Жанна д'Арк из рода Валуа

книга первая

Марина Алиева

© Марина Алиева, 2015

© Марина Владимировна Алиева, дизайн обложки, 2015

© Марина Владимировна Алиева, иллюстрации, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Предисловие

(6 января 1409 года)

Женщина рожала очень тяжело. Она уже не металась по постели, как час назад, когда усилились схватки, а только глухо рычала, зажав зубами, скрученное жгутом полотенце. Голова её, со спутанными, взмокшими волосами, вдавилась затылком в подушку. Шея словно удлинилась, выгнулась дугой – вся красная, со вздутыми, напряженными мышцами. И только пальцы по-прежнему скребли по простыне с монотонностью, говорившей о том, что боль совершенно измотала женщину.

Над постелью озабоченно склонилась суровая повитуха. С недовольным бормотанием она без конца ощупывала живот роженицы, отрываясь на то, чтобы бросить пару слов своей помощнице, да в очередной раз развести в стороны сведенные болью колени рожающей женщины.

– Неправильно идёт, – ворчала повитуха. – Плохо… Но ты терпи. Даст Бог, пересилишь… Колени-то не своди! Задохнётся дитё-то!

– Я не хочу его! – глухо застонала женщина, роняя кляп на подушку. – Не надо… Нельзя, м-мм… Его отец… Ни за что!

Она сгребла рукой простынь, и на сжатых в кулак пальцах, кровавой искрой полыхнул драгоценный рубин в перстне, который роженица так и не пожелала снять. Тут же, словно привлеченная этим сверканием, от стены в глубине алькова отделилась женская фигура. Кутаясь в меха, она почти упала перед постелью, обхватила обеими руками дрожащий в судороге кулак рожающей и страстно зашептала:

– Кто же отец, ваше величество? Может, ему следует сообщить?

– Не-е-ет!!! – почти завизжала роженица и снова забилась по постели. – Не хочу, не хочу!!!…

Повитуха сердито глянула на женщину в мехах, но не прогнала. А та, словно уловив одобрение в глазах повитухи, ещё сильнее навалилась на постель, приближая губы к уху рожающей.

– Кто же отец, ваше величество?

Внезапно всё стихло. Голова роженицы повернулась к спрашивающей, в глазах её появилось осмысленное выражение.

– Кто отец? – настойчиво, но ласково спросила женщина в мехах.

– А ты кто? – тихо и покорно, как не говорила даже на исповеди, спросила её роженица.

– Я ваш друг, королева.

Женщина на постели коротко всхлипнула.

– Я не хочу этого ребёнка.

– И не надо, – осторожно, словно боялась что-то спугнуть, прошептала женщина в мехах. – Мы отдадим его отцу… Кто он?

Целое мгновение роженица смотрела куда-то вглубь себя, потом вдруг застонала, выгнулась дугой и резко опала, уронив подбородок на грудь.

– Эй, эй! – всполошилась повитуха. – Нельзя, нельзя, ваше величество! Сознание не теряйте!

Она кинулась к изголовью кровати, и принялась хлестать роженицу по щекам, почти крича:

– Давай, давай, очухивайся!

Женщина в мехах испуганно отскочила от кровати и снова погрузилась в тень.

– Я не могу больше – прохрипела роженица, с трудом разлепливая почерневшие веки, и в сотый раз повторила: – Я не хочу его…

Повитуха нахмурилась.

– Ежели дитё помрет в вашей утробе, вам тоже не жить, ваше величество.

В глазах роженицы мелькнул испуг.

Повитуха кивнула помощнице, и та подстелила на кровать бурый кожаный фартук.

– Уж, как Бог даст, – пробормотала повитуха, – а родить вам надо.

Она обошла вокруг постели, взобралась коленями на её изножье, почти рывком раздернула ноги роженицы и, нахмурившись, бросила в темноту алькова:

– Скоро уже…

Потом велела помощнице:

– Вставь ей кляп – скоро начнётся, а дитё ножками идёт… Орать будет… Да факел поднеси.

И, почти через мгновение, хлопнув по оголённому бедру роженицы, прикрикнула:

– Тужьтесь, ваше величество, тужьтесь! Авось выдюжите!

Подскочила помощница с факелом, и в его пляшущем свете, засверкали жадным любопытством глаза женщины, кутающейся в меха.

Не отрываясь, она следила за происходящим, словно ожидая чего-то большего от того, что должно было произойти. И, когда в руках повитухи появилось блестящее от слизи и крови тельце ребёнка, вся подалась вперёд.

– Кто там? Говори!

– Девочка, – буркнула повитуха.

Женщина в мехах тут же бросилась к маленькой двери на черную лестницу.

– Погоди ты! – остановила её повитуха. – Может не живая…

И завозилась с ребёнком.

К роженице, потерявшей сознание, подошла только помощница. Но, не решаясь делать что-либо без приказа, лишь обтерла её лицо выпавшим изо рта полотенцем.

Через несколько секунд в комнате раздался слабый детский писк.

– Живая, – сообщила повитуха.

Женщина в мехах тут же исчезла за дверью.

Ближе к утру, когда все следы ночных родов были убраны, и королева заснула, так и не пожелав взглянуть на ребёнка, к повитухе, хмуро смотревшей сквозь бойницу на серый рассвет, подошла фрейлина, час назад спешно разбуженная женщиной в мехах.

– Это деньги, – сказала она, протягивая увесистый кошель. – И помните – одно лишнее слово погубит всю вашу семью.

Повитуха взвесила кошель в руке, перекинула его помощнице и кивнула.

– Недобрая нынче зима, – сказала она со вздохом, – Земля вся голая… В дороге, да по морозу – боюсь дитё на самом деле не выживет.

Фрейлина пожала плечами, давая понять, что эти заботы их уже не касаются и повела глазами на дверь.

Повитуха степенно подняла с полу свой узел. Перекрестилась. Потом указала фрейлине на кровать, за опущенным пологом которой спала королева:

– Жар у неё утром случится. Тайные роды всегда нехорошие. Ей бы лекаря какого…

– Ступайте, ступайте, – замахала руками фрейлина. – На все воля Божья. А вам бы сейчас лучше быть подальше. Да поскорее…

Она почти вытолкала повитуху с помощницей через потайную дверь, потом проверила запоры на той двери, что вела в соседние покои и подошла к бойнице.

Снега, действительно, не было. И в предрассветной январской серости легко растворилась повозка, увозившая новорожденную девочку. Девочку без имени, про которую утром фрейлина должна сказать её матери-королеве – «умерла»… Грех, конечно. Но она возьмёт его на душу и скажет…

Если только про девочку вообще кто-то спросит.

А в это время, в жарко натопленной и наглухо зашнурованной повозке, не старый ещё мужчина, в полосатом, желто-оранжевом камзоле и лиловом плаще, озабоченно всматривался в крошечное личико новорожденной, едва видимое среди простыней и меховых накидок.

– Девочка, – прошептал он удовлетворённо. – Воистину, Провидение на нашей стороне.

И, взглянув на бледную женщину в простом холщевом платье, сидевшую напротив, усмехнулся.

– Неплохо, если бы эти роды ещё и мать на тот свет унесли, да?

Женщина тускло улыбнулась.

– Что-то не так, мадам? – спросил мужчина, не слишком сурово, но угроза в его голосе все же прозвучала. – Вас не устраивает ваша роль? Что-то смущает? Если так, лучше скажите теперь, чтобы мадам Иоланда успела найти кого-то ещё.

Женщина испуганно замотала головой.

– Нет, нет, что вы! Я выращу этого ребёнка! Я слишком многим обязана герцогине… Но.., – она беспомощно развела руками. – Мадам де Монфор сказала, что роды были тяжёлыми, девочка родилась неправильно, очень слабенькая… Что, если она не проживет и года?

– На всё воля Божья, – философски заметил мужчина. – Её как следует обмыли и осмотрели, кормилица уже дожидается, что ещё нужно? Не каждому, родившемуся нормально, так везёт. И, ничего, выживают… Должна выжить и она, – добавил он с нажимом на слово «должна». И, помолчав, снова спросил: – Других причин для вашего угнетённого состояния нет?

Женщина отрицательно качнула головой. Немного подумав, она потянулась к девочке и взяла её на руки. Ребёнок завозился в ворохе покрывал.

– Крошка какая, – улыбнулась женщина. – Всегда хотела иметь девочку.

– В таком случае, поздравляю вас, мадам Вутон, – усмехнулся мужчина, – сегодня Бог исполнил ваше желание.

– Я должна её как-то назвать?

– Разумеется. Только назовите как-нибудь попроще.

– Тогда, с вашего позволения, я назову её Жанной…

Часть первая. Герцогиня

Сарагосса. Сватовство

(август 1399 года)

1

Епископ Лангрский размашисто шагал по Сарагосскому дворцу за сутулым провожатым и недовольно хмурился. Час назад присланный из Франции гонец принес ему дурную новость – сэр Генри Болингброк, никого толком не предупредив, высадился в Англии, прошёл по ней практически победным маршем, арестовал (о, Боже, арестовал!!!) законного короля Ричарда и силой вынудил его отречься от престола! От подобной наглости епископ даже испариной покрылся. Вот так вот, запросто пришёл, арестовал, заставил! И это на глазах у всей Европы! Чёртов Цезарь!

Нет, лично против сэра Генри епископ ничего не имел. В конце концов, граф для Франции не чужой – столько прожил при французском дворе, будучи в изгнании, друзей завёл, всегда был любезен, обходителен, хотя и не лишён позёрства. Впрочем, кто нынче не позёр – все хотят произвести впечатление. Граф, по крайней мере, основания имел – родовит, в опале у английского короля, что при дворе французском делало его особенно интересным. Высок, статен, незаменимый человек на охотах, завсегдатай рыцарских турниров… Вечно появлялся с каким-нибудь новшеством, то в доспехах, то в оружии. И обязательно эффектно, так, чтобы заметили…

Вот, теперь заметят! Теперь к его персоне столько внимания будет, что, пожалуй, можно бы и поменьше.

Епископ с досадой потряс головой. Всё-таки слишком нагло! Уж коли так приспичило, мог бы нанять людей, Ричарда бы тихо придушили, отравили, устроили бы, наконец, несчастный случай на охоте… Господи, ведь полно способов, которые потом можно выдать за Божье провидение и садиться на трон, прикрываясь хоть какой-то законностью! Благо родовитости сэру Генри не занимать… Интересно, как он теперь будет именоваться? Генри Четвертый Болингброк? Или Ланкастерский? Ужас! Скоро от Плантагенетов, Капетингов и Трастамаров в Европе ничего не останется…

Но всё-таки как нагло! Это настолько нагло, что, пожалуй, и пройдёт. В конце концов, король Ричард подписал отречение собственной рукой. Добровольно, не добровольно – это уже другой вопрос, главное – сам и пока ещё жив и здоров, хоть и в тюрьме… Вряд ли кто-нибудь в Европе пойдёт дальше простого возмущения… Да и епископу, в сущности, наплевать, как они там в Англии разберутся, лишь бы с новой силой не вспыхнула эта нудная война за французское наследство, которая ему сейчас, ох как некстати!..

2

Как младший сын герцога де Бара, епископ Лангрский, по традиции, готовил себя только к духовной карьере и никем другим, кроме как прелатом, естественно, быть не мог. Хотя, что греха таить, мечталось иногда и о крестовых походах, и о кровавых сражениях с непременным подвигом, за который король обязательно дарует герою собственное герцогство или графство, и обездоленный пятый сын, не имеющий никаких надежд продолжить династию, станет родоначальником династии новой, своей собственной.

Но, увы, традиции жестоки и жёстки. Воевать прелату не полагалось, четверо старших братьев на здоровье не жаловались, а когда к смертному одру старого герцога слетелись в полном составе все искатели наследства, молодой Луи де Бар окончательно уяснил, что стать первым в этой толпе можно только с помощью наёмных убийц или яда. Поэтому, оставив в стороне честолюбивые устремления, епископ пораскинул мозгами и нашёл единственно приемлемый путь на широкие просторы династической мечты и реальной власти. Путь хоть и хлопотный и чрезвычайно извилистый, зато безгрешный и надёжный. Путь откровенной купли-продажи, которую для людей родовитых и высокопоставленных давно уже заботливо окрестили политикой.

Благо и в государстве дела складывались так, что без дипломатии на плаву никак не удержишься.

Безумие, поразившее короля Шарля, привело к тому, что в борьбе за власть сцепились между собой его брат – Луи Орлеанский и дядя – герцог Филипп Бургундский. А это в свою очередь раскололо светское общество точно так же, как ещё раньше противоборство двух пап – Авиньонского и Римского – раскололо духовенство. И тому, кто научился маневрировать в бурном море церковной политики, море светских страстей было уже не страшно.

Единственное «но» – во всей этой неразберихе требовался крепкий покровитель, на плечах которого, как на фундаменте, можно было выстраивать для себя прочную лестницу к сияющей мечте о власти, могуществе и тайном влиянии на сильных мира сего.

И епископ начал перебирать.

Изо всех кандидатов, придирчиво им рассмотренных, самым идеально подходящим оказался Луи Второй Анжуйский, герцог Анжу.

Выгода тут виделась со всех сторон сразу. Во внутренней междоусобице герцог держал нейтралитет, был чрезвычайно родовит, ещё молод и имел обширные родственные и политические связи. Но как бы ни была ценна родовитость и абсолютная власть в огромном герцогстве, всё же самыми весомыми для епископа показались неутоленные амбиции герцога в Италии, где ещё его батюшка затеял войну за Неаполитанский и Сицилийский троны. Это последнее обстоятельство было как нельзя более на руку, ведь, не имей Луи Анжуйский никаких проблем, к нему, пожалуй, и не подступишься. А так…

Так можно было и помощь предложить.

Всем известно, что номинальные королевские титулы закрепляются и подтверждаются либо военным путем, либо браком.

Молодой герцог Анжуйский сражения, конечно, любил и продолжал дело отца от души и от сердца. Но, будь его воля, предпочёл бы волновать себе кровь на бесчисленных турнирах, где очень весело, празднично, все на виду, не слишком разорительно и не так кроваво. Епископу ничего не стоило при первом удобном случае намекнуть герцогу, что успешное решение семейных притязаний легко и просто можно объединить с праздником – то есть с женитьбой на какой-нибудь девице, к приданому которой будут прилагаться титулы королевы Сицилии и Неаполя. А такая в Европе была одна – Виоланта Арагонская, дочь короля Хуана и Иоланды Французской, урожденной де Бар. Иначе говоря, родная племянница епископа.

Блеск в глазах герцога Анжуйского яснее ясного дал понять, что наживку он оценил. Но королевская кровь, затекшая в его жилы пару поколений назад, требовала хотя бы видимости раздумий, и прямого ответа герцог не дал.

Впрочем, и думал его светлость совсем недолго.

Письмо, в котором недвусмысленно звучало требование начинать сватовство, епископ Лангрский получил от него так скоро, что в другое время счел бы подобную спешку даже неприличной. Но сейчас, радостно потирая руки, он и сам незамедлительно надиктовал пышное многословное послание Арагонскому королю и отправил с личным гонцом с единственным требованием – нигде не задерживаться. Письмо, перенасыщенное лестью в адрес всех заинтересованных сторон, с уведомлением о скором приезде самого епископа и о его страстном желании повидать «драгоценную племянницу» для того, чтобы предложить ей будущее, достойное особы королевских кровей.

При этом епископ даже не предполагал, насколько своевременным окажется его приезд в Сарагоссу. И, уж конечно, он не мог знать, что где-то в высших сферах, недоступных ничьему пониманию, кто-то уже вложил сватовство герцога к Виоланте Арагонской, как крупицу мозаики, в давно составляемый узор из сложного переплетения судеб и событий, и сватовство это легло там прочно и основательно, как и положено событиям, которым суждено дать Истории новый толчок, поворот или новую легенду.

3

Провожатый наконец остановился перед портьерой с мавританскими узорами и, почтительно приподняв её, пропустил гостя внутрь.

«Господи, помоги мне! – мысленно вздохнул епископ. – Девица, конечно, перезрела – двадцать лет, а всё не замужем. Но от таких-то как раз беды и жди. Начнёт сейчас выяснять, каков собой, набожен ли, добродетелен… А потом ещё, не приведи Господи, соберётся „подумать“! Вот уж что будет совсем некстати. Время не терпит, бог его знает, что теперь в Европе начнется? Надо как можно скорее решить вопрос с этим браком, да возвращаться домой, радовать герцога. Пусть отправляется в очередной итальянский поход с легкой душой, тем вернее он склонит там свой слух к разговорам о созыве Пизанского собора. Собор изберет нового папу, а новый папа… Дай, Господи, чтобы им оказался тот, кто нам нужен… Короче, если герцог Висконти сможет заручиться поддержкой его светлости, я с лёгкой душой тоже смогу начать выстраивать новую ступень своей лестницы. Но, но…»

Лицо епископа скисло и скривилось. Как всё-таки неприятно зависеть от кого-либо, тем более от перезрелой набожной девицы! Король накануне намекнул на её желание уйти в монастырь. Вот была бы глупость!

Караульный за портьерой, заметил недовольство на лице прибывшего важного гостя, и торопливо стукнул об пол алебардой. Тут же, справа от входа, открылась высокая резная дверь, откуда навстречу монсеньору степенно выползла дуэнья со злым лицом, одетая во всё черное. Кивком головы она отпустила провожатого, а на епископа взглянула с откровенной неприязнью.

«Ну вот, начинается, – подумал монсеньор. – Не успел прийти – сразу вызвал недовольство. Как бы ещё эти мамки-няньки не вмешались и не уговорили девицу на постриг… Не зря, ох не зря, торопил меня герцог! Как чувствовал…»

На всякий случай он осенил дуэнью небрежным крестным знамением и протянул руку для поцелуя. Но старуха только взялась за его пальцы своими – холодными и жесткими, и епископа передернуло от этого прикосновения, как будто по руке пробежал липкими лапами паук.

– Принцесса ждёт вас, – проскрипела дуэнья, поджимая с укором и без того морщинистый рот. – Давно ждёт…

«Дура! – мысленно выругался монсеньор Лангрский. – Тут такие дела творятся… Я что, должен был сказать гонцу, который без продыху скакал от самой границы, подожди, любезный, я сначала схожу посватаюсь, а потом послушаю про дела в Англии?! И без того голова кругом… Опоздал-то всего на полчаса, а старая идиотка уже кривится. Чёрт их подери совсем! Испанские бабы… На уме одни молитвы да свадьбы…»

И епископ в великом раздражении переступил порог.

Арагонская принцесса Виоланта с раннего детства была воспитана на том убеждении, что королевская власть даётся Всевышним не столько, как право, сколько как тяжелейшая обязанность.

Верная этому убеждению, она, с ранней юности, предпочитала танцам, лютневой игре, вышиванию и прочим девичьим делам чтение книг с описанием царствований славнейших монархов Европы, изучала причины и ход наиболее выдающихся войн и сражений, и не краснела от брезгливости, слушая европейские придворные сплетни, которыми развлекали фрейлины её француженку-мать.

Однако, ранняя смерть родителей, заставшая её врасплох в тринадцать лет – то есть, в таком возрасте, когда дверь в большую жизнь только-только открывается – внесла свои коррективы в королевское воспитание юной Виоланты. И, если раньше ещё можно было надеяться на несколько лет безмятежности, то теперь многое пришлось подавить в себе, как недостойный, простолюдинный бунт, и особенно, романтические мечты о любви и прекрасном возлюбленном.

Отныне, слабостей принцесса себе позволить не могла.

Отцовский трон занял дядя Мартин, а сама Виоланта мгновенно превратилась в центр притяжения оппозиции, и начались новые уроки – уроки недоговоренностей, полунамёков и иносказаний, интриг и предательств, которые начисто стёрли из памяти все благородно-поэтические книжные представления о власти и подпирающих её основах.

Реальность была груба, но девочке, которая давно уже без удовольствия рассматривала себя в зеркале, она вдруг открыла безграничные возможности оказывать влияние на других и добиваться своего одним только, хорошо организованным, расчётливым умом, не прибегая к помощи ненадёжного очарования. И нерастраченная страстность – дар от испанца отца – едва не затянула её в воронку политических интриг с головой. Упиваясь новым, стремительно возрастающим умением перемещать по своему желанию людей, как фигурки в балагане, Виоланта чуть было не зашла слишком далеко. Но в один прекрасный день приправленный изрядной хитрецой французский ум матери воззвал к твёрдым убеждениям и на пороге междоусобиц и, едва ли не гражданской войны, девушка вдруг одумалась и замерла.

Что дальше?

Просчитать все возможные варианты развития событий особого труда для неё не составило – у обойдённых наследников арсенал средств не так уж и велик. И, когда стало ясно, что любой путь, ведущий на трон, обязательно приведёт к рекам крови, юная принцесса деликатно отмежевала себя от оппозиции и стала всё чаще покидать столицу, прикрываясь, как щитом, набожностью.

Не говоря противникам короля ни «да», ни «нет» и, не вступая в открытые противоречия с дядей, Виоланта с поразительной (да и немного подозрительной) аккуратностью пропадала в окрестностях Сарагосы, где с недавнего времени обосновалась довольно скромная францисканская община. Принцесса оставалась там на длительные богомолья, делала дорогие подношения, которые выписывала из Рима и Авиньона, словно не доверяя арагонским мастеровым, стала скромна, немногословна. И тут же, как по команде, по дворцу поползли упорные слухи о скором её постриге.

Обрадованный король Мартин, поверить не мог, что отделался так легко и счастливо! Уход в монастырь опасной племянницы был настолько кстати, что, желая придать ускорение этому процессу, арагонский король пообещал испросить у римского папы статус аббатства для скромного монашеского поселения, и даже велел составить соответствующее письмо, причём велел это не кому-нибудь, а лидеру оппозиции, с наслаждением глядя при этом в его лицо, прокисающее прямо на глазах.

Подстраховался он и с другой стороны. Французские легкомысленные фрейлины давно покинули двор и приставленные Мартином к Виоланте старухи-дуэньи, заплесневелые от бесконечного девичества, изо дня в день уговаривали принцессу не противиться голосу сердца.

Их уговоры сопровождались смиренными кивками со стороны самой слушательницы. И лицемерные старухи, получив в ответ одну только любезную улыбку, и не замечая насмешливых искорок, летевших им в спины, доносили – кто королю, а кто и перекупившим их главам оппозиции, что Виоланта «внимает».

Как долго все это могло тянуться, представить трудно – принцесса Виоланта была одинаково убедительна и в том, чтобы принять постриг, и в том, чтобы не принимать его никогда, ограничиваясь одним только покровительством братьям-монахам. Но оппозиция, недовольная тем, что законная наследница ускользает из рук вместе с надеждами на власть, подняла на ноги всю свою шпионскую сеть и очень скоро слухи об общине, давно уже смутным туманом затянувшие простолюдный Арагон, просочились в слои высокой знати и открыли истинную причину самозабвенного увлечения принцессы и её частых поездок…

4

Отец Телло…

Слепой приблудный монах, пришедший неизвестно откуда и попросивший когда-то в общине приюта на одну ночь…

Он был уже очень стар. Но незрячие глаза, неизменно устремлённые в небо, и такие же чистые и глубокие, казалось, вобрали в себя всю жизнь этого старца, и смущали любого, кто осмеливался в них заглянуть…

Отец Телло был провидцем.

Сначала братья-монахи не хотели его впускать. Чума, гуляющая по Европе, зацепила подолом и окраины Арагона – Бог знает, что мог занести в общину бродячий слепец? Но он сказал, что опасаться следует не чумы, а пожара, который случится ночью в деревушке, на чьей окраине возвели свои убогие кельи братья-францисканцы, и попросил дозволения поспать хотя бы на улице, за оградой крошечных огородов. Иначе, дескать, в панике, которая поднимется ночью в деревне, слепого старца запросто затопчут.

Пожар действительно случился, и убогая деревушка едва не выгорела дотла, не прикажи глава общины, на всякий случай, заполнить водой пустые бочки на заднем дворе.

Утром, отыскав слепого пророка среди перепачканной сажей братии, он, заикаясь от праведного негодования, потребовал ответить, почему, зная наверняка о пожаре, старик не пошёл прямо в деревню и не предупредил её жителей? Но в ответ получил кроткую улыбку и короткое объяснение: «кому Господь велит говорить, тому и говорю. Мне ли мешать деяниям Его?»…

Так и появился в окрестностях Сарагосы прорицатель отец Телло.

Братья-францисканцы оставили его в общине, а старик не стал сопротивляться, как, впрочем, и не удивился, как будто знал, что никуда больше отсюда не уйдет.

Хотя, может, и знал…

Он пророчествовал много и охотно, вплоть до того, что утром мог посоветовать кому-то не делать того, или иного в течении дня. И если предупреждаемые отцом Телло не слушались и делали то, что собирались, их, уже к вечеру, обязательно настигало какое-нибудь несчастье, или поражал легкий недуг, или просто не получалось то, что они так упорно делали.

Естественно, слава о провидце разнеслась по округе с невероятной быстротой, и не прошло и года, как потянулись к общине первые, жиденькие пока «ручейки» уверовавших. Но чем крепче и уверенней становилась слава, тем многолюднее делалась дорога, ведущая к домику отца Тело. А вскоре в этой пешей реке замелькали, как лодки, всадники, которые со временем обрели и паруса-гербы. А там и корабли-кареты потянулись…

Провидец не отказывал никому, и, что особенно к нему располагало, большой таинственности на себя не напускал. На все расспросы о своем даре неизменно улыбался и беспечно говорил: «Просто меня ничто не отвлекает», намекая на свою слепоту. Но, когда спрашивали, КАК именно он этот дар осознал, затихал надолго, как будто к чему-то прислушивался или вспоминал, а потом устало закрывал глаза: «Научился»…

Именно от отца Телло Виоланта услышала о том, что править в Арагоне она никогда не будет, что будущее её связано с иной страной, более великой. Но в той туманной перспективе невозможно было разобрать, с какой именно – слишком тесно сплелись между собой две воюющие державы. Настолько тесно, что по словам слепого пророка, в его видении они «перетекают друг в друга, подобно оттенкам одного звука».

«Ты получишь всё, чего будешь желать без сомнений, – говорил отец Телло Виоланте. – Запомни – БЕЗ СОМНЕНИЙ – это очень важно. Я бы сказал это всем, кто ко мне приходит, но далеко не каждый способен, выбрав на перепутье одну дорогу, не сожалеть потом о другой, а ты это можешь. Во всяком случае, всё это заложено в тебе, как в человеке, призванном совершить великое… Ты видишься мне статуей, вырезанной из камня, и в руках твоих сосуд, а у ног две реки. Из которой черпать решишь ты сама, но другая должна будет для тебя пересохнуть…»

Виоланта слушала отца Телло с тем же вниманием, с которым прежде читала о великих правителях, и не слишком огорчилась потерей арагонской короны. Ей и самой давно уже стало ясно, что просто так дядя трон не отдаст, из-за чего, учитывая жизненные убеждения самой принцессы, выбор оставался небольшой – или замуж, или в монастырь.

Посчитав, что две реки в видении отца Телло – это и есть два возможных пути, предложенных ей Судьбой, юная принцесса, без колебаний выбрала «замуж». Оставалось лишь определиться, какой стране отдать предпочтение. Причём, именно стране, поскольку будущий муж не представал в воображении Виоланты какой-то конкретной личностью. Да и саму себя она не видела, лишь как добродетельную супругу и заботливую мать.

ХОЗЯЙКА, заботящаяся о доме и домочадцах, как властительница, которая печётся о своих подданных – вот единственно возможный жизненный выбор – иначе зачем было Господу одаривать её королевской кровью?

Обложившись книгами, Виоланта погрузилась в мир рассуждений, нравоучительных советов, пророчеств и их толкований Иоанна Капистриана, Эрминия Реймского, блаженного Дунса и Беды Достопочтенного, и читала без удержу, сравнивая, взвешивая и перекладывая с одной чаши весов на другую достоинства и недостатки то одной стороны, то другой. Она выбирала будущий дом через схоластику, теологию и ясновидение, искренне полагая, что только такими тропами приходит к людям Предназначение.

И ведь нашла! Высмотрела себе СВОЁ! И знак – один из тех, которые удостоверяют: «да, ты выбрала правильно!», был явлен принцессе незамедлительно.

Как раз в тот момент, когда Виоланта зачитывалась «Историей церкви англов» Беды Достопочтенного, пришло письмо от её французского родственника Луи де Бара, епископа Лангрского, и король Мартин, более чем довольный возможностью сплавить подальше опасную наследницу, которая, похоже, ни в какой монастырь уже не собиралась, не медля ни минуты, велел составить официальное приглашение для монсеньора. И приглашение это даже без пышных уверений в расположенности и дружбе само по себе уже звучало, как предварительное согласие.

Теперь оставалось сказать своё слово самой Виоланте.

Епископ переступил порог непривычно светлой, выбеленной на мавританский манер комнаты, даже не пытаясь снять с лица озабоченное выражение. Пусть племянница спросит, в чём дело, и он торжественно преподнесёт ей английскую новость.

Событие хоть и из ряда вон, но вряд ли при арагонском дворе обо всём этом узнают раньше завтра. В лучшем случае – сегодня, ближе к вечеру. Но это уже неважно! Главное – сразу дать понять этой девице, что французская родня крепко держит руку на… как это он слышал недавно… удачное такое выражение? Ах, да! На «политическом пульсе Европы». И если принцесса по каким-то причинам решит заартачиться, набить себе цену, то её должно отрезвить то обстоятельство, что собственный мелкопоместный брак всего лишь эпизод, с которым стыдно нянчиться на фоне ТАКИХ событий!

Перекрестив страдальчески-суровым взором чёрных, как вороны, придворных дам, епископ поискал глазами и увидел в глубокой оконной нише фигуру принцессы, одетой в жёлто-оранжевое полосатое платье, ярким солнечным пятном выделявшееся в этой непривычной чёрно-белой комнате.

Великолепный часослов на пюпитре, который Виоланта листала в ожидании, был тут же захлопнут, а сама она без улыбки пошла навстречу епископу, обняла его по-родственному и, участливо заглядывая в глаза, выговорила на одном дыхании:

– Дорогой дядя, я всё прекрасно понимаю: эти события в Лондоне заставляют вас желать поскорее вернуться ко двору своего короля. Поэтому, не медля ни минуты, спешу сообщить о своём согласии стать женой герцога Анжуйского и выразить всего одно пожелание: пусть этот брак принесёт мне не только мужа, но и поддержку во всех начинаниях от тех, кого моя мать считала своей семьёй.

Ошарашенный епископ еле успел удержать на лице остатки суровой озабоченности.

Все как-то сразу пошло не так, и в этом «не так» он ещё не успел разобраться. Но что-то отвечать было нужно, поэтому, согласно закивав и постоянно потирая лоб, чтобы прикрыть растерянность, монсеньор печально забормотал:

– Дитя моё, вы поступаете очень разумно… Конечно, жаль, что всё вот так, нескладно и волнительно. Такие дела, что… Не знаешь, чего ждать… Но герцог будет счастлив. Очень счастлив… Поверьте мне, Анжу – прекрасное герцогство, и вы полюбите его… Виноградники в Сомюре так хороши, что голова кругом идёт…

На большее фантазии не хватало, и несчастный епископ умолк, размышляя, что бы ещё добавить.

Он готовился совершенно к другому разговору, желал поразить осведомленностью, политической значимостью и теперь особенно остро ощущал всю глупость своего положения. Выходило, что перезрелая девица, жеманства которой он так опасался, высказала все коротко, ясно, по-мужски деловито, и только он один стоит тут теперь и бормочет о свадебной ерунде!

Но чёрт возьми! Откуда этой принцессе стало известно про английские события так скоро?! За своего гонца епископ готов был поручиться – человек всё-таки на жаловании у его святейшества, а не на казенном. Во Франции все эти королевские посланцы так величественно медлительны, что от них всегда всё узнаёшь последним, однако здесь, кажется, дела обстоят иначе…

Спросить?

Нет, глупо получится. Уж лучше сделать вид, что ничего другого и не ожидал.

– Да, голова кругом, – повторил епископ, убирая руку ото лба. – Простите, дитя моё, я слегка потерян… Милорд Болингброк хоть и не был мне близким другом, но всё же я неплохо его знал… Дерзости ему всегда было не занимать, но это как-то слишком… А что думает о выходке сэра Генри его величество?

В ответ Виоланта небрежно пожала плечами.

– Его величество, скорей всего, ещё не знает. Но вы можете прямо сейчас пойти и сообщить. Заодно и узнаете, что он думает…

Брови епископа удивленно поползли вверх.

– А как же вы?..

– А я предпочла дождаться вас, – ответила Виоланта, по-своему истолковав вопрос дяди. – У меня нет ни нужды, ни желания первой сообщать новости, плохи они, или хороши. Достаточно и того, что я их первая узнаю.

Но поскольку лицо монсеньора всё ещё выражало изумление, она улыбнулась и коротко добавила:

– У меня свои источники информации.

Епископ Лангрский вдруг вспомнил, как в бытность свою в Авиньоне встречался с приехавшим из Италии епископом Новары Филаргосом. И тот вскользь упомянул о патронаже арагонской принцессой какой-то непростой францисканской общины в окрестностях Сарагосы, которая приютила у себя слепого пророка, и теперь туда идут и идут со всех сторон и верующие, и сведущие… Филаргос ставил тогда общину в пример, как возможный в перспективе способ сбора сведений, учитывая растущий раскол между Римом и Авиньоном… Да и король Мартин, кстати, жаловался – племянница, дескать, ездит и ездит без конца к какому-то старцу: то ли пророку, то ли шарлатану… А духовник сэра Генри как раз из францисканцев… И если сложить одно с другим…

«Ай, да племянница!» – подумалось монсеньору,

Он искоса глянул на воронью стаю придворных дам и мысленно усмехнулся.

«Похоже, его величеству информацию, действительно, доставляют не те источники. И они… м-м-м, несколько устарели… Однако девочка-то какова! Дальновидна! „Нет ни нужды, ни желания…“ Очень, очень похоже на влияние францисканцев – гордость нищих, но всесильных… Как бы в будущем не пришлось делать ставку на герцогиню, а не на герцога. Если не в делах государственных, то в церковных – уж точно! Такие связи дорогого стоят. Вот что значит французская порода!»

И вполне искренне, с большим чувством, он произнес, склоняя голову:

– Нет слов, дорогая племянница, чтобы высказать, как приятно вы меня сегодня удивили. Осмелюсь предположить, что герцог от брака с вами получит много больше того, что ожидает.

– А я? – без улыбки спросила Виоланта. – Хотелось бы знать, дядя, что ожидать от брака мне? Ограниченных обязанностей хозяйки Анжу или…

– Боюсь, ничто не сможет удержать вас от «или», дорогая, – заметил епископ, с облегчением сознавая, что разговор приобретает столь привычный для него деловой характер. – Но мой долг предупредить: французский двор изрядно запутался в безумии короля Шарля и в том раздоре, который вызревает сейчас между его дядями и братом. Если так пойдёт и дальше, да ещё сэр Генри развяжет войну с новой силой… О-о-о, – монсеньор обреченно махнул рукой, – уверяю вас, ваше высочество, завяжется такой гордиев узел, на который нового Александра Македонского уже не найдется.

Виоланта как-то странно улыбнулась.

Выстрелив взглядом в сторону старухи-дуэньи, которая хоть и стояла в отдалении, но даже не пыталась скрыть своего напряженного внимания, принцесса сделала приглашающий жест к окну.

– Не желаете посмотреть мой часослов, ваша светлость? Пейзаж августа сделан как раз из того окна…

– С большим интересом взгляну.

Епископ еле удержался от того, чтобы тоже не оглянуться на старую каргу, и поспешил за Виолантой в ту самую оконную нишу, где она дожидалась его прихода.

– Не обязательно быть Александром, чтобы разрубить путаницу одним ударом меча, – перелистывая страницы, заговорила принцесса. – В королевстве всегда можно навести порядок, если ничем не пренебрегать. Вы слышали о пророчестве, которое сделал Беда Достопочтенный о Деве, что придет из Лотарингии?

Епископ свёл брови к переносице.

– О Деве, которая спасёт Францию? – переспросил он и про себя подумал: «К чему это она?» – Да, я слышал, но это ошибка – Беда Достопочтенный такого предсказания не делал. Английский монах, откуда ему знать… В лучшем случае он лишь перетолковал старое пророчество Мерлина и имел в виду, скорее всего, Алиенору Аквитанскую как женщину, которая Францию погубит…

– Нет, он подтвердил пророчество именно о Деве, – не поднимая глаз от часослова, со странным упрямством заявила Виоланта.

– Хорошо, – епископ пожал плечами. – Пусть так, если вам хочется… Но, милая моя, я не совсем понимаю, какая может быть связь?!…

Принцесса как-то неопределенно качнула головой к плечу.

– Пророчества просто так не произносятся.

– О, Боже… – Лицо епископа почти машинально приняло выражение лёгкой скорби, которое он всегда «надевал», беседуя на темы пустые и бесполезные. – Всё это сказки, ваше высочество. Неужели вы во всё это верите?

– Верю, – строго ответила принцесса. – И оснований верить у меня много больше, чем вы в состоянии представить!

– Но это смешно! – Епископ заволновался, подозревая, что поторопился с выводами о разумности племянницы. – Дева из народа! Господи, откуда же ей там взяться в наше-то время?! Я надеюсь, вы не собираетесь сами вершить чудо Господне и стать чем-то вроде этой Девы?! М-м… как бы это сказать? Выйдя замуж, вы утратите право даже называться таковой…

Он хотел добавить ещё что-нибудь вразумляющее, но не успел. Виоланта вдруг расхохоталась, да так заразительно, что лицо епископа поневоле само собой стало расплываться в глуповатой улыбке

– О чём вы, дядя? – сквозь хохот выдавила девушка. – Вот уж не думала, что вы ТАК поймете… Ей-богу, смешно! Теперь мне ясно, почему во Франции всё только запутывается.

– Почему же?

Виоланта вдруг оборвала смех и стала совершенно серьёзной.

– Потому что никто ни во что не верит.

Она сердито вернула листы часослова на «Январь» с таким видом, словно именно епископ Лангрский был виновен во всем французском неверии и недостоин смотреть на её август. Но тот лишь покачал головой.

– Надежда на сказки тоже ни к чему хорошему не приведёт.

– Не надежда, а вера, – назидательно поправила Виоланта. – И вера без сомнений, иначе сказка так сказкой и останется.

Монсеньор посмотрел на племянницу с откровенной жалостью.

– Вера… Да. В вопросах веры наше общество много потеряло сейчас. Но это всего лишь результат взросления и, увы, горького опыта. А вы принимаете все близко к сердцу, потому что ещё слишком молоды и чисты. Я сам прошёл через подобное и прекрасно понимаю: пророчества, тайные знаки, знамения – это волнует и привлекает… До поры до времени. А постоянно в них верит только чернь. Простолюдины, для которых государственные дела всё равно что балаган на площади – раз так показывают, значит, так и есть. Другого они представить не в состоянии, да и надо ли им это «другое»? Мы – те, кто стоит за ширмой – вот мы знаем, чем и как латаются мантии… Мы видим изнанку во всей её красе и понимаем: кроме, как в себя, тут больше не во что верить… Так что вы, дорогая моя (уж простите, что показываю свою осведомленность) не кидайтесь с упоением простолюдинки на все те сказки, которыми забивают вашу умную головку братья-францисканцы. Вы благорасположены к ним, я знаю, и это само по себе очень похвально и дальновидно, но будьте умны до конца. Продолжайте покровительствовать и забудьте все эти пророчества о Девах, знамениях и прочей ереси… Это всего лишь способы влияния, не более того. Но не на вас же! Вы ведь хотите иметь влияние собственное?

Виоланта опустила глаза, однако приподнятая бровь явно выражала несогласие и досаду.

– Разве возможно влияние без поддержки? И особенно церкви?

Епископ тяжело выдохнул.

Она задавала вопросы, над которыми и сам он когда-то бился, сокрушаясь об утраченных подвигах. И.., да, конечно, поддержка церкви дорогого стоит даже теперь, но… «О, Господи, мне бы её заботы!» В поисках твёрдой опоры в жизни схватишься, конечно, за что угодно, но разве можно сравнивать его положение и её?! Ей только и надо, что сказать «да», тогда как ему ради этого её «да» столько пришлось потрудиться и сколько ещё придётся ради других «да» от её будущего супруга, а возможно, и от неё же… И, кстати, в чём она желает найти поддержку у Церкви?! В признании этой старой сказки про какую-то мифическую Деву?! Смешно, ей-богу…

– Церкви самой сейчас требуется поддержка людей влиятельных. Таких, к примеру, как ваш будущий муж, – скосив в сторону глаза, пробормотал епископ. – Полагайтесь на себя, ваше высочество. С годами придет мудрость, и вы многого сможете достичь, если, конечно, не станете надеяться на чудо. Хотя при том положении, которое вас ждёт, это совсем несложно, поверьте. А времена чудес… Они и сами давно стали сказкой…

Девушка, все так же не поднимая глаз, задумалась. Холодный декабрьский свет из вытянутого шпилем окна делал тоньше и острее её лицо – по мнению монсеньора, не самое красивое в роду де Баров, но приятно одухотворённое – и казалось, что раздумья эти склоняют её принять точку зрения дяди. Во всяком случае, поднятая бровь гладко опустилась.

– Полагайтесь только на себя, – ласково повторил епископ. – Принятое вами решение и наше родство дают мне право быть откровенным, и я скажу, что, положение герцогини Анжуйской избавит вас от необходимости искать поддержку в ком-либо, и даже в церкви. Всё переменится очень быстро – вы получите в руки действительную власть и скорее сами сможете стать поддержкой для всех, кто вас любит и кто… м-м сможет быть полезен в будущем. А там можно и о Франции подумать. Только без этих… без Дев из народа.

Серые, совсем не испанские глаза Виоланты сверкнули в лицо епископа быстрой улыбкой.

– Вот видите теперь, как я нуждаюсь в мудром наставлении и в пастыре вроде вас, дорогой дядя! – слишком пылко воскликнула она. – Вы ведь поможете мне на первых порах, правда?

Озадаченный такими подозрительно-быстрыми переменами, епископ, не подумав, неуверенно кивнул:

– Ну-у, конечно…

И осёкся.

Что-то в поведении племянницы его без конца смущало, и неопределённость этого «что-то» заставляла чувствовать себя не так уверенно, как хотелось бы. «Бог знает, что она там задумала?» Епископ никогда не давал опрометчивых обещаний и сейчас не собирался, однако, словно под гипнозом, уже было сказано это «конечно», и на всякий случай монсеньор решил добавить:

– Только в разумных пределах, моя дорогая, без чудес, иначе я не гарантирую…

– О-о, я буду очень разумна, вот увидите! – перебила Виоланта. – Очень, очень!!!

И любой, кто слышал её в эту минуту, нисколько не усомнился бы в искренности этих слов. Однако монсеньор Лангрский почему-то почувствовал себя ещё глупее, чем в начале разговора.

Париж

(Конец августа 1399 года)

Копьё расщепилось на втором ударе, и герцог в сердцах откинул его в сторону. «Чёртов оружейник! Вот вернусь, насажу его на это копьё – пусть осознает, каково мне биться его оружием!»

Луи Анжуйский развернул лошадь, всё ещё нервную после удара, который едва не опрокинул их на землю, и потрусил к шатру переживать поражение.

Самое обидное, что биться теперь придется на мечах, и с кем!!! С Гектором де Санлиз! С ним и в лучшие времена не очень-то сладишь, а уж теперь, когда даёт себя знать старая рана…

Прошлой весной во время боев под Неаполем у герцога надломилась шпора, и, соскакивая с коня, он пробил ступню до самой кости. Рану тогда же и подлатали, но сейчас, с приближением осени, она что-то снова заныла. Утром шёл к лошади – хромал… Потом, правда, расходился, но вдруг, в самый разгар боя, неудачно наступит, подвернёт ногу, и всё – пиши пропало! Санлиз не из тех, кто отпустит. Обязательно шарахнет по шлему. Испортит дорогую вещь… Да ещё отлёживайся потом целый месяц, в самое удобное для похода время, вместо того чтобы возвращаться назад в Италию!

Подбежавший оруженосец подставил колено, чтобы герцогу удобнее было спешиться, но монсеньор Анжуйский пребывал в сильном раздражении и потому спрыгнул сам. От боли, молнией, пробившей тело до самого затылка, он покачнулся, неловко махнул рукой в железной рукавице и задел лошадь, которая тут же взвилась на дыбы. Пришлось герцогу отступить и снова на больную ногу.

«Лошадника тоже на копьё насажу», – зачем-то подумал он, хромая к венецианскому креслу, которое специально вынесли из шатра, чтобы его светлости удобнее было наблюдать за турниром.

– У тебя плохой оружейник, монсеньор, – крикнул сидевший неподалеку Бертран де Динан. – Сколько ты отдал за это копьё?

– Не помню, – огрызнулся герцог.

Рухнув в кресло, он растопырил локти, чтобы оруженосец мог снять с него часть доспехов, и, кривясь от боли и раздражения, заворчал:

– Каждый турнирный сезон обходится мне в тысячу золотых салю.

– Ого! – присвистнул Динан.

– А ты думал! При таких расходах терпеть ещё и поражения! А скоро опять на войну… И лекаря эти чёртовы три шкуры дерут… – Герцог зашипел, потирая ушибленный бок, который, наконец-то, освободился от железа, и простонал: – На два вчерашних синяка они ухитрились наложить по три повязки и уверяли, что именно столько и надо. А на этот бок все десять наложат! Надоело всё!

Он проводил глазами пажа, который проносил мимо поломанное копьё, сплюнул и выругался.

– Кстати, неплохой был удар, – заметил Динан. – Если так же ударишь по Санлизу мечом, тут будет на что посмотреть.

– Не ударю. – Герцог блаженно вытянул ноги и водрузил их на маленькую скамейку, заботливо поднесенную оруженосцем. – Я вообще подумываю отказаться от этого вызова. Что-то не в форме на этот раз. Если выйду на мечах, обязательно проиграю, а мне такие расходы… Было бы ради чего.

Оба, не сговариваясь, посмотрели в сторону помоста для зрителей.

– Тут я тебя могу понять, – пробормотал Динан, глядя на безвольно поникшего в кресле короля. – Жалкое зрелище, да?

Герцог ничего не ответил, но взгляд, которым он смерил королеву, что-то со смехом шептавшую на ухо Луи Орлеанскому, говорил о многом.

В глазах Динана тоже промелькнула ненависть, только смотрел он не на королеву, а туда, где цепко ухватившись за спинку королевского кресла, стоял Филипп Бургундский. Старый герцог всем своим видом давал понять, что слушает одного лишь герольда, вызывающего рыцарей для нового поединка, но маленькие глазки под тяжелыми черепашьими веками, то и дело беспокойно перебегали с герольда на герцога Орлеанского.

– Пожалуй, ты прав, ваша светлость, – процедил сквозь зубы Динан. – Санлиз – пёс из Бургундской псарни. Не принимай его вызов. Они сейчас злые.

Между тем, на исходные позиции выехали рыцари, вызванные герольдом, и собеседники подались вперед, не замечая всадника, который подскакал к шатру. Он спешился, бросил поводья оруженосцам и подошёл как раз в тот момент, когда прозвучал сигнал к началу боя.

– В чём дело? – с неудовольствием спросил герцог.

Рыцари на ристалище уже пришпорили лошадей, вскидывая копья, и он не хотел пропустить момент удара.

– Письмо вашей светлости от его преподобия епископа Лангрского, – отрапортовал всадник.

Он почтительно протянул запечатанную епископской печатью бумагу и потихоньку тоже скосил глаза на ристалище.

– Давай.

Герцог, не оборачиваясь, выдернул у гонца письмо, дождался, когда граф Арманьякский без особых усилий выбьет из седла своего противника, переглянулся с Динаном, отметив, как скисло лицо герцога Бургундского, и только потом сломал печать.

«Дорогой друг, писал епископ, спешу сообщить, что Ваши дела в Арагоне счастливым образом уладились.

Все именно так, как мы и предполагали – Ваша будущая жена оставляет за собой титулярное право именоваться королевой Арагона, Неаполя и Сицилии, но с фактическим отказом от притязаний на арагонский трон. Вы же утверждаетесь в законных правах именоваться королем Сицилийским, но также обязуетесь не посягать на формальный трон супруги. (Впрочем, к чему Вам Арагон, верно?)…

…Хотелось бы написать несколько слов и о самой принцессе Виоланте.

Даже отбрасывая в сторону родственные симпатии, не могу не признать, что Ваша будущая жена обладает многими достоинствами. Годы не нанесли ущерба её красоте, лишь придали чертам спокойную уверенность. Одевается она без испанской чопорности, увлекается благородными искусствами, и сама весьма искусна в вышивке. Но всё это не идёт ни в какое сравнение с теми богатствами характера, которые я нашёл в своей племяннице. Она умна, образованна и очень, очень дальновидна! Осмелюсь предположить, что брак с девицей, полагающей основой семейного счастья не любовь, но крепкую уверенность в завтрашнем дне, принесёт Вам, помимо очевидных выгод, ещё и удовольствие чувствовать рядом надёжного союзника. В нынешнее смутное время что ещё можно оценить выше?

…Как я полагаю, свадебная церемония состоится не ранее будущего года, о чём заранее скорблю, так как дела нашего авиньонского папы вряд ли позволят мне долгие отлучки теперь… Но, если Вы не будете против, я бы очень рекомендовал пригласить для встречи будущей герцогини Анжуйской Новарского епископа Петроса Филаргоса. Моя племянница питает слабость к монахам францисканского ордена, но, по молодости лет, считает каждого, подпоясавшегося верёвкой, достойным её внимания и опеки. Отец Филаргос на первое время может стать для принцессы отличным наставником в науке отделять зерна от плевел. Уверен, он также станет полезен и Вам, в Ваших итальянских делах, поскольку пользуется особым расположением герцога Висконти…

…И ещё одна просьба личного характера, связанная с устройством при вашем дворе сына моего давнего друга и соратника мессира Ги де Руа – мальчика очень способного и умного…»

Дальнейшее герцог прочел по диагонали, а уверения в дружбе, которую не сделает сильнее даже грядущее родство, вообще пропустил. Все это можно будет перечитать и позднее. А сейчас следовало хорошо подумать.

О Петросе Филаргосе Луи Анжуйский уже слышал и ничего не имел против того, чтобы завязать с ним взаимовыгодное знакомство. Но он никак не мог понять, при чём здесь принцесса Виоланта? Почему монсеньор Лангрский советует завязать знакомство с итальянским епископом не на свадьбе, что было бы естественно, а начать со встречи будущей герцогини, где, по обычаю, герцог не должен присутствовать? Что такого важного может быть в поучениях его будущей жены?

«А может, она просто дура? – думал герцог, сворачивая письмо. – Его преподобие что-то уж очень усердствует, расписывая племянницу. Умна, дальновидна… А покровительствует всем без разбора, да ещё «по молодости лет», и это в двадцать-то! Где ж тут ум?..

Впрочем, умная жена – достоинство спорное. А вот «спокойная уверенность в чертах» настораживает. Дура, и ладно – это не всегда плохо, но вдруг она ещё и урод?! Вот уж не хотелось бы…»

Герцог вздохнул и почесал кончик носа.

– Плохие новости? – спросил Динан.

– Нет, скорее, хорошие.

Луи Анжуйский встал и потянулся, разминая ноющий бок.

– Но схватку с Санлизом придётся отложить до лучших времён. Сейчас надо поберечься. Женюсь.

Динан поднятыми бровями продемонстрировал, что новость произвела на него впечатление.

– На ком же?

Герцог усмехнулся.

– На девице со спокойной уверенностью в чертах, – пробормотал он.

Франция

(Декабрь 1400 года)

1

«Боже, как холодно! – думал монсеньор Петрос Филаргос, приплясывая на снегу и без конца запахивая и перезапахивая свою епископскую мантию. – Надеюсь, мои муки стоят того, чтобы их терпеть, и епископ Лангрский не заблуждается в своих предположениях».

Монсеньор бросил ещё один безнадёжный взгляд на пустынную дорогу, что вела от заставы на франко-испанской границе, и, запахнувшись в очередной раз, всё же потрусил степенной рысью к кострам возле повозок и шатров.

Сегодня арагонская принцесса Виоланта должна была пересечь границу.

По этому случаю на французской стороне собралось весьма представительное общество и был разбит небольшой лагерь.

Сначала, правда, ожидалось, что принцесса прибудет морским путём, прямиком в Нант, что было разумно во всех смыслах – и путь короче, и до Анжера рукой подать. Но официальные переговоры о свадьбе сильно затянулись из-за проблем герцога в южной Италии, которые и внесли свои коррективы.

Всю зиму Луи Анжуйский слал гонцов к Ладиславу Великодушному, пытаясь дипломатическим путём утвердиться в правах короля Неаполитанского. Но, естественно, добился только того, что весной была развязана новая военная кампания, куда герцог и отправился с полным удовольствием, справедливо полагая, что с женитьбой, в принципе, всё уже утряслось, и, как только её высочество надумает ехать в Анжу, он тотчас вернётся.

Со своей стороны, Виоланта тоже не спешила к семейному очагу. Сборы приданого, новый гардероб… Потом пришло известие о скоропостижной кончине отца Телло… А тут уже и осень, холода, внезапная простуда… В итоге, ссылаясь на патологическую нелюбовь принцессы к морским путешествиям, арагонская сторона сообщила, что встречу следует организовать на франко-испанской границе, из-за чего невеста сможет прибыть к жениху не ранее декабря. (Всё-таки, по «сухому» пути ей предстояло пересечь не только пол-Испании, но и почти половину Франции, с юга на север.)

Герцог остался крайне доволен таким поворотом дела. К декабрю он и сам собирался отступить на зимние квартиры, поэтому, желая отблагодарить будущую герцогиню за деликатное промедление, на встречу не поскупился.

Уже в начале месяца жители Тулузы могли с интересом наблюдать за богатейшим обозом, тянущимся через их город к границе. Многие, как паломники, двинулись следом, чтобы собственными глазами увидеть обустройство чудо-лагеря, и, вернувшись, рассказывали обо всем, захлёбываясь от восторга.

Тут, действительно, было на что посмотреть.

Самый большой шатёр – бело-синий, затканный в соответствии с рисунком Анжуйского герба, золотыми крестами по белому фону и геральдическими «шишками» по синему, – выделялся не только размерами, но и богатством драпировок и привезённой утвари. Здесь принцесса должна была передохнуть, прежде чем отправляться дальше, в Анжу, поэтому, в знак особого почтения, всё внутреннее убранство было выдержано в жёлто-оранжевых тонах арагонского дома и украшено с той избыточной роскошью, которую многие тщеславные мужчины, желая произвести впечатление, считают необходимой.

Тяжёлые кованые сундуки-гардеробы с французскими нарядами для принцессы (в обычных поездках обходились двумя-тремя), были привезены в таком количестве, что их хватило бы на целый двор. Причём только меховыми накидками и плащами доверху оказались заполнены целых два сундука, чтобы будущая герцогиня могла всякий раз представать в новом облике, меняя меха по своему усмотрению хоть каждый день. Точно так же герцог поступил и с драгоценными украшениями, забив ими до отказа большой ларец итальянской работы, при котором неотлучно находились двое стражников.

Почти половину шатра занимал огромный дорожный алтарь, выдержанный в испанском стиле, раскладная кровать и раскладные же венецианские креслица, так густо обложенные по сиденью подушками, что сесть в них уже не представлялось возможным.

В день приезда принцессы прямо с утра в шатре полыхала жаром небольшая печь и «дышали», подогреваясь теплым вином, придворные дамы будущей герцогини. Им было строго-настрого наказано встретить арагонскую принцессу с тем же почтением, что и королеву, и теперь разомлевшие от тепла дамы со смехом обсуждали, надо ли воспринимать слова герцога буквально, без нюансов, или он хотел сказать больше того, что сказал, поскольку нынешнюю королеву Франции – мадам Изабо – мало кто почитал.

За главным шатром полукругом расположились шатры поменьше. И хотя выглядели они скромнее, гербы, выставленные перед входом, могли затмить любые шёлка и позолоту.

Да и само общество, переходящее в ожидании от жаровни к жаровне, должно было впечатлить принцессу с первых же её шагов по Франции если и не важностью при нынешнем дворе, то родовитостью – уж точно!

Здесь прогуливались, подмерзая, Пьер Наваррский, граф де Остреван, барон Жан де Линьер со своим старым, но всё ещё влиятельным отцом – мессиром Филиппом, будущая золовка принцессы – герцогиня Мари со своей ближайшей подругой, дочерью Пьера Благородного, Мари д'Алансон, рыцари дома д'Аркур, де Бар и де Руа, Бонна Прекрасная Беррийка, опирающаяся на руку своего мужа – графа Арманьякского, и даже посланник кастильского короля Энрике Транстамарского.

Этот, впрочем, ждал не столько принцессу, сколько своего кузена, едущего в её свите с какими-то важными семейными документами, но герб кастильского монарха, выставленный среди прочих, вполне достойно дополнил общую картину. Чего, кстати, нельзя было сказать о самом посланнике. Бедняга так замёрз, что, плюнув на все условности, большую часть времени проводил за шатрами – там, где плотной стеной стояли возки, кареты и подводы, на которых привезли всю утварь, и где устроили бивуаки рыцари из свиты, лучники и оруженосцы. Они разложили огромные костры, возле которых и грелись на зависть всем остальным. И несчастный посланник готов был плюхнуться прямо на горящие дрова, настолько он промёрз…

2

Епископ Филаргос обозревал все это многоцветное великолепие, неузнаваемо изменившее унылый приграничный пейзаж и невольно усмехался про себя. «Воображаю, что было бы, – думал он, – соберись принцесса плыть на корабле. Уверен, от Нанта до Анжера дорога была бы выстлана коврами с анжуйскими гербами по всему полю, а жителей окрестных деревень обязали бы петь и плясать при приближении кортежа. С герцога, пожалуй, станется – вон как расстарался… Хотя и я бы сейчас сплясал, ей-богу!.. Господи, такой мороз!..»

Как бывший воспитанник францисканцев, Филаргос, по старой памяти, всё ещё неодобрительно относился к роскоши. Но положение обязывает, и епископ, потирая руки над жаровней, нет-нет да и поглядывал с тайным удовольствием на огромный сапфир, который пришлось одеть поверх бархатной перчатки.

Пришлось…

Этот перстень, за версту бросающийся в глаза, служил опознавательным знаком, по которому принцесса должна была сразу, без представления, отличить Филаргоса от тех священников, которые представляли дома де Руа и д'Айе. И хотя сам он считал, что греческая внешность достаточно его выделяет, всё же епископ Лангрский настоял именно на перстне.

Что ж, пусть будет, решил для себя Филаргос. Переписка епископов относительно встречи принцессы на французской земле велась почти тайно, из-за раскола между Римом и Авиньоном. Такой же тайной, но по другим (политическим или внутрисемейным причинам) она могла быть у французского епископа и с племянницей. Что поделать, тайная политика – дело очень тонкое и, в отличие от политики официальной, оперирует нюансами, не всегда на первый взгляд ясными. Сплошные намёки, иносказания, недомолвки… Скорей всего, перстень являлся не столько опознавательным, сколько условным знаком, которым монсеньор Лангрский что-то давал знать арагонской принцессе. А вот что именно, Филаргос счёл за благо не выяснять. И вообще решил не слишком демонстрировать свою догадливость и не спорить из-за пустяков. Пока он им нужен, всё, что делается, делается на пользу и ему. Лишь бы только и принцесса не обманула ожиданий. Пусть хоть десятая часть того, что писал о ней монсеньор Лангрский, окажется правдой, и тогда Новарский епископ признает любые дипломатические уловки правомерными, а также признаёт и то, что не зря мёрз на этой пограничной дороге.

Наконец, между деревьями полупрозрачной рощицы, что скрывала заставу, замелькали жёлто-оранжевые бока и спины копьеносцев, затрубили сигнальные фанфары, и замерзающий в ожидании лагерь пришёл в движение. Свита побежала занимать свои места, из главного шатра высыпали дамы, поправляя наряды, и даже несчастный кастильский посланник, закрыв оледеневший нос меховым шарфом, оторвался, наконец, от костра и заковылял к остальной знати, проклиная железные доспехи, положенные ему по кастильскому дипломатическому уставу.

На дороге появились первые всадники.

Все они были одеты в одинаковые полосатые камзолы и меховые плащи, тканую сторону которых арагонские мастерицы расшили берберскими и мавританскими орнаментами. Всадник, ехавший во главе отряда, держал в руке флаг, в уменьшенном виде копирующий королевский штандарт – напоминание о том, что титул королевы Арагона всего лишь номинальный. Следом на огромных носилках двенадцать пажей тащили золотую и серебряную посуду; за ними двигалась подвода, доверху гружёная сундуками и драгоценными ларцами – приданым принцессы, а за ней восемь конюших дворянского звания вели в поводу великолепных скакунов – подарок принцессы будущему супругу.

Замыкали шествие отряд французских рыцарей во главе с герцогом ди Клермоном, которые представляли Луи Анжуйского, отряд арагонских дворян, повозка с фрейлинами принцессы и огромная, переваливающаяся зимняя карета, увешанная со всех сторон гербами королевств Сицилии, Неаполя и Арагона.

От кареты вовсю валил пар, из трубы на крыше веял легкий дымок, и все встречающие, ёжась и кутаясь, невольно позавидовали принцессе, которой сейчас явно было и тепло, и уютно.

Из окна своей натопленной кареты Виоланта обозрела собравшееся общество, дождалась, когда откроют дверцу и готовая выходить накинула на плечи меховую накидку.

– Улыбнитесь же, ваше высочество! – прошипела дуэнья, сидевшая напротив. – Вы должны с первой минуты произвести хорошее впечатление!

Виоланта окинула её холодным взглядом и передернула плечами, то ли от холода, то ли от пренебрежения. Стоило ли отвечать? Старуха отсюда поедет обратно, она ей больше не указ. А тем, кто сейчас ожидает её выхода, она ещё успеет улыбнуться, чуть позже, когда поговорит с Филаргосом и определится, кому эта улыбка нужна, кому – не очень, а кто её вообще не достоин.

Францисканцы не зря учили Виоланту не лицемерить без нужды. «Сладкие улыбки и фальшивые речи могут, конечно, обмануть врагов, но людей умных, несомненно, отпугнут, – говорили они. – Не пытайтесь понравиться всем сразу. Лучше, при встрече с людьми, которые как-либо вас интересуют, держитесь так, чтобы никто этого интереса не заметил и ничего про вас сразу не понял, но уважением проникся. Заинтересуйте непонятностью и присматривайтесь… А самое главное – молчите до тех пор, пока они не выскажутся о себе сами и самым исчерпывающим образом!»

Поэтому Виоланта вышла из кареты даже не пытаясь придать лицу какое-то определенное выражение. Она просто вышла, пробежала взглядом по лицам встречающих и поклонилась.

Но поклонилась так, что всем сразу стало ясно – в их лице арагонская принцесса кланяется Франции.

3

Филаргос уже устал одной и той же рукой поправлять то шапку, то ворот мантии. С того момента, как принцесса вышла из кареты, он только этим и занимался. Да ещё тем, что не сводил взгляда с её лица. Но Виоланта всё представления и приветствия слушала, глядя исключительно на говоривших с ней, и ни единого взора не бросила в сторону сверкающего епископского перстня. Даже когда представляли самого епископа, получилось так, что у Виоланты отстегнулась от пояса и упала на снег меховая муфта, в которой она отогревала руки. Ди Клермон и, стоявший с другой стороны д'Айе, бросились эту муфту поднимать, из-за чего создалась некоторая сумятица и епископу пришлось отступить, оставив принцессу без крестного знамения и традиционной подачи руки для поцелуя. А ведь он уже приготовился. И даже, презрев устои воспитавших его францисканцев, переодел перстень на осеняющую руку!

Филаргосу такое начало знакомства совсем не понравилось. Раздражаясь всё больше, он отстоял в стороне все положенные случаю церемонии и, теряя терпение, совсем уж было начал мысленно составлять епископу Лангрскому гневное послание, как вдруг увидел, что к нему спешит герцог ди Клермон, только что в некотором смятении, выскочивший из шатра Виоланты.

– Ваше преподобие! – начал он ещё издалека. – Прошу вас… Духовник её высочества в дороге заболел… Она скорбит, что вынуждена пересечь границу Франции без исповеди и отпущения грехов, а каяться в прошлых грехах перед французом… ну, вы понимаете…

Едва удержавшись от «наконец-то!», епископ степенно кивнул и, дыша на озябшие руки, двинулся за герцогом к шатру.

Все, кто находился внутри, и дамы, и рыцари были тотчас выдворены, у входа поставлена охрана и епископ смог, наконец, осенить свою духовную дочь крестным знамением под сверкание драгоценного сапфира.

– Давайте сразу к делу, ваше преподобие, – произнесла Виоланта, указывая Филаргосу на стул и сама усаживаясь напротив.

Все ещё полагая, что речь идёт об исповеди, епископ потянулся к святым дарам, но принцесса его удержала.

– Не надо. Моя совесть абсолютно чиста и сама я со дня последней исповеди не успела пока нагрешить. Лучше сядьте и расскажите всё, что вы знаете про людей, которые меня встречают и про вот этих, кстати, тоже.

Деловито порывшись в недрах злополучной муфты, принцесса извлекла мелко сложенную бумагу и протянула её Филаргосу.

– Это полный список всех приглашенных на свадьбу, – пояснила она. – Я получила его от монсеньера епископа Лангрского. Если хотите, начнем с него. Вы ведь знаете, что меня интересует?

Немного ошарашенный таким напором Филаргос, кивнул, как под гипнозом.

– Конечно, ваше высочество.

– Тогда приступайте. Я не хочу с первого же дня прослыть здесь грешницей, которой для исповеди требуется полдня.

Епископ послушно взял бумагу и забегал глазами по строчкам.

– Так, так… Ле Менгр, де Рье, де Шампань – два маршала и коннетабль… Личности, конечно, заметные, но нейтральные. Вы зря потратите время на них… Та-ак, Жан де Монтегю, великий управляющий двора… Берёт взятки, не марайтесь. Если возникнет нужда пристроить кого-либо, лучше действуйте в обход, через подставных лиц, иначе, он обязательно припомнит вам оказанную услугу… Герцог ди Клермон, ваш будущий деверь… Нет, слишком молод. Относитесь к нему, как к родственнику, не более. А вот с будущей золовкой, герцогиней де Блуа, советую подружиться. Незамужняя дева, живёт чужими страстями и очень в них сведуща, а такая информация людям, заинтересованным в любых мелочах, может дать немало… Так, дальше. Филипп де Жиресм, Великий шталмейстер… Этот, несомненно, будет без ума от ваших скакунов, но большего не ждите – того ума только на лошадей и хватает. – Епископ вздохнул и прибавил чуть тише: – Увы, безумный король на фоне людей разумных казался бы ещё безумнее… Всё закономерно и большую половину французского двора составляют люди.., как бы это сказать помягче? Не самые мудрые, пожалуй… Зато, вот вам человек, ко двору не близкий, но, при случае, крайне полезный – Жак д'Аркур. Разумен, храбр, служит капитаном при Филиппе Бургундском, однако, не очень хорош с молодым мессиром Жаном, имейте это в виду, в будущем может пригодиться – заполучить служаку, верного, как пёс, дорогого стоит… Его брат женат на Мари д» Алансон, которая, очень кстати, приходится кузиной вашей будущей золовке. Дама тепло принята при дворе и давно стала неисчерпаемым источником дворцовых сплетен и альковных историй…

Епископ, с опаской, покосился на принцессу – не оскорбилась ли её девственность такой вольной фразой в устах священнослужителя, но Виоланта, похоже, ничего не заметила. Нахмурив брови, она сосредоточенно «переваривала» информацию.

– Кстати, попросите её научить вас новой игре, которая при французском дворе стала более чем популярна, – продолжил Филаргос. – Раскрашенные картинки – короли, дамы, валеты… Их называют «карты», и уже поговаривают, что это игра политиков, хотя, придумали её, всего лишь, для развлечения несчастного короля Шарля…

Виоланта задумчиво кивнула и, вдруг, указывая на список, спросила:

– А мессир де Сорвильер?

Епископ пробежал глазами по строчкам и удивился.

– Великий сокольничий двора? А что в нём такого? Разве что в охоте толк знает.

Виоланта покачала головой.

– Не скажите… На охоте, порой, серьёзные дела решаются. Разве не бывало так, что человек, отличившийся на охоте бывал обласкан и приближен ко двору в обход многих других?

– Довольно шаткое положение, – пожал плечами Филаргос. – Делать ставку на мимолетный успех – не дальновидно.

– Но использовать это можно.

Виоланта откинулась в кресле и, сцепив пальцы, о чем-то задумалась, а епископ, отметив про себя азарт, промелькнувший во взгляде принцессы, подумал, что её дядюшка, пожалуй, прав – эта девица за прялкой сидеть не станет. И вряд ли ей так уж нужны те мелкие характеристики, которые он даёт на каждого, упомянутого в списке. Похоже, будущей герцогине требуется чётко разделить поле деятельности на черные и белые квадраты, а уж фигуры она и сама потом расставит…

– Дитя моё, – зажурчал сладким голосом епископ, сворачивая листок и расплываясь отеческой улыбкой, – чтобы наша исповедь действительно не затянулась, давайте не будем разбирать всех поимённо. Положение при французском дворе таково, что всем волей-неволей приходится выбирать между Орлеанским и Бургундским домами. Личности, стоящие особняком, как ваш будущий супруг, например, крайне редки. Скорее нас должны интересовать союзы и кланы. Сейчас в силе Орлеанский дом и любой француз посоветовал бы вам делать ставку на них. Но я – итальянец. Я смотрю со стороны, откуда перспективы заметнее. Луи Орлеанский слишком любит себя. Это и в узком обществе неприятно, а в масштабах целого государства может обернуться полной катастрофой. Он молод и, простите за прямоту, глуп. Увы, потакание собственным страстям наказуемо даже в ребёнке, а уж для брата короля совсем недопустимо! Помяните моё слово – сейчас он в силе только потому, что главный его противник – герцог Филипп – стар и болен. Но, как только герцогом Бургундским станет молодой мессир Жан, многие, очень многие повернутся в его сторону. И тогда приверженцам Орлеанского дома придётся туго. Мессир Жан засиделся на цепи. Власть, которую его отец делил с герцогом Бретонским и Луи Орлеанским, понадобится ему вся, целиком, и ради этого он ни перед чем не остановится…

Виоланта слушала молча и трудно было по её лицу определить направление мыслей, однако епископ особенно и не старался. Он разделил доску на белое и чёрное, а дальше решать принцессе. Хотя на пару полезных фигур можно было бы и указать.

– Единственный, кого я выделю, как вероятного противника для мессира Жана, это граф Арманьякский. Его вы сегодня уже видели. Умный человек и прямой, не пример своему сеньору, хотя тоже ни перед чем не остановится. И будет тем злее, чем меньше прав будет иметь. Управлять им вряд ли возможно, но граф обладает редким свойством, которое даст ему несомненное преимущество – он умеет подбирать себе людей. Недавно приблизил двух молодцов из семейства дю Шастель – Гийома и Танги… Кстати, присмотритесь к ним, когда представится возможность. Служат честно и с полным пониманием. По нынешним временам вещь полезная, а братья дю Шастель в этом смысле особенно хороши. Я немного знаком с их семейством и готов поручиться. Их бы во времена короля Артура… Хотя, кто знает… Эти люди в любые времена положение завоёвывают не на охоте…

Филаргос ожидал какой-нибудь отповеди на своё последнее замечание, но Виоланта лишь вскинула на него внимательные глаза и кивнула, как прилежная ученица.

Ободрённый таким послушанием, епископ поднялся, подошёл к печи и, опустив в неё листок с именами, немного подержал руки над огнем.

– И вот ещё что, – прибавил он неторопливо. – Не сбрасывайте со счётов королеву. Будь она добродетельна, её в расчёт можно было бы и не брать. Но распутство, простите меня за такую откровенность, скрывает под собой глубокий омут, в котором тонет любая высокая цель. Многие в Европе недооценивают мадам Изабо, считая её всего лишь легкомысленной, но я уверен – она себя ещё проявит и не с лучшей стороны. И к этому надо быть готовым…

Филаргос помолчал, обдумывая собственные слова – всё ли сказал? Да и верно ли? И, снова не дождавшись никакой реакции со стороны принцессы, вернулся на место.

– А церковь? – вдруг спросила Виоланта.

Епископ замер. Наступал момент, который он считал очень важным для себя. Теперь надо было с величайшей осторожностью выбирать слова, чтобы не «пережать», но и не остаться ни с чем.

– Церковь переживает не лучшие времена, как вам известно, – вздохнул он, разводя руками. – Увы, два папы – это всегда плохо, а выбор нового, единственного, крайне затруднён. Его святейшество Бенедикт, конечно, предпочтителен для многих из нас, и я ужасно огорчился, когда узнал, что он готов отречься от Авиньонского престола лишь бы церковь вновь обрела единство. Но беда в том, что римский папа Бонифаций компромиссов не признает, от своего престола не отступится и раскол церкви его не волнует. Что поделать – старость не всегда дарит мудрость дошедшему до неё. И теперь, когда отречения Бенедикта стали требовать, едва ли не силой, трещина между Римом и Авиньоном расширилась и углубилась. Его святейшество выдерживает в своём дворце настоящую осаду и, фактически, отстранён от дел.

– Я слышала, это очень роскошный дворец, – заметила Виоланта.

Филаргос незаметно перевернул перстень на руке камнем внутрь.

– Ну, что вы, крепость, как крепость, – пробормотал он. – Хотя, да, конечно, бывают ошибки… Многие, к сожалению, полагают, что для полного отрицания роскоши надо сначала понять её суть. Я не сторонник такого образа мыслей, однако, такое мнение существует, и глаза на него не закроешь… Хотя, должен вам сказать, что слухи о нас, священнослужителях, по большей части, вымышлены. Вот вам ещё одна беда нынешней церкви – оговор. Рим клевещет на Авиньон, Авиньон на Рим… Два папы – это всегда плохо…

Епископ с досадой оборвал сам себя – зачем повторился?! Повторы говорят о нехватке аргументов, а нехватка аргументов – о слабой позиции…

Впрочем, позиции у него действительно слабоваты, иначе, сидел бы он здесь!.. Но тем, от кого ждёшь помощи, слабость всё равно показывать нельзя.

– Я вижу только один выход, – заговорил Филаргос, как можно бодрее, – созыв Пизанского собора, который объявит святейший престол вакантным и выберет нового папу.

– И вы думаете, Рим подчинится решению собора?

– Не мне судить. Здесь очень помогла бы поддержка людей, мнение которых имеет вес во всех европейских делах. Мой покровитель герцог Висконти, в этом смысле, высоко ценит вашего будущего супруга, а епископ Лангрский считает, что Европа скоро заговорит и о герцогине Анжуйской…

Тут же последовал осторожный взгляд на лицо Виоланты – понравится ли ей такая неприкрытая лесть? Но принцесса сидела, опустив глаза, как будто ничто из сказанного её не касалось.

– Избрание единственного папы принесёт благо всем, – продолжил монсеньор. – Объединившееся духовенство укрепит Церковь и вернёт ей власть, достаточную для наведения порядка в Европе.

– Вы хотите сказать, что новый папа прекратит войну? – удивленно вскинула брови Виоланта.

Епископ запнулся. Его глаза забегали по убранству шатра, словно в поисках ответа. Сам он не знал, что отвечать. С одной стороны, принцесса могла задать свой вопрос просто так, ничего не имея в виду, и тогда Филаргосу придётся признать, что она не так умна, как показалась вначале – ведь ясно же – войну может остановить только чудо. Но, с другой стороны, вопрос мог бы стать неплохим аргументом для созыва Пизанского собора, и, кто знает, может Виоланта хочет услышать приемлемое объяснение…

– Ну-у, не думаю, что это возможно так уж скоро, – осторожно начал епископ, – однако, согласитесь, ваше высочество, только единой церкви это под силу.

– Значит, чудо вы отрицаете?

Филаргос часто заморгал, не понимая, о чем речь

– Чудо? Какое чудо?

– Явление Спасителя.., или Спасительницы. Вы же знаете о пророчествах?

«Господи, какие пророчества?».

На епископа было жалко смотреть. «Или я что-то не понял, или упустил, или… О, Боже, она глупа! И я напрасно здесь распинался, – подумал он. – Хотя, нет, не похоже… Может, это их с епископом Лангрским, какие-то дела, и она меня просто проверяет… Но, ради всего святого, что за странный способ?!»

Растягивая время, чтобы обдумать ответ, Филаргос степенно откинулся на спинку стула и медленно сцепил пальцы на руках, как это недавно делала сама принцесса.

– Чудо явления Спасителя.., или Спасительницы происходит от Бога. А кто служит Богу вернее, чем Церковь?

– Ну и?.. – Виоланта явно ждала продолжения.

«Чёрт возьми, чего она хочет? – разозлился епископ. – Может, спросить напрямую?»

– Ваше высочество, что вы хотите услышать? – поинтересовался он со сладкой улыбкой…

– Только одно – явись миру такая Спасительница, что сделает Церковь – признает её за посланницу Божию, или распнёт, как еретичку.

Филаргос мысленно выдохнул и вдруг вспомнил о письме монсеньора Лангрского. «Моя племянница, – говорилось там, – имеет опасную склонность ко всяким предсказаниям и мистическим знамениям. Постарайтесь, со своей стороны, убедить её в недостойности подобных увлечений и укажите иной путь для приложения своих способностей»

«Только то! – порадовался епископ. – Да ради Бога, почему и не признать, раз ей так хочется это услышать. Но все же она глупа, если на самом деле верит во все эти предсказания о чудесных явлениях».

– Ваше высочество, – торжественно объявил он, – как только Церковь станет едина, ничто не помешает ей узреть чудо Явления, а новый папа, как верный слуга Господа нашего, всегда признает нового Спасителя.., или Спасительницу!

Виоланта наклонила голову. Со странной улыбкой она смотрела на Филаргоса, как оценщик, который прикидывает, пригодна или непригодна вещь для заклада, и вдруг спросила:

– Как скоро вы намерены принять кардинальский сан?

У Филаргоса перехватило дыхание. «Ох, нет, она умна! Очень умна! Умнее многих!» – лихорадочно пронеслось в его голове. То, как Виоланта смотрела, позволяло предположить, что вопрос был задан не из праздного любопытства. Если Пизанский собор созовут, папу на нём смогут избрать только из числа кардиналов, и в сане епископа Филаргос оставался всего лишь человеком, (хотя и первейшим человеком!), которому избранный папа был бы обязан своим рукоположением… Однако, кто не знает о том, как коротка память у сильных мира сего – вчера был благодарен, сегодня равнодушен, а завтра? Иное дело самому в кардинальской шапке, да ещё при поддержке светской знати…

Но нет, нет – об этом пока нельзя! Главное, не пережать. Смирение, и только смирение! В глазах этой принцессы оно лишь украсит будущего папу…

– На все воля Божья, – тихо пробормотал Филаргос, опуская глаза.

– И поддержка тех, чье мнение в Европе чего-то стоит, не так ли? – добавила Виоланта.

– Аминь.

Принцесса встала, давая понять, что беседу пора заканчивать.

Встал и епископ.

«Забавно, а дядюшка-то, похоже, толком ничего не понял, – подумал он, – К чему бы её высочество склонности ни питала, не мне менять её путь, потому что она его уже ОПРЕДЕЛИЛА. И, как кажется, все эти предсказания лишь поверхностная рябь на том омуте, что скрывает в душе эта девица. Ах, знать бы, что действительно у неё на уме! Воистину, добродетель лишь оборотная сторона распутства, и этот омут такой же глубокий и тёмный… Может, стоит, ради опыта, бросить туда камешек и посмотреть, что за круги разойдутся?»

Епископ степенно пошёл к выходу из шатра, но на пороге, словно спохватившись, остановился.

– Ах, да, – сказал он, как бы в забывчивости потирая лоб рукой, – я знаю, что в Сарагосе вы держали патронаж над францисканской общиной. В Анжу у вас тоже будет прекрасная возможность возобновить свое благородное покровительство. Недалеко от Сомюра есть аббатство Фонтебро. Обратите на него внимание. Возможно, там найдётся много интересного и о предсказаниях разного рода… Кстати, оттуда рукой подать до владений Карла Лотарингского. Его предок – Готфрид Бульонский участвовал в первых крестовых походах и основал когда-то один очень таинственный орден. В том смысле, что все тайны францисканцев лишь отголосок его тайн…

Епископ произнес это, как бы между прочим, но, выходя, взгляд на лицо Виоланты всё же бросил.

Принцесса вежливо улыбалась:

– У вас чудесный перстень, святой отец, – вымолвила она на прощание. – Камень чистый, как небесные помыслы. Мой дядя не ошибся, рекомендуя вас в советчики.

А про себя подумала: «Ловко. И мою наживку заглотил, не поперхнулся, и свою мне подбросил. Но, дорогой монсеньор Филаргос, здесь мне и без ваших подсказок всё давно уже интересно…»

Исповедь явно затягивалась. Подмерзшее общество, уже успевшее рассмотреть приданое будущей герцогини и расспросить герцога ди Клермон обо всём, более-менее интересном, снова столпилось у жаровен. От костров за повозками потянуло запахом жареного мяса и подогретого вина. Там готовился обед, которого все заждались, но, судя по голосам, раздававшимся всё громче, кое-кто из челяди уже успел неплохо отобедать. Вскоре, вместе с запахами стали долетать и шутки по поводу затянувшейся исповеди, в которых, на разные лады, перемалывалась брошенная кем-то фраза о том, что во Франции стало на одну королеву-грешницу больше. Герцог ди Клермон с неодобрением поглядывал в сторону разгулявшихся слуг и, совсем уж было, собрался пойти и сделать внушение, когда полог сине-белого шатра откинулся, выпуская епископа. Лицо Филаргоса светилось умилением, руки были молитвенно сложены и, закатив глаза, монсеньор, вроде бы сам себе, но так, чтобы и остальные услышали, произнес:

– Чище души я не встречал!

Герцог почтительно замер. А когда из шатра вышла Виоланта, снял шляпу, поклонился и с явным облегчением пригласил к столу, радуясь, что скучные церемонии, наконец, закончились.

Все отметили про себя, что принцесса тоже как-то преобразилась. Она улыбалась, и улыбалась очень приветливо. На приглашение к столу ответила без ожидаемой чопорности, а вина себе велела налить в драгоценный золотой кубок, «чтобы подчеркнуть радость от первой трапезы на земле Франции». Когда же все общество собралось у накрытых по-походному столов, сама задала пиршеству легкий, непринужденный тон, вполне во французском духе.

В итоге, обедали шумно и весело, и особенно потому, что ничего подобного не ожидали.

Даже арагонская свита недолго выдерживала церемониал. И, как только их тела отогрелись, а умы «подогрелись», приезжие рыцари охотно поддались общему настрою. Лишь несколько дам арагонского двора маялись в стороне под присмотром старухи-дуэньи. Кто-то читал молитвенник, кто-то перебирал чётки, косо поглядывая на пирующих, но никакого ответного набожного рвения их вид ни в ком не вызвал. Скорее, наоборот. И только Филаргос, устыдившись на мгновение, благословил бедняжек с тем особенным усердием, которое всегда появляется у людей, осчастливленных надеждой. Но потом тоже, весьма резво, поспешил к столу.

Виоланта была любезна и очаровательна.

Герцогиням де Блуа, д'Алансон и Бонне д'Арманьяк она предложила дальше ехать в её натопленной карете. Мессиру д'Аркур, который и сам не заметил, как опрокинул её бесценный кубок с вином, этот кубок тут же и подарила, и, в конце обеда, воспользовавшись всеобщей сытостью и расслабленностью, незаметно поднесла Филаргосу дивной красоты рубиновый перстень.

– Он не хуже вашего сапфира.

«И под цвет будущей мантии», – дрожа от радости, подумал епископ.

А чуть позже все заметили, что граф Арманьякский, вопреки своей обычной надменности, что-то увлеченно рассказывает принцессе. Причем, увлекся он настолько, что не стал садиться в карету, когда, наконец, тронулись в путь, а оседлал коня, догнал карету Виоланты и поехал рядом, не обращая внимания на холод и начавшийся снег.

4

Долгие переезды с места на место не были такой уж редкостью в те смутные времена. Короли, королевы, принцы, герцоги и даже дворяне помельче, но достаточно зажиточные, чтобы позволить себе переезд, не сидели подолгу в одном и том же замке, а кочевали не хуже цыган. Причем в путешествие отправлялись со всем скарбом, двором и с мебелью, снаряжая такое бесчисленное количество повозок, что первая уже подъезжала к месту назначения, а последняя ещё только выезжала за ворота покинутого замка. Потому кортеж принцессы Арагонской привлекал внимание не столько самим фактом своего передвижения по стране, сколько роскошью и представительностью.

В каждом городе, ко всякому постоялому двору, где общество останавливалось для отдыха, сбегались десятки зевак. Разинув рты они рассматривали гербы, в которых далеко не все что-то понимали, но зато все могли оценить обилие золота, драгоценных мехов и тканей. И это великолепие вызывало в людях, обнищавших за время войны и недавно прошедшей чумы, не столько зависть, сколько изумление – неужели ещё возможно так жить?! Часами стояли они и наблюдали за этими, невесть откуда, свалившимися небожителями, не замечая, что так же подолгу, из окна отведенной ей комнаты, наблюдает за ними приезжая принцесса…

Уже в Тулузе к поезду присоединился выздоровевший духовник Виоланты. Это был францисканский монах по имени отец Мигель. Одевался он, как и положено, в коричневую сутану, подпоясанную верёвкой, в грубый коричневый плащ с капюшоном, и только на ногах, по случаю холодов, красовались меховые сапожки, имевшие, впрочем, весьма потертый вид.

На недавно болевшего отец Мигель мало был похож, благодаря круглому веселому лицу со свежим румянцем. Но герцог ди Клермон посоветовал всем лишних вопросов о монахе не задавать и вообще, меньше задумываться на его счёт.

– Он, то ли провидец, то ли колдун, но очень, очень странный, – доверительно шепнул герцог своей сестре – Мари де Блуа. – Порой такие вещи говорит – волосы на голове дыбом встают! Вот, хоть недавно, когда ехали через Кастилию, случай был: утром седлаем лошадей, а он идёт мимо и говорит Жану, моему оруженосцу: «Увидишь волка, не гонись за ним». И дальше себе пошёл. Мы, естественно, ничего не поняли, Жан у виска пальцем покрутил. А днём, около полудня, смотрим – наперерез волк бежит. Мы все, конечно же, вдогонку, и Жан с нами, самым первым. А волк, гадина такая, вывел к реке и по льду припустил! Берег там узкий, из-за деревьев сразу и не увидишь, что к чему, вот Жан и вылетел с наскока. Лёд пробил… Хоть и не глубоко, но вспомнил предсказание, испугался, поводья дернул – конь назад рванул, да под ветки! И Жан лицом на острый сук… Хорошо, глаз целый остался, но щёку так распорол, что шить пришлось…

Герцогиня Мари испуганно охнула, а Клермон, желая произвести ещё большее впечатление, добавил:

– И про Мерлина, того самого, как начнет говорить – ну вот, ей Богу, будто сам с ним, за одним столом, и пил, и ел!

Герцогиня ото всего сказанного была в полном восторге. И, поскольку сказано это было сугубо приватно, уже через сутки после прибытия отца Мигеля, в кортеже не осталось даже самой распоследней служанки, которая бы не узнала под большим секретом, что духовник арагонской принцессы видит любое чужое прошлое, как свое собственное, а будущее, читает, как раскрытую книгу и дар свой получил прямо от великого Мерлина.

Первое время все опасливо косились в сторону монаха, ожидая от него страшных пророчеств. Но отец Мигель только дружелюбно улыбался всем подряд и ничем своих способностей не выдавал. А если и брался что-то рассказывать, то только старые байки о крестовых походах, да и те слышанные-переслышанные через «десятые руки».

Неудовлетворенное любопытство так и клубилось вокруг прискучавшего в долгой дороге общества. Пересудов о том, что рассказал герцог ди Клермон, хватило на пару дней, не более, и все жаждали новых впечатлений, буквально изнывая от их отсутствия. Но всё было так же, как в любой другой поездке, и даже дамы, ехавшие в одной карете с Виолантой, ничего не смогли разузнать об отце Мигеле. На все вопросы «кто?», «что?», «почему?» и «откуда?» принцесса отвечала крайне односложно, или просто пожимала плечами, полагая, видимо, что все объяснила одно фразой: «Отец Мигель мой духовник».

Наверное, дамы, привыкшие к более пространным беседам, сочли бы себя уязвленными, не реши они между собой, чуть раньше, что принцесса Арагонская – дама не самого большого ума.

И действительно, за всё время пути, Виоланта всё больше помалкивала, почти не задавала вопросов, а только слушала всё то, что дамы считали нужным ей сообщить. Хотя, справедливости ради, они не могли не признать, что слушала она отменно! Искренне удивлялась всему, чему следовало удивиться, ахала и охала в нужных местах, а если собеседницы смущенно умолкали, затронув какую-то деликатную тему и развив её слишком далеко, не лезла к ним с глупыми просьбами продолжить или уточнить.

Естественно, большую часть времени занимали разговоры о турнирах и празднествах.

Бонна Беррийская, большая любительница развлечений, могла без устали сравнивать увеселения прошлых лет, какими они были до безумия короля Шарля, с теми, какими стали теперь. Ей были памятны победы всех рыцарей, а также имена дам, в честь которых эти победы одерживались. А если вдохновительницей побед бывала она сама, мадам Бонна небрежно, (но очень красиво), взмахивала рукой, подкатывала глаза и томно вздыхала.

Как редкая красавица и супруга первого вельможи при дворе герцога Орлеанского, графиня не пропускала ни единого повода показать себя все равно кому – будь то обычная толпа, глазеющая на знать, или королевский двор, и цепко держала в памяти любую мелочь, не упуская её и при пересказе. Без запинки могла перечислить участников последнего приёма у королевы, при этом строго разграничивая на тех, кто бывает из года в год, кто в прошлом году не был, но был в позапрошлом, а кто вообще в первый раз.

– И имейте в виду, моя дорогая, – поучала она Виоланту, – её величество крайне любезна с новичками, однако, не жалует женщин, которые в чем-то её превосходят. Особенно по красоте…

– Что, кстати, совсем не сложно, – вставила Мари д'Алансон.

И дамы дружно захихикали. А неловкая Виоланта снова уронила свою муфту, которую потом долго не могла пристроить так, чтобы она больше не падала. На этом тема закрылась сама собой…

Однако, какую бы интересную историю ни рассказывали в этой «дамской» карете, стоило Мари де Блуа открыть рот, чтобы вставить слово о своём брате, как всё внимание принцессы целиком и полностью переключалось на будущую золовку.

Она вообще, на любое упоминание о Луи Анжуйском, реагировала так, словно ехала заключать брак не по политическим расчётам, а по страстной и давней любви. И это, почему-то тоже сочли за признак небольшого ума, но грехом не посчитали. Всё-таки, Виоланта воспитывалась не при французском дворе, где добродетельное почитание мужей давно вышло из моды, и, в конце концов, что ей сейчас ещё остаётся?..

5

Наконец, наступил торжественный последний день.

Накануне в Анжер отправили гонцов, и рано утром, как только пересекли Луару и переоделись соответственно моменту, в каретах и повозках оживленно завозились, предвкушая окончание долгого пути. Да и погода, как по заказу, выдалась солнечной и тёплой, что только усилило радостное возбуждение.

Уже стали видны замковые ворота и полосатые башни Анжера с реявшими над ними стягами Анжу, Сицилии и Арагона, уже серая толпа сбежавшихся из окрестных селений вассалов стала распадаться на фигуры и лица, как вдруг принцесса велела кортежу стать и потребовала коня.

