Макс Неволошин

Шла шаша по соше (сборник)

Юрий Иванович

В последние годы я редко видел отца. А когда видел – мало с ним разговаривал. Он и до болезни был молчуном, а после… заключил себя как бы в цилиндр из оргстекла, которое со временем становилось всё толще и мутнее. Отец подолгу не отвечал на вопросы, иногда совсем не отвечал. Наверное, мои вопросы казались ему глупыми. Он отделывался междометиями, даже когда приходили гости – его сослуживцы, друзья. Зато мама говорила за двоих – похоже, это всех устраивало. Прочитав мою диссертацию (а прочёл он её тщательно, знаю об этом не только со слов матери, просто отец всё делал тщательно), он произнёс одно слово: «Мудрёно». Я сомневаюсь, что это был комплимент.

За несколько лет до этого академик Запрудин сказал мне, возвращая реферат:

– Знаете, Неволошин, как легче всего отличить дилетанта от компетентного человека? Дилетант пишет мудрёно, очень любит всякие термины, особенно иностранные. Так он маскирует свой дилетантизм. Компетентный человек выражается просто и ясно. Есть такой писатель Курт Воннегут, читали?

– Нет.

– И зря. Вот его известная мысль: тот учёный – шарлатан, который не сможет объяснить семилетнему ребёнку, чем он занимается. Перебор, конечно, но идею вы поняли. Подумайте над ней.

Кстати, сам Запрудин не всегда выражался просто и ясно. Хотя старался, студенты его любили. Я тоже старался, особенно после того разговора. И всё-таки отец сказал «Мудрёно». Нет, точно не комплимент.

А ещё отец был энциклопедистом, любил знать всё обо всём. Мог дать название, определение, объяснение любой букашке, цветку, артефакту, литературному или историческому персонажу. Он знал дату рождения Бенкендорфа, отчество сестёр Лариных, имя доктора Ватсона. Думаю, легко смог бы водить экскурсии по известным музеям мира. Нередко отец переигрывал знатоков из передачи «Что? Где? Когда?» – давал верный ответ раньше них. Мало того, иногда он, опережая ведущего, угадывал вопрос. Кроссворды отец разгадывал «наоборот». Дойдёт до половины, оторвёт условие и говорит: «Проверь-ка меня. Семь по горизонтали. Там должно быть вот что…» Мне льстило, что он выпендривается передо мной.

Как-то раз отец за пять минут объяснил мне парадокс Эйнштейна. Он нарисовал поезд, человека в вагоне и другого на платформе. Затем крупно – часы, написал какую-то формулу… и вдруг – я понял! Отчего в поезде время идёт на доли секунды медленнее, чем на перроне. Понять это казалось мне невозможным. Я испытал такой же душевный подъём, как после знакомства с коктейлем «Северное сияние». Спирт с шампанским в равных пропорциях, если кто не знает. Парадокс я на следующий день забыл, но ощущение помню до сих пор. Значит – оно важнее.

Отец собрал библиотеку почти из двух тысяч книг, включая самиздат и тамиздат. Регулярно ездил на книжный рынок – менялся, продавал, покупал. Когда его отправили на инвалидность, он сказал: «Наконец-то я вдоволь начитаюсь». И стал читать ночами, а днём отсыпался. Я к тому времени уехал из дома, и родители спали в разных комнатах. Однажды ночью отец пошёл в туалет, а может, на кухню попить водички. Упал в коридоре и умер от кровоизлияния в мозг. На поминках многие говорили: «Лёгкая смерть». Ну да, лёгкая, если не считать десяти лет болезни Паркинсона и житья на таблетках. Наверное, я прозвучу, как подонок, если скажу, что уход отца не стал для меня трагедией. Конечно, я сильно расстроился, но… боюсь, не так сильно, как должен был. И не только потому, что редко его видел. Тогда я не мог сформулировать этого, но теперь подозреваю, что мы – я, мать, сестра – значили в его жизни гораздо меньше, чем его работа, его альбомы и книги. Эту же мысль я нашёл в одном из последних писем от матери. Кстати, старшего брата у меня тоже не было.

Зачем я всё это рассказываю? Затем, что, разменяв сороковник, давно похоронив идеалы и иллюзии, я встретил человека, который мог бы быть моим отцом. Или старшим братом.

Мы жили тогда в эмигрантском квартале Веллингтона, недалеко от центра. Две высотки и десяток зданий пониже, набитых голытьбой и тунеядцами разных цветов. Раньше мы думали, что жить близко к центру – это престижно. В Зеландии всё оказалось наоборот. Квартиру слева занимал тихий наркоман, похожий на индейского вождя без перьев. Целыми днями он курил травку и читал Конфуция. Запах из его квартиры мне уже не перепутать ни с чем. Справа обосновался Эндрю, дезертир из Ливии. Узнав, что мы из России, неизменно звал в гости на портвешок. В армии Эндрю обучали русские инструкторы, о которых он сохранил теплейшие воспоминания. Попадались и бывшие соотечественники, в основном нарушители визового режима и «прыгуны» с кораблей. Почти все они чего-то ждали: одни – депортации, другие – статуса беженца или продления визы. Несмотря на то, что им платили пособие, многие халтурили налево – клинерами, разнорабочими, посудомойками в индийских тошниловках. Таким образом им удавалось заработать на адвокатов, которые помогали отсрочить депортацию, а после отсудить у правительства какую-нито визу. Парадоксальная страна.

Иногда русскоязычное комьюнити собиралось у кого-нибудь в гостях: выпить, поплакаться на жизнь, поматерить новозеландцев. Приглашали на эти сборища и нас с женой. Сценарий не отличался разнообразием: винегрет/оливье, голубцы/пельмени, дешёвая водка… надежда, мой компас земной… и юный Октябрь впереди. Раз возвращались с такой пьянки в компании молодого шалопая по имени Руслан. Ему было с нами по дороге. Говорили о том, что выпивки явно не хватило и неплохо бы добавить. Но – магазины закрыты, да и денег нет.

– А пошли к моему отцу, – предложил Руслан, – он здесь в двух шагах, недавно переехал. У него может быть запас.

– Ну, как это мы заявимся к человеку в одиннадцать ночи? – возразила моя жена. – А вдруг он спит? Да и вам уже хватит.

– Это вряд ли. Он раньше двенадцати не ложится. Бухает в одиночку и смотрит всякую лабуду типа «Мимино». А то я своего отца не знаю? Сыграете ему бардов, он Визбора сильно уважает.

– Без проблем, – сказал я. – А как его зовут?

– Юрий Иванович.

Дверь в квартиру на седьмом этаже оказалась незапертой.

– Пап! Опять не закрываешь дверь? – крикнул Руслан.

Из комнаты вышел невысокий пожилой человек. Очень уютный человек, так вдруг подумалось. Внимательные глаза, добродушные усы. B лице что-то неопределённо азиатское. Юрий Иванович напоминал сэнсэя, отошедшего от дел. Есть такой типаж в голливудских боевиках. По ходу действия сэнсэй встречает молодого каратиста, симпатизирует ему, открывает тайны мастерства. Тот, соответственно, раздаёт гостинцев плохим ребятам.

– Привет, сынок! – обрадовался хозяин. – Хорошо, что зашёл, да ещё с друзьями. Молодец. А я как раз картошечки нажарил, не остыла ещё.

– Пап, мы сытые, – сказал Руслан, – вот если нальёшь чего-нибудь…

– Конечно, налью. Проходите.

Мы прошли в комнату, освещённую допотопным телевизором. Беззвучно мелькало какое-то шоу. Даже в полумраке я разглядел, что вся мебель – из Армии Спасения. Вернее, не разглядел, а унюхал. Особый запах у этих гарнитуров. На журнальном столике возникла накрытая тарелкой сковорода. Следом – банка помидоров, бутылка водки и разнокалиберные стаканы. О чём говорили в тот вечер, почти не помню. И не из-за выпитого, а… просто оказалось, что с Юрием всегда так. С ним было настолько легко разговаривать, что процесс беседы вытеснял смысл. Юрий говорил ненавязчиво, без спешки, подыскивал точные слова. Не боялся пауз. И слушал всегда с интересом, глядя собеседнику в глаза. Он немного рассказал о себе. Родом из Башкирии, оттуда уехал в Новосибирск, поступил в университет. Окончил биологический факультет, работал в академгородке. Последняя должность до эмиграции – завлаб. Сейчас… ассистентом на биофаке местного университета. Тоже в лаборатории, но безвоздмездно, то есть даром. «Надо же куда-то ходить каждый день, – объяснил Юрий Иванович, – а там обстановка, как родная. Стол дали, компьютер…»

Затем хозяин принёс гитару, пели Визбора, Туриянского… Дискутировали о чём-то, боюсь, что о судьбах родины. Неожиданно моя жена и Юрий Иванович заговорили о философии. Я очень удивился. Жена – кандидат философских наук и не переносит споров с дилетантами. Со мной, например, она вообще не говорит на подобные темы. А тут разошлась – слышу: Кант, Гегель, Ницше… Закат Европы. И Юрий ей более-менее складно возражает. Неужели, думаю, он всё это читал? Кончилось тем, что жена назвала Юрия дилетантом, а Руслан под их спор задремал. Разошлись мы около четырёх утра, обещая «не теряться». И конечно, потерялись бы. Но…

Не мной первым замечена странная обособленность русских эмигрантов по сравнению, ну например, с представителями Ближнего или Дальнего Востока. Те постоянно вместе, скопом. Всегда держатся за своих. А у наших – не поймёшь, где свои, кто чужие. Настороженность какая-то, вечное ожидание подвоха. Или это боязнь показаться зависимым? Навязчивым? Чёрт его знает. Допустим, знакомишься с приятным, интересным человеком. Это редко, но бывает. И ты ему вроде бы тоже интересен. Обменялись телефонами, а дальше – тишина. Надо бы позвонить, но всякий раз думаешь: а вдруг не вовремя? Или ещё хуже – человек давно забыл, кто ты такой есть. А ты влез со своим звонком. И выйдет неловко. Вон и сам он тоже не звонит. Да и разговаривать особо не о чем. Ну и ладно.

Не таков оказался Юрий Иванович. Через неделю заходит ко мне на работу. Я этой работы, признаться, стеснялся. Профессор Хелен Мэй наняла меня на полставки разбирать её архив. Архив состоял из восьмидесяти, а может ста, больших картонных ящиков. Количество пыли внутри говорило о том, что их не открывали десятилетиями. Я с содроганием представлял себе, как из очередной коробки на меня выползает армия мелких насекомых. Тем не менее я должен был тщательно перебрать содержимое (книги, папки, газетные вырезки, протоколы каких-то заседаний), внести всё это в компьютер и снова упаковать, наклеив соответствующий ярлык. Итак, два с половиной дня в неделю я вдыхал пыль, ворошил никому не нужный мусор и думал: «Боже, на что… На что я трачу свою жизнь?»

Вдруг заходит Юрий Иванович и смотрит на меня снизу вверх. Я стоял на стремянке – запихивал ящик на полку.

– Привет, Макс, – говорит. – Ты что там делаешь?

– Ба! Юрий Иванович… – удивился я. – Да сам не знаю. Наверное, зарабатываю деньги.

Спустился, пожал ему руку. Я был очень рад, что он пришёл.

– Как вы меня нашли?

– Да делов-то. Подумаешь, неуловимый Джо.

– Хотите кофе, только растворимый?

– Давай.

– Молоко, сахар?

– Как себе.

Пока я наливал кофе, созрел план.

– Юрий Иванович, – говорю, – а ведь мы с женой хотели пригласить вас в гости, в эту субботу. Но я вот подумал, зачем…

– Зачем откладывать до субботы то, что можно сделать сейчас, – перебил Юрий.

– Точно. Только в квартире бардак…

– Который мы легко не заметим.

– И закусить надо что-нибудь…

– Купим. Я вчера бенефит получил.

– Оставьте в покое ваш бенефит. Вы в прошлый раз угощали, теперь наша очередь.

– Ладно, разберёмся.

Я быстро собрался, позвонил жене, и мы пошли в магазин.

И снова вечер удался. И опять-таки сколько ни напрягаю память, не могу восстановить, о чём мы говорили. Хотя нет, вроде бы именно тогда я рассказал Юрию, как впервые увидел будущую жену. Дело было на дискотеке, в аспирантском общежитии. Я перекуривал в коридоре со знакомой художницей Людой. Разговор шёл об искусстве, об особом видении художника, что-то в этом роде.

– Вон посмотри, – сказала Люда, – видишь, пятеро девиц танцуют?

– Ну.

– У кого из них, по-твоему, самые красивые ноги?

Как всегда, я выбрал наиболее лёгкий путь.

– У высокой блондинки.

– Не-а. У блондинки ноги обычные. Неплохие, но обычные. А вот у малышки в джинсовой юбке ножки т о ч ё н ы е. Видишь разницу?

Я посмотрел на ножки под джинсовой мини и увидел разницу. И сильно удивился, что не заметил её раньше. Глянул на всё остальное и понял – ни флирт, ни роман с этой девушкой меня не устроят. На ней следует только жениться. И это – если очень повезёт. «Ну, а потом – дело техники, – закончил я. – Повезло, в общем. Лет десять меня терпит».

– Двенадцать, – поправила жена. – А вы женаты, Юрий Иванович?

– Был, – Юрий поморщился. – Развелись ещё до отъезда. Нашла тут какого-то профессора, он её вызвал. Потом вытащила детей. Ну, и я подтянулся, вроде как для воссоединения с детьми. Мне там совсем паршиво стало одному… Ладно, проехали, хватит о грустном. Давайте-ка лучше нальём и грянем про средство от тревог.

Не помню, как Юрий ушёл в тот вечер. Кажется, я напился.

– Как свинья, – подтвердила утром жена. – Кстати, скажу тебе про Юрия одну вещь. Его алкоголь совершенно не берёт. Совсем. Я ещё в прошлый раз заметила. И вчера вы наливали одинаково. Но ты выключился, а он – какой пришёл, такой и ушёл. Так что тебе с ним лучше половинить, и то…

Звонок. Открываем. На пороге – Юрий Иванович с упаковкой пива.

– Знаете, – говорит, – ребята, главное правило удачной опохмелки? Опохмеляться надо с теми людьми, с которыми пил вчера. Лучше них тебя никто не поймёт. Так что придётся вам терпеть мою морду ещё немного.

Я стал забегать к Юрию по вечерам, раз-другой в неделю. Жена не любила сопровождать меня. «У него в квартире пахнет старьёвкой, – говорила она, – в комнатах бардак, на кухне тараканы. И одет он, как босяк. Интеллигентный человек, завлаб, а одевается хуже Гекльберри Финна. Что за менталитет, прости Господи? Правильно, что от него жена ушла». Несколько раз она сказала: «Уж приходили бы лучше к нам. Ведь у Юрия даже телефона нет…» «Ну зачем вам этот напряг и суета? – возражал Юрий Иванович. – Мы же по-простому с тобой… Посидим чуток, выпьем, поговорим. И пойдёшь спокойно домой». «Чуток» иногда затягивался до полуночи. В таких случаях, не имея возможности позвонить жене, я шёл домой, объявлял, что буду поздно, и снова возвращался к Юрию.

Почему меня тянуло к этому человеку? Мне не хотелось анализировать это тогда, тем более не хочется сейчас. Однако пошлое стремление разложить всё по полочкам, объяснить, наклеить ярлыки (не наследственное ли оно?) заставляет в который раз думать об этом. Не раз я отгонял от себя мысль, что хотел бы иметь такого отца. Мысль эта казалась мне предательской. Формула «старший брат» почему-то не приходила в голову, а ведь Юрий был старше всего на десять лет… Он с избытком обладал тем, чего я хронически лишён. Мудростью и спокойствием. Способностью воспринять происходящее и себя в нём как единственно верный, а потому удобный порядок вещей. Готовностью улыбаться миру с лёгкой иронией – что бы ни случилось – и видеть зеркальную улыбку в ответ. Разговор с ним действовал на меня, как долгоиграющая таблетка валиума. Отодвигал за мутный горизонт, за небоскрёбы и океан изнурительные тревоги, обиды, завись, злость. Метафизическая безмятежность ненадолго занимала вакантную площадь. Потом возникал рецидив, и я шёл за новой таблеткой.

И ещё. Мне казалось, что Юрий Иванович очень одинок. И мне это не нравилось. Не то чтобы он страдал или жаловался, нет. Он вообще ни на что не жаловался, и расстроенным я его не припомню. Зато я видел, как он радуется всякому моему приходу: так, как радовался сыну в первый вечер. Дети навещали его редко. Дочь Машу я встретил у Юрия один раз. Руслан, похоже, не заходил совсем. Я догадывался, что дети больше привязаны к успешной матери, а отца считают чем-то вроде неудачника. Именно одиночеством, а не трудовым энтузиазмом объяснял я привычку Юрия задерживаться на работе дотемна, пока не выгоняли уборщицы. Однажды я зашёл к нему в лабораторию около семи вечера. Юрий поднялся из-за стола, на котором светились два монитора. По одному ползли какие-то графики, в другом был открыт сайт «Свежие анекдоты».

После работы Юрий Иванович шёл домой. Выпивал, закусывал чем придётся. Засыпал под советскую классику, благо плейер и телевизор выключались автоматически. У него было полтора десятка фильмов, которые мы оба знали наизусть и могли смотреть с любого места. Особенно Юрию нравились комедии Данелии. Иногда он просил меня сыграть и спеть чего-нибудь, чаще всего про «средство от тревог», про «белый прибой» или про «собачку». Бывало, мы подолгу молчали. Молчать с Юрием было так же комфортно, как и говорить. Много бы я дал, чтобы восстановить в деталях хоть один такой вечер. Но нет, память сохранила только обрывки. Помню, Юрий рассказывал что-то о бывшей работе, о коллегах по академгородку. «Это забавно, – сказал он тогда, – вся лаборатория в полном составе, все двадцать человек разъехались кто куда. Половина в Америке, другая в Израиле. Во Франкфурте один приятель. А меня вообще занесло на край света. Везде биологи нужны».

Я, к своему стыду, часто жаловался на работу нынешнюю. Не ту, которая в университете, а вторую – в НИИ. Должность младшего научного сотрудника плохо совпадала с моими амбициями. А также – с образованием и возрастом. Это была временная уступка обстоятельствам. Вскоре я обнаружил себя на побегушках у людей, недостойных завязать мои ботинки. Дважды подавал на повышение, но оба раза продвигали сопливую молодёжь, едва с университетской скамьи. Уверен, что не без протекции. Контора была насквозь блатная, странно, что я вообще туда попал. Короче, я возмущался и комплексовал. Вдобавок жаловался человеку, который находился в похожей, если не худшей, ситуации – ведь он работал без зарплаты.

– Перестань ты, – сказал однажды Юрий. – Ну, подумай, из-за чего ты расстраиваешься. Умер кто-то? Заболел? Ах, посмотрели на него не так! Не дали повышения. Какая ерунда. Ты хотел уехать и уехал. Ты знал, что здесь будет трудно? Ведь знал?

– Знал.

– Знал. У тебя непыльная работа, даже две (тут я вспомнил коробки Хелен Мэй). Тебе не противно то, что ты делаешь. Деньги платят, вид из окна. Жена-красотка… Терпит такого охламона двенадцать лет. Наконец, у тебя есть роскошный собутыльник, а это уже излишество.

– Юрий Иванович, – сказал я, – зачем вы меня обижаете? И себя тоже.

– А что? Ты хочешь сказать – друг? – Юрий посмотрел на меня так, словно разглядывал букашку в микроскоп. – Макс, мы с тобой знакомы два месяца…

– При чём тут срок? Человека можно узнать за два часа.

– Ладно, извини. Проехали.

Как-то, вдохновившись от портвейна, я прочёл Юрию свои рифмованные опусы. Ему понравилось одно четверостишие, вот это: Пройдёт война, воззренья переменятся – ничей не будет взгляд ортодоксален. И только Ленин станет верным ленинцем, а верным сталинистом – только Сталин. Юрий достал с полки общую тетрадь.

– Вот смотри. Здесь мне друзья пишут разные приколы. Запиши мне этот стих, ладно?

Ага, уже друзья… – подумал я.

– Можно почитать?

– Конечно.

Половина записей была сделана явно нетвёрдой рукой.

Юрий Иванович много пил. При этом, как верно заметила моя жена, внешне почти не менялся. Если с ним и бывали перемены, то я не успевал их отфиксировать, так как сам менялся гораздо раньше. Серьёзно поддатым я видел его только раз – тридцатого декабря. Мы с женой приобрели несколько упаковок конфет «Рафаэлло» для подарков соседям и знакомым. Одну я понёс Юрию Ивановичу. Дверь, как обычно, была не заперта. Из глубины квартиры доносились нетрезвые голоса. Вид комнаты и её обитателей говорил о как минимум трёхдневном загуле. За столом напротив Юрия сидел в дымину пьяный небритый мужик в заляпанном комбинезоне. Я подумал о ведре засохшей краски в прихожей, из которого торчали валик и длинная кисть.

– Знакомься, это Адам, – сказал Юрий. – По профессии малер.

– В смысле маляр?

– Нет, малер. Ты знаешь, что такое по-немецки малер?

– Художник, бля! – неожиданно и громко сказал Адам. И вдарил кулаком по столу. Он попытался добавить ещё что-то про забор, который надо срочно докрасить. Но слова давались ему с трудом.

– Никак не угомонится, Том Сойер хренов, – сказал Юрий. – Эй, Адаша! Иди отдохни. Кровать найдёшь? Только пописать сначала не забудь.

– Пральн… – кивнул Адам.

Он встал и сразу упал под стол. Мы отволокли его в спальню.

– Где вы его нашли? – спросил я.

– Дорогу узнавал. А я как раз из магазина шёл, пригласил его на рюмаху… Уже дня четыре керогазим или три. Какое сегодня число?

– Тридцатое.

– Хм… А я думал, двадцать девятое. Надо же – целый день потеряли! Мне завтра к детям ехать, а я связался с этим чучелом… Совершенно градус не держит. Ладно, пойдём я тебя джином угощу.

Из массива посуды на столе Юрий извлёк квадратную бутыль. Конечно, она была пуста.

– Нда, неудача. Придётся идти в магазин. Вернее, ты зайдёшь, а я тебя на улице подожду. Мне в таком виде нельзя. Сейчас найдём… у меня двадцатник где-то был…

Он обыскал карманы, сначала свои, потом Адама.

– Макс, у тебя деньги есть?

– Есть.

– Ну, считай, я у тебя занял. Напомнишь мне потом. Всё, пошли.

Я купил джина, тоника и два пива ему на утро. Дома Юрий подозрительно рассмотрел тоник.

– Это ещё зачем?

– Джин разбавлять.

– Где ты набрался этих буржуйских замашек? Тридцать семь градусов – это ж нонсенс. Всё уже разбавлено до нас.

– Так он противный без тоника…

– Оставь. Давай его сюда, – Юрий налил и залпом выпил полстакана, закусил подарочной конфетой. – Спасибо. Вкусные… Знаешь, неохота тебе говорить, но всё равно придётся. Я ведь уезжаю скоро.

– Куда?

– В Америку. В Калифорнийский университет.

– Не понял.

– На работу зовут. Бывший начальник получил грант на полтора лимона. Открывает новую лабораторию. Там как раз моя тема…

– Какая тема?

– Да комары, я ж тебе рассказывал! Они, гады, мутируют быстро, и надо их вовремя… короче, понять, как с ними бороться. В Калифорнии та же проблема. И главное, представь, треть нашего института там. По-русски говорят на работе!

– Представляю, – сказал я.

Мне стало грустно. Я посидел ещё немного и ушёл. Шёл и думал: может, у него фантазия такая спьяну.

Через месяц Юрий Иванович уезжал. Мы помогли ему вынести из квартиры мебель. Что-то купил старьёвщик. Остальное увёз фургон Армии Спасения. На джипе подъехала бывшая жена Юрия – забрать свой компьютер. Представительная, ухоженная брюнетка академического типа. Вежливо-расслабленная ладонь. «Юра много рассказывал о вас. Спасибо, что навещали его иногда». «И вам спасибо», – чуть не ответил я. Потом мы выпили вина из коробки в органично пустой комнате. Обнялись, похлопали друг друга по спинам. «Всё будет хорошо, ребята, – сказал Юрий. – Всё будет нормально. По-крайней мере за вас я спокоен». Иногда я думаю об этих словах. Был ли в них какой-то особый смысл? Или не было никакого такого смысла? Что значит «за вас я спокоен?» А за кого не спокоен – за себя?

Восьмого марта в нашей квартире зазвонил телефон.

– Привет, – сказала трубка знакомым голосом. – Жена дома?

– Юрий Иванович, это вы, что ли? – осторожно спросил я.

– Хе-хе, нет – это кто-то надел мои штаны.

– Ну как вы, где? Рассказывайте.

– Погоди, давай супругу сначала. А то я забуду, зачем звонил.

Жена с удовольствием выслушала поздравления.

– Спасибо, Юрий Иванович! Такая приятная неожиданность… Да кто теперь о нём помнит?… Ну, он-то конечно… Прям щас – кухонный комбайн! А в прошлом году пылесос… Ладно, даю.

Юрий рассказал, что начал работать, снял квартиру, приобрёл годовалый «Форд». Что в лаборатории действительно говорят по-русски, редкие американцы вынуждены учить язык. Что ни Голливуда, ни Диснейленда пока не видел, но ждёт в гости детей, «вот с ними и сходим».

С тех пор мы созванивались более-менее регулярно. Через полгода Юрий сообщил, что женился! Естественно, на бывшей аспирантке. Мы тем временем переехали в Сидней. Устроились на работы, о которых можно говорить, а не мычать. Думали о путешествии в Европу с промежуточной посадкой в Лос-Анджелесе. Однажды от Юрия пришло электронное письмо: «Меня пропечатали в газете». В приложении – статья, озаглавленная «Понять опасного вредителя». И два фото. С верхнего самодовольно улыбался некий профессор Райхель, явно начальник. Я догадался, что это он выдернул Юрия в Америку, и почувствовал лёгкую неприязнь. Рядом, на мониторе, – увеличенное изображение комара. На снимке ниже – Юрий Иванович в профиль, в руке что-то похожее на фен. И далее: «Исследователь Юрий Лашков применяет вакуумный экстрактор для поимки трансгенных москитов».

* * *

Суббота, полдень. Мы с женой на балконе под солнечным зонтом едим арбуз и пьём шампанское. Сегодня день рождения Юрия Ивановича. Звоню ему. На том конце различим смех и звон посуды. В Калифорнии поздний вечер.

– Спасибо, ребятки, – голос у Юрия растроганный и чуть нетрезвый. – И что вы там пьёте за меня?

– Шампанское.

– Что? За меня шампанское?! Быстро марш за водкой!

– У нас час дня и жара…

– Пижон. Ладно, вечером сходишь. Ну, когда вас ждать?

– Скоро, теперь уже скоро… Я позвоню… Юрий, мы обязательно к тебе приедем. Сходим в Диснейленд, съездим в Лас-Вегас на рулетку…

– Обязательно. И никаких гостиниц – жить только у нас.

Кажется, это был единственный раз, когда я назвал его на «ты».

* * *

В то утро я пришёл на работу в костюме и галстуке. Должен был выступать на презентации. Открыл почту, увидел письмо от Руслана «без темы». Кликнул – пустой экран. Нет, не пустой. Одна строчка сверху.

Vchera umer otec, ostanovilos serce

На несколько секунд я убедил себя в том, что это идиотский розыгрыш. Особенно дикими казались латинские буковки и ошибка в слове «сердце». Я сидел как деревянный и всё смотрел и смотрел в этот белый экран, как будто ждал, что там появится что-то ещё. Пока не осознал, что Юрия Ивановича больше нет… Позвонил жене и пошёл на презентацию. Лучше бы я её отменил.

Через год Руслан был в Сиднее. Рассказал, как всё случилось. Юрий с дочерью (у него гостила дочь) поехали на слёт бардовской песни. Оказывается, в Калифорнии есть нечто похожее на наш Грушинский фестиваль. Концерт, затем костры у палаток и так далее. Юрий посидел в нескольких компаниях, думаю, что хорошенько выпил. На какое-то время дочь его потеряла. Слышала сквозь сон, как он забрался в машину и затих. Утром дочь проснулась, а он – нет. Не хотел бы я быть на её месте.

Однажды ночью он мне приснился. Мы гуляли в каком-то парке. Кажется, в больничном, потому что Юрий был в пижаме, но вид бодрый и весёлый.

– Юрий Иванович, – спрашиваю, – как же так? Вы вроде умерли?

– Да нет, – смеётся, – это не я. Это другой человек умер. Нас перепутали в больнице…

И понёс такую мексиканщину, что я от досады проснулся. Смотрел в темноту и чуть не плакал от жалости к себе. Я снова чувствовал себя брошенным, испуганным ребёнком, у которого не было ни отца, ни старшего брата, ни даже подобия сэнсэя из дешёвого кино. Или он был? Или я его придумал? Нет, меня подразнили – показали как это хорошо, когда у тебя есть человек, который старше и мудрее. И ты ему доверяешь. Пусть он на другом конце земли, но ведь можно позвонить и услышать голос, который скажет правильные слова, успокоит, объяснит хоть что-нибудь. Да и звонить-то не обязательно, главное – чтобы он был. Такой человек нужен каждому, только не все об этом знают. А может, лучше и не знать? Может, лучше и не знать.

О джинсах, коньках и сбыче мечт

Недавно кто-то из виртуальных знакомых упрекнул меня в частом сочинительстве от первого лица. Даже не упрекнул – отметил, с намёком на эгоцентризм и слабую фантазию. Я не стал возражать, но умолчал о главной причине. Думаю, что главная причина – лень. Допустим, вот этот рассказ можно было бы начать так: «Васе Иванову давно безразлично, как он одевается». Но ведь надо придумывать герою имя-фамилию, печатать лишние буквы, а мне неохота. Куда проще сказать «я». Тем более это вовсе не обязательно тот самый я, который в данный момент стучит по клаве.

Итак, с некоторых пор мне стало почти безразлично, во что я одет. Началось это в эмиграции. Оказавшись на улицах Веллингтона, я испытал шок. Люди выглядели так, будто… Будто вот человек проснулся – а у его кровати свалка разнообразной одежды. И оттуда спросонья вытягивается и напяливается первое, что достанет рука. У многих девиц пальтишки и жакеты были надеты прямо на кружевные ночные сорочки. Ниже – сапоги на массивной платформе. Сперва я подумал, что это шлюхи. Потом решил, что наблюдаю какой-то дикий выкрик моды. И только впоследствии понял: этому народу элементарно до фонаря, чего носить. Главное – чтобы дёшево и более-менее подходило по размеру.

Какое-то время я работал в частной школе. Познакомился с богатой семьёй. Отец – важная шишка в Exxon Mobil. Однажды субботним утром встречаю его в супермаркете – в раздолбанных кроссовках и мятых трусах. Это были не шорты, а именно трусы. Не удивлюсь, если он в них спал. Затем я работал в университете. Начальница, дама преклонных лет, частенько являлась в офис в розовых бриджах. А её зам, тоже дама не первой юности, – в застиранном спортивном костюме. Я не шучу – олимпийка и треники с пузырями на коленях. Помню, ещё одна сотрудница хвасталась дублёнкой реквизитного вида, отороченной подозрительным мехом. «Это мексиканский тушкан или шанхайские барсы?» – хотел спросить я. Но вовремя понял, что не скажу этого по-английски. Коллеги между тем восхищались:

– Какая прелесть – и всего за шестнадцать долларов!

– На гараж-сейле повезло. А в оригинале такая – двести.

По количеству секонд-хендов на единицу площади Веллингтон уверенно лидирует среди знакомых мне городов мира. Многооборотное использование одежды и другого скарба поражает новых иммигрантов. Надоевшие или изношенные вещи здесь не выбрасывают. Их сдают в комиссионку, где их кто-нибудь обязательно покупает. Попользовавшись, новые хозяева опять-таки несут барахло в секонд-хенд или Армию Спасения. И так до полного истлевания. Не то чтобы жадный народ… Исторически, наверное, так сложилось – многое везли с большой земли, а она ох как далеко. Может быть, что-то изменилось с появлением сетевых аукционов. Не знаю. Короче говоря, моя любовь к модным нарядам не вынесла испытания этой страной. Через пару лет я стал одеваться как все, то есть как попало. Ощутил от этого даже некоторую лёгкость, будто порвал с кем-то запутанную, утомительную связь. И хотя мы давно покинули Средиземию, равнодушие к одежде накрепко засело во мне. Сейчас моим гардеробом занимается жена. В примерочную я захожу только под угрозой скандала.

Довлатов говорил, что люди рождаются, страдают и умирают неизменными, как формула воды H2O. В «Наших» он приписывает эту мысль Шопенгауэру, но тут же опровергает её чередой занятных метаморфоз, произошедших с его близкими. Метаморфоз не поверхностных, а личностных, глубинных. Тем не менее в его тоне слышится вопрос… Где же правильный ответ?

Вспоминаю, как в седьмом классе я объявил родителям ультиматум. Отказался ходить в школу в убогих магазинных костюмах – только в пошитых на заказ. Каждый год, скрипя зубами, родители отстёгивали деньги на ателье. Внешность у меня обычная, в спорте не преуспел, драться боялся. Надо было хоть чем-то выделяться. С джинсами оказалось труднее. Цена фирменных Levi's равнялась месячной зарплате отца. А мне, разумеется, хотелось именно Levi's. Воровать – так миллион, спать – так с королевой, правильно? Как это говорили… Ты пришла ко мне на хаус в новых джинсах Levi Strauss. Закадрить Анжелу Дэвис нам помогут… Кстати, недавно узнал, что она лесбиянка. Но – не будем отвлекаться. Несовпадение желания и возможности больно щёлкнуло меня по носу. Я стал рассеянным и грустным. Вид чужой обтянутой денимом задницы с вожделенным лейблом мог испортить настроение на целый день. В итоге пришлось снизить запросы.

Мои первые джинсы имели странное название: We Americans. Их продал мне задёшево троюродный брат Серёжа. Джинсы были, мягко говоря, не новые. Зато почти моего размера.

– Ничего, – ободрил меня Серёжа, – скоро найдём что-нибудь получше.

Встречаемся через полгода.

– Заезжай, есть для тебя штаны.

Заезжаю. Он протягивает мне свои джинсы Rok.

– Вот примерь. Считай, с нуля – четыре месяца всего таскал. Мне вон другие привезли.

На белом кожаном диване лежали новенькие Levi Strauss…

– Сколько? – спросил я.

– Семьдесят.

Надо было плюнуть ему в глаз и уйти. А я… Да – заплатил и взял его обноску. Мало того, угостился его сигаретой.

Следующие джинсы, Lee, я купил на барахолке, недалеко от универмага. Мерил их в общественном туалете, а продавец караулил у дверей. Джинсы оказались велики размера на три. Никаких проблем – к тому времени я свободно овладел швейной машинкой. Мог сделать двойной фирменный шов, не говоря уже о ерундовой подгонке. Затем были Super Rifle, Dakota и что-то ещё. Но те джинсы, о которых я мечтал, будто злонамеренно ускользали от меня. Наступил момент, когда я смог позволить себе Levi's и даже ездил на рынок. Однако прилавки были завалены сомнительной варёнкой. А мне хотелось классику. Винтаж. Оригинал.

После рынка я окончательно махнул рукой на это дело. Мечта уже состарилась. Она слабела и теряла вес. Я знал: ещё год-другой – и мне станет всё равно. И тут я оказал какую-то услугу школьному приятелю Ване, фарцовщику со стажем.

– Проси, что хочешь, – сказал пьяненький Ваня. – Любую шмотку. Но в разумных пределах.

– Levi's, – не задумываясь, ответил я. – Пятьсот первый. Только никаких варёнок – тёмно-синий жёсткий котон, тридцать два на тридцать. И чтобы made in где положено.

– Обижаешь, – усмехнулся Ваня.

И через неделю привёз мне новые джинсы Levi Strauss. В точности как те – у брата на диване. Я влез в них (словно там родился!) и почти не снимал четыре года. Впоследствии жена выбросила их тайком. У меня не поднималась рука.

Думается, у всякой мечты есть свой жизненный цикл. Она возникает, развивается, крепнет, иногда превращается в зависть. Если исполняется – умирает скоропостижно, с улыбкой на губах. Если нет – то от старости, с унылой гримасой на морщинистом лице. До конца с человеком остаются лишь две примитивные долгожительницы – грёзы о больших деньгах и покое. Вероятно, я удачливый человек – почти все мои мечты сбылись, притом не успев одряхлеть. История с джинсами – редкое исключение. Похоронил я всего трёх старушек. Две из них тревожат меня до сих пор. Не то чтобы тревожат, а… смущают, что ли. Хочу рассказать обо всех. Назовём их – журнал «Юность», кожаное пальто и хоккейные коньки.

* * *

Первый стих я сочинил в двадцать лет. И удивился этому, поскольку стихов не любил, да и теперь не люблю. Есть в них что-то противоестественное. Или наоборот, что-то слишком естественное – природное, дикое… Как тявканье собак на луну – им и самим вроде неохота, и знают, что глупо, а куда денешься? Я тогда учился в педагогическом институте. Учился скверно, часто прогуливал, выпивал, общался с иностранцами. Естественно, меня прессовали с обеих сторон: и дома, и в институте. Однажды я шёл в лохматом настроении под утро из гостей, бормотал под нос какие-то слова… И вдруг – понял, что сочинил стих. Стих был на тему «дайте, гады, мне свободу, как вы все достали, блин». Неожиданно процесс меня увлёк. За несколько дней я сочинил ещё с десяток стихов – о природе, погоде, кошках, а может быть, собаках, не помню. Озвучил их на какой-то пьянке, имел успех у девушек – вот она, главная цель стихотворцев! Я записался в местное литобъединение, проник в богемную тусовку. Завёл роман со студенткой филфака. Именно тогда мне в голову втемяшилась идея напечататься в журнале «Юность».

Почему именно «Юность»? Только этот журнал давал фото автора над публикацией. Кроме того, внимательно изучив годовую подшивку «Юности», я убедился, что мои тексты ничуть не хуже. К тому времени у меня накопилось две общих тетради стихов и папка рассказов. Сочинялось всё это легко и быстро, не то что теперь. Дальше можно не читать – и так ясно. Несколько лет я слал рукописи в «Юность» и аккуратно получал их назад со стандартным отказом. Объяснения причин напоминали издевательство. Одновременно я посылал рукописи в другие журналы. В двух из них мне удалось напечататься. Затем меня пригласили выступить на радио. Молодёжная газета опубликовала два моих рассказа. Но «Юность» держалась, как скала. В глубине души я понимал, что это дохлый номер. Что они просто игнорируют авторов с улицы. Тем не менее я сделал последнюю и решительную глупость. Взял наиболее удачные тексты и поехал в редакцию лично.

Два раза я встречался с Юрием Ряшенцевым и раз с Андреем Самарцевым – тогдашними консультантами журнала. Высиживал долгую очередь среди таких же, как я, идеалистов с портфелями. Ряшенцев (тот самый, который «пора-пора-порадуемся…») критиковал меня за отсутствие авторской позиции и подражание Бродскому. Я вышел от него почти счастливый. Ещё бы – подражание Бродскому! Теперь я понимаю, что интеллигентный Ряшенцев говорил это каждому забракованному автору. Что говорил Самарцев, не помню: видимо, ничего хорошего. Так как именно после разговора с ним желание напечататься в «Юности» оставило меня навсегда. Позвони сейчас главный редактор с мольбой о публикации – ей-богу, откажусь. Да и фото мне ни к чему. Какое может быть фото, если я по утрам зеркала стесняюсь?

* * *

История про пальто и того банальнее. Захотелось мне однажды кожаное пальто – нет, не после фильма про место встречи. Как-то зимой начальник попросил выгулять по Москве двух иностранцев. Кажется, это были голландцы – муж и жена. Оба упакованы в элегантные пальто из мягкой кожи. У неё – кремовое, у него – чёрное, с меховым воротником. Я, нищий аспирант в старом пуховике, выглядел рядом с этой парой довольно убого. Любому встречному было ясно, кто иностранцы и кто при них халдей. Одним словом, так захотелось кожаное пальто – хоть вешайся. И было от чего. Мои доходы позволяли купить в лучшем случае рукав. Даже о куртке смешно было мечтать. Тем не менее вскоре я стал обладателем превосходной кожаной куртки. Произошло это так.

В 1993 году меня отправили на учёбу в Мюнхен. Не за какие-то особые заслуги – просто повезло. Оказался в правильный момент рядом с нужным человеком. В Мюнхен я влюбился с первого дня и на всю жизнь. Такого уютного, стильного, изысканного города я не видел ни до, ни после. Мюнхен напомнил мне любовно отреставрированный старинный автомобиль. На рассвете улицы мылись шампунем. Городские автобусы могли заменить часы. В вокзальных сортирах, пахнущих земляникой, играла музыка Вивальди. Шикарные витрины манили… но денег опять-таки не было. Две трети моей стипендии уходили на квартплату. Общежитие дали не сразу – пришлось снимать комнату. Комната, правда, была хорошая. Рядом с университетом, большое окно, новая мебель. Хозяйка тоже оказалась ничего… по местным стандартам. В московском метро никто бы головы не повернул. Хозяйку звали Барбара. Работала она в университетской библиотеке. На работу ездила на велосипеде, даже зимой.

Меня разместили на втором этаже, напротив хозяйской спальни. Здесь же – её ванная и туалет, которыми мне пользоваться не разрешалось. Мой санузел находился этажом ниже. Это значит, если ночью приспичило, идти через холодный, тёмный коридор и вниз по крутой лестнице. Удобства со мной делили сыновья Барбары. Старший – негритёнок, от первого брака. Младший – белый, но такой же лоботряс. Его отец, Кристоф, читал у нас на курсе психологию эмоций. Барбара сказала, что развелась с ним, так как он пьяница и в нетрезвом виде опасен. В дальнейшем это подтвердилось.

Лекции Кристофа мне понравились. Я записался к нему на практику. В перерывах мы выходили на улицу. Пили кофе, курили, разговаривали на научные и всякие другие темы. Раза два сходили по пиво. Затем Кристоф пригласил меня в гости. У него в клозете я обнаружил большое цветное фото экс-супруги. Топлес. Видимо, он до сих пор любил её. Мы выпили. Потом ещё. На закуску хозяин выставил блюдо маринованных огурчиков и тазик попкорна. Под эту невразумительную еду принесённая мной «Столичная» унеслась быстрее лани. Кристоф достал из холодильника «Горбачёва» 0.75. Эге… – подумал я. – Надо бы заказать такси. Мы выпили ещё…

Неожиданно мой собеседник вырулил на тему Барбары. В смысле, каких мужиков я у неё встречал. Тут я едва ли мог ему помочь. При мне к Барбаре заходил только один человек – крепкий, седой дядька, похожий на сатирика Войновича.

– Ну и что они делали? – прищурился Кристоф.

– Чай пили, с кексом.

– А потом?

– А потом я ушёл наверх.

– Ну? А дальше?

Я почувствовал себя на допросе в гестапо.

– Да откуда я знаю? Ушёл он… Барбара ещё смеялась, говорит, богатый человек, миллионер, а кекс недоеденный унёс.

– Во тварь, – сказал Кристоф.

– Кто?

– Оба.

Он помолчал.

– А ты это… сам с ней… не пробовал?

– Нет.

– Что, не нравится?

Меня начал серьёзно тяготить этот разговор. Сцена прямо как в анекдоте. Сейчас он заорёт: «Брезгуешь, гад?!» Что бы ему ответить?…

– Не в этом, – говорю, – дело. У меня girlfriend в Москве.

– Ну и зря. Ты не знаешь, что потерял! Какая она в постели… м-м-м… Сейчас мы ещё выпьем и поедем к ней. Вместе.

– А я тут при чём?

– Она меня одного не пустит. А с тобой пустит.

– С какой стати? Я там давно не живу.

– Она при тебе не посмеет…

– Нет уж, Кристоф, – я встал, – разбирайся со своей бывшей сам. А я поехал домой.

– А на посошок?

– Ну, давай.

Дальнейшие события помню неотчётливо. На какое-то время меня сморило. Когда я пришёл в себя, Кристоф метался по комнате и орал что-то в телефонную трубку. Я догадался, что он звонит Барбаре, но кроме слова «полиция» мало что разобрал. Разговор, по крайней мере с нашей стороны, вёлся преимущественно матом. Я не знаток немецкого мата, но думаю, что по разнообразию и экспрессии он не уступает отечественному. Английский рядом с ними обоими – это детский лепет. Вдруг хозяин с криком «Шлюха!» метнул телефон в стену. Если бы он взял чуть левее, вы бы сейчас не читали этих строк. В дверях я столкнулся с двумя полицейскими. Их вызвала не Барбара, а соседи.

Я съехал от Барбары в конце ноября. Жаль, что это совпало с болезнью её кота. Кот был не кастрированный – шлялся, где вздумается, уходил и приходил, когда хотела его левая задняя. Иногда – через мою комнату. Тогда он просил меня открыть форточку, и мы немного общались. Это было единственное существо во всём городе, с которым меня не напрягал языковой барьер. Однажды кот вернулся в плачевном состоянии: исцарапанный, в крови, ухо разорвано. Барбара взяла отгул и повезла его к ветеринару. Кота подлечили, зашили ухо и выписали счёт – двести тридцать марок. Хозяйке было одинаково жалко и кота, и денег. Она даже всплакнула. Именно в этот день я получил место в общежитии. Барбара расстроилась ещё сильнее и предложила скидку в пятьдесят марок, если я останусь хотя бы ненадолго. То есть пока она не найдёт другого жильца. Я сочувствовал ей, правда. Однако деньги были мне нужны. Да и место в общаге ушло бы.

Моим соседом по комнате оказался высокий, худой юноша по имени Андреас. Трезвый, мирный. Покуривал травку. В общем – никаких проблем, кроме одной. У соседа был портативный телевизор, с утра до вечера настроенный на канал MTV. Через месяц я безошибочно ориентировался в попсе начала девяностых. До сих пор узнаю, когда слышу по радио. Подумав, я решил смириться с этой музыкой. Мне доводилось жить с такими подонками, рядом с которыми Андреас казался ангелом. Да и сам я – не подарок… Впрочем, это всё не важно. Важно, что у меня – наконец-то! – появились свободные деньги.

С очередной стипендии я поехал в Olympia Einkaufcentrum и приобрёл шикарную кожаную куртку. Не очень дорогую, но и не самую дешёвую. С пятью молниями и стоячим воротником. В этой куртке я был похож на Элвиса Пресли. Я готов был носить её даже в помещении. Кожаное пальто оставалось недосягаемым. Тут надо было копить, а я этого не умею. Зато через месяц я стал обладателем двухкассетника Panasonic и телевизора Sharp. Это был маленький телевизор, но цветной. А главное – первый в моей жизни телевизор, купленный на свои деньги. Сейчас у нас третий. Иногда я думаю, будет ли четвёртый? Ещё через месяц я купил эластиковый костюм Adidas. И кроссовки Adidas Torsion Response. Следом – несколько маек, трусов и носков Adidas. Можете смеяться, но я засыпал и просыпался в адидасе – назло всем пижонам, которым завидовал десять лет назад.

Летом я вернулся из Германии. Защитился, женился. Мы сняли однокомнатную квартиру на улице Расплетина. Я халтурил в шести местах. Жена ушла с кафедры искусствоведения и устроилась администратором в торгово-закупочную фирму. Всё равно мы едва сводили концы с концами, часто говорили об эмиграции. И вдруг – жена получила щедрый бонус. Вернее… как бы это сказать? Премировала сама себя. Всё легально, подробности опустим. Я сразу вспомнил о кожаном пальто – дело шло к зиме. Тут выяснилось, что не я один в нашей семье хочу такое пальто. Мы бросили монетку – выпало жене, что, конечно, справедливо. Мы купили его на ВДНХ. Турецкое, длинное. Матовая кожа. Сидело, как родное. Впрочем, жене всё идёт. Три года она носила его в Москве, и пять – в Веллингтоне. Выбросила только в Сиднее – температура здесь редко опускается ниже плюс пятнадцати. Наиболее холодная территория в округе – это мясной отдел супермаркета.

Супермаркет расположен прямо под нашим домом. Это очень удобно. Ещё там есть кинотеатр, два ресторана, кафе и бутики. Есть, например, магазин итальянских солнцезащитных очков китайского производства. Недавно узнал цену очков – триста восемьдесят долларов со скидкой. Я в этом магазине годами никого не видел. В одном бутике торгуют изделиями из кожи. В основном это лёгкие дамские курточки. Но есть и пальто, в том числе мужские. Проходя мимо, я всегда замедляю шаг. Я думаю о том, что вот сейчас, сию минуту, мог бы купить три кожаных пальто. Или четыре – если окончательно сойти с ума. Или хотя бы одно. Только зачем? Ну, куда я в нём пойду?

* * *

Последний, самый глубокий заныр в прошлое. Среднеподростковый возраст. Зима, вечер. Снег звучно хрустит под валенками. Темно и немного страшно. Я иду через парк – на каток. Там друзья, музыка, огни. Девочки в коротких шубках осторожно скользят на белых снегурках. Или прогуливаются небольшими группами, откуда часто доносится смех. На мальчиков они, конечно, ноль внимания. А мальчики, с клюшками и без, проносятся мимо, закладывая рискованные виражи. Особый шик – затормозить перед красивой девочкой так, чтобы лёд со свистом брызнул из-под коньков. Но можно не рассчитать и врезаться в девочку. И совершить нечто похожее на объятия. В общем, романтическая атмосфера.

Отравляла её единственная деталь – коньки. В продаже были только одни мужские коньки: странного дизайна – по щиколотку. Фекально-коричневого цвета. Их как-то обидно прозвали, не вспомню сейчас. Кататься в них было трудно, ногу не держали совсем. Друзья научили меня, как с этим бороться. Коньки покупались на размер больше. От старых валенок отрезались длинные куски плотного войлока и устанавливались в задниках коньков. Затем всё это крепилось к ноге удлинённой шнуровкой. Выходило самую малость похоже на хоккейные коньки. Особенно если прикрыть их штанами.

А ведь кое у кого были настоящие хоккейные коньки. Высокие, канадские. Например, у подающих надежды игроков хоккейной секции. Надо ли говорить, как жутко мне хотелось такие коньки? Но секция исключалась. Играл я так себе и вряд ли стал бы подающим надежды. Кроме того, в секции преобладала местная шпана.

Здесь мне снова придётся вспомнить троюродного брата Серёжу. Потому что у него были хоккейные коньки. Хотя он не имел никакого отношения к секции. У него вообще было много чего: джинсы, американские сигареты, магнитофон. Даже собака. А ещё – папа, крупный партийный босс.

Дядя Гена и мой отец учились в авиационном институте. Тогда это считалось престижным. На первом курсе оба были комсомольскими активистами. Отцу это быстро наскучило. Он углубился в науки, получил красный диплом и отбыл по распределению на завод. Гена оказался дальновиднее. Осознав разницу между авиационным инженером и партийным функционером, он энергично устремился к номенклатурным высотам. У дяди была подходящая наружность: вальяжен, кучеряв, умеренно мордаст. Он отлично смотрелся в президиуме. Складно говорил – как на партактивах, так и в застолье, был общителен, весел, беспринципен. Чего ж вам боле?… Когда мой брат вступил в годы отрочества, дядина семья имела все положенные блага. Четырёхкомнатную квартиру в центре, обкомовскую дачу на Волге, членовоз, катер… Подписку на журнал «Америка». Не говоря уже про импортные шмотки и дефицитную еду.

Я не знаю, для чего брату понадобились хоккейные коньки. Смутно припоминаю, что он и кататься-то едва умел. Может быть, именно для этого – в простых он не смог бы, точно. Коньки валялись рядом с обувной полкой. Те самые.

– Отец достал? – спросил я.

– Угум, – равнодушно кивнул Серёжа.

Есть у меня такое наблюдение, может, не совсем верное. Оно заключается в том, что бедные родственники непростительно долго соображают, кто есть кто. Богатым на это требуется значительно меньше времени. Вернее, они это знают с детства. В сноба легко превращается даже очень маленький человек. Надо только привыкнуть, что у тебя – всегда – лучшие игрушки во дворе. Был ли Серёжа снобом? Что-то мешает мне ответить «да». Я не хочу плохо говорить о брате. Он не был злым или вредным мальчиком. Он был… никаким. Учился на крепкие тройки. Не увлекался ничем, кроме фарцовки. Однажды попал на деньги. Снёс в «Букинист» несколько дорогих отцовских книг. Потом ещё раз. Когда пробелы заметили, Серёжа обвинил друзей. Всё равно дядя Гена навалял ему по первое число – так говорили. Дядя очень ценил красоту и порядок в книжных шкафах.

На те же тройки брат закончил всё тот же авиационный институт. Несколько лет протирал штаны в кабинетах. Чем-то заведовал. Чем-то торговал. Когда дядя Гена приподнялся в бизнесе, Серёжа закономерно влился в отцовскую фирму. Дальше – всё. Рассказывать нечего. Жизнь с заранее решёнными проблемами – состоялась.

Я поднял один из коньков. Он был тяжёл, элегантен и закончен. Мне казалось, что он не против сменить владельца. Я сказал:

– Поговори с отцом, а? Может, и мне такие достанет.

– Попробую, – вздохнул брат.

Последующие телефонные диалоги напоминают моё общение с журналом «Юность».

– Привет.

– Здорово.

– Ну что? Поговорил?

– O чём? Ой, извини – забыл. Сегодня поговорю.

– Как дела? Поговорил?

– Не получилось. Он в командировке, в Англии. Перезвони через неделю.

– Здорово. Ну как?

– Никак. Всё время на работе. Приходит поздно – я сплю уже…

Тогда я не понимал, что дядя Гена, скорее всего, был в запое.

– Да.

– А Серёжу можно?

– Нет таких. Не туда попали.

Чёрт! Последняя двушка съедена зря. Сколько их проглотили онемевшие от мороза автоматы?

– Поговорил?

– Поговорил.

– Ну?

– Сказал, будет заниматься. Перезвони попозже.

Однажды трубку взял дядя Гена. Он был в хорошем настроении.

– Ну ты что мне сразу-то не сказал? Это же дело пяти минут. Я завтра как раз подъеду на базу. Какой размер?

– Сорок один.

– Отлично. Позвони дня через три.

– Алло. Тётя Таня, здравствуйте. А дядя Гена дома?

– А, это ты, Макс. Не повезло тебе. На охоту уехал. Вернётся не раньше субботы.

– Добрый день. Мне бы Геннадия Валентиновича.

– Кто его спрашивает?

– Это его племянник.

– Он на совещании. А потом сразу улетает в Москву.

– Дядя Гена, здравствуйте! Я насчёт коньков.

– Каких коньков?

– Ну… м-м-м… мы же договаривались…

– А! Извини, Макс, я не забыл. Я спрашивал на базе, но пока… твоего размера нет. Придётся подождать.

Тем временем кончилась зима. Каток растаял. Я с облегчением понял, что больше не надо звонить ни Серёже, ни дяде Гене. И не звонил очень-очень долго. Можно сказать – никогда. Дядю Гену я увидел лет через двадцать, на похоронах отца. Он почти не изменился – был таким же вальяжным и некстати жизнерадостным. Особенно на поминках, хотя выпил не слишком много. Я поделился этим наблюдением с матерью. Мама не любила дядю Гену. Она сказала, что дядя явился на похороны, уже крепко выпивши. Я сомневался в этом. Позже я узнал, что дяде к тому времени поставили диагноз. Думаю, его поведение было своеобразным плевком в ту бездну, которая готовилась сожрать его вслед за моим отцом.

Через год дядя Гена умирал от рака печени. Когда его в очередной раз навестили друзья, дядя попросил коньяку. Друзья подумали, что он бредит. Алкоголь в его положении означал немедленную смерть. Но дядя сказал: «Я всю жизнь прожил весело… и как хотел. Дайте мне умереть весело. Так, как я хочу». Ему принесли коньяку. Дядя Гена выпил и очень быстро умер. Оставив наследнику строительную компанию, ресторан, две квартиры и какие-то земельные угодья.

Зимой 2003 года мы прилетели в Россию навестить близких. Через несколько дней позвонил брат Серёжа. Я не ожидал его звонка, говорить нам было не о чем. Но он просил встретиться, обещал какой-то сюрприз. И я согласился. Увидев громадный серебристый «Лексус» у подъезда, я начал догадываться, зачем брат настаивал на встрече.

Наверное, я огорчил Серёжу. Ни его машина, ни его загородная вилла не произвели на меня должного впечатления. Вдобавок я не притворялся – а это всегда заметно. Все современные машины для меня более-менее одинаковые. Старинные – другое дело. У тех есть лицо, характер. А эти… блестящие металлические ящики на колёсах. Ездит – и ладно. Ну, какая разница, за сколько секунд она разгоняется до ста километров в час? И сколько там подушек безопасности… Хотя, если вдуматься, не обратно ли пропорциональны эти величины?

Жена считает, что я равнодушен к автомобилям потому, что не вожу сам. Водитель в нашей семье – она. Соответственно, у неё более продвинутый взгляд на это дело. Однажды нас хамски подрезал «Порш» (я не знал, что это «Порш»). За рулём – молодой китаец. Жена проворно высунула пальчик из окна, а потом говорит: «Ты заметил, что на поршах ездят одни паршивцы?» И чуть помедлив: «А на мерсах одни мерзавцы».

Серёжа превратился в точную копию отца – если бы фото дяди Гены слегка растянуть по горизонтали. Он много шутил и смеялся. Зубы его явно требовали ремонта.

– Ты что ходишь, как бармалей? – спросил я брата. – Поставил бы фарфор. Деньги же есть.

– Боюсь, – ответил он не сразу. – Понимаешь, у меня две этих… как его… фобии. Зубные врачи и самолёты. Вот такая хрень. Я по жизни никого не боюсь. Ни ментов, ни бандитов. Ни налоговой. А как подумаю об этом кресле – дрожит всё внутри. Самому противно. Я уж и к психологам ходил, и к гипнотизёру.

– А под наркозом?

– Да говорю же тебе – в кабинет в этот зайти не могу! Ноги подгибаются.

– А с самолётами что?

– Та же история.

– То есть ни в Америку, ни в Европу?

– В Европу можно поездом. Но мне это как-то… без надобности. Нас и здесь хорошо кормят.

Между тем скопления высоток за окном быстро редели, оголяя пейзаж. Мы вынеслись за город, в чуть облагороженную снегом тоску средней полосы.

– Сергей, а куда мы едем? – спросила моя жена.

– А-а! Это сюрприз! Ну ладно, скажу. Я ведь недавно дом закончил. Вы – первые гости.

Меня умиляет, когда знакомые полуновые русские говорят, изнемогая от самоуважения: «А я тут, знаешь, дом построил в Подмосковье». Да ты два кирпича в руках не удержишь. Построил он.

– Ерунда осталась, – продолжал Серёжа. – Бассейн и сауна пока не готовы. Воду ещё не пустили. Но камин работает. Через полчаса увидите.

Приехали. Видим: торчит в заснеженном поле строение – убедительное, как мавзолей. Поодаль ещё несколько таких же. Трёхметровый забор. Из загона нас громко поприветствовали две овчарки. «На ночь выпускаем, – объяснил Серёжа. – Не сами, конечно. Специальный человек приходит…» Я поискал глазами колючую проволоку, но заметил только камеры слежения. Брат устроил нам обстоятельную экскурсию по пустому дому. Рассказывал, что у него где будет и как он здесь всё классно оборудует. Наконец его жена позвала обедать. Мы помянули моего отца и дядю Гену. Затем, уже у камина, пили за дедушек и бабушек и ещё за какую-то родню. Перед сном мы с братом долго обнимались, значит, родственников вспомнили немало. Утром он довёз нас до тёщиного дома. В дороге Серёжа был немногословен и хмур. Видимо, обиделся за свой дом и машину. Я тоже молчал и всё думал, как бы объяснить ему, что я… изменился. И рад этому. Что его джинсы и коньки – тогда – значили для меня стократно больше, чем вся его движимость и недвижимость сейчас.

Мы попрощались, и брат уехал. Через дорогу я увидел спортивный магазин.

– Давай зайдём, – сказал я жене.

– Зачем?

– Хочу кое-что посмотреть.

Я безошибочно выявил нужный отдел. На дисплее стояли пять или шесть пар хоккейных коньков. Разных цветов и моделей. Казалось, они смеялись надо мной. Я смотрел на них около минуты. Совершил неудачную попытку заговорить. Жена всё поняла. Она взяла меня под руку, и мы пошли домой.

Несколько строк вместо эпилога. В получасе езды от нас находится городок Кантербери. Там есть крытый стадион с искусственным льдом. Каток. И наверняка дают напрокат хоккейные коньки. Я собираюсь туда пятый год, но всё не решаюсь отчего-то. Нет, не отчего-то. Я боюсь, что разучился кататься – вот отчего. Ладно, допишу этот рассказ и поеду. Сразу… Как только совсем заживёт колено.

Вдова Игоря Северянина

Мне трудно вспомнить, когда в нашем доме появился томик Игоря Северянина. Карманного формата, в белой суперобложке. Единственный, изданный в советское время. Вроде бы я оканчивал школу, а может, учился на первом курсе. Но точно знаю, как он появился. Отец привёз его с книжного рынка. В юности отец любил стихи Евтушенко. Затем разочаровался в нём и увлёкся жутко дефицитными поэтами серебряного века. Нашу библиотеку украсили книги Пастернака, Мандельштама, Хлебникова и так далее. Пастернак меня заинтересовал, хотя большинство его стихов я не понял. Мандельштам показался немного сумасшедшим. Хлебников – на всю голову.

Надо сказать, что в поэзии я тогда не разбирался ни черта. Как, впрочем, и сейчас. Думаю, что изначально это была защитная реакция на школьные уроки литературы. Навязанные, тщательно разжёванные произведения, чтение «с выражением» стихов у доски… Сочинение на тему «Вольнолюбивая лирика Пушкина»… До сих пор морщит. По учебникам выходило так, что все известные авторы, творившие до эпохи соцреализма, неустанно боролись с режимом. Правда, не все твёрдо об этом знали. Вот, например, Блок – долгое время заблуждался. Сочинял всякую чепуху о незнакомках и прекрасных дамах. Но впоследствии одумался и написал о матросах, бодро шагающих на революционный промысел. То есть экспроприировать экспроприаторов. А в финале выясняется, что промысел-то Божий.

У меня всегда было подозрение, что это сочинил не Блок. А кто-то другой. Например, Асеев или Придворов. Блока же вынудили признать авторство. А если и сам, то не без помощи тов. маузера у затылка. Не в буквальном смысле, нет, это вряд ли. У тогдашней власти хватало других методов управления вдохновением. А что если этим текстом, совершенно для него чужим, Блок пытался намекнуть: мол, всё не так, ребята?…

Северянина школьная программа игнорировала без всяких затей. И далеко не его одного. Но хорошая компания здесь – слабое утешение. Мог ли думать «король поэтов», что для целого поколения несостоявшихся читателей он останется автором единственной эпатажной строки? Как и многие, я знал её – но и только. Мне было интересно увидеть весь стих. И другие тоже. Открыв белый сборник наугад, я прочёл: «В дни пред паденьем Петербурга, в дни пред всемирною войной, случайно книжка Эренбурга купилась где-то как-то мной».

Купилась… А ведь классная находка. Убеждает в такой случайности покупки, которая сродни безличности. Книга сама запрыгнула в карман. Я дочитал стих и открыл ещё один: «Четырёхместная коляска (полурыдван – полуковчег) катилась по дороге тряско, везя пять взрослых человек…»

Ничего особенного. Но финал…

«Вам не встречалась та коляска, скажите, будьте так добры?»

Несложный, изящный приём заставляет вообразить, у в и д е т ь коляску. Потому что на такой вопрос хочется ответить «да». Я понял, что буду читать эту книгу с самого начала. Вначале была фотография. На меня смотрел немолодой человек с артистичным, удлинённым лицом, чуть похожий на Питера О'Тула. Он казался бы высокомерным, если бы не усталые, печальные глаза. Концертный костюм. В руке дымится папироса. Игорь Северянин напоминал актёра, только что отыгравшего спектакль. На полпути от роли к себе.

В его стихах отчётливо видны маска и лицо. Эксцентричный вызов и бесхитростная незащищённость. И ещё самоирония – вернейший признак ума. Не буду развивать эту тему – ей посвящены десятки статей. Но вот что интересно: меня всю жизнь тянуло к подобным людям. Все мои лучшие друзья такие. Думаю, мы с Игорем нашли бы общий язык, забрось меня кто-нибудь в «дни пред всемирною войной». Или его сюда.

В предисловии меня заинтриговал один момент. Автор сообщал, что вдова поэта, Вера Борисовна, живёт в Таллине, на улице Ярве, очень уединённо. Ей за восемьдесят лет. Я запомнил имя, отчество и улицу. Ведь существовала – пусть чисто теоретическая – возможность увидеть человека, близкого Игорю Северянину! В этой идее скрывался некий магнетический временной парадокс. Киношный фокус, типа назад в прошлое. И тем не менее…

Белая книжка обосновалась на моей тумбочке. Многие стихи легко запомнились наизусть. Нередко я с успехом декламировал их в разных компаниях, выдавая за свои. На случай разоблачения заготовил какую-то шутку. Разоблачение, однако, запаздывало. В те годы я и сам пытался сочинять. Пробовал – и не раз – имитировать Северянина. Получалась дрянь, фанера. Подделка без куража. Я отказался от этой затеи. Кроме того, мои стихи тоже нравились знакомым. Два из них опубликовала институтская многотиражка. Вскоре после этого ко мне обратился сокурсник Миша. Активист, неизменный организатор всяких факультетских капустников.

– Мы готовимся к студвесне. Может, прочтёшь что-нибудь своё? Это будет оригинальный номер.

– Можно, – говорю, – но ты мне достанешь бабочку.

– Какую бабочку?

– Ясно, не ту, которая летает. А ту, которую на шее носят.

– Зачем?

– Да так, повыделываться (я сказал менее приличное слово). Хочу стихи читать в бабочке.

Миша секунду подумал.

– Ну, хорошо, найдём тебе бабочку.

Утром, в день выступления, мы с друзьями халтурили на овощебазе. То ли погружали, то ли разгружали какую-то гниль. Заработанную двадцатку решили вечером пропить. Тем более что после концерта намечалась дискотека. Я жил далеко от института. Пока нарядился и доехал, студвесна уже началась.

Миновав открытые двери актового зала (волнующий шум, музыка, смех…), я устремился в туалет. Приятели были в сборе. Вмиг набулькали мне штрафничок. Дали сигарету. В туалет заглянул Миша.

– Ты готов? Твоё выступление через десять минут.

– Я родился готовым.

– Ага, я вижу, – Миша заметил пустой стакан в моей руке. – Ты это… без эксцессов. Всё начальство в первом ряду. На – вот тебе, и не забудь вернуть.

Он протянул мне чёрную велюровую бабочку на резинке. Я ловко просунул в неё голову, не выпуская сигареты изо рта. Заправил резинку под воротник. Друзья реагировали скептически.

– Хэ! Пижон, бля, – усмехнулся Валера.

– На халдея похож, – заметил Слава.

– Сними и не позорься, – добавил Веня.

– Что б вы понимали, темнота… – я подошёл к зеркалу, но увидел там не себя. На секунду в мутной глубине возник кто-то другой. Удлинённый овал лица, грустные глаза… Вдруг я понял, чьи стихи буду читать сегодня. Бабочка всё решила. Я накатил ещё сотку для храбрости и поспешил за кулисы.

Со сцены уже бубнили о многообразии факультетских талантов и… бла-бла-бла… студент третьего курса Макс Неволошин прочтёт свои стихи. Поприветствуем. Я сильно пожалел, что ввязался в это дело. Выходить на сцену расхотелось до тошноты. Но было поздно. Микрофон шагнул мне навстречу, стараясь держаться прямо и естественно. Зал – отсюда он казался бескрайним – преисполнился нездоровым энтузиазмом. Я знал, что моя яркая индивидуальность тут ни при чём. Просто на инязе нехватка мальчиков. Любой чудила в штанах так или иначе популярен.

Я приглушил аудиторию ладонью. И произнёс нарочно тихим голосом, чуть запинаясь, будто раздумывая над каждой фразой. Будто сочиняя прямо здесь, на ходу:

В академии поэзии…

в озерзамке беломраморном…

ежегодно… мая первого… фиолетовый концерт…

Пугающая тишина в зале. Казалось, её можно потрогать. Слова были единственной защитой.

…посвящённый… вешним сумеркам, посвящённый девам траурным…

Тут – газеллы и рапсодии, тут – и глина, и мольберт.

Левую руку я зафиксировал в кармане брюк. Жестикулировать обеими руками – это вульгарно. А правой рисовал в воздухе замок с длинной террасой, его эластичное подобие в зеленоватой воде… Английский парк, беседки, солнечные зонты. Контрастные тени на газонах. Красивые, беззаботные люди, стихи, флирт… Эфемерный праздник богемной тусовки, где все талантливы, навеселе и влюблены друг в друга. К четвёртой строфе мой голос возвысился и окреп. Я по-эстрадному растягивал гласные, даже слегка подвывал в нужных местах.

Гости ходят кулуарами-и… возлежа-ат на софном бархате-и,

пьют вино, вдыхают лилии-и, це-епят звенья пахитос…

Тут я выхватил из пустоты невидимый фужер и крикнул в зал:

Проклинайте, люди трезвые! Громче, злей, вороны, каркайте!

Я – как ректор академии —

Пью… за озерзамок… тост!

Бессильно выпустил из руки «фужер» – он «разбился» о сцену. Театрально поклонился, меня слегка качнуло. Зал аплодировал, как ненормальный. Декан и трое заведующих кафедрами недобро смотрели из партера. С галёрки крикнули: «Максик, а ещё?» Я кивнул, вытер пот со лба. Платочек – важная деталь – был извлечён из нагрудного кармана пиджака. И – на втором дыхании прочёл, вернее пропел, «Клуб дам»:

Я – в комфорта-абельной карете-е, на эллипси-ических рессо-орах…

Страх разом отпустил меня. Нахлынула эйфория, почти левитация. Я чувствовал себя Северяниным на сцене Политехнического. В чём его секрет, откуда его гипноз? Ведь он издевался над ними, глумился, передразнивал. А они ему хлопали. И сейчас будут хлопать. Будут.

В понедельник меня вызвали к декану. Это был спокойный, правильный мужик. На факультете его уважали.

– Неволошин, вы опять за своё? – сказал декан. – Я объявляю вам выговор. Ещё два, – он изобразил пальцами букву «V», – и будем ставить вопрос о вашем отчислении.

– За что? – спросил я.

– Что «за что»?

– За что выговор?

– За появление в нетрезвом виде на общественном мероприятии. Это официальная версия.

– А неофициальная?

– А неофициальная, – декан усмехнулся, – за плагиат. Будете возражать?

– Нет.

– Ну, свободны тогда. Кстати, стихи хорошие. Надо бы перечитать.

Летом следующего года с компанией друзей-туристов я отправился в Прибалтику. Маршрут был такой. Неделю идём на байдарках по речке Гауя. Затем несколько дней живём в Риге у чьей-то тёти. Она показывает нам город и окрестности. Потом на один день едем в Таллин. И оттуда – домой.

Байдарочный поход вышел так себе. Спокойная река, открыточного типа пейзаж. Разрешённые стоянки обозначены не только на карте, но и по берегам. На трёх языках. Наверх ведёт деревянная лестница. Поднимешься – опять указатели. Вот – место для палаток. Вот – кострище со всем инвентарём. Поленница дров под навесом. Эти дрова умилили меня, как мало что в жизни. (Помню, взбирались на какую-то гору в Альпах. Лезли полдня. Забрались, а на вершине – будка: телефон-автомат. Вот такое же примерно чувство.) Даже стрелка с надписью «Туалет» произвела меньшее впечатление. Интересно, думаю, есть ли там биде?

Вспомнился другой поход, уральская речка Зилим. Бешеное течение, пороги – как по винтовой лестнице съезжаешь на заднице. Клеились чуть не ежедневно. Однажды перевернулись, утопили часть еды, все сигареты и водку. Сигареты, завязанные в целлофановый пакет, мгновенно унесло течением. Бутылки побились о камни. А до ближайшего села пять дней ходу. Вот это я понимаю – экстрим. В том же походе сидим как-то вечером у костра. Вдруг – мягкий перестук копыт… человек на лошади. Лесник. «Ребята, – говорит, – вы тут, случайно, медведя не видели?…»

Добрались по реке до какой-то станции, упаковали байдарки. Отправили багажом домой, а сами – в Ригу. С досадой сознаюсь, что ни Риги, ни Таллина отчётливо не помню. Слишком давняя это история, почти как чужая жизнь. Кроме того, много сходных городов перекрыли, затёрли впечатление. Оно слилось в единый имидж отполированной глазами туристов средневековой Европы. Собор, площадь, булыжная мостовая. Отары экскурсантов, щелчки фотокамер. Голуби, флюгеры. Или флюгера. В Риге, ещё на вокзале, поразило обилие рискованно одетых, вернее недоодетых, девиц. На одной было платье – как из рыбацкой сети. На крупную рыбу. Мы чуть шеи не свернули.

Ещё вспоминаю, шли по тихой нарядной улочке. Весёлые, недавно отреставрированные дома пастельных тонов. А из открытых подъездов нещадно разит кошками… В первый вечер курили на балконе. Слышим, внизу надвигается ор. Идут человек двести молодых парней с факелами и транспарантами. И скандируют: «Ака-пана-фон! Ака-пана-фон!» На латышском, что ли? – думаю. Но через минуту понял: «Оккупанты – вон». Мы быстро зашли в квартиру. И задёрнули шторы.

Тётя, которая нас приютила, имела отношение к кино. Поэтому её экскурсия вышла своеобразной. Например, она указывала на приземистое здание с колоннами и спрашивала:

– Ну?… Узнаёте?

– ?

– Рейхсканцелярия. «Семнадцать мгновений весны»!

– Но оно там высокое…

– Элементарно. Снимали вот отсюда, с левого нижнего угла.

Затем она показала нам «Цветочную» улицу. Окно, из которого выпал несчастный профессор Плейшнер. Зоомагазин, откуда старичок-продавец всё это наблюдал. Магазин оказался на той же стороне улицы, а не на противоположной, как в фильме. Кажется, там на самом деле ресторан. Следующую достопримечательность я узнал без помощи киношной тёти – «Бейкер-стрит, 221-б». Год назад, в Лондоне, мне довелось пройтись по настоящей Бейкер-стрит. Я испытал сложное чувство. Во-первых, разочарование от убогости оригинала. Во-вторых, гордость, потому что наша Бейкер-стрит лучше в разы.

Таллин, особенно старый центр, напомнил шахматный город из забытого детского фильма. Мы прослушали какую-то экскурсию. Когда группа разошлась, я обратился к девушке-экскурсоводу:

– Скажите, как добраться до кладбища Александра Невского?

– Очень просто. Трамвай за углом. Семь остановок. Или восемь… – спросите там у кого-нибудь.

– И потом до улицы Ярве…

– От кладбища можно дойти пешком.

– А правда, что на этой улице живёт вдова Игоря Северянина? Может, случайно, знаете адрес?

– Чей?

– Ну, как же… Вера Борисовна, вдова знаменитого поэта.

– Первый раз слышу, извините.

Ответ неприятно удивил. Но не обескуражил. Главное, добраться до улицы Ярве, там Вера Борисовна наверняка – местная знаменитость. Друзья отдали мне карту и направились в пивбар. У входа на кладбище я купил пять роз. Две – на могилу, и три – вдове. Могилу разыскал легко. Слева от главной аллеи, четвёртый поворот, так сказали бабушки-цветочницы. Скромное надгробие, чёрная изгородь, плита с ожидаемым двустишием. Я постоял немного. Вспомнил обрывки стихов. Это было у моря, где ажурная пена… В парке плакала девочка… Друзья, но если в день убийственный падёт последний исполин… Положил розы и ушёл. Никаких особых чувств не возникло. Разве что ощущение выполненного долга.

Мысленно я уже стоял перед дверью вдовы. Картинки, одна банальнее другой, вертелись в голове. Велосипедное треньканье антикварного звонка… На пороге очень старая и очень красивая женщина. Ведь у Игоря Северянина не могло быть некрасивой жены. Без удивления берёт цветы. Приглашает войти. В квартире герметично пахнет древней мебелью и книгами. Прелостью (прелестью?) остановившегося времени. Тиканье ходиков акцентирует это, как исключение, оттеняющее правило. Хозяйка предлагает чаю. Достаёт из шкафа альбом с жёлто-серыми, в трещинах фотографиями…

Улица Ярве оказалась вполне заурядной. Типичная пригородная улица. А чего я, собственно, ждал? И с какой стати возомнил, что легко узнаю нужный дом? Нет, интуиция предательски молчала. Напрасно я всматривался в безликие двух-, трёхэтажные здания, куцые палисадники, дворы. В пенсионеров на лавочках.

С них-то я и начал опрос. На обратном пути говорил уже со всеми, без разбора. Некоторые люди искренне хотели помочь. Например, спрашивали, как фамилия Веры Борисовны или как она выглядит. Другие настороженно качали головами. Третьи бормотали что-то в сторону по-эстонски. Скорее всего: «Не знаю». А может: «Пошёл на хрен». Двинувшись по улице в третий раз (она была короткая), я заметил несколько подозрительных взглядов.

Ноги признали фиаско раньше головы. Через полчаса бесцельной ходьбы я упёрся в железную дорогу. Невдалеке виднелась станция. Добрёл до ближайшей лавочки. Сел, закурил. Посмотрел на глупые красные цветы. Я устал. Остановившаяся электричка выпустила толпу пассажиров. Я заметил интересную блондинку в розовом сарафане. Поднялся навстречу. Протянул цветы.

– Возьмите. Это вам.

– Мне? Зачем?… А, понимаю. К вам, наверное, девушка не пришла.

Удивлённые глаза. Премилый замшевый акцент.

– Скорее, бабушка.

– Бабушка?

– Шучу. Не в этом дело. Возьмите, пожалуйста. В другое время я бы… ну… Просто у меня скоро поезд.

Блондинка улыбнулась. Взяла розы и ушла, не оглядываясь. Я вздохнул. И отправился искать центральный вокзал.

Сочиняя этот рассказ, я нашёл в Интернете Веру Борисовну – её архив, письма, дневники. Воспоминания о ней. Она умерла в 1990-м, прожив восемьдесят семь лет. То есть, когда я разыскивал её в Таллине, ей было восемьдесят два. Она и правда красивая. А какая ещё у Игоря Северянина могла быть жена.

Кризис среднего

Годам к сорока шести – как всегда с опозданием – я догадался о значении нелепой фразы «кризис среднего возраста». Это когда внезапно понимаешь, что большая часть твоей жизни ушла в никуда. Истрачена как-то не так. Совсем не так радостно и крупно, как виделось из лопоухой юности. Ещё противнее, что вот этот куцый остаток тебя – драгоценного, неповторимого – быстренько утекает в ту же сточную трубу. А на финише – уже рядом – немощь, казённая пижама и траурно звучащие диагнозы. И все эти фразы о том, что когда-нибудь мы станем жить лучше, просторнее, богаче. Бросим работать, купим дом на тёплом океане. Когда-нибудь мы вылечим печень, целлюлит, геморрой. Поставим новые зубы. И – в круиз вокруг света. Что всё это – ложь непонятно кому. Что «когда-нибудь» уже не будет. Есть только очень проблемное «сейчас».

От такого убойного инсайта людей тянет на всякие глупости. Одни кидаются в разорительные объятия молодых и длинноногих. Другие банально спиваются. Третьи совмещают первое и второе. Потом разводятся, судятся, делят остатки имущества. Кто-то прячется в секты, монастыри. Кто-то находит диковинное хобби вроде резьбы по фруктам или покраски собак. Надо ли говорить, что всё это бесполезно. Я – человек ленивый, то есть предпочитающий думать. Я думаю о том, почему всё так несправедливо вышло. Кто виноват. Ну и, соответственно, что делать.

Пять дней в неделю я вынужден ездить на работу. Полтора часа в один конец. Итого одиннадцать часов в сутки – лучшее, дневное время – я провожу в бетонных или железных коробках рядом с непонятными, чужими людьми. И я им такой же чужой. Хотя, с точки зрения физики, мы довольно близки. Годами бок о бок зарабатываем на еду, счета, налоги. На помещения для сна. Это ли не парадокс? Пять дней в неделю мы с женой встречаемся только за ужином и в кровати. Оба усталые как собаки. Я всё чаще опасаюсь помереть, не насмотревшись на неё как следует. Чтобы подольше быть вместе, мы часто хвораем. В последнее время – по-настоящему.

Нет, кого-то эта ситуация очень устраивает. Таких мало, но они есть. Наш замначальника приходит в офис раньше всех. Никто не знает, когда. И когда уходит – тоже никто не знает. Не говоря уже о том, чем он, собственно, занимается. Поначалу я думал, что он – трудоголик. Потом выяснилось – у него дома три бандита среднеподросткового возраста. И жена, у которой от их воспитания характер не улучшается. Он на работе отдыхает. Для него выходные – каторга, праздники – гибель. Он бы сутками работал. Ладно, ему хорошо, а мы-то как?

Парадокс – думаю я, заполняя очередную налоговую декларацию. Или откладывая Daily Telegraph и глядя в окно на ползущий назад, уставший от самого себя ландшафт. Daily Telegraph – единственная газета, которую я читаю. Она наименее политкорректная, а главное – систематически ругает правительство, кто бы ни был у власти. Вот что я прочёл.

1. Наша страна купила у американцев двадцать реактивных истребителей-бомбардировщиков. Сто миллионов долларов штука. Невероятная скорость и точность бомбометания. Лётчики потирают руки от нетерпения – им хочется испытать боевые машины в действии. А мне хочется спросить: кого планируем истреблять? В кого метать бомбы? В террористов? Тут у нас еле-еле одного разыскали за десять лет. Как это: везде есть террористы, а у нас нет? Непорядок. Особенно если учесть, что этот, которого изловили, впоследствии оказался ни при чём.

2. Италия цепенеет от наплыва беженцев из Северной Африки. Беженцы, судя по фото, в основном мужики призывного возраста. Прибыло уже сорок тысяч. И все требуют калорийного питания, спортивного инвентаря, бытовых удобств и сигарет. В Австралии та же беда – плывут нелегалы из Ирана-Афганистана транзитом через Индонезию. Чуть не ежедневно прибывает корыто, а в нём пятьдесят-восемьдесят пассажиров. Женщин, стариков, детей – мало. Большинство – крепкие, подтянутые ребята. Все как один – без документов (утонули/сгорели документы), зато лица небритые и решительные. Требуют горячего питания, желательно разнообразного, хороших бытовых условий, спортинвентаря, медобслуживания и доступа в Интернет. А также адвокатов на случай шального вердикта о депортации. И поскорее беженскую визу. И пособие. На этих ребят уходят сумасшедшие деньги. Наши деньги. Изъятые у нас в виде налогов. Которые вроде бы изымаются для нашей пользы. Никто, однако, не спросил, хотим ли мы вкусно кормить этих «гостей» и их стремительно растущее потомство. Защитить границы правительство не способно. С другой стороны, на то они и лейбористы – это ж их будущий электорат плывёт.

3. В Англии четыре дня погромы. Подростки жгут автомобили, дома, грабят магазины. Полиция бессильна. Есть убитые и раненые. Ущерб превышает двести миллионов фунтов стерлингов. Кто будет возмещать? Страховые компании? Правительство? Да, но у кого они возьмут деньги? Хороший вопрос. Двое суток пресса и ТV аккуратно уклоняются от идентификации мерзавцев. Но не моя любимая газета. Там в первый же день – их фото крупным планом. Где я видел эти необитаемые глаза и решительные лица? Ба – да это те самые, которые… Вернее, это их дети. Они родились в правильном месте. Тут можно бездельничать и получать велфэр. Ночами быковать, орать, ржать на улицах. Днём отсыпаться, ходить в качалку, смотреть плоский телек. Если телека нет, можно разбить витрину и унести его. А горбатиться каждый день – это для убогих типа нас с вами.

4. И последнее. Раздел «Шоу-бизнес». По данным журнала Forbes, в прошлом финансовом году Леонардо Ди Каприо стал наиболее высокооплачиваемым актёром Голливуда. Его гонорары составили семьдесят семь миллионов долларов. Леонардо серьёзно обошёл прошлогоднего чемпиона Джонни Деппа. Бедняга Джонни получил всего пятьдесят миллионов. Здесь же. У пятилетней дочери Тома Круза день рождения. Родители подарили ей кукольный домик в н а т у р а л ь н у ю величину. Теперь девочке есть где хранить свой гардероб и тридцать семь пар модельной обуви.

Абсурд, происходящий даже в благополучных странах, говорит о том, что человечество развивается крайне медленно. Как дебильный ребёнок. Конечно, есть умные люди и даже очень. Мне в жизни посчастливилось знать десятерых. Точнее, одиннадцать – чуть себя не забыл. Но их число настолько мало, что в статистическом выражении оно приближается к нулю. Если бы умных людей было много, человечество давно бы поняло одну несложную вещь. Работяги, которые ишачат по восемь часов полную неделю – это его главная ценность. Те самые, которые, как робинзоны, мечтают о пятнице и знают, что их даже отпуск не спасёт. А не те, которые торгуют акциями, воюют непонятно за что, произносят чепуху с трибун, гоняют мяч или ломаются перед кинокамерой.

Представим: всеобщая забастовка в Голливуде. Или: теннисисты бойкотировали Уимболдон. Об этом будет много шума, но кто реально пострадает? Никто. А если забастуют уборщики мусора? Водители автобусов? Или, не дай Бог, медсёстры? Я понимаю, что звучу наивно, но разве не в силах мировое сообщество уменьшить их (нашу) рабочую неделю хотя бы на день? А рабочий день – хотя бы на час. В силах. В том-то и дело, что в силах. Если бы не транжирить попусту ресурсы и налоги.

Например, хорошо бы отказаться от военных расходов. Напрочь, совсем. Всем договориться, назначить годичный срок, и – отказаться. Естественно, упраздняются армии, военные училища и оборонная наука. Миллионы здоровых, трудоспособных людей прекращают висеть на шее налогоплательщиков, осваивают гражданские специальности и… Ура! Рабочая неделя становится четырёхдневной. А рабочий день – шестичасовым.

А сколько пользы могли бы принести учёные, которые сейчас изобретают, как хитрее замочить нас с вами. Вот бы эти светлые головушки занять чем-нибудь толковым, хоть медициной. Ведь она в первобытном состоянии. Эх, если б туда – военные бюджеты да мозги! Сколько проблем можно решить! Продление человеческой жизни до 150–200 лет. Быстрое и лёгкое (достаточно одной таблетки) излечение рака и прочих трудноизлечимых недугов. Изобретение безвредных сигарет, алкоголя и наркотиков. Последние немедленно поступают в продажу. Отказ от допотопных протезов и имплантатов. Все удалённые органы вырастают из самого человека, как хвост у ящерицы или акульи зубы. Наконец, устраняется проблема тяжёлой беременности и родов. Хватит этого варварства, довольно издеваться над слабым полом! Зачатый эмбрион идеально развивается в пробирке. Ему играют Моцарта и внушают правила личной гигиены. В это время мамаша наслаждается полноценной жизнью – без растущего живота, тошноты и страха. По истечении девяти месяцев счастливым родителям вручают чадо с хорошим сном и аппетитом. Которое на второй день просится на горшок.

Предвижу возражение. Как быть с особо воинственными индивидами и даже целыми народцами? Кто от них защитит – без армии? Ответ такой: их надо изолировать. Не воевать с ними – их победить нельзя. Не играть в мультикультурализм, не перевоспитывать, не навязывать своих ценностей. Мало они подтирались этими ценностями?… Нет. Полнейшая изоляция – территориальная и экономическая блокада. Самолёты и корабли отобрать. Границы усилить, чтоб мышь не проскочила. Пограничные войска, так и быть, сохраним на время. А тем, которые уже проникли сюда, объявить жёсткое условие. Малейшее проявление агрессии – и сразу депортация на историческую родину. Без всяких разбирательств. За год, оставшийся до нашего разоружения, они там – внутри этих территорий – умело друг друга ликвидируют. Им ведь безразлично, кого резать, главное – процесс.

Похоже на Нью-Васюки? То ли ещё будет.

Известно, что в более-менее пристойных государствах четверть работающего населения кормит три четверти иждивенцев. Если не считать больных, пенсионеров и детей, то неработающих – явных и скрытых – останется где-то две трети. Две трети молодых, здоровых граждан, которые по разным причинам ни черта не делают. При этом регулярно едят, пьют, где-то спят – и ни малейшей озабоченности на лицах. Наоборот, многие выглядят очень бодро. Значительно бодрее нас с вами. Я тут недавно остался дома на больничном и вышел в город за пивом. Понедельник, одиннадцать утра. Полные улицы беспечного народа. В магазинах не протолкнуться, в ресторанах – аншлаг. Допустим, кто-то из них туристы. Другие в отпуске или работают на полставки. Но не вся же эта толпа. В барах весело шумит спортивный тотализатор, пиво льётся рекой. Фитнес-центры забиты… нетрудно догадаться, кем. На пляже – ступить некуда – мигом отдавишь лапу какому-нибудь загорелому бездельнику.

А ведь большинство этих любителей солнца живут на пособие. Которое опять-таки берётся из налогов. То есть мы горбатимся, чтобы они валялись на пляже. Вывод – их необходимо трудоустроить. Всех. Не могут найти работу – пусть трудятся там, где нужны люди. Мусор убирать вдоль железной дороги – полно вакансий. И язык иностранный не обязателен. Пособия оставить только больным и инвалидам. И тщательнее проверять. Остальных тунеядцев всех поголовно – на работу. За счёт этого пополнения совокупная рабочая неделя уменьшается до трёх дней. А рабочий день – до пяти часов.

О сверхдоходах. Я не агитирую за то, чтобы всё отнять и поделить. Это мы уже проходили. Это тупик. Зайдём с другого боку. Леонардо Ди Каприо за более-менее удачное кривляние на съёмочной площадке имеет семьдесят семь миллионов долларов в год. Я нарочно не сказал «зарабатывает». Таких денег заработать невозможно. Санитарка в госпитале, которая меняет больным памперсы и выносит за ними какашки, зарабатывает в две тысячи раз меньше. Значит ли это, что игра Ди Каприо в две тысячи раз ценнее для общества, чем труд санитарки? Что он в две тысячи раз нужнее людям – мне, вам?

Те, кто лежал в больнице, знают правильный ответ. Особенно если в неходячем состоянии. Мне, допустим, Леонардо до фонаря, хоть больному, хоть здоровому. А санитарка… Однажды был случай: кровь у меня пошла ночью. Сильно. Еле до кнопки дотянулся, а понять, надавил ли, не могу. Вот когда стало ясно, что ценнее санитарки нету в мире человека. Отсюда предложение. Гражданам со сверхдоходами оставить по лимону баксов в год. Остальное забирать в налоги.

На что Леонардо Ди Каприо истратит семьдесят семь миллионов? Купит ещё одну яхту? Замок? Остров? Трахнет ещё сто фотомоделей? Так они задаром в очередь встанут и сами приплатят. Не надо одному человеку столько денег. Это неприлично. Гораздо честнее и достойнее заплатить налог, который я предложил. И можно повысить оклад целому госпиталю. Увеличить штат, сократить всем рабочий день. А если подтянутся Депп с Крузом – и на три больницы хватит. Ну, а если все – дружно – кто имеет сверх лимона в год (таких немало)… Поживее заполняем декларации, господа! Человечество устало. Оно согласно работать максимум пару дней в неделю. По четыре часа в день.

Небольшое отступление от темы. У меня есть виртуальные знакомые, опубликовавшие двадцать-тридцать рассказов. А есть, у которых двести-триста. Иногда неплохие. И авторы, судя по фото, не пенсионеры. Откуда время на такую плодовитость? Ведь это не стихи, которые «случаются, как чувства или же закат». Проза, даже никудышная, требует времени. Хотя бы на набор текста. Закрадывается подозрение о неуставном использовании рабочего дня. А когда ещё творить? Дома – семья, магазины, уборка, хозяйство… А на работе – самое оно – текст, он и есть текст. Кто там разберёт, что это – отчётный доклад или новый шедевр?

И молодцы. И правильно. Должны же мы хоть что-то с них иметь, кроме зарплаты. Я тоже сочиняю на работе. Тут главное – стратегически верно расположить монитор. Спиной к типичному курсу приближения начальства. Пока оно доберётся – клик! – а на экране уже отчётный доклад. Где же твои двести рассказов? – спросит кто-нибудь. Почему всего двадцать? Придётся открыть страшную тайну. Я невероятно ленивый человек. Даже собственным хобби мне заниматься лень.

Руководство, однако, меня ценит. Не увольняет, дважды в год индексирует жалование. Работу я делаю качественно и в срок. При этом трачу на неё максимум полдня. Выручают опыт и недюжинный умище, хотя о последнем я, кажется, уже говорил. Можно, конечно, поделиться рацпредложениями с начальством. Только зачем? Чтобы у меня отобрали полставки? Или нагрузили по самые уши за ту же зарплату? Нет, вторую половину дня я использую в своё удовольствие. Например, читаю опусы таких же, как и я, ветеранов офисного труда.

Иногда я думаю: а если бы всё устроить по-честному? Допустим, как в аспирантуре. Вот срок – три года. Вот задание – диссертация. Когда ты её напишешь и где (важный момент) – исключительно твои проблемы. Мой знакомый аспирант Саша, философ, почти три года валял дурака. За месяц до защиты наскоро протрезвел и выдал двести страниц непостижимого текста. Что-то о проблемах социального отчуждения или разотчуждения. Писал целыми днями, лёжа в общежитской койке. Исцарапанные гениальным почерком листы сбрасывал на пол. Вечерами приходила его девушка Лена. Сортировала бумажный ковёр, перепечатывала рукопись на еле живой «Эрике». Вскоре Саша блестяще защитился, женился на Лене и увёз её в Магнитогорск. Впрочем, мы отвлеклись.

Так вот, представим, что сказки, которые я наплёл там выше, оказались былью. То есть все работают пару дней в неделю. По четыре часа в день. Значит, я (если по-честному) – два часа. Да, но зачем тогда вообще ездить в офис? Ехать три часа, чтобы работать два? При нынешнем развитии электронных коммуникаций люди типа меня должны трудиться дома. А не жечь в пробках бензин и не загружать общественный транспорт. Если шефу приспичит, он может включить скайп и увидеть мои честные, трезвые глаза. Правда, не уверен, что он захочет демонстрировать свои. Итак, работа превращается в сто двадцать необременительных минут в неделю. Не выходя из дома. Не вылезая из халата. Не вставая с дивана.

Конечно, не все люди могут работать дома: например, строители или те же медсёстры. За это нужно отправлять их на высокооплачиваемую пенсию в сорок пять лет. А остальных – в сорок семь. Блестящая идея! Отцы и матери наконец-то возвращаются домой. Воссоединяются семьи. Дети постепенно узнают родителей. Родители с приятным изумлением обнаруживают лишних детей. Измождённые люди среднего возраста начинают достойно и медленно жить. Приобретают дома с видом на море. Лечат язву, печень, целлюлит, геморрой. Сверкая новыми зубами, поднимаются на борт океанских лайнеров. Мы с женой встречаемся, чтобы не расставаться уже никогда. И всё. И никакого кризиса.

– Макс! Срочно к шефу!

– Зачем?

– Требует данные по возрастной группе сорок-пятьдесят.

– Сейчас иду.

– Мухой! Он ждёт.

– Да бегу, бегу… Бегу уже.

Practical joker

Моего лучшего школьного друга звали Эдик. Среди одноклассников Эдик ничем не выделялся. Я тоже. Наверное, поэтому мы и стали друзьями. Хотя нет, у Эдика было одно увлечение. Он любил устраивать окружающим мелкие пакости. Даже не то чтобы любил. Это выходило у него само собой, так же естественно, как у Моцарта – простая гамма. На мне Эдик практиковался редко, иначе мы вряд ли дружили бы столько лет.

Возможно, мой друг перенял это хобби у отца. Дядя Миша тоже любил пошутить. Например, размешав сахар в чае, внезапно приложить горячую ложечку – опа! – к щеке кого-нибудь из домашних. Ему казалось, что это очень весело. В ответ на справедливые возмущения дядя Миша произносил какую-нибудь глупость типа: «Обида пройдёт – опыт останется». Или: «Обидки – в жопе паровоз». Или (вздохнув): «Быть папачес – большой мучачес». В остальном это был простой, добродушный человек. Лётчик гражданской авиации.

Однажды Эдик настрогал серы от спичечных головок. Начинил ею отцовскую сигарету. Сверху добавил табачку, аккуратно притрамбовал. И незаметно вернул в пачку. Жаль я не видел, как папачес закурил эту сигарету. Эдик говорил, что вся семья ржала, как ненормальная. И громче всех – дядя Миша, который слегка обжёг нос. Впоследствии, рассказывая этот прикол знакомым, дядя Миша неизменно повторял: «Смышлёный растёт говнюк, весь в меня».

В нашем классе многие натерпелись от шуток Эдика. Особенно здоровые и крепкие ребята. Мой друг предпочитал крупную дичь. Разумеется, он часто получал в глаз, иногда и я за компанию. Эдика это не останавливало. Как-то раз его выгнали с последнего урока. Эдик не пошёл домой. Он разыскал где-то картонный ящик. Положил туда несколько кирпичей и оставил на школьном дворе. Когда толпа одноклассников вывалилась из школы, Эдик сказал амбалу Лёше Карасимову:

– Слышь, Карась. Спорим на щелбан, что я пну эту коробку дальше, чем ты?

– Ты?

– Ну.

Лёша разбежался и что есть силы пнул коробку. Потом всем было очень смешно. Кроме Лёши.

Вова Никитин, шкаф под метр девяносто, флегматичный и покладистый, был ещё здоровее Лёши. К его спине часто пришпиливали записки вроде «У кого нет коня – садись на меня» или «Пни сюда!» со стрелкой, направленной вниз. Вова не обижался. Обидеть его вообще казалось невозможным. Однако моему другу это удалось. Писали контрольную по истории. Мы с Эдиком отдыхали на галёрке. Вдоль стены лежали длинные рейки от исторических карт. Эдик быстро сообразил, что надо делать. Ухватил двухметровую рейку и вонзил в спину Вовы Никитина. Рейку мигом опустил на пол. А за Вовой сидел, уткнувшись в тетрадь, отличник Аркадий. Вова медленно оборачивается:

– Тебе чего?

– Да ничего… – поднимает голову Аркадий. – А что?

– Ладно.

Мой друг повторил этот трюк четырежды. И всякий раз мы слышали примерно тот же диалог. Эдик заскучал. Он понял, что надо форсировать события и долбанул Вову рейкой по голове. Вова повернулся и навесил Аркадию мощную оплеуху. На двадцатилетнем юбилее выпуска я напомнил Аркадию эту историю. Он даже не улыбнулся.

У Аркадия был самый тяжёлый в классе портфель. Именно его Эдик установил на верхней кромке двери в мужскую раздевалку. Он не ждал такой удачи, что войдёт физрук. Физрук, человек без затей, вычислил и больно наказал хозяина портфеля. Думаю: стоит ли рассказывать об этом Аркадию на тридцатилетнем юбилее?

Учителем пения в нашей школе работал алкаш с длинным оранжевым носом по кличке Буратино. Он заставлял нас петь всякие глупости. Эдик раздобыл где-то лобзик и перепилил по диагонали ножку стула, на который должен был усесться Буратино с аккордеоном. Не окончательно перепилил, а так, чтобы держалась на соплях. В этот день Буратино, как назло, долго ходил по рядам, терзая инструмент и следя, чтобы все открывали рты. «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди!..» – ревел он похмельным голосом. Сейчас я понимаю, как ему было тошно. Наконец бедняга сел. После наша классная – химичка Елена Ивановна – разукрасила дневники всем без исключения. Никто не выдал Эдика, хотя классная, понятно, догадалась, чья это работа.

Помню, намечалась контрольная по химии. Мы с Эдиком разбирались в химии, как зайцы в биноме Ньютона. Я твёрдо знаю только одну химическую формулу: це-два-аш-пять-о-аш. Уверен, что Эдик даже её не знает, хотя соединение регулярно принимает внутрь. В общем, контрольная была нам в облом. Мой друг сгонял в кабинет труда за отвёрткой. Открутил два винтика на шляпке замка. Вложил туда трёхкопеечную монету и снова завинтил. Елена Ивановна, опытный педагог, недолго шуровала ключом в замке.

– Редькин, Неволошин! Быстро марш за отвёрткой!

– Почему сразу мы?

– Бегом, я сказала! И потом дневники мне на стол!

Отвёртка лежала у Эдика в кармане. Тем не менее мы послушно направились в сторону кабинета труда. По пути завернули в туалет. Не спеша покурили. Обсудили, как там, возле закрытого кабинета, мечет икру Елена Ивановна. И как радуются одноклассники. Несколько раз попили водички. В итоге контрольную пришлось отменить.

Уроки физкультуры мы с Эдиком часто проводили в раздевалке. Физрук любил волейбол, а мы – наоборот. Когда в голову летит тяжёлый мяч, нормальному человеку хочется отойти подальше. Однажды в раздевалку заглянул Юра Платонов, известный всей школе отморозок. Мы напряглись. Платон серьёзно враждовал с головой.

– Мамая ищу, – недобро сказал Платон. – Видели?

– Нет.

– Ды?… Хм… классные говнодавы. А мне как раз приспичило.

Юра метко помочился в чьи-то высокие зимние ботинки и ушёл.

– Отличная идея! – возбудился Эдик.

И пописал ещё в несколько ботинок. Затем – в несколько портфелей. Когда хозяева размазывали нас по стенке, Эдик убедительно кричал, что всё это сделал Платон.

Мой друг обожал подвалы и чердаки. Как-то раз мы залезли в подвал районного ОВД и вынесли оттуда… Нет, об этом, пожалуй, не надо. Подвал собственной хрущёвки Эдик изучил, как свои двадцать пальцев. Он выдумал игру: бегать в догонялки по подвалу. Главная фишка заключалась в том, чтобы вовлечь в игру нового человека. В комнатушке, где отовсюду торчали ржавые краны, Эдик рассыпал по полу два мешка желудей. Когда новенький оказывался в подвале, его хитро заманивали туда и сразу вырубали свет.

Коротко о банальных приколах Эдика – иначе объём этого текста увеличится втрое. Мой друг устраивал по нескольку пакостей в день, ну как тут сохранить оригинальность? Например, завязывал чужие шарфы на семь узлов. Выворачивал рукава у пальто. Натирал кромку учительского стола мелом. А доску – мылом. Кстати, история с музруком выработала у наших учителей забавный рефлекс – всегда тестировать стулья на прочность.

Эдик регулярно исправлял с помощью снега анонсы в кинотеатре «Чайка». А также протягивал ночью верёвку через тротуар. Особый цирк – если идёт поддатая толпа. Валятся кучно, один на другого. Визг, ор, мат-перемат… А мы угараем в кустах – на безопасной дистанции. Разок наказали так Платона с компанией его друзей-бандитов. После долго бежали. Я резвее никогда не бегал.

Вдоль дороги из школы росли кусты боярышника с длинными, острыми иглами. Некоторые – сантиметров до пяти. Эдик отломил веточку, задумался. А перед нами идут одноклассницы, Марина и Лена. Вдруг Эдик говорит: «Слабо уколоть Марину в зад?» Марина сидела со мной за одной партой. Классная рассаживала нас по принципу наибольшего антагонизма. Марина, худая высокая девочка, похожая на фотомодель, откровенно меня презирала. Мы дразнили её за худобу. По нынешним меркам она считалась бы красавицей. В общем, я подкрался и уколол Марину. Та взвизгнула и помчалась ябедничать моим родителям. Она жила в доме напротив и знала, где наша квартира. Эдик обогнал девочек, заблокировал подъездную дверь. Не впускал их, пока я, сбросив ранец, не вышел гулять. Когда я вернулся… Ладно, дальше неинтересно.

В июне нашему классу организовали поездку в Ленинград, Сопровождали нас Елена Ивановна и кто-то из родителей. Ехали в плацкартном вагоне. Ночью меня разбудил шёпот Эдика: «Вставай! Дел полно!» Он сунул мне тюбик зубной пасты. Измазали всех. Включая Елену Ивановну, родителей и себя. Чистым остался только Петя Солдатов – лучший ученик школы, будущий золотой медалист. Петя спал. В каждой руке он сжимал по выдавленному тюбику пасты. Утром Эдик первым «заметил» это. И заорал: «Вот он! Мочи его, пацаны!»

Нас устроили в каком-то пансионате и ежедневно гоняли на экскурсии. Обед выдавали сухим пайком. Булочка, яблоко и плавленый сырок. Мой друг нашёл сырку лучшее применение. Подложил его в мыльницу Лёше Карасимову. А мыло выбросил. Наутро важно было отследить момент, когда Лёша пойдёт умываться. Сырок к тому времени малость раскис, и полусонный Карась шикарно в него вляпался. Все немного посмеялись. Смеялся ли Карась, не помню.

B день отъезда в мужской туалет выстроилась длинная очередь. Ночью кто-то с помощью швабры измазал дерьмом все умывальники, кроме одного. А также все стены. К единственному умывальнику стояла очередь. Я понял, кто это сделал – без вариантов. «Зачем?» – спросил я Эдика. «Да откуда я знаю… – вздохнул мой друг. – Зашёл ночью отлить, смотрю – полный унитаз говна. И рядом швабра…»

Заключительную историю, связанную с Эдиком, я впоследствии прочёл у одного автора. Превосходного стилиста, виртуоза, гения – тогда, разумеется, запрещённого. То есть это бродячий сюжет. Ведь даже если б того автора публиковали, Эдик вряд ли читал бы его. У моего друга была масса занятий гораздо увлекательнее чтения книг. Итак.

С ранней юности или позднего детства моей обязанностью был вынос мусора. Я не знаю, почему. У мамы наверняка имелись какие-то соображения по этому поводу. Но спросить её, увы, невозможно. Досадно – как много интересных вопросов образуется к тому времени, когда задать их уже некому. В нашем доме за всеми, кроме младшей сестры, были закреплены те или иные обязанности. Например, отец, авиационный инженер, регулярно чинил смывной бачок унитаза. А я выносил мусор.

По степени отвратительности эта процедура уступала только хождению в школу. Мусоропроводов тогда не было. Даже слова этого вроде не было. А была такая избушка или сарайчик – один на пять дворов. С лестницей и «окном» наверху, куда надлежало опорожнить ведро. До сих пор морщусь, вспоминая зловонную смесь хлорки и пищевых отходов. Раз в неделю приезжал грузовик. У избушки открывалась стена. Два человека с угрюмыми лицами выгребали мусор. В ногах у них метались потревоженные крысы…

Однажды зимним вечером друзья ждали меня – играть в футбол. Никто из моих приятелей не любил хоккей, а в футбол играли все, даже зимой, неловко гоняя мяч тупоносыми валенками. Только у Егора Канатского не было валенок. Егор выходил на поле в массивных кирзовых сапогах. Играл он плохо, но с энтузиазмом. Когда делились на команды, с ним обычно возникала проблема. Никто не хотел играть против Егора. Короче, друзья меня ждут. А у меня – ежевечернее ведро мусора. И дорога неблизкая, а потом ещё обратно. Эдик говорит: «Тут в соседнем доме – открытый подвал. Выбросим туда и – ноги». Выбросили.

На первом этаже того дома жил дворник. И зачем-то пялился в окно. Мы потом этому дворнику устроили концерт по заявкам. Долго рассказывать, и так композиция на пределе. Дворник с фонариком спустился в подвал. Расшвыряв мусор, обнаружил… мою школьную тетрадь. С именем, фамилией и адресом. Когда я явился домой, меня ждали ведро, совок и две затрещины от отца.

С тех пор сгинула такая уйма лет, что даже приблизительную цифру мне боязно вспоминать. Но и теперь, выбрасывая письма или счета, где указан наш адрес, я рву их на мелкие части. Зачем? Ведь наш адрес легко найти в телефонной книге. Да и мусор я выношу строго куда положено. Здесь уместно какое-нибудь изящное размышление с оттенком фрейдизма. Жаль, ничего не приходит в голову.

Не менее занятно само происхождение школьных дружб. Сочиняя этот рассказ, я задумался: почему из множества детских физиономий ты выделяешь одну? Или она – тебя? Или это происходит одновременно? Вообще-то, нас в компании было четверо. Я, Эдик и ещё двое. Десять трудных лет мы продержались вместе, как мушкетёры. Но тех ребят я знал по детскому саду. Попав в один класс, мы естественно потянулись друг к другу.

А Эдик ходил в другой садик. И жил не очень близко. Почему же мы стали друзьями? Как это произошло? Не могу ни вспомнить, ни объяснить. Ну да, мы оба были тощими, закомплексованными мальчиками с неинтересной внешностью. Не имели успеха у девочек. Не любили высоких, плечистых и крепких жлобов. Но ведь этого мало, чтобы соединить людей на долгие годы…

Вчера я заговорил об этом с женой. Я знал, что у неё будет ответ на мой вопрос. Жена – кандидат философских наук и умеет, в отличие от меня, водить машину. Кроме того, она мастерски владеет фотоаппаратом Nikon D90. Кнопок и рычажков на нём больше, чем в автомобиле. Жена напомнила мне английское слово «chemistry». Оно переводится как химия (опять химия…). Но есть и другой перевод, который означает бессознательное влечение людей друг к другу. На уровне запахов, жестов, тембра голоса и так далее. Понятно, что в юности эта штука работает эффективнее, чем в зрелости, когда ей мешают жизненный опыт и старческий цинизм. Я легко согласился с женой и перестал думать об этом. Мне определённо везёт на умных женщин. Недаром я выношу мусор уже сорок (ох, вырвалась эта жуткая цифра!)… нет, тридцать с хвостиком лет.

Дом литераторов

Когда-то я работал школьным учителем – в селе за Волгой. Интересно, что когда говорят «за Волгой», обычно подразумевают менее цивилизованный берег. На другом берегу, в городе, жили мои родители и сестра.

Как молодому специалисту, мне полагалась комната в учительском доме. Условия там были на минус одну звёздочку. Но главное – туалет внутри. И родители далеко. В каком-то старом фильме озвучена правильная мысль о том, что родителей надо любить издалека. Чем дальше, тем сильнее. Я это понял лет с двенадцати. И с тех пор мечтал уехать куда-нибудь подальше. Сначала я уехал за Волгу, потом в Татарскую ССР. Затем в Москву, через пять лет в Германию и, наконец, в Новую Зеландию, дальше которой только Антарктида. Если меня спрашивают, отчего я уехал на этот край земли, я называю разные причины. Кроме, может быть, единственно верной. Мне хотелось посильнее любить родителей.

Жизнь в учительском доме напоминала бездарный любительский спектакль. Учителя – люди нервные, большей частью пьющие. Два-три года войны с малолетними подонками – и человек либо уходит, либо… Перемещается в другую, очень хрупкую реальность. Где работа – единственное, что можно (и даже хочется) терпеть. А больше – ничего. Почти ежедневно в одной из комнат вспыхивал скандал. Иногда с битьём лиц и посуды. И каждый вечер, чтобы обсудить это дело, ко мне заглядывал историк Николай с банкой разведённого спирта. Рядом с деревней находился спиртзавод, где у местных всё было прихвачено.

На следующий год в школу распределили двух выпускниц пединститута и учителя литературы Ивана с беременной женой.

– Максим Леонидович, – сказал директор, – я не могу вам приказывать, но… Уверен, что вы пойдёте навстречу. Мы вам подыщем комнату в частном доме, рядом со школой. Любовь Дмитриевна как раз сдаёт. Она – бывший директор, заслуженный учитель и так далее.

«Э-э… туалет на улице», – подумал я. И ответил:

– Хорошо, но есть два условия. Первое: никакого классного руководства в этом году. И второе: только младшие и старшие классы. Шестой, седьмой, восьмой – отпадают. Пусть молодые с ними закаляются. Договорились?

– Ладно.

Я поселился у Любови Дмитриевны. Туалет, действительно, оказался на улице. Так что если внезапно приспичит – бежать через двор и огород. Хозяйка, мумифицированная бабуся, смотрелась почти вменяемо. В селе говорили, что она была любовницей прокурора Вышинского. И, разумеется, сотрудником НКВД. Мало того, рассказывали, что во время эвакуации знаменитый сталинский палач арендовал ту самую комнату, где теперь жил я. Ещё у бабы Любы жили семь кошек, все – дальние или близкие родственники. Если не ошибаюсь, среди них процветал инцест. Я люблю кошек до тех пор, пока они не испражняются в мои ботинки. Особенно – если это происходит систематически. С наступлением холодов уличный туалет стал мне окончательно чужд. Я не отказался от комнаты, но большую часть недели жил у родителей.

В зависимости от времени года, добираться до школы приходилось разными способами. На пароме – двадцать минут. Пешком по льду – около часа. Издалека движение людей смотрелось как неровный тёмный шов на белой простыне. Помню обычный вопрос:

– Как лёд на той стороне?

– Нормально… пройдёте.

По надёжно вставшему льду брали ямщика или частника на машине. Это минут десять-пятнадцать. Три недели в году, когда лёд дрейфовал, единственным средством передвижения был вертолёт. Двадцать человек в кабине. Несколько минут грохота, доза адреналина и шикарных видов. Весь этот транспорт стоил одинаково – рубль.

Особенно мне нравились вертолёт и сани. Когда был выбор – легковушка или сани, – я, минуя озадаченных бомбил, уверенно шёл к ямщику. В санном пути через Волгу таилось что-то… Метафизическое? Сюрреалистическое? Трудно сказать. Но, если заходит разговор о ностальгии, мне вспоминается именно он. Я с детства безразличен к русской архетипической символике вроде колосящихся полей, берёзок или хохломы. Однако вот эта снежная дорога что-то трогает, задевает какой-то «шнудок» – там, внутри. Без усилий вспоминаю крепкий запах лошади и мёрзлого сена. Отпечатки копыт в рыхлом снегу. Тихое звяканье сбруи, поскрипывание саней на ухабах. И вот уже город становится акварельным, теряет контуры, исчезает. А другой берег ещё не виден. Всюду бело. Только сани, кряхтя и покачиваясь, движутся сквозь метель – вне времени и пространства. Бог знает куда.

А вертолёт меня однажды здорово подвёл. Но – по порядку.

В институте я увлёкся писательством. Сочинял всё подряд: лирику, рассказы, очерки, газетные заметки. Один раз написал соболезнование. Что-то вроде надгробного слова. Помню, занёс в редакцию молодёжной газеты короткий рассказ.

– Это ты удачно зашёл, – обрадовался редактор, – ты слышал, Андропов умер? Только что сказали по радио.

– Ну и что?

– В завтрашнем номере публикуем соболезнования от граждан и организаций. Ты мне напишешь от благодарного студенчества.

– Сейчас?

– Нет, через месяц. Конечно, сейчас. И чтоб без формализма – со слезинкой, с человечинкой. Окей?

– А рассказ?

– Обещаю. Дадим на следующей неделе.

За «слезинку» мне заплатили три рубля. За рассказ – не помню, кажется, четыре.

Из-за неразборчивости в жанрах я записался одновременно в три секции городского литобъединения. В секции журналистики меня хвалили. Убеждали профессионально заняться второй древнейшей. Рассказы вызывали у менторов более-менее одобрительное хмыканье. А вот стишата часто критиковали – за вторичность и отсутствие гражданской позиции. Или авторской позиции. Кстати, ни той, ни другой у меня с тех пор не прибавилось. Я мог бы уйти из секции поэзии, но в ней занимались самые красивые девушки. Более того, почти каждое заседание оканчивалось выпивкой. Естественно, в узком кругу «своих», где вскоре, благодаря отсутствию всяческих позиций, оказался я. Чтобы выглядеть в этой тусовке адекватно, пришлось по-быстрому освоить Маркеса, Борхеса, Кафку и Сартра. На последнем я, увы, сломался. Плюс обязательного Бродского, которого все знали наизусть и цитировали с любого места. Здесь под водку и чай с тортом договаривались о публикациях и знаках будущих рецензий. Именно здесь решили, кто из молодых авторов будет представлять секцию на ежегодном вечере поэзии в Доме литераторов. В списке из трёх человек я с удовольствием обнаружил любимое словосочетание.

Я отобрал с десяток наиболее удачных стихотворений. Читал их перед зеркалом, репетируя жесты. Записал на магнитофон и слушал, выявляя неверные интонации. В эти дни пошёл лёд, что было кстати. Я рассчитывал прилететь в школу, отвести уроки и – назад, в город, двухчасовым вертолётом. Дома – отдохнуть, нарядиться и ехать на концерт. Оставался ещё час на кафе, где мы с братьями по паркеру договорились треснуть по сотке для вдохновения.

К обеду шум вертолёта подозрительно затих. И погода изменилась. Налетел снег, временами похожий на дождь. Задёргал ветер, небо потемнело. Я в пальто нараспашку сидел в учительской и ждал вертолёта. Я ещё не понимал, что случилась катастрофа. С большим трудом дозвонился в аэропорт.

– Сегодня не полетим, – услышал я сквозь помехи. – В лучшем случае – завтра.

– Как завтра?! Мне срочно надо в город!

– Бесполезно, синоптики запретили. Вы что, погоду не видите?

До моста тридцать километров. И ещё надо поймать машину. По-любому – опоздал.

В Доме литераторов минут пятнадцать было занято. Неожиданно ответили, и я сбивчиво закричал что-то про метель и вертолёт. На том конце меня успокоили, сообщив, что в зале будет известный поэт Андрей Чумаков. Который, в случае моей неявки, охотно прочтёт что-нибудь своё. Чумакова я немного знал по областному книгоиздательству, где он трудился заместителем редактора. И где, по удачному стечению обстоятельств, выходила его третья книга. Говорили, что он пишет как минимум один стих в день. И готов декламировать себя безостановочно, даже когда его не просят. Из многотомного наследия Андрея я помню четыре строки: «Тесть нашёл работу, тёща носит мясо, золотые шпроты, пиво и колбасы».

Шпроты и колбасы вертелись у меня в голове всю дорогу – до спуска к реке. Я очутился перед транспарантом «Проход по льду строго запрещён. Опасно для жизни». В этих фразах чувствовался неуловимый парадокс. Значит, если какой-нибудь безумец, вроде меня, пройдёт по льду, его ожидают арест и штраф. А если не дойдёт, тогда…

«Ну что, – подумал я, – слабо рискнуть? За творчество и чудотворство?…»

В двух-трёх метрах от берега лёд выглядел толстым и прочным. Хотя временами потрескивал и как будто стонал. Ближе чернели припудренные снегом лужи. Допустим, здесь я найду проход, но что на той стороне?

Я вообразил наполненный светом и праздником зал Дома литераторов. Волнующий запах парфюма, аплодисменты, студентки филфака… Знакомые и незнакомые журналисты, может даже, киношники. Ведущие до последней минуты ждут, что я успею. Но нет! И вместо меня на сцену лезет замшелый графоман Чумаков. Отчаяние и злоба раздирали меня. Хотелось плакать, орать, выть. «Блядь, блядь! Блядь!!! – крикнул я в ночь и метель. – Сука! Ну почему?! Ну почему, почему сегодня?…»

Не помню, как долго я стоял на берегу. И как оказался перед дверью историка Николая.

– Ты откуда такой мокрый? – удивился Николай. – Ты вроде в город улетел?

– Не улетел. Спирт есть?

– Уже нет. Но можно достать самогон – трёшник бутылка. Тут недалеко. A что за праздник?

– Потом расскажу. Пошли, я угощаю. И к девчонкам зайдём. Хорошо бы у них посидеть.

– Может, Ивана с Натальей захватим?

– Обязательно.

Через полчаса молодые учительницы – Света и Лариса – жарили картошку. Иван открывал банку солёных помидоров. Николай разлил самогон. Я выпил полстакана, налил ещё и сказал:

– Ребята. Сейчас – вот в эту минуту – я должен читать стихи. B Доме литераторов. Но эта… б… Короче – я не смог улететь. Значит… так уж получается, что сегодня вы будете моим домом литераторов. Давайте выпьем. И я вам почитаю стихи.

Коллеги, подняв стаканы, изумлённо молчали. Они не подозревали о моём хобби.

– Ну? – сказал я.

Мы стукнулись и выпили. Я начал читать.

Так хорошо я не читал стихов никогда в жизни. Незаметно мне полегчало. Дом литераторов уплыл куда-то вбок, словно использованная театральная декорация. Почти безразличными сделались журналисты, киношники, знакомые с филфака. Тем более – Андрей Чумаков. Пятеро деревенских учителей стали лучшей аудиторией в мире. Возможно, здесь помог самогон. Стихи, которые я читал, мне позднее разонравились – обычное дело. Но тогда…

Как я читал!

А так, что все бывшие в компании дамы тотчас влюбились в меня. Включая тяжело беременную жену Ивана. В её взгляде мелькала готовность уйти от Ивана ко мне хоть сегодня. Я даже забеспокоился. К счастью, это с ней быстро прошло. Через месяц Наташу увезли в роддом, где она – беспроблемно и вовремя – создала нам мотив для грандиозной пьянки. Виновнице торжества, понятно, стало не до флирта. Лариса, фигуристая блондинка, учительница пения, также недолго хранила чувства ко мне. Летом она увлеклась местным хулиганом, за которого, по слухам, осенью вышла замуж. Говорили, что брак оказался неудачным. Сомневаюсь, что брак с хулиганом вообще может оказаться удачным. Со Светой, учительницей немецкого, всё не так просто. Света домогалась меня несколько лет. Приезжала в ТаССР и даже в Москву. В итоге у нас образовалось нечто похожее на вялотекущий роман. Который постепенно заглох из-за нехватки романтизма с моей стороны. А может – его изначального отсутствия. Надеюсь, что Света меня простила.

Подстава для Кэролайн

С воспитательницей детсада Кэролайн случилась беда. Её – подло, мерзко, ни за что – обвинили в сексуальных домогательствах к четырёхлетнему ребёнку.

Кэролайн из тех барышень, которых хочется утешить или защитить от чего-нибудь. Желательно, обняв за плечи. Стройная шатенка, чуть осветлённые волосы забраны в хвостик. Джинсы и топ акцентируют всё, что надо. Красная «Хонда» то и дело в ремонте. Съёмная квартирка недалеко от центра. Мечта получить диплом и стать настоящим воспитателем, а не ассистентом, как теперь. А там, глядишь, и директором садика.

В тот день, который уничтожил эти мечты, у вечерников отменили лекции. Закончив работу, Кэролайн сразу поехала домой. Долгов по заданиям у неё почти не осталось. Одно эссе про Штайнера, но его можно написать в выходные. Кэролайн предвкушала нечастый ленивый вечер. Она накормила кота, переоделась в халат и шлёпанцы. Разогрела в микроволновке ломтик пиццы. Достав из холодильника бутылку вина, отнесла всё это на журнальный столик перед телевизором. Кот мягко запрыгнул в свободное кресло. И разлёгся с победительным видом, будто сказал: «То-то же».

Совсем недавно кот оспаривал это место у Такаши, последнего бойфренда Кэролайн. Такаши, аспирант, исследовал какие-то премудрости лингвистики (а может, филологии) английского языка. Он водил Кэролайн по японским ресторанам. Научил ловко обращаться с «хаси» – палочками для еды. Интересно рассказывал о своей родине.

– Японцы, – говорил Такаши, – нация очень закрытая. Замкнутая на себе. Причём на обоих уровнях – индивида и социума. Ещё лет двадцать назад европейца у нас воспринимали как инопланетянина. Больше того, японец, проживший несколько лет за границей, дома становился изгоем.

– А как же ты?

– Так это было давно, – не слишком уверенно отвечал бойфренд, – теперь всё по-другому. В любом случае работу я найду без проблем. Английский везде нужен.

Всем был хорош Такаши: сдержан, улыбчив, аккуратен. Не увлекался пивом и регби. И в постели – молодец. Но постепенно он… Не то чтобы наскучил Кэролайн. А просто как-то стало не до него. Работа в две смены и учёба проделывают с человеком такие фокусы. А как иначе? А иначе – вечные долги, страх конвертов в почтовом ящике, звонки из банка: «Вы знаете, что превысили разрешённый минус?» Нет, уж лучше работать до упаду и не психовать, чем «отдыхать» в ежедневной нервотрёпке. В общем, Такаши звонит, а Кэролайн устала. Или уже спит. Или «абонент недоступен» – значит, на лекциях. А в выходные сидит над домашними заданиями. Их вечерникам никто не отменял.

Однажды Такаши оставил Кэролайн сообщение. Она его сохранила и прослушивала иногда. «Привет, Кэри. Я думаю, не стоит больше тебе звонить. Но я буду ждать твоего звонка. И надеюсь дождаться. Только не затягивай слишком долго. Ты знаешь, почему». Кэролайн знала. Через полгода у Такаши защита и отъезд в Японию. Как-то он обмолвился, что не возражал бы жениться на Кэролайн и забрать её с собой. Кэролайн сомневалась, радоваться ей такому предложению или наоборот.

– Позвонить, что ли? – сказала она коту.

– Думаю, это лишнее, – ответил взглядом кот. – Разве нам плохо вдвоём?

В сумочке ожил мобильник. Неужели Такаши? Вот совпадение! На дисплее, однако, высветилось: «Гленда». Директриса.

– Привет, что-нибудь случилось?

– Случилось… – тяжело выдохнула начальница. – Кэролайн, ты… м-м-м… завтра на работу не приходи. И вообще какое-то время… не приходи.

– Почему?

– Тут вот какое дело… Мне звонили из полиции. Родители одного ребёнка обвинили тебя в… э-э… неправомерных действиях по отношению к нему. И я вынуждена…

– Обвинили в чём? – шёпотом перебила Кэролайн. – Что за бред! Ты ничего не путаешь?

– В действиях… сексуального характера. И пока идёт следствие, я вынуждена отстранить тебя от работы. Зарплату будешь получать, как обы…

– Подожди. Я не понимаю. Какие родители? Какой ребёнок? Это же бред, абсурд, подстава! Как ты могла поверить в такое?!

– Конечно, я не верю, успокойся. Кто ребёнок, я не знаю, мне не сказали. Завтра тебе позвонит следователь, кажется Вильямс, и всё объяснит. Эх, зря они сразу в полицию бросились. Лучше бы ко мне. Разобрались бы по-тихому, а сейчас…

Боже мой. Мне позвонит следователь. Мне. Позвонит. Следователь. Неужели этот кошмар происходит со мной? Неужели я сейчас не проснусь и всё не станет как обычно? Кэролайн взглянула на мобильник в руке. Быстро набрала Такаши и, услышав его голос, заплакала.

– Нда, ситуация вонючая, – сказал последний бойфренд. – Вот что. Тебе срочно нужен адвокат. Завтра утром мы это решим. А сегодня… хочешь, я приеду?

– Приезжай. По дороге купи сигарет.

– Ты же бросила.

– Значит, опять начала.

Только к утру Кэролайн смогла задремать. Но тонкий сон её был встревожен хаотичными видениями. Слабые просветы в тёмном небе легко разбудили её. Она проснулась, и с первой мыслью представился ей весь ужас её положения. Из кухни донеслись уютные звуки и аромат кофе. Кэролайн немного воспряла духом. В спальню заглянул Такаши.

– Проснулась?

– Не знаю.

– У тебя есть бренди?

– Зачем?

– Хочу добавить в кофе.

– Посмотри в шкафу, над холодильником.

«Как хорошо, что он остался, – думала Кэролайн за завтраком, – я б одна…»

Вдруг позвонили. Кэролайн запаниковала.

– Это они! Ответь ты.

– Какой смысл?

– Ну, пожалуйста!

Такаши взял трубку.

– Алло.

– Городское управление полиции. Лейтенант Гленн Вильямс. Могу я поговорить с Кэролайн Джонс?

– Можете.

– Да…

– Здравствуйте, мисс Джонс. Я лейтенант Вильямс, – произнёс усталый, монотонный голос, – занимаюсь расследованием поданной на вас жалобы.

– Это не жалоба, а подстава… – всхлипнула Кэролайн. – Ничего такого не было, вы слышите?! Ничего! Я не знаю, что они вам наго…

– Успокойтесь, Кэролайн, – мягко перебил голос, – мы здесь для того и сидим, чтобы разобраться. Можно называть вас Кэролайн?

– Мне всё равно.

– Так вот, мы хотели бы пригласить вас на интервью. Послезавтра в одиннадцать устроит?

– Устроит.

– У вас есть адвокат?

– Нет, но сегодня будет.

– Непременно возьмите его с собой. Можно ещё кого-нибудь – родственника или друга.

В городской юридической службе Кэролайн объяснили, что бесплатного защитника ей, как работающей, не полагается. Надо идти в частную контору. Тут же подсказали – куда. Порекомендовали опытного, не слишком дорогого адвоката. Вот его карточка. Не слишком – это полтораста долларов в час. Примерно столько Кэролайн зарабатывала в день.

В кабинете адвоката (его звали Стюарт Хьюз) она сразу заговорила о деньгах. О том, что вряд ли сможет полностью…

– Минуточку, – остановил её юрист. – Мы ещё не подписали договор, а значит, вы мне ничего не должны. Например, сейчас мы с вами общаемся абсолютно бесплатно. Кроме того, мне нет смысла обирать вас до нитки. Скорее, наоборот. А теперь подробно расскажите, что случилось. Хотите воды? Или кофе?

Адвокат, невысокий брюнет в костюме с серо-зелёным отливом, выглядел как новенькие полтораста долларов в час. От него вкусно пахло букетом коньяка и дорогого лосьона. Крупный нос. Вьющаяся шевелюра поблёскивает от геля. Запонки в цвет ухоженных ногтей. Он, не перебивая, слушал Кэролайн, иногда быстро записывал что-то. Затем сказал:

– Кэролайн, попробуйте вспомнить всё необычное, что случилось на работе за последнюю неделю. Пусть даже не с вами. Нештатная ситуация, конфликт…

– Ничего, – подумав, ответила Кэролайн. – Самая обычная неделя.

– В туалете детям помогали?

– Да, но у нас там нет двери – специально, чтобы не обвинили ни в чём таком. И ещё – взрослые всегда в поле зрения друг друга. Это правило.

– Так уж и всегда?

– Ну… бывает, отойдёшь на пару минут.

– Вот в полиции об этом не надо. Особенно если не спросят. Всегда – значит всегда. Напарница это подтвердит?

– Конечно.

– Очень хорошо, – адвокат достал органайзер. – Так… угум… это мы перенесём… Встречаемся послезавтра в одиннадцать утра. Думаю, за час уложимся. Адрес управления знаете?

– Найду.

– Непременно возьмите своего друга. (Такаши кивнул.) На вопросы отвечаем коротко и по существу. Да, нет, не знаю. Если не уверены, что сказать, требуйте разговора со мной наедине. Они должны выйти… Теперь о деньгах. Заплатите мне только за визит в полицию. Сто пятьдесят наличными. Остальное – про боно. Однако в случае получения вами каких-либо компенсаций наша фирма удерживает двадцать процентов. Обычная практика. Вот здесь прочитайте и распишитесь.

У двери Кэролайн обернулась:

– Мистер Хьюз, могу я задать вопрос?

– Конечно. И пожалуйста – Стюарт.

– Хорошо. Стюарт. Почему я? За что?…

Адвокат покачал головой:

– Кэролайн, послушайте. Я понимаю ваши эмоции, но… вы не о том беспокоитесь. Сейчас главное – вытащить вас из этого… извините, дерьма. И чистенькую – то есть без последствий. Это моя работа. А кто и за что – пусть сыщики думают, если у них есть чем. Завтра, кстати, узнаем.

Лейтенант Вильямс оказался похожим на Брюса Виллиса. И не только лысиной и фамилией. Больше – усталой гримасой спасителя человечества на типично полицейской версии лица. Он скупо кивнул, обменялся невнятными репликами с адвокатом и пригласил всех в кабинет. Там не было ни решёток на окнах, ни видеокамеры, ни хитрого зеркала одностороннего наблюдения. Только стенографистка с ноутбуком. Все официально представились. Стенографистка зашелестела клавиатурой.

– Кэролайн, – начал Вильямс, – расскажите, как вы устроились в детский сад «Ягодка». Давно ли? Чем занимались?

Кэролайн справилась за две минуты. Там и рассказывать-то нечего. Училище. Детский сад. Затем другой, где предложили большую нагрузку.

– Часто помогаете детям в туалете?

– Иногда. Всё по правилам.

– Что за правила?

– Открытая дверь. У нас она вообще снята. Взрослые в поле зрения друг друга.

– Нарушали?

– Боже упаси.

– То есть нет?

– Нет.

– Что такое групповые занятия на красной линии?

– А, это… незадолго до прихода родителей. Дети собираются внутри такого специального круга. И кто-то из воспитательниц поёт с ними хором или книжку читает. А другая в это время убирает в комнате.

– Дети сидят рядом с воспитателями? Может, у них на коленях?

– Нет, это запрещено.

– В течение прошлой недели – способны вспомнить какие-либо эпизоды, инциденты на работе, которые могли бы вас обеспокоить?

– Нет.

– В течение этого времени помогали детям в туалете?

– Нет.

– В течение этого периода оставались ли вы с кем-либо из детей наедине?

– Нет.

– Как долго вы знаете Мэтью Хадсона?

Мэтью?… Тихий, незаметный ребёнок… переведён в этом году из младшей группы. Старший брат, хулиган Дэниел, с облегчением выпихнут в школу. Джейн – мать-одиночка. Дети от разных пап. Ретивая общественница. Председатель родительского совета.

– Кэролайн, как долго вы знаете Мэтью Хадсона?

– С начала учебного года.

– Были ли у вас с ним какие-нибудь проблемы?

– Нет.

– Можете вспомнить, какая одежда была на Мэтью во вторник четвёртого апреля?

– Вроде бы джинсы и футболка. Но точно не помню.

– Хорошо. Теперь я вам кое-что зачитаю. Копии позже будут отправлены вашему адвокату. Во вторник, четвёртого апреля сего года, Джейн Хадсон забрала Мэтью из садика. Она заметила, что ширинка на его джинсах расстёгнута. Вечером, когда Джейн помогала Мэтью в туалете, ребёнок пожаловался, что у него там болит. На внутренней стороне левой ягодицы Джейн увидела красное пятно. Она спросила, тут ли болит. Ребёнок ответил: «Да, это сделала Кэролайн». Мэтью рассказал, что во время групповых занятий на линии Кэролайн прижала его к столу, запустила руку в джинсы и ущипнула. Она прекратила это, как только Мэтью сказал, что там больно. В среду наличие лёгкой травмы в указанном месте подтвердил врач. Кэролайн, что вы можете сообщить по поводу этого обвинения?

– Могу сообщить, что это полнейший нонсенс. Абсурд. Разве вы сами не…

Адвокат чуть заметно качнул головой. Кэролайн замолчала.

– Вы это делали или нет? – спросил Вильямс.

– Конечно, нет!

– Можете назвать ваши или чьи-либо действия, способные вызвать такую реакцию мальчика?

– Нет.

– Хотите что-нибудь добавить?

– Да. Допустим я – сексуальная извращенка…

Адвокат снова покачал головой. Кэролайн игнорировала его.

– …нет, просто гипотетически, так? Скажите, зачем мне проделывать это на глазах у двадцати свидетелей? И среди них опытный воспитатель. Кстати, вы с Рэчел говорили?

– Нет пока. Но поговорим обязательно. А ваш вопрос… Знаете, четырёхлетний ребёнок способен легко перепутать время и место. Бессознательно или намеренно. Поэтому я вас и спрашивал про туалет.

– А-а-а. Ну, конечно, перепутать туалет с групповыми занятиями… Офицер Вильямс, можно узнать, сколько лет вы занимаетесь подобными делами?

– Зачем вам?

– Скажите хотя бы – долго или не очень.

– Достаточно, – не без раздражения ответил полицейский. – И что?

– Наверняка были случаи, когда воспитателей обвиняли зазря.

– Бездоказательно.

– Хорошо, бездоказательно. Но ведь вы расследуете такие случаи? Или нет? Как происходят эти обвинения? Кто на самом деле виноват?

– Знаете, – поморщился детектив, – почему бы вам не спросить об этом вашего адвоката. Он тоже не первый год в теме.

– Верно, Кэролайн, – вмешался Стюарт, – поговорим об этом в другом месте.

– Не надо их злить, – сказал он на улице, бросая в портфель конверт с деньгами. – Вы этим ничего не добьётесь, только хуже сделаете… Значит так – когда будут новости, они со мной свяжутся. И я вам сразу позвоню. До того постарайтесь избегать разговоров насчёт этого дела. С кем бы то ни было. Ну, за исключением вашего друга.

– А мой вопрос?

– Какой? А… Знаете, Кэролайн, восемьдесят процентов насилия над детьми происходит в семьях. Что практически недоказуемо. Зачем полиции эта головная боль? Жалоба поступила на вас. Они обязаны…

Это Дэниел, Дэниел, тварь… Издевался над братом и пригрозил: если заметят – свалить на меня. Или ухажёры мамаши. Какая мерзость…

– А если я подам на них в суд? За клевету?

– Бесполезно, – Стюарт взглянул на часы. – Только потратитесь зря.

Потянулись тошнотворные недели ожидания. Открыв глаза в шесть утра, Кэролайн вспоминала, что на работу идти не надо. И сразу вспоминала – почему. Беззвучно плакала от жалости к себе. Потом запивала эту жалость кофе с хорошей добавкой бренди. Курила у окна. За безвкусным завтраком размышляла, как убить сегодняшний день. В университете пришлось взять академ – науки не лезли в голову.

В солнечные дни она шла в парк. Брала покрывало, книгу Джерри Рейна. Непременно – бутылку вина. Или ехала в открытый бассейн и плавала до отупения. Как-то раз лесенку из воды заблокировали два накачанных бездельника.

– Отличный стиль, красавица. Плаваете, как дельфин.

– Или как профессионал. Мы угадали?

– Дайте пройти, – глядя мимо, сказала Кэролайн.

Даже в сырую или ветреную погоду она, набросив анорак, уходила бродить по городу. В центр, в порт, куда-нибудь. Привычная дорога – сперва автосалоны, мойки, гаражи… Знакомая мастерская. Дэнни ремонтирует чьё-то авто под навесом. Кэролайн нарочно шла по другой стороне улицы, чтобы не вступать в разговор с общительным механиком. Заметив её, Дэнни улыбался и салютовал гаечным ключом. Кэролайн подозревала, что она нравится Дэнни. С чего бы ещё эти улыбки и немалые скидки? Она вообще привыкла нравиться людям.

«Да, да – и в этом главная, убийственная подлость. В том, что я не ждала. А как я могла ждать? Никому не делала зла. Никогда не имела врагов. Господи, за что они так со мной?… Заткнись! Прекрати! Прекрати сейчас же…»

За поворотом – местный латинский квартал. Пёстрый, эклектичный, как сорочье гнездо. Рай для попрошаек, кофеманов, шумной, грязноволосой богемы. Бутики вперемешку со старьёвками. Галереи абстракционистов, развалы старых пластинок. Нестройные голоса уличных музыкантов. Кэролайн была здесь тысячу раз. Но то, что произошло с ней – реальная возможность суда и тюрьмы, – по-иному настроило зрение. Оно стало как бы фотографическим. Выхватывало и фиксировало детали толпы. При этом в голове у Кэролайн слышались мягкие щелчки.

Щщёлк – озябшие акселератки с глазами проституток.

Щщёлк – бомжи с лицами добрых обезьян.

Щщёлк, щщёлк, щёлк… Дебилы в мешковатых офисных костюмах. Подростки с разноцветными головами. Ошалевшие туристы в сбруях кинокамер. Несчастные живые скульптуры. Они с детства волновали Кэролайн. Их было жаль и одновременно хотелось потрогать.

Ветер треплет белые зонты кафешек. Под зонтами теснота – время обеда. Острый жареный дух разных кухонь мира с преобладанием азиатских. Вон за тем столиком Кэролайн недавно встречалась с Глендой и Рэчел. Она решила наплевать на совет адвоката. Всё равно хуже не будет. Коллеги рассказали, что их вызывали в полицию, и они, разумеется, вели себя безупречно. Что Мэтью Хадсон переведён в другой садик. А Кэролайн официально считается на больничном. Среди родителей, однако, циркулируют слухи. Одновременное исчезновение воспитательницы и ребёнка наводит на мысли. Кроме того, дура-мамаша вроде бы проболталась. А город у нас маленький.

– Двоих уже забрали из группы. Паникёры чёртовы! – раздражённо сказала Гленда. – Бюджет и так на пределе. Наняли вместо тебя человека. Платим вдвойне за одну работу.

– Можно подумать, это я себя отстранила.

– Можно подумать, у нас был выбор.

Далее – горсовет, площадь, мутный аквариум библиотеки. Клерки, сидя на траве, жуют бутерброды в осаде истеричных чаек. Силуэт музея темнеет на фоне океана. И наконец – улица Больших Магазинов. Здесь хорошо потеряться на целый день среди отзывчивых манекенов, электроники, белья, кухонных и ванных излишеств. Один раз в магазине игрушек Кэролайн увидела – сердце подпрыгнуло – их. Джейн и Мэтью в конце ряда. С ними – неопрятный мужчина в шортах. Кажется, её узнали. Кэролайн раздирали два желания. Хотелось подойти к этой твари и наорать. A лучше – залепить пощёчину. И ещё раз. Одновременно хотелось бежать… Нет! Достойно удалиться. Ей стало душно, лёгкие не пускали воздух. Кэролайн быстро, не оглядываясь, ушла.

– Хорошо бы поджечь их дом. Или машину, – говорила она вечером Такаши. – Ты участвуешь?

– Как, прямо сегодня?

– Я крашеная блондинка, если ты не забыл. Конечно, нет. Надо подготовиться, узнать адрес, купить бензина.

– Не пойду. И тебя не пущу.

– Почему?

– Мы цивилизованные люди – нас быстро вычислят и посадят. И главное – в разные камеры.

– Меня и так скоро посадят.

– Это вряд ли. Но я хотя бы смогу носить тебе передачи.

– Нет. Нет, нет. В тюрьму я не сяду! Лучше бритвой по венам. В тёплой ванной…

– У тебя нет ванной. А в душе как-то нелепо. Да и лезвий таких сейчас не продают.

– Оставь свой дурацкий юмор!

– Извини, – Такаши помолчал. – От Стюарта никаких известий?

– Да! Я же тебе не сказала. Вчера дозвонилась – первый раз за месяц. Час дня, а он, представь, лыка не вяжет! И звон посуды слышно, в кабаке, значит. Бормотал, что расследование почти закончено. Результаты будут в течение недели. Знаешь, мне очень страшно, Такаши. Что если суд? Как я выдержу суд?! И за что? За то, что я горбатилась пять лет? Подтирала их детям носы и задницы?

– Не плачь, я же с тобой. Иди ко мне. Я уверен, что всё будет хорошо.

Развязка приближалась. Состояние Кэролайн было ужасно. Такаши заходил каждый день. Он видел, как силы душевные и телесные постепенно в ней исчезали. Их отношения напоминали Кэролайн визиты к тяжелобольной. Её слезы, её тревога возобновлялись поминутно. Наконец позвонил Стюарт.

– Поздравляю! – Адвокат протянул руку. – Расследование прекращено. За полным отсутствием доказательств!

– Ох… слава Богу! – Кэролайн едва не бросилась ему на шею. – Даже не верится, что этот кошмар… Спасибо вам огромное и… Что мне теперь? Можно выходить на работу?

– Давайте присядем, Кэролайн. Тут отдельный разговор. Дело в том, что работать на прежнем месте я вам категорически не советую. И ни в каком вообще детском саду. Вам лучше уйти из этой системы.

– Почему?

– Потому что вы теперь всегда – главная подозреваемая. За вами это будет тянуться, понимаете? Случись что подобное – и…

– Но в другом садике ничего не знают!

– Вы уверены?

– Можно уехать в другой город.

– Вам нужен этот риск? Хорошо. Однако нынешний садик придётся забыть. Вы там не сможете, будет худо, поверьте. Они согласны заплатить вам десять тысяч за потерю работы и моральный ущерб.

– Почему не двадцать? Или не сорок? – неожиданно произнёс Такаши.

Стюарт обернулся.

– Увы, господин Саитама, мы не в Америке. Вот там можно потребовать хоть сто. Можно вообще разорить, к чертям, этот садик. И департамент образования наказать… – голос адвоката зазвучал мечтательно. – Но у нас другие законы. Соглашайтесь, больше они вряд ли дадут.

– Десять тысяч за вычетом процентов фирме?

– Да. Как договорились. Кэролайн получает восемь.

– Нет. Кэролайн получает десять. А вы с них требуете двенадцать. Или сколько там?…

– Минутку, уважаемый. Вы пока не мой клиент.

– Он прав, – сказала Кэролайн. – Двенадцать с половиной тысяч. Если нет – мы идём в суд.

– И в прессу, – добавил Такаши.

* * *

На кафедре дошкольного воспитания появилась симпатичная аспирантка. Светленькая. Фигура заставляет обернуться. Почти кукольное лицо и совсем не идущее ему выражение беспокойства. Словно человек всматривается в мир, ожидая от него подвоха. Некоторое время мы обменивались улыбками. Затем я увидел её в курилке, на террасе. Мы разговорились. Известно, что общие привычки сближают людей. Особенно, добавлю я, вредные. Вскоре мы с Кэролайн стали чем-то вроде приятелей. Перекуривать старались вместе. Два-три раза сходили в кафешку на ланч. На факультетских посиделках всегда оказывались рядом.

Помню, отмечали чью-то защиту в китайском ресторане. Я заметил, как мастерски Кэролайн управляется с палочками для еды.

– Друг научил, – объяснила она. – Японец.

– Правда? Это интересно. Ты была в Японии?

– Гостила пару месяцев в Осаке. Чуть замуж не вышла.

«Почему не вышла?» – едва не брякнул я. Но ловко вырулил на безопасное:

– Как тебе земля восходящего солнца?

– Обалдеть. Всё работает, блестит и тикает. Порядок такой, что малость тошнит. И люди непонятные совершенно.

– В каком смысле?

– Не знаю, как объяснить. Другие. Чужие. И он быстро стал таким же.

– Кто? А, извини.

– Ничего. Может, отправимся?

– Пошли.

Захватив бокалы, мы вышли на улицу. Дождь кончился. Сигаретный дым повис в отсыревшем воздухе. Я видел, что Кэролайн задумалась о неприятном. Скорее всего, о японце. Чтобы отвлечь её, я спросил:

– Как диссертация?

– Продвигается, куда она денется, – Кэролайн помолчала. – Ты ведь знаешь мою тему?

– Что-то о шуме в детских садах?

– Да. И это, конечно, важно. Только я хотела писать о другом.

– О чём?

– О том, как воспитателей обвиняют зазря во всякой дряни. В насилии над детьми. В сексуальных домогательствах…

– Разве есть такая проблема?

– Вот! И они мне так сказали. Проблема надуманная, тема рискованная. А проблема есть, и серьёзная. И литература есть, хотя мало. Знаешь, почему? Потому что все молчат. Воспитатели, учителя, которых обвинили в таком, – молчат. Невинные люди чувствуют себя прокажёнными. Уходят из профессии. Им страшно. Ведь у нас как рассуждают – нет дыма без огня. Детсады и школы молчат ещё тише. Стараются побыстрей откупиться, умыть руки. А то запаникуют сумасшедшие родители. Престиж, бюджет и так далее. Я сама знаю несколько случаев, – Кэролайн в три глотка допила шампанское. – Дай сигарету, расскажу тебе одну историю.

Через минуту я понял, что Кэролайн рассказывает о себе. Да она и не скрывала.

– А дальше? – спросил я.

– Ничего. Вернулась из Японии. Восстановилась, перевелась на дневное. Работала на полставки в библиотеке. Потом тьютором, но это уже в аспирантуре. Главное – я им всё так красиво обосновала. Актуальность, новизна, практическая значимость… Куда там! Непроходная тема. Людям жизнь ломают, а у них – непроходная тема.

От желания обнять Кэролайн, погладить этот трогательный хвостик у меня заныла спина. Я вспомнил о семье, напряг остатки воли и произнёс:

– Нo… тебя ведь не сломали. У тебя же всё хорошо?

– Да, – Кэролайн с силой вдавила окурок в пепельницу. – У меня всё хорошо.

Рукопись

– Трр, стой! Приехали, ваше благородие.

Сани замерли. Пассажир в длинной шубе выбрался из кибитки и огляделся.

– Кажется, этот дом…

– Он самый. Вон их окна в первом этаже.

Извозчик, засыпанный снежной пылью, кивнул на два окна, жёлто тлеющие сквозь метель. Остальной дом, высокий и чёрный, казался необитаемым.

– Откуда знаешь?

– Как не знать – давно возим. Велите обождать?

– Обожди, братец.

Приехавший скорым шагом направился к подъезду. У дверей всегдашнее (тщательно практикуемое) хладнокровие на миг оставило его. Где-то за этими стенами жил его кумир с детских лет. Его божество. «Неужели это будет… так просто?… – подумал он и сразу оборвал себя: – Fi donc! Военный человек, а робею, как девица». Он громко постучал. Тотчас отворили. Выглянул мужик с горящей свечой в шандале. Гость назвал себя. «Милости просим, – отвечал слуга. – Барин ждут». Сбросив шубу, визитёр оказался юношей в мундире корнета лейб-гвардии гусарского полка. Прямой взгляд. Щегольские усики над пухлым ртом.

Они прошли тёмным, устланным попонами коридором. Из одной двери бежал, забираясь на стену, тонкий луч.

– Идите прямо в кабинет, господин офицер, – тихо произнёс слуга. – Велели пущать без церемоний.

И удалился, шаркая ногами.

Молодой человек заглянул в просторный, освещённый несколькими свечами кабинет. Снизу доверху – полки с книгами, расставлены буквой «Е». Никого. Гость вежливо покашлял. В нише между полками скрипнул диван. И показался… Он. Невысокий, в халате. Лицо – то самое! Некрасивое, дьявольски магнетическое лицо, известное всей читающей России. Он уже спешил навстречу гостю. «А ростом пониже меня», – быстро подумал корнет и сразу устыдился этой мысли. Хозяин между тем весело говорил, протягивая руку:

– Благодарю, голубчик, что исполнили мою просьбу! Уж позвольте мне, старику, вас так называть.

– Ради Бога. Для меня большая честь…

– Руки-то ваши совсем озябли, – перебил хозяин. – Сейчас же глинтвейну! У нас как раз горячий. Я прикажу, а вы тут располагайтесь.

Гость прошёл вдоль книжных полок. Рассмотрел изысканную бронзовую чернильницу на столе. Хотел было опуститься в вольтерово кресло, но передумал. Придвинул стул. Тут вернулся хозяин. За ним – давешний мужик нёс в подносе толстые бокалы с ручками и кувшин. Тёплый, пряный аромат наполнил комнату. Корнету нестерпимо захотелось глинтвейна.

– За что же выпьем? За нашу встречу?

– Да! Я давно мечтал о ней.

– Удивительно, что мы не встретились раньше. Вы не находите?

– Да, странно. И виделись только раз. Помните, осенью, на балу у государя. Я всё думал подойти и не решался. А когда собрался с духом, вы исчезли.

– Помню. Я вынужден был уйти.

– Потому что явились…

– Не надо этих имён. Извините.

– Я понимаю.

Собеседники помолчали.

– Что? Хорошо? – хозяин кивнул на пустые бокалы.

– Восхитительно.

– Повторим?

– Не откажусь. Но простите моё любопытство: что за дело вы упомянули в записке?

Хозяин наполнил бокалы. Пригубил. И задумчиво ответил:

– Я мог бы ускорить вашу литературную славу. Ведь вы хотите прославиться?

– Положим, но…

– Какое может быть «но»? Я читал ваши стихи. Они замечательны, есть собственный голос. Вы далеко пойдёте. Однако это дело необходимо… подтолкнуть.

– Вы говорите о протекции в журнале?

– Лучше. Я отдаю вам повесть.

– Повесть?

– Условно говоря. Несколько рассказов с общим заглавием и героем. О ней никто не знает. Перепишете своей рукой, оригинал уничтожите. И опубликуете года через три после моей смерти. То есть году примерно в сороковом. Гонорар отдадите вдове. Скажете – забытый долг или что-нибудь такое.

Величайшее недоумение застыло на лице молодого человека. Наконец он произнёс:

– Вам угодно… шутить надо мной?

– Никоим образом. Вот она. Единственный экземпляр, черновики сожжены.

На столе возникла папка, завязанная тесёмками.

– Я… не понимаю. Как можно?… Это бесчестно.

– Бесчестно что? Разве вы её украли?

– Бесчестно пользоваться… результатом вашего труда.

– А пользоваться трудами крепостных вам честно?

– Это другое. Они – наша собственность.

– Именно другое! Оттого, что литературные творения ещё менее, чем живые души, могут быть собственностью одного человека.

– Допустим. Но в таком случае, почему вы не опубликуете её сами?

– Авторство не имеет значения там, – хозяин указал на потолок. – Но до некоторой степени важно здесь. Повторяю, я хочу сделать из вас знаменитость. И не в сорок лет, когда это пустое бремя, а в двадцать пять. Знаете, у меня есть младший брат, и я его люблю. Но он, к сожалению, далёк от литературы. Впрочем, я не о том. Мне симпатичны вы. Мне нравятся ваши стихи. Нравится то, что слышу о вас.

– Что же обо мне говорят?

– Авантюрист, фаталист. Зол, смел, безрассуден. Довольно? Так отчего бы нам не устроить им… хе-хе-хе… розыгрыш века? А-с?

Он изобразил рожки, подмигнул и усмехнулся, оскалив крупные зубы. «Дьявол! – подумал юноша, не в силах отвести взгляда от тёмно-серых с фиалковым отливом глаз. – Да он меня гипнотизирует».

Его собеседник остался доволен эффектом.

– Соглашайтесь, повесть хороша, – добавил он спокойнее. – Её станут цитировать, играть в театрах. Переведут на другие языки. Вы будете в моде. Напишете ещё много славных вещей. Хвалебная критика, восторг читателей, поклонницы… Мне этого довольно. А там, – он поднял глаза, – и вовсе без надобности.

– Но как вы можете знать, что скоро умрёте?

– Могу. Во-первых, дуэли не избежать. Притом мерзавец, говорят, отменно стреляет.

– А если…

– Исключено. Кроме того, нагадала мне одна дура… А главное, сам чувствую – осталось уж недолго. И – верите ли? – я не боюсь. Как-то устал от всего. Устал.

Он потёр ладонями виски.

– Не сочтите за дерзость. Может быть, вам уехать? В деревню. Или за границу.

– Потом. Если повезёт.

– Что ж тогда будет с рукописью?

– Ничего. Отошлёте назад. Так мы, стало быть, договорились?

– Нет. Я не могу. Я мало сочиняю прозы. Ведь не поверят! Скажут, откуда взяться блестящему слогу в такие года?

– Поверят. Я нарочно изменил стиль. Подбавил мрачности, насмешничанья, романтизма. Представил себя молодым офицером, таким, как вы. И героя вывел похожим.

– Но вы меня едва знаете.

– А воображение на что? Решайтесь. Ну?

– Я согласен.

– И сделаете всё, как я просил?

– Слово дворянина.

– За это – ещё по кружке!

Когда офицер вышел на улицу, метель затихла. Стало холоднее. В небе между рваными облаками кружились и мигали звёзды. «Будто фейерверк, – подумал он, – или это в голове у меня кружится? Опьянел с трёх стаканов. Позор. И что у него за рецепт такой?…» На минуту весь эпизод почудился ему сном. Из тех истинно живых снов, о которых, пробудившись, не можешь забыть весь день. Кумир юности, глинтвейн, рукопись… Корнет шёл вдоль замёрзшей реки, сам не зная куда. Ровный хруст снега под ногами успокаивал его. «О которых, пробудившись, не можешь забыть, – думал он, – ведь сны эти живее, ярче, необходимее того, что уходит мимо наяву. Иногда в подобных снах мы рассуждаем, вот как я теперь. Сомневаемся – вправду ли это? И боимся дать ответ».

Вдруг за плечом его кто-то сказал:

– Я здесь, ваша милость.

Корнет вздрогнул, обернулся и узнал извозчика.

– Испугал, чёрт!

– Виноват. Прикажете домой?

– Домой.

«Но если завтра я проснусь и всё это окажется видением, – размышлял он далее, устроившись в кибитке, – то надо скорее поглядеть – что там». Корнет стащил перчатки. Развязал папку. Дождался фонаря.

На титульной странице красивым, летящим почерком было выведено…

Срез

Отвратительно холодный день. Излишне много снега, чёрного леса и галдящих подростков. Соревнование восьмых классов по лыжам. Обычно мне удаётся закосить от подобных мероприятий. Увы, не всегда. К лыжам я более чем равнодушен: по-моему, это спорт для недоумков. Работают конечности, думать не обязательно. Да и трудно это на холоде. Кроме того, с детства нервничаю, если ко мне что-то прицеплено, даже часы. Не говоря о спортивном инвентаре.

У меня вообще непростые отношения с физкультурой. А с чем у тебя простые отношения? – спрашивает внутренний голос, напоминающий голос моей жены. Ответить мне нечего. Я не люблю групповые игры: товарищи по команде часто и не всегда цензурно критикуют меня. Например, за то, что в футболе я избегаю ударов головой. Не могу подставить голову под тяжёлый, грязный мяч. Единоборства тоже не вдохновляют. Брезгую контактировать с посторонним вонючим телом. Особенно если в контакт вступает моя челюсть или глаз. Короче, с физкультурой у меня не сложилось. Если не считать быструю ходьбу на работу. И ещё быстрее – назад.

Итак, лыжный кросс. Среди фаворитов гонки – мои друзья Яцек и Юденич. Отличник Аркадий Яцековский и Серёга Юдин, четыре пишем – три в уме. Оба крепкие ребята и упёртые спортсмены.

Стартовали с интервалом в минуту. Вскоре спина предыдущего участника исчезла за деревьями. Сзади никого. Тишина. Я, не торопясь, скользил по трассе, отмеченной красными флажками. Мечтал о том, как закончатся эти пошлые соревнования. И я вернусь домой, где жаркие батареи. Котлеты с макаронами. Горячий сладкий чай. А ещё диван и плед. И детектив Юлиана Семёнова, взятый до послезавтра.

Но вот запыхтел кто-то сзади. Хэх-ха! Хэх-ха!.. Оборачиваюсь: Яцек ломится, как подорванный. «Лыжню! – орёт издалека, скорость терять не хочет. – Лыжню!!!» Да ради Бога. Только мысли сбил, блин. О чём я думал? Да, хорошо бы срезать как-нибудь…

Вдруг замечаю сквозь деревья просвет. Поляна – километра три в обход, не меньше. Это если по трассе. А если срезать в узком месте… Вон лыжня пошла на срез. Метров триста! Однако кто-то там стоит, похоже наблюдатель. Присмотрелся, а это Лёха Белешов из класса «B». Двоечник и балда, но человек хороший. Он меня тоже узнал.

– Здорово, – говорю, – Беляш. А ты что не бежишь?

Он широко улыбается, подмигивает.

– А я вчера лыжу сломал. У тебя курить есть?

Поколебавшись, достаю «Мальборо». Я тогда фарцевал американскими сигаретами. Покупал у двоюродного брата оптом. А в школе торговал в розницу, иногда поштучно. Имел две пачки с блока.

Беляш прикурил, с удовольствием затянулся. В воздухе зависло ароматное облачко. Я позавидовал ему, но сдержался.

– Ты меня не видел, окей?

– Ясен пень.

На втором круге опять завернул к Беляшу. Лёха обрадовался – тоскливо стоять без дела.

– С тебя ещё «Мальборо», – говорит.

– А ты не обкуришься?

– Не боись.

Отошли с ним в кусты, перекурили. Он рассказал якобы новый анекдот про Брежнева. Я притворно усмехнулся. Затем вернулся на трассу. То есть опять срезал.

Несколько человек меня обогнали. Потом слышу: иийх-а, иийх-а! Яцек мчится – глаза выпученные, и пар от него идёт. Последние силы отдаёт, бедняга. Снова орёт: «Лыжню, иийх-а! Лыжню!!!» И не вникает, что мы это уже проходили. А ведь отличник. Вот до чего спорт доводит.

На финишной прямой меня легко обошёл Юденич. Он и занял первое место. Второе – Яцек. А третье – обалдеть! – я. Физрук долго и недоверчиво смотрел на хронометр. Потом на меня.

– Хм… Значит, можешь, Неволошин, когда захочешь. Ты не срезал?

– Нет. Вон спросите у Белешова.

– Не. Я б ему не дал, – честно говорит Лёха.

Я ловлю на себе подозрительный взгляд Аркаши Яцековского. Он пытается что-то сообразить. Но он слишком устал.

Об этом давнишнем случае мне напомнил престранный сон.

Фиджи. Plantation Island. Вода слепит, как фальшивый бриллиант. С берега веет рестораном и тропическими цветами. У пристани десяток частных яхт. На них – загорелые, худые люди без возраста. Не знающие, какой сегодня день недели, месяц, год. Единственная забота – хороший ветер. Неужели я один из них? Нет… Да! Иначе откуда здесь моя жена – в шезлонге, с бокалом в руке? Спасибо тебе, Господи.

На соседней яхте возится с парусами типичный морской волк. Коричневый, сухой. Блондинистые волосы падают на лоб. Он пристально смотрит на меня. И вдруг я понимаю, что это Лёха Белешов. Беляш.

– Здорово, Лёша, – то ли вслух, то ли мысленно произношу я, почему-то я не смог назвать его Беляш. – Ты меня узнал?

– Конечно, узнал.

Он улыбается, протягивает руку.

– Что ж ты не спрашиваешь – откуда я, почему здесь?

– А я про тебя всё знаю. Закурим?

Он лезет в карман шорт. И я догадываюсь, какие вот-вот увижу сигареты.

И просыпаюсь.

Чужие родственники

Кому интересны чужие родственники? Тут своих-то еле вспоминаешь по большим праздникам. Или наоборот, когда они попросят у тебя денег. Бывают, однако, странные моменты – вдруг задумаешься ни с того ни с сего… Не о тех, которые насчёт денег. О других. Которым давно ничего не требуется. В последний раз это случилось, когда меня оштрафовали на триста долларов.

Я в целом законопослушный человек: сберкассы граблю только в розовых мечтах, одинаково боюсь и хулиганов, и полиции. Нет, полиции всё-таки сильнее. Ибо ни один тихий обыватель не гарантирован от малоприятных контактов с полицией. Более того, почти на них обречён. Общеизвестно, что блюстители всех стран любят прессануть именно тихого, законопослушного гражданина. Меньше хлопот, больше доход. С пьяного бомжа чего возьмёшь? Только микробов. Бандюга вообще может пристрелить. Зачем лишний риск, когда вот он – очкарик с портфелем? Ходячий шанс, лёгкая добыча.

В общем, оштрафовали на триста долларов за курение в неположенном месте. Есть у меня дурацкая особенность – вечно попадаю в неположенные места. Противиться этому утомительно, а главное, бесполезно. Если на двери написано «Посторонним вход запрещён» или, допустим, «Спецобслуживание», я не в силах пройти мимо. Страсть как любопытно: кто эти непосторонние? И как их там обслуживают? Хотя бы одним глазком. Как бы случайно. А вдруг откроется? Иногда я думаю, что и помру в неположенном месте. Не в больничной койке, как все нормальные люди. А где-нибудь под звёздами, например в мексиканской пустыне. Или на бразильском карнавале. Хотя нет, не стоит портить людям карнавал.

Между прочим, в этом закутке всегда курит народ. В то утро я оказался в компании старой бомжихи с узелком. От её самокрутки пованивало чем-то нелегальным. Вдруг – оппа! – двое из ларца. Девочка и мальчик в форме. Невысокие, крепкие. Лица стёрты, глазки тусклы. На поясах дубинки и прочие гаджеты общественного устрашения. Брюки заправлены в короткие массивные сапоги. Такими удобно бить лежачего по рёбрам. И сразу:

– Документы!

Бабушка, ловко поплевав на окурок, сунула его в карман. Затем углубилась в свой вещмешок.

Интересуюсь:

– А в чём дело-то?

– Тут курение запрещено.

– Но… все же курят. И знака нет.

– Документы. Быстрее!

Смотрю, рука на дубинку легла. Пришлось достать аусвайс. Мальчик в него долго и напряжённо вглядывался. Шевелил губами. Сверял что-то, переписывал. Тут его напарница говорит бомжихе ласково:

– Это ваш поезд?

– Мой.

– Можете ехать.

– А я? – спрашиваю – Это и мой поезд.

– Вам – штраф. Триста долларов.

– Но почему?

– Разговариваете много. Ещё слово – и будет четыреста.

Уже в спины им, чтоб не совсем потерять лицо, говорю:

– Ну, хоть эту сигарету можно докурить? Всё равно оштрафовали.

Медленно оборачиваются.

– Передумали ехать? Хотите у нас отдохнуть? Сейчас устроим.

И злобно смотрят, гады, всерьёз ненавидят. Я всегда беспокоюсь, когда на меня так смотрят. Сел в поезд и думаю: ну за что? Что я им сделал? Разве я у них отнял триста баксов? Может, их дрессируют так, чтоб сразу подавить, запугать, размазать оппонента? Но в моём случае это явный перебор. Ведь страх перед ними – в трёх поколениях – читается на мне крупными буквами. Что бы я ни говорил и как бы ни выпендривался. Нет, про три поколения это я зря.

Я вспомнил фотографию деда. Мама прислала её по факсу несколько лет назад. Долгое время считалось, что все его изображения утеряны. Но, когда умерла тётя Женя, в её архиве нашли этот снимок. Бабушка и дед сидят в позах манекенов. Плюшевая драпировка на заднем плане. Узнаваемый стиль провинциального ателье. И надпись в левом углу «Брест. Май, 1941».

Я бы не увидел этого фото, если бы не мой приятель Дима. Мы познакомились в Веллингтоне. Человек он своеобразный. Впрочем, среди моих друзей преобладают необычные люди. Дима работает таксистом, одновременно сочиняет авторские песни. Записал четыре диска, где ностальгия по родине number one чередуется с издевательствами над, так сказать, родиной number two. Спрашивается, зачем было уезжать? И почему бы не вернуться? Ещё мой друг коллекционирует военную меморабилию. Каски, ранцы, заржавленные штыки. Задумывается о покупке «шмайссера». Трижды разводился и дважды сходился с первой женой. Предпоследний развод широко отмечался эмигрантской тусовкой. Каждому гостю Дима объяснял:

– Отдал ей б… квартиру, б… шкаф, диван – всё! Только машину оставил. Сижу в полном дерьме. На машине пятнадцать тыщ долга! А я радуюсь, как пацан. Макс, братишка, наливай! Эта б… Эта сс… она… Она мне воздуху не давала. Я без неё горы сверну. Давай – за новую жизнь!

Через пару дней иду на работу. Вижу – Дима, озираясь, спешит из подъезда экс-супруги.

– Эй! – говорю. – Димыч, привет. Ты откуда? Ты вроде как развёлся?

И слышу гениальный ответ:

– Я тут подумал… – вздох. – Света – девушка молодая, красивая. Ей ведь надо с кем-то интимно общаться? Так пусть лучше общается со мной, чем с каким-нибудь проходимцем.

Однажды мой друг увлёкся розыском пропавших без вести защитников Брестской крепости. У него там дед погиб. Дима начал переписку с энтузиастами всего мира. Внедрился в электронные базы данных. Освоился на сайтах диггеров. Якобы нашёл кого-то. Тогда я ему сказал, что и мой дед воевал в тех краях. Не в самой крепости, где-то рядом. Диму эта новость возбудила.

– И что с ним?

– Кажется, пропал без вести.

– Где-то рядом, кажется… Тебе что, наплевать? Это же твой дед!

– Ну, дед… – ответил я. – Только какой смысл? Что изменит это знание?

– Нельзя быть таким прагматиком. Прошлое имеет огромный смысл. Я не могу это объяснить, просто чувствую. Хочешь, узнаем, что стало с твоим дедом?

– Бабушка тридцать лет пыталась.

– Технологии же другие! И раскопали многих за это время. Фотку его сможешь достать?

Вечером я позвонил маме. Через неделю получил факс. Увы, Дима переоценил новые технологии. Зато у меня остались полторы страницы рукописного текста. Всё, что мама слышала о деде из разговоров с отцом, бабушкой, тётей Женей. И вот этот снимок.

Я долго рассматривал человека в военной форме, похожего на меня и ещё больше – на отца. Но с другим выражением глаз. Это выражение редко удаётся голливудским киногероям. Потому что его нельзя сыграть. Дед выглядит благодушным человеком, у которого в кобуре есть наган. И если что – он не промахнётся. Хорошим, добрым малым (на фото он чуть заметно усмехается), которого не стоит злить. Иначе он быстро становится плохим и опасным. Даже без нагана. И это как-то сразу всем понятно. Я переиграл сцену со штрафом. Только вместо меня на платформе был дед. Тридцатилетний, в модном плаще. Кейс для ноутбука через плечо. В руке – сигарета. Интересно, курил ли он? Итак: свет, камера, мотор. Полицаев дед, конечно, заметил раньше меня. Но сигареты не бросил. Просто глядел на них с лёгкой усмешечкой – как в объектив брестского фотографа. Они приближаются, наталкиваются на этот взгляд и… И вежливо напоминают, что здесь не совсем правильное место… в другой раз, пожалуйста, учтите… Счастливого вам дня. Вот так.

Я задумался: как от этого сильного, уверенного человека получился рефлексивный тюфяк вроде меня? Это надо понять. Хотя ответ здесь же, рядом с дедом. Платье в горошек, контрастный макияж. Короткая стрижка с завитками по довоенной моде. Баба Лера. Моя бабушка. Вот у неё знакомый взгляд. Тот самый, который я по утрам наблюдаю в зеркале. Тревога и ожидание. Словно она предчувствовала, какая гигантская задница накроет их всех через месяц-полтора.

Узнав о начале войны, дед немедленно отправил жену и сына в тыл. Собирались наспех: город уже бомбили. Значит, моя бабушка и пятилетний отец видели то, о чём мне и думать неохота. Бабушка никогда не рассказывала об эвакуации. Если по радио или телевизору упоминали Брест, всегда плакала. И просила выключить.

Как многие, воевавшие на границе, дед попал в окружение. Но, как очень немногие, сумел выбраться. Разыскал партизан, затем оказался в Киевском подполье. Работал в городе сапожником. Стало быть, знал это ремесло? В свободные часы координировал теракты, ликвидацию высших немецких офицеров и так далее. В общем, не биография, а готовый киносценарий. Из Киева дед сумел отправить бабушке письмо. Где сообщал, что в отряде познакомился с медсестрой Таней. Она спасла ему жизнь, то-сё, ну понятно – военная любовь. И к бабушке он не вернётся, не держи зла, прости, если сможешь. Бабушка не простила. Уничтожила все его письма и фотографии. От горя и тоски мимоходом переспала с кем-то. Так на свет появился дядя Виталий. Между тем в январе сорок третьего немцы арестовали большую часть киевского подполья. Трое руководителей были казнены. Судьба остальных, включая деда, неизвестна.

Последние сведения о нём бабушка получила в конце семидесятых. К тому времени она давно простила и много лет искала его. Несколько фраз из закрытого архива потребовали включения мощнейших аппаратных связей дяди Гены. Неизвестный информатор НКВД сообщал, что заключённого, похожего на деда, видели осенью сорок четвёртого в концлагере Шталаг-326, который позднее освобождали американцы.

Слова «освобождали американцы» долгие годы терзали моё воображение. Я видел, как достаю из ящика продолговатый светло-голубой конверт, украшенный таинственными марками. Или слышал прерывистый международный звонок. И шелест незнакомого голоса в трубке: «Здравствуй, внучек. Давно хотел позвонить. Не мог. Так уж вышло. У меня здесь кое-какие инвестиции и домик во Флориде».

Мой отец редко говорил о деде. Точнее, два раза. Говорил он примерно следующее: «Знаешь, сложись обстоятельства чуть по-другому, и ты мог бы стать внуком генерала». Это хорошо звучит «внук генерала». Тут есть какой-то ритм, эффект газетного заголовка. Но «инвестиции и домик во Флориде» мне нравятся больше. В ритмическом смысле – тоже.

Незадолго до конца войны бабу Леру исключили из партии. Запретили работать в городах. Это была непонятная милость системы. Жену командира-предателя могли запросто упечь в лагеря. Бабушка, учитель истории, оказалась нищей с голодными детьми полутора и восьми лет. Они долго скитались и бедствовали. Работу не удавалось найти даже в глухой провинции. В это трудное время бабушке неизменно помогала сестра Женя. Деньгами, продуктами, одеждой – чем могла. Когда отцу исполнилось девять, Женя приняла его в семью. Уговорила Леру отдать племянника ненадолго. Всё-таки трёхкомнатная квартира, рядом хорошая школа. И Гене веселее с двоюродным братом. «Ненадолго» растянулось лет на пятнадцать. За все эти милости бабушка сестру постепенно возненавидела.

Ретроспектива. Жили-были сёстры – Евгения и Валерия. Не так чтобы красавицы, однако при мозгах, ладных фигурах и всегда хорошем настроении. А откуда быть плохому? Страна шагает намеченным курсом. Звучат бодрые песни Дунаевского и весёлый джаз Утёсова. Стахановцы перевыполняют нормы. Враги быстро ловятся, сознаются и каются. На то они и враги, чтобы каяться. Словом – подъём, вставай, кудрявая! Окончив школу, кудрявые сестрички поступили на рабфак. Потом – в институты. Учились хорошо, но и о танцах не забывали. Почти одновременно выскочили замуж. И обе за военных. Тут начинается существенная разница. Лера выходит за капитана-артиллериста. Ему в Бресте, в случае женитьбы, дают отдельную квартиру. Плюс до майора служить год. А сестра – за лейтенанта железнодорожных войск. Хоть бы за старшего, так нет, за простого летёху. И отбывает в Куйбышев по месту его назначения. В коммуналку, это если повезёт. А то и в общагу. Женечка, ты чем думала, а? Зная бабушку, не уверен, что она избежала первого из семи грехов. Это был 1935 год.

Только летёха оказался совсем не прост. По интересному совпадению, его тоже звали Женя. Евгений Николаевич Воронин. Пройдёт год-другой, и коллеги, даже за глаза, станут называть его исключительно так – Евгений Николаевич. Сперва осторожно, затем с холуйской проникновенностью. Евгений Николаевич с детства хотел стать большим начальником. А в этой области сильное хотение – залог успеха. Это вам не ядерная физика или, там, балет. Война и репрессии здорово помогли. Евгений Николаевич понимал, что ему надо: а) не попасть на фронт; б) не угодить в лагеря; и в) грамотно выступать на партсобраниях. И всё у него получится.

Как железнодорожного спеца, на фронт его не взяли. При этом некоторые сослуживцы добились мобилизации. Лучшие из них погибли. Евгений Николаевич решил ковать победу в тылу. Этим ведь тоже кому-то надо заниматься. Кроме того, у нас везде есть место подвигу. Однажды старший лейтенант Воронин предотвратил большую аварию на железной дороге. На разборе заявил, что авария могла быть неслучайной. И, если надо, он готов предъявить факты. Вскоре арестовали его начальника и зама. Место зама досталось Евгению Николаевичу. Руководство и коллеги запомнили, что эта птица может больно клюнуть. Карьера пошла на взлёт.

Через месяц Евгений Николаевич был представлен к высокой награде. Затем получил внеочередное звание и двухкомнатную квартиру. Когда родился сын Гена, квартиру поменяли на трёхкомнатную. Звания и посты тоже регулярно менялись к лучшему. Новая квартира была в обкомовском доме, через сквер от вокзала. Иногда Евгений Николаевич, отпустив шофёра, шёл с работы пешком. На нём хорошо сидела военная форма с орденской планкой. Китель почти скрывал отрастающий живот. Ему нравилось отдавать честь фронтовикам. В эти минуты как-то странно думалось, что он и сам фронтовик.

Раз в неделю привозили спецпаёк. Евгений Николаевич лично распаковывал объёмистые сумки. Разворачивал слюнообразующие деликатесы, обёрнутые тонкой, нежной бумагой. Салями, карбонат, балык осетра или сёмги… м-м-м, как пахнет! Икра. Марочный коньяк, «Посольская» водка. Шоколадные конфеты, мандарины, ананас. То, что не съедали Воронины – в основном консервы, – отдавалось Лере.

Свояченицу Евгений Николаевич едва замечал. Он не забыл прощальную вечеринку в тридцать пятом. Особенно – ироничные взгляды (явно по его адресу), которыми обменивались Лера и этот, как её… враг народа. Теперь при нечастых встречах Лерины глаза отчётливо шептали: «Жирная тыловая крыса. Почему убили его, а не тебя?» Так что помощь бедной родственнице Евгений Николаевич сперва воспринял кисло. После догадался, как унижает Леру его милостыня. Ведь она не могла отказаться – дети. И стал подавать охотнее.

Но одно дело продукты и шмотки. А другое – чужой мальчишка в квартире. Хорошо, что папа был ребёнком тихим и незаметным. Евгений Николаевич быстро привык к нему, словно к мебели. В спальне Гены поставили второй диванчик. Двоюродные братья стали ходить в одну школу. Папа – отличник и будущий медалист – серьёзно занимался с балбесом Геной. Вытягивал его на твёрдые четвёрки. Гена был младше отца, но крупнее, что позволяло экономно использовать одежду. Гене брали новое, а папа донашивал. Тётя Женя заменила ему мать.

Тем временем настоящая мать устроилась работать в школу при захолустной железнодорожной станции. Она снова думала – ненадолго. Лера с маленьким Виталиком поселились в учительском доме на три семьи. Естественно, без удобств. Зато каждой семье полагался огород. Это означало, что голодать больше не придётся. Бабушка занялась сельским хозяйством. Растила картошку, морковь, лук, помидоры, огурцы. А в саду – малину, вишню и яблоки. Молоко и яйца покупала у соседей через дорогу. Тушёнку и сгущёнку для Виталика брала – с космической наценкой – в вагонах-ресторанах московских поездов.

Учительская зарплата – это всегда слёзы. Даже в богатых странах и в лёгкие времена. Бабушке помогали грибы. В удачный сезон подберёзовики и красноголовики тщательно обходили, чтоб не наступить, не раздавить зазря. Потому что корзины уже с верхом, еле несёшь. Пол-литровые банки становились твёрдой валютой. За три банки давали ведро грибов. Станция та была особенная. На ней менялись поездные бригады. Поэтому все составы, даже курьерские, останавливались на десять минут. Пассажиры выходили размяться, закуривали. А тут – грибочки! – домашние, солёные, маринованные. И водочка к ним имеется… Грибочки улетали вмиг, за любую цену. Торговаться было некогда.

Летом население деревни увеличивалось вдвое. Городских манил лес. К бабе Лере сначала никто не ездил. Потом разоблачили Сталина. Бабушку восстановили в партии и назначили директором школы. Жилищные условия при этом не изменились. И деда вроде не реабилитировали. Во всяком случае, никакой компенсации от (матерное слово) государства бабушка так и не получила. Ни копейки. Зато теперь её навещала Женя с детьми. Братья – двоюродный и сводный – лучше узнали Виталика. Они были очень разные, но поладили. Шли годы. Отец всё чаще приезжал к бабушке сам. Бывало, с институтскими друзьями. После с мамой. Затем со мной.

Когда я немного подрос, родители стали забрасывать меня в деревню каждое лето. На месяц-полтора. Считалось, что мне нравятся именно такие каникулы. Родители честно удивились, обнаружив, что я (как и они) предпочитаю море. Регулярное хождение за грибами меня тяготит. Надо вставать с петухами, топать через всю деревню. И дальше – через поле, меж лубочных васильков и злаков. Вдали, словно декорация, темнеет лес. Там будут насекомые, цепкие ветки, паутина. Липкие от грибов руки. Тяжесть корзин. Бесконечная пыльная дорога назад. Затем таскание воды для мытья и чистки грибов. Колонка с неподатливым, массивным рычагом. Лужи. Наполненные вёдра больно оттягивают плечи, меня заносит. На обратном пути я делаю три остановки.

Ещё меня беспокоил деревенский сортир, особенно зловонная дыра в полу. Я боялся оступиться и упасть туда. Воображение рисовало чудовищные картины дальнейшего. Над дырой в полутьме звенели блестящие мухи. Рядом, на гвозде, болтались обрывки прессы. Иногда я думаю: Господи, какой же я старый. Я помню времена, когда не существовало туалетной бумаги! Или мы просто не знали о её существовании. Большинство советских людей пользовалось газетами. Особенно популярны были коммунистические. «Правда», «Известия», «Советская Россия» шли в нагрузку ко всему более-менее читабельному. И сразу отправлялись по назначению.

Каждую субботу мой отец – аккуратист и педант – нарезал их ровной стопкой. Мама сшила цветастый чехол, его прицепили к трубе отопления. Перед использованием газетку следовало размять. Но до того я проверял обе стороны, надеясь увидеть фото Брежнева. Или кого-нибудь из членов политбюро. Это почти всегда удавалось. Позднее, в разговоре с друзьями, я узнал, что не одинок в этом хобби. Интересно, догадывались ли вожди о чувстве мелкого удовлетворения, с которым советский народ ежеутренне подтирался их физиономиями?

Баба Лера называла туалет аристократическим словом «уборная». Применительно к вонючей будке это звучало гордо. Но бабушка проглатывала начальное «у». Получалось – «борная». Всякий раз, когда баба Лера гостила у нас, маму очень раздражало это словцо. «Пойду схожу в борную», – громко объявляла бабушка. И на мамином лице возникала болезненная гримаса. Впрочем, остальные слова и привычки бабушки тоже не радовали маму. А ещё то, что она бросила сына «номенклатурным жлобам». И теперь балует меня, пытаясь искупить вину.

Баба Лера не оставалась в долгу. Её любимой темой была моя худоба.

– Совсем не кормят ребёнка! Одни кости, ветром шатает.

– Сам не ест, – как бы в сторону отвечала мама. Их общение с бабушкой всегда напоминало театральные реплики в зал.

– Дрянью пичкаете, вот и не ест! Спросили бы хоть, что ему нравится.

– Что всем – то и ему. Не велики господа.

– То-то я вижу. Болеет пять раз на году.

Я и правда часто болел. По какому-то совпадению именно в это время у нас гостила бабушка. Я любил болеть. Во-первых – не идти в школу. А во-вторых – баба Лера приедет. Ежеутренне бабушка выспрашивала, что я хочу на завтрак, обед и ужин. И с удовольствием выполняла мои капризы. Она и в деревне постоянно что-то готовила. Кулебяки, расстегаи, пироги, беляши, ватрушки. В настоящей русской печи. Вспоминаю эти шедевры и думаю: хорошо, что нет их сейчас в моей жизни. Все диеты закончились бы моментально. Это было у них семейное с тётей Женей – заманить едоков такими блюдами, от которых нельзя отказаться. Чтоб люди отползали от стола. В итоге тётя Женя закормила Евгения Николаевича до апоплексического удара. Точно по Чехову – с рюмкой водки в одной руке и блином в другой. На поминках звучали фразы: «голодная юность», «суровые военные будни» и «убеждённый коммунист-ленинец». Но вернёмся в деревню.

Из четырёх внуков бабы Леры я считался её откровенным любимчиком. Тогда меня не волновало – почему. Теперь, основательно замусорив голову выдумками психологов, я думаю, что напоминал ей отца. Именно в том возрасте, который она пропустила. Если я канючил, не желая идти в лес, бабушка оставляла меня дома. Ура! Можно завалиться в кровать и читать до обеда. У меня всю жизнь такие приоритеты. Залечь поудобнее с хорошей книгой, и чтобы меня долго не трогали. Для полного счастья нужен только кот.

Кот, старый уличный боец, любил вздремнуть со мной после завтрака. Я гладил его, аккуратно вытаскивая репьи и колючки. Кот тихо мурчал оцарапанным носом. У него было два шрама на лице и надкусанное ухо. Однажды ночью я проснулся от мягких звуков. Под кроватью Вася играл в футбол едва живой мышью. «Ты бы шёл отсюда, а?» – сказал я в полусне. Кот обиженно глянул через плечо, забрал мышь и удалился. Вскоре опять просыпаюсь – на этот раз от глухого хруста. Я быстро догадался, что это. Вася смотрел из-под кровати дикими глазами. Изо рта его виднелись мышиная попа и хвост.

Дядя Виталий обычно приезжал ночью. Почему – не знаю. Видимо, так хочет моя память. Раздавался тяжёлый стук засова. Тихий разговор в сенях. Затем шёпот в комнате. Бабушка уговаривает дядю поесть – вареники ещё тёплые… Или хоть чайку с дороги, сынок… Да ладно, мам, не надо. Макса разбудим… Я лежал в темноте и улыбался. Завтра проснусь – будет утро. И в нём будет дядя Виталий. А значит, начинается весёлая жизнь.

Дядя Виталий казался мне личностью романтической и загадочной. Напоминал героев Джека Лондона. Решительный, лёгкий на подъём и на слово, выдумщик, авантюрист. Потом оказалось, что он был трагическим неудачником. И умер нехорошо. Так случается.

Вспоминаю, как дядя прикатил откуда-то сломанный мопед. Всё утро мы его чинили. Моя роль сводилась к подаче инструментов.

– Смотри, – учил дядя, – вот эта хреновина насаживается сюда до упора, так? А шланг… Ах ты, блин… Нет, мы её заставим…

К полудню закончили.

– Залезай, – скомандовал дядя, – я тебя толкну. Вот газ. Вот скорости. Разогнался километров двадцать в час – переключаешь на вторую.

Он долго бежал сзади, толкая мопед. Раскраснелся и вспотел. Ничего не происходило. Вдруг машина чихнула, ожила, затарахтела. Потом громче – и неожиданно дёрнулась вперёд! Мгновенно я оказался в конце улицы. Развернулся, наглотавшись пыли. Мопед издавал оглушительный треск. Во дворах очнулись собаки. Возбуждённый дядя кричал мне что-то, изображая пальцами букву «V». Наконец до меня дошло – я переключил скорость. И понёсся ещё быстрее. Душа возликовала. Всё лето я не слезал с мопеда. На следующий год нашёл его в сенях. Он заржавел и снова не работал. Я сам его наладил, во что до сих пор верю с трудом.

В субботу вечером мы с дядей шли на танцплощадку. В одиночку я туда ходить боялся. Местная шпана уважительно здоровалась с нами. Закуривали.

– Мой племянник, – говорил дядя Виталий. – Обижать не советую.

– Всё будет ништяк, Грек, – смеялись хулиганы, – если он сам нас не обидит.

– Почему Грек? – спросил я.

– А со школы пристало. Был в учебнике истории… полководец, что ли. На меня здорово похож.

Иногда подходили накрашенные девицы. Некоторые развязно флиртовали с дядей.

– Что, понравилась? – усмехался он после. – Хочешь, склеим тебе какую-нибудь козу-дерезу?

– Не надо, зачем?

– Как это зачем? Отвёл её в кусты и погнали. Э-э… да ты с девчонкой-то был хоть раз? Нет?! Ладно, без обид. Шучу.

Пить водку меня тоже научил он. Отмечали моё четырнадцатилетие. Когда баба Лера ушла в «борную», дядя набулькал мне полстакана.

– Ну, давай по-быстрому.

Водка пахла отвратительно. Гораздо хуже вина. Я поморщился:

– Противный запах.

– А ты не нюхай, – посоветовал он, – смотри. Выдохнул и заглотнул. Хх-ух… И сразу помидорчик – оп!

В тот вечер на танцплощадке дядины кореша с уголовными лицами впервые показались мне славными ребятами. Я даже спросил у одного закурить и был награждён ядовитой папиросой. Надеялся, что дядя вспомнит про козу-дерезу. Но он почему-то не вспомнил.

Однажды дядя Виталий принёс кассетный магнитофон «Весна».

– Сейчас будет ништяк… – он подмигнул. – Устроим им концерт в рабочий полдень.

Дядя водрузил магнитофон на подоконник, распахнул окно и нажал на клавишу. Забренчала гитара. Сельская тишь дрогнула под напором мощного голоса:

А русалка, вот дела – честь недолго берегла

И однажды, как смогла, родила.

Тридцать три же мужика не желают знать сынка,

Пусть считается пока – сын полка!

В комнату заглянула бабушка в фартуке. Распаренная от кухни, на шее полотенце.

– Что за дрянь вы слушаете, прости Господи?

– Это не дрянь, мам, – сказал дядя. – Это гений. Он будет знаменитым, как Пушкин или Есенин.

– Этот хрипатый? Не смеши меня. И убавь звук, сынок, перед людьми неловко.

Баба Лера так и не устроила личную жизнь. А ведь была не из дурнушек. Надеялась на чудо? Не встретила достойную замену? Так я думал раньше. Теперь мне кажется, что вторая семья означала бы для неё – допустить правомерность, легитимность того страшного июньского утра. Внезапную потерю мужа, крыши над головой, будущего. А она не могла смириться. Не могла понять, как её весёлая, нарядная судьба вмиг превратилась в жалкую калеку. Думаю, часть её рассудка навсегда осталась там – в счастливом убежище из шести предвоенных лет.

* * *

Дядя Виталий рос избалованным и хулиганистым. Если можно быть избалованным в послевоенной деревне. Он дерзил учителям, прогуливал школу, часто и охотно дрался. Как сыну директрисы, ему многое прощалось. При этом учился дядя неплохо. Десять лет ему удавалось невозможное: быть в авторитете у шпаны и одновременно хорошо учиться. Окончив школу, в институт поступать отказался, хотя бабушка настаивала. Дядя её очень любил. Но примерно так же сильно он любил деньги. Наверное, за то, что их всегда не хватало. Дядя нанялся в бригаду строителей-шабашников. Там была сдельная работа до упаду. Зато – две-три сотни в месяц на карман. И недельный оттяг в городских кабаках.

Затем его призвали в армию. Кажется, дяде там понравилось. Он – единственный из моих служивших знакомых вспоминал армию без трагизма. Как-то я спросил о дедовщине.

– Ничего особенного, – ответил дядя. – Подходит один жлоб. На, говорит, стирани дедушке портянки. Я ему – пошёл на хер. Он мне – в морду. Я – ему. Он – мне, а я увернулся. И уже со всей дури ему накатил. Кисть повредил тогда сильно, – дядя посмотрел на кисть правой руки. Сжал и разжал кулак. – Но челюсть ему снёс. А как с ними по-другому? Они же по-другому не понимают.

– А дальше? – спросил я.

– Ну, подскочили трое. Отпинали по полной. Месяц в больничке отдыхал. Знаешь, с кем на соседних койках?

– С тем самым жлобом?

– Ага. Оказался нормальный пацан. A больше ко мне в казарме никто не лез. И я молодых не гонял, когда стал дедом. Мне незачем. Это слабакам надо.

Лёгкий выбор, подумал я. Либо тебя избивают до полусмерти, либо надо стирать чужие портянки. Нет, я без этого выбора точно обойдусь. Очень славно проживу без него. И ещё я подумал, что у дяди никакой такой альтернативы вовсе не было. Он как-то сразу знал, что надо делать. Казалось, жизнь никогда не ставит его в тупик. В отместку, много лет спустя, она загнала его в такой угол, из которого дядя Виталий уже не выбрался.

Помню, ездили с ним в райцентр. Сделали в универмаге какие-то покупки. В числе прочего купили тяжёлый замок для сарая. Выпили пива у ларька. Недалеко от станции, в безлюдном месте, перед нами возникли двое.

– Мужик, курить есть?

Дядя вынул сигареты.

– Спички! – раздалось следом. – И кошелёк.

Оба парня выглядели крепче моего дяди. Однако я даже испугаться не успел. Дядя быстро извлёк из авоськи замок в коробке. Взвесил его на ладони и говорит:

– Знаете, что это?

– Ну, замок, – прочёл один. – И что?

– Ответ неправильный, – строго заметил дядя. – Это черепно-мозговая травма. Проще говоря, я щас тебе, сука, башку разобью. Понял?!

Выкрикнув последнее слово, он резко замахнулся. Гопники отшатнулись. Затем молча расступились, освобождая путь. Я поразился, как в несколько секунд изменилось дядино лицо. Так в фильмах ужасов человек превращается в вервольфа и обратно.

После армии дядя женился на однокласснице. Тоня, школьная любовь, ждала его два года. Хранила длинные письма в стихах. Вышла замуж без родительского благословения. Родители Тони считались зажиточными. Высокий дом с цветным телевизором. Две коровы, овцы, гуси. Крепкий дух помёта на заднем дворе. Огород величиной с небольшое поместье. Сберкнижки. Породниться с такой нищетой, как Лера и её хулиган? Боже упаси. В общем, родители делали вид, что никакой свадьбы не было. А просто с их дочей случилось недоразумение. Оно скоро разъяснится, и Тоня вернётся домой. Баба Лера их с достоинством презирала.

Молодожёны сняли комнату в райцентре. Тоня устроилась библиотекарем, затем ушла в декрет. Дядя по-прежнему вкалывал на шабашках. С появлением ребёнка его отлучки как-то естественно удлинились. А визиты домой стали реже и короче. Иногда он являлся нетрезвый, воняя чесноком и парфюмерией. А что вы хотите? Человек упирается, как лось, заколачивает в месяц до четырёх сотен! Ему надо расслабиться, отдохнуть? Или не надо? А дома ор младенца, вечно недовольная жена. Какое тут расслабление? Отоспавшись и потискав малыша, дядя вновь устремлялся за длинным рублём. Вскоре география его поисков сместилась на северо-восток. Тюмень, Норильск, Сургут… Наконец Тоне всё осточертело. Она с маленьким Вадиком переехала к довольным родителям. Дядю там ближе ворот не пускали – даже трезвого и с алиментами. Обойдёмся, не сироты.

Дядя вернулся к бабушке. Его ресторанные загулы участились, так как денег стало больше. Но у дяди Виталия было железное правило. Мать не должна его видеть пьяным. Тем более на выходе из запоя. Где угодно можно появляться в таком виде, только не у матери. А можно, например, перекантоваться у братьев. То есть у дяди Гены или моего отца.

К тому времени папа и дядя Гена окончили авиационный институт, обзавелись семьями и жильём. Папа, лучший студент, гордость факультета, был приглашён на работу в закрытое КБ на окраине Куйбышева. Женился, получил квартиру в хрущёвке. Завершил карьеру ведущим инженером всё того же секретного предприятия. С окладом в двести семьдесят, инсультом в шестьдесят и невыездным пожизненно.

Папин кузен Гена рано осознал, что ведущим инженером ему не стать. И вообще никаким, что лучше для обеих сторон. Но диплом необходим, то есть придётся терпеть эти грёбаные сопроматы. Любой труд отвращал Гену с младенчества. Танцы, выпивка, девушки – вот что его по-настоящему увлекало. При этом жить Гена мечтал не хуже своего отца, Евгения Николаевича. Вывод ясен – комсомольско-партийная стезя. Гена понимал, что ему надо красиво выступать на собраниях и дружить с ценными людьми. И всё у него получится. Папины связи, лёгкий характер и даже внешность здорово помогли. Дядя Геннадий был похож на молодого Брежнева. Начав институтским комсоргом, он дослужился до второго секретаря райкома партии. Затем, как многие слуги народа, вдруг оказался бизнесменом. Посетил все уголки мира, которые стоит видеть. Закончил карьеру обладателем строительной фирмы, разнообразной недвижимости и цирроза печени.

Оба моих дяди крепко выпивали. Среди родни бытовало мнение, что дядя Виталий пьёт от тяжёлой, нескладной жизни. А дядя Геннадий – наоборот, от слишком лёгкой и удачной. Гипотезу подтверждала лишённая всякого экстрима жизнь моего непьющего отца.

Дядя Виталий появлялся в нашей квартире без церемоний. Поздно вечером или ночью. (Кажется, я повторяюсь.) От него пахло костром и романтикой трудных дорог. А может, это был запах перегара и табака. Из кухни до меня доносились разговоры. Мама звучала требовательно и громко. Дядя вставлял невнятные междометия. Отец, как всегда, молчал. Я знал, что дяде поставят раскладушку в моей комнате. И он будет долго читать при свете фонарика. А завтра будет спать допоздна. Проснувшись, взлохматит свою голову и спросит:

– Ну, как ты тут? Выживаешь?

– Ничего. По-всякому, – сдерживая улыбку, отвечу я.

Известно, что неустроенность и алкоголь часто ведут к стихосложению. Или наоборот. Я знал, что дядя Виталий пишет стихи. Более того – печатается. Однажды в деревне я исследовал его тумбочку. Нашёл много интересного. Фрагменты велосипеда, радиолампы, патефон в чемоданчике. Связки ключей. Игральные карты с голыми женщинами. Толстая папка. Внутри кипа газет «Сызранская Правда» и «Ульяновский Рабочий». Или «Ульяновская Правда» и «Сызранский Рабочий». В газетах были дядины стихи о пролетариате. Записанные лесенкой под Маяковского. Например:

Бетховенскими

ритмами

сердца

людей

стучат.

Обрушивайтесь

ливнями

мелодии

сонат!

И далее о трудовом энтузиазме. Сомневаюсь, что дядя Виталий любил Бетховена. Ещё меньше я уверен, что знал тогда слово «конъюнктура». Тем не менее я понял, что дядя балдел от вида своей напечатанной фамилии. И ради этого мог сочинять любую ахинею. «Кто бы говорил…» – прогнусавил мой внутренний голос. «Да пошёл ты!» – отмахнулся я. Ещё запомнились такие строки:

Престиж —

не в батниках,

не в туфлях Гуччи.

Ребята в ватниках

пижонов —

лучше!

Ха-ха. Дядя сам был пижоном. Любил нарядиться в фирму, засветить японские часы, угостить друзей американскими сигаретами. Всё это у него быстро кончалось. Мама часто рассказывала такую историю. «Заявляется раз Виталий. Голодный, небритый, с похмелья. И ботинки на нём дырявые. Ладно, пойдём, Виталик, купим тебе ботинки. Пришли в магазин – выбирай. Он сразу показывает – вот эти. Глянули на цену, – мама делает эффектную паузу, – а ботинки-то самые дорогие в магазине!»

Иногда дядя Виталий надолго пропадал. О нём ходили фантастические слухи. Рассказывали, как бригада шабашников во главе с ним отмечала получку в Казани. Они грузят три ящика водки, столько же коньяка и закуски на рейсовый пароходик. Угощают до изнеможения попутчиков, включая команду. Затем берут команду на себя, и полный вперёд – без остановок до Саратова. Кое-кто из пассажиров вначале сопротивлялся. Но затем все расслабились и получили удовольствие. Расставались с объятиями и слезами. Случай имел резонанс, его упоминали в прессе. Дядя угодил под следствие, но в итоге отделался штрафом.

Ещё я слышал, как дядя обаял известную в Тюмени красавицу, ресторанную певицу Алёну. Он подъехал к её дому на четырёх такси. В последнем ехал сам. Первые три медленно везли на бамперах его шапку, дипломат и корзину роз. При этом машины гудели. Алёна застыла у окна. Она в жизни видела много разного. Но чтобы книжно-подростковые мечты вот так сбывались – никогда.

Через много лет я слышал похожую байку. Герой и контекст были другими. Ну и что? Это не доказывает авторства. Да и важно ли оно?

Позднее оказалось, что дядя Виталий никуда не исчезал. Только стал бывать у нас реже, предпочитая зависать у дяди Геннадия. Это пагубно сказалось на здоровье обоих. У нас Виталий имел реальный шанс протрезветь, а с дядей Геной они керосинили неделями. Даже в магазин не спускались. Всё нужное по звонку доставлял шофёр. Генина жена долго терпела, а потом свезла братьев-алкоголиков в рехаб. Там их уговорили зашиться. Дядя Гена расшился через месяц. Дядя Виталий продержался семь лет.

За эти годы он сошёлся с женой. Родил второго сына и немного лучше узнал первого. Для этого вынужден был переехать в город Луцк. Тоня давно перебралась туда вслед за младшей сестрой. Тихо, чисто, хорошее снабжение. Бывая у дяди в гостях, я не заметил в снабжении ничего особенно хорошего. Разве что продавцы демонстративно не говорили по-русски. Почти заграница.

Дядя Виталий устроился наладчиком лифтов. Забыл рестораны, стихи и прочие глупости. Превратился в обычного стареющего работягу. Что-то, однако, его тяготило. Он говорил – местный национализм. Я думаю – ещё и трезвость. Вечерами мы пили чай на кухне. Курили, играли в дурака. Слушали Голос Америки. Несколько раз дядя предлагал:

– Макс, если тебе охота вмазать, тут недалеко рюмочная. За углом, в подвале. Хлопни сотку – и назад.

– Без тебя не пойду.

– Ты же знаешь, мне нельзя.

– Не пей. Постоишь рядом.

– Боюсь. Могу не выдержать.

Алкогольная тема нередко мелькала в его разговорах. Как-то дядя заметил:

– Не всякий алкаш – умный и порядочный человек. Но всякий умный и порядочный человек – алкаш.

– Почему?

– Потому что ему страшно жить. Очень страшно. Когда понимаешь, сколько в жизни абсурда и зла… этого нельзя вынести. И изменить тоже нельзя. Остаётся пить. Либо застрелиться. Хотя одно не исключает другого.

– Но ты же не пьёшь?

– Дело времени.

– А мой отец?

– Хэ, – он усмехнулся, – твоему отцу досталась твоя правильная мама. Это как торпеда у меня в заднице. Только навсегда.

Дядин сын Вадим рос молчаливым юношей без недостатков. Непроницаемым, как терминатор. Будучи москалём поганым, в школьные годы вынужденно освоил карате. Легко поступил на физмат Киевского университета. Недоучку-отца малость презирал.

– Ладно тебе, не выдумывай, – сказал я дяде. – Ну, в чём это конкретно выражается?

– Не знаю… я чувствую. Вижу, как он смотрит. Но меня беспокоит другое.

– Что ещё?

– У него нет друзей, понимаешь? И никогда не было. Ни в школе, ни в университете. Никто не ходит, не звонит. И он – никому. Приедет на выходные – идёт в спортзал. Или читает. Недавно услышал – смеётся над книгой. Думаю, что за юмор такой? Поглядел – а там формулы.

Мне Вадим казался стеснительным и заносчивым одновременно. Напоминал человека гигантского роста в толпе обычных людей.

Вскоре началась перестройка. Разрешили частное предпринимательство. И вот я слышу новость – дядя Виталий приобрёл книжный магазин. Будто бы дядя Гена устроил ему льготную ссуду. Несколько лет бизнес процветал. Дядина семья выкупила квартиру. Выписали из деревни бабу Леру. Подумывали об открытии киоска видеокассет. Потом зашевелились конкуренты, наехали бандюки в форме и штатском. В магазине разбили витрину. Другую испохабили надписью «Москалі, геть з України!» Пришлось нанять охрану.

Затем произошли два события. Их последовательность и связь мне неясны. Вадим, окончив университет, не остался на кафедре физики. Не остался, хотя его почти упрашивали. Соблазняли хорошей нагрузкой, карьерой, аспирантурой. Мало того, к остолбенению всей родни, он подался учительствовать. И не куда-нибудь, а в деревню! В ту самую бабушкину школу. Молодого физика туда чуть не на руках внесли. Директору-пенсионеру как раз искали замену. Вадим был идеальным кандидатом. Тем самым мой братец возобновил… как это раньше говорили… профессиональную династию. Жить стал у родителей Тони. Старики обрадовались внуку – дом большой, места хватит. И в хозяйстве руки не лишние.

Примерно в это же время дядя Виталий сорвался в тяжёлый запой. Его жена рассказала мне, как это было. Очнувшись утром или ночью, дядя молча собирался и шёл куда-то. Возвращался с бутылью спирта. Методично выпивал её и снова отключался. Закуской пренебрегал, на домашних не реагировал. На тринадцатый день силы оставили его. Он лежал на диване, боясь шевельнуться, худой, чёрный, похожий на узника концлагеря. И шептал: «Тоня, скорее в больницу… скорее… помру».

Люди в белых халатах вернули дяде человеческий облик и снова подшили. А может, закодировали, не уверен. Знаю только, что после этого лечения в нём появились кое-какие странности. Например, он перестал спать с женой. Спал в другой комнате с двумя плюшевыми медведями и зайцем. Зимой мог выйти из дома полураздетым. Однажды явился на работу в домашних тапочках.

Его книготорговля по-прежнему буксовала. Вымогатели ходили в магазин, как на службу. Русских в Западной Украине с каждым годом любили всё меньше. Хотя к тому времени любить стало почти некого. Дядя сдался – решил продавать, к чертям, магазин и уезжать в Россию. Внезапную смерть бабы Леры он понял как знак. Тоня ехать отказалась. Она давно преодолела языковой барьер, дружила с соседками и надумала менять гражданство.

Надо ли говорить, куда тянулось измученное сердце дяди Виталия? Конечно, в ту самую деревню, где прошли его славные хулиганские годы. Где железная дорога вечно разделяла пацанов на своих и чужих. А летом волнующе пахла деревянными шпалами. Теперь здесь директорствовал школой его сын Вадим. Досадно только, что жил он у кулака тестя. Старый пень, как обычно, не пускал зятя ближе ворот. Нечего тут делать всяким.

Жилищный вопрос дядю не беспокоил. Любой из друзей юности готов был его принять. Мы опасались, как бы от счастья и хорошей компании он не запил. Но он удержался. В деревне находилась заброшенная лесопилка. Дядя на паях с кем-то из местных задумал её купить и наладить бизнес. Денег, вырученных за магазин, не хватило. Тогда волшебник Гена опять устроил ему льготный кредит, а может, дал взаймы.

Здесь я с горечью сознаюсь, что обстоятельства последних месяцев жизни дяди Виталия мне едва известны. Равно как и обстоятельства его смерти. Мне придётся шагнуть в опасную зону слухов, домыслов и фантазий. В тот год я поступил в аспирантуру и был очень занят собой. Точнее, наукой в себе. Помню любимый тост в аспирантском общежитии «За нас в науке – и науку в нас!»

В общежитии меня изумило количество умных людей на единицу площади. Я так много и сразу нигде не видел. Прямо аура. Даже тараканы казались погружёнными в размышления. А вахтёры напоминали академиков из учёного совета. А девушки… Свободные, уверенные, знающие всему цену. Такую охмурить – навек себя зауважать. В общем, голова моя шла кругом. Естественно, мне стало не до родни.

В одной из редких телефонных бесед мама сказала, что дядя Виталий интересовался мной.

– Как он сам?

– Вроде ничего, голос трезвый. На днях будет проездом в Москве.

Вскоре дядя позвонил мне в общежитие. Оставил записку: «Жду завтра на Киевском вокзале в час дня. У главного входа». Увидев его, я понял, как здорово соскучился. Мы обнялись, похлопали друг друга по спинам. От него пахло хорошими сигаретами и одеколоном.

К вокзалу примыкал большой рынок. В те годы вся Москва напоминала большой рынок. Мы устроились на каких-то ящиках рядом с табачным ларьком.

– Погоди-ка.

Дядя отошёл к ларьку и вернулся с блоком сигарет Rothmans. Распечатал, достал пачку. Остальное протянул мне.

– Возьми, это я тебе купил.

– Дядь Виталь, зачем? Что я, сам не могу?…

– Бери, бери. Угостишь друзей в общаге. На стипендию-то не больно разгонишься, а?

Я взял сигареты. На самом деле я был очень рад. Сразу знал, что возьму.

– Кстати о стипендии, – продолжал дядя. – Я, Макс, хотел с тобой поговорить. Может, лезу не в своё дело. Но… Мы не чужие, и я всё-таки постарше, – он открыл Rothmans, предложил мне. Щёлкнул зажигалкой. – Мне кажется… напрасная это затея с аспирантурой. Тебе сколько лет? Тридцатник почти. Пора мужиком становиться, зарабатывать деньги. А ты всё учишься, учишься. А толку? Живёшь по казённым углам, одет, как босяк…

Тут я обратил внимание, что на дяде несколько помятый, но явно дорогой светло-серый костюм. На тонком запястье часы Vatican. Рядом элегантная сумка из мягкой кожи.

– Вот кем ты будешь после аспирантуры? – не унимался он.

– Кандидатом наук.

– А потом?

– Доцентом. Профессором.

– Лет в пятьдесят, да? Знаешь, я в твои годы на северах имел больше любого профессора. А потом – в Сочи и в Ялте имел всех этих профессоров.

Мне показалось, что для своей биографии он излишне дидактичен. Дядя будто прочёл эти мысли.

– Хорошо, я был дурак, – сказал он, – но ты-то у нас умный. Так включи наконец свою голову. Мне Генка рассказывал, что он тебя на фирму звал. Как ты мог отказаться, я не понимаю?!

А-а, вон откуда ветер дует, подумал я. И вспомнил разговор трёхмесячной давности.

Отмечали юбилей тёти Жени. Тамадой за живописным столом был, естественно, дядя Геннадий. Ещё под холодные закуски он как следует выпил. И от здравиц имениннице быстро перешёл к анекдотам.

– Разговор в приёмной Ельцина. Если президента удастся вывести из состояния работы с документами… ха-ха-ха! – то он вас примет! А вот ещё. В Москве произвели уникальную операцию по пересадке… Бориса Ельцина из самолёта в машину… ха-ха-ха-ха!

Отсмеявшись, дядя качнул головой нам с Серёжей:

– Айда, орлы, покурим.

Мы вышли на балкон. Закурили.

– Макс, мы тут подумали, – вдруг сказал дядя, – короче, нам в фирму нужен человек. Заместителем к Сергею. (Брат кивнул.) И не кто попало, а чтоб мы ему доверяли. Пойдёшь?

Возникла пауза. Всё это звучало довольно неожиданно. Я ничего не понимаю в строительстве. Кроме того, совсем недавно я поступил в аспирантуру МПГУ. Выдержал конкурс тринадцать человек на место! Мама только что объявила это гостям.

– А как же аспирантура? – выговорил я.

Дядя Гена пожал плечами.

– Придётся выбирать. Дадим тебе офис, зарплату… топ-менеджерскую. Через год возьмёшь машину. Через два – квартиру по ипотеке. Сотрудникам – льготы.

– С жильём можно быстрее решить, – добавил Серёжа, упитанный, не по годам вальяжный человек. Хотя он с детства был такой. Видимо, барство в третьем поколении – уже генетическая аномалия. – Сдать Максу задёшево одну из наших квартир для гостей. Будет хоть куда девушку привести. Это не в общаге по углам тискаться, хэ-хэ. Реально, пап?

– Молодец. Отличная идея! Ну, пойдём, Макс, обрадуем твоих стариков. И по рюмахе за такое дело!

Тут мне удалось остановить время. На лицах дяди и брата застыли меценатские улыбки. Виньетки дыма зависли в пространстве. Я думал. Мне очень хотелось в аспирантуру. И в Москву. Это была единственная в моей жизни настоящая, крупная победа. И что же – засунуть её коту под хвост? Сменять на квартиру-машину? На службу у этого барчука? Я вспомнил свою поездку в черноморский лагерь Орлёнок. Она состоялась только потому, что заболел брат. Ещё вспомнил некондиционный телевизор за полцены. Хоккейные коньки. «Почти новые» фирменные шмотки, которые я донашивал после Серёжи. Барахло дяди Гены, которое пятнадцать лет донашивал мой отец. И осознал, что унизительные подачки этой семейки должны быть закончены раз и навсегда. Прямо сейчас. Мной.

Дядя Гена и брат всё так же знающе улыбались. Они не сомневались в моём решении. Отказаться в этой ситуации мог только идиот. Я отпустил время и сказал:

– Нет. Спасибо, но нет.

И дяде Виталию я тоже сказал:

– Нет. Я сам разберусь со своей жизнью.

– Как знаешь, – он взглянул на часы. – Всё, надо двигать на платформу.

– Проводить тебя?

– Пошли.

Я не знал, что провожаю его навсегда.

Через полгода, весной, звоню маме с почты. Голос у неё странный.

– Мам, что случилось?

– Виталий умер.

– Как умер?! Когда?

– Повесился в деревне. Четыре дня назад. Уже похоронили.

– Как же так?… Почему ты раньше не…

– Не кричи. Мы сами только вчера узнали – без подробностей. Всем занимался Геннадий. Видимо, решил, что так будет лучше.

Несколько раз в жизни мне сообщали подобные известия. И всякий раз происходит одно и то же. На мгновение я убеждаю себя, что этого звонка не было. Да, он мне померещился. Затем понимаю, что звонок был, но там явная ошибка. Похоронили кого-то другого. А дядя ходит где-то неподалёку в модном своём костюме и платиновых часах. В любой момент появится из-за угла и спросит:

– Ну, как ты здесь? Выживаешь?

– Мне не хватает тебя, – боясь проснуться, отвечу я.

Постепенно мы кое-что узнали. Дядина лесопилка оказалась убыточной. Меньше чем за год растущие пошлины, налоги, цены на электричество съели почти все деньги. Платить рабочим стало нечем. A вкалывать за обещания согласились немногие. Затем его кинули партнёры, или не рассчитались клиенты, или ещё что-то. В итоге дядя всех послал и снова запил. На этот раз в компании сельских алкашей.

A что же Вадим? Ведь он жил в этой самой деревне и наверняка знал о бедах отца. Известно, что в деревне все обо всех всё знают. И всё-таки степень этого знания недооценена городскими людьми. Одно время я тоже работал сельским учителем. Шёл поздно вечером домой, часов в одиннадцать. Оступился, набрал полный сапог грязи. Всё это в кромешной тьме. Наутро школьники спрашивают: «Ну как, Максим Леонидович, понравилась наша грязь?» Конечно, Вадим знал. И, скорее всего, умыл руки. А что он мог сделать? Вывести отца из запоя? Одолжить денег из учительской зарплаты?

В августе дядя Виталий явился к брату Геннадию. Выглядел он так, что Серёжа, открывший дверь, его не узнал. Серёжа с папой отвезли беднягу в элитный рехаб. Затем поселили в апартаментах дяди Гены, который тогда был в завязке – лечился от цирроза. Гена к тому времени давно развёлся. Жил один в трёх комнатах под домашним арестом сына. Так что общество излеченного Виталия пришлось ему кстати. Каждый день Серёжа привозил им еду, газеты, видеофильмы. Потом снова запирал на ключ. И вот они целыми днями смотрели кино, читали и беседовали. Позднее Серёжа рассказывал, что дядю Виталия тяготило это затворничество. Какой-то он дёрганый был, неспокойный. Разговаривал с пятого на десятое. Сигареты и чёрный кофе из рук не выпускал. Всё рвался в деревню – кого-то наказать. Серёжа и дядя Гена понимали, что отпускать его нельзя. Но сколько можно держать под замком взрослого мужика? Через месяц дядя Виталий уехал.

После – чёрная дыра. Где он жил, чем занимался? Когда появился в деревне и зачем его понесло к Вадиму? Неясно также его состояние в тот день. Полагаю, дядя был выпивши. Иначе он в дом тестя не пошёл бы. Дальше мне трудно говорить. Короче, сынок его выгнал. И… ударил. Несколько раз. Избил.

Я знаю, что дядя Виталий был совсем не ангел. И стараюсь не делить людей на правых и виноватых. Но когда я представляю, как молодое здоровое существо, бывший каратист, избивает жалкого, пьяного отца… У меня возникают рвотные спазмы. Подлое воображение дописывает картину. Ночь, ливень, человек, падающий в грязь. Его нашли через день в заброшенной избе на краю села. Вот опять – зачем я сказал эту пошлость «на краю села»? Я не знаю, где была изба. Не знаю, да и какая разница? В общем, там оказался магнитофон и четыре кассеты. Предсмертная исповедь дяди Виталия. Где якобы несколько раз повторяется фраза: «В моей смерти прошу винить сына».

Мой папа отказался слушать эти кассеты. И я отказался вслед за ним. Слушали Тоня, дядя Гена и Серёжа. А Вадим – не знаю.

Серёжу я увидел лет через двенадцать. Мы прилетели из эмиграции навестить близких. И брат пригласил нас в своё загородное имение. Машину – зеркальный «Лексус» – вёл сам.

– А где шофёр, охрана? – пошутил я.

– Уволил дармоедов, – ответил брат. – Пристрелят, и хрен с ним. У меня всё на сына записано.

– Э! – сказал я. – Ну-ка, поворачивай домой.

– Не сцы. Бандиты – наши лучшие друзья.

Дорогой ностальгировали по юности, вспоминали родню. Я спросил Серёжу о Вадиме. Дело в том, что Вадим писал мне в Зеландию. Тон письма был дружелюбно-оптимистичным, как будто ничего не случилось. Поколебавшись, я написал сдержанный ответ. Этим, к моему облегчению, переписка закончилась.

Услышав вопрос, Серёжа поморщился.

– Ты меня, наверное, с кем-то путаешь.

– В смысле?

– В смысле, я не помню, кто это.

Он помолчал. Потом заговорил снова.

– Дядя Виталий был хороший человек. Он пил, да… У него были свои тараканы. Но он был хороший, правильный человек. Я его знал и любил, когда этот подонок ещё ходил мимо горшка. А он его убил.

– Ну, это перебор, Серёж.

– Перебор? – брат искоса глянул на меня. – Знаешь, я слышал эти плёнки. Я слышал. А ты… испугался, да?

– Не в этом дело.

– В этом. И хоронили его мы с отцом.

– На дорогу смотри, – перебил я, – а то нас будут хоронить.

Серёжа уставился на дорогу. Минуту спустя он произнёс:

– Ладно, Макс, проехали. Только больше не говори мне о нём. Он для меня умер.

Я нечасто вспоминаю братьев. Но когда вспоминаю, думаю о том, что один из них – настолько же копия своего отца, насколько другой – противоположность своего. Внешностью, характером, судьбой. Помню бабушкины слова о маленьком ещё Вадиме: «Не наша – кулацкая порода». А я, как обычно, где-то посередине. Иногда я узнаю себя на отцовских фотографиях. Подобно ему, люблю детективы и кроссворды. Размышления предпочитаю действиям, компромисс – войне. Бывает, молчу, когда надо говорить. Но жизнь свою я прожил не так, как он. И рад этому.

Ещё я думаю о том, что старше их обоих. А значит – первый в семье на очереди… туда. Раньше другие стояли на краю, защищая меня от этой пошлой ямы. Родители. Бабушка, тётя Женя. Дядя Виталий. Дядя Геннадий… Теперь всё – прятаться больше не за кого. Я вглядываюсь в эту бездну, пытаясь увидеть там хоть что-нибудь хорошее. Я стараюсь мыслить позитивно. Например, думаю о крохотном шансе встретить там человека с уверенным взглядом, в форме майора РККА. Удачливого, живучего человека, похожего на меня и ещё больше – на моего отца. И узнать наконец, что с ним произошло. А главное, почему он не позвонил мне из Америки. Ведь я так ждал этого звонка.

50-50-45

Мой друг Ваня говорил: «Твой номер легко запомнить. Стоим на остановке. Один полтинник – шу – мимо. Второй – шa – мимо. И отдыхаем ещё сорок пять минут».

Телефона мы ждали безобразно долго. Что-то там с грунтом, лет десять не могли подвести кабель. Но кое-кому в доме протянули воздушную связь. Я знал двоих. Один, Валерий Маркович, жил под нами. Работал в школе учителем черчения. Внешне он мало походил на учителя. А скорее – на крупного жулика, вплоть до министра юстиции. Блестящие залысины, галстук, серьёзный портфель. Глаза надёжно скрыты очками. Гладкий, обтекаемый человек. Спрашивается: за какие подвиги ему дали телефон? Нет, точно прохиндей, а школа – это так, для маскировки.

Однажды мы его залили. Кот свалился в аквариум – рыбку ловил. Вылезая, сломал фильтр, морда. Вода закапала на пол. Пятнадцать вёдер – как раз до вечера хватило. Ладно хоть рыбы выжили, только двигались по-пластунски. Валерий Маркович предъявил нам счёт. Полторы тысячи советскими. Обои, мебель, потолок – ничего не забыл. И экспертиза с печатью. Родители ахнули. Тут соседи им шепнули, что Валерий Маркович в этой комнате хотел делать ремонт. И мебель уже от стен отодвинул. Значит, теперь мы весь ремонт ему оплатим. Удачно котик порыбачил.

Мама пошла к соседу.

– Валера, будь человеком, скости хоть половину. Ты же ремонт затеял.

– Может, и затеял. Только это ещё надо доказать. В суде.

– Неужто будем судиться? Десять лет ведь соседи…

– Хоть двадцать.

Суд, адвокат, повторная экспертиза – это опять расходы, и немалые. И ещё неизвестно, как там обойдётся. У этого жука явно везде прихвачено. Телефон-то у него откуда? Нда… Постонав, родители сняли с книжки деньги. Чтоб Валерий Маркович ими подавился. И перестали с ним здороваться. Ещё они полюбили рок-музыку. Особенно по вечерам, когда уходили в театр или гости. «Можешь включать свою шарманку, – напоминала мама, – но только до одиннадцати».

Объясняю. Валерий Маркович не терпел шума. Просто чокнутый был на этом деле. Помню, младшая сестра играла шариком от настольного тенниса. Несколько раз стукнула об пол. Снизу тут же заколотили по батарее. Уход родителей из дома назывался тогда «свободная хата». Что автоматически означало «сейшен»: друзья, вино, карты и хэви-метал. Ну и девушки, если их удавалось заманить. «Шарманка» у меня по тем временам была нехилая. Магнитофон «Юпитер», усилитель и пятидесятиваттные колонки, сделанные одним умельцем на заказ. Благодаря им, Валерий Маркович подробно ознакомился с творчеством таких коллективов, как Deep Purple, Nazareth и AC/DC. Особо его впечатляла композиция Highway to Hell. После неё стучали не только по батарее, но и в пол – видимо, шваброй. Вот мы и гоняли её на бис.

Другой обладатель телефона, Леонид Филиппович, работал ведущим инженером авиационного завода. Целое поколение нашего городка состарилось на этом заводе. Второе не успело – хапнули и развалили, ломать не строить. Я знал сына Леонида Филипповича, бывал у них дома – через подъезд. Ведущий инженер обожал коньяк и рыбалку. Чуть не сказал – как наш Васька. Нет, если бы эта морда ещё и коньяк пила, мы б её точно выгнали. Два хобби Леонида Филипповича удобно сочетались. На рыбалке он употреблял коньяк, а после им же запивал добытые трофеи. Например, заливного судака.

На службе его ценили. Закрывали глаза на скандальный характер и частенько мятый вид. Леонид Филиппович был экспертом по камерам сгорания газотурбинных двигателей. Настолько уникальным специалистом, что позволял себе грубить начальству. Однажды надерзил самому генеральному конструктору Н.Д. Кузнецову. На летучке генеральный критиковал их отдел. Прозвучало слово «некомпетентность». Вдруг длинный худой человек перебивает Кузнецова:

– Уж в чём-чём, Николай Дмитриевич, а в камерах сгорания мы разбираемся получше вашего.

Начальство едва заметно растерялось.

– Кто это мы?

– Да хоть я, например.

Зависла нехорошая пауза. Генерал давно отвык от подобного тона. Кто-то из свиты наклонился, зашептал. Генерал кивнул. Он понимал, что наглец должен быть абсолютно уверен в своей незаменимости. И уверен не без оснований. Именно это ему подтвердил референт. Наконец Кузнецов произнёс:

– Ну, разбирайтесь дальше, товарищ Евсейкин. За изделие «Д» несёте личную ответственность.

Многие гадали, падёт ли кара на лысеющую голову инженера Евсейкина. А ему, наоборот, поставили телефон.

Что обидно. Мой отец тоже был не последним человеком на заводе. И могучие знакомые у него имелись. Один разговор – и завтра у нас бы стоял телефон. Просить вот только отец не любил. Принципы. Слишком буквально отнёсся к шутке Воланда, мол, сами предложат и всё дадут. Никто не предложит и ни фига не даст. Телефонизировали нас в порядке общей очереди. Где-то в её конце.

Вторая ложка дёгтя в бочке моих студенческих лет – это автобус № 50, известный как полтинник. Он связывал два заводских посёлка с большим городом. То есть с нашими университетами в прямом и косвенном смыслах. Отмаявшись на лекциях, мы торопились в иные залы, где музыка, полумрак и своим наливают в долг. И всего-то сорок минут езды. Сорок минут? Как бы не так.

Жёлтые двухдверные икарусы постоянно ломались. Чему удивляться, если их на трассе вдвое меньше потребного? И на каждой остановке атакует толпа студентов, озверевших от бесконечного стояния, голода, холода, зноя (нужное подчеркнуть). А коробочка и так полна до мелкого вдоха. Теперь поставьте себя на место водилы. Остановишься – двери снесут либо чью-нибудь голову. Оно ему надо? Естественно, он газует и видит в зеркале похабные жесты снаружи. А внутри, наоборот, счастье: «Молодец, шеф! Гони до конечной!»

Это когда нет желающих выйти. А если они есть – совсем интересное кино.

Чтобы выпустить их, автобус тормозит метров за сто до остановки. Или после – не угадать. И толпа – в шубах, в пуховиках, с дипломатами, по раздолбанному насту, обгоняя, задыхаясь и матерясь – бежит стометровку. Шапки набок, пар изо ртов. Самые прыткие настигают двери в момент закрытия. Вжимаются, умоляют:

– Ребятки, уплотнись чуток! Всем ехать надо!

– Некуда, брат, слезай! Из-за тебя стоим.

– Ну, уплотнитесь, суки, мать вашу, будьте людьми!

– Задняя площадка, освободите двери!

– Эй, кто там поближе? Дайте ему по шапке! Да не этому…

Такой вот ежеутренний экстримчик. Один полтинник – шу – мимо. Второй – шa – мимо. И отдыхаем ещё сорок пять минут. Чем это кончалось, догадаться несложно. Пол-остановки друзей. Ваня, Юденич, Егор – и у каждого рупь на обед. А у Юры Евсейкина – трёшник.

– Всё. На вторую пару опоздали. Может, за пивом?

– Отличное решение. Кто с нами?

Действительно, чего пропадать компании?

Туда – проблема, обратно – две. Последний автобус уходил из города около десяти. А что такое десять, когда тебе двадцать? Главное только начинается, вот что. Танцпол разогрет, внутренности прыгают, девушки в кондиции. Вон та, у стойки, почти готова рухнуть кому-нибудь в объятия. Но это буду не я. Опять не я! У меня скоро автобус, извините, дорогуша.

Конечно, я мог ночевать у городских друзей. Но как уведомить родителей без телефона? Этот вопрос убивал меня пять лет. А не уведомишь, маме видится одно и то ж: будто кто-то мне в кабацкой драке… ну и так далее. Значит – истерика, валерьянка, слёзы. Плюс исправительные работы и денежные санкции. Кому звонить? Марковичу? Филипповичу? В первом случае надежда одна – что подойдёт его сын. С этим можно договориться. Нет, сам взял, зараза. Двушка съедена зря.

Звоню Евсейкиным. Тут опять-таки необходимо, чтобы Юра был дома. Шансы фифти-фифти. Нету. Где его носит, блин?! Просить Леонида Филипповича или его жену я не решался. Потому что вообразите – ночь, зима. Люди в тёплой постели. Или пьют чай у телевизора в байковых халатах. Вдруг звонит какой-то шалопай (своего им мало), и надо идти через подъезд говорить с его родителями. A, ладно, гуляем дальше. Как-нибудь доеду.

Двенадцать ночи, остановка. Такси в нашу дыру – это утопия, особенно сейчас. Так у меня и денег нет. Даю отмашку всем, кроме зелёных огоньков. Мир не без добрых людей. На чём я только не ездил. Однажды поймал мусоровоз, не в смысле арестовали, настоящий. Запах был, да. Ещё случай: тормозит камаз. Водила открывает дверь.

– Мужик, тёлку трахнуть хочешь?

– Чего?

– Да тёлку трахнуть. Вон, в кабине, пьяная. Забирай, хочешь?

Далее возня, звонкий шлепок. И вываливается девчонка – никакая.

– Пошёл ты, сука! – орёт. – А ты кто? С ним заодно, да?!

Хлесь мне по физиономии. И убежала в слезах. Водила говорит:

– Ладно, братан, извини. Садись, отвезу куда надо.

Ранней весной стоял в позе Ленина до часу ночи. К полвторому машины кончились, а сверху закапало. Холод собачий, ветер. Я сел на лавку, укутался, как мог, и приготовился замерзать. Из дождя выплыло такси.

– Куда?

– Ты не поедешь.

– А точнее?

– Авиазавод.

– Садись.

– Сколько?

– Сколько дашь.

– У меня рубль с мелочью.

– Годится.

Ни хрена себе, годится. Да не маньяк ли он? Убьёт и расчленит в лесу. Но уже едем. По дороге говорили мало. В основном я – от страха. Отпустило только у дома.

– Хочешь, поднимусь, вынесу ещё денег?

– Не суетись, мне хватит.

Я не удержался.

– Слушай, ты чего такой добрый? Прям как не таксист.

– Ага. Никола Чудотворец.

И уехал. А я всё думал, кто бы это был?

Ещё в этом автобусе я испытал долговременное эротическое переживание. Виной тому юношеская фиксация на блондинках кукольного типа. Нет, другие тоже нравились, и с ними было легко. Но как встречу такую куклу – мозги отказывают, ноги подгибаются и язык деревенеет. Только здесь нужно абсолютное внешнее попадание. Шар в лузу, пуля в десятку.

В полтиннике ездила такая девушка. Она садилась и выходила раньше меня. Взяв штурмом автобус, я сканировал толпу, надеясь увидеть трогательное пластиковое лицо и волосы цвета безнадёги. Цвета песка далёких, несбыточных островов. Когда её тревожил мой взгляд, я опускал глаза или находил что-то интересное за грязным стеклом. Однажды толпа сблизила нас так, что я почувствовал запах её шампуня. То, что во мне происходило, описать словами нельзя. «Не молчи, идиот! Скажи что-нибудь, баран закомплексованный! Это же легко. После такой близости я, как порядочный человек, просто обязан с вами познакомиться. Ну, вперёд!» Я молчал. «Ну, пошлёт, и что? Будет хоть какая-то определённость…» Я молчал. Видимо, идеалу не нужна определённость.

Потом она исчезла. Мне стало печально и легко. Но Бог, усмехнувшись, дал второй шанс. Через год в другом автобусе я увидел её. Или очень похожую, мало ли этих кукол. Девушка смотрела игриво, почти вызывающе. Я делал вид, что не замечаю. Почему? На моей стороне были опыт, фирменные джинсы и пятнадцать рублей. Вышел, оглянулся. Блондинка за окном крутила пальцем у виска.

* * *

Я никогда не любил то место, где родился и вырос. Ещё в садике понял – здесь какая-то ошибка. А в школе осознал, что буду её исправлять. Замшелая провинция в квадрате. Все знают, кто где пукнул и что он перед этим ел. Недавно погиб талантливый актёр. В последнем интервью он сказал: «Закон эмиграции: туда, откуда прибыл, можно съездить всего раз». «Почему?» – спросили его. «Этого достаточно, чтобы понять, что смотался правильно». Я отбыл мой раз и больше не хочу. Там кое-что изменилось к лучшему. Появились маршрутки для ниже-среднего класса. Бомбилы, едва махни, строятся в очередь, даже ночью. Сотовый телефон есть у любого бомжа. Всё равно делать мне там нечего. Хотя в автобусе № 50 я сейчас проехал бы. Только чтобы внутри были мои друзья. И девушка, с которой трудно – невозможно – заговорить.

Шла шаша по соше

Шоссе Юрга-Кемерово похоже на фантастический коридор. Особенно в шесть утра, перед рассветом. Тёмные стены деревьев, упёртые в потолок. Что-то хвойное, на лапах ошмётки снега. Лапы тянутся ко мне, коридор сужается до еле заметной лазейки. Там аэропорт и рейс на Москву в 8.40. Но мне туда не попасть.

Самое время проснуться.

Иногда в ночных кошмарах я оказываюсь там, где быть мне вовсе не следует. Например, посещаю географическую родину, естественно, без документов. Сюжет знакомый – появляется милиция. Я убегаю, они догоняют, сейчас начнут бить. Вдруг – спасительная мысль: какого чёрта я здесь делаю? Зачем припёрся сюда? У меня квартира в Сиднее, жена, работа, долги, наконец. Отвечай, ну?! Бессознательное мечется в поисках ответа. И, обессилев, даёт проснуться.

А может, это был не лес, а поле? Русское поле. Заснеженная пустыня, унылая, как растительность на горизонте. Холодное утреннее небо, шоссе из больной головы Стивена Кинга. Развилка. Налево – аэропорт. Направо – пёс знает что. Прямо – тем более.

Точно – поле, вернее степь. Или тундра. А лес – это на Урале. Память у меня не то, что раньше. Раньше – ей-богу, не вру – страницу английского текста запоминал с одного прочтения. Двадцать бессмысленных слов мог воспроизвести в любом порядке. Экзаменаторы в институте военных переводчиков сказали «unbelievable». Всё равно прокатили – не по сенькью шапка. Большинство абитуриентов – генеральские детишки, но пацаны хорошие. Я с одним в болоте тонул. Дёрнули на танцы в самоволку. Местные нас вычислили и пытались набить лица, рефлекс у них такой. Мы – бежать, они – за нами. Загнали в болото. Выбирались, как Мюнхгаузен и его лошадь. Ладно, отдельная история, расскажу в следующий раз.

Конечно, я знал, почему оказался на шоссе: из-за денег. Вся жизнь – погоня за длинным баблом. У меня была редкая тема по дошкольной психологии. Плюс всякие штуки, освоенные в мюнхенском детском центре. Какая тема – не важно. Важно, что за неё в середине девяностых платили зеленью. А складно выступить по ней в России умели четверо. И трое из них выезд за МКАД полагали ниже своего достоинства.

Командировками ведали начальник Гоша и его зам Дима. В какой-то момент Диме померещилось, что это он начальник, а Гоша – зам. Что должно финансово отразиться. Гоша был мягким человеком, пока дело не касалось финансового отражения. Он разъяснил Диме всю глубину его ошибки. Затем партнёры обменялись эпитетами, после которых совместная работа невозможна. Затем месяц делили оргтехнику. Подумав, я решил остаться с Гошей. За это Дима получил от бывшего компаньона новый факс. Я и не подозревал, что стою так дорого.

Как-то Гоша звонит в середине мая:

– Хочешь заработать штуку баксов?

– Неа.

– Ты что, выпил?

– Шучу. Куда ехать?

– Лететь. В Юргу, послезавтра. С билетами проблем нет, я звонил.

– Это где? За полярным кругом?

– Где-то возле Кемерова. Тебе какая разница? Тридцать пять часов, штука налом, машина, гостиница, все дела. Заказчица – кучерявая…

– Хоть лысая.

– Это фамилия, балда. Записываешь? Кучерявая Елена Юрьевна. Владелица частного садика, отец – какая-то шишка в мэрии. Аккуратнее с ней.

– В смысле?

– В смысле без глупостей. И… образ жизни там веди поздоровее.

– Слушаюсь, ваше благородие.

Звоню. Уверенный женский голос всё подтверждает. Дневной рейс, четыре часа лёту, полтора на машине. К вечеру доберётесь, устроитесь. Утром начинаем занятия.

– Как у вас там погода?

– Плюс восемнадцать, не замёрзнете.

В Москве жара. Решил лететь в костюме. Прибыл в аэропорт, и началось. На два часа задерживается с вылетом рейс Москва-Кемерово. Борт не вылетел из Кемерова по техническим причинам. На три часа задерживается рейс Москва-Кемерово… На неопределённое время задерживается рейс… О вылете будет объявлено… Пришлось навестить бар. Потом ещё раз. Потом думаю: зачем вообще уходить отсюда? Бармен обещал разбудить, кресла мягкие. Перемены кресел я даже не заметил. Просыпаюсь уже в самолёте… тряхнуло. Вроде бы сели. Но в иллюминаторе что-то не так. Снег на полосе.

Снег.

– Ни хрена себе! – высказался кто-то в салоне.

– Обалдеть…

– Нас куда привезли?

Но уже подъехал трап, открылась дверца. Протянуло зимой. Ёжась, почти бегом мы устремились к аэровокзалу. В чёрном небе горели буквы КЕМЕРОВО. Интересно, думаю, будут ли меня встречать? Если нет, улетаю отсюда первым же…

Над головами встречающих заметил свою фамилию. Ниже – приятная особа в дублёнке. Без шапки и малейшего признака кучерявости. Более того – рыжая. Я хотел сострить, но передумал. Представились, сели в белую Волгу, шофёр включил зажигание.

– Вы уж извините, – говорит Елена Юрьевна, – у нас так бывает. За ночь похолодало градусов на двадцать. Я вам курточку захватила. И кофе есть горячий, будете?

– Спасибо, потом. Ничего, если я посплю?

– Да ради Бога, я и сама вздремну. Устала как собака. С вечера вас ждём.

– Максим, просыпайтесь. Подъезжаем.

Я поднял веки и увидел Юргу. И в который раз удивился одинаковости своей необъятной родины. Часами летишь, а всё то же самое. Пятиэтажки с разномастными балконами. Одни застеклены, другие готовы упасть. Бельё коченеет на верёвках. Одинокие сутулые фигуры. Я знаю сотню похожих городков, да и сам в таком родился.

Здание гостиницы отдавало сталинизмом. Напротив, через площадь, – бетонный куб с широкой лестницей. Типичное убежище слуг народа от господ. Елена подошла к администратору и тотчас вернулась с ключом.

– Оформитесь позже, я договорилась. Зайду за вами через час.

И словно угадав мою внутриутробную гримасу:

– Максим, я знаю, что вы устали. Но… Переносить неловко, люди соберутся.

– Да ничего, Лена, спасибо. Всё хорошо.

Как я отчитал в тот день? Нормально. Курс-то знал на автомате, хоть в полночь разбуди. Плюс – симпатичные женские лица в аудитории, что, конечно, вдохновляет. И не просто симпатичные, а умные, живые. Казалось бы, откуда, из какого сора? A поди ж ты. Прочешите миллионный город Сидней и такой аудитории вряд ли наберёте. Именно это обстоятельство десять лет не позволяет мне гордиться своим моральным обликом. Если б хоть малейший соблазн! Как стойко держался бы я.

От садика до гостиницы минут пятнадцать хода. Елена вызвалась проводить меня «на всякий случай». Немного рассказала о себе. Отец, действительно, вице-мэр, трудится в сером здании на площади. И куртка на мне с его вице-мэрского плеча. У меня от такой новости даже осанка изменилась. Подошли к гостинице. Елена говорит:

– Если будут спрашивать, откуда вы, не афишируйте, что из Москвы. У нас тут москвичей не очень.

– А кого у вас очень?

– Никого. Жизнь тяжёлая, народ злой. Вы где родились?

– В Самаре.

– Отлично. А по первому образованию кто?

– Учитель.

– Вот. Так и говорите. Учитель из Самары, приехал по обмену опытом.

– А если спросят, каким опытом?

– Не спросят.

Помолчали.

– Лена, – говорю, – а может, нам это… где-нибудь… по рюмке кофе?

– Да вы что, – глаза округлились, – меня полгорода знает. И муж ревнивый.

– А-a. Это меняет дело. Мужа расстраивать не будем.

– Хотите, я вам завтра почитать что-нибудь принесу?

– Спасибо. Если можно, книгу потолще.

– Достоевского любите?

– Очень.

Я умылся в номере и спустился в буфет. В ассортименте оказались котлеты домашние, яйцо под майонезом, чай из гранёных стаканов и водка из них же. Я взял сто грамм, котлету и чай. Спросил, можно ли отнести еду в номер.

– Можно, – плотная буфетчица разглядывала меня с любопытством. – Из Москвы?

– Почему из Москвы?

– По разговору. Все москвичи так говорят.

Это прозвучало с ненужной громкостью. Несколько человек за столами обернулись.

– Нет, – отвечаю, – из Самары. Приехал по обмену опытом.

Последнее вырвалось само.

– Поднос нужен?

– Спасибо, так донесу.

Донёс. Выпил, съел. Хотел включить телевизор – не нашёл. Пришлось заснуть.

Утром в буфете я обнаружил знакомые блюда и напитки. В дальнейшем они не изменились. Я взял яйцо под майонезом и чай. Вынес интимное приветствие буфетчицы. Всю жизнь тошнит от провинциального узнавания. Мне бы стать человеком-невидимкой. И чтобы процентов девяносто людей тоже стали невидимками.

– Закажи, наконец, очки, – говорит иногда моя жена, – ты же ничего не видишь.

– Всё, что мне надо (тут я целую её в щёчку), вижу очень хорошо. А остальное мне ни к чему.

По дороге в гостиницу отыскал телеграф, набрал Москву. Жена, конечно, знала о погоде.

– Тебе дали какую-нибудь одежду?

– Ещё бы! Куртку вице-мэра.

– Какого лицемера? Ты выпил, что ли?

– Что за вопрос? Я пашу, как мексиканец. Кую для семьи большие зелёные деньги.

– А шапку дали?

– Лапуся, здесь не так холодно. Около ноля.

– Сегодня же потребуй шапку. Иначе прилетишь больной.

Отужинав, завалился в койку с «Преступлением и наказанием». При всём избытке реализма сцена убийства мощнейшая. Я иногда думаю, кого это Фёдор Михайлович так сильно ненавидел?

Новое утро. Яйцо под майонезом, стылые улицы, работа. Ностальгический детсадовский обед. Компот из сухофруктов. Опять работа, холодные улицы, гостиница. Вечером бонус – сто грамм, котлета и Достоевский. Около девяти эту идиллию нарушили энергичные мужские голоса за левой стеной. Как минимум три. К одиннадцати они стали невнятнее и громче.

Я оделся и ждал, пока кто-то из соседей выйдет в туалет. Наконец хлопнула дверь, раздались шаги. У писсуара стоял крепкий человек в джемпере. Его легонько покачивало. Я пристроился рядом, он глянул вскользь. Молодой. Я сказал:

– Вы знаете…

– Знаю. Ты наш сосед из девятого. И мы тебе мешаем спать. Так? – он застегнулся и, не ожидая ответа, шагнул к умывальнику.

– Откуда дровишки?

– От верблюда. Работа такая. Ты, мужик, извини, но у нас сегодня праздник. Дело закрыли. Всех, кого надо, повязали и сами целые.

– Вы менты, что ли?

– Ага. Пойдём выпьем с нами. Неси, что у тебя есть.

– Ничего.

– Значит, так пошли!

– Ну, зачем? B чужую компанию…

– Пошли, пошли, всё будет ништяк, – он легонько подталкивал меня к двери с цифрой восемь. – Кстати, меня Толик зовут.

– Макс.

Выстуженный, кисло пахнущий номер. В форточку слоями уходит дым. Два парня за столом уставились на меня. Мордатые, подтянутые, хоть сейчас на кастинг.

– Это Макс, наш сосед. Ты проходи, знакомься, это Миша, Олег. Садись, бери вот – хлеб, колбаса, лук.

– И кто у нас сосед? – перебил Олег.

– Командировочный, – ответил я.

– Это понятно. А по жизни?

– Учитель.

– Чему учим?

Думаю, уйти, что ли? Сказать, мол, ребята, поздравляю, но остаться не могу. Болею, ангина, то-сё. Меня не стали бы удерживать. Но. Не хотелось открыто пасовать перед этим жлобом. Я знаю этот тип – им нужен конфликт. Хрена. Мы с ним ласково и, главное, спокойно. Очень спокойно. Ещё спокойнее, лицо расслабил. Вот так.

– Русскому языку. И литературе. Хорошие предметы, да?

– Издалека к нам?

– Из Самары. По обмену опытом.

– Интересно, что Самаре от нас понадобилось?

– Это вам от нас понадобилось.

– Олег, уймись, ты не в допросной, – сказал Миша. – Давай накатим за встречу. А после Макс нам сам всё расскажет.

Тут я понял раздражение Олега. Выпивки у ребят осталось полбутылки. Её аккуратно разлили на четверых. Закусили. Я был уверен, что Олег не слезет с меня. И точно.

– Ну, сосед, колись, что вы там изобрели.

– Ладно. Идея такая: учебники литературы надо отменить.

– А как же учиться?

– А так. Вот, допустим, задано читать «Преступление и наказание».

– Ну.

– Школьники читают, а куда денешься? Учебника-то нет. Нельзя схалтурить по-лёгкому. Потом на уроке обсуждение: кто что понял, а учитель…

– Чего там понимать? – перебил Олег. – Убил, поймали, сел.

– Его не поймали, – сказал Миша, – он сам сдался.

– Не, – возразил Толик, – его следак прижал на косвенных.

– А я о чём? Явка или нет – закрыли бы дурака по-любому. Ну, позже на день…

– Олег, при чём тут косвенные? Я же помню книгу, там доказухи было с гулькин хер! Его элементарно развели на психику. Я каждый день этим занимаюсь.

– То-то они у вас хором колются…

– Да иди ты в жопу!

– Нет, я согласен, дело в клиенте. Если б он не поплыл и взял бы хорошего адвоката…

– Откуда у него деньги на хорошего адвоката?

– Оттуда! Он бабку-то грохнул зачем?

– А, ну да, забыл.

Я воспользовался паузой:

– Видите, уже три мнения. А в учебнике – одно, притом непонятно чьё. И дети твердят его, как попугаи. С чего у них возьмутся мозги? Убедил?

Стражи закона, подавленные логикой, молчали.

– Хорошо, Макс, – сказал Олег, – теперь напряги учительские мозги и подумай, где нам достать выпить.

– В ресторане. У таксистов.

– Выходить, одеваться… м-м-м, – поморщился Толик. – Надо позвонить этому, которого отпустили. Он мигом принесёт. Пойду с вахты звякну.

– Это кто? – спросил я.

– Выпустили днём одного злодея, тебе ни к чему.

Злодей явился минут через десять. Тощий, замёрзший человек в очках. Он достал из авоськи две бутылки водки и шампанское «на случай дам». Мне вдруг стало его жалко.

Потом я, кажется, напился. Со мной так бывает в дискомфортной компании. Помню, менты достали наручники и открывали их на время канцелярской скрепкой. Я сказал:

– Можно померить?

– Запросто! – Толик ловко защёлкнул на мне «браслеты». Они показались неприятно тяжёлыми.

– Ну вот, – усмехнулся Олег, – а сейчас ты всё нам расскажешь. Кто ты, откуда и зачем приехал.

– Учитель, – собрав остатки воли, произнёс я. – Из Самары… По обмену опытом.

Наутро соседи исчезли. Четверга я не заметил. Пятница отличалась от него лишь тем, что работа моя в этот день закончилась. И Елена Юрьевна не появилась, отчего мне стало грустно. «Уехала в область», – сказала бухгалтерша. Я отдал ей недочитанную книгу. Она мне – десять франклинов в конверте. У Бени – я давно заметил – усталое, скептическое лицо. Словно он годами убеждает меня, что не в деньгах счастье.

Я спустился в холл до рассвета. Елена Юрьевна встала с диванчика навстречу. Не понимаю, как можно так выглядеть в шесть утра. А я небритый и зубы чистил мельком. Предупреждать надо.

– Здравствуйте, – говорю, – Лена, славно, что вы здесь. Я хотел… сказать, что всё было здорово. Спасибо вам.

– Я, – отвечает, – вообще-то, за курткой пришла.

Врёшь, думаю. Куртку я мог бы отдать водителю. Снял, она взяла. Стоим, молчим. Чего она ждёт?… Обнять, что ли, на прощание? Хотя с какой стати? Вдруг слышу:

– У меня скоро командировка в Москву. И если ваше предложение останется в силе…

– Какое предложение?

– Ну как же? По рюмке кофе. То я могла бы подумать.

– Останется, – я достал записную книжку, – только у меня жена ревнивая.

– И пол-Москвы знакомых?

– Треть.

– Так это меняет дело. А жену мы расстраивать не будем.

И затем такая улыбка, что у меня ослабли ноги.

– Лена… – я взял её за руку. Но тут с улицы посигналили. Мы вышли на крыльцо.

– Счастливого пути.

– И вам, – глупо ответил я.

Мой полусон нарушил стук, запахло гарью. «О-о, твою мать», – сказал шофёр. Вышел, открыл капот, повозился. Взял из салона бутыль и снова исчез под капотом. Взметнулось облако пара. Я забеспокоился. Шофёр сел рядом. «Значит, так. Сейчас поймаю тебе кого-нибудь. А сам – в гараж, если дотяну. Ты уж извини. Юрий Ильич обе новые машины за… Погоди, едет кто-то!»

Через минуту, пересев в кабину фуры, я наслаждался движением, высотой и тишиной. Я люблю молчаливых водителей. Особенно когда молча довозят по назначению. Без таких, например, слов как:

– …тут до порта километров восемь осталось. Подвезёт кто-нибудь. А мне направо.

– Не понял.

– Вылезай. Тебе в другую сторону.

– Сколько ты хочешь?

– Нисколько, у меня график. Опаздываю.

Я остался на шоссе. Обвязал вокруг шеи носовой платок. Поднял воротник пиджака. Стою минут десять.

В моей жизни случались лохматые моменты. Один раз в меня стреляли. Пару раз били. Я переворачивался на байдарке, тонул. В Мюнхене пьяный шизофреник запустил в меня сотовым телефоном. Всё это было гнусно, но так или иначе решаемо. Оставшись на пустынной трассе Юрга-Кемерово, я испытал чуть ли не мистический ужас. Летальный исход вглядывался в меня.

Вдруг – чудо! – автобус. Автобус! Я выскочил на дорогу и замахал, как сумасшедший бабуин. Подонок, обогнув меня по встречной, скрылся. Я понял – голосовать бесполезно. Семь утра, шоссе, мороз. И нелепый чудак в костюме, с дипломатом. Ну его к чёрту. Места суровые, люди ходят всякие. А если у него там бомба? Или бежит от кого. Нет, иди-ка ты, друг, пешком. Иду, чтоб хоть как-то согреться. Офисные туфли скользят по насту. Быстро двигаться невозможно, а медленно – замерзаю. Вдруг услышал собственное бормотание: «Шла Саша по шоссе и сосала сушку… шла шаша по соше и шасала шушку… шла шашапашаше…»

Сзади вынеслась легковушка. Потом другая. Махнул на шум, не оборачиваясь: закоченел. Машина резко сбавила ход, остановилась чуть впереди. Чёрный массивный зад. Багажник поместит троих, если компактно уложить. Господи, только не это. Окно поехало вниз. Мои опасения подтвердились. Два чисто конкретных пацана сериального типа. Похожи на моих гостиничных знакомых, как одна семья. Так они и есть одна семья. А у меня штука баксов в кармане. Им это мелочь на сигареты, но приятно. Из салона между тем любопытствуют:

– Чёт ты не по сезону нарядился, а, братан?

– Куда путь держишь?

– В аэропорт. Тачка сломалась, вот иду пешком.

– Ну, ладно, садись. Подвезём.

Я сел в просторную, а главное, очень тёплую машину.

– Когда твой самолёт?

– Восемь сорок.

– Хм. Московский рейс… Ты москвич, что ли?

Интонация сползла вниз.

– Не, из Самары, в Москве пересадка.

– А чё у нас забыл?

– Командировка. По обмену опытом.

Эти фразы стали выскакивать из меня легко и естественно.

– Обменялся?

– Ага.

– Мы тоже тут недавно обменялись, хэ-хэ… опытом боевых действий.

Все замолчали. Через минуту братки заговорили на экономические темы: «лаванда», «откат», «цена вопроса»… Я старался не вникать. Здание аэропорта вернуло способность думать. Сколько платить и надо ли? Даю пять тысяч ельцинок, и червонец в кармане наготове.

– Так нормально?

– Нормально.

Усмехнулись, но взяли! Вот тебе и бандиты на крутом авто. Или они не бандиты? Их ведь сейчас не поймёшь: вид одинаковый, язык тоже. Многие парни плечисты и крепки, как верно отметил поэт.

В самолёте у меня поднялась температура.

– Я так и знала, – сказала жена, – вечно из командировок являешься больной. Всю дорогу ходил без шапки?

– Нет.

– Врёшь.

– Вру.

Температура 37.5 изводила меня несколько недель. И никаких других симптомов. Уши, горло, нос – в порядке, как и всё остальное. Врач посоветовал удалить давно запущенный коренной зуб. Удалил – безрезультатно, не считая внешних перемен. Таблетки не спасали. Жена лечила меня ингаляциями и горячим пивом «Белый Медведь». Это помогало, но временно. Работал я мало. Днями валялся на тахте, смотрел кассеты и пил горячего «Медведя». Кое-как читал обязательные лекции. От командировок отказался. В итоге Гоше это надоело, и он привёз мне сильный французский антибиотик. Через сутки я поправился. Всё-таки есть польза от эксплуатации человека человеком. А Елена Юрьевна так и не позвонила. Что, разумеется, к лучшему.

Поэма революции, или Рукопись 2

Наркома тяготил этот ресторан. Он бывал тут до войны с первой женой, любившей поглазеть на богему и знаменитостей. Распорядок дня строился под них. Открывали в двенадцать. До трёх подавали завтрак. В меню значилось:

Завтрак: 75 копеек

Графинчик водки: 40 копеек

2 кр. пива: 20 копеек

На чай слуге: 20 копеек

На чай швейцару: 15 копеек

Итого: 1 рубль 70 копеек.

Действительно, какой завтрак без водки и 2 кр. пива? Особенно если утро начинается в двенадцать. Обед накрывали в три пополудни, ужин в десять. К одиннадцати съезжалась толпа после вечерних спектаклей.

Однажды заехал Шаляпин с большой компанией, навеселе. Только уселись, как в зале раздалось:

– Шаляпин! Шаляпина на сцену!

Фёдор Иванович встал, смущённо поднял руки:

– Господа! Я недавно болел, горло ещё не в порядке, а вы…

– Шаляпин! Шаляпин!

– Ладно, попробую, не в полный голос.

Пел чудесно, широко, с захватом.

В другой раз явился Игорь Северянин – вполне обыденный человек с лицом усталой таксы. Сел у окна. Заказал, ко всеобщему удивлению, рюмку водки, солёных рыжиков и бифштекс. А вы думали, он питается ананасами в шампанском, идиоты.

Сквозь звяканье вилок, томную музыку, папиросный дым наркома провели в кабинет. Он не опасался быть узнанным. Гуляли в основном спекулянты, шулера, публичные девки. Два пьяных толстяка за столом жадно целовались. Наркома скривило. Половой распахнул меню.

– Неси-ка бокал вина. Вот этого. А дальше я подумаю.

– Ждёте-с кого-нибудь?

– Да. Штору не задвигай.

Уха из стерлядок под расстегайчики оказалась вычеркнута. Равно как и ботвинья с раковыми шейками, телячья голова под соусом «Татарский» и ещё с десяток блюд. В наличии оставались бульон из курицы, щи суточ., пирожки. Индейка, ростбиф. Цветная капуста. Сосиски лучше франкфуртских. Хм. Водочка, а к ней закусочка.

Ресторан был одним из немногих заведений города, где дозволялось подавать спиртное. В остальных тянули ханжу из чайников. «Может, он потому согласился увидеться здесь, что хочет выпить, не отравившись? – размышлял нарком. – Или отужинать за счёт партийной кассы?»

Принесли вино. Он пригубил. Человек, которого он ждал, опаздывал.

В зале что-то объявили, музыка взвизгнула. На сцену (ту самую, где пел Шаляпин) залез куплетист – ряжен под блатного: кепка, драный шарф – и загнусил, приплясывая:

Как-то раз по Ланжерону я брела,

Только порубав на полный ход,

Вдруг ко мне подходють – опа! – мусора:

Заплати-ка, милая, за счёт!

Ребята, ша! – возьми полтоном ниже,

Брось арапа заправлять…

«Как вы мне осточертели…» – подумал нарком. И тут же мучительно заныли отрастающие ногти. Особенно внизу, в сапогах. Скулы и подбородок выперли, натянув кожу. Нос обратился в дыру с перегородкой. Пенсне скользнуло в бокал. Звяк. Алые кляксы брызнули по скатерти. Существо растопырило когтистую лапу и выдохнуло: «Хххх… Всех… прочь! А его – сюда».

Вмиг опустел ресторан, застыл в неживой тишине. Только шторы качнулись, будто от сквозняка. Да выстрелы контрастно звонкие хлестнули на Гороховой. Дах! Дах! Дахдах! И сразу в конце зала появилась высокая фигура. Это был поэт, которого ждал нарком.

Двигался он не совсем уверенно, будто человек, только проснувшийся. На секунду остановился у бара. Махнул рукой кому-то в пустом зале.

– Сюда, Алексей Алексеич! – позвал нарком. – Я здесь. Здравствуйте. Уж боялся, что вы не придёте.

Поэт едва заметно кивнул, усаживаясь напротив.

– Я было вовсе раздумал идти, – тихо сказал он. – Заболел. Жар, озноб. В сердце вонзаются иглы. Телефон отключён. Хотел послать кого-нибудь с запиской, да слуг ведь нету теперь. Надо идти. Собрался, вдруг – черно в глазах. Забылся на минуту, а очнулся здесь. Как шёл – не помню, – он покачал головой. – Но вот странность, болезнь моя чудом прошла. Ни лихорадки, ни болей. Удивительно.

– Да-а, – улыбнулся нарком, – there are more things in heaven and earth, Horatio…

– Than are dreamt of in your philosophy, – закончил его собеседник.

За два года, что они не виделись, поэт мало изменился. Только стригся коротко после фронта. Та же надменная осанка, глаза полуприкрыты. Лицо, которое кто-то сравнил с античной маской. От времени маска чуть потемнела.

– Как ваши дела? Семейство здорово ли? – спросил нарком.

– Зачем говорить об том, что вам совсем неинтересно? Лучше сразу к делу.

– Нет, прежде мы выпьем.

Он потрогал ногти под столом – исчезли. И негромко щёлкнул пальцами.

Возник половой, тряхнул светлыми кудрями. Нежное, почти девическое лицо модного стихотворца из крестьян.

– Что изволите пить?

Нарком взглянул на гостя.

– Водку, наверное.

– Графин водки.

– Большой? Маленький?

– Средний.

– Средних не держим-с.

– Тогда большой.

– Закусить или сразу ужин?

– Ужинать не буду, – сказал поэт.

– Закусок холодных неси посвежее. Сам реши, не обидим. И скатерть замени.

– Зачем скатерть? – удивился поэт. – Она же чистая.

– Ах, да… Верно. Оставь её.

– Вы не заметили, как он похож на…

– Да, очень, – нарком внутренне усмехнулся своей шутке. – А я слышал, вы Chateau Lafite предпочитаете. На Вилле Родэ, говорят, по три бутылки за ночь усиживали. А после к девочкам, так? Или врут?

– Врут, – кивнул поэт. – Так что у вас за дело ко мне?

Тут явился половой с водкой и закусками. Воротился он так быстро, словно всё было готово заранее. Мигом сервировал, наполнил рюмки, исчез.

– Prosit!

– Prosit!

Нарком закусил бужениной с хреном. Подцепил вилкой маслину. Поэт хрустнул солёным огурцом.

– Хорошо. Повторим?

– Не откажусь.

* * *

– Дело моё по вашей части, – отерев усы и бородку, сказал нарком, – я тут недавно хэх… согрешил… Отдался, так сказать, полёту вдохновения. И сочинил что-то вроде поэмы. Хотел бы услышать ваше мнение.

Он достал из кармана несколько сложенных вчетверо листов и подал своему визави. Тот взял не без лёгкой брезгливости.

– Вы только за этим меня позвали? Могли бы выслать почтой.

– Увольте, какая теперь почта! Нет, я должен знать сейчас. Да вы разверните, не бойтесь.

– Я давно ничего не боюсь.

Поэт развернул листы. Увидел столбик машинописного текста. Наверху заглавие: «Поэма революции». Он поморщился и стал читать. Перелистнул страницу, затем – быстро – ещё одну. И вернул, заметив:

– Это не стихи.

– Совсем плохо?

– Я не знаю. Судить об агиткуплетах не компетентен. Кое-где похоже на Мишу Савоярова, только у него забавнее. Не советую вам это публиковать.

– А я и не собирался, – веско произнёс нарком. – Это опубликуете вы.

– Я?… Вы шутите или бредите?

– Под своей фамилией в нейтральном издании. О хорошем гонораре мы позаботимся. Деньги, мы знаем, вам нужны.

– Какие деньги? Что за бред. Хотите меня оскорбить? Не выйдет. Я не занимаюсь плагиатом. Это всем известно. И не сочиняю базарных частушек. До свидания.

Поэт сделал движение встать. И не смог – закружилась голова. Ноги обмякли, тело поплыло. Собеседник молча наблюдал. Потом заговорил:

– Кто сказал плагиат? Переделывайте, как хотите. Сохраните только общий стиль, ритм. Вот этот твёрдый шаг революции… Тра-та-та-та, тра-та-та, – он порубил воздух ладонью. – И ещё несколько фраз, я их там подчеркнул.

– Да ничего я не сохраню! И переделывать ничего не буду. С какой стати? Почему я? Мало у вас придворных скоморохов?

– Мало. И талантом не вышли. Нет. Нам нужны именно вы – живой классик, признанный мэтр. Притом социально чуждый. Такая публикация означала бы, что вы приняли нас всерьёз. А ваше слово нынче дорогого стоит. У нас ведь кое-какие… осторожные товарищи до сих пор изумлены, что удалось захватить власть. Что мы всё ещё держимся. Мы, бормочут, только демонстрацию хотели произвесть, и вдруг такой успех. Не говоря о врагах и обывательском болоте.

Он наполнил рюмки. Поэт машинально выпил.

– Вы не дали себе труда вчитаться в смысл, – продолжал нарком, – а между тем в поэме нет ни панегирика, ни апофеоза большевизма. С таким же успехом в ней можно увидеть сатиру на большевизм. Повторяю, мы не ждём от вас хвалебной оды. Это глупо. Но сам факт вашего отклика архиважен.

– Архиважен кому?

– Партии. Революции. Народу.

– Я в партиях не состою. А что до народа… Откуда нам знать, что ему важно? Нет. Легче смерть, чем участие в этом фарсе.

– А супруге вашей тоже легче? – зубасто улыбнулся нарком. – Или мамаше? Узнали бы на всякий случай, а?

– Оставьте мою семью. Они здесь при чём?

– Ещё как при чём. В городе, сами знаете, ужас что творится. Матросики шалят. Насильничают, грабят. Всякое может случиться.

Будто нарочно за окном пьяно крикнули и снова ударили выстрелы. Ддах! Дах-дах!!! Палили уже со стороны Малой Морской.

– Я не верю, – поэт качнул головой. – Мне казалось, вы хоть и с ними, а другой. Не верю, что европейски образованный интеллигент, знающий пять языков…

– Шесть.

– Вот именно. Такой человек не может причинить зла безвинным женщинам.

– Конечно, не может. Это будет несчастный случай.

– Мразь, – глухо сказал поэт. – Уничтожу.

Он глянул на собеседника бешено и прямо. Кольнула боль в глазах, словно вонзились и потянули рыболовные крючки. Глаза наркома надвинулись, точно двустволка. Тьма. Затем поэт узнал свой дом на углу Пряжки и Офицерской, где с четвёртого этажа видны купола церквей и мачты. Он всегда подбирал жильё рядом с водой, утоляя детскую страсть к морю и кораблям.

Посреди комнаты гроб на табуретках. Его гроб. Серое лицо в белых подушках и венках. Всхлипы, чёрные платки. Тяжёлый, сладкий запах. Вскоре его отнесут на Смоленское кладбище и закопают. А дальше – полное забвение. Ни единой печатной строки за многие десятилетия. Его имя и портреты вымараны отовсюду. Нет такого поэта. И не было никогда.

Это если не выйдет «Поэма революции».

А если выйдет, тогда… «тогда, Алёша, совсем иное дело, – сказал кто-то ласковым голосом из прошлого. – Рядом с Пушкиным встанешь. И нас вслед за тобой помянут добрым словом…»

Поэт вздрогнул. Он вспомнил этот голос. Вселенная сжалась до знакомого ресторанного кабинета. Напротив сидел дедушка Андрей. Седые волосы гладко зачёсаны назад. Борода и усы, наоборот, топорщатся. Быстрые, молодые глаза. Изученные морщинки. К шести годам поэт осознал, что любит этого человека сильнее, чем отца и мать. Его болезнь и уход не принимал рассудком, всегда думал как о живом.

– Удивительно, что меня – меня, а! – будут вспоминать только после тебя, Лёшенька. Да и то не всегда, – говорил, улыбаясь, дед. – Соскучился небось? И я по тебе скучал.

Поэт легко и охотно сходил с ума. Вот как это бывает. Взрослый человек, прошёл фронт. Видел химическую атаку, убитых. Сам убивал. Нет.

– Нет. Ты не дедушка Андрей, – услышал он сдавленный голос. – Ты это… он. Оборотень. Дьявол!

– Э-эх, – вздохнул дедушка, – ну что ты говоришь, Алёша? Ты здоров ли? Уж лучше зови меня дидей, как раньше, помнишь? Дидя, пойдём сегодня в лес? Обязательно пойдём. Другие грибы-ягоды ищут, а ты всё цветочки разглядывал. Цветуки, палуки – это цветочки, значит, и палочки, хэх. Всё спрашивал меня: а это кто? А этого как зовут? А я тебе про них истории сочинял да картинки рисовал. Ну, вспомнил? Ночные фиалки, купальницы, черёмуха, ландыш, сирень…

Поэт ощутил аромат цветов. Одновременно тёплая ладонь накрыла его пальцы. И сразу пришла забытая детская лёгкость, будто с тела и мыслей упали гири. Так просыпаешься невесомым ребёнком, не удивляясь тому, что живой. Это естественно и вечно, как ор петухов и утренние запахи деревни. Пружиной выбрасываешь тело из кровати. Что такое гипертония, ты узнаешь лет через сорок. Если повезёт или наоборот. Таким счастливым и беззаботным он просыпался на каникулах в имении дедушки. Выбегал на крыльцо, с хрустом тянулся навстречу утру и солнцу. Умывался, леденея, под бренчание рукомойника. Под зов бабушки из кухни: «Алёша! Завтракать! Оладьи с вареньем, твои любимые. Иди, пока не остыли».

Он понял, что за минуту этого счастья без колебаний отдаст всё. Убеждения, славу, талант. Вот и сделай, что просят, а я хоть каждый день… Да. Я сделаю. Я напишу. Конечно, напишешь, ты честный мальчик. Но, дедушка, ведь… Я никогда не сочинял такого, да ещё этим слогом. А ты постарайся. Ты же гений. Запомни: новый ритм, музыка перемен. И ты первым её услышал. Первым! Всё одно не поверят. Скажут – фальшивка, плагиат. Ещё как поверят. Запиши в дневнике, мол, сочиняю что-то необычное, авангардное. Разошли письма друзьям. Друзьям? Да они мне после этого руки не подадут. Ну и пусть, значит, таковы друзья. Их на свалку отправим, а ты – в будущее шагнёшь. Ладно, давай на посошок, Алёша. Тебе пора.

Непьющий дедушка разлил по рюмкам остатки водки. Она висела, тянулась, будто ртуть. Бульк. Бульк. Поэт очнулся и снова увидел наркома. Страха не было, только досада и злоба.

– Обманул, да? Испугать хотел, купить? Потом дедушкой прикинулся. Ну, покажись, тварь, кто ты есть?

– Это лишнее, – произнесло существо, не открывая рта. Голосом не человека – пространства. Чёрная пустота стыла в его глазах. – Околеешь раньше времени. А ты нам ещё нужен.

– Скажи хотя бы, зачем это тебе? Не им – тебе.

– Ладно, всё равно забудешь. Вечность, знаешь ли, дело скучное. Особенно если проводишь её в шкуре разных гнид. Вот и развлекаемся помаленьку. Тебя подвезти? У меня авто за углом.

– Обойдусь, – усмехнулся поэт. – Тут недалеко. И со мной ничего не случится.

– Почему?

– Потому что я вам нужен.

* * *

Он проснулся в темноте. И сразу понял, что накануне крепко выпил. Да, в ресторане «Вена». С кем-то из этих, новых. Как его, чёрта? Бородёнка, пенсне. Хотя они все там с бородками и похожи на чертей. Думалось плохо. Мешал навязчивый ритм в голове. Тра-та-та-та, тра-та-та…

Стараясь не разбудить жену, он выбрался из постели. На кухне зажёг свечу. Налил из холодного самовара чашку воды. Подумал, не разбавить ли спиртом (был маленький запас). Но снова этот ритм перебил мысли. Не ритм – пульс, трепет слов, озноб вдохновения. Желание немедленно сесть и писать охватило его.

В передней из кармана пальто он достал сложенную вчетверо «Поэму революции». Развернул. Нда. Впрочем, не так и безнадёжно… материал, тема… Из этого может выйти… надо только…

В кабинете безуспешно щёлкнул настольной лампой. Зажёг керосинку от свечи. Установил симметрично два живых огня. В середине – чистый лист дореволюционного качества бумаги. Блики затрепыхались на листе. Придвинул фарфоровую чернильницу. Чашка воды нарушала гармонию. Глотнул и понял, что спирт всё-таки добавлен. Но когда? И разве я не оставил её на кухне? Что со мной творится?

Он закурил папиросу. Отдёрнул занавеску. Декабрьская вьюга повторила жест. Поэт знал, что тянет время и лист неминуемо победит отвращение и страх. Конечно, заглавие никуда не годится. Мелко, пафосно, банально. Нет, здесь нужно что-то резкое, металлическое. Вроде клацанья ружейного затвора. Да. Вот оно! Он быстро взял перо, макнул в чернильницу и ясным, уверенным почерком написал…

Офис

Тут мне опять говорят, мол, пятнадцать лет назад уехал, а рассказы всё про ту жизнь. Ностальгия заедает, э? Или как это прикажешь объяснить? А так объяснить. Родина наша – место экстремальное, что хорошо для сочинительства, но плохо для здоровья и вообще. Здесь скучно-благополучно: лейбористов выбрали – они повысили налоги. Меняем на консерваторов – снова повысили налоги. И пенсионный возраст заодно. Гениальное экономическое решение – человек загибается на работе, а пенсия остаётся у кого надо. Нет, отдельные герои доживают, но выглядят при этом удручающе – напоминают не растения даже, а гербарий. Настолько изумлены фактом доживания, что шевелятся только на ветру. Так мы и не надеемся. А больше ничего не происходит, слава Богу.

Но ведь можно понять иначе. В смысле возраст другой, бессобытийный. Частота и качество стула – главная интрига дня. Несёшь себя осторожно, будто древнюю вазу. Шаг в сторону, оступился – и трындец. Раньше заболела, допустим, нога, или шея, или глаз. Ты плюнул на это дело и забыл. И оно само прошло. Раньше не лечил – проходило. Сейчас лечишь – не проходит. Таблетки, втирания, капли, ингаляция, массаж. Йога, медитация, диеты, будь они неладны… Не проходит, сволочь. И вряд ли уже пройдёт. То есть оно, конечно, пройдёт, но боюсь, что вместе с нами.

Грустно это, братцы, как же так?

Живём вроде бы. Годами куда-то ездим, суетимся, платим налоги. А вспомнить нечего. И люди какие-то мелькают рядом – намного ближе, чем хотелось бы. Может, к ним внимательнее присмотреться? Хотя куда ещё внимательнее? Если брать по совместно убитому времени, то они мне роднее жены. Кстати, она недавно рассказывает.

Одна тётка с её работы держит зайца и двух кошек. Семья у неё такая. Раньше были заяц и другая кошка – но состарилась и умерла. Хозяйка от депрессии месяц бюллетенила, всё официально, диагноз. И заяц тоже поскучнел. Невмоготу им стало без кошки. Присмотрели в магазине котёнка. Продавцы говорят: они с братом неразлучные, купите обоих, иначе может с тоски заболеть. A котятки-то породистые, недешёвые, триста баксов за хвост. Но сейчас рады, весело дома. Котята зайца не обижают – он там босс. Это я к тому, что сослуживцы тоже люди, и хумани нихил им не путо. И если прийти в офис, например, голым, то к обеду, может, кто-нибудь заметит.

Я хотел назвать этот текст «Сослуживцы». «Коллеги» звучит лучше, да использовано, увы. Но жена сказала: мм-мм… назови просто – «Офис». Хорошо. Далее. Если кому надо сюжет, бросайте читать прямо здесь. Его не будет.

Помню, рассматривал я картину «Явление Христа народу». Грандиозное полотно. Однако едва ли не сильнее впечатлили десятки этюдов рядом. На них – головы, лица, фигуры, детали будущей композиции. Вот и здесь примерно то же, за минусом суммарного шедевра. Итак.

Джеф, бывший начальник.

Академик, умница, вымирающий экземпляр. Километровый список регалий опостылел даже ему. Пару лет заслуженно отдыхает консультантом, то бишь свадебным генералом в ООН. Иногда заезжает в офис – порадоваться, как тут без него хреново. Людей больше, толку меньше, чему, естественно, найден вагон причин. Невысок, пузат, седая борода лопатой, волосы красит в чёрный цвет. Похож на старого развязного хоббита: «my boy», «good girl», ноги на столе (я не шучу). Всем придумал кликухи. Стивена называет Стиви, Терри – Тесс, Айвана – Айв, Хелен – Хел. Руфь почему-то – Руфикус. Болтун высочайшей пробы. Я всегда таким завидовал. Чешет экспромтом на любую тему – складно, убедительно и весело. Иногда пускает лёгкий матерок. Стиви о Джефе: he can bullshit his way out of everything. Затрудняюсь перевести это с точными нюансами смысла. Приблизительно так: он может отболтаться от чего угодно. Лучшего начальника у меня по жизни не было.

Хелен, секретарша.

Удивительно, за какие грехи у этой безобидной профессии столько эвфемизмов? На моей памяти Хелен звалась личным ассистентом, исполнительным помощником, координатором проектов и офис-менеджером. Но делала всегда одно и то же. Организовывала начальника. Забывчивость Джефа равна его активности. Думает и передвигается он стремительно. Читает бумаги даже в туалете, облегчаясь у писсуара. Однажды в таком состоянии зазвонил его мобильник. Каким образом Джеф ответил – не знаю, подсмотреть я не решился. Стив, опять-таки за глаза, шутил, что в детстве начальник явно перенёс ADHD.

Такому, понятно, мало одной секретарши. На Джефа горбатились три. Только назывались они по-разному. Хелен – самая интересная. Худая, востроносая дюймовочка лет пятидесяти. В курсе всех офисных сплетен за минуту до их появления. Восхитительно и смело дерзит любому начальству. Помню, на одном корпоративе говорит: «Указявки Джефа надо выполнять с третьего раза. С первого он точно забудет. И со второго может. Вот если в третий раз напомнил, значит, придётся делать». Джеф смеялся громче всех – умный, пёс. Однако кроме Хелен никто с ним такого не позволял.

Секрет этой отваги прост. У Хелен муж банкир и пять домов на элитных окраинах Сиднея. Три сдаются, а в двух они живут. Иногда я думаю: хорошо быть с начальством на равных. А главное, чтобы равенство это выглядело естественно. Хорошо не прогибаться даже внутри себя. Криво усмехаться и рискованно шутить, зная, что в любую секунду можешь послать их вдаль. И захлопнуть дверь ногой. С другой стороны, зачем она вообще работает? Вот. Чтобы демонстрировать наряды, которых много, только обуви сорок пар, где зрителей напасёшься? А в офисе ежедневное дефиле. И тут всё хитро. Если Хелен явилась в бирюзовом платье с оборками – туфли на ней абсолютно в цвет. И маникюр с педикюром, и тени. А если, допустим, в оранжевом с искоркой, то вся, натурально, апельсиновая и блестит.

Раз Хелен подвозила меня в центр, значит, ехала не домой. Я спросил:

– Ужин в ресторане?

– Лучше. В театральной студии.

– Ты ещё и актриса?

– Драматург.

– Ого. Много пьес написала?

– Одну.

– Богатые тоже плачут?

– Что?

– Шутка. Дашь почитать?

– Она м-м… не совсем готова. Не могу закончить.

– Что так?

– Творческий поиск, кризис… Ты не поймёшь. Это тебе не цифирь гонять.

– А. Ну да.

После ухода Джефа Хелен перевели в другой кампус. Или она сама перевелась. При нечастых встречах мы обнимаемся. Зачем – объяснить не могу.

Пол, начальник.

Я помню, как его назначили вторым замом Джефа. Назначение было тихим, а должность – придуманной. Тогда Пола не особенно замечали. Тем более что на службе он появлялся редко. Когда Джеф, подобно старой актрисе, уходил в окончательный раз, всех изводила мысль: кто? Либо Стив (первый зам и редкостный гондон, пакуйте коробки, господа), либо кто-то извне. Тут наверху легонько щёлкнуло, повернулись скрытые механизмы… И начальником стал Пол.

И мы его впервые как следует разглядели. Оказался похож на матёрого ловеласа с оттенком голубизны. Волосы цвета грязного сена – модно торчат. В ухе серьга. Приталенные сорочки расстёгнуты а-ля мафиози, тесные брюки и комично остроносые штиблеты.

Секретарша бывшего шефа – это проблемное наследство. Это как обувь из секонд-хенда – нестарая и размер подходящий. Но. По чужой ноге разношено, не своим пахнет. Короче, Пол берёт в секретари мальчика неясных лет. Мальчик – его зовут Крейг – напоминает самого Пола, уменьшенного размера на два. Брючки в обтяжку, негромкий голос, ускользающий взгляд. Вроде смотрит в глаза, а получается мимо.

Может, они и правда гомики? Но у Пола жена, дочь и якобы любовница. Мой друг Антон сказал бы, что это для маскировки. И оказался бы не прав. Здесь эти ребята в таком почёте, что маскироваться скоро будем мы. С воцарением Пола народу в офисе удвоилось. Причём для всех новеньких изобретены тёплые должности. А народец мутный, ясно только одно – все они знали Пола раньше. Вот, например…

Джанель, старший менеджер чего-то там.

У неё самая фальшивая улыбка в офисе. Настолько фальшивая, что в улыбку эту хочется плюнуть. Я долго сдерживался, затем привык. Тем более что улыбается Джанель постоянно. Кто её выучил этому гадству? Кто натаскал сочувственно заглядывать вам в лицо? И ласково кивать всякому слову? Так ведут себя чудики-психиатры в голливудских комедиях. Ещё она любит декадентские стрижки, костюмы покроя шестидесятых, всяческие заседания и коллективные обеды. И чтобы каждый рассказал о своих трудовых успехах и планах. Я давно заметил – чем туманнее у людей обязанности, тем больше им нравится говорить об успехах и планах.

Но за подножку Стиву я простил ей всё. А дело было так. Джанель объявилась в конторе вслед за Полом. Затем легко пересела в нагретое место второго зама. Слишком легко. Умные головы сделали выводы. И в отпуск ходят вместе, не иначе как тинтель-минтель. Правда, он летит на Гавайи, а она в Европу. Плюс малыш Крейг… хм, неувязка. Может, он их внебрачный сын? Или они всё-таки подруги?

Через два года Пола назначают и.о. проректора. За какие такие доблести – это отдельный риторический вопрос. И.о. на шесть месяцев – а значит, это время нами будет руководить тоже какое-то и.о. В теноре Стива зазвучала победная гнусавость. Однако наверху снова повернулись колёсики, и мы узнаём, что и.о. шефа – упс! – назначена Джанель. Вот тебе и Джанель номер пять!

Я давно привык, что мной командуют профессора и академики. Даже Пол имеет степень. А тут – левая бабенция с натянутым оскалом. Одна радость – Стива бортанули дважды. Мало того, он у неё в подчинении – ха-ха-ха. Столько лет – верой и правдой, от рассвета до заката, без единого отгула. И такой облом.

Стив, главный менеджер чего-то там ещё.

Вообразите сутулую единицу, кол – в мятых брюках, унылой рубашке и галстуке. Получится Стив и его длинный нос. Если бы не редкая смена галстуков, могло бы показаться, что он в офисе живёт. Когда приходит и уходит – неизвестно. Ест, не отрывая глаз от монитора. Испытывать нежность к четырём арифметическим действиям – это перебор. Даже в таком фатальном случае, как Стиви. Вряд ли он мазохист – скорее, обычный придурок. Либо дома тошно человеку. Кстати, версии не исключают одна другую.

И хрен бы с ним, его проблемы, так? А вот и нет. Кабинет его напротив входа. Дверь всегда открыта. Утром коллеги идут мимо, Стив здоровается и – как бы ненароком – бросает взгляд на часы. Вечером та же история.

Иногда говорит:

– Уже домой? Так рано?

– Так я раньше пришёл сегодня, – оправдывается пойманный, – а ты, Стив, как обычно, допоздна?

– Как обычно, – укоризненный вздох, – у меня всегда полно дел.

Меня эти вздохи и косяки, сознаюсь, раздражают. Но если б только они. На любой говорильне Стив подолгу отчитывается о своей титанической работе. За один тембр голоса удавил бы. Джанель радостно кивает, хотя мало что понимает, как и все остальные. Общая идея такая, что без него университету кранты. Что он тут самый важный человек, а мы, значит, груши околачиваем. Иногда говорит:

– У меня столько отгулов, что, если бы их разом взять, ушёл бы на год. Но я и одного не беру. Дела.

Или:

– В других университетах мои обязанности выполняют трое. А здесь – я один.

Ну и мудак, думают все. А Хелен однажды сказала:

– Ещё бы понять, чем ты, собственно, занимаешься.

Раз встречаю даму из соседнего отдела.

– Как вы, – говорит, – с ним общаетесь? По-моему, ваш Стив – идиот.

– Не исключено. А что случилось?

– Заходит вчера к нам в офис, спрашивает: «Ну как вы тут, заняты?» «Очень, – говорим, – заняты». Он сделал морду: «Вы – очень? Вы эти забавы называете работой? Да вы не представляете, что такое заняты». И всё на полном серьёзе. Нет, он больной.

Точно, есть у нашего вечного зама эта милая привычка. Шататься по офису и заглядывать в кабинеты:

– Ну как, – усаживается напротив, – работа идёт?

Я теперь ему не подчиняюсь и могу быть кратким.

– Идёт.

– Над чем трудимся?

– Над разными задачами. А что?

Тут он вспоминает, что больше мне не супервайзер и даёт задний ход:

– Да так, ничего. Просто спросил.

– Ну и вали отсюда, – телепатирую я.

Он слушается.

Голос Стива оживляет в моей памяти непечатные идиоматические конструкции, актуальные в школьные годы. А я-то думал, что совсем их забыл. Он даже «окей» не способен выговорить по-человечески. У него получается «а-кяяй».

Терри, компьютерщик.

Слово «шестерить» я узнал в начальных классах. И впоследствии более-менее удачно избегал этого занятия. Один только случай меня беспокоит. Расскажу, а вдруг станет легче. В аспирантуре мною научно руководила Ольга Павловна, дама блатная и жёсткая. У неё бы табуретка защитилась, везде схвачено насмерть. Ольга Павловна дала мне работу на кафедре (это начало девяностых, время самое голодное). То есть от неё серьёзно зависело моё настоящее и будущее.

Зная это, начальница требовала от меня всяких безвозмездных услуг. Главным образом, подмены себя на лекциях и выгула по Москве иностранных гостей. Шесть раз за казённый счёт я посетил Большой театр. Дважды ездил в Загорск. После визита в Звёздный городок нашу делегацию из трёх англичан, шофёра и меня обсчитал ресторанный халдей. Шельмец отлично понимал, что скандалить при иностранцах я не буду.

И всё бы ничего. Но в какой-то момент я осознал себя таким же примерно халдеем при Ольге Павловне и её заграничных гостях. Друзья и раньше шутили на эту тему, но я отмахивался. Помню, сижу в кабинете – один. Вдруг телефон – она, настроение злобное. Надо срочно ехать в издательство за макетом её книги. То есть это надо было вчера. Как ничего не знал? Ноги в руки – и бегом! По исполнении доложить. Конечно, Ольга Павловна. Никаких проблем, уже еду. До свидания. Вдруг я понимаю, что стою. Навытяжку – в пустом кабинете, и трубкой отдаю честь.

Неприятное открытие. Всё-таки надо тщательней отслеживать себя. Контролировать постоянно, хотя бы внешне. Внутри мы едва ли изменимся. Полжизни в стране рабов, стране господ отменить нельзя. Здесь жополизов действительно мало, почти нет. И усердия, энтузиазма не замечал в самом процессе. Пока не встретил Терри.

Но вот занятный парадокс. Если в нашем офисе и есть незаменимый человек, так это он – Терри. Уволься он завтра – проблем возникнет больше, чем в случае пропажи всего начальства. А хорошо бы им пропасть куда-нибудь на месяцок. Терри изобрёл множество хитроумных компьютерных полезностей. Естественно, как они устроены, знает только он. Весной купили новый аналитический пакет IBM. Толком не доведённый, работает через задницу, как всё у плохишей Билла Гейтса. Терри его наладил так, что мальчиши долго чесали репы. Все боялись, что они его переманят. А им такие умники без надобности. Тогда ведь, по сравнению, они-то сами кто?

Не понимаю, зачем Терри лебезит перед начальством так, что стыдно делается мне. Бегает советоваться о всякой мелочи, лепечет, розовеет. Мнётся на пороге, будто школьник. Ежедневно пишет доклад о сделанной работе. Использует такие обороты, как: «всего за два часа мне удалось…», «было трудно, но я сумел…». А также: «итог моих усилий превзошёл ожидания».

Он любит нервно шутить об увольнениях и сокращениях. Я в этих шутках чувствую страх. Почему он боится? Ежу ясно, что при самом худшем раскладе Терри уволят последним.

Но чашка кофе в три пополудни меня добила. Приметил я это не сразу. Мало ли народа болтается с чашками по офису. В основном пьём растворимый, без суеты. А Терри приволок навороченную машину. Действуя, она испускает такой аромат, что пить кофе уже не обязательно.

Однажды замечаю, как Терри с лакейским видом и чашечкой на блюдце заходит к Джефу. А выходит без неё. Потом увидел ещё раз. Присмотрелся, а это ежедневный ритуал! Помню, работали у Джефа в кабинете. Он диктовал мне что-то, взгромоздив ноги на стол. Аккуратный стук, вплывает Терри с чашечкой.

– Твой кофе, Джеф.

И ставит её рядом с руководящим ботинком.

– Спасибо, мой мальчик, – говорит начальник, не отрывая глаз от бумаг.

А на поверхности кофе – сердечко.

Недавно я окликнул Джефа в супермаркете. Бывший начальник обрадовался. Сели в кафешке, заказали вина, поговорили. Когда я упомянул Терри, Джеф криво усмехнулся, обронив: «забавный малый». И больше ничего не сказал.

Пол и Джанель ходят за кофием в буфет, а Стиви вообще не употребляет. Здоровье бережёт, надеется хоть когда-нибудь побыть директором. Так что кофейные услуги оказывать некому. Что добавить о Терри? Упитанный, лысый, часто краснеет. Интересно, что лысина краснеет первой. Щёки – самая заметная часть лица.

Остальные.

И ещё мы. Человек двадцать невидимых тружеников мыша и экрана. Утром мы общаемся. Говорим:

– Хай. Как дела?

– Хорошо. Как сам?

– Неплохо.

Вечером говорим:

– Бай.

– Бай. Увидимся завтра.

В офисе есть люди, которым я за шесть лет не сказал ничего, кроме «хая» и «бая». Думаю, это всех устраивает. Кое-какие имена вспоминаю не сразу, мягко говоря. Особенно – у лиц индийской национальности. Число их за последнее время явно увеличилось. От ноля до пяти-семи. Это Джанель заигралась в народную принцессу. Фамилии у ребят – вообще не подходи. Забор с колючей проволокой и током, например Suriyarachchi. А имена сократили до более пристойных: Читра, Шрини, Сафи… Ещё бы угадать, кто перед тобой – Читра, Шрини или Сафи.

Нет, лучше не гадать, всё равно ошибёшься. Лучше просто: «хай-бай-как дела». Иногда одному и тому же человеку по три раза в день. Потому что забываешь, когда ты его видел: сегодня или вчера. Или месяц назад. Дни и лица одинаковые, как пустые товарные вагоны. А ведь это моя жизнь уходит порожняком.

Была у нас такая Розмари, одна из секретарш Джефа. Тихая офисная мышка: старомодные очки, бесформенные платья. А потом как-то узнаю – собирают ей деньги… на венок.

– Это как понять? – спрашиваю.

– Чего тут непонятного? Умерла от рака. Завтра отпевание. Ты идёшь?

– Да как же так? Я её на прошлой неделе видел…

– Ты уверен, что не в прошлом месяце? Она давно болела, вообще-то.

Вот тебе на. Зато дела всегда были «хорошо». Ну что, похоронили Розмари. Устроили поминки, людей собралось много. Она давно в нашем здании работала. А я на поминки чуток опоздал. Иду и сомневаюсь: удобно ли входить? Там сейчас прощальные речи, скорбные лица. На подходе слышу галдёж. Народ, собравшись кучками, активно жуёт и беседует. Не об усопшей, нет. О погоде и футболе, как раз чемпионат мира шёл.

Я задумался: а ведь со мной получится так же. Не появлюсь в офисе неделю, другую, месяц. Большинство сослуживцев не заметит. А потом будут собирать на меня деньги и лопать бутерброды. Не хочу я их денег. Надо оставить письмо, чтобы не собирали.

Индонезия плюс

Знаменитых драконов с острова Комодо мы так и не увидели. На утренние экскурсии мест не хватило, а после обеда у меня сиеста. Кроме того, надо ли час таскаться по джунглям в самое пекло…

– …чтобы увидеть торчащий из-за пальмы хвост? – сказал я жене.

– Почему хвост?

– Потому что у них тоже сиеста. В такую жару все здоровые и сытые организмы… а-а-а-э, – я зевнул.

– Может, всё-таки поедем. Я так давно хотела… Какой ты мелкий эгоист!

Если моей жене в чём-то отказать, сразу выясняется, что именно этого она хотела с детских лет.

– Ну, поезжай одна.

– Очень умно. А если меня там похитят? Убьют? Изнасилуют?

– Сомневаюсь, что это будет в таком порядке. И потом кто изнасилует – драконы?

– Аборигены!

– Легче поверить, что это сделают драконы, – пробормотал я, засыпая. – Ну, кричи, если что. Я приплыву.

– Ты же не умеешь плавать.

– Да? Тем более. Давай-ка лезь ко мне под бочок. И кондишен сделай посильнее.

Последние слова ударились о захлопнутую дверь.

Я проснулся, умылся. Глянул в сомнениях на минибар. Потом ещё раз. Лифт в стиле ампир вознёс меня на открытую палубу. Я окунулся в плотный зной. Испытал ощущения пирога в духовке. Остров Комодо напоминал умело отфотошопенный снимок. Складчатые холмы в оттенках зелёного казались мягкими, будто кто-то накрыл их гигантским вельветовым халатом. Над холмами зависли комкастые подушки облаков. Внизу примостилась деревня: узкие лодки, хижины на сваях. Вода слепила, как фольга. Возвращаться в каюту за тёмными очками не хотелось. Потрогав нос, я убедился, что очки на месте.

Малочисленные туристы изнывали в шезлонгах. Другие мучили фото и видео технику. Ногастая шатенка, опасно перегнувшись за борт, выцеливала что-то тяжёлым, словно гиря, кэноном. Я залюбовался аккуратной, обтянутой шортами попой. «Симпатяга… – думал я, – и ведь какой-то охламон живёт с ней. Спит, трогает, целует каждый день».

Уступая соблазну, я бесшумно приблизился, изготовил ладонь.

– Не вздумай, – твёрдо сказала жена (она меня чувствует спиной). – Люди кругом.

– А так? – я протиснул руку в задний карман и легонько ущипнул.

– Отстань немедленно.

– Не отстану, пока не скажешь «ой».

– Ой. Вон смотри, к нам местные приплыли.

Далеко внизу белели три лодки. Темнокожие худые люди в цветных рубахах что-то кричали из них. Я разобрал «сувенир» и «мани». Туристы с нижней палубы махали в ответ. Сочетание белого, чёрного и цветного на искристо-зелёном манило палубных фотографов. Там и сям раздавалось «кржжик», «кржжик»…

– Подростки, что ли? – спросил я жену. – Дай посмотреть.

Набросив на шею ремень кэнона, я навёл резкость. И увидел в руках туземцев чёрные фигурки ящериц или змей. Или – скорее всего – местных драконов. Возраста островитян я не понял. Не помогла даже японская линза (цену забыть!). Интервал от пятнадцати до восьмидесяти. Один выглядел тинейджером, у которого, по недоразумению, отросла седая борода. И ещё я не понял, как они собираются торговать. Даже если кто-то захочет купить их «сувенир». Мне стало грустно. Я сказал жене:

– Может, пойдём в бар, а? Выпьем чего-нибудь освежающего.

– Типа двойной водки? – в ответе звучал сарказм.

– Зачем сразу водки? Можно взять бренди. Хотя оно дороже.

– Он.

– Что?

– Не пойду.

– Почему?

– Потому. Они тебя издалека узнают и наливают двойной «Смирнов». И улыбаются, подлецы. Меня от их улыбочек тошнит. И здесь успел прославиться. Алкаш несчастный.

Видимо, она всё ещё сердилась из-за драконов. Я хотел произнести какую-нибудь бяку, но силы вдруг оставили меня. С женой хорошо ругаться в кондиционированном помещении. Допустим, в прохладном баре. На сорокаградусной жаре это дохлый номер.

– Против слова «несчастный» решительно возражаю, – сказал я. – А халдеи… Знаешь, это у них фишка такая рабочая. Узнавание клиента. Профессион де фуа.

– Оставь свой трёп. Неси мне шампанского за столик, а сам пей что хочешь.

Устроившись у окна, мы наблюдали возвращение последних экскурсантов. Их доставляли на борт спасательные шлюпки, похожие на батискафы. Навстречу двинулись лодки туземцев. Безо всякого желания я переместился в одну из них. В скучный, нищий быт рыбацкой деревни. В неизменность лиц, зноя, вони, изнурительной работы, средневековых удобств типа дырки в полу. А шансов выбраться из этого дерьма – ноль.

И три раза в год приходит белый корабль.

Иной, недоступный мир, где смех, чистота и холодные коктейли. Туда нельзя попасть, но можно хотя бы рассмотреть его вблизи. Вот зачем они плывут. Не торговать – смотреть.

В сумерках, когда небо становится фиолетовым, а облака тянутся вдоль горизонта мохнатым зверьём, корабль исчезает. Уходит другая жизнь, стихает музыка, теряются в бездне огни. Кто-то уезжает. Другие остаются. Я был по обе стороны этой воды. Их чувства мне знакомы. Вернее, это уже давно одно чувство, только понять его я не могу.

Предпоследний раз я испытал его в России, зимой 2003-го. После долгих лет эмиграции родина казалась нам чужой и страшной. Неприятности начались сразу – на таможне. Невыспавшаяся садистка в униформе выбрала жертвами дня именно нас. Лица её не помню – что-то мелкое, острое. Нам приказали снять очки. Потом надеть очки. Отойти подальше. Вернуться.

– Всё равно не похожа, – сказала униформа моей жене. – Девушка, это не вы на фотографии.

– А так? – Марина зубасто улыбнулась.

– Чемодан откройте.

Затем таможенница брезгливо перебирала наши вещи. Не забывая спрашивать всякие глупости. Например, кто укладывал чемодан? Употребляем ли мы наркотики? Зачем эмигрировали? (Чтобы долго не видеть таких, как ты, идиотка.)

Я нетерпеливо ждал, когда отыщется пакет моих грязных носков. Воспринимал ситуацию без драматизма. Тёплый приём отечества не застал меня врасплох. В самолёте я трижды заказывал виски и успел морально подготовиться.

А вот за жену я беспокоился. У неё на хамство скверная реакция. Вполне может сказать, что наркотики забыла дома, а танк в гараже. Помню, в Афинах нас долго валандали любопытные греки. Куда-откуда-почему? Где собираетесь остановиться? К нам вообще часто пристают, особенно к Марине. Приятно мучить красивую женщину на законных основаниях. Спрашивают её:

– Тут написано, род занятий – исследователь. В какой области исследования?

– В области химии, – говорит жена. (Я понял, что её накрыло.)

– А точнее?

– Синтез изотопов полония.

Греки не поняли шутку. Точнее, поняли в обратном смысле. Трясли до последних шнурков. А это даже не Греция, – телепатирую ей, – молчи и кивай. И всё обойдётся.

Обошлось. Позже знающие люди объяснили мне, что у нас банально вымогали деньги. А мы, лопухи, не поняли. Допустим, но как прикажете совать? Ведь полно же народа.

В такси мы честно шарили по сиденьям, искали ремни безопасности.

– Извините, а как тут у вас пристегнуться? – не выдержала Марина.

– А никак, – весело откликнулся таксист, – да вы не переживайте, ехать быстро всё равно нельзя. Дорога на букву хэ – заносы, гололёд… – он свернул на трассу и выжал стольник. – Но… где чисто, можно и прибавить.

Стрелка двинулась к отметке сто двадцать. Белые змейки на стекле понеслись горизонтально.

– Мы, вообще-то, не спешим, – сказал я.

Таксист включил радио. Салон заполнил бойкий рэп на новогоднюю тему. Мне понравилось. Спрашиваю:

– Это кто поёт?

Он глянул так, будто я интересуюсь его полом.

– «Дискотека Авария».

– А, – говорю, – ну да.

В день нашего прилёта случился тридцатиградусный мороз. Сразу выяснилось, что одеты мы неподходяще. Кожаные пальто твердели за секунды так, что могли отломиться рукава. Родственники выдали нам какие-то древние зипуны из кладовок. Зять одолжил валенки и старую менингитку. Она закрывала мне уши и глаза. Никакого юмора, просто у него голова большая. Жене досталась тёщина шаль.

Одевшись такими чучелами, мы ходили по дворам юности и навещали знакомых. Ноги застревали в снегу, лица ошкуривала вьюга. Встречные подозрительно оглядывали нас. А я смотрел на них и думал. О том, что в тёщиной квартире лежат два синих паспорта и обратные билеты. От этой мысли хотелось немедленно бежать туда – проверить. Убедиться, что билеты на месте, а не исчезли, как в моих ночных кошмарах. И через три недели мы взаправду улетим домой. В безмятежный край умытых газонов и цветов, не помнящих времени года. Мы улетим, а эти несчастные останутся.

Я не чувствовал радости или жалости к ним. Скорее – невкусный коктейль из тревоги и досады. Ведь каждый из них был чуточку мной. Вернее, я был немного ими. Эту разодранность я узнал много лет назад, провожая друзей в Шереметьеве-2. Я одновременно улетал и оставался. Я понял: эта страна – как вредная привычка. Её можно бросить на время или даже насовсем. Но полностью избавиться, забыть – нельзя. Не помогут её хамство, жлобство, грязные подъезды и бездомные коты.

Количество уличных друзей человека шокировало нас. Как-то зашли в банк по делам и увидели тяжёлую сцену. Небольшой меховой кот старался проскользнуть в дверь. Вблизи оказалось, что это не толстый мех, а шубка его обросла инеем. К несчастью, сразу на входе был обменный пункт. Охранник ловил беднягу и выбрасывал на холод. Чем не занятие для взрослого мужика?

– Дали бы погреться, – сказала ему Марина, – ведь замёрзнет на улице!

– Убежит в здание, и хрен потом его отловишь, – ответил мужик. – Оно мне надо? Если такая сердобольная, забирай домой.

У мамы две кошки. У тёщи аллергия. Делать нечего, погладили, отломили сыра (мы из гастронома шли). Кот вздохнул и начал есть.

Перед Новым годом заскочил я в минимаркет купить вкусноты к ужину. Очередь – пять человек, встал. Тут звякает дверь. И заходят два конкретных пацана. Ряхи мясные, глаза пьяные, наглые. Сразу командуют:

– Эй, девушка! Нам литр водки самой лучшей, блок «Мальборо» и пива. У тебя «Балтика» есть номер семь?

– Есть.

– Десять бутылок. И поживей – мы торопимся!

Продавщица засуетилась. Очередь съёжилась, молчит. И я молчу, а что тут скажешь? Это наша родина, сынок.

Через день пошли с Мариной на каток. Захотелось покататься, вспомнить молодость. Мы оба в детстве хорошо катались. В прокате коньков нам заявляют:

– Паспорта.

– Что?

– Паспорта оставляем в залог.

Мы давно забыли, что в этом государстве без аусвайса ни шагу.

– Возьмите, – говорим, – деньги. Хоть двойной тариф.

– Не положено.

Ушли ни с чем. Гадали, как бы служители восприняли наши географические новости, если бы мы сдуру дали им паспорта.

Нет, были в этой поездке и хорошие моменты. Тёплые моменты. Встречи с друзьями, застолья, гитара, нетрезвые объятия… Друзья мои почти не изменились. Отрастили животы, купили новые зубы. Расспрашивали в основном о ценах: на машины, квартиры, дома, а также на еду, алкоголь и сигареты. Но более всего интересовались моей зарплатой. И сколько это будет в американских долларах. Затем следовал радостный вывод – что они тут имеют намного больше. И не фига было ехать в такую даль. Проставляться, однако, заставили меня. Никто из богатеев в долю не вошёл.

– Ты у нас сегодня вроде именинника, – пояснил Юденич.

– Тогда где подарки?

– Как где? А мы?!

Один Ваня принёс «Хеннесси» и банку икры. Он пустым в гости не ходит.

Самым романтичным оказался Миша Захаров.

– Колись, хоть одну негритянку трахнул? – спросил пьяненький Миша.

– При чём тут негритянки?

– Ну, эту, блин, как её… метиску!

– Он хочет сказать майорку, – вставил Юденич.

– Точно!

– Нет.

– Нет??

– Нет.

– Ну, ты болван. Это ж самое главное! Ладно, щас мы это исправим. Я щас кое-куда позвоню, и через двадцать минут здесь будет негритянка. Или две. Всё по теме, чёрные, как грязь, без обмана.

– Оставь, Миш, не дури, – сказал я.

– Не ссы, это бесплатно. У меня там неограниченный кредит. И с медициной у них порядок… – он достал мобильник.

– Не, – я обнял его за плечи, – ты мне больше нравишься, противный.

Начали гулять у Юденича, затем двинулись к Юре Евсейкину. Юра заманил на леща, жаренного в сметане. Возвращались с Эдиком ночью в тёмной маршрутке. Мой лучший школьный друг был странно задумчив и тих. Наверное, понимал, что больше мы не увидимся. Или просто заснул.

«Клик-клик-клик». Это Марина щёлкает пальцами у меня перед носом.

– Опять я с воздухом разговариваю?

– Нет, я отлично тебя слышал.

– И что я сказала?

– Что сзади болтают о последней экскурсии. И драконов прекрасно видели, – я обернулся. – Когда ты успела овладеть итальянским?

– Пока ты забывал русский. Сзади – это за мной, а не за тобой.

– А, вон те… И что они говорят?

– Что драконы были как на ладони.

Тут я внезапно пожалел, что мы не съездили на остров. Какая глупость! Когда ещё здесь будем.

– Ну… что же, хороший повод вернуться, – сказал я.

– Это не спасёт тебя от наказания. За свой оголтелый эгоизм ты… – Марина выдержала паузу.

Я с горечью вспомнил ценники местного ювелирного бутика.

– За свой эгоизм ты… Принесёшь мне десерт. Да. Сегодня я ем десерт – яблочный торт. С мороженым.

По дороге за десертом я, кажется, улыбался. Несколько встречных удивлённо сказали «хелло».

* * *

Следующим утром мы достигли Бали. Выбранная экскурсия обещала «реальный Бали – без туристического лоска». Отлично – солнечных зонтов и пальм мы видели навалом. Можно сказать, под ними живём. Нас долго везли посёлком городского типа. Точнее, городом поселкового – местами неопрятным и ветхим. Тротуары и пешеходы отсутствовали. Большинство жителей передвигалось на мопедах, создавая избыток треска, пыли и бензиновой вони. Правил движения я не заметил. На узкой дороге это требовало от нашего водителя большой ловкости. А от пассажиров – цепкости.

Гид тем временем истязал нас квазианглийским. Я понял только одно, что вон тот белый дом на холме – это резиденция консула или губернатора. Остальные дома выглядели как более-менее устойчивые сараи. Мне неловко говорить это, но они выглядели именно так. Двухэтажные, оба этажа открыты на улицу. На первом – магазинчики, гаражи, кустарные лавки. Второй – жилой: я разглядел сидящих и полулежащих людей. Тут же, под кронами пальм, резвились обезьяны.

Наконец показался Водный дворец – главная цель экскурсии. Дворец мне сразу понравился – тихое, нетуристическое место. Половина автобуса осталась слушать гида, другая разбрелась по территории. Мы ушли дальше всех – с прекрасным надо общаться без лишних звуков и тел. Какая, собственно, разница, кто построил дворец, когда и зачем? Я лучше них это придумаю. Тут было озеро или пруд размером где-то с два футбольных поля. Лотосы, кувшинки, они и сейчас здесь. Мокрый, густой запах цветов, подгнившей стоячей воды. Фрагменты джунглей, рисовые поля до горизонта и одинокая, будто нарисованная гора.

Затем владельцу надоело молиться на берегу. Кайфее же прямо на воде. Над озером повисли изящные каменные мостки. Выросли многорукие статуи, замурчали фонтаны. В перекрестиях мостков возникли фигурные беседки с загнутыми по-восточному крышами. В каждой сидит золотой Будда, а в центральной, самой большой, – трое. Причём как-то сразу видно, что это не музей. Что люди здесь действительно отправляют свои, так сказать, религиозные нужды.

Размышляя об этом и беседуя, мы едва не упустили время отъезда. А так не хотелось спешить… Вдобавок обоим приспичило в туалет. И этот туалет меня сразил. Настолько, что я сомневаюсь, правда ли видел его. Вообще, меня непросто удивить. Ладно. Значит, там из стены выдавались две бетонные… ёмкости кубической формы. Одна чуть повыше другой, заполнены водой на треть. В обе по стене текли ручейки. И всё. Нет, ещё запах. Бумага, кран, мыло отсутствовали. Логика подсказала, что мочиться следует в низкую. Но как мыть руки? Неужто опускать… вот туда? Нет, обойдусь. Застёгиваюсь и думаю: а что, если надо по-большому? Как, например, смывать? А если нескольким сразу?

Жена туда зашла и сразу вышла. Терпела, бедная, до каюты.

* * *

Незадолго до рассвета в мой сон проник какой-то шум. Затем он распался на тяжёлый лязг, стук неведомых механизмов и пароходные гудки. Мы вышли на балкон и увидели порт Семаранг. Силуэты погрузочных машин напоминали гигантских комаров. Светало, но в порту ещё горели огни. Он выглядел нарядным и живым. Акватория кишела судами разных форм и величин. Наш корабль осторожно парковался, то есть швартовался, стараясь никого не задавить. Слева бесшумно выплыл трёхпалубный паром, набитый людьми. Они глазели на нас снизу вверх. Тут я вспомнил, что на мне застиранные спальные трусы и быстро удалился.

На выходе из порта нашу группу окружила толпа ангелоподобных детей в ярких фольклорных костюмчиках. Они смотрелись как артисты. Трое женщин стояли поодаль. Дети тянули нам открытки с видами Индонезии, повторяя «доллар» и «сувенир». Я сунулся в карман и вспомнил, что бумажника там нет. Экскурсантам настойчиво советовали оставить деньги на борту и с местными в контакты не вступать. До сих пор неприятно, как эти дети смотрели. Глаза будто чёрные камешки. А мы им ничего не дали.

Но уже торопили к автобусу. Нас ждала «Паровозная экскурсия: деревни и плантации. Исторические поселения Амбарава и Тунтанг, а также музей локомотивов». Города мы не видели. Заехали в два новых храма: белые пилястры, червлёные крыши, статуи, избыток позолоты. Всё это стало чуть надоедать. Автобус остановился на холме. К железной дороге мы спускались пешком. Вдруг пошёл дождь, тёплый и редкий, будто сверху неплотно закрыли душ. Японцы мигом завернулись в целлофан, остальные получили удовольствие.

Состав из паровоза и трёх вагонов напоминал музейный экспонат. Когда-то он возил рабочих на поля и стройки. Мы заняли жёсткие деревянные сиденья. Сдвинули вниз упрямые окна. Паровоз оглушительно взвизгнул – туристы подпрыгнули. Затем ещё и ещё раз. После четвёртого визга кашлянул ядовитым дымом и, наконец, тронулся.

Мимо двинулся хаос тропического леса. Сырые ветки полезли в окна. Хрипло, словно пьяные бомжи, заорали попугаи. Затем джунгли отстали, появились неказистые хатки, изгороди, бельё на верёвках. Редкие дома побогаче, окрашенные в смелые цвета вроде малинового с зелёным. И снова лес, а за ним опять шлагбаумы, хижины, собаки, пацаны на великах, куры, огороды, штакетники, бельё. Женщины с детьми на руках и подле. Щелчки и вспышки в темноте вагона. Группа подростков, один неприлично вытянул средний палец. Бабушка, морщинистая, как сухофрукт, чуть подняв руку, улыбается.

Незаметно деревни сменились зеркальной мозаикой рисовых полей, гаражами, мопедами, косяками лодок. В полях, залитых водой, густо торчали шесты. Кое-где трудились люди в конических панамах. Возились в лодках, толкали перед собой нечто похожее на мини-комбайны. Жена сфотографировала одного из них. Человек, стоя по колено в воде, обернулся к поезду и махнул рукой.

В каюте мы увеличили снимок. Оказалось, что крестьянин широко улыбается, притом зубов у него спереди два или три. Я снова задумался о ненужном. О том, например, что вот кто-то работает на солнцепёке, по колено в грязной жиже. И ничего, доволен. А я сижу в прохладном офисе и ною от усталости. И зубы мои все на месте, даже которых не видно (цену не вспоминать!). Однако я не улыбаюсь этими зубами кому попало. Только жене и зеркалу, вроде бы это психотерапевтично. Зайду утром в ванную, оскалюсь и говорю: «Ну что, морда? Будем жить дальше?»

Зачем он улыбается бездельникам-туристам? Чему радуется? Я тоскую, а он, понимаешь, радуется. Чему в его жизни вообще можно радоваться? Или он прав, и надо улыбаться всем подряд? Легко сказать. Например, когда я вижу двадцатилетних сопляков на шикарной яхте, меня вовсе не тянет им улыбаться. А тянет, напротив, шмальнуть в них из гранатомёта. Потом закурить и сказать: «Да… Высоко нынче яхты летают». Господи, о чём я думаю? Нет, хватит таких экскурсий. Лучше с туристическим лоском. А то мысли приходят неудобные, даже вредные. Заскочит в голову, и хрен её потом отловишь, как мужик того Васятку. Оно мне надо? Ладно хоть выручил Сингапур, где мы покинули корабль и жили четыре дня. Потому что это город без контрастов: там везде хорошо. Но о нём – другая песня.

Развод по-сингапурски

История о том, как двух не очень молодых и не самых глупых людей развели. Как лохов ушастых. Дело было в Сингапуре – городе будущего. Где обнимаются японская цивилизация, швейцарская чистота и немецкий порядок. Плюс лето круглый год и внятный английский язык. Если человечество когда-нибудь поумнеет, в чём есть большие сомнения, но вдруг, то на всей земле устроят полный Сингапур. Иначе и умнеть ни к чему.

В Сингапуре вы не увидите граффити, хоть обыщитесь. Трудно найти бычок на тротуаре. Невозможно встретить бездомную собаку или человека. Здесь нет мордатых полицейских с дубинками и тоской в глазах. Говорят, вся полиция носит штатское. Дважды я видел людей, перебегающих улицу на красный свет. И оба раза это были местные. Гости, напуганные штрафами, покорно ждут зелёный.

Высотками теперь никого не удивишь. Однако Сингапуру это удаётся. Подобные изыски урбанизма встречаются только здесь и в Эмиратах. В Сингапуре нет земельных угодий и природных ресурсов, даже воду качают из Малайзии. Ещё нет коррупции, преступности и детской смертности. А также – свободной прессы, хотя жителей это мало беспокоит. Больше волнует рекордная плотность населения и стоимость жизни. Цены атомные, а они всё едут и едут. А город, между прочим, не резиновый.

Но – к делу. Тёплым сингапурским утром (хотя иных утр здесь не бывает) один турист вышел из гостиницы пройтись. С женой. Возраста он был такого, о котором принято молчать. Возраст, как вес, тоже бывает неприличным. Звали туриста… м-м-м… Валентин Петрович. Ладно, хватит валять дурака, козе понятно, что это был я.

Что мы обычно делаем в незнакомом городе? Ходим пешком. Чужой город лучше осваивать ногами. Разглядывать его из машины – это как листать фотоальбом в гостях. Картинок много, а впечатлений ноль, одна досада. В туристическом автобусе вас доконает магнитофонная болтовня гида. Взвинченный, рекламный голос, будто человека дёргают за яйца. Когда он заткнётся и вы блаженно расслабитесь, грянет национальная музыка. О подземке я вовсе молчу.

Мы даже Бангкок исходили пешком, хотя в гостинице нас сильно отговаривали. И правильно делали. Этот сити не для прогулок, но и мы люди упрямые.

Ещё в каждом городе мы оставляем незавершённый интерес. Создавая таким образом повод вернуться. Мы делаем это не специально, так получается. Например, в Париже мы не слазили на Эйфелеву башню. Шли от вокзала по набережной, с заходом во все положенные места. И у башни оказались только к вечеру. Видим, очередь часа на два. А у нас через три – поезд.

Я тогда расстроился, как маленький. Посему несколько лет спустя опять заехали в город любви. Кстати, особой любви – допустим, хозяев к туристам – мы там не ощутили. Любой язык, кроме беглого французского, воспринимается как попытка оскорбления. При этом вымогают чаевые, надо думать, за то, что не съездили вам по морде. Но башню мы всё-таки покорили. Я незаметно сверху плюнул. Давно мечтал.

А в Риме не увидели Сикстинскую Мадонну: опоздали. В музеи Ватикана пускают до обеда. В следующий раз поселились за квартал от Ватикана. И с утра – туда. Ищем час, другой – нет Сикстинской Мадонны. Сикстинская капелла есть, а Мадонны нет. Что за ерунда? И спросить невозможно, охрана по-английски не каписко, либо мы не то говорим. С отчаяния перешли на латынь – так они её знают хуже нас. Рядом, на улице Примирения, книжный магазин. Альбомы по искусству за стеклом. Продавец оказался смышлёный, достаёт, усмехаясь, «Шедевры Дрезденской галереи». Эта? Эта.

В Сингапуре мы успели всё. Включая такие излишества, как заповедник бабочек, шопинг и купание в Индийском океане. Но в первый день, как обычно, гуляли по центру и к полудню нагуляли аппетит. Район, где мы это осознали, называется Лодочный Причал. Только вместо лодок здесь чалятся рестораны. Они не смотрятся шикарно или пафосно. То есть подходяще. И дождик вовремя пошёл.

Внутри тихо – никого. Стиль выдержанного уюта. Чуть вращаются китайские фонарики. Минуту спустя вошла парочка. Их усадили поодаль, тоже с открытым видом на реку. Я ещё подумал: ага, нас раньше обслужат.

Заказали вино, листаем меню. Читаем, как завещано, слева направо. Но и цены мазнул взглядом: $25–35 за блюдо, терпимо. Тётушка (по виду хозяйка, не официантка) принесла вино. Затем кладёт перед нами что-то вроде добавочного меню. Список из нескольких блюд. И говорит, кланяясь:

– Спешл.

И жене повторяет:

– Спешл.

Ну, что такое «спешл», мы как-нибудь знаем. Это скидка. Дешевле, значит, чем обычно. Не успел я вчитаться, хозяйка подсказывает:

– Возьмите лобстера с овощами на пару. Фантастический вкус.

Я не особый поклонник лобстера. Жёсткий бывает, и мясо из панциря не выдерешь. Но уж очень ласково советуют. Тем более спешл.

– Мягкий? – спрашиваю.

– Нежнейший.

– Очищенный?

– Разумеется!

– Окей.

– А вам тоже лобстера?

– Нет, – говорит жена, – мне рыбу.

– Тогда вот – розовая форель. Объедение. Такую вам нигде не подадут.

И откланялась. Вдруг я понял, что даже не глянул на цены. И сразу вспомнил, что цен-то не было. По уму бы окликнуть тётушку, да спросить, недалеко ушла. Но тут уж, знаете, самолюбие. Богатые туристы, млин.

К половине второго бокала несут заказ. Мой лобстер на деревянном подносе в форме ладьи. Действительно очищенный, разложен в анатомическом порядке. Вокруг свита – разноцветные овощи и зелень. А у жены цельная рыбина. Розовая, аж светится изнутри. И к ней набор вилочек, поскольку рыба с костями в большом ассортименте. Но жена с ней легко управилась, оставив на блюде аккуратный скелетик. Когда я спрашиваю, где она научилась этому проворству, жена темнит. Говорит, например, что в прошлой жизни была виконтессой английского двора. А я, значит, был деревенский валенок. Ложку держу строго в правой, ем так и первое, и второе. И сухофрукты из компота. А в левой – батон (шутка).

Лобстер вкусом напоминал курицу. Или крабовые палочки. Белое мясо неясного происхождения, впрочем довольно аппетитное.

Когда я увидел счёт – $325, то на миг поверил, что это галлюцинация. Ошибка, которая сейчас разъяснится. Секунд пять тупо глядел на цифры. Цифры не изменились. Лобстер – $170, рыба – $112 и шардоне – $43. Нашими около трёхсот, полтора дня моей работы. Хотел уточнить, но сочувственное лицо тётушки резко охладило. Так врач смотрит на больного, огласив диагноз. Вот же фраер, млядь! Ладно, за фраерство надо платить. Я молча достал кредитку.

Минуя парочку, вошедшую за нами, я заметил, что оба едят лобстеров. И мне сделалось легче.

Постскриптумы.

1. Недавно я рассказал эту историю знакомому, долго жившему в Сингапуре. Посмеявшись, знакомый объяснил, что Лодочный Причал – всем известное место разводилова туристов, у которых денег больше, чем мозгов.

2. Я глянул в мультитране слово «special». Второе его, ресторанное, значение – фирменное блюдо. Видимо, хозяйка знала оба.

3. Мы вовсе не обиделись на город Сингапур. Более того, когда вернёмся (хорошо бы насовсем), я обязательно приглашу жену в тот самый ресторан. И закажу лобстера и розовую форель. Почему – не спрашивайте. Я всё равно не знаю.

Фрагменты

Говорят, люди не помнят своей жизни от рождения до четырёх лет. Статистическое большинство не помнит. Но есть и меньшинство. Несколько моих знакомых утверждают, что помнят всё – от нуля и даже раньше. Описать только затрудняются. Другие, напротив, легко забывают вчерашний день. Я им порой завидую. Моя двоюродная тётя лет семь так жила – вспоминала исключительно что хотела. Вообще, хорошо бы изобрести машинку, стирающую из памяти всякое дерьмо. А приятные моменты чтоб наоборот – дублировать. Например, тисканье девочек в тёмном подъезде, классе примерно в шестом.

Я помню три фрагмента своего малолетства. Первый: меня на салазках везут в детсад. Зима, мороз, раннее скрипучее утро. Вернее, ночь, светятся редкие окна. Сугробы выше меня ростом. Я замотан в тёплые одежды до неподвижности. Снег неумолимо хрумстит под мамиными валенками. Всякий шаг – приближение к садику, куда ужасно неохота. Там шумные незнакомые дети, угрюмые воспитатели, кислая запеканка. И варёный лук в супе. И ещё от тебя постоянно чего-то хотят.

Следующая картинка. Я сильно заболел: жар и ангина – ура. В горле острый камень, значит, можно не есть. А главное – не идти в садик. И ещё – баба Лера приехала! Бабушка жила в деревне, в трёх часах езды от нас. И когда я болел, вызывалась срочной телеграммой. Я мечтал, чтоб она поселилась у нас насовсем. Но они с мамой не слишком ладили.

Бабушка знала секрет моей кормёжки – гречневая каша с маслом. Всё остальное в меня пихали силком и без успеха. Вижу, как она несёт мне в постель миску тёплой гречневой кашки. Я ем чайной ложечкой, горло саднит. Но как же это вкусно! После – чай с душицей и земляничным листом. А потом баба Лера кладёт мне на голову сухую ладонь и поёт колыбельные – все на один мотив. Особенно мне нравилась «Котя, котенька, коток». Делалось уютно и сонно.

Когда бабу Леру хоронили, родственники по очереди целовали её в лоб. Вернее, целовали бумажный ободок на голове. Мне хотелось уклониться, трудно было даже смотреть на бабушку. Тут меня посетила дикая идея. Вместо целования положить ей руку на лоб, как она мне в детстве. И спеть «Котю, котеньку». Вот бы родня ошалела. Я не посмел нарушить ритуал. От бабушки пахло нехорошо – чужим. Будто нечто кое-как напялило её маску. Именно этого я боялся.

Третий эпизод. Отец перед сном читает мне книжку про Незнайку. Текст не везде понятен, однако мне нравится слушать. Я не задаю вопросов. Но вот он закрывает книгу.

– Всё, давай-ка спать.

– Пап, ну ещё…

– Ну, хорошо.

И он читает ещё, стараясь не показывать усталости. Отец часто работал допоздна. Авиационные двигатели испытывали круглосуточно. И он в этих испытаниях что-то там контролировал.

Наконец он сдаётся, и тогда я отбираю книгу.

– Я буду читать сам!

– Читай, – улыбается отец.

Затем я, полусонно таращась в страницы, листаю книгу, изображаю чтение. Уверен, что родители подглядывали за мной. Я слышал тихие разговоры и смех за дверью. Может, поэтому рано выучился читать.

Я думаю: отчего именно эти фрагменты сохранила моя память? Они всё меньше кажутся мне пустыми или случайными. Может, в них – сущность близких тогда людей? Бабушка кормит и поёт. Отец читает. Мама двигает, везёт. Действительно, отцу всегда хотелось, чтобы я много знал. Маме – чтобы я многого достиг. А бабушке – чтобы мне было хорошо. И если кто-то из них хоть отчасти преуспел, то это она. Баба Лера.

Сам отец невероятно много знал, хотя редко показывал это. Точно по китайской сентенции: знающий молчит, говорящий не знает. Информация была его тайным, странным удовольствием. Мне, допустим, безразлично, как называется красивый цветок. Полюбовался, и славно. А отцу было не всё равно. Иногда только – шутки ради – он угадывал по звуку, какой в небе самолёт. Ну, это профессия, ладно. Или по скрипичному пиликанью кухонного радио – что это третий концерт Сен-Санса. А потом ведущая объявляла: «Вы слушали третий концерт Сен-Санса для скрипки с оркестром си минор». И я понимал, что живу с инопланетянином. Помню, мама рассказала, как в бытность студентом отец купил годичные абонементы в филармонию и оперный театр. Прослушал и запомнил весь репертуар. Весь. Просто так, для себя.

А мама не сделала карьеру, хотя желание и шансы у неё имелись. У такой беззаветной перфекционистки не могло случиться иначе. Одно время её мощно продвигали. Но… Что-то тормозило её в последний момент. Думаю, страх. Назывался он по-разному. Трудно переезжать – это в Москву. Стыдно вступать – это, естественно, в партию. Дети то болеют, то ещё хуже – гуляют. Зато из меня с подстольного возраста готовили академика. Четвёрка в нашем доме оценкой не считалась. Но и за пятёрки не хвалили – как за итог ожидаемый и безусловный. В институте я сломался. Начал пить, связался чёрт знает с кем. И вскоре был отчислен за неуспеваемость. Удивляюсь, как мама не сделала харакири одному из нас. Или обоим.

Давно нет мамы, папы и бабушки. А эпизоды моего детства вроде как живут непонятно где, пока я шевелюсь и поскрипываю. Но что с ними будет, когда шевеление и скрипы закончатся? Исчезнут? Просто исчезнут?… Мало ли сгинуло явлений и фактов – для кого-то важных и особенных – вместе с их, так сказать, носителями. Нет, мои останутся. Потому хотя бы, что вы дочитали этот текст.

В Бангкоке дорогу не спрашивают

Собираясь в Бангкок, я получил два неформальных совета. Первый мне дал сетевой приятель Борис. Он много путешествует и знает – что, где и сколько. И почём отдадут. «Бангкок – это тебе не Сингапур, – сказал (вернее, написал) мне Борис. – Там клювом не щёлкают. За кошельком следи, особо если местные рядом. Достань карту понятную, что не гарантирует, но может сгодиться. На рикшей не садись – завезут к едрёне бабушке. И в такси не садись, надёжнее всего скайтрейн. Дорогу там не спрашивай, лучше вообще ничего не спрашивай». Не услышал я Бориса, а зря.

Ещё я прочёл в Интернете о том, что Бангкок – это всемирная кузница, житница и здравница секс-услуг. В том смысле, что много разнополых шлюх по цене заказчика и даже безвозмездно. Полов там семь, то есть человек может быть на две трети женщина, а остальное, так сказать, мужчина. Или наоборот. Но гондоны, то есть, пардон, кондомы, надо иметь свои – местные плохого качества. Зато мандавошки и гонококки, наоборот, очень хорошего. Этим советом я тоже не воспользовался. Вот уже много лет я путешествую только с женой. Во-первых, я её люблю. Во-вторых, она мне нравится. И наконец, она классно собирает чемоданы. Один я непременно что-нибудь забуду или прихвачу лишнее.

Самолёт, таможню и отель пропустим. Хотя отель попался неплохой. Поселились на тридцать каком-то этаже, наскоро выпили-закусили (у нас в чемодане было). И залегли. Утром – фитнес, бассейн, завтрак – всё на шесть звёзд с плюсом. В общем, пока неясно, где мы. Бангкок это или, скажем, Вена. Бассейн устроен наподобие реки в джунглях: кругом лианы, водопады и попугаи орут.

И собрались прогуляться в Раттанакосин. Это где императорский дворец и все главные красоты. На ресепшене интересуемся, как лучше добраться.

– На такси. Желаете вызвать?

– А если ногами?

– Да вы что? У нас тут пешком не ходят.

– Почему?

– Так… не ходят, и всё.

– Что, опасно?

– Э-мм… Долго придётся идти.

– По карте около часа.

– Хорошо, хорошо. Но мы вас предупредили.

Первое, что бросается в нос, едва выйдешь из отеля, это густой, сложный запах. Основные компоненты: стоячая вода с лёгкой примесью нечистот, острая уличная кухня, плюс дымок чего-то вроде ароматических свечей. Всё это разогрето на тропической жаре и тщательно перемешано.

Источники немедля объявились. За поворотом – ряд тележек на велосипедных колёсах. Они же печи и мангалы. Дым, гарь, толкотня. В сковородах, тазах, кастрюлях, булькая, жарится нечто. Оно разное, но одинаково непонятное и, похоже, антисанитарное. И повара не выглядят людьми, моющими руки каждый день. Однако местный народец – работяги, бродяги, клерки в офисных костюмах – активно лопает, кто стоя, другие усевшись прямо на асфальте.

Затем мы увидели что-то вроде уличного храма. Сцена под открытым небом. Статуи, лампадки, дымок. Четыре тайки в зелёном и блестящем ритуально двигались под щелчки фотокамер. Вдруг зрители склонили головы и оцепенели. Так синхронно, что мне захотелось примкнуть. Через минуту господин, который всё это заказал (как мы после догадались), подошёл к бабушке с клеткой маленьких птичек и нескольких выпустил. Вскоре действо повторилось для нового клиента. Хотя выпустить птичку разрешалось и без танцев, за отдельную плату. Пока мы собирались, клетка опустела.

Незаметно поскучнела дорога. Ни магазинов, ни кафе. Ни людей. Какие-то гаражи, пыльные мастерские, серые жилые дома. Дома походили на советские хрущёвки после несильного артобстрела. На ржавых балконах – трусы-майки и прочие кальсоны. И кондиционеры допотопные торчат. В одной мастерской делали золотых будд. От человеческого роста и выше. Готовая продукция стояла на тротуаре, запакованная в целлофан.

Сильно хотелось пить. Вода, захваченная из отеля, давно кончилась. Идём минут сорок – ну хоть бы один киоск. Где они вообще берут еду и питьё?… И тут – ура – продуктовая лавочка. А за мутным стеклом… Heineken. В холодильнике! Взяли четыре бутылки – ледяные, запотевшие. Выпить, естественно, негде. Но везение продолжалась – открылся канал и скамейка в тени. Жаль, вода пахнет так, будто в неё регулярно ходят по-маленькому. А иногда – по-большому. Жилые строения, музейно ветхие, с открытым в азиатском стиле первым этажом, облепили канал вплотную. Можно оправиться прямо из дома. Я неоднократно видел, как в российских деревнях мужики писают с крыльца. И самому доводилось, чего уж там. А здесь ещё удобнее – не выходя из комнаты.

– Поищем другое место? – сказала жена.

– Ты другие места видела в этом городе? И пиво нагреется.

Выпили, стало хорошо. К запаху принюхались, и канал ожил. Пошли лодки, баркасы. А мы пошли на мост – фотографировать. Увлеклись. Оборачиваюсь – рядом таец, возраст непонятный, лицо мелкоуголовное. И говорит на ужасном английском:

– В Раттанакосин идёте?

– Может быть, а что?

– Прямо не ходите. Там демонстрация, полицейские кордоны. Вас не пропустят. Но я знаю, как пройти. Могу показать.

– Спасибо, разберёмся.

– Я не за деньги. Просто мы туристов очень любим. Если мне не верите, спросите… вон хоть у него.

Оппа – к нам шагает ещё один любитель туристов. Морда хуже, чем у первого.

Вокруг ни души – только мы и они. А у жены на шее фотокамера за пять тысяч не-рублей. И я далеко не Шварценеггер. Зато бегаем оба хорошо, спортивной ходьбой тоже увлекаемся.

– Маша, – говорю, – давай-ка включим третью.

– Четвёртую.

И включили. Ох, как мы включили! Оторвались секунд за двадцать. Ребята поначалу двинулись за нами. Но им с нами тягаться – пустой номер. У нас подготовка и кроссовки на ногах. А у них резиновые шлёпанцы.

Едва отдышались – кончился тротуар. Вернее, стал таким узким, что мы пошли гуськом. Сверху, заслоняя небо, грохотал скайтрейн. Автомобили едва не чиркали нас зеркалами. Я заметил, что белых, серых и чёрных машин здесь почти нет. Много розовых, лимонных, фиолетовых и оранжевых. На светофоре моторикша коснулся моего плеча, зазывая в свою тарахтелку. Пришлось свернуть в лабиринт боковых улиц. Стараясь держаться изначального направления, мы быстро заблудились. Редкие таблички на перекрёстках напрочь отказывались совпадать с картой.

Мы оказались в каком-то, судя по зданиям, монастыре. Сели на каменный артефакт, выпили оставшуюся тёплую бутылку пива. Мимо усталой трусцой пробежало несколько грязных собак. Затем к нам подошёл лысый монах в очках и тёмно-оранжевом балахоне. Я думал, он скажет, что распивать на территории запрещено. Но он сказал:

– Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Раттанакосин ищем, – я протянул ему карту. – Скажите, где мы?

Монах покрутил карту так и эдак.

– Странно… что-то здесь не то. Раттанакосин – вон он. Видите, через улицу, – это его стена. Только вы подошли с другой стороны. Двигайтесь вдоль стены направо, и скоро будет вход.

«Скоро» оказалось километра через два. Во дворец мы попали измождённые, как монастырские собаки. Точнее, не во дворец, а ко дворцу. Это, как выяснилось, большая разница. Охранник, похожий на скучающего Будду, качнул головой и указал толстым пальцем на Маринины ноги. Вообще-то, ноги были одеты не в шорты, а в бермуды, что гораздо ниже колена. Я попытался развить эту тему, но подонок хранил молчание. Даже презрительно улыбнуться ему было лень. Кто-то в очереди сказал, что вон в том домике у главного входа дают напрокат «пасин». Я не понял, что это, однако побрели в домик. Там за двадцать пять батов жене выдали кусок зелёной материи, похожий на штору или скатерть. Марина брезгливо обернула его вокруг талии, и получилась длинная узкая юбка. Нас пропустили в Раттанакосин.

Я не хочу его описывать – в сети полно фотографий. Общее впечатление – скорее нет, чем да. Возможно, я просто устал, не знаю. Роскошь дворцового комплекса показалась мне избыточно-безвкусной. И не в Азии тут дело. Скажем, Водный дворец на Бали – это идеальное равновесие природы и камня. И цвета. А Раттанакосин создавался людьми без критерия достаточности. Здесь всего лишнего: золота, мозаики, орнаментов, колонн, статуй драконов и прочих чудищ. Это делалось по принципу – красивого много не бывает. Бывает. Именно поэтому я не люблю музеи живописи. Как удачно заметил Довлатов, глупо держать в помещении больше одной картины Рембрандта.

Моей жене дворец, напротив, понравился. Она давно смотрит на мир глазами фотографа. А именно: есть ли чего поснимать. Если оно есть, жена забывает про время, голод и усталость. И про меня иногда тоже. В общем, я её потерял. Сходил туда-сюда – нету. Хорошо, что мы знаем правило, которому в детстве научил меня отец, бывший турист-экстремал. Если потерялись – ждём друг друга там, где виделись в последний раз. Удивительно, но там, где мы с женой виделись в последний раз, я обнаружил раскладной стул. На который сразу упал, вытянув измученные ноги.

Кажется, я недолго поспал. Или долго. Мимо двигалась толпа юных монахов – все наголо бритые, в шафрановых тогах и сланцах. Жена не появлялась. Деньги и входные карточки у неё. Допустим, я вернусь в отель и уговорю пустить меня в номер. Что я там буду делать? Сходить с ума? Нет, уж лучше сидеть здесь. Как только эта богадельня начнёт закрываться, пойти в администрацию и объявить по громкой связи: «Туристка из Австралии Марина Неволошина, вас ожидают там-то и там-то». А если не сработает? Надо заявлять. Похищена иностранная гражданка. Полиция бессильна, объявлен международный розыск. За безутешным мужем охотятся папарацци. Он подаёт иск в Гаагский трибунал на императора и его семью. На гигантскую сумму в…

Тут появилась Марина. Я на секунду поверил, что галлюцинирую от жары.

– Ну, ты даёшь, мать, – говорю.

– Прости, увлеклась. А ты ничего устроился. Я закончила, можно двигаться отсюда.

Назад мы добирались по воде. В квартале от дворца нашли гранд-канал и пристань. Здесь карта не обманула. Не торгуясь, взяли многоместную лодку на двоих. Движок ревел так, что мы объяснялись жестами. Вода отливала коричневым. Слева плыл дворцовый комплекс. Справа громоздились высотки. Затем мы сели в удобный, прохладный скайтрейн и быстро оказались в гостинице. Заказав еду в номер, уснули. Официант разбудил нас через час. В самом лучшем отеле между заказом ужина и его доставкой можно неплохо вздремнуть.

Весь следующий день мы искали заповедник бабочек. Дело в том, что моя жена любит фотографировать бабочек. Нет, она всё любит фотографировать, даже меня, но особенно птиц и бабочек. Куда бы мы ни приехали, Марина выясняет, есть ли тут заповедник бабочек. И если таковой имеется – всё, день пропал. Я не сильный поклонник бабочек и вообще насекомых. Обычному таракану приделай крылья, и выйдет бабочка.

Пока жена фотоохотится, я валяюсь где-нибудь в тени. Мне выдаётся одеяло, детектив или кроссворд. А если повезёт, и фляжечка бренди. Я храню её в чехле для очков: идеальный размер, и пьётся незаметно. Это до того, как жена подарила мне айпэд. Здесь и чтиво, и кроссворды, и фейсбук. Чуть не сказал: и бренди. Самое время глянуть новые рассказы друзей. А что б свои не посочинять? – осведомится кто-нибудь. Придётся открыть секрет. Лучше всего мне сочиняется на работе. Почему – не знаю, видимо, действует адреналин. Вот и сейчас я набираю этот текст, отсиживая попу на важном заседании. Длится оно третий час, хотя суть вопроса и его решение ясны через десять минут. Мало того, всем собравшимся они были ясны заранее. Но раз они так любят звучание собственных голосов, пусть наслаждаются дальше. И пусть удивляются, как старательно я записываю их галиматью.

О чём я вообще рассказывал? Да, Бангкок. Заповедник бабочек. Марина увидела его в туристическом проспекте. При этом на картах заповедник отсутствовал. Только парк – где он якобы находится. Парк не маленький, восемьдесят гектаров.

– Ничего, отыщем, – сказала жена.

Поехали на скайтрейне. Ходить по Бангкоку пешком моё тело в то утро решительно отказалось. Знало бы оно, что ему предстоит. Вагоны мягко скользили над землёй, демонстрируя наиболее живописные ракурсы сити. Солнце уже позолотило верхушки небоскрёбов. Я думал о том, что даже с малой высоты этот город выглядит намного опрятнее, чем снизу. Из окна гостиницы – вообще бисквитный торт.

– Кажется, приехали, – сказала Марина.

У ворот парка мы нашли карту на трёх языках. Схематичные рисунки изображали тропический сад, водоёмы, уголки для медитации и наблюдения за рептилиями. Всё, кроме заповедника бабочек. Около часа мы шатались наудачу. Удача запаздывала.

– Придётся вступать в контакт, – вздохнула жена, – только с кем-нибудь почеловечнее.

Кем-нибудь почеловечнее оказалось семейство велосипедистов европейской наружности. Сначала они проехали навстречу. Затем пару раз обогнали нас. На четвёртый раз мы стали здороваться. Оказалось, что они тоже ищут заповедник бабочек.

Охранник прятался в тени своей будки. Такой же упитанный, как вчерашний, но с более приветливым лицом. Бежевая форма, тонкие усики.

– Здравствуйте, мы ищем заповедник бабочек, – сказала Марина на отчётливом английском. И улыбнулась, показав мои любимые ямочки. Я всегда ревную, когда такая улыбка адресована не мне.

– Бла-бла-бла-бла-бла, – сказал охранник и улыбнулся ещё шире.

– Баттерфляй – понимаешь? – добавил я. – Шметтерлинг. Чему вас только в школе учат. Ну, летают которые вот так.

Я показал руками, как летают бабочки.

– А-а! – обрадовался секьюрити. – Баттерфляй! Гоу ту вис вэй.

И уверенно показал дорогу.

Этой дорогой мы брели около шести часов. Ошалели от тропической фауны и флоры. Встретили, например, полутораметрового дракона. Пока Марина целилась, зверюга исчезла в кустах. Я сказал жене, что настоящий фотохудожник должен иметь проворство ковбоя. «Что бы ты понимал в творчестве», – был ответ. Мне нечего возразить. Жена намного талантливее меня. Она талантливо водит автомобиль, фотографирует, пишет, спит, ест, готовит, играет на музыкальных инструментах. Её можно спросить, чем Гегель отличается от Канта, и получить доходчивый ответ. Иногда я думаю, что занимаю рядом с ней чужое место… Ладно.

На исходе дня мы увидели проклятый заповедник бабочек. Это было овальное здание под сетчатой крышей. Изнутри доносились болтовня туристов и журчание воды. Пропускали бесплатно.

Я устроился поблизости от входа на тенистой лавочке. Отгадал три кроссворда. Съел банан. Выпил бутылку минералки. Затем, потеряв терпение, отправился искать жену и столкнулся с ней в дверях. Вот что значит телепатия.

– Совсем нечего фотографировать, – сказала Марина, – пошли отсюда.

Мы двинулись в привычном направлении, поскольку обратное уже изучили. И через минуту видим того самого охранника в будке. Который послал нас в обход восьмидесяти гектар, тогда как цель находилась за поворотом с другой стороны. Мерзавец улыбается. Я захотел подойти к нему и крикнуть: «Что же ты за сука такая, дядя, а?! Ты где показал баттерфляй? А где на самом деле баттерфляй? Вон он где! Что мы тебе плохого сделали?»

– Забудь об этом, – твёрдо сказала жена (опять прочла мои мысли, я давно не удивляюсь). – Кстати, не факт, что это он. Откуда мы к нему подошли?

– Оттуда.

– Тогда на скайтрейн, и домой.

Естественно, скайтрейна на месте не оказалось. Точнее, он превратился в большой автовокзал. Ни одного указателя по-английски. Повсюду сидели тайцы крестьянского вида с мешками и баулами, видимо ждали автобусов. Беседовали, дремали, но главным образом ели. Они всегда едят. В нос ударил кислый, горячий запах специй. Толпа оглядывала нас с равнодушным любопытством. Я понял, что мы единственные белые в этой народной массе. Вдруг стало неуютно. Решили: берём такси.

За рулём тощий юноша. Спрашиваю его:

– Отель «Шератон» знаешь?

Кивает не слишком уверенно.

– Вот он на карте, смотри – довезёшь?

Беглый взгляд на карту и снова неуверенный кивок. Но уже едем. В машине кондиционер на всю мощь. После жары недолго и простыть. Спрашиваю:

– Нельзя ли убавить?

– Йес, сё, – радостно кивнув, таксист делает кондишен посильнее.

Едем подозрительно долго. Жена у меня глазастая.

– Знаешь, – говорит, – мы тут уже проезжали.

– Ты уверена? Когда?

– Минут десять назад.

Агасеньки.

На светофоре тронул водилу за плечо. Снова показываю карту.

– Вот смотри: ботанический сад. А это – отель «Шератон». Пятнадцать минут, не больше, так? Почему же мы не видим отеля «Шератон»? Потому, дорогой, что ты возишь нас кругами, – рисую пальцем круги на карте. Он понял.

– Ноу, ноу, – замотал головой, – ноу уэй стрит… бла-бла-бла-бла… – и показывает на светофор.

– Якобы поворот не может найти. Все улицы односторонние, – догадалась Марина.

– Он дураков не может найти, – разозлился я, – выходим, к чертям собачьим! Останови машину!

– И что дальше? Ты знаешь, где мы?

– Плиз, сё. Файв минитс…

Следующие пять минут протекли забавно. Таксист, высунувшись из окна, спрашивал у прохожих дорогу. Те охотно вступали в диалог, кивали понимающе и указывали в разные стороны. Неожиданно мы увидели свой отель. Ничему я в Бангкоке так сильно не радовался.

– Стоп, мы выходим, – сказал я и добавил, взглянув на счётчик, – держи половину. Тебе и этого много.

Кажется, юноша остался доволен.

Кстати, в местных такси нет ремней безопасности. По дороге в аэропорт это особенно томит. Потому что на спидометре – двести. Если на такой скорости да без ремней, вдруг не дай Бог чего, то опознавать будет некого. Хотя на этой скорости ремни вряд ли помогут. Разве что опознать.

Летели мы не домой, а на курорт. В спокойное местечко Краби, где мало туристов и детей. А следовательно, много безлюдных пляжей, тишины и прозрачного океана. По обыкновению, мы выбрали курорт для молодожёнов. Ведь молодожёнам надо чего? Правильно – уединения. Они не толпятся у вас перед глазами, не визжат, не попадают вам по лбу сырым, грязным мячом. Помню, в одном из таких мест кто-то спросил, глядя на мою поношенную физиономию: «У вас что, тоже медовый месяц?» «Ещё какой, – говорю, – длиной в семнадцать лет».

Для полного умиротворения от аэропорта заказали трансфер. Прилетаем – встречающие отсутствуют. То есть встречают, но других. Я шеренгу с плакатиками дважды обошёл, заглядывая в лица. От меня начали шарахаться. Ждём. Аэропорт опустел. Еле нашли двух барышень на Информации. Барышни пытались сопротивляться, типа это не мы. Их беглый английский вмиг ухудшился до жестикулированного мычания. Мы не отступали. В голосе моей жены зазвенела готовность устроить большой скандал. Тут они сдались и позвонили куда надо. Выясняется: человек, ждавший нас, увёз других людей. Перепутал.

Ущипните меня. Допустим, человек перепутал, а те, которые сели в машину? Что, перепутали себя с нами? И поехали на наш курорт. Ха-ха. Теперь, по закону жанра, их там поселят. И когда явимся мы, сообщат нам, что мы уже здесь. А неплохой сюжет… Я мысленно открыл ноутбук. В состоянии творческой задумчивости я выгляжу довольно очумело. Вконец испугавшись, девушки позвонили на курорт, и оттуда выслали машину. Спустя пару часов мы купались в океане.

На этом, слава Богу, приключения наши закончились. О курорте рассказывать не стану во избежание чувств утраты и тоски. Описания красот даются мне неважно. Да и речь, вообще-то, не о том. Речь о Бангкоке, вспоминая который, я иногда думаю: что мне там больше всего понравилось? И, морщась от собственного цинизма, признаюсь: отель «Шератон», бассейн и номер на тридцать восьмом этаже. Чуть не забыл, ещё скайтрейн.

Коннор

Одного из моих учеников звали Коннор. Его привели в середине года. Папа – крупная шишка в Exxon Mobil. Мама, естественно, домохозяйка. Пацан оказался слегка тормозной. Тихий, молчаливый. Безучастный ко всему. Одноклассники иногда его дразнили. Коннор реагировал вяло.

Как-то раз я объяснял ему принцип умножения с помощью так называемых бусинок Монтессори. Коннор смотрел мимо.

– Ты понимаешь, что мы делаем? – спросил я.

– Да, – ответил он.

– Что?

– Числа могут умножаться, – с трудом выговорил он.

Я подумал, что надо бы отдать его в спецкласс.

На следующий день Коннор попросил Таблицу 100. Это ему было рано. Но отказывать ребёнку в частной школе не принято. Таблица 100 – это большой квадрат, разделённый на сто маленьких. И горсть пластиковых квадратиков с числами. Задача в том, чтобы выложить из них элементарную таблицу умножения. Десять по горизонтали и вертикали. А внутри перемноженные величины.

Я медленно собрал половину таблицы. Коннор смотрел в угол чуть выше моего плеча.

– Хочешь дальше? – предложил я.

– Ага.

Он позвал меня через час. Таблица была собрана верно.

– Тебе кто-то помог?

Коннор помотал головой. Я не поверил.

– А ещё раз с начала?

Он кивнул. Я сдвинул цифры с таблицы, перемешал.

– Поехали.

Я наблюдал за ним. Коннор управился минут за сорок. Это напоминало мистификацию. Будто он знал таблицу умножения и разыгрывал меня. Да – но не с его характером.

На следующее утро Коннор достал Таблицу 100 и сложил её за полчаса. Несколько одноклассников собрались вокруг.

– Хорошо, – сказал я, – усложним задачу.

Я сдвинул с таблицы числа, перемешал и достал наобум – 72.

– Где его место?

– Здесь, – Коннор ткнул пальцем в пересечение 9 и 8. – И ещё здесь.

За три года учительства в России я наблюдал лишь один подобный случай. Когда хочется верить, что это тебе померещилось.

– А без таблицы слабо? – я достал тетрадочку с заданиями.

Коннор нахмурился – писал он с трудом.

– Это не важно, как ты пишешь, – сказал я, – главное – что. А с красотой мы после разберёмся. Попробуй. У тебя получится.

Коннор пыхтел над заданиями остаток дня. Смотрел в пространство, шевелил губами. Забрал тетрадочку домой.

Назавтра у меня состоялся разговор с его мамой. Хельга или Хелена, что-то в этом роде. Крупная, ухоженная блондинка скандинавского типа. Тонкий парфюм. Слегка расфокусированный взгляд.

– Как вам это удалось? – спросила Хельга. – Я Коннора таким счастливым никогда не видела. И эти задания… Он до ночи их решал. Насилу уложили спать.

– Методики хорошие, – скромно ответил я. – И ещё… У вас очень талантливый ребёнок.

– Удивительно. А мы боялись, что… Ладно, не в этом дело. Знаете, мы скоро переезжаем. Мужа переводят в Австралию. И мы решили что-то сделать для этой школы. Для вашего класса. Может, надо что-нибудь из мебели или оргтехники?

– Есть один дидактический материал, голландский. Но стоит дорого. Около двух тысяч.

– Деньги для нашей семьи не проблема, – улыбнулась Хельга. – Как называется материал? Я запишу.

Она достала мобильник.

«Дура! – крикнул я про себя. – Тупая богатая овца! Подари эти деньги мне! Мне!! У меня долги. Я два года не был в отпуске! Ты боялась, что твой сын дебил. А я доказал, что он – гений. Ну, роди скорее, ведь это легко. Кроме того, мы признательны лично вам. Вот два билета на Гавайи с открытой датой…»

Через месяц в школу доставили большой фанерный ящик из Голландии. Благодарности от директрисы в мой адрес не последовало. Не говоря уже о премии. Впрочем, я и не ждал.

Спецфакультет

10 октября, 1989

09:40

«Спецфакультет психологии. Собеседование: 3-й этаж». Молодой человек направился к лестнице, расстёгивая плащ. Солидное здание: колонны на фронтоне, массивные двери, гулкий вестибюль – не угнетало его. Напротив, Слава чувствовал лёгкость и гасконский азарт. Он шагал через две ступени. Элегантная сумка покачивалась в такт. Шарф и плащ развевались. Терять ему нечего, а цель – Париж. То есть Москва. Пускай гасконец был на десять лет моложе, – думал Слава, – но тогда и жили быстро. Ничего, мы тут ещё сделаем фигуру из пальцев. Пукнем так, что они содрогнутся.

[Через девять лет он будет одолевать эти ступени, неся тяжёлый камень внутри. Он войдёт сюда в последний раз – забрать из офиса жалкое имущество. Личный архив, подарки студентов, фиалку в горшке… Ширма разделяла офис надвое. Хорошо, что соседка забегала нечасто. В основном когда давали зарплату, трогательную, будто милостыня. Поэтому Слава думал и говорил: «Мой офис». Фраза приятно щекотала, особенно с довеском «мой компьютер». У меня в офисе завис компьютер. Пришлите кого-нибудь наладить… На этом компьютере Слава напечатал финальный вариант диссертации. Затем книгу по мотивам в соавторстве с Рюриковой. Начальница выбила грант и почти не мешала. За это её фамилия шла первым номером, а как же… Из окна сквозило в левое плечо. Слава заработал остеохондроз. Следом за выходом книги он лишился офиса так же моментально, как и получил его. Минуй нас пуще всех печалей… Да.]

10 октября, 1989

09:42

Он прошёл мимо будущего офиса, интуиция не шелохнулась. Взгляд зацепил табличку «Деканат» и мужской туалет напротив. Широкий коридор был наполнен взрослыми абитуриентами. Провинциалы выделялись багажом и обособленностью лиц. Москвичи вполголоса беседовали. Слава отыскал вакантное место рядом с блондинкой, затянутой в деним. Освободился от сумки и плаща. Сел.

По коридору пафосно вышагивал длинноволосый тип. Светлый френч с заклёпками, очки в тонкой оправе. На морде снисходительное презрение к универсуму. Такие пижоны с детства вызывали у Славы блевательный рефлекс.

[Спустя два года он поймёт, как замордован и уязвим человек в белом френче. Увидит его сброшенные латы, а под ними – больную душу невротика с элементами паранойи. Только подшофе Вадим Дроздов становился мягким и открытым. И откровенным, за что в итоге поплатился его незаменимый собутыльник и конфидант, товарищ по комнате в аспирантском общежитии Слава Смирнов.

На факультете они без лишнего усердия скрывали взаимную неприязнь. Затем та нехотя уступила место взаимному терпению, чему способствовала общая компания. Обнаружив Дроздова за столом напротив, передающим ему водку или торт, Слава какое-то время удивлялся. Но постепенно свыкся, как хронически больной с давнишним, почти родственным недугом. Мало того, отыскал в Дроздове положительные стороны. Их всегда можно найти, длительность поиска и старание требуются разные.

Вадим Дроздов классно играл на гитаре. И пел задумчиво, негромко – Вайханского, Бокова, Ланцберга, Сергеева… Интеллигентные девушки любят бардов. Тем более в исполнении загадочных грязноволосых юношей в модных очках. Сначала Вадим обаял Алису Потоцкую, затем Татьяну Далматову, чей корректный, спокойный голос всегда бывал решающим. Через них пролез в Славину компанию. Кроме того, до спецфакультета он работал учителем. Слава, отмучившись три года в деревенской школе, испытывал невольную эмпатию к собратьям по несчастью. Наконец, Вадик имел диктофон с записями одиннадцати лекций академика Запрудина. И мог поделиться, если что. А эта валюта на спецфаке ценилась.

И всё-таки особого тепла между будущими коллегами не возникало. И не особого тоже. До того, как на экзамене в аспирантуру по истории философии Вадим бросил Славе шпаргалку. Если бы не маленький клочок бумаги, жизнь Славы Смирнова ушла бы по очень другой колее. Без диссертации, степени, печатных трудов, интернатуры, эмиграции и удачной женитьбы. За этот необъяснимый жест Слава полюбил Дроздова вместе с его тараканами. И заранее простил ему всё.]

10 октября, 1989

09:45

– Извините, девушка, не посмотрите за вещами? Пожалуйста. Я на минуту.

– Хорошо, – ответила блондинка, не удостоив Славу поворотом головы. Короткая стрижка, волосы окрашены с тщательной небрежностью. Фу-ты ну-ты, какие мы гордые, – подумал Слава и добавил:

– Кстати, меня Слава зовут. Можно Вячеслав.

Девушка повернулась. Славу измерили медленные, дымчатые глаза, одновременно тревожные и бесстыдные. Такие глаза на смазливом личике превращают мужчин в баранов.

– Алиса.

Проблемный вариант… – думал Слава, направляясь к туалету. – Испорчена вниманием – это минус. Но не москвичка – это плюс. Ничего, поступим – разберёмся.

Пять часов в самолёте, – легко вздохнула Алиса Потоцкая, – глаза еле открываются. Сейчас бы ванну да прилечь… А мальчик повёлся. Не вариант, конечно: молод, простоват. Впрочем, поступим – разберёмся. Заснуть в полёте ей не удалось. Ломило ноги и затёкшую спину. Донимали мысли о надвигавшемся (втором уже) разводе и жалость к себе. Отчего при её внешности, мозгах, тщательной селекции ухажёров рядом неизменно оказывались подонки? Что со мной не так?…

Отбытие в Москву напоминало бегство. Ну и пусть. Зато появилось время оглядеться. Отодвинуть неприятности. Замазать укусы жизни бальзамом новых впечатлений. А может, и встретить достойного человека. Бывают же достойные люди на свете…

[Алиса знала, что поступит на спецфакультет. И не ошиблась. Три дамы из комиссии глядели с прищуром, особенно стерва-деканша. Но они – реквизит, декорация. Сморчок-дедуся – тоже. А вот главному боссу она понравилась. Улыбался так, что лысина вспотела. И говорил на собеседовании большей частью он. Снисходительно, весомо говорил. Алиса кивала, потупив взор.

Училась она хорошо, но и про достойного человека не забывала. Воздыхатели привычно атаковали её, словно голуби – хлебозавод. Алису интересовали москвичи. Сперва её провожал лейтенант Танаев, человек физкультурной наружности с распахнутым лицом и объятиями. Лейтенант водил её по ресторанам и свободным квартирам знакомых. Домой не звал, из чего Алиса сделала правильный вывод, что мерзавец женат. Затем её видели с небритым мачо Олегом. Олег тоже водил Алису по ресторанам, где часто и стремительно напивался. Вслед за чем декламировал белые стихи, выяснял, добавит ли Лариса, то есть, пардон, Алиса, денег на такси, – короче, становился обременительным. После зимней сессии мачо был отчислен за неуспеваемость.

Тут Слава увидел шанс и решил, как говорят футболисты, сыграть в подкат. Дважды Алиса позволила ему эскортировать себя в театр. Вполне невинные домогательства, как то: ошибшаяся коленом ладонь или аллюзия на тему рюмки чая в свободной комнате – пресекались ею с мягкой улыбкой. Слава понял, что лишний на этом празднике жизни. Однако не расстроился – девчонок вокруг хватало. Не расстроился до того, как увидел Алису с Дроздовым.

У ревности, как ни странно, тоже есть шкала. Когда девушка твоей мечты исчезает на «Вольво» с рослым белозубым шведом, это пережить легко. Тут и переживать-то нечего. Радоваться надо, причём за всех троих. Иное дело, если тебе предпочли нелепого чудилу с походкой капельдинера и бликом вместо глаз. Вот когда охота грызть подушку и шептать: «Нет. Нет, нет… Мне померещилось. Кто угодно, только не э т о т».

Увы, оказался именно этот. Слава надолго приуныл. Спас его Шоренко. Ясным полднем в конце апреля они возвращались с занятий. Шли за вином, настроение летело к облакам. И тотчас плюхнулось в лужу, когда впереди замаячили Алиса и Дроздов. Парочка обжималась на ходу. Слава поморщился и отвёл глаза.

– Идеальная комбинация двух ничтожеств, – заметил Шоренко. – Прям вырвать тянет на асфальт. Бээа… А тебя?

– М-м… Частично.

– А-а, я понял! Она тебе нравится, да? Она. Тебе. Нравится, – повторил Шоренко, смакуя каждый звук. – И этого человека я называю своим другом! Слава, очнись. Она же фальшивая, как… Как пирожок из дерьма. Давно забыла, какая она есть на самом деле. Пластмассовая кукла естественней в разы.

Шоренко явно имел суггестивный талант. Славе полегчало.

Ревность отскочила, как засохшая болячка. И сама Алиса как бы исчезла. Она по-прежнему мелькала в аудиториях, коридорах, на гулянках. Где всё нежнее тискалась с Дроздовым. Только Славе почти удавалось не видеть её. Видеть сквозь неё. Алиса почувствовала что-то, хотя не сразу. На выпускном банкете, случайно оказавшись рядом, мурлыкнула: «В чём дело, Слав? Ты какой-то странный последнее время. Я тебя не обидела?» Нетрезвый Слава повторил ей всё услышанное от Шоренко. Пирожок из дерьма только упустил, а зря.

Впрочем, Алисе хватило. Говорили, что она плакала в жилетку Татьяне Далматовой. Если и плакала, то от досады. Уж очень просто её объяснили, а главное – точно. Славе было её не жаль. Отомстила Алиса полгода спустя.

Она появилась в Москве зимой, живая и весёлая. Чмокнула Славу, прижалась холодной щекой. Несколько дней провела в аспирантском общежитии. Флиртовала, улыбалась, шинковала салатики, пила вино. А ночами уединялась с Дроздовым в комнате соседа по блоку. Вадим башлял его неявку до утра. Слышимость была отменная. Слава улавливал тихую речь, потом другие звуки. Ему казалось, что Алиса нарочно стонет погромче. Он брал сигареты, уходил далеко в коридор. Курил, перематывал и снова включал издевательский голос Шоренко. Она же пластик, кукла… Слава, опомнись… И этого человека я называю своим другом…

Наутро в книге телефонных звонков Слава увидел запись. Каракули вахтёрши добавили ей сюра. «Смирнову. Я в Москве. Буду немедленно. Готовь закуску. Шоренко».]

10 октября, 1989

09:47

– …не только в этом. Я, вообще-то, люблю поезда. Бывают люди интересные, можно выпить, поговорить. А нет, так отоспаться хоть по-человечески.

– Ну-у. Какое в поезде спаньё.

– Хм, не скажи…

Двое курили у окна. Говорил в основном усатый – постарше, в новом, слегка мятом костюме. Куртка переброшена через руку. Второй – пониже ростом, молодой. Короткий плащ нараспашку.

– Только прибыли рановато, а здесь – дождь. Как гриб, понимаешь, мокнул с шести утра. И дверь закрыта…

Слава пописал, ополоснул руки. Вытереть было нечем. Он достал сигарету губами.

– Ребяк, шфичек не буэк?

– Эт запросто, – усатый, глянув с любопытством, полез в карман, затем в другой. Вблизи он походил на кого-то из героев Шукшина. Крепкий, скуластый. Взгляд с прищуром. Такой взгляд берёт человека, словно шахматную фигуру. И вникает, поворачивая так и эдак.

Молодой щёлкнул зажигалкой. Простецкая улыбка, очки в массивной оправе. Лицо добродушного отличника. Покрытое (руки тоже) матовым загаром, необычным для октября. Тепло устроился.

– Спасибо.

– На собеседование?

– Ну.

– Откуда?

– Из Самары. А вы?

– Алтайский край.

– А я из Мурманска.

– Красиво там нынче загорают.

– Красиво, – отличник усмехнулся. – Живу в Мурманске – иногда. А работаю в Туапсе. Пионерлагерь Орлёнок. Слышал?

– Ещё бы. Даже был там пацаном, классе в шестом.

– Ух ты! Какая дружина?

– Стремительная…

В туалет зашёл сутулый, тощий парень и направился к дальнему окну. Отвернулся, быстро закурил. Его чёрные джинсы и свитер казались взятыми напрокат. Волосы того же цвета умоляли о стрижке. Во, чучело, – удивился Слава, – никак тоже поступает…

– Познакомимся? – отличник протянул руку. – Антон.

– Слава.

– Виталий.

[Антон Ивашов и Виталий Говоров займут комнату 215. И как-то скоро в эту комнату потянется народ. Очень интересно было с этими двумя. Даже молчать. Слава, к примеру, часто наблюдал, как друзья играют в шахматы. Антон волновался и злился, особенно когда проигрывал. Виталий снисходительно посмеивался. Однажды, проиграв, Антон сгрёб фигуры в коробку, бросил её на тумбочку и заявил: «Так. Мне эти ухмылочки надоели. Понял? Больше с тобой не играю». И держался почти неделю.

Во многом непохожие, Антон и Виталий тем не менее совпали, как пазл. Виталий – человек серьёзный, зрелый, явился в Москву не кудрями трясти. Не как эти, понимаешь… тинтель-минтель… всю жизнь бы учились от скуки. Или новую семью здесь устраивают. Или старую забывают… Нет. Тылы у Виталия были крепки, что отличает людей именно серьёзных. Два счастливых брака, один развод, алименты – всё как положено.

Он вот уже пятнадцать лет трудился директором школы-интерната. А что такое директор школы, тем более в селе? Более собачей работы хрен найдёшь – вот что. Но это мало кто понимает. Угля достань. Учебники добудь. Продукты для кухни обеспечь, довези. А машина одна в деревне – на четырёх копытах и с хвостом. А то и на собственном горбу. Учителей опять-таки найди, да поклонись им. Молодых назначат – через год бегут, подлецы. И все от тебя чего-то хотят. Родители, комиссии, учителя… Детишки права свои узнали. Сопли до колен, а им уже, бляха, – права… Каждому что-то надо. А оно, это «что-то», не резиновое. На всех не хватает. Так и отдираешь от себя кусками вместе со здоровьем.

Однажды Виталий решил: хватит. И стал подыскивать тихую должность в районо. Связи у него имелись. А тут прошёл слух – через год освобождается кресло заведующего. Виталию намекнули – шанс есть. И новый диплом, особенно по модной сейчас психологии, будет весьма кстати. Виталий поехал за дипломом.

Антон оказался первым из будущих сокурсников, встреченных им в Москве. Он сразу понравился Виталию. Открытый, умный, начитанный. Виталий уважал начитанных людей. Сам бы побольше читал, но… Э! Какое там, если годами бреешься и завтракаешь одновременно? Антон напомнил ему младшего брата, которого у Виталия не было. А хотелось. Вот такого – интеллигентного, доброго, с книжным знанием жизни. И надо ему в этой жизни маленько подмогнуть. Подсказать. Чтоб не била лишний раз граблями-то. Как с девушками, например, себя вести. Когда от умных бесед переходить к делу. Это самый важный момент, его нельзя упустить. А то девушка теряется, не понимает, чего от неё хотят.

– Ну и как? – спрашивал Антон.

– Что как?

– Как отследить этот момент?

– А психология тебе на что? Наблюдай. Видишь – девушка заскучала, глаза к верху поехали. Ты ей сразу…

– Мадемуазель, позвольте вам впендюрить.

– Хм. Поизящнее можно бы. Но ход мыслей верный.

– А если «позвольте-с»?

– Во. Неси зачётку. Или допустим: она зевает, мол, поздно, то-сё. Пора спать. А ты…

– Мне тоже, Лена. Давайте спать вместе.

– Молодец. Но почему – Лена?

– Для тренировки.

Самому Виталию нравилась Татьяна Далматова. Однако методов своих он к ней не применял.

Ещё Виталий намекал Антону, что заправлять постель хорошо бы как минимум раз в неделю. И носки менять иногда. Но делал это без осуждения или сарказма, как бы исподволь. Ему очень нравилось это слово – «исподволь». Например, он интересовался:

– Антон, ты уже различаешь свои носки на левый и правый?

Если не помогало, Виталий задумчиво говорил:

– Знаешь, Антон, у нас в казарме был прикол. Бросали портянки вверх – типа чьи не упадут.

– Ты же в армии не служил.

– А, ну да.

Антон почти безропотно сносил эту опеку. Ему было двадцать шесть, а Виталию – сорок. Поначалу Антон не слишком уверенно говорил ему «ты». Он тянулся к Виталию и слегка перед ним робел. А мог бы тоже пошутить. У Виталия жили свои насекомые в голове. Взять, допустим, хлеб, который порой заменял ему нож, салфетку и гарнир. Без хлеба Виталий не ел ничего. Никогда. Но Антон не ожидал, что даже кусок торта он положит на хлеб. Очень странный получился бутерброд.

Только одной своей привычки Антон не уступил. И Виталий сдался. А именно – чтение ночами, иногда до пяти утра. Попав на факультет, Антон закупил гору литературы в области психологии и сопредельных наук. И осваивал её вместо сна. Это ему, как матёрой «сове», давалось легко. А днём засыпал в местах удобных и не очень: на лекциях, в курилке, под душем… Однажды, будучи в Ленинграде, Антон уснул в музее Пушкина на Мойке 12. По музею водили три экскурсии. Антон спал. И не как-нибудь, а прислонясь к дверному косяку. В чём ощущался подозрительный литературный фарс.

Как-то раз Антон задремал на семинаре у доцента Птициной. Это случилось не впервые. Голос у Птициной такой, каким бабушки читают внукам сказки на ночь. Вдруг Птицина замолчала и уставилась на Антона. И все посмотрели тоже. Виталий толкнул его коленом под столом.

– Ивашов, я вам не мешаю? – громко спросила Птицина.

– Что вы, Елена Ивановна, совсем наоборот, – вяло произнёс Антон и, поняв ошибку, добавил: – Извините, я хотел сказать, что… так лучше усваиваю материал.

– Ну, хорошо. На экзамене мы это проверим.

Вечером начинался его день. Заходили гости, сидели весело, тесно. Болтали о лекциях, тестах, новых книгах, готовились к экзаменам. Руководил занятиями Виталий, обладатель самых подробных конспектов. Дурачились в ролевые игры – здесь по праву лидировал Антон. Дроздов приносил гитару. Антон и Слава бежали за выпивкой. Алиса изображала девочку-подростка. Татьяна угощала растворимым кофе: «С лимоном! Насыпай, голытьба, от души отрываю».

– Таня, при чём здесь кофе? – протестовал Слава. – Водка ещё не остыла. На-ка, хлопни рюмаху… За недоношенных психологов!

– Слав! Ну, сколько повторять? Нельзя мне – потеряюсь для общества. Погибнет вечер. Ты выпей за меня.

Заглядывал дитя степей Ерлык, способный часами без отдыха рассказывать анекдоты. Даже когда его пытались остановить. Забегала миниатюрная Ольга с волосами цвета грейпфрута. «И Ольга ясная, как знаменье, к себе приковывает взоры», – шутил Антон. Забредали соседи из 217-го – Прошкурин и Дядьев. Мужчины без затей, несхожие только ростом и волосяным покровом. Дядьев – компактный, шевелюристый – носил отточенную мефистофельскую бородку. Прошкурин – длинный и лысый – владел на редкость тупой физиономией. Иногда Слава думал: как этот несчастный бреется перед зеркалом? Легко ведь порезаться от смеха. Однажды явился сосед Дроздова по комнате, носитель экзотической фамилии – Базлай. Без ненужных предисловий спросил картофелину, луковицу – и удалился. Согласно Дроздову, он был патологическим жадюгой и занимал этот суповой набор ежедневно, чередуя комнаты. Зимой в общежитии стал всё чаще появляться Шоренко.

Когда Рюрикова затеяла тот разговор, Слава быстро подумал: Шоренко. Спалился, морда. Морда жила в Славиной комнате несколько дней.

– Смирнов, что там происходит в общежитии? – начальница подняла от бумаг злобные глаза сиамской кошки (Слава обожал этот взгляд). – Мне звонили. Говорят, наши там… безобразничают. Гулянки, музыка. Гости живут неделями. Особенно жалуются на Далматову, как её… Татьяна? И на Виталия Говорова. Знаете что-нибудь об этом?

– Нет.

– Нет?

– Даже если б знал… Я бы… не хотел продолжать эту тему, Ольга Павловна.

– Почему?

«Потому что сам участвую в безобразиях», – чуть не ответил Слава.

– Потому что это мои друзья.

– Кто?

– Те, про кого вы сказали. И… ещё другие.

– Странных вы заводите друзей, – Рюрикова поморщилась. – Плюс Шоренко этот ужасный. Запомните, сейчас ваш лучший друг… – она ткнула пальцем в свой медальон, – это я.

Слава кивнул.

– Ладно. Идите уже.

С тех пор бесед о личном между ними не случалось. До того, как Слава, тогда уже кандидат наук, попросил начальницу взять на кафедру Дроздова.

– Уверен, что тебе это надо?

Рюрикова к тому времени перешла с ним на ты.

– Да.

– Смотри. Взять-то можно. Дроздов – хороший специалист. Но человек – гнилой. И ты это знаешь лучше меня. То есть я думала… что лучше. Оказывается – хуже. Убедила?

– Нет.

– Ладно. Пусть несёт документы. Но когда он тебя подставит – а он это сделает рано или поздно, – я помогать не буду.]

10 октября, 1989

10:05

– Там шум какой-то, – сказал Виталий, – может, пойдём?

Коридор почти опустел.

– Молодые люди! Вы из какой группы? – окликнула их женщина в завитушках с круглыми глазами.

– Из первой, – беспечно отозвался Слава.

– Проходите на тестирование. Вот сюда.

Абитуриентов рассадили поодиночке. Каждому досталась стопка размыто откопированных заданий. Славе они показались весьма дурацкими. Например, истории в картинках с тремя более-менее подходящими вариантами финала. Интуицию проверяют, – решил он, – или чувство юмора. И пометил финалы наобум. В следующем тесте из четырёх изображений полагалось вычеркнуть одно лишнее. Особенно забавной Слава нашёл компанию тигра, лося, зебры и милицейского жезла. Усмехнувшись, он вычеркнул зебру.

Закончил, вышел в коридор. Удивительно – он был не первым. Лохматый парень из туалета, узнаваемый со спины, читал прошлогоднее расписание занятий.

– Быстро ты, – обронил Слава.

Парень оглянулся. Глаза его, в тон чёрному прикиду, состояли из одних зрачков.

– Что?

– Ну, тестирование…

– Херня.

И снова уставился в расписание.

Понурым лицом и осанкой он напоминал брошенную собаку. Выпил, наверное, крепко вчера, – догадался Слава, – прижало бедолагу.

[Фамилию бедолаги преподаватели и студенты запомнят через месяц. Как иначе, если на перекличке за ней то и дело виснет тишина? Тем более что фамилия в конце списка. Шоренко.

Появляясь на факультете, Шоренко сторонился компаний. Антон и Слава изумились, когда он внезапно обратился к ним в курилке:

– Пацаны. Я живу один. На Павелецкой… ведомственная гостиница. Свой номер, телевизор… Короче, достало одному. Поедем ко мне, оттянемся. Есть шампанское, бутылок восемь. Можно водки присовокупить. Магазин рядом.

Первое впечатление от гостиницы – Шоренко стало жалко. Несмотря на видак, телевизор и персональный душ. Андрей (так звали Шоренко) казался совсем одиноким в большом полупустом здании. Ощущение усиливалось с каждой минутой. Пили шампанское. Включили тягучий гангстерский фильм с болезненно скучным Де Ниро. Много говорили, особенно намолчавшийся Шоренко. О факультете, преподавателях, тестах, концепциях личности. О Фрейде, «главном шарлатане двадцатого века». О серийных убийцах, которых надо «не расстреливать, а изучать под микроскопом». Постулаты Шоренко звучали как минимум спорно. Слава не возражал. Ему нравилась речь Андрея, цветная и пластичная, словно бензиновые кляксы на воде.

– Откуда у тебя эти хоромы? – спросил Антон.

– Отец устроил. Вы заезжайте в любое время. Можно ночевать, диван раскладной. Только звякните на вахту – убедитесь, что я дома. Вот телефон.

Шоренко заинтриговал Славу. Они стали часто выпивать и беседовать. Иногда после долгих бесед валялись утром с квадратными головами. И снова дискутировали. Шоренко настаивал на пропуске занятий и срочной опохмелке. Слава, напротив, убеждал посетить лекции и затем опохмелиться с чистой совестью. Крепнущая дружба не осталась без внимания.

– Смирнов, – объявила как-то Рюрикова, – передайте Шоренко: если завалит практику – отчислю, к чёртовой матери.

– Где ж я его найду, Ольга Павловна?

– Вам лучше знать. Он же ваш друг.

Во время практики в детдоме Шоренко исчез. Улетел в Тюмень по каким-то делам. Откуда привёз документ с важными росчерками, свидетельствующий об успешной практике по месту жительства.

К зиме обычный прикид Шоренко – висячий чёрный свитер, аналогичные джинсы (иногда треники) и кроссовки – разнообразился. Появилось кожаное пальто – в белёсых затёртостях и трещинах, будто из шкафа дедушки-чекиста. Как-то раз Слава не выдержал.

– Андрей, давно хотел спросить. Что ты ходишь, как босяк? Деньги вроде есть, и старики у тебя не последние…

– Какой смысл? – задумчиво произнёс Шоренко. – Один хрен все сдохнем.

– Не вижу связи.

– Элементарная математика: если взять за условие тот факт, что все мы скоро помрём, то цена беспокойства о том, какой лейбл у тебя на жопе, измеряется в отрицательных величинах.

– Не согласен. И потом, что значит скоро? Я, вообще-то, могу подождать.

– А тебя, вообще-то, не спросят. Кроме того, время – это фикция. Ещё большая, чем всё остальное. Хоть это объяснять не надо?

– Не надо. И всё-таки – твоя версия?

– Ну, хорошо. Прошлого нет, потому что оно прошло. Будущего нет, потому что оно не настало. И вопрос, настанет ли. А настоящее – совсем уже хитрый предмет. Вроде бы есть, а потом сразу нет. Значит, объективно времени не существует. Так? Так. Оно, – Шоренко постучал себя по лбу, – исключительно между ушей. Разное. Это метафизика, сынок. Один может за день прожить целую жизнь. Набитую доблестями, подвигами и славой. Я не о тебе…

– Да куда нам.

– А другой пердит лет шестьдесят. Оглянётся, а вспомнить – и получаса много.

Рассуждения Шоренко оказались не чистой теорией. Как-то вечером Слава нашёл в его комнате одинокую шатенку модельно-глянцевого типа. Проверил цифру на двери. Та.

– А… где Андрей?

– Ты Слава? – произнесла модель. Слава едва не поразился, что она умеет говорить.

– Возможно. А вы кто?

– Я – Маша, его жена. Идём.

Слава знал, что Шоренко женат, но чтобы такое… Маша постучала в одну из дверей.

– Андрей, Слава приехал.

Выглянула лохматая физиономия Шоренко с дикими глазами.

– Машк, зайди. А ты постой, Слав, я мигом.

В полутьме комнаты двигались тени. Едко повеяло горелым ацетоном. Друзья вернулись в номер Шоренко. Слава не вчера родился и всё-таки спросил:

– Что там за дела, Андрей?

– Жена с друзьями приехала, – обыденно сказал Шоренко, – наркоту варим.

В комнате был накрыт стол. Две бутылки вина, закуски, конфеты.

– Ты садись, наливай, – продолжал Андрей. – Да садись, что ты как неродной!

Слава уселся на диван.

– Что это у них? Рубин. Не твоя песня. Сходи за водкой, я угощаю.

Он полез в карман.

– Так я привёз.

– Ну и ладушки. Значит, короче, сиди здесь, расслабляйся. Мы сейчас вмажемся и придём. И всё будет ништяк.

– А мне кольнёте? Давно любопытно.

– Слав… – Шоренко уселся рядом. Обнял Славу за плечи. В руке его ощущалось напряжение. – Слав, не проси меня. Мне не жалко, правда. Ты меня знаешь. Я тебе последний свитер отдам…

– Вот это как раз не надо.

– Надо. Погоди, о чём я? Да. У нас правило такое – друзей на это говно не сажать. Понимаешь? Нельзя. Свои же ребята в морду плюнут. Хотя не в ребятах дело…

– Да ладно, проехали. А жену-то посадил.

– Я? Её?? Ха-ха. Это она меня посадила. И друзьями мы тогда не были.

– А кем были?

– Никем. Трахались, как зайцы.

Слава включил телевизор, убавил звук. По экрану метались хоккеисты. Налил, выпил, закусил конфетой. Уйти, что ли? – подумалось. Вернулись Шоренко с женой и тремя незнакомыми парнями. Все счастливые до упора. В комнате стало шумно и тесно. Незнакомцы добавили матчу громкости и, перебивая комментатора, заговорили вчетвером. Маша, пригубив вино, курила золотой Chesterfield. Слава охотно угостился. Шоренко подливал ему водки, убеждая догонять компанию. Говорил Андрей безостановочно и нёс совершенную чепуху. Например, в числе прочего он сказал:

– Предлагаю соавторство. Тсс, больше никому. Изобретаем тест, который будет мерить всё! Это нобелевка, Слав!

– Что – всё?

– Всё. Весь человек – как на ладони. Я генерирую идеи, ты занимаешься деталями.

– Опоздали лет на двадцать. Этот тест есть уже.

– Ты про Кетелла? Нет, скажи, какой чудак всерьёз ответит на двести вопросов? Наш тест будет коротким. Максимум вопросов тридцать. Зато какие!

– Какие?

– Э-э-э, погоди. Сначала выпить за конкорденс. В смысле консенсус. Только себе, брат: мне и так хорошо…

Вскоре Славе надоело, и он ушёл по-английски. Уйди он по-русски – эффект остался бы тем же.

– А я слышал, нарики не пьют, – сказал он Шоренко через пару дней.

– Меньше слушай. Пьют и требуют ещё. Даже системщики, не такие, как я. Но я знаю, откуда эта байка.

– Откуда?

– Когда есть алкоголь и доза, нарк выбирает дозу. Без вариантов.

– Почему?

– Кайф сильней намного. А ещё… интеллектуальнее, что ли. От водки кайф свинский. Без обид.

– Ну, опиши, что ты чувствуешь?

– Я чувствую… Это сложно. Я чувствую, будто долго жил связанный. Или в смирительной рубашке. Мысли тоже были связанные. Вдруг эту рубашку снимают, и ты взлетаешь. Ты двигаешься и мыслишь вдвое быстрее. В голове нечеловеческая свобода и ясность. Будто ты наконец всё понял…

– Что понял?

– Всё. Жизнь. Себя. Людей. Ты – фокус мировой гармонии. Такая… алмазная ясность в голове. Вроде полярного сияния. Поток мощнейших идей.

– Так запиши.

– Пробовал, Слав. Много раз. Потом читаешь, и… Короче, одна досада.]

10 октября, 1989

11:00

Измеренные тестами соискатели вновь заполнили коридор. Из деканата вышли пятеро. Впереди – коренастый, лысый. Главный. Слегка похож на орангутанга после тщательной эпиляции и облачения в двубортный костюм. Вся свита оказывала ему знаки внимания и уважения, и выход его получился очень торжественным. Как Понтий Пилат! – цитатно подумалось Славе.

– Запрудин, – шепнули сзади.

Запрудину что-то говорила дама с недовольным лицом. Пегие волосы забраны в хвост чёрной бархатной лентой. Блеск каратов там и сям. Начальник чуть заметно кивал. Одетая в светлую кружевную блузку и чёрный костюм, дама напомнила Славе актрису Терехову в фильме «Собака на сене». Кто мало видел, много плачет. Теряют больше иногда.

– А с ним кто? – спросил вполголоса.

– Рюрикова. Декан.

– Здравствуйте, Ольга Павловна! – раздалось из толпы.

Рюрикова цепанула взглядом. Глаза цвета тёртых джинс. И сразу досадливо отвернулась. Шедших далее Слава не заметил. Я хочу быть с ней рядом. Я хочу её узнать…

На собеседование вызывали по алфавиту. Быстро выяснилось: просят рассказать о себе. И ещё – зачем нужен спецфакультет. На человека уходит минут пять.

– Проходите, Вячеслав Николаевич. Присаживайтесь.

Слава пересёк зал. Уселся напротив комиссии.

– На представление терять времени не будем, пожалуй… – веским, монотонным голосом начал Запрудин.

– Нет, – ответил Слава. – То есть да.

– Ну, хорошо. Меня вы, полагаю, знаете. Это профессор Рюрикова, декан. Преподаватели факультета: доценты Лодочкин, Усатова и Птицина. Расскажите нам, пожалуйста, о себе. Откуда вы, где учились, чем занимались.

Если дядя Гера им звонил, – думал Слава, рассказывая, – то вся эта бодяга – мимо денег. А если нет…

– Зачем вам спецфакультет? – перебил Запрудин. – Что вы ждёте от этого образования?

– Понимаете, – Слава заволновался, хотя готовил эту речь, – есть масса несчастных людей. Они нуждаются в помощи. Я хотел бы им помочь. Допустим, есть люди, несчастные в браке. Есть которые ненавидят свою работу. Но одно дело, когда это сторож или, там, я не знаю, мясник. Он один страдает, так? А если свою работу ненавидит учитель? Или дантист? – Слава чувствовал, что его заносит. И страдающий мясник прозвучал как-то лево. – Я однажды попал к такому садисту. В смысле дантисту…

– Минуточку, – остановила его Рюрикова, – вы нам сейчас о ком рассказываете?

– О себе, конечно. О ком же ещё? Это был кошмар. Я ему кричу: больно! А он: Слава, будь мужчиной. И щипцами хрясь…

– Тут написано, вы работали в школе, – деканша заглянула в бумаги, – три года. А почему ушли? Что не понравилось?

– Всё понравилось, – соврал бывший учитель. – Просто… У меня на уроках дисциплина, как это говорится… хромала слегка.

– Почему?

– Там место было специфическое. Рядом спиртзавод, колония. Ну и контингент, естественно, сплошные подо… я хотел сказать – подростки. Трудные.

Тут Рюрикова впервые посмотрела на Славу иначе. Что-то вроде предулыбки смягчило её лицо. Это был не женский интерес, увы, просто хорошее настроение. Редкое состояние для Ольги Павловны. Это Славе вскоре предстояло узнать.

[Ольгу Павловну Рюрикову мало кто любил. В основном боялись или терпели. Бедное провинциальное детство, комплексы, скверный характер. Эффектная внешность и карьера. Неразборчивость в средствах, аморальность, цинизм. Кроме того, Ольга Павловна была наблюдательна и людей читала, как букварь. Ей понадобилось меньше двух лекций, чтобы заметить взгляд тощего юноши со второго ряда. Быстров, кажется. Он ещё пытался шутить на собеседовании. Взгляд отражал чистейший, бескорыстный интерес. Любопытство на грани восхищения. Так разглядывают экзотический цветок или породистую кошку.

Шли недели. Вячеслав Смирнов задавал на лекциях удобные вопросы. На семинарах имел надёжные ответы. Интерес в его глазах не увядал, даже когда вся аудитория зевала. А это случалось часто, ибо лекции Ольги Павловны сильно напоминали учебник общей психологии под редакцией Б. Г. Ананьева. Временами она туда подглядывала, иногда решительно читала. Ольга Павловна не сомневалась, что Смирнов вскоре что-нибудь попросит. Интуиция её не подвела.

Перед Новым Годом она сделала иногородним студентам бяку. Назначила свой – последний – экзамен двадцать восьмого декабря. Неделей позже остальной сессии.

– Но почему? Зачем так поздно?! – возроптали студенты.

– Чтобы вы как следует подготовились. Гонять буду жёстко. Вы меня знаете.

– А досрочно можно сдавать? – поинтересовался Виталий Говоров.

– Рискните.

Рискнул не Виталий, а Слава. И не потому, что рвался домой. Славе нужен был размашистый жест, чтобы Рюрикова оценила его амбиции.

– Смирнов, время я найду. Но вы учтите: досрочников я спрашиваю не по билету. А по всему курсу. Устраивает?

– Да.

– Тогда завтра к десяти утра.

Рядом с телефоном-автоматом курил Шоренко. Слава жил без постоянного соседа. К нему подселяли командировочных. А когда не подселяли, в его комнате зависал Андрей.

– Я еду с тобой, – объявил Шоренко.

– Куда?

– К Рюриковой. Сдавать досрочно.

– Это суицид. Она тебя завалит.

– Не завалит. Я общую психологию знаю лучше неё. Я лекции читал вечерникам.

– Как можно читать лекции без диплома?

– Можно. Если папа и ректор – школьные друзья.

– Тогда надо позвонить и сказать, что…

– Нет. Поставим её перед фактом.

Вот чёрт, навязался, морда, – досадовал Слава, – а что сделаешь?

Увидев Шоренко, Ольга Павловна секунды три молчала. Наконец выговорила:

– Шоренко, а вам здесь чего?

– Я тоже сдавать досрочно. Можно?

– Нельзя, – Рюрикова передвинула взгляд на Славу. – Смирнов, что за фокусы?

– Смирнов ни при чём, Ольга Павловна, – быстро вставил Шоренко, – я случайно узнал и…

– Послушайте, Шоренко. Вас, по-честному, и к сессии допустили зря. И хватает же наглости… Вы, вообще, знаете, кто у меня первый кандидат на отчисление?

– Догадываюсь. Но это всех устроит. Если я отвечаю на двойку, вы мне её ставите. Сейчас. Зачем тянуть до пятницы? И больше меня не видите.

Получив законное «отлично», Слава ждал на улице. Выкурил две сигареты. Наконец появился Шоренко с торжествующей ухмылкой на лице.

– Тройка, Славик! Троечка. Значит, учимся дальше. А Рюрикова меня удивила. Оказалась меньшей скотиной, чем я думал.

Последняя встреча Славы и Андрея вышла какая-то недоделанная. «Смирнову. Я в Москве. Буду немедленно. Готовь закуску. Шоренко», – прочёл Слава. И дальше номер телефона. В холле аспирантского общежития тянуло зимой. Вахтёрша согревалась пуховиком и чаем.

– Можно позвонить?

– Только недолго.

– Здорово, кабан!! – заорала трубка голосом Шоренко. Слава чуть отодвинулся. – Короче, я выезжаю в десять. Чтобы продмаги открылись наверняка. У тебя буду в одиннадцать. Есть повод ощетиниться по-взрослому!

– Привет, морда. Чего не предупредил? Я бы тебя встретил. Я о тебе, кстати, думал вчера.

– Это и было моё телепатическое предупреждение. Ладно, сейчас я тебя допрошу с пристрастием. И ты мне всё расскажешь.

– Андрей… – Славе очень не хотелось произносить этого. – Я сейчас не могу. Читаем с Рюриковой лекцию в Зеленограде. Прикинь, в местном УВД.

– Слав, блин, ну, отмени, к чертям, лекцию! Перенеси. Или пусть сама читает.

– Да я читаю! Я! А она так, хвостом помахать перед местным начальством.

– Слушай, я в Лондон улетаю ночью. К брату. И сильно постараюсь оттуда не вернуться. (У Шоренко в Англии жил старший брат. Занимался чем-то нелегальным, конкретики Андрей избегал. На вопрос «Кто он по жизни?» коротко ответил: «Бандит».)

– В Лондон??

– А я тебе о чём?! Образовался тут удачный вариантец. Короче, звони Рюриковой и говори, что заболел. Может ведь человек заболеть.

– Не может! Она таких вещей не понимает, Андрей. Ты мне хочешь карьеру сломать?!

– Ладно, скотина, – вздохнул Шоренко, – когда ты вернёшься?

– Около двух. Дождись обязательно.

Слава приехал в четыре. Дроздов читал в кровати.

– Где Шоренко?

– Пьют у Астахова.

Из комнаты соседа доносилась разухабистая музыка и такие же голоса. К этому фону окружающие давно привыкли. Саша Астахов, аспирант-философ, регулярно выпивал и дискутировал. Интеллектуальный уровень собеседников, а также их наличие значения не имели. Наутро Астахов подолгу рассуждал о том, как страшно жить. Выговаривал эту фразу, акцентируя поочерёдно каждое слово. Пока ему не давали опохмелиться.

Стало ясно, как Шоренко оказался у Астахова. Узнав, что Славы дома нет, Андрей постучал в ближайшую комнату. Открыл сосед, дальше понятно. Иначе говоря, Шоренко не выносил Дроздова настолько, что предпочёл бывшему сокурснику общество кого угодно. Впрочем, они с Астаховым мигом поладили. А у Вадима и без Шоренко настроение в тот день было глубже подвала. Он потерял любимую девушку. Но что хуже – ещё более любимые деньги.

Гуляли в парке Сокольники. Вадим, как типичный пижон, нёс Алисину сумочку. И забыл её где-то на лавке. Хватились почти сразу, метнулись назад. Сумочке уже приделали ноги. А там паспорт, деньги и билет на Владивосток. Пришлось идти в милицию, затем разбираться в аэропорту. Прощались холодно и, как оба знали, навсегда. Мало того, Вадим, компенсировав ущерб, серьёзно потратился.

Слава приоткрыл дверь. Вдохнул смесь алкогольных и табачных паров. Узнал возбуждённый голос Шоренко.

– Человек, Сань, это пауза между стимулом и реакцией. А что она такое – эта пауза? Ответь своей умной головой.

Слава вошёл.

– А-а! – воскликнул Шоренко. – Вот она – эта пауза – в морде лица! Которая затянулась на два часа. Ну… иди сюда, кабан.

Обнялись. Шоренко под свитером был очень худой. Славу вдруг охватило нехорошее чувство. Что он вряд ли увидит Андрея когда-нибудь ещё.

– Что, прочёл свою лекцию? – Шоренко взял Славу за уши и потряс. – Ты прикинь, Сашок, он променял друга на какую-то блядскую лекцию!

– Да ты рассказывал… – Астахов вяло махнул рукой. – Привет, Слав.

Сашок уже прилично размяк. Шоренко, напротив, был весел, пружинист и резок. Не иначе ширнулся потихоньку или нюхнул чего-нибудь.

– Штрафничок опоздавшему! – потребовал он. – Давай-давай, полнее. Накатим, пацаны, за мою счастливую дорожку. У нас сегодня большие запасы и великий оттяг.

И великий оттяг состоялся. Общага чует, где наливают и закусывают. Потянулись знакомые, малознакомые и вовсе незнакомые любители халявы. Завязался сложный философский диспут с матерным переходом на личности. Затем компанию украсили две Ларисы с шестнадцатого этажа, аспирантки физмата. Похожие более на элитных шлюх, хотя кто сказал, что это вещи несовместные? В поисках Ларис зашёл и остался негр Патрик. Заглянул угрюмый Дроздов, якобы веселье мешает ему спать. Однако, будучи наделён рюмахой, с удовольствием выпил. А после четвёртой сходил за гитарой. Как сладко пелось нетрезвым хором. Не вее-ерь разлукам, старина-а, их круг… беззлобный дворник, дядя Костя, алкоголик!

Около двенадцати возник незнакомец в заснеженном пальто.

– Андрей, пора. Такси ждёт.

Шоренко натянул богатую дублёнку (видимо, забыл, что скоро все помрём). Стал искать шапку – исчезла. Гости толпой кинулись на помощь. Комнату Астахова взъерошили и сравняли с землёй.

– Новая, блядь, ондатровая шапка! Отец подарил, – сокрушался Шоренко. – Я знаю, это Дроздов, сука. Надо обыскать вашу комнату!

– Зачем ему твоя шапка? – удивился Слава. – У него своя есть.

– Моя лучше. Или нарочно спрятал, чтобы мне подгадить. Как ты можешь жить с этим подонком? Пошли!

– Да он спит уже.

– Ничего, мы потихоньку.

– Что опять такое, Слав?… – застонал Дроздов. – Что не угомонитесь никак?

– Ничего, спи. Андрей шапку потерял.

– Он без шапки пришёл, – буркнул Вадим, накрываясь одеялом с головой.

– Точно?

– Да в шапке я был!

– Андрей, забей на шапку, у тебя самолёт!

– Андрюха, я тебе как брату… – твердил Саша Астахов. – Найду. Выверну общагу наизнанку. Завтра же найду и вышлю курьерской почтой.

– Да ладно, хрен с ней, – поморщился Шоренко. – Слав, а ты куда оделся?

– С вами. В аэропорт.

– Нет. Ты не едешь. Как ты ночью доберёшься назад? Проводи нас до машины – и всё.

На крыльце снова обнялись. Шёл плотный снег.

– Андрей, если у тебя срастётся, ты же вытащишь меня отсюда?

– Не вопрос. Буду жив – вытащу.

– Потому что… Если забудешь, я ведь тебя когда-нибудь найду.

– Чтобы плюнуть в морду?

– Обязательно.

– А как же карьера? Аспирантура?

– Как Бог даст.

Если бы троечнику филфака Смирнову нагадали бы второй диплом с отличием, а затем аспирантуру, Слава не то что усомнился бы. Он бы вообще не понял, о чём речь. Он, конечно, знал такое слово «аспирантура». Но о смысле его как-то не задумывался. Особенно применительно к себе. Спецфакультет это изменил.

На одной из первых лекций Рюрикова сердито заметила:

– Тут я услышала, как наш факультет назвали девятимесячными курсами. Курсами! От наших же студентов услышала. Запомните – это вам не курсы! Это – полноценное высшее образование. С интенсивным изучением профильных дисциплин. Этот диплом обеспечит вам право на любую работу в контексте новой специальности. И даже на поступление в аспирантуру.

Слава запомнил. В таинственном слове «аспирантура» мигали заманчивые перспективы. Задержаться в столице ещё года на… А там… Плюс общение с интересными людьми. С влиятельными людьми. Диссертация, научная карьера. Кафедра. Престиж. Спокойно, – остановил трезвый голос, – не верь ей. Это не для тебя. Ты – ноль из мухосранска. Ноль. И шансы твои нулевые. Никакой дядя Гера здесь не поможет. Согласен, забудем об этом на время. Для начала – просто хорошо учиться. Не хорошо, а отлично. Лучше всех. Красный диплом и ни баллом меньше. Затем: стать любимчиком Рюриковой… Невозможно. Она любит только себя. Полюбит. Больше личной преданности в глазах. Кроме того, она тебе нравится. Неужели? Нравится, нравится – это облегчает задачу. Только без перебора. И диплом писать у неё. Почему не у Запрудина? Потому. Его карьера сделана на много лет вперёд. А у Рюриковой большие планы, ей нужны свои люди. Выращенные, обязанные ей. За таких она будет грызться.

К весне Славу открыто называли фаворитом Ольги Павловны. Он уверенно шёл на красный диплом. И всё-таки сомневался насчёт аспирантуры. По слухам, конкурс предстоял жестокий – тринадцать человек на место. И не каких попало человек. С мозгами и поддержкой. Иначе не совались бы. Хотя чего он теряет? Только время. На работе воспримут кисло, да…

Окончательно Славу убедил Антон Ивашов. В конце мая они шли по Крымскому мосту. В театр или кино. Москва на закате розовела, будто пряник.

– Эх, неохота уезжать отсюда… – вздохнул Слава.

– Тебе-то чего вздыхать? – удивился Антон. – Ты что, в аспирантуру не подал ещё?

– Не. Шансы никакие. Пустая суета.

– Ну ты даёшь! У тебя лучшие шансы в мире! Красный диплом, Рюрикова…

– И что Рюрикова? Оно ей сильно надо?

– Ещё как. Подумай. Это её факультет, эксперимент, первый год. Скептики есть, я уверен. Результаты успеха нужны до зарезу. И вот с этого факультета её – заметь – дипломник поступает в аспирантуру. Да она за такой результат всех порвёт.

– А кто-нибудь с факультета подаёт?

– Пока один Дроздов.

– Дроздов?

– Ты разве не знал?

– Нет. И кто руководитель?

– Запрудин, естественно.

Ах так, – подумал Слава, – Дроздов. Опять Дроздов. Ну ладно, сука, поборемся.

Назавтра он подал заявление в аспирантуру.]

10 октября, 1989

12:38

Разговоры стихли. Ожидание придавило соискателей. Наконец с листком в руке вышла доцент Усатова. Острым безжизненным профилем доцент напоминала сушёную рыбу.

– Внимание, – сказала доцент, – те, кого я сейчас назову, зачислены на спецфакультет. Иногородние могут ехать и оформляться в общежитие по адресу метро Спортивная, Усачёва, 62. Завтра в девять – на лекции. Расписание вывесим. Зачитываю.

Пошли имена, фамилии, отчества. Слава особо не вслушивался. Читали вроде бы по алфавиту. Аааев блабла блаблаевич, вававава…ина оовна, дооова…яна ииевна… И вдруг. Сафронова Наталья Алексеевна, Ткачёв Сергей Владимирович…

Эй! Подождите! – закричал кто-то в голове у Славы. – Какая Сафронова? При чём тут Сергей Владимирович? А где я?! Он представил, как едет в метро на Казанский вокзал. Выстаивает очередь за билетом. Затем тащится в рюмочную. Нет, сначала рюмочная, а потом очередь… Не позвонил дядя Гера, сволочь.

– …и Смирнов Вячеслав Николаевич. Поздравляю, – Усатова опустила лист. – У кого есть вопросы, обращайтесь в деканат.

Слава вышел на улицу, закурил. Над головой легонько хрустнуло, будто сломалась ветка. Пространство чуть сдвинулось и встало на место. Началась вторая из трёх его жизней. Самая лучшая.

Часы из России

– Что тебе прислать, сынок? – мамин голос в трубке снова звучал как чужой. Тихо, едва ли не грустно. Хотя речь шла о моём юбилее. Сорок лет вроде бы. Говорю «вроде бы» не из кокетства. Я запретил себе думать о возрасте. Настолько успешно, что подолгу сомневаюсь, заполняя всякие анкеты. Любая цифра больше тридцати кажется мне подозрительной.

Зеркал я избегаю, бреюсь на ощупь. Близорукость – опять-таки плюс. А если мельком отразится чья-то унылая физиономия, так это мой старший брат. Я всегда хотел старшего брата.

– Здорово, – он всматривается, якобы давно не виделись, – как сам?

– Я-то хорошо. А вот ты?

– Да болею…

– Чем?

– Всем понемногу.

– Пить бросай. И жрать. И пластику сделай, наконец. Щёки вон развесил, как сенбернар.

– Да пошёл ты! – он поворачивается спиной. Уходит.

И пусть катится. Не о таком брате я мечтал.

«Сынок» – не мамина лексика. Это она к пенсии расслабилась. Раньше не выносила телячьего сюсюканья. «Болтать о чувствах легко, – говорила она, – настоящее проверяется делами. Только делами». И она со мной натворила этих дел. Полжизни разгребаю.

– Часы, – неожиданно ответил я. – С механическим заводом. Здесь таких нет – все на батарейках. А там у вас, может, остались.

И сразу понял, откуда это. Родители подарили мне часы на окончание института. Я с ними работал в двух школах. А перед третьей – обронил, кажется, в Ялте. Правда, необходимость в них тогда отпала. Учитель чувствует время – плюс-минус три минуты, даже бывший. Хотя я думаю, что бывших учителей не существует. Как, например, бывших шпионов. В каком-то смысле учитель – тоже шпион. Иногда проснусь ночью и знаю, что на дисплее 3:33. Или 4:44. Смотреть тошно.

Горе дитю, зачатому в семье перфекционистов. Мой отец, интроверт, улучшал только себя. А мама – всех. Четвёрка по любому предмету считалась у нас дома недоразумением и тщательно анализировалась. Но и за пятёрки меня не хвалили – как за итог ожидаемый и безусловный. «Выше требования к себе, – твердила мама, – запомни это. Выше требования к себе». Вздыхая, она рассказывала о замечательных детишках сослуживцев и подруг. Лёша – круглый отличник, идёт на медаль. Таня – умница, абсолютный слух – поступает в консерваторию. Дима бегло читает по-английски, готовится стать военным переводчиком. Миша – чудесный хирург, звали в Италию – не поехал. Молодец, не бежит от трудностей. Захар – такой надёжный, всегда поможет, отладит, исправит, довезёт – хоть ночью его позови.

Я был хуже их всех. Комплекс неполноценности вбивался мне в голову шестидюймовыми гвоздями.

В седьмом классе я понял: надо что-то менять. Для начала бросил опостылевшую музыкальную школу. Записала меня туда понятно кто. Мама бледнела от гордости, когда я с отвращением исполнял что-нибудь для подвыпивших гостей. Или на очередном концерте – деревянный от волнения и нового костюма. О, эти ненавистные концерты…

Заданий в обеих школах с годами прибавлялось. Ко мне почти не ходили друзья. Я стал непопулярен. Авторитетом пользовались мастера футбола и хоккея. А также умельцы начистить кому-нибудь репу. Чуть ниже котировались модные шмотки, импортные сигареты и амурные успехи. Игра на пианино отсутствовала в этом списке. Вернее, находилась в области минусовых величин. Однажды я сказал – хватит. Первый раз.

Затем начал хуже учиться. Из-за конфликта с математичкой получил две тройки в аттестате. После выпускного ходили бить ей окна. Жаль, не попали – всё-таки четвёртый этаж. Любопытно, что сейчас я зарабатываю математикой на хлеб и колбасу.

Одновременно я стал понемногу выпивать. В институте продолжил это дело с опасным энтузиазмом. Зависал в общагах у друзей, прогуливал лекции. Балансировал на грани отчисления. Регулярно забывал имена своих девушек, что их, как правило, не смущало. Естественно, связался чёрт знает с кем. Одна моя пассия из деревни Кошки носила сельповское имя Зина. Или Клава, не помню. Название деревни меня заинтриговало. Я даже побывал там. Отец Клавы (или всё-таки Зины?), приняв меня за жениха, напоил самогоном до изумления. Вернувшись, я злорадно объявил маме, что женюсь на Клаве.

Старшекурсником я избегал дома неделями. Подрабатывал ночным сторожем. Получив диплом, распределился в немыслимую глушь. Казалось, только дистанция способна исцелить агонизирующие отношения с родителями. И ещё, может быть, время. Так и случилось.

Вскоре я осознал, что кроме расстояния важно ещё и направление. Протрезвел, одумался. Уехал в Москву. Получил второе образование, красный диплом. Поступил в аспирантуру. Сообщил об этом маме по телефону. Она сказала:

– Хорошо. Как у тебя с деньгами?

– Погоди, мам, ты не поняла. На курсе сорок человек, и только у меня диплом с отличием. В аспирантуру конкурс сумасшедший…

– Ну и что? – перебила мама. – Так и должно быть. Ты же мой сын.

За целую жизнь – совместно и врозь – она удивила меня дважды. Первый раз – когда узнала, что мы собираемся в эмиграцию. Я готовился к обвинениям в поиске лёгких дорог и низких требованиях к себе. К словам «ренегат», «отщепенец» и «крыса». Мама произнесла что-то совершенно неожиданное: «Уезжайте, пока выпускают. И побыстрей. Я помогу, если надо денег или бумаги какие ускорить». Мы с женой озадаченно переглянулись. Мама добавила: «У этой страны нет будущего. А там хоть какие-то шансы. Бог даст, поживёте как люди».

Незадолго до этого окончательно развалили авиационный завод, где мама трудилась сорок лет. Последние двадцать – старшим экономистом. Шустрые мальчики, незаметно вставшие у руля, перепрофилировали завод на изготовление газокачалок. Мама собралась на пенсию. Но её уговорили поработать в той же должности ещё немного. Поскольку ни в чём, кроме дележа украденного, новые хозяева не разбирались. И доделились – завод погиб. А она была хорошим специалистом и всё понимала, конечно.

Второй удивительный разговор случился через двенадцать лет. Мы ужинали в кафе на Рио Сан-Моизе. Мама рассказывала о знакомых из прошлой жизни. Тот женился, другой развёлся. Третий опустился – поднялся – умер… Я спросил, где примерные дети её сослуживцев. Ну, эти: Таня, Дима, Захар… Лёша.

Оказалось, что Лёша – кавалер двух медалей, надежда советского авиапрома – вдруг остался не у дел. Исчез авиапром. Лёша потыкался туда-сюда, одна фирма, вторая… Свой бизнес. Пролетел, насилу отдал долги. Взяли по знакомству начальником автомойки. Владелец сети – одноклассник Лёши, бывший хулиган и двоечник Мамаев. Уважаемый человек, меценат.

Таня, выпускница консерватории, сменила трёх мужей. Пела в ресторане, имела успех с вытекающими… От ночной жизни стареют быстро. Сейчас играет на пароходах, фуршетах, банкетах. Иногда поёт в церкви.

Дима не стал военным переводчиком – завалили на экзаменах. Работал в Интуристе. Торговал учебными кассетами. Последнее время эскортирует богатеньких детишек в Лондон и там их гувернирует. Случается, бегает им за пивом.

Миша-хирург вообще отчудил. Женился на тётке с двумя пацанами. Она ему мигом сочинила ещё пару девочек. Взяли ипотеку. Дети едят макароны с картошкой. Жена – Мишину печень. Миша режет и шьёт, как портной-стахановец. И сильно жалеет, что не поехал в Италию, когда звали. Больше почему-то не зовут.

А Захар? Такой же молодец на все руки. Соседи не нахвалятся. Чинит, помогает, лудит, паяет. Только где работает и кем – неизвестно. Деньги получает в конверте.

Я не выдержал.

– Что, – говорю, – мам, я всё ещё хуже них?

– Ну, зачем ты, – ответила мама, глядя в бокал, – нет, конечно. Я… Просто мне казалось, что ты способен на большее. Но жизнь так или иначе расставляет нас по своим местам. Внешнее давление бессмысленно. Ты всё правильно сделал.

И она с благодарностью взглянула на мою жену.

– Мы, – сказала жена.

– Что?

– Мы всё правильно сделали.

– Да, да. Конечно.

Стемнело. Вдоль канала замерцали тёплые огни. Выпорхнул ресторанный женский смех, двинулись тени официантов. По чёрному маслу воды скользнули на парковку три гондолы. Гондольеры перекликались усталыми голосами. Я думал о том, как важно, чтобы родители жили долго. До того времени, когда и они, и мы становимся умными. И поздно чего-то доказывать, обижаться, считать взаимные долги. Хочется только прощать и любить. Если не забыли – как.

Разумеется, мама выслала часы заранее. Но – давно стих юбилей, отшумели тосты. Бутылка из-под шампанского наполнилась окурками. Посылка всё шла. Вдруг мама звонит. Часы вернулись обратно. На упаковке что-то вроде «адресат не обнаружен».

– Мам, – говорю, – ты скопируй это и факсани мне. И вышли ещё раз. Это дорого? Денег отправить?

– Не суетись. Давай лучше сверим адрес.

Мама шлёт часы вторично. И… всё повторяется до единой буквы. Приходит факс. Где снова под нашим адресом штамп: «addressee not known».

«Fuck. Fuck…» – бормотал я, отыскивая в жёлтых страницах почту Новой Зеландии. Минут десять слушал автоматические голоса и классику на рояле. Исчерпав запасы английского мата, перешёл на отечественный. На любые вопросы автоответчика повторял:

– Требую личной встречи с начальником.

– Он в командировке, – сказал наконец чуткий женский голос.

Интересно, куда и зачем начальник почты ездит в командировки?

– Требую личной встречи с замом. Ведь у него есть зам?

– Есть. Зачем вам личная встреча?

– Вот это мы с ним и обсудим.

– Мне необходимо зарегистрировать…

– Хорошо. Я хочу пожаловаться на отвратительную работу вашего учреждения.

– Напишите письмо.

– Трижды писал, – соврал я. – Послушайте, в чём, собственно, дело? Почему ваши начальники скрываются от людей?

– Завтра в десять подойдёт?

Без пяти десять я ехал в лифте стеклобетонной высотки. Лифт тоже был стеклянный. На каждом этаже в маленьких прозрачных боксах, согнувшись, трудились клерки. Возможно, дизайнер здания хотел подчеркнуть, какой тут открытый и честный народ.

Из-за стола встал крепкий человек в расстёгнутом пиджаке, без галстука. Приветливое, слегка мясистое лицо, нефальшивая улыбка. Мне расхотелось скандалить.

– Томас, – он протянул руку.

– Макс.

– Присаживайтесь. Чем я могу вам помочь?

Рассказывая, я выложил перед ним факсы. Томас внимательно изучил каждый.

– Невероятно, – произнёс он наконец. – Один раз – и то редкость. Но дважды подряд… У вас адрес не менялся?

– Нет, – я протянул ему счета за электричество, телефон и воду. – И почтовый ящик надёжный. Кроме того, зачем воровать извещение, по которому без паспорта ничего не дадут?

Томас помассировал затылок и шею.

– И всё-таки это очень странно. Ладно, будем разбираться. А вам сообщим о результатах.

Он мельком глянул на часы. Неслабые, кстати, часы. Это решило дело. Я широко улыбнулся и сказал:

– Мне ваши разборки ни к чему.

Замначальника поднял брови.

– Чего же вам надо?

– Компенсацию, естественно. За финансовый и моральный ущерб. Долларов пятьсот меня устроит.

Томас покачал головой.

– Нет. Здесь так не делается. Мы не частная контора, и…

– Я понимаю, но…

– Послушайте…

– Нет, это вы послушайте. Наша семья обычная, можно сказать, бедная. Директоров нету и замов тоже. И гонять посылку туда-сюда нам, знаете, дороговато. Из-за того, что ваша почта работает, как задница. Теперь моральный аспект. Маме семьдесят лет (я прибавил ей четыре года). Она мне шлёт подарок к юбилею. И дважды получает его назад. Дважды! У неё стресс, а в её годы… – мой голос дрогнул. – Вы понимаете, что может случиться?

Демагогию такого порядка новозеландцы воспринимают болезненно. Томас стал похож на человека, заглотнувшего несвежую мидию.

– Подождите, – выговорил он, – сейчас…

На столе возникла стопка конвертов, перетянутая бумажной лентой. Конверты были междугородние: опоясаны сине-красной зеброй. И штамп «Оплачено. Почта Новой Зеландии».

– Вот, – сказал Томас, – сто писем бесплатно. В любую точку мира. А посылку вашу буду контролировать лично. Вам её под роспись доставит курьер.

Часы оказались совсем простые. Скромнее, чем я ожидал. Циферблат без излишеств: 3-6-9-12. В центре кораблик и самолёт. Кожаный ремешок. Мой друг Саша, пластический хирург, обладатель коллекции Ролексов, застеснялся бы таких даже наедине с собой. А мне нравятся. Всё-таки пять раз летали через океан.

Иногда я думаю: был ли какой-то смысл в этих перелётах? Или просто ошибка, случай. Но ведь случай – это псевдоним Бога. Не помню, кто сказал, однако мысль занятная. Отчего мамин подарок так упорно избегал меня? Почему именно часы? Хитрая машинка, крадущая наше время. Крадущая нашу жизнь. Я вспоминаю любимый рассказ Стивена Кинга… Хорошо. Допустим, у меня раздвоение личности и я сам уничтожил оба извещения. Но хочется понять – зачем. Зачем оно этому второму?

Не даёт ответа.

Часы до сих пор лежат в моей тумбочке у кровати. Раз в год я их завожу. Они тикают – чуть слышно, едва ли не грустно.

Bagriy & Company, Inc.

Chicago, Illinois, USA

printbookru@gmail.com

Content

Макс Неволошин
Шла шаша по соше (сборник)

Юрий Иванович

О джинсах, коньках и сбыче мечт

Вдова Игоря Северянина

Кризис среднего

Practical joker

Дом литераторов

Подстава для Кэролайн

Рукопись

Срез

Чужие родственники

50-50-45

Шла шаша по соше

Поэма революции, или Рукопись 2

Офис

Индонезия плюс

Развод по-сингапурски

Фрагменты

В Бангкоке дорогу не спрашивают

Коннор

Спецфакультет

Часы из России