на светильнике могла создать шум, который многократно усилит эхо. В начале ее «путешествия» по дому девушка еще надеялась, что в одной из лабораторий будет работать какое-нибудь громкое устройство, заглушающее ее шаги; но, к сожалению, вокруг стояла тишина.

Джилл увидела спуск вниз, и небольшую дверцу полуподвала. «Почему бы и нет? – подумалось ей. – Где еще можно хранить секреты?». Она спустилась и подергала ручку двери. Та, к ее удивлению, поддалась. Внутри было совсем темно, и Джилл протянула руку и заскользила пальцами по стене, в поисках выключателя. Если закрыть за собой дверь, свет не будет заметен. Послышался щелчок, будто кто-то взвел курок, и спуск вниз озарился ярким электрическим светом.

Несколько ступеней Джилл преодолела нерешительно, но потом осмелела. Еще одна дверь внизу также оказалась незапертой. Она не скрипела, когда Джилл, упершись в массивную сталь плечом, открыла ее настежь. Ее глазам предстало какое-то большое помещение, освещенное лишь полосой света, падающего из проема двери. Тратить время, чтобы нащупывать выключатель и здесь, Джилл не стала. Она прекрасно видела расставленные тут и там хирургические столы. С потолка свисали какие-то шланги. Прямо перед ней, на небольшом постаменте, высилось нечто странное: словно бы гигантское стеклянное яйцо, внутри которого масляно поблескивала неизвестная жидкость. Джилл подошла к сосуду, протянув руку, коснулась пальцами стекла. Холодное. Ей показалось, что внутри темнеет что-то, и она приблизилась вплотную, так близко, что от тепла ее дыхания поверхность сосуда запотела; внутри и впрямь что-то двигалось, ей не показалось. Некий сгусток. Он опускался и поднимался, ненамного, как будто рыба в воде. Вдруг нечто резким движением метнулось к самой стенке сосуда. Джилл задохнулась, кричать она не могла – звук будто застрял в горле. На нее из темно-желтой жидкости смотрело лицо. Белесое, лишь отдаленно напоминающее человека, будто вылепленное из мятой бумаги. Глаза его были закрыты, а вот рот с безвольно подрагивающими губами то открывался, то закрывался. Ужас, накативший на девушку, был столь силен, что даже обморок отступил. То, что она увидела, было куда страшнее, чем мышь в углу или капелька крови.

Чья-то рука плотно прикрыла ей рот, другая подхватила под руку.

– Тихо, – услышала Джилл голос Адама у себя над ухом. – Уходим, быстро.

Джилл попятилась, не в силах оторвать взгляд от лица перед собой. Нечто уперлось ладонями в стекло, словно собираясь выдавить его. Белоснежные ладони его смотрелись отчего-то жутко, и пугали даже больше самого лица. Дальнейшее Джилл представлялось странным калейдоскопом: перед ней мелькнула стальная дверь, озабоченное лицо Адама с плотно сжатыми губами, темный коридор и, наконец, солнечный свет, разбивающийся во множестве зеркал и падающий на сочную листву окруживших ее растений.

«Мы в оранжерее», – поняла девушка.

– Джилл, послушай. – Потемневшие глаза Адама то удалялись, то приближались. Он встряхнул ее и легонько хлопнул по щеке. – Это очень важно, соберись, пожалуйста.

Джилл кивнула.

– Это может скверно кончиться… Ты никому не должна рассказывать о том, что увидела здесь. Понимаешь?

Цепляясь за то первое, что пришло ей на ум, Джилл пролепетала заготовленную фразу:

– Я заблудилась, дом такой большой, свернула не туда, наверное…

– Если ты хоть одной живой душе скажешь, что видела тут, твоя жизнь… тебе будет угрожать страшная опасность. Лучше тебе не приходить сюда больше. И… – Адам порывисто вздохнул. – Забыть меня.

– Я не могу. – Девушка уткнулась носом в грудь Адама и заплакала. Он погладил ее по спине. От пережитого и еще от густого, влажного и насыщенного сладким запахом цветов воздуха у нее кружилась голова.

– Я знаю… и от этого только тяжелее. Постарайся. Скоро все кончится. И ты должна пообещать мне, что никому не скажешь о том, что видела в подвале. Обещаешь?

– Но что ЭТО такое?

– Эксперимент. Не важно. Пообещай мне. – Повторил он настойчиво.

– Хорошо. Даю слово – никому.

– Вытри слезы. – Адам протянул ей платок. – Если мы встретим их, и они спросят, отчего ты такая бледная, скажи… что я тебя прогнал.

– А разве ты не это сейчас делаешь? – Всхлипнула Джилл.

– Нет. Поверь, нет. Я лишь ограждаю тебя. – Юноша обнял ее крепко, так, что ей почти нечем было дышать. – Опасно для тебя здесь находиться. Я провожу тебя вниз… Чем скорее ты уйдешь, тем лучше. И помни, всегда помни – я люблю тебя.

– Адам… – Зашептала девушка. – Я знаю, что Шварц хочет тебя посадить внутрь… этой машины. Не соглашайся, слышишь? Ты ему ничего не должен!

Юноша застыл. Не отрывая взгляд от Джилл, он медленно поднял руку и завел ей за ухо выбившуюся из прически прядь.

– Со мной все будет хорошо. Я обещаю. Не плачь, прошу. Я надеюсь, ты встретишь в своей жизни… достойного… того, кто сможет быть с тобой. Я на это просто не способен. Прости, что так вышло, Джилл. Это превыше моей воли, но одно я точно могу сказать: если ты хоть кому-нибудь скажешь о содержимом того сосуда – ты погибла. Одна мысль о том, что с тобой случится плохое… Поэтому ты должна молчать. И жить дальше.

Джилл как в тумане, спустилась по лестнице вслед за Адамом. Он громко попрощался с ней, повышая голос явно для того, чтобы их услышали Шварц с помощником. Джилл, сделав над собой усилие, даже пролепетала что-то на прощание и вышла на улицу. Дул промозглый ветер с моря – она запахнула тонкое пальто и медленно побрела по тротуару. Рядом зацокали копыта; Джилл подняла голову и увидела рядом с собой черный кэб. Дверца его открылась, и из тени внутри послышался голос Томпсона:

– Извините, руки не подаю: не хочу, чтобы меня увидели. Садитесь.

Двигаясь медленно, как во сне, Джилл уселась на сиденье напротив журналиста, тот захлопнул дверцу и коротко стукнул по крыше кэба. Тот тронулся с места довольно резво.

– Рассказывайте, что узнали.

Джилл так и не смогла объяснить потом самой себе, откуда у нее взялись силы так спокойно и слаженно вести разговор. Наверное, она просо и сама отчаянно хотела забыть то, что видела в подвале у Шварца.

– Ничего особенного я не нашла, только сумела подслушать их разговор. – Девушка вкратце пересказала то, о чем говорили Яков и Жак. – Половина из этого показалась мне бредом, я ничего не поняла.

– Зато я понял. Все складывается скверно. Вы сказали, Яков «устроил» создание Острова Науки… Возможно, у него есть влиятельные покровители, но опасность не в этом. – Повисла пауза. – Разве вы не хотите узнать, в чем?

– И в чем же? – Почти безразлично спросила Джилл.

– А, вижу, вам там досталось… объяснялись с возлюбленным? Мне очень жаль, что вам пришлось такое вытерпеть, но дело серьезное. Как я сказал, тут собрали ученых не просто для того, чтобы они работали. Вдумайтесь… Механизм Шварца, конечно, адски разрушителен, но против объединенных армий нескольких государств он – ничто. Если они сплотятся, выступят против него… а вот горстке ученых и изобретателей этот «Бриарей» может нанести непоправимый ущерб. Проще говоря – убить тут всех.

– И он это сделает? – Стараясь казаться заинтересованной, спросила Джилл.

– Нет. Но ему достаточно будет пригрозить этим… Как же все катастрофически складывается… Вы подумайте, он сможет шантажировать страны тем, что убьет лучших их представителей… а эти представители будут на него работать под страхом смерти, создавая все более и более мощные средства для войны.

– По-моему, вы излишне демонизируете мистера Шварца. – Вдруг не выдержала Джилл. Она сказала так не оттого, что верила в невиновность русского изобретателя, а лишь потому, что ей отчаянно хотелось услышать от разумного человека хоть какие-то доводы в пользу того, что все не так страшно. То, что она видела в подвале – да одной этой твари хватило бы с лихвой, чтобы обвинить Шварца во всех грехах, вплоть до колдовства, хотя в магию и прочие сказки Джилл не верила.

– Вовсе нет. Поверьте, я и половины того, что знаю о нем, вам не рассказал.

– Так расскажите.

– Всему свое время… Сейчас, как мне кажется, вы не готовы услышать некоторые… обстоятельства.

Джилл собралась было рассказать Томпсону о твари в подвале, но обнаружила, что не может произнести ни слова.

«Я обещала Адаму… – подумала она. – Я не могу…».

– Возможно. – Тихо проговорила она. – Надеюсь, мой визит оказался полезен, потому что для меня отныне двери этого дома закрыты. И, пожалуйста… я прошу вас избавить меня от необходимости выискивать что-то, расспрашивать и вынюхивать. Будем считать, что я разорвала наш контракт и сняла с себя все обязательства. Впрочем, как и с вас. Вы мне ничего не должны. Я даже думать не хочу о Шварце; все, чего я желаю, так это дождаться окончания Проекта – чем бы дело не обернулось, разгромом Острова, низложением Шварца… Мне все равно. Пишите, что хотите, в своей статье. И больше не заговаривайте со мной.

– Как пожелаете, – отозвался Томпсон после длинной паузы.

– Высадите меня тут.

Джилл вышла в солнечный, ветреный день и, задрав подбородок, пошла к редакции. Она уже не плакала – только где-то глубоко в сердце ныла ледяная заноза.

Жак в сотый, наверное, раз перечитывал спортивные новости островов Силли, скудость которых поражала воображение – поступили в продажу новые велосипеды, в пятницу прошел традиционный забег в мешках. Он стал уже поглядывать на полки с книгами, собираясь выбрать что полегче, чтобы скоротать время, пока эта пташка там милуется с секретарем. Краем глаза Мозетти косил на патрона – тот сполз в кресле, прикрыл глаза и, казалось, погрузился в сон. Жак, не утерпев, тихонько кашлянул.

– Что такое? – Не открывая глаз, спросил Яков.

– Голова не болит? Подумал было, что у тебя опять одно из этих… состояний.

– Нет. С наступлением тепла связь все прочнее, но и сил у меня больше.

– Как милая журналистка? Уже ушла?

– Нет. Они беседуют с Адамом в оранжерее.

– Что? – Подскочил Жак. – Я пойду выставлю ее…

– Сиди. Не трепыхайся. Все равно самое неприятное уже случилось.

– Патрон… – Жак опустился в продавленное, и оттого уютное кресло, закиданное подушками с восточной вышивкой. – Не пугайте меня, скажите сразу.

– Она была в подвале.

Мозетти вскочил второй раз.

– Да сядь ты! – Приказал Яков, открывая глаза. – Ничего уже не исправишь… а дверь надо было запирать.

– Mea maxima culpa! – Жак поморщился болезненно и затараторил, искренне ожидая вспышки гнева. – Dio mio, я не предполагал, что тут будут посторонние… Это меня, конечно, не оправдывает, я осел, не стоящий твоего доверия, идиот…

– Расслабься.

– Не могу! Теперь из-за меня все окончательно рухнет! То есть, все и так шло наперекосяк из-за Адама с его выкрутасами, – не преминул указать на смягчающие обстоятельства Жак, – но я ведь загубил… Если бы мы и их потеряли…

– Жак! – Яков лишь чуть повысил голос, и Мозетти замолчал тут же, будто воды в рот набрал. – Все уже сделано. Я знал, что она туда идет.

– Но… почему не остановил тогда? – С искренним непониманием в голосе спросил Жак и вернулся в кресло.

– Если бы она забралась туда вчера… ты бы угостил ее своим коньяком, Жак, без сомнений. Но сегодня уже поздно. Девять дней до Проекта. Все, что можно было сделать, уже должно быть сделано, сейчас я могу только смотреть, но не вмешиваться. Любые попытки что-то изменить в лучшем случае никак не повлияют на ход событий, а то и сделают хуже. Тетива уже спущена, Жак, стрела в полете. Мы можем только наблюдать, надеясь, что она попадет в цель. Так что сиди, не рыпайся, и позволь леди спокойно покинуть наш дом.

– Но если она расскажет…

– Не расскажет. Адам попросил ее молчать.

Жак хмыкнул с сомнением, но смолчал.

– Giuseppe, – обратился к нему по настоящему имени Яков, – чем бы это не кончилось, я рад и горд, что ты был со мной. Прими неизбежность, и только тогда у тебя появится возможность что-то изменить.

– Ты противоречишь сам себе, – буркнул Жак, и по лицу его было видно, что он растроган и польщен.

– Нет. Моя жизнь, моя судьба – неизбежность… я знаю о ней все. И именно это знание дает мне в руки оружие, чтобы… если не победить, то хотя бы побороться. Скажи… я никогда прежде не спрашивал тебя, хоть и должен был – ты не боишься?

– Чего? Чем это может закончиться?

– Да.

– Так или иначе, это бы произошло, патрон. Я… ты знаешь, я человек рисковый. По мне, пан или пропал. Все или ничего. Ты ведь поэтому меня заметил: услышал родственную душу. Я, конечно, нас не равняю… Да что об этом говорить…

– Нет, поговорить стоит, раз уж зашла речь. Ты прав насчет души, Жак. Сначала я думал, что мне стоит поставить на Матича, ведь он был гением, близким по разумению и степени прозрения, если можно так выразиться. Он называл это, помнится, «голоса из ниоткуда». Рассказал мне, своему «секретарю», под большим секретом, боясь, что я сочту его сумасшедшим. «Мои идеи, – сказал он, – иногда просто возникают передо мной целиком, будто кто-то подсказывает, а то и диктует мне». Я бы сказал ему, что так и бывает с теми, кто соединяется со Вселенной, черпая вдохновение и идеи из Хаоса, потому что в Порядке есть лишь старые, привычные схемы: Рациональность слепа, Логика бесплодна. Я сказал бы ему, что прекрасно его понимаю, но я смолчал. Он ведь сломался под конец, Жак. Именно потому, что в нем не было легкости, что присуща тебе. Он принадлежал, при всей своей гениальности, к старому типу ученых – тех, кто верил, что есть некая Тайна Вселенной, некий общий Механизм, и достаточно его постичь, разобраться в деталях, чтобы стать наравне с Богом – или приблизиться к нему. Уайтхед как-то написал: «Я имею в виду их неколебимую веру в то, что любое подробно изученное явление может быть совершенно определенным образом – путем специализации общих принципов – соотнесено с предшествующими ему явлениями. Без такой веры чудовищные усилия ученых были бы безнадежными». Не существует такой вещи, как Закон природы – китайцы, кстати, это понимали… А европейские ученые ошибались – нет в Порядке ни тайны, ни средоточия истины, лишь устоявшийся ход вещей… И тут мы возвращаемся к неизбежности. Предопределенности. В ней нет Истины, как и в Порядке. Сердцевина Вселенной лежит в Хаосе, мой друг… и его частичку ты несешь в себе. Именно поэтому ты сейчас со мной, а не он. Ну и, конечно, потому еще, что ты готовишь очень вкусный чай. – Улыбнулся под конец своей речи Яков. – Журналистка ушла. Позови ко мне Адама, мне надо кое-что с ним обсудить… наедине, не обессудь.

Жак поднялся, и посмотрел на патрона странным взглядом.

– Конечно, сейчас приведу его… Скажи, Яков…

– Да?

– … ничего. – Жак помолчал. – Надеюсь, у нас получится.

– Чай, Жак. И Адам. – С глубокой, почти отеческой теплотой произнес Шварц.

– Уже бегу, патрон.

Карл Поликарпович, вернувшись от Певцова, первым делом спрятал его дневник в ящике стола, запер на ключ, который подвесил на цепочку, рядом с нательным крестом. На миг промелькнула мысль – а не кощунство ли? – но пропала. Занявшись повседневными делами, Клюев то и дело отвлекался, размышлял о Петруше и его словах. И все больше убеждался в одном – совершенно точно помощнику нужен отдых. Тот выглядел уж очень нездоровым и возбужденным, когда пересказывал свои подозрения. Так что, не откладывая в долгий ящик, Клюев самолично подобрал подходящий пароход для Певцова, оформил билет, и, едва дождавшись окончания рабочего дня – когда заказы были распределены между фабриками в Европе и России, бумаги подписаны и служащие ушли, – поспешил к помощнику на квартиру. Постучал в дверь и на секунду испугался – а вдруг Петруша сбежал? Или откажется открывать? Не ломиться же к нему. Но, щелкнул замок и Клюев вступил в темную комнату, освещенную одной лишь лампой на столе. На полу стояли чемоданы, а сам Певцов, уже одетый по-дорожному, горбился рядом. Выглядел он не очень хорошо: даже при тусклом свете Карлу были видны мешки под глазами Петруши, да и в целом вся фигура его производила тягостное впечатление. Клюев еще раз осмотрелся и спросил тихим голосом:

– И давно ты… так?

– Собрал вещи с утра, – ответил Певцов.

– И с тех пор так и сидишь?

– Так и сижу, – подтвердил помощник.

Карл Поликарпович вздохнул, потянул Петрушу за локоть к стулу, сам сел напротив.

– На дорожку, – пояснил он. И, жмурясь от жалости, успокоительным голосом сказал: – Отдых, вот что тебе нужно. Обещаю без тебя ничего не предпринимать… а ты выспишься, здоровая пища опять же, сосны, море. Родная русская речь. Поездишь по побережью. Ялта, Ливадия, Симеиз, Форос…

Клюев произносил эти теплые, будто искрящиеся солнцем названия, имевшие для него самого почти волшебное звучание, и надеялся, что Петруша заранее проникнется тем благостным настроем, что Клюев испытывал всегда при посещении Крыма.

– Ну, с Богом. – Карл поднялся и пошел к выходу, подняв один из чемоданов. Петруша безропотно подхватил другой. Заперев дверь, он, спустившись, отдал ключ вахтеру.

У пристани уже выпускал жирные клубы дыма большой пассажирский корабль, «Галатея». Клюев остановил Петрушу, один билет сунул в руку, остальные – во внутренний карман его плаща.

– «Галатея» довезет тебя до Бреста. Там сядешь на поезд до Парижа, и уже оттуда снова на поезде, в Бухарест. Там тебя встретит мой знакомый, домнул Николеску, и отвезет в Констанцу. А оттуда уж рукой подать до Севастополя. Пол-Европы увидишь, Петруша, хоть и из окна купе, а все же. А в Ялте я тебе забронировал место в лучшем пансионате, телеграфировал сегодня с утра. Ну… – С чувством, но в то же время поспешно Карл Поликарпович обнял Петрушу и отступил. – Набирайся сил, нас тут столько дел ждет… Храни тебя Бог, Петруша.

– До свидания, Карл Поликарпович.

Никак не показав свою грусть или же неудовольствие тем фактом, что его отправляют восвояси, Певцов подхватил чемоданы и побрел по пристани к сходням, где его уже ждал, нетерпеливо притоптывая, матрос.

А Клюев долго еще стоял, глядя как величественная, хоть и несколько чумазая «Галатея» отдает концы, разворачивается и, пыхтя, уходит в море.

Следующие дни для Карла Поликарповича состояли из все множащихся дел и неотступного чувства вины. Будто предал он Петрушу, отослав подальше от грядущих событий. Сам себе, в те редкие минуты, когда ни перед кем не надо было делать вид, что ничто его не гнетет, Карл говорил, что так лучше будет для них обоих. Да и что такого происходит вокруг важного? Разоблачения свои Клюев решил придержать до конца марта как минимум, да и вообще все больше сомневался, надо ли мутить воду. Остальное было обычными рутинными заботами. Ну, звонки международные, беготня, проверки, тесты. И это только на фабрике у Клюева, что творилось в ангаре на острове Св. Мартина, Карл и предполагать боялся, ведь день торжественного открытия все приближался. Но отчасти он этой суматохе был рад. Видеть сейчас Якова ему не хотелось, а пуще того – Жака; у себя же в конторе он худо-бедно без Петруши справлялся, да и занятость избавляла его от необходимости корить себя за принятое решение.

Дня через четыре после отъезда Петруши, правда, пришлось таки Карлу Поликарповичу посетить дом на Николаевской. Позвонил Мозетти. Трубку, к тайной радости Клюева, взял его временный помощник, Савва Дмитриевич – человек уже в летах, не такой расторопный, как Певцов, но не менее дотошный. Он записал просьбу Шварца и передал начальству: изобретатель просил Карла Поликарповича зайти к нему, побеседовать насчет демонстрации «Бриарея» и получить лично в руки приглашение на открытие. Делать нечего – закончив работу вовремя (а не задержавшись, как обычно, допоздна), Клюев отправился к Шварцу пешком, чтобы было время выработать тактику предстоящего общения. Ничего сносного Карл придумать так и не смог, и решил просто сделать вид, будто ничего особенного между ними не произошло.

Жак, открывший ему двери, похоже, избрал ту же стратегию.

– Карл Поликарпович, голубчик, добро пожаловать. Направо, пожалуйста. Позвольте пальто.

Яков уже ждал друга в гостиной, стол был накрыт к чаю.

– Садись, Карл. Как дела на фабрике?

– Хорошо. – Против воли Клюев не сказал, а пробурчал это слово и тут же, чтобы сгладить ситуацию, добавил: – Хорошо, спасибо. А у вас как с подготовкой?

– Неплохо.

Мозетти, усевшись в третье кресло, чинно, будто на банкете, разлил чай по фарфоровым чашечкам.

– Слышал, беспорядки какие-то в городе. – Стремясь заполнить паузу, сказал Клюев. Он, даже со всей этой катавасией с Петрушей, заваленный работой по горло, все же обращал внимание на происходящее вокруг; да и Настасья Львовна, освоившая наконец телефон, признала в нем лучшее средство для обмена информацией с подругами и снабжала мужа свежими новостями. – После той демонстрации у здания Совета еще были какие-то шествия, так ведь?

– Были, – подтвердил Яков, беззвучно мешая ложечкой сахар. – Город бурлит. Но это никоим образом не помешает торжеству, посвященному «Бриарею», верно, Жак?

Помощник Шварца замотал головой.

– Никоим, патрон. Голову даю на отсечение.

И подмигнул Клюеву, подлец.

– Так, а я вам тут нужен лично по какому поводу? – Начал закипать Карл Поликарпович.

– Ты – важная фигура на готовящемся празднестве. – Словно не замечая ни кривляния Жака, ни раздражения Карла, продолжил Яков. – Ты ведь активно участвовал в разработке «Бриарея», забыл?

– Я вашу машину в глаза не видел.

– А ее целиком никто не видел. Но для Совета ты – один из тех, кто стоял у истоков разработки, и с этим придется смириться. Знаю, тебе не по душе вся затея, и ты наверняка хотел бы избежать посещения… Я бы даже посоветовал…

– А вот неверно ты мыслишь, Яков. – Перебил его фабрикант. – Очень даже хочу присутствовать и своими глазами увидеть.

– Ну, и хорошо. – Примирительно улыбнулся Шварц, хотя в глазах его Карлу Поликарповичу почудилась какая-то тень. Изобретатель, достав из внутреннего кармана пиджака конверт, протянул его Клюеву. – Два пригласительных, первый ряд. И вот еще что, важный организационный момент… Поскольку, как ты сказал, были беспорядки, и к тому же, на празднике ожидается не только почти весь город, но и множество важных гостей, Совет решил на время торжества перекрыть мост, соединяющий острова Св. Марии и Св. Мартина. Во-первых, вряд ли мост выдержит стольких людей, во-вторых, если они будут прибывать, так сказать, «порционно», то встречать и распределять их будет легче.

– Порционно?

– На паромах, как и раньше. Так что я бы тебе посоветовал не опаздывать, чтобы не попасть в давку, а еще лучше – приехать к пристани заранее. Церемония назначена на два часа, постарайся быть у паромов к полудню.

– Постараюсь. – Клюев спрятал конверт в карман и отхлебнул из чашки крепкий, ароматный чай. По телу разлилось тепло и благость; но он заставил себя не поддаваться этому обманчивому удобству, и хмуро глянул на Шварца. – Это все?

Яков печально, как показалось Карлу Поликарповичу, посмотрел на него и кивнул.

– Тогда я пойду. Дел невпроворот. – Клюев поднялся. – «Сцилла», как ты знаешь, раскупается шустрее кваса в жаркий день. Мсье Мозетти. Яков… До встречи.

Нахлобучив шляпу с такой силой, что она налезла почти на брови, Клюев, не дожидаясь, когда Жак его проводит, покинул гостиную, а за ней и дом Шварца. Выйдя за порог, он остановился и резко вдохнул прохладный, но уже насыщенный весной воздух: пахло набухшими почками, травой, землей и… морем, как и всегда. Только теперь в воздухе витал еще и едва различимый привкус грозы.

Карл Поликарпович двинулся по улице в сторону набережной. Хоть он и сказал правду о том, что дел у него много, в нем возникла сильная потребность освежить голову и хоть немного отвлечься. Прогулка по берегу моря обещала и то, и другое. Клюев отошел от дома №23 шагов едва ли на пятьдесят, как вдруг его внимание отчего-то привлекла странная фигура, проскочившая в подворотню. Он остановился и вгляделся в густую тень, лежащую на улочке, слишком узкой для того, чтобы сюда заглядывало солнце, разве что летом, в полдень. Некий человек в длинном пальто жался к стенке дома, беспокойно, словно птица, вертя головой. Еще не до конца понимая, что он делает и почему, Клюев двинулся к этому странному человеку, – тот не делал попыток убежать, хоть и дергал рукой, будто хотел отогнать приближающегося пешехода, словно пугающее видение, – и лишь подойдя почти вплотную, Клюев сипло выдавил:

– Петруша?!

– Карл… Поликарпович. – На помощнике лица не было. Светлый когда-то плащ его отяжелел от грязи и стал темно-бурым, всклокоченные волосы торчали во все стороны, у левого глаза подергивалась жилка. Щеки ввалились, губы Петруши пересохли. – Ка… Карл Поликарпович. Тише, сюда, а то вас увидят.

Растеряв мгновенно все слова, пытаясь справиться с бурей эмоций, Клюев медленно пошел за манившим его Певцовым вглубь проулка. Он спотыкался, не замечая, куда ступают ноги, в глазах все плыло.

«Как же так? – метались мысли в мозгу, – что же случилось? Почему? Я же посадил его на пароход!»

Петруша, видимо удовлетворившись тем, насколько они отдалились от Николаевской, шагнул к Клюеву и схватил того за запястье. А затем торопливо зашептал:

– За вами не следили? Если они поймут, что я здесь… что я все знаю…

– Петр Игнатьевич! – Клюев сделал попытку призвать помощника к порядку, да и себя привести в чувство хотя б напускным спокойствием. – Ты что здесь делаешь? Я тебя третьего дня на «Галатею» посадил – что случилось?

– Я спрыгнул… доплыл до берега… не смог уехать, не смог оставить вас и этого… – Петруша пару раз дернул шеей. – Тихо, тихо. Он все слышит. У него черти на поводке ходят.

– Какие черти?

Карл Поликарпович обмер от ужаса. Осознание содеянного впилось в его существо, как сотня бешеных церберов. Сердце пронзила тупая боль, и, глядя на Петрушу, Клюев со всей присущей ему прямотой и честностью признал – Петруша был абсолютно безумен. Глаза его бегали из стороны в сторону, речь была прерывиста; руки Певцова бесцельно шарили по груди, рукам, плечам Клюева, словно юноша ощупывал стоящего перед ним, желая удостовериться в его реальности. Душа Петруши страдала, разум померк. И это его вина, Карла. Если бы он не отправил его расследовать прошлое этого чертового Жака, если бы уделил чуть больше внимания и участия, а не постарался быстрее избавиться, отослав в Крым; если бы, если бы… Если бы просто взглянул внимательнее в глаза тогда, в Петрушиной квартире, еще было б не поздно вмешаться и найти доктора…

Меж тем Певцов все говорил, запинаясь и вскидывая голову, будто прислушиваясь к неведомым голосам:

– Он хитрый, он все видит, все слышит, но я умолкаю, становлюсь тихим-тихим, и тогда он проходит мимо, хотя глаза его горят. Он продался Дьяволу, а взамен получил бесконечную власть, а в прислужниках у него Человек-без-души и демон огненный.

– Кто – «он»? – задыхаясь, спросил Клюев.

– Калиостро. Богопротивный колдун, грешник и атеист, бессмертный Черный Князь… что велит, то они и делают. Безбожник, гореть ему в аду, хоть там его уже и знают наперед, покарай его, Господи…

В речи Петруши откуда-то прорезался старообрядческий говорок, и перед глазами Карла мелькнули картины, рисуемые воображением – костры, воздетые к небу руки и кресты, старцы с гневными очами. Клюев сглотнул слюну пересохшим горлом и сказал тихо:

– Петруша… послушай, пойдем со мной, прошу…

– Нет! – Певцов отскочил, но сразу же приник к фабриканту, схватив того за воротник. – Вы не понимаете! Они меня везде найдут, а тут, на улице… я ведь спрыгнул-то почему – под самым своим носом они искать не будут! Смекаете? Я в темноте как мышка сижу, ни одной мысли в голове, а этот, демон, так и ходит вокруг, вынюхивает…

– Какой демон?

– Огненный. Он весь горит, взор его пронзает насквозь, земля дрожит под ногами. Прислужник Калиостро, как и второй, бездушный…

– Господи, – искренне взмолился Карл Поликарпович; по лицу его текли слезы от внутренней боли, и каждое слово Петруши заставляло его сердце сжиматься от сострадания и беспомощности. – Господи, вразуми раба твоего, как же спасти-то его, что делать…

– Господь? – Вдруг вскинулся Певцов. – Господь с ними сладит, да! Идите в церковь, молитесь! Я уж не могу, я и улицу перейти не могу, как пойду, так от страха ноги сами сюда обратно уносят… а вы, Карл Поликарпович, можете! Сходите на Никитскую, там храм божий, я там батюшку знаю, там вам помогут – против воли христовой у адова отродья ничего не найдется!

– Схожу, схожу, ты только… – Внезапно при упоминании Никитской перед Карлом Поликарповичем забрезжила надежда. Она была слабой, но только она и была, больше помочь некому. – Ты только не уходи никуда, жди меня здесь, хорошо? Я в церковь схожу, помолюсь… священника приведу к тебе, как его зовут?

– Отец Дмитрий.

– Стой тут, Петруша, жди! – Клюев достал платок, наскоро протер лицо и ринулся к выходу из проулка; обернулся напоследок и прикрикнул: – С места не сходи, я мигом!

И, выскочив на Николаевскую, замахал бешено руками, призывая извозчика. На его удачу, мимо как раз проезжал кэб; Клюев вскочил внутрь и выпалил:

– Никитская пятнадцать!

– A-a-allright, – флегматично ответил кэбмен.

Карл, забыв все английские слова разом, дернул портмоне из кармана, и сунул тому под нос пятифунтовую банкноту, прокричав:

– Гони! Гони что есть мочи!

Кэб тут же дернулся и понесся вперед, громыхая колесами по мокрой мостовой, ловившей последние лучи закатного солнца.

Ехать было недалеко, Карл и пешком бы добрался довольно скоро, но боялся потерять и минуту драгоценного времени. Что если Петруша не послушает его и уйдет? Где его потом искать? В ночлежках по всему городу? Не дождавшись, пока кэб остановится окончательно, Клюев спрыгнул с подножки, чуть не подвернув ногу, и, буквально подлетев к двери, затарабанил в нее.

Девушке в белом, накрахмаленном чепчике, что открыла ему, он сунул в руки шляпу и размашистым шагом влетел в приемную. Высокий, сухощавый мужчина с густыми бакенбардами удивленно на него уставился и поправил на носу пенсне.

– Карл Поликарпович? – С чуть заметным немецким акцентом сказал он. – Что-то случилось?

– Герр Блюм, дело наисрочнейшее! Прошу, отложите все дела, человек пропадает!

Мужчина положил на рычаг телефонную трубку и снова поправил пенсне.

Двумя часами спустя, в том же доме по Никитской, номер пятнадцать, табличка у двери которого гласила: «Доктор психологии, психопаталогии и физиологии мозга», доктор Блюм записывал со слов Клюева основные симптомы и весомо хмыкал, качая головой. Они находились в кабинете доктора – просторном, темном и богато обставленном.

– Понятно, весьма причудливая фантазия. – Сказал он, закончив запись и отложив блокнот. – Не буду зря обнадеживать вас, уважаемый Карл Поликарпович, состояние пациента тяжелое. Лихорадочная, бессвязная речь, путается в событиях, явные религиозные мотивы… Что непривычно для этого места – понимаете, что я имею в виду? Тут чаще встречаются различные технические фобии… Но вы, я вижу, и сам перенервничали изрядно. Кем вам приходится пациент?

– Петр. – Глухо сказал Клюев. – Его зовут Петр. Он мой помощник… был. Работал на фабрике, заведовал делами, бумагами, встречами. Доверенный секретарь.

– Тогда я не буду, пожалуй, перечислять все симптомы, вам тяжело, наверное, слышать такое… Родные его где?

– В России. Мать и сестры.

– Хм… возьмете на себя труд написать им? Пока ничего конкретного, просто сообщите, что он болен. Не вижу смысла пугать их излишне, они ведь ничем помочь все равно не смогут.

– Не смогут. – Подтвердил Карл Поликарпович. – По вопросам оплаты обращайтесь ко мне. Все, что понадобится, герр Блюм – на ваше усмотрение, лучшие лечебницы, хоть тут, хоть в Швейцарии…

– Понятно. – Доктор сделал еще одну пометку в блокноте. – Позвольте узнать еще кое-что… Паци… Петр Игнатьевич случайно не перетруждался на работе?

– Перетруждался. Он ездил… в командировку. Долгую.

– Понятно. Не подумайте, будто я хочу выведать какие-то ваши производственные тайны, Карл Поликарпович, просто скажите – его поездка была связана с делами вашей фабрики?

– Нет. Это… Это было расследование. Личного характера. Герр Блюм…

– Да-да?

Карл Поликарпович с усилием вдохнул. Петруша, как придет в себя после успокоительных, рано или поздно расскажет о Жаке, Калиостро, Южной Америке… Нет, Блюм конечно не станет тут же звонить в газеты – во-первых, не поверит, а во-вторых, существует врачебная тайна. Но вот участие самого Клюева во всей этой истории всплывет обязательно. И легче было сказать об этом сейчас, чем…

Нет, не легче, внезапно подумалось Клюеву. Горло саднит и слова уплывают в какой-то туман, стоит только представить, как он произносит фразу «Это моя вина». Невыносимо стыдно признаться, и горестно тоже.

Блюм терпеливо ждал.

– Это я виноват. – Твердо произнес Карл Поликарпович минуту спустя. – Я отправил его расследовать некоего… так скажем, подозрительную личность, связанную с моими деловыми интересами. В поездке Петруша… то есть, Петр Игнатьевич, обнаружил, как он думает, какие-то мистические события, связанные с этой личностью. Я пытался уговорить его отдохнуть, купил ему билет на пароход, чтобы он уехал в Крым. Ливадия, знаете? Ялта… Там тепло сейчас, но не жарко, и море гладкое…

– Карл Поликарпович, уважаемый, вы переволновались, издергались, – с профессиональной мягкостью в голосе сказал Блюм и похлопал его по руке, – вам самому стоит отдохнуть. Больше вопросов у меня нет. Да, вот вам капельки…

Доктор отодвинул ящик массивного стола из темного дерева и выставил перед Клюевым пузырек.

– Принимайте перед сном, две капли на стакан воды. Ничего особенного, просто успокоит и поможет вам уснуть. И не беспокойтесь, Петр Игнатьевич в надежных руках. Я какое-то время подержу его здесь, составлю историю болезни для начала, потом отправлю под присмотром в, как вы правильно предположили, Швейцарию. В Давос, слышали?

Фабрикант медленно покачал головой.

– Ну, могу вас уверить, что это лучшая лечебница для… таких пациентов. А вы, Карл Поликарпович, идите домой, выпейте капли и хорошо отдохните. Возможно, стоит на завтра взять выходной, почитать что-нибудь легкое, а еще лучше погулять на свежем воздухе…

– Спасибо, герр Блюм. – Клюев встал, сгреб со стола пузырек и сунул его в карман. – Мое почтение фрау Блюм.

Придя домой – жена уже отправилась спать, как и прислуга, – Карл Поликарпович скинул ботинки и, не раздеваясь, прошел в кухню. Там он, постояв безмолвно минут пять, вынул из холодильного шкафчика бутылку водки, взял стакан. Налил его до краев, и, достав из кармана пузырек, капнул в водку два раза, как полагалось. Выпил залпом.

– Демон, значит… – хрипло закашлявшись, прошептал он. – Человек без души… и демон. Господи помилуй, что за бред.

И, бросив пальто на полу в прихожей, побрел медленно, еле передвигая ноги, словно старик, в спальню.

Приближалось двадцать третье марта. На острове Св. Мартина рабочие заканчивали последние приготовления. Посреди острова, сбоку от ангара, где происходила основная сборка, постепенно рос, покрываясь лесами плотно, как одежкой, некий высоченный агрегат. Постепенно город наполнялся приезжими. Были среди них и возмутители спокойствия, пробиравшиеся через таможню под видом прессы или же студентов учебных заведений, но таких определяли, если не сразу, то со временем. Однако большую часть гостей островов Науки составляли, конечно же, действительные журналисты и репортеры, ученые, промышленники, инженеры и просто богатые любители зрелищ со всех континентов. Город трещал по швам – хоть и предполагался некий наплыв и для приезжих даже выстроили загодя гостиницу, мест всем не хватало. Часть гостей Совет острова постановил определить на постой к горожанам.

Диковинное сооружение становилось выше с каждым днем. Мост, соединяющий два острова, перекрыли, поставив пропускной пункт: только грузовики с эмблемой Совета сновали туда-сюда. Любопытствующие собирались на том берегу острова Св. Марии, откуда был виден механизм, о котором говорили, казалось, все вокруг, и делали ставки – на какой высоте рабочие остановятся. Смельчаки, рискуя разбить лодки о камни, подплывали ближе, делали замеры на глаз – «Бриарей» достиг отметки в десять метров, потом двадцать. Рабочих, что собирали механизм, оставляли ночевать на о. Св. Мартина, чтобы до них раньше времени не добрались репортеры. В газеты попала фотография, снятая с аэроплана – нового, почти не опробованного средства передвижения по воздуху, довольно рискового, по мнению многих. Сооружение поднялось еще на десяток метров. Паромы спешно чинили, если они требовали ремонта, украшали лентами, подкрашивали. На остров повезли разобранные до поры до времени трибуны. Еще десять метров.

К вечеру двадцать второго марта все желающие могли насладиться зрелищем подсвеченного лампами «Бриарея», будто огромный дом облепили светлячки. Сборка продолжалась до глубокой ночи. По оценкам зевак, махина достигла высоты в пятьдесят метров.

Утром двадцать третьего марта рабочие сняли брезент, покрывающий леса, постепенно, сверху вниз. И, хоть видно было плоховато – мешал туман, – собравшиеся на берегу люди ахнули, кто в восхищении, кто с опаской. Поблескивая в лучах восходящего солнца, на соседнем острове стоял гигант – невообразимо огромный металлический человек, чье лицо было обращено на запад.

Визит семнадцатый

С того самого дня, когда Джилл в последний раз посетила дом на Николаевской, ее мучили кошмары. Повторялся один и тот же сон – она снова в подвале, и существо в сосуде смотрит на нее, прижав к стеклу ладони. Отчего-то именно на руки монстра Джилл боялась смотреть больше всего. Только на сей раз Адам не появлялся, чтобы спасти ее, она сама пыталась в кромешной темноте найти выход, но натыкалась на сплошную стену и начинала ходить по кругу, ощупывая камень, и слыша, как скребется по стеклу неведомая тварь, желая вылезти и разорвать ее в клочья. Джилл просыпалась вся в поту, тяжело дыша. Успокаивающие чаи и настойки не помогали. Днем она ходила, погруженная в себя, едва ли обращая внимание на происходящее вокруг. Все протесты, демонстрации, шумиха насчет о. Св. Мартина прошла мимо нее. Миссис Кромби, обеспокоившись здоровьем племянницы, попыталась было уложить ее в постель на несколько дней, но Джилл сбегала на работу каждое утро. Впрочем, там она по большей части просто сидела за столом и переписывала набело заметки Рори.

За пару дней до торжественного мероприятия, посвященного открытию Шварца, она застала дядю расхаживающим по кабинету в дурном расположении духа. Он, выпуская тяжелые клубы сигаретного дыма, возмущенно фыркал и размахивал какой-то бумажкой.

– Что случилось? – Поинтересовалась Джилл почти равнодушно.

– Случилось? Они все с ума посходили! – Дядя шлепнул на стол перед ней листок и ткнул в него пальцем. – Наша газета не допущена на открытие! Нам отказали в аккредитации! Все журналисты имеют право на освещение события в равной степени, но, если бы кто-нибудь спросил меня – наши «Новости» заслуживают это больше всех! Эта газета существовала, еще когда самого «Острова Науки» не было!

– Ну, газета состояла из одного человека… И, иногда, одной скучающей молодой леди. – Бесстрастно заявила Джилл и всмотрелась в список. – Дядя…

– Как они посмели! Я буду жаловаться!

– Дядя! – Джилл повысила голос. – Подай заявку еще раз, только вычеркни из нее мое имя. Увидишь, тебя допустят.

«Так вот зачем Шварц спрашивал, собираюсь ли я на открытие, – подумала девушка, – чтобы дать указание отказать «Новостям».

– Но… Что? – Мистер Кромби прекратил свое нервное хождение и проницательно, как ему казалось, взглянул на племянницу. – Ты чем-то задела мистера Шварца? Почему это – вычеркнуть? Уверен, произошло какое-то недоразумение…

– Ничего такого. Просто… я некоторое время провела в обществе журналиста, который копается в делах мистера Шварца. И… делает это весьма неподобающе. Думаю, мистер Шварц просто проявляет осторожность, я его понимаю. Не беспокойся, Рори опишет все, что увидит, я потом подправлю, и у нас будет отличная статья.

«Или Шварц боится, что я прилюдно начну вешаться на Адама, или устрою скандал… А, впрочем, он действительно может знать о моих встречах с Томпсоном. Если американец следил за ним, почему не быть обратному?»

Дядя, все еще ворча, согласился переделать заявку и отправить ее тут же с посыльным. И, как и сказала Джилл, буквально через несколько часов пришел ответ – на бланке, где были перечислены сам мистер Кромби, и два их журналиста, мистер МакЛири и мистер Бакли, стояла разрешающая печать.

Последующие два дня только и разговору было, что о строящемся сооружении. Тетя, набравшись слухов от подруг по книжному клубу, старалась возбудить в Джилл интерес, рассказывая явные небылицы про аппарат для полета на Луну, или же для путешествия к центру Земли. Джилл довольно резко заметила, что, похоже, последним читаемым автором в клубе был Жюль Верн, заработала обиженный взгляд тети и ушла к себе. Девушка вообще почти не покидала дома, и большую часть времени проводила, сидя у окна и глядя на море.

Утром двадцать третьего марта Джилл проснулась на рассвете. Во рту пересохло, в висках стучало, и подушка была мокрой. Джилл умылась, двигаясь заторможено, и даже мысль о том, что на этот раз она хотя бы не помнит, что именно ей снилось, не обрадовала ее. Она знала, что видела во сне все то же существо. Возможно – кто знает? – на этот раз оно ее настигло и… Джилл вздрогнула и укорила себя за излишние суеверия. Ложиться снова в кровать всего на два часа было бы глупо, поэтому она тихонько оделась и спустилась вниз. Дядиного пальто на вешалке уже не было – видимо, он встал еще раньше, или вообще не смог заснуть из-за волнения, потому выехал в редакцию засветло. Он предвкушал предстоящие торжества, как ребенок обычно ждет утра Рождества, когда получит подарки и сладости. Джилл не могла его за это винить. Похоже, она – единственный человек на всем острове, кто не рад запуску «Бриарея», чем бы он не оказался. Ведь эта машина отнимет у нее Адама…

«Хватит жалеть себя, – сказала себе Джилл, – пора ехать в город».

Она отправилась в путь на велосипеде, как и всегда. Но, поскольку времени в запасе оставалось изрядно, поехала кружным путем – через набережную. Свежий ветер с моря обдувал разгоряченное лицо, а пробивающееся сквозь туман солнце – день обещал быть жарким и ясным, – заставляло забыть о невзгодах. Джилл крутила педали, постепенно вливаясь в ритм. Набережная была пуста – весь город почти вымер, единственный человек, встреченный девушкой по пути, был хромой подметальщик. Стояла тишина – обычно при подъезде к Сайнс-тауну издалека можно было услышать гул машин, треск и звон просыпающихся в недрах фабрик и заводов механизмов, цокот лошадиных копыт и гудки паромобилей.

На краю набережной, у парапета, Джилл заметила одинокую темную фигуру, и удивившись, чуть сбавила скорость. Кто мог остаться, в то время как все уже давно суетятся у паромов? Она пригляделась и с изумлением поняла, что знает этого грузного, усатого мужчину.

– Добрый день, мистер Клюев, – подъехав, Джилл остановилась.

Русский вздрогнул, будто она оторвала его от глубоких размышлений, и обернулся. В руке он держал какой-то конверт.

– И вам добрый, мисс Кромби. В газету направляетесь?

– Да, вы угадали.

– А не рановато ли?

– Сегодня много дел – открытие; но вы, конечно, знаете…

Клюев рассеянно закивал. Джилл дружелюбно ему улыбнулась. В первую встречу она едва запомнила этого огромного иностранца, хотя он был шумен, возможно, от волнения. Все ее мысли тогда занимал лишь Адам. Но после той встречи в кафе она прониклась к Клюеву симпатией – хоть они и не сошлись во мнении относительно Шварца, русский был хорошим человеком, это было видно сразу.

– Да, да… Открытие. – Повторил он медленно. – Вы ведь поедете туда, чтобы все описать, да?

– Вообще-то, нет. – Призналась Джилл. – Я останусь в редакции. Меня… не внесли в списки.

– Можете взять мое приглашение. – Предложил фабрикант, приподнимая конверт.

– О, что вы, ни к чему… разве вы сами не едете? Я думала, вы с мистером Шварцем…

– Нет, не еду. А Настасья Львовна не любит больших толп, ей делается душно. И, к тому же, мы с мистером Шварцем… – Клюев чуть покачал головой, будто не хотел сказать лишнего. – Разошлись во мнениях, отдалились, если можно так сказать.

– Жаль это слышать, – вежливо сказала Джилл, и ей показалось, что Клюев при этих словах грустно усмехнулся. Затем он спрятал конверт за пазуху.

– Ну, как хотите, мисс Кромби. Если передумаете – я буду на фабрике. Рабочим я дал на сегодня выходной, пусть съездят, посмотрят на новейшее изобретение… а не дал бы – сбежали бы сами, – попробовал пошутить Карл Поликарпович. – Ну, рад был встрече.

– Я тоже, мистер Клюев.

Джилл поехала дальше, лишь раз оглянувшись на высокую фигуру русского – он так и остался стоять у парапета, опустив голову.

Добравшись до опустевшей редакции, Джилл в попытке убить время, провела генеральную уборку главного зала. Вытерла пыль, выбросила мусор в корзины. Нашла несколько карикатур на себя, в образе заносчивой толстушки с огромным пером в… Она сначала возмутилась, потом хихикнула, а затем сделала мысленно пометку – вычислить весельчака. Сложности это особой не представляло, Рори вряд ли бы стал рисовать такое, даже до того, как они подружились, следовательно, оставались лишь Бакли и Джонс. Хороший карикатурист газете не помешает, наоборот, он – ценная находка.

Потом Джилл взялась за дядин кабинет: выгребла оттуда кучу табачного пепла, пару носков и старую, еще со «времен пьяницы Хоббса», бутылку из-под джина. Физический труд оказался девушке на пользу – она на время забыла о печали и, закатав рукава и подобрав подол юбки (жаль, она не догадалась заранее одеться попроще, или держать для таких целей специальную одежду в шкафчике на работе) смахивала пыль, протирала многочисленные награды дяди, к сожалению, в области не журналистики, а гребли. Свободных средств, чтобы нанять уборщицу, у газеты не было, поэтому время от времени Джилл приходилось браться за эту работу; но сейчас она ей была даже рада. Но вот кабинет засверкал чистотой. Джилл отошла в общую для всего этажа уборную, умылась. Вернулась и уселась в дядино кресло. Покачалась немного, слушая скрип. А потом, незаметно для себя, заснула.

И снова она оказалась в том же сне, в подвале. Она медленно шла вперед, к маячившей впереди огромной колбе. Она прекрасно знала, что будет дальше – существо у края стекла, бег в темноте, страх… и все равно не могла заставить себя остановиться.

Светлое пятно в сосуде дернулось в ее сторону; к стеклу прижалось белесое лицо без малейшей искры разума в глазах, руками существо уперлось перед собой, словно бы пытаясь столкнуть сосуд, разбить, добраться до нее… И тут Джилл впервые взглянула на тварь прямо, она заставила себя смотреть, не отворачиваясь и не убегая, чувствуя, что страх захлестывает ее, но зная, что стоит побежать – и страх станет абсолютным. Она смотрела и… не могла оторвать взгляда от рук существа. Его ладони были абсолютно чисты, гладкая кожа, никаких линий жизни, судьбы… ни морщинки. Сзади послышался стук шагов, рядом оказался Адам, он обнял Джилл и зашептал успокаивающе на ухо, что все будет хорошо. Но Джилл вывернулась из его объятий. Он умоляюще протянул к ней руки… и она увидела у Адама те же, абсолютно пустые, гладкие ладони.

Джилл проснулась резко, словно кто-то вырвал ее из сна. Она задыхалась, но паники не было. С трудом пошевелив затекшей шеей, девушка огляделась – солнце светило прямо в окно, значит, сейчас около полудня. Джилл провела рукой по лицу, всмотрелась в руку… и вспомнила.

– Но как? – Прошептала она. – Как такое может быть?

Мысли сумбурно мешались в голове. Каким образом Адам может быть связан с существом из подвала? Да и связан ли? Прикусив губу, Джилл напрягла память – не во сне, а в реальности она видела ладони Адама, должна была, он ведь редко носил перчатки… Девушка постаралась, теперь уже без страха, вспомнить каждый свой шаг в доме Шварца. И охнула от неожиданности, когда поняла, что сон является лишь отражением того, что она видела на самом деле. Вернее, смотрела, но не видела, заставляя себя забыть странность – мельком увиденную ладонь, гладкую, кроме тех мест, где сгибались пальцы.

– Существо… – пробормотала Джилл. – Что-то было такое, существо в пробирке… Голем? Нет, иначе. Голум… Гомул…

Она бросилась к дядиной книжной полке, куда он перенес внушительную часть домашней библиотеки. Вынула пыльную, толстую «Энциклопедию мифов» и принялась лихорадочно листать страницы.

– Гомункулус! – Воскликнула она победно. И вслух зачитала: – Существо… алхимики… вырастает из капли крови… подчиняется хозяину, может творить чудеса, крошечные человечки…

В той мешанине чувств и мыслей, в которой сейчас находился ее разум, Джилл вцепилась в главную, самую главную мысль:

«Он не сам… он подчинялся. Он не мог ему отказать! И одновременно он взбунтовал, когда полюбил! И не мог мне сказать…»

Джилл захлопнула книгу и посмотрела на часы. Начало первого… вряд ли мистер Клюев пять часов торчал на набережной, для этого слишком прохладно. Значит, он, как и сказал, на фабрике. Джилл поспешно поднялась, выскочила из редакции и, спустившись вниз, оседлала велосипед, И помчалась в русский квартал, быстро крутя педали.

Фабрика и впрямь была пуста. Догадавшись, что к кабинетам начальства, скорее всего, ведет широкая и чистая лестница, Джилл, стуча каблучками, практически взлетела наверх. Вот и дверь, на ней табличка с именем и должностью. Девушка постучала пару раз и тут же, не дожидаясь приглашения, зашла.

Клюев в верхней одежде сидел за столом, уставившись на конверт, лежащий перед ним.

– Мистер Клюев! Мне нужно ваше приглашение, я передумала! – Выпалила Джилл.

– Почему? – Скованно, будто пробуждаясь ото сна, фабрикант указал ей на стул напротив. Джилл замотала головой.

– Некогда, извините. Мне срочно надо попасть на открытие!

– Зачем? – Непонимающе нахмурился русский.

Джилл раздраженно охнула.

– Извините, но мне очень нужно… Я поняла… поняла… я не могу сказать, вы мне не поверите, – затараторила она, подходя ближе и надеясь, что успеет быстро схватить конверт. В этот момент она не думала о том, что кража – это недостойно. – Я должна остановить Шварца, иначе он отправит Адама в этой машине, понимаете? И я больше его никогда не увижу, а он…

Клюев накрыл конверт широкой ладонью и твердо сказал:

– Расскажите мне все, и тогда получите приглашение. Обещаю.

Джилл вздохнула и, сбиваясь от нетерпения и волнения, рассказала фабриканту все, что узнала – и о подозрениях Томпсона, и о странном поведении Адама, и о подвале, и даже о своем сне, который указал ей на странности, которые она не замечала, даже глядя на них в упор.

– Гомункулус, я понимаю, это звучит дико, но…

– Гомункулус… – Забормотал Клюев, уставившись в одну точку. – Петруша был прав… Человек-Без-Души… так огненный демон – тоже правда?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – взмолилась Джилл, – но прошу, отдайте приглашение, последний паром отходит в два часа, если я опоздаю…

– Если МЫ опоздаем, – поправил ее Клюев, и встал решительно с кресла, – но этого не случится. Мы идем вместе. Вы, надеюсь, не отпускали кэб, на котором приехали сюда?

– Кэб? – Джилл засмеялась нервно. – Вы шутите, на улицах никого, я приехала на велосипеде, и так же собираюсь добраться до парома.

Фабрикант, чьи усы грозно встопорщились, сунул конверт в один карман пальто, затем достал что-то из ящика стола и спрятал в другом.

– Хорошо, – сказал он. – Идем.

Карл Поликарпович нахлобучил шляпу, и они вместе сбежали вниз. У входа в небольшой цех Клюев отцепил от столба старый, но крепкий велосипед, принадлежавший, видимо, кому-то из служащих. Взгромоздившись на него, он буркнул:

– Один раз научившись, никогда не забудешь… да. – И крикнул зычно, словно полководец, призывающий войска: – Едем!

Джилл беспокоилась за своего неожиданного попутчика – он ехал криво и спицы колес жалобно скрипели. Но потом Клюев слегка выправился и даже развил немалую скорость; но все равно ехал слишком медленно по сравнению с журналисткой. Джилл то и дело оборачивалась, проверяя, не отстал ли Клюев, ведь конверт остался у него. К тому же, она догадалась, что у русского свои счеты к Шварцу, а поддержка ей не помешает.

Они проехали несколько кварталов, как вдруг Клюев закричал что-то и свернул вбок. Джилл застонала от отчаяния, но делать было нечего – повернула за ним. «Может, он знает короткую дорогу», – подумалось ей. Теперь она была вынуждена плестись в хвосте, то и дело сбавляя ход, и стараясь не налететь на фабриканта. Но вот Клюев притормозил у странного здания – белого, со стрельчатыми окнами и башенками, увенчанными синими луковичками. Увидев кресты на шпилях, Джилл догадалась, что это православная церковь. Только вот что тут делать Клюеву? Помолиться перед дорожкой?

– У нас нет на это времени! – Безнадежно попыталась Джилл вразумить мистера Клюева, но тот, проигнорировав ее слова, вбежал в здание. Однако вернулся он скоро – под пальто у него что-то топорщилось на уровне груди, и в вырез воротника видно было что-то блестящее.

– Поехали! – Махнул ей Клюев.

И они помчались вперед. Дыхание у Джилл сбилось давно, горло словно обжигало при каждом вздохе; она даже предположить боялась, насколько плохо сейчас фабриканту, который явно не привык к долгим велосипедным поездкам, да и весом обладал немалым.

Проехав почти через весь город, Джилл и ее новоявленный союзник одним махом выскочили на деревянный настил Восточной набережной. Девушка, увидев все еще стоящий у причала паром, крикнула:

– Быстрее!

Оглянувшись, она испугалась, как бы Клюева не хватил удар – лицо у него было багровое, лоб весь в капельках пота. Доехав, она соскочила с велосипеда, уронив его на землю, и побежала по трапу, размахивая руками.

– Подождите! Подождите!

Паром был забит почти до отказа. Пассажиры, заслышав крики, с любопытством подходили к перилам; дамы смотрели вниз сквозь лорнеты, дети показывали пальцами на странную леди. Пожилой матрос на палубе уже взялся за витой шнур, собираясь перекрыть проход. Он усмехнулся, глядя на растрепанную дамочку; а вот при виде высокого и толстого господина, что ковылял, скособочившись, к парому, держа руку прижатой к груди, сочувственно покачал головой.

– Самую малость еще бы, и… – Матрос присвистнул и пояснил для Джилл. – Эм, как там по-вашему… Ю лаки вери матч. Инвайт?

– Вот «инвайт», – дыша с хрипом, господин в слишком теплом, но отчего-то наглухо застегнутом пальто сунул матросу в руки конверт. Тот вскрыл его, достал карточку с золотым тиснением.

– Мистер и миссис Клюевы. – Он критически оглядел мрачного мужчину преклонных лет и совсем еще юную девушку, но пожал плечами и вернул конверт с приглашением. – Прошу на борт. Вам водички холодненькой принести?

– Нет, спасибо, – господин похлопал себя по карману. – С собой есть кое-что.

Паром, носящий гордое имя «Генриетта», отчалил; Джилл и Клюев чуть прошли вдоль борта и остановились у поручней, ближе к выходу, чтобы выйти одними из первых и не застрять в толпе. Пока паром тащился за маленьким, но усердным буксиром, Джилл со своим спутником не разговаривала – слишком много людей было поблизости. Лишь в самом начале он предложил ей выпить из фляги, которую достал, покопавшись в кармане пальто; она, почувствовав сильный дух алкоголя, отказалась.

Джилл заметила среди пассажиров нескольких припозднившихся журналистов: один из них держал треногу с фотоаппаратом, приподняв его над головами соседей, будто штандарт. «А что если то, о чем говорил Томпсон – правда? – подумала Джилл. – Тогда все эти люди находятся в большой опасности. Мало ли что взбредет в голову этому сумасшедшему Шварцу, а у него под рукой подчиняющийся ему во всем Адам…». Девушка крепче вцепилась в поручень. Ей стало кристально ясно, что необходимо остановить Шварца любой ценой. Она, возможно, спасет множество людей, и еще… вернет себе Адама. Или, по крайней мере, не даст ему стать убийцей.

Внезапно вокруг зашумели: пассажиры что-то возбужденно обсуждали. Джилл отвела взгляд от горизонта и, заметив, что окружающие повернули головы куда-то вбок, посмотрела в том же направлении: паром как раз обогнул высокий холм и взору прибывающих во всей красе предстал «Бриарей».

Гигантских размеров человеческая фигура – не менее ста пятидесяти футов, на глаз определила Джилл, – возвышалась на другой стороне острова. Металлический блеск его брони навевал мысли о рыцарях, ноги и бок его покрывали строительные леса В центре груди его что-то темнело, глаза отражали солнечный свет так, будто сделаны были из хрусталя. Плотный шлем, массивные «доспехи» и высота – все это создавало впечатление пугающее, первобытное. Джилл вспомнила детские сказки – в них говорилось о великанах. Таких вот, головами подпирающими небо.

Дамы вокруг восхищенно щебетали, а Джилл делалась все мрачнее.

Наконец, паром причалил; она подхватила русского фабриканта под руку, чтобы не потерять в толчее и тихо сказала:

– Я найду Томпсона, я о нем вам рассказывала – он поможет. Постарайтесь остановить открытие, или хотя бы придумайте, как задержать их. Я читала план мероприятия – первым будет выступать сэр Картрайт, вы сможете поговорить с ним?

– Попытаюсь, – коротко ответил Клюев.

Последние зрители, высадившись, двинулись к трибунам, расположенным ярдах в трехстах от причала. Неподалеку от рассаживающихся на скамьях дам и джентльменов сновали лоточники, предлагая чай, кофе и лимонад; бегали между установленных полукругом флагштоков дети, споря между собой, кто из них великан. У сцены группа людей была особенно многочисленной и плотной: там собрались журналисты со всего света. Щелкали вспышки, слышались обсуждения на десятке языков. Джилл быстрым шагом, насколько позволяла толпа, приблизилась к местам, отведенным для прессы, и принялась выискивать взглядом Томпсона; фабрикант отошел в сторону раньше, еще когда они взобрались на пригорок.

Карл Поликарпович затруднился бы сказать, сколько именно народу собралось на торжественное открытие «Бриарея». Может, пять сотен, может и вдвое больше. Ему было не до подсчетов – все мысли занимала махина впереди. Металлический гигант стоял чуть в отдалении от сцены: чтобы добраться до него, Клюеву пришлось бы пробираться сквозь толпу. Он огляделся – ученым, богатым промышленникам, аристократам достался первый ряд сидений, даже не просто скамей со спинками, для них выставили кресла, обитые красным бархатом. Здесь можно было бы пройти, не рискуя толкнуть кого-то или отдавить ногу, но уж слишком много знакомых лиц, как бы кто в неподходящий момент не отвлек его болтовней. У самой сцены небольшой кучкой толпились члены Совета – как колокольня среди избушек, возвышался над ними необычайно напыщенный Картрайт. Подобраться к подножию механического гиганта было почти невозможно – чтобы предотвратить хулиганские выходки, вокруг установили ограду; а Карл Поликарпович был неподходящего как возраста, так и комплекции для лазания через заборы. Однако выход все же нашелся – за сценой, между нею и этим самым забором, обнаружился проход.

Объясняться с Картрайтом у Клюева не было ни малейшего желания, что бы там ни думала себе эта журналистка; он надвинул шляпу поглубже и, пройдя вдоль сцены, бочком двинулся по узкому проходу.

Сэр Картрайт, председатель Совета Острова, в очередной раз отмахнулся от ученых собратьев и, держа листок с речью перед собой, торжественно поднялся на сцену. Толпа быстро утихла, в постепенно разливающейся тишине раздалась лишь пара хлопков – сработали вспышки. Картрайт с опаской на лице придвинулся к громкоговорителю, кивнул помощнику и тот склонился над динамиками, затем что-то подкрутил у стойки микрофона. Помощник, молодой человек с длинным носом, был бледен и взволнован, председатель же терпеливо, бесстрастный, как сфинкс, ждал, когда можно будет начать речь. Покопавшись еще, помощник забубнил в микрофон:

– Прошу прощения. Для начала хочу отметить, что сие изобретение, а именно устройство, с помощью которого я говорю, также принадлежит гению многоуважаемого мистера Шварца. И, так как не все присутствующие знакомы с сэром Картрайтом… то есть, – перехватив полный неодобрения взгляд председателя, юноша поправился: – Выступает Председатель Совета Острова, сэр Картрайт!

Он отскочил и его место занял глава Совета.

– Гости Острова Науки! – разнесся над головами зрителей сильный, лишь немного искаженный динамиками голос председателя. – Леди и джентльмены. Сегодня – великий день в истории науки! – Он прокашлялся, забыв отойти от микрофона, и присутствующие поморщились. Картрайта сей факт не смутил, он спокойно продолжил: – Я счастлив и горд представить вашему вниманию плод совместных трудов множества ученых из нескольких стран, широко представленных на нашем Острове…

Джилл разглядывала группу журналистов, жалея, что не может подняться в полный рост – встать сейчас означало привлечь излишнее внимание. Она нашла пустующие места в третьем ряду: видимо, именно они предназначались для «мистера и миссис Клюевых», и теперь пыталась найти знакомое лицо Томпсона… вернее, знакомую фигуру, поскольку репортеры и фотографы сгрудились у сцены спиной к зрителям. Ей показалось, что она заметила американца; он стоял с краю, не отрывая глаз от выступающего, а карандаш его плясал над блокнотом. Теперь надо было придумать, как отвести его незаметно в сторону.

– … уникальность изобретения не только в том, что при его создании использовались новейшие разработки в области физики, химии, механики, но и в самой своей сути, в концепции. – Вещал тем временем Картрайт. – Это – некий рыцарь на страже мира и спокойствия, доказательство доброй воли правительств многих стран, и их же гарантия, что никто первым не начнет неправомочных действий по отношению к другой стране. Но самая большая ценность данного изобретения состоит в том, что для его управления не требуется человек.

«Ха!», – чуть было не выкрикнула Джилл, но сдержалась. И бросила взгляд на «Бриарея», что возвышался над людьми, собравшимися вокруг; он в сравнении с ними был как обычный человек рядом с муравьями, кишащими у ног. И где же Адам? Наверняка уже внутри, Шварц мог привезти его на остров загодя, ночью, и спрятать в чреве этого механического монстра.

Джилл с трудом оторвала взгляд от гиганта. Извиняясь перед теми, кого побеспокоила, покинула свое место и вышла на свободный пятачок; приблизившись к прессе, насколько это было возможно, она тихонько шикнула, стараясь привлечь внимание Томпсона.

– Об основных принципах работы искусственного разума вам расскажет его создатель, русский ученый, мистер Шварц! – Объявил Картрайт и отступил на шаг. К нему подбежал все тот же взволнованный помощник и что-то горячо зашептал на ухо. Председатель снова приблизился к микрофону; Джилл показалось, что он уже не так уверен в себе, как раньше. – Прошу прощения, мне только что стало известно, что мистер Шварц заканчивает последние приготовления для демонстрации «Бриарея», поэтому, думаю, дабы не прерывать наше мероприятие, я выступлю вместо него. Итак, искусственный разум. Многие из вас считают его небылицей, некоторые вообще не знают, что он из себя представляет, даже теоретически. Позволю себе несколько углубиться в детали, однако же, не настолько, чтобы утомить слушателей ненужными техническими подробностями…

Джилл, потеряв всякое терпение, нагнулась и, подобрав с земли камушек, швырнула его в спину Томпсона. Тот вздрогнул, обернулся. Завидев ее, приподнял брови – девушка выглядела чересчур растрепанной для такого важного мероприятия. Джилл сделала страшное лицо и поманила журналиста к себе.

Карл Поликарпович приблизился к «Бриарею» почти вплотную: обогнул его левую пятку и осторожно пошел дальше, озираясь по сторонам. И, как выяснилось, не зря – у края сборочных лесов, как раз около лестницы, стояла пара охранников из местной полиции. Клюев стал перебирать варианты, коих у него было немного: показать свое приглашение и надеяться, что фамилия «Клюев» им хоть немного знакома, либо же применить силу. Впрочем, можно было начать с простой просьбы, а потом уж…

– Добрый день, – вежливо поздоровался с полисменами Карл Поликарпович на английском. Они посмотрели на господина, пробирающегося к ним через перекрестные балки лесов, без особой опаски, и синхронно закивали.

– Я – помощник мистера Шварца. – Клюев протянул приглашение. – Срочное дело.

Полисмены переглянулись, один из них поднес руку к виску в вежливом салюте. Затем он медленно, тщательно выговаривая слова, объяснил, что по приглашению – это мистеру надо к трибунам, там, где зрители.

Карл Поликарпович вздохнул тяжело, порылся в кармане пальто и, достав револьвер «Бульдогъ», «бельгiйской работы, съ особымъ предохранителемъ отъ нечаяннаго выстрела», наставил его на стражей порядка.

– Срочное дело, – повторил он. – Уходите.

Полисмены, поставленные сюда отгонять детей и особо любопытных журналистов, растерялись; затем, решив что начальству виднее, скрылись за высоким штабелем из труб, прикрытых брезентом. Клюев опустил револьвер в карман и стал подниматься по лестнице.

План его особенной хитростью не блистал. Добраться до головы гиганта, пока Яков будет выступать, проникнуть внутрь – если мисс Кромби права, а скорее всего, так и есть, должен быть вход, через который Адам туда попал, – и затем под дулом того же «Бульдога» заставить секретаря выйти. Ну и разбить что-нибудь, выглядящее, как важная деталь – для спокойствия. Или же разнести там внутри все к чертовой матери – Карл еще не решил.

Лестница все не кончалась. Поглядев в сторону, Клюев отметил, что находится где-то на уровне коленей «Бриарея», и с тоской посмотрел наверх. Он считал, что для одного дня ему выпало достаточно физических упражнений – взять хотя бы этот безумный велопробег с мисс журналисткой; однако судьба, похоже, считала иначе. Но оказалось, что он зря пеняет на судьбу. Завидев подъемник – самого простого типа, с противовесом, – он поблагодарил мысленно всех святых, каких смог припомнить. Зашел в открытую кабинку, дернул рычаг. И медленно поехал вверх.

Частично леса были скрыты все тем же брезентом – видимо, рабочие не все успели снять до начала торжеств, да так и бросили; все равно самое внушительное – голова, широкие бронированные плечи и грудь гиганта, – было открыто для восхищенных взоров. Подъемник остановился. Карл Поликарпович подергал рычаг – безрезультатно. Осмотрев механизм в кабинке, он понял, что дальше она и не способна ехать, а, подняв голову, догадался, что ему предстоит очередная пара лестничных пролетов, но зато там, наверху, был еще один подъемник.

Клюев заклинил рычаг подъемника, затем вышел на площадку, медленно приблизился к краю. Ухватившись рукой за деревянные перила, чуть наклонился вперед. Не то чтобы он боялся высоты, но все же что-то сжалось в животе, когда он увидел внизу толпу, казавшуюся сейчас уже не такой огромной. Ветер тут дул сильный, то и дело Карл Поликарпович поправлял шляпу, прихлопывая ее ладонью. Края брезента, свисавшего с балок, резко хлопали под порывами ветра. Клюев отвернулся от раскинувшейся перед ним панорамы и, определив себя где-то в районе пояса гиганта, пошел по кругу, преодолевая ступеньки шаг за шагом. Где-то у сердца закололо.

Уже подходя ко второму подъемнику, он услышал громкий звук сзади: обернулся, но понял, что это ветер треплет брезент. Развернувшись, Клюев встретился взглядом со стоящим напротив Жаком, появившимся словно из ниоткуда. Тот был одет празднично – цилиндр, фрак, бабочка.

– Меня эта встреча совсем не удивляет. – Ухмыльнулся Мозетти. – И не сказать, чтобы радует, несмотря на то что, в целом, я на вас зла не держу.

Клюев медленно поднял руку, расстегнул пальто и с усилием вытащил засунутый за пояс брюк массивный золоченый крест, в каменьях и филиграни. Не то чтобы Карл Поликарпович не верил в силу божью, он лишь сомневался, что именно на Жака крест подействует, и именно нужным образом. Он вытянул его перед собой и лишь после взглянул в лицо «графу», надеясь, что узрит на нем страх. Увиденное больше походило на искреннее недоумение. Потом ухмылка Жака стала шире.

– Карл Поликарпович, дорогой вы мой… Поверить не могу, что вы принесли… крест? Вы серьезно?

– Он тяжелый. Им и по шее можно. – Мрачно ответил Клюев, крепче перехватывая основание «божьего орудия».

– И что, вы думали, произойдет? – Жак перестал ухмыляться, и, сделав шаг вперед, прислонился к ближайшей балке плечом. – Думали, я зашиплю и рассыплюсь в прах? Вы меня, случаем, за другого графа не принимаете?

– А кто вас, нехристей, знает. – Рассудительно заметил фабрикант. – Отойди, Жак.

– Отойду – и что? Пойдете наверх? Помолитесь и стукнете этого железного болванчика крестом по лбу? С таким же успехом вы и себя могли бы по лбу треснуть, пользы было бы, право, больше. Может, прояснилось что у вас, и вы поняли бы, что понятия не имеете о том, что происходит, а значит – вмешиваться не имеете права.

– А что происходит… – Клюев опустил руку с крестом – тот и правда был тяжелый, держать на весу – быстро устанешь, да и Калиостро, кажется, никакого волнения при виде святой вещи не испытывал. Карл повторил: – Что происходит… Хороший человек разума лишился, узнав о твоих секретах. Я себя виню всецело, сам его послал расследовать, да и после не заметил, насколько он плох; да не в этом дело… Происходит, калюпчик, – язвительно выговорил Карл ненавистное слово, – что вы с Яковом, уж не знаю, демон ли он огненный, как Петруша сказал, или это бредни, решили этим «Бриареем» всех напугать и заставить на себя работать. А чтоб поверили в ваш этот «искусственный разум», посадили туда Адама. Гомункулуса бездушного. А теперь скажи, будто я не знаю, что происходит.

Жак посерьезнел.

– О-о-о, Карл Поликарпыч, да вы куда глубже закопались, чем я думал. Если это вас утешит – признаю, что узнали вы гораздо больше, чем кто бы то ни было. Но – уж не обессудьте, – выводы сделали неверные. И, хоть и следует мне вас сейчас развернуть да отправить домой, успокаиваться каплями от доктора Блюма, я все же, из уважения, расскажу вам, что происходит.

Калиостро сделал паузу, и Карл Поликарпович послушно подал реплику:

– И что же происходит?

– Армагеддон, голубчик. Прямо сейчас.

Клюев моргнул непонимающе. Услышанное укладываться в голове не желало, и на секунду подумалось ему, что Жак тоже с ума сошел, да только что-то внутри твердило – правда. А Жак продолжил:

– Хотели до истины добраться – получайте, в подарочной упаковке. Не того масштаба вы человек, чтобы вмешиваться, уж поверьте. И, уверяю вас, вы только хуже сделаете, если пойдете дальше. Что мне сказать, чтобы вы успокоились? Что Петруша придет в себя? Думаю, нет, хотя все возможно. Вы думаете, что Яков – демон? Я отвечу – нет. Не Дьявол, не Сатана, и не Антихрист…

– Но ты сказал – Армагеддон… – прохрипел Карл.

– Это одно из названий. Другое – Рагнарёк. Ragnarök, День Гнева, Сумерки Богов. И, как бы его не называли еще – Конец Света.

– Зачем Якову уничтожать мир?

– А кто говорит об уничтожении? – Жак пожал плечами и шагнул ближе к Карлу. – Это лишь одна из возможностей. Он хочет устроить конец Света – но именно этого Света.

– Я не понимаю…

– Вот поэтому вам и не стоит вмешиваться. Вы не понимаете – и не поймете, даже если устроить вам трехчасовую лекцию. Смиритесь – вы ничего не сможете сделать. – Еще шаг вперед. – Сейчас все на краю висит, любое неверное действие, и покатится мир в тартарары, сиречь, в Тартар – это, если не знаете, древние греки так Ад называли. Так что идите-ка домой, поцелуйте жену и ждите. Может, и пронесет.

– Домой – это вряд ли… – Клюев, по-прежнему не выпуская из левой руки крест, правую сунул в карман и наставил на Жака револьвер, целясь тому прямо в сердце. – Не знаю, насколько ты долгоживущий, а вот бессмертный ли – сейчас проверю.

И выстрелил, взводя курок, три раза подряд. Попал, все три раза, что его безмерно удивило. Грудь Жака будто взорвалась, разбрызгивая во все стороны кровь, он зашатался, и, сделав по инерции несколько шагов назад, упал всем телом на деревянные перила. Те с хрустом сломались, и Жак полетел вниз.

Клюев подошел к краю, осторожно выглянул за край площадки. Стоял он с той стороны «Бриарея», что была повернута в другую от зрителей сторону, соответственно, тело Жака упало так, что никто ничего не заметил. Три пули в грудь и двадцать метров… Граф лежал на тех самых трубах, сложенных штабелем, ноги и руки его были неестественно вывернуты, и с такой высоты он смотрелся маленькой сломанной куклой с небольшим красным пятнышком на груди.

Карл Поликарпович сжал челюсти и пошел к следующему подъемнику.

– В конструкции «Бриарея» были использованы как традиционный, паровой двигатель, так и новейший, электрический – разработки мистера Шварца. – Продолжал вещать с листа сэр Картрайт. – Он снабжен устройствами для слежения, навигации, радиосвязи, способен выдерживать очень низкие и очень высокие температуры, а также давление воды в несколько тонн. Может подпитываться самостоятельно, и не зависеть от мест для заправки топливом. Изобретенная лишь недавно, также мистером Шварцем, противоударная броня позволяет механизму подвергаться воздействию всех известных типов оружия без особого вреда для себя…

Джилл заломила руки и умоляюще посмотрела на Томпсона. О «гомункулусе» она постаралась рассказать, опустив эмоции. Журналист выслушал ее молча и теперь стоял, прикусив карандаш, в глубокой задумчивости.

– Ну что? Вы мне поможете? – Не выдержала Джилл. – Их надо остановить!

– Это я не оспариваю, – вздохнул Томпсон. – Вопрос в том – сейчас или потом?

– Конечно сейчас!

– Милая мисс Кромби… Любая попытка сейчас заявить что-либо, порочащее «Бриарея», будет воспринята как происки конкурентов, либо же держав, которые не поддержали в свое время его создание. Это еще более укрепит в сознании общества идею о необходимости «Бриарея». Понимаете? Лучше сейчас промолчать, а потом выпустить несколько статей, в которых исподволь подвести читателей к идее… порочности данного механизма. И уже затем кричать про обман.

– Но…

– Не стоит также забывать, что данная модель, хоть и заявлено, что он «всеобщий страж мира и порядка», находится в ведомстве Британской Империи. Вы думаете, почему старик Картрайт сейчас распинается о достоинствах этого гиганта? Только ли ради желания показать, какие тут живут умники? Нет. Это возможность сказать всем – а сейчас тут находятся журналисты из всех стран, и они очень внимательно записывают, – что у Англии есть практически совершенное оружие, и при необходимости она пустит его в ход. Это, если позволите, пистолет, приставленный к виску всего мира. Когда я говорил о том, что не рассказал вам всего, что знаю…

Томпсон взял девушку под локоть и притянул к себе, и заговорил тише:

– Уже поздно, милая мисс Кромби. Было поздно бежать и вопить об этом на всех углах уже тогда, когда я подбивал вас сходить к Шварцу – там, в кафе. Но, вооружившись сейчас этим знанием, через некоторое время мы сможем…

– Вооружившись! – Воскликнула Джилл, вырывая руку. – Вы, мужчины, только о войне думать и можете! Там внутри Адам, понимаете, а я его люблю! И если сейчас ничего не предпринять, я потеряю его навсегда!

Она рванулась прочь, но Томпсон поймал ее за плечи и оттащил в сторону.

– Нет, я не дам вам испортить все. Стойте смирно. Я ранее не поднимал руку на даму, но в данной ситуации пойду наперекор своим принципам очень легко. Советую вам успокоиться и смириться.

Подъемник вознес Карла Поликарповича почти к самой голове «Бриарея». Здесь ветер не свистел – он бесновался, рвал и метал. Шляпа Клюева улетела где-то на середине пути. Покинув кабинку, фабрикант уже привычно преодолел три лестничных пролета и вышел на большую площадку, расположенную на уровне огромных глаз механического гиганта. Отсюда, сверху, открывался захватывающий вид: остров Св. Мартина был, как на ладони.

На краю ничем не огороженной площадки спиной к Клюеву стоял Яков. Полы его темного плаща развевались, словно крылья.

– Здравствуй, Карл.

Клюев хрипло выдохнул – Яков услышал его приближение, дыхание задерживать уже смысла не было. Помолчав, Карл Поликарпович громко спросил, стараясь перекричать ветер:

– Кто ты?

Яков обернулся. Длинные пряди рыжих волос, казалось, горели на солнце. Глаза сияли глубоким, зеленым цветом, одновременно прозрачным, как листва на просвет.

– Loki Laufeyjar sonr, – ответил тихо Яков, и отчего-то его голос ветер не заглушил, он звучал так, будто сказано было совсем рядом. – Хведрунг, Лофт, Лодур… Хотя вряд ли ты слышал эти имена. Ты можешь знать меня, как Локи.

– Ты – бог? – Ошарашено роясь в обрывках мифологических знаний, выдавил с трудом Карл Поликарпович.

– Наполовину ас, наполовину йотун. Но ты ведь не об этом спрашивал… Теологи обозначили бы меня как «божество». Но это опять не то, что ты хочешь узнать. Спроси меня еще раз, Карл.

– Зачем… зачем это все? – Клюев судорожно сжал крест, так, что пальцы побелели.

– Ты знаешь, что такое Рок? Даже не судьба – она мягка и капризна. Рок неумолим. Жак сказал тебе о Сумерках Богов – это неточность в переводе, речь идет о Роке. – Яков склонил голову набок, заметив дрогнувшее лицо Клюева. – Ах да, Жак… Да, я знаю. Что ж, тебе нести этот крест…

Он улыбнулся иронично, глядя на друга, сжимающего тяжелое перекрестье.

– Знаешь ли ты, Карл, о том, что такое Рагнарёк? Это незыблемая, неотвратимая смерть для всего живого. Мира. Богов… Вас, смертных. И, как ни странно, вы же являетесь тем, что может спасти мир и все изменить. Я расскажу тебе историю… время пока у нас есть.

Яков подошел ближе, он еле заметно улыбался – печально, но одновременно с хитринкой, словно бы смеялся над своей же печалью.

– По преданию, Бальдру, солнечному богу и сыну Одина, приснился сон о своей скорой кончине. Мать его обошла весь мир и взяла с каждого камня, дерева, зверя обещание, что они не навредят сыну. Только ветку омелы она пропустила… Боги собрались вокруг неуязвимого Бальдра, и стали метать в него стрелы, радуясь избавлению от беды. А Локи подговорил Хёда, слепого бога, бросить в Бальдра копье из омелы – и тот умер. Локи бежал из Асгарда, но после вернулся и на поминальном пиру бросил вызов всем богам, напоминая им о том, как они не раз звали его, когда помочь могла только хитрость; и как преступали клятвы, и как предавали братьев. Разъяренные асы бросились на него, преследовали, и в конце концов настигли. Сыновей его, Нарви и Вали, пришедших защитить отца, боги не пощадили – старшего превратили в волка, и он в безумии загрыз брата. Вытащив кишки из тела Нарви, ими асы связали Локи, зачаровав путы, и бросили в глубокой пещере. Над лицом его подвесили змею, из пасти которой сочился яд. Верная жена Локи, Сигюн, вечно стоит рядом с мужем, подставляя чашу под яд; и когда она отходит, чтобы вылить его, Локи корчится от боли, и от этого дрожит земля… И так должно быть до конца времен, пока не наступит Рок Богов, Рагнарёк – и тогда Локи освободится и поведет против асов войско, и все сгинет в этой войне.

Яков посмотрел вдаль, словно пытаясь объять взглядом весь мир. И продолжил:

– Тысячи лет в заточении – достаточно времени для размышления о том, что такое Рок. И о неизбежности… Интересное слово, правда? Мне нравится, как звучит оно на русском, в нем кроется и отгадка. Не-избеж-ность, от Рока нельзя убежать… Но что, если не бежать, а идти навстречу? Приблизить Рагнарёк, устроить здесь и сейчас, и на своих условиях?

– Так это что… месть? – Тихо спросил Карл.

– Нет. – Яков вздохнул. – Ты не понял. Я хотел сокрушить несокрушимое – в мире, где все «только так, а не иначе», найти лазейку. И знаешь, кто помог мне, сам того не зная? Вы, люди. Мир существует таким, каков он есть, и изменить его могут только люди – своим представлением о нем. Верой, если тебе будет угодно… Но верой не в какого-то конкретного бога, а в то, что мир уже другой. Был среди вас один ученый, Максвелл; он написал о той взаимосвязи, существующей между всем вокруг, что позволяет, воздействуя на бесконечно малые частицы, изменить всю систему в целом. Та самая скала, балансирующая на склоне, которой не хватает лишь толчка, чтобы упасть.

– Я все еще не понимаю, – прошептал Клюев.

– Мало радости в том, чтобы мучиться тысячелетиями, а потом развязать смертоубийственную войну, в которой сгорит все живое. Особенно – если эту судьбу выбирал не ты. Я наблюдал за вами, за людьми. Скованный и раздираемый мучениями, я все же мог взглянуть на человечество, на то, как оно росло и развивалось… Впервые я задумался о том, как победить Рок, когда вы узнали, что «Земля вращается вокруг Солнца», а не наоборот. Познавательно было смотреть, как меняется из-за этого мир, но, к сожалению, слишком медленно. Это знание распространялось по Земле десятилетиями, а приживалось и того дольше… Плотник из Галилеи был близок к тому, чтобы его учение повлияло на мир, но опять же – все происходило слишком медленно. Когда я понял, что могу использовать людей… Как Идея может перевернуть Вселенную… Конец одного мира означает начало другого, если изменения происходят в умах людей, в одно и то же время, с одной и той же силой. Здесь, на Острове Науки, собраны лучшие ученые эпохи. Здесь находятся журналисты, которые разнесут весть о «Бриарее» во все уголки света. Все они увидят… то, что произойдет.

Яков по-мальчишески улыбнулся, так, словно устроил всего-навсего крупную шалость.

– Но почему… этот гигант? Не новая религия, не огненный дождь, а – механизм?

– Для божественных явлений уже немного поздновато, мой друг. Уже несколько столетий, как человечество направило свой разум, а значит, и помыслы, и силу воображения, на науку. Так что действовать я стал именно на этой стезе. Сначала – не напрямую, лишь исподволь внушая и подбрасывая идеи; но потом мне стало понятно, что необходимо самому появиться здесь, среди людей. Во плоти, так сказать.

– Но… если Локи в пещере…

– Одновременно я и там, и здесь. Как… ты все равно не поймешь. Я так вижу, что ты от волнения вообще мало что смог уяснить из моих объяснений, Карл – но это нормально, не каждый день идешь убивать друга, а он оказывается богом. – Слова били в цель, но во взгляде Якова Карл увидел озорные искорки.

– Я вовсе не собирался тебя убивать, – Карл Поликарпович неосознанно пощупал револьвер, лежащий в кармане. – Я хотел… вразумить. Помешать. Разбить что-нибудь важное в этом гиганте, увести Адама…

– Люди очень часто делают то, чего не собирались, под влиянием момента. Уверен, стрелять в Жака ты не планировал. Но, тем не менее… Вопрос в другом – выстрелишь ли ты в меня?

– А… разве тебя можно… в этом виде?…

– Убить? Да. Это тело смертно. Тремя оставшимися пулями можно разнести мне голову вдребезги. Так что, надумал?

Клюев пристально посмотрел в лицо Якова. Оно было спокойным, почти отрешенным. Яков казался сейчас почти человеком – если бы не ощутимые волны жара, исходящие от него, и сияющие потусторонним огнем глаза. Карл Поликарпович вынул руку из кармана и опустил вдоль тела. И сказал, неторопливо подбирая слова:

– Я и вправду больше половины не понял из того, что ты сказал сейчас, да это и не важно. Что вне нашего разумения – то и не поймешь. Но стрелять в тебя не буду. Я, возможно, старый дурак, но мне казалось, что я знаю тебя, и ты был моим другом… да и сейчас, странное дело, так же думаю. И верю тебе, Яков. Верю в то, что ты пытаешься как-то обхитрить вселенский закон, Рок, Судьбу… Я не фанатик, не крестоносец… – Клюев замолчал и, спохватившись, запрятал крест обратно под ремень, и прикрыл пальто. – О том жалею, что в помрачении и вере в собственную правоту спустил курок там, внизу.

– Не могу тебе запретить по-христиански оплакивать его и раскаиваться в содеянном, Карл… – Яков едва касаясь, положил руку на плечо Клюева. – Но Жак сам виноват, что не сумел объясниться. И… – Он посмотрел на солнце. – Тебе пора, друг мой.

– Что будет-то теперь? – Спросил Карл Поликарпович, согласно кивнув.

– Все пойдет по плану. И… либо получится, либо нет. Тут уж никакие твои поступки ничего не изменят. Да и мои тоже… Ступай вниз, Карл.

Клюев чуть ли не жалобно посмотрел на Якова, качнулся вперед, в неосознанном желании обнять друга, но тот не пошевелился, и лицо его осталось таким же бесстрастным; и Карл отступил.

– Да-да… вниз.

Он спустился к кабинке и, забравшись в нее, дернул рычаг. В голове был какой-то туман, мешанина из образов и обрывков слов. Локи… Один… боги и омела, змея и чаша. Доехав до пояса «Бриарея», Карл вышел из кабинки; почти сразу за этим услышал шелест. Сверху свалилась веревка – похоже, Яков обрезал часть противовеса, чтобы Карл, если вдруг передумает, не добрался до него. Не в силах превозмочь чувство вины, Клюев подошел к обломкам перил и взглянул вниз: там, у штабеля с трубами, суетились полисмены.

«Видать, тело обнаружили… – подумал Карл. – Теперь не отвертеться… да и не собирался я отказываться от сделанного, наворотил, так отвечать придется».

И он медленно пошел к следующему подъемнику.

Внизу его встретили полисмены, вооруженные, в отличие от первых, не только дубинками. Правда, на Клюева револьверы покамест не наставляли. К нему подошел пожилой полицейский с седыми усами и вежливо сказал:

– Старший констебль Доусон. Сдайте, пожалуйста, ваше оружие.

Карл Поликарпович покорно кивнул. Вынул двумя пальцами за рукоять свой «Бульдог» и протянул констеблю. Полисмены заметно расслабились, затем один из них достал наручники, а другой защелкнул их на запястьях Клюева.

– Должен уведомить вас, – сказал Доусон, – что вы обвиняетесь в нарушении общественного порядка и угрозе применения оружия в адрес полисменов при исполнении. Возможно, если будет впоследствии заявлено, в проникновении на территорию охраняемого… кхм… научного объекта.

Клюев кивал, и лишь несколько секунд спустя до него дошло, что происходит нечто странное.

– И все? – Спросил он.

– Все. – Подтвердил старший констебль. – Вам грозит штраф, а также от пяти до десяти суток тюрьмы.

Карл Поликарпович пошатнулся. Он и предположить не мог, что подкосит его в конце концов именно облегчение. Будто камень с души свалился, в висках застучало, и он вдруг понял, что все это время сжимал зубы почти до боли.

К Доусону подбежал один из охранников, что-то зашептал на ухо. Тот повернулся к Клюеву, осмотрел его критически, словно сверяя с неким выдаваемым каждому служителю закона стандартом «настоящего джентльмена».

– Мы не имеем сейчас возможности переправить вас с острова. Придется подождать, пока мероприятие не будет окончено, и зрители не уплывут. Сэр, вы можете мне пообещать вести себя разумно и не пытаться бежать?

– Даю слово. – Твердо ответил Клюев. Наручники с него не сняли, но набросили сверху форменную куртку одного из полисменов; затем отвели в сторону от «Бриарея», проходя за спинами у зрителей. Они старались не привлекать излишнего внимания, впрочем, это было довольно легко – все присутствующие внимали речам сэра Картрайта, стоящего на сцене.

Карл Поликарпович улыбался.

– … эта блестящая разработка послужит человечеству. Здесь присутствует представитель Британской Империи, лорд Баррет, генерал-адъютант Его Величества короля Георга Пятого. Он заверил меня, что Империя горда тем, что будет первой из мировых держав, кто возьмет шефство над этим уникальным изобретением. Что, тем самым, доказывает… – Председатель Совета явно уже не знал, что еще можно сказать, и это его сильно раздражало. Опоздание – или даже неявка, – мистера Шварца заставила его, сэра Картрайта, выглядеть клоуном, развлекающим публику перед выступлением более важной фигуры. Текст с листка он прочитал весь, целиком, и теперь пытался потянуть время. И все чаще грозно поглядывал на своего помощника, который лишь с виноватым видом разводил руками и, в свою очередь, косился на «Бриарея».

Джилл раздумывала, как бы побольнее пнуть Томпсона, а затем вывернуться и убежать. И почему мистер Клюев ничего не предпринимает? Председатель продолжает свою речь, правда, нервничает. А, может как раз наоборот, русскому фабриканту удалось задержать Шварца каким-то образом?

Сэр Картрайт, призвав на помощь все свое хладнокровие, сухо улыбнулся переднему ряду зрителей и завершил речь. В конце концов, если их ждет провал – расплачиваться придется Шварцу. Сам он сделал все, что было в его силах.

– Я представляю вам «Бриарей», дамы и господа. – Сказал председатель и, первым начав сдержанно хлопать в ладоши, отошел от микрофона.

Под гром аплодисментов головы присутствующих повернулись к гиганту, одетому наполовину в леса. Повисла пауза. Ничего не происходило.

На сцену выбежал помощник председателя и смущенно пробормотал в микрофон:

– Дамы и господа, мистер Шварц сейчас наверху, производит последние приготовления. Все в порядке, он не ремонтирует или что-то в этом… кхм, то есть – наверняка это будет какой-то сюрприз. А пока я предлагаю вам попробовать прохладительные и горячие напитки, которые…

Раздался громкий хруст, будто отломилась половина острова. «Бриарей» едва заметно пошевелился, но движение его, казавшееся таким пустяковым, заставило леса вздрогнуть и начать проседать. Все, как один, задрали головы; Томпсон ослабил хватку и Джилл выскользнула из его рук, правда, отбегать не стала, а вслед за остальными всмотрелась в бесчувственное лицо великана.

Над островом прогремел голос – металлический, ровный и равнодушный.

– ЛЮДИ. Я ПРИВЕТСТВУЮ ВАС.

У Джилл отчего-то пробежал холодок по спине. И еще – она могла поклясться, что в этом обезличенном голосе все же узнала знакомые нотки.

– Я ЗНАКОМ С ЗАДАЧЕЙ, ВОЗЛОЖЕННОЙ НА МЕНЯ. НО ХОЧУ ПРЕСЕЧЬ ВСЯКОЕ НЕДОПОНИМАНИЕ. Я НЕ СЛУГА И НЕ ПОДЧИНЯЮСЬ НИКОМУ. ПЕРЕЧЕНЬ МОИХ ХАРАКТЕРИСТИК, КОТОРЫЕ ЗАЧИТАЛ СЭР КАРТРАЙТ, АБСОЛЮТНО ТОЧНЫ. КРОМЕ ОДНОЙ – Я ДЕЙСТВУЮ В ОБЩИХ ИНТЕРЕСАХ, А ПОТОМУ ПРИКАЗЫВАТЬ МНЕ НИКТО НЕ МОЖЕТ. ИЗВИНИТЕ, ЛОРД БАРРЕТ, ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ГЕОРГА ПЯТОГО. И ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ.

Сэр Картрайт медленно достал платок из нагрудного кармана смокинга и промокнул лоб.

– Я БУДУ ОХРАНЯТЬ ГРАНИЦЫ. ТЕ, КОТОРЫЕ СУЩЕСТВУЮТ СЕЙЧАС. БУДУ ОСТАНАВЛИВАТЬ ЛЮБУЮ АГРЕССИЮ. ЗАЩИЩАТЬ СЕБЯ, ЕСЛИ ОНА БУДЕТ НАПРАВЛЕНА ПРОТИВ МЕНЯ. С ЭТОЙ МИНУТЫ ВЫ, ЛЮДИ, МОЖЕТЕ ТОЛЬКО НАБЛЮДАТЬ, Я БЛАГОДАРЕН ВАМ ЗА СВОЕ СОЗДАНИЕ, НО ДАЛЬШЕ БУДУ СУЩЕСТВОВАТЬ САМОСТОЯТЕЛЬНО. ИЗ МАТЕРИАЛОВ, ЧТО ЗДЕСЬ НАХОДЯТСЯ, Я СОЗДАМ ОСТАЛЬНЫХ БРАТЬЕВ, КАК И ПРЕДПОЛАГАЛОСЬ В ПРОЕКТЕ. ВЫ ЧИТАЛИ – КОТТ И ГИЕС. ОБЩАТЬСЯ ДАЛЕЕ С НАМИ ВЫ СМОЖЕТЕ, ОСТАВЛЯЯ НА ЭТОМ ОСТРОВЕ ПОСЛАНИЯ, КОТОРЫЕ МЫ БУДЕМ ЗАБИРАТЬ РАЗ В МЕСЯЦ. МЫ БУДЕМ ПАТРУЛИРОВАТЬ. ЗАЩИЩАТЬ. ОБЕРЕГАТЬ.

Джилл затаила дыхание, ей казалось, что боль в груди сейчас разорвет сердце. Она потеряла его, потеряла…

– Я ПРОШУ ВАС ВСЕХ СЕЙЧАС ЖЕ ПОКИНУТЬ ЭТОТ ОСТРОВ, МЕРОПРИЯТИЕ ОКОНЧЕНО. СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ.

Люди замерли, не веря своим ушам. В первом ряду кто-то вскочил, гневно требуя позвать Картрайта, а еще лучше, этого сумасшедшего русского изобретателя. Джилл обменялась взглядами с Томпсоном – журналист выглядел потерянным и напуганным. Он подошел и, уже не пытаясь ее удержать, с виноватым видом развел руками.

– Вот вам и загово… – с горечью в голосе произнесла Джилл, но осеклась.

Снова раздался треск, и толпа вздохнула, как один человек.

Откуда-то с самого верха лесов сорвалась фигурка.

Она падала, как показалось Джилл, очень медленно, хотя наверняка это ее восприятие сыграло с ней шутку; в наступившей полной тишине отчетливо прозвучал глухой удар тела о землю.

– ЭТО БЫЛ МИСТЕР ШВАРЦ. – Раздался громоподобный голос сверху. – МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ.

Карл Поликарпович слушал «Бриарея» молча, как и все остальные, задрав голову вверх. Лишь он один из присутствующих здесь знал – если не доподлинно, то хотя бы примерно, – что означает происходящее. Поэтому он был спокоен.

До того мгновения, как увидел падающего Якова.

Именно Якова, не Локи, не неведомого демона – а своего близкого и дорогого друга. Он коротко, глухо застонал и побежал вперед. Полисмены, пораженные так неожиданно разразившейся драмой, застыли, будто столбы, и не пытались его остановить, да и вряд ли вообще заметили отсутствие арестованного. Клюев, растолкав ученых из Совета, подбежал к телу, упавшему совсем рядом со сценой; неловко – мешали наручники, – приподнял голову Якова и уложил себе на колени, всматриваясь в лицо друга. Оно было бледным, но каким-то умиротворенным. При взгляде на изломанное тело Шварца Карл коротко всхлипнул, и, погладив Якова по лбу, к которому прилипли мокрые от крови волосы, сказал с пугающей его самого хрипотцой, ласково:

– Что ж ты, Яшенька…

Как Клюев узнал через пару дней, когда в контору при его фабрике начали приходить письма и телеграммы от покупателей, именно в этот момент все часо-чайники, выпускаемые его фабрикой по проекту Шварца, – в каждом доме, офисе, больнице, – одновременно зазвонили. И в ту секунду, когда он смотрел в погасшие глаза Якова, «Сциллы» тренькали, и веселым механическим голоском радостно оповещали всех, кто был рядом: «Новый день! Наступил новый день!».

Неделю спустя

Карл Поликарпович, проснувшись рано утром, вышел прогуляться, и ноги сами привели его на набережную – пустынную и тихую. Море было гладким, как стекло, чайки уже носились над водой, беспорядочно галдя.

В тюрьме Сайнстауна Клюев провел всего день – и то потому, что никто толком не знал, что с ним делать, и поначалу полиции вообще было не до него. Нарушение присутствовало, но старший констебль Доусон, заваленный делами (город гудел почище пчелиного улья), был под впечатлением от случившегося, и к тому же решил, что русский фабрикант пытался как раз предотвратить происшествие. Клюев его не разубеждал – в конце концов, это было близко к правде. Доусон его отпустил, ограничившись строгим выговором.

Город бурлил: некоторые, испугавшись, уезжали, но большинство жителей осталось, не видя причин прекращать свои обычные дела; Остров Науки уж точно не собирался ни на кого нападать, а значит, «Бриарею» до них дела не было. Главное, чтобы не мешали ему заниматься своими делами – а на о. Св. Мартина кипела работа. Ни единого человека не осталось там, и однако, даже по ночам свет в ангаре горел, а при восточном ветре можно было слышать грохот и шипение механизмов.

Журналисты отправились домой, и газеты всех стран на первой полосе выпустили ошеломляющую новость: речь «Бриарея» была приведена дословно, а дальше каждый украшал историю, как умел. Что происходило в верхах, Клюев не знал – да и откуда бы; но можно было предположить, что опасения у сильных мира сего возникали те же, что и у обывателей. Не повернет ли это пугающее изобретение против людей? Что, в таком случае можно ему противопоставить? И кто виноват? Призвать к ответу было некого, как оказалось. Изобретатель гиганта, Шварц, погиб; его помощник исчез, секретарь тоже, дом на Николаевской обыскали, но не нашли ничего, кроме странных растений на втором этаже. Ученые, работающие в проектном бюро вместе со Шварцем, разводили руками – как выяснилось, полной информации не было ни у кого из них. В конце концов, общественность Острова решила – пусть все остается на своих местах, а там посмотрим.

Жизнь постепенно начинала входить в обычное русло.

Для всех, кроме Клюева.

Карл Поликарпович глубоко вдохнул морской воздух и вновь ощутил ту неясную боль, появившуюся в тот день, когда умер Яков. Она гнездилась где-то в груди, и не то чтобы вызывала тревогу, но не давала забыть. Он сделался молчалив, что беспокоило супругу его, Настасью Львовну; подолгу сидел перед камином и смотрел на огонь. Карл Поликарпович обдумывал слова Якова, поворачивал их так и эдак. Купил несколько книг по скандинавской мифологии, прочел их от корки до корки. И все равно в нем гнездилась обида, и непонимание, некая неудовлетворенность – как будто не хватало его жизни какого-то завершающего штриха, последнего аккорда – перед тем, как идти дальше.

За спиной по мостовой зацокали копыта. Клюев обернулся, и увидел как мимо, разрывая утренний туман колесами, проезжает кэб с зашторенными окнами. Он остановился чуть дальше, из него вышел долговязый человек в темном плаще и с длинной бородой. Он приблизился к Клюеву, встал рядом, облокотившись о парапет.

– Ну, здравствуйте, Карл Поликарпович, – сказал он.

– И тебе долгой жизни, Жак.

Калиостро лукаво улыбнулся сквозь бороду и кивнул на море:

– Успокаивает?

– Не так, чтобы очень. – Карл Поликарпович замялся, но потом сказал: – Извини, что стрелял в тебя.

– Это дело прошлое, – великодушно отмахнулся Жак. – Главное, что все получилось.

– А получилось ли?

– А разве вы не замечаете? – Вопросом на вопрос ответил Жак. – Мир изменился, я это чувствую. И вы скоро поймете. Теперь это – мир, в котором есть искусственный интеллект. И нет войн – по крайней мере, какое-то время не будет.

– Интеллект? Но это обман…

– А никакой разницы особо нет, если все верят в его существование. Была б у нас возможность сделать настоящий, электрический мозг, мы б им и занялись, а так пришлось придумывать на ходу нечто эдакое, что опережало бы свое время на несколько десятков лет.

Клюев взглянул на Жака исподлобья.

– Не смотрите на меня так, Карл Поликарпович. Я и сам не могу похвастать тем, что знал его план полностью. Лишь под самый конец все понял. Разум, созданный человеком, да и еще умеющий самостоятельно мыслить – у собравшихся ученых верно, оскомина до сих пор. Но они верят… Тут, на Острове, Карл Поликарпович, в последние месяцы сосредоточилось, как в узле, то самое – точка приложения. Теперь все знают о «Бриарее», а кто газет не читает, то хотя бы слышал, как наши часики провозглашали новую эру. Золотую эпоху науки, с великой целью – достичь того же, что сумел сделать русский безумец и гений… Неплохо, правда? А еще и войн не будет…

– Надолго ли… – Клюев вздохнул. – Люди, как Яков однажды заметил, все равно рвутся к завоеваниям. Надолго ли хватит вашего «Бриарея», ваших гекатонхейров? Десять, двадцать лет пройдет, прежде чем человечество изобретет оружие посильнее и под предлогом безопасности разнесет этих гигантов?

– А это уже проблемы человечества. У Якова, знаете ли, цель была совсем иная, и мирные годы он нам подарил, потому что… почему бы и нет? Он мог это сделать и сделал, радуйтесь. Научный прогресс, мир без войн…

– А как он… То есть, я хочу сказать… где он сейчас?

Жак пожал плечами и покрутил пальцами в воздухе.

– Понятия не имею. Где-то там… Что бы вы делали, вырвавшись после тысяч лет заключения и мучений? Я так полагаю, он просто… наслаждается свободой.

– Но… увижу ли я его еще?

– Повторю – понятия не имею. Яков – он фрукт непоседливый. Вы его знали, так скажем, не в лучшие его годы – когда он был сдержан и нацелен на результат, а, значит, серьезен донельзя, раз дело требовало. Так-то он куда как легкомысленней.

– Что же вас свело вместе? – Поинтересовался Клюев, улыбаясь почти против воли – такая знакомая ухмылка Жака, ранее раздражавшая его, теперь вызывала чувство некоей душевной теплоты.

– Он заговорил со мной… на морском берегу, там, в Норвегии. Я услышал голос в голове… перепугался сначала, что моя долгая жизнь стала сказываться на душевном здоровье, но Яков мне объяснил, что ищет помощника. Он уже пытался до этого… говорить, направлять – вы слыхали о Матиче? Так вот, те «голоса», что слышал сербский ученый – это был он, Яков. Локи… Ну, думаю, вы не против, если я буду его называть тем именем, к которому мы оба привыкли. Яков обрисовал мне вкратце свою цель, и я подумал – а что, если?… Завершил дела, в том числе и с бывшей женой, приехал в Лондон, затем отправился в Нью-Йорк… Дальше вы представляете.

– А его… оболочка, смертное тело – откуда?

– Не знаю. Могу лишь предполагать. Мне неведомы пределы его сил и возможностей – он мог создать «Шварца» из воздуха, мог вселиться в какого-нибудь безумца. В любом случае, «Шварца Якова Гедеоновича» больше нет. Умер и отмечен как «единственная жертва событий библейского масштаба, разразившихся на Острове Науки», как написали в газетах. Останки его, насколько я знаю…

– На местном кладбище, – подтвердил тихо Клюев. – Я был… на похоронах. Но я о другом. Встречусь ли я когда-нибудь… с НИМ?

– Кто знает… Он ветреный и забывчивый, и с трудом заводит друзей, если верить легендам; но по собственному опыту скажу – если уж становится вам другом, то не забывает. Когда-нибудь… в любой момент. Вы оглянетесь и увидите его в рыжем мальчишке, чистильщике сапог. Или в нищем бродяге. Или в уличном музыканте. По крайней мере, я в своих путешествиях собираюсь держать ухо востро и смотреть внимательно по сторонам, что и вам советую.

– Путешествии? Ты уезжаешь?

– А что мне тут делать? Я, как и он, непоседлив. Дело наше закончено, и ведь неплохо справились, перевернули мир вверх тормашками. Поеду… В Австралию. Или в Америку… Еще не знаю.

– Вернешься? Навестить… – Спросил Карл Поликарпович и Жак посмотрел на него, удивленно прищурившись. – Да, что такого?

– Ничего… Просто мне думалось, вы меня вряд ли видеть захотите.

– Ну, в ближайшие месяцы вряд ли, а потом соскучусь обязательно. – Усмехнулся смущенно Клюев. – Кто меня шпынять-то будет, ежели не ты…

– Тогда навещу. Ну, Карл Поликарпович…

Мужчины пожали друг другу руки и Жак, коротко кивнув, зашагал прочь. Клюев проводил взглядом отъезжающий кэб, пока он не скрылся в золотистом тумане на другом конце набережной и, легонько улыбаясь своим мыслям, пошел домой.

Эпилог

Джилл приходила на то место каждый день. Ту самую скалу, с которой осенью – теперь она была уверена, – прыгнул Адам. Расстилала плед, ставила зонт от солнца и просто сидела, смотрела на море. Тетя сначала мягко журила ее – мол, хоть и конец апреля, а земля еще холодная, так и простудиться недолго… потом терпение ее кончилось, и она прямо заявила, что хватит уже сохнуть непонятно по кому, это недостойно такой воспитанной молодой леди, и все в этом духе. Дядя вступился за Джилл, результатом стала семейная ссора, после которой мистер и миссис Кромби помирились, а Джилл так и продолжала ходить на берег.

День был теплый, если не сказать – жаркий. Джилл частенько засыпала, положив под голову сборник стихов, который брала с собой для спокойствия тети – она его так ни разу и не открыла. И сейчас глаза начали слипаться… рядом, у небольшого белого цветка, жужжала пчела.

Что-то заставило Джилл посмотреть на море. Ровная прежде его поверхность, щедро рассыпающая блики солнечного света, странно взволновалась. Забурлила, раздалась в стороны – и из-под нее показалось нечто круглое, металлическое. Медленно восставая из моря, к скале приближался механический гигант: с плеч его стекала вода, сверкая на солнце, как россыпи бриллиантов. «Бриарей» приблизился к краю скалы, и его грудь оказалось напротив Джилл, которая, едва завидев приближающегося великана, вскочила на ноги.

В корпусе «Бриарея» бесшумно возникло отверстие: люк открылся и крышка его отъехала в сторону. Джилл, чувствуя, что сердце колотится как сумасшедшее, приняла это безмолвное приглашение и шагнула со скалы вперед, на выехавшую ей навстречу небольшую платформу.

Внутри было прохладно и тихо, лишь где-то неподалеку гудело на грани слышимости, будто пчела над ухом. Массивные переборки, вдоль которых извивались провода, были оснащены лампами, загоревшимися при появлении гостьи. Джилл пошла вперед по узкому коридору; достигнув его конца, обнаружила винтовую лестницу, ведущую вверх. Подобрав юбки, она стала подниматься к голове гиганта.

Огромные стеклянные глаза Бриарея, выглядящие снаружи, как окна, больше отражающие окружающий мир, чем открывающие то, что внутри, открывали удивительный вид. В центре большого помещения, куда попала Джилл, на возвышении стояло кресло, перед которым располагалась панель с множеством рычажков и кнопок, лампочек и надписей. Кресло расположено было спинкой к входу – Джилл медленно пошла вперед, из темноты к свету, одновременно желая увидеть того, кто находится за пультом, и страшась этого.

В кресле сидел Адам. И одновременно – он не был Адамом. Бледная кожа, пустые глаза и одетое в длинную хламиду худощавое тело – к которому, как с ужасом заметила Джилл, подведены какие-то трубки. Она прижала ладонь ко рту, и тут ее кто-то обнял, приблизившись бесшумно. Девушка обернулась.

– Адам!

Она прильнула к груди юноши и расплакалась от облегчения.

– Я подумала, это… что это – ты.

Адам, живой, вовсе не бледный, в обычном, хоть и помятом костюме, погладил ее по спине.

– Нет, что ты… это мой… брат, если можно так выразиться.

– Гомункулус? – Сквозь слезы Джилл видела лицо Адама расплывчато, как во сне.

– Да. Как и двое других. Этот – Гиес, его я собрал последним.

– Но он так… похож…

– Это потому, что он создан из того же материала, что и я. – Джилл вопросительно взглянула на Адама, и он пояснил: – Кусочек плоти, капля крови. От каждого из них.

– Мистера Шварца и… мсье Мозетти?

Адам кивнул.

– Но мои братья, в отличие от меня, куда проще. И в то же время совершеннее. Я… испорченный продукт.

– Если душу и способность любить считать дефектом… – С вызовом сказала Джилл, – то любой человек таков. – Она задумалась и с вернувшимся внезапно страхом сказала: – Раз это Гиес, и есть Котт… то ты, получается, Бриарей? Это… прощание?

– Нет, нет… – Успокоил ее Адам. – Есть и третий, Бриарей. Когда Яков Гедеонович понял, что я получился… другим, он заложил в сосуд трех гомункулусов. Я лишь помогал им собрать друг друга, разместил в комнатах управления, когда они подросли, обучил… Настоящий старший брат, – улыбнулся он и кончиком пальца вытер слезы со щек Джилл. – Это было условием мистера Шварца. Он отпускал меня к тебе, взамен на обещание воспитать их, поддержать, и исполнить свою роль на открытии, ведь тогда братья были слишком малы, чтобы говорить. Теперь я вернулся.

– За мной?

– Нет. – Сказал Адам. – Не за тобой – к тебе.

– Но… что это значит?

– Человеческая жизнь. С тобой. До самой смерти. Я, честно говоря, не уверен, имею ли право предлагать это после всего, что тебе пришлось вынести, но я должен спросить лично… Джилл, ты выйдешь за меня замуж?

Джилл всхлипнула, смеясь от счастья. Потом посмотрела в глаза Адаму.

– Леди полагается ответить на это, что она польщена и обязательно рассмотрит предложение, а после даст ответ, но… Я – современная девушка. И скажу сейчас – да, Адам, я выйду за тебя. И как можно скорее. Завтра. Нет, сегодня.

– Сегодня не получится. – Строго, но со смешинкой в глазах ответил Адам. – Ни один портной не успеет пошить смокинг и свадебное платье за один день.

Джилл снова засмеялась, а Адам наклонился и легонько поцеловал ее в губы.

– Завтра, – сказал он, – самый подходящий день.

Джилл и Адам вышли из чрева гиганта на выступ скалы и остановились. Обнявшись, они стояли на краю и смотрели, как сияющая на солнце, огромная человекоподобная фигура скрывается в морских глубинах, направляясь куда-то… возможно, туда, где люди с нетерпением ждут появления величайшего изобретения эпохи.

Сентябрь 2011 – март 2012

Content

Песочные часы с кукушкой
Евгения Белякова

Визит первый

Визит второй

Визит третий

Визит четвертый

Визит пятый

Визит шестой

Визит седьмой

Визит восьмой

Визит девятый

Визит десятый

Визит одиннадцатый

Визит двенадцатый

Визит тринадцатый, счастливый

Визит тринадцатый, несчастливый

Визит четырнадцатый

Визит пятнадцатый

Визит шестнадцатый

Визит семнадцатый

Неделю спустя

Эпилог