– Я желаю въехать в Анжер верхом и в окружении рыцарей, которых его светлость послал за мной в Сарагосу, – сообщила она ди Клермону, подъехавшему узнать, в чем собственно дело

Коня немедленно подвели. И пока его обряжали в парадную жёлто-оранжевую попону с гербами Арагона, Сицилии и Неаполя, принцесса объясняла ди Клермону, как именно она желает предстать перед будущим супругом. Придворные дамы, ничего пока не понимая, испуганно перешёптывались – уж не придется ли и им забираться в седла? Но герцог, проходя мимо, чтобы отдать распоряжения свите, успокоил:

– Такое впечатление, что мы отправляемся на турнир! Не волнуйтесь, дамы, ваши места, как всегда, на трибунах.

И махнул рукой в сторону карет.

– Не понимаю, зачем она это делает? – пожала плечами Мари д'Алансон, наблюдая за сборами. – Дорога раскисла, грязная… Платье наверняка испачкается… В таком виде и в первый раз перед мужчиной… Я бы не рискнула.

– Я бы тоже, – согласно закивала Бонна Беррийская.

А герцогиня де Блуа промолчала.

«Не так уж и глупо, – подумала она, глядя через окно кареты на то, как ладно сидит в седле Виоланта. – Пожалуй, дама, забрызгавшая платье таким образом, произведёт на братца большее впечатление чем матрона, степенно вылезающая из кареты»

– Кажется, мы поторопились с выводами, – вымолвила она, наконец, с легкой усмешкой, – Вот увидите эта арагонская принцесса окажется не так проста, как показалась и очень скоро всё здесь приберёт к рукам.

– Ты шутишь? – удивленно приподняла брови Мари д'Алансон.

– Ничуть. Я даже не удивлюсь, если к лету его светлость совершенно забудет про свои итальянские дела… И, может быть, он её даже полюбит…

Между тем, кортеж двинулся к Анжеру, еле поспевая за группой конных рыцарей, окруживших Виоланту. Герцог ди Клермон вырвался вперед и, размахивая шляпой, первым подскакал к ярко разукрашенному помосту, на котором, под бело-синим балдахином, уже стоял в картинной позе Луи Анжуйский со всем своим двором.

– Брат мой! – крикнул ди Клермон, – Я привёз вашу невесту! Поприветствуйте её! Вы – счастливейший из смертных!

«Она что, едет верхом? – удивился герцог, рассмотрев среди рыцарей женскую фигуру. – Ничего себе! Однако, посадка недурна… Да и фигура, кажется, тоже. Вот, если бы ещё и не урод…»

Он тоже снял шляпу, но из-за яркого солнца никак не мог рассмотреть лица принцессы.

«Нет, вроде не урод… Ах, чёрт, как мешают эти флаги, и это солнце… И рыцари эти… Окружили – ничего не увидишь! Но не дура, нет. Дуры так не приезжают…»

С улыбкой, более искренней, чем сам от себя ожидал, герцог Анжуйский сошёл с помоста, помог невесте спешиться и легко прикоснулся губами к её губам.

«Совсем, совсем не урод… Я бы даже сказал – очень недурна… И слава Богу!»

– Не утомила ли вас дорога, сударыня? – любезно спросил он.

Виоланта, разрумянившаяся после проезда верхом, действительно выглядела очень привлекательно. Не отпуская руки герцога, на которую опиралась, она слегка сжала её и, улыбаясь так, как улыбаются только счастливые женщины, ответила:

– Я любовалась Францией, ваша светлость, разве это может утомить? И, если бы не встреча с Вами, желала бы продлить путешествие и дальше.

«Не дура и не урод, – заключил герцог. – И я – король Сицилии. Всё сложилось просто прекрасно!»

Ему вдруг захотелось сказать что-то очень хорошее. Не любезное, не такое, что обычно следует говорить, а нечто особенное, чтобы сразу стало ясно – он ей действительно рад.

– Моя дорогая, – приосанившись, начал герцог, – отныне главной моей заботой станут только ваши удовольствия. Клянусь, на первом же турнире, я раскрою шлем на Гекторе де Санлиз исключительно в вашу честь!

Виоланта улыбнулась ещё шире. Но в её, переполненном благодарностью взгляде, вдруг промелькнуло странное выражение – то ли жалость, то ли скука…

«Но не урод – и, слава Богу», – подумала принцесса.

В тот же день всем было объявлено, что, после бракосочетания, супруга герцога желает именоваться на французский манер, и отныне называть её следует – мадам Иоланда Арагонская, герцогиня Анжу.

Анжу

(1400 – 1408 г.)

Мари де Блуа почти не ошиблась – очень скоро Луи Анжуйский действительно готов был забыть обо всём на свете, и даже о своих любимых военных забавах на юге Италии.

С восторгом, абсолютно детским, следил он за действиями супруги, ловко и очень толково занявшейся ведением его дел. И, в конце концов, пришёл к выводу, что брак по расчёту, несущий в своей основе заранее оговоренные выгоды, может принести и совершенно неожидаемые удовольствия.

Появившись перед своим двором наутро после первой брачной ночи и горделиво подождав, когда слуги растянут перед придворными окровавленные простыни, герцог Луи оповестил всех, что супруга его «совершенная прелесть». Его утомлённый, но довольный облик значительно подкрепил эти слова, изумляя придворных своей неожиданностью. Все знали, что плотских утех его светлость никогда не чурался, но, не имея времени и особенного желания для галантных ухаживаний, принятых в свете, предпочитал развлекаться с маркитанками своего войска, не капризными пастушками из окрестностей Анжера, да с заезжими шутихами из балаганов. Мадам же, новая герцогиня, мало того, что в девках засиделась, так ещё и воспитана была на постах и молитвах. Кто же ожидал от подобного союза иных радостей, кроме тех, которые давал один только расчёт? И вот, надо же…

При анжуйском дворе долго гадали, чем и как эта принцесса-монашка смогла так хорошо удовлетворить их герцога, пока не пришли к выводу, что новое всегда интересно, и, раз его светлости понравилось, то, дай Бог, чтобы продлилось это как можно дольше, и не кончилось уже через месяц.

Однако, не кончилось!

Прошёл целый год, и, хотя Господь не послал герцогской чете никакого потомства, никто при дворе не сомневался в том, что герцог регулярно посещает покои супруги, и делает это не только из чувства обязанности… Многие, правда, считали, что мадам Иоланда, на людях, с ним несколько холодна. Но знатоки, постигшие тонкости любовной науки, уверяли, что «в этом-то всё и дело…»

Одним словом, в чём бы там дело ни было, а герцог Анжуйский обрёл в браке счастье и совершенно этого не скрывал.

Да, супруга его не была изысканно хороша собой, зато мила, а самое главное, необычайно умна и хозяйственна. За три года она не только преобразила Анжер и Сомюр – родовые замки герцога – достроив и усовершенствовав их, но и, сама преобразившись абсолютно на французский манер, завела новые, очень полезные связи при дворе. И, по большей части, связи эти складывались не где-нибудь, а за карточным столом королевы!

На рыцарских турнирах которые в ту пору были ещё часты, и которые Луи Анжуйский предпочитал не пропускать, мадам Иоланде оставляли место рядом с королевской четой, где она сидела рядом c Валентиной Орлеанской и Маргаритой Бургундской. Отменное, надо сказать, соседство. И герцогиня, естественно, обернула и его себе на пользу. Узнав от мадам Маргариты о пристрастиях её мужа – всесильного Филиппа Бургундского, она раздобыла где-то старинный манускрипт о подвигах сира Роланда, украшенный дивной красоты гравюрами, и, дождавшись повода, поднесла его герцогу Филиппу в подарок. Нельзя сказать, чтобы Луи Анжуйский пришёл в восторг от этого её поступка – герцога Филиппа он всегда недолюбливал – но, с некоторых пор, ко всем действиям жены его светлость относился с каким-то изумлённым почтением. К тому же, подарок оказался так хорош, что мадам Иоланду любезно пригласили в Дижон, где хранилась большая часть книжных сокровищ Бургундии, и где после знакомства с древними рукописями, герцогине был представлен давний воспитанник и верный союзник герцога Филиппа – Карл Лотарингский, только-только вернувшийся из Германии.

Никому уже не приходило в голову считать Иоланду Анжуйскую женщиной не самого большого ума. Несмотря на крепнущее положение при французском дворе, она, с удивительным чутьём и тактом, умела отступать в тень, как только затевались обычные интриги, возвышающие сегодняшних фаворитов-однодневок и низвергающие вчерашних. И епископ Лангрский, с большим удовлетворением писал в Милан своему другу Филаргосу: «Дела моей племянницы отменно хороши. При дворе, где она принята с должным почтением, вряд ли найдется кто-либо другой, умеющий так умно подняться надо всем этим переплетением пристрастий и ненависти Королева к ней благоволит, герцог Филипп приглашает осмотреть свои коллекции… Даже наши учёные авиньонские кардиналы находят много разумного в её речах, и я, с особой радостью отмечаю, что её светлость совершенно избавилась от губительных пристрастий ко всякого рода предсказаниям и прочим еретическим сказкам… Она также завела крайне полезные для нашего дела знакомства. И покровительство, которое моя племянница и её муж нам оказывают, воистину неоценимо! Поговаривают, также, что герцог Лотарингский имел с ней продолжительную беседу, после которой выглядел крайне изумлённым и задумчивым и даже.., только умоляю вас не обижаться, друг мой, преданный мне человек слышал, как его светлость произнес что-то вроде: «Коли так, пусть сажают своего Филаргоса хоть на кол…»

Полагаю, что, не сегодня-завтра, смогу одним из первых поздравить вас, друг мой, с кардинальской шапкой…»

Епископ ничуть не лукавил. Светские дела и хозяйственные заботы в Анжу мадам Иоланда успевала сочетать с устройством Пизанского собора. Равно как и с продолжением самообразования, только теперь интересы её, действительно, приобрели иную направленность.

История и великие правления были уже достаточно изучены. Остались в поре бездействия и туманные пророчества о судьбах стран и отдельных личностей, а интерес её светлости переориентировался на более высокую ступень познания.

Тайные учения, опыт общения с духами и потусторонними мирами, алхимия, как средство получения материальных субстанций, изменяющих дух, и прочие подобные знания окружили герцогиню плотным кольцом откровений, из которых она придирчиво отбирала самое необходимое.

Благо и недостатка в интересующем её материале не было. Из Аль-Мудайка – королевского дворца арагонских королей на Майорке – ей, помимо романтических поэм францисканца Раймонда Луллия, переслали и его философские трактаты, включая сюда знаменитую «Книгу влюбленных и возлюбленных». Здесь мадам Иоланда нашла много интересных и полезных мыслей об истине, принимающей разные личины, и о борьбе противоположностей, составляющей основу мировой истории. Зачитывалась герцогиня и сочинениями Франциска Асизсского – основателя францисканского братства, и трактатами его самого верного последователя монаха Фратичелли, особенно интересуясь рассуждениями последнего о природе стигматов, полученных святым Франциском от шестикрылого Серафима. Немало ценного почерпнула она, читая записи откровений Иоахима Флорского о трёх эпохах мировой истории, согласующихся со святой Троицей. И выводы, которые мадам Иоланда сделала, стяжали ей славу «женщины неординарного ума» среди епископов и кардиналов при французском дворе.

К тому же, всеми правдами и неправдами, духовник герцогини отец Мигель доставал откуда-то полные, не кастрированные официальными церковными властями, издания «Изумрудных скрижалей» Гермеса Трисмегиста, теорию «Слов силы» каббалиста Абулафия и даже приблизительные описания устройств волшебного зеркала доктора Мирабилиса и говорящего андроида, созданного Альбертом Великим.

Луи Анжуйский на все эти ученые забавы жены смотрел сквозь пальцы. А вернее было бы сказать – не замечал их совсем. Стоило его светлости появиться в поле зрения герцогини, как все книги моментально закрывались, свитки скатывались, и мадам охотно переключалась на обсуждение узора для новых доспехов к предстоящему турниру, или выслушивала рассказы герцога о советах, которые он дал каменщикам, укрепляющим северную башню Анжера. В такие минуты отец Мигель удалялся почтительно и бесшумно, а на первый план выходил секретарь герцогини – толковый молодой человек, нанятый ею по совету мадам де Блуа.

Однажды на турнире в Париже, устроенном в честь прибытия нового германского посла, герцог Анжуйский, сражаясь на мечах с мессиром дю Шастель, так разошёлся, что едва не раскроил тому голову. Несчастного капитана унесли оруженосцы, а герцог, поддев мечом, в качестве трофея, искореженный шлем противника, отправился к своему шатру.

Нельзя сказать, чтобы он слишком уж мучился угрызениями совести – турнир есть турнир, мало ли что на них случается, тем более, что это была уже третья славная победа, и, похоже, в этом сезоне равного герцогу по бою на мечах уже не будет. Хорошо бы и завтра показать себя так же удачно на копьях, а все остальное он готов уступить кому угодно другому…

Герцог отбросил в угол шатра шлем побежденного дю Шастеля, стянул с намокшей от пота головы свой собственный, неторопливо переоделся и, отослав слуг, кликнул виночерпия.

Каково же было его удивление, когда вместо Себастьяна, обычно прислуживавшего ему на турнирах, вино принёс один из оруженосцев.

– Себастьяна мадам герцогиня отправила к мессиру дю Шастель, – пояснил оруженосец, наливая герцогу вино, – справиться о здоровье капитана, да поднести ему флягу Сомюрского красного. А ещё она велела спросить – не соблаговолите ли вы сами навестить шатер мессира дю Шастель?

Луи Анжуйский буркнул в ответ что-то неразборчивое, залпом осушил кубок и, отослав оруженосца, задумался.

Заподозрить супругу в интересе любовного толка ему даже в голову не пришло – мадам Иоланда для этого слишком дальновидна. Но, что такого важного мог представлять собой этот дю Шастель, раз герцогине вздумалось переживать о его здоровье?

И сам Танги, и его брат Гийом, всего лишь дворяне на службе у герцога Орлеанского. Да, храбры, честны и благородны, но таких и при Анжуйском дворе хоть пруд пруди. Неужели его супруга строит на них какой-то расчёт в отношении Орлеанского дома? Нет, слишком мелковаты эти дворянчики для крупных дел.

Хотя… Дела жены всегда так загадочны и так мудрено запутаны…

С одной стороны, довольно странно, что дама её положения заботится о каком-то капитане. Но, с другой – нельзя не признать, что дела герцогини приносят одну только пользу! И вмешиваться в них, не разобравшись.., нет! Пожалуй, лучшее, что его светлость может сделать – это помочь. Да и при дворе не худо благородством блеснуть…

Герцог вздохнул и покосился на новый, ещё ни разу не пользованный шлем, который собирался надеть завтра на поединок с Монлюсоном.. «Что ж, – подумал он, – вещь, конечно, дорогая… Пожалуй, даже слишком дорогая для мессира дю Шастель. Но я, в конце концов, герцог Анжуйский, и моё благородство цены не имеет!.. Сам, конечно, в его шатер не пойду, но шлем отправлю. И, раз уж её светлости так нужен этот капитан, думаю, она будет довольна. Король не расплатился бы щедрее…»

Тем же вечером, когда Гийом дю Шастель наведался в лекарский шатер, где приходили в себя раненные на турнире рыцари, он был немало поражен. Лежа на походной кровати с перевязанной до самых глаз головой, его брат Танги изумленно рассматривал роскошный, невероятно дорогой шлем, стоящий перед ним на специальной болванке, которые обычно можно увидеть в лучших оружейных.

– Однако… – Гийом обошёл вокруг шлема, оценивая не столько красоту гравировок на нём, сколько прочность и удобство. – Если это плата герцога Анжуйского за разбитую голову, то, ей-богу, Танги, твоя голова того не стоит. Какая сталь! Какая работа! У нас такую не делают. Как думаешь, германская, или итальянская?

– Испанская, – медленно выговорил Танги.

– Да? – Гийом с сомнением поднял брови. – Тебе виднее, конечно… Но подарок хорош! Не ожидал от его светлости. Не служи я уже у герцога Орлеанского, поехал бы проситься на службу в Анжу. Если там так залечивают раны – эта служба как раз по мне.

Он ещё раз обошёл шлем и, поскольку брат задумчиво помалкивал, отхлебнул вина из бутыли, стоящей в изголовье походной кровати.

– А вы тут неплохо живете, – Гийом радостно осмотрел бутылку, – и вино отменное! Откуда такое?

– Из Сомюра, – ответил Танги. – Подарок её светлости мадам Иоланды.

– Ого! Семейство решило тебя обласкать? – Гийом присел к брату на край постели и понизил голос. – Что происходит, Танги, откуда такое внимание?

– Не знаю…

Танги дю Шастель покосился на остальных раненных. Сегодня днём, когда принесли сначала вино, а потом шлем, кое-кто из них заметил с усмешкой, что капитану очень повезло с герцогской женитьбой. Дескать, такая щедрость Луи Анжуйскому не свойственна, но с тех пор, как появилась герцогиня, в Анжере всё стало с ног на голову…

– Ты должен чем-то ответить, – развел руками Гийом. – Брат ты мне, или не брат, но, повторяю, твоя голова таких подношений не стоит.

– А я и отвечу!

– Чем же?

Танги дю Шастель осмотрел свои поношенные доспехи, лежащие прямо на земле, далеко не новую одежду на брате и устало прикрыл глаза.

– Бесконечной преданностью, Гийом, – прошептал он. – Больше у меня, всё равно, ничего нет.

В благодатном 1403 году брак между герцогом Анжуйским и мадам Иоландой Арагонской был вознаграждён появлением первенца. Его, как водится, назвали Луи, и жизнь герцогской четы основательно переменилась.

Уж и так всю беременность мадам Иоланда провела в Анжере, полностью оградив себя от поездок, волнений и всяких случайностей, которые могли привести к потере ребёнка. Но, когда спустя полгода после рождения Луи выяснилось, что герцогиня снова в тягости, Луи Анжуйскому пришлось столкнуться с новой, ещё не раскрытой чертой её характера, и он уже не знал, радоваться ему, или огорчаться.

– Вам следует возобновить притязания на Неаполитанский трон, мой друг, – заявила мадам Иоланда, едва ли не сразу после крестин новорожденной девочки, которую нарекли Мари. – Если Господу будет угодно даровать нам ещё сыновей, мы не должны волноваться за их будущее

– Но, мадам, – воскликнул Луи Анжуйский, – наш сын и так, по праву рождения, может претендовать на Неаполитанский трон!

– Он должен не претендовать на него, а иметь, – отрезала герцогиня. Но тут же добавила мягче: – И вы можете ни о чём не волноваться здесь – со всеми делами я управлюсь и сама.

Вот уж тут его светлости возразить было нечего. В чём, в чём, а в делах хозяйственных его супругу мало кто мог превзойти. Она прекрасно обходилась без показной роскоши, до которой герцог когда-то был так охоч, но и не скупилась – всё только самое лучшее. В итоге, Анжуйский двор стал, едва ли не самым изысканным двором Франции. И настолько богатым, что и военный поход можно себе позволить…

Так что, пришлось герцогу Анжуйскому встряхнуться и, сбросив счастливую расслабленность последних лет, снова начать собираться в Италию.

Звуки боевой трубы и вид собранного войска вернули герцогу прежнее состояние настоящего, не турнирного, азарта. Мерно покачиваясь в седле он слышал за спиной перезвон уздечек, лязг оружия, тяжёлый скрип обозных телег и, молодея душой, в который уже раз, подумал про жену, что она умница.

А сама мадам Иоланда, наводнив оба своих замка мастеровыми и оставив их на попечение расторопного секретаря, с головой погрузилась в дела духовные.

– Пока в королевстве царит относительное спокойствие, я должна хорошо подготовиться, говорила она отцу Мигелю. – При этом короле здесь не будет порядка. Поверь мне, двор я достаточно узнала, так что, пусть лучше его величество не поправляется вовсе. Не то, просветлев умом, увидит, не дай Господи, что из себя представляет его окружение, и натворит что-нибудь невразумительное. А у меня дети. Им нужно спокойное королевство и уверенная жизнь…

Да, на нехватку наследников в герцогстве Анжуйском жаловаться уже не приходилось.

Распалившийся, как встарь, герцог, лишь ненадолго вернулся домой, чтобы залечить душевные раны от очередного поражения, но этого вполне хватило для новой беременности герцогини.

К сожалению, роды не были удачными, и Луи Анжуйскому снова пришлось возвращаться, только теперь ради душевных ран супруги, что и привело к появлению на свет, в январе 1408 года, ещё одного мальчика, которого нарекли Рене.

До самого дня крестин перепуганный предыдущей смертью герцог велел окружить младенца такой заботой, какой не окружали, наверное, даже дофина Франции.

– Мой муж безумно боится заразы, – объясняла мадам Иоланда герцогине Мари, когда та приехала из Блуа посмотреть на племянника, но не смогла пройти дальше порога детской. – Недавняя чума в Ле-Мане заставляет его осторожничать сверх меры. Если так будет продолжаться и дальше, то на крестинах он велит огородить курильницами даже купель, а всех служек заставит вымыться в подогретой воде и натереться морским камнем.

Мадам Мари рассмеялась. Она с удовольствием смотрела на слегка располневшую после родов жену брата и невольно вспоминала свою первую встречу с невзрачной арагонской принцессой, которую они с Бонной Беррийской и Мари д Алансон – смешно теперь подумать – сочли женщиной не самого большого ума. Теперь же, послушать одну и другую, окажется, что они сразу, с первого взгляда, распознали настоящую правительницу в скромной на вид девушке, без конца роняющей свою муфту…

– Что нового при дворе? – поинтересовалась мадам Иоланда.

Она ещё не до конца оправилась, поэтому всё время проводила в жарко натопленной спальне, куда, кроме мужа, допускались только её служанка, духовник и секретарь. Да вот ещё для герцогини Мари было сделано исключение, никого, впрочем, не удивившее. Между обеими женщинами родственные отношения быстро укрепились до дружеских, крайне доверительных. И, пожалуй, никто больше не мог похвастать такими обширными познаниями об истинных причинах поездок герцогини Анжуйской ко двору и о всей той работе, которую она там проделывала. Только парижские ювелиры могли ещё дополнить общую картину размерами тех сумм, которые мадам Иоланда тратила на всевозможные украшения. Но и они очень бы удивились, обнаружив львиную долю своих изделий не на герцогине, а на фрейлинах её величества. И только для мадам Мари все было яснее ясного – она сама помогала золовке советами в подкупе, тасуя придворных дам, словно колоду карт, раскладывая на самых ловких, самых удобных, самых полезных и самых ненужных.

В итоге, за последние пару-тройку лет, состав фрейлин королевы заметно изменился. Мадемуазели Исуар, де Невер, Корбиньи, Леве, де Ватан, Шательро, де Вьерзон и старшая фреqлина – мадам де Монфор… Королева Изабо и сама уже не вспомнила бы, с чего вдруг решила уволить одних и взять к себе на службу именно этих. Кого-то, кажется, присоветовал герцог Орлеанский, кого-то Филипп Бургундский, или епископ Льежский?. А может и Великий Шталмейстер двора?.. Какая, впрочем, разница, если девицы оказались милы, застенчивы и предупредительны. Когда нужно, они крепко держали язык за зубами, а когда не нужно, распускали его до полного бесстыдства…

Хотя о том, что происходило в постелях её фрейлин, королеве знать было незачем – своих грехов достаточно. Зато добродетельная герцогиня Анжуйская очень ловко управлялась этими постелями, изгоняя оттуда одних – уже не нужных, и подкладывая других, для чего-то на сей момент надобных. В итоге, уже через год, по коридорам Лувра ходили, весьма довольные, личный секретарь короля, его же врач, Великий сокольничий двора, Великий шталмейстер, и многие другие, кто тоже поразил бы парижских ювелиров обилием драгоценных безделушек, деланных ими когда-то для герцогини Анжуйской.

– При дворе? – переспросила мадам Мари. – Что может быть нового при дворе? Королю стало лучше, и королева снова беременна. Луи Орлеанский был почти безутешен после кончины мадемуазель д'Энгиен, но теперь успокоился…

– Она умерла? – удивленно вскинула брови герцогиня.

– Увы, да.

– Странно…

Мадам Иоланда сердито поджала губы. Девица, конечно, была продажная, да и глуповата, но вполне могла ещё пригодиться.

– И от чего же она умерла?

Герцогиня Мари пожала плечами.

– Говорят, что отравили, но мне не верится. Кому могла помешать эта мадемуазель?

Женщины переглянулись, понимая друг друга без слов, и мадам Иоланда, хмуро сдвинув брови, бросила презрительный взгляд на серебряное настольное распятие, присланное ей королевой по случаю рождения сына.

– А что стало с ребёнком? – спросила она. – Кажется, у мадемуазель д'Энгиен был сын от его светлости?

– Да, маленький Жан. Валентина Орлеанская взяла его на воспитание – всё-таки, отчасти, он приходится братом её детям, и поговаривают, что в семье его уже прозвали Жан Бастард. Но официально мальчик носит титул графа Дюнуа.

– Бедный ребёнок, – вздохнула герцогиня. – Надеюсь, отец его любит?

Мадам Мари пожала плечами.

– Я тоже на это надеюсь. Но, с тех пор, как умер старый герцог Филипп, мессиру Луи на любовь времени совсем не осталось. Воюет на всех фронтах. Впрочем, об этом вам должно быть известно лучше меня, верно?

– Да, – кивнула мадам Иоланда. – Нам даже пришлось отложить очередную Итальянскую кампанию.

Обе дамы имели в виду недавние события, когда вражда между Жаном Бургундским и Луи Орлеанским достигла своего апогея, затянув в эту бесконечно вращающуюся воронку ненависти и значительную часть высшего дворянства Франции

Жан Бургундский, который после смерти герцога Филиппа, ещё четыре года назад, принял по наследству опеку над королевскими детьми, наконец-то собрался приехать в Париж, чтобы приступить к исполнению своих обязанностей. Сторонники подготовили ему торжественную встречу, но брат короля – герцог Орлеанский, загодя, демонстративно покинул столицу вместе с королевой и дофином. Пришлось Бургундцу, не слезая с коня, проехать весь город из конца в конец и мчаться вдогонку, чтобы воспользоваться своими правами и силой вернуть дофина обратно. Тут же Луи Орлеанский принялся собирать армию, чтобы «освободить узурпированный Париж и коварно захваченного короля». В ответ, Жан Бургундский начал собирать армию свою. И тогда же он прискакал и в Анжер, где, как по заказу, очень удачно и кстати, собрались и дяди короля – герцоги Беррийский и Бретонский, и часть высшего духовенства Франции.

Гневные крики в адрес Луи Орлеанского разносились по всему замку, но мадам Иоланда, которая наблюдала за происходящим с верхней галереи большого зала, только усмехалась про себя. Зачем так много слов, думала она, если всё можно было выразить одной-единственной фразой: «Видите, господа, он первый начал!»…

– Как вы думаете, у нас начнется внутренняя война? – спросила герцогиня Мари.

Мадам Иоланда опустила глаза и откинулась в тень, на подушки.

– Посмотрим.

Что поделать, старые дворцовые привычки, от которых не избавиться уже никогда, не позволяли даже в приватной беседе с человеком, благорасположенным, показывать свои истинные мысли и переживания. И Мари де Блуа, не хуже герцогини усвоившая те же самые привычки, с пониманием улыбнулась. «О, да, мы тоже посмотрим, – подумала она. – Моя дорогая Иоланда заменит нам даже короля, если это будет необходимо для процветания Анжу, так что, думаю, внутренней войны можно не опасаться».

Дрова в камине затрещали, огонь пыхнул жарче, и герцогиня Мари поспешила укрыться за тяжелым гобеленом, отгородившим столик для умывания. Её платье, хоть и обладавшее модным декольте, все же считалось зимним, а потому было щедро оторочено мехами, не слишком уместными возле жаркого камина.

– Как у вас душно, дорогая, – воскликнула она, обмахиваясь обеими руками.

– Увы, – вздохнула мадам Иоланда, – мой врач на этом настаивает и не велит открывать окна. Надеюсь, заточение в спальне продлится недолго – я так скучаю в этой изоляции… Возьмите на столике веер, вам станет легче.

Герцогиня Мари подхватила прямоугольное опахало итальянской работы, больше похожее на флажок, расправила юбки, устраиваясь на складном стульчике у окна, и вдруг вспомнила, чем ещё можно развлечь заскучавшую без новостей подругу.

– А знаете, – заговорила она, оживленно обмахиваясь, – поговаривают, что его светлость Карл Лотарингский окончательно запутался в тяжбе из-за города Нефшато с Луи Орлеанским, да к тому же, разругался с Жаном Бургундским, и при дворе теперь гадают, окажет ли герцог Жан хоть какую-то помощь своему давнему союзнику, или будет ждать, когда его об этом попросят.

– Вот как… – безразлично заметила мадам Иоланда, но глаза её при этом так сверкнули, что, останься герцогиня Мари на прежнем месте, она бы заметила это даже в темноте алькова.

Однако, холодного январского света сквозь слюду оконца пробивалось слишком мало, а тяжёлый балдахин, нависающий над кроватью, совершенно топил в тени всё, что под ним находилось, поэтому, когда мадам Иоланда ровным голосом добавила: «Очень интересно. Расскажите же, сделайте милость», было непонятно – на самом ли деле новость интересует герцогиню Анжуйскую, или она просто оказывает любезное внимание гостье.

– Ах, да что там рассказывать! – махнула веером мадам Мари. – Карл сидит у себя в Нанси и не сегодня-завтра ожидает нового нападения. А Жан… Боже, не могу поверить, что он всё ещё дуется! Хотя, у этого коротышки такая злобная память… Вы ведь знаете эту историю с турецким пленом?

– Я не жила тогда во Франции.

– Но всё равно, наверняка, слышали. Об этом вся Европа судачила. Перед самой битвой под Никополисом, мессиру Жану де Хелли слышались голоса, которые советовали уклониться от сражения. Мессир настоятельно предупреждал герцога Жана не пренебрегать этим знаком, но разве его светлость слушает кого-нибудь! Возомнил себя выдающимся полководцем, красой Бургундского дома, которому в ратном деле и Господь не указ, а в итоге, прогневал небеса, наделал глупостей и попал в плен, растеряв половину войска! Спасло его только то, что Баязет пленникам, имеющим такое высокое положение, как герцог Жан, головы не рубил. Он назначил выкуп, и Филиппу Бургундскому пришлось заплатить очень.., ну оч-чень большие деньги. А Карл Лотарингский, как преданный союзник Бургундского дома, принимал в сборе выкупа самое непосредственное участие. Причем, настолько непосредственное, что я бы, на месте коротышки Жана, считала себя в вечном и неоплатном долгу.

Под балдахином послышалось какое-то шевеление – это мадам Иоланда приподнялась на локте, чтобы лучше видеть собеседницу.

– Неужели Филипп Бургундский не мог заплатить выкуп самостоятельно? – удивленно спросила она.

– Естественно, мог! – воскликнула Мари, радуясь, что смогла заинтересовать родственницу. – При желании он мог бы, наверное, и один заплатить за всех дворян, которым Баязет назначил выкуп. Но наши пленники возвращались на родину слишком долго и слишком расточительно. Останавливались в каждом городе, в каждом порту, наделали долгов, пользуясь своей славой и высоким положением. А потом и вовсе застряли – уж не помню где – в обществе каких-то красоток, на которых спустили все деньги, присланные для уплаты долгов… Понадобилась целая экспедиция, чтобы их выцарапать. И она тоже обошлась недёшево. Говорят, это сильно подорвало здоровье герцога Филиппа, а Карл Лотарингский страшно кричал на Жана, когда тот вернулся и обозвал его… Впрочем, этого я при вас повторить не могу, но их отношения тогда сильно испортились. И вот теперь, когда у Карла большие неприятности с герцогом Орлеанским, все ждут, что предпримет Жан. Лично мне кажется, он ничего не сделает. И даже упустит шикарную возможность щёлкнуть по носу своего давнего соперника, лишь бы заставить Карла Лотарингского попросить у него помощи. А вы, как полагаете?

Мадам Мари умолкла, ожидая услышать ответ. Но герцогиня Анжуйская снова откинулась на подушки и из тёмного алькова довольно долго ничего не было слышно. Только трещали дрова в камине, да какая-то птичка за окном выстукивала в деревянных ставнях что-то, видимое только ей одной.

– Я думаю, Карл Лотарингский никогда не попросит о помощи того, кто чем-то ему обязан, – донеслось, наконец, из-под балдахина.

– И правильно сделает! – тут же подхватила Мари де Блуа. – Я бы тоже с коротышкой связываться не стала. Он страшный – вечно ходит злой, смотрит исподлобья, и ноги у него кривые. Герцогу Карлу лучше было бы смириться с Луи Орлеанским и принять его сторону. Не хочу, чтобы нами, в конце концов начал править Жан! Луи, хоть и не блещет умом, зато такой красавец…

– Да, он раздражающе красив, – согласилась мадам Иоланда.

– И будет очень жаль, если понимая столь явное превосходство над собой, герцог Жан решит как-нибудь втихаря прирезать его бедняжку.

– Помилуй Бог, с чего вы взяли?! Поднять руку на брата короля! Кто может о таком даже помыслить? – снова подскочила на постели мадам Иоланда.

– Уродливый кузен, кто же ещё, – засмеялась мадам Мари…

Дамы ещё немного поболтали, пока герцогиня де Блуа не решила, что слишком засиделась и утомила хозяйку дома.

– Уж не начинается ли у вас жар, дорогая? – встревожилась она, целуя подругу на прощание. – Я совсем вас заболтала. Не послать ли за врачом?

– Не надо – это наверняка от духоты, – слабо улыбнулась мадам Иоланда.

– Тогда, вот вам ваш веер, и велите служанке обмахивать вас, а сами поспите.

– Вы так добры ко мне, мадам, – послушно приняла веер совершенно обессилевшая больная.

Но едва Мари де Блуа покинула спальню, от томности герцогини не осталось и следа.

Откинув одеяло, она почти спрыгнула с постели и приказала вбежавшей по хлопку служанке:

– Немедленно подай мне платье, да позови отца Мигеля! Оденусь я сама.

«Вот и повод подружиться с вами, мессир Карл, – думал мадам Иоланда, просовывая руки в меховые рукава домашнего платья. – Я так долго его ждала, что теперь не имею права ничего испортить. Жан Бургундский мне хорошо известен – он безумно высокомерен, Карл Лотарингский – горд, а Луи Орлеанский – глуп. Все это замечательно. Но нельзя допустить ни единой случайности, способной нарушить это равновесие и, хоть в чём-то их изменить!».

Герцогиня выдернула из-под ворота свои длинные, неубранные волосы, едва успела надеть на голову не слишком обременительный домашний убор, как в спальню, с низким поклоном вошёл отец Мигель.

Проскользнувшая следом служанка мгновенно задернула полог на раскиданной постели и тут же выскочила, прекрасно зная, как не любит мадам Иоланда присутствия посторонних во время её бесед с духовником.

– Пришла пора действовать, Мигель! – еле сдерживая возбуждение сообщила герцогиня, как только они остались одни. Сейчас ты внимательно послушаешь мой план, и вместе мы решим, как его обезопасить…

Карл Лотарингский

(1408 г.)

Замок в Нанси был уже довольно стар, и новостройки вокруг него, образовавшие целый город и значительно превосходящие по высоте прежние низкорослые домишки, совсем почти скрыли изгиб дороги, ведущей к подъемному мосту. Да и деревья помогли – разрослись, не в пример прежним годам, так что скоро скроют от глаз всю округу. А не за горами весна. И кружевные тополиные верхушки снова залепят вороньи гнезда с птенцами, от карканья которых в покоях, где сейчас тихо, опять не станет никакого спасения.

Карл Лотарингский по прозвищу Смелый, граф Эльзасский и Мецский, сеньор де Бов и сеньор де Рюмини, сын Иоганна Первого, герцога Лотарингского и Софии, дочери Эгерхарда Третьего, графа фон Вюртемберга, стоял у бойницы западной башни и, ёжась от холодного февральского ветра, в тысячный раз перебирал в уме все возможные причины, по которым герцогине Анжуйской могло взбрести в голову начать с ним переговоры о будущем воспитании её сыновей.

Причин, разумеется, хватало. Да и сам герцог Карл воспитывался когда-то при дворе Филиппа Бургундского, обучаясь военному делу. Но, какую бы из причин ни начинал герцог рассматривать более пристально, всё ему казалось притянутым «за уши», поскольку существовало ещё больше причин против любого союза между Лотарингским и Анжуйским домами. Взять хоть треклятый Пизанский собор и греческого выскочку Филаргоса, которого герцог Анжуйский поддерживал всеми правдами и неправдами. Или всё того же дурня Луи Орлеанского, который, при каждом удобном случае похвалялся тем, что уж кто-кто, а король Сицилийский помощь ему всегда окажет… Да мало ли разногласий существует между сторонниками разных партий! И тут это письмо, а точнее, предложение, изложенное в нем…

«Герцог Луи Анжуйский, конечно, уделяет слишком много времени своей итальянской войне, – размышлял Карл, – но разве нет в его родне или в его окружении рыцарей достаточно именитых, чтобы доверить им воспитание наследников? И, кстати, сама мадам Иоланда, по слухам, более чем умна и расчётлива, и я очень склонен этому верить. За короткий срок цена её покровительства выросла во Франции настолько, что герцогиня, пожалуй, не хуже любого именитого рыцаря, справится с воспитанием кого угодно, хоть королевских детей. Образована она так, что позавидуешь, и если мне не изменяет память, сам герцог Филипп спрашивал когда-то её совета по поводу одной затянувшейся тяжбы, а Бодиньи – его придворный хроникёр – вообще заявил, что мадам Иоланда «ПО ОБЩЕМУ УБЕЖДЕНИЮ прекраснейшая и мудрейшая изо всех принцесс христианского мира»! Впрочем, она ему тогда кажется что-то подарила…

Нет!.. Нет. Совершенно ясно, что мадам нужен предлог для встречи и, второпях, она просто не придумала ничего интересней… Но зачем ей это? Союз? Для чего? Или… против кого? Или все-таки…»

От внезапно пришедшей на ум мысли показалось, что холодный ветер усилился, и герцог Лотарингский отошёл от бойницы. Раньше ему здесь хорошо думалось, но сегодня.., то ли слишком холодно, то ли тревожно… Чёрт побери, в какие тяжкие времена приходится жить! Пожалуй, стоит вернуться в замок, хоть немного, отогреться и понять, понять, наконец, чего хочет эта герцогиня!

Карл пошёл к лестнице. И башенный часовой, мгновенно приосанившись, стукнул концом алебарды об пол.

– Следи за сигнальными вышками, – бросил ему Карл.

Потом спустился в галерею, ведущую к замку, и пошёл по ней в глубокой задумчивости, сутуло, заложив руки за спину…

Четыре года назад Карл Лотарингский ездил в Бургундию, не столько повидаться, сколько попрощаться с герцогом Филиппом. Старик был уже очень и очень болен, и всё сокрушался из-за того, что оставляет слишком много власти своему сыну Жану.

– Ах, если бы тебе.., – почти шептал Филипп, стискивая слабеющими руками ладонь своего воспитанника. – Жан не будет вести себя так же умно, как мог бы ты… Он очень изменился после плена, никого не слушает, и забыл.., совсем забыл мои уроки…

Измученное телесной болью лицо совсем скривилось, и старый герцог устрашающе бессильно заплакал.

Карлу тяжело было смотреть на эту слабость.

С раннего детства воспитываясь в доме Филиппа Бургундского он привык видеть только силу, которой не переставал восхищаться. И постоянно учился и учился тому, что это восхищение вызывало… Да, он был бы старому герцогу лучшим сыном, чем самодовольный и безрассудно заносчивый коротышка Жан. Беда заключалась в том, что, сколько бы Филипп ни говорил: «лучше бы ты…», сына своего он все равно продолжал любить…

– Поговори с ним, Карл, – шептал умирающий, теряя силы. – наш король безнадёжен, ему не поправиться. А Луи Орлеанский дурак и скоро сам себя загонит в ловушку. Надо только не давать ему одуматься и немного подождать… Я так хорошо все подготовил… Но Жан нетерпелив и обязательно.., обязательно испортит… Силы мои кончились, удержать его некому… Ах, если бы ты… поговори с ним, Карл!

Да, если бы, если бы…

В другое время Карл Лотарингский обязательно напомнил бы Филиппу, что они с Жаном никогда особенно не ладили, а после турецкого плена и вовсе разругались. Но теперь, чувствуя в ладонях последнее тепло этой мощной когда-то, но теперь усохшей и покрывшейся старческими пятнами руки, он понимал, что отчаянная просьба умирающего не просто забота отца о сыне.

– Я всегда любил и Францию тоже, – выдохнул старик. – А он… он бездумно разорит её… При дворе не зря говорят – «Бургундец»… Моя вина, что не научил его любви большей. Да и мудрости научить не успел, что уж тут говорить… Моя вина, а тебе расхлёбывать. Но кому ж ещё…

И умолк.

Разговор лишил его последних сил, позволив болезни вспыхнуть новым приступом боли.

По знаку Карла сиделка сбегала за лекарем, который, кроме пускания крови, никаких других средств дать облегчение больному не знал. И, чтобы не присутствовать при этом тягостном зрелище, герцог решил прямо сейчас попытаться исполнить последнюю волю своего воспитателя.

Жана он нашёл не сразу, обойдя почти половину Руврского замка, но не считая для себя возможным расспрашивать слуг. Потом догадался, наконец, заглянуть в места, знакомые ещё с тех пор, когда сам он – уже зрелый и крепкий юноша – находил, по просьбе герцогини Марго её маленького, непоседливого первенца, и, уворачиваясь от укусов и битья палкой, возвращал его в комнаты обеспокоенной матери

Как и ожидалось, коротышка, поигрывая кинжалом, развалился на старом походном сундуке в тесной каморке возле оружейной. Он скосил глаза на Карла и усмехнулся:

– Кто бы сомневался, что придёшь именно ты, Карл. Карл Смелый… Или вернее было бы сказать: Карл верный? Карл рассудительный? Или Карл послушный?..

Герцог, сцепив зубы, переступил порог и прикрыл за собой гладко обструганную дверь.

– Ты забыл добавить «любящий».

– Как, как? Любящий?!!

Закинув голову Бургундец расхохотался, рывком сел на сундуке, широко раскинул ноги и, воткнув кинжал в крышку, оперся на него рукой.

– Любящий говорил бы сейчас не со мной, а с тем, что осталось в больном старике от прежнего герцога Филиппа.

– Ему стало хуже.

– А я это и так понял, как только увидел тебя… – Коротышка опустил голову. – Хуже… Ему теперь, что ни день, все хуже и хуже, но я туда предпочитаю не ходить… Вот ты, раз уж такой любящий, ответь на простой вопрос: тот, кто тебя сюда отправил, действительно прежний Филипп или ослабевший умом умирающий, за которого говорит его болезнь?!

– Он твой отец.

– Мой отец – Филипп Бургундский! И я снова спрашиваю тебя, Карл, там, в покоях моего отца по-прежнему он, или это уже другой, ничем на него не похожий старик?

Карл Лотарингский досадливо поморщился, но Бургундец истолковал выражение его лица по-своему.

– Вот видишь! – воскликнул он. – Ты тоже понял, что Филипп Бургундский уже мёртв. А его тень, говорящая языком боли, учить нас с тобой уже не может. Так что не трать понапрасну слов, выполняя его просьбы. Лучше давай забудем старые обиды, объединимся и пожмём друг другу руки, хотя бы ради памяти моего отца.

Не слезая с сундука, Жан протянул герцогу тёмную от загара пятерню, но тот в ответ лишь покачал головой.

– Я не подам тебе руки, уж извини.

Коротышка сощурился.

– Это почему же?

– Твой отец и в болезни остался мудрым. А ты, как и раньше, будешь упираться и стоять на своём, даже тогда, когда всем вокруг давно ясно, что ты неправ. Бургундии не стать отдельным государством, как ни старайся. При разоренной Франции и она, рано или поздно падёт, или станет…

– Ну, хватит!

Жан соскочил с сундука и встал против Карла. Рука, которую он протягивал для рукопожатия, медленно сжалась в кулак.

– Можешь не продолжать. Всего этого я уже наслушался, да и твои имперские амбиции мне хорошо известны. Ты даже свою Лотарингию сдашь, лишь бы слепить один большой кулак с французами или германцами. Но я другой, Карл! И своего упрямства не стыжусь. С детства не от кого-нибудь, а от своего отца, только и слышал, что «Бургундия, Бургундия!», и нет для меня другой империи, кроме этой земли! Так что слепись хоть вся Европа в одну кучу, моя Бургундия станет в этом кулаке вот таким вот неудобным пальцем!

И сложив увесистую фигу, Жан сунул её герцогу под нос.

Карл невольно отступил на шаг.

– Ты забываешься, Жан!

– А не надо было выводить меня из себя.

Бургундец вернулся к сундуку и сел на него уже боком.

– Я всю свою жизнь почитал отца. Спроси любой: «Кто первый после Бога?», и я бы не задержался с ответом. Но теперь мне надо заставлять себя войти в его комнату. Болезнь победила, а видеть Филиппа Бургундского побеждённым для меня невозможно… Ты ведь тоже говоришь, что любил его, Карл, поэтому обязан понимать, что именно ради отца я и продолжаю то, что делаю!

Карл Лотарингский тяжело вздохнул.

Собственно говоря, а чего он ещё хотел? Жан оставался Жаном, и ждать от разговора с ним какого-то иного исхода было глупо. Но долг перед умирающим Филиппом следовало исполнить до конца, поэтому, как можно миролюбивее, оставляя то ли себе, то ли Жану последний шанс, герцог спросил:

– Чего же ты, в конце концов, хочешь?

Коротышка радостно осклабился.

– Я рад, что ты захотел узнать мои планы, и охотно ими поделюсь, тем более, что после смерти отца, мне никто и ничто не помешает. И тебя с твоим германским тестем я, кстати, тоже не боюсь. Да и Францию губить не собираюсь. Только поставлю её на место. Бургундия уже почти государство, нравится тебе это или нет. И я – прямой потомок Жана Доброго – сумею сделать её даже более могучей, чем была подыхающая ныне Франция! Кто ещё вольет живую силу в древо Валуа? Правящая ветвь династии отсыхает и мой полоумный кузен Шарль тому прямое доказательство, а про кузена Луи я даже не заикаюсь… Провидение подарило ум и силу нашему роду. Отец вынужден был смириться с положением второго человека в государстве, но мне подарен шанс жить и править в такое время, когда довольствоваться положением второго просто преступно! Наконец, я единственный изо всех моих недоумков братьев, кто умеет управляться с армией. Я многому научился у Баязета, когда жил в плену… Да, Господи, зачем тут много перечислять?! Кому ж и править, как не мне?

Присев на край грубо сколоченного стола, кое-как прикрытого старой попоной, Карл Лотарингский наблюдал за разглагольствующим Жаном почти отстраненно, со смешанным чувством презрения и досады.

Всё ясно – бесполезный этот разговор ни к чему не приведёт.

Но в задрожавшем, словно от страха, свете единственной свечи, фигура Бургундца, скорчившаяся на крышке сундука, приобрела вдруг что-то зловещее, то ли от взлетевшей к потолку великоватой тени, то ли от красных отблесков, заплясавших в глазах коротышки, и герцогу Карлу стало не по себе.

– Много на себя берёшь, – заметил он, стараясь казаться спокойным.

– А кто мне теперь здесь помешает? – ощерился Жан. – Кузен Луи? Его любовница королева? Или, может быть, англичане?

Он сипло засмеялся, обнажив порченные в турецком плену зубы.

– Королеву я быстро пристегну к своему поясу, как только получу права опеки над дофином, и своего любовника она сама мне отдаст со всеми потрохами. А мальчишка дофин ещё совсем сопливый, будет делать то, что я скажу. И вместе мы, для начала, остановим войну.

– Это как же?

Жан снова, одним броском, соскочил на пол.

– Думаешь, так трудно договориться с англичанами? Сэр Генри сейчас воюет с Шотландией, ему не до нас. К тому же, говорят, у него проказа. Но на тот случай, когда станет «до нас», я кое-что приготовил. Вот, взгляни.

Он подошёл к высокому ларцу на ступенях оконной ниши и, открыв его, достал дивной красоты золотую цепь с большим неогранённым изумрудом в центральном звене.

– Видал, какая редкость! Камень принадлежал ещё Робберу Набожному, и мой отец заказал цепь специально под него. Но, как только старик умрёт, я отправлю сокровище в подарок английскому принцу Генри Монмуту. Не сегодня – завтра ему править. И этот символ будущей дружбы придётся как раз кстати. Черт с ним, пускай получит ещё кое-какие территориальные уступки в придачу, зато мешать не станет.

– Тебя распнут за эти уступки, – процедил сквозь зубы Карл.

Жан Бургундский подбросил в руке тяжёлую цепь и хитро засмеялся.

– А я отдам земли Орлеанского дома. Точнее, не я, а дофин. Или от его имени королева. Здорово получится, правда? Так что, распинать будут их, а я под этот шум разверну Бургундские знамена, брошу клич, соберу всех – и друзей, и вчерашних врагов – и всё отданное отвоюю обратно. Я – Жан Бесстрашный, которому за такую победу преподнесут и эти земли, и многое другое. Вот тогда, друг мой, на этой голове, – Жан постучал себя по лбу, – корона Франции станет лишь дополнением Бургундской короны.

Карл поднялся

– Я под твои знамёна не встану, – сказал он, глядя прямо в черные глаза коротышки

Тот молча повел шеей, как будто раздвигал тугой ворот. Потом, с тяжёлым грохотом, в ларец упала цепь и, следом, захлопнулась крышка.

– Значит, не встанешь…

Жан выдернул из сундука свой кинжал, заставив герцога, хорошо знающего этот бешеный нрав, похолодеть на мгновение, и подошёл почти вплотную.

– Не хочешь со мной – твоё дело. Но и мешать не вздумай. Когда отец умрёт, я стану очень опасным врагом, Карл. Так что, не лезь в мои дела помехой. Дорого обойдется…

Даже теперь, спустя годы, при этом воспоминании Карл Лотарингский с досадой оборвал сам себя.

Да, герцог действительно готов был поступиться суверенитетом своей Лотарингии ради мощной империи, не подрывающей себя изнутри мелкопоместными распрями. Однако здесь, во Франции, союзников в этом деле ему не было – все занимались только собой и собственными делами… Король Шарль безумен, королева распутна, да и брата короля, этого красавчика Луи Орлеанского, разумным и добродетельным никто бы не назвал. Заключение с ним какого-либо альянса было для Карла так же неприемлемо, как и союз с Жаном Бургундским

Хотя…

Хотя, как посмотреть. И если нет другого выхода, из двух зол надо выбрать меньшее. Ради создания своей империи и Карл Великий не брезговал пожимать руки всяким ничтожествам, потому что от ничтожеств беды в первую очередь и жди. Жан Бургундский, хоть и упёрт и хамоват, но всё же личность, одержимая идеей, и это герцог Лотарингский мог понять. Но Луи Орлеанский – этот беспутный щёголь, никем теперь не ограниченный, то самое ничтожество и есть! Пусть даже не в союзе с ним, а только рядом, в Королевском совете, в должности какой-нибудь вроде должности коннетабля – но там, у власти, чтобы отбирая из людей разумных, создать помеху варварским планам Бургундца!

Да, при такой перспективе можно было бы и Луи Орлеанскому руку пожать… Но, Господь Всемогущий, как же это противно для него – Карла Смелого!

И тут, то ли Судьба, то ли провидение, а может и чья-то воля, разом избавили герцога от всех сомнений.

Луи Орлеанский, почуяв себя единоличным правителем королевства после смерти Филиппа Бургундского, решил, (на удивление дальновидно), укрепить свои военные позиции на случай каких-либо посягательств со стороны Жана. Тут бы ему и улыбнулась удача, поскольку нацелился он на область Рейна и, в частности, на Лотарингский городок Нефшато. Но своё требование к герцогу Карлу не препятствовать вводу его войск, облек в форму такую наглую и грубоватую, (да ещё и подкрепленную унизительным напоминанием о вассальной зависимости от него герцога Лотарингского), что Карлу не оставалось ничего другого, как, прорычав: «выродок!», ответить решительным отказом и бросить скомканное послание в лицо побледневшему посыльному.

Стало ясно, что без боя Нефшато не взять.

Однако в одиночку Луи Орлеанский не решался идти на такого противника, как Карл Смелый, особенно учитывая стоящего за его спиной тестя – германского императора Рупрехта, да и собственные, весьма скромные способности в ратном деле. Поэтому, для начала, в боевую готовность были приведены юристы, и грозила разразиться нудная, выводящая из себя тяжба.

Но тут Карл был готов к обороне, поскольку ничего не стоило доказать, что Нефшато к части вассальных владений не относится.

И вдруг, год назад, в Париже, быстро и активно составилась целая коалиция против Карла. Причём, одним из первых, вступивших в эту коалицию, числился герцог де Бар – родной дядя Иоланды Анжуйской – и его давние союзники графы фон Сальм и фон Юлих, а также епископ Верденский…

Вот тогда-то герцог Карл окончательно и вышел из себя!

Едва стало известно, что войска коалиции собраны и готовы двинуться на Лотарингию, он тоже развернул боевые знамена и поставил под них всю свою армию, отозвав даже ту её часть, которая, по договору с Рупрехтом, отошла для укрепления германских границ…

…Нельзя сказать, что сражение под Нанси было каким-то особенно яростным или кровавым. Луи Орлеанский, как и ожидалось, показал себя не самым блистательным полководцем, да и войска коалиции действовали как-то вяло, слишком быстро и охотно признав свой полный разгром. Но даже сейчас, когда они отступили к Пон-а-Му, герцог Карл понимал, что ничего ещё не кончено. И держал лотарингскую армию в боевой готовности, а сам каждое утро лично поднимался в сторожевую башню где, стоя у северной амбразуры, ждал малейшего сигнала, чтобы приказать трубить общий сбор.

И вот в такой-то момент, нежданно-негаданно, появляется посланник от герцогини Анжуйской с самым обычным, но от этого особенно подозрительным письмом!

«…Не вижу никого более способного внушить идеалы подлинного рыцарства моим сыновьям, кроме Вас – единственного, могущего вызвать в них уважение после их отца…» Звучит, конечно, красиво, и для любого другого вполне убедительно, особенно после одержанной победы. Но, учитывая личность этой дамы, Карл не давал себе обмануться. И, вместо того, чтобы обдумывать, как лучше ответить – высокомерным согласием или лицемерным отказом, он без конца размышлял над тем, какой расчёт строит на нем герцогиня? И особенно теперь, в самый разгар вражды с её дядей и его союзниками?

Да, лет пять или шесть назад они встречались в Дижоне. Мадам Иоланда поразила тогда Карла глубокими познаниями в таких областях схоластики и мистики, о которых не каждый мужчина имеет представление. А уж для дамы её положения обладать подобными знаниями было совсем невероятно! Впрочем, скорей всего, именно положение позволяло герцогине эти знания получать. И удивило герцога, в первую очередь, не то, что она их имела, а то, что ЗАХОТЕЛА иметь.

Беседа велась в драгоценной библиотеке Филиппа Бургундского, где он любезно позволил «похозяйничать» своей гостье. И, перебирая древние свитки и фолианты, мадам герцогиня очень ловко переходила от темы к теме, завлекая своего собеседника в извилистый лабиринт умозаключений и выводов, которые она сделала, изучая Историю, как тайную, так и явную.

По мнению мадам Иоланды все более-менее значимые события, даже если на первый взгляд они ничего общего друг с другом не имеют, связаны между собой единым замыслом Провидения, который представляется ей нитью с нанизанными на неё бусами. Взору непросвещённому и непосвященному эта нить не видна, но есть избранные, которым дано проследить её направление не только в глубинах прошлого, но и в будущем, абсолютно скрытом от простого ума.

Примеров приводилось великое множество, от пророков времён короля Пиппина до астрологов короля Генри Короткая Мантия, но увенчало всё пророчество Мерлина о Деве, которая придет, чтобы спасти гибнущее королевство. И поскольку по предсказанию прийти она должна из Лотарингских земель, пример этот был весьма уместен именно в беседе с Карлом.

– Не кажется ли вам, ваша светлость, – как бы между прочим спрашивала герцогиня, сосредоточенно рассматривая гравюру на старинном, ещё рукописном, издании «Кодекса Манесса» – что все события во Франции и за её пределами складываются именно так, а не иначе, как раз для того, чтобы это пророчество свершилось? Все эти войны, эпидемии, браки и смены правителей… Даже безумие нашего короля! Не видите ли вы во всём этом лишь шахматные ходы, которыми Провидение убирает одни фигуры и выдвигает другие, медленно, но верно подводя их к той единственной, появление которой можно приравнять ко второму Пришествию?

Она взглянула на герцога и улыбнулась, давая понять, что высказывает одно только предположение. Но Карл в ответ досадливо поморщился.

Он не любил эту тему.

В Лотарингии только ленивый не предрекал, время от времени, что вот-вот, ещё немного, и Дева явится, чтобы разом избавить их ото всех бед и напастей. Выезжая на охоту, герцог то и дело натыкался на кресты, понаставленные его рабами для молитв о её скором приходе, и давно уже устал от бесконечных донесений, что где-то, в каком-то приходе родилась очередная чудо-девочка, у которой или сияние вокруг головы, или ладошки в золотой пыльце, или на теле родимое пятно в виде короны, окружённой звёздами. Потом, естественно, оказывалось, что ничего такого не было, и все сияния померещились, как и родинки, в которых, при желании, можно было усмотреть что угодно, хоть даже и собачью голову. Но зато оставался горький осадок разочарования.

В юности и сам Карл свято верил в приход Спасительницы. Перечитал все пророчества, сделанные на её счёт после Мерлина, включая сюда и самые ненадёжные, вроде откровений какого-то слепого испанского монаха… Кстати, тот много странствовал и, как говорят, осел где-то на родине этой мадам Иоланды. Уж не у него ли набралась она всех этих идей?

Впрочем, думал герцог, какая ему, в сущности, разница? Повзрослев и как следует узнав жизнь, сменившую юношеские радужные цвета на все оттенки черного и белого, Карл давно уже понял – появление Девы нереально. И незамедлительно высказал это герцогине Анжуйской в ответ на её вопрос-предположение.

– Да, да, вы абсолютно правы, – сразу согласилась она, печально покачав головой. – При нынешнем положении дел в Церкви, о каком чуде Господнем может идти речь… Разве что появится новый папа, способный отрешиться от мирских разногласий.

И тут Карл понял, в какую ловушку завлекает его герцогиня.

«Так вот Вы о чём, мадам, – усмехнулся он про себя. – Все эти умные речи сводились к одному – к попытке уговорить меня не препятствовать созыву вашего никчемного собора! А я-то уж было подумал… Но, как бы тонко вы ни подводили меня к нужному для вас решению, всё равно это глупо. И, раз уж на то пошло, извольте – откровенность за откровенность».

– Так вы считаете, что появление третьего папы это положение улучшит? – спросил он, не скрывая сарказма. – Что ж, на этот счёт я вам сделаю своё собственное пророчество и предреку, что некий греческий епископ на Священном престоле вызовет смуту ещё большую, чем прежде, в которой, как и ваш супруг, я приму активное участие, только с противной стороны. Не сочтите меня грубым, но в отличие от тех, кто готовит Пизанский собор, я вовсе не считаю этого выскочку Филаргоса бусиной на нити Провидения.

– Да полно вам, герцог, – не прерывая своих занятий, беззлобно откликнулась мадам Иоланда, – никто его таким не считает. Но по моему разумению, в отличие от ныне действующих пап, монсеньер Филаргос может стать просто очень удобной вехой, через которую нить Провидения скорее достигнет нужно цели. И кроме этого, ЕСЛИ ХОТИТЕ, он ни во что больше вмешиваться не станет…

Тогда, переходя от изумления к раздражению и обратно, герцог Карл не увязал в единую цепь миссию Филаргоса и пришествие Девы. Все разговоры о пророчестве он посчитал всего лишь приманкой – переходом к тому главному, чего хотела добиться от него мадам Иоланда. К тому же, пять-шесть лет назад единственное чего можно было ждать от нового папы – это прекращение войны, поскольку внутренние междоусобицы своего нынешнего размаха ещё не достигли.

Но сейчас, зная истинное положение дел и понимая, что спасти Францию может только чудо, Карл Лотарингский вдруг припомнил тот давний разговор и призадумался. Что если герцогине действительно нужен тесный союз с ним? Как женщина умная и дальновидная, к тому же, близкая ко двору, она не могла не понимать в каком положении находился сейчас герцог. Как и то, что он с самим чёртом готов побрататься, лишь бы в королевстве не стало ещё хуже. И, кто знает, не известно ли ей нечто такое, за что Карл, не то что с чёртом побратается, но и душу ему продаст?!

Во дворе поднялся какой-то шум.

Герцог остановился и, перегнувшись через деревянные перила галереи, посмотрел вниз.

Большая телега, видимо въехавшая совсем недавно, стояла посреди двора, со всех сторон облепленная свободными от караула лучниками и хохочущими служанками с кухни. Что происходило на телеге видно не было, но сквозь грубый солдатский гогот и визгливые подначивания служанок пробивался тонкий девичий голосок, умоляющий ничего не трогать.

– Что происходит? – крикнул герцог.

Запахнув плащ плотнее, он, вместо того, чтобы идти в свои покои, спустился по боковой лестнице во двор.

Челядь мгновенно расступилась, согнувшись в поклонах, и Карл увидел совсем юную заплаканную девицу, почти лежащую на корзинах, укрытых соломой. Подол юбки на девушке был задран, а на тонкой белой ноге виднелись грязные следы от солдатских лап.

– Что здесь происходит? – нахмурившись, переспросил герцог.

– Торговка из Люневиля привезла овощи, мессир, – ответил, не разгибая спины, один из лучников.

Карл снова перевел взгляд на обнаженную ногу, и девушка быстро одернула подол. Из-под ровных, темных бровей на герцога сверкнули поразительно зеленые глаза.

– Ты кто такая? – спросил он, осматривая небольшие, ещё не загрубевшие кисти рук и чистую шею, видимую сквозь раздерганную полотняную одежду девушки.

– Ализон Мэй, – опуская ресницы, пробормотала та.

– Ты крестьянка?

Девушка густо покраснела, видимо совсем смутившись от такого внимания, и замолчала, теребя подол передника, от которого не отрывала взгляда.

– Её отец служит в церкви Святого Георгия регентом, – сообщила одна из замковых служанок. – А Ализон с матерью живут в Люневиле, выращивают овощи и продают. У них там ещё двенадцать детей.

Карл подошёл к повозке поближе.

– Чем ты торгуешь?

Все ещё не поднимая глаз, девушка сдвинула с верха корзины солому, выудила, порывшись в ней, ярко-красное позднее яблоко и протянула его герцогу.

«Дева, – пронеслось в голове у Карла, когда пальцы их на мгновение соприкоснулись. – Дева из народа, но чистая и прекрасная, не похожая на грязных крестьянок и распутных дочерей ленников… Господи Боже, как всё было бы просто и хорошо! Но разве смогут наши спесивые принцы и бароны принять такую? Нет, даже представить невозможно…»

– Через месяц поступишь в услужение к старшей фрейлине герцогини, – буркнул он, не глядя на девушку. – Деньги за тебя будут переданы отцу, а матери выделят землю…

Кто-то из служанок завистливо охнул, и Ализон, наконец-то, подняла глаза.

– Спаси вас Господь, мессир, – еле слышно прошептала она.

Со стороны кухни прибежал запыхавшийся паж. Видимо форшнейдер, заметив во дворе своего господина, послал узнать, в чем дело.

– Расплатись и забери всё, – велел ему герцог. А затем повернулся к лучникам. – И если отец этой девицы пожалуется, что дочь его обесчестили в моём замке, имейте в виду – перевешаю всех, на кого он укажет.

Посеревшие лучники расступились, когда он пошёл мимо них, а в голове Карла все ещё вертелось: «Дева… Дева из Лотарингии… Спасительница… Эх, будь моя воля, сам бы её призвал! Пусть избавит нас именем Господа ото всех дураков. И, в первую очередь, от Луи Орлеанского…»

Стоп!!!

Герцог даже остановился.

«А что если мадам хочет того же, что и я?! Что, если и она… О, Господи! Тогда становятся понятными и все те давние туманные разговоры, и даже треклятый Филаргос с его папством! Она готовит приход Спасительницы. И я ей нужен, как хозяин Лотарингии, чтобы всё было, как в пророчестве…»

– Тревога! – закричал со сторожевой башни караульный. – Сигнальные огни со стороны Пон-а-Му!

– Труби сбор! – приказал герцог, с сожалением отмахиваясь от поразившей его мысли.

Даже если и так, то потом.., всё потом.

По двору тут же забегали, заметались лучники, раскрывая двери конюшен и оружейной; выскочили из своих помещений оруженосцы, вытаскивая боевое снаряжение; беспокойно заныли сигнальные рожки. Кто-то схватил под уздцы лошадь в телеге Ализон Мэй и потащил её в сторону…

«Ну вот, снова началось! – азартно задрожав в предчувствии битвы, подумал Карл. – Извольте пока подождать ответа, драгоценная мадам Иоланда. И если воля Божья на моей стороне, то сегодня я окончательно покончу с этой чертовой коалицией, а потом… Потом, для каких бы целей вы мне союз ни предложили, я знаю на каких условиях приму его от вас…»

Вполне возможный заговор

(весна-лето 1408 г.)

Шахматный король со стуком полетел на пол.

– Не хочу больше играть!

Герцог Анжуйский отпихнул от себя доску, повалив последние стоящие на ней фигуры и откинулся на высокую спинку своего стула.

Желтоватый свет, льющийся сквозь драгоценные цветные стёкла на окнах, показался ему тревожным, полным дурных предостережений. И сокол, дремавший рядом на жёрдочке, беспокойно встрепенулся, словно почувствовал настроение хозяина.

– Это потому, что в игре ты обычно больший дурак, чем я в жизни, – заметил придворный шут герцога Жак.

– Придержи язык, – оборвал его герцог.

В последнее время он все нетерпимее относился к остротам своего шута, хотя раньше Жаку в этом доме позволялось многое.

Как младший сын разорившегося дворянина из рода де Вийе, ещё мальчиком, Жак был отдан на обучение в Сомюрский замок, чтобы, оправдывая надежды отца, пройти весь путь от пажа до оруженосца и, может быть, когда-нибудь, заслужить право быть посвящённым в рыцари. Во всяком случае, разорившийся господин де Вийе такую возможность вполне допускал. И, полагая своё разорение большой бедой, всё же надеялся, что кто-то из трёх его сыновей честь и достаток рода обязательно восстановит.

Но, если беда щелкнула по носу один раз, она этим вряд ли ограничится.

Двух старших братьев Жака унесла гуляющая по Европе чума, окончательно подорвав силы и здоровье престарелого родителя. А сам Жак, хоть и сумел счастливо избежать болезни, от нового увесистого удара Судьбы так и не увернулся.

Как-то раз, фехтуя на палках со своими сверстниками, такими же обучающимися пажами, мальчик забрался на крышу сарая, обветшавшую после снежной зимы и ещё не перекрытую заново. Неосторожно прыгая там с балки на балку, он оступился и упал внутрь, исцарапавшись об острые прутья перекрытий и переломав обе руки. Испуганные приятели оттащили пострадавшего к управителю замка господину Бопрео. И тот, не считая возможным тратиться на лекаря из-за такого пустяка, сам, как смог, наложил шины и повязки. Раны, слава Богу, не загноились и прошли довольно быстро, а вот кости рук срослись неправильно, после чего пажескую службу ещё можно было продолжать, но о рыцарстве следовало забыть окончательно.

Скорее всего, именно это обстоятельство и развило в мальчике то злое остроумие, которым он сначала отбивался от насмешек сверстников и которым затем стал сражаться со всем миром, пробиваясь сквозь него, как сквозь вражеское войско.

К семнадцати годам Жак де Вийо поднаторел в искусстве острословия настолько, что позволил себе дерзость громко комментировать рыцарский турнир, устроенный в Сомюре по случаю кануна Пятидесятницы. В том турнире участвовал молодой Луи Анжуйский, и остроумные замечания пажа-переростка развеселили его настолько, что уже на третий день будущий хозяин Анжу не отпускал от себя остряка ни на минуту, требуя высказаться в адрес того, или иного рыцаря или сражения. А когда турнир закончился, и вовсе забрал его с собой в Анжер без какой-либо определенной должности. Когда было надо, Жак исполнял роль приятеля, когда не надо – пажа и порученца. Но шутом он оставался всегда и везде. И чем прочнее закреплялось за ним это положение, тем злее и нетерпимее он становился.

Мадам Иоланду Жак де Вийе невзлюбил сразу и навсегда с того первого раза, когда, в ответ на его, довольно удачную, остроту в её адрес, герцогиня ответила не менее остроумно. А потом, под всеобщий хохот, посоветовала ШУТУ больше о её персоне не высказываться. И сделала это так жёстко, что Жак пренебрегать советом больше не рискнул. Но всякий раз, оставаясь наедине с герцогом, нет-нет, да и вворачивал пару, тройку острот по поводу его женитьбы и, особенно, по поводу того главенствующего положения, которое день ото дня всё больше закреплялось за герцогиней.

Мелочное удовольствие, которое он получал слушая смех господина, утешало и радовало, пусть крохотной, но всё ещё совместной насмешкой, как в былые времена.

Вот и сегодня Жак решил удобного момента не упускать.

С раннего утра, едва мадам герцогиня отправилась на какое-то странное богомолье в Фонтевро, (куда, к слову сказать, она в последнее время зачастила), шут, уловив абсолютно собачьим чутьем, напряжение и нервозность в поведении герцога, уговорил его на шахматную партию.

Невнимательность в игре и досадные промахи господина убедили Жака в том, что его светлость целиком и полностью занят собственными мыслями, и мысли эти не из приятных. Поэтому, едва фигуры были отброшены, он поднял с полу шахматного короля, поставил его против королевы и, двигая ими в такт песенке, гнусаво затянул:

Брак по любви – несчастный брак:

Один из двух всегда беспечен,

Другой обманут и дурак,

И потому их брак не вечен.

Женись с расчётом на деньгах,

Или возьми жену с расчётом.

И вот ты сыт, и вот ты благ,

Не станешь плакать, что рогат —

Кто ловок, тот и при рогах

Всегда в большом почёте!

Раньше эта песенка всегда веселила герцога, утешая и радуя Жака. Однако сегодня, ещё и не допев до конца, он понял, что момента не угадал.

Тяжёлый неприязненный взгляд Луи Анжуйского словно завис над игральным столом между ними, сгущая вокруг Жака тишину, которая с каждой секундой делалась все более зловещей. А потом герцог и вовсе прошипел сквозь зубы:

– Пошёл вон!

И когда резво кинувшийся к двери Жак уже готов был скрыться за ней, в спину ему долетело:

– Отправляйся конюшим в Шинон! И чтобы я тебя больше не видел!

Вряд ли даже достигнув нового места службы и успокоившись Жак де Вийе смог до конца разобраться в причинах своей отставки. Позволявший ему говорить всё и обо всех, герцог Анжуйский никогда прежде не опускался ни до такого тона, ни до такого гнева. И, уж конечно, никогда в жизни, даже в самом страшном сне, господин де Вийе не мог себя представить отлученным от Анжуйского двора, пусть и в почётной должности конюшего!

А между тем, причины для перемен были. И если бы шутник Жак относился к людям, которых привык только высмеивать, чуть более внимательно, он бы давно понял, что отношение его господина к жене перешло некую черту, за которой любые остроты и колкости, прямые ли, косвенные ли – неважно, кажутся уже святотатством. И смекнул бы, своим притуплённым остротами умом, что восемь лет безмятежного семейного тепла и покоя ни разу не омрачённого взаимным непониманием, не обратились в привычку, как следовало ожидать, а проросли новым, крайне неудобным и беспокоящим чувством, имя которому Любовь…

Да, герцог Анжуйский вдруг полюбил свою жену.

И эта самая Любовь, так презираемая и, что уж тут греха таить, всегда его светлостью отрицаемая, словно в отместку, обошлась с ним совсем не так, как обходится обычно с теми, кто ей предан.

Первым делом, она сорвала защитную пелену, застилающую герцогу глаза, и образ добродетельной супруги и заботливой матери – такой привычный и обыденный – вдруг дополнился чёткими штрихами жёсткого политика. Взгляд, растревоженный Любовью, неожиданно стал подмечать и обширную переписку, ведущуюся порой сутки напролет, и визиты служителей, как церковных, так и светских, случающиеся, вроде бы, по причинам весьма невинным, а то и просто проездом, но всегда накануне каких-то значительных событий в государстве. А уж подметив всё это, сопоставить одно с другим оказалось совсем не сложно.

Взять, хотя бы, к примеру, приезд сразу двух папских легатов – Авиньонского и Римского, на крестины их первенца Луи. Герцог тогда не придал этому никакого значения, кроме того, которое подразумевалось само собой. Он, в конце концов, король Сицилийский, так почему бы обоим папам не прислать своих представителей для крестин его наследника?! И щедрое подношение на нужды Церкви, которое мадам Иоланда тогда сделала, было, пожалуй, излишне щедрым. Но года не прошло, как Рим, безо всяких сопротивлений со стороны Авиньона, пожаловал Филаргоса камилавкой, сделав его, к тому же, папским легатом в Ломбардии, что значительно облегчило созыв Пизанского собора и увеличило шансы самого Филаргоса на избрание. Оставалось только диву даваться, какими такими уговорами можно было заставить обоих пап собственными руками устроить дела опасного конкурента!

А тут ещё и спешно созванная в Париже военная коалиция, во главе с любезным дядюшкой де Баром, (тоже, кстати, заезжавшим накануне), так удачно и вовремя отвлекла внимание серьезного противника собора – Карла Лотарингского. Худо-бедно, но провозился он с этой коалицией достаточно долго, и даже тот факт, что Карл одержал победу, истинным поражением для сторонников собора не стало. В конечном итоге, осрамился ведь только Луи Орлеанский, на которого, в сущности, было наплевать, а Франции в целом его срам шёл только во благо.

Герцог Анжуйский не успевал озираться по сторонам на все эти удачно складывающиеся моменты. Он уже довольно потирал руки, предвкушая перспективы, которые откроются для него в Италии с воцарением нового папы, и тут вдруг произошла с ним эта беда… Любовь.

И сразу все счастливые стечения обстоятельств сложились в тонкий, дальновидный, исключительно ловко продуманный план.

В истинном свете, предстали и щедрые подношения супруги, и гонцы, выезжающие из их замков чаще, чем королевские вестовые из Лувра, и письма, привозимые обратно, черт знает откуда, но скрепленные такими печатями, что поневоле задашься мыслью – а не стал ли Анжу третьим Римом? Да и вся семейная жизнь вдруг предстала перед герцогом огромной политической воронкой, в которой крутились и крутятся, перетасовываясь, рождения, смерти, брачные альянсы, короны, должности и даже альковные страсти…

«Я женился на политике», – вынужден был признаться сам себе герцог.

И трудно сказать, огорчило его это открытие, или только подбавило жару неопытным чувствам.

В конце концов, уняв первое тревожное сердцебиение, Луи Анжуйский умиленно решил, что всё это делается ради него, и всем своим полюбившим сердцем твердо решил помочь!

Но, чтобы помочь, надо, как минимум, знать, в чём конкретно эта помощь требуется! А как подступиться с расспросами к женщине, превосходство которой и в делах хозяйственных признавал безоговорочно, а уж теперь-то… Теперь, когда приходилось вступать на такое поле деятельности, где только копьём и мечом мало чего добьешься… Какую помощь мог тут оказать вечно воюющий завсегдатай турниров?

Пожалуй, только не мешать.

Но не мешать активно! Так, чтобы супруга всегда знала – он рядом, и, если что, при нём всегда его меч, его войско, его безграничная любовь, и его жизнь, которую он за эту чёртову любовь отдаст безоговорочно!

Повод объясниться подвернулся сам собой и очень быстро.

Как раз в тот день, когда из Осера пришло сообщение об окончательном разгроме Луи Орлеанского под Понт-а-Му, герцогиня пребывала в прекрасном расположении духа, и герцог решился.

Была среда – обычный её почтовый день. Секретарь, подвязывая на ходу чернильницу к поясу, уже спешил к покоям герцогини с распухшей от бумаг папкой и очинёнными перьями. И в любое другое время никто, даже прислуга детей, не осмелились бы прерывать такого важного занятия. Но герцогу не терпелось! Радужное настроение, в котором пребывала мадам, придало Луи Анжуйскому храбрости. Он решительно отослал секретаря, велел седлать лучших лошадей, а потом, в самых изысканных выражениях предложил мадам Иоланде совершить прогулку по окрестностям замка.

День стоял солнечный, как по заказу. Раскисающая по весне земля уже достаточно подсохла, чтобы не было риска в ней увязнуть, и мадам Иоланда, удивленная лишь слегка, согласно кивнула.

Она потратила на переодевания не больше получаса, оказалась в седле даже раньше супруга, а потом, пока герцог отдавал распоряжения свите, пришпорила своего коня и вынеслась за ворота, не обращая внимания на челядь, еле успевающую увернуться от комьев грязи из-под копыт…

– За вами не угнаться, мадам! – радостно крикнул герцог.

Он догнал жену у поворота на Заячье поле, где осенью всегда так хороши охоты, и в тысячный раз отметил про себя, что герцогиня отменно держится в седле.

– Давайте поедем уже шагом, дорогая. Кони перестояли за зиму… Да и свита еле плетётся. Смотрите, совсем отстала…

– А разве это так плохо? – Герцогиня со странной улыбкой посмотрела на мужа – Вы ведь, сударь, хотели поговорить со мной о чём-то важном, не так ли? Зачем же нам лишние уши?

Она насладилась произведенным эффектом, придержала коня, бросила поводья и подставила лицо солнечному теплу, словно понимая, что сейчас герцога взглядами лучше не смущать. А тот, напротив, от изумления и неожиданности дал шпоры, проскакал мимо герцогини чуть вперёд, где и завозился, неловко отдуваясь и, то натягивая, то отпуская повод, чем совершенно сбил с толку коня, растерянного, как и он сам.

Бедняга Луи Анжуйский совсем скис.

То, что утром представлялось таким простым и приятным, здесь, на этой дороге, вдруг затяжелело, заскрипело и готово было покатиться назад.

И оно бы непременно покатилось, не отсеки мадам все пути к отступлению.

Герцогу вдруг стало ужасно стыдно. Супруга ждала от него важного разговора, но учитывая её интересы, которые Луи Анжуйский так недавно для себя открыл, любовная страсть могла оказаться последней по степени важности! И хорош же он будет, когда краснея и заикаясь начнёт признаваться в любви, а в ответ наткнется на презрительное недоумение. Уж такого-то разговора мадам Иоланда от него точно не ожидает. Однако, как без объяснения предложить свою помощь герцог, уже составивший в голове весь разговор, заново, с ходу, придумать уже не мог. Поэтому, выгадывая время, обернулся на придворных, махнул им рукой, чтобы ближе не подъезжали, потом прокашлялся и, удивляя самого себя, выдавил:

– Мадам, я решил не делать этим летом похода на Италию.

Герцогиня еле удержалась, чтобы не расхохотаться.

«Не делать похода на Италию…"! Вот так вот… А она-то, глупая, ждала пылкого любовного признания…

И почему всё так нескладно?! Почему в том порядке, который Господь устроил для людей, мужчина не может выразить свои чувства каким-нибудь удобным для него способом? К примеру, погоней вон за тем зайцем, который, лениво подбрасывая зад, пробирается по полю с таким видом, будто точно знает, что вся эта свора людей выехала из замка не ради его убийства… Или вызвать на поединок каким-нибудь особенным способом кого-нибудь особенного, чтобы сразу стало ясно. Или… О, Господи, да мало ли могло бы тогда быть случаев, в которых её супруг сумел себя проявить более достойно! А так… Или струсил, или не смог подобрать слов…

Впрочем, какая теперь разница – момент уже упущен.

Герцогиня легко вздохнула и улыбнулась.

То тайное, что герцог собирался ей сообщить, для самой герцогини давно уже было совершенно очевидно.

В самом деле, много ли требуется умной женщине, чтобы распознать любовь к себе в мужчине, который её только-только начал чувствовать, как зарождающуюся болезнь? Пожалуй, ничего для этого не нужно – мужчина сам себя выдаёт с головой. И пока он втискивается в эту новую область отношений и обживается в ней, такой неудобной, но такой притягательной, женщина, не влюбленная имеет массу времени, чтобы определиться, насколько полезна может быть для нее эта страсть, и нужна ли она ей вообще?

Мадам Иоланда уже определилась.

Более того, это внезапно вспыхнувшее в муже чувство она сочла за добрый знак, за поощрение и одобрение свыше. Её дела, до сих пор вполне удачные и не требовавшие особой поддержки, перешли в стадию активных действий, и здесь без такого человека, как Луи Анжуйский было уже не обойтись. Следовало посвятить его в свои планы. Но для человека неподготовленного они могли показаться слишком безумными и опасными. Настолько опасными, что в другое время герцогиня рисковала очутиться под домашним арестом и запретом на какую-либо переписку!

Но вмешалась Любовь!

Чувство тонкое хотя и глуповатое. И если правильно расставить акценты, если заставить герцога смотреть на помощь ей, как на защиту прекрасной дамы, то всё может получиться, и даже лучше, чем предполагалось…

Так и думала мадам Иоланда, не слишком стараясь изображать удивление перед внезапно появившимся в муже желанием прокатиться с ней верхом в запретный для развлечений почтовый день. Она уже даже продумала как начнёт излагать свои планы и ждала только одного – скорейшего объяснения, чтобы начать без помех…

Но, увы! Похоже, решимость его светлости на свежем воздухе улетучилась. Так что придется ей снова, как и всегда, брать инициативу в свои руки и из множества разваливающихся на разрозненные части ситуаций создавать одно нужно ей событие.

– Мой друг, – ласково произнесла герцогиня, протягивая мужу руку, – наверное, я никогда не привыкну к тому, как предупредительны вы со мной бываете. Уже несколько дней не знаю под каким предлогом и какими словами уговорить вас не покидать меня в этом году надолго и вдруг вы сами, так прозорливо.., так трогательно решаете никуда не ехать…

Голос герцогини прервался. Лошадь её переступила ногами и протянутая рука легла прямо на запястье пристыженного супруга. Герцог тотчас же схватился свободной рукой за эту тонкую, затянутую в перчатку ладонь, покрыл её поцелуями, а потом, чувствуя невероятное облегчение, забормотал что-то о неготовности, о больших расходах, о том, что скоро состоится Пизанский собор и… о полной невозможности с ней – дорогой женой – расстаться!

Герцогиня только счастливо кивала и улыбалась.

– Вы возвращаете меня к жизни сударь, – сказала она, когда поток герцогского красноречия иссяк.

Но сказала таким тоном, что бедный влюбленный мгновенно забыл все свои дела и намерения…

– Что такое, душенька? – встревожился он. – Вы нездоровы? Или ваши дела.., ну, те.., вы понимаете… Я же не дурак, кое-что замечаю… ТЕ, от которых вы так заботливо меня отгородили… Там что-то не так?

– Да, – твёрдо сказала герцогиня, глядя мужу в глаза. – Там не хватает вас и вашей помощи, без которой я чувствую себя совершенно бессильной. И если вы согласитесь меня выслушать, а потом и помочь, то счастливей меня не будет на этом свете ни одной другой женщины…

Ответ ей уже не требовался.

Как, впрочем, и ожидаемое объяснение. Из глаз герцога потоками исторгались благодарность, обожание и такая готовность помочь, что можно бы и поменьше. Он что-то ещё говорил, краснея и сбиваясь, снова целовал ей руки и клялся перевернуть Францию вверх дном, если это ей понадобится, но мозг герцогини уже вносил поправки в задуманный разговор, придирчиво перебирая весь арсенал доводов, чтобы не испугать, не отвратить и вернее заставить герцога верить во все так же убеждённо, как верила она сама.

В тот день почта так и не была отправлена.

Несчастный секретарь до ночи просидел перед покоями герцогини, ожидая, когда его позовут. Один раз даже показалось, что позвали, и он вскочил, роняя перья и листы. Но громкий голос оказался голосом герцога Анжуйского и звал он совсем не секретаря. Что-то похожее на: «Ты сошла с ума! Я не позволю!..» прорвалось сквозь двери покоев, а потом снова стало тихо. И только когда вереница фрейлин почтительно пронесла мимо него приборы для умывания, секретарь понял, что услуги его сегодня не понадобятся.

Не имея приказа удалиться, он провел всю ночь здесь же, на старом дорожном сундуке, долго и неудобно ворочаясь. А когда сновидения все-таки заставили его угомониться, из-за двери покоев донесся долгий сладострастный стон герцогини.

Судя по всему, герцог «позволил»…

Через день Карл Лотарингский получил письмо, подписанное уже самим герцогом Анжуйским.

Там, среди поздравлений с недавними славными победами, в пышном обрамлении обычной словесной шелухи, снова было высказано желание заключить союз и скрепить его традиционно рыцарским воспитанием в одном из замков Лотарингии младшего сына герцога Анжуйского – Рене. К письму прилагалась короткая записка, писанная рукой мадам Иоланды. И то, что прилагалась она к почти официальному письму от самого герцога, снова заставило Карла задуматься.

Видимо дело приобретало нешуточный размах, раз уж мадам подключила к нему своего супруга. Но любой размах в делах политических требовал крайней осторожности. Поэтому, поразмышляв несколько дней, Карл сочинил ответ в духе «ни то, ни сё», но вполне допускающий его согласие, и отослал гонца в Анжер. А спустя месяц, в первый день лета, подгоняемый любопытством и договоренностью, он приехал в Фонтевро, где у могилы Алиеноры Аквитанской встретился, наконец, с мадам Иоландой.

Настоятелю аббатства велено было удалить из этого придела церкви всех монахов, так что разговор их никто не слышал. Но маленький служка, которого отправили поменять свечи в часовне, пробегая мимо, заметил, что её светлость герцогиня Анжуйская что-то сказала, а его светлость герцог Лотарингский отшатнулся, страшно побледнел и схватился за голову.

Больше служка ничего не видел, потому что убежал, опасаясь кары за подглядывание. Но возвращаясь из часовни, снова не утерпел – заглянул в церковь. Её светлость герцогиня все ещё что-то говорила, а его светлость уже не держался за голову и слушал, хоть и хмуро, но очень внимательно…

Видимо, герцогиня рассказывала вещи очень интересные, потому что беседа растянулась на долгие четыре часа, и отец настоятель уже начал волноваться – не отдать ли приказ готовить комнаты для ночлега именитых гостей. Но ничего такого не понадобилось. Не успели вернуться монахи, посланные им за свежей соломой и чистыми простынями, как из церкви, уверенно осеняя себя крестным знамением, вышла герцогиня Анжуйская и следом за ней герцог Карл, перекрестивший себя рукой, едва ли не дрожащей.

– Да, выкидыш был, – договаривала герцогиня, – Но я знаю абсолютно точно, что она снова беременна. И беременность эту скрывает…

Отец настоятель, ставший невольным слушателем, быстро отступил в тень густого кустарника. И пока его светлость герцог Лотарингский что-то тихо отвечал мадам Иоланде, быстро поцеловал висевший на шее крест и зашептал молитвы.

«Грехи, грехи.., – думал он, перебирая гладко отшлифованные чётки. – Весь мир погряз в грехе разврата и неверия. Отсюда и зло, и войны, и все наши беды… От гордыни, алчности, властолюбия…» Он хотел добавить ещё пару пороков, но тут заметил, что герцог Карл уже откланивается, придерживая руками длинные полы своего расшитого серебром одеяния, а слуга мадам герцогини надевает седло на её разнузданную лошадь.

Почтительно появившись из своего укрытия, настоятель предложил их светлостям отужинать и заночевать, но ответа так и не дождался. Именитые гости были слишком заняты своими мыслями.

Мадам Иоланда сразу направилась к воротам, где ожидающие её лучники уже засуетились, разгоняя обуревавший их сон. А герцог ещё постоял в задумчивости, натягивая перчатки и не замечая ни своего оруженосца, ни подведённого им коня.

– Ах, да! – вспомнила герцогиня, не успевшая ещё далеко отойти – Я забыла об одном, очень важном…

Она оперлась ногой на подставленное колено слуги, вознесла себя в седло, и подъехала к герцогу, разгоняя его задумчивость.

– Девочке будет нужна какая-то мать… А лучше – целая семья из ваших владений. Женщину я подобрала. Вы же, если хотите, можете подобрать ей достойного мужа. Только, ради Бога, попроще…

Герцог хмуро кивнул, но, тоже поднимаясь в седло, заметил:

– Сначала пускай ребёнок родится…

– Ну-у, это в любом случае неизбежно, – улыбнулась герцогиня.

Их светлости развернули коней, еле склонив головы на благословение, и поскакали за ворота. Обе свиты тронулись следом, и только паж с одной стороны и лучник с другой, подбежали к отцу настоятелю, сунули ему в руки по увесистому кошельку и кинулись догонять остальных

– Благослови вас Господь, судари, – пробормотал монах, взвешивая подношения. – Благослови и прости вам грехи ваши, какие были, и какие будут… Аминь.

Королева Изабо

(23 ноября 1407 года)

Поздно ночью покой королевской резиденции на улице Барбет был нарушен конским топотом, криками и лязганьем клинков.

Королева Изабо, схватившись за выпирающий живот, как ужаленная, подскочила с постели, на которой только что задернула полог, и, дрожа от стремительно нарастающего ужаса, прислушалась.

Шум приближался.

Где-то внизу зашлась плачем служанка, и ясно прозвучало слово «покушение».

«Убивать идут!»

Изабо зажала себе рот рукой, чтобы не закричать. Как кошка прыгнула обратно на постель и лихорадочно принялась ощупывать простыни под подушками. «Кинжал!.. Вот он! Против шпаги, конечно, ерунда, но если подойти к убийце поближе…»

В дверь спальни заколотили.

«Если пришли убивать то, кого? Меня или Луи?»

Изабо машинально бросила взгляд на огромную подушку, совершенно бесполезно обшитую по канту драгоценным жемчугом. Сама она таких не любила, но держала специально для герцога Орлеанского… Как жаль, что он ушёл так рано…

Дверь сотрясалась под ударами.

– Что случилось, в конце концов?! Кто посмел? Я не одета! – крикнула королева.

– Откройте, ваше величество! – слезно заголосила за дверью кастелянша замка. – Его сиятельство, герцога Луи только что убили!

«Слава Богу, не ко мне», – успела подумать Изабо, прежде чем отодвинула засов. Но кинжал из руки не выпустила, а лишь прикрыла его длинным рукавом, наспех накинутого пеньюара.

В дверях, тяжело дыша, стоял один из оруженосцев герцога Орлеанского. Камзол, лицо и руки были забрызганы кровью, ворот и рукав разорваны – видимо, убийцы пытались его удержать.

– Ваше величество! – в большом волнении закричал оруженосец. – Его светлость только что зарезали на улице Тампль!

– Тихо!

Изабо втащила оруженосца в спальню и захлопнула дверь.

– Что вы кричите?! Совсем не обязательно оповещать пока всю округу. Рассказывайте, но спокойно и тихо.

Оруженосец нервно сглотнул.

Спокойно… Какое уж тут спокойствие, когда в ушах ещё стоят крики и хрипы убиваемых.

– Мы доехали до улицы Тампль, – начал он, еле унимая дрожащие руки. – Там такой навес… ночью под ним ничего не видно. Они были верхом… У нашего Анри заржала лошадь, и лошадь кого-то из них, из убийц, заржала в ответ… Мы остановились, и тут все началось! Они выскочили, как черти из преисподней! Герцог даже шпагу не успел достать, а я так и не смог подать ему другую… Анри закололи сразу. Мы с Пьером пытались отбиваться, но там не повернешься! Его стащили с лошади… Меня тоже пытались стащить, но.., сам не знаю, как вырвался… Чудом ноги унес…

«Тебя нарочно отпустили, болван, – подумала Изабо. – Отпустили, чтобы ты помчался сюда и поднял весь этот переполох. А теперь, верно, ждут, что я, вне себя от горя, подниму крик, или, совсем как дура, помчусь рыдать над трупом любовника…»

– Но мне известно, чьих рук это дело! – продолжал, между тем, оруженосец. – На рукаве того, кто меня схватил, я заметил красный бургундский крест! А потом…

– Знаешь, так держи при себе, – холодно перебила королева. – Если ты прав, то этого убийцу не накажут, можешь мне поверить.

Оруженосец от удивления перестал дрожать.

– А король?! Это же его брат! Он же сам мирил их с Бургундцем1 Трёх дней не прошло… Неужели он не покарает?!

На это Изабо даже не стала отвечать. Страх постепенно вытеснялся в ней раздражением. Король… Полоумный дурак – вот кто ваш король! Кукла на верёвочках, которой управляет тот, кому эти верёвочки попадут в руки. Не так давно они были в руках Луи, а вот теперь… Теперь ей, пожалуй, надо всерьёз задуматься о своей безопасности, да и о дальнейшей жизни тоже…

Ребёнок в животе завозился, и пальцы на рукояти кинжала, непроизвольно стиснули его ещё сильнее.

Красивый клинок. Подарок герцога. Взамен он получил золотой медальон с её изображением и хвастался, что носит его, не снимая…

Королева повернулась к оруженосцу. Тот тихо плакал.

– Где сейчас герцог? – спросила она.

– Не знаю… Наверное, там же.., на улице Тампль…

Ох, как плохо!

– И ты посмел бросить своего господина?! – закричала Изабо.

Оруженосец упал на колени и отчаянно затряс головой.

– Нет, нет, я звал на помощь! Там вышли какие-то люди… Вместе мы вернулись, но всё уже было кончено, убийцы разбежались. Я оставил тех людей охранять убитых, а сам поспешил сюда…

Изабо еле сдержала рвущееся наружу раздражение. Оставил охранять! О, господи! Эти проходимцы, наверняка уже обшарили трупы и сняли с них всё ценное! Если конечно.., если «те люди» не торчали там нарочно…

Она передернула плечами, словно замёрзла. От движения пеньюар соскользнул. Изабо вскинула руки, поправляя его, и остро отточенный клинок сверкнул отраженным светом факела, горевшего в спальне.

Оруженосец невольно отшатнулся.

– Встаньте с колен, – ласково сказала королева, и губы её задрожали.

Пора, пора изображать безутешно горюющую. Если медальона на месте не будет, значит, и её конец не за горами…

Всем своим видом Изабо давала понять, что, наконец-то, осознала, какая беда на неё свалилась.

– Встаньте и возьмите этот кинжал. Теперь он ваш. Это очень ценная вещь, особенно потому, что принадлежала когда-то его светлости…

Голос королевы прервался. Она выронила клинок и прижала пальцы к глазам, как будто пыталась удержать рвущиеся наружу слёзы. Смущённый оруженосец благоговейно поднял кинжал, поцеловал его, а потом сунул за пазуху, к самому сердцу и прошептал:

– Я сделаю всё, что вы прикажете, ваше величество.

Изабо тут же вытерла едва увлажнившиеся глаза.

– Сейчас вы возьмёте людей из моей охраны и отправитесь назад. У герцога на груди должен быть медальон. Вы заберёте его и принесёте мне, сюда. Но, если медальона там не окажется.., – королева наклонилась к самому лицу, так и не вставшего с колен оруженосца, и глаза её недобро сверкнули. – Если медальона там не окажется, вы ведь найдёте его для меня, правда? Любой ценой найдёте, даже если придётся разыскать и перебить всех ТЕХ людей…

Оруженосец понимающе кивнул. Стараясь не смотреть на живот Изабо, он встал и боком попятился к двери.

– И ещё… Постарайтесь пока поменьше говорить о красных крестах, которые вам померещились, – проводил его голос королевы.

20 ноября, за три дня до убийства на улице Тампль, в ознаменование мира и согласия, которого требовали все принцы и сеньоры Франции, герцог Луи Орлеанский прибыл в Париж, чтобы протянуть руку дружбы своему давнему неприятелю – коротышке Жану, получившему после смерти отца титул герцога Бургундского. Кузены принародно обнимались, лобызались, обменивались драгоценностями и вместе приняли причастие.

Однако, показная дружба мало кого смогла обмануть, и, в первую очередь, королеву Изабо.

«Бургундский волк подобрался к самому горлу», – подумала она тогда готовая ко всяким неприятностям. Но даже в самых смелых своих предположениях ей и в голову не могло прийти, что уже через три дня произойдёт это наглое убийство!

А самое главное – зачем?!

Бургундец не мог не понимать, что на него, на первого, падёт подозрение. И, раз уж решился на этакое злодейство, то либо он совсем обезумел, либо тайком заручился у Парижской знати настолько мощной поддержкой, что совсем ничего боится. И выходит, что бояться отныне следует ей…

Сидя на краю размётанной постели, почти не замечая волнующееся в утробе дитя, королева перебирала в уме все тревожные и подозрительные знаки последних дней и последних часов, которые помогли бы ей определить круг заговорщиков.

«Луи никогда не уходил от меня ночью – думала она, – всегда ждал рассвета. Но сегодня за ним пришел Томас де Куртез – камердинер короля (!) – и сказал, что мой полоумный супруг срочно требует герцога к себе…

На первый взгляд, не так уж странно. Шарль любит выдергивать людей из постели, особенно, из моей. Но сегодня… Неужели он знал о покушении?!»

Королева сжала голову руками.

«Нет, не может быть! Во время приступов Шарль сам хватается за меч и разит всех, без разбора, как это было во время похода на Бретань. Он не стал бы посылать камердинера – явился бы лично, и душа Луи сейчас горела бы в аду вместе с моей. Но, когда разум короля светлеет, никто и ничто не принудит его к убийству из-за угла…

Значит, что? Значит, Бургундец подмял под себя ближнее окружение Шарля, и теперь те, кто управляет настроениями безумного короля, кормятся с его рук…»

Королеве стало жарко. Она подошла к узкой бойнице в стене, крестом прорезающей стену особняка, и жадно вдохнула отголоски холодного ночного воздуха

«Ох, Луи, Луи, с тобой последнее время было непросто, но теперь я осталась совсем одна… Очень скоро Бургундец добьётся прощения за твое убийство, и только Бог знает, что в таком случае, будет ожидать меня… Заточение? Изгнание?

Если король к убийству непричастен, то сейчас коротышка, скорей всего, в бегах. Но он обязательно вернётся! И, когда он вернётся, то станет здесь полновластным хозяином. Все будут искать с ним дружбы. И мне придется тоже…»

Королева безвольно привалилась к холодной стене.

«Господи, и за что только он меня так возненавидел? Что плохого я ему сделала? Я всегда была так мила, всегда тепло относилась к его отцу и братьям! Что же до политики… Боже мой, я всего-навсего любила Луи, поэтому и была на его стороне!»

Перед глазами Изабо вереницей протянулись обрывочные воспоминания о последних трёх днях. Вот Жан Бургундский выходит из-за спины короля, чтобы пожать руку Луи.., вот он наклоняется, чтобы поцеловать её.., вот смотрит – смотрит страшно и страстно… Вот протягивает руку вечером, на приёме, чтобы вести её на танец, и снова смотрит так, что холодеет спина…

Внезапно, в голове королевы мелькнула спасительная и очень приятная догадка: «А что если, Бургундец просто влюблён и ненавидит меня потому что ревнует?»

Она выхватила из кованного держателя на стене горящий факел и пошла с ним к противоположной стене, где стояло большое венецианское зеркало. «Я хороша, – сказала себе Изабо, поворачиваясь самым выгодным ракурсом. – Я все ещё хороша… А три дня назад, в соборе, причесанная и убранная, во всех своих драгоценностях, была просто прекрасна! Вот коротышка и смотрел на меня так, как смотрят только ревнивцы, готовые на всё…»

Факел дрогнул в руке, и отражение королевы затрепетало. От неверного света в глубинах зазеркалья что-то тоже дрогнуло, пугая Изабо, и она невольно вспомнила…

Тринадцать лет назад, когда умер Шарль Мудрый, так и не успевший заключить политически выгодный брак между своим сыном и дочерью герцога Баварского-Ингольштадского, дело до конца довел Филипп Бургундский. Завершая начатое братом, искавшим сильных союзников в Германии, он привёз племяннику в качестве невесты 15-летнюю Елизавету, которую на французский манер все стали называть Изабо.

Ах, какие были времена! Тогда народ ещё обожал свою королеву, отдавая должное её застенчивому взгляду, нежному цвету лица и безупречному вкусу. Изабо сама придумывала себе наряды, головные уборы и, желая скрыть маленький рост, ввела в моду каблук, так выгодно изменивший осанку дам французского двора. А ещё – глубокое декольте, потому что ей всегда было что показать.

Изабо вздохнула, глядя в зеркало. Свободной рукой натянула сорочку на груди так, чтобы чётче обозначились формы, и залюбовалась отражением.

Да, грудь у неё – всем на зависть, даже, несмотря на выпирающий живот и предыдущие двенадцать беременностей. Хорошо ещё, что организм у Изабо обладает удивительными свойствами восстанавливаться очень быстро. Не будь этого, все вынашивания и роды совершенно бы её изуродовали. Уж и так, по словам врача, последняя беременность завершилась трагично именно потому, что случались они слишком часто. Новорожденный мальчик, к сожалению, умер едва родившись. А ведь она хотела назвать его Филиппом, в честь старого герцога Бургундского, вопреки всем возражениям со стороны Луи…

Изабо поникла и отпустила сорочку.

Ну, вот теперь возражать некому. Она вольна назвать будущего ребёнка, как хочет… И теперь, скорей всего, назвала бы мальчика Луи – в честь отца… Жаль только, что и он должен умереть. Если и не в буквальном смысле, что было бы благом и для него, и для неё, то для двора и света этот ребёнок вообще не должен существовать.

А жаль. Возможно, он стал бы любимым…

Из двенадцати детей, которых королева родила, живы лишь семеро. Но даже из них любит она далеко не всех. Пожалуй, больше всего старшего, Луи – он дофин и сможет, если что, заступиться за мать. Да ещё малышку Катрин, потому что она, как никто, похожа на своего убитого отца…

Но четырёхлетнего Шарля Изабо видеть не может!

Уж этот точно от короля…

Она нарочно отослала сына в Пуатье, несмотря на шушуканья при дворе и косые взгляды за спиной. Отослала, чтобы не маячил перед глазами и не напоминал о дне своего зачатия…

По телу королевы пробежала дрожь отвращения, и двойник в зеркале тоже задрожал.

Мужа своего она никогда не любила.

Шарль не понравился Изабо с первой же встречи. Сначала своими близко посаженными маленькими глазками, а потом постоянным желанием её облапить и затащить в постель.

Старые придворные дамы, видя слёзы на глазах юной королевы, утешали её, приговаривая: «Ничего, ничего, стерпится – слюбится». Но терпеть Изабо становилось все тяжелее. А когда она впервые встретилась взглядом с голубыми глазами молодого герцога Орлеанского, и не просто так, и далеко не по-родственному, стало ясно, как Божий день – не «слюбится» никогда. Страсть, вызванная братом мужа, поглотила её целиком и показала, как счастлива может быть женщина в любви.

С тех пор Изабо еле терпела слюнявые поцелуи мужа и его суетливые, полубезумные ласки. А тот, как назло, словно раззадоривался отвращением жены. Устраивал по поводу и без повода турниры и увеселения, а потом завершал их всегда одной и той же фразой: «Я порадовал вас, душенька. Теперь порадуйте и вы меня». И только воспоминания о тайных и таких бесконечно сладостных свиданиях с Луи, и надежда на новые, спасали Изабо во время тягостных обязанностей на супружеском ложе.

Где уж тут было замечать кривоногого коротышку со злым лицом, который, то появлялся в тени своего отца, то исчезал во главе армии, воевавшей против турок. Там он ухитрился попасть в плен и был выкуплен, как герой, но даже тогда привлёк внимание королевы лишь размером выкупа, да скандалом, связанным с его долгим возвращением.

Что поделать, рядом с Луи коротышке Жану не хватало красоты и роста, а рядом с отцом – герцогом Филиппом – власти. А власть, как Изабо теперь понимает, куда привлекательней красоты. Не зря она всегда тепло относилась к старому герцогу. За свой брак, конечно, не была ему особенно благодарна, хотя он и сделал её королевой, но зато никогда не забывала поддержки, оказанной герцогом Филиппом в те трудные летние дни 92-го года, когда безумие впервые поразило ее супруга.

Что уж теперь притворяться… Любовь любовью, однако, закрывать глаза на то, что Луи не способен управлять страной, было бы большой глупостью. Кое-как Изабо сумела убедить честолюбивого герцога переложить большую часть королевских обязанностей на дядей – герцога Бургундского и герцога Беррийского, а самим утонуть в море любовных утех, расточительства и беззаботности, но это было так сложно! Луи изо всех сил упирался, требовал полной власти и только дипломатичность герцога Филиппа позволила устроить так, чтобы все остались довольными. Изабо считалась регентшей, которую, ради её же безопасности, удалили от безумного Шарля. Луи, изображая короля, сорил деньгами направо и налево, и вводил новые налоги, поднимая муть плебейского негодования в черни. А герцог Филипп любезно закрывал глаза на всё, устраивая дела свои, своего герцогства и своего кривоногого сынка.

Он предоставил Луи рыть себе могилу собственными руками.

Но это Изабо понимает только теперь. Тогда же она совсем потеряла голову от свободы, от любви и кажущейся абсолютной власти!

В те счастливые времена она ещё жалела коронованного безумца. Сажать под замок его не осмеливались, но он сам, целыми днями, дрожал в своих покоях и бросался с криком «Измена!» на любого вошедшего…

О, Господи, как же сложно было искать ему слуг тогда! Все боялись.

Изабо и сама долго не могла без дрожи слушать рассказы очевидцев о позорном окончании Бретаньского похода. Словно наяву вставали перед ней убитые мужем беспечные дворяне, а в ушах начинался звон и скрежет его меча о железные доспехи тех, кто, пользуясь их относительной неуязвимостью, решился всё же подъехать и усмирить обезумевшего монарха.

Нет, нет! Она бы не хотела увидеть в один прекрасный день, как супруг несётся на нее с криком «Измена», пусть даже и с волосяной подушкой в руках…

Но тогда он бы на неё ещё не кинулся… На любого – да, но только не на неё – вожделенную жену, припав к груди которой, Шарль засыпал, как доверчивый ребёнок. И она изредка дарила ему эту радость, приезжая в Лувр, как укротительница, как спасительница и ангел утешения!

Эх, придушить бы полоумного идиота прямо тогда!

Но Изабо была слишком счастлива. Она даже честно пыталась лечить супруга и осыпала милостями любого, кто обещал, хоть какое-то, исцеление. Однако, ни медики, ни оккультисты, всех мастей, ничего не смогли сделать. Разве что, появилась при дворе новая игра в раскрашенные картинки, которую придумали специально для успокоения безумного короля.

А потом внезапно улучшение наступило само собой.

И, кстати, поначалу всё было не так уж и плохо. В ослабевшем короле прежнего любовного пыла почти не осталось. И, хотя он старался донимать супругу, как и раньше, силы были уже не те.

Не осталось их и на управление страной. В итоге, даже при относительно здоровом короле, владели Францией, всё те же, два человека – герцог Бургундский, умный и корыстный политик, готовый разделить страну с англичанами, как хлебный пирог, лишь бы они наелись и не разевали рот на Бургундию; и герцог Орлеанский – весело разорявший отечество, ради собственных прихотей.

Болван Шарль слушался их во всем, даже в минуты просветления не понимая, что эти двое пользовались Францией, как и его женой – один со сладострастным упоением, а другой – с неизменной выгодой. Если же король, вдруг, начинал артачиться, его, словно младенца соской, немедленно усмиряли каким-нибудь турниром или празднеством, по устройству которых все тут были мастера.

Впрочем, Изабо подобные тонкости мало волновали. Пускай себе тешатся – ей ведь тоже перепадало. Главной заботой, по-прежнему, оставались удовольствия. А критерием счастливой жизни было отсутствие всего, что могло бы этим удовольствиям помешать.

И королеве, действительно, мало что мешало.

Шарль, благодарный за заботу во время болезни, позволил Изабо оставить свой двор в особняке на улице Барбет, где она укрывалась в период безумия супруга. И свидания с Луи продолжились открытыми и свободными, даже при здоровом муже. Так что скоро Изабо и сама уже толком не знала, от кого у неё родились почти подряд три девочки – Мари, Мишель и Катрин.

Хотя, нет, Катрин точно от Луи – у неё такие же голубые глаза…

Зазеркалье подернулось странной дымкой, и королева почти вплотную приблизила лицо к отражению.

Какая гладкая кожа. И шея ровная, ни единой морщинки. Как долго они ещё останутся таковыми? И не пропадет ли красота, как и прежнее её счастье, не вовремя и очень быстро?

Не дай, Господи!

Она уже стояла однажды на пороге отчаяния и до сих пор отлично помнит, как прятала под высоким воротом синяки и ссадины на этой шее…

Изабо жадно всматривалась в собственное лицо. «Не хочу, не хочу! – с отчаянием повторяла она. – Я каменею перед страхами и унижениями! Если Бургундец обвинит меня перед королем, начнется ад, хуже того, который был, и я тысячу раз позавидую Луи, потому что он ещё легко отделался…»

Пять лет назад у короля снова начались приступы безумия, и герцог Филипп почти приказал ей не покидать особняк Барбет.

Но Лувр не тюрьма.

В лучшем случае, Шарль сидел где-нибудь, в темном углу, часами смотрел в одну точку и, пугаясь каждого шороха, испражнялся прямо под себя, хотя стул для испражнений всегда ставили с ним рядом.

Безумие пожирало слабую плоть всякий раз по-разному.

Но порой, бодрый и деятельный, он вдруг переходил в своем возбуждении какую-то черту, и больной разум, словно кривое зеркало, гнул и корёжил действительность, превращая её из опасной во враждебную. Тогда Шарль начинал бегать по Лувру в поисках оружия и раздавал оплеухи направо и налево, не глядя, слуга ему подвернулся, или дворянин. Внезапно мог потребовать коня, чтобы съездить к «душеньке-королеве», а если на дворе в это время была ночь, и ему об этом говорили, впадал в ярость, всё вокруг крушил и орал, брызгая слюной, что «к этой шлюхе только по ночам и ездить!».

Даже в минуты просветления, приезжая внезапно в особняк Барбет, король пугал гостей Изабо молчаливым обходом зала, когда, заглядывая во все углы, он вдруг задирал юбку на какой-нибудь даме и, злобно смеясь, спрашивал: «Кого это вы тут прячете?», а потом устраивал допрос фрейлинам королевы, почему, дескать, спят только с людьми герцога Орлеанского, а его свиту гоняют от себя, как паршивых псов?

Изабо шутками и напускной беззаботностью старалась сглаживать неловкие моменты, но беда заключалась в том, что её вид больше не успокаивал Шарля, и двор всякий раз угрюмо замолкал при появлении короля, поскольку никто не чувствовал себя в безопасности рядом с ним.

Как-то раз он ударил и королеву. Почти случайно так, что сам испугался сделанного. Но страх на лице жены, видимо, произвёл впечатление, потому что Шарль, помедлив мгновение, снова ударил её уже нарочно. Потом ещё раз, и ещё, и неизвестно, сколько бы ударов пришлось тогда на долю Изабо, не перехвати герцог Филипп руку короля, занесённую для нового удара.

А однажды… о, этот кошмар страшно даже вспоминать… Однажды, король появился на улице Барбет, как всегда, внезапно. Прямо с порога закричал, что, верно, ошибся воротами и это дом его брата. Потом подошёл к карточному столу, за которым сидела Изабо с несколькими дворянами, схватил её за подбородок и повернул лицом к себе. «Нет, не ошибся, – глумливо захохотал король, – это не Валентина Орлеанская! Смотрите, как эта шлюха похожа на мою жену, которая, почему-то, со мной не живёт!».

Изабо стало страшно. По глазам мужа она видела, что начинается новый приступ, но рядом не было ни медиков, ни его дядей, которые, единственные, могли физически усмирить безумца. Попробовала отшутиться, чтобы успокоить гостей, но Шарль вдруг отскочил от неё, закрываясь руками, завопил: «Оборотень! Шлюха-оборотень!», а потом вырвал алебарду у стражника возле двери и, радостно оскалившись на разлетевшихся, словно пух от метлы, гостей, заорал то самое страшное «Измена!».

Острым концом алебарды он погнал королеву из залы и дальше по коридорам до самой спальни. Там сорвал с кричащей, перепуганной жены одежду, повалил на постель, изнасиловал и принялся избивать.

Крики о помощи, перемежаясь с визгом, разносились по всему дворцу, но ни гости, ни челядь, ничего не могли сделать. Король есть король. И даже безумный, он всё равно остаётся неприкосновенным помазанником Божьим! Только когда крики перешли в хрип, и всем стало ясно, что королева вот-вот будет задушена, Гийом дю Шастель решительно бросился в спальню и, оглянувшись – не видит ли кто – ударом крепкого кулака усмирил на время обезумевшего монарха.

Шарля тут же увезли в Лувр к медикам, которые констатировали ухудшение в состоянии больного. Синяк на лице Божьего помазанника списали на неудачный удар о древко алебарды, а фиолетово-черные отметины на шее королевы покрыл поцелуями, срочно вернувшийся из Шартра, герцог Орлеанский.

О, Луи тогда был в ярости! Какой повод! Какой простор для гнева и мщения! Он даже пытался развить бурную деятельность, желая всем доказать, что в делах чести не остановится даже перед братом-королем!

Безопасности ради тут же отослал из Парижа Гийома дю Шастель вместе с его братом Танги, велев им затеряться в действующей армии, где-нибудь на северо-западном побережье. Затем вызвал к себе Бернара д'Арманьяка и надолго уединился с ним, предложив Изабо «пока не волноваться».

Но она волновалась!

Ох, как она тогда волновалась!

Стиснув руки, ходила из угла в угол и никак не могла отделаться от воспоминаний о рождественском бале во дворце Сен-Поль, в январе 93-го. «Праздник горящих одежд» прозвали его в народе, и все были уверены, что тогда произошел всего лишь несчастный случай. Но Изабо догадывалась.., да нет, знала наверняка, что слишком любопытный человек с факелом, захотевший поближе рассмотреть танцующих и подошедший для этого ближе, чем следовало, сделал это не просто так, и не по своей воле.

На том балу мало кто знал о намерении короля присоединиться к группе шутников, которые разделись догола, обмазали тела дёгтем и налепили на себя кусочки пакли, чтобы изобразить заросших шерстью дикарей. И мадам Куси, которая своими юбками сбивала пламя с тела, внезапно загоревшегося танцора, тоже не знала, кого спасает…

А Луи знал.

Изабо сразу поняла это по его лицу. Брат короля сам всегда хотел быть королем… И как раз накануне, он впервые узнал от возлюбленной, как страдала она от назойливых супружеских домогательств!

Что скрывать – в первый момент тогда ей стало лестно – корона и королева Франции были для Луи равноценны. Но герцог Филипп остудил её пыл. Как только всё улеглось и стало ясно, что король не пострадал, он велел унести умерших от ожогов дворян, взял побледневшую Изабо за руку и, якобы утешая, прошептал: «Не приведи мне Господь, мадам, узнать, что это было покушение. Виновному я сразу гарантирую плаху и пьяного палача с тупым топором в придачу…»

Вот тогда-то она впервые и почувствовала этот противный холодок на спине, и вполне искренний испуг звучал в её голосе, когда, бросившись к мужу, она спрашивала, всё ли у него хорошо…

Впрочем, в те времена было несложно обойтись без разбирательств и шума – сражение под Никополисом и пленение лучших дворян Франции, среди которых был и Жан Бургундский, перевесило гибель нескольких шутников. Разбираться не стали. К тому же, король-то остался жив и, разве что, не очень здоров – но всё равно обошлось… И тёплые чувства к герцогу Филиппу стали ещё теплей.

Однако, в те дни после изнасилования она прекрасно понимала – если Луи и сейчас что-то задумает, ему это с рук не сойдёт!

Времена изменились. Пришла пора расплачиваться за долгий, безрассудный кутёж.

Герцог Филипп слишком стар, не сегодня, завтра умрёт, а его кривоногий сын будет только рад вцепиться Луи в горло. Граф Арманьякский слишком ненавидит Изабо, чтобы хранить верность до самого конца. А сам Луи… О, Боже! Луи ещё ни одно дело не продумал настолько, чтобы довести его до успешного окончания – всегда что-то складывалось не так!

Нет, случись что, теперь им никто не поможет. «Плаха и пьяный палач с тупым топором…» О, Боже! Но Луи так упрям! А после произошедшего удержать его сможет только чудо… Или…

Или другая женщина!

Ах, как горько было Изабо признаваться себе в этом. Но правда есть правда – женщины Луи всегда увлекали и отвлекали. И, раз уж всё равно отовсюду доходят слухи, что герцог изменяет своей королеве с каждой встречной, то, почему бы не использовать эту слабость себе во благо? Тем более, что последствия изнасилования не замедлили сказаться, и беременность, замешанная на нервном срыве, протекала очень и очень тяжело…

Изабо усмехнулась отражению.

Мужчины могут сколько угодно играть мышцами на турнирах, выпячивать грудь на балах и раздувать щёки, заседая в Совете. Все они легко предсказуемы и послушны, когда женщине приходит в голову блажь поиграть с ними, или, наоборот, отдохнуть от них, дав поиграть другим.

Мариетта д'Энгиен и Одетта де Шандивер… Эти дуры до сих пор уверены, что только собственными чарами смогли увлечь – одна Луи, а вторая – короля. Но фокус в том, что и та, и другая, были просто вовремя подставлены и подсажены в нужные места, где их заметили и, как раз в тот момент, когда заметить хотели! Спасибо герцогине Анжуйской – это она, очень кстати, прислала одну, а другую, уже давно, подсунул герцог Филипп. Самим же девицам и объяснять ничего не пришлось, быстро сообразили, что от них требуется.

В итоге, в то время, когда в Меюн-сюр-Евр королева Изабо корчилась в родовых схватках, рожая ненужного ей сына Шарля, в Боте-сюр-Мари мадемуазель д'Энгиен готовилась стать матерью для мальчика, которого впоследствии назовут Жан Бастард Орлеанский, граф Дюнуа. И в это же время безумный король Шарль пристраивал голову на новую грудь, которая, по его мнению, оказалась не хуже предыдущей.

«Идиллия», – с отвращением подумала Изабо, вспоминая события четырёхлетней давности. Луи тогда так пошло её обманывал, а выскочка Мариетта совсем обнаглела. То, что она шпионила для Филиппа Бургундского – это ещё полбеды, но заявить, во всеуслышание, в присутствии королевы, что ЕЁ герцог подарил ей замок – это вообще ни в какие ворота… И Луи тоже хорош – от свеженького раскис, размяк, решил, что весь свет просто обязан его обожать… Господи, до чего же ничтожными становятся мужчины, когда смотришь на них глазами обманываемой женщины! И какой странной начинает казаться уходящая любовь…

Королева перекрестилась. Всё-таки, о покойном плохо нельзя… Но и хорошего из той поры вспомнить нечего. Глупости сыпались из Луи, как остроты из королевского шута, веселя его многочисленных врагов. Париж роптал, граф Арманьякский несколько раз открыто просил одуматься, но кто б его ещё слушал! Для Луи все было прекрасно – там любовь, тут любовь, власть, Париж, Франция… и собственное самодурство. О, чёртов Библейский змей, ну почему ты не подсунул яблоко Мудрости Адаму?!

Пришлось отравить эту дуру Мариетту.

А тут ещё и герцог Филипп так некстати умер. И его кривоногий сынок стал Жаном Бургундским, получив, вместе с титулом отца всё его полномочия. Теперь он являлся опекуном, и не только короля, но и королевских детей. То есть, говоря по-простому, получил законные права влиять на дофина и воспитывать его по собственному усмотрению!

«Плаха и палач с тупым топором…»

Как только Луи узнал, что Бургундец едет в Париж, он тут же закатил Изабо настоящую истерику. Не хочу, дескать, делить власть с этим недомерком! И потребовал немедленного отъезда с ним и с дофином в Мелен, а оттуда в Шартр.

Наивный, он думал, что всё ещё имеет дело со старым герцогом Филиппом! Ан, нет! Жан Бургундский оказался не такой уж дурак. Хотите ехать – пожалуйста, ещё и лучше, но только без дофина. Поэтому, въехав в город и узнав о выходке Луи, Бургундец даже с коня не слезал, а промчался от одних ворот до других и с половины дороги вернул наследника престола в столицу.

Встреча, которую, по слухам, им устроили граф Клевский и архиепископ Льежский, была сродни национальному празднику. Свора, наконец-то получила вожака, способного повести её на крупного зверя. И политические качели закачались с перевесом всё больше и больше в одну сторону.

Если Луи собирал армию для похода на Париж, якобы узурпированный Бургундцем, тот немедленно созывал армию, превосходящую втрое. И не забывал при этом показывать, что действует, якобы, не по своей воле, и призвать в свидетели все нейтральные стороны в лице герцога Беррийсккого, герцога Бурбонского, а также других принцев и сеньоров, которые, как по заказу, съехались в Анжу к королю Сицилийскому…

Изабо потёрла лоб рукой.

Вся Франция… Булоне, во главе с сиром Арпеданом, Шартр, Дрей и Нанси с герцогом Лотарингским, клан Алансонов, а за ними весь Орлеан… Луи везде терпел поражения и был обречён, но упрямо стремился в Париж, полагая, что брат короля – это почти король, со всеми правами и полномочиями. Никакие доводы им в расчёт не принимались, никакие уговоры не действовали. То одно, то другое ополчение топталось вокруг столицы, нанося окрестным поселениям урон, сравнимый с эпидемией чумы. Того и гляди, могла начаться гражданская война.

Но тут, по счастью, вмешались нейтральные стороны.

Приехавшие к Луи герцог Анжуйский и герцоги – Беррийский и Бурбонский – не слишком деликатничая, поставили брата короля перед выбором: или он один сражается против всей Франции, или идёт на мировую с Бургундцем. В последнем случае все обещали обставить с максимальным почтением и для Луи, и для королевы.

И вот, три дня назад, перемирие состоялось.

Принцы не обманули – народ кричал приветствия, путь был устлан цветами и временно просветлевший умом король лично соединил руки брата и кузена, а затем, нежно облобызал супругу. Он всем подарил своё прощение и понимание…

Это он-то – понимание!

Изабо, уже в который раз, вздохнула и отошла, наконец, от зеркала.

«Что ж, – подумала она, – коротышке Жану не впервой подбирать за умершими титулы, должности и деньги. Подберёт и любовницу. Слухи слухами, но у нас тут всё тайное становится явным только когда удостоверено крепкими доказательствами. До сих пор связь королевы и герцога Орлеанского почиталась, как союз регентши и одного из опекунов. И если медальон сейчас принесут, значит, погибели королевы Бургундец не желает…»

Изабо вернула факел на место, села на постель и коснулась рукой остывших простыней.

А всё же жаль, жаль, жаль… Бургундец – не Луи. Говорят, он груб и хамоват, и лицо у него злое… Однако, теперь выбирать не приходится. К тому же, приз в лице королевы коротышка Жан вполне заслужил уже хотя бы тем, что начал рискованное дело и довёл его до победного конца…

В дверь спальни робко постучали.

Сердце Изабо вздрогнуло, но сильнее не забилось. «Будь, что будет, – решила она, вставая, – я уже устала бояться».

Засов скрипучий, точно голос у судейского, зачитывающего приговор, отодвигался с трудом. Однако, бледный оруженосец прямо с порога протянул ей драгоценный медальон, словно помилование.

– Где он был? – спросила Изабо.

– На груди его светлости, – ответил оруженосец, опуская голову.

И вдруг разразился судорожными рыданиями.

– Что с вами? – удивилась королева.

Ей были неприятны эти проявления чувств. Такое впечатление, что мальчишка укорял её – недавнюю возлюбленную убитого – горюя сильнее, чем она, которой следовало бы сейчас выть и кричать, как простой крестьянке.

Но, с другой стороны, мальчика можно и пожалеть. Минуту назад держал её за горло злосчастным медальоном, а отдал просто так, не отторговав себе ничего. Дурачок! Мог бы, ох, как мог позаботиться о себе – его положение, после смерти герцога, сделается таким шатким, что не позавидуешь…

– Что с вами, скажите же, – переспросила она более ласково.

– Мадам, – еле выдавил, сквозь рыдания, оруженосец, – его зарубили секирой, как какого-то простолюдина! И руку.., руку с перстнем отрубили совсем! Вы ведь не оставите… вы потребуете от короля возмездия?!

– Конечно, – как можно ласковее произнесла Изабо и улыбнулась со всей грустью, которую смогла найти в сердце. – Я все сделаю, мой дорогой… Вы пока идите, приходите в себя. А потом, на процессе, мы вместе обличим негодяев…

Всем на удивление, герцог Бургундский сбежал из Парижа только 25-го числа, как будто узнал об убийстве вместе с другими, и еле успел собраться.

Из Фландрии, где он нашёл приют, сразу же полетели бесчисленные гонцы с письмами ко всем влиятельным людям Европы, в которых герцог клялся, что никогда и не помышлял лишать жизни «дорогого кузена Луи», а просто пал жертвой оговора и чьих-то гнусных интриг. В качестве доказательства, беглец подробнейшим образом живописал душевную благодать и миролюбие, сошедшие на него после совместного причастия с «дорогим кузеном».

Король Шарль, пребывавший в радостном просветлении ума, смог лично прочесть письмо, а затем отправился на улицу Барбет, чтобы узнать мнение королевы об этом деле.

Он уже представлял, как Изабо станет валяться у него в ногах, требуя наказать убийцу любовника, и на разные лады переставлял слова, в которых ей откажет.

Но вышло всё иначе.

К удивлению Шарля, королева прочла письмо без особых эмоций и, холодно пожав плечами, заявила, что нового ничего не узнала. Она, дескать, и без этого была уверена в невиновности герцога – всё-таки, он принц крови и сын её незабвенного друга и покровителя, герцога Филиппа. И вообще, она не понимает, с какой стати он вдруг решил сбежать?

Король ещё надеялся обернуть встречу к своему удовольствию и прямо спросил, хочет ли королева возвращения опального герцога, и готова ли даровать ему полное прощение, но, услышав утвердительный ответ, совсем расстроился и уехал обратно в Лувр.

Изабо, затаившись, ждала.

Настроения при дворе явно складывались в пользу коротышки. Последней точкой стал спешный отъезд графа Арманьякского в Анжер, под крыло короля Сицилийского, и сторонники Бургундца уже радостно потирали руки. Как вдруг, неожиданно для всех, поднял голос Жан де Герсон – доктор теологии и канцлер Парижского университета, сменивший на этом посту Пьера д'Айе. Он публично потребовал от короля не просто разоблачений и суда, а прямого наказания герцога Бургундского за убийство Луи Орлеанского!

Создалась неловкая ситуация. С одной стороны – французская знать, готовая простить и принять обратно в свои ряды, а с другой – парижская общественность, требующая крови!

Пришлось идти на компромисс.

Вялое следствие кое-как быстренько завели, но тут же, ещё быстрее, и свернули. Во-первых, главный обвинитель, так неожиданно объявившийся, вдруг, так же неожиданно и пропал, и нашелся только в Лионе, где уже увлеченно читал лекции по теологии. А во-вторых, главный свидетель – единственный выживший оруженосец герцога Орлеанского – был как-то утром найден в Сене с перерезанным горлом и пустыми карманами… Вероятно, его пытались ограбить.

Таким образом, второе возвращение герцога Бургундского в Париж, если и не было обставлено с той же роскошью, что и первое, по сути, являлось триумфом не меньшим, поскольку лишь один безумный король Шарль не понимал, что возвращается единовластный правитель.

На драгоценном золотом блюде прощеный убийца принес королю перстень с отрубленной руки герцога Орлеанского и, низко склонившись, покаялся:

– Те, кто старался меня оклеветать, подбросили мне его, сир. Никаких прав на этот перстень я не имею, делайте с ним, что хотите.

И даже на колени пал, лицемер этакий…

– Вы имеете право носить его в память об убиенном, кузен, – милостиво ответил король и радостно скосил глаза в сторону жены.

Герцог тут же натянул перстень на короткий, волосатый мизинец и растопырил пятерню, любуясь игрой камней. А королева Изабо, смотревшая на эту сцену со слишком широкой улыбкой, вдруг содрогнулась, представив, как эта рука будет ласкать ее, и возможно, уже сегодня…

Париж

(1408—1409 гг.)

Длинная вереница всадников медленно, как во сне, от которого ещё не все отошли, выезжала из ворот Лувра, будто давая возможность сбегающимся зевакам хорошенько себя рассмотреть.

Король выезжал на охоту, демонстрируя своё здоровье.

Выезд, конечно, был не парадный, но внимания он привлекал не меньше, чем торжественный кортеж по случаю какого-нибудь празднества. Его величество, крайне довольный скоплением своего народа, гордо озирался по сторонам, заставляя толпу сгибаться в поклонах, и не замечал того, что кланявшиеся люди первым делом смотрели не на него, а на нового властителя Парижа – Жана Бургундского, стараясь рассмотреть его получше.

Тот ехал нахмурившись, глядел только перед собой и, держась за поводья одной рукой, другую, сжатую в кулак, упёр в бедро ноги таким образом, что согнутый локоть торчал в сторону, словно острый шип.

Бургундец был недоволен.

Как будто в противовес ему, по другую сторону от короля, в такой же многозначительной близости, ехал недавно возвращённый ко двору граф Арманьякский.

Этот крайне неудобный для герцога Жана человек, недолго оставался уязвимым, потеряв широкую спину своего вчерашнего покровителя Луи Орлеанского. Он быстро сориентировался и нырнул под мощный навес Анжера, откуда, словно феникс из пепла, явился с новым оперением. Да и сам герцог Анжуйский, до сих пор не баловавший двор своими посещениями, что-то зачастил в Париж. И, хотя рук к сытному пирогу власти не протягивал, но стоя за спиной графа, не давал окончательно того отпихнуть.

Ах, если бы не эти подозрения в убийстве! Уж как бы Бургундец тогда развернулся! Со всеми своими полномочиями опекуна, один на один с безумным королем и растерянной королевой… Уж он бы сумел тогда помешать любому, кто полез бы на освободившееся после кузена Луи место. Но вышло, что помешали как раз ему.

Герцог Жан терялся в догадках – кого подозревать? С одной стороны, злодей оказал ему неоценимую услугу, но с другой, он и самого герцога так подставил, что теперь всем честолюбивым замыслам, если и не конец, то верная отставка в долгий ящик! Так кто же мог оказаться так ловок? Карл Лотарингский? Нет, невозможно. Во-первых, у него в Париже нет таких связей, а во-вторых… Во-вторых, Карл – рыцарь. Для него посягнуть на особу королевской крови так же немыслимо, как и прибегнуть к помощи наёмных убийц.

Но, кто тогда?

Герцог Анжуйский? Смешно подумать! Этот вояка не успокоится, пока не перережет половину Италии ради своего Венецианского трона. Так что, грызня за власть в Париже – не его поле деятельности. Да и зачем ему рисковать и тратить деньги на то, чтобы убрать союзника, которого так долго поддерживал?

Герцог Беррийский? Этому о вечности пора думать, а не о политике…

Сам король? Из ревности? Нет, это уже слишком. И хотя в голову безумца всякое может прийти, все же, осматривая в целом картину недавнего происшествия, герцог Жан находил столько неувязок, что версия о королевской ревности выглядела безумнее самого короля. А больше никого и не оставалось. Герцог Бретонский ничего не значит после своей опалы, Алансон весь в долгах, Клевский… О, Господи! Можно перебрать в уме половину Франции, но после каждого нового имени неизбежно вставал вопрос: «А ему-то зачем?» И выходило, что только сам Жан Бургундский имел и возможности, и причины для убийства, но, вот ведь незадача, он-то знал, что не делал этого!

Бургундец повёл шеей и скосил глаза на графа.

Арманьяк радости тоже не источал. И мысли его, хоть и отличные от мыслей Бургундца, крутились, по сути, вокруг того же предмета.

Партия сторонников Орлеанского дома, которую он должен был возглавить, сколачивалась верно, но очень медленно, а Бургундец на месте не сидел… Не сегодня – завтра безумие короля вернется и, что тогда? Перевеса в расстановке сил никакого. Уж и так придворные остряки повторяют, что высокий дородный граф весит столько же, сколько низенький и щуплый герцог. А пройдёт ещё немного времени, убийство Луи Орлеанского забудется совсем, и весы придворной иерархии неизбежно покачнутся! Неужели и тогда, большая оптимистка мадам Иоланда Анжуйская, будет говорить, что «это несущественная ерунда» и заверять, что любую неудачу можно обернуть себе на пользу… Ох, не верилось в это Бертрану д'Арманьяк!

Поэтому и ехали оба соперника с угрюмым безразличием ко всему окружающему, смотрели только внутрь себя и, вполне согласуясь с неприветливым серым днём, резко контрастировали со всеми остальными всадниками.

Те, как дамы, так и кавалеры, были, напротив, очень взбудоражены и охотой – развлечением, делающимся всё более редким, и появлением на людях Одетты де Шандивер, только оправившейся после родов, которыми она подарила королю дочь Маргариту, и, самое главное, отсутствием на охоте королевы! И, хотя вслух никто на эту тему не говорил, почти каждый проезжающий по двору Лувра, нет-нет, да и бросал украдкой взгляд на одно из окон, за которым, сквозь тонкую решётку, белело лицо оставленной Изабо.

Собственно она и сама не собиралась ехать. Роды могли начаться со дня на день, поэтому пришлось сказываться больной всю последнюю неделю. Но об этом тайном обстоятельстве знали только Изабо, да старшая фрейлина госпожа де Монфор. Для всех остальных королеве просто нездоровилось. Однако же ни король, ни герцог Бургундский, ни кто-либо другой из придворной знати, не удосужились справиться о её самочувствии, не говоря уже о том, чтобы навестить лично и предложить поехать вместе со всеми.

От такого унижения до ссылки в монастырь всего один злобный шепоток, один неверный шаг, и всё! Опала, решение королевского совета и развод… А она-то, глупая, надеялась, что коротышка Жан тайно в неё влюблён и, получив королеву в любовницы, станет блюсти её интересы так же рьяно, как и Луи Орлеанский! Она даже придумала, как скрыть от него беременность, когда дело дойдет до постели, но мерзкий кривоногий урод избегал Изабо, словно зачумленную.

«Дурак! Дурак! Господи, какой же он дурак! – в бессильной ярости повторяла про себя королева. – Возвысив меня, коротышка всем бы здесь показал, что сам себе господин! И самолюбие своё потешил бы, и союзницу получил – такую же помазанницу Божью, как и король, только более надёжную…» Но, увы, кажется Бургундец вынашивал планы, в которых ей места не было. И бедной, покинутой всеми королеве ничего другого не оставалось, как провожать заплаканными глазами уезжающую со двора охоту, и проклинать каждого, обернувшегося на её окно.

«Конец, конец! – думала она, яростно стирая с лица очередную бессильную слезу. – Неужели ни любви, ни власти больше не будет? Врач говорит, что просветление Шарля ненадолго. Он снова свихнётся – это вопрос времени – а при дворе ни одной надёжной опоры! Я окончательно гибну и никому до этого нет дела…»

Платок тончайшего полотна, насквозь промокший, с треском разорвался, когда королева, закусила его зубами, чтобы не завыть, и запрокинула голову, не выпуская концов платка из стиснутых кулаков. Даже лёгкие шаги за спиной не заставили её обернуться и прекратить горестные раскачивания из стороны в сторону.

– Ваше величество.., – с некоторой опаской позвала вошедшая в комнату мадам де Монфор. – Ваше величество, её светлость герцогиня Анжуйская прислала узнать, когда ей будет дозволено навестить вас…

Королева замерла. Потом медленно обернулась.

– Так рано? – вымолвила она первое, что пришло в голову.

А потом, словно осознала. Заметалась, нисколько не стесняясь присутствия старшей фрейлины, схватила зеркало… Да, при любой другой она бы сейчас изобразила раздумья. Она бы скривила лицо, но потом назначила встречу, давая понять, что принимает герцогиню из одной только любезности… Но любая другая не могла бы сюда войти теперь, когда Изабо следовало выплакаться, и только мадам де Монфор – поверенная во всех делах – не стесняла своим присутствием опухшую от слез королеву.

– Скажи, что в десять!.. Нет, лучше попозже!

Изабо даже не заметила, что вытирает лицо собственным рукавом и обращается к фрейлине на «ты».

– Мне нужен лед! – коротко приказывала она, не отрываясь от зеркала. – И вели, чтобы меня причесали… Да румян принеси! Нет! Румян не надо!.. Иди же, и скорей возвращайся – я не могу ей такой показаться!

Мадам де Монфор боком выскользнула в дверь.

Ах, как кстати и, как некстати эта герцогиня!

Изабо отбросила, наконец, зеркало. Смотрись – не смотрись, пока не принесут лёд, эти красные пятна никуда с лица не денутся! А сейчас следовало подумать… Как её принять? О чём говорить?! Мадам Иоланда никогда ничего не делает просто так… На первый взгляд, она вообще никогда ничего не делает, но кое-какие слухи доходят… Вроде бы мелочь, однако, всё всегда вовремя, всегда кстати, и никогда без толку! Раз она пришла так открыто к забытой всеми королеве, значит, не все нити ещё оборваны, и для Изабо – чёрт её возьми, если она не права – не всё ещё потеряно!

Разорванный платок полетел в сторону. Надо хорошенько продумать, как её принять! Лёжа? Нет, нельзя – так беременность станет заметной, а этого ни в коем случае невозможно допустить. Лучше всего – сидя в этом кресле и накрывшись. В конце концов, она больна, может себе позволить… А говорить… Пускай герцогиня сама скажет для чего явилась – Изабо не обязательно первой начинать разговор. Не то опять расплачется, не приведи Господь, а показать своё отчаяние ещё хуже, чем обнаружить беременность…

В дверь протиснулась модам де Монфор.

– Я велела фрейлинам прийти вас причёсывать через полчаса, – сказала она, ставя на туалетный стол глубокую миску с постукивающими на дне кусочками льда. – А сейчас попробуем привести в порядок лицо.

Судя по красным рукам, старшая фрейлина сама оббивала сосульки с окна, и королева, никогда не умевшая быть благодарной, наверное, впервые заметила это проявление заботы о себе, и чуть было снова не расплакалась. Она стойко перетерпела все обжигающие холодом примочки, посмотрелась в зеркало и одобрительно кивнула, когда мадам де Монфор нанесла ей на лицо легкий слой белил. Потом были приглашены остальные фрейлины, и уже к половине одиннадцатого тщательно причесанная Изабо сидела в кресле, скрытая почти до плеч меховой накидкой и была полностью готова к приему герцогини.

Мадам Иоланда ждать себя не заставила.

Ровно в назначенный срок она появилась в сопровождении пажа с небольшой серебряной шкатулкой в руках и носатого сутулого господина – судя по платью и гербу на груди, личного своего лекаря.

– Как вы бледны, ваше величество! – воскликнула мадам Иоланда, едва поднявшись из глубокого почтительного поклона. – Не могу поверить, что вас оставили одну, без врача!

– Врач сопровождает короля, – грустно ответила Изабо и многозначительно повела бровями, дескать, «вы же понимаете, безумца без присмотра не оставишь».

– Но ваше здоровье для нас не менее важно! – тут же возразила герцогиня. – Что если вам сделается хуже? Этого ни в коем случае нельзя допустить, поэтому я решила привести своего врача, и прошу вас позволить себя осмотреть.

«Вот только лекаря твоего мне не хватало!», – обеспокоилась Изабо.

– Это лишнее, ваша светлость, – сказала она, как можно любезнее. – Мне гораздо лучше.

– Но позвольте ему хотя бы послушать ваш пульс, – не унималась герцогиня. – Ваша бледность меня пугает.

Королева досадливо поморщилась. Хотя, с другой стороны, по руке беременность не определить. Поэтому она скрыла раздражение и протянула подошедшему лекарю раскрытую ладонь.

Носатый господин почтительно, кончиками пальцев подержался за её запястье, потом попросил дозволения заглянуть в глаза, осмотрел язык, шею и, зачем-то, лодыжки. После чего удовлетворенно кивнул герцогине и сообщил, что её величество действительно вне опасности.

– Вот видите, – облегчённо выдохнула Изабо. – Ваше беспокойство было совершенно излишним. Но я рада, что оно привело вас ко мне. Отошлите слуг и посидите со мной немного. Последнее время меня визитами не балуют.

– О, мадам.., – со слезой воскликнула герцогиня, но тут же голос её прервался.

Махнув рукой пажу и лекарю, чтобы уходили, она забрала у мальчика серебряную шкатулку и поспешила присесть возле Изабо.

– Не могу поверить, ваше величество, что воочию всё это вижу! Какое падение дворянского сознания и почтительности! Какое бессердечное отношение… Не стану кривить душой – с его светлостью герцогом Орлеанским, упокой Господь его душу, мы никогда большими друзьями не были. Но теперь, после подлого убийства, когда его не стало, особенно видно, как многие из нас ошибались. При его светлости мы хотя бы имели твёрдую уверенность, что до полного выздоровления короля, государство находится в надёжных руках законной королевы и первого принца крови, единственного, также законного, претендента на престол! Это внушало уверенность в завтрашнем дне и гарантировало спокойствие хотя бы в отношении незыблемости традиций. А теперь… Я даже не знаю, что и думать! На ваше величество больно смотреть, а за судьбу королевства делается просто страшно! Те господа, что появились возле престола, заняты каждый одними своими интересами, и разве можно сравнить их жалкую суетливость с благородным размахом людей, помогавших королю нести его бремя совсем недавно…

Изабо в ответ только горестно кивала. Герцогиня говорила очень быстро и громко, и королеве самой вдруг стало казаться, что старый герцог Филипп, Луи и она радели исключительно о благе государства, которое привели к полному процветанию, и пострадали каждый по-своему, но все вместе – совершенно незаслуженно. Однако, на последних словах герцогини от упрёка она всё же не удержалась.

– Тем удивительней мне видеть, мадам, что вы и ваш супруг поддерживаете такого человека, как граф д'Арманьяк. Оппозиция, которую он явно собирает и намеревается возглавить, вряд ли вернёт стране прежнее спокойствие, а мне – должное почтение.

Замолчавшая мадам Иоланда посмотрела королеве в глаза. Выражение сладкого участия, которое до сих пор живо дышало негодованием, затвердело на её лице точно налипшая маска. «Безмозглая дура! – подумала герцогиня. – Тебе бы сейчас руки мне целовать и заливаться слезами, жалуясь на весь белый свет, а не счета выставлять за малое почтение. Не будь ты мне нужна, здесь бы не осталось даже госпожи де Монфор, не говоря уже об остальных. Да и я сама не тратила бы драгоценное время…» Однако, наружу своей неприязни её светлость вырваться не дала. Только изумлённо всплеснула руками.

– Как же нам его не поддерживать, мадам?! Граф безмерно любил и почитал покойного герцога. Нельзя допустить, чтобы благородный человек страдал за свою преданность!

– Но теперь эту преданность он мог бы перенести на меня, – упрямо надулась Изабо.

– Ради этого мы его и поддерживаем.

Герцогиня растянула губы в фальшивой улыбке и, наклонившись к Изабо поближе, понизила голос.

– Ваше величество, у вас гораздо больше сторонников, чем может показаться. Эти пустые покои ещё не вся Франция. Наберитесь терпения, немного подождите, и страшная ночь сменится ясным рассветом.

Теперь настал черёд королевы смотреть в глаза мадам Иоланде. Что она хочет сказать, эта ловкая особа? Только ли утешает, или подарит надежду?

Но лицо герцогини лучилось состраданием безо всякой многозначительности, и королева разочарованно поджала губы. «Слова, слова, одни пустые слова, – думалось ей. – Мадам де Монфор утешает меня так каждый день, но, что проку? Она разве не понимает, что мне нужны конкретные имена и конкретные действия? Уж от кого, от кого, но от вас, ваша светлость, я могла ожидать чего-то посущественней…»

– Вы мне не верите? – спросила герцогиня, видя, что королева притворством себя утруждать не стала и досадливо поморщилась. – А между тем, я здесь для того, чтобы кое-что вам предложить.

Вот теперь глаза Изабо сверкнули любопытством.

– Говорите, – велела она, пожалуй, слишком горячо и поспешно. Но тут же, словно желая загладить эту слишком явную заинтересованность, добавила:

– Я, разумеется, не собираюсь ввязываться ни в какие заговоры, но вы ведь ничего такого мне и не предложите. А добрый совет и в благополучные времена не повредит.

«Ещё бы, – усмехнулась про себя мадам Иоланда, – только в лучшие времена ты их не слушала. Да и теперь, вряд ли послушаешь, но кое-чего я от тебя непременно добьюсь!».

– Мадам, – начала она, снова откидываясь на спинку стула, – несколько лет назад, на одном из турниров, мой супруг имел неосторожность повредить доспехи на рыцаре, несомненно, благородном, исполненным всяческих достоинств, и с тех пор считает себя, в известном смысле, обязанным. Не так давно стало известно, что этот рыцарь оказался в крайне бедственном положении после убийства своего господина – герцога Орлеанского – так что представился удобный случай обязанность эту исполнить. И супруг мой, ни одной минуты не колеблясь, предложил бы этому господину место при своём дворе, но я сказала ему: «Подумай о королеве. Мессир дю Шастель как раз из таких рыцарей, которых теперь очень не хватает при дворе королевском. И, может быть, нам следует найти для его достоинств лучшее применение?..»

– Как вы сказали, его имя? – перебила королева.

В её памяти, сквозь туман привычного эгоизма, хоть и с трудом, но возник всё же образ высокого, довольно приятного, мужчины, который ударом кулака спас её когда-то от верного удушения обезумевшим супругом.

– Дю Шастель, – подсказала герцогиня. – Вы должны его помнить.

– Да, да.., – напрягла остатки памяти Изабо, – Гийом, кажется?

– Нет. – Мадам Иоланда ласково улыбнулась, – к великому сожалению, Гийом дю Шастель погиб в стычке с англичанами где-то на побережье в районе Дюнкерка. Я говорю о его брате, мессире Танги, который последние годы служил камергером при герцоге Орлеанском.

– А-а, этот…

Изабо потёрла пальцами висок. Образ Гийома дю Шастель вызвал неприятные воспоминания, а его брата она не помнила совсем. К тому же, непонятно было, какое отношение они могли иметь к её сегодняшним бедам?

«И после этого ты ждёшь к себе почтения, – думала в это же время мадам Иоланда. – Не знать людей своего любовника, которые единственные сегодня, кто мог бы стать на твою защиту и снова наделить властью. Впрочем, мне это только на руку, и, слава Господу, что ты так глупа…»

– Я вспомнила, о ком вы говорите, – вяло кивнула королева. – Полагаю, ваш добрый совет сведётся теперь к тому, чтобы устроить при моём дворе этого человека?

– Не только…

Герцогиня опустила голову, скрывая растущее раздражение и встала. Словно человек, еле справляющийся с волнением, заходила по комнате и заговорила, постукивая друг о друга стиснутыми руками.

– Ваше величество.., боюсь, что вы можете понять меня не совсем правильно… Речь не идёт о каком-либо заговоре, или другом действии, способном отдалить вас от короля ещё больше. Напротив, я хочу предложить то, что вновь сделает вас добрыми супругами в глазах всего света… Невинный и ничтожный, на первый взгляд, шаг, которым вы ступите на ту дорогу, что вернёт в эти покои короля, а нам, вашим подданным, позволит снова любоваться прежней блистательной королевой…

Мадам Иоланда на миг замерла прямо напротив кресла Изабо, словно охваченная приятным воспоминанием. От резкого движения полы её накидки разошлись, и королева чуть не взвыла от отчаяния, увидев роскошный наряд герцогини. Обычно не позволяющая себе чрезмерной роскоши, мадам сегодня надела затканное золотом тёмно-синее платье с лифом, обшитым серебристым жемчугом, над которым, прикрывая довольно бледную грудь, сверкало сапфировое ожерелье дивной по тонкости работы. А хуже всего было то, что талия на платье оказалась ниже, чем предписывала мода, отчего вся фигура мадам Иоланды выглядела тоньше и стройнее, тогда как сама Изабо вынуждена была задирать талию на своих платьях всё выше и выше, обременяя её, к тому же, обширными складками.

– Разве такими должны быть покои королевы Франции? – продолжала, между тем, герцогиня, окидывая взглядом пустую комнату – Разве были вы когда-нибудь так бледны, как сегодня?! Нет! Любой, кто видел вас в былые дни, помнит веселую красавицу со сверкающим взглядом, всегда окруженную поклонниками, с улыбкой, способной очаровать даже турка, и сердцем, полным великодушия! Начните с последнего, мадам, если болезнь не позволит вам сразу стать прежней во всем. Пусть вернувшийся с охоты король найдет вас не страдающей от одиночества и унижения, а полной жизни, заботливой, великодушной супругой…

Герцогиня сделала ещё круг по комнате, совершенно гипнотизируя Изабо сверканием своего наряда, и снова остановилась, теперь уже с мечтательным выражением на лице.

– Вообразите, мадам, как будет он поражен, если вы заговорите с ним, к примеру, о вашем маленьком Шарле…

При упоминании нелюбимого сына королева недовольно сморщилась.

– Тем вернее он изумится! – тут же отреагировала герцогиня. – Поверьте, приятно изумить мужчину – уже половина дела! А чтобы изумление действительно стало приятным, проявите искреннюю материнскую заботу… Мальчик, кажется, живёт в Пуатье и имеет собственный двор, не так ли?

Загипнотизированная королева кивнула.

– Вот и предложите королю назначить управляющим двора вашего сына мессира Танги дю Шастель. Таким образом, из одного доброго дела вы получите сразу несколько неоспоримых выгод. Во-первых, растроганный король, которого вы несомненно этим расположите к себе; во-вторых, преданный господин дю Шастель, который один стоит больше чем свора ваших нынешних придворных, и который будет блюсти ваши интересы в Пуатье, как свои собственные; в-третьих – сторонники Орлеанского дома, которые обязательно отметят, что вы не забываете слуг убитого герцога и сплотятся вокруг вашего величества быстрее и охотней, чем по зову графа д'Арманьяк. И, я уже не говорю о том, какой удар вы нанесёте придворным сплетникам, выдумавшим нелепую историю о том, что маленький Шарль вам в тягость… А потом, не давая никому опомниться, продолжайте вести себя так, словно ничего плохого с вами не происходило. Верните румянец на это дивное лицо, достаньте наряды, забыть которые невозможно, закажите новые… Желаете, я пришлю вам своего ювелира? Веселитесь, кажитесь беззаботной, когда его величество здоров, и предельно заботливой, когда он болен, и вы сами удивитесь, как скоро наступит день, когда мечта об уединении станет вашей единственной мечтой, и без совета с вами король не возьмется назначить на службу, не то что собственного камердинера, но даже коннетабля…

Герцогиня остановилась перевести дух и, с удовлетворением отметила, что королева задумалась. «Главное, не дать ей думать слишком долго», – сказала она себе, полагая, что Изабо размышляет над её словами. Но перед глазами Божьей помазанницы, ещё недавно исторгавшими потоки слёз, плыли в этот момент упоительные картины таинственных балов, наполненных мерцанием свечей и бросаемых из темноты пылких взглядов, любовных утех и перешептываний под звуки лютни… Ах, неужели все это возможно вернуть всего лишь назначив на должность какого-то там рыцаря?

– Вы молчите, мадам? – вкрадчиво спросила мадам Иоланда. – Моё предложение кажется вам глупым и неисполнимым?

– Нет, что вы, – встрепенулась Изабо, еле вырываясь из приятных грёз. – Я и сама все время о чем-то таком думала, просто не могла найти достойного повода… Этот ваш дю Шастель подвернулся очень кстати…

Она хотела встать, но вспомнив про треклятую талию, задранную чуть не по подмышки, передумала и только поёрзала в кресле, ставшем вдруг ужасно неудобным. Ребенок в животе тоже завозился, а потом толкнулся так, что королева охнула.

– Что с вами, ваше величество?! – кинулась к ней герцогиня.

– Ничего, ничего, – простонала Изабо, – это моё… недомогание. Так бывает.., от сильной головной боли…

– О да, я знаю.

Герцогиня, с тревогой вполне искренней, понаблюдала, как разглаживается, сведённое болью, лицо королевы, как проясняется её взгляд, потом, взяла в руки оставленную пажом шкатулку, достала из неё небольшой сосудик мутного стекла с горлышком, обвязанным чистым полотном, и снова подошла к креслу.

– Вы совершенно расстроены, мадам, – произнесла она участливо. – Простите. Мне не следовало так вас утомлять.

– Нет… Ничего. Я вам даже признательна.

– О, – герцогиня недоверчиво покачала головой. – Это говорит одно только королевское великодушие. Но, чтобы загладить свою вину, я хотела бы предложить вам чудодейственное средство. – С этими словами она протянула королеве стеклянный сосудик. – Это снадобье совершенно безобидное, однако побуждает все жизненные соки разносить по телу тепло и покой. Секрет приготовления мне рассказал монах-францисканец ещё в Арагоне, и с тех пор я пользуюсь им так же часто, как молитвенником.

Изабо с опаской глянула на мутное стекло, за которым угадывалась какая-то тёмная жидкость, и невольно вжалась в кресло поглубже. Принимать незнакомые снадобья было всегда опасно, а в её положении – опасно вдвойне.

– Вы, как будто знали, что я расстроюсь, – пробормотала она в замешательстве.

– Я взяла с собой всё, что могло понадобиться для лечения, если бы мой лекарь счел недомогание вашего величества серьёзным, – ответила герцогиня. – Не бойтесь. Чтобы вас успокоить, я могу первой его принять.

Мадам Иоланда быстро отвязала полотняную обмотку с горлышка и уже подносила сосудик к губам, когда королева её остановила.

– Неужели вы думаете, что я унижусь до недоверия, – спросила она с той долей высокомерия, которую герцогине и хотелось услышать. – Оставьте ваше снадобье, я приму его за обедом.

– Его надо принимать до еды, мадам.

– Хорошо. Подайте мне тот серебряный кубок.

«Всё-таки не доверяет – хочет посмотреть, не потемнеет ли серебро, – подумала мадам Иоланда. – Да и чёрт с ней, лишь бы выпила!»

Она наполнила кубок вином, затем поставила его и снадобье на чеканное турецкое блюдо и почтительно поднесла всё это Изабо.

Королева, с напускным безразличием понаблюдала, как герцогиня доливает ей в вино темноватое зелье, потом выпила, всем своим видом демонстрируя полное доверие, и, пока остатки зелья убирались обратно в шкатулку, с удивлением обнаружила, что покой и тепло на самом деле разливаются по её телу.

– Мне ещё побыть с вами, мадам, или вы предпочтете немного поспать? – поинтересовалась мадам Иоланда.

– Пожалуй, идите, – расслабленно произнесла королева. Глаза её действительно вдруг стали слипаться. – Один ваш визит, безо всяких снадобий, уже принёс мне душевный покой. Но всё вместе – совершенно успокоило… Я как раз подумаю об этом… дю Шастель.

Герцогиня низко поклонилась и проследовала к дверям, сверкнув на прощанье сапфировым ожерельем.

В небольшой приёмной, перед дверью в королевские покои, тут же подскочили со своих мест мадам де Монфор и сутулый лекарь герцогини Анжуйской.

– Ну, что? – обратилась герцогиня, прежде всего, к лекарю.

– Уверен – со дня на день должно начаться.

Герцогиня повернулась к фрейлине.

– Повитуха уже здесь?

– Да, ваша светлость.

– Держите её наготове, мне кажется, что начнется уже сегодня.

Потом она достала из подшитого к накидке кармана увесистый кошель и протянула его мадам де Монфор.

– Этим расплатитесь с повитухой, как сочтёте нужным. И немедленно сообщите моему человеку, если родится девочка.

– Хорошо.

– И, вот ещё что, – герцогиня придвинулась к старшей фрейлине поближе, чтобы лекарю не было слышно её слов. – Эта женщина.., де Вутон. Скажите ей, что датой рождения ребёнка.., девочки, должен стать день рождения Христова. Это очень важно, и я обязательно проверю…

– Скажу, ваша светлость.

– И пусть не привязывается к ней, как к родной – мне в этом деле лишних страстей не надо.

– Я передам, ваша светлость.

– Теперь ступайте к королеве и будьте с ней предельно любезны.

Мадам де Монфор присела в низком поклоне, а когда твёрдые шаги герцогини зазвучали, затихая, уже в коридоре, спрятала в шкафчике за портьерой кошель и, запахнув плотнее меха, в которые куталась, поспешила к своей госпоже.

Вечером у королевы начались схватки, а ночью случились роды, которых она совсем не помнила из-за сильной боли и частых обмороков.

Утром, как и предсказывала повитуха, королеву охватила горячка, и больная, хватаясь ослабевшими руками за меха мадам де Монфор, требовала позвать только лекаря герцогини Анжуйской. За ним немедленно послали, но гонец подоспел слишком поздно – весь двор герцогини, ранним утром, отправился в Анжер, а сама она, в сопровождении лишь нескольких дворян, поехала в Боте-сюр-Мари, по слухам, вроде бы, проститься с Валентиной Орлеанской, так как вдова убитого герцога намеревалась оставить Францию и вернуться в Милан, к отцу.

– Господи, зачем ей эта дура?! – простонала Изабо, хватаясь за голову. – Кто мне теперь поможет? Надавала советов и уехала! А король вот-вот вернётся…

– О, мадам, посмотрите! – воскликнула вдруг мадам де Монфор, которая все это время, прибиралась в покоях, зорко высматривая ненужные следы ночных родов. – Кажется, её светлость кое-что забыла вчера!

Она поднесла к постели, уже знакомый Изабо серебряный ларец.

– Прикажете отправить в Анжер?

– Нет!!!

Королева всем телом потянулась к шкатулке, но, понимая, что такую тяжесть ей не удержать, лишь похлопала слабой рукой по постели возле себя.

– Это подарок от её светлости… Я просто забыла… Откройте, там должно быть то, что нужно…

Мадам де Монфор поставила ларец рядом с королевой, подняла крышку и, рассмотрев пузырьки и флаконы, всплеснула руками:

– О, Боже, ваше величество! Здесь лекарства! Мне знакомы некоторые названия! Вот этот, например…

– Да, я знаю, – нетерпеливо перебила Изабо, наощупь перебирая рукой горлышки пузырьков. – Где-то здесь был такой флакон.., замотанный полотном…

– Такого нет, мадам, – покачала головой мадам де Монфор. – Все флаконы с золотыми пробками. Очень изысканно и щедро… Если позволите, я сейчас же составлю для вас лекарство.

Королева откинулась на подушки.

– Мне всё равно уже, – пробормотала она, прижимая ладонь ко лбу. – Сделайте хоть что-нибудь, лишь бы прекратить эти мучения.

– Слушаюсь, мадам.

Фрейлина подхватила шкатулку со снадобьями и скрылась за портьерой. Там она достала из-за корсажа мелко сложенный листок, который получила вчера от лекаря герцогини Анжуйской, и, без конца с ним сверяясь, составила питье для своей королевы.

Изабо, видимо, стало совсем худо. Питьё она выпила безропотно и безучастно, потом закрыла глаза и признаки жизни подавала только прерывистым дыханием. Но мадам де Монфор, присевшая рядом, зорко следила за малейшими изменениями в состоянии королевы. Указания, которые она получила от герцогини, были предельно ясными: любой ценой поставить на ноги до возвращения короля! Поэтому, едва дыхание больной сделалось более ровным, а лицо покрылось испариной, фрейлина удовлетворенно кивнула, составила еще одно питьё, сверяясь с заветной бумажкой, и снова подсела к постели, предварительно бросив бумажку в камин.

К вечеру состояние её величества заметно улучшилось Она с аппетитом поужинала, чего не делала уже давно, потом долго и придирчиво, поворачиваясь всеми возможными ракурсами, рассматривала себя в зеркале и, прежде чем снова заснуть, велела прислать на свою половину с дюжину швей, чтобы опустили талию на всех платьях.

Заботливая мадам де Монфор спросила, не следует ли ей собрать весь двор королевы к её утреннему туалету, и, получив утвердительный ответ, попросила дозволения покинуть, наконец, королевскую спальню.

– Ступайте – расслабленно махнула рукой Изабо.

В её засыпающем сознании мелькнула короткая мыслишка о ребёнке, рожденном ночью, но её тут же вытеснила более важная забота о том, какие драгоценности приличней всего надеть завтра. Да и платье.., ах, только бы было готово! А ребёнок… Что ребенок? Не было никакой беременности! И всей прошлой жизни с Луи тоже не было… Не было, не было, не было… И, как, кстати, имя того дворянина? Дю Шастель? Да… Не забыть бы…

Примерно в то же самое время сам мессир дю Шастель, проводив госпожу де Вутон и новорожденную девочку до границ Лотарингии, скакал в Анжер, куда вот-вот из Боте-сюр-Мари должна была вернуться мадам Иоланда. От Валентины Орлеанской она добилась всего чего хотела без особого труда, и уже через месяц с небольшим маленький Жан Бастард должен будет перейти под опеку герцога Анжуйского.

– Драгоценная моя, зачем он нам? – поинтересовался герцог, когда его, без особенных затей, поставили перед свершившимся фактом.

– Акт милосердия, не более, – ответила герцогиня, целуя супруга.

Но двумя днями позже, когда вернулся из Парижа граф Арманьякский с рассказом о примирении королевской четы и с поразительной новостью о назначении Танги дю Шастель управляющим двора в Пуатье, мадам Иоланда, поздравляя последнего, обронила загадочную фразу:

– Итак, создавайте двор, мессир. А ближний круг для нового короля я подготовлю…

Часть вторая. Жанна

Домреми

(начало лета 1412 г.)

Девочка стояла прислонившись щекой к дереву, крепко зажмурившись, и, как будто прислушивалась к тому, что творилось под корой. По её ладошкам ползали муравьи, прямо над головой, блестя любопытным глазом, присвистывала какая-то птаха, но девочка ни на что не обращала внимания, полностью поглощенная своим занятием. Она только слегка шевелила пальчиками, подгоняя щекотливых муравьев, однако глаз не открывала, поэтому человек, идущий по тропинке, смог подойти совсем близко. А потом, бесшумно ступая, встать по другую сторону дерева, откуда тихо и ласково, чтобы не испугать, поинтересовался:

– Что же тебе оттуда говорят?

Всё ещё не открывая глаз девочка прошептала:

– Горят, что бояться тебя не нужно.

– Вот как…

Человек удивлённо поднял брови.

– Это тебе дерево сказало?

– Да.

– А разве деревья разговаривают?

– Все друг с другом разговаривают. Не все слышат, если с ними говорят.

– А ты всех слышишь?

– Я слушаю.

– А почему глаза не открываешь?

– Так меня ничто не отвлекает.

Лицо у человека при этих словах приобрело такое выражение, словно он споткнулся на ровном месте и никак не может понять, как такое могло приключиться.

– Кто же тебя этому научил? – спросил он медленно, почти с опаской.

Девочка пожала плечами.

– Никто. Это же очень просто, и учиться не надо. Хочешь – сам попробуй. Дерево сказало, что ты сможешь.

– Какое оно, однако.., умное.., – пробормотал человек, почёсывая кончик носа

– Оно просто всё знает.

Девочка открыла, наконец, глаза, и человек невольно отступил – такой, не по-детски серьёзный, был у неё взгляд. Да и всё поведение девочки, как и её речь, сильно отличались от обычного поведения и речи крестьянских детей. А она, судя по платью, была именно из крестьян, хотя и не самых бедствующих.

– Откуда же дерево всё знает? – спросил незнакомец, не столько ради ответа, сколько ради того, чтобы, хоть чем-то, скрыть своё смущение перед взрослым взглядом этого странного ребёнка.

– Так ведь давно здесь стоит, – ответила девочка таким тоном словно всё было очевидно и без её пояснений.

– Ну и что? – глуповато спросил незнакомец.

– Если долго стоять на одном месте, оно делается, как вода – в нём всё становится видно – и даже то, чего в другом, совсем незнакомом месте нипочём не увидеть.

Изумлённый человек потёр лоб рукой.

– Это тебе тоже дерево сказало?

– Нет, – девочка засмеялась. – Это тебе любая лесная фея расскажет. Их тут много, но они летают, поэтому знают не всё.

– А ты?

– И я на одном месте тоже долго боюсь стоять.

– Почему же?

– Все знать страшно.

Человек с минуту молча смотрел на девочку.

– Сколько тебе лет, дитя? – спросил он, и голос его при этом почему-то дрогнул.

– Не знаю.

– Около пяти, да?

– Не знаю.

Девочка опустила голову, набычилась и посмотрела исподлобья, сразу став похожей на любого другого крестьянского ребёнка.

– А зовут тебя как?

Незнакомец присел перед девочкой, заглядывая ей в лицо, и отметил про себя, что простой вопрос заставил её, почему-то, смутиться.

– Ну же! Что тебя так озадачило? Ты и имени своего не знаешь?

– Знаю… Дома все меня зовут Жанной…

– Прекрасное имя. Но тебе, кажется, не нравится?

– Нравится…. Просто дерево говорит, что я – Клод.

Человек опустился на траву, не отрывая взгляда от девочки. Было видно, что он взволнован, хотя и сам, кажется, ещё не понял причины своего волнения.

– А как зовут твою матушку?

– Изабо. Все зовут её Изабелетта Римлянка, а когда разговаривают с ней, говорят – мадам Вутон.

– А отца?

– Жак Арк.

– Значит, ты – Жанна Арк?

Снова замешательство.

– … Я просто Жанна…. А в этом лесу – просто Клод.

По запинкам и неуверенности в голосе было ясно, что тема имени девочку, если и не пугает, то очень смущает, и человек решил больше пока ничего не уточнять. Он снова задумался, нахмурив брови, а Жанна-Клод, пока он размышлял, осмотрела грубую коричневую сутану незнакомца, подпоясанную простой верёвкой, его истертые кожаные сандалии, и решилась спросить сама:

– А тебя как зовут?

Человек, не прерывая раздумий, посмотрел девочке в глаза.

– Спроси у дерева, оно ведь всё знает.

– Нет, – покачала головой девочка, – просто так оно не скажет. Ты подойди, обними его руками и немного постой, послушай…

Человек, с улыбкой, замахал пуками.

– Нет, нет. Для меня это слишком сложно. Лучше я сам тебе скажу, что меня зовут Мигель.

– Какое смешное имя, – улыбнулась девочка.

– Испанское…. А по-французски я…

Но договорить он не успел. Глаза девочки округлились, рот приоткрылся, и она, не столько сказала, сколько трепетно выдохнула:

– Я знаю… Как святой Мишель, да?

Фонтевро

(лето 1412 г.)

Растянувшееся на побережье Луары аббатство Фонтевро, летом представляло собой место, вполне достойное служить земным воплощением райского сада.

Благоухающие мёдом цветники одурманивали каждого входящего и ярким многообразием красок, и какой-то особенной, знойно-летней истомой, когда кажется, что нет на свете большего блаженства, чем прилечь где-нибудь в тени, на изумрудной, сочной траве и целиком отдаться созерцанию всего, на что упадёт переполненный ленью взор – от торчащей перед самым носом травинки, до высокого библейского неба.

В хозяйственных пристройках редко и густо мычали разморенные зноем коровы, и пчёлы вплетали свой низкий басовый гул в тонкое птичье щебетание. Огородные квадраты на полях аббатства, хоть и не были ещё тем образчиком итальянского искусства, которым, много позже, украшала окрестности своих замков Екатерина Медичи, всё же отличались от обычных крестьянских посадок и ровностью рядов, и густотой взошедших побегов.

Несколько монахов, в лёгких летних сутанах, скрючившись, каждый на своем огороде, исправно махали тяпками, отбрасывая в сторону ненужные ветки, подгнившие после обильных дождей листья и вырванные сорняки. Работали они сосредоточенно, почти механически, но всякий раз, разгибая спину, чтобы вытереть напотевшее лицо, нет-нет, да и бросали любопытствующие взгляды в сторону церковного сада, где, вот уже больше часа, по-светски оживлённо, проводила время пёстрая, жёлто-оранжевая свита герцогини Анжуйской, щедро «разбавленная» тёмными камзолами Лотарингских лучников.

Поводом для встреч мадам Иоланды и Карла Лотарингского пару последних лет служила материнская тоска герцогини по маленькому Рене. И, хотя у воспитателей не принято было баловать воспитанников родительскими ласками, герцог Карл, несомненно по доброте душевной нет-нет да и привозил мальчика в Фонтевро, куда на богомолья приезжала и герцогиня Анжуйская со старшими сыновьями.

Невинные и трогательные картины краткого семейного воссоединения продолжались, как правило, недолго. Дети, радуясь возможности поиграть и похвастать всем тем, чем обычно хвастаются дети, видящие друг друга не более двух раз в год, быстро исчезали в густых зарослях сада. А мадам Иоланда и герцог Карл удалялись для беседы в часовню.

Эта часовня давно уже стала любимым местом герцогини. И всякий раз, приезжая сюда даже в одиночестве, она неизменно приходила поклониться одному из трёх, расположенных там надгробий.

– Вы отдаете дань уважения прежнему владельцу Анжу, или вас привлекает его легендарный сын? – спросил герцог Карл, когда, вслед за мадам Иоландой, он с облегчением шагнул с разморенного солнцем двора в прохладную темноту часовни.

– Ни тот, ни другой, – ответила герцогиня.

Шурша тяжелым подолом по каменному полу, она подошла к единственному здесь женскому надгробию и, перекрестившись, опустилась на колено.

– Мадам Алиенора? – усмехнулся герцог. – Мне бы следовало догадаться…

– Да.

Сквозь скудное оконце проникали солнечные лучи, создавая из невесомой пыли, кружащей в воздухе, золотистую дымку вокруг каменного лица отчего казалось, что оно теплеет и дышит, превращая свою владелицу из покойной в спящую.

– Ни одна женщина, когда-либо облеченная властью, не привлекает меня так, как эта, – почтительно произнесла герцогиня. – Великая королева и великая мать. Правительница, разуму которой следовало бы поучиться многим из наших… Наверное, она заслужила всё то, что произошло с ней в жизни, но только не таких сыновей…

Мадам Иоланда кивком головы указала на расположенное слева, почти под прямым углом надгробие Ричарда Львиное Сердце.

– Вот, хоть этот… Ничтожный, бездарный правитель, которого и правителем-то в полной мере назвать нельзя. Истерик, всю жизнь подчинявшийся только своим прихотям, амбициям и страстям. Испытывал ли он хоть крупицу любви и благодарности к матери? А ведь это она и только она сделала из него легенду, сохранив для сына трон, корону и страну, для себя же оставив только тень безвестности.

– Хороша безвестность! – откликнулся герцог. – Эта мадам пол-Европы вынуждала о себе судачить и не один год.

– Сплетни ещё не легенда.

Огонёк высокой витой свечи возле надгробий от движения герцогини качнулся, затрепетал и снова вытянулся огненно-жёлтой пикой, словно ставя точку в разговоре.

– Давайте уже поговорим о деле, Карл.

Мадам Иоланда удобно устроилась на каменном выступе под окном и жестом предложила герцогу сделать то же.

– Для начала расскажите, каковы успехи у Рене?

– Прекрасные.

Легким поклоном Карл Лотарингский дал понять, что садиться не будет и только повернул привычным движением меч на боку так, чтобы на него было удобно опереться.

– В отличие от короля Ричарда, ваш сын вполне достоин своей матери. Падре, дающий ему латынь, говорит, что давно уже не видел такого умного мальчика, мой придворный летописец на него не нарадуется – истории королевских династий Рене запомнил, как молитву. А придворный алхимик из Туля уже потирает руки в предвкушении будущего ученика. Мы недавно к нему заезжали, и ваш сын проявил живейший интерес к этой древней науке. Также, не могу не похвалить и его усердие в прислуживании по дому…

– Но, что? – перебила герцогиня, которая уже по тону Карла поняла, что все эти похвалы лишь сладкая прелюдия перед чем-то не слишком приятным.

– Не ждите, что он станет выдающимся воином, мадам, – развел руками герцог. – Пока мальчик в совершенстве овладел только искусством отлынивать от боя. Его воспитатель жалуется, что занятиями по рыцарскому уставу Рене пренебрегает, прячась по разным углам с книгой или доской для письма!

Мадам Иоланда тепло улыбнулась.

– Ничего страшного. Пусть мальчик сначала укрепит дух, а тело укрепится, когда он немного повзрослеет. Я потому и выбрала вас в воспитатели сыну, чтобы из него не получился один только безмозглый вояка, которые, к сожалению, всё чаще и чаще появляются в наше время. Пускай учится. Велите его воспитателям читать Рене не только латинские тексты из Библии, но и книги светского содержания. Я хочу, чтобы с самого раннего возраста сын приучался к истории, схоластике и наукам о тонких, духовных материях.

Карл Лотарингский недоуменно пожал плечами, но перечить не стал. Лишь в тысячный раз, подумал о том, что давний порядок, не позволявший вмешивать родителей в процесс воспитания детей, отданных в обучение, был не так уж плох, и не худо было бы соблюдать его и дальше.

– Теперь о девочке. – Взгляд герцогини заметно посуровел. – Как она?

– Растёт.

– И только?

Что-то в голосе герцога мадам Иоланде снова не понравилось.

– Я понимаю, что вы не можете следить за её жизнью изо дня в день, но почему женщина, которая за ней смотрит, ничего вам не сообщает?

– Она сообщает.., – герцог потупился. – И сообщает, пожалуй, слишком много…

На мгновение в часовне повисло молчание.

Карл явно собирался с духом. Зная уже нрав мадам Иоланды, он подбирал слова, не решаясь в простых, привычных выражениях сообщить ей то, из-за чего сам несколько последних недель потерял и сон, и покой. Однако, ледяное молчание герцогини подгоняло, поэтому, махнув рукой на словесную витиеватость, герцог хмыкнул, прочищая горло, приосанился для уверенности и гордо вскинул голову.

– Мадам, – произнес он решительно, – вы абсолютно уверены в правильности того, что мы делаем?

Герцогиня с минуту смотрела на него холодно и неприязненно, но, когда заговорила, голос её прозвучал довольно спокойно:

– Я вас не понимаю. Объяснитесь.

– Объяснюсь! Мадемуазель Мей, заботам которой я поручил Жанну, рассказывает о ней вещи совершенно невозможные! Девочка еще так мала, но уже проявляет черты характера и наклонности, вполне достойные всей своей родни!

– Что вы хотите сказать?

– Только то, что она уже излишне спесива, подвержена вспышкам необъяснимого гнева и крайне, я повторяю, крайне болезненна! Ещё немного, и зараза этого рода скажется во всей красе!

– Вы забываете, что её отец безумным не был.

– Неважно! Гнилой ствол здоровых ветвей не даёт! Если в одном брате безумие проявилось, то в другом оно могло дремать, чтобы затем перейти к детям!

Рука герцога, придерживающая меч, невольно сжалась на рукояти.

– Дохлый, выродившийся род, – глухо проворчал он, глядя себе под ноги. – Я, конечно, понимаю, что за простой деревенской девушкой ни один бы французский рыцарь не пошёл… Рабы – да, но только не высокородные дворяне… Я бы и сам с места не двинулся, осветись она, хоть тремя нимбами… Хотя, я бы, может, и сдвинулся, потому что в чудо поверить готов, но другим святость непременно надо доказывать, и, ещё вопрос, поверят ли они. Королевская кровь, без сомнения, вернее. Но может ли такое быть, чтобы Дева, Божья посланница оказалась безумной?!

– А она безумна?

– Нет пока. Но она.., она странная!

Мадам Иоланда удовлетворенно откинулась на прохладную стену часовни и радостно прошептала:

– Прекрасно! Господь определённо на моей стороне!

Ошарашенный герцог, который ожидал какой угодно реакции, но только не такой, отпустил рукоять меча и неловко покачнулся, потеряв точку опоры.

– Теперь я не понимаю вас, мадам!

– Ах, дорогой герцог, вы смотрите на все с позиций одного только здравого смысла, а в деле, которое мы начали, немного странности не повредит. – Мадам Иоланда поднялась и стряхнула с юбки приставшую пыль, – Не хотите же вы, в самом деле, чтобы Дева, призванная спасти Францию, была действительно похожа на простую крестьянку. Сами только что сказали – ни один рыцарь за такой не пойдёт. И я вполне с вами согласна. За странным и непонятным они пойдут вернее. Но, чтобы пошли без сомнений, надо, в первую очередь, не сомневаться нам с вами. А пуще всего тем, кто составит ближайшее окружение Девы и нового короля…

– Что?!!!

Герцог, не успевший до конца отойти от первого недоумения, попятился от герцогини, как от чумной, и остановился только когда упёрся в каменное изваяние Генри Второго.

– Нового короля?! Мадам, близость надгробие этой дамы опасно на вас влияет! Я не помню, чтобы во время наших с вами уговоров хоть раз вставал вопрос о новом короле!

– А вы, что же, полагали, что нами вечно будет править Шарль Безумный?

– Нет. Но на всё воля Божья… Никто своего срока не знает. Больной ли, здоровый, а Шарль может прожить ещё очень и очень долго. И если в вашем понимании спасение Франции заключено в государственном перевороте, то это без меня! Хватит и одного Луи Орлеанского…

Герцогиня предостерегающе взглянула на Карла, но он и сам уже замолчал, только гневно сверкнул глазами в её сторону.

– Вам что, его тень является? – сердито спросила мадам Иоланда. – Пяти минут не прошло, как называли этот род гнилым, и вдруг такая преданность…

– Это преданность собственной чести, которая не даст пойти против законного короля. – вскинул подбородок Карл. – Герцог Орлеанский был всего лишь герцогом, тогда как Шарль – все-таки, Божий помазанник!

– И он останется им, успокойтесь.

Мадам Иоланда раздражённо поправила на плечах скромную тёмную накидку. Господи, как же она устала всем и каждому объяснять, что любое чудо требует не только тщательной подготовки, но и хорошо продуманного будущего! Даже если, лет через десять, девочка, которая растёт сейчас в Лотарингии, сумеет быть убедительной и заставит поверить в себя, как в ту самую Деву, не факт, что это даст желаемые результаты. При том, разумеется, условии, что в стране не произойдут существенные перемены. А они назревают. И, если вовремя не вмешиваться, если пустить всё идти своим чередом, то перемены могут стать совершенно катастрофическими и свести на нет все их усилия!

– Поверьте, герцог, я не меньше вашего ценю законность власти, потому что прекрасно вижу, каким пагубным становится для любой страны появление узурпатора. Но безумец на троне – тот же узурпатор. Рядом всегда вылезет какой-нибудь брат, кузен, племянник, дядя, или, спаси Господи, недалёкая умом жена, и о законной власти сразу можно забыть. Наш король уже отдал контроль над Парижем Жану Бургундскому, и тому не понадобилось много времени, чтобы окончательно вывести из себя оппозицию, а графа Арманьякского изгнать вообще. И что у нас началось? Стыдно сказать – французы осадили собственную столицу, а фактический правитель, или узурпатор – не знаю, как вам больше нравится – обратился за помощью к англичанам! Мой супруг до сих пор не может спокойно вспоминать о штурме Сен-Клу… Спасибо Господу и сэру Джеймсу Стюарту Шотландскому за то, что другому узурпатору – Генри Болингброку – сейчас не до нас. Но он очень болен, не сегодня-завтра умрёт, а как поведёт себя на троне его преемник одному Богу известно. Вдруг Генри Монмут решит заключить перемирие с Шотландией, ради одной победоносной войны, и все силы сосредоточит на Франции? Или, ещё того хуже, окажет помощь Бургундии, разумеется, небескорыстную… Узурпатору всегда нужны победы и новые завоевания! По некоторым сведениям, герцог Кларенс намерен уже этим летом выступить на Бордо, а потом двинется через всю Аквитанию к Пуатье! Вы понимаете, чем это грозит Анжу?!

Мадам остановилась и невольно оглянулась на надгробие Генри Второго. «Бывший владелец Анжу…» Англичане, того и жди, снова заговорят о пресловутом Аквитанском наследстве и снова вспомнят о том, что когда-то их король был герцогом Анжуйским. Ох, не допусти этого, Господь! «Дай мне время, время и время! – мысленно взмолилась герцогиня. – Пусть это чахлое перемирие продлится еще несколько лет! А что и как сделать за это время, я знаю сама…»

– Да, время.., – повторила она вслух, поворачиваясь к герцогу. – Нам с вами нужно только время, чтобы девочка подросла и осознала своё предназначение. Пусть она явится перед французским дворянством, как воин господень, способный повести за собой и вельможу, и раба. И, чем сильнее её поведение будет отличаться от привычного, тем, может быть, и лучше. А потом этот воин – воин-победитель – примет отречение от нынешнего короля и возложит корону на голову нового, законного. И, заметьте, я это особо подчеркиваю, потому что сама не потерплю никакого узурпаторства.

– Так вы имеете в виду дофина? – усмехнулся герцог. – Мальчика, который уже теперь целиком под влиянием Жана Бургундского?

Мадам Иоланда неопределённо повела плечом.

– У короля хватает сыновей.

– Скорее, у королевы. Относительно короля я бы не был так уверен.

На лице герцога Карла проступило брезгливое выражение, которое появлялось у него всегда, как только речь заходила о женском распутстве вообще, и о распутстве королевы в частности.

– Известно ли вам, мадам, что я намерен запретить своим дочерям выходить замуж за французов? Моя Лотарингия дорога мне так же, как и вам ваше Анжу, и я не желаю видеть её частью государства, где ни в одном принце нельзя быть уверенным – того и гляди, окажется бастардом. Иное дело Германия… Но, что с вами, мадам? Вам, похоже, все это кажется смешным?

Герцогиня, действительно, едва не рассмеялась над последними словами Карла, но ограничилась только широкой улыбкой.

– Я всего лишь радуюсь тому, что наши устремления снова полностью совпадают. Не хотела касаться этой темы, но, вот вам ещё один аргумент в пользу необходимости нового короля. Безумец, признающий своим любого ребенка, произведённого на свет его женой, сведёт на нет всякую законность. Но, всё же, дай ему Господь долгих лет жизни, потому что есть один принц, который, без сомнения, от короля, и который, на наше счастье, давно уже воспитывается вдали от двора.

– Полагаю, речь идет о графе Пуатье? – спросил герцог.

– Именно.

– Вы думаете, у него есть хоть какой-то шанс? – нахмурился Карл. – Этот мальчик в очереди всего лишь третий

– Тем лучше! Из-за него никто не станет волноваться, подсылать убийц или плести интриги за право влияния. Идите и берите! Бедный ребенок никому не нужен!

– И вы..?

– Да, я строю на нём расчет. Для начала, решила женить Шарля на своей дочери. Герцог Луи уже ведёт переговоры с их величествами, но для верности я и сама скоро съезжу в Париж. А потом его высочество граф Пуатье поедет со мной в Анжер, где и будет воспитываться до поры, до времени… Кто знает, что там ещё получится. Дофин тоже крайне болезненен.

Мадам Иоланда замолчала, давая возможность герцогу до конца уяснить услышанное, и только внимательно наблюдала за его лицом, меняющимся прямо на глазах.

– Теперь вы понимаете, – добавила она, когда убедилась в своей победе, – насколько я не сомневаюсь в правильности наших действий?..

Карлу Лотарингскому действительно понадобилось совсем немного времени, чтобы оценить дальновидный план герцогини. Не найдя подходящих слов, он снял с головы шляпу и низко поклонился.

– Вот поэтому мне и нужно, чтобы мой Рене учился у вас скорее искусству человеческого общения и дипломатии, нежели военному искусству, в котором сведущ каждый второй в нашем королевстве, – сказала ему мадам Иоланда, как можно ласковее. – А что касается девочки… Вот ей, пожалуй, не стоит забивать голову латынью и прочими науками. Конь, копье и, может быть, меч. В остальном же, пускай пока больше молится…

Монахи на огородах аббатства, заметили, наконец, что свита засуетилась и, побросав работу, потянулись взглянуть на отъезд герцога и герцогини.

Они подоспели как раз вовремя – мадам Иоланда уже расцеловала сына на прощание, дала ему последние наставления, и теперь смотрела с тёплой улыбкой на то, как ловко забирается мальчик на коня впереди своего воспитателя.

– Кстати, мадам, – тихо произнёс герцог Карл, стоящий за её спиной, – я вдруг вспомнил одно обстоятельство… Мелочь, возможно.., но мне недавно донесли, что в Домреми пару раз видели вашего духовника… Зачем он там? У вас остались какие-то дела с госпожой Вутон?

– Что?!

Удивление на лице герцогини было настолько непритворным, что не возникало никаких сомнений – действия собственного духовника оказались для неё новостью. И новостью не самой приятной.

– Я никуда не посылала отца Мигеля.., – растерянно пробормотала она.

– Тогда, разберитесь с этим, – глядя в сторону, обронил герцог. – Иначе, я стану думать, что вы со мной не до конца откровенны.

«Ничего не понимаю! Зачем Мигелю понадобилось посещать Домреми?!»

Карету покачивало, и мальчики, разморенные жарой и играми, давно заснули. А мадам Иоланда всё размышляла над последними словами Карла Лотарингского.

Новость не укладывалась в её сознании, потому что выбивалась из общего плана, как непокорная прядь из замысловатой прически. А самое неприятное заключалось в том, что, во всём её окружении, не было человека, более посвящённого в затеянные дела, чем отец Мигель.

Предательство?

Нет, в это герцогиня поверить не могла.

Когда-то давно, еще в Арагоне, Мигель был одним из двух монахов, прислуживающих отцу Телло. Старый пророк сам выбрал их из числа остальной братии, чтобы передать свои знания, но только Мигелю доверил он отвезти прощальные слова к молодой арагонской принцессе. Мадам Иоланда прекрасно помнила, как к ней в покои привели скромного монаха, подпоясанного верёвкой. За поясом у него торчали перья, к одному из концов этой верёвки была подвязана чернильница, а мешок за спиной наполняли свитки с торопливыми размашистыми записями.

– Отец Телло преставился, – ровным голосом сказал монах. – Он просил вам передать своё благословение и напомнить, что всякое истинное предназначение есть мечта о высоком. Не забывайте о мечте, мадам, потому что высокая мечта – это шёпот Бога об Истине. Слушайтесь его, когда пойдёте по избранному пути и ни в чем не сомневайтесь…

– Что за рукописи ты с собой носишь? – спросила тогда Иоланда.

– Это записи… Я учился у отца Телло.

– И многому ты научился?

Монах немного помедлил.

– Я много понял, – сказал он твёрдо.

Умной арагонской принцессе такого ответа хватило, чтобы оставить монаха при себе и даже забрать во Францию в качестве духовника, о чём, до сегодняшнего дня, ни разу не пришлось пожалеть. Скорее, наоборот… Поэтому слова герцога Лотарингского застали мадам Иоланду врасплох. Девочку у мадам Вутон давно забрали и перевезли в Нанси, никаких дел в этом захудалом Домреми, где она до сих пор росла, больше не было – так с какой стати понадобилось туда ездить?! Разумных объяснений действиям отца Мигеля герцогиня так и не нашла, и оставалось только, с тревогой на сердце, покорно трястись по ухабам пыльной дороги, смотреть на спящих сыновей, да изредка выглядывать в окно – не показались ли полосатые башни Анжера.

Предательство…

Нет, ей нельзя сомневаться ни в ком, и ни в чём! Особенно теперь, когда по её выверенному и отстроенному, словно цитадель, плану побежали первые трещины.

Всё началось с убийства герцога Орлеанского. Вот когда она впервые дрогнула и была вынуждена убеждать, в первую очередь, саму себя. Убийство – грех тяжкий! Но обстоятельства требовали и требовали: «Действуй, Иоланда! Чем больше ты медлишь, тем хуже придется потом!»…

И она покорилась. Покорилась, окончательно уверовав в Божье благословение, когда из Парижа пришло письмо от мадам де Монфор о тайной беременности королевы. Другого такого случая могло больше не представиться. От короля Изабо вряд ли когда-нибудь понесёт, да и с герцогом Орлеанским её отношения всё больше отклонялись в сторону скорее политического альянса, нежели любовного. А для замысла мадам Иоланды требовалась девочка непременно королевской крови. И обязательно французской! Где такую ещё возьмешь, и когда?! Легкомысленная беспечность, с которой Луи Орлеанский признавал внебрачных детей, заставила бы его и в этот раз отправить ребёнка в дом законной жены на воспитание, и жди потом другой такой же случай… А если принять во внимание его политические амбиции и его политическую же глуповатость… Нет! Как ни прикидывала мадам Иоланда, как ни пыталась обойтись «малой кровью», а всё же признала, что герцог Луи стал помехой во всех делах этого несчастного королевства, и в её делах, в частности.

Пока умудренный жизненным опытом Филипп Бургундский, одной рукой удерживал на цепи своего сына, а другой не подпускал слишком близко к трону красавчика Луи, ещё можно было обходиться письмами, переговорами и подкупом – то есть мерами мягкими и не самыми радикальными даже, если в результате и выходило что-то существенное, вроде похода Луи Орлеанского на Гиень. Но потом, когда старый Филипп умер, оба эти волкодава – и Луи, и Жан – в два прыжка, сцепились друг с другом, ломая последние и без того уже шаткие устои слабеющего государства. И любому мало-мальски мыслящему должно было стать очевидно, что без решительных мер здесь уже не обойтись.

К слову сказать, герцогине Анжуйской и не пришлось долго уговаривать ни своего супруга, ни Карла Лотарингского. При первых словах об убийстве, они, естественно, пришли в ужас. Но ужас этот, видимо, не был до конца искренним, раз оба дали мадам Иоланде возможность что-то объяснить и, в конце концов, убедить себя окончательно.

«Все-таки мужская трусость большей частью замешана на неспособности видеть наперёд сразу несколько перспектив, – думала она потом. – В большинстве своём они выбирают действие, кем-то, когда-то уже испробованное, и результатов ждут таких же, опробованных. Предусмотреть иной результат и заранее обезопаситься кажется им слишком хлопотным и, как это ни смешно звучит, трусоватым. „Пускай мы погибнем, – гордо восклицают они, – но дело свое до конца доведём!“ А когда гибнуть не хочется, тогда ссылаются на здравый смысл, на закон, на моральные устои и рыцарскую честь. Короче, на всё то, чем легко поступаются в ситуациях менее сложных. Только те, кто позволяет себе храбрость с расчётом, делаются потом великими. Но даже они никогда не принимают во внимание одну-единственную перспективу, которая и поражает их в подставленную „ахиллесову пяту“, подобно стреле. Пята эта – честолюбие и желание покрасоваться в образе героя-победителя, а стрела – всего лишь Справедливость, но напоенная ядом зависти и оперённая предательством. Любой, кто на виду, уязвим, а в животворной тени остаются мудрые и дальновидные. И, хвала Господу, что мужчины, нужные мне для выполнения задуманного, оказались достаточно мудры…»

Да, первоначально замышлялось, что убийство герцога Орлеанского припишут Бургундцу, которого или казнят, или изгонят из страны. На него указывало всё – и давняя вражда напоказ, и фальшивое примирение прямо перед убийством, и злодеи-убийцы, щедро украсившие одежду красными бургундскими крестами, и даже рука, отрубленная ради перстня, на который герцог Бургундский зарился давно и открыто… Да и сама королева виделась обвинителем достаточно мощным, так как со смертью Луи теряла не только любовника, но и единственную свою опору на шатком троне.

При таком раскладе, у Жана Бургундского и его сторонников шансов на оправдание не оставалось. И всего одно убийство разом избавляло страну от обоих недругов. А если учесть ещё и то обстоятельство, что истеричное негодование, в которое королева Изабо по всем расчётам должна была впасть, могло навлечь королевскую немилость и на неё саму, получалось совсем прекрасно!

Но не сложилось.

Насмерть перепуганной Изабо хватило ума не впадать в истерику и не требовать отмщения со своим обычным упрямством. А партия Орлеанского дома, то ли растерялась слишком сильно, то ли так уже устала от глупостей своего суверена, что не смогла быть достаточно убедительной ни в скорби, ни в праведном негодовании, ни в требованиях «призвать к ответу».

Пришлось, с помощью дядюшки де Бара, подключить к этому делу Парижский университет, как сторону нейтральную и не подходящую под упреки типа: «Это они за своего так стараются». Ректор Жан де Герсон, насмерть заинструктированный спешно покинувшим этот пост Пьером д'Айе, взялся за дело крепко и дотошно.

Но тут, как назло, вмешалась церковь.

Вот уж с кем мадам Иоланде не везло, так это с папами! Не успела она наладить добрые отношения с Римом и, в частности, с Иннокентием Седьмым, как он взял и умер. Наспех избранный вместо него Григорий Двенадцатый был, вроде бы, мягкотел и уступчив, и соглашался на всё, вплоть до того, чтобы подчиниться решению Пизанского собора, ежели таковой состоится и объявит его низложенным, ради единства церкви. Но, когда всё уже было подготовлено и оставалось только «помирить» Жана Бургундского и герцога Луи, стало известно, что крючкотворы-священники, окружавшие безумного короля, убедили-таки его объявить о нейтралитете Франции во всех вопросах, касающихся Великого церковного раскола.

Слов нет, грызня между конфессиями давно всем надоела и наносила и без того слабеющей Франции весьма ощутимые финансовые удары. Но, Господь всемогущий, как же это решение было принято не вовремя!!!

В итоге все старания Парижского университета, и лично мессира де Герсон, оказались «гласом вопиющего в пустыне». Разобиженный Рим не проявил никакого рвения в следственных делах. Да и само убийство осудил как-то вяло, хотя, в любое другое время непременно ухватился бы за возможность лишний раз щегольнуть перед всей Европой своим влиянием. А следом за ним и Авиньонский папа Бенедикт Тринадцатый, который в самые тяжкие свои времена смог получить поддержку только от герцога Луи, и поначалу присоединил было свой гневный голос к партии Орлеанского дома, как-то стушевался, сник и дал понять, что вполне солидарен с Римом. И, если мол Франция не вмешивается более в дела церкви, то и церковь дела Франции тоже более не волнуют.

– Удивительно, насколько они бывают единодушны, когда не надо! – выговаривала в те дни мадам Иоланда супругу. – Но ничего! Уж что-что, а вытаскивать жемчужины из-под ног у свиней я умею!

И действительно, пары дней, проведенных за составлением десятка писем, хватило, чтобы запустить тайный механизм той политики, которая никому не видна, но единственная определяет судьбы народов и вершит Историю. И спустя некоторое время, на лето будущего года, была твёрдо обозначена дата проведения Пизанского собора. Правда, ради этого, пришлось пожертвовать процессом, затеянным Парижским университетом против Жана Бургундского. Но на это мадам Иоланда, раздражённо поведя плечами, заметила, что процесс и без того уже проигран.

Теперь надо было не пропустить королеву. Уж и так дотянули до критического срока. Луи Орлеанский упрямился, никак не хотел мириться с Бургундцем и возвращаться в Париж, а время уходило и уходило. Пришлось снова писать письма и призывать на помощь герцогов Беррийского и Бретонского.

Как дяди упрямого герцога и старые придворные интриганы, они хорошо знали, какие нити следует дёрнуть, а какие оставить в покое, так что, слава Богу, всё получилось. Примирение состоялось и было обставлено с такой пышностью, что замирало сердце, особенно учитывая, сколько крови уже успело пролиться…

Однако, для мадам Иоланды главной заботой на этой церемонии была королева. И медик Анжуйского двора, специально привезённый ею на торжества по случаю совместного причастия двух непримиримых врагов, заверил герцогиню, что королева выглядит вполне здоровой, несмотря на частые переезды и волнения последних дней.

Правда, чуть позже, мадам де Монфор, в письме, написанном сразу после убийства герцога, выразила некоторую обеспокоенность состоянием королевы, которая «пережила настоящее потрясение, узнав об убийстве любовника». В ответ на что мадам Иоланда отписала, что, по её мнению, для королевы смерть герцога – не проказа на лице. Переживёт! «Главное, следите, чтобы Изабо не задумала вытравить плод раньше времени и избавить себя ото всех забот о ребёнке. Будьте при ней неотлучно – наперсницей, сиделкой, матерью – будьте кем угодно, лишь бы она доверяла только вам, и никому больше!»…

«Как прикажете, ваша светлость», – пожала плечами Мадам де Монфор и сожгла письмо, опасаясь, однако, что её светлость настроена всё же слишком оптимистично.

Но уже через несколько дней в новом письме она доносила, что королева чувствует себя нормально и беременность протекает без осложнений.

«Ни минуты в этом не сомневалась, – пробормотала мадам Иоланда, в свою очередь бросая в камин письмо старшей фрейлины. – Её величество, даже при поверхностном знакомстве, предсказуема, как балаганное представление… Бог с ней, лишь бы родила кого надо и нормально. А вот с Бургундцем пока ничего не ясно…»

Действительно, от разъярённого герцога ожидать можно было чего угодно. Мало того, что первая растерянность и позорное бегство сменились тяжёлыми подозрениями – кто? Так, в придачу ко всему, подозрения эти навели герцога Бургундского на мысль, что этот «кто» – его новый противник, и далеко не такой простак, каким, при всём его лоске, являлся Луи Орлеанский.

Первым подозреваемым, был, естественно, граф д'Арманьяк – фигура чрезвычайно подходящая, если брать в расчёт его, почти королевское честолюбие и давнюю ненависть к Бургундскому дому. Но вряд ли эта ненависть была настолько сильна, чтобы убивать своего суверена покровителя и почти родственника, ради того, чтобы навести подозрения на герцога Жана.

Получалась полная нелепица. И озлобленный коротышка, который делался злее и опаснее день ото дня из-за невозможности что-либо понять, вряд ли мог дать мадам Иоланде хоть какую-то зацепку, чтобы повернуть ситуацию на пользу ей и её делу.

«Поразительно! Мне всегда казалось, что частицу удачи можно откопать даже в самом проигрышном деле, – размышляла герцогиня, меряя шагами свои покои в Анжере. – Но здесь на ум пока приходит только одно – то, что подозрения в убийстве уже достаточно подпортили герцогу Бургундскому репутацию, и, даже вернувшись полностью прощённым, он не начнёт действовать слишком откровенно и решительно. А это уже хорошо, поскольку даёт нам время. И, возможно, это время удлинится, из-за того, что разъярённый коротышка будет чувствовать за спиной таинственного кого-то, кто очень хочет убрать его подальше…»

Успокоив себя такими размышлениями, мадам Иоланда сочла за благо немножко подождать и как следует присмотреться к развитию событий.

Но тут – новая препона!

Железная воля герцогини наткнулась на такую же твёрдую волю графа д'Арманьяк, разъярённого не меньше коротышки, только по причинам кардинально противоположным. Уж он-то сомнений ни в чем не испытывал, кто убийца знал наверняка, никакого другого знать не хотел и возмездия за убийство требовал незамедлительного!

– Ваша светлость! – кричал он, прискакав в Анжу сразу после похорон герцога Орлеанского. – Если этого бешенного пса не покарает король, я сам перережу ему глотку, и пускай меня вздёрнут, как какого-нибудь простолюдина!

– Но без вас Франция окончательно погибнет, – попыталась лестью успокоить его герцогиня, с беспокойством замечая, что её супруг вполне готов разделить негодование графа. – Кто же ещё имеет столько оснований и прав стать возле трона с мудрым словом и защищающим мечом?

Однако, грубая лесть особого действия не возымела. Граф продолжал бушевать и требовать расправы, а герцог Анжуйский, оставшись один на один с женой, стыдливым шепотком объяснил ей, словно неразумной девочке, что убийство герцога Луи прекрасная возможность для Арманьяка привести свою партию к единоличной власти, и он просто боится этот шанс упустить.

«О, Боже, дай мне ещё и силы! – каждый вечер восклицала тогда перед молитвой мадам Иоланда. – Как же я устала с этими… вояками!»

Успокаивая графа она затевала то псовую охоту на кабана, то потешные бои между пажами, то просто конные прогулки по окрестностям Анжера, благо снега в тот год выпало немного. И всякий раз упрашивала не торопить события, подождать. И доводы приводила, один разумнее другого, как, к примеру, тот, что многие дворяне, явные сторонники Бургундского дома, стали таковыми лишь из-за глубокого уважения к мощной личности герцога Филиппа. «Дайте им время, – убеждала герцогиня. – Полубезумные выходки его сына отвратят от Бургундии многих. И тогда им ничего иного не останется, как, либо держать нейтралитет, либо примыкать к вашей партии».

Но даже на это почтительно слушающий граф всего лишь растягивал рот в подобие улыбки, целовал мадам Иоланде руки, а потом с назидательным видом, который она терпеть не могла, замечал, что, раз уж всех этих дворян до сих пор не отвратило от Бургундии подлейшее из убийств, то и в будущем уповать на них не стоит.

Пожалуй, единственное, за что в те дни мадам Иоланда могла испытывать благодарность к графу Арманьякскому, было то, что в Анжу он явился с многочисленной свитой. И самым приметным в этой свите оказался не кто иной, как мессир Танги дю Шастель.

Вот уж где была подлинная удача!

Понаблюдав за мессиром пару дней, герцогиня неожиданно пригласила его осмотреть оружейни Анжера, потом библиотеку и, судя по всему, осталась очень довольна тем впечатлением, которое произвел на неё этот рыцарь.

– Душенька, откуда такой интерес к простому дворянину? – поинтересовался герцог Анжуйский, который едва смог припомнить давний случай на турнире с подаренным шлемом.

То есть, про шлем он, конечно же, помнил – стоила вещица действительно немало – но сам турнир и мессира Танги вспомнил с трудом. Да и то, лишь после того, как господин дю Шастель, представляясь, рассыпался перед ним в благодарностях за явленное тогда благородство.

– Мне давно уже советовали обратить на него внимание, – сказала герцогиня. – Мессир умён, судя по отзывам графа д'Арманьяк, отличный воин, к тому же, не лишен романтизма и ярый приверженец истинного рыцарства.

– Ну и что? – удивился герцог. – И у нас таких вассалов, хоть пруд пруди.

– У нас – да. Но мне нужен был человек со стороны. И, кажется, господин дю Шастель именно тот, кто надо…

Мадам Иоланда не стала обременять мужа подробностями ещё одного своего плана. Хватит с него и возни с графом д'Арманьяк и его партией. Но мессиром дю Шастель она занялась всерьёз и привлекла к этому делу ещё и отца Мигеля.

– Господин Танги, как всякий воин, не слишком хорошо образован. Постарайся это исправить, – наставляла духовника герцогиня. – Но учти, что времени у тебя не так много. Я планирую серьёзно поговорить с рыцарем уже до конца этого года, и к моменту разговора он должен иметь четкое представление о любых аспектах будущей беседы и, так же чётко, определить свое отношение к ним.

План мадам Иоланды заключался в том, чтобы приставить к забытому всеми маленькому принцу Шарлю надёжного человека. Этому человеку следовало не только воспитывать мальчика в нужном направлении, но и втайне ото всех внушать нелюбимому никем ребёнку представление о себе, как о будущем правителе.

Такая деликатная миссия требовала крайне осмотрительного исполнителя, но даже сам поиск его нужно было осуществлять с крайней осторожностью. Не скажешь же, в самом деле, абы кому: «Извольте воспитывать третьего сына королевского семейства, как будущего короля»! Если человек глуп или привык выполнять приказы не задумываясь, он, конечно, мало что поймёт, но от такого воспитателя толку мало. А если он умён, то подозрения в государственной измене обеспечены.

К тому же, мадам Иоланда нисколько не кривила душой, когда говорила герцогу Анжуйскому, что не хочет привлекать к своим планам вассалов Анжу. В идеале, она бы вообще отмежевалась от мальчика, как можно дальше, чтобы никому, даже просто так, от нечего делать, не пришло в голову задаться вопросом: а что у неё там за интерес? И, если бы отцу Мигелю удалось хорошо подготовить мессира дю Шастель, а потом и ей самой поговорить с ним достаточно откровенно, не возбуждая подозрений в попытке совершить государственный переворот, то мессир Танги явился бы идеальным кандидатом на роль воспитателя будущего короля.

«Он без конца твердит мне о своей преданности, – размышляла герцогиня, – и я легко могла бы взять с него клятву выполнить любое поручение, даже прежде чем он узнает, в чём это поручение будет заключаться. Но беда в том, что мне не подходит слепой исполнитель, или человек, связанный по рукам и ногам честным словом, который вынужден будет исполнять то, к чему душа не лежит. С такими людьми, как господин дю Шастель, можно и нужно действовать только напрямую и с открытым забралом, как любят говорить все эти рыцари, свято соблюдающие свой кодекс. И, слава Богу, что они ещё не перевелись…»

Единственное, чего в данном случае мадам Иоланда опасалась, было то, что процесс подготовки может слишком затянуться, а времени оставалось не так много. Но отцу Мигелю долго возиться не пришлось. Мессир дю Шастель оказался не так уж и прост, и гораздо умнее, чем ожидалось.

– Если у её светлости есть для меня какое-то поручение, – заявил рыцарь прямо на второй встрече, – я готов выполнить его, и буду просить только об одном, чтобы оно оказалось как можно сложнее и опаснее!

– А почему вы решили, что её светлость вообще хочет вам что-то поручить? – спросил осторожный Мигель. – Кажется, я ни на что подобное не намекал…

Тогда дю Шастель указал на толстую книгу, которую, в прошлый раз монах перелистывал во время разговора, якобы любуясь гравюрами, да иногда оживлённо зачитывал целые абзацы, на которые, якобы случайно, падал его взор, и которые казались ему особенно интересными.

– Не так давно герцогиня показывала мне библиотеку. Среди всяких разговоров на темы науки, музыки и поэзии, она, пару раз, спрашивала, не знаю ли я о предсказаниях Беды Достопочтенного. Тогда я не знал, но попросил у герцога дозволения взять пару томов и прочёл. Предсказания интересные, особенно одно. Оно заставило серьёзно задуматься… А вчера, из этой книги, вы цитировали мне пророчества Мерлина, и все они были на ту же тему…

– Вот как.., – отец Мигель быстро захлопнул книгу. – И вот из этого вы решили, что её светлость строит какие-то планы относительно вас? Странная логика.

– Я не знаю наверняка, но мне так показалось. Оба пророчества о спасении государства, погубленного женщиной… Королевой… Вот я и подумал – чем не Франция?… И граф Арманьякский не случайно приехал именно сюда искать поддержки. А я.., я, ради спасения Франции, готов на любые действия. И ради её светлости, даже на такие, которые кто-то может посчитать государственной изменой!

Отец Мигель, вроде бы испуганно, наклонил голову и перекрестился.

– Какие опасные вещи вы говорите, мессир, – пробормотал он, пряча радостное удовлетворение. – Но я вижу, что помыслы ваши благородны, поэтому, если хотите, сегодня же узнаю у её светлости, нет ли какого поручения для вас.

Разумеется, поручение нашлось. И очень скоро мадам Иоланда с великим удовольствием осознала, что Господь послал ей союзника, преданностью и единомыслием превосходящего всех прочих, кроме, разве что, отца Мигеля. Планы герцогини ошеломили его настолько, что, промолчав несколько минут, мессир дю Шастель не нашёл ничего лучше, как рухнуть перед герцогиней на колени и принести рыцарскую присягу на верность, по всей форме, не упустив, при этом, ни единого слова из старинного ритуала.

– Встаньте, – велела растроганная мадам Иоланда. – Я и без этой присяги верю вам, господин… Танги.

И то, что назвали его просто по имени, как равного или, как друга, превысило по ценности и дорогой шлем герцога Анжуйского, и любую другую награду, кто бы и в каком размере ее ни посулил.

Вот так и вышло, что, уже через неделю после разговора с мадам Иоландой, пока граф Арманьякский всё ещё убеждал герцога Анжуйского в необходимости немедленного возмездия подлому Бургундскому убийце, мессир дю Шастель срочно отбыл в Париж, якобы для устройства каких-то личных дел. На самом же деле, он мчался вербовать своих бывших сослуживцев, которым предстояло сплотиться вокруг принца Шарля в Пуатье и составить ядро его нового двора.

– Не беспокойтесь, ваша светлость, – заверял Танги герцогиню, – я сумею их убедить. Большинство и без меня давно считают, что у его величества нет другого сына, о котором можно было бы так же уверенно сказать, что он от короля. А другие об этом просто ещё не задумывались…

Герцогиня с легкой душой проводила своего рыцаря долгим взглядом из окна замка, и сама стала готовиться к отъезду. Наконец, в Париж засобирался возмущённый граф Арманьякский, которому удалось втолковать, что процесс против герцога Жана уже выдохся без поддержки церкви и именитого дворянства, а открытое выступление против Бургундца захлебнётся из-за вялости сторонников Орлеанского дома и разброда между ними. Зато, если в момент королевского прощения, он – граф д'Арманьяк – будет стоять рядом с троном, это значительно повысит авторитет его партии, да и Бургундцу покажет, что не так уж и просто для него все тут сложится.

Мадам Иоланде пришлось угробить уйму времени и проявить чудеса изобретательности, чтобы граф думал, будто дошёл до всего своим умом. Но, во избежание непредвиденных случайностей, было решено, что вместе с ним в Париж отправится и герцогская чета.

– Мы не имеем права оставаться в стороне, – торжественно заявил Луи Анжуйский. – Бургундец делает ставку на англичан, а те, рано или поздно, обязательно предъявят свои права на Аквитанию и на Анжу, что означает неизбежную войну…

– И несомненно, сильно нас беспокоит, – с улыбкой подхватила мадам Иоланда. – Поэтому, не беспокойтесь, граф, все наши интересы и убеждения целиком совпадают с вашими. И, как бы ни складывалась ситуация сейчас, да и потом тоже, всегда верьте, что даже в самом безнадёжном проигрыше всегда заложена крупица грядущей победы.

«И всё-таки, что за интерес у Мигеля в Домреми?».

В который уже раз герцогиня Анжуйская задавалась этим вопросом, но ответа так и не находила. Даже самого невероятного.

Может, он влюбился в эту мадам Вутон?

Нет, это смешно… Мигель – францисканец. Для него любовь – недопустимая роскошь. К тому же, он ученик отца Телло. А Любовь, которой учил слепой пророк, с телесными утехами ничего общего не имеет, так что, свидания Мигелю не требовались. И ничего похожего на влюбленность мадам Иоланда в поведении своего духовника не замечала! Все последние дни он вёл себя, как обычно.

Хотя…

Карету тряхнуло, словно кто-то невидимый захотел встряхнуть и перепутанные мысли герцогини. И на поверхность тут же всплыло одно странное воспоминание последних дней…

Это случилось, когда от дядюшки де Бар, епископа Лангрского, пришло письмо с тревожным сообщением о том, что Томас Ланкастерский герцог Кларенс намерен, в ближайшем будущем высадиться где-то в районе Контантене и идти на Блуа. Графство Пуатье находилось в опасной близости, поэтому, естественно, мадам Иоланда обеспокоилась. Велев снаряжать в дорогу гонца, она вызвала секретаря и продиктовала два письма – одно мессиру дю Шастель с требованием немедленно перевезти маленького Шарля в Париж, а другое – королю, с просьбой о приватной аудиенции.

Вечером того же дня, исповедуясь духовнику, герцогиня сказала, что в тайнах больше нет смысла, и следует, как можно скорее, добиться у его величества согласия на брак его сына с её дочерью Мари. А потом она заберёт Шарля с собой, чтобы самостоятельно воспитывать его за надёжными стенами Анжера.

Обычно Мигель никогда не возражал её светлости, особенно в том, что касалось дел света и жизни королевского двора. Но в этот раз он как-то смутился, замялся и, после удивленного вопроса мадам Иоланды: «В чём дело, Мигель?», забормотал что-то о том, что пути Господни неисповедимы, и, возможно, они где-то отклонились от его замысла… И вообще, может, не стоит пока торопиться…

Изумлению герцогини не было предела.

Она потребовала объяснений, и отец Мигель, явно перебарывая себя и запинаясь, чуть не на каждом слове, сказал, что за последние два года знаки Господней немилости видятся ему повсюду.

– Сами посудите, ваша светлость, не успели на Пизанском соборе избрать папой его сиятельство монсеньора Филаргоса, которого вы поддерживали, как через десять месяцев он умирает от непонятной болезни! Ещё через год его величество отдает полный контроль над Парижем герцогу Бургундскому, и граф Арманьякский, которого вы тоже поддерживали, вынужден со своими сторонниками осаждать Париж, словно вражескую крепость, чем полностью развязывает Бургундцу руки. Тот делает вид, что ничего другого ему не остается и обращается за помощью к англичанам. Совместными усилиями англо-бургундцы берут штурмом оплот арманьяков крепость Сен-Клу и чувствуют себя полноправными хозяевами!

– Граф сам сглупил! – перебила мадам Иоланда. – Не следовало так явно, на глазах всего двора, презирать королеву, особенно в такое время, когда его величество снова проникся к ней добрыми чувствами! Нужно было не нос воротить, а тонко и умело, как это делал герцог Жан, подыграть ей в её, якобы величии, и контроль над Парижем был сейчас в других руках… Впрочем, все поправимо. И, как только устроится брак Мари и Шарля, я обязательно этим займусь. Что же касается его святейшества монсеньора Филаргоса.., или, точнее, папы Александра Пятого, то за время своего короткого правления он успел сделать всё.., или почти всё из того, ради чего его и поддерживали. В том числе и вернуть Франции её авторитет перед Церковью, едва не подорванный этим дурацким указом о нейтралитете…

– Но я слышал, что его отравили, – заметил отец Мигель. – Говорят, будто Бальдассар Косса нарочно заманил его святейшество в Болонью, где всё было заранее подготовлено для злодейства. Будь Господь на нашей стороне, он бы никогда не допустил такого.

– А ты уверен, что правильно понимаешь деяния Господа? – Мадам Иоланда посмотрела своему духовнику в глаза. – Бальдассар Косса ныне именуется папой Иоанном Двадцать Третьим и вполне последовательно продолжает дела своего предшественника.

Глаза отца Мигеля округлились.

– Так это…

– Нет! – Герцогиня предостерегающе подняла руку. – Я к этому непричастна. Но пока дела антипап не вредят нашему делу, какая в принципе разница, кто занимает святейший престол, Александр или Иоанн? Главное, что почва уже подготовлена, и в нужный момент церковь признает Лотарингскую Деву, как чудо Господнее. А больше нам и не требуется… Но с тобой я соглашусь в одном, – продолжила она более мягким тоном, так как заметила, что собеседник совсем пал духом. – Англичане снова, недопустимо нагло, защёлкали зубами, предвкушая те жирные куски, которые обязательно подбросит им Жан Бургундский. Поэтому сегодня, как никогда, надо быть решительными и сплочёнными. А ты… ты, на которого я всегда могла положиться, именно теперь заявляешь, что не уверен в нашей правоте и во всем видишь только знаки того, что Господь от нас отвернулся! Или ты устал, или что-то не договариваешь, Мигель.

В исповедальне повисло молчание.

В какой-то момент монах поднял глаза, и мадам Иоланде показалось, что сейчас он скажет ей что-то особенно важное – последний аргумент в защиту своих сомнений. Но отец Мигель только покачал головой.

– Не мне отступаться от вас, мадам. Слуги более преданного у вас не было и не будет. Я только хотел напомнить, что шёпот Бога слышится иногда сквозь мирские бури, и его легко спутать с голосом искушения…

– Путают слабые и корыстные. А мои устремления ты знаешь.

– Потому я с вами до конца…

Больше, кажется, говорить было не о чем. Исповедь закончилась. Но, уходя, мадам Иоланда всё же не удержалась:

– А ведь ты хотел мне ещё что-то сказать, не так ли?

Отец Мигель медленно покачал из стороны в сторону низко опущенной головой, и снова показалось, что монах борется сам с собой или с искушением – сказать, не сказать?

– Нет, – выговорил он, наконец.

И повторил, тверже и громче:

– Нет, ничего.

«А ведь хотел! Определённо, хотел!», – стукнула рукой об руку мадам Иоланда, вспомнив про этот разговор. – И, как я сразу не догадалась! Мигель знает ещё что-то, и это «что-то» связано с Домреми! Видимо, там произошло какое-то событие, и он снова воспринял его, как знак Божьей немилости. Но, силы небесные, что могло случиться в захудалой деревушке?! И почему он мне сразу об этом не сказал?».

Герцогиня, очередной раз, выглянула в окно, и лицо её озарилось радостной улыбкой. Наконец-то, Анжер!

«Ну, держись, Мигель! – решительно прошептала она. – Сейчас ты расскажешь мне всё! Даже если для этого придётся вздёрнуть тебя на дыбе!

Конский топот по каменным плитам и ставшие более громкими перекрикивания дворовой челяди быстро оповестили весь замок о том, что герцогиня вернулась из Фонтевро.

Отец Мигель, с самого утра мучающийся болью в спине, подошёл, держась за поясницу, к узкому окну своей кельи и выглянул наружу. Он так давно знал мадам Иоланду, что по одному тому, как она поставила ногу на подножку кареты, как оперлась на плечо пажа и помахала детям, чтобы быстрее выбирались, понял – вернулась мадам не в духе. А уж когда она посмотрела прямо на его окно, Мигель обречённо опустил голову и сам себе сказал, что серьезного разговора уже не миновать.

– На всё воля Господня, – прошептал он, осеняя плечи крестным знамением. – Сегодня, так сегодня…

Потом подошёл к небольшому столику со стоящим на нём простым деревянным распятием, поднял кусок холста, укрывавший поверхность, достал тонкие листки дешёвой бумаги, исписанные довольно корявым почерком и, бережно разгладив холст, чтобы ни морщинки не осталось, замер в почтительном ожидании, лицом к двери.

Мадам Иоланда долго ждать себя не заставила.

Как была, в дорожной накидке, порядком запылённая, она распахнула дверь кельи и, пока переступала порог, пока закрывала за собой хрипло заскрипевшую дверь, не переставала сверлить отца Мигеля глазами, непривычно злыми, но, в то же время, и безмерно обиженными.

Отец Мигель виновато улыбнулся.

– Мадам, пока вы ничего ещё не сказали, прочтите вот это.

Он протянул герцогине листки, которые достал и, когда она рывком их выдернула, снова почтительно замер, крепко сжав губы, как знак того, что больше пока ничего не скажет. Пришлось мадам Иоланде, тоже знавшей своего духовника не первый год, молча подойти к столу, где было больше света, распрямить подмятые бумаги и, перекрестившись на распятие, начать читать.

Судя по отметке на полях, которые обычно делал её секретарь, это оказалось письмо, посланное, три года назад из Нанси и адресованное герцогине Анжуйской.

«Ваша светлость, любезная герцогиня, – начинался первый листок, – согласуясь с вашею волей и с моим собственным пониманием, я не привязывалась всей душой к девочке, вверенной мне для выкармливания на первом году младенчества. Как подошел срок, без слов отдала её, не пролив ни слезинки. Но Господь наш свидетель, покоя мне с той минуты не было! Куда ни гляну, везде личико её вижу, а уж, когда на чужих детей смотрела, и вовсе тошно делалось. Ещё немного, и заболела бы чёрной тоской. Но тут Господь Всемогущий явил мне свою милость и послал облегчение. Однажды за сбором хвороста в лесу наткнулась я на тело мёртвой женщины, рядом с которой сидела девочка возрастом точь-в-точь моя Жанна. Её мать, как мне видится, была из тех беженцев, коих много идет теперь через наши земли из Бургундии, и умерла она в дороге от ран, во множестве виденных на её теле. Жан Арк, которого его светлость Карл Лотарингский определил мне в мужья, помог беженку похоронить по-божески, а девочку мы забрали домой.

Жан сказал, что теперь она будет нашей дочкою, хотя я, без соизволения Вашей светлости, не решаюсь показать её людям и в церковь пока не носила. Потому и осмеливаюсь писать, и нижайше прошу, проявите милость достойную воли Господа нашего, дозвольте перед всеми признать найденыша за дочь и именовать её Жанною, как и ту, что была у нас прежде…»

– Что это? – холодно спросила герцогиня, прерывая чтение.

– Это письмо мадам Вутон…

– Я не спрашивала, чье это письмо. Я спросила, что ЭТО! И, какое МНЕ до всего этого может быть дело? А главное, почему письмо, присланное, чёрт знает когда, до сих пор не было предъявлено и хранилось у тебя в келье?

Отец Мигель переступил затекшими от долгого напряжения ногами, чуть выгнул спину, давая нудной боли новое направление, и удивительно спокойно ответил:

– Это письмо пришло с обычной почтой из Лотарингии. Мадам Вутон для его отправки нарочно ездила в Нанси, где под видом прачки, ищущей работу, виделась с Ализон Мей. А та потом подложила письмо в почту герцога для вашей светлости…

– Они что, с ума сошли обе?! – вспылила герцогиня.. – Откуда Вутон узнала, где воспитывается девочка?!

Отец Мигель пожал плечами.

– Простолюдины не заботятся о судьбах Европы. В их жизни происходит так мало чего-то значимого, что от скуки они придают значение каждой мелочи. Думаете так сложно, приехав в Нанси, узнать где, у кого и в каком доме появилась вдруг воспитанница, или воспитанник? Не сложно. Но, уверяю вас, мадам, больше эти женщины никогда не виделись. И не увидятся.

– Надеюсь. – Герцогиня брезгливо отбросила листки. – Что же дальше?

– А дальше на письмо наткнулся ваш секретарь. Он, разумеется, ничего не понял, но решил, что письмо простолюдинки бумага слишком ничтожная, не стоящая вашего внимания, а потому передал его мне…

– Отлично, – прошипела герцогиня, – какие интересные вещи я сегодня узнаю!

– Только не ругайте его, ваша светлость, – слегка улыбнулся Мигель. – Если помните, времена тогда были очень тревожные.

– Они у нас всегда тревожные.

– Но это было как раз после смерти его святейшества папы Александра, и писем вы ожидали более серьёзных.

– Ладно, пусть так! – Мадам Иоланда постучала пальцем по отброшенным листкам. – Почему же тогда ЭТО стало таким важным для тебя?

– Потому что, прочитав письмо, я вдруг заволновался. Сам не знаю, из-за чего это волнение возникло, но, повинуясь ему, я поехал в Домреми посмотреть на девочку.

– И, что?

– Сначала ничего. Девочка, как девочка, маленькая, худая, светленькая. От других отличалась только крайней молчаливостью. И я совсем уж было подумал, что волнение моё вызвано возможностью пересудов, которые могли начаться в деревне после подмены девочки. Но люди подмены не заметили. Маленькие дети, пока не начнут бегать у всех на виду, вообще малоразличимы для постороннего глаза, тем более, в деревнях. Но беспокойство внутри не отпускало. Хуже того, оно становилось всё нестерпимее, и я снова и снова ездил в Домреми наблюдать за этой новой Жанной, пока, наконец, она не подросла настолько, что можно стало с ней еще и заговорить…

Мадам Иоланда мрачно усмехнулась.

– Мигель, не пугай меня! Что такого страшного могла сказать девочка четырёх с небольшим лет?

– Ох, мадам, не смейтесь!

Позабыв про боль в спине монах наклонился к столу, за которым сидела герцогиня, и страстно прошептал:

– Вы должны сами съездить и посмотреть, потому что ещё до того, как я с ней поговорил, уже не было сомнений, что она та самая Дева из пророчества!

Глаза мадам Иоланды медленно расширились, дрогнули, а потом застыли на лице отца Мигеля с такой неподвижностью, что сделалось страшно.

– Ты с ума сошел, Мигель? – прошептала она одними губами.

Монах отрицательно покачал головой.

– Вы не представляете, что испытываешь рядом с этой девочкой, мадам! Её речь! Ее взрослое спокойствие! И взгляд… Этот взгляд я буду вспоминать даже на смертном одре! Так когда-то «смотрел» отец Телло, который видел куда больше любого зрячего. И, если помните, всегда говорил, что получается это потому, что его ничто не отвлекает?!

Мадам Иоланда тяжело сглотнула.

– При чём здесь это?

– А при том, что девочка тоже смотрит на всё закрытыми глазами, потому что так лучше видно и, как ОНА говорит, ничто не отвлекает!

Герцогиня встала так резко, что табурет под ней закачался, едва не упал и удержался только благодаря краю тяжелой накидки.

– Ты… Ты мог напутать! Стал сомневаться и запутался окончательно!

Она повернулась словно во сне, пыталась пойти к двери, но сама запуталась в фалдах накидки, волокущей за собой табурет.

Отец Мигель наблюдал за герцогиней, даже не пытаясь помочь. Его лицо выражало сочувствие и понимание. А та, зло отпихнув чёртов табурет ногой, обернулась, выставила на монаха указательный палец и раздельно произнесла:

– Быть. Такого. Не может! Понятно тебе?!

Монах кивнул. Но, когда мадам Иоланде оставалось только открыть дверь и выйти, в спину ей прозвучало:

– И ещё одно, ваша светлость. Девочка говорит, что дома её называют Жанной, но деревья в лесу зовут Клод.

Герцогиня медленно обернулась.

– Что?

– Деревья в лесу зовут её Клод, – терпеливо повторил отец Мигель. – Но девочка ещё очень мала и может не всё понимать. Что если зовут её не деревья, а сам Господь?

Грю-Домреми

(осень 1412 года)

Простая деревянная церквушка, тёмная от ливших всю неделю дождей, стояла на холме, обсыпанном фиолетово-жёлтой палой листвой, и очень напоминала кусок объеденного пирога на золотом блюде. «Блюдо» это принадлежало местечку Грю, расположенному так близко к Домреми, что границы между ними практически не существовало. Жители дружили, женились и навещали друг друга, не замечая, что переходят из одной деревни в другую, потому что и пахотные земли, и пастбища, и река с рыбой давно уже почитались общими. Как и «Дерево Фей», возле которого обычно собиралась деревенская молодёжь, и церковь, где служили два священника – отец Жан Мине и помогавший ему на крестинах, свадьбах и отпеваниях отец Гийом Фронте.

В тот первый бездождливый, но все ещё тусклый осенний день народу в церкви почти не было. Только двое: женщина в тёмной дорожной накидке, неподвижно сидящая на скамье, ближе к центральному проходу, да монах-францисканец, тихо беседующий возле исповедальни с одним из местных священников.

Женщина, судя по виду, явно была дворянка и нездешняя. В церковь они с монахом пришли пешком, рассказав обычную в этих местах историю о сломанном экипаже. Карету, вроде бы, уже оттащили к местному кузнецу, а сами они решили помолиться.

– Не волнуйтесь, мадам, – шептал монах своей спутнице, когда провожал до скамьи, – она обязательно сюда придёт. Она ходит в церковь по нескольку раз в день.

Мадам, которая, судя по всему, чем-то была очень недовольна, в ответ не проронила ни слова. Усаживаясь на скамью, она только еле заметно кивнула, потом сцепила в замок ладони и опустилась на них лбом.

Эта поездка вымотала мадам Иоланде все нервы. Мало того, что она впервые в жизни чуть не разругалась с супругом, так ещё, вдобавок к этому, не могла припомнить другого случая, когда бы всей её разумности не хватило, чтобы толком объяснить даже самой себе, зачем, для чего, с какой целью она сюда поехала?! А для человека, привыкшего каждый свой шаг рассматривать с позиций здравого смысла и целесообразности, нет ничего страшнее ситуации, понять которую почти невозможно.

Действительно, что может быть глупее? Ехать чёрт знает куда через всю Бургундию, которая буквально кишит мелкими отрядами шотландских наёмников, англо-бургундцев и просто разбойников, чтобы посмотреть на девочку без рода и племени, найденную в лесу возле захудалой деревни?! Сказать о таком герцогу Анжуйскому, значило получить категорический запрет не только на эту поездку, но и на любые другие, потому что душевное расстройство, каковое он мог заподозрить в жене – это уже не шутки, и во Франции об этом слишком хорошо было известно. Но и не ехать герцогиня не могла!

Долгие препирательства завершились компромиссом. Герцог настоял на отряде сопровождения размером с небольшую армию, а мадам Иоланда выторговала за это право не раскрывать пока целей поездки.

– Мне так нужно, Луи! – закончила она с нотками раздражения в голосе.

И герцог устало отступил…

Странное беспокойство, охватившее когда-то отца Мигеля, словно зараза передалось и герцогине, свято верящей в Божьи знамения и в то, что человеческая жизнь начисто лишена каких бы то ни было случайностей. До самых границ Шампани и Лотарингии она ехала в глубокой задумчивости, нисколько не беспокоясь даже если за окном её кареты слышались громкие окрики и лязг вынимаемого из ножен оружия. События последних лет, как бусины, нанизанные ею же самой на нить Времени, требовали тщательного пересмотра и осмысления, поэтому волноваться из-за возможного нападения мадам Иоланда предоставила свите и отцу Мигелю. Но даже добравшись до Вокулёра, потом до Домреми и до этой вот церковной скамьи, она все ещё не понимала, зачем приехала сюда? И продолжала думать, думать и думать, в сотый раз перебирая чётки событий.

Итак, девочку мог найти кто угодно, но нашла, почему-то, именно мадам Вутон! То есть, та единственная женщина, которая без ведома герцогини ничего бы не сделала и обязательно должна была поставить её в известность о своей находке! Более того, даже тот факт, что письмо от Вутон попало к отцу Мигелю, и монах его несколько лет скрывал, говорило в пользу не случайности произошедшего. Что греха таить, поразмыслив обо всём более спокойно, мадам Иоланда вынуждена была признать, что попади письмо сразу к ней, оно бы наверняка осталось без ответа и, без сомнения, забылось. Госпожа Вутон свою миссию выполнила – ребёнок, рождённый королевой не умер и достаточно окреп, чтобы передать его дальше, под присмотр Карла Лотарингского. Так с какой стати было интересоваться её, Вутон, дальнейшей жизнью?

В те дни самым первостепенными представлялись подробности об этом мерзавце Бальдассаре Косса. Отравил он Филаргоса или не отравил, выяснять было поздно – пизанский антипапа уже умер. Но сможет ли Косса, когда придёт время, благословить Лотарингскую Деву от имени святейшего престола? Это нуждалось в уточнении, и слава Богу, что новый папа оказался достаточно прозорлив и не добавил мадам Иоланде забот, связанных с его устранением!

Иное дело Мигель. Этот не поленился, съездил, разузнал, посмотрел на девочку… Значит, что-то почувствовал Уловил еле слышимое дуновение неземного шёпота… Но почему только он?! Разве сама мадам Иоланда не была предана без остатка их общей мечте?!

Герцогиня подняла голову со сцепленных рук, и, под тихими сводами деревенской церкви, ей почудился голос отца Телло.

– Дай мне твою ладонь, – прошептал слепец так же, как шептал когда-то на солнечном лугу возле францисканской общины под Сарагосой. – В бездонном пространстве, которое мне дано обозревать, твоё будущее полыхает, словно жаркий огонь. Многим даётся право совершить чудо, но далеко не каждому даются такие возможности. Под любой твой шаг ляжет ступенька, чтобы пророчество о Деве взошло во всем своем величии. И тут, имеющий глаза, да увидит! Не спасение одного государства, но Спасение принесёт Она. А ты призвана распознать, как можно этому помочь… Будь милостива. Дай людям возможность прочувствовать, что им дано прощение и второй шанс. И народы примирятся в новой вере, как в той колыбели, из которой все мы вышли, но, по неразумению своему, сами же свою колыбель повалили и сломали… Ты тоже ещё дитя, Виоланта. И тоже готова была играть дарованными тебе жизнью и короной. Но твой выбор решил многое… Ведь рано или поздно, каждому надо ответить на вопрос: для чего мне была подарена эта жизнь? И, вместе с вопросом, открываются два пути… А может, и несколько. Но только один ведёт к Предназначению, и только он наполнен смыслом. Душа распознаёт этот путь сразу, но мало кто подчиняется одному её голосу… Тебе повезло – ты свой выбор сделала Разумом, слившимся с Душой. И в тот же миг будущее твоё вспыхнуло жарким огнём, который я так отчетливо вижу. Следуй к нему, принцесса Виоланта! И ни в чём не сомневайся – этот огонь в твоей душе, чист и ясен…

Мадам Иоланда вздрогнула. Показалось, что кто-то зашёл… И тут же внутри неё словно замолотила хвостом огромная собака.

Кто там?!!!

Она обернулась, посмотрела по сторонам…

Нет… Показалось…

Собака утихла, но противная дрожь отпустила не сразу.

Что это? Откуда такой страх? Неужели она, всесильная герцогиня Анжуйская, боится маленькую девочку?!

Мадам Иоланда выпрямилась на скамье. Взгляд её упал на распятие, где лицо Христа было каким-то особенно милостивым.

Всепрощение и второй шанс…

Господи! Она же никогда не преследовала целей низких и корыстных! Всё так хорошо продумала! Нашла девочку, подготовила нужных людей и собрала под своё крыло тех, кто через несколько лет составит обновлённую знать и окружение нового короля. Того короля, которого сама же она воспитает, и которого, когда придёт время, возведёт на престол Дева, с такой же, как у него, королевской кровью!

Это последнее обстоятельство мадам Иоланда считала единственно правильным, потому что с раннего детства знала – помазание не пустая формальность, а символ родства короля земного и Царя Небесного, и новое прощение может принести только его потомок! Не зря же в тайных рукописях, привезённых далеким предком Карла Лотарингского из крестовых походов, есть указание на то, что в жилах самого Христа текла царская кровь!

Так где же, где, (если, конечно, Мигель прав), отступила она от пути истинного?!

Собственный план казался мадам Иоланде идеальным. Ребёнок от королевы и брата короля должен был убедить высшую знать. За высшей знатью пойдут дворяне пожиже, а то, что воспитывалась девочка у простой крестьянки, поведёт за ней рабов.

Тут, правда существовала некоторая сложность – с одной стороны, воспитательница из простой крестьянки никакая. Даже кормилиц для королевских детей выбирали из числа обедневших дворян. Поэтому и для будущей Девы нашли на первое время мадам де Вутон – женщину из семьи дворянской, но временно дворянства лишенной по причине крайнего обнищания. И мужа ей подобрали такого же, как по заказу. Однако нищие дворяне от крестьян мало чем отличаются, да и Домреми местечко слишком захудалое. Там всё на виду, а девочку к её миссии следовало ГОТОВИТЬ! То есть, с раннего детства обучать верховой езде, обращению с копьём, не говоря уже об умении ясно мыслить и мысли свои так же ясно излагать. Герцог Лотарингский готов был выделить пару дворян для этого тайного обучения, но не в Домреми же это делать, в самом деле?!

И семейство Арков приближать к себе тоже пока не хотелось. В том, что девочка воспримет свою миссию, как Божье предначертание, мадам Иоланда не сомневалась – королевская кровь просто так не даётся. Но преждевременное приближение к Лотарингскому двору семьи простолюдинов могло впоследствии подпортить чистоту истории о Деве. Вот когда она воссияет во всём своём величии, тогда эту семью уже НУЖНО будет предъявить и приласкать…

Одним словом, проблема возникла, и пренебрегать ею не следовало…

Мадам Иоланда тяжело вздохнула.

Нет, не прав Мигель, говоря, что Господь от них отвернулся! Будь так, разве послал бы он Калу Лотарингскому простую крестьянскую девушку по имени Ализон Мэй? И разве могла бы простая торговка овощами, молоденькая и глупая, завоевать сердце герцога одним своим появлением, без Божьего промысла, и тем самым решить все их проблемы?

Какое-то время Ализон находилась в услужении у фрейлин герцогини Лотарингской, где быстро выучилась и благородным манерам, и правильной речи. Но когда склонность к ней его светлости стала бросаться всем в глаза, девушку рассчитали и оправили к матери в Нанси, где она теперь и жила, получая от герцога пансион достаточно солидный, чтобы позволить себе девочку-служанку из бедной деревни…

Мадам Иоланда упрямо тряхнула головой. Господь на их стороне и она не должна сомневаться в том, что сделала! Всё правильно. Всё продумано. Всё взвешено, измерено и признано годным…

Но этот найдёныш! Эта девочка из леса…

Почему нашла её не какая-нибудь Одетта или Мари, а именно Изабелетта Роме де Вутон, которую сама же герцогиня Анжуйская определила, как приёмную мать для СВОЕЙ Девы?! Это-то для чего?!

Непонятно. А все непонятное требуется понять и, тогда само собой станет ясно – зачем?

Раздался дробный стук, как будто по полу покатились крупные яблоки, и герцогиня снова вздрогнула.

– А вот и Жанна!

Голос священника окончательно разогнал тишину, висящую в церкви.

– Эта девочка приходит на исповедь так часто, что её грехи за ней не поспевают.

Мадам Иоланда медленно обернулась.

В раскрытых дверях церкви стояла обыкновенная девочка. Стояла и улыбалась во весь рот, демонстрируя дырку от недавно выпавшего зуба. Покрасневшие от холода ладошки были наспех сложены на чистом простеньком передничке, вокруг которого заворачивались ещё не остановившиеся после бега юбка и накидка. Из-под чепца на голове хулигански торчали светлые метелочки косиц, перевязанных холщёвыми лентами, и веселый румянец на щеках красноречиво свидетельствовал о здоровье и отличном настроении.

– Неужели опять на исповедь, Жанна? – спросил священник, притворно хмуря брови. – Смотри, надоест Господу нашему слушать твои истории и он пошлёт тебе страшное искушение.

Девочка рассмеялась серебристым колокольчиком, ничуть не испугавшись. Взгляд её любопытно скользнул по лицу мадам Иоланды, а потом наткнулся на отца Мигеля. И весёлый смех тут же оборвался радостным вздохом.

– Здравствуй, дитя, – выступил вперед Мигель. – В добром ли здравии пребывают твои родные?

– Да, – быстро кивнула девочка. – И родители здоровы, и Жакемин, и Пьер с Жаном, и маленькая Катрин, и овечка, которая вчера родила, и даже её ягненок!

По всему было видно, что девочке очень хочется рассказать про ягненка, но она не знала, стоит ли говорить об этом в присутствии незнакомой молчаливой дамы, которая, едва Жанна вбежала в церковь, встала со скамьи и подошла. Дама эта, видимо из-за чего-то расстроилась, или сильно задумалась, потому что смотрела хмуро и не замечала, что уже два раза стягивала с рук перчатки, снова их надевала и теперь стягивала в третий раз…

– А ты опять пришел поговорить со мной? – спросила девочка у отца Мигеля, решив всё же, что при незнакомке о ягнятах болтать не стоит.

– Сегодня я сопровождаю эту даму, – ответил монах, указывая на герцогиню легким поклоном.

Мадам Иоланда выпрямилась и снова натянула перчатки..

– Это про тебя святой отец говорит, что ты бегаешь на исповедь по нескольку раз за день? – спросила она, высокомерней, чем собиралась.

Девочка широко улыбнулась, снова продемонстрировав молочную дыру между зубами, и кивнула.

– Но в лес я хожу еще чаще, – сообщила она. – Там так же хорошо, как и в церкви, но только летом. Сейчас стало холоднее. Деревья заснули, и лесные феи со мной больше не разговаривают. Наверное, они улетели вместе с птицами

И тут же спросила, с детской непосредственностью и так обыденно, как если бы спрашивала об имени, или о погоде:

– А вы святая?

Священник поперхнулся.

– Дитя.., как можно! Тебе следует сейчас же…

Но герцогиня подняла руку, останавливая его.

– Почему ты решила, что я святая, Жанна? – спросила она.

– У вас руки, как у святой.

Мадам Иоланда проследила за взглядом девочки и увидела фреску за своей спиной, выполненную художником не самым умелым, но очень старательным. Сцена из жизни святой Марии была прорисована со всеми подробностями. На заднем фоне жила своей жизнью деревенька – вероятно Домреми – с неба за крестьянами наблюдали ангелы, а с земли – лесные звери, выглядывающие из густых зарослей травы и кустов шиповника. Сама святая смиренно молилась, и руки её, молочно-белые на фоне тёмных одежд, словно светились, подчеркивая непричастность к грубому труду той, которой следовало только молиться.

Герцогиня совсем уж было собралась объяснить, что изнеженные руки ещё не признак святости, но тут взгляд её упал на фигурку нарисованной девочки, видимую лишь частью из-за плаща святой. Девочка, похоже, пасла небольшое стадо овец, держала на руках маленького ягненка и нисколько не походила на ту, которая стояла сейчас перед герцогиней. Но почему-то подумалось, что изображена именно она. И сердце мадам Иоланды, Бог знает почему, сдавила вдруг непонятная тоска.

– Я не святая, – пробормотала она. – Мое имя… Марго, и еду я из… Блуа.

Девочка понимающе кивнула, но взгляд ее, по-прежнему, выражал полнейшее восхищение.

– Я просто знатная дама, – зачем-то добавила герцогиня, не узнавая себя в этом глупом оправдывающемся тоне. – А Мигель… мой друг.

Она неловко замолчала, смущаясь всё больше и больше под этим детским взглядом. В его абсолютной доверчивости не было видно ни тени сомнения в том, что святая просто не хочет выдавать себя. Но, вместе с тем, девочка нисколько не удивлялась, а только радовалась явленному чуду, как будто в её жизни подобные явления были обычным делом.

Разубеждать её, почему-то показалось стыдно, и мадам Иоланда еле собралась с мыслями, чтобы сменить тему.

– Ты что-то говорила о лесных феях. Откуда ты про них знаешь?

– Так они же повсюду летают, – развела руками девочка. – И чирикают, как птички, только нежнее.

– А как ты их понимаешь?

– Я не знаю, как… Услышала однажды смешные такие голосочки… Они сказали, что вечером пойдёт дождь, и дождь пошёл. С тех пор и понимаю.

Отец Мигель многозначительно поднял брови, делая герцогине знак прислушаться, но та лишь сердито поджала губы.

– Выходит, эти феи рассказывают тебе о том, что будет? – спросила она.

Лицо девочки потухло. Улыбка испарилась мгновенно, как будто её задули, словно свечу. И сама она, нахмурив светлые бровки, горестно выдохнула:

– Да. Только я это не люблю…

– Почему?

– Они, бывает, говорят плохое – что кто-то не родится, или умрёт – и велят это передать… А я не люблю передавать такое.

– Так не передавай!

– Они тогда ругаются. Говорят, что только Бог решает, кому что надо знать…

Теперь уже мадам Иоланда сама переглянулась с Мигелем.

– Но бывает, что феи говорят и хорошее, – продолжила девочка, снова заулыбавшись. – И тогда я бываю очень рада.

– Жанна действительно предсказывает иногда, – поспешил вставить слово священник. – Вот, недавно, пришла на исповедь и говорит, что следующий, кто придёт за ней, потеряет в исповедальне кошелек. Я решил проверить, и точно – следующим оказался проезжий солдат из Туля. Он вёз жалованье для своей семьи и обронил кошелек. Если б Жанна не сказала, я бы и смотреть под ту лавку не стал. Где потом ищи-свищи этого солдата?.. Хорошо, что сразу нашлось. Рад он был – не передать, уж так благодарил…

– И как ВЫ это объясняете? – перебила герцогиня.

Священник пожал плечами.

– Она слышит какие-то голоса… Не знаю. Ничего дурного от этого пока не было… Хотя и странно, конечно, но.., – Он понизил голос, чтобы девочка не слышала. – Жанна вообще немного странная. Но очень, очень набожная! Кто знает, может за эту набожность и послан такой дар?

Девочка же, понимая, что говорят о ней и уверенно полагая, что плохого сказать нечего, решила немного помочь святому отцу.

– А ещё мне птички на плечи садятся, и все зверьки даются в руки! – сообщила она таким тоном, каким дети обычно сообщают о своих успехах.

Герцогиня внимательно посмотрела на весёлое румяное личико.

– Я тоже хочу, чтобы ты передала кое-что своим родителям.

Она сделала знак Мигелю подать ей кошелёк, достала пару монет и вложила их девочке в ладошку.

– Нужно поблагодарить, Жанна, – наставительно заметил священник.

Девочка кивнула, то ли соглашаясь со святым отцом, то ли благодаря.

– Как вас зовут? – спросила священника герцогиня.

– Отец Гийом, – поклонился тот. – Гийом Фронте.

– Я хочу, отец Гийом, чтобы вы заботились об этой девочке и учили её всему…

– Она и так лучшая христианка в приходе!

– Учили всему, что знаете сами в грамоте и вопросах богословия, – терпеливо закончила герцогиня.

Бросив кошелёк Мигелю и сняв с руки перчатку, она провела рукой по светлым волосам девочки, но как-то неловко, словно впервые в жизни прикоснулась к ребёнку.

– Вы ещё ко мне придете? – шёпотом спросила Жанна, не отрывая от лица герцогини своих широко раскрытых глаз.

У герцогини, почему-то комок подступил к горлу.

– Если ты будешь хорошей девочкой, – сдавленно проговорила она.

И вдруг бросилась к выходу, почти бегом.

– Это на ваш приход, – только и успел сказать Мигель, втолкнув кошелёк в руку отца Гийома, прежде чем броситься за своей госпожой.

Священник попятился, еле устояв на ногах от такого дара.

Но на пороге церкви монах вдруг остановился, вернулся к девочке и присел перед ней, упираясь в пол одним коленом.

– Никому не говори об этой даме, ладно? – ласково проговорил он, прикладывая палец к губам.

Ответом отцу Мигелю стал серебристый смех и вновь явленная дырка от выпавшего зуба.

Слуги, ожидавшие возле кареты, доглотав непрожёванными кусками остатки своей трапезы, еле успели вскочить на коней, чтобы сопровождать её светлость и отца Мигеля, который, запыхавшись, влезал в карету почти на ходу. Монах обещал, что в церкви герцогиня пробудет, скорей всего, достаточно долго, но прошло не более часа, как она, чуть-ли не бегом (!), вернулась, не дожидаясь пажа, сама открыла себе дверцу кареты и приказала отправляться.

Непривычная нервозность госпожи передалась, кажется, даже лошадям. Сорвавшись с места, они выкатили тяжёлый дорожный экипаж на проезжую дорогу с таким сильным креном, что едва его не повалили. Сидящих внутри хорошенько тряхнуло, а ногу отцу Мигелю ещё и придавил завалившийся короб с провизией. Причитая и постанывая, он вернул короб на место, проверил, всё ли в нём в порядке и хотел было спросить всё ли в порядке с самой герцогиней, но глянул на её лицо и не решился.

Они молчали и когда миновали Вокулёр, и на постоялом дворе при крепости, где ненадолго задержались, чтобы передохнуть, перекусить и забрать двух фрейлин герцогини и отряд анжуйских лучников. И только когда за окном кареты макушки деревьев полыхнули красным закатным пламенем, и командир отряда стал выкликать имена тех, кому следовало ехать вперёд и искать приличное для ночлега место, только тогда отец Мигель решился.

С сочувствием глянув на застывшее, как у каменного истукана лицо герцогини, он прокашлялся и спросил:

– Ваша светлость, что же вы, всё-таки, скажете?

Закаменевшее лицо едва дрогнуло.

– А что тут скажешь, Мигель?

Герцогиня смотрела за окно, как больной, не имеющий возможности двинуться. Казалось, ей тяжело даже произносить слова. Но, после долгой паузы, за время которой монах решил, что ничего уже больше не услышит, тихий голос мадам Иоланды зазвучал снова.

– Какой страшный закат, Мигель. С самого детства я чувствую непонятную тоску при этих красных закатах. Ещё в отцовском дворце, маленькой, когда видела их за окном, всегда хотела заплакать. Без отчаяния.., просто чувствовала себя так, будто что-то упускаю…

– Отец Телло всегда говорил, что красный цвет вызывает тревогу.

– Да… Телло… Он многое видел… Только теперь мне страшно.

Карету тряхнуло на ухабе, но герцогиня этого не заметила.

– Знаешь, чего мне больше всего хочется, Мигель? Мне хочется сказать, что это самая обычная крестьянская девочка, и, чтобы именно так и было на самом деле. Хочется, как и раньше, ничего о ней не знать и ничего не бояться…

– А вы боитесь, ваша светлость? – удивился Мигель. – Но чего?!

– Сама не знаю.

Герцогиня странным, почти судорожным движением вскинула руку к горлу и расстегнула две верхние пуговицы своего дорожного платья.

– У меня, Мигель какая-то паника в душе. То ли за эту девочку страшно, то ли за всех нас… То ли страшно, что уверовала против воли…. И ведь сама прекрасно понимаю, что ничего особенного не произошло – девочка, как девочка… Голоса у нас, то и дело, кто-нибудь слышит. Но… Если бы только она так не смотрела… И тоска эта, как будто что-то упускаешь…

Герцогиня пошире раздвинула ворот, оторвала, наконец, взгляд от окна, и глаза её, словно вобравшие в себя всю красноту неба, обратились на отца Мигеля.

– Скажи мне, как объяснить это чувство? Как будто вынули из тебя совесть, отчистили её ото всего ненужного, поставили перед тобой и велели смотреть ей в глаза.

– Это знак, ваша светлость.

– Знак чего?

– Вашей избранности, – печально улыбнулся Мигель. – Нельзя сотворить Чудо, не посмотрев в глаза своей совести.

– А разве сам ты того же не испытываешь? Прислушайся к себе и ответь – только честно – не дрожит ли твоя душа при осознании того, что прямо сейчас, в эту минуту, по земле ходит новый Спаситель в облике маленькой девочки? Ты готов, понимая всё это, встретиться с ней вновь в час её славы, когда каждому придется предъявить свою веру в том виде, в котором она имеется. В истинном виде, понимаешь?! То есть, говоря иначе, мы должны будем признать, что не верили в это второе пришествие, раз уж взялись творить его собственными руками! А также признать и то, что, когда Господь сам явил свое Чудо, первым порывом было его не признавать! Деревенская девчонка – все! До последней минуты я сидела и думала, как бы это не выпускать ее из глухомани Домреми, чтобы не рухнули мои грандиозные планы…

– А сейчас? – тихо спросил Мигель.

Герцогиня косо усмехнулась.

– Отец Телло завещал мне не сомневаться. До сих пор сомнений не было, значит, всё что делалось, делалось, как надо… Я хорошо подумала. Пусть обе девочки растут, каждая на своём месте. Одна станет душой, а другая телом. Карл Лотарингский воспитает ту, ты, мой друг, проследишь за этой, а я… Я пока посмотрю в глаза своей совести и поищу способ как эти душу и тело совместить… – Глаза герцогини сверкнули. – Так и тянет сказать, что призвание моё в том и состояло, чтобы создать тело для этой небесной души, да, Мигель? Но, покарай меня Господь, если я вру – такой тоски и такого страха во мне никогда не было…

Комендант Вокулёра, мало что понимая, смотрел из окна на отъезжающий отряд анжуйских лучников. Рано утром ему передали прошение от их командира, господина де Жен, о дозволении разместиться на постоялом дворе при крепости. В бумаге указывалось, что отряд сопровождает две кареты с тремя путешествующими дамами из дома герцога Анжуйского и духовника самой герцогини, также, прилагались охранные грамоты для проезда по территории Шампани.

«Чёрт их знает, что им тут нужно?», – подумал комендант. Разрешение, скрепя сердце, дал, но велел своим людям строго следить и, «ежели что.., короче, не зевайте!».

Времена наступали ненадёжные, чуть расслабишься, и вчерашние друзья мигом нож в спину воткнут! Вон, Бургундия… Отродясь с ними никакого дележа не было, а третьего дня, говорят, две деревни под Удленкуром пожгли. А это совсем рядом! И как только эти анжуйские дамы ухитрились проехать?!

Комендант поскрёб лысеющий затылок. Странный отряд, ох, странный! Одна карета куда-то уехала, потом, скоро, вернулась. Пол дня не прошло, а от них новое прошение – об охранной грамоте до границ Лотарингии, дескать, съезжаем! Он-то думал, дальше поедут, а они развернулись, да обратно… Вот и гадай теперь, зачем приезжали, и что тут делали?

«Герцогу, что ли сообщить?» – подумалось коменданту.

С одной стороны, отряд, вроде вёл себя вполне безобидно, но с другой… С другой стороны, отряд есть отряд, к тому же, вооружённый. И эта отъезжавшая куда-то карета… Нет! К чёрту! Дамы там, не дамы, а герцога лучше поставить в известность!

Комендант решительно подошёл к столу, порылся в ворохе бумаг на нем, откопал под вчерашними донесениями относительно чистый лист и принялся искать перо. Оно нашлось далеко не сразу, общипанное и совершенно измочаленное на конце, что привело коменданта Вокулёра в окончательное и полное раздражение.

Кликнув слугу, он приказал очинить и принести новое перо, но и то, с первых же строк, зацепилось за бумагу, плюхнув на лист жирную кляксу, и так и продолжало писать дальше, цепляя любую неровность, словно пьяница, спотыкающийся на каждой кочке.

Комендант глухо зарычал.

С самого утра у него болела голова, ломало колени и пальцы, а теперь ещё и это! Проклятья на головы нерадивых слуг облегчения собственной голове не принесли, поэтому, брызгая чернилами во все стороны, комендант составил герцогу Лотарингскому донесение, из которого выходило, что вооруженный до зубов отряд анжуйцев вторгся в окрестности Вокулёра, под предлогом сопровождения каких-то дам, но, видя его, комендантскую, бдительность, непонятных своих намерений не осуществил и убрался тем же путём, каким и прибыл. «Никаких неприятностей у нас тут не случилось, потому разрешение на постой и отъезд я дал, – выводил комендант. – Но счёл своим долгом известить вашу светлость, ибо волнуюсь, не разведка ли то была…» С подробным указанием времени, он описал странную отлучку кареты с постоялого двора и, последовавший затем отъезд отряда, более похожий на бегство.

И только когда письмо уже было готово к отправке, в больной голове коменданта промелькнула, было, мысль о том, что с таким эскортом сюда могла приехать инкогнито сама Иоланда Анжуйская, но… «Мало ли что! Никаких указаний на этот счет я от своего герцога не получал, – решил комендант. – Герцогиню эту в глаза не видел, откуда мне знать… Происшествие странное, я обязан о нём сообщить и – точка!».

Париж

(осень-зима 1413 года)

Лувр, обычно более похожий на съезжую, из-за вечной толчеи в его залах и коридорах, по мере приближения к покоям короля, делался всё пустыннее, тише и холоднее.

В этом крыле почти не топили потому, что от каминного жара у его величества то и дело случались удушья, и подмерзающая свита, разбивая по утрам ледяную корку в тазах для умывания, не уставала молиться о том, чтобы грядущая зима не оказалась слишком суровой.

Три-четыре раза в день через приёмную проходила вереница лекарей с лицами, давно уже озабоченными не столько состоянием короля, сколько состоянием собственной озабоченности. Потом, примерно с полчаса, туда-сюда сновали слуги, вынося дурно пахнущие вёдра, какие-то склянки и полотенца, потом ненадолго заходили Великий управляющий двора и секретарь его величества, а потом наступало затишье, которое скучающие стражники давно уже приспособили для безнаказанной игры в кости.

Даже бурные события августа, когда партии арманьяков удалось, наконец, выгнать из Парижа Жана Бургундского и заполнить Лувр новыми лицами и новыми веяниями в политике, никак не всколыхнули стоячие воды этого отчужденного мирка безумия и скуки. Здесь никто громко не разговаривал, никто не смеялся и не пел. Выстуженные покои лишь номинально оставались первыми покоями королевства, стороной их обходили не только люди, но и сама Жизнь.

Давным-давно заведенный порядок одеваний, раздеваний, приёма лекарей, еды, ими прописанной, и лиц, привычно необходимых, как те же раздевания и умывания, нарушался только по желанию самого короля, которому в минуты редкой светлости ума вдруг срочно требовалось куда-то ехать или кого-то увидеть. Но желания короля бывали, как правило, так неуверенны и переменчивы, что порой, спешно вызванный посетитель, потоптавшись в приёмной несколько часов, так и уходил восвояси, ломая голову – для чего вдруг понадобился? А снаряжённая для выезда карета сиротливо торчала во дворе до следующего утра, и только конюхи, выносившие лошадям еду, ласково уговаривали их потерпеть ещё немного: «Скоро его величество передумает, и мы вас снова, в стойло…»

Вот и сегодня, в один из ранних декабрьских дней, перед закрытыми дверями королевского кабинета, уже около часа, прогуливались двое – мальчик, лет девяти и мужчина, одетый в простой тёмный камзол.

Назначенный им срок давно миновал, а к приглашённым до сих пор никто не вышел. Оба без особого интереса пронаблюдали за обычным ритуалом выхода слуг с результатами лекарского осмотра, затем проводили завистливыми взорами проносимые мимо блюда королевского обеда и тяжело вздохнули – ждать предстояло ещё долго. Поэтому, спасаясь от скуки, мальчик принялся рассматривать старинный гобелен на стене, а мужчина начал давать пояснения тому, что было изображено.

– Это сцена из знаменитой «Битвы Тридцати», – говорил он, снизив голос до шёпота. – Она произошла в Бретани во времена правления вашего прадедушки, короля Иоанна Доброго. Бретань тогда принадлежала герцогу де Блуа, но во время войны он попал в плен из-за предательства графа де Монфор, и позже по мирному договору, заключённому между королем Филиппом и английским Эдуардом, часть его владений, включая и главнейший город Кале, отошли Англии в полное владение…

– Значит, там Кале? – тоже шёпотом спросил мальчик, показав на изображенную в левой части гобелена крепость.

– Нет. Это замок Плоермель на границе английской Бретани. Его комендант, сэр Бемборо, плохо обращался с местными жителями, что и послужило причиной вызова на бой…

Мужчина поманил мальчика к правой части гобелена.

– Видите, на холме? Это замок Жослен, остававшийся во владениях Франции. Его гарнизоном командовал Жан де Бомануар – рыцарь, перед которым каждый француз, достойный носить оружие, обязан преклонить колено и снять шлем!

– Это он вызвал англичан на бой? – спросил мальчик.

– Он подписал с Бемборо турнирное обязательство, по которому тридцать рыцарей-французов вызывали на поединок тридцать английских рыцарей и давали клятву не уходить с поля сражения до тех пор, пока рыцари одной из сторон не будут убиты или взяты в плен.

Глаза мальчика восхищенно сверкнули.

– Ух ты! Я бы на такой бой вызвался!

– От бретонских рыцарей тоже не было отбоя, – с тайной завистью вздохнул мужчина. – Мессир де Бомануар вынужден был обидеть отказом очень многих, отобрав тридцать самых лучших. Зато Бемборо так и не смог собрать заявленное число. Недостаток он добирал из наёмников германцев и вассалов графа де Монфор…

– Значит, это германец? – перебил мальчик, рассматривая изображенного в самом центре свирепого воина с огромным молотом, занесённым над головой противника.

– Нет, это скорей всего Бильфор – англичанин. Он дрался молотом, который весил двадцать пять фунтов!… А рядом с ним, наверное, Гюштон, судя по кривому ножу, прозванному «дъявольским когтём»…

– А это кто? Весь в крови…

– Это сам де Бомануар. В бою он был ранен и, теряя силы, просил пить у своего соратника Жоффруа дю Буа… Видите, он вот здесь, на первом плане, вонзает меч в тонкую щель между доспехами Бемборо…

– Он его убил?!

– Да, убил. А своему командиру ответил: «Пей свою кровь, Бомануар, и жажда пройдёт»…

– И Бомануар пил?!!!

От восторга и ужаса мальчик даже не заметил, как повысил голос, напугав задремавших стражников.

– Нет, конечно, – покосился на них мужчина. – Но ответ дю Буа воодушевил рыцаря. Силы его словно удвоились, и он вновь кинулся в гущу боя.

Мальчик ещё раз осмотрел яркие фигуры, кучно бьющиеся на тесном поле гобелена.

– А разве смерть командира не означает полного поражения? Если Бемборо убили, Бомануар мог больше не сражаться.

– Нет, не мог. – Глаза мужчины мечтательно блуждали по вытканным далям Жослена и Плоермеля. – Турнирное соглашение – это слово чести. И если оговорено, что бой заканчивается лишь, когда последний воин одной из сторон лишается оружия, сил или жизни, значит, так и будет, даже если командира убьют одним из первых. На место Бемборо встал его оруженосец Крокар и продолжил бой не хуже любого из рыцарей…

В этот момент дверь в кабинет короля бесшумно отворилась, и на пороге показался герцог де Бурбон – верный сторонник Бернара д'Арманьяк, недавно назначенный при его посредстве на должность Великого управляющего двора. Приложив палец к губам, он дал понять подобравшимся стражникам, что мешать беседующим и реагировать на его появление не нужно и сам с интересом прислушался.

– Впоследствии, ваш прадедушка король Иоанн, – тихо говорил мужчина, – предлагал Крокару французское дворянство, рыцарство и женитьбу на дочери одного из славнейших семейств Франции, но получил отказ.

– Почему?

– Крокар был англичанин и предпочёл вернуться на родину. По моему разумению, этот его поступок заслуживает не меньше уважения…

Бурбон громко хмыкнул и, выдавая себя, заметил:

– Однако, на родине он рыцарем так и не стал.

Мужчина с мальчиком разом обернулись.

Герцог де Бурбон с улыбкой подошёл к ним поближе.

– Очень поучительная история, не так ли, ваша светлость? – спросил он, слегка кланяясь мальчику. – Вот так, иной раз, достаточно лишь попытки возвеличить врага, чтобы окончательно убить его славу на родине.

Лицо мужчины потемнело.

– Я уверен, что король Иоанн был искренен, воздавая должное достойному врагу.

Бурбон снисходительно усмехнулся. Несмотря на возраст, позволявший ему считаться человеком ещё молодым, царедворцем он был уже достаточно опытным, а потому лишённым всякого романтизма.

– Короли не бывают искренними, чтобы не стать уязвимыми, господин дю Шастель, – заметил он назидательно. – Если бы английский король сделал то же самое в отношении Бомануара, кто знает, может мы бы сейчас не считали этот бой таким уж героическим. К тому же, (вы ведь не станете отрицать этого), далеко не все там было по правилам рыцарской чести.

Танги дю Шастель опустил глаза.

– Каждая монета имеет две стороны, герцог. Те, кто видит только одну сторону, не замечают другую, и наоборот. Вопрос в том, кто какую сторону предпочитает.

– Да, да, знаю, – закивал в ответ де Бурбон, – мы с вами предпочитаем стороны разные. Зато от одной монеты. И, поскольку я могу позволить себе слабость быть искренним, признаю – ваша сторона не так захватана нечистыми руками, но меньше пригодна к употреблению. Слишком слепит глаза…

Танги дю Шастель молча поклонился.

В присутствии Шарля, которого он всеми силами старался ограждать от придворного цинизма, продолжать подобный разговор не следовало. К тому же, пригласили их сюда совсем для другого, и, чтобы напомнить об этом герцогу, Танги поспешил сменить тему.

– Как самочувствие его величества? – спросил он со сдержанной озабоченностью. – Нас готовы принять?

Лицо де Бурбона мгновенно изобразило возвышенную печаль.

– Увы…

Он виновато развёл руками, потом покосился на мальчика и тронул дю Шастеля за локоть.

– Давайте не будем мешать его светлости рассматривать картину и отойдём в сторону. Мне есть о чём с вами поговорить.

Танги повернулся к Шарлю.

– Вы позволите, ваша светлость?

Мальчик кивнул.

Ещё утром, когда за ним прислали от короля, он взмолился о том, чтобы встреча с отцом не состоялась, и сейчас сразу догадался, что молитва его была услышана.

Шарль отца не любил.

Те редкие встречи, которые у них случались, ничего не оставили в детской душе, кроме недоумения, брезгливости и обиды. Безумный отец часто заговариваясь, то и дело называл его именами старших братьев. Или лихорадочно ощупывал трясущимися руками плечи и голову сына, словно наверстывал то, что упустил за годы болезни, и, заглядывая ему в лицо, часто-часто моргал близко посаженными, слезливыми глазками. От него дурно пахло немытым телом и подсохшей мочой. А когда однажды отец вздумал его обнять, Шарлю в нос ударил кислый запах кое-как состиранной с одежды рвоты.

Говорить им было не о чем. А то немногое, что выговаривалось, лишь увеличивало пропасть между ними, явным непониманием отца, с кем именно из сыновей он разговаривает. И сердце мальчика, готовое ответить хотя бы сочувствием, такому же изгою, каким он сам себя ощущал, с обидой сжималось, наглухо закупоривая внутри все добрые чувства.

Была, конечно, ещё и мать-королева, но с ней дела обстояли и того хуже. Пугливое обожание, которое Шарль привёз в своем сердце из Пуатье, очень быстро сменилось недоумением – за что с ним так? – а потом и вовсе уступило место тайной, не высказываемой и оттого особенно крепкой ненависти. Сквозь это чувство, как сквозь увеличительное стекло, рассматривал теперь мальчик весь французский двор, подмечая и постигая тонкие оттенки лицемерия, нюансы ханжества и приемы карьеризма. Скрытый от внимательных глаз всеобщим безразличием, тон которому задала его мать, Шарль, прежде времени выучился таким вещам, от которых детей обычно оберегают. И, возможно, очень скоро, он бы начал упиваться своим никчемным положением с той болезненной и мстительной радостью, которая обычно возникает у людей долго и безуспешно ищущих любви и сострадания, не случись рядом Танги дю Шастель.

С первого же дня в Париже мессир решительно перешагнул границы своих должностных обязанностей, превратившись из управителя двора в заботливую няньку, телохранителя, воспитателя, почти что друга, и всего один шаг отделял его от почетного звания советника по всем вопросам. Причём, шаг этот обиженный всеми мальчик давно бы сделал, не ограничивай сам рыцарь степень своего влияния.

– Послушайте, Танги, – зашептал де Бурбон, едва мужчины отошли от принца на почтительное расстояние, – о здоровье короля я вам сообщать, разумеется, не собираюсь. Сами знаете, дело обычное – объелся за обедом острой пищи, вот вам и припадок. Но вы всё же сделайте лицо побеспокойней и держитесь так, словно обсуждаем мы только промывание его желудка.

В этот момент через приемную резво протрусил дежурный лекарь в сопровождении вереницы слуг с кувшинами и тазами.

– Повара следует четвертовать, – процедил де Бурбон, провожая их глазами. – От его стряпни и я бы свихнулся. Но.., – он повернулся к Танги, – давайте-ка о деле… Вам, конечно же, известно, что на днях в Париж прибыла герцогиня Анжуйская.

– Известно.

– И о том, что приехала она устраивать брак своей дочери и этого мальчика вы, разумеется, тоже знаете?

– Разумеется.

– Отлично. – Де Бурбон переместился так, чтобы стражники видели только его спину. – А теперь я скажу, что известно мне. По некоторым сведениям, герцогиня благоволит вам настолько, что уже упросила мужа подыскать должность при своем дворе, чтобы после подписания брачного договора вы смогли бы уехать в Анжер вместе с Шарлем. Но источник, сообщивший эти сведения, полагает, что служить вы будете не столько при герцоге, сколько при самой герцогине…

Дю Шастель резко поднял голову.

– Тссс! – Герцог едва заметным движением стиснул запястье мессира Танги и, вскинув брови, тонко улыбнулся. – Я не имел в виду ничего дурного. Её светлость известна мне слишком хорошо, чтобы подозревать её в каких-то недостойных привязанностях. Имелась в виду лишь та степень доверия, которой герцогиня вас удостоила. И, по моему разумению, лучшей кандидатуры она найти не могла. Я же не случайно сказал, что смотрим мы с вами на одну монету, только по-разному.

Танги дю Шастель высвободил руку.

– Я не понимаю, чего хочет ваша светлость.

– Только одного – желания понять. – Улыбка на лице герцога сделалась шире, но взгляд стал напряжённей и твёрже. – Партия, к которой я принадлежу, у власти очень недолго и положение наше непрочно. Все понимают, что Жан Бургундский в своем замке мирно сидеть не будет, к тому же, как опекун дофина, он всё ещё имеет кое-какие права… Но речь не о нём. Бургундец, в конце концов, далеко. Зато прямо здесь, в Париже имеется враг такой же непримиримый и очень нам мешающий… Я надеюсь, пояснять, кто это, не нужно?

Герцог сделал вид, что поправляет ворот камзола и бросил осторожный взгляд на стражников и на дверь.

– Пока королева имеет здесь хоть какое-то влияние, – зашептал он, – мы все находимся под дамокловым мечом перемен! Состояние короля.., скажем так: не самое стабильное. Назначения на ключевые должности в государстве наших сторонников и так проходят очень тяжело, и о том, чтобы коннетаблем стал граф Арманьякский остается только мечтать, а тут ещё эта вавилонская блудница! Вы же понимаете, что полномочия дофина не так уж велики, и право второй подписи по-прежнему за Изабо, что, поверьте, очень мешает нашим планам..

Танги дю Шастель, не выдержав, пожал плечами.

– Ваша светлость, если вам было нужно только понимание, то суть ваших проблем уже достаточно хорошо ясна. Однако, начали мы разговор с другого, и кое-что там меня задело, поэтому извольте объяснить, почему вдруг планы герцогини Анжуйской дали вам повод думать, будто брак двух детей поможет вашей партии удержаться у власти? И причём тут я, в конце концов?

Доверительность на лице герцога исчезла мгновенно, как будто захлопнули окно.

– Не брак, – произнес он холодно, – а родство дома Анжу с домом короля. Оно придаст влиянию герцогини совершенно иной статус, и если вы сможете подвести её светлость к тому, чтобы возглавить оппозицию против Изабо, наша благодарность…

Договорить герцог не успел. Со стороны коридора послышался вдруг шум множества шагов, совершенно непривычный для этой части дворца, и через мгновение приемную буквально затопило людьми.

– Её величество королева! – запоздало выкрикнул изумленный де Бурбон и согнулся в поклоне.

Следом за ним согнулись в поклонах и дю Шастель с Шарлем. Один – по-рыцарски преклонив колено, а другой – досадливо закусив губу.

Шаг назад

Изабо крайне редко бывала в Лувре. И, хотя скука, которую она здесь ощущала, давно уже перебралась в особняк на улице Барбет, королева всё равно продолжала считать, что там, в особняке, ей живётся и безопаснее, и веселее.

Хотя, какое уж там веселье?!

Прошедший год истрепал Изабо все нервы.

Сначала герцог Жан, этот наглый коротышка, наводнил Париж своими английскими наёмниками! Видите ли, ему без них столицу не удержать. А у Изабо от одного их вида тошнота подкатывала к горлу! Все, как один, ненавистно рыжие, веснушчатые, с пустыми глазами и веками, словно бы лысыми из-за бесцветных ресниц. Скукой от них веяло за милю, зато наглостью все эти «сэры» и «милорды» могли потягаться даже с коротышкой!

Слава Богу, что в марте умер их король Генри и всю свору словно ветром унесло. Помчались присягать новому королю, а коротышку Бургундца бросили одного… Ох, как быстро он притих! Особенно, когда «арманьяки» снова подняли головы, и не просто так, а с помощью тех же самых англичан! Куда только подевались и высокомерие, и снисходительная медлительность, и этот наглый, ненавистный жест, которым он, при добром расположении духа, хватал её за грудь… О, Господи! При одном воспоминании об этом у Изабо портилось настроение, и даже если закрадывалась в сердце какая-то жалость к поверженному герцогу, её тут же выталкивало прочь отвращение.

Неужели это всё, что ей осталось?

А ведь кажется, только вчера, юные вассалы слюной исходили, целуя подол её платья, заглядывали жалобно в глаза и только что хвостом не виляли, мечтая, чтобы их поцелуям было позволено подняться выше.

Ах!

Сколько раз, вспоминая об этом, Изабо закрывала глаза и снова, и снова, как в тот далёкий год её самой прекрасной юности, встречалась взглядом с ещё живым и божественно красивым Луи Орлеанским….

Ощущения, конечно, были уже не так ослепительны – время многое в них подтерло, добавив мрачности из будущего – но главное всегда оставалось неизменным. И повернувшееся к ней лицо, всё так же медленно, в ореоле, затмевающем всё вокруг, выплывало из толпы и приближалось, приближалось, приближалось…

От этих тысячекратно вызываемых видений Изабо чуть с ума не сошла.

Июль выдался на удивление жарким, поэтому спать она перебралась в верхние покои, где имелся выход на широкий каменный балкон, густо заросший виноградом. Прохладными ночами здесь так отрадно мечталось об идеальном возлюбленном с глазами Луи, его телом и голосом, со всеми его лучшими манерами и привычками, с его тёплыми руками и мягким голосом. И возлюбленный этот был не знатен, не богат, только более предан ей, и, уж конечно, не умирал под топором наёмного убийцы из-за глупых политических притязаний!

Изабо даже плакала несколько раз, так прекрасна была её грёза, и постепенно довела себя до такого исступления, что не сразу поняла, какая беда свалилась на неё в августе, когда Жан Бургундский так позорно сбежал, сдав Париж своим противникам.

Беда эта звалась Бернар д'Арманьяк, и по сравнению с ним даже наёмники-англичане показались королеве милыми людьми. Граф и раньше её не жаловал, но теперь, без Луи, без защиты коротышки Бургундца, и даже без королевской защиты, (потому что идиот Шарль вдруг снова стал впадать в подозрительность), не гнушался выставлять свою ненависть напоказ.

Впрочем, спроси кто-нибудь, в чём конкретно эта ненависть выражалась, Изабо вряд ли смогла бы ответить. Внешне граф был довольно почтителен, королеву ни в чём не притеснял, (если, конечно, не считать пары новых фрейлин, приставленных к её двору и зорко следящих за всеми делами королевы), но она ПРОСТО ЗНАЛА, что он её ненавидит, и этого было вполне достаточно, чтобы посчитать графа виновным в любых огорчениях и увидеть в каждом его поступке ущемление собственных прав. Во всяком случае, без его вмешательства дурачок Шарль никогда бы снова не надулся на свою «душеньку»! Да и вообще, какое право имеет этот плешивый зануда совать свой нос в дела королевства?! Этот вопрос Изабо без конца себе задавала, раздражаясь уже на одно только имя – Бернар д'Арманьяк. Но, почему-то больше всего обидело её то, что на плоской и совершенно бесцветной дочери графа женился не кто-то, а сын Луи Орлеанского, (Её Луи!!! Её самого лучшего, обожествленного возлюбленного!), который, ещё до женитьбы, при всех называл ненавистного Арманьяка «отцом», подчеркивая тем самым нераздельность их взглядов. Теперь он стал часто появляться при дворе, и небесно-голубые глаза, доставшиеся мальчишке вместе с титулом и состоянием, смотрели на королеву, в лучшем случае, неприязненно, напрочь испортив сладкую грёзу!

Господи, до чего же одинокой ощутила себя Изабо на каменно-виноградном балконе!

Тусклые образы случайных любовников, еле выглядывающие из тумана памяти, ничем помочь не могли, а только разозлили. Целую неделю французская королева провела в слезах и раздражении, срывая его на фрейлинах и слугах, и чуть не отказалась ехать на приём, который Парижский университет устраивал в честь правящей партии. Однако, здравый смысл всё же возобладал. В конце концов, она все ещё королева! Да и проклятым «арманьякам» не следует давать повод для злорадства… Но одевая парадный наряд бедняжка снова чуть не расплакалась. Она ещё так хороша в этом венце из сапфиров, и в этом тугом корсаже с огромным декольте! За что же, Господи, за что злые люди лишили эту красоту даже мечты?! … «Сегодня же велю заколотить дверь на балкон, и больше никогда, никогда…»

Может, так бы и вышло, и несчастная Изабо, проплакав ещё неделю, сообразила бы, наконец, что слишком замечталась, и не худо было бы помочь вернуться коротышке Жану, при котором за ней шпионили не так строго и позволяли, все же, кое-какие радости. Но… Кто знает, по каким винтовым лестницам спускаются к нам и разумные мысли, и нелепые случайности, вроде той, что произошла на приёме Парижского университета?

Собственно говоря, пустяк… Ничего не значащая мелочь… Всего-навсего большая ночная бабочка, из тех, что сотнями слетаются вечерами на свет пылающих факелов. Она села на край огромного декольте королевы и слегка напугала её неожиданностью появления.

– Позвольте, я сниму это с вашего величества? – тут же раздался рядом вкрадчивый голос.

И уже в следующее мгновение изысканно красивый молодой человек, почтительно натянув на руку перчатку, снял бабочку с королевского плеча. Затем посмотрел на неё, то ли с завистью, то ли с жалостью, и смял бархатное тельце в кулаке.

– С ней всё равно не случится ничего более восхитительного, – сказал он, словно самому себе, – значит, и жить дальше не стоит.

Силы небесные! Изабо еле устояла на ногах! Как это было сказано!

Так просто и, в то же время, изысканно, с затаённой дрожью в тонком, невероятно волнующем голосе… Даже незабвенному Луи никогда не удавалось выражать свои чувства – вот так же подобострастно и величественно! Впрочем, куда ему! Луи всегда ощущал себя королем – и с ней, и с прочими другими, которые, как эта несчастная бабочка, слетались на его блеск. А этот молодой человек словно из грёзы.., словно подсмотрел её мечты и явился – без славы, без имени…

А кстати, кто он такой?

Изабо тяжело вернулась к действительности. Почти приказала себе холодно улыбнуться и пройти мимо, лишь слегка кивнув головой. Уж и так непозволительно долго смотрела в глаза этого, этого… Нет, определённо, нужно немедленно выяснить, кто это был!

Короткого вопросительного взгляда на мадам де Монфор было достаточно, чтобы та немедленно растворилась в толпе и, спустя какое-то время, вернулась с новостями.

– Шевалье де Бурдон, мадам, – зашептала она, подавая королеве кубок с вином. – Не так давно поступил на службу к сыну герцога Орлеанского графу де Вертю…

Изабо чуть не поперхнулась – такое странное совпадение!

– Очень услужлив, обходителен, прекрасно ладит со всеми, особенно с дамами.

Королева фыркнула прямо в вино.

Сладкая азартная дрожь, едва не забытая за всеми идеальными мечтами, защекотала её изнутри, как развеселая, поверенная во все дела подруга, которой только что сообщили о новой влюбленности.

Что ж, кажется, прощай скука!

Той же ночью мечты об идеальном возлюбленном вернулись с лицом и голосом шевалье де Бурдона и были греховны и сладки, как запретный плод, поданный Искусителем.

С тех пор любые столичные мероприятия, на которых обязан, (или только мог), появиться граф де Вертю со всеми своими дворянами, посещались королевой, как аккуратной придворной дамой. Удивив всех, она явилась даже на скромный турнир, устроенный Бернаром д'Арманьяк, чтобы почтить память славного коннетабля Дюгесклена. И, хотя многие недоброжелатели шептали, что турнир этот граф устроил исключительно ради собственной выгоды и поощрять его не стоит, Изабо ни одной минуты не жалела о том, что пошла туда. Во-первых, она показала свою лояльность сторонникам графа, (а среди них, как ни закрывай на это глаза, было немало людей стоящих), и во-вторых, затея благополучно провалилась сама собой. Из-за резкого похолодания король так и не выехал из Лувра, что сделало одинокое присутствие королевы более похожим на насмешку. К тому же, счастливое выражение на её лице раздосадованный граф приписал не только своей неудаче с турниром, но и откровенному поражению на нём. Собственный зять, несильным ударом, выбил д'Арманьяка из седла прямо перед королевской трибуной, и кажется, сам испугался того, что сделал. Королева же рассмеялась так громко и неприлично, что перекрыла своим смехом сочувственные возгласы с других трибун… Что поделать – взбешённый граф выглядел так потешно!

А самое главное, никто так и не понял, что истинная причина королевской веселости стояла тут же, у ристалищного ограждения, с любовной тоской на лице, со шляпой, картинно сорванной с головы, несмотря на сентябрьский холод, и звалась эта причина шевалье де Бурдон.

«Её величество стала крайне весела, – причитала пару дней спустя герцогиня Анжуйская в письме от мадам де Монфор. – Боюсь только, что чрезмерная забота со стороны графа д'Арманьяк может стать препятствием к дальнейшему развитию этой веселости. Хорошо зная королеву, я могу предположить, что уже до окончания этого месяца она попытается что-либо предпринять и, боюсь, совершит непоправимую глупость».

Мадам Иоланда задумчиво сложила письмо.

Скуку нельзя злить, вытесняя её лишь короткой надеждой. Если дурочке Изабо так приспичило влюбиться, нужно дать ей возможность утолить свою страсть. И сделать это деликатно, незаметно, чтобы ни у кого, упаси Господи, не возникло и тени сомнения в добропорядочности её величества. Жаль, конечно, что дворянчик этот из чужой «конюшни», но, если всё хорошо организовать…

Мадам Иоланда решительно встала.

Да, пора! Кажется, дело о браке её Мари и Шарля Валуа решится без проблем. А если всё действительно хорошо организовать, то и другие вопросы, со временем, тоже можно будет неплохо разрешить.

Шаг в сторону

Жизнь в столице любого государства от жизни в его же провинциях может отличаться какими угодно определяющими чертами, но везде и всегда существовало и существует отличие, неизменное, как восход солнца над горизонтом. Впрочем, именно из-за этого различия такие понятия, как «восход» или «заход» солнца для столицы любого государства делаются совершенно неактуальными. Деятельность этих огромных человеческих ульев не теряет активности круглые сутки. И пока провинция мирно засыпает после обычных житейских дел, столица, словно праздный аристократ, припудривается, наряжается и отправляется с визитами, возможно и не такими официальными, как днем, зато более значимыми.

А уж Париж, господа, во все времена был всем столицам столица!

Парижский особняк графа Арманьякского входил в приданое мадам Бонны неуклюжим и мрачноватым строением, бочком зацепившимся за аристократический квартал. Переделок и усовершенствований он пережил немало, но ни одно не смогло украсить его больше, чем изменение в общественном положении самого хозяина.

Не самый многолюдный в прежние времена, теперь этот особняк не успевал перевести дух между посетителями. В дневное время весь его внутренний двор и первый этаж выглядели не хуже дворцовых галерей в часы приемов. Просители, секретари и посыльные множились и убывали в зависимости от того, находился ли граф Бернар дома, или уезжал в какое-то другое место по делам государственным. Зато торговцы всякой снедью, цирюльники и нищие к воротам особняка только прибывали и прибывали, заполняя собой крошечную площадь перед входом. Все они прекрасно понимали, что здесь не дворец, и никто их прочь не погонит, но посетители, томящиеся в ожидании, обязательно захотят перекусить, подравнять, от скуки, отросшие волосы, рвануть больной зуб, или, выходя от всесильного графа в хорошем расположении духа, бросить монетку-другую нищему калеке, которого, идя сюда с грузом проблем на плечах, раздраженно пнули ногой.

Прежней немногочисленной челяди для обслуживания уже не хватало. Пополнение из окрестных деревень набирали лично старшая фрейлина графини и секретарь графа. И странно, наверное, было этим деревенским жителям наблюдать, как с наступлением темноты улица перед особняком не пустела и в благодатный сон не погружалась. Она только меняла свое лицо, окончательно избавляясь от нищенских лохмотьев и торговых лотков, и преображалась в даму знатную, не пачкающую ног о грязь мостовой. Длинные вереницы скороходов с факелами то и дело подбегали к воротам, обрамляя дымным ореолом то богато украшенные носилки, то карету, то дорожный возок. Но двери следовало распахивать перед всеми одинаково широко, потому что и на самом невзрачном экипаже, оранжевым отблеском от факельных огней, мог блеснуть герб, составлявший не только славу Франции, но и её богатство.

Так и случилось вьюжной ночью конца ноября, когда управляющий графа Арманьякского, с бесконечными поклонами, распахнул дверцы большой кареты с гербами Анжу и Арагона, и подал руку даме в полосатой, желто-оранжевой перчатке.

– Вашу светлость давно ждут, – сказал он с тем почтением, которое заставляет даже собак, бегающих под ногами, замереть и тихо отсесть в сторону.

Дама зябко повела плечами, окинула равнодушным, вроде бы, взором костер во дворе, греющихся возле него слуг и гербы на их перчатках[1], чему-то едва заметно улыбнулась и пошла в дом.

* * *

– О, ваша светлость, дорогая моя, какое счастье снова видеть вас в Париже!

Прекрасная более, чем когда-либо, Бонна д'Арманьяк аккуратно положила игральные карты на край стола и поднялась навстречу герцогине.

– Никак не могу выпустить из рук ваш подарок. Пять минут назад мой драгоценный зять даже грозился уехать, если я немедленно не отложу колоду в сторону, а я сказала, что он просто завидует!

Мадам Иоланда осмотрелась.

Щедро освещённая комната была заполнена людьми, но, судя по тому, что из-за карточного стола поднялись, приветствуя её, только двое мужчин, все остальные, согнувшиеся в поклонах, были лишь дворянами их свиты. А в дамах герцогиня узнала фрейлин мадам Бонны.

Что ж, значит, лишних нет. Тем лучше…

– Если граф желает, я велю заказать для него такую же, – произнесла она с улыбкой.

Пару дней назад герцогиня приехала в Париж, и в тот же день посыльный с её гербами на камзоле принес в этот особняк красиво украшенную коробку, внутри которой мадам Бонна, с восторгом, обнаружила колоду карт итальянской работы. Подарок безумно дорогой и присланный с явным расчетом. Страстная поклонница модной игры, графиня, конечно же, не смогла оставить подношение без ответа, и сегодня устроила прием исключительно в честь этих новых карт и, естественно, их дарительницы.

В письме, которое мадам Бонна ей отправила, особо оговаривалось, что партнеров для игры дамы выберут сами. Своего графиня уже пригласила, и спрашивала, кого мадам Иоланда сочла бы достойным партнером для себя? Герцогиня ответила короткой запиской с именем и, перечитав ещё раз письмо мадам Бонны, улыбнулась с явным удовлетворением. Всё-таки, что ни говори, а людей она хорошо знала – в отсутствие занятого делами мужа, графиня пригласила партнером именно того, кого и следовало…

И вот теперь, за карточным столом собрались люди, на первый взгляд не самые значительные, но, по тайным планам мадам Иоланды, крайне ей необходимые.

Партнером Бонны д'Арманьяк выступал молодой граф де Вертю – сын убитого Луи Орлеанского, который вскоре должен был вступить в законные права наследования отцовского титула.

Сразу после убийства и прощения явного убийцы, юноша демонстративно покинул Париж, укрылся в имении графа д'Арманьяк, дуясь на весь белый свет, и вскоре стало известно, что графа он начал называть отцом, влюбился в его дочь и даже обручился с ней, завершив обручение браком около трех месяцев назад.

Свадьба разочаровала многих, желавших выделиться перед лидером новой правящей партии. Она была настолько приватная, что, в прежние времена, показалась бы до неприличия скромной. Однако, времена переменились, и теперь, став фактическим правителем Парижа, Бертран д'Арманьяк посчитал расходы на пышные празднества роскошью непозволительной, и ограничился только короткой церемонией в приходе своих владений.

Впрочем, злые языки и тут нашли к чему придраться. Говорили, будто скромность бракосочетания была с лихвой компенсирована богатством и роскошью подарков, которыми все заинтересованные лица смогли показать свою лояльность. Насколько правдивым было это утверждение, знали одни дарители, да и то – каждый лишь про себя, уверенно при этом полагая, что именно он и был самым щедрым

Мадам Иоланда в стороне тоже не осталась. Отлитое из серебра настенное распятие, которое изготовили в Италии по её собственноручному эскизу, не стыдно было подарить любому из пап и крайне польстило и молодым, и отцу невесты. И можно было надеяться, что уверения в безграничной благодарности со стороны нового герцога Орлеанского не останутся одними лишь уверениями.

По другую сторону карточного стола, в качестве партнера герцогини Анжуйской, сидел, сетуя на слишком ранние морозы, старый герцог де Бурбон. Этот выбор мог бы показаться довольно странным, если не знать того, что в Париж герцогиня приехала ради устройства брака своей дочери с молодым Шарлем Валуа, и герцог давно уже был приглашен ей в качестве одного из сватов.

Кандидатура оказалась пригодна во всех смыслах. Во-первых, старый герцог, по праву знатности рода и старых военных заслуг, состоял в Королевском совете, что придавало сватовству легкий оттенок дела государственной важности. Во-вторых, приходился королю прямой родней по линии матери, а значит, был очень «к месту», как сват. И, в-третьих, никогда особенно открыто не выступал против Жана Бургундского, что не могла не отметить королева. Именно за ней оставалось последнее слово в устройстве этого брака, а по донесениям мадам де Монфор, Изабо в последнее время во всем усматривала попытки давления со стороны правящей партии. Так что, и здесь присутствие демократичного Бурбона оказывалось весьма кстати…

– Моя дорогая, вы стали ещё прекраснее, – сказала герцогиня, целуя мадам Бонну в подставленную щёку. – Воздух Парижа вам явно к лицу, чего не могу сказать о себе. Здесь я почему-то все время чувствую себя уставшей.

– Естественно. Всё от ваших бесконечных дел, – ответила Бонна. – Но ничего, это мы сейчас вылечим. Праздный вечер в хорошей компании примирит вас с Парижем и заставит приезжать почаще, нам на радость.

Она повернулась к де Вертю и Бурбону и, погрозив им пальцем, сообщила.

– Её светлость любит карты, и игрок она отменный. Так что, извольте сегодня стараться, иначе она заставит нас всех раскошелиться, и решит, что Париж для неё ещё и скучен.

Мужчины снисходительно улыбнулись, а де Вертю, на правах ближайшего родственника, распорядился:

– Кто-нибудь, подайте стул для герцогини.

Тут же от толпы придворных отделился изящный молодой человек, похожий на танцора. Подхватив стул, он поднес его к столу и подобострастно поклонился.

– Кто вы, месье? – спросила мадам Иоланда.

– Шевалье де Бурдон, к услугам вашей светлости, – ответил тот и самым изысканным образом опустился на колено.

На первый взгляд шевалье показался очень красивым, но герцогиня сочла, что улыбается он чересчур сладко. Да и падание на колено выглядело несколько наиграно, с явным прицелом произвести впечатление. С одной стороны, хорошо – мальчик знает, как себя подать, но с другой – не слишком ли?..

– Де Бурдон служит при моём дворе, – небрежно пояснил граф де Вертю, пока герцогиня усаживалась. – Он впервые в Париже. Приехал на свадьбу, оказался полезен, и я его оставил.

– Он действительно очень услужлив.

– О да. И скоро наши дамы разорвут его на кусочки, – засмеялась мадам Бонна, передавая герцогине ее карты. – За те пару месяцев, что он здесь, половина моих фрейлин из-за него перессорилась. Теперь у них разбиты сердца, они без конца плачут, и все это плачевно сказывается на моей прическе.

Мадам Иоланда обернулась на шевалье, уже поднявшегося с колена, но все ещё стоящего за её спиной, и посмотрела на него более внимательно. Молодой человек с готовностью согнулся, словно желая показать себя и ближе, и лучше.

– У вас прекрасный расклад, ваша светлость, – прошептал он, касаясь оттопыренным мизинцем карт герцогини. – Если желаете, я мог бы помочь вам в игре.

– О, нет, с ЭТОЙ игрой я справлюсь сама, – улыбнулась герцогиня.

Чтобы смягчить отказ, она вложила в свою улыбку, как можно больше, ласки и поощрения, и шевалье, с поклоном, отошел.

Послушный. Это хорошо…

– Не боитесь ли вы держать при дворе такого красавца? – спросила она у графа де Вертю. – При молодой жене, этакое соседство может быть даже опасным.

– Не боюсь! – с вызовом ответил граф.

Однако, взгляд его, брошенный на шевалье, а потом и на тёщу, беспечным мадам Иоланде не показался.

– Обожаю карты! – мгновенно сменила тему мадам Бонна, с трудом пытаясь разложить в своей небольшой руке огромные плотные листы. – Обожаю, даже несмотря на то, что они такие неудобные и страшно дорогие. Воистину, пристрастишься к игре и начнешь думать, что безумие короля не всегда так уж плохо для его подданных, как об этом кричат. А господин Грингонер настоящий гений, раз смог такое придумать. Знаете, некоторые ученые люди полагают, что карточная игра – это… м-м, …сейчас… – Прекрасная Беррийка закатила глаза, вспоминая. – Ах, ну да, вспомнила! Это символ общественного устройства! Не совсем, правда, понимаю, в каком смысле, но звучит впечатляюще.

– Ваш Грингонер обычный придворный живописец, мадам, – заворчал со своего места герцог де Бурбон. – Я точно знаю, что ещё Людовик Святой запрещал карточную игру. За ослушание светским людям полагалось наказание кнутом, а игравшим монахам.., точно не припомню, но чуть ли, не смерть.

– Боюсь, вы преувеличиваете, мессир, – заметила мадам Иоланда, рассматривая доставшиеся ей «жезлы», «динарии» и «кубки». – Мой дядюшка Иоанн Кастильский тоже запрещал карточную игру, но наказания там для всех были не так строги.

– Выходит, наш век милосерднее, – засмеялся герцог. – Вот вам и символ общественного устройства.

Он сделал первый ход и, обращаясь к хозяйке дома, пояснил:

– Что такое туз? Это деньги! Но туз бьет всех, даже короля, и получается – у кого деньги, у того и власть.

– Где же, в таком случае, Бог? – спросила мадам Иоланда, выкладывая свою карту.

– А Бог – это «джокер», – игриво повел бровями, молчавший до сих пор де Вертю.

Щедрым жестом он выкинул на стол семерку «мечей», которую тут же забрала мадам Бонна.

– Нет, «джокер» – это слепой случай! – заявила она. – Но случай удачный, поэтому тот, кому он достается, всегда в выигрыше.

– Боюсь, что разочарую вас, дорогая Бонна.

Мадам Иоланда задумчиво провела пальцем по губам, выбирая карту, и, остановившись на восьмерке жезлов, выложила ее на стол.

– Удачный, или неудачный, но случай никогда не бывает слепым. При благоприятном исходе – это всего лишь правильно использованная возможность. При неблагоприятном – возможность неиспользованная, или недооцененная. Человек свои «случаи», как правило, создает сам, даже не ведая, порой, что творит. Но, обладая достаточно смелым умом, любую случайность всегда можно направить в нужное русло. Если, конечно, не запустить.

– Ах, для меня это слишком сложно!

Мадам Бонна сделала неправильный ход и, осознав, что проиграла, капризно надула губки.

– Вот, видите! Стоит за столом начаться слишком умным разговорам, как в моей голове не остается ни капли разума. Давайте, наконец, поговорим о чем-то более легкомысленном.

Герцог де Бурбон добродушно хмыкнул.

– Надо было привезти с собой жену…

Но мадам Бонна тут же испуганно замахала руками – на последнем приеме в Лувре старая герцогиня совершенно замучила ее рассказами о своих болезнях.

– А как здоровье её величества? – спросила мадам Иоланда при новой раздаче.

– Королева в тоске, – лаконично заметила хозяйка дома.

– Она по-прежнему живет на улице Барбетт?

– Естественно! Наверное, только там её величество может чувствовать себя достаточно счастливой…

При этих словах все невольно взглянули на графа де Вертю. А тот, прекрасно понимая, какие воспоминания навеяло это, не слишком удачное замечание мадам Бонны, сердито поджал губы и покраснел.

Тень Луи Орлеанского облаком повисла над карточным столом и мадам Иоланда поспешила её рассеять.

– Я намерена в ближайшие дни нанести королеве визит.

– Не лучшее развлечение, – усмехнулась графиня.

– Я и не еду развлекаться. Мы с герцогом едем решить вопрос о браке моей дочери и принца Шарля.

Де Вертю потянулся через стол к выигранным картам.

– Много времени у вас это не займет, мадам. Кузен Шарль мало кому нужен при дворе и, менее всего, матери. Вот увидите, она вас ещё и благодарить начнет.

– Наша королева? – притворно удивилась мадам Бонна. – Умоляю вас, герцогиня, если такое произойдёт, обязательно расскажите – я безумно люблю истории о чудесах.

Все посмеялись, и некоторое время игра проходила в молчании.

– Ура! Наконец-то я выиграла! – радостно воскликнула хозяйка дома после того, как мадам Иоланда сделала несколько неудачных ходов.

– Не ожидал от вас, герцогиня, – проворчал де Бурбон.

Он сердито собрал карты, и, пока раскладывал их перед игроками, довольная мадам Бонна решила возобновить разговор о сватовстве.

– Насколько я знаю, ваш супруг уже вернулся из Италии, – обратилась она к герцогине, – значит, кроме нашего дорогого Бурбона вам нужен кто-то ещё для полного представительства?

– Да, – мадам Иоланда сделала огорченное лицо. – И я в полной растерянности – при дворе столько перемен, что мне, женщине от двора далекой, трудно разобраться, чья кандидатура принесёт пользу, а чья только навредит.

– Можно обратиться к моему сыну, – начал было старый герцог, но мадам Бонна радостно его перебила.

– А зачем далеко ходить?! Вторым возьмите де Вертю!.

Чутьё придворной дамы, охочей до всякого рода пикантных ситуаций, мгновенно подсказало ей, каким интересным может оказаться появление сына Луи Орлеанского в особняке Барбетт.

– Уверена, мой зять будет рад оказать эту услугу и вам, герцогиня, и её величеству – заверила она, не обращая внимания на хмурый вид молодого человека. – Шарль сам только что говорил, как тяготит нашу королеву присутствие в Париже именно этого сына.

Де Вертю надменно пожал плечами.

– Ради ее светлости я готов оказать услугу даже королеве.

– Вот и чудесно! – похлопала зятя по руке графиня. – Видите, Иоланда, как удачно все устроилось!

– Благодаря вам, дорогая Бонна, – улыбнулась герцогиня.

Они сыграли ещё несколько партий, во время которых мадам Иоланда проиграла сумму, не слишком обременительную для своего кошелька, но достаточную, чтобы порадовать хозяйку дома, и завершили вечер, (или встретили утро), легкой закуской. Граф де Вертю вызвался проводить герцогиню до кареты, и там, уже усаживаясь, мадам Иоланда, внезапно вспомнила о мелочи, которую «едва не упустила из вида».

– Возьмите с собой к королеве того красивого шевалье, милый граф. Я привезла принцу подарок и очень хочу, чтобы его подали, как можно изысканней. А ваш месье де Бурдон, кажется, сумеет сделать это лучше других…

* * *

Через день в особняке на улице Барбетт дым стоял коромыслом!

Изабо с раннего утра готовилась к визиту сватов.

Её фрейлины сбились с ног, утягивая, перекалывая и подшивая роскошный наряд королевы, в котором она то и дело находила какие-то изъяны.

– Вот тут, на вышивке, выбилась нитка! Немедленно подтяните! На этом рукаве оторвалась жемчужина! Сейчас же найдите точно такую и пришейте! С этой стороны подол потёрся… У вас что, глаз нет?! Подвернуть и подшить, чтобы ничего видно не было!

То и дело хлопали крышки сундуков и ларцов с драгоценностями. Под ногами снующих туда-сюда дам крутились служанки, подтирая лужу, оставшуюся после умывания королевы – Изабо заметила под губой маленький прыщик и в ярости перевернула таз с водой. Теперь мадам де Монфор, переступая через руки фрейлин, подшивающих подол, ходила перед королевой, как живописец перед картиной, и затирала злодея белилами для лица.

Наконец, всё было закончено. Последний взгляд в зеркало, одобрительный кивок и королева, светясь совершенством, вышла в зал для приёмов.

Гости уже прибыли. Тихо переговариваясь, они терпеливо дожидались выхода Изабо, чтобы почтительно склониться, как только управляющий её двора возвестит:

– Её величество, королева!

Герцогиня Анжуйская стояла впереди всех. Вопреки заведённому порядку, она даже супруга оставила за спиной, и теперь выделялась на многоцветном фоне принаряженных дворян и своей независимостью, и подчёркнуто скромным платьем. Она, словно с первых же минут, давала понять королеве, что своё положение просительницы понимает прекрасно, но, в то же время, имеет право рассчитывать на отношение к себе, как к равной.

Изабо это не слишком понравилось. Но, поскольку голова её была занята другим, она лишь рассеянно кивнула на все приветствия и, усевшись перед гостями на свой стул, быстро обежала глазами присутствующих.

Вот тут-то и появился повод обиженно закусить губу. Шевалье де Бурдона не было!

А ведь буквально накануне вместе с письмом герцогини и её прошением об аудиенции был получен список участников этого смехотворного сватовства, где оказались перечислены все, ну абсолютно все, собравшиеся сейчас в зале, и не было только одного – того единственного, ради которого Изабо и решила принять всё это всерьёз! И всё утро она наряжалась и прихорашивалась, как ненормальная, вовсе не для того, чтобы радовать взоры престарелого Бурбона или скучного де Вертю…

– Ваше величество, – бархатно начала между тем герцогиня Анжуйская, – рады видеть вас в добром здравии и доброжелательно настроенной.

Изабо кисло улыбнулась.

– Причина, по которой я, мой супруг герцог Анжуйский, и все эти господа решились вас побеспокоить, хорошо всем известна, поэтому я не стану утруждать ваш слух её повторением…

Королева неопределённо дернула плечом. «Вот возьму, да и откажу тебе прямо сейчас», – подумала она в раздражении.

– … Я только желала бы продемонстрировать наше уважение и получить у вашего величества одобрение тем дарам, которые принц Шарль получит от дома Анжу в том случае, если мы сегодня придём к согласию.

По знаку герцогини двери в зал распахнулись, и двое слуг внесли столик, накрытый дорогой сицилийской парчой. Следом за ними пажи под руководством стройного дворянина бережно и плавно пронесли тяжёлый по виду ларец, установили его на столик и с поклонами разошлись. Дворянин же, порхнув вокруг столика, как танцор вокруг дамы, ловко отщёлкнул замки на ларце и поднял крышку.

Королева встала, как во сне.

О, да! И сверкающий графин, и золотая чаша, утопленные в бархатных недрах сундучка – всё это было великолепно, роскошно, дорого! Пожалуй, даже слишком дорого для её Шарля… Но ценность подарка неизмеримо возросла – просто взлетела до небес – потому что представил его, не кто иной, как любезный сердцу шевалье де Бурдон!

Дрожа от восторга королева подошла к ларцу.

– Какая красота, – проговорила она, глядя в лицо шевалье.

Его крепкие руки все ещё придерживали крышку, и Изабо чуть не застонала, представив, как могли бы они обнимать её! Бережно, пылко, с ежеминутно нарастающей страстью – до дрожи и грубости, которая в эти минуты так простительна, что обижает лишь ее отсутствие…

– Взгляните же на это, господа!

Голос королевы ослабел, глаза очень кстати затуманились – подарок в самом деле был хорош! Изабо обернула сияющее лицо к придворным, и все тут же придвинулись к столику и затоптались вокруг него, всплескивая руками, заглядывая через крышку и восхищенно прищёлкивая языками.

– Вы, герцогиня, в который уже раз, удивляете нас щедростью и вкусом, – проговорила королева.

Она великодушно отошла в сторону, чтобы не мешать остальным осматривать подарок, и мадам Иоланда, поблагодарив низким поклоном, отошла следом.

– Смею ли я считать такой лестный отзыв от вашего величества предварительным согласием?

О, Господи! Опять она об этом!

Королева даже сморщила носик, ничуть не таясь.

Охота же этой герцогине говорить о скучном именно сейчас?! В такой момент, когда тело Изабо готово обмякнуть и опасть, словно сброшенная у постели одежда… Толпа придворных возле ларца совершенно заслонила шевалье де Бурдона, но, как зверь, учуявший добычу, королева каждой своей частью ощущала его присутствие в зале.

– Право не знаю, герцогиня, – пожала она плечами, – вы сделали такой подарок… Ей Богу, мой Шарль его не стоит.

– Ваше величество не хочет оставаться в долгу? – шутливо спросила герцогиня, сделав вид, будто не приняла слова Изабо всерьёз. – В таком случае, у меня есть одна приватная просьба, исполнив которую, вы уравновесите разницу.

– Что за просьба?

Мадам Иоланда обернулась на толпу возле ларца и, став к ней спиной, понизила голос.

– Не уверена, что вы заметили молодого человека, который представил мой дар, но, с недавнего времени, я принимаю некоторое участие в его судьбе, и очень бы хотела представить шевалье вашему величеству.

У Изабо перехватило дух.

– Зачем? – спросила она негнущимися губами.

– Видите ли, мадам, на днях шевалье оказал мне услугу, которую я не могу оставить без ответа. Услуга пустяшная, но, вы должны понять, я тоже не хочу оставаться обязанной…

– Продолжайте, – кивнула Изабо, которой даже не пришлось изображать понимание.

– Дело в том, что служит шевалье у молодого графа де Вертю. В скором времени граф намерен вступить в наследственные права и взять на себя титул и обязанности своего отца герцога Орлеанского. Как вы понимаете, в связи с этим, все должности при его дворе будут пересмотрены, и я боюсь, что дела шевалье де Бурдона сложатся в этом случае не лучшим образом.

– И вы ищете ему место при моем дворе?

– Что вы, мадам! Я бы никогда не осмелилась предложить к услугам вашего величества дворянина, отвергнутого вашим же вассалом. Но, возможно, при дворе короля… Там вакансий всегда хватает.

– О, да, я поняла вас!

Изабо показалось, что грудь её вот-вот лопнет от ликования.

Господи, до чего же умна бывает порой эта герцогиня! Конечно же, только при её дурачке-муже и можно сегодня со всеми удобствами держать такого любовника, как шевалье! Пожалуй, появись при её дворе молодой и красивый новичок, шпионы этого гнусного Арманьяка не дали бы ей и шагу ступить. Но посыльный, являющийся каждый день с вестями о самочувствии короля – это совсем другое дело!

– Сегодня чудесный день, герцогиня! – беззаботно рассмеялась Изабо. – Мы стали почти родственницами и разве могу я вам в чем-то отказать?

– Значит, вы согласны на брак наших детей, – вежливо улыбнулась в ответ мадам Иоланда, не столько спрашивая, сколько констатируя уже свершившееся.

– Ай-яй-яй, ваша светлость, – игриво погрозила ей пальчиком Изабо, – как вы, однако, лукавы! Неужели, хоть на мгновение, вам в голову могла прийти мысль об отказе?

«И не раз», – подумалось мадам Иоланде. Но вслух она только с легким вздохом заметила:

– Как знать, ваше величество, времена сейчас такие ненадёжные… Так я представлю вам шевалье?

Вот так и получилось, что уже на следующий день Лувр был осчастливлен появлением королевы, которая, уже Бог знает сколько времени, не баловала супруга, не то что визитами, но и простым вниманием, выражавшимся когда-то давно в пересылке фальшиво-заботливых записочек из её особняка в эти скорбные покои.

«До чего же удачно все сложилось! – думала Изабо, проходя по галереям нелюбимого дворца. – Кажется судьба мне снова улыбается и жизнь больше не будет так скучна!».

И действительно, кто бы на её месте думал иначе? Королеве снова представилась возможность показать себя и доброй матерью, устраивающей судьбу сына, и преданной супругой, не забывающей «советоваться» с мужем, пусть даже и больным, и заботливой правительницей, пекущейся о судьбе самого распоследнего подданного, и отменной родственницей, не забывающей о просьбах… Разве не затем она явилась сегодня в Лувр, чтобы порадовать супруга известием о предстоящей помолвке его никчёмного сына с дочерью одного из могущественнейших герцогов Франции? И разве не собирается она, между делом, выполнить просьбу самой могущественной герцогини королевства? Господи, да она просто обязана это сделать! И сделает обязательно, потому что лично для себя ей ничего не нужно…

«Вы сможете присылать его ко мне с известиями о вашем здоровье, – мысленно говорила Изабо, вызвав в памяти образ слабо соображающего супруга. – Новое лицо станет для меня лицом надежды на ваше полное и окончательное выздоровление, в отличие от скучных и равнодушных лиц, которые до сих пор меня только огорчали…» И напоследок, как самый веский аргумент, ещё раз о том, что просила за шевалье герцогиня.

Пускай и Шарль, и все, кто трётся возле него, мечтая отделаться от своей королевы, запомнят – она всего лишь печётся о чужих делах!

А дальше…

Но об этом Изабо предпочитала пока не думать.

Всему своё время. И, когда молодой человек нашьёт на камзол геральдические лилии, когда получит официальное право навещать её во дворце, и преданная мадам де Монфор, по тайным коридорам, проведет его в покои к Изабо, та получит свою материализовавшуюся грёзу без примесей воображаемых иллюзий…

«Все будет просто отлично!», – заверила саму себя королева, заходя в приёмную перед покоями короля. И в тот момент, когда Великий управляющий двора растерянно выкрикнул: «Её величество королева!», на лице последней играла самая безмятежная улыбка.

* * *

Шарль осмелился поднять глаза лишь тогда, когда понял, что мать остановилась перед ним.

– Хорошо, что вы здесь, сын мой, – произнесла королева без обычного раздражения в голосе. – Я как раз пришла к его величеству, чтобы говорить о вас.

Вот это новость!

От удивления мальчик растерялся и не сразу сообразил, что ему теперь нужно делать? Обычно мать заговаривала с ним, чтобы поругать за плохо подобранную одежду, за испачканные руки, или ради чего-то подобного. А «сыном» называла и того реже – только на каких-нибудь больших приёмах, перед послами, в последнюю очередь после старших братьев… На одно короткое мгновение в сердце мальчика толкнулась было старая надежда, но тут же и потухла. Слишком поздно ей было воскресать.

– Я вас слушаю, матушка.

Губы Изабо привычно изогнулись. Нет, всё-таки в этом её ребёнке совершенно нет ничего привлекательного. Глаза маленькие, как у отца, волосы какие-то бесцветные и голос тусклый и вялый, словно он не королевский сын, а паж, милостиво взятый из бедной семьи на воспитание… Впрочем, это последнее, ему, кажется, на роду написано.

– Герцогиня Анжуйская желает видеть вас своим зятем, – надменно произнесла Изабо, – и я не вижу причин, мешающих такому союзу. Восемнадцатого числа мы подпишем соглашение, по которому вы, в положенный срок, вступите в брак с Мари Анжуйской, а до того времени будете жить в одном из замков герцога под присмотром мадам Иоланды. Герцогиня берёт на себя тяготы вашего воспитания, Шарль, и вы должны быть послушны настолько, насколько это позволяет ваше положение.

Изабо запоздало подумала, что последняя фраза получилась несколько двусмысленной, но для мальчика она прозвучала, как внезапный раскат грома. Шарль еле-еле удержал на лице безразличное выражение. Судя по тону, его мать, видимо, решила, что отъезд из Парижа будет воспринят им, как подобие ссылки, и, будь его ненависть менее сильна, мальчик бы не упустил возможности показать, как обрадовала его возможность уехать от этого враждебного двора подальше. Но именно эта враждебность и научила Шарля держать свои истинные чувства наглухо закрытыми, чтобы они не стали той самой уязвимой щелью в его доспехах равнодушия, через которую любой враг сможет нанести ощутимый, если не смертельный удар.

– Благодарю вас, матушка, – бесцветно пролепетал мальчик. – Я обещаю, что буду послушным.

И, почти с облегчением, увидел расползающееся по её лицу разочарование. А затем и привычное недовольство.

– Герцогиня – женщина с большим вкусом, – назидательно и немного брезгливо произнесла Изабо. – Я не хочу, чтобы она жалела о своем выборе, глядя на то, как дурно вы выглядите. Вашему воспитателю следует сделать внушение, да и вам самому не мешало бы следить за собой получше.

Стоявший в некотором отдалении Танги дю Шастель густо покраснел. На содержание Шарля выделялось так мало средств, что ему порой приходилось докладывать свои, чтобы иметь возможность купить или заказать вещи поприличней.

– Я буду следить за собой, матушка, – монотонно, как заученный урок, выговорил мальчик. – Спасибо, что так печётесь обо мне.

«Он безнадёжен», – мысленно вздохнула Изабо и, не сказав больше ни слова сыну, с которым вскоре должна была расстаться, двинулась дальше, к покоям короля.

– Прошу вас, мадам, – попытался остановить её герцог де Бурбон, – у короля недавно был приступ, и он, возможно, не совсем готов вас принять…

– Следуйте за мной, сударь, – приказала Изабо, не замедляя шага. – Вы сейчас можете понадобиться. Я уверена, его величество захочет отдать вам кое-какое распоряжение. И учтите.., – она остановилась на мгновение, чтобы дать стражникам возможность распахнуть перед ней двери, – это распоряжение следует выполнить незамедлительно, в считанные дни, чтобы успеть до отъезда герцогини Анжуйской из Парижа.

* * *

Через десять дней, 18 декабря, в присутствии герцога Анжуйского, графа де Вертю и Бернара д'Арманьяк договор о помолвке Шарля Валуа герцога Пуатье и Мари Анжуйской был торжественно подписан. За безумного короля подпись поставил его старший сын, дофин Луи герцог де Гиень.

Все отметили, что королева в этот день была особенно хороша, весела и доброжелательна.

А на день следующий, под искристым морозным снежком, через ворота Сент-Антуанской заставы, сначала проскакала внушительная кавалькада всадников, во главе с герцогом Анжуйским, а следом выехала большая дорожная карета с одним лишь скромным арагонским гербом на дверце. За каретой, как подвязанный хвост, тянулась вереница крытых возков с челядью и широких телег, гружённых сундуками, конской упряжью и завернутой в холсты дорожной мебелью. Сопровождал этот поезд до зубов вооружённый отряд из двадцати пяти верховых рыцарей и сорока лучников на мулах, к сёдлам которых были привязаны плоские деревянные лопаты на случай снежных заносов.

Мадам Иоланда возвращалась домой обстоятельно, и никаких задержек иметь в пути не желала.

На прошедшем вчера скромном, теперь уже почти семейном, приёме благодарная во всех отношениях королева поднесла герцогине свой подарок – двенадцать золотых кубков с гербами Арагона. И принимая их, мадам Иоланда, (которая уже успела заметить в свите дофина наряженного свыше всех своих финансовых возможностей, шевалье де Бурдона), искренне пожелала её величеству всяческого счастья. В ответ Изабо вздохнула, довольно фальшиво заметила, что полностью счастлива будет только после выздоровления «дорогого мужа» и, обращаясь к герцогу Анжуйскому, мимоходом сообщила, что его просьба относительно мессира дю Шастель полностью удовлетворена.

Герцог, который уже успел благополучно забыть о договоренности с женой, что, вместе с Шарлем, приедет и управляющий его двора, недоуменно захлопал глазами. Но супруга, рассыпавшись в благодарностях перед королевой, незаметно сжала его руку.

– Все в порядке, друг мой, – сказала она, как только Изабо от них отошла. – Господин дю Шастель единственный человек, которого Шарль Валуа не считает своим недругом. И, коль уж мы устроили этот брак с дальним прицелом, то должны с этим считаться… От вашего имени я предложила мессиру должность и жалованье при вашем дворе, и уверена, жалеть вам не придётся.

– Надеюсь, – пожал плечами герцог.

За последние дни он, слышал имя дю Шастеля несколько раз, то от Бурбонов, то от самого графа д'Арманьяк, и всегда в связи с именем жены. Любой другой супруг, ей Богу, заподозрил бы существование тайной связи между рыцарем и мадам Иоландой. Но его светлость стоял выше подозрений. Будучи прекрасно осведомлённым о масштабных планах супруги, не вникая при этом в мелкие нюансы, он предпочитал принимать всё на веру и слушаться. Поэтому, ни слова не сказал даже сегодня утром, когда мадам Иоланда решила, что герцог должен ехать вперёд, чтобы всё подготовить к их прибытию, а сама она поедет с Шарлем и мессиром Танги, которому по дороге объяснит все тонкости его новых обязанностей.

– Ах, мадам, желал бы я быть самой политикой, – только и попенял герцог, усаживая жену в карету и целуя ей, на прощание, руки. – Вы тогда любили бы меня больше всего на свете…

– Какое счастье, что вы не политика, сударь, – в тон ему ответила герцогиня. – Иначе мне пришлось бы ненавидеть вас всей душой.

Париж остался позади, и Танги дю Шастель облегчённо откинулся на спинку своего сиденья.

– Ну, вот и всё! – выдохнул он. – Я очень рад, герцогиня, что все ваши дела благополучно устроились.

– Наши дела, Танги, наши, – поправила мадам Иоланда. – Вы теперь моё доверенное лицо и должны хорошо понимать, что дела у нас теперь общие, и что это далеко ещё не всё. Впереди заботы более сложные, в которых мне понадобятся и ваша храбрость, и ваше благородство…

– И моя безграничная преданность вашей светлости, – посерьёзнев лицом, добавил дю Шастель.

Он готов был горы свернуть, лишь бы выразить мадам Иоланде глубочайшую признательность за доверие, новую должность и, как ни странно бы это прозвучало с точки зрения расчетливого королевского двора, за своего воспитанника.

Сознание Шарля в эти дни словно раздвоилось – с одной стороны, уехать из Парижа и из Лувра было очень даже неплохо, но, кто может сказать, что за жизнь ожидает его в Анжере? Танги на герцогиню только что не молится, но он вассал, ему так и положено. А Шарль слишком мало общался с будущей тещёй, чтобы, хоть что-то о ней понять. Вроде, высокомерна и неприступна – даже с его матерью говорила немного свысока. На самого Шарля внимания обратила не больше, чем все другие, и он совсем уж было решил, что меняет одно тягостное положение на другое, но сегодня утром, когда мальчик вышел к карете, все анжуйские рыцари приветствовали его, по меньшей мере, как дофина.

К подобным почестям Шарль приучен не был, поэтому слегка замешкался и даже глупо оглянулся – уж не случилось ли чудо, и не вышел ли его проводить старший братец Луи, или, спаси Господи, отец?!

– Идите сюда, сын мой, – ласково позвала от кареты мадам Иоланда. – Я позволила себе пригласить к нам в попутчики господина дю Шастель. Официально он вам больше не слуга, но, если ваше высочество полагает такое соседство для себя нежелательным, господина дю Шастель уже ждёт осёдланная лошадь.

Выходило так, будто герцогиня с ним советуется. И это было сказано громко, при всех, и без тени насмешки! И совершенно не готовый к чему-либо подобному, Шарль повёл себя ещё глупее. Зачем-то нахмурился, раздул щёки, буркнул что-то невразумительное, полез в карету, поскользнулся и обязательно бы упал, не подхвати его стоявший возле дверцы дю Шастель.

«Вот теперь все точно начнут смеяться», – подумал мальчик в отчаянии. Он забился в самый угол кареты и обречённо ждал нравоучений или порицания, которыми его мать давно бы уже разразилась. Но снаружи слышались только обычные предотъездные возгласы, герцогиня и Танги вели себя так, будто вообще ничего не случилось, а потом кто-то скомандовал отправление, и они поехали, медленно пробираясь по узковатым парижским улочкам.

От сладостей, предложенных мадам Иоландой, Шарль отказался, но сладкого вина выпил. На вопрос, тепло ли ему, только молча кивнул, и так же молчаливо подтвердил догадку герцогини о том, что «мальчик просто не выспался». Карету немедленно остановили, отдали необходимые распоряжения, и, уже через минуту, Шарль был со всех сторон заботливо обложен подушками и укрыт меховой полостью.

– Настоящий воин никогда не упустит возможности хорошо поспать, – подбодрил воспитанника дю Шастель, когда они поехали дальше. – Отдохните, сударь, последние дни были для вас слишком тяжелы.

Мальчик послушно закрыл глаза.

Да, волнений за последние дни накопилось слишком много. Хоть и повзрослевший прежде времени, но ещё не крепкий детский мозг требовал отдыха и разрядки. И, каким бы туманным ни представлялось будущее, мерное покачивание кареты быстро сделало своё дело, убаюкав переволновавшегося Шарля не хуже детской колыбели. Щека его мягко утонула в теплом мехе воротника, голова затылком ткнулась в большую волосяную подушку за спиной, а перед глазами поплыли видения. Сначала это был портрет немного надменной девочки с золотой сеткой на волосах, а потом он вдруг слился с полузабытым образом доброй женщины, ухаживающей за ним в ту пору, когда он был ещё совсем маленьким и думал, что у него есть мать… Больше Шарлю ничего не виделось.

– Смотрите, Танги, кажется наш принц заснул, – заметила мадам Иоланда.

Она наклонилась вперед, чтобы снять съехавшую на лоб мальчика шапку, и внимательно всмотрелась в его лицо. Во сне оно стало совсем детским, открытым и очень несчастным.

– Он не слишком чувствителен?

Дю Шастель покосился на недавнего воспитанника.

– С ним не лучшим образом обращались, мадам.

– И вас это задевало?

– Да… Я рыцарь, ваша светлость. И рыцарские законы учил, как все, перед аналоем. Теперь это мои молитвы, одна из которых гласит, что щит рыцаря должен быть прибежищем слабого и угнетённого.

– Впервые слышу, чтобы королевского сына называли слабым и угнетенным.

Герцогиня откинулась на спинку своего сиденья.

За окном тряско двигалось обширное поле с черными точками ворон. Не так давно рассветившееся восходом небо, нежно румянилось, обещая день ясный и солнечный. И рядом с уснувшим принцем, вся эта езда казалась покойной и умиротворяющей.

– Да.., королевский сын, – медленно повторила мадам Иоланда.

Было слышно, как снаружи начальник стражи что-то громко крикнул своим лучникам, которые, спустя мгновение, проскакали вперед – видимо расчищать дорогу.

– Этот мальчик через несколько лет должен будет стать нашим королём, – произнесла герцогиня, словно говоря сама с собой. – Королем, способным остановить эту глупую войну не перемириями, не уступками, а полной и окончательной победой Франции, чтобы в глазах потомков заслужить прозвище «Победоносный»…

Карета остановилась, и мадам Иоланда замолчала, опасаясь, что проснется Шарль. Но, как только двинулись дальше, и мальчик, сонно повозившись, затих, она снова заговорила.

– Я вовсе не призываю вас, Танги, забыть свои рыцарские принципы, но думаю, что вам следует пересмотреть своё отношение к принцу.

– Оно и так будет пересмотрено, мадам, – заметил дю Шастель, – я ведь больше не служу ему.

– Да, конечно, вы больше не будете выносить его горшки и застегивать на нём камзол, но любить-то вы его будете, как и прежде – как «слабого и угнетённого», а мне именно этого и не надо. Шарлю отныне не следует искать утешения за вашим щитом. Теперь он должен учиться чувствовать за собой все рыцарские щиты Франции, а вы должны его этому учить, вне зависимости от того, кому с этой поры служите.

– Я вас понял, мадам, – склонил голову дю Шастель.

Он хотел было и руку к груди приложить, но в этот момент полость, укрывавшая мальчика, поползла вниз, и рыцарь кинулся её заботливо поправлять.

Мадам Иоланда улыбнулась. Ей нравилось, что Танги никогда не задавал вопросов. Надо – значит, надо! И даже тот факт, что третий сын короля никаких юридических прав на престол не имел, но воспитываться должен был, как дофин, казалось совсем его не волнует. А между тем, вопрос о том, каким образом исчезнут с дороги Шарля два его старших брата, должен был бы не раз возникнуть у рыцаря в голове…

– Скажите, Танги, почему вы ни разу не спросили меня о законности того, во что я вас втягиваю? – спросила герцогиня. – Вы так слепо мне верите, или тоже, как многие другие, считаете Шарля единственным законным сыном короля?

– Я вам верю.

– Но разве необходимость верить вслепую вас не обижает?

– Нет.

Дю Шастель посмотрел герцогине прямо в глаза, и в этом взгляде прочиталось всё, что стояло за этим твёрдым, коротким «нет». Мадам Иоланда даже смутилась, так явно она увидела преданность, опирающуюся на глубокую любовь. Пожалуй, с этакими чувствами никто бы вопросов не задавал, и, начитайся в свое время арагонская принцесса любовных романов, она бы, наверное, дрогнула и, кто знает, кто знает… Но герцогине Анжуйской было не до страстей.

– Мой милый, Танги, – начала она властно и отстраненно, – я очень ценю вашу преданность, однако, среди людей, отобранных мной в помощники, нет ни одного слепого исполнителя. До сих пор не выдавалось удобного случая посвятить вас во все тонкости моего плана, но сейчас сделать это и можно, и необходимо…

Она подняла руку, останавливая Танги, который, судя по всему, собрался её горячо благодарить, и продолжила, не меняя тона:

– Вы пока только слушайте, сударь. Снотворный порошок, который я подсыпала в вино Шарлю, очень слабый и действует недолго, а сказать я должна очень много… Итак, помните ли вы то пророчество о Деве, которое и я, и отец Мигель так навязывали вам когда-то для прочтения?

– Я охотно его прочёл…

– Не перебивайте. Главное, что вы помните о нём… Так вот, мессир Танги, Дева эта уже родилась! Она растёт в Лотарингии, под присмотром герцога Карла, и воспитывается вместе с моим сыном Рене. Года через три Рене вернётся в Анжер, чтобы стать товарищем нашему Шарлю, а ещё чуть позже Лотарингская Дева явится миру, как Божья посланница и возведёт на трон подлинного короля, воспитанного вдали от беспутной матери и безумного отца, который и завершит войну. Церковь и сторонники Орлеанского дома окажут нам поддержку, признав явление Девы свершившимся пророчеством, что заставит обоих старших братьев Шарля подписать отречение в его пользу. Таким образом, Франция одержит окончательную победу, а люди получат возможность укрепиться в вере, ибо, что есть явление Девы, как не второе пришествие?!

Глаза Танги восхищённо блеснули.

– Мадам.., – только и смог пробормотать он, – мадам.., я не нахожу слов…

– И не ищите их, – покачала головой герцогиня. – Сейчас, как никогда, нужны действия. Мы пока в самом начале пути. Девочка слишком мала, Шарлю требуется время, чтобы осознать своё предназначение, а война может начаться в любую минуту. Английский король сел на свой трон бесправно и удержать на голове корону может только весомыми завоеваниями. А что может быть весомее для Англии, чем французские земли? Причём, желательно, все! И за поводом далеко ходить не надо! – Мадам Иоланда сердито сложила руки на груди. – Я даже знаю, что он потребует в первую очередь! Прованс и Анжу – своё, якобы, французское наследство, к которому, говоря по-совести, ни он, ни его отец отношения не имеют, но почему бы и не потребовать, раз уж англичане того желают. Естественно, ни один француз, даже безумный, на такое требование согласием не ответит – вот вам и повод обратиться в парламент за средствами и полномочиями. Ирландией или Нормандией рот противникам всё равно не заткнешь, как и мелкими стычками по нашему побережью, а под французское наследство дадут всё – и войско, и деньги, и на правомочность носить корону глаза закроют…

Мадам Иоланда посмотрела за окно с таким выражением, словно вся округа уже принадлежала англичанам.

– Нет, Генри Монмуту нужна только победоносная полноценная война за французскую корону, и выжидать долго он не станет, что, впрочем, и правильно. Вот вы, Танги, человек военный, скажите, можно ли выбрать другой такой удобный момент для завоеваний, чем тот, что сложился сейчас?

– Не знаю, – пожал плечами дю Шастель, – по моему разумению, при Жане Бургундском дела наши выглядели плачевнее. Будь он все ещё у власти и разразись война, я бы сказал, что шансов на победу у Франции нет. Но граф Арманьякский взялся за дело очень толково. И, хотя не все его методы я готов принять, все же, людей на ключевые посты он расставил по достоинствам.

– Но он слишком открыто пренебрегает королевой, – заметила мадам Иоланда. – А этого нельзя делать, не имея на руках гарантированной возможности свести её влияние к нулю… Что вы там говорили о Бурбонах? Пытаются составить оппозицию против Изабо, да?

– Мне так показалось.

– Глупцы! Совершать два раза одну и ту же ошибку! Будь я на месте королевы, я бы и ждать не стала, когда у них что-то получится. Сама бы нашла главаря для заговорщиков, чтобы этот гнойник поскорее созрел, и сама же его бы и вскрыла, с шумом и криком, чтобы даже до больного короля дошло, какое злодейство готовилось! А потом вернула бы в Париж герцога Бургундского, при котором мне лично не так уж и плохо жилось. Или, что было бы совсем хорошо, правила бы сама… Впрочем, это не для Изабо… Беда в том, что, как герцогиня Анжуйская, я не могу допустить ни того, ни другого.

Дю Шастель понимающе улыбнулся.

– Будем надеяться, что у королевы нет вашего ума, мадам, и она до таких мер вряд ли додумается.

– Теперь уже нет, – обронила герцогиня.

Не будь поставлено на карту так много, она бы, наверное, даже посмеялась сейчас, вспоминая, как неуклюже изображала перед ней Изабо своё безразличие к шевалье де Бурдону. Даже не потрудилась сделать вид, будто забыла его имя, когда сообщала о том, что судьба шевалье устроена. Разумеется, это никого бы не обмануло, но выглядеть могло достойнее. Ей Богу, граф де Вертю, этот новый герцог Орлеанский, и тот держался с большим соответствием, когда позволил «подарить» шевалье вместе с дарами для Шарля. «Делайте с ним, что хотите, мадам. Я мало что потеряю, к тому же этаких шевалье от молодых жён лучше держать подальше»… Умный мальчик – отца, пожалуй, переплюнет. Надо постараться удержать его на своей стороне как можно дольше. Сразу сообразил, что красавчика де Бурдона «подарят» не просто так. И герцогиня ни минуты не сомневалась – вечером того же дня, когда ей был отдан шевалье, граф де Вертю поставил в известность обо всем своего тестя.

– Теперь, если граф Арманьякский не упустит момента, – вслух добавила она, – нужда в заговорах отпадёт сама собой, и её величество собственными руками даст им не один повод свергнуть себя.

До Тура доехали ещё засветло. Мадам Иоланда ласково потрясла Шарля за плечо и спросила, не голоден ли «её мальчик»?

Шарлю стало ужасно стыдно – он так позорно заснул… Как маленький! А ведь добрую герцогиню следовало отблагодарить, если и не самой умной беседой, то, хотя бы, проявлениями радости, что жить он теперь будет под её опекой, и заверениями в собственном послушании…

– Нам нужно хорошенько отобедать, – говорила, между тем, герцогиня. – После такого отменного сна и еда должна быть не наспех.

Весь поезд расположился во дворе дома Турского епископа. Проскакавший здесь ранее герцог Анжуйский позаботился о достойном приёме, поэтому путников очень быстро расселили в соответствии с их чинами, а герцогиню с Шарлем проводили в покои епископа. Все кланялись мадам Иоланде с особым подобострастием, но она при каждом удобном случае выставляла перед собой Шарля так, чтобы все знаки внимания и почтения приходились на его долю.

– Почему вы все время стараетесь идти за моей спиной? – спрашивала она совсем не сердито. – Идите вперёд, не бойтесь! Здесь все служат вашему отцу, а значит, и вам. Смелее! Садитесь во главе стола и помните – если епископ не целует вам руку, а протягивает свою, то это лишь оттого, что тут он единственный, кто служит не королю, но Богу!

И Шарль, ещё неловко и робко, словно высовывал голову из-под своего панциря и чувствовал, что эти новые ощущения ему нравятся. За епископским столом он даже позволил себе пару раз высказать кое-какие суждения – поступок, на который он ни за что бы не решился в Лувре – и всякий раз и герцогиня Анжуйская, и епископ Турский почтительно замолкали, внимательно его выслушивали, а потом, или соглашались, или приводили аргументы против, но всегда, как с равным. Как с человеком, сказавшим не глупость, над которой можно посмеяться и забыть, а нечто стоящее внимания и обсуждения. От всего этого сделалось так хорошо, что Шарль почти сожалел о завершившейся трапезе, но епископ лично повёл его показать отведенные принцу покои, чем продолжил череду новых ощущений. А утром вышел проводить и горячо благодарил за оказанную честь.

Так продолжалось на протяжении всего пути, где бы они ни останавливались, из-за чего, в конце его, когда показались обновлённые стены Анжера, Шарлю они показались стенами райского сада, в который его, каким-то чудом, пускают пожить!

– Вот ваш дом, сын мой, – сказала герцогиня, едва их карета прокатилась под поднятой решёткой главных ворот. – И здесь, отныне, ваша семья, готовая принять вас с радостью.

Она сама помогла мальчику выбраться из кареты и, взяв его за руку, повела в замок.

– Вот эти три комнаты ваши, Шарль.

Мадам Иоланда распахнула красиво окованную деревянную дверь, за которой открылись покои в несколько раз превышающие те, что были у мальчика в Лувре.

– Здесь вы вольны делать всё, что угодно, даже запираться ото всех, если пожелаете.

Никогда не имевший полной личной свободы Шарль, уже не столько с изумлением, сколько с любопытством, озирался по сторонам. В чудесном раю всё должно быть чудесным! И здесь, Господи помилуй, ничто не обманывало его ожиданий! Даже у отца не видел он такой роскоши – огромные окна в приёмной, с цветными стёклами, словно в большом соборе, дорогие ковры на стенах, мебель итальянской работы… Да и комната в Лувре у Шарля была всего одна. Возможно, так могла жить его мать, но к ней в покои его никогда не звали.

– А это ваши слуги, – продолжала герцогиня, указывая, как показалось мальчику, на целую толпу согнувшихся в поклоне людей. – Если вдруг кто-то из них вам не понравится, скажите мне, и его немедленно заменят.

Шарль еле переводил дух, но чудеса никак не кончались.

– А вот здесь, – поманила его за собой мадам Иоланда, – ваш новый молитвенник и книги, которые вам будут читать и пояснять.

На пюпитре, сделанном точно под рост мальчика, лежала развёрнутая книга, с картинкой на одной стороне разворота и затейливо выписанным текстом на другой. Картинка была дивно хороша! Яркая, с позолоченными кое-где деталями, прорисованная на совесть, со всеми подробностями, и изображала она мытарства святого Иосифа. Оторвать глаза от этого совершенства было невозможно! Но мадам Иоланда уже разворачивала перед ним новую книгу, взятую со стола, где лежали ещё несколько.

– Я заказала их в Италии и в Германии специально для вас, сын мой, потому что до сих пор должного внимания вам никто не уделял, и пробелы в вашем образовании нужно заполнить, как можно скорее.

– Меня будут учить наукам, мадам? – спросил Шарль, заметив, что в книге, которую раскрыла герцогиня, нарисована часть географической карты.

– Да. Вы должны будете узнать экономику, юридическое право, схоластику, теологию, историю и даже алхимию. – Герцогиня смягчила устрашающий перечень добродушной улыбкой. – И всякий раз, когда узнаете что-то новое, вы будете мне об этом рассказывать, хорошо?

– Хорошо.

– А теперь умывайтесь, приводите себя в порядок и отдыхайте. Вечером я познакомлю вас с будущей супругой.

Герцогиня ушла, а вокруг Шарля тут же засуетились почтительные слуги. И он, поворачиваясь из стороны в сторону и только поднимая и опуская руки, мысленно пообещал всему белому свету: «Клянусь, я полюблю свою будущую жену!».

– Как вы доехали, душенька? – спросил герцог Анжуйский, заходя в покои жены

– Без вашей заботы все это было бы куда утомительней.

Мадам Иоланда с благодарностью поцеловала мужа.

Всякий раз, когда дела её хорошо устраивались, она находила, что и супруг ей был послан провидением именно такой, какой и был нужен. В самом деле, окажись он похожим на своего жестокого отца, или обладай характером, вроде такого, каким Господь наградил Жана Бургундского, все её замыслы утратили бы стройность из-за жёсткого в них вмешательства, если вообще реализовались бы. А с милым любящим Луи, который искренне считал политику «разбавленным винцом» против хорошей вооруженной схватки, мадам Иоланда словно поднималась по лестнице, опираясь на крепкие надёжные перила.

– Много ли писем пришло в моё отсутствие?

– Как обычно.

Герцог кликнул слугу, велел принести вина и послать за секретарём герцогини.

– Пара писем из Лотарингии, одно от епископа, вашего дядюшки, и одно для меня, из Англии…

Мадам Иоланда живо обернулась.

– Из Англии?!

– Да, мессир де Рубэ поехал туда по делам Бургундского дома и был очень любезен, отписав мне по старой дружбе, о том, что за король достался англичанам.

– И, что же?

– Боюсь, ничего хорошего…

Вернулся посланный слуга, и герцог замолчал, дожидаясь, когда его кубок наполнят вином. Затем, сделал приличный глоток, нахмурился и продолжил:

– Воля ваша, мадам, но от человека, который примеряет корону ещё не умершего отца, хорошего ждать не приходится.

– Это Рубэ так считает?

– Нет, конечно. Рубэ бургундец, а для них сейчас хорошо всё, что плохо для французов. Но своё мнение он имеет, и такую поспешность одобрять не склонен. Хотя, кое какие достоинства всё же описывает. К примеру, ходит этот юнец по-королевски величественно, медлительно, и на коронации держался с большим достоинством Взгляд у него, не по возрасту жёсткий, а суждения резки. Поговаривают, что его трения с Йорками могут завершиться казнями, до которых не дошли руки прежнего короля, и, если так, то многие в Лондоне напрягутся… А ещё Рубэ особо отмечает то, что новый английский король просто помешан на законности своих прав.

– Так я и знала, – пробормотала герцогиня, огорченно опускаясь в кресло. – Теперь войны не избежать… А я ещё так мало успела сделать.

Герцог посмотрел на жену с сочувствием и приосанился.

– Не волнуйтесь, мадам, в этом доме найдется кому за вас постоять.

Мадам Иоланда ответила грустной улыбкой. Да, когда дела идут гладко, её супругу цены нет, но при серьёзных проблемах от этого вояки, к сожалению, толку мало.

– Как дети? – спросила она, меняя тему. – Я их ещё не успела повидать. Маленький Шарль не болеет?

– Все здоровы, слава Богу. – Герцог допил вино и отставил кубок. – Как вы и велели, я сказал им, что с Шарлем следует обращаться по-дружески, но, ей-богу, этот малый так неуклюж, что детям будет трудно удержаться от смеха.

– И всё-таки, им придется. Надеюсь, никаких неприятностей сегодня не произойдет?

– О, тут можете быть спокойны, дорогая, наши дети хорошо воспитаны. Особенно Луи…

Рука герцога, при этих словах сжалась в кулак, словно демонстрируя увесистость отцовских аргументов в пользу неуклюжего Шарля, и мадам Иоланда засмеялась.

– Что бы я без вас делала, – сказала она, раскрывая объятья. – Лучшего помощника в делах, чем вы, мой дорогой, не сыскать…

Вечером в столовой с огромным камином всё Анжуйское семейство собралось, чтобы приветствовать будущего супруга восьмилетней Мари.

Нарядно одетый и привлекающий к себе всеобщее внимание Шарль, снова едва не ощутил себя объектом для насмешек, когда увидел гордого, как принц, младшего Луи Анжуйского и другого, незнакомого юношу, который стоял, заложив руки за спину, и смотрел, как казалось, с откровенным вызовом. Третий мальчик, совсем маленький, дергал за юбку свою няньку, явно что-то требовал и на Шарля внимания не обращал, тогда как несколько рыцарей и придворных дам герцогини рассматривали герцогского зятя, хоть и без насмешки, но достаточно пристально, чтобы вызвать в мальчике неловкость.

Самих герцога и герцогини Анжуйских ещё не было, и единственным близким лицом в этом зале было лицо Танги дю Шастеля. Но к этому спасительному берегу прибиваться-то как раз было и нельзя. И Шарль чувствовал, как с каждой минутой убывает его уверенность в себе, накопленная за время поездки.

Наконец, стоящий у входа управляющий двора возвестил о прибытии герцогской четы. Все в зале низко склонились, и даже малыш оставил в покое нянькину юбку.

Герцогиня вошла первой, ведя за руку девочку с золотой сеткой на волосах. Их появление выглядело очень внушительно, благодаря мощной фигуре герцога и ослепительным парадным одеждам, но впечатление смазал малыш, с радостным визгом бросившийся к матери.

– Тихо, тихо, мой дорогой, – ласково погрозила ему пальцем герцогиня. – Сейчас мы должны сделать одно очень важное дело, а потом уделим внимание и тебе.

Она жестом велела няньке забрать малыша и подвела девочку к Шарлю.

– Вот невеста вашего высочества. Подойдите же, познакомьтесь с ней.

Девочка на вид была самая обыкновенная. Не красавица, но и не дурнушка. Не косая, не хромая, а самое главное, не было у неё того чопорного вида, который так не понравился Шарлю на портрете.

– Здравствуйте, сударь, – слегка присела девочка. – Меня зовут Мари.

– А меня Шарль, – буркнул в ответ мальчик, хмуря брови, как делал всегда, когда смущался.

– Можно ли мне вас поцеловать? – Девочка сложила руки перед собой и посмотрела очень ласково.

– Я сам вас поцелую, – выпалил вдруг Шарль.

Нагнувшись, он неумело ткнулся губами в мягкую щеку девочки и густо покраснел, уверенный, что все вокруг сейчас засмеются.

Мари, не готовая к такому обороту, испуганно покосилась на мать, но уже в следующее мгновение опустила ресницы и мило зарумянилась. А все вокруг действительно заулыбались, но так, как и следовало улыбаться при виде двух целомудренно поцеловавшихся детей.

– Я же говорил, хлипковат у нас зятёк, – шепнул герцог Анжуйский супруге. – Я в его годы, уже ого-го как целовался…

– Ничего, он наверстает, – шепнула в ответ герцогиня. – Хорошо уже то, что перестал дичиться.

Улыбаясь, она подошла к Шарлю, обняла его за плечи и повела знакомиться с остальными детьми.

– Это – мой старший сын Луи, будущий герцог Анжуйский, король Сицилийский и Неаполитанский… Это – самый маленький, Шарль, – она обернулась к малышу, которого нянька взяла на руки. – Когда подрастет, он станет для вас добрым другом и помощником, как и мой средний сын, Рене, который живет сейчас в Лотарингии.

Мадам Иоланда подошла к незнакомому юноше, взгляд которого показался Шарлю вызывающим.

– А это – ваш кузен, Жан Орлеанский. Он бастард, но признан официально, и с пяти лет, с любезного соизволения мадам Валентины Миланской, навещает Анжер так часто и подолгу, что я с гордостью могу назвать его и своим воспитанником тоже. Хотя, главным его наставником является, конечно же, мессир де Вийер…

Мужчина, стоявший за спиной Жана Орлеанского, низко поклонился.

– Рад знакомству с вашим высочеством, – сказал юноша, быстро окинув глазами фигуру Шарля и слегка кивнув головой

– Я тоже рад, – ответил Шарль и гордо выпрямился.

Юноша был выше и старше его и, казалось, нисколько не смущался положением бастарда. Скорее наоборот, здесь, среди людей, принадлежавших одному из могущественнейших семейств Франции, этот, с позволения сказать, кузен выглядел, как равный, и только лишь потому, что вид имел независимый, смотрел гордо, не ожидая насмешек и не пытаясь провалиться сквозь землю. И, наверное, именно присутствие Орлеанского бастарда стало тем последним щелчком, который окончательно отрезвил юного Шарля.

С достоинством, удивившим его самого, приветствовал мальчик рыцарей, которые подходили к нему представиться. А когда одна из придворных дам герцогини присела перед ним в нижайшем поклоне, Шарль вдруг почувствовал, что улыбается ей не застенчиво, через силу, как вынужден был улыбаться всем и каждому в Лувре, а высокомерно и снисходительно, как и положено господину… Стараясь не растерять это опьяняющее ощущение, он повернулся к герцогине и, заметив явное одобрение в её глазах, произнес громко и уверенно:

– Мадам, сегодня я обрел семью лучше той, что была у меня раньше. Этим счастьем я обязан вам и потому сейчас, при всех, прошу дозволения всю оставшуюся жизнь называть «матушкой» вас одну!

Азенкур

Глава, которую можно не читать

Английский король Генри Монмут стоял на коленях в дырявом шатре перед косо спиленным деревянным чурбаном и, положив на него сцепленные руки, молился.

Но молитва не шла.

Сосредоточиться мешал вопрос «Почему?», который, как монотонный колокол, раскачивался в голове короля весь последний месяц.

Два года он готовился.

Два года, за которые было сделано так много! И армия собрана лучше, чем когда-либо, и вооружение мощнее. И ситуация, как внутри страны, так и вне неё, создана максимально выгодная…

Сначала, будучи ещё принцем, он раззадорил французскую междоусобицу, помогая то арманьякам, то бургильонам, а потом, короновавшись, бросил их на произвол судьбы и послал безумному королю французов письмо, крайне оскорбительное, но несомненно возвышающее короля английского в глазах его соотечественников. «Благородному принцу Шарлю, нашему кузену и противнику во Франции – Генри, божьей милостью король Англии и Франции…» Вот так вот! И дальше, почти слово в слово все то, о чём говорил в парламенте, когда встал и объявил, и друзьям, и недругам, что готов.., нет – обязан, во имя справедливости, восстановить права своих предшественников-королей!

Теперь, кто бы ни раскрыл рот, чтобы напомнить о незаконности прав Генри Монмута на английский престол, тот мгновенно становился изменником перед лицом всей страны.

И, между прочим, за примерами для острастки тоже далеко ходить не пришлось. Йорки – эти давние враги – громче всех кричали об узурпации власти, поэтому никому и в голову не пришло засомневаться, что именно они состряпали заговор против своего короля. А дальше, как по маслу – заговорщиков призвали к ответу, при полном, единодушном порицании их устремлений и казнь главнейшего недруга, Ричарда, графа Кембриджа уже никого не возмутила… Зато, при первом же подвернувшемся случае, так великодушно и милостиво, был приближен, уже наказанный когда-то отцом и сильно присмиревший, Эдуард Йоркский… А тут и герцог Бургундский порадовал – заявил дофину Франции, что не намерен защищать ни его, ни страну. А следом за ним и граф Арманьякский прислал парламентеров и, от имени короля, предложил, вместо войны, брачный союз с дочерью Шарля Безумного. Так что, со всех сторон выходило, что воспринимают его не просто всерьёз, а очень и очень всерьёз… Куда серьёзнее, чем его отца…

Монмут вздохнул.

Да, пожалуй, следовало бы призадуматься уже тогда. Давно известно – коль всё так хорошо, жди беды и готовься принять удар со стороны самой неожиданной.

Его высадка на французском побережье, в устье Сены, была почти триумфальной. Монмут не сомневался, что с налёта возьмёт Арфлёр, который, словно ключ, откроет ему всю Нормандию. Но слабенький гарнизон Арфлёра, нежданно-негаданно, оказал мощное сопротивление. Монмут две недели обстреливал стены города, пытаясь одну за другой разрушить все его двадцать шесть башен, но пушки и требюше, хоть и нанесли постройкам значительный урон, все же не пробили брешей достаточных для проникновения в город.

Пришлось становиться в непредвиденную, долговременную осаду.

И тут случилась первая беда! От августовской жары и осадных условий в английской армии началась эпидемия. Солдат буквально выворачивало наизнанку кровавой рвотой и поносом, и они умирали сначала десятками, а потом и сотнями, устилая могилами поле вокруг Арфлёра.

Затем, предвестником ещё одной беды стала попытка де Гокура – командующего осажденным гарнизоном – вырваться за пределы города. Сама по себе эта вылазка, конечно же, никого не испугала, и бравый Джон Холланд сумел загнать французских крыс обратно, едва не ворвавшись в Арфлёр следом за ними. Но сам факт говорил о многом! Чуть раньше, от перехваченных французских шпионов стало известно, что безумный король Шарль принял орифламму в аббатстве Сен-Дени, а это могло означать только одно – военный вызов Генри Монмута принят, и под священную хоругвь собирается огромное войско, которое уже двинулось навстречу английскому королю, грохоча боевыми доспехами. Если это войско дойдёт сюда прежде чем рухнет сопротивление Арфлёра, беды не миновать!

Правда, собственные шпионы доносили, что движется войско крайне медленно из-за разногласий внутри него и между двумя командующими – Жаном ле Менгром, маршалом Бусико и коннетаблем Шарлем д'Альбре. Но это было слабым утешением для мучающейся поносом армии, поэтому на военном совете постановили восемнадцатого сентября идти на Арфлёр решительным штурмом, пока, как выразился Хэмфри Глостер, «армия не затонула в собственном говне»…

Может, именно это и следовало сделать? Или оставить проклятый город в покое и сразу двигаться на зимние квартиры в Кале?

Король Генри сжал ладони так, что побелели переплетенные пальцы.

Нет! Он пришёл сюда, как король, и пришёл завоевывать! Кто виноват, что получилось иначе? Его ли собственный рок, или провидение, легкомысленное, как и французы, которым оно решило вдруг благоволить? Кто? Зачем? Почему? Чего теперь спрашивать? Даже если ответы на все вопросы загорятся сейчас перед ним, подобно огненным письменам на пиру у Валтасара, изменить всё равно уже ничего нельзя. И всё случилось именно так, как случилось, потому что на всё воля Божья, и иначе быть не могло…

А как хотелось бы, чтобы было иначе!

Тогда, после военного совета, будто подслушав его решение, Рауль де Гокур вдруг решил вступить в переговоры. С печальной свитой всего из двух всадников, бледный, изможденный и еле-еле держащийся на ногах, командующий арфлерским гарнизоном попросил дать ему ещё четыре дня.

– У нас кончилось продовольствие, нет воды, – почти шептал де Гокур, – люди не могут больше заделывать бреши в стенах… И оборонять их тоже не могут. Если за четыре дня помощь не придёт, клянусь собственной честью, двадцать второго числа гарнизон откроет ворота Арфлёра без боя.

Что тут было делать? Рыцарское достоинство не позволяло Монмуту ответить отказом. Да и кто бы на его месте отказал? Идти против людей, которые сами сообщили о своей слабости.., идти, заранее зная, что победа станет лёгкой, и покрыть себя позором такой победы?! Последний рыцарь на провинциальном турнире не позволил бы себе поступить подобным образом. А король Англии рыцарь не последний во всей Европе!

И соглашение было заключено.

Тут, к слову сказать, Генри Монмут мало что терял. По его подсчетам, помощь Арфлёру не пришла бы и за месяц, так зачем попусту гнать собственных измученных солдат на штурм, где, даже при самом слабом сопротивлении, кто-то обязательно погибнет. А так, и армия сохранена, и честь, и побеждённый заранее противник, не лишился последней надежды.

Де Гокур слово сдержал. Двадцать второго сентября ворота Арфлёра, не спасённого собственной армией, открылись, впуская победителей.

Вошли они, правда, не так торжественно, как собирались, и многие выглядели чуть лучше изголодавшихся в осаде горожан. Но победителей, ещё со времен Горациев, не судят – судят они сами, и судят так, как считают нужным…

Английский король кровавой расправы ещё не жаждал. Всех рыцарей не самого знатного происхождения, защищавших город, он велел отпустить под обязательство не брать в руки оружия до полной выплаты назначенного им выкупа. Рыцарей знатных, в том числе и Рауля де Гокур объявил пленными, передав их под почётное внимание герцога Бедфорда. А горожанам предложил присягнуть ему, как королю, единственно законному… И очень удивился, узнав, что желающих присягать не нашлось.

Что ж, законы военного времени, в первую очередь, касаются побеждённых. С реверансами рыцарских турниров у них общего мало, поэтому непокорных горожан попросту изгнали, а город был объявлен новым английским форпостом, наподобие Кале.

Теперь следовало, как можно скорее отступить на зимовку и, собравшись с новыми силами, продолжить начатое. Собственные шпионы доносили, что французская армия, узнав о сдаче Арфлёра, изменила маршрут и теперь будет пытаться отрезать путь английскому войску, взяв под контроль все броды и переправы через Сомме. Но Генри Монмут очень надеялся успеть дойти до удобного брода под Бланш-Таке раньше.

Увы… Пострадавшая от эпидемии его армия восстанавливалась не так скоро, как хотелось бы, разомлев после осадных бивуаков в городских жилищах. Срочно прибывший из Англии обоз с провиантом и лекарями принес некоторое воодушевление и облегчение, но и задержал изрядно. Поэтому, только в начале октября, оставив в Арфлёре укрепленный гарнизон и, имея за собой около тысячи тяжелых конников и пять тысяч лучников, Генри Монмут ускоренным маршем двинулся на Кале. Он рассчитывал, что доберётся туда дней за восемь, не позже, потому распорядился всю артиллерию, а также удобный, но медлительный обоз за собой не тащить. Оставил при себе только драгоценности короны, и, в первую очередь, её саму. Этот золотой венец стал уже чем-то вроде амулета, и должен был увенчать его голову в славе, а тем более, в смерти. Генри Монмут и жить, и умирать жаждал только королём… Но, Господи, Боже! Почему?! Почему именно умирать? Почему так скоро?! И так позорно?!

Они, конечно же, не успели. Маршал Бусико уже ждал у переправы под Бланш-Таке, забив её дно острыми кольями и заставив двигаться дальше и дальше вдоль реки, не переходя на нужный берег. А тут ещё полили дожди, дорога раскисла, превращаясь местами в грязевое болото и замедляя их движение, как во сне, когда бежишь, бежишь к желанной цели, и она, вроде бы, на месте, но, как ни убыстряй шаг, всё не приближается. А тут и сырость, и снова голод, потому что двигались без обоза, и неустроенность в дороге, которая значительно удлинилась, благодаря движущемуся параллельно Бусико… Короче, одна невзгода за другой заставили подлеченную было армию снова заболеть.

Генри Монмут видел, что его военачальники, то и дело, переходили от отчаяния к гневу и обратно. Он пообещал, что все захваченные по дороге города будут безжалостно истребляться, но даже такого утешения Господь им не дал. Шарль Безумный, или его советники, видимо струхнули не на шутку и разослали по своим городам воззвания, в которых обращались за помощью… к горожанам!!! Французский король умолял своих подданных строить оборонительные укрепления и усиливать уже построенные! И это неслыханное унижение принесло-таки свои плоды! Измотанная, обессиленная армия таяла на глазах, вынужденная обходить стороной места, где могла отдохнуть и которые должна была бы предавать огню, чтобы хоть как-то выплеснуть свое отчаяние!

Только под Бове им повезло. Замок удалось захватить, но задерживаться в нем, а тем более, оставлять какой-то гарнизон, было немыслимо, поэтому воинство утешило себя единственно возможным способом – все винные запасы замка были разграблены, а рыцари и лучники напились так, что вздумай французы переправиться и напасть, навстречу им вышел бы только король. Да ещё Хэмфри Глостер.

И вот теперь, оставив за собой длинный путь, усеянный могилами, они всё же переправились через Сомме… Под Бетанкуром обнаружился единственный неохраняемый брод. И, хотя дамба там была почти разрушена, её удалось достаточно хорошо укрепить, разобрав на бревна окрестные крестьянские дома, а затем переправиться и идти дальше…

Идти… Но зачем? Чтобы после двух недель медленного умирания под проливными осенними дождями загореться надеждой, а затем упереться носом в подошедшее, наконец, французское воинство и осознать, что первое же сражение принесет быструю, но окончательную смерть…

Тяжелый от сырости полог шатра закачался, сдвинулся, и внутрь, пригнув голову, вошел Хэмфри Ланкастерский, герцог Глостер – младший брат английского короля.

– Молишься, Гарри? – спросил он, устало опускаясь на походный сундук.

– Пытаюсь.

– И правильно. – Глостер вздохнул, как только что, до него, вздыхал Генри Монмут. – Сегодня нам всем следует молиться.

Король поднял голову от сложенных рук.

– Что в лагере?

– Дождь перестал, – пожал плечами Глостер.

– А укрепления?

– На нашем участке всё готово. Я проверил рыцарей – тех, что с тяжелым вооружением, вполне хватит на все три линии обороны. Лучников тоже достаточно, чтобы прикрыть с флангов… И всё же, Гарри…

– Что у остальных? – перебил Монмут.

– Йорк ещё не закончил заготавливать колья, а Камойс с Эрпингемом сейчас подойдут, доложат.

– Надо отправить их поспать, – пробормотал король. – Сегодня всем следует отдохнуть хорошенько…

Глостер сутуло поник на сундуке. Может, Гарри и прав, не желая разговаривать о том, как слаба их армия. Говори, не говори, людей от этого больше не станет, и пушки, оставленные в Арфлёре, не прикатятся. Пожалуй, действительно, лучшее, что они могут сделать – это хорошо выспаться и помолиться от всей души. А завтра… Что уж теперь.., как получится.

Герцог хотел лечь прямо тут, на крышке, но заметил на другой её стороне королевские доспехи и, поверх них, золотой венец.

– А это здесь зачем? Я думал, ты всё отправил с обозом в тыл.

– Нет.

Генри Монмут поднялся на ноги.

– Место английской короны на шлеме короля, которого каждый воин должен видеть в бою и воодушевляться.

Глостер отвел глаза.

– В завтрашнем бою ты недолго сможешь воодушевлять своих людей. Нам не продержаться и до полудня. Я сейчас делал обход… Всё же, позволь мне сказать, Гарри! Многие рыцари так истощены, что не в силах надеть на себя всё вооружение. Корнуэлл вообще решил драться в одном полукафтанье, потому что так, по крайней мере, сможет дорого продать свою жизнь…

Монмут ничего не ответил. В тусклом свете чадящего факела Глостеру даже показалось, что король улыбается… Хотя, возможно, то была просто гримаса человека, которому нечего терять?

В шатер, пригнувшись, как в поклоне, вошли ещё четверо. Первым, Эдуард Йоркский, командующий левым флангом, затем лорд Камойс, командующий правым, и сэр Томас Эрпингем, командующий лучниками. За спиной последнего, усталый и перепачканный, почтительно переминался с ноги на ногу его племянник Уильям Клопток.

– Приветствую, милорды, – кивнул им король. – Что скажете?

Герцог Йоркский, ещё не надевавший доспехи и пришедший в одном только кожаном гобиссоне, снял с головы шишак.

– Мои укрепления готовы. Осталось обтесать с десяток кольев, не больше…

– Мы тоже готовы, ваше величество, – подхватил Камойс. – Лошадей проверили, негодных нет. Рыцари духом не пали… Вооружены более-менее сносно, но на многих только панцири…

– Знаю, – оборвал король. – Я сам распорядился ехать всем налегке, и не забыл об этом. Что у лучников?

Эрпингем пожал плечами.

– Многие босы, ваше величество. В одних камзолах, и не у каждого нож… Кое-кто обтесывает тонкие колья, чтобы сделать из них что-то вроде пик… Но я разрешил оружейникам подогнать под себя луки умерших, и теперь они готовятся занять позиции по краям флангов. Так, по крайней мере, у нас будет больше бойцов.

– Это хорошо.

– Да, хорошо, – горько усмехнулся герцог Йоркский. – Чтобы нам победить не хватает самой малости – ещё тысяч десяти лучников.

Генри Монмут исподлобья посмотрел на него, и теперь уже всем показалось, что он улыбается.

– Где лорд Саффолк?

– На исповеди, – отозвался Глостер. – К священникам сегодня очереди…

– Я сам отпущу грехи своему войску, – вскинул голову Монмут. – Идите отдыхать, милорды, а перед рассветом соберите всех… Три мессы и святое причастие утешат павших духом. Король Англии не поведёт в бой людей, которых напутствовали только исповедники. Те подготовили душу к смерти, я же вселю в неё надежду… Велите моему оруженосцу привести мне на утро пони, вместо боевого коня. Я хочу проехать перед войском, как святой отец, благословляющий на жизнь и на подвиг… Ступайте, милорды. Эта ночь тянется слишком долго, и вы ещё успеете помолиться в одиночестве.

Военачальники с минуту смотрели на своего короля, потом молча низко поклонились.

– Моё войско состоит из солдат Бога! – услышали они, покидая шатер.

* * *

Сырая, нахмуренная ночь в английском лагере действительно тянулась неимоверно долго. Ни звука, ни шороха, ни света… Генри Монмут строжайше велел соблюдать тишину, пообещав в наказание ослушникам-дворянам конфискацию доспехов и коня, а всем остальным – отсечение одного уха. Но он зря измышлял эти кары. В английском лагере мало кому пришла бы охота веселиться и болтать.

Люди, придавленные страхом перед наступающим днём, остаток этой ночи и без того проводили не поднимая глаз и не раскрывая ртов. Засеянное озимыми поле между двумя французскими деревушками казалось им преддверием Чистилища, через которое всем завтра придётся пройти.

О плене даже не мечтали. Король Гарри, в качестве выкупа за всю армию, предложил Шарлю д'Альбре вернуть французской короне Арфлёр. И, говорят, что старый коннетабль, вместе с маршалом Бусико, явно призадумались. Но гордые французские герцоги, одуревшие от счастья, что смогли, наконец, собраться в гигантский, тридцатитысячный кулак, ответили презрительными плевками и оскорблениями.

– Мы отрежем каждому вашему лучнику по два пальца на правой руке, чтобы ни одна английская собака не смогла больше натянуть лук и пустить стрелу в сторону Франции! А потом заберём и Арфлёр, и Кале в придачу!

И вот теперь, зажмурив глаза и шепча про себя и за себя молитвы, всё английское воинство, в котором только-то и осталось чуть больше восьми сотен конников и менее пяти тысяч лучников, готовилось принять смерть от тридцати тысяч французов, веселящихся по ту сторону Азенкурского поля.

* * *

Жан Ле Менгр, принявший по наследству от отца прозвище Бусико, стоял той же ночью перед французскими позициями и, с явным недовольством, косился на бесчисленные походные шатры, за разноцветными пологами которых шло разнузданное веселье.

Какой-то шутник, ещё днем, притащил размалеванную всякими непотребствами повозку, и многие бароны и графы – представители знатнейших семейств – хороводом плясали вокруг неё, выкрикивая наперебой, в каком именно виде они завтра повезут в этой повозке пленённого английского короля…

Ле Менгру всё это не нравилось.

За свои сорок девять лет маршал прошёл не одну войну. В шестнадцать он уже отличился при Росебеке, в сражении, перед которым его посвятил в рыцари старый герцог де Бурбон. Затем испанская кампания, война с турками, Венгрия, Никополис… Потом османский плен, из которого был выкуплен вместе с Жаном Бургундским, Константинополь, Генуя, Венеция, Лангедок… Маршальский жезл Ле Менгр получил более двадцати лет назад и, перевидав на своем веку множество армий, давно понял, что всякое войско сильно не численностью, но железной дисциплиной, продуманной стратегией и выверенной тактикой.

В этом же воинстве царил полный хаос!

Они и Арфлёру на помощь не успели, и сюда двигались со скоростью улитки только из-за того, что каждый, приведший за собой более тысячи воинов, уже считал себя вправе командовать и распоряжаться наравне с маршалом и коннетаблем. Из-за этого возникли сложности и недоразумения с обозом и фуражом. И сегодня ночью далеко не все солдаты шатались от чрезмерного приема «горячительного». Иные были попросту голодны. Рыцари, носившие громкие имена, переругались между собой за пленников, которых ещё не захватили – каждому хотелось взять выкуп более дорогой – и сейчас, в половине этих веселящихся шатров, азартно бросали кости на Глостера, Саффолка, Йорка…

Ле Менгр вздохнул. Себя ему винить, конечно, не в чем – броды и переправы, вверенные его авангарду, были блокированы надёжно, и, если бы не разногласия с коннетаблем, англичане до сих пор так и шли бы в обход, подыхая сами по себе. Но, увы, не успели люди маршала как следует разрушить дамбу под Бетанкуром, как поступил приказ от Шарля д'Альбре – срочно идти под Азенкур для воссоединения с основными силами!

Что ж, дисциплина есть дисциплина – пришли! И, что? На первом же военном совете, когда опытный маршал предложил первыми пустить в бой лучников и арбалетчиков, его чуть не подняли на смех.

– Вы хотите, чтобы вассалы шли впереди господ? – поднял брови молодой Луи Орлеанский. – Во-первых, это не по правилам, а во-вторых, имея такое численное превосходство, я не могу позволить первыми идти дурно одетым крестьянам.

Он со смешком обернулся к остальным.

– Что о нас подумает противник?

И вся эта именитая молодежь, возбужденно сверкая глазами, одобрительно засмеялась.

– Нет! Мы двинемся на них, блистая не только силой, но и красотой. Слава Франции! Лучшие рыцари, сплотившиеся по первому зову своего короля! Нам ли плестись в хвосте за толпой рабов?!

Еле-еле Ле Менгру и д'Альбре удалось уговорить их, хотя бы прислушаться к тому, что даже при численном превосходстве нужно иметь какую-никакую стратегию. Поле между Азенкуром и Трамкуром слишком вытянутое и узкое и хорошо простреливается с холма, на котором засели англичане… Кое-как договорились, что наступать будут тремя баталиями. Примерно восемь тысяч тяжеловооруженных пеших рыцарей и полторы тысячи конных в первой, три тысячи всадников и четыре тысячи стрелков во второй, и восемь тысяч всадников в третьей. Легкая конница поддержит с флангов, а орудия с подкреплением, которое вот-вот подойдет, разместятся сзади.

– В них не будет нужды, – легко взмахнул рукой красавец Алансон. – Мы растопчем эту жалкую армию уже первой баталией и даже не заметим, когда грязь под нашими ногами превратится в их тела!

Ох, как пожалел в ту минуту маршал Бусико, что нельзя вернуть английских герольдов, которые, от имени Гении Монмута, предлагали отдать захваченный Арфлёр в обмен на беспрепятственный проход в Кале. В этом вопросе Ле Менгр с д'Альбре впервые были единодушны. Получить без боя стратегически важный город, в котором сидел теперь мощный английский гарнизон с тяжелой артиллерией, было очень и очень заманчиво. Так заманчиво, что можно было бы, пожалуй, и пропустить это хилое войско. Пусть тащатся в свой Кале, обосравшиеся и опозоренные бесславным походом!

Но… Существовала и другая сторона. И маршалу, всю жизнь воевавшему за Францию, был вполне понятен порыв графа Ришмона, который, плюнув под ноги герольду, пообещал, что заставит Генри Монмута самого принести ключи от города! На коленях, по грязи, точно так же, как английский король заставил это делать городских старшин Арфлёра! Кто бы стал, после такого, говорить о перемирии? Особенно, когда за спиной, в подтверждение громких слов, стоит тридцатитысячная армия?! Когда, буквально накануне, на торжественной, величавой церемонии, хоругвеносец снял со своего тела, обернутую вокруг его талии, орифламму из Сен-Дени, и священная хоругвь была поднята над войсками…

И Ле Менгр, и д'Альбре не стали тогда даже спорить.

Но, Господь Всемогущий, почему же так тяжело на душе при виде занимающегося рассвета?! И почему старый маршал, глядя на весёлый свой лагерь, заранее празднующий победу, то и дело возносит за спасение их душ одну молитву за другой, ощущая застрявший в горле ком…

* * *

Перед самым рассветом Генри Монмут вышел из своего шатра в золотом венце на шлеме и в мантии, расшитой лилиями и леопардами. Молчащее войско было уже построено, и король некоторое время, тоже молча, осматривал бесконечные ряды склонившихся перед ним голов.

Почему-то подумалось, что, если велеть всем им покрыть головы, то рыцарские шлемы покажутся каплей в море среди простых плетеных шапок… Неужели всем им суждено сегодня погибнуть?!

Отстояв мессу и приняв причастие, король сел на подведенного оруженосцем пони и поехал объезжать позиции. Боевого коня вели сзади в поводу, и вид государя, одетого словно для победы, но взирающего на своих подданных не сверху вниз, а как равный на равных, поневоле воодушевлял и рыцарей, и простолюдинов. Их возлюбленный Гарри всё так же горд и уверен в себе! Он касается своей рукой каждой протянутой к нему руки и, словно приказывает – живите! Ради победы и славы, назло кичливым французам, живите и помните, что вы все вольные подданные своего короля, в отличие от тех рабов, которые, подпирая зады своих господ, пойдут на вас сегодня, как стая саранчи египетской!

– Они хвалились, что отрежут по два пальца каждому нашему лучнику, так вот им! Попробуйте, возьмите!

И в сторону французского лагеря, к светлеющему свинцовому небу взлетела королевская рука с выставленными средним и указательным пальцами.

– Пока наши руки способны натянуть лук, ни одному французскому псу не уйти от возмездия! Их много, да! Но разве славный король Эдуард не победил их при Кресси, когда англичан тоже было втрое меньше?! Разве Эдуард Черный Принц не разгромил гордеца Жана Французского при Пуатье? А ведь и тогда соотношение сил было почти таким же! Нам не впервой бить эту свору, и я своему воинству верю. Верю настолько, что сегодня свой золотой венец не пожалую никому другому. На французов плевать – пусть знают, что английский король от них не прячется! Главное, чтобы каждый лучник видел – слава Генри Монмута ещё сияет! И померкнет она только тогда, когда падет его войско!

* * *

Тусклый рассвет 25-го октября застал обе армии неподвижно стоящими друг против друга.

Словно нарочно, чтобы не мешать предстоящему сражению, низкие тучи, висевшие на небе всю прошедшую неделю, разошлись, предоставив осеннему солнцу хотя бы через пелену тонких серых облаков осветить поле битвы. И вот теперь, по всему этому полю, отсвечивали отражённым светом свинцовые лужицы, оставленные вчерашним дождем…

Первая французская баталия, в полной боевой готовности, выжидающе стояла под знаменами и флажками, сердито хлещущими на ветру. Роскошные доспехи сверкали гербами, которые красноречиво свидетельствовали о том, что здесь собрался весь цвет французского рыцарства. Блистательная конница по флангам, словно на турнире, горделиво красовалась перед единственными зрителями – местными крестьянами, которые с раннего утра робко выбрались из своих домов и теперь жались в отдалении, как раз на уровне второй французской баталии. Перед ней веселый и беззаботный прохаживался герцог Алансонский. Своим людям он обещал, что основной их заботой, скорей всего, будет нанесение завершающего удара по английскому войску, да сбор пленных, что представлялось занятием особенно приятным. Третья же баталия, справедливо полагая, что до неё дело может вообще не дойти, позволила себе пока не строиться. Её командующие – Антуан Брабантский и Филипп де Невер – младшие братья Жана Бургундского, прибывшие под Азенкур вопреки желанию последнего – даже не потрудились ещё надеть доспехи. Резерв, есть резерв! К тому же, вот-вот должно было подойти подкрепление – бертонская артиллерия, которая где-то досадно застряла…

Английская сторона тоже не проявляла желания нападать первой, но выжидала она не так терпеливо. Лихорадочное напряжение за три часа стояния дошло, наконец, до критической точки и дольше продолжаться не могло. Генри Монмут не выдержал.

– Подтолкнем их, милорды, – сказал он своим командующим, собравшимся возле центральных укреплений. – Похоже, французов что-то смущает. Давайте смутим их ещё больше…

По его команде расположившийся полумесяцем строй английских лучников сделал вид, что атакует. Тяжело вооруженные рыцари по центру двинулись вперед. Но пройдя около восьми сотен ярдов, остановились, давая возможность лучникам, продвинувшимся всего на сотню ярдов, восстановить строй, а затем вернулись в центр. Весь фронт снова ощетинился остроконечными кольями, молниеносно вбитыми в землю.

Манёвр цели достиг.

Решив, что противник атакует, первая французская колонна и конница с флангов начали наступление.

Застоявшиеся рыцари с трудом выдергивая стальные ноги из грязи и, увязая каждым шагом в раскисшей земле, неуклюже двинулись вперед. Шестидесятифунтовые доспехи сковывали движения и вдавливали в поле, превратившееся вдруг в настоящее болото. Движение конницы, лихо сорвавшейся с места, тоже стало напоминать какую-то медлительную переправу через илистый брод…

И тут началось.

Словно град, припозднившийся ко вчерашнему ливню, обрушились на головы нападавших стрелы английских лучников. Закаленные четырехгранные наконечники, пущенные с расстояния в двести ярдов, легко пробивали не только лошадиные наглавники, но и доспехи всадников. При этом английские лучники стреляли и стреляли без перерыва, превратив небо над головами атакующих в стремительно летящий смертоносный рой.

Конница стала гибнуть, не добравшись до цели.

В великом смятении, пригибаясь почти до сёдел, рыцари вразнобой, суматошно, разворачивали коней. Те сшибались, то задами, то мордами, пятились, взмывали на дыбы, ржали, выгибая шеи, наконец, развернулись и врезались прямиком в подошедшую первую баталию. Кто-то пытаясь остановиться, натягивал изо всех сил поводья и заваливался вместе с конем, подсекая скачущих сзади. Другие налетали прямо на пеших, и те падали, словно столбы, увлекая за собой ещё двух, трёх… Жидкая грязь мгновенно просачивалась под шлемы, забивая решётки и щели так, что нечем было дышать. Если кому-то из рыцарей и удавалось извернуться на спину, то встать они все равно уже не могли. Из-за большой скученности и малого пространства тем, кто ещё оставался на ногах и рвался вперед, ничего не оставалось, как шагать по телам уже павших. И рыцари буквально топили своих же товарищей в этом вязком Азенкурском поле.

Оскалив зубы, Генри Монмут следил с центральной части холма, на котором закрепилось английское воинство, за копошащимся стальным монстром, медленно ползущим к его укреплениям. Ноздри его нервно подрагивали, побелевшие от азарта глаза не пропускали ни единой мелочи в происходящем, руки нетерпеливо сжимались и разжимались на рукояти меча… Как только остатки первой колонны подошли достаточно близко, он поднял этот меч, давая сигнал к рукопашной, и, сбросив свой расшитый плащ на руки подскочившего пажа, одним из первых бросился в атаку.

Острые колья английских укреплений раскроили, и без того узкое поле, на три части. Наступающие рыцари стремились прорваться к центру, которым, как водится, командовали люди именитые, способные дать за себя огромный выкуп, и где блистала золотом королевская корона. Из-за этого между центральными укреплениями образовалась такая давка, что некоторые рыцари, вдавленные в гущу боя подошедшими сзади, не имели возможности даже поднять свое оружие. В ход пошли «пощады» и короткие секиры. Закованные в сталь кулаки, как от мух, отбивались от лучников, часть из которых, вооружившись кинжалами и заостренными кольями, присоединилась к бою. В легкой обуви, а то и вовсе босые, они без труда карабкались по грудам неповоротливых тел и с лёгкостью наносили удары в самые уязвимые места на доспехах – возле шеи и на лице. Герцог Бретонский, получив такой удар сквозь щели своего шлема, рухнул, как подкошенный на захлебнувшегося грязью королевского виночерпия Жана де Краона и тут же был буквально погребён ещё несколькими телами, упавшими сверху. Наверное, в эту минуту он горько пожалел о том, что, вняв уговорам герцога Бургундского, сделал всё, чтобы подкрепление, идущее через его земли, опоздало под Азенкур…

– Йорк! Йорк! Иди на меня! Выходи ко мне, Йорк! – кричал на левом фланге Шарль д'Альбре, еле перекрывая голосом визгливое ржание коней, беспрерывный зуд спускаемой тетивы на луках, звон стали и сиплое рычание дерущихся. – Выходи и дай мне вырезать твоё поганое сердце!

Юркий английский лучник метнул в коннетабля заостренную пику, но тот, не глядя, отмахнул её мечом. И не успел ещё отрубленный наконечник долететь до земли, как Ла Брюс, бившийся рядом, широким круговым размахом секиры перерубил и лучника, и какого-то рыцаря, поднявшего свой меч для удара.

– Моё сердце ещё отобьёт твои последние минуты! – прорычал Йорк, прорываясь к д'Альбре.

Оруженосец герцога с лицом страшным от крови и грязи, следуя за своим господином, весело оскалился, и отбросил заградившего им дорогу французского рыцаря на укрепления. Рыцарь захрипел, дернулся было вперёд, но тут на него упал ещё один убитый, буквально нанизав первого на острый кол.

Шарль д'Альбре с криком выдернул ногу из-под какого-то мертвого тела, обеими руками обхватил рукоять меча и нанёс удар. Лезвие процарапало Йорку нарамник и оплечье шлема, но большого ущерба не нанесло. Герцог отклонился, замахнулся для ответного удара, и тут коннетабль, почти не целясь, ткнул его прямо под нижний край панциря. Меч вошел в незащищенное тело до половины, и этого оказалось достаточно. Герцог покачнулся, попытался нанести-таки свой удар, но лишь плашмя уронил меч на подставленный щит д'Альбре и повалился к ногам оруженосца…

На правом фланге маршал Бусико, с хладнокровием опытного воина бился, привалясь спиной к груде мертвых тел. Его уже несколько раз тяжело ранили, но даже истекая кровью, Бусико тянул до последнего. Улучив момент, глазами, перед которыми всё уже стало расплываться, он осмотрел поле боя, увидел в отдалении неуклюже ковылявшую баталию герцога Алансонского и понял, что силы его иссякли.

– Всё! – прохрипел маршал и поднял вверх руку без меча. – Всё… Сдаюсь.

Его противник отступил на шаг. Опустив оружие, дал понять окружающим, что здесь бой закончен.

– Извольте отойти за укрепления, сударь, – приказал он, тяжело дыша, и кое-как отсалютовал мечом. – Вы пленник Ричарда Вира…

Стянув с головы шлем, маршал пошел с поля боя. Он старался не думать ни о чём, кроме одного – как бы уйти с достоинством, не хромая, не скользя, не падая. Но зрелище, которое открылось ему в английском тылу, было так же неожиданно и страшно, как и само сражение.

Сотни пленных, израненных, искалеченных, кто привалясь к деревьям, кто просто лёжа прямо в грязи, хмуро и обреченно ожидали своей участи, стыдясь поднять друг на друга глаза. Среди них маршал увидел командира авангарда Жана де Бурбон – одного из сыновей старого герцога, посвящавшего его в рыцари. Жан тоже заметил маршала. Дернулся было ему навстречу, но наступил на раненную ногу, из которой сочилась кровь, охнул и повалился на колено. Перед глазами Бусико поплыли тёмные круги. Все звуки внезапно стихли, и последнее, что он увидел, прежде чем потерял сознание, был целый холм оружия, отданного пленными.

Генри Монмут бился холодно и яростно под прикрытием двух оруженосцев, герцога Глостера и Майка Ла Поля, 3-го графа Саффолка. Гора мёртвых тел перед ним множилась, и король поднимался по ней, словно по лестнице, вознося свой золотой венец высоко над полем, так, чтобы видно было издалека. Брат Хэмфри сражался рядом бесшабашно и беспощадно. Его рука не дрогнула ни на минуту даже когда наносила смертельный удар Эдуару де Бар – старшему брату епископа Лангрского, выкуп за которого мог стоить половины всех его владений. Французский герцог, яростно пробивавшийся вперёд, даже охнуть не успел, как оказался лежащим на холме из тел воинов, убитых ранее. Оруженосцы Глостера завершили дело, добив беднягу булавами. Брат Эдуара Жан, с отчаянным криком запоздало бросился на помощь, но пал и сам, пробитый с одной стороны мечом Ла Поля, а с другой копьём безвестного английского лучника.

К тому моменту, когда на место боя подошла вторая баталия, перед английскими укреплениями уже не осталось свободного места. Всё пространство занимали груды человеческих тел, закованных в железо, где под слоем мертвых задыхались ещё живые; лошади с переломанными ногами, страдальчески поднимающие к небу изогнутые шеи, и трупы тех, кто захлебнулся грязью, так и не вступив в сражение…

Новая баталия принесла на алтарь этого боя новые жертвы.

Врезавшись в самую гущу сражающихся, герцог Алансонский рубил себе дорогу только к одной цели – к золотому венцу Генри Монмута. Тяжелый щит был отброшен ещё по дороге, себе же под ноги, чтобы не завязнуть в липкой грязи за шаг до боя, и теперь, без его прикрытия, приходилось туго. Но герцог, словно заговорённый, успевал отбивать удары сразу с нескольких сторон, не обращая внимания на мелкие уколы и случайно нанесенные раны. Да ещё находил при этом силы выкрикивать оскорбления в адрес английского короля.

Оруженосцы Монмута хотели было прикрыть своего господина, но он растолкал их, прямо с ходу бросаясь на Алансона. Удар, обрушенный им на голову герцога, разрубил бы стальной шлем пополам, не успей Алансон увернуться. Сам же герцог, так яростно пробивавшийся к королю, только теперь почувствовал, насколько ослабел из-за бесчисленных кровоточивших уколов, на которые до сих пор не обращал внимания. Сцепив зубы от досады на собственное бессилие, он вложил всё, что у него осталось, в последний отчаянный замах. Меч молнией свистнул в воздухе, но в последний момент, раненная перед тем рука дрогнула, и удар получился слабее, чем ожидалось – шлем остался цел, потеряв лишь часть золотого украшения. Герцог же, завалившись вслед за своим мечом, на второй удар уже не поднялся.

Отчаянно закричав, он поднял вверх ослабевшую руку.

– Сдаешься? – прорычал нависая над ним Монмут.

Приставив «пощаду» к шлему противника, он весь трясся, готовый воткнуть этот гибкий клинок прямо в щели забрала, и герцог снял шлем, чтобы его еле слышный ответ хотя бы читался по губам в этом адском шуме. Но тут Саффолк, который видел, как Алансон замахивался, прорвался, наконец, к своему королю и, долго не размышляя, раскроил герцогу череп короткой секирой.

В то же самое время Хэмфри Глостер, пожелавший захватить в качестве трофея одно из французских знамён, увлёкся, оторвался от своих оруженосцев, слишком глубоко врезался в гущу противника и, оказавшись фактически окружённым и без прикрытия, пропустил несколько ударов. Стрела, пущенная арбалетчиком второй баталии, пробила панцирь и заставила его упасть. Глостер беспомощно взмахнул руками, понимая, что подняться ему не дадут. Что есть силы он закричал, но слабый голос утонул в шуме боя…

От немедленной смерти герцога спасала лишь гора мертвых тел, им же самим здесь и положенная, но французы напирали. Только что потерявшие своего командира, они вряд ли бы задумались о выкупе, разрывая Глостера на части.

– Руби их! – заорал Монмут, круша мечом спины смыкавшихся вокруг герцога французов. – Глостера не отдам!!!

В один гигантский прыжок он оказался возле брата, прикрыв его, словно хищная птица, обороняющая свое гнездо. И пока оруженосцы к ним пробивались, король защищался один, отбрасывая врагов с двух рук – мечом и секирой, выдернутой из головы Алансона.

– Всех..! За Глостера! И пленных не брать!!!

От кислого запаха крови, конского и человеческого пота, от мокрой стали и скрежета оружия голова Монмута пошла кругом. Совершенно обезумевший, готовый зубами вырвать у Судьбы победу на этом поле, он сам, под прикрытием нескольких командиров, оттащил тело брата подальше от сражения, передал его подбежавшим слугам и собирался снова ринуться в бой.

Но тут в тылу, в заброшенном монастыре, внезапно и тревожно, забил колокол…

И от задних рядов, где часть лучников караулила пленных, по флангам, а потом и ближе, полетело перекличкой от солдата к солдату: «Король мертв!», «Наш Гарри пал!»…

* * *

Полутора часами раньше, видя, что дело совсем плохо, местный сеньор Исамбар д'Азенкур, с небольшой группой своих вассалов проскакал от поля боя в сторону Азенкурского замка.

– Мы не на турнире, господа! – кричал он по дороге. – Соберем рабов и обойдем Монмута с тыла! Здесь уже не до правил!

Хорошо зная эти места, он рассчитывал пробраться через лес, чтобы отбить и освободить пленных, и ради этого готов был прибегнуть даже к помощи простолюдинов.

Много времени сбор крестьян не занял. Те и без того уже вооружались чем могли, потому что прекрасно понимали, какой бедой обернётся для них завтра сегодняшняя победа англичан. На телегах, а кто и просто бегом, они последовали за своим господином. И очень скоро, знакомыми тропами этот наспех собранный партизанский отряд обошёл противника по флангу и выскочил прямо к заброшенному монастырю, где стоял английский обоз.

Здесь сражение было коротким. Не ожидавшая ничего подобного охрана, не успела даже схватиться за оружие…

Грабить обоз Исамбар не дал.

Взобравшись с парой своих дворян на колокольню, откуда были видны и сражающиеся, и пленники, он попытался оценить обстановку.

Увы, картина им открылась безрадостная. Пленных охраняло около двухсот лучников. Удобства ради, они часть рыцарей загнали в тесный деревянный сарай, стоящий на отшибе, остальных, даже тяжело раненных, поставили на колени, и в длинных вереницах коленопреклоненных, понурых людей зияли теперь провалы – кое-кто упал, потеряв сознание.

– Английское быдло, – прошипел сквозь зубы д'Азенкур. – Жаль нас мало, не то посадили бы самих в этот сарай, на цепь, на колени.., и вход бы забили…

– Смотрите, мессир, – воскликнул один из дворян, указывая на поле битвы, – вон там, по центру, кто-то бьётся в золотом венце. Как думаете, это их король?

– Не знаю, – покачал головой д'Азенкур, – я его не видел… Может обманка?

– А рядом тоже кто-то определенно знатный… Ого, кажется, упал! Неужели сражен?.. А этот, в золотом венце… Смотрите, как он бьется за того, упавшего… Точно! Не этот, а тот король! Старый трюк – они поменялись! Но, если их король сражен, тогда…

Исамбар д'Азенкур долго размышлять не стал.

– Звоните в колокол, – приказал он. – Звоните и кричите, что Монмут пал!

Дворяне удивленно посмотрели на своего господина.

– Но нас не услышат.

– Услышат пленные. Это даст им шанс…

Крики с колокольни и звон набата разнеслись далеко по округе. Было видно, как многие пленные с надеждой подняли головы. Кое-кто даже встал на ноги, крича что-то охране и указывая рукой в сторону монастыря. Те забегали, завертели головами, и, следом за колокольным звоном, понеслась к рядам сражающихся весть: «Монмут погиб!»…

– Что это? Откуда?

Не обращая внимания на летящие стрелы, король Генри взбежал на самую высокую точку обороняемого холма. Обострившимся взором он мгновенно охватил всё – и смятение в собственных рядах, и дрогнувших в безумной надежде пленных, и растерянность охраны.

Нет! Отдать так, по-глупому, победу, которая сама шла в руки, было никак невозможно!

– Эрпингем! – заорал он в злом отчаянии – Какого черта?!!! Я жив! Немедленно разобраться!

Запыхавшийся Эрпингем подбежал к Монмуту.

– Клопток уже поспешил туда, ваше величество… Уверен, это какая-то уловка… Возможно, хотят освободить пленных. Надо бы усилить охрану, их слишком много.

– Я не могу выводить людей из боя! – рявкнул король.

Безумными от злости глазами он обвел весь фронт сражающихся. Вот она, победа! Почти победа.., и сейчас никаких неожиданностей быть не должно!

– Перебейте их…

Эрпингему показалось, что он ослышался.

– Перебить? Кого?

Монмут подступил к нему почти вплотную.

– Пленных, милорд. Я не намерен держать за спиной целую армию, способную взбунтоваться. Оставьте только принцев и знать, остальных перебейте!

Побелевший командир лучников отступил на шаг.

– Ваше величество, никто из рыцарей этого не сделает.

– Тогда пусть глотки им перережут твои лучники! – снова заорал Монмут. – Это приказ, милорд! Приказ короля. Извольте выполнить!

Третья баталия французов вступила в бой, так толком и не собравшись. Бретонское подкрепление не подошло, зато подоспели сведения об ужасе, творящемся на поле боя, и Антуан Брабантский приказал выступать незамедлительно, своими силами.

Как был, без доспехов и знаков различия, нацепив на себя только одолженный у герольда камзол, молодой герцог помчался в бой, горя желанием, хоть как-то исправить положение. Щит он тоже подхватил по дороге, но, к сожалению, не самый прочный – обычный дешевый «экю» – и вынужден был сбросить его при первых же ударах противника, которые легко раскололи ненадёжную защиту надвое. Пришлось, прямо в бою, отцеплять от седла палицу, но щегольской шарф, привязанный к её основанию, обмотал цепь, запутавшись в кольцах, и не давал возможности вооружиться. Герцог отвлекся всего на секунду, и этого хватило, чтобы с десяток лучников окружили его коня и стащили бедного Антуана на землю.

Камзол герольда сыграл злую шутку. Понимая, что за простого посыльного хороший выкуп не дадут, английский лучник просто перерезал герцогу Брабантскому горло…

Чуть позже погиб и Филипп Нэверский, под которым убили лошадь. Упав вместе с ней, он сумел вскочить на ноги и даже пробежал, сражаясь, несколько шагов с болтающимся на одном плече камзоле, украшенном гордым Бургундским гербом. Стрела угодила прямо во взметнувшегося золотого льва, навеки приколов его к телу графа, но слабеющий Филипп все же отбил несколько ударов, рвущихся к нему английских рыцарей, и даже успел пронзить мечом самого Саффолка.

Но силы были неравны. Не желая ни плена, ни мук, ни бесчестья, Филипп бросился на собственный меч, когда понял, что дела его безнадёжны….

Вскоре и вся третья баталия разделила участь первых двух…

А в английском тылу уже пылал гигантским костром сарай с пленными, на которых пожалели стрел. И спешно добивали других, пощадив лишь наиболее знатных…

Рыцарство погибло.

Монастырский колокол давно стих. Расстрелянные из луков Исамбар д'Азенкур и его вассалы лежали под колокольней грудой переломанных тел. Их крестьяне давно разбежались, даже не тронув английского обоза…

К концу дня сражение под Азенкуром было безнадежно проиграно Францией.

На закате, все ещё не отошедший от боя Генри Монмут, снова объезжал свои войска.

На нем не было мантии, расшитой лилиями и леопардами, позолоченные узоры доспехов скрыла грязь, по которой рисовала новые узоры стекающая чужая кровь, но золотой венец, по-прежнему гордо сидел на шлеме, слегка примятом ударом герцога Алансонского. И войско, уже не молчащее, не бледное и не напуганное, приветствовало своего короля громкими криками.

– Сегодня ночью я усердно молился, как и все вы, – сказал Монмут. – И Господь озарил меня пониманием. Все невзгоды, что выпали нам до сегодняшнего дня, были всего лишь испытанием веры. Веры в законность наших прав на эту землю. Сомневающийся мог погибнуть, но я не сомневался! Я был твёрд до последней минуты, и верил так, как не верил ещё никогда! И, видите, сама земля помогла нам сегодня!

В ответ к багровому закатному небу взмыло бесчисленное количество плетёных шапок – король Генри потерял в этом бою не более четырёхсот человек.

– А вы говорили, что они плохо вооружены, больны и босы, – обратился он к своим командирам. – Французская кровь пропарила ноги моих лучников не хуже какой-нибудь микстуры в подогретой воде и до Кале мы все теперь дойдём здоровыми…

Он спешился перед погибшими, почтительно уложенными на ткани, снятые с шатров, опустился на колено перед Йорком и Саффолком. К месту же, где стояли оставшиеся в живых знатные пленники, король подъехал в последнюю очередь.

Маршал Бусико, Луи Орлеанский, умирающий Робер де Бар, Клод де Бовуар, Жан де Бурбон и многие, многие другие, раздавленные, униженные, но более всего потрясённые кровавой расправой над цветом французского рыцарства – все они стояли на коленях со связанными за спиной руками и молились во спасение душ своих товарищей.

Генри Монмут долго и молча смотрел на них. Потом тронул поводья своего коня…

– Желаю ужинать, – объявил он, презрительно осклабясь. – Хоть даже и сырыми овощами с окрестных огородов. Но ужинать желаю, как король-победитель – за пиршественным столом и с прислугой. В моём войске прислуги нет, так пускай служат они – эти пленные. И на коленях! По грязи… Я слышал, они это любят.

Часть третья. Время невзгод

Грю-Домреми

(декабрь 1415 года)

Манускрипт был очень древний, крайне ценный и содержал такие тайны, за которые в Риме по головке не погладили бы. Да и во времена Ги Бульонского, чьим именем манускрипт был подписан, их тоже, судя по всему, следовало тщательно скрывать. Иначе, зачем было могучему герцогу, предку нынешнего Карла Лотарингского, возводить вокруг этих тайн целую охранную организацию, именующую себя Сионским приоратом.

Сам герцог Карл держал документы предка в особом хранилище, никому никогда не показывая и, тем более, не выдавая. Даже мадам Иоланда тщетно пыталась получить доступ в это хранилище и довольствовалась лишь жалкими крохами, которые перепадали ей во время теологических бесед с герцогом. Поэтому отец Мигель и в самых смелых своих мечтаниях не мог представить, что когда-нибудь возьмёт один из этих документов в собственные руки, а тем более, прочтёт! Он и теперь, глядя на покрытый древней пылью футляр, всё ещё не верил, что герцог сдержал слово и прислал документ именно из своего драгоценного хранилища, да ещё под клятву, серьёзнее которой отец Мигель в жизни не давал! Нарушив её, монах рисковал потерять всё – от расположения герцогини Анжуйской до самой жизни, но… Как и у герцога, у него были свои «особые обстоятельства».

Пару месяцев назад, по велению герцогини Анжуйской, отец Мигель прибыл в Лотарингию с письмом для герцога Карла и прошением от мадам Иоланды позволить её духовнику пожить какое-то время в деревеньке Грю, что рядом с Домреми. Письмо содержало довольно скупое сообщение о Жанне-Клод, и герцог только скептически усмехнулся, когда прочитал о ней.

Дева, – сказал он, убирая письмо. – Не знаю… Если бы об этом написал кто-то другой, я бы, наверное, посмеялся. Но из уважения к её светлости просто оставлю без внимания. Хватит нам и одной…

Примерно такой реакции отец Мигель и ждал. Однако его очень удивило, что при беседе присутствовал сын мадам Иоланды Рене. То есть, само по себе присутствие мальчика было вполне объяснимо – приехал духовник его матери. Но отца Мигеля удивило другое – за спиной Карла стоял стол, который был буквально завален старинными манускриптами, писанными на пергаменте. Одни, обернутые вокруг деревянной основы, ждали своей очереди, а другие, уже разложенные и прижатые по углам для удобства, Рене явно изучал перед приходом отца Мигеля, вместо того, чтобы биться со сверстниками во дворе на деревянных мечах. Зоркий на такие вещи глаз францисканца сразу углядел знаки и печати Сионского приората, а более всего то, что и герцог, и сам Рене явно нервничали и старались отвести отца Мигеля подальше от этого стола, и от этих рукописей.

Что ж, прикидываться простачком ему было не впервой. Но, дав себя увести, монах крепко задумался…

Судьба послала герцогу Лотарингскому – наследнику и хранителю чрезвычайно интригующих тайн – одних дочерей. Уж не решил ли он, что сын мадам Иоланды, женщины умной, практичной и влиятельной, подходящая кандидатура для членства в приорате, и не готовит ли он его в свои духовные преемники?

Мигель еле сдержался, чтобы открыто не рассмеяться. Всё-таки герцогиня получила доступ к секретному хранилищу! Не сама, так через сына! И эта дальновидность патронессы, в очередной раз восхитила её духовника. О! Мадам всегда знала, что и для чего делает! Но одного она явно не предусмотрела – Мигелю тоже безумно хотелось заглянуть в бумаги приората. И ради этого, он готов был превысить даже данные ему полномочия…

Вопрос о проживании решился легко и быстро. Отец Мигель поселился в Грю, в доме мэтра Обери и его жены, мадам Жанны. Для всех в округе монаха представили испанским родственником мадам, и та отменно играла свою роль, оправдывая ложь, за которую было щедро заплачено. Но, как бы она ни старалась, окружая отца Мигеля заботой, неотличимой от родственной, всё же главным достоинством этой дамы было то, что приходилась она одной из крестных матерей странной девочке из Домреми. И все эти крайне удобные, как ложные, так и косвенные родственные связи, надёжно укрыли покровом естественности частые беседы мнимого испанского родственника с этой самой девочкой…

Они действительно много беседовали. Мадам Иоланда строго-настрого велела своему духовнику убедить ребёнка, слышавшего голоса фей и деревьев, что это глас единого Бога, и никого больше. Но, вот беда, чем больше они общались, тем слабее делались убеждения самого монаха, и вся его вера, считавшаяся до сей поры незыблемой, вдруг дрогнула, сдвинулась, подобно вековой льдине, попавшей в теплые воды, потеряла строгие очертания, и словно поплыла по широкой бескрайней реке впечатлений – многоводной, доселе неведомой – вливаясь в неё, как новая составляющая. Бедный Мигель чувствовал, что теряет все свои позиции и жизненные устои и, как за спасительную соломинку, ухватился за ту мысль, что древние рукописи из хранилища Карла Лотарингского вооружат его достаточно крепкими аргументами и позволят, хоть немного, приравнять странное мировоззрение Жанны-Клод к общепринятому. Этим отец Мигель словно оправдывал предстоящие действия, которые собирался сделать втайне от герцогини, и долго себя убеждать ему не пришлось.

Всё началось чуть больше месяца назад, когда в этой же самой комнате, глядя через это же низенькое деревенское окошко на льющий с самого утра дождь, Жанна-Клод вдруг тихо и печально сказала:

– Сколько грязи… Никогда не думала, что земля может быть такой грязной.

Отец Мигель в это время писал письмо в Анжер и, решив, что чего-то не дослышал, переспросил:

– Какая земля, Клод?

Но девочка, вместо ответа, обхватила лицо ладонями, скрючилась на скамье, словно её ударили, и зарыдала так горько, что отец Мигель забрызгал начатое письмо чернилами и опрокинул стул, бросаясь к ней.

– Что с тобой, Клод?!!!

– Мне очень больно…

– Где?! Где?! – метался вдоль скамьи переполошившийся монах.

– Здесь. – Девочка ткнула себя в грудь. – Всё болит, как будто тысячи ног и рук месят во мне землю, и она превращается в грязь…

– Господи! Клод! Надо послать за лекарем!

– Нет! Нет! Не надо! Всё равно, никто не поможет…

Она пришла в себя так же внезапно, как и зарыдала. Вот только глаза… Такой тоски Мигель в них никогда прежде не видел и смутился, как перед великим, безутешным горем.

– Какое сегодня число? – спросила Жанна-Клод.

– Двадцать пятое.., – пробормотал Мигель. – Октября двадцать пятого…

– Я бы хотела вычеркнуть этот день, – зашептала девочка, не отводя отчаянных глаз от его лица. – Ты мудрый, Мишель, ты много знаешь, скажи мне – кому этот день был так нужен?..

Он тогда ничего не смог сказать и ничем ей не помог. Даже пониманием.

А через несколько дней скорбный звон, начавшийся под Азенкуром, заполнил печалью всю Францию и долетел до Лотарингии. И отец Мигель вспомнил – «октября двадцать пятого»…

Вот тогда он и решился окончательно

Найти предлог для визита в Нанси труда не составило. Первое же письмо от герцогини, пришедшее после Азенкурской трагедии дало ему такой повод. Мадам Иоланда просила своего духовника принять исповедь и отпустить грехи её сыну, дескать, так она будет к нему, словно бы, ближе в эти тяжелые дни. И отец Мигель, собравшись в мгновение ока, поспешил в замок.

Мальчик добросовестно покаялся во всех своих грехах, после чего получил их полное отпущение с перечнем тех молитв, которые ему следовало непременно прочесть перед сном. А потом отец Мигель приступил к главному и, простившись с Рене, попросил герцога Карла уделить ему пару минут.

– Как не по годам умён этот мальчик! – говорил он, идя с его светлостью из замковой часовни по крытой галерее к воротам внутреннего двора. – И как благостна его юность, наполненная светочем познания. Мудрейшие из учителей те, кто дарует именно такой светоч, а не меч карающий.

– Мадам Иоланда желает, чтобы Рене изучал прежде всего науки духовные, – отозвался на эту цветистую речь Карл. – Я не препятствую, хотя это и против правил обычного воспитания. Но, справедливости ради, должен заметить, что последнее время и в искусстве боя мальчик тоже стал хорош.

– С его умом, чистотой и происхождением трудно унизить себя до посредственных успехов, – кивнул головой Мигель и приостановился, словно любуясь окрестностями.

Пришлось остановиться и герцогу.

– Мне кажется, – задумчиво продолжил монах, – что, с возрастом, Рене мог бы стать одним из величайших богословов нашего времени. Вы так не считаете, ваша светлость?

– Я считаю, что нашему времени более всего нужны воины, – нахмурился Карл.

Отец Мигель опустил глаза.

– Вы правы. Но ходят упорные слухи, будто военную победу Генри Монмуту принесло его благочестие. … Кто знает, может быть наше время тем и ознаменуется, что бОльших успехов добьётся не воин, но богослов… Пусть даже и надевший доспехи. Мнение света переменчиво. К великому несчастью, мода на тех или иных людей становится схожей с модой на платье. Я вижу в этом падение нравственности. Но, чем ниже нравственность, тем выше делается ответственность за души юные, которым придется определять приоритеты времени грядущего. Об этом в последнее время часто приходится думать, и тогда я кажусь себе таким слабым и беспомощным из-за того, что девочка, вверенная моему попечению её светлостью, скоро выйдет из счастливого детского неведения и познает мир таким, каков он есть. Её сверстники ничего ей в противовес дать не могут, а мои познания так малы… Я не готовил себя ко встрече с таинственным и теперь жалею…

На лице герцога отразились досада и скука.

– Вы всё ещё полагаете, что эта ваша крестьянка из Домреми помечена Божьим откровением?

– Так считает её светлость, – уклончиво ответил монах.

– А вы? Вы же общаетесь с ней. Вы сами, что думаете?

Отец Мигель собрался с духом и, стараясь не вспоминать о мадам Иоланде, которая лишила бы его и доверия, и покровительства, услышь она то, что он собирался сказать, произнёс совершенно крамольное:

– Я думаю, что для Девы, которую всем скоро предстоит считать отмеченной Божьим откровением, требуется много больше, чем одна только королевская кровь. И моя подопечная обладает этим «большим» в полной мере.

– Вы так считаете, или есть доказательства? – спросил герцог.

– Доказательства есть… И они поразили меня совершенно… Я даже её светлости не решился об этом написать, ибо не в силах постичь природу того тайного, что мне открылось.

Отец Мигель выдержал достаточно завлекательную паузу, а затем, рассказал заинтригованному герцогу о видениях Жанны-Клод в день Азенкурского сражения. Рассказ получился весьма отличным от действительности – монах готовил его долго и тщательно – но то, что Жанна-Клод могла предсказывать исход событий, которые ещё не свершились, он донес в полной мере.

Он бы расписал всё ещё цветистее, но было одно, о чем отец Мигель не счёл себя в праве говорить… Это было выше любой корысти, любой благой цели и любой тяги к познанию… Это было НЕ ЕГО. И потому монах промолчал о той боли, которую девочка тогда чувствовала.

Герцог в ответ тоже молчал очень долго. На лице его не было больше ни скуки, ни досады. И даже когда холодный ветер, гулявший по галерее, распахнул полы его кафтана, Карл, погруженный в свои мысли, этого не заметил.

– Так вы говорите, она предсказала исход сражения ещё до того, как оно закончилось? – спросил он, наконец.

– Да.

– И вы в это верите?

– Абсолютно.

Герцог снова помолчал.

– Ладно, – сказал он, на что-то, похоже, решившись. – Я вам помогу… Мне всё это стало интересно… Её светлости знать об этом не обязательно… Хотя, в конечном итоге, мы делаем одно дело, но всё же… Одним словом, завтра вам доставят рукопись… Прочтите её этой вашей пророчице, а потом, непременно, сообщите мне, как она это восприняла… Посмотрим… Королевская кровь способна повести за собой войско людское, но я уверен, что в этой войне победят только воины Бога…

Отец Мигель вздохнул, обтёр пыль с потёртого кожаного футляра и осторожно двумя пальцами вытащил свёрнутый трубой большой плотный лоскут пожелтевшего пергамента. Если слухи о хранилище Карла Лотарингского правдивы, то, может быть, хотя бы здесь, он почерпнёт опору для своих убеждений. Или окончательно растворится в тех безмерных просторах, которые открывались перед ним после бесед с Жанной-Клод…

Монах невесомо провел ладонью по пергаменту, расправляя его, и старинный лист разогнулся, точно ворчливый старик.

Никаких узоров и рисунков. Только нетвёрдые, не слишком умело написанные буквы, больше похожие на те значки, что рисовал когда-то наощупь, по мягкой земле Сарагосской общины, слепой мудрец Телло.

– Что ж, давай, расскажи, что ты хранишь, – прошептал Мигель, склоняясь над рукописью. – Я не такой уж новичок в тайнах, и много запретного на своем веку перечитал. Не обмани и ты моих ожиданий…

С трудом продираясь сквозь старофранцузский, он перевёл для себя несколько первых строк и сразу понял, что текст списан с чего-то ещё более древнего. Причём это «древнее» было, скорей всего, языческим, то есть ересью, поэтому переписчик осторожничал, что сделало язык рукописи скованным и очень туманным. «Прежде услышь. Но не ищи глас сказавшего подле себя, потому как идёт он из места, на котором стоишь ты, и надо сдвинуться, чтобы слышать дальше…»

Мигель оторвался от чтения. Недавно он снова расспрашивал Жанну-Клод о том, как именно она слышит тех, кто с ней говорит, но девочка не понимала и объяснить не могла. Для неё это было так же трудно, как любому другому трудно объяснить, что значит слышать вообще. Или видеть. Или дышать…

– Ты можешь слышать, как и я, – пожимала она плечами. – И все могут. Просто все боятся слышать ТАК.

– Я ничего не боюсь, – возражал Мигель.

Но девочка считала иначе.

– Ты жил дольше и видел больше. Ты знаешь все о болезнях, об опасностях и несчастьях, и слух твой стал, как полотно, через которое матушка цедит молоко. Она ведь тоже боится впустить зло в нашу еду. И каждый, кто так боится, думает, будто выгнать это зло уже не получится. Но зло заползает и через глаза, и через дыхание, и через мысль… Хочешь, я научу тебя его изгонять?..

Отец Мигель тряхнул головой…

Да, она бы научила. Она действительно может многому научить. Но почему, всякий раз, когда она говорила: «Хочешь, научу», первым его желанием было крикнуть: «Нет!!!»?

«Уединение ума оплатишь скорбью, ибо познавать будешь сам себя», прочёл он новую строку из манускрипта. И новое видение поплыло перед глазами.

«Всё знать страшно», – сказала Жанна-Клод при первой встрече…

Нет, что бы там она ни могла, Мигель не хотел у неё учиться! Всю жизнь мечтая постигнуть самые сокровенные тайны сущего, он – самый любопытный из монахов Сарагосской общины – насмотревшись в глаза этой девочки, понял вдруг, что со страхом всезнания не справится. И, как только подумал, тут же ощутил другой страх.

Ещё не за себя…

Пока не за себя, а за девочку, обречённую видеть суть вещей без каких-либо обрядов посвящения, и воспринимать чужую боль острее, может быть, чем свою собственную.

Он снова попытался читать, но слова старинной рукописи и собственные мысли, цепляясь друг за друга, повлекли отца Мигеля дальше и дальше. И первое сочувствие, сейчас, над этой рукописью, обернулось вдруг пугающим осмыслением. «Мы не готовы, – бормотал он сам себе, сжимая руками виски и чувствуя в душе, едва ли, не панику. – Мы, все! И служители церкви, и миряне – от короля до последнего раба… Даже наши папы… Никто! Никто не готов стать лицом к лицу перед этой девочкой, когда она обретёт в полной мере всю свою силу! Чему смогу научить её я – жалкий и ничтожный, один из многих?.. Мы думаем, что искренне помолившись и покаявшись в грехах, уже получаем право жить дальше, согласуясь только со своими интересами и убеждениями. Но все мы нечисты! И когда в глазах этой девочки отразится наш облик, даже на самых белоснежных одеждах проступят грязные разводы завистливого собственничества, пятна властолюбия и черные складки всевозможных обстоятельств! Чтобы стряхнуть всё это понадобится уединение ума. Но никто не захочет познавать себя, ибо, познав себя, познаешь всё! А всё знать страшно, потому что жизнь сначала не начнешь…»

– Смотрите, святой отец, вот и Жанна!

Голос хозяйки вернул отца Мигеля к действительности.

Стряхнув оцепенение от поразивших его мыслей, монах выглянул через оконце и увидел, что по ровному, выпавшему недавно снегу, идёт, переваливаясь словно уточка, Жанна-Клод. Оно шагала, высоко поднимая ноги, чтобы следы оставались ровными и четкими, и постоянно оглядывалась, любуясь отпечатанной на снегу цепочкой. Светлые косы уже не торчали задорными хвостиками, а отрасли и чинно выглядывали из-под краёв теплого платка ровными, слегка загнутыми кончиками. Плотно перехваченный в талии кафтан был немного великоват, как и сумка из грубой холстины, переброшенная через плечо и болтающаяся из стороны в сторону, словно маятник, в такт шагам.

– Чистый ангел! – умильно сложила на груди руки мадам Жанна, выглядывая из-за плеча своего, якобы, родственника. – На обе деревни лучше девочки не сыскать!

Накануне ей заплатили очередное щедрое вознаграждение за предоставленный кров, и потому, наверное, голос её звучал сегодня особенно убедительно.

– Мне бы хотелось немного почитать Жанне из старинных манускриптов по богословию, – сказал отец Мигель. – Пошлите её ко мне, как войдёт.

Мадам активно закивала, почтительно протиснулась мимо стола, на котором лежала рукопись и, перекрестившись пару раз, удалилась, сообщив уже от дверей, что испекла капустный пирог, который подаст к обеду. Так что, пусть малышка Жанна после чтения сразу не уходит.

«Уйдёт она, как же, – мысленно проворчал Мигель, окончательно вернувшийся на грешную землю. – Каким бы ангелом Жанна-Клод ни была, вкусно поесть она любит, как обычный человек. А в этом доме готовят не хуже, чем в Анжерском замке…»

Он с тоской посмотрел на манускрипт, и отголосок недавнего страха неприятно кольнул сердце. Может, не читать ей ничего? А герцогу сказать, что с девочкой снова ошиблись… Но тогда пребывание здесь отца Мигеля становилось бессмысленным. Герцог сообщит мадам Иоланде, та отзовёт духовника обратно, и это было как раз то, чего Мигель хотел сейчас менее всего. Мало того, что придётся объясняться с герцогиней, которая на слово может и не поверить, приедет разбираться и уличит отца Мигеля во лжи со всеми последствиями, так ещё и сам он прекрасно понимал, что уже не в состоянии покинуть Жанну-Клод, не разобравшись толком, кто она есть на самом деле – ангел, посланный, как Чудо, или человек, способный научить переосмысливать всё сущее и даже… Мигель испуганно перекрестился – о, Боже, он на грани ереси! – но всё же мысленно закончил: и даже веру, которая чрезвычайно запуталась и в ходе бесконечных войн, и в противоборстве трёх пап…

Стук деревянных башмаков затих перед его комнатой. Жанна-Клод возникла на пороге, вся окутанная морозной свежестью, румяная, как всегда, улыбающаяся. Увидев, что Мигель крестится, она перекрестилась тоже и звонко возвестила:

– Добрый день, Мишель! Дай мне грифель, я хочу кое-что записать!

Монах удивленно округлил глаза.

– Разве ты умеешь?

– Для себя умею, – охотно сообщила Жанна-Клод. – Но мой грифель сегодня утром совсем раскрошился, а угольки слишком пачкаются.

Для пущей убедительности она достала из сумы на боку несколько плотных листков, на которых в монастырях и аббатствах обычно записывают хозяйственный приход-расход, и протянула отцу Мигелю, демонстрируя чумазые следы по краям.

Монах с интересом рассмотрел листки

Совершенно непонятные значки покрывали их сверху донизу, но сбоку на некоторых красовались смутно узнаваемые изображения цветов и птиц, подкрашенные кое-где соком ягод, чистотела и пережженной древесной корой.

– Что это? – развел руками Мигель. – Это же невозможно прочесть!

– И не надо, – решительно заявила девочка. – Это только моё.

– Но на каком языке ты пишешь?

– Ни на каком. Я пишу значками, которые сама придумала, чтобы никому не мешать.

Отец Мигель истолковал её слова по-своему.

– Но я охотно обучу тебя и письму, и чтению. Будешь писать, как все.., – начал было он и осёкся.

Жанна-Клод смотрела так, словно монах предложил ей обучиться чему-то совершенно бессмысленному.

– Я никому не хочу мешать, – повторила она. – И себе тоже. Что надо придёт само и так, зато ненужное останется неведомым… Так ты дашь грифель?

Отец Мигель смущенно кивнул и принялся обшаривать стол, довольно бесцеремонно спихнув на пол футляр от манускрипта. Жанна-Клод тут же подбежала, подняла его и зачем-то понюхала, прикрыв глаза и втягивая запах глубоко и медленно. Потом положила футляр на стол, заинтересовалась манускриптом и потрогала его кончиками пальцев.

– Ты снова что-то читаешь?

– Да, – спохватился Мигель, – и хотел бы почитать это тебе.

– А про что там?

– Ну-у, видишь ли, так просто этого не объяснить… Давай я лучше прочту.

Но девочка, подумав не более секунды, отрицательно покачала головой.

– Не сейчас, ладно?

И улыбнулась широко и обезоруживающе. А потом, потыкав пальцем за спину, доверительным шепотом добавила:

– Меня там ждут… Я уже обещала, что послушаю его. Поэтому и нужен грифель – всё записать!

– Что послушаю? – не понял Мигель. – Кому обещала?

– Сейчас…

Стуча башмаками, Жанна-Клод убежала в соседнюю комнату, откуда крикнула: «А мы у тебя в комнате, ладно?!» и вскоре вернулась с толстым, ленивым хозяйским котом, которого тащила, обхватив обеими руками за обширный живот.

– Вот, ему!

Она пристроила кота в оконную нишу, схватила протянутый грифель, один из листков, пристроилась рядом и стала выводить свои непонятные значки, медленно и старательно. Удивило отца Мигеля то, что, презиравший всё на свете, своенравный котище сидел смирно и громко мурчал, так, что со стороны казалось, будто он действительно что-то рассказывает.

«Чушь какая! – подумалось монаху. – Я полный идиот, если позволяю ей этим заниматься!». Но ещё большей глупостью представилось ему, почему-то, что сейчас он отнимет у девочки её грифель и листок, прогонит кота и усядется читать ей о тайных мистериях, обрядах посвящения и отправных точках веры…

«Для неё это всё, как азбука для ученого, – заговорил в Мигеле кто-то другой, более спокойный. – Это нам, обычным людям, кажутся безмерно важными всякие тайны, мистические озарения и выдуманные условности. Это мы прячем для чего-то друг от друга собственную мудрость, чтобы не вступала в противоречия с теми глупостями, которые творим. А этой девочке дела до всего этого ровно столько же, сколько и хозяйскому коту. Она даже с ним играет не так, как другие дети, начавшие свои жизни с подражания взрослым – то-то и сидит он смирно, как привязанный, словно чувствует с ней связь древнюю, намного древнее, чем самый сокровенный манускрипт из хранилища герцога Лотарингского… Коту в жизни тоже никто не мешал…. «Что надо придет само…«».

«Бог с ней, – слились в едином решении оба Мигеля. – Герцогу скажу, что учить эту девочку нечему, и сам не стану ей мешать».

Но Жанна-Клод, как будто услышав его мысли, вдруг оторвалась от своего занятия и замерла, глядя в окно.

– У нас осталось очень мало счастливых дней, Мишель, – пробормотала она, еле слышно, и монах готов был поклясться, что в глазах Жанны-Клод стоит сейчас такая же тоска, как в день Азенкурского сражения. – Новые холода принесут новые беды… Ещё больше грязной земли и грязных тел… А ты скоро уедешь.

– Куда уеду?

Девочка опустила глаза, тяжело вздохнула и прошептала:

– Хоронить кого-то…

Сомюр

(май 1417 года)

Высокое окно пропускало свет, который казался стальным из-за низкого серого неба, готового разразиться холодным дождём с грозой и молниями. И вся комната внутри замка выглядела тревожной и сырой, вполне отвечающей настроению окаменевшей мадам Иоланды. Бесшумные слуги, опасливо поглядывая в сторону госпожи, занимались своими каждодневными делами и исправно подносили ей еду, которую потом забирали нетронутой. Под вечер фрейлины уводили её, безучастную ко всему, в спальню, где причёсывали, переодевали и укладывали, чтобы утром проделать всё в обратном порядке… Словно во сне переходила герцогиня из комнаты в комнату, таща за собой шлейф белоснежного покрывала, которое особенно подчеркивало её почерневшее лицо, иногда подолгу замирала перед окнами, то сворачивая, то разворачивая давно уже ненужный платок, и смотрела, смотрела в невидимые за горизонтом дали покрасневшими сухими глазами.

Все слёзы были выплаканы.

Мадам Иоланда уже месяц, как стала вдовой.

* * *

Герцог Анжуйский скончался в конце апреля, внезапно, от непонятной болезни, развившейся слишком скоротечно, чтобы дать кому-либо опомниться. И слово «яд», хоть и не высказанное вслух, упрямо завертелось в умах его приближённых.

Впрочем, лекарь, осматривавший тело уже после кончины, уверял, что никаких следов отравления не обнаружил. И, когда первое горе было выплакано и пришла пора его осмысления, опасные подозрения потеснились, давая простор мыслям иного толка.

Мадам Иоланда впервые чувствовала себя такой сломленной.

Последние два года и так были полны бедствий, но смерть супруга поразила её совершенно новыми переживаниями. Герцогиня уже теряла близких и дорогих людей, однако, ТА скорбь не шла ни в какое сравнение с этой. Ещё девушкой закрывшая свое сердце для любви, мадам Иоланда вдруг почувствовала её слабое биение в этом безбрежном горе и с ужасом поняла, как это могло бы быть прекрасно, осознай она всё вовремя.

Память, то и дело, рисовала образ умершего герцога то в сумеречном лунном свете, просочившемся сквозь окно спальни, то в полумраке замковых галерей и коридоров, когда пугливое дрожание свечи наполняло жизнью неясные очертания в тёмных углах. И, уронив последнюю слезинку, мадам Иоланда полностью ушла в тот безмолвный монолог, обращённый к тени усопшего, за который при жизни Луи Анжуйский продал бы душу.

Она полюбила сумрак и одиночество. Ото всех, кто мог требовать её заботы, сбежала в Сомюр, где и жила последние недели, словно затворница, решившая заживо похоронить и себя. И вспоминала, вспоминала, вспоминала… То корила себя, то хвалила, то в отчаянии заламывала руки. Она не понимала, настоящую ли любовь ощутила. Но, даже если и не настоящую, а лишь её подобие, всё равно, потеря и этого случайного прикосновения казалась невосполнимой, и приводила в ужас размышлениями о том, что должен был переживать бедный Луи, не получая должного ответа на своё чувство! Во всех собственных поступках видела теперь герцогиня одну чёрствую эгоистичность, и, если хвалила себя, то только за то, что подарила мужу сыновей. Всё остальное тонуло в потоках самобичевания.

Так могло продолжаться целую вечность, и неизвестно, к чему бы привело, не вернись в один прекрасный день возникшие когда-то подозрения.

Слово «яд», отогретой мухой, снова закружилось в воздухе, назойливо проникая в деятельный когда-то мозг и взбивая в нём опасную смесь из отчаяния, вины и зарождающегося гнева. Это дало мыслям мадам Иоланды совершенно новое направление. И тогда, сжав почерневшие губы, с трудом и болью возвращаясь к жизни, она стала вспоминать другое.., то, что случилось около года назад.

Ещё один шаг назад и в сторону

Не успела ещё вся Франция оплакать погибших под Азенкуром, как новая беда заставила королевский двор достать траурные одежды. От скоротечной мучительной болезни скончался дофин Луи – старший сын короля Шарля. И знать, собравшаяся, чтобы проводить наследного принца в последний путь, выглядела скорее растерянной, нежели огорчённой.

Да и кто бы тут не растерялся? Победа под Азенкуром убедила Генри Монмута в том, что он король-праведник, вершащий благое дело, тогда как французское королевство, и без того наказанное безумным королём и распутной королевой, настолько неугодно Господу, что теряет не только лучших рыцарей, но и саму надежду. Отголоски пышных празднований в Лондоне докатились до Парижа пророчеством новых поражений. Поэтому, стоя над гробом принца, многие задумывались уже не о бренности земного бытия и даже не о том, что смерть неотвратимо приходит и к сильным мира сего, но о том, какова же станет их собственная жизнь до этой самой смерти, когда Монмут придёт и, сильно не напрягаясь, возьмёт всё, что и так уже считает своим.

Более других растерянным выглядел Бернар Арманьякский. Король назначил его коннетаблем, вместо погибшего д'Альбре, но графа долгожданная должность уже не обрадовала. Во-первых, безумный Шарль забывал о своих назначениях очень легко и в последнее время охотно шел навстречу желаниям королевы, когда ей приходила в голову блажь приехать в Лувр и изобразить какую-никакую заботу. Во-вторых, партия арманьяков понесла самые ощутимые потери, тогда как первейшие враги – бургундцы попросту отсиделись по домам, а сам герцог Жан, по слухам, уже отправил какое-то немыслимое подношение английскому королю с уверениями в дружбе и готовности оказать при случае любую помощь, как военную, так и политическую.

В подобной ситуации графу ничего другого не оставалось, как, не брезгуя, восполнять потери из числа людей далеко не благонадёжных. Таких, к примеру, как мессир де Ла Тремуй, граф де Гин. Не самый приятный человек при французском дворе, запятнанный к тому же недавней службой при дворе Жана Бургундского. Но сразу после победы «арманьяков», он открыто перешёл на их сторону, сражался при Азенкуре, попал в плен, и, как-то очень быстро, был выкуплен. Все ожидали, что Ла Тремуй, первым делом, отправится в Бургундию, подальше от ставшего опасным Парижа, где он занимал почётную, но не самую влиятельную должность смотрителя вод и лесов. Однако, мессир всех удивил, вернувшись ко двору французскому с предложением своих услуг, как государственного, так и частного порядка. Графу Арманьякскому, например, он подробно разъяснил каким образом лучше всего вести переговоры о выкупе за его зятя, герцога Орлеанского, чем сразу к себе и расположил. И, хотя дело с выкупом зятя почти не продвигалось, визиты словоохотливого Ла Тремуя стали своеобразным лекарством для безутешной дочери графа, которая таяла прямо на глазах, истекая слезами, подобно сказочной ледяной царевне.

Можно ли было не принять такого ко двору, особенно учитывая кровь, пролитую в сражении и, главное, поредевшие ряды соратников? Года не прошло, как мессир Ла Тремуй стал Великим управляющим двора его величества, вместо попавшего в плен Луи де Бурбона, и явно не собирался на этом останавливаться…

И, наконец, третья причина, по которой долгожданная должность коннетабля совсем не радовала графа Арманьякского, заключалась в том, что скоропостижная смерть дофина вызвала множество разных слухов, сходившихся, в сущности, к одному – юношу отравили. И основания для подобных слухов, увы, были.

Граф, являясь теперь вторым лицом в государстве, присутствовал при вскрытии, после чего удалился к себе и долго там размышлял, запершись ото всех.

Кто?!!!

Ответ на этот вопрос был, к несчастью, так же очевиден, как и то, что обнародовать версию об отравлении и затевать разбирательство не следовало ни в коем случае.

Причин хватало. Во-первых, потому что истинный виновник, (не отравитель, а подстрекатель), находился вне досягаемости, за пределами Парижа. И, возможно, даже дальше, чем думалось – не во Франции, а далеко за Ла Маншем. И, во-вторых, при дворе кое-кто считал, что отравление дофина было с той же долей вероятности выгодно и герцогу Анжуйскому. Так что, начнись официальное расследование, герцога обязательно следовало вызвать для объяснений, и новый коннетабль, прекрасно зная гордый нрав его светлости, ни минуты не сомневался, что подобный вызов положит конец их добрым отношениям. А это, по нынешним тяжёлым временам, равносильно самоубийству.

Ломая голову и так, и этак, граф Арманьякский решил, что самое лучшее сейчас сделать вид, будто слухи – только слухи, и смерть дофина произошла от естественных причин, на время затаиться, присмотреться, выявить подобравшихся слишком близко предателей и, самое главное, не испортить добрых отношений с могущественным семейством Анжу…

С такими мыслями, чувствуя смертельную усталость от падающих как снег на голову горестей и проблем, и стоял граф Арманьякский на похоронах королевского сына.

Он не любил подобных церемоний, и то, что новая должность обязывала его принимать самое непосредственное участие в их подготовке, могло окончательно выбить несчастного графа из колеи. Но тут снова неоценимую помощь оказал Ла Тремуй.

Он взял на себя все основные заботы по устройству похорон, был деятелен, расторопен, незаменим и стал уже для всего французского двора почти таким же утешителем, каким был до сих пор для одной только дочери графа Бернара.

Печальный день закончился не скоро.

Сразу после похорон, увязавшись следом за д'Арманьяком в его покои, новый управляющий отослал слуг и, склонившись над жёстким креслом, в котором обмяк уставший от долгой церемонии граф, заговорил деловито и озабоченно:

– Боюсь, нам с вами следует подстраховаться, мессир. Как можно скорее, ехать в Анжу, и выражать свое почтение его высочеству принцу Шарлю!

Д'Арманьяк с трудом повернул затекшую шею.

– Это зачем ещё?

– Новый дофин слаб здоровьем, – понизил голос Ла Тремуй, – не сегодня-завтра, не приведи Господь, отправится за братом, а его преемник проживает за пределами Парижа, в семействе, слишком могущественном, чтобы не брать в расчёт их интересы. Только Бог ведает, что за планы строит на принце герцогиня, которой, как я слышал, палец в рот не клади. А она и так уже положила туда много больше… Вы заметили, мессир, что никого из Анжера не было сегодня на церемонии?! Это странно, если не сказать хуже. Боюсь даже произнести, что могли подумать при дворе…

– Дороги опасны. Мадам Иоланда просто не хотела рисковать, – вяло отозвался граф.

– Тем не менее, слухи уже ходят. Я сам слышал, как во время церемонии, люди шептались об отравлении дофина.

– Назовите мне имена шептунов, и я быстро их успокою.

Ла Тремуй скорбно улыбнулся.

– Вряд ли это поможет. Всем известно, что вы многим обязаны герцогу, а намекают именно на него… Нет, граф, самое лучшее сейчас, самому поехать в Анжу. Пускай для всех это выглядит, как попытка вернуть принца в Париж, а там, кто знает, возможно его светлость и сам поймёт целесообразность такого шага. Он человек умный… Никому другому смерти старших братьев Шарля так не выгодны, как ему. Зачем и дальше навлекать на себя подозрения…

– Принц Жан ещё жив, слава Богу, – напомнил д'Арманьяк.

Скорбная улыбка на лице Ла Тремуя словно поползла куда-то вбок, неуловимо преображаясь, пока не растянулась в тонкую саркастическую линию.

– Да… жив. Но это всего лишь вопрос времени, если его светлости известно что-то такое, что неизвестно нам…

Кресло под графом гневно скрипнуло, и Великий управляющий поспешил добавить:

– Простите, мессир, за такое смелое предположение, но надо предвидеть любые возможности. Само собой, в виновность герцога Анжуйского я не верю, однако, что бы там ни было, преемника лучше держать и воспитывать здесь, а не в Анжу. Мало ли что…

И граф Бернар, поразмыслив немного, согласился.

Как ни парадоксально это выглядело на первый взгляд, но возвращение принца в Париж именно сейчас, в такие опасные времена, могло стать очень выгодным делом для партии «арманьяков». Каким бы ничтожным ни казался Шарль двору, он всё же был королевским сыном, к тому же, избежавшим дурного влияния герцога Бургундского и собственной матери. Такого не грех поставить на какой-нибудь ключевой пост, особенно учитывая его родство с Анжуйским семейством…

И стоило д'Арманьяку вспомнить те времена, когда Луи Анжуйский помогал ему и делом, и дружеским советом, он посчитал поездку в Анжер не такой уж плохой идеей. Тем более, что давно туда собирался.

Граф мечтательно прикрыл глаза. Ах, если бы не все эти горести! Какой простой и ясной виделась ему теперь прежняя хлопотливая жизнь. Жизнь до Азенкура!

Именно в те дни чтобы обезопасить свои тылы, граф Бернар намеревался, ни больше, ни меньше, как разоблачить перед королём любовные увеселения его супруги и добиться её изгнания. И единственное, что мешало осуществлению этого плана была, не слишком ожесточённая, но всё же борьба, которую вели в нём рыцарь с гражданином.

«Вот, если бы мадам Иоланда выразила мне своё одобрение, – думал тогда д'Арманьяк, размышляя, ехать или не ехать ему в Анжер. – Изо всех высокопоставленных дам Франции она самая разумная и многое понимающая… Не надо словами! Пусть только косвенным намёком, ничего не значащим кивком головы…» Уж он бы понял. Он бы уловил… И сделал бы то, что должен, с лёгкой душой, потому что поддержка герцогини Анжуйской во Франции ещё дорогого стоит…

Впрочем, горести не помеха! И именно сейчас, забытые на время планы уместно было бы снова воскресить. А заодно использовать поездку в Анжер с максимальной выгодой – и совет получить, и подкрепить дружеские отношения с герцогом, выказав ему свое расположение и заботу, и принца, который, чёрт его знает, вдруг и правда станет когда-нибудь королём, сделать своим надёжным сторонником…

* * *

Из Парижа выехали очень рано, на рассвете.

Несмотря на внушительность свиты, все переходы старались совершать только в дневное время, когда дороги не так пусты и опасны, и граф Арманьякский был неприятно поражён количеством беженцев, о которых, естественно знал, но впервые увидел так близко.

Люди тянулись на юг, за Луару, подальше от опасного севера с его хиреющей столицей. Их пустые лица были напряжены. Нити оставленных привязанностей рвались трудно и больно, и граф внезапно ощутил такую же боль. Ему вдруг показалось, что вернувшись в Париж через пару дней, он уже не найдёт в нем ничего прежнего, как и во всей своей жизни, словно отсеченной от прошлого Азенкурским мечом. Арманьяк хотел поговорить об этом с Ла Тремуем, но тот лишь небрежно ответил, что уныние свойственно рабам, не поддаваться же и им, рыцарям, таким низменным плебейским настроениям.

– Всё будет хорошо, граф! – заверил Тремуй, подбоченясь в седле. – Особенно, если мы привезём с собой принца.

Но Бернар д'Арманьяк подобного оптимизма разделить не мог. «Или Ла Тремуй глуп, или неискренен, – думал он, искоса поглядывая на спутника. – Хорошо бы коли глуп, но ведь не скажешь… Пожалуй, зря я его взял. Ещё испортит всё дело своими требованиями вернуть задохлика Шарля из-за подозрений при дворе, а мне ни с герцогом, ни с герцогиней ссориться нельзя… Придётся искать случая, чтобы поговорить с ними наедине, и всё объяснить. Может, мадам Иоланда и в отношении этого графа что-нибудь дельное посоветует…»

Арманьяк вздохнул, снова возвращаясь мыслями к мучавшему его делу.

Жан ли Бургундский подослал к дофину отравителей, или Генри Монмут было уже не столь важно. Гораздо больше пугало то, что действовать неприятель стал решительно и нагло. И это явно означало готовность к новому нападению. Нападению сразу с двух сторон… А может, и с трёх!

Граф д'Арманьяк презрительно сплюнул.

Королева.., чёрт её раздери! Вот от кого не знаешь, чего ещё ожидать!

Изабо не была в представлении графа Бернара женщиной, из-за которой следовало ломать копья на турнире. И, уж конечно, он не видел в ней королеву, за которую стоило умирать на поле боя. «Ведьма! – думал граф. – Настоящая ведьма! Её бы следовало прибить к позорному столбу осиновыми кольями, чтобы не дать погубить королевство! Но, вырвать у этой змеи жало, можно только засунув руки в помойную яму её постели и вытащив на свет всё грязное бельё, а это противно и слишком низко. И вряд ли вызовет одобрение у высокопоставленных рыцарей, не говоря уже про их дам. Всем при дворе известна давняя вражда королевы со мной, и она легко защитит себя, указав на предвзятое отношение…»

Арманьяк снова вздохнул и ещё раз покосился на Ла Тремуя.

«Вот кто мог бы стать идеальным обвинителем, не будь он таким непонятным. То ли с нами, то ли нет? Отношения с королевой у него прекрасные, можно сказать, он в курсе всех её дел, с красавчиком де Бурдоном тоже на короткой ноге, и, пожалуй, даже чересчур… Но, чёрт его знает, для чего этот граф так любезен с королевой и её любовником? Если из подобострастия, тогда он и вправду глуп. Если же строит какие-то свои расчёты, то какие, и ради чего? Или кого? Может, дружба с Жаном Бургундским не прервалась? Или эти заигрывания с королевой – та самая солома, которую подстилают, чтобы сильно не ушибиться?… Или…»

Д'Арманьяк даже заёрзал в седле.

«А вдруг он тоже?!!»…

Что если скользкий Ла Тремуй вовсе не так плох, как о нём думают? Что если, хлебнув лиха под Азенкуром и побывав в плену, он на самом деле решил сделать всё возможное, чтобы не дать англичанам одержать верх?! В этом случае, устранение королевы было бы действительно шагом первым и очень логичным. И такой человек, как Ла Тремуй, не побрезговал бы втереться в доверие к Изабо ради собственных целей…

Но, как узнать наверняка? Спросить? Нет… Если Арманьяк ошибся, такой вопрос может стать предисловием к приговору. Но, если не ошибся, то, возможно, стоит повременить и дать Ла Тремую довершить его дело, не препятствуя ни в чеём?..

– Скажите, граф, – внезапно спросил сам Ла Тремуй, и голос его разметал мысли д'Арманьяка как раз в тот момент, когда он уже заносил топор над головой Изабо, – а правду говорят, что принц Шарль называет герцогиню Анжуйскую матерью?

– Правда.

Ла Тремуй неодобрительно покачал головой.

– Боюсь, это не очень хорошо. Её величеству королеве это может не понравиться. Надо бы как-то деликатно объяснить герцогине… Всё-таки, не совсем удобно… Да и принца следует подготовить. На всякий случай. Вдруг он сам захочет вернуться…

Граф Бернар ответил тяжёлым взглядом.

«Жаль…», – подумал он.

А потом указал рукой вперёд.

– За этим лесом Анжер, – сказал, ничего не выражающим голосом. – Когда приедем, можете пойти к принцу и поведать ему о недовольстве её величества. Но учтите, граф, в ЭТОМ деле я вам уже не попутчик…

Голоса в высоком каминном зале звучали отчётливо и громко, со всеми нюансами, так что даже малейший вздох между словами был слышен на высокой галерее, углом нависавшей над входом из внутренних покоев. Там, никем не замеченная, стояла мадам Иоланда и внимательно слушала, о чем говорят с её мужем коннетабль и Великий управляющий двора.

Приезд этих двух господ не стал такой уж большой неожиданностью, но всё же выглядел совсем не так, как ожидалось. Во-первых, ждала герцогиня одного только графа и уже давно, а во-вторых, никак не думала, что поводом для приезда станет попытка увезти Шарля обратно в Париж!

Мадам де Монфор писала оттуда достаточно часто, чтобы мадам Иоланда имела представление о том, как развивается любовная интрижка королевы с шевалье де Бурдоном. Судя по всему, об осторожности Изабо беспокоилась уже не так усердно, а значит, Бернару Арманьякскому оставалось только хорошенько подтолкнуть её к той пропасти, которую герцогиня любезно разверзла перед королевой, «подарив» ей шевалье в день сватовства…

Но случился Азенкур, потом почти вслед этому горю умер дофин Луи и герцогиня вполне обоснованно решила, что графу сейчас «не до того», и, как глава обескровленной партии, он изыскивает средства для укрепления её рядов, а значит, и своего положения при дворе…

Однако граф приехал именно тогда, когда его не ждали. Да ещё и привёз этого неприятного Жоржа Ла Тремуя!

Увидев перед собой нового управляющего двора, герцогиня никак не могла отделаться от чувства брезгливости. Ей не понравилось в незваном госте всё, от бесхарактерного лица и торчащих из-под короткой прически огромных ушей, до угодливого подхихикивания при разговоре, выражения преувеличенной заботы, когда речь заходила о вещах серьезных и слезливого умиления, когда говорили о королевском семействе. Всё это выглядело насквозь фальшивым и заставляло думать либо о глупости Ла Тремуя, либо о корыстном лицемерии. И мадам Иоланда предпочла склониться к лицемерию, тем более, что в отличие от графа Арманьякского она ничем Ла Тремую не была обязана и не старалась прикрыть его «непонятность» иллюзорными надеждами на выстраданный в плену патриотизм.

Вот почему, унизившись до подслушивания, стояла она сейчас на галерее и внимательно следила за каждым словом, жестом, или взглядом разговаривающих мужчин. И старалась, хоть в чем-то, разобраться.

– Ваша светлость, – говорил, между тем коннетабль, – поймите нас правильно. Желание забрать принца Шарля в Париж их величествами не высказывалось, поэтому вы вольны нам отказать и поступить так, как сочтёте нужным. Но, поверьте, желание это было продиктовано исключительно соображениями безопасности…

– Безопасности? – с притворным удивлением перебил герцог. – Выходит, если я правильно понял, вы хотите забрать Шарля из безопасного Анжера, чтобы увезти в Париж, где, как я слышал, все только и шепчутся об отравлении дофина?

– Анжер не так уж и безопасен, – возразил граф. – По дороге сюда я видел толпы беженцев. Среди них не только рабы, но и дворяне, а ваш дом, насколько мне известно, слишком открыт… Я не хочу сказать, что вы принимаете всех, без разбора, но, как сейчас угадать, кто враг, а кто друг? Подосланный убийца может прикинуться кем угодно…

Герцог откинулся на стуле и сложил на груди руки.

– Значит, слухи об отравлении всё же верны… Тогда почему вы не зовёте в Париж и меня, и все моё семейство?

Граф Арманьякский тяжело вздохнул.

– Вы нужны не отравителям, а сплетникам…

И, увидев, как взлетели брови герцога, поспешил увести разговор подальше от опасной темы, которой так неловко коснулся.

– Ваша светлость, поверьте старому другу, слухи о том, что дофина отравили начались не на пустом месте. Лекарь при мне осматривал тело и, хотя явных признаков не обнаружил, свои сомнения он всё-таки высказал, а я эти сомнения принял в расчёт потому, что, согласитесь, трудно умереть в девятнадцать лет будучи абсолютно здоровым…

При этих словах Ла Тремуй округлил глаза и произнёс с видом наивного простака:

– Что вы, мессир, принц всегда отличался крайней болезненностью.

Арманьяк поморщился.

– Я сейчас говорил о действительных болезнях, а не о тех, которые случаются от переедания или других излишеств, которым, с попущения герцога Бургундского несчастный Луи, упокой Господь его душу, предавался с малолетства.

Голос коннетабля звучал устало.

– Мне бы тоже хотелось думать, что наследный принц королевства, терпящего одно бедствие за другим, умер от естественных причин. Но сейчас, к сожалению, слишком многие хотели бы избавить Францию от правления Валуа. Поэтому, как человек, обремененный ответственностью, я не могу закрывать глаза на существование неких враждебных сил среди окружения их величеств! И обязан принять меры! Если дофина действительно отравили, глупо полагать, что заговорщики на этом остановятся…

Он хотел добавить, что лично будет следить за Шарлем в Париже и не позволит волосу упасть с его головы, что, по старой традиции, назначит его на пост главнокомандующего, и это даст сторонникам правящей партии ощущение хоть какой-то стабильности, заставит сплотиться, добавит уверенности… Но не успел.

Ла Тремуй вдруг собрал губы щепоткой и достаточно громко фыркнул.

Все тут же к нему обернулись.

– Что означает ваш смех, сударь? – холодно спросил герцог Анжуйский. – Вы не согласны с коннетаблем?

– Нет, нет, я с ним полностью согласен, – тут же озаботился лицом Ла Тремуй. – Мне просто кажется, что мессир несколько преувеличивает опасность. Слухи о заговоре действительно ходят при дворе, но я ни разу не слышал, чтобы говорили об истреблении ВСЕХ королевских наследников.., – он застенчиво потупился. – Просто, считают, что есть некий расчёт.., называют кое-какие имена…

– Какие же? – глухо спросил герцог и мадам Иоланда по голосу догадалась, что он еле сдерживается.

– Разные, ваша светлость… Но в основном, имена тех, кому может быть выгодна смерть дофина и его первого преемника, – развел руками Тремуй.

Он выдержал паузу и только потом добавил.

– Вот почему граф и сказал, что прибыл сюда из соображений безопасности… Безопасности не только принца, но и вашей светлости. Как только Шарль вернётся в Париж, это лучше любых других мер заткнет рты недоброжелателям…

– Что?!!!

Мадам Иоланда вздрогнула – ей показалось, что в зале прозвучал раскат грома. Но это всего лишь упал стул, с которого герцог вскочил слишком резко.

– Значит, говоря простыми словами, без выкрутасов, – прорычал он, – именно меня считают отравителем дофина?!

Коннетабль и Ла Тремуй тоже подскочили.

– Ваша светлость, вы не так поняли.., – забормотал д'Арманьяк. – эти слухи мы и не хотели допустить…

Но герцог не слушал.

– Приехать сюда было твоей идеей, Бернар? – спросил он, не снижая тона.

Коннетабль беспомощно взглянул на Ла Тремуя, и герцогиня невольно подалась вперед, но тот стоял с отрешенным видом, словно говоря: «Я тут не при чём».

– Так вот, – не унимался герцог, – по моему разумению, если коннетабль Франции едет в Анжер, чтобы забрать принца, он только подтверждает все слухи и подозрения! И не надо говорить о какой-то там безопасности! Чтобы называться моим другом, нужно было прежде всего, разыскать истинных отравителей в Париже и только потом ехать в Анжер, и везти их отрубленные головы, как доказательство, что Шарлю ничего не угрожает! Может, в этом случае я бы с большим пониманием отнёсся к необходимости его возвращения и не чувствовал, как сейчас, что меня попросту обводят вокруг пальца, да ещё и оскорбляют неслыханными подозрениями!… Не ожидал от вас, граф… Никак не ожидал! И, если бы вы не были моим гостем, немедленно отправил бы к вам своего герольда с вызовом!..

Всё остальное мадам Иоланда слушать не стала.

Прекрасно зная своего супруга, она могла с уверенностью предсказать, что дальнейшая беседа превратится в словесную воронку – всё по кругу – одна сторона станет уверять, что её не так поняли, а другая упрямо доказывать, что её смертельно обидели. Всё это было уже не интересно, тем более, что короткий взгляд'Арманьяка, брошенный им на Ла Тремуя, сказал герцогине много больше, чем весь предыдущий разговор.

Неслышно ступая, она ушла с галереи.

Потайная лестница вела отсюда прямо в герцогские покои, но мадам Иоланда миновала её и, пройдя по длинному коридору, оказалась перед дверью в комнаты Шарля, где и замерла на короткое мгновение.

Вечером, за ужином, юноша должен был предстать перед гостями, которые не видели его с момента отъезда из Парижа. Произошедшие в принце перемены не останутся ими незамеченными, и выводы, которые будут сделаны, предугадать не сложно, поэтому сейчас перед этой дверью мадам Иоланде следовало решить, какой совет дать юноше, называющему её матерью, и которому лично она предрекла трон и корону Франции?

– Я не поеду в Париж, матушка! – завопил Шарль едва герцогиня появилась на пороге. – Велите немедленно устроить нашу с Мари свадьбу, или скажите, что я тоже болен и вот-вот умру, как мой брат Луи!

В том молодом человеке, в которого он теперь превратился, мало кто отыскал бы прежнего потерянного мальчика, таящего в себе ростки озлобления ко всем, кто его не любил. В Анжере он окреп, если и не телом, повторявшим тщедушную фигуру отца, то, уж точно, духом, который укреплялся, благодаря заботам мадам Иоланды, учителям, нанятым ею и портным, одевавшим мальчика по-королевски.

Мадам Иоланда сдержано улыбнулась. Пройдя внутрь, жестом выгнала прочь слуг, ожидавших приказаний в соседней комнате, уселась на стул и велела Шарлю сесть напротив.

– Разумеется, вы никуда не поедете, сын мой. Успокойтесь. Свадьбу в дни траура устраивать нельзя, и, тем более, не следует даже заикаться о каких-либо болезнях. Особенно смертельных.

Она взяла юношу за руку и, притянув ближе, заставила смотреть себе в глаза.

– Я хочу предупредить вас, Шарль. Эти господа приехали сюда, прекрасно понимая, что однажды вы сможете надеть на себя корону Франции. Сегодня вечером они будут присматриваться, чтобы решить, насколько вы окажетесь удобны в роли короля, и я полагаю, следует дать им понять – вы уже не прежний мальчик, с которым можно было не считаться. Покажите всё, чему вы научились в Анжере, даже если им это не понравится. Даже если это навлечет на вас целую армию наемных убийц и отравителей, все равно, покажите им, каким вы стали, а более всего, каким ещё можете стать.

Герцогиня отпустила руку мальчика, но взгляд не отвела.

– Возможно, кто-то сочтёт этот мой совет безумным… При дворе и так считают, будто мы с герцогом причастны к смерти дофина, и любое, даже самое косвенное доказательство лишь утяжелит подозрения. Но человеку, рожденному королем, нельзя скрывать свое достоинство. Оно даётся не людьми, и отнято ими быть не может. И кем бы я была, если бы после двух лет воспитания советовала вам сейчас снова надеть личину всеми забытого принца, ради собственной безопасности? Вы согласны со мной?

Шарль медленно кивнул.

– Конечно, матушка.

Мадам Иоланда действительно была ему подлинной матерью, учившей не только словам и поступкам, но и их глубинному смыслу. Он прекрасно помнил свой первый месяц в Анжере, когда, едва начав учиться и упиваясь собственной вседозволенностью, позволил себе избить палкой учителя, всё время повторявшего ему: «Это вы знаете плохо», «Это вы ответили неверно»… К учителю тогда пришлось позвать лекаря, а к Шарлю пришла мадам Иоланда. Мальчик подумал, что сейчас ему устроят выволочку, испугался, стал бормотать какие-то слова в своё оправдание, но герцогиня приложила ему палец к губам и отрицательно покачала головой.

– Конечно, вы ни в чем не виноваты, Шарль. Просто завтра я отставлю от должности мессира дю Шастель. Ему больше нет веры. Видимо, сам воспитывать вас этот господин поленился и позвал в воспитатели обычных простолюдинов. Я не хочу, чтобы от подобного воспитания пострадал кто-то ещё, поэтому завтра же к вашим услугам будет назначен бывший наставник моего Луи, а с учёбой пока повременим…

Ох, как стыдно стало тогда Шарлю! Впервые, вопреки обыкновению, его не ругали! За него хотели наказать кого-то другого! Но, чёрт возьми, почему-то от этого было намного хуже?! Мальчик видел, что мадам Иоланда чего-то ждёт от него и готов был упасть на колени, и умолять не наказывать бедного дю Шастеля! Однако, нечто новое, выросшее в нем за последний месяц, подсказывало: «Нельзя, нельзя!». И тогда, вскинув голову, Шарль посмотрел герцогине в лицо и твердо сказал:

– Спасибо за урок, матушка. Новый наставник мне не нужен. А учитель, когда поправится, пускай, в вашем присутствии, примет у меня тот урок, который я сегодня не ответил. Надеюсь, моё усердие он примет, как самые искренние сожаления…

Радость, вспыхнувшая в тот день в глазах мадам Иоланды, до сих пор заставляла Шарля краснеть от гордости.

Он прошёл это испытание! И многое для себя уяснил… С тех пор все человеческие добродетели стали рассматриваться им так же пристально, как он рассматривал прежде изъяны королевского двора.

Помнил Шарль и то, как пылая гневом после Азенкура, герцогиня говорила, что в жилах Монмута примесь королевской крови давно выдохлась, а то, что осталось, заставляет спасать свою ничтожную шкуру чем угодно, даже подлым убийством пленных рыцарей. Эти слова засели в голове неразрешимым пока вопросом: а что бы сделал он? Но одно было ясно уже окончательно и безоговорочно – королевское достоинство статья особая, ни с чем не сравнимая, и, какие бы испытания в жизни ни выпадали, нужно руководствоваться только им, даже если это оказывалось небезопасно.

Поэтому мальчику легко было понять истинный смысл того, о чём ему говорилось сейчас. Он и сам собирался вести себя с гостями так, как просила герцогиня…

– Не беспокойтесь, матушка, мне не трудно будет с ними встретиться.

Мадам Иоланда провела рукой по щеке юноши.

– Это хорошо, Шарль… И помните, войско герцога Анжуйского и его состояние позволяют не обращать внимания на любые сплетни.

– Я это знаю.

– Тогда верните ваших слуг и оденьтесь, как подобает.

Герцогиня встала, чтобы уйти, но теперь Шарль удержал её, взяв за руку. Внимательно глядя в глаза, он спросил:

– Скажите, матушка, Луи на самом деле был отравлен?

Брови мадам Иоланды слегка дрогнули.

Это был важный момент в их отношениях. Рано или поздно мальчик должен был повзрослеть до таких вопросов, и от ответа зависело многое…

– Не знаю, – ответила она, не отводя глаз. – Но если на роду мне написано привести вас к трону, верьте, эта дорога королевской кровью запачкана не будет.

Вечером, перед появлением принца, все старательно делали вид, что никакой ссоры между герцогом и его гостями не было. Обе стороны сошлись на том, что просто неправильно друг друга поняли, и теперь Бернар д'Арманьяк рассказывал Луи-старшему и Луи-младшему о делах, сложившихся в Париже, сетовал на то, что армия обескровлена и совершенно не готова к новому вторжению Монмута, а заодно беспокойно поглядывал в сторону герцогини, с которой никак не удавалось поговорить наедине.

Зато Ла Тремую это, кажется, удавалось в полной мере. Не отставая ни на шаг, он следовал по залу за мадам Иоландой и её фрейлинами, с готовностью вытягивал шею, когда к нему обращались, и очень напоминал графу грызуна, который принюхивается к тому, что намерен укусить.

Как ни странно, д'Арманьяк не посчитал сегодняшнее поведение Ла Тремуя ни вызывающим, ни подлым. Скорее, он был ему даже благодарен – теперь не оставалось никаких сомнений в неблагонадежности Великого управляющего, а раскрытый враг совсем не так опасен, как доброжелатель, сжимающий за спиной кинжал.

Мимолетное сожаление о дочери, обманутой в надеждах на скорое вызволение из плена любимого супруга, сменилось вопросом, для чего Ла Тремую было нужно поссорить его с герцогом Анжуйским, да ещё так явно?

Ответ вертелся на крохотном пятачке событий, где-то между смертью дофина, усилиями, которые прилагала королева, чтобы вернуть прежнее влияние на мужа и тем, что незадолго до кончины наследного принца, герцог Бургундский заключил с Монмутом крепкий союзный договор. «Вероятно, меня хотят оставить без поддержки, – думал Бернар д'Арманьяк. – И, судя по тому, что герцог в разговоре подчеркнуто холоден и отчужден, а герцогиня очень маневренно меня избегает, Ла Тремую поставленная задача пока удалась». Но, кто её поставил? Герцог Жан или королева? Или, не дай Господи, сам герцог Бэдфорский, оставленный на завоеванных землях наместником английского короля. Может, для этого он и освободил своего пленника так быстро?

«Что ж, вы сами развязали мне руки, – мысленно решил граф. – Хотите оставить совсем одного? Извольте! Но загнанный вепрь, когда понимает, что бежать некуда, бросается на ближайшего охотника. А ближе всех ко мне сейчас её развратное величество. С неё и начнём… И, пожалуй, даже без совета герцогини Анжуйской. Один, так один! До Рождества следует побыстрее избавиться от королевы, затем передушить, как крыс, всех её прихлебателей, а потом, не чувствуя за спиной предательских ножей и прикрываясь делом об измене Изабо, навести, наконец, в стране жёсткий порядок, пусть даже ценой собственной популярности!»

Он ещё раз взглянул на Ла Тремуя, что-то оживлённо говорившего мадам Иоланде. Потом на её внимательное лицо, слишком надменное для благожелательного расположения, и усмехнулся.

«Воистину, сумеешь сделать правильные выводы, и любое, даже самое провальное, на первый взгляд, дело может принести неожиданную пользу! Времени почти не остается. Сейчас зима, а зимой Монмут, слава Богу, не нападет. Новую армию можно собрать только жёсткой рукой. И, как ни горько это признавать, но за образец придётся взять старого Филиппа Бургундского. А тот мало считался с тем, что о нем думают… Пускай задохлик Шарль остается в Анжере, я и сам сумею править не хуже любого из королевских сыновей или кузенов. А там, как Бог даст… Если победим, судить меня никто не станет. Не получится.., что ж, по крайней мере, на поле боя я сумею стяжать славу не меньшую, чем была у коннетабля Дюгесклена. А он, кстати, тоже плевать хотел на общественное мнение…»

Тут, как раз возвестили о прибытии Шарля, и граф замер на полу слове.

Таких перемен он не ожидал!

Пробормотав подходящие случаю соболезнования, д'Арманьяк отступил, изумленно наблюдая, как уверенно и властно ведёт себя недавний неуклюжий подросток, про которого, ещё совсем недавно, все в Лувре, посмеиваясь, говорили: «дохляк – сын алебарды», намекая на обстоятельства его зачатия… Что-то похожее на предостережение почудилось коннетаблю и во взгляде этого нового Шарля, и в тоне, которым он произнес: «Вас, мессир д'Арманьяк, я особенно рад видеть». И недавние грёзы о власти вдруг распластались перед действительностью, поразившей коннетабля внезапным открытием…

Удивленным выглядел и Ла Тремуй. Представляясь Шарлю, Великий управляющий двора еле сумел придать лицу обычное подобострастное выражение, после чего выпрямился и слишком громко возвестил:

– Я привёз вам поклон от вашей матушки, принц. В эти горестные дни она особенно остро осознала, как дороги ей все её дети и желала бы видеть вас подле себя, как можно скорее.

Зал притих.

Холодно посмотрев сквозь Ла Тремуя, Шарль слегка кивнул, словно благодаря, и повернулся к мадам Иоланде.

– Матушка, разве вы не видите меня каждый день? И разве сегодня я не говорил вам, что не уеду из Анжера никогда? Неужели в этом разговоре было что-то обидное, и теперь ваш поклон мне передает третье лицо?..

Он слегка приподнял брови и улыбнулся.

– Впрочем, от вас, мне, приятно любое внимание. Спасибо…

Затем снова посмотрел на Ла Тремуя.

– Вас, мессир, благодарю тоже. Уверен, вы старались, хотели сказать что-то приятное и я это оценил. Садитесь за стол возле моей невесты, ей будет интересно послушать парижские новости, а я, после ваших слов, очень хочу сесть с матушкой…

Слова «Я имел в виду королеву» так и замерли на губах растерявшегося Ла Тремуя.

«А ещё говорили, что этому ничтожеству достаточно будет приказать вернуться, и он вернётся.., – подумалось ему. – Глупцы! Теперь он сам научился приказывать».

И следуя за герцогской четой к приготовленному столу, Ла Тремуй, как до него и граф Арманьякский, вдруг осознал со всей ясностью – они опоздали! У себя в Анжере герцогиня Анжуйская уже подготовила для Франции нового короля.

Снова Сомюр

Воспоминания заставили мадам Иоланду схватиться за голову. Хотелось зажать уши, в которых долгим стоном снова послышался похоронный звон, два года висевший над Францией, словно тяжелая, напитанная слезами, туча. Казалось, этот звон настигал, рано или поздно каждого француза и заставлял испытывать почти мистический страх – Господь от них отвернулся!

Что греха таить, не обошлась без подобных мыслей и сама герцогиня с её безжалостным умением видеть не только частное, но и целое. События, которые, как правило, располагались по жизни с интервалом в несколько лет, сплелись в те страшные дни настолько, что превратили короткий год после Азенкура в одно непрерывное горе. Ненасытная смерть уносила жизни, как подвыпивший крестьянин, выкашивающий вместе с лугом и собственный огород. Она тасовала планы королей и простолюдинов, словно карточный шулер, и выкладывала ухмыляющегося джокера с черепом вместо головы именно тогда, когда игрокам-людям только-только удавалось разложить свои мысли в нужном порядке…

К Рождеству в Париже скончалась безутешно оплакивающая своего плененного мужа дочь графа д'Арманьяк. Поговаривали, что последней смертоносной каплей яда, погубившей молодую женщину, стал отказ герцога Бэдфорского принять хотя бы часть выкупа за её Луи и отпустить его под честное слово.

Это известие огорчило мадам Иоланду вдвойне. По её расчётам, пренебрежение, так открыто высказанное Шарлем по отношению к королеве, должно было подтолкнуть графа к решительным действиям. Но теперь, сломленный внезапным горем, он снова ни на что не решится, и нужно искать другие способы устранить Изабо, ставшую в своем любовном безрассудстве и бесполезной и опасной одновременно.

Однако, беды и неудачи, уж если вцепятся в кого-нибудь слабого, уже не отпускают. А Франция была слаба, и очень скоро получила новый ощутимый удар – быстро и неожиданно, точно так же, как его старший брат, скончался и новый дофин – Жан, оставив единственным возможным престолонаследником принца Шарля.

Вот теперь мадам Иоланда действительно испугалась! Все её планы рушились и ломались под натиском неведомой уверенной силы. Одно получалось слишком рано, а другое за ним никак не поспевало, и нужно было как-то исправлять ситуацию, что-то срочно предпринимать, но что и как – оставалось вопросом неразрешимым. И подступивший внезапно страх, советчиком тут был никудышным.

Эта, первая на его памяти, растерянность жены чрезвычайно растрогала герцога Анжуйского. Он решил взять, наконец, инициативу в свои руки и твердо заявил, что поедет в Париж на похороны.

– Если не сделать этого и сейчас, – говорил герцог, – то в скором времени коннетабль Франции снова приедет, но уже не как друг, а как официальное лицо, ведущее расследование. Я должен опередить всех и показать двору, что совесть моя чиста! В крайнем случае, попытаюсь поговорить с королём… Шарля в Анжере нам больше не удержать – место дофина в Париже, но зато я, как ближайший родственник, могу занять место в Королевском совете, и всегда буду рядом, чтобы защитить его от любых врагов…

Герцогиня чувствовала внутри себя какое-то неприятие этого плана, но возразить ей было нечем. Отсиживаться в Анжу тоже был не выход. Лёгкий шепоток после смерти дофина Луи ещё удавалось не принимать в расчёт, поскольку оставался молодой и вполне здоровый Жан. Но смерть и этого принца словно указывала на Анжер, приговаривая: «Это они! Это им выгодно!». И было ясно, что сторонников у подобного обвинения найдётся немало. Люди охотнее поверят в эту НЕСТРАШНУЮ причину гибели принцев, нежели в иную. В ту, которую подсказывал здравый смысл и политический расчёт английского короля да и всех его союзников.

– Я не позволю всуе трепать своё имя! – продолжал убеждать то ли жену, то ли самого себя герцог. – Даже последнему дураку должно быть ясно, что любые враждебные действия против меня выгодны, в первую очередь, этому, чёрт его раздери, Монмуту! Ещё бы! Анжу причина всех раздоров! Часть Аквитанского наследства! Ему плевать, что герцогство давным-давно отвоёвано – он его хочет, и он его получит, не гнушаясь никакими средствами! И обвинять меня сейчас, хоть в чём, хоть в ничтожной какой-то мелочи, равносильно предательству!..

Герцог шагнул к жене и обнял её за плечи.

– Не волнуйтесь, душенька, я вернусь очень скоро. Коннетабль не так глуп, чтобы арестовать меня. Но, даже если это и произойдёт, вину ещё нужно будет доказать. А я уверен, вы сумеете найти хороших защитников, чтобы этот процесс заглох на корню…

Нельзя сказать, что подобное утешение сильно взбодрило мадам Иоланду, но не признать правоту мужа она не могла. Поэтому, скрепя сердце, согласилась на отъезд, оговорив, однако, что поедет и Танги дю Шастель, и ещё несколько преданных дворян, лично ею отобранных. В результате чего, герцог Анжуйский отправился в Париж во главе небольшой армии, которая, по тайному указу мадам Иоланды, должна была не только защищать, но, в самом крайнем случае, отбить его светлость, хоть даже и у коннетабля, и вернуть в Анжер.

По счастью, ничего подобного делать не пришлось.

Меньше чем через месяц, живые и невредимые, все возвратились обратно. Герцог, весьма собой довольный, рассказал, что – да, после смерти Жана слухи о причастности Анжуйского семейства к отравлениям вспыхнули с новой силой, но потом, как-то быстро угасли. Официальная версия, и в этот раз, оглашена была самая безобидная, и для всей Франции «болезненный» принц Жан умер от причин вполне естественных, выразившихся в поврежденном когда-то давно, при падении с лошади, мозге…

– Но он действительно не был отравлен? – беспокойно допытывалась герцогиня, ещё не верящая в благоприятный исход дела.

– Не знаю, душенька, – беспечно ответил герцог. – Арманьяк говорил об этом как-то туманно… Впрочем, уже и то хорошо, что Шарля в Париж пока никто не требует. Зато место в Королевском совете у меня уже есть…

– А что королева?

– Её не видел. Одни говорят, будто Изабо вне себя от горя заперлась в своем особняке, чтобы никого не видеть. Другие подтверждают – да, заперлась, но совсем по другой причине. Но нам-то с вами, душенька, какая, в сущности, разница, правда?

Но разница была!

Мадам Иоланда чувствовала всем сердцем, что точка в этом деле ещё не поставлена! Тревожась и бесконечно удивляясь, она расспрашивала мужа обо всех подробностях поездки и пыталась разобраться, что же её, в конце концов, так беспокоит? Однако герцог, как всякий презирающий политику мужчина, видел только то, что видел, и на все расспросы отвечал одно: «Всё хорошо. Вы слишком переволновались, дорогая. Уверяю вас, никакой опасности нет, там всё спокойно…», чем не столько успокаивал супругу, сколько злил.

Не лучше дело обстояло и с дю Шастелем. Но у того, по крайней мере, были уважительные причины ничего не знать, поскольку, по распоряжению Ла Тремуя, всех дворян, прибывших со своими сеньорами из окрестных графств и герцогств, расселяли не в Лувре, а за рекой, в квартале святой Мари.

– Я, конечно, старался при каждом удобном случае быть рядом с его светлостью, – рассказывал Танги, – но, боюсь, это была излишняя предосторожность. Никакой враждебности по отношению к нам я не заметил, и никто не пытался расспрашивать нас о Шарле. Вам следует поверить вашему мужу, мадам. В Париже, действительно, всё слишком спокойно, и слишком печально…

А потом герцог Анжуйский внезапно занемог, и мадам Иоланда, как-то сразу, обреченно подумала: «Вот оно…»

Вызванный лекарь поначалу только развёл руками – обычная простуда. На дворе зима, а герцог, большой любитель верховой езды, не слишком заботился о том, чтобы одеваться теплее. «Нечему удивляться, мадам – организм его светлости уже не так молод, как раньше, и легче поддается недугам. Это недомогание скоро пройдёт».

Слегка успокоившись, деятельная герцогиня тут же достала все свои снадобья и собралась всерьёз заняться заболевшим, но супруг над ней только посмеялся.

– Из рыцаря хворь выходит с потом, – заявил он. – Я просто засиделся.

И, пригласил Танги дю Шастеля размяться с ним на мечах.

Бой вышел коротким. После нескольких выпадов и несильных замахов герцог Луи вдруг побледнел, зашатался и упал в обморок.

Прибежавший лекарь уже не пожимал плечами. Кинув встревоженный взгляд на герцогиню, он покачал головой:

– Я не знаю, что с его светлостью, мадам. Появились новые симптомы… Если позволите, я бы хотел пригласить из университета нескольких своих коллег для консультации.

Мадам не просто позволила. Она велела снарядить за учёными медиками собственную карету, а когда они приехали, готова была сама им прислуживать, лишь бы помогли! Но, увы, многочисленные обследования и неуверенный диагноз, что у его светлости «что-то вроде желудочной болезни», состояние герцога не улучшили. Он ещё бодрился, говорил, что вот-вот встанет на ноги и безропотно принимал все снадобья герцогини, однако, угасал с каждым днем всё больше и больше.

А потом, одним ужасным весенним днем, жизнь Луи Анжуйского оборвалась, и солнце почернело в глазах мадам Иоланды.

«Его отравили, отравили, отравили!!!», – повторяло теперь в Сомюрском замке бесконечное эхо. «Разве мало на свете ядов, не оставляющих следов?! Надо было обследовать язык, глаза, кожу под волосами… Как я могла быть такой легковерной?!. Хотя, что уж теперь. Луи мёртв и сама я, словно не живу, в этом перестроенном, отделанном для счастливой жизни, замке»…

Руки, сжимавшие голову, бессильно опустились. Похоронный звон в ушах сделался тише, и глаза обожгло подступившими слезами, как будто на растрескавшуюся сухую землю брызнуло долгожданным дождем.

Да нет, полно!

Герцогиня зло встряхнула головой.

Ей ли опускать руки?! Ведь есть ещё Анжу – её государство, её дом и семья, вотчина, ради процветания которой она готова спасать всё королевство французское! Есть незаконченные дела – две девочки в Лотарингии, которым необходимо дать спокойно вырасти. И, наконец, с сегодняшнего дня, есть огромное желание отомстить.

– Эй, кто-нибудь! – закричала герцогиня. – Немедленно мою карету! Я возвращаюсь в Анжер!

Она горела нетерпением уехать немедленно, поэтому, когда спустя всего минуту во дворе замка послышался стук копыт и грохот колес подъезжающего экипажа, мадам Иоланда решила, что это перепуганные слуги поспешили выполнить её распоряжение почти мгновенно.

Как была, в домашнем платье и вдовьем покрывале, герцогиня спустилась вниз, но увидела перед входом не свою карету. На дверце этой чужой, запыленной, явно проделавшей долгий путь, красовался красно-белый герб с золотыми арманьякскими львами. А рядом, почтительно склонившись, стоял и сам коннетабль Франции.

– Мадам, – сказал он, – её величество, королева Изабо требует возвращения принца Шарля в Париж. И я приехал сюда, чтобы просить вас помочь мне её уничтожить.

Париж

(лето 1417 года)

Покусывая край смятой простыни, совершенно нагая Изабо лежала на животе посреди своего обширного ложа и мрачно наблюдала, как одевается шевалье де Бурдон, спешащий в Лувр, к утреннему пробуждению короля.

– Тебе идёт траур, – лениво заметила королева.

– Тебе тоже, – осклабился шевалье и окинул выразительным взглядом полноватую, но все ещё соблазнительную фигуру любовницы.

– Толку-то, – невнятно пробормотала Изабо.

Потянувшись всем телом, она зевнула и перекатилась на спину.

– На днях собираюсь уехать в Венсен. Уже достаточно тепло. Может быть там, подальше от этого унылого Парижа, мне будет не так скучно.

Шевалье замер.

– Ты уезжаешь? – спросил он немного растерянно, – но тогда мы не сможем видеться так часто.

– Сможем, не волнуйся.

Согнув в колене одну ногу, Изабо рассматривала узоры на балдахине своей постели и даже не повернула головы к де Бурдону.

– На днях в Париж вернулся мой сын Шарль. Ты знаешь, какое наглое письмо я получила от герцогини Анжуйской, поэтому хочу уехать, чтобы показать им, как мало значения придаю этой её уступке. К тому же, она наверняка что-то задумала, так что лучше будет понаблюдать за всем издали… Но ты здесь тоже не останешься. Я спросила и Ла Тремуй обещал мне добиться твоего назначения на пост коменданта Венсенского замка. Как только приказ подпишет мой никчемный муж, ничто уже не помешает нам быть вместе столько, сколько захотим.

В глазах де Бурдона плеснула радость.

Аккуратно застегнув последнюю пуговицу на камзоле, он пылко бросился к Изабо и сжал её в объятиях.

– Ты очень этим обяжешь, дорогая! Честно говоря, мне до смерти надоело служить у твоего Шарля.

Изабо медленно запустила пальцы в роскошно-густую шевелюру своего любовника и глубоко вздохнула.

Этот красавчик давно бы ей надоел, не обладай он именем самого прекрасного из своих предшественников и такими же красивыми волосами, какие были когда-то у герцога Орлеанского. По ночам, в минуты высшего наслаждения, когда королева шептала: «Ах, Луи, Луи!», она словно переносилась в дни счастливой молодости и снова становилась юной, восторженной девушкой, засмотревшейся однажды в голубые глаза своей мечты…

Это ощущение было таким острым, и так поразило Изабо с самого первого раза, когда де Бурдон оказался в её постели, что она – хоть и желала очень страстно – всё же воздерживалась от нового свидания достаточно долго, даже самой себе объясняя это воздержание предусмотрительной осторожностью. Но глубоко в душе жил страх – а вдруг не повторится?! Вдруг невероятное, ни с чем не сравнимое ощущение, так разбередившее душу, было вызвано всего лишь новизной, и все последующие свидания с желанным шевалье отравит бесплодное ожидание?..

Но, нет! Всё повторилось, и в следующий раз, и потом. И повторялось, повторялось, повторялось, даже когда, идеальный во всех отношениях де Бурдон, неизбежно превратился в заурядного любовника и начал обретать недостатки.

Да, он был и глуповат, и слишком фамильярен, и один раз даже посмел, в присутствии фрейлин, обратиться по имени к своей королеве. Изабо устроила ему тогда отменную выволочку с большим удовлетворением наблюдая, как затряслись губы шевалье, как испуганно он попятился и побледнел. Для первого раза это было даже трогательно. Настоящий Луи – герцог Орлеанский – такой, каким он стал в последние годы, в ответ наорал бы сам и заставил бы бледнеть её… Впрочем, о покойных плохо не стоит. Тем более, что дело было, в сущности, не в нём, а в беспечном юном возрасте, с ним связанном. Ради мгновений этой вечной молодости, ради иллюзии её бессмертия, и готова была Изабо закрыть глаза на глуповатость и фамильярность шевалье. В конце концов, место своё он помнил и охотно возвращался в свое придворное стойло, когда королева того хотела.

– Ах, Луи, Луи, – прошептала она, крепче прижимая к груди голову любовника, – теперь ты будешь со мной вечно…

Полчаса спустя, крайне довольный своими успехами де Бурдон вышел из спальни её величества, снял с плеча длинный золотистый волос и, не поворачивая головы, бросил дежурившей у дверей фрейлине:

– Королева желает умыться. Распорядитесь, чтобы ей принесли всё необходимое… И побыстрее! Она сегодня поедет в Лувр.

Молоденькая фрейлина подскочила и почтительно поклонилась, не смея поднять глаза на шевалье. Но, как только он вышел из покоев и шаги его затихли, из-за портьеры, прикрывающей дверь в комнаты прислуги появилась мадам де Монфор.

– Что вы делаете? – строго спросила она. – Почему вы кланяетесь этому шевалье, как принцу или герцогу? Не забывайтесь, милочка, он всего лишь посыльный его величества!

Пухлые щеки недавно поступившей на службу фрейлины, покрылись густым румянцем. Склонившись ещё ниже, она почти прошептала:

– Простите, мадам, больше этого не повторится.

– Надеюсь.

Мадам де Монфор три раза стукнула в дверь, из которой вышла и, спустя мгновение, оттуда появилась служанка с кувшином и тазом для умывания

– Ступайте, скажите, чтобы приготовили платье королевы и головной убор, – велела мадам де Монфор фрейлине. – Здесь я обо всем распоряжусь сама.

Отослав служанку и дождавшись, когда в комнате никого не останется, она достала шкатулку с мазями из мозгов кабана и притираниями, которыми Изабо пользовалась по утрам, проверила, всё ли на месте и, задумавшись на миг, чему-то удовлетворенно улыбнулась.

Шевалье сказал, что королева собралась в Лувр?! Отлично! Получается, что в Венсенн она всё-таки поедет, а это значит… О!!! Это значит, что скоро мадам де Монфор сможет оставить, наконец, опостылевшую службу при её величестве и убраться подальше от этого гнилого двора!

Последний год дался старшей фрейлине особенно тяжело. Бесконечные похороны и прочие напасти угнетали её чрезмерно. Но более всего то, с каким пренебрежением относилась ко всему Изабо. Даже смерти собственных сыновей она восприняла всего лишь с сожалением. Да и то, не о них…

«Что поделать, – пожимала плечами королева, – с тех пор, как герцог Бургундский всех нас тут бросил, и Жан, и Луи совсем растерялись и стали ни на что не годны. А ведь я так на них надеялась… Но теперь, когда стало ясно, что править им всё равно бы не пришлось, незачем и жить…»

Мадам де Монфор пыталась возражать, говорила, что в королевских сыновьях была последняя надежда Франции, и счастье, что в живых остался хотя бы Шарль. Что нужно особенно беречь этого последнего принца, потому что реализованные амбиции английского короля отнимут корону не только у него, но и у самой королевы. Но Изабо лишь вскидывала брови.

– Лично мне Монмут обещал достойную жизнь, – говорила она. – А дурачка Шарля, после смерти его полоумного отца, он обещал оставить своим наместником во Франции. Чем плохо? На большее ЭТОТ мой сын всё равно не тянет. А по мне, уж лучше иметь правителем Монмута, чем выскочку д'Арманьяка, который всю власть готов прибрать к рукам, дай ему только волю… Кстати, надо послать его в Анжу – пускай, наконец, привезёт Шарля. Герцог умер, а герцогиня, если уж так привязана к моему никчемному сыну, пускай едет вместе с ним. Мы её тут развлечём…

Несчастная мадам де Монфор не знала, что ей делать. После смерти мужа мадам Иоланда на её письма не отвечала, а идти за советом к коннетаблю, не навлекая на себя подозрений, старшая фрейлина королевы никак не могла. Поэтому продолжала исправно нести тяжкий крест своей службы, играя роль крайне преданной наперсницы, с которой можно говорить откровенно и обо всем.

И вдруг, нежданная радость! Гонец из Анжера с двумя письмами! Одно – официальное – для королевы, а другое, переданное тайком – для мадам де Монфор.

Прочитав своё письмо, Изабо сначала не поверила собственным глазам. А потом побагровела так, что сидевшая рядом поэтесса Кристина Пизанская, с которой они только что мило ворковали, обсуждая «Книгу о граде женщин», вскочила, закричав: «Скорее, зовите лекаря! С её величеством удар!».

Удар действительно был, да ещё какой! Мадам Иоланда больше не утруждала себя подбором слов. Её письмо, написанное чётким, размеренным почерком, на бумаге обычной, до обидного дешёвой, по слогу ничем не напоминал прежние, затейливые, словно узоры, письма и речи всесильной герцогини. «Женщине, которая живёт с любовником, ребёнок абсолютно не нужен. Не для того я его кормила и воспитывала, чтобы он помер под вашей опекой, как его братья, или вы сделали из него англичанина, как вы сами, или довели до сумасшествия, как его отца. Он останется у меня, и вы, если сможете, попробуйте его отобрать!».

Для Изабо, как для любого человека, не брезгующего ни подлостью, ни ложью, подобные прямые выражения показались вопиющим бесстыдством! Раскричавшись, словно площадная торговка, она призывала на голову герцогини все проклятья, какие только смогла вспомнить! Требовала карету, чтобы немедленно ехать к королю и жаловаться, и просить всего, чего только можно – наказания, изгнания, отлучения! Посылала немедленно к коннетаблю, чтобы за Шарлем отправили в Анжу армию. Но успокоилась быстро, хотя и зло, как только мадам де Монфор шепнула ей на ухо, что любые меры против герцогини Анжуйской потребуют предварительного следствия, и придётся обнародовать письмо. А королеве это было совсем не нужно.

Сама старшая фрейлина вести получила более чем благоприятные. Во-первых, мадам Иоланда снова прислала ей чёткие и подробные указания, что и для чего нужно делать. А во-вторых, она обещала, как только королева будет изобличена в неверности и заперта в одном из замков на время расследования, весь её двор распустят, и мадам де Монфор сможет, наконец, уехать домой. «Впрочем, – гласила приписка в конце письма, – если служба при дворе моей дочери покажется Вам привлекательной, в счет Ваших прошлых заслуг и нашей благодарности, можете претендовать на любую приемлемую для Вас должность…»

О Господи! Да ради избавления от вечного притворства и необходимости прислуживать женщине, так и не сделавшей ни единого вывода из собственной жизни, мадам де Монфор готова была сама выдать королеву со всеми её «шевалье». Но, по счастью, ничего подобного не требовалось. Старшей фрейлине нужно было всего-навсего подкинуть Изабо идею провести лето в Венсенском замке. А всё остальное сделают другие.

Во дворец де Бурдон опоздал.

С помощью своего слуги, предусмотрительно державшего для него отпертой дверь на боковую лестницу, шевалье оказался в покоях короля, когда того уже умывали. Молодой человек неслышно проскользнул в затемнённую комнату и стал за спинами слуг, терпеливо ожидавших указания от Великого управляющего двора приступить к одеванию. Но, как бы тихо он ни ступал, несколько человек всё же обернулись, и среди них Ла Тремуй, который сурово сдвинул брови и неодобрительно покачал головой.

– Как хорошо! – произнес в этот момент его величество, которому обтерли шею прохладным мокрым полотном.

В последние дни Шарлю стало намного лучше. А сегодня он порадовал подданных даже лёгким румянцем на щеках, что не замедлил отметить лекарь, внимательно изучавший сейчас в стороне содержимое королевского ночного горшка.

– Сегодня меня обещал навестить мой сын, – сказал Шарль, ни к кому конкретно не обращаясь. – Я очень рад, хотя и удивлён. Говорили, будто у меня больше не осталось сыновей…

Лекарь отставил горшок, поманил слугу с водой и, ополоснув руки, приблизился к королю.

– Лучше всего вам было бы погулять с его высочеством на воздухе, – сказал он, почтительно прощупывая пульс на вялой желтоватой руке. – Дни сейчас стоят тёплые, солнечные, и эта прогулка доставит вам и пользу, и удовольствие.

Шарль послушно кивнул.

По знаку Ла Тремуя слуги с одеждой пришли в движение и обступили короля, а сам Великий управляющий, пользуясь этой легкой суматохой, подобрался поближе к де Бурдону.

– Почему вы опоздали, сударь? – шепнул он сердито.

Шевалье ответил беззаботной улыбкой.

– Из рая в ад не торопятся, мессир.

– Как раз по вам этого не скажешь…

Они отступили в сторону, пропуская слуг, выносивших приборы для умывания, и де Бурдон, незаметно для окружающих, дернул Ла Тремуя за запястье:

– Лучше скажите, как обстоят дела с моим назначением?

– Никак.

Глаза Ла Тремуя беспокойно забегали по комнате.

– Имейте терпение, сударь. Чтобы подписать такой указ без лишних вопросов – а вопросы, как вы понимаете, легко могут возникнуть – нужно выгадать подходящий момент. Таковой пока не представился.

Шевалье пожал плечами.

– Мне-то что, – сказал он, сузив глаза, – это не я тороплюсь, а её величество. На днях она уедет, так что вам я бы посоветовал быть расторопнее.

С этими словами де Бурдон порхнул к королю, который, протискиваясь в рукава камзола, уронил свой платок. Шевалье ловко подхватил этот скомканный, несвежий кусок ткани прямо на лету и, улыбаясь, протянул Шарлю.

– Какой молодец! – обрадовался тот.

– Не тебе меня учить, – почти в унисон с королем, пробормотал Ла Тремуй.

Приказ о назначении шевалье де Бурдона комендантом Венсенского замка был подписан три дня назад, когда его величество, расстроенный пасмурной погодой, был особенно невнимательным. И сегодня этот наглый любовничек своё назначение обязательно бы получил, как доказательство особой расторопности Ла Тремуя – преданного слуги её величества. И она, несомненно, осталась бы благодарна и запомнила того, кто оказал ей эту услугу, если бы…

Если бы уже вчера вечером господин Ла Тремуй не изорвал этот приказ на мелкие клочки, которые без остатка сжег в огне своего камина.

* * *

Объяснение такому странному поступку заключалось в событиях, произошедших двумя днями ранее, когда коннетабль д'Арманьяк вернулся из Анжера и привёз, наконец, Парижу его дофина. Немедленно все лица, занимающие особо важные должности при дворе, поспешили предстать перед новым наследником, чтобы выразить ему своё почтение, и среди них, разумеется, и Ла Тремуй.

После недолгой церемонии, ничем не проявивший себя Шарль, любезно всех поблагодарил, сказал несколько слов о том, как он опечален трагическими обстоятельствами, приблизившими его к трону, и удалился, не вызвав в своих подданных ни замешательства, ни удивления. Принц, как принц.

Лицо коннетабля тоже было бесстрастно. Даже когда он пригласил Ла Тремуя в свои покои, ничто ни в тоне, ни во взгляде графа Бернара не предвещало никакой опасности. Но, едва дверь за ними закрылась, д'Арманьяк схватил Великого управляющего за шиворот, швырнул на стул и прорычал:

– А теперь, поговорим начистоту!

Ошеломлённый Ла Тремуй съёжился, бормоча, что ничего не понимает, но д'Арманьяк навис над ним, словно грозовая туча.

– Хватит, сударь! Я не намерен больше наощупь пробираться среди друзей и врагов. Пора определяться! Возвращение дофина в Париж вовсе не уступка её величеству, а, скорее, наоборот. И вы, Ла Тремуй, если хотите сохранить свой пост, а может и саму жизнь, не выйдете отсюда, пока не ответите на мои вопросы.

Граф сделал паузу, давая Ла Тремую возможность переварить услышанное и продолжил, не снижая тона.

– Мне известно, что королева намерена уехать в Венсен, и то, что вы пообещали пристроить её любовника, ни больше, ни меньше, как комендантом Венсенского замка…

Ла Тремуй сделал последнюю попытку прикинуться несведущим.

– Как вы смеете, граф, так оскорблять королеву?! – выпрямился было он, но тут же снова был отброшен на спинку стула.

– Я уже сказал – хватит! – рявкнул коннетабль. – Идиота будете изображать перед королевой и де Бурдоном, а здесь и сейчас мне нужен чёткий ответ – вы со мной, или против меня?

Ла Тремуй заерзал на стуле.

– Что значит, с вами, или против? – спросил он, обиженно поправляя ворот. – Вы так говорите, будто все мы тут друг с другом воюем.

– А так и есть!

Д'Арманьяк обошёл вокруг стула, взял лежащий на его столе, поверх прочих бумаг, какой-то документ и ткнул его под нос Ла Тремуя.

– Вот! Приказ об аресте королевы, уличённой в измене, с указанием приступить к немедленному расследованию этого дела. Очень скоро он будет обнародован, и я полагаю, вам не надо объяснять, чем обернётся подобное расследование для всех, кто считает, что очень ловко скрывает свои отношения с бургундцами и англичанами.

Ла Тремуй проглотил ком, застрявший в горле.

– Вы меня обвиняете, граф?

– Пока я только задаю вопросы.

Великий управляющий присмотрелся к бумаге.

– Приказ ещё не подписан, – сипло заметил он.

– Когда его подпишут, отвечать на мои вопросы будет поздно. И уже не нужно.

По спокойному, уверенному тону коннетабля было ясно, что шутить он не намерен, за королеву взялся серьёзно, и поддержку имеет настолько мощную, что не боится посвящать в свои планы даже того, кому не слишком верит.

Подумав совсем немного, Ла Тремуй опустил глаза и молча кивнул.

– Приказ о назначении де Бурдона уже подписан? – спросил д'Арманьяк.

– Вчера.

– Порвите его и приготовьте новый. Полагаю, его величество не вспомнит, что один раз уже подписывал подобную бумагу?

– Не вспомнит.

Ла Тремуй коротко глянул на коннетабля. Если граф намерен поставить ему в вину использование состояния короля в личных целях, то на это Великому управляющему и самому есть что сказать. Но д'Арманьяк ничего подобного делать не собирался.

– Пускай королева едет одна, – говорил он. – Пускай поживёт какое-то время без любовника, поволнуется и письменно потребует его назначения… Впрочем, письмо сгодится любое – с простым напоминанием, упоминанием, новой просьбой. Лишь бы имя шевалье там было… А он, кстати, своей любовнице пускай шлёт письма, как можно чаще, вы поняли?

Ла Тремуй неопределенно пожал плечами.

– Королева может и не написать.

– Напишет. Это уже не ваша забота. Но, как только письмо придёт, вы сразу же сообщите мне, и тогда мы оба пойдём к королю, каждый со своим приказом. Вы предъявите свой, как настоятельную просьбу её величества, которую обязаны выполнить, а я… Я задам только несколько вопросов и предложу на подпись эту свою бумагу, вместе с приказом об аресте и допросе шевалье де Бурдона, который тоже уже готов…

Ла Тремуй усмехнулся. «Похоже, я просчитался, поставив не на того рыцаря на этом турнире», – подумалось ему. Но коннетабль расценил эту усмешку по-своему.

– И не пытайтесь, сударь, помешать тому, что неизбежно произойдёт, с вашей помощью, или без неё. Арест королевы – дело решённое. Но в ваших же интересах, чтобы на том следствии, которое начнётся, не всплыл вопрос: для чего, и по чьему наущению вы пытались рассорить меня с герцогом Анжуйским? Заметьте, до сих пор я об этом не спрашивал, но ведь могу и спросить.

Великий управляющий вздохнул.

– Если арест королевы дело решённое, зачем вам я? – спросил он, глядя в сторону.

– Считайте, что это моя благодарность, – после короткой паузы ответил коннетабль. – Уж не знаю, из каких соображений, но вы не донесли о тех переменах в дофине, которые всем нам бросились в глаза тогда, в Анжере, и, тем самым, дали мне время…

– Может и донёс, откуда вам знать? – хмуро буркнул Ла Тремуй.

Коннетабль покачал головой.

– Нет. Иначе, за Шарлем послали бы не одного меня, спустя полгода, а целую армию и сразу же…

* * *

«Да, да, да! Я просчитался!» – твердил себе Ла Тремуй, почти бегом удаляясь от покоев д'Арманьяка. – «Королеву выводят из игры слишком уверенно. Дурачка де Бурдона, скорей всего, казнят, но прежде выбьют из него всё, что смогут о бургундских связях Изабо, и обо всех её посредниках. Страшно подумать, что тогда начнется! Арманьяк будет единолично править от имени дофина, пока того окончательно не натаскает на власть герцогиня Анжуйская, а потом они объединятся в партию более крепкую, и, кстати, более законную…

Господи, благодарю тебя, что позволил хоть в чем-то не ошибиться и поступить разумно!»…

Полгода назад Ла Тремуй действительно ничего не сказал королеве о тех переменах, которые обнаружил в молодом Шарле. Слишком уж явно они были продемонстрированы, чтобы не задуматься, и Ла Тремуй задумался, и решил не спешить. «Герцог и герцогиня чересчур сильно привязались к вашему сыну, мадам, – доложил он тогда королеве. – Её светлость так пугается, так боится всякой опасности, которая может угрожать её драгоценным детям, что перенесла этот страх и на вашего Шарля. Она считает, что дорога в Париж слишком опасна, чтобы ехать именно сейчас. Может быть, весной, или летом… Или, может быть, вам лучше послать в Анжер официальный приказ?»…

Он ждал гнева, ждал обвинений в недостаточном рвении, но королева в ответ лишь небрежно пожала плечами и отмахнулась, хотя должна бы была, по мнению Ла Тремуя, ухватиться за идею вернуть Шарля в Париж, настаивать и добиваться своего.

Великий управляющий презрительно усмехнулся. Женский ум… У кого-то коварный и безжалостный, у кого-то изощрённый, особенно в отношении алькова, у кого-то вообще не поймёшь – есть он, или нет. Но, когда на голове женщины корона, считаться приходиться с любым. Это политика. А политика – дело изменчивое. То требует действий по первому порыву и наказывает поражением за долгие раздумья, то, наоборот, заставляет думать, и думать… Особенно за тех, у кого не поймёшь, что под короной. Вот подумав, Ла Тремуй и решил – будь принц сам по себе, он бы его не просто выдал, он бы его привёз и отдал. Королеве, бургундцам, хоть чёрту – делайте, что хотите. Но короткой беседы с герцогиней хватило, чтобы понять – за спиной Шарля стоял не столько герцог Анжуйский, сколько сама мадам Иоланда, дама не менее опасная чем, к примеру, Жан Бургундский. И, если уж кое-кому хотелось лишить Бернара Арманьякского одной из самых мощных его поддержек, то отравить следовало её…

Ла Тремуй замер и испуганно осмотрелся по сторонам. Нет, здесь теперь даже думать откровенно не стоит… Ах, зря он так глупо мечтал о быстрой карьере при этом дворе! Лучше всего было исчезнуть куда-нибудь. Но, куда теперь исчезнешь? Выходит, раз уж сглупил, раз уж оказался в самой гуще и на свету, то надо хотя бы превратиться на время в послушную, бездумную тень того, кто вырвался в первые ряды и готов стоять у всех на виду – ненавидимый, обожаемый, обсуждаемый… Сам же Ла Тремуй теперь знает – в этой драке, чем незаметней, тем лучше…

Он снова поправил ворот, который до сих пор казался смятым и вывернутым.

А ведь ему, в сущности, и трудиться особенно не надо – граф Бернар именно это и предложил – стать послушной тенью. Что ж, извольте, мессир – пешка, так пешка. Тоже фигура, в конце концов, и возможность для действий у неё не так уж и мала. Одно плохо – на поле приходиться стоять меж двух огней. Но у любой игры, в конце концов, есть свои правила – слишком дерзкие пешки всегда оказываются биты, зато пешка, которая продвигается с осторожностью, может заменить собой впоследствии любую фигуру… «Может, мне вас и заменить, граф? – подумал Ла Тремуй без особой злости. – Слишком уж нахраписто взялись вы за поводья в этой колеснице, а таких быстро убирают… Я же всегда готов предоставить править другим. Только подскажу, в какую сторону лучше…

Впрочем, торопиться не стоит. Вы приказали – я исполню. А дальше разбирайтесь-ка, пока, сами»…

* * *

Через день королева уехала в Венсен.

Накануне, как и собиралась, она заехала во дворец, чтобы повидаться с мужем и сыном. Но сын во встрече отказал, сославшись на простуду, которую подхватил добираясь сюда. Её никак не удавалось вылечить, поэтому дофин не принимал никого, кроме коннетабля и мессира дю Шастель, присланного герцогиней Анжуйской. «Все такой же дохляк, – презрительно заявила своим фрейлинам Изабо, – Но, согласитесь, он стал умнее. И, если эта зараза опасна, я готова полюбить Шарля за то, что принимает он только Арманьяка и верного пса этой наглой герцогини». Фрейлины засмеялись, а королева с легким сердцем отправилась сообщить королю о своем скором отъезде.

Несчастный безумец искренне огорчился. Долго упрашивал «бесценную душечку» не покидать его теперь, когда он так быстро поправляется, но Изабо уже трудно стало растрогать.

– Я вернусь к вашему полному выздоровлению, – сказала она, безразлично целуя мужа в сухой, как песок, лоб. – А вы, мой друг, распорядитесь пока, чтобы в Венсене мне не пришлось испытывать никаких беспокойств. Говорят, там до сих пор нет коменданта, а это очень неудобно…

– Куда же подевался прежний? – искренне удивился Шарль.

– Он умер, мой дорогой, – произнесла Изабо, с укором глядя на мужа.

– Умер? – опечалился тот. – Как жаль… Что-то все вокруг умирают…

И вдруг заплакал, тихо и горько.

Изабо отвернулась.

– Позовите лекаря, – распорядилась она, покидая королевские покои стремительно и шумно, как будто боялась заразиться здесь, то ли безумием, то ли жалостью.

Ла Тремуй поспешил следом.

– Я все помню, ваше величество, – изогнулся он в подобострастном порыве. – Пока не было возможности подписать назначение, но, не волнуйтесь, шевалье получит эту должность очень скоро.

– Я и не волнуюсь, – холодно произнесла королева. – Это вам следует волноваться, Ла Тремуй.

– Разумеется, мадам…

Он остановился, не поспевая за королевой, которая ни на миг не замедлила своего стремительного бегства, и, глядя ей вслед, снова подумал, что политика – дама, пожалуй, столь же изменчивая и своенравная, как избалованная женщина. Что если она вот так же капризно надует губки, и у графа Бернара всё пойдет не так, как он задумал? Ведь, что ни говори, но есть ещё английский король и Жан Бургундский. И пока один, с превосходством победителя договаривается с другим, ни в чём нельзя быть уверенным до конца!

«Надо бы и здесь подстраховаться», – подумал Великий управляющий, потирая лоб.

И тут напряжённо работающий мозг выдал вдруг решение простое и безопасное! Сердце Ла Тремуя радостно заколотилось. Не раздумывая больше ни минуты, он поспешил к покоям старшей королевской дочери, соображая на ходу, какими словами уговорить её последовать за матерью в Венсен и, не объясняя причин, заставить не покидать Изабо ни при каких обстоятельствах, даже если этого потребует сам король.

* * *

Дней десять после отъезда королевы Великий управляющий двора выдерживал натиск настырного шевалье и изворачивался, как мог, объясняя, почему приказ о его назначении до сих пор не подписан. На одиннадцатый день пришло долгожданное письмо от королевы…

Видимо, её величество сильно заскучала. При явном желании быть осторожной, она, все-таки допустила в короткой записке несколько досадных оговорок, которые заставили Бернара д'Арманьяк, впервые за последние полгода, широко улыбнуться.

– Вот теперь пора! – воскликнул он, бережно пряча на груди бумагу, исписанную королевой.

Всё дальнейшее напоминало бой без неожиданностей, по всем правилам воинского искусства, когда исход ясен уже до начала по одному тому, как расставлены войска, и какова их численность…

Далёкий от дурных мыслей шевалье де Бурдон долго не мог понять, чего от него хочет присланный коннетаблем Танги дю Шастель. С высокомерием не очень умного человека он требовал почтения к своей персоне, все ещё пребывая в иллюзорном заблуждении, что королева своим всемогуществом его защитит. Но мессир Танги совершенно его уничтожил, показав приказ об аресте, подписанный королем.

Изабо тоже никак не хотела верить… Рыцарь Дюпюи, которого коннетабль прислал в качестве её тюремщика предъявил все нужные бумаги, в том числе и отдельное указание его величества отвезти Изабо в Тур, где и содержать под арестом до конца следствия. Но, даже видя, как перепуганные служанки собирают её вещи, даже садясь в карету без гербов и украшений, с одной только дочерью и без единой фрейлины, королева продолжала надменно заверять, что Арманьяк перестарался, и очень скоро безумный король переменит свое решение, а коннетаблю придётся за все ответить…

До самого Тура она сидела в карете очень прямо, не шевелясь, и без отрыва смотрела за окно широко раскрытыми неподвижными глазами. К месту своего заточения проследовала с гордо вскинутой головой, и только брезгливо поморщилась, заметив перебегающую пустой зал крысу. Но, когда Дюпюи распахнул перед ней дверь сыроватой, не обустроенной комнаты, Изабо вдруг побледнела и пошатнулась.

Вид жёсткой лежанки в углу сказал ей яснее самого жёстокого приговора, что всё кончено! Не будет больше ни жарких ночей в объятиях красавца шевалье, ни юности, ни обманчивой иллюзии вечного любовного восторга – ни-че-го! И самого шевалье де Бурдона тоже никогда больше не будет, ни в её жизни, ни на этом свете.

Изабо застонала, представив, что сделают с этим красивым телом палачи Арманьяка в застенках Шатле! И, рисуя в воображении картины, одну страшней другой, она поклялась, что отныне свою недорастраченную страсть обратит на ненависть ко всему, что хоть как-то связано с человеком по имени д'Арманьяк!

Весь вечер и всю ночь королева проплакала, жалея себя и несчастного де Бурдона, которому столько предстояло вынести. Но она ошибалась. Обезумевший от страха шевалье не выдержал первого же допроса. Он умер во время пытки, рыдая и крича, что ничего не знает о связях королевы с Жаном Бургундским, после чего попросил воды, которой уже не дождался. Эти слова, последние в короткой жизни красивого юноши, были аккуратно записаны, вместе со всеми его «не знаю», и переданы Бернару д'Арманьяк, который, читая, лишь безразлично повёл бровями.

– Что делать с телом, мессир? – пустым голосом поинтересовался судейский стряпчий.

Не думая ни минуты, коннетабль ответил:

– Сами не знаете? Бросьте в Сену. Он мне больше не нужен.

Бурже

(Зима 1417 – 1418 года)

Первое без герцога Анжуйского Рождество прошло печально и скромно. Угроза нового вторжения Монмута заставила герцогиню спешно переехать в Шер, во владения герцога Беррийского, где она теперь и жила в одном из замков недалеко от Бурже. Но не столько эта угроза, сколько невыносимая тоска и невозможность видеть так любовно обустраиваемый когда-то дом, выгнала мадам Иоланду из Анжера, где теперь оставался полноправным хозяином её старший сын Луи, третий герцог Анжуйский.

Из-за траура посвящение в рыцари его и дофина Шарля прошло более чем скромно – не было даже турнира. Но ни сами юноши, ни посвящавший их коннетабль не придали значения внешней форме обряда, полагая его внутреннее содержание более значимым именно в эти дни, и именно в таком скромном обрамлении, нежели у обряда, проведённого по всем правилам в дни более спокойные.

Заботы, связанные с устранением королевы, немного вернули мадам Иоланду к жизни, но душевное умиротворение покинуло её, кажется, навсегда. И особого удовлетворения она тоже не испытывала. Изабо была не тем противником, которого следовало уважать, хотя бы за целеустремленность. Гораздо более важным представлялось герцогине теперь то, как сумеет Шарль освоиться в Париже, при дворе своего отца, в новом качестве принца, уже не презираемого, но и не уважаемого ещё должным образом.

Граф Бернар, правда, сумел оценить плоды воспитания дофина. Разговора на эту тему у них с мадам Иоландой не было, но по тому почтению, по заботе, с которой коннетабль обращался с Шарлем, увозя его в Париж, было ясно и так – он всё понял и принял, доказав тем самым, к чести своей, что печётся всё же не о личной выгоде, а о делах государства. И благодарная герцогиня не унизила его просьбой беречь дофина, как зеницу ока, и не поехала в Париж, вопреки ожиданиям коннетабля, а осталась в Бурже с одним только младшим сыном. Хотя и настояла в последний момент на том, чтобы верный Танги дю Шастель находился при Шарле, как в былые времена. «Вам преданные люди тоже не повредят», – сказала она Бернару д'Арманьяк, объясняя свое решение. – «Кто знает, сколько ещё врагов вы приобретете, устранив королеву, а Танги из тех людей, на которых не надо оглядываться в минуту опасности…»

Граф оценил и этот жест. Многочисленные потери друзей и близких сделали его более жёстким к врагам, но и более внимательным к тем немногим сторонникам, которые ещё оставались. Он прекрасно понимал, насколько тяжело деятельной натуре герцогини Анжуйской оставаться в одиночестве. Но понимал он и то, что мадам Иоланде требовалось время для окончательного восстановления, поэтому, уезжая, пообещал сделать для неё то единственное, что мог – держать в курсе всех событий.

Обещание своё д'Арманьяк исполнил. Подробное письмо об аресте Изабо, де Бурдона и всех тех, кого посчитали врагами правящей партии было передано в Бурже с мадам де Монфор, чтобы её светлость могла не только прочитать, но и послушать из первых рук обо всём, что её интересовало.

О да, можно не сомневаться, герцогиня выспросила всё до малейшей детали и, едва ли не наизусть, выучила письмо. Единственное, что неприятно кольнуло, было непреклонное желание принцессы Мари следовать за матерью к месту её заточения. Принцесса, обещанная в жёны английскому королю, была пока лишь тенью на государственной шахматной доске – Монмут в любой момент мог передумать, отказаться, или подыскать партию с каким-то новым расчётом. Но пока этого не случилось, графу Бернару всё же не следовало выпускать королевскую дочь из области своего внимания, даже учитывая, что гарнизон в Туре надёжный.

Впрочем, беспокойство по этому поводу, было такое смутное и, вроде бы, безосновательное, что в сознании тоскующей герцогини легко заменялось более важным беспокойством за будущее Шарля. И теперь, в канун Рождества, сидя в своих покоях, в окружении многочисленных подношений от дворянских родов Анжу и Шера, где буквально на каждом кубке, блюде или ларце красовались изображения святого семейства, мадам Иоланда в тысячный раз задавала себе вопрос: как быть дальше?

За широкой спиной супруга, как в уютном гнезде, прикрывшись, словно крыльями, его титулами и влиянием, очень легко было оставаться в относительной тени и претворять в жизнь собственные планы, не привлекая ненужного внимания. Теперь дело осложнилось. Спина графа д'Арманьяк была тоже достаточно широка, но в ней зияли две огромные дыры – он не был так же простодушен, как несчастный Луи, и не был так влюблен. Кроме того, у графа имелись собственные интересы, которые, хоть и не шли вразрез с планами герцогини, но всё же, не были до конца общими. И, задавая себе вопрос: «что дальше?», мадам Иоланда оказывалась перед дилеммой – посвящать ли коннетабля Франции во все свои секреты, или пытаться им управлять иносказательно, рискуя в один прекрасный день столкнуться с непониманием и неприятием, что неизбежно повлечёт за собой какой-нибудь конфликт. И тогда уже поздно будет раскрывать истинное положение дел. Союзниками становятся или с самого начала, доверяясь друг другу во всём, или не становятся вовсе. Но, с другой стороны, вынужденное доверие в разгар событий, вряд ли будет принято с должным пониманием. И мадам Иоланда, при всём её знании людских натур, никак не могла вычислить возможную реакцию графа на свои откровения. Одно дело воспитать короля из принца, не имеющего шансов сесть на престол, и совсем другое выдавать за чудо Господне то, что сотворено собственными руками…

Оставалась, правда, ещё и Жанна-Клод, но к мыслям о ней мадам Иоланда, даже сама с собой, подступалась осторожно, словно боялась переступить черту, за которой всё уже будет не так, как ей виделось теперь, и за которой и Анжер, и Франция, а самое главное, искупление перед памятью несчастного Луи и месть за него, станут уже не так важны…

Поразмыслив и так, и этак, герцогиня наверное впервые в жизни, решила, что лучше всего будет спросить совета. Благо и человек, способный его дать, приехал к ней, будто по заказу и был никем иным, как милым дядюшкой де Баром, бывшим епископом Лангрским.

После смерти старшего брата, носившего наследственный титул герцога, и гибели под Азенкуром других братьев, юношеская мечта епископа стала, наконец, явью – теперь он сделался единственным наследником герцогства де Бар. Но одно дело мечтать, и совсем другое очутиться один на один с реальностью. Последняя оказалась не так уж и упоительна, а сбывшаяся мечта далась слишком дорогой ценой…

Усталый и постаревший, новый герцог приехал к племяннице на Рождество, потому что никого из родни более близкой у него не осталось. Да и ей хвастать многолюдным семейным застольем не приходилось. И вечером, сидя вместе возле камина, и глядя на огонь одинаково пустыми взглядами, они долго молчали, думая каждый о своих потерях.

Де Бар, словно чётки, перебирал длинными белыми пальцами края рукавов непривычной светской одежды. Он часто вздыхал, отказался от Анжуйского вина, которое прежде очень любил, и, явно не сразу, собрался с духом, прежде чем заговорить растянутыми, задумчивыми фразами.

– Мне стало горько жить, Виоланта… Горько, потому что переоценивать свою жизнь оказалось крайне тяжело. Никогда этим не занимайся… Особенно, на склоне лет… Я вот взялся, и теперь опустел… Прежние планы и чаяния развеялись, а новые так туманны… Это в юности хорошо мечталось… Юность тщеславна и горда… Жизнь она признаёт только, как подвиг, с блеском славы, с деяниями вместо дела, которые непременно должны иметь приставку «великие». Всё остальное уже неудача… Даже служение Богу. Чтобы стать деянием, оно тоже требовало суеты… Но вот теперь я получил и громкий титул, овеянный славой предков, и власть, позволяющую ВЕРШИТЬ, но нет больше юности, способной принять всё это с радостью. Как нет и самой радости… Когда теряешь близких и осознаёшь это, как самое большое горе, начинаешь хвататься за любую соломинку, которая может дать тебе в этой жизни хоть какую-то опору… И я стал много думать, Виоланта… И никогда ещё не был настолько священником, как теперь.

В глазах де Бара мелко задрожали две алые искорки – отблеск каминного огня на зарождающихся слезах. В последнее время епископ стал замечать за собой излишнюю чувствительность, с которой никак не мог совладать. Но здесь, в присутствии всёпонимающей племянницы, её не было нужды прятать и можно было даже не стыдиться.

– Воистину, многие печали и многие знания связаны неразрывно. Когда служишь великому так долго, как служил я, пусть даже и в мирской суете, волей-неволей приходишь к желанию послужить истинно, без учета чьих бы то ни было амбиций.., и особенно своих… Я так хорошо знаю этот свет, дорогая, что давно перестал сомневаться и прикидывать, где выгода, а где пустое занятие… Ты заметила, как я разделил? Выгоду и пустое занятие поставил полюсами друг к другу. То есть, то, что не выгодно, обязательно пусто… Но, как научиться понимать, в чём истинная выгода? Раньше ответ был для меня очевиден – влияние, деньги и власть, как конечная цель. Но теперь это, как-то само собой, опустело… Требуется новое наполнение, а к нему.., то ли я не готов, то ли боюсь оказаться сосудом слишком мелким… Но зато с пугающей ясностью понимаю – как только тебе начинают ДАВАТЬ, готовься за это заплатить…

Мадам Иоланда посмотрела на дядю, не шутит ли?

– Разве мало вы заплатили?

– Мало… Говоря по совести, я ещё и не платил…

Де Бар с силой потер переносицу. Разговор предстоял серьёзный, слезам сейчас не место… Он сразу предупредил племянницу, что приехал не с праздным визитом. Но именно теперь, прежде чем приступить к главному, так хотелось, чтобы она поняла…

– Цена, назначенная мне, будет объявлена, когда я определюсь с тем даром, которого так жаждал когда-то, и который теперь получил… Вы ведь знаете, Виоланта, что бывший соратник и друг фон Юлих предъявил права на моё наследство, и, возможно, война с ним и есть то испытание, в которое заложена эта будущая цена. Я могу проиграть тяжбу и остаться ни с чем, могу выиграть, и в один прекрасный, самый беззаботный день своей новой жизни дождусь, наконец, «оценщика», который обязательно придёт по мою душу… Как ни крути, всё плохо для человека ЖЕЛАЮЩЕГО… Вот я и подумал, а что если не желать?

Герцог замолчал, не отрывая глаз от огня в камине. Его тонкие пальцы наконец обрели покой, а голос, которым он произнес последние слова, не был больше ни тихим, ни тоскующим. Это был голос человека, задавшего вопрос только для того, чтобы тут же произнести на него ответ. Ответ давно продуманный, очень важный и не имеющий альтернативы.

– Что вы хотите этим сказать, дядя? – настороженно спросила мадам Иоланда.

Герцог словно проснулся.

– Прежде всего, я решил прекратить давнюю вражду меду родом де Бар и Карлом Лотарингским, – почти небрежно заявил он.

– Ну-у.., это прекрасно, – пробормотала герцогиня, не видя пока никакой связи между долгим началом разговора и этим неожиданным заявлением. – Вам потребуется моя помощь?

– Совсем нет. Или – нет, не совсем… Разница тут, честно говоря, не велика. Я уверен, что прекрасно справлюсь с этой задачей и сам.

Мадам Иоланда вежливо удивилась.

– Зная его светлость, не могу не спросить: каким же образом?

– Через сватовство.

Де Бар вытянул руку и, сверкнув герцогским перстнем, слегка похлопал племянницу по ладони.

– Дорогая моя, уж в чём, в чём, а в этом я толк знаю, не правда ли?

Герцогиня печально наклонила голову.

– Я всю жизнь буду вам благодарна.

– Вот и Карлу, для одной из его дочерей, я намерен предложить такой брачный союз, за который он не только о вражде забудет, но и поможет мне выиграть тяжбу у фон Юлиха. Я ведь догадываюсь, что, отчасти, весь этот процесс его рук дело…

Мадам Иоланда отрицательно покачала головой.

– Герцог давно уже поклялся, что не выдаст дочерей за французов.

– За этого выдаст, потому что свататься я намерен от имени вашего сына Рене, которому хочу передать все права на герцогство де Бар.

Взгляд герцогини замер.

В её голове словно запрыгал солнечный зайчик, перескакивая от мысли к мысли и освещая их по-новому.

Герцогство для её Рене!

О, Господи, да мыслимо ли такое?!

Герцогство, сразу ставящее Рене вровень с самыми влиятельными людьми королевства! Плюс к этому, расчёт, который строил на юноше Карл Лотарингский, готовя его к служению в тайном ордене! Плюс к тому, возможность обрести владетельные права в Лотарингских землях, где росли Жанна и Клод! И очень существенная военная поддержка, которую её мальчик теперь сможет оказать дофину, случись в том нужда! А нужда случится обязательно, в этом сомнений не было…

Да, ничего не скажешь, против подобного союза ни одной стороне не возразить – тут дядя верно рассчитал. Герцог де Бар – это уже не просто второй сын герцога Анжуйского – это зять, выгодный во всех отношениях! И может стать ещё выгоднее, если удастся выхлопотать для него и титул маркиза дю Пон-а-Муссон, на который давно имелись виды…

Герцогиня едва не зажала себе рот рукой.

Выгода!

Дядюшка только что говорил о ней и, вероятно, неспроста! Он мог измениться, мог перестать желать и действительно заняться переоценкой ценностей, забыв о выгоде в прежнем её понимании. Но, как закоренелый политик, никогда ничего не станет делать без тонкого расчета! «Когда начинают давать, готовься за это заплатить» – это его слова… Значит, сейчас последует и цена. И ещё вопрос, сумеет ли герцогиня Анжуйская эту цену заплатить? И на что она пойдет, чтобы заплатить, потому что блистательные перспективы уже поманили, от них уже тяжело отказаться, но, Бог свидетель, не ради собственной выгоды…

Мадам Иоланда почувствовала, что дыхание у неё перехватывает и невольно подняла руку к горлу.

– Вы искушаете меня, дядя?

– Нисколько! Отдавая права на герцогство, я вовсе не хочу, чтобы Рене стал женихом более выгодным. Я хочу, чтобы он этим женихом непременно СТАЛ. И почему-то уверен, что нашему мальчику ни за что не придётся расплачиваться… Во всяком случае, не теперь, и не за мой дар.

Мадам Иоланда внимательно всмотрелась в глаза Де Бара.

– Я не верю в бескорыстие, дядя. Любое действие преследует какую-то цель. Пусть даже самый невинный, но расчёт должен произойти. Иначе, я стану думать, что вы просто переложили свои страхи на мои плечи и прибрели весьма выгодное облегчение своей душе.

Де Бар грустно улыбнулся.

– Вы, как всегда проницательны, моя дорогая. Я действительно не так уж бескорыстен, и действительно хотел бы кое-что получить. Но только одно! И это одно – всего лишь возможность участвовать в ваших делах, Виоланта. Я ведь не случайно упомянул о том, что готов послужить чему-то истинно великому… До сих пор вера в приход Девы-спасительницы казалась мне абсолютной утопией, но ныне дела во Франции таковы, что без Чуда нам не обойтись… И я, наконец, уверовал… Не отводите взгляд, дорогая. Я люблю вас, может поэтому и догадался о том, чем вы занимаетесь втайне ото всех… Да, и у меня были свои шпионы при дворе, которые доносили о многом, и о том, что делалось с вашей подачи, в частности. Я просто сопоставил и сделал выводы… Но даже самым сокровенным тайнам требуется иногда поддержка в виде новых посвящённых. Я ведь вам друг и, смею надеяться, что совсем не глуп. И готов помогать во всём с полным пониманием, даже если окажется, что всё это, с моей прежней точки зрения, пропитано ересью.

Мадам Иоланда закрыла глаза.

Впервые за последний год, душа её ликовала, наполняясь уверенностью и новыми силами.

– Спасибо, дядя, – прошептала она. – Спасибо… И прямо сейчас, чтобы доказать свою благодарность, я хочу просить у вас совета.

– Какого же?

– Относительно Бернара д'Арманьяк…

Мадам Иоланда хотела разъяснить, что именно смущает её в личности графа, как возможного союзника, но осеклась. Лицо де Бара вдруг стало отчужденным и непроницаемым, как в те времена, когда влиятельный епископ ещё умел прятать слезы. Из его голоса, как-то сразу, ушла вся мягкость

– Не стоит, дорогая… Граф Бернар долго не протянет, уж поверьте. Он, конечно, не самый худший из тех, кто пытался и пытается получить власть над королём, и сделал немало полезного, хотя и растерял свою былую популярность, (чего, кстати, и следовало ожидать), чистым трудно оставаться, когда вычищаешь грязь… Но беда в том, что посреди сложнейшей обстановки, когда за всем нужно следить в десять глаз, граф допустил серьезный просчёт, за который, не только он сам, но и мы все скоро поплатимся. И единственный совет, который я могу вам дать – поскорее сообщите дофину Шарлю, чтобы готов был покинуть Париж в любую минуту. Для его же блага…

– О каком просчёте вы говорите? – спросила герцогиня, чувствуя неприятный холодок внутри.

Луи де Бар подался к ней всем телом, словно боялся, что его услышит кто-то ещё, и прошептал:

– Удалив из Парижа мать, следовало оставить в нём дочь. А теперь эту карту разыграют другие. И, как мне кажется, более успешно…

Тур

(декабрь 1418 года)

Изабо делала вид, что молится, хотя сумбур в её голове не шёл ни в какое сравнение с тем душевным умиротворением, которое требовалось для молитвы. Что-то бессвязно бормоча, она то и дело оглядывалась на вход небольшой церквушки, где стоял, подпирая стену исповедальни, её тюремщик, рыцарь Дюпюи.

«Пропади ты пропадом!», – увязала свои мысли королева в единственную осмысленную фразу и подняла глаза на распятие. Лик Иисуса показался ей суровым, как будто он знал, какое святотатство здесь готовилось. Но, содрогнувшись внутренне, Изабо упрямо тряхнула головой. Разве не святотатством было запирать королеву Франции в грязном, запущенном замке и грозить ей судом и расправой?! Разве не святотатство, что принцесса Мари, герцогиня Баварская, без пяти минут жена английского короля, едва ли не на коленях упрашивала ничтожного дворянчика Дюпюи о милости, в которой не отказывают даже самой грязной крестьянке – всего лишь иметь возможность молиться и посещать мессу?!

В другое время Изабо ни за что не позволила бы дочери унижаться, но сейчас было не до гордости, и сама она, уже почти пять месяцев, улыбалась всем своим тюремщикам, от Дюпюи до последнего солдата, и была тиха, кротка и смиренна…

* * *

С того дня, как ей сообщили, что шевалье де Бурдона зашили в мешок и утопили в Сене, королева жила только одним – она придумывала достойную казнь Бернару д'Арманьяк. Но картины, одна страшней другой, сменялись в её голове, не принося никакого удовлетворения, потому что для этого злодея всё казалось мало…

Почти месяц она провела мысленно колесуя, четвертуя и прожаривая, пока, в один прекрасный день, мрачный слуга, приносивший ей еду, не обронил рядом с миской мелко свернутое письмо. С того дня жизнь Изабо полностью переменилась.

Она потребовала немедленного свидания с дочерью, о которой до сих пор почти не вспоминала, а когда Мари вошла, бросилась ей на шею со слезами и осыпала поцелуями, чего, в отношении своих детей, не делала уже давно. «Я хочу замолить свои грехи ради тебя, моя милая!» – был основной мотив их беседы. И уже на следующий день юная принцесса, которая ни в чём не провинилась и узницей не считалась, стала просить Дюпюи дать ей охрану, чтобы съездить в аббатство Мармутье, расположенное неподалёку. Потом она стала проситься съездить в это святое место вместе с матерью, а когда Дюпюи отказал, принцесса повела настоящую осаду по всем правилам воинского искусства, беря измором упрямую душу тюремщика.

Само собой, Дюпюи скоро сдался.

Во-первых, Мари, как-никак, была дочерью его короля, а во-вторых, он справедливо рассудил, что месса и молитва занятия вполне безобидные, а в отношении Изабо так и вовсе полезные. «Пусть отмолит все свои прегрешения», – с усмешкой заявил он остальной охране, усаживаясь в седло, чтобы сопровождать королеву с дочерью в Мормутье.

Жаль, что в этот момент Дюпюи не смог увидеть, какой ненавистью сверкнули глаза его узницы. «Я тебя самого заставлю каяться!», – прошипела сквозь зубы Изабо. Но Мари испуганно накрыла её ладонь своей, и королева, проглотив ненависть, как тугой ком, застрявший в горле, опустила взор со всем смирением, на которое была способна…

Письмо, полученное ею было от Жана Бургундского. Довольно сухо, но уверенно, герцог сообщал, что план освобождения Изабо у него уже готов, надёжные люди собраны в Шартре, и нужно только сообщить им о численности и оснащенности гарнизона, присланного в Тур для надзора за королевой. Сведения удобней всего было оставлять в аббатстве Мармутье, ради чего её величество позволила дочери унизиться до просьб, и сама теперь унижалась, лелея в душе сладкую мысль о том, как поквитается со всеми после освобождения.

Несколько невинных поездок к мессе, во время которых ничего предосудительного не случилось, совершенно усыпили бдительность Дюпюи. Последние дни он уже не всегда сам сопровождал королеву, посылая вместо себя то одного офицера, то другого, а те и вовсе несли службу спустя рукава – какого подвоха можно ждать рыцарям от десятка слабых женщин? И тут, очень кстати, общую картину дополнили фрейлины принцессы Мари, из которых в план освобождения посвящены были двое-трое особо доверенных, остальные же постоянно имели вид напуганный, что льстило тюремщикам и позволяло ещё уверенней думать, будто королева окончательно сломлена и о побеге не помышляет.

Все эти подробности аккуратнейшим образом были записаны и переданы герцогу Бургундскому. И оставалось только ждать…

* * *

Внезапно с улицы донёсся какой-то шум.

Женщины, бормочущие молитвы, замолчали, стали переглядываться, завертели головами. И только Изабо, сжав до синевы ладони, оставалась неподвижной.

Дюпюи, который на свою беду, приехал сегодня сам, вышел наружу.

– Что тут такое?!

Какой-то солдат, бледный от страха, подбежал к нему, тыча рукой в сторону дороги.

– Там бургундцы, мессир!

– Что?!!! Откуда?!

– Взгляните сами!

Дюпюи не пришлось долго приглядываться. В холодном декабрьском свете красные бургундские кресты выделялись на одеждах далеких всадников, как кровавые раны.

– Всех к оружию! – коротко приказал он и, еле сдерживаясь, чтобы не бежать, вернулся в церковь.

Королева все ещё молилась.

– Извольте следовать за мной, мадам, – сказал рыцарь, стараясь не обращать внимания на мечущихся в панике фрейлин.

Он надеялся вывести дам через дверь в боковом приделе и под прикрытием своих людей отступить с ними в Тур. Ещё существовала слабая надежда на то, что бургундский отряд оказался здесь случайно, по какому-то глупому недосмотру. Но, когда Изабо встала и повернула к нему лицо, у Дюпюи не осталось сомнений – он совершил огромную ошибку, позволив ей отмаливать свои грехи.

– Даже не надейся, что я помогу тебе спастись, – холодно процедила королева.

Не отрывая злых глаз от этого ненавистного лица, Дюпюи громко крикнул:

– Стража!

Двое солдат, торопливо крестясь и оглядываясь, вбежали и замерли на пороге.

– Я вынужден буду увести вас силой, мадам.

Эти слова перекрыли даже поскуливания фрейлин, которые, как ни были напуганы, замерли и уставились на происходящее с таким видом, словно наступал конец света.

На какое-то короткое мгновение глаза Изабо потемнели от страха. Но голоса с улицы зазвучали громче и злее, послышались первые вскрики – видимо, бургундцы уже добрались и вступили в бой, и королева, отступив на шаг, демонстративно взялась за решетку клироса одной рукой, а другую вскинула к суровому лику Христа.

– Богом клянусь, ты заберёшь меня отсюда только мертвую!

Дюпюи не знал, что ему делать. Очень медленно он положил ладонь на рукоять своего меча, но достать его не решался. По лицу Изабо расползлась злая улыбка.

– Только обнажи его, и будешь проклят вовеки, – прошипела она.

– Оторвите её от решетки, – приказал Дюпюи солдатам

Принцесса Мари испуганно прижалась к матери, то ли стараясь защитить, то ли ища защиты, но Изабо придавила её к решетке своим телом, вцепившись в прутья уже не одной рукой, а двумя, и отчаянно закричала:

– Я все ещё ваша королева! Вы не смеете ко мне прикасаться!

– Что было можно де Бурдону, то можно и моим солдатам! – заорал в ответ Дюпюи.

Но тут, заслонив на миг свет с улицы, в церковь вбежало сразу несколько человек. Теперь уже кровавые кресты на их одежде казались размазанными от пятен и потеков настоящей крови. Мечи у всех были обнажены и тоже окровавлены, а впереди всех, вопреки ожиданию, Изабо увидела не герцога Жана, а бургундского дворянина Гектора де Савез.

Зажав локтем свой меч, он перекрестился, чем подал пример остальным, потом быстро оценил обстановку. Королева и её дочь, словно распятые на решетке клироса, были всё же, живы и здоровы. Истошно визжащие фрейлины сбились в беспорядочную кучу – кто упав, кто присев, кто прижавшись к стене – и создали суматохи много больше, чем можно было от них ожидать. Под этим благодатным прикрытием, Дюпюи, вместе со своими двумя солдатами, не помешкав ни минуты, скрылся за дверью бокового придела. Но Савез даже не подумал их преследовать.

– Мадам, – сказал он королеве почтительно, хотя и с лёгкой усмешкой, – можете отпустить эту решетку. Его светлость, герцог Бургундский ждёт вас снаружи, чтобы почтительно проводить в Шартр. Отныне вы свободны.

Изабо опустила руки.

– Уберите меч, Савез, – велела она, – вы всё-таки в церкви.

И пошла к выходу, прямая и величественная… Пожалуй, даже слишком, для человека, желавшего казаться спокойным. Изнутри её всю трясло. Как глупо она только что кричала и цеплялась за решетку! Может и лучше, что герцог Жан не утрудил себя личным её спасением, а прислал всего лишь Савеза. Но, увидев герцога на улице, Изабо порывисто бросилась к нему, не обращая внимания на валяющиеся повсюду трупы и потеки крови. Ей нужно было пасть в чьи-то объятия, пусть даже и в такие…

– Ваше величество, – слегка отстранённо поклонился Бургундец, приветствуя её и, одновременно, останавливая. – Рад видеть вас в добром здравии. Надеюсь, с её высочеством тоже всё в порядке?

– Всё замечательно, герцог, – нервно дернула плечом Изабо. – Мы вам благодарны. Но Савез упустил Дюпюи, и если это ничтожество доберется до Тура, сюда прискачет весь гарнизон!

Жан Бургундский, широко улыбнулся.

– Ну, что вы, что вы, королева, не волнуйтесь, никто не прискачет. Вот ваш Дюпюи… Не скажу, что живой и здоровый, но зато неподвижный…

И показал куда-то в сторону.

Там, из-за угла церквушки, двое солдат с красными крестами на груди, как раз вытаскивали тело убитого рыцаря. Он так и не сумел убежать, напоровшись сразу на два меча за дверью бокового придела…

– Слишком легкая смерть для него, – пробормотала королева.

Она была немного обескуражена встречей. Герцог Жан мог бы проявить побольше сердечности, всё-таки он спасал её из заточения, как рыцарь из какой-нибудь баллады. Но, когда на пороге церкви появилась Мари со своими перепуганными фрейлинами, а на лице коротышки, при виде её, проступило явное удовлетворение, Изабо вдруг осенила догадка!

Шагнув к Бургундцу и понизив голос до еле слышного шепота, она спросила:

– Скажи, Жан, если бы я была одна, ты бы стал меня спасать?

Не глядя на неё, герцог пожал плечами.

– Разумеется. Ты прекрасно знаешь, что нужна мне, как союзница, Изабо.

– Насколько я знаю, ты нашёл себе нового союзника за Ла-Маншем.

– Не себе, а нам, – поправил герцог. – Скоро Монмут развяжет новую кампанию, и в стороне уже никто не останется… Он, кстати, дал твёрдое согласие жениться на твоей дочери, так что пусть, вместе с ней, заберёт и всю Францию! Ты от смены короля ничего не потеряешь, зато получишь регентство до самой смерти своего Шарля, почёт и свободу. А ты ведь очень хотела получить свободу, не так ли, Ваше величество?

– Что же получишь ты?

– Суверенитет для Бургундии… Это моя свобода, Изабо. А ещё Париж, как компенсацию за два изгнания. Неплохая цена, да? Я с ней согласился. И ты тоже соглашайся. Война унесёт много мужчин, а ты стареешь… Прежней жизни больше не будет… Хочешь, принимай такую правду и оставайся со мной, не хочешь – путь до Тура свободен. Но принцессу Мари я забираю.

– Ты жесток…

– Я бесстрашен. И у меня есть цель. Быть моим союзником скоро станет очень выгодно, дорогая кузина. Так что, не прогадай. И в обмен на свою откровенность, я выполню любое твоё желание.

Изабо плотно запахнула плащ, словно только теперь почувствовала уличный холод. Её замёрзшие глаза ничего не выражали.

– Так что? – Спросил герцог. – Желания у твоего величества ещё остались?

Глядя ему в лицо, королева выговорила глухо и раздельно:

– Когда Париж станет твой, обещай, что не убьёшь Арманьяка сразу.

– Что ж, клянусь…

Жан Бургундский хотел было добавить, что это ему и самому по душе, тем обычным насмешливым тоном, которым он всегда говорил с Изабо наедине, но почему-то не смог. Её взгляд был теперь взглядом совсем другой женщины

– Теперь мы вместе? – спросил он, не узнавая собственного голоса.

Изабо кивнула.

Брезгливо подобрав край мехового плаща, она переступила через кровь под ногами и пошла навстречу дочери.

Теперь и навсегда она была сама по себе – германская принцесса Изабелла, которая теперь точно знала за что и как она погубит Францию.

Часть четвёртая. Если не я, то кто?

Лотаринргия

(весна 1419 года)

Весна в Лотарингии выдалась ранняя, пышная и душистая, как будто природа пыталась внушить людям, хотя бы собственной красотой и нежностью, что жизнь может быть прекрасна сама по себе, без вражды и дележа земель. Миролюбиво гудящие пчёлы уже начали понемногу собирать дань с луговых цветов, бережно их облетая, не забирая лишнего и не вороша с бессмысленной жестокостью лепестки. Птичьи трели наполняли воздух радостным предвкушением и надеждой, если и не для людей, то, хотя бы, для своих собратьев. По собственным непреложным законам природа взывала к жизни, и всё живое, что летало, скакало и мягко кралось из мест своих зимовок, начало производить потомство, позабыв про охотников и крестьян из ближних деревень. И каждый тихий рассвет, после стрекочущей ночи, поднимался над этими благодатными землями робким предложением воссоединиться в мире.

Одним таким утром молодой человек, с лицом привлекательным не столько правильностью черт, сколько его разумным не по годам выражением, сидел на коне посреди просыпающегося благоуханного поля, и с улыбкой наблюдал за девочкой, стрелявшей из лука по самодельной мишени. Лицо девочки было сосредоточенно, глаза смотрели внимательно и остро, и стрелы, которые она посылала, уверенно впивались в ближний круг, отмечавший центр мишени, а две даже торчали, покачиваясь, в самой его сердцевине.

– Ты стала отлично стрелять, Жанна! – крикнул молодой человек. – Ещё немного, и я никому не посоветую с тобой состязаться.

Девочка повернула к нему довольное лицо, радостно помахала рукой и пошла выдергивать стрелы. Молодой человек тронул поводья.

– Может, попробуешь задание более трудное? – спросил он, подъезжая. – Видишь птицу на том дереве? Попади в неё.

Жанна на мгновение замерла. Её довольное лицо моментально переменилось.

– Я никогда не стану стрелять в живое! – сказала она, сердито выдергивая последнюю стрелу. – Всё, что дышит, создано Господом, и обрывать эти жизни, в любом случае, убийство. Тебе бы следовало знать это, Рене.

Молодой человек стыдливо потер кончик носа рукой в грубой кожаной перчатке.

– Я забыл, Жанна, прости… Но свою вину готов загладить. Хочешь, прямо сейчас поедем к оврагу?

Девочка даже присела.

– И мы сможем попрыгать?!

– Конечно.

– А мадемуазель Ализон?

– Мадемуазель Ализон разрешила.

Взвизгнув от восторга, Жанна ловко просунула плечо и голову под тетиву лука и, роняя стрелы, помчалась к своей лошадке, пасущейся неподалёку. Платье её раздувалось, словно парус. То и дело она возвращалась, подбирала стрелы и снова бежала, успевая ещё и радостно подскакивать по дороге.

– Отдай мне лук, он же будет тебе мешать! – прокричал, смеясь, Рене.

Но Жанна уже добежала до лошади и вскочила на неё, едва коснувшись ногой стремени. Ей теперь ничто не будет мешать! Ещё бы! Мадам Ализон, наконец, позволила, и сегодня она перелетит через вожделенный овраг, словно птица! Рене оставалось только махнуть рукой и пришпорить своего коня, чтобы окрыленная радостью Жанна не обогнала его и не вздумала прыгать самостоятельно.

С тех пор, как девочку научили ездить верхом, более любимого занятия для неё не было. Вот только овраг… Перескочить через него стало для Жанны каким-то рубежом, особого рода планкой, пролетев над которой можно было сказать: «Да, я другая!». И сказать с гордостью, потому что «другая» в данном случае подразумевалась, как «взрослая». Только, вот беда, мадемуазель Ализон Мэй, у которой в доме Жанна была кем-то вроде служанки-воспитанницы, и слышать не желала о прыжках через такое опасное место, как овраг! «Он глубокий, он широкий, он по весне слишком скользкий на краях, и я не хочу, чтобы ты упала и разбилась об острые камни на дне!», – твердила она всякий раз, когда девочка начинала спрашивать: «А можно мне…» И всякий раз, отпуская их с Рене на верховую прогулку, она брала с юноши честное слово, что к оврагу они не поедут.

И вдруг, такая радость! И мадемуазель отпустила, и Рене не стал осторожничать! Так что, сегодня Жанна сможет показать всё, на что способна, потому что давно знает – способна она на многое, и ничего с ней не случится!

Из своих крестовых походов Ги Бульонский привёз когда-то абиссинских жеребцов, чьи потомки составляли сейчас гордость конюшен герцога Карла, и секрет особого умения ими управлять. Этой особенной выездке научили в своё время и Рене, и, чуть позже, Жанну, которую втайне ото всех, уже года два готовили к её будущей миссии. Юноша сам вызвался обучать девочку. Вставая ни свет, ни заря, он выводил из конюшни своего коня и небольшую смирную лошадку для Жанны, и ещё до восхода солнца добирался из замка до Нанси, где на площади перед церковью Святого Георгия стучал в ворота красивого, утопающего в зелени домика. Любой зевака, очутившийся в это время рядом, мог видеть только то, как молодой человек входит. Потом, если конечно было огромное желание и много свободного времени, он мог гулять по площади до самого вечера, чтобы увидеть, как молодой человек выходит и уезжает обратно в замок. И, даже если кому-то пришло бы в голову обежать по узеньким боковым улочкам половину города и выскочить прямо на задворки красивого домика, он бы смог рассказать потом, что унылый конюх в простой одежде, в сопровождении девочки-служанки, несущей длинный свёрток из рогожи, повёл жеребца и лошадку знатного господина из замка на выпас, на дальние луга. Вот и всё. А уж что делал сам господин в доме Ализон Мэй – всем известной любовницы Карла Лотарингского – никого не касалось. Слуг в такие дни из дома удаляли, свежие овощи доставляла мать Ализон, давно уже торгующая ими в Нанси, а творог, молоко и всё прочее, что требовалось закупать ежедневно, проносил в дом брат Ализон, и то через заднюю дверь.

Таким образом, только птицы да пугливые олени в лесах Лотарингского герцога могли видеть, как унылый конюх превращался на лугу в того самого статного молодого человека, приехавшего из замка, а девочка-служанка, развернув рогожу, доставала из неё лук, стрелы, кусок угля и дощечку. Мишень рисовали тут же. Потом юноша закреплял её на специальном складном треножнике, который всегда привозил из замка, притороченным к седлу своего коня, одевал сам и давал Жанне перчатки для стрельбы и долго тренировал её, показывая, как лучше натянуть тетиву – по-английски, «от глаза», «от уха», или «от носа» – учил, как метать копье, как уклоняться от удара мечом, как уберечь коня под собой и, как не допустить, чтобы выбили меч из руки… А после занятий оба носились по лугу верхом.

Молодым людям ничто не угрожало, даже «вольные дружинники» из Бургундских земель. Герцог Карл давно уже распорядился, чтобы ежедневно окрестности Нанси патрулировались его солдатами. А в те дни, когда Рене навещал домик Ализон Мэй, из ворот замка выезжал ещё и внушительный отряд рыцарей, желающих поохотиться. Трофеев, правда, они привозили немного, а то и вовсе не привозили, потому что, по словам редких очевидцев, ограничивались, в основном, легким пикником со слушанием труверов где-то на окраинах дальних лугов. Так что, случись какая беда, Рене достаточно было протрубить в рог…

Жанна обожала эти прогулки! Молодой человек объяснил ей, что хороший всадник должен слиться со своим конём в одно целое, добиваясь исполнения своей воли не шпорами и кнутом, но одним только этим единением. И научил особым разговорам, которые, по его уверениям, поймёт любое животное, но лошадь более других, потому что она с человеком испокон веков бок о бок…

– Мне это нравится, – серьезно говорила Жанна. – Очень-очень нравится. Ты не волнуйся, Рене, я все легко запомню. Я теперь так много знаю…

Она действительно знала много больше любой своей сверстницы. Герцог Лотарингский напрасно когда-то сетовал, что девочка растёт своенравной и повторяет худшие черты своих родителей. Дружба с Рене с одной стороны и попечительная забота Ализон Мэй с другой, сделали свое дело. Последняя, будучи необразованной дочерью торговки овощами, но волею судьбы ставшая метрессой всесильного герцога, могла научить Жанну только искренне молиться, однако преуспела в этом больше чем самый ученый богослов в каком-нибудь монастыре. Возможно, такая набожность была вызвана подспудным желанием замолить свой грех прелюбодеяния. Но, возможно и другое – стыдясь лишь одной частью своего существа, мадемуазель Ализон так же подспудно ощущала в себе и некую избранность. И Жанну, от которой своё положение она старательно скрывала, эта молодая женщина учила вкладывать в молитву не столько покаяние, сколько радостную благодарность…

Впрочем, как бы там ни было, а когда к своим обязанностям приступил Рене, его учение пало на почву вполне подготовленную, и всходы дало, в общем, ожидаемые. Но они совершенно обескуражили тем, что вышли именно такими, как их ожидали. И даже лучше…

Полшага назад

– Видишь, вот Лотарингия, а сюда, ближе к моей руке, это уже Бургундия. Вот эта лента – это Луара, а здесь Анжу – моя родина.

Рене водил пальцем по большой карте, которую привёз из замка и расстелил прямо на обеденном столе мадемуазель Ализон. Вместе с Жанной, придерживая плотные без конца сворачивающиеся края, они нависли над тонким, в черточках и штришках изображением Франции и теперь, без конца передвигая свечу, изучали расположение всех прилегающих земель, рек, дорог, городов и замков…

– Это Париж, там живет король Шарль. А это Тур, куда недавно заточили злую королеву Изабо. Но она сбежала с помощью герцога Бургундского, и теперь живёт в Амьене… Погоди, я свечку передвину… Вот! Вот это Амьен. Здесь она считает себя правительницей Франции и даже созвала собственный парламент. Ты знаешь, что такое «парламент»?

Жанна кивнула, выпрямилась и произнесла, как заученный урок:

– Это собрание людей, которые помогают королеве править.

– Королю, – поправил Рене. – Тот парламент, который собрала королева, незаконен, а настоящий в Париже. И первый, кто помогает королю там править – граф д'Арманьяк. Он умный человек, но ему сейчас очень трудно. Королева собрала вокруг себя его врагов, и все вместе они очень мешают графу… Вот, посмотри, это Нормандия. Весь её север захватил английский король и продолжает захватывать всё новые и новые земли сюда, на юг. Ещё немного, и он подойдет к Руану…

– И, что тогда?

– Если английский король захватит Руан, откроется дорога на Париж. А Франция очень слаба, у неё почти нет армии. К тому же, вспомни, сколько бургундских бандитов шныряет по нашим лесам. Как только король Монмут нападёт на Руан или на Париж, все они станут ему помогать.

Жанна подняла на Рене испуганные глаза.

– Знаешь, что.., – прошептала тихо, одними губами, – я тебе хочу кое в чем сознаться…

Она обернулась на дверь в комнаты мадемуазель Ализон и, словно нырнула в круг света возле свечи, как будто там, у карты, её было не так слышно.

– Это очень плохо, и все говорят, что ближнего надо любить.., но я.., я их ненавижу, Рене!

Жанна выдохнула слово «ненавижу», как святотатство и даже покраснела, но Рене пока ничего не понял.

– Кого ты ненавидишь?

– Бургундцев!

Жанна чуть не плакала от стыда за свою ненависть.

– На прошлой неделе они почти полностью сожгли Невшатель, а там жила сестра мадемуазель Ализон с мужем и детишками. Их всех убили, и мадемуазель так страшно плакала…

Рене помрачнел.

– Да, я знаю.

Сам он в Невшатель не ездил, но видел беженцев и слышал рассказы очевидцев. Всё было слишком обычно и, поэтому страшно.

– Разве наш герцог не мог заступиться за этих людей?

– Бургундские бандиты не армия, Жанна. Как от них защитишься? Те, кто ходят вразброд и нападают внезапно, когда хотят, всего лишь, пограбить – непредсказуемы. Герцог и так делает всё, что может.

Жанна отчаянно посмотрела на карту.

– А король?

– Он очень болен.

– А господин д'Арманьяк?!

– Он один… Он не может собрать достаточно сильную армию, чтобы воевать на две стороны…

– А кто сможет?

Девочка смотрела с таким отчаянием, что внутри у Рене что-то сжалось и замерло. Неужели… Неужели сейчас?

Его мать в своих письмах строго-настрого запрещала рассказывать Жанне пророчества о Деве. Она считала, что лучше всего это сделать позже, когда девочка, воспринимающая как игру стрельбу из лука и верховую выездку, наконец спросит, а зачем ей всё это? Но момент был слишком хорош! И вряд ли мадам Иоланда не воспользовалась бы им сама, окажись она сейчас в этой комнате.

– Кто сможет? – задумчиво повторил Рене, растягивая паузу.

А потом, точно так же, как и Жанна до него, бросил быстрый взгляд на дверь в комнату мадемуазель и пригнулся к карте.

– Я тоже хочу сказать тебе одну тайную вещь, – зашептал он. – Но обещай, что никому и никогда об этом не расскажешь!

– Обещаю.

– Так вот, давным-давно один мудрец следил за ходом звезд и увидел будущее! То есть, те события, которые произойдут через много лет после его смерти и даже в наши дни!

– Откуда ты это знаешь?

– Прочёл.

– Где?

Рене нетерпеливо мотнул головой.

– Не перебивай! Я потом принесу и тебе почитаю… Он свои видения описал и там было сказано, что государство.., могучее и великое государство, погубленное женщиной, спасёт Дева из Лотарингских земель!

Жанна охнула.

– Погоди, – поднял руку Рене, видя, что сейчас посыпятся новые вопросы, – дай закончить. Я самого главного не сказал. Эту Деву, по словам мудреца, пошлёт сам Господь, и она будет чиста, словно ангел, и поведёт за собой невиданное войско, благословленное небесами!

Глаза Жанны наполнились слезами.

– Где же она, эта Дева? – прозвучал еле слышный вопрос.

Рене выпрямился. Выносить взгляд девочки вдруг оказалось трудно.

– Никто не знает, – ответил он после паузы, сглотнув ком, застрявший в горле.

Пальцы Жанны на карте, беспокойно задвигались. Она разгладила плотный шершавый лист, словно жалея эти исстрадавшиеся земли и глубоко вздохнула. Пламя свечи затрепетало, подгоняя время.

– Она должна быть воином, – тихо добавил Рене, ненавидя сам себя. – Должна многое уметь, чтобы вести за собой целую армию, и знать что-то такое, чего ни один простой человек знать не может.

– Что же это?

Глаза Жанна не поднимала.

– Не знаю, – выдавил из себя Рене. Больше врать он не мог.

Но девочка больше ни о чём и не спрашивала.

Немного помолчав, она тоже вынырнула из светового круга так, что Рене были видны лишь отблески свечи в её глазах, да плотно сжатые губы.

– Спасибо, что рассказал.., – произнесли эти губы мелено и, как будто через силу. – Не бойся, я никому не скажу… А ты научи меня лучше бросать копьё и управляться с мечом. Ладно?

Рене, конечно, пообещал и очень скоро привёз из замка свой старый, выструганный из дерева, меч, с которым, ещё будучи мальчиком, отрабатывал удары, выпады и всякие обманные уловки, применяемые в бою. Копьё для Жанны он смастерил прямо на лугу, обстругав ствол засохшей осинки – и лёгкое, как раз для девчоночьей руки, и сломать не жалко. Лучше бы, конечно, было срубить свежее дерево – из него копьё получилось бы прочнее, но Жанна не дала.

Новых разговоров о Деве между ними не возникало. Однако Рене чувствовал, что к занятиям с ним девочка стала относиться иначе. Раз за разом она заставляла себя повторять то, что не получалось, до тех пор, пока не просто получится, а получится хорошо. Сам же он и подправлял, и обучал, и подсказывал, по-прежнему делая вид, будто всё это только игра.

О разговоре над картой, ни герцогу Карлу, ни матери Рене не сообщил. Это был их с Жанной секрет. Да и о чем сообщать?! Ничего страшного не случилось, стало даже лучше. И то, что девочка тоже помалкивала и делала вид, будто никакого разговора не было, заставляло Рене относиться к ней с особенным уважением. Вот почему, в качестве своеобразной награды, он и упросил сегодня мадемуазель Ализон позволить им съездить, наконец, к вожделенному оврагу, чтобы поучиться прыгать через преграды…

До места Жанна доскакала первой, но остановилась дальше, чем обычно, чтобы иметь место для разгона. Ожидая Рене, она что-то тихо бормотала, поглаживая лошадку по шее, и та кивала головой, будто с чем-то соглашалась. Мадемуазель Ализон сшила Жанне простые мальчишечьи штаны, которые удобно скрывались под юбкой, так что девочка сидела не в женском седле, а уверенно, по-мужски. Сброшенные деревянные башмаки болтались тут же, в мешке, подвязанном к седлу, и босые пятки ласково елозили по бокам лошади, словно успокаивая её перед препятствием и подготавливая к прыжку.

Жанна и сама уже не помнила, с каких пор это место стало вдруг таким притягательным. На Лотарингских равнинах встречались и другие овраги, помягче. Но всякий раз, когда Рене разрешал ей пустить лошадку в галоп, она мчалась именно сюда, и всякий раз восторженно замирала на самом краю каменистого обрыва. Та, другая сторона казалась ей идеальной! Ровный луг, похожий на только что растянутый ковёр, полукружьем обрамляла невысокая, прозрачная рощица, а за ней, сквозь мерцающие голубые просветы, угадывались в ясной дали крепостные стены Вокулёра, шпиль его церкви, и густой, совершенно волшебный лес.

Если бы кто-нибудь спросил, что такого особенного Жанна во всём этом находит, вразумительного ответа он бы не получил. Но место всё равно манило. И казалось, что стоит только перенестись через этот не желающий зарастать никакой травой шрам на земле, как дальше появятся какие-то новые силы! И можно будет лететь до самого Вокулёра, не чувствуя под собой ни этого ровного луга-ковра, ни послушной лошадки – ни-че-го, кроме одного только упоительного полёта сквозь душистый весенний воздух, пропитанный поднимающимся солнцем!

– Ты только ничего не говори, – попросила Жанна, когда Рене подъехал. – Я хочу сама, как умею… Ладно?

Юноша с сомнением осмотрел овраг, прикинул расстояние. Не так уж широко с точки зрения опытного всадника, но для первого раза довольно опасно.

– Может, сначала всё-таки я, – предложил он.

– Нет, нет!

Жанна пятками подтолкнула лошадку на разгон и, уже на полном скаку, крикнула:

– Со мной ничего не случится! Не может…

Она уверенно и в нужный момент пригнулась и подалась вперед. Сжав ногами бока лошади, приподнялась над её спиной, слегка отпустила поводья и на всё время прыжка мгновенно сжалась, подобралась, превратившись в какой-то спинной нарост, неотделимый от лошади. И так же мгновенно потом, когда очутилась на другой стороне, распрямилась, выровнялась, раскинула руки и понеслась по блестящей траве, словно не скакала, а летела, подхваченная невидимыми ладонями воздуха…

Шумно и с облегчением выдохнув, Рене тронул поводья, чтобы прыгнуть следом, но тут ветерок донёс до него счастливый, совсем ещё детский, смех Жанны и молодой человек замер.

Только теперь дошло до него, в какую бездну хотят они отправить эту девочку. Они – благородные господа – направляющие её волю, как стая волков, которая гонит жертву туда, где она вернее всего погибнет. «Ради спасении Франции», – твердила его мать, и Рене соглашался, понимая, что цель слишком огромна и многое оправдывает. Но почему-то солнечный день померк в его глазах. Словно невидимая рука поднимающейся войны вытянулась из-за его спины и накрыла костлявой ладонью и этот мирный луг, и резвящуюся на нём, как мотылек, Жанну.

– Немедленно вернись! – закричал Рене изо всех сил.

Ужас и стыд вдруг превратили обычный овраг в оскаленную ухмылкой пасть. И то, что Жанна послушно развернула лошадку, готовая снова через неё прыгать, усилило ужас до полного оцепенения. Кричать «остановись!» было и поздно, и глупо. Оставалось только смотреть. Но не на Жанну, потому что невозможно, а на копыта её лошади. Так было легче и почти не страшно, если не думать…

– Ну, что?! Видел?!!! Я же говорила!

От радостных воплей зазвенело в ушах.

Жанна подскакала к Рене и завертела у него перед носом ладошками, которые, будто сами по себе, искрились солнцем.

– Ты видел?! Видел? Нет, ты видел, как я перескочила обратно?!!!

Она буквально захлебывалась радостью, и Рене смог, наконец, вздохнуть, чувствуя, как уползает темная костлявая рука, снова давая ему доступ к светлому дню.

– Я же совсем не держалась, Рене!!! Я, как будто перелетела! Сама!.. Ты это видел, а?! Скажи, видел?!

– Ты с ума сошла, – выговорил он.

– Нет! Просто со мной ничего не может случиться, поэтому я всё могу!

Глаза их встретились, и взгляды сцепились, как руки двух путников, идущих с разных сторон к одной и той же цели.

– Рене.., – прошептала Жанна. – А вдруг, это я…

– Нет!

Конь под юношей закрутился и задёргал головой, не понимая, чего хочет всадник, так беспорядочно дергающий за поводья.

– С чего ты взяла?!. Я понял, что хотела сказать.., но нет! Нет!!! Почему, вдруг, ты?!

С поводьями удалось, наконец, разобраться, и Рене, не дожидаясь ответов, поспешил прочь от проклятого оврага.

– Я хорошо стреляю, умею бросать копьё, и меч в моей руке держится крепко, – летело ему в спину.

– Нет!

Господи, слышала бы его сейчас мать! Она бы отреклась, прокляла, не поверила бы, что это говорит он…

– Ты ещё многого не знаешь, Жанна!

– Рене…

Тихий голос удержал его, как накинутая петля. Молодой человек остановился и оглянулся с тоской.

Уже по тону было ясно, что прежней власти старшего над этой девочкой он больше не имеет. С чёртова луга на той стороне к нему вернулась повзрослевшая девушка. И сейчас она скажет то, с чем ему придется жить до конца своих дней, сгорая от стыда…

– Мне не надо много знать, Рене. Только что я поняла главное.

– Что же?

– Если не я, то кто?

Нанси

(весна 1418 года)

Три письма лежали на столе.

Ветерок, веявший из раскрытого для тепла окна, слегка шевелил шнур с обломком печати, свисающий с одного из них. И Карл Лотарингский, который уже около часа задумчиво барабанил пальцами по столу, смотрел на раскачивания этого шнура, как завороженный. Три письма, по нескольку раз перечитанные, свёрнутые и аккуратно разложенные им, как грани треугольника из трактата о магии фигур, где одна грань прошлое, другая – настоящее, а третья – будущее. Все расположены друг к другу под определенным, неизменным углом, и все отражаются друг в друге под этим углом так, что в каждом намешано и от того, и от другого…

Письмо-будущее касалось его дочери, Изабеллы. Оно пришло из Бурже, но подписано было не мадам Иоландой, как можно было ожидать, а её дядюшкой, герцогом де Бар, и новости содержало крайне приятные. Похоже, судьба старшей дочери Карла неплохо устраивается…

Матримониальные планы относительно Рене давно закрадывались в голову Лотарингского герцога, и он бы не колеблясь отступил от данного когда-то слова, не выдавать дочерей за французов, будь молодой человек первым сыном и наследником своего отца. Впрочем, Карл и на это бы глаза закрыл – мальчик проявил недюжинные способности, как в общих науках, так и в делах приората, и, по словам тех, кто его экзаменовал, вполне готов и достоин занять почетную должность в шаге от магистра. Но герцогу требовался преемник, не только посвящённый в тайные мистерии, но и облечённый достаточной светской властью, чтобы отстаивать в нынешние тяжкие времена интересы Лотарингской империи, созданной с таким трудом. И вот, кажется, всё счастливейшим образом разрешалось! Щедрое предложение епископа Лангрского, внешне довольно неожиданное, но, по сути, вполне объяснимое, решило проблему так, что довольными оставались все заинтересованные стороны. Земли де Баров издревле входили в состав Лотарингии, так что теперь, женившись и получив это герцогство, Рене делался лицом имущественно заинтересованным в дальнейшем процветании области, а также владетельным князем с правом набирать собственное войско и заседать в Королевском совете. Таким зятем не погнушались бы даже дяди и кузены короля, желающие укрепить собственные территории, а уж Карлу Лотарингскому, кажется, сам Господь велел немедленно браться за перо и писать в Бурже о своём безусловном согласии.

Но он не спешил.

Не спешил, потому что существовало и два других письма – письмо-«настоящее» и письмо-«прошлое» – и следовало все действия совершать очень осторожно, чтобы без потерь пройти по тонкому лезвию того меча, которое отделит нужное от ненужного.

Письмо-«настоящее», то самое, на котором покачивался гипнотизирующий герцога шнур с обломком печати, было подписано дофином Шарлем.

Скупо и, вроде бы без особых эмоций, Шарль сообщал Карлу Лотарингскому, что войска герцога Бургундского захватили Париж, беспрепятственно войдя в город через ворота, открытые предателями из числа горожан. Резня, которая началась после этого на улицах и в домах, не имела ничего общего с теми, якобы, благородными побуждениями, которыми Бургундец себя оправдывал. Его солдаты так яростно избавляли город от «арманьякской заразы», что под угрозой оказалась жизнь и самого дофина, которого рыцарь Дю Шастель вынес из Лувра, завернутого в одеяло, при посредничестве камергера короля Раймона де Виллара. Рыцарей и горожан, пытавшихся защищаться, либо резали без разбора, как свиней, прямо на улицах, либо выбрасывали из окон их домов под дубины радующейся разбою черни.

С помощью городских старшин дофину удалось скрыться в Бастилии и закрепиться там с несколькими верными людьми. Оттуда, со стен крепости, особенно хорошо было видно, что вторжение герцога Бургундского более всего напоминало военный захват, когда город отдаётся на разграбление и поругание. «Скорей всего, и сама Бастилия подвергнется осаде по всем правилам военного похода, – писал дофин, – но я не теряю надежды выбраться отсюда невредимым, и тогда возмездие не заставит себя ждать. Крики „Долой приспешников Арманьяка!“, которые звучат здесь повсюду, приравнены нами к государственной измене, поскольку наш венценосный отец всегда благоволил графу. А бунт черни, взбудораженной герцогом Бургундским, сродни тому, что случился в годы правления нашего прародителя, Божьей милостию короля Шарля Мудрого…»

Письмо это доставил падающий с ног гонец, который еле смог вырваться из бунтующего Парижа. Ехал он долго, кружным путем, поэтому значительно отстал от шпионов самого герцога Карла. В итоге, читая в письме дофина о разбоях в столице, его светлость уже знал, что безумный король, все равно что в плену у собственной жены и герцога Бургундского, граф Арманьякский брошен в тюрьму и, скорей всего, уже мертв, а самому Шарлю удалось благополучно бежать в Мелен.

Но в целом – и сообщения шпионов, и это письмо – составили довольно объёмную картину, которая позволила определить своё отношение к письму третьему…

Оно пришло последним, уже из захваченного Парижа. Листок, исписанный достаточно небрежно, чтобы не оставалось сомнений – писала сама королева. Лично! И предлагала она Карлу, ни больше, ни меньше, как должность коннетабля при своём новом дворе.

Приди это письмо в другое время и не с первыми двумя, герцог давно бы ответил отказом и думать забыл об этом, в принципе лестном, но лично для него, унизительном предложении. Однако, именно сухость тона более всего убеждала, что королева предлагала высокую должность с чужих слов. И единственным, кто мог ей такое посоветовать, был несомненно Жан Бургундский.

Вот поэтому-то, отослав секретаря уже более часа назад, герцог Карл сидел в своем нетопленном кабинете, размышляя и не отводя глаз от шнура с обломком королевской печати…

В дверь робко просочился слуга, которому велено было незамедлительно сообщить о прибытии Рене. На еле слышный шорох Карл сразу вскинул голову, выбравшись, наконец, из оцепенения.

– Что?!

– Господин Рене прибыл, ваша светлость.

– Хорошо. Зови сюда.

– Слушаюсь, ваша светлость.

Слуга исчез, а герцог поднялся из-за стола, разминая спину и поёживаясь.

От долгого сидения в нетопленном кабинете пробирала дрожь.

Нет, всё-таки, здесь чертовски холодно даже в начале лета!

Карл зябко передернул плечами, ругая себя за то, что опрометчиво не дал слугам растопить камин, а меховую накидку, которую все ещё носил из-за ломоты в пояснице, оставил в спальне. Но, кто же знал, что разбор почты займёт столько времени…

Карл резко взмахнул руками, словно рассекал воздух невидимым мечом, схватился за поясницу, и тут же одернул сам себя. Стареть и разваливаться из-за сырости ему рано! Надо собраться и подготовиться и, ни в коем случае, не упустить ни единого шанса из тех, что даровали эти письма!

Уж и так, как будто предчувствуя нечто важное, он поосторожничал – выслушав своих шпионов, не стал ничего говорить Рене о захвате Парижа. Хотел, чтобы сначала мадам Иоланда сама написала сыну, а уж он бы потом рассказал герцогу о планах Анжуйского семейства. Но судьба распорядилась куда торопливее герцогини, и теперь Карл и сам мог предложить действия, куда весомее любых других.

Он подошёл к окну. Какое великое обновление творится сейчас в природе! Солнце снаружи грело так притягательно, но сюда, в эту комнату, будто боялось заглянуть, поглаживая жаркими руками только края оконной ниши, да её каменное основание, которое углом спускалось внутрь. Хотелось положить ладони на прогретый камень и глубоко вдохнуть тёплый весенний воздух, чтобы впустить обновление и сюда…

«Надо бы приказать, чтобы заменили ткань на стенах, – подумалось Карлу. – Патриотичный голубой с серебром слишком холодит. Пусть набьют что-нибудь тёплое, охристое с золотом, как у девочек в комнатах…»

Да.., девочки…

Пожалуй, Изабелла будет рада выйти за Рене. Да и мальчик её общества не избегает… Интересно, знает ли он уже о предложении де Бара? Наверняка знает. Ведь даже для герцога оно большой неожиданностью не стало…

С месяц назад епископ из Сен-Флур, ехавший по делам в Сарбур, остановился у Карла в замке и, беседуя о том, о сём, вскользь намекнул о возможном отречении епископа Лангрского от наследственных прав на герцогство в пользу среднего сына покойного герцога Анжуйского. Намёк был мимолетный и довольно тонкий, но уж что-что, а подобные вещи герцог Карл понимал с полуслова. Поэтому, проводив говорливого епископа и хорошенько подумав, он первым делом решил замять процесс между Луи де Баром и его бывшим соратником фон Юлихом, который сам же и спровоцировал из-за давней вражды с де Барами. Через подставных лиц, надавил на фон Юлиха, заставив последнего, уже не так рьяно, отстаивать в суде свои наследственные права, и тяжба, грозившая затянуться на годы, фактически завершилась.

Но, если Буржского епископа посвятили в подобные замыслы, то почему же самого Карла так долго держали в неведении? «Надо будет поинтересоваться», – подумал он. «А ещё узнать, что его светлость герцог де Бар попросил у герцогини взамен, потому что вряд ли этот хитрый лис станет утруждать себя такой неслыханной щедростью из одной только любви к родне…»

Карл невольно усмехнулся. В приватных беседах ему нередко приходилось называть де Бара, вместо «святейшества», «хитрейшеством», и теперь, хоть он мог никогда этого не узнать, всё же ужасно интересовало – перехитрил ли дядюшка племянницу, или наоборот…

Сзади послышались шаги, и в кабинет, без стука, как ему давно было позволено, вошёл Рене.

– Что-то случилось, Карл? Слуга сказал, что меня ждут незамедлительно.

Герцог с сожалением убрал руки с тёплого камня, но улыбнулся широко и крайне приветливо. Ему нравилось, что мальчик ходит по замку так, словно уже здесь хозяин. И нравилось, что иногда он позволяет себе называть наставника по имени. Правда, только один на один и очень почтительно, но всё равно, не как отца, а как доброго друга. Сам будучи человеком разумным, Карл ценил проявления ума в других, и общение с ними накоротке делало беседы интимнее и придавало им лёгкий привкус избранности.

– Ох уж эти слуги, – заворчал герцог, возвращаясь к столу. – Это их вечное рабское рвение… Никогда не угадаешь, как они преподнесут твои слова. Я просил незамедлительно сообщить, когда ты появишься, и пригласить сюда, только и всего… Можно было так и не торопиться… Хотя, дело, конечно, того стоило, но я бы подождал…

– Я уже здесь. – улыбнулся Рене.

Многословием и ворчливостью его светлость часто прикрывал начало сложных для себя разговоров. И молодой человек, который тоже планировал переговорить о Жанне и всю обратную дорогу готовил убедительную речь, невольно поддался привычке наставника и насочинял для вступления целый ворох фраз, не относящихся к делу. Теперь же это сходство натур, проявленное со всей очевидностью, его очень позабавило.

– Что ж, тогда, к делу… Я получил письмо, мой мальчик, – торжественно сообщил Карл. – Письмо неожиданное, из Бурже, где сейчас гостит дядюшка твоей матери. И хотя с де Барами у нас давняя соседская вражда, оно меня чрезвычайно порадовало.

Герцог протянул листок юноше, чтобы тот тоже прочел, но Рене спокойно покачал головой.

– Я знаю, о чём там, – сказал он, не отводя глаз. – Матушка мне писала.

– Вот как?..

Карл поднял брови и беззлобно поинтересовался:

– Заранее сговорились за моей спиной?

– Как любой другой на нашем месте, – ответил Рене.

– И, как давно?

– С месяц… Его светлость хотел сначала уладить наследственные дела и завершить тяжбу с фон Юлихом, чтобы вы не подумали, будто в этом деле он имеет какую-то корысть. Теперь дело улажено, и вам тотчас написали… Если желаете, я покажу и письмо от матушки.

– Да нет, не надо…

Герцог первым отвел взгляд, скрывая понимание и довольство собой – всё-таки не ошибся и приструнил фон Юлиха как раз вовремя. А Рене передвинулся в тень и облегченно выдохнул, благодаря всех на свете за то, что его светлость так и не увидел, как покрылись густым румянцем щеки юноши, ещё не научившегося лицемерить не краснея. Согласись Карл взглянуть на письмо мадам Иоланды, он бы узнал, что Буржский епископ из Сен-Флур не случайно заторопился в Сарбур, где и дел-то у него особых не было… Просто мадам Иоланда, не желая иметь никаких затяжных неприятностей в процессе дядюшки де Бара против фон Юлиха, решила таким образом ускорить благоприятный исход дела…

«Я не хочу, чтобы его светлость узнал об этом, – писала она сыну. – Он милейший человек, но именно таких следует оберегать от лишней информации. Пусть просто порадуется. Мне это гораздо приятнее, чем чувствовать себя обязанной за услугу. Уж лучше сделать обязанным его…»

Герцог отбросил подписанный де Баром листок обратно на стол и растянул губы в улыбке. Очень хотелось выглядеть искренним хотя бы теперь, когда повод для радости действительно был. Но, дела требовали иного подхода, поэтому улыбка вышла довольно кислой.

– Сейчас мне следовало раскрыть объятья и сказать, как я счастлив видеть именно тебя своим зятем, мой дорогой. Но есть обстоятельства, Рене… Очень неприятные для нас обстоятельства, из-за которых я сижу над этими письмами целый день, решаю, как поступить.., мёрзну и злюсь… И хотя решение уже почти принято, без твоего согласия и одобрения оно так и останется в стенах этой комнаты, всего лишь неудачным размышлением вслух.

С этими словами герцог подтянул к себе два других письма, взял их в руки и на мгновение замер, словно взвешивая одно и другое.

– Прочти, для начала, вот это.

Он протянул письмо дофина, которое молодой человек пробежал глазами с поразительным хладнокровием, хотя и было видно, что новости застали его врасплох. Только бледнеющее на глазах лицо и крепко сжатые челюсти выдавали степень его обеспокоенности, да ещё в конце, когда под отогнутым краем письма обнаружилась дата, Рене не выдержал, вскинул на герцога испуганные глаза.

– Но, что с Шарлем теперь? – спросил он севшим голосом. – Гонец что-нибудь рассказал?

– Только в общих чертах. Он был сильно измучен, и я отправил его отдыхать… Но, вроде бы, сторонников у нашего дофина ещё хватает, и по словам гонца, на момент его отъезда Шарль уже готовился бежать в Мелен, откуда, надо полагать, отправится в Бурже, к вашей матушке.

Рене ещё раз пробежал письмо глазами.

– Это ужасно! – пробормотал он. – А что же с графом Арманьякским? Шарль ничего о нем не пишет.

Карл ответил многозначительным взглядом.

– Не стоит надеяться, – сказал он, как можно мягче.

Потом потянулся было за третьим письмом, но махнул рукой и вкратце сам изложил Рене его содержание, ничем не выказывая, впрочем, собственного отношения к лестному предложению королевы. Выдержал в конце паузу и спросил:

– Ну, что скажешь?

– Что же вы хотите услышать от меня, ваша светлость? – опустил глаза Рене.

– Твоё мнение.

– А каково ваше?

Карл усмехнулся.

– Ты всё-таки слишком сын своей матери, юноша. Это большой плюс для моего будущего зятя, но минус для друга, которого я хотел бы в тебе видеть.

Герцог потёр поясницу. Потом перетащил стул к источающему тепло окну, тяжело опустился на жёсткое сиденье, и задумчиво забормотал:

– Старею кажется… В моём прошлом было слишком много сквозняков и огорчений, чтобы сохранить прежнюю стройность. Какой из меня коннетабль… Видишь, как скрючило… Но скажу тебе, человек вообще тянется по собственной жизни с такими искажениями, что любой взгляд в прошлое за помощью или за пониманием вынужден пробиваться сквозь повороты всевозможных обстоятельств, превратностей и мелких случайностей. Плохо, что при этом взгляд неизбежно мутнеет и теряет первозданность восприятия. Это мешает.., очень мешает ясно оценить то настоящее, которое требует изогнуться в очередной раз.

Герцог ткнул пальцем в другой стул.

– Сядь, Рене. Я хочу видеть выражение твоих глаз.

Молодой человек послушно присел.

– Письмо королевы заставило меня заглянуть в прошлое. Моё прошлое, в котором герцог Жан был достаточно откровенен и выложил все свои планы… Глупо думать, будто Изабо сама по себе позвала меня на службу. Это сделал Бургундец. И, согласись, что для человека, который стал фактическим правителем Франции, звать на высокий пост меня, который его никогда особенно не одобрял, не совсем логично. Да, мы старые приятели, мы вместе росли и в равной степени уважали герцога Филиппа. Но и раскол между нами длится уже не первый год. Вот и думай теперь, какая корысть честолюбцу, почти достигшему всего, чего он хотел, в том, чтобы коннетаблем при нём стал человек ненадёжный? Или он желает полной своей победы, и этим предложением даёт мне шанс признать его правоту, или понял, наконец, что вынашивать грандиозные планы в одиночку, презирая других, значит заранее обрекать их на провал, и как раз тогда, когда кажется, что всё уже достигнуто…

Холодной ладонью герцог помассировал лоб.

– За один только этот год, и не слишком напрягаясь, Монмут взял Фале, Вир, Шантелу.., совсем недавно пали Бек и Бомон-ле-Роже. Ещё немного и он дойдёт до Руана. Как долго город продержится в осаде, одному Богу известно, но, коль скоро в Париже теперь сидит Бургундец, и королева в скором времени перетащит туда же свой двор, помощи оттуда не будет никакой. И всё! За Руаном падёт Париж, а дальше до самого Орлеана путь фактически открыт. Графу Арманьякскому из его могилы, если конечно ему в этой милости не отказали, армию не собрать. А дофин… Тут не знаю. Вашей матушке, на скорую руку, придётся, видимо, сотворить какое-то новое чудо, чтобы выиграть время. Но всё равно, при живом короле да ещё и при регентше, правящей от его имени, много охотников поддержать последний отросток гибнущей династии не найдётся… Вот и скажи мне, Рене, для чего в такой ситуации нужен коннетабль? Что он сможет сделать?

– Не знаю.

– Так я скажу. Только две вещи – подчиниться или найти доводы в пользу противостояния Монмуту и возможности ему противостоять. И, как мне кажется, именно этих доводов и возможностей Жан Бургундский от меня и ждет. Он знает, что я не отмахнусь и помогу. А ещё, он наверняка догадывается о том, что с твоей матушкой меня связывает кое-что большее, чем только твоё воспитание. Правда, думает, скорей всего, что связано это с теологией и прочими премудростями, но для нас в нашей ситуации, это неважно.

– Так вы полагаете, что Бургундец ищет союза с дофином против Монмута? – догадался Рене. – И это теперь, когда сам же заставил его бежать?!

– Именно! – усмехнулся Карл. – И возможно, не так уж он и заставлял… Скорей всего наш дофин испугался слишком рано.

– Но зачем нужно было так нагло захватывать Париж?! Разве нельзя было просто договориться и оставить в живых и графа, и его сторонников, которые могли бы оказаться полезными?

– О, мальчик мой, не спеши. Здесь политика. С одной стороны, усыпить бдительность Монмута – дескать я верен договору. С другой, расправиться с давним врагом. И с третьей, показать дофину, кто в доме хозяин, хорошенько его напугать, подержать какое-то время в изоляции, а потом предложить союз на своих условиях, который тем вернее будет принят, чем сильнее испугается Шарль. Сам подумай, какую силу может он выставить теперь, когда нет графа Арманьякского и большинства его сторонников?! Только войска твоего старшего брата, собственную крошечную гвардию, и такие же крохи от тех, кто остался более-менее верен… Нет, это не войско. Но беда в том, что и сам Бургундец слишком увлёкся. Впереди английский король-победитель, которому уже мало интересен союз с Бургундией – он и сам всё завоюет. Да и брак с принцессой Катрин не может служить таким же сдерживающим фактором, каким он был, скажем, до Азенкура. Будь у власти одна только королева, она бы, не задумываясь, щедрой рукой отдала бы Монмуту всё за собственную спокойную жизнь. Но герцог Жан не таков, терпеть под боком превосходящую силу не сможет. Он хочет править, а не подчиняться. И наверняка уже просчитал, что с помощью хилого дофина сможет призвать под свои знамена тех, кто, как и я, до сих пор в драку не лезли, отогнать Монмута, а потом… Ну, тут я гадать не стану, но рискну предположить, что в условиях союзного договора с дофином обязательно будет хитрая закорючка, которая позволит Бургундцу и дальше удерживать власть, только теперь более законно! Для него это крепкий шанс, Рене. И герцог Жан ухватится за него мертвой хваткой, уж я-то знаю!

Глаза Карла Лотарингского азартно сверкнули. Он поднялся со стула почти без усилий и энергично потёр руки, то ли от холода, то ли от возбуждения.

– Теперь-то ты понимаешь, чего я хочу?

– Кажется, да.

– Мы немного повременим с оглашением и помолвкой, да, мой мальчик? Совсем чуть-чуть.., или столько, сколько потребуется… Я не хочу, чтобы Бургундец узнал заранее… Это, как игра в карты! Я соглашусь на должность коннетабля, дождусь, когда герцог Жан выложит на стол свой расклад, а потом.., только потом, Рене, предъявлю ему собственный козырь – брачный договор между Лотарингским домом и домом Анжу, плюс твоё герцогство! И, поверь, я знаю, что говорю, это будет такой кулак под нос, из которого Бургундия фигу уже не слепит!

Герцог нервно рассмеялся и почесал кончик носа.

– М-да… Как всё, однако, возвращается… Или вращается…

Он уже не чувствовал холода, несмотря на то, что уходящее на покой солнце понемногу подтягивало свои жаркие руки к горизонту. Зато кабинетная сырость кажется, передалась Рене.

– План прекрасный, Карл, и я готов ждать оглашения о помолвке сколько угодно, – проговорил он, ощущая неприятный холодок на спине. – Но, что если мы ошибаемся, и герцог Бургундский никакого союза с дофином не желает, но очень хочет, чтобы так думали вы? А потом, когда подумав, вы согласитесь стать коннетаблем и примете присягу, отступать уже будет поздно и останется только выполнять приказы…

Карл с нежностью посмотрел на юношу.

– Как я рад, что именно ты станешь моим зятем, Рене. Конечно, на этом свете всё возможно, и не я ли тебя учил рассматривать любые обстоятельства, как предмет, в котором скрыты тайники? Хорош был бы учитель, не следующий собственным указаниям. Однако, у меня есть ведь и другой козырь – «шут» без масти, способный бить любую карту, когда его объявляют… Он даст возможность повернуть ситуацию, как нужно, мне, и только мне. Но… Как раз тут без твоей помощи не обойтись, поскольку предъявить его я смогу только с позволения твоей матушки.

– Господи, – охнул Рене, – не хотите же вы рассказать Бургундцу о Жанне?!

– А почему нет? Чего ты так испугался? Тяжелее, чем теперь, положения у Франции не было. Королевство безусловно гибнет, как и предсказано, и слухи о Деве-Спасительнице только ждут своего часа. А Бургундец суеверен. После того, как Жан де Хелли под Никополисом услышал «голоса», предостерегающие от битвы с турками, а пуще того, после поражения, которое тогда случилось, герцог Жан стал очень чувствителен ко всякого рода предсказаниям. Я могу ему конфиденциально сообщить, что Дева уже появилась на моих землях и живет под моей опекой. И добавить, что только в моей власти выпустить её во главе всех в неё верующих, или позволить объединенным силам Франции и Бургундии самим остановить Монмута… Ты понимаешь, о чем я?

Рене, всё ещё испуганный, кивнул.

– Да… Править, а не подчиняться… Он, конечно, выберет второе…

– Но, с другой стороны, – продолжил герцог, – Дева-Спасительница не только моё дело. И мадам Иоланда, твоя матушка, никогда мне такого самоуправства не простит…

– А если Бургундец захочет увидеть Жанну, вы её покажете?

– Нет, конечно.

– Но он может представить это, как условие.

– Тогда я покажу ему ту, другую, с которой возится духовник твоей матери. И, возможно, именно для такого случая. Не рисковать же нам, в самом деле, настоящей!

О другой девочке Рене уже слышал, но мать строго-настрого запретила ему наведываться в Домреми, или что-то самостоятельно выяснять. Сказала, что дело там сложное, и Мигель сам во всем разберётся. Однако, священник уже давно не появлялся в замке, и никаких толковых сведений от него не поступало. Последний раз, перед самой смертью герцога Анжуйского, он вернул Карлу Лотарингскому древний манускрипт, и что-то долго и путано объяснял про девочку, которая «и так все знает и ни в каких иных знаниях не нуждается».

– Она – сама истина! – страстно убеждал Мигель. – И если вы ждете прихода Спасительницы, то возрадуйтесь и дайте вашим душам глаза, чтобы увидели себя изнутри и подготовились, ибо она среди нас!

Рене тогда едва не поверил, но герцог посчитал такую экзальтацию лишь легким душевным расстройством и быстро юношу разубедил.

– Я много видел помешавшихся после чтения манускриптов из моей кладовой, – говорил он. – Жаль. Отец Мигель казался человеком разумным. Он и меня едва не убедил в том, что крестьянка из Домреми какая-то особенная. Говорил, что она предсказала Азенкур… Хотя теперь, задним числом, таких предсказателей объявились сотни, хоть пруд из них пруди… И, знаешь, что ещё, мой мальчик – может и хорошо, что святой отец ошибся… Ей богу, я дал ему манускрипт…, и даже надеялся. Но потом поразмыслил и подумал, что не смогу решить, как с этим управиться, если окажется правдой… Ожидать чудо и получить его – две большие разницы. И я предпочитаю деятельное ожидание растерянному обретению…

Возможно, Рене все равно задумался бы о той девочке, поскольку интерес матери к Домреми не мог быть пустым. Но судьба распорядилась иначе. Молодой человек очень быстро обо всем забыл, сраженный пришедшим известием о смерти отца. И не вспоминал до той минуты, когда слова герцога о странной девочке не воскресили её в памяти, словно прошлогодний призрак.

– Нет, так тоже нельзя! – вырвалось у него.

– Так надо, Рене, – мягко, но с нажимом произнес герцог. – Только так мы заставим Бургундца заключить союз на своих собственных условиях. А уж какими именно они будут, предоставим решать от имени дофина вашей матушке. Или его святейшеству, епископу Лангрскому, который весьма смышлен в словесных хитросплетениях… Я с радостью уступлю им это право, поскольку желаю расплатиться за щедрый дар…

Герцог обнял Рене за плечи и слегка встряхнул.

– Ну, что ты вдруг загрустил? Какой ещё тайник во всем этом тебе мерещится?

– А что, если жажда власти в Бургундце настолько велика, что он подошлёт к девочке убийц, лишь бы не иметь никакой угрозы за спиной? – спросил Рене.

– И что? Пусть подошлёт, – ничуть не обеспокоился герцог. – Они же придут в Домреми, к той, к другой, а она всё равно не настоящая.

– Но и вы потом не сможете предъявить настоящую!

– Почему? – искренне удивился герцог. – Подменами все пользуются. Даже короли надевают корону на голову другого, чтобы обмануть противника. Всё можно, если цель того заслуживает. И запомни – заключая союз с тем, кто только и ждет удобного случая, чтобы воткнуть тебе нож в спину, всегда носи кольчугу, но не упускай шанс эту спину подставить. Пусть неприятель ошибется, сделает неверный ход, и всё! Он уже неправ на веки веков! Зато сам, если захочешь ударить, бей только тогда, когда найдешь все тайники.

Рене посмотрел герцогу в глаза.

– Я запомню, ваша светлость.

И улыбнулся.

«Всё можно, если цель того заслуживает». Почему бы и нет?

Молодой человек глубоко почитал герцога, но никто не говорил, что цели у них всегда должны совпадать. А Жанна, беззаботно скачущая по полю, до сих пор стояла перед глазами Рене странным, пристыживающим видением.

– Полагаю, раз помолвки пока не будет, я должен немедленно ехать к матушке, поддержать Шарля и рассказать им о ваших планах? – спросил он.

– Я рад, что ты всё понимаешь с полуслова.

– Тогда, с вашего позволения…

– Конечно, конечно, иди собирайся, мой мальчик! – Герцог ещё раз встряхнул юношу и отпустил – Бери любого коня и столько охраны, сколько сочтешь нужным. Мне не требуется официальное оглашение, чтобы заботиться о тебе, как о родственнике…

Рене низко поклонился.

Он больше не краснел.

Говорить сейчас о Жанне и о том, насколько убежденно уверовала она в своё предназначение смысла не было. Но, шагая к себе в покои по галерее замка, Рене, безо всяких угрызений прикидывал, как именно он разрушит стройные планы герцога, если появится хоть малейшая угроза для жизни девочки, которую он убедил в высокой, но такой непосильной для неё миссии. Теперь главной своей заботой юноша почитал безопасность Жанны… «Да и той, другой, тоже…», – почему-то подумалось ему.

Бурже

(июнь 1418 года)

– Матушка, за что мне это?! За что, матушка?!!!

Размокшим от слёз лицом Шарль уткнулся в колени мадам Иоланды, неловко скрючившись возле неё на маленькой скамеечке для ног.

– Я только-только начал жить, как принц! Со мной все считались! Граф… Он был заботливей родного отца! Он мог спастись.., бежать и бросить меня…

– Тсс. Не надо, не вспоминайте об этом, Шарль, – погладила его по голове герцогиня.

– Нет, я хочу, чтобы все знали! – упрямо и с новой силой запричитал дофин. – Граф Арманьякский пожертвовал собой, чтобы спасти меня!!! Он отвлёк их… Он оставался на месте до конца, пока дю Шастель не спрятал меня в Бастилии! Встретил врагов лицом к лицу, как воин… И погиб так страшно! Страшно! Я спать не могу, матушка, не то что договариваться с убийцами!

– Всё! Хватит!

Мадам Иоланда решительно встала, почти сбросив голову дофина с колен.

Она не хотела, чтобы Шарль без конца себя казнил вместе с несчастным графом Арманьякским…

Послухам, коннетабля Франции мучили на протяжении трёх дней, кусочками сдирая с него кожу. Вроде бы говорили, что Изабо велела поставить для себя стул в пыточной и упивалась каждым криком и стоном. Но как раз в это многие не верили, считая, что слухи слишком преувеличены. Однако, мадам Иоланда не сомневалась – королева, растерявшая почти всё, что имела и получившая взамен всего лишь иллюзию власти до поры, до времени, способна и не на такое.

– Перестаньте плакать, Шарль, – почти приказала герцогиня. – Вы не сможете воскресить умершего. Для этого надо, чтобы Господь спустился с небес и вмешался в творимые бесчинства. Но пока он не спустился, вы – носитель крови Божьих помазанников – остаетесь единственной надеждой тех, кто здесь собрался! Поэтому вставайте, утирайте слезы и идите за мной к вашим подданным, пока они не начали думать, что на смену королю безумному приходит король безвольный.

В каминном зале замка действительно собралось целое представительство из прежних сторонников Бернара д'Арманьяк, рыцарей, оставшихся без своих сюзеренов после Азенкура, тех, чьи земли находились на севере страны и были уже захвачены, атак же тех, кого победа бургундцев во внутреннем противостоянии, в принципе, не слишком задевала, но кто не мог оставаться безучастным к судьбе гибнущего государства. Были здесь и люди, прибывшие по особому приглашению мадам Иоланды. В ожидании дофина, когда, возбужденно переговариваясь, все разбились на группы «по интересам», они стояли немного особняком – бергамец Бартоломео Баретта и задумчивый Теодоро Вальперга – итальянские наемники на службе Франции, ещё ничего не решившие, но уже понимающие свою нужность. А также капитан Суассона Гишар Бурнель и маршал Лангедока Арно Гийом де Барбазан, имевший прозвище «Рыцарь без упрёка», а потому, без колебаний приведший целый отряд на помощь дофину.

– Противодействие законной власти есть бесчестье! – говорил он, воинственно сжимая рукоять драгоценной «пощады» у себя на боку. – Я никому не позволю обесчестить собственное имя!

– Особенно такому выскочке, как Бургундец! – с готовностью поддерживал его Этьенде Виньоль, горячий, как все гасконцы. За что, вероятно, он и получил своё второе имя – «Ла Ир», которое одни переводили, как «ворчание собаки», а другие, как «ярость». – Я стерпел в четыреста восьмом, когда он убил брата короля, но теперь, когда эта светлость посягнула на сына самого монарха, и посадила на трон Франции эту шлюху Изабо, увольте! Это плевок на всех нас!

Вместе с неразлучным другом Потоном де Ксентралем он явился сам, без приглашения, и тоже привел целый отряд, что позволяло ему выступать резко, с превосходством поглядывая на других. Впрочем, слушавшие рыцари вполне разделяли его точку зрения и согласно кивали.

Чего нельзя было сказать о герцоге Жане Бретонском, единственном человеке в этом зале, который, в отношении Бургундца был настроен весьма лояльно. Его мадам Иоланда пригласила в Бурже при посредничестве молодого Шарля де Бурбона на тот случай, если понадобятся переговоры с Монмутом. В прошлом году герцог уже ездил в Лондон посредником между Англией и Францией и весьма успешно. Именно он подписал договор, по которому обе стороны обещали воздерживаться от ведения военных действий друг против друга, что давало возможность Бернару д'Арманьяк, как коннетаблю, хоть немного восстановить армию, почти погибшую под Азенкуром. Но теперь, после Парижских событий и смерти графа, никто не мог поручиться, что Монмут не нарушит этот договор. Во всяком случае, все военачальники, собравшиеся в Бурже, единодушно считали, что, будь они на месте английского короля, они бы не замедлили воспользоваться ситуацией. Поэтому многие и считали, что переговоры с Монмутом неизбежны, а герцог Бретонский с большой охотой готов был их вести, надеясь попутно решить вопрос об освобождении своего брата – Артюра де Ришемона, попавшего в плен под Азенкуром.

Затянувшиеся споры-беседы в каминном зале то громко взлетали к верхней галерее, эхом разносясь под сводами потолка, то шепотком проползали за спинами собравшихся, ища согласных и огибая колеблющихся. Кто-то, несмотря на малые силы, решительно выступал за ответный захват Парижа и заточение (а то и казнь!) герцога Бургундского и королевы. Кто-то считал, что лучше снова договориться с Монмутом и попросить помощи у него, уступив некоторые спорные территории – не так, чтобы в ущерб себе, но, всё-таки достаточно весомые, чтобы он взял. А потом, когда страсти улягутся, их можно отвоевать и обратно. А кто-то – как раз шёпотом – предлагал подослать убийц к герцогу Бургундскому. Или, если это не удастся сделать тайно, выманить его под предлогом переговоров, и убить открыто! Сам-то он, в конце концов, не сильно гнушается подобными средствами…

Этот шепоток был в заде особенно тихим. Но именно к нему с нескрываемым интересом прислушивался единственный здесь человек, который прибыл в Бурже по соображениям, не столько политического, сколько личного характера.

Мессир Пьер де Жиак, один из богатейших рыцарей Франции, и министр короля Шарля желал смерти Бургундца по той простой причине, что, вот уже года два (а может и больше) его супруга, живущая в Монтеро, состояла в любовной связи с коротышкой. Пользуясь отсутствием мужа, занятого в Париже государственными делами, герцог открыто навещал мадам де Жиак в её замке, прекрасно понимая, что разводиться с супругой или изгонять её мессир Пьер не станет, поскольку значительная часть его богатства состояла из приданого жены. Поэтому единственной возможностью избавить себя от унижающего звания рогоносца господин де Жиак посчитал убийство герцога Бургундского, прикрываясь для безопасности, тем, что поддерживает законные наследственные права дофина.

– В крайнем случае, господа, – шептал он, косясь на прогуливающегося по залу внимательного епископа Лангрского, – если здесь решат обойтись полумерами, мы можем действовать самостоятельно! Тайно отправим в Монтеро несколько отрядов и устроим засады на дороге, возле замка и у Ионнского моста – там есть удобное место. Не получится у одних, получится у других, но убить Бургундца следует незамедлительно!

Сторонники де Жиака тоже кивали и тоже косились по сторонам осторожными короткими взглядами, выдававшими их с головой.

– Если эти господа затеют какие-нибудь глупости, я не возьмусь ни за какие переговоры, – сказал Жан Бретонский, поймав за руку проходившего мимо епископа Лангрского и указывая на группу возле де Жиака. – Ваша светлость должны знать, что английский король терпимо относится ко всем нашим предложениям только до тех пор, пока во Франции существует мощная оппозиция в лице герцога Бургундского. Любое её устранение вызовет ответные меры, которые вся Европа признает законными

– Господи, помоги мне, – перекрестился епископ со вздохом, – в какие странные времена приходится жить. Прежние короли не шли воевать из-за того, что оскорбленный рыцарь смывал с себя оскорбление кровью оскорбителя, кем бы последний ни был.

– Тогда, пускай ваш де Жиак посылает открытый вызов! – прошипел герцог. – Боюсь, правда, что он не будет принят…

– Он не будет послан, – с мягкой улыбкой перебил епископ. – Такой вызов только официально подтвердит то, что до сих пор считалось слухами. А мы не можем подкреплять бесчестье преданных нам людей, как не должны создавать и герцогу Бургундскому славу победителя во всём.

– В таком случае, не создавайте ему и славы мученика его убийством. Сейчас, как никогда, герцога следует беречь, иначе, повторяю, никаких переговоров с Англией не будет.

– Я понял вас, ваша светлость, – наклонил голову епископ. – Если желаете знать моё мнение, то, полагаю, нам даже переговоры следует начать именно с герцогом Жаном, а не с королем Генри…

– И это будет очень разумно, – поджав губы, вставил Жан Бретонский.

– Но, к сожалению, моё мнение здесь мало что решает, – закончил епископ и с поклоном отошёл.

Кружа по залу, он подобрался, наконец, к Рене Анжуйскому, которого до сих пор старательно обходил, и, делая вид, будто показывает ему новые доспехи дофина, заказанные мадам Иоландой и выставленные в зале, тихо прошептал:

– Приготовься, мой мальчик. Сегодня в этом зале должно произойти интереснейшее событие, которое, как мне кажется, достойно места в Истории…

Шаг на сутки назад

Рене прибыл в Бурже буквально накануне.

И городок, и замок показались ему похожими на разворошенный улей, или на военный лагерь, готовящийся к выступлению. Повсюду он замечал настоящие походные шатры, оснащённые, как и положено, арсеналом и походной же кузней; сложенные кострища с подвешенными над ними огромными котлами, в которых уже что-то варилось, и вертелами с уже готовящейся дичью. Отряды, приведённые из Дангедока, Прованса и Гаскони обустраивались деловито и решительно. Всадники с лошадьми терпеливо дожидались своей очереди к местным кузнецам, еле успевавшим сновать от адского пламени своих жаровен к наковальням. Их вспотевшие подмастерья, высунув языки, подтачивали и чистили мечи и кинжалы, а жёны сноровисто приторговывали всевозможной снедью из домашних кладовых. Те, что помоложе, зазывно подмигивали пришлым солдатам, радуясь неожиданному разнообразию, ворвавшемуся в их заведённую раз и навсегда провинциальную жизнь. Их мало заботили политические расчёты герцогов и дофина, и английский король, подобно мифическому дракону, полыхало гнём где-то за лесами, за горами. Но доехав до замка, Рене всё же ощутил разлитый в воздухе всеобщий напряжённый азарт, и сам, ни разу ещё не бывавший в бою, вдруг страстно захотел какого-нибудь сражения, трепета перед боем, ощущения, что рука не держит меч, а заканчивается им, и упоительного, наверняка ни с чем не сравнимого понимания, что рядом с тобой, или против тебя сама смерть!

Мадам Иоланда встретила сына с озабоченно сдерживаемой радостью. Скупо расцеловала и проводила в отведённые ему покои, сетуя, что замок стал похож на постоялый двор, и даже собственного сына она вынуждена размещать, как попало.

– Здесь немного тесно, – констатировала герцогиня, открывая дверь в небольшую, но дорого обставленную комнату. – Что поделать, лучшие покои пришлось отдать Бурбону и герцогу Бретонскому – у меня на них большие планы… Зато из этого окна тебе будет прекрасно виден каждый въезжающий и выезжающий, а это, поверь мне, на сегодняшний день солидное преимущество перед другими…

Рене такому приёму не удивился. Её светлость и в прежние времена не отличалась материнской мягкотелостью. Тем более глупо было ждать от неё чего-либо подобного теперь, когда в государственном масштабе требовалось что-то решать и действовать. Поэтому, едва сняв двухцветную по последней моде, щегольскую шляпу, молодой человек первым делом достал из подшитого внутрь рукава кармана письмо герцога Лотарингского с безусловным согласием на брак его дочери Изабеллы и Рене, и, с лёгким поклоном, протянул его матери.

Герцогиня на письмо еле взглянула – ничего другого она в любом случае не ждала – и сразу спросила:

– А что на словах?

– Многое.

– Тогда отложим разговор.

Она подошла к окну и бросила короткий взгляд во внутренний дворик.

Там бесконечно сновали туда-сюда чьи-то слуги, конюхи и оруженосцы. Переносились, целыми вязанками, простые мечи и деревянные, окованные медью «экю», чинились сёдла и подправлялись гнутые доспехи. Для лошадей, не поместившихся в конюшне, спешно сколачивали на заднем дворе новый навес с яслями, но монотонный стук долетал сюда, и во всем этом грохочущем, хохочущем, лязгающем и неутомимо шевелящемся мужском месиве молочным домотканым пятном выделялась прикрытая чепцом голова сердитой толстой прачки с красными руками и огромной корзиной, которую весело щипали со всех сторон, не давая подобраться к чёрному ходу…

– В замке появилось слишком много ушей, – сказала герцогиня, с неудовольствием отворачиваясь, – и я не уверена, что все они искренне нам преданы… Одним требуется одно, другим – другое, а третьи озабочены только собственными интересами, и всё это нужно как-то увязать в единое целое, не наделав глупостей. А самая большая глупость сейчас – это раскрывать кому бы то ни было свои собственные планы… Вечером, после службы, приходи в сад за часовней, там и поговорим. Его светлость де Бар тоже придёт… Только не вздумай рассыпаться в благодарностях – он это оговорил особо. Лучше будь готов выполнять все его пожелания – нам здесь очень нужны люди, на которых можно положиться. И приготовься рассказать нам обо всём, что делается в Лотарингии…

Она покосилась на возившегося у входа с вещами Жана де Дьёмуара – оруженосца Рене, и, с нажимом, повторила:

– Обо всём… Ты понял?

Ещё бы не понять!

Рене кивнул и низко поклонился уходящей матери.

– Еду я велю принести тебе сюда, – обернулась она в дверях. – И постарайся до вечера ни с кем пока не говорить. К Шарлю тоже не ходи. Он все ещё не пришёл в себя и выглядит довольно жалко. Нельзя, чтобы став королём, в один прекрасный день, он вспомнил бы вдруг, что ты его таким видел. Будет достаточно, если я просто передам от тебя выражения глубокого участия.

Рене ещё раз поклонился. А когда дверь за её светлостью закрылась, приказал Дьёмуару приготовить ему на вечер одежду, позвать каких-нибудь слуг с горячей водой и, сняв с себя только оружие, блаженно рухнул на кровать.

Рассказать обо всём… Извольте, он и сам не против. Вопрос в том, КАК именно рассказать? Беспристрастно выложить всё, что ему велел Карл Лотарингский, или воспользоваться, наконец, приобретёнными знаниями и сместить акценты так, как нужно…

Ох, знать бы ещё, как нужно.

И нужно ли рассказывать о том, что Жанна уверовала?..

Матушка в очередной раз мудро подстраховалась, посоветовав ему ни с кем не говорить до неё. Или опасалась, что кто-то сумеет хитро разговорить Рене прежде времени, или хотела именно беспристрастного изложения фактов. И молодой человек мог бы с лёгкостью предоставить её светлости самой во всем разбираться и решать, насколько приемлем план герцога Карла, не тяготись он обострившимся возле оврага чувством ответственности за Жанну, да ещё и внезапно возникшим интересом к девочке из Домреми.

Кстати, эту загадку он едва не решил, придумав, как ему казалось, отличный план. Но стоило Рене заикнуться о том, что не худо взять с собой к матушке ещё и отца Мигеля, как герцог Лотарингский замахал руками.

– Ни в коем случае! Я не хочу ссориться с герцогиней из-за того, что её духовник сунул нос в тайные бумаги приората и помешался. Возникнет нужда – она сама за ним пришлёт, а ты пока поезжай, не трать время попусту…

Так что пришлось юноше размышлять почти «вслепую». Но, как бы он ни прикидывал, всё равно выходило, что разумнее всего не хитрить с матерью, в руки которой сходились все сведения об обеих девочках, а постараться выяснить у неё всё интересующее и, в случае надобности, что-то ей объяснить и убедить…

Рене прислушался к собственным мыслям, потом запрокинув голову и расхохотался.

Выяснить всё интересующее… Абсурд! Его матушка откровенной не бывает даже, кажется, сама с собой. А уж убедить герцогиню Анжуйскую в чём-либо можно только в том случае, если она и сама решила так же. Впрочем, справедливости ради – решения мадам Иоланды всегда отличались продуманностью и взвешенностью. Но, где гарантия, что обдумав и взвесив, она не признает план герцога Карла вполне приемлемым, не выдаст прежде времени Жанну и не отдаст на заклание маленькую крестьянку из Домреми, так и не прояснив, кем же она на самом деле была?

Рене задумчиво потёр подбородок.

Как, однако, странно получается, что в той же семье, которая растила Жанну, у той же самой кормилицы, растёт и эта, другая девочка… Совпадением это быть не может – слишком явная связь. Но, пожалуй, страннее всего в этом деле то, что он раньше надо всем не задумался, хотя, как сын, хорошо знающий свою мать, должен был бы обязательно это сделать…

– Жан, где моя вода, чёрт побери?! – закричал Рене, услышав в коридоре голос оруженосца.

Дьёмуар тут же просунул голову в дверь.

– Все котлы заняты, господин. Я договорился на кухне, но тоже придётся подождать…

– Неси холодную!

Рене нетерпеливо вскочил на ноги.

Может, дядюшка де Бар поможет?

За своё герцогство он потребовал все сведения о готовящемся чуде, значит догадывался и раньше?.. Домреми находится на его территории, и вряд ли мадам Иоланда смогла поселить там кормилицу с новорожденной Жанной, не поставив в известность дядю. А потом, кто знает, что и с чем он ещё сложил, чтобы догадаться окончательно? Зато теперь знает наверняка, и про тайну происхождения Жанны, и про её миссию, и про то, что делает в Домреми отец Мигель…

Дьёмуар боком протиснулся в дверь, затаскивая вместе с замковыми слугами лохань с водой.

– Извольте раздеваться, сударь. У меня уже всё готово.

Рене уверенно потянул за шнур на камзоле.

Решено, он попробует переговорить с герцогом де Баром! И там, кто знает, возможно именно с ним, с Рене, этот великий хитрец будет откровеннее…

Кое-как ополоснувшись холодной водой, молодой человек, из трёх приготовленных ему костюмов, выбрал самый строгий, наиболее подходящий случаю, и стал одеваться.

– Я тут кое с кем переговорил, сударь, – сообщил ему Дьёмуар, затягивая шнуровку на камзоле. – Со слугой господина де Жиак. Он говорит, что половина собравшихся здесь господ будут завтра требовать убийства герцога Бургундского.

Рене косо усмехнулся.

– Так уж и половина?

– Во всяком случае, сам господин де Жиак хочет срезать свои раскидистые рога толькомечом и никак иначе.

– А остальные? Те, кто не хочет смерти герцогу Бургундскому, они что?

– Трудно сказать наверняка. Но, вроде, склоняются к тому, чтобы договориться с этим чудовищем Монмутом. Хотя, по мне, сударь, уж лучше бы им было поладить с Бургундцем.

– Почему?

– Вот сейчас, когда вы меня позвали, я как раз говорил с кузеном моего отца, который служит у их светлостей герцогов Бурбонских. Недавно он вернулся из Лондона, куда отвозили часть выкупа за мессира Луи, и собственными ушами слышал, как тот рассказывал брату про резню, которую Монмут учинил над пленными рыцарями! Неслыханное злодейство, скажу я вам, сударь. Вот и полагаю – уж лучше герцог Жан…

– Твой Бургундец тоже недалеко ушёл от чудовища, судя по тому, что он устроил в Париже, – пробормотал Рене, продевая руки в прорези на длинных рукавах своего камзола и поворачиваясь спиной к Дьёмуару, чтобы тот по-модному сцепил их сзади. – Интересно, кто-нибудь завтра рискнёт заикнуться о союзе с ним?

– Не слыхал, сударь.

– Ещё бы… Здесь на такое мало кто отважится.

Он прицепил к поясу кинжал, надел шляпу и, велев оруженосцу ужинать без него, отправился к часовне.

Епископа Рене увидел сразу. В светском платье, больше похожий на уставшего от походов рыцаря, чем на священника, тот прогуливался по короткой садовой аллее, с наслаждением вдыхая медовый аромат пышно цветущей липы. На шаги молодого человека епископ лишь слегка повернул голову, но, рассмотрев, кто перед ним, раскинул руки для объятия.

– Мальчик мой, как ты возмужал! Ей Богу, нашему герцогству будет чем гордиться в скором времени, не говоря уж о той поре, когда ты станешь зрелым мужчиной!

– Дожить бы до неё, ваша светлость, – сказал Рене, становясь коленом прямо в золотистую липовую пыльцу, щедро засыпавшую аллею, и целуя епископский перстень.

– Ну, ну, полно! – поднял его де Бар. – Передо мной не опускайся так низко ни в словах, ни в мыслях. Ты ещё слишком молод, чтобы высматривать границы своей жизни. Лучше расскажи об успехах, о планах… Вы уже наметили день свадьбы?

– Боюсь, со свадьбой придётся подождать, – забросил наживку Рене.

– Что так? – удивился епископ. – Неужели Лотарингца задели, наконец, за живое наши французские дела?

– Его светлость ими весьма озабочен. Но об этом в двух словах не расскажешь.

Юноша приготовился к тому, что сейчас последует предложение не стесняться временем и рассказать. Он даже передвинулся так, чтобы удобней было наблюдать за лицом де Бара. Но тот всего лишь легко пожал плечами.

– Тогда, оставим пока любезного герцога в покое… Всё равно, твоя матушка взяла с меня обещание, что без неё мы ни слова не скажем о делах. Так что, повернись, милый юноша и дай-ка мне рассмотреть тебя получше… Чёрт побери, какой прекрасный костюм! Это французский портной, или итальянский?..

Разочарованный Рене послушно раскинул руки и медленно повернулся перед епископом, со смесью восхищения и недовольства думая о матери, которая подстраховалась и здесь. Интересно, чего она так опасается? Или кого?..

В течение почти что часа они подробно беседовали ни о чём, пока в саду не сгустились сумерки и не появилась, наконец, сама мадам Иоланда. Словно компенсируя не самый материнский приём утром, она, первым делом, ласково погладила сына по волосам. Но, уже в следующее мгновение, решительно уселась на скамью и потребовала, как можно подробнее рассказать обо всех Лотарингских делах и о том, что герцог Карл просил передать на словах.

– И можешь не опасаться лишних ушей, – добавила герцогиня, видя, что её сын с сомнением поглядывает на заросли густого кустарника. – В этом саду хороший смотритель, а у него толковые подмастерья. И в их преданности я не сомневаюсь…

Рассказ Рене много времени не занял. Очень коротко он упомянул о том, что Жанна делает успехи в занятиях, обошёл молчанием всё, что касалось их последней встречи и поведал про заботы Карла Лотарингского, вызванные предложением королевы занять должность коннетабля при её дворе. При этом, особо выделил, что желание герцога это предложение принять вызвано только суровой необходимостью и беспокойством об их общем будущем. А потом упомянул и про надежды Карла на то, что именно брачный договор между Лотарингией и Анжу станет солидным перевесом в пользу дофина, и не даст герцогу Бургундскому слишком уж заноситься, составляя условия будущего союза.

Мадам Иоланда слушала очень внимательно, не перебивая. С епископом она не переглядывалась, словно того здесь и не было. Однако, когда Рене закончил, сразу же вопросительно посмотрела на дядю.

– Ну, что вы думаете, ваша светлость?

– Резон в этом есть, – сказал епископ после короткого обдумывания. – Но нам придётся очень постараться, чтобы уладить это дело здесь, со стороны дофина.

Мадам Иоланда вздохнула.

– Я тоже согласна со всеми доводами герцога Карла, но, что он сделает если Бургундцу уже известно наше желание породниться с Лотарингией? Ни я, ни вы особой тайны из этого не делали. И, хотя на каждом углу об этом тоже не трубили, достаточно лёгкого слуха, чтобы новость разлетелась быстрее английских стрел ко всем, кто в ней заинтересован… Боюсь, его светлость на своей новой должности легко может оказаться заложником, которого придётся потом «выкупать» ценой унизительных условий будущего договора…

– Да, такое может быть, – согласился де Бар, – но, возможно, у герцога Карла есть в запасе ещё какие-то доводы, не так ли, Рене?

Потупившись, молодой человек отбросил носком сапога мелкий камешек из-под ноги и тихо произнёс:

– Да, есть…

Потом, не глядя в лицо матери, раздельно и очень весомо выговорил:

– Его светлости известно о суеверии Бургундца, поэтому, на крайний случай, он просит у вас дозволения рассказать ему о Деве, которая, согласно пророчеству, уже растёт на Лотарингской земле.

Рене был уверен, что сейчас последует взрыв негодования и возмущённый категорический отказ, который бы его успокоил, но мадам Иоланда только откинулась на спинку скамьи и задумчиво повела бровями.

– Рассказать о девочке?.. Но зачем? Это ему ничего не даст… Да, согласна, все знают, что после турецкого похода герцог Жан стал очень чуток к пророчествам. Но нельзя забывать, что он ещё и большой прагматик, и человек крайне нетерпеливый. От любого действия ему требуется мгновенный результат, пусть даже и кратковременный. Сейчас Бургундец вряд ли примет в расчёт, что за Девой поднимется такая мощная сила, как рабы и мастеровые. Опасности в ней он не увидит, потому что сам только что поднял такую силу в Париже и с лёгкостью её усмирил. А различие между чернью, поднятой для разбоя и рабами, идущими насмерть за веру, выше понимания его светлости. Скорее он посмеется над Карлом, изобразив ему, какие лица будут у всех наших герцогов, если во главе их поставить простую крестьянку…

– Ну, положим, крестьянка не совсем простая, – с усмешкой заметил епископ.

– Кем на самом деле является эта девочка нашим высокородным рыцарям мы сообщим сами, позднее, да и то, если действительно будут «делать лица», – ответила герцогиня. – Но Жану Бургундскому говорить об этом ни в коем случае нельзя! Как только он, или королева узнают… Не хочу этого даже представлять, но они избавятся от девочки, не задумываясь. В известном смысле, любой бастард с каплей королевской крови может оказаться ещё одним опасным претендентом на престол. А у нас их итак избыток. Вы согласны, дядя?

– Да, конечно.

– А ты, Рене?

Обрадованный тем, что появилась возможность прояснить для себя хотя бы часть тайны юноша придал лицу самое простодушное выражение и доверительно сообщил:

– Я почти то же самое сказал герцогу Карлу, матушка. Но он считает, что именно для такого случая отец Мигель воспитывает в Домреми другую девочку, как двойника…

– ЧТО?!!!

От вырвавшегося у герцогини крика, стало не по себе даже епископу. Но многолетняя привычка держать себя в руках не дала мадам Иоланде полностью поддаться гневу. Она только широко распахнула глаза, приложила руку к груди и глубоко втянула воздух. Однако Рене больше всего поразила не столько эта мгновенная ярость, сколько выражение страха, которое он даже вообразить не мог на лице матери.

– Карл с ума сошёл?! – всё ещё взволнованно выдавила из себя герцогиня. – Ему немедленно надо написать, чтобы даже думать забыл об этой девочке! Пускай соглашается на должность, пускай выкручивается там, как хочет, но без упоминаний о Деве, иначе никакого брачного договора и никакой поддержки с моей стороны!

– Виоланта, успокойся, – осторожно тронул её за плечо епископ. – Ничего страшного ещё не произошло. Напишем герцогу, и он никому ничего не скажет.

– Когда произойдет, волноваться будет поздно! – снова чуть не взорвалась гневом герцогиня. – Если Карл считает, что союз с Бургундцем это то, что нам сегодня необходимо – пускай! По крайней мере, хоть на первых порах, его светлость, герцог Жан обманется, полагая, что всё предусмотрел, и всё в его планах сработало. Нам какое-никакое время на этом можно выгадать. Но лучше я здесь попытаюсь уговорить дофина сделать первый шаг к примирению, чем герцог Карл там будет строить хитроумные ловушки, в которых мало что смыслит! Уж и так, благодаря ему, придется теперь думать, как побыстрее убрать первую девочку из Нанси и потратить уйму драгоценного времени, убеждая собравшихся здесь, что Лотарингия наш союзник, несмотря на то, что её герцог собирается служить королеве…

– Но зачем убирать из Нанси девочку? – удивился епископ.

– Затем, что ПОКА ничего страшного не случилось… Я не имею права рисковать, даже если появляется хотя бы намёк на опасность

– И, как ты собираешься это сделать, Виоланта? Всё было подготовлено слишком тщательно, чтобы вот так, в одночасье, это ломать… Где ты намерена её теперь прятать?

– Надо подумать…

Герцогиня потёрла лоб рукой.

– Кажется, года три назад, мы заменили коменданта Вокулёра, не так ли?

– Да, – кивнул епископ. – Там теперь Робер де Бодрикур – сын Льебо, моего камергера.

– Очень хорошо… А этот.., муж кормилицы де Вутон.., Арк, кажется?

– Да. Жак.

– Он ведь дворянин?

– Был когда-то, но лишен дворянства из-за крайней нищеты.

– Неважно… А есть ли там поблизости какое-нибудь поместье или замок, которые можно выставить на торги?

Епископ пожал плечами.

– Есть поместье в Грю… и замок Шато д'Иль. Если тебе надо, я готов их предоставить…

Герцогиня мгновение думала, что-то прикидывая в уме. Наконец, сказала:

– Да… Я хочу, чтобы замок, как можно скорее, был выставлен на торги, а господин Арк внезапно получил наследство и купил его. Затем, пусть этот ваш Бодрикур даст ему какую-нибудь должность – дуайена, генерального откупщика, командира местных лучников… Одним словом, что угодно, лишь бы семейство Арк стало жить обособленно, не на виду у всей деревни… Глаза крестьян слишком остры, а мне надо, незаметнее чем когда-либо продолжать готовить девочку к её миссии. Теперь она станет жить у прежней кормилицы, но под строжайшим секретом… Может быть, даже под видом мальчика.

Мадам Иоланда вздохнула и прибавила совсем тихо, обращаясь не столько к дяде и сыну, сколько к самой себе:

– Видимо пришла пора объединить душу и тело…

Той ночью Рене не спалось.

Деловитая озабоченность матери и епископа не позволила ему настаивать на объяснениях. А робкий вопрос о том, кем же всё-таки являлась девочка из Домреми, остался без ответа.

– Не сейчас, Рене, – почти огрызнулась мадам Иоланда. – Со временем, ты всё узнаешь, а пока будь здесь и наблюдай. В Лотарингию не возвращайся.., во всяком случае, в ближайшее время. И держи язык за зубами. Если мы не сумеем быть убедительными, завтра ряды наших сторонников значительно поредеют, поэтому, лучше пока молчком всё хорошенько обдумать.

Она очень быстро ушла из сада, попросив епископа составить письмо для герцога Лотарингского, которое потом подпишет.

– А мне, видимо, придётся всю ночь убеждать Шарля в необходимости союза с Бургундским убийцей. Он его теперь иначе не называет, – добавила она на прощание.

Рене с епископом остались вдвоём. Но, в ответ на вопросительный взгляд юноши, Де Бар сразу поднял руку и предупредил:

– Не спрашивай ни о чём. В этом деле я только подмастерье твоей матушки. Но, поверь, она прекрасно знает, что делает…

Пришлось снова размышлять самостоятельно. Только теперь, прорвавшийся на мгновение гневи страх матери позволили делать это уже не настолько вслепую, как раньше. Версий в голове у юноши они породили достаточно, но, после обдумывания, все были отвергнуты, как недостойные волнений мадам Иоланды, кроме одной-единственной. Той, по которой девочка из Домреми выходила Девой Спасительницей, напророченной давным-давно незабвенным Мерлином и Бедой Достопочтенным.

Впервые подумав об этом, Рене недоверчиво усмехнулся. После всех премудростей, вычитанных в рукописях герцога Лотарингского в чудеса он, конечно, верил, но не в такие. К примеру, история о короле Артуре, выдернувшем меч из камня, не казалась ему сказочным вымыслом, как и другие подобные легенды. Достаточно должным образом укрепить дух и сознание, чтобы совершать действия, несовместимые, казалось бы с человеческой слабостью. И, чем глубже в древность уходили легенды, тем охотнее Рене верил в их правдивость, потому что ни минуты не сомневался – древние ЗНАЛИ! Твёрдо знали про то, что человек, созданный по высшему образу и подобию, тоже триедин. Дух, Сознание и Тело должны развиваться в нём в равной степени, переплетаясь, словно пряди длинных волос в тугой косе. С самого рождения, когда высший Разум, (подаренный в момент величайшего таинства появления новой жизни в чреве матери), ещё сохраняется в ребенке, достаточно всего нескольких посвящённых рядом, чтобы начать «плести» эту косу, превращая человека в земное подобие Создателя. И тогда, в абсолютном триединстве, словно ветер, заворачивающийся воронкой в чаше холмов, появляются невиданной силы возможности. И Дух может покинуть израненное Тело на три дня, и вознестись в самые высокие сферы за исцелением и знанием, которое передаст Разуму для нового возрождения. Человек воскреснет, а раны на нём затянутся. Только для этого нужно полное уединение в замкнутом пространстве, о чем тоже знали посвященные древнейших времен, выдалбливая в скалах пещерки с узким отверстием, или вытёсывая из огромных каменных монолитов ящики-саркофаги. При этом и «пробки» для пещер, и каменные же крышки для саркофагов весили ровно столько, чтобы сдвинуть с места и поднять их могло определенное количество людей. И, разумеется, не случайных…

Юноша искренне восхищался тем, что узнавал. Но, к великому сожалению Рене, после трагедии древнего Массада и поголовного истребления катаров триста лет назад, часть знания была утеряна, количество посвященных сократилось до единиц, а всё, что касалось тайных мистерий древности было объявлено вреднейшей ересью, которую, опасаясь даже говорить о ней, выжигали повсеместно кострами, обкладывая еретика мокрой соломой, чтобы мучениями Тела нарушить гармонию триединства.

Рене часто размышлял о том, почему всё стало именно так? И однажды в голове его появилась совершенно крамольная мысль. Что если царство дьявола на земле установилось именно с приходом нынешней, воинствующей и непримиримой церкви, со всеми её крестовыми походами, расколами и многочисленными, растекающимися в разные стороны, словно мутные ручьи, толкованиями священных писаний. Да и сами эти священные писания стали таковыми по воле людей, тщательно их когда-то отобравших из богатого наследия древних, и подправивших по собственному разумению. Теперь Дух был посажен на цепь убеждений о собственной ничтожной заземлённости, Разум заперт в клетке раз и навсегда установленных канонов, а Тело следовало умерщвлять, отказывая ему в любых удовольствиях. Этому последнему пункту одни предавались с фанатичной убеждённостью, что только таких бессмертный дух сможет подняться к высшему озарению. А другие, так же фанатично стремились ублажать только тело, находя особую сладость в запретном. Между ними, как между жерновами, перетирались сомнениями ищущие и мыслящие, а совсем в стороне, если, конечно, они ещё оставались, стояли единицы посвящённых.

Ни себя, ни герцога Карла, ни кого-либо ещё из известных ему членов приората, Рене истинно посвящёнными не считал. Слишком зависимы все они были от своего времени, войн, и политики. Но зато твердо верил, что если на этом свете требовалось Чудо, то создавать его следовало собственными руками, как раз так, как делала мать, герцогиня Анжуйская. Само же по себе это Чудо на головы свалиться не могло именно потому, что слишком плотные шоры надели на всех время, война и политика. И, уж конечно, совсем глупо было думать, что где-то в обычной деревне, в семье, хоть и не крестьянской, но вряд ли озабоченной чем-то, кроме земных, насущных дел, могла появиться девочка, которая, если верить отцу Мигелю, от рождения пребывает в состоянии абсолютной, триединой гармонии, сравнимой с той, что была на этом свете, разве что у Спасителя…

Оруженосец, спавший на сундуке у двери, сладко всхрапнул. И Рене невольно позавидовал. «Воистину, многие знания рождают многие печали, – подумал он. – В том числе и бессонницу от раздумий. Но матушка так испугалась за безвестную девочку из Домреми, что поневоле задумаешься…»

Он откинул полог кровати и посмотрел в окно. Темнота за ажурным переплетением уже наливалась молочным перламутром, гася звёзды. Значит, скоро рассвет. И скоро снова задышит, завозится всё это людское скопище, оторванное от привычной жизни расчётливой политикой.

– Как мы все глупы, – пробормотал Рене, снова откидываясь на подушки.

Ему безумно захотелось спать. Но за закрытыми глазами, в шаге от сладкого провала во временное небытие, благодарный мозг вытолкнул на поверхность подсказку. «Чем сложнее кажется задача, тем проще её надо решать. А что может быть проще, чем поехать и посмотреть самому?!». Матушка, правда, не велела пока возвращаться в Лотарингию. Но девочки теперь будут жить вместе, и, значит, надо просто-напросто убедить мадам Иоланду в необходимости его присутствия возле Жанны. Для этого и веский аргумент имелся – ведь именно ему удалось к развивающемуся Телу девочки «подплести» новый уровень её Разума… Правда, совесть внутри возмущённо попыталась поднять голос, но Рене, поколебавшись, велел ей замолчать.

«Всё допустимо, если цель того стоит»…

Бурже

(июнь 1418 года, продолжение)

Дофин вошёл в переполненный людьми каминный зал высоко подняв голову, с глазами покрасневшими, но сухими и одетый, как и все остальные, по-походному – в лёгкий панцирь, укрывавший его от шеи до бёдер, с надетым поверх нагрудником и прикреплёнными нарамниками. Такой воинственный и решительный вид произвёл на собравшихся благоприятное впечатление. Все они, уверенные, что сейчас их призовут к ответным решительным действиям против Бургундца, на которые каждый был готов со дня захвата Парижа, склонились и попятились от двери, чтобы освободить дофину проход к специально приготовленному помосту.

Шарль прошёл по этому коридору медленно, оглядывая склонённые перед ним головы и бормоча приветственные слова особо именитым рыцарям в первых рядах. Перед самым помостом он замер, коротко оглянулся на идущую позади герцогиню Анжуйскую, но тут же отвёл взгляд, нервно и глубоко вздохнул и резко повернулся лицом к залу.

– Мессиры, – голос дофина прозвучал тихо, но твёрдо, – я счастлив видеть в вас не столько подданных, сколько друзей, оставшихся со мной в эти трудные дни. И твёрдо уверен – если Господь даровал мне вашу дружбу, он даровал мне и жизнь…

Одобрительный гул был ему ответом.

– На сегодня мы имеем двух врагов, – слегка повысив голос продолжил дофин. – Двух.., с каждым из которых в одиночку не управиться. Я знаю, что многие из вас готовы, хоть сегодня, двинуться на Париж, безо всяких шансов на успех. Но я так же знаю, что не в праве рисковать людьми, доказавшими свою верность. Знаю, что некоторые надеются на новый договор с английским королём, хотя, в этом случае, риску подвергается сама корона Франции, на что я тоже права не имею, ни перед вами, ни перед Господом…

Шарль перевёл дух, избегая напряжённого взгляда мадам Иоланды, потом заговорил снова, с явным усилием разжимая сведённые челюсти.

– Известно мне и то, что никому из вас не пришла в голову идея договориться с герцогом Бургундским, так подло нас предавшим. И за это я всем глубоко признателен. Но сегодня, руководствуясь теми соображениями, что из двух зол надо выбирать меньшее, сам хочу предложить рассмотреть возможность такого договора.

Сказав это, дофин неловко повернулся, взошёл, наконец, на помост и сел, хмурясь и покусывая губу, предоставляя собравшимся хорошенько осмыслить его слова.

Зал перед ним словно онемел. Только Жан Бретонский, прокашлявшись, осторожно спросил:

– Ваше высочество действительно полагает это зло меньшим?

– Нет, – почти выкрикнул в ответ Шарль, – если вы сумеете предложить мне такой договор с Монмутом, по которому он откажется от любых военных действий на французской территории и от собственных притязаний на трон моего отца!

В зале загудели.

– Но Бургунцу нельзя доверять! – перекрыл нарастающий гул голос «Ла Ира». – Об этом мог бы хорошо рассказать герцог Луи Орлеанский, который тоже пытался заключить с ним договор… Жаль только, что герцога убили!

– Он договора подписывает секирами! – тут же подхватил Аршамбо де Вийяр, чей воспитанник, граф Дюнуа, бастард герцога Орлеанского, уехавший в Париж вместе с дофином, был захвачен бургундцами и, хотя по слухам был ещё жив, тем не менее, содержался в тюрьме, как какой-то преступник.

В зале загудели сильнее.

Молчаливое изумление после слов дофина быстро сменялось негодованием. Никто не ожидал ничего подобного, особенно после военных приготовлений, которые велись в Бурже все последние дни. Сильнее всех возмущались рыцари, окружившие Пьера де Жиак, асам он только лихорадочно сверкал глазами, и вертел во все стороны головой, чутко улавливая общее настроение и высматривая тех, кого можно будет привлечь в оппозицию.

– Констанцский собор недавно избрал единого папу, можно пригласить его легата третейским судьей, – попытался вставить слово Теодоро Вальперга.

Но его предложение только подлило масла в огонь – всем было известно, что новый папа благоволит герцогу Бургундскому. Итальянец замолчал и отступил, переглянувшись с Бареттой, который хмуро наблюдал за происходящим, не произнося ни слова. Молчали и герцоги. Они, словно заранее зная обо всем, столпились возле мадам Иоланды и непроницаемо ждали, когда страсти улягутся.

Шарль на своем помосте побагровел. Голова его втянулась в плечи, как в прежние времена, когда ещё были живы более любимые двором братья, а от него никто ничего не ждал, кроме неуклюжих глупостей. Набычившись и замерев, он стал похож на собственное изваяние, все чувства которого собрались в одних только глазах, страдальчески перебегающих с лица на лицо. И Рене, так и стоявший с епископом возле выставленных доспехов, подумал, что ещё чуть-чуть, и дофин совсем сгорит со стыда, дрогнет и закричит на весь зал, что тоже не хочет никакого союза с «Бургундским убийцей».

– Почему матушка ничего не сделает? – обеспокоенно спросил он.

– Потому что сейчас мой выход, – ответил епископ.

Смиренно сложив руки, он протиснулся сквозь негодующую толпу в центр зала и встал прямо против «рыцаря без упрека», мессира де Барбазана, к которому в основном и обращался, когда, заинтригованный его выходом зал слегка притих.

– Позвольте мне, господа, сказать несколько слов. Это наше единодушное негодование воистину прекрасно, потому что лишний раз доказывает и нашу решимость, и преданность закону и престолу. Но, отдав дань поверхностному чувству, давайте уже обратимся к голосу разума… Или к трезвому расчёту, что несомненно более подходит к такому шагу, как договор с герцогом Бургундским.

Епископ помолчал, убеждаясь, что все слушают его достаточно внимательно и продолжил:

– Представим на минуту последствия других наших шагов. Предположим, что союз с Бургундцем будет сегодня отвергнут, и уважаемое собрание решит обратиться за помощью к английскому королю. Предположим даже, что его светлости, – поклон в сторону герцога Бретонского, – удастся снова получить от Монмута отсрочку в военных действиях, а возможно и реальную поддержку в отвоевании Парижа. Но, что нам это даст? Кратковременную победу, за которую потом придется отдать втрое больше, чем мы получим сейчас!

– Мы освободим короля, – сдвинул брови мессир де Барбазан. – Пускай он болен, но жив, и до сих пор ни в каких регентах не нуждался. Покойные герцог Филипп, Луи Орлеанский и граф Арманьякский, упокой Господь его душу, конечно, имели определённые, скажем так, «полномочия», но никогда не забывались настолько, чтобы, превышая их, создавать собственный двор и править страной, узурпируя власть…

– Только Арманьяк казнил всех без разбора, поэтому весь Париж так жаждал его смерти, – громко хмыкнул «Ла Ир».

– Чернь, поднятая для разбоя, ещё не Париж! – взвился «рыцарь без упрека».

Но епископ успокаивающе поднял обе руки.

– Не стоит тревожить души усопших обвинениями, которые нам не принадлежат. Граф действовал, как лекарь, который причиняет боль, чтобы, вскрыв язвы, их прочистить. Поэтому и не был популярен. Но лучше ли поступает сейчас королева?!Словно хитрая лиса она зализывает эти язвы, разнося заразу по всему телу, а тело это, не что иное, как Франция! Объявив себя регентшей и созвав собственный парламент, её величество всему миру показала, что намерена править сама, притом, что законный государь, её муж, жив! К величайшей общей радости католического мира, закрывшийся в апреле Констанцский собор положил конец великому расколу нашей церкви и дал нам единого папу, который мог бы выступить против подобного произвола. Но с другой стороны, к величайшему нашему огорчению, его святейшество, Мартин Пятый, получил в свои руки отнюдь не землю обетованную, но, покрытое трещинами раздоров поле боя, где пока празднует победу английский король. В такой ситуации глупо ждать от понтифика, только-только вступившего на свой, ещё непрочный, тяжёлый путь, что он пойдёт против сильнейшего. А Монмут регентство королевы принял, полагая, что женитьбой на принцессе Катрин обеспечит себе право наследования французского престола в обход дофина Шарля. Поэтому, господа, легко может получиться так, что, одной рукой помогая нам в борьбе с герцогом Бургундским, он другой рукой схватит нас за шиворот, как изменников и заговорщиков, поскольку, все здесь прекрасно понимают, что выступая против герцога, мы выступаем и против королевы тоже.

Епископ снова помолчал, ожидая, когда смысл его слов окончательно до всех дойдёт, и с удовлетворением отметил про себя, что многие уже не фыркают с негодованием через каждое слово, а молчат, хоть и сердито, но задумчиво.

– Что же в такой ситуации может предложить ваша светлость? – спросил де Барбазан. – Если вы видите какой-то выход, то поделитесь с нами. А то я начинаю думать, что положение совсем безвыходное.

– Почему я?! – едва ли не возмущенно изумился епископ. – Господь велик, и в своей мудрости послал нам наследника престола, вполне способного принимать решения. А если я позволил себе сейчас вмешаться, и на минуту отвлёк ваше внимание, то лишь для того, чтобы страсти в этом зале поскорее улеглись. А ещё потому, что вчера вечером, как исповедник его высочества, имел высокую честь видеть, как тяжело далось нашему дофину его решение. Этот тяжкий крест, подобно Спасителю, он принёс сюда, к нам, и ожидает только понимания, как помощи…

Казалось, что молчание в зале можно резать мечом, таким плотным и напряженными оно стало. Потом еле слышно вздохнула мадам Иоланда. А следом за ней Гийом де Барбазан первым повернулся к помосту, где сидел дофин и, опустившись на одно колено, произнёс:

– Я готов выслушать всё, что скажет ваше высочество.

За маршалом последовали все ленгедокские рыцари. И тут же, словно в ответ, громыхнув оружием, преклонил колено «Ла Ир» со своими гасконцами, чем подал пример остальным собравшимся. В конце концов, стоять остались только де Жиак и его окружение, итальянские наемники, мадам Иоланда и Жан Бретонский, который с неудовольствием поглядывал вокруг

Всё ещё красный Шарль исподлобья осмотрел склонившихся перед ним.

– Я рад, мессиры, что вы готовы выслушать меня без раздражения, – выдавил он. – И сразу хочу заявить, что договор с Бургундским изменником мы намерены заключить не как подданные королевы-регентши, а как правительство законного наследника и будущего короля. Для этого, прямо сейчас следует избрать новый парламент – мой собственный – представительство которого заключит с Бургундцем такой договор, который король обычно заключает со своенравным вассалом, если стране угрожает опасность.

– Но два правительства, это неизбежный раскол! – тут же подал голос Жан Бретонский.

– Конечно, раскол, – холодно произнесла мадам Иоланда. – Но вина за него должна будет лечь на королеву. Это она всему миру показала, что его величество недееспособен. Значит, по всем законам, управление страной переходит к дофину, который уже давно не ребёнок, и мы, принимая его правление, действуем по правилам общепринятого порядка. В любой европейской стране поступили бы так, включая Англию. И Чёрный Принц Эдуард тому подтверждение…

– Но у нас сейчас другая ситуация!

– Закон ситуацию в расчёт не берёт.

Герцогиня вздернула подбородок и присела перед дофином, словно извиняясь за то, что осмелилась его прервать.

Шарль бросил на неё затравленный взгляд. Он боялся того, что делал. Боялся и не принимал. Но продолжал говорить уже начатое, цепко держа в памяти разговор, состоявшийся ночью и продолжавшийся почти половину сегодняшнего дня.

– Путь любого властителя – это путь компромиссов, – втолковывала ему мадам Иоланда. – Достоинство не в том, чтобы пробивать закрывающиеся пути собственным лбом, теряя при этом корону, а может и жизнь – оставьте это воинам и рыцарям на турнирах – но в том, чтобы находить достойную дверь там, где другие, как раз и колотятся лбами! Учитесь соглашаться с врагами, не теряя чести…

– Соглашаться?! – дофин сверкал на неё глазами белыми от бешенства. – Когда-то выучили меня совсем другому, матушка!

– Я всегда учила вас одному – сохранять свое достоинство даже перед лицом смертельной опасности. И сейчас призываю к тому же! Договор с Бургундцем так же опасен, как договор с английским королем, а может, и опаснее. Но у него есть одно преимущество – время. Вы можете тянуть его, не соглашаясь на условия, которые сочтёте неприемлемыми, можете выдвигать свои, которые сочтёт неприемлемыми он, но время, убывающее для него, даст вам возможность собраться с мыслями и, может быть, с новыми силами…

– Но время будет убывать и для меня! Вместе с людьми, потому что обязательно найдутся недовольные!

А это уже моя забота, Шарль, – улыбнулась мадам Иоланда, подавая ему лист бумаги. – Сейчас мы наметим ваш будущий парламент с учётом любого возможного недовольства…

И вот теперь, стараясь, чтобы голос его звучал, как можно увереннее, Шарль называл имена будущих министров перед затаившим дыхание залом.

– А известно ли вам, мадам, кого прочат в коннетабли при враждебном вам дворе? – тихо спросил Жан Бретонский, пользуясь тем, что внимание всех было приковано к дофину.

– Известно. Это Карл Лотарингский.

Бретонец придвинулся ближе, и ещё больше понизил голос:

– И, как это понимать? Стратегия, или просчёт?

– О чем вы?

– Судя по слухам, вы собирались с ним породниться… Вот я и задаюсь вопросом, состоится ли ТЕПЕРЬ эта свадьба?

– Время покажет, – пожала плечами мадам Иоланда.

– Я охотно подожду, – задумчиво проговорил герцог. – Но, позвольте узнать, что нас ждёт дальше?

– О чем вы?

– О том времени, когда союз с Бургундцем себя исчерпает, и войска Монмута, с Божьей помощью, может быть, будут остановлены…

– Откуда мне знать?

Герцог опустил голову и еле слышно прошептал:

– Подозреваю, мадам, что в этом зале только вы это и знаете…

В этот момент дофин произнёс:

– …В числе своих министров хотел бы видеть и вас, мессир де Жиак. Я очень надеюсь на вашу помощь.., и сейчас, и в будущем…

Все обернулись, а сам будущий министр, на глазах, сначала глупея, а затем озаряясь пониманием, задрожал от радости так же, как совсем недавно дрожал от негодования.

– Можете располагать мной, ваше высочество! Не ручаюсь за остальных, но я вас не подведу!

Герцог Бретонский, со странным выражением на лице, поджал губы.

– Кажется, я ошибся, ваша светлость. Судя по всему, наш дофин тоже знает, что будет дальше.

Париж

(ноябрь 1418 года)

«До чего же неисповедимы дела твои, Господи! И как же чудны бывают их обороты…»

Магистр искусств, лиценциат канонического права и доверенное лицо герцога Бургундского Пьер Кошон смотрел из окна Наваррского коллежа на присмиревший, затаившийся Париж и без ложной скромности перебирал в уме события последних трёх лет и трёх месяцев. Годы он плодотворно провел в Констанце, возделывая церковный собор, как пашню, а месяцы пролетели за сбором законного урожая, сыпавшегося на него с благодарных рук герцога Бургундского.

Ещё в январе 15-го года, когда стало ясно, что Констанцский собор состоится, преподобный Кошон отправился туда одним из первых, чтобы в качестве исполнителя особых поручений при его светлости герцоге Жане подготовить всё для прибытия остальной бургундской делегации. Сделал он это настолько хорошо и толково, что глава их фракции Мартин Поре как-то сразу расслабился и предоставил Кошону и дальше вести все дела. В итоге среди всеобщего подкупа и келейных соглашений, которые мгновенно разваливались, стоило кому-то другому заплатить больше, только бургундцы выделялись строгой дисциплиной и бескомпромиссностью. Они единственные отказывались ото всех подарков и даже от пышных обедов, которые, в известном смысле, тоже можно было расценить, как подкуп. Сам же Кошон, в кулуарах, охотно и дипломатично улыбался всем без разбора и явно желал всем нравиться. Но на заседаниях делался жёстким и непримиримым, озадачивая обманутых его улыбками, и заставляя думать о себе уже не так пренебрежительно, как раньше.

С пеной у рта Кошон требовал низложения троепапства и объединения церкви под рукой единого папы, имя которого он, опять же, почти единственный на всём соборе, произносил без добавлений типа: «будет лучше если…», или «возможно, мы рассмотрим…»

– Сделайте мне папу только из кардинала де Колонна! – напутствовал своих делегатов герцог Бургундский.

И Кошон всеми силами старался исполнить этот приказ, потому что прекрасно понимал – дело совсем не в единстве церкви, а в том, кто именно стянет в своих руках путы духовной и политической жизни мира. И человек случайный или предложенный кем-то другим был неприемлем по той простой причине, что во всём Констанцском соборе герцога Жана волновал только один вопрос – каким образом разрешится его тяжба по делу об «Оправдании тираноубийства». А благоприятный исход как раз и гарантировал щедро осыпанный всевозможными подношениями кардинал ди Колонна, в том случае, разумеется, если будет избран папой…

Сложное это дело корнями уходило на десять лет назад, к убийству герцога Орлеанского и к обвинениям в этом убийстве Жана Бургундского. Кошон, в ту пору ещё не состоявший на службе у герцога, был в восторге от кровавой расправы и восторга своего не стыдился и не скрывал. Искренне оправдывая убийство, он на каждом углу готов был кричать, что герцог Бургундский избавил страну от тирана, и потому охотно и горячо поддержал своего единомышленника Жана Пти, который сначала выступил с публичной оправдательной речью, а потом изложил её тезисы в трактате под названием «Оправдание тираноубийства».

Тезисов было девять и с их помощью Пти, непререкаемо логично, как ему казалось, доказывал, что «если убийство тирана есть благо, а Луи Орлеанский был именно тираном, значит, убийство его есть благо тоже». Однако, убедили тезисы далеко не всех.

В пору правления ничего не забывшего Бернара д'Арманьяк трактат этот был прилюдно сожжён в Париже государственным палачом, а сам его автор объявлен опаснейшим еретиком на веки вечные. И требовалось только подтверждение высшего духовенства, чтобы окончательно узаконить этот приговор и, как следствие, довести дело до конца и осудить герцога Бургундского, как убийцу, невзирая на то, тирана он убил или просто королевского брата.

Именно с требованием «узаконить» и прибыла на Констанцский собор делегация «арманьяков» во главе с Жаном де Герсоном, когда-то так неудачно требовавшим возмездия для Бургундского коротышки. Вот уж кого Кошон терпеть не мог ещё со времён университетской юности! Всегда высокомерный, упрямый, как осадный таран, невыносимо логичный, он и здесь, на соборе, выставил против девяти тезисов Жана Пти свои двадцать один, заставив бургундскую делегацию заметно напрячься. На защиту Пти, сменяя друг друга, поднимались то сам Кошон, то его друг, тоже со времен учебы в университете, Николя Бопер и даже Мартин Поре. Все они прекрасно понимали, что на карту поставлена не столько судьба красноречивого еретика, сколько политическая значимость, а то и жизнь, их герцога. А без него… Что уж тут говорить! Без герцога Бургундского летели под откос все их блистательные карьеры и, самое главное, незамутнённая никакими разочарованиями, мечта Кошона о епископском сане.

Впрочем, зря они волновались. Победу в споре принесла, как всегда, не логика, а выплаченная нужным людям сумма.

«Кардиналам Орсини и Панчера по полторы тысячи экю золотом, кардиналу Дзабарелла – сто двенадцать франков, уплаченных за посуду и прочие вещи из золота и серебра.., – холодно подсчитывал в уме Кошон, получавший по два франка в день. – А ещё по мелочи изделий из золота и серебра, да бочонки боннского вина для заседателей пожиже…» Он вздохнул и усмехнулся. «Во всём этом утешать может только то, что невинность сегодня снова в цене».

Само собой, вынесенный вердикт заставил делегацию «арманьяков», слишком надеявшихся на здравый смысл и логику, в бешенстве удалиться. Все обвинения в ереси с Жана Пти были сняты и, соответственно, герцог Бургундский полностью оправдан при активной поддержке набиравшего обороты Одоне ди Колонна. В шаге от папской тиары этот отпрыск древнейшего римского рода зрением, особо обострившимся, зорко всех высматривал и запоминал. И, естественно, о мало кому известном французском прелате мнение составил самое благожелательное.

– Эта свинья далеко пойдёт, – сплюнул Герсон, покидая зал заседаний после оглашения вердикта по делу Пти.

Говоря «свинья» он явно намекал на французское звучание имени Кошон. Но, оглянувшийся на это замечание епископ Винчестерский, тонко улыбнулся и, являя прекрасное знание пикардийского и нормандского наречий, в которых «кошон» трактовалось, как «оборот», сказал его преподобию:

– Полагаю, «оборот» сегодняшнего дела изменит вашу жизнь к лучшему, господин Кошон?

Ответом ему был дружественный взгляд, полный благодарности.

Трудно сказать, кто из них кого рассмотрел первым – английский ли епископ или французский «оборотистый» прелат, но несомненно, что обоих прибили друг к другу расчёт и дальновидность. Кошон не скрывал своего желания сойтись поближе с приехавшим недавно в качестве наблюдателя от лица английского короля герцогом Бофором, а епископ Винчестерский не прочь был оказать эту услугу доверенному лицу перспективного Жана Бургундского. Обоюдная выгода была очевидна, и подкреплена несколькими приватными, но пышными обедами, до которых епископ был охоч, как любое духовное лицо, и которые Кошон устроил с присущим ему старанием.

Эта дружба с англичанами, в глазах герцога Бургундского, стала дополнительным плюсом ко всей деятельности преподобного на Констанцском соборе. А тут ещё, после смерти графа д'Арманьяк вскрыли его архивы, и там, среди бумаг, обнаружилась внушительная пачка тщательно пронумерованных списков с именами людей неугодных ещё недавно правящей партии. Список под номером пять открывало имя Пьера Кошона. И особенное, доверительное отношение герцога возросло настолько, что во время торжественного въезда королевы в Париж, в июле этого года, он был включён в состав приближенной свиты, уже в должности королевского советника. А ещё через неделю ко всем прочим обязанностям добавилась и должность ходатая при королевской резиденции.

Все эти благодеяния, хоть и обрекали его на жизнь хлопотную, зато делали фигурой при дворе заметной. И, разбирая жалобы, поданные на имя короля, Кошон, наконец-то в полной мере осознал, что совершил-таки тот оборот, который напрямую выведет его к епископскому сану – хрустальной мечте юности и нынешней, зрелой жизни.

– У вас вид захватчика, преподобный.

Пьер Кошон вздрогнул и обернулся. Он совершенно не услышал шагов, поглощённый собственными мыслями, поэтому пропустил тот момент, когда к нему подошел Филипп Бургундский – сын его сюзерена и покровителя.

– Любуетесь поверженным городом, да?

Опустив глаза, Кошон смиренно поклонился.

– Любоваться можно только возрождением, но не упадком, ваша светлость. И я невольно забылся, вообразив, какого величия достигнет Париж теперь, когда рядом с королём встал ваш батюшка…

– И люди, подобные вам, разумеется.

– Моя роль скромна. Но, если она внесёт свою лепту в грядущее возрождение.., – Кошон на мгновение замялся. – Возможно, это даст повод вашей светлости снисходительней относиться к людям, подобным мне.

Филипп в ответ только усмехнулся.

Кошона он недолюбливал со времён своей женитьбы, когда в четыреста девятом отец решил связать его с Мишель Валуа, дочерью короля и королевы. Мишель была слишком голубоглаза, чтобы не вызывать сомнений в отцовстве короля, к тому же, до сих пор была бесплодна. И Филипп, с самого начала с презрением относившийся к своему браку, перенёс это презрение и на Кошона, хотя, в том сватовстве роль прелата действительно была скромна. Молодой Кошон тогда только-только поступил на службу к герцогу Жану и желал быть полезным во всем, поэтому с готовностью ввязывался в любое значительное мероприятие. Но, когда выигрываешь в одном, в чём-то другом неизбежно проигрываешь. И расплатой за особо доверительное отношение Жана Бургундского стало презрение его сына.

Когда не слышал отец, Филипп тоже называл преподобного Пьера «свиньёй» и не раз прилюдно интересовался его происхождением. Кошон с неизменным смирением сообщал, что является сыном простого винодела, и это молодого герцога всегда ужасно забавляло. Остроты сыпались из него, как из рога изобилия, становясь, раз от раза, всё изощрённее, пока кто-то не шепнул Филиппу, что Кошон, возможно, свое происхождение скрывает. При этом шептавший уверял, что имеет веские резоны считать преподобного потомком древнего тамплиерского рода, о чём в Реймсе, откуда Кошон явился в Париж, старожилы могли бы порассказать более подробно.

Такую скрытность молодой герцог одобрять тоже не был склонен. Но его раздражение усугублялось ещё и тем, что все остроты по поводу имени Кошона предназначались простолюдину. И, если прелат действительно принадлежал к старинному рыцарскому роду, но позволил себе их терпеливо сносить, а пуще того, позволил герцогу их произносить, то ничего удивительного не было в том, что презрение Филиппа только укрепилось. Нельзя любить того, кого незаслуженно оскорбил и выглядел при этом недостойно.

Впрочем, никаких особенных козней против отцовского фаворита его светлость никогда не строил. Только недавно, когда узнал про последнее назначение Кошона на должность советника, разбирающего жалобы, не сдержался и брезгливо заметил:

– Что ж, свинье в грязи самое и место.

И все вокруг засмеялись и стали строить предположения, какие ещё блага «выкопает» Кошон в чужих жалобах, чем заставили Филиппа снова почувствовать себя так, словно поступил он недостойно.

Лучше всего было бы, конечно, поменьше встречаться с этим прелатом. Но отец, привлекая Филиппа к государственным делам, как нарочно, давал то одно, то другое поручение, занимаясь которыми молодой герцог без конца натыкался на Кошона.

И здесь, в коридорах коллежа они встретились тоже не случайно.

Подолгу службы и, как человек, получивший соответствующее образование, Кошон должен был заниматься ещё и ведением процессов по делам клириков, обвинённых в пособничестве «арманьякам». И в частности, над епископом Парижским, от которого, если верить обвинительному заключению «терпел преследования» герцог Бургундский. Филипп присутствовал на заседаниях, как представитель истца, а заодно, как наблюдатель «за соблюдением законности», поскольку ведение процесса принесло Кошону сто франков вознаграждения, которые он должен был разделить с обвинявшим клириков Парижским университетом. И Филиппу в глубине души очень бы хотелось, чтобы противный прелат эти деньги присвоил.

Но придраться, увы, было не к чему. Осмотрительный и дальновидный Кошон деньги разделил по совести. Более того, ещё раньше без звука заплатив налог на урожай с конфискованных и подаренных ему виноградников, он теперь активно хлопотал о том, чтобы Парижский университет такой налог не платил, и даже добился в этом деле определённых успехов. И хотя окончательное освобождение от налога вступало в силу только в декабре, крайне благодарное университетское руководство уже теперь обратилось к папе Мартину Пятому с просьбой предоставить Кошону превотство Сен-Пьер де Лилль, несмотря на его, и без того многочисленные обязанности.

Как раз сегодня казначей коллежа приватно сообщил о папском согласии, поэтому-то прелату так отрадно размышлялось. И поэтому, в ответ на его смиренную кротость, так усмехался, прекрасно знавший обо всём, герцог Филипп.

– Я и без того слишком снисходителен к таким, как вы, – сказал он, отходя и, вроде бы уже не Кошону, но тот услышал.

«Зря… Очень зря вы пренебрегаете нами, ваша светлость», – подумалось прелату. – «Рано или поздно натура возьмёт верх, и вы пойдёте-таки против батюшки. А в таком противостоянии только предпочтения людей, подобных мне, определят, на чьей стороне будет перевес…»

Как человек крайне наблюдательный, он давно уже заметил, что все действия и распоряжения отца молодой человек воспринимал с лёгким налётом неудовольствия. Осторожностью и терпением пойдя в мать, Филипп порой искренне не понимал, почему герцог Жан совершает тот или иной поступок, руководствуясь сиюминутным импульсом? Особенно заметным это стало в последнее время. И, пожалуй, сумей молодой Бургундец преодолеть своё презрение к Кошону, они бы нашли точку соприкосновения, потому что обоим было непонятно странное желание герцога перетянуть на свою сторону Карла Лотарингского, (давно и открыто пренебрегающего старинной дружбой), и даже дать ему одну из ключевых должностей при новом дворе.

Пытаясь хоть как-то оправдать своего покровителя, Кошон несколько раз, во всеуслышание, заявлял, что таким образом его светлость вносит раскол в возможный альянс между герцогствами Лотарингским и Анжу и, следовательно, желает ещё больше ослабить дофина, который активно ищет сторонников по стране. Но, говоря так, прелат и сам понимал, что звучит всё не слишком убедительно. Куда уж проще – заключить союз с Монмутом, разгромить коалицию, собравшуюся вокруг дофина, пока она не обросла новыми сочувствующими, а потом полюбовно договориться с английским королём, дав ему, в качестве откупного, владения Орлеанских герцогов, да ещё и часть южных провинций, чтобы больнее ударить по носу заносчивую герцогиню Анжуйскую.

Но, видимо, существовали какие-то другие резоны, о которых особо доверенное лицо ничего не знало. И теперь, когда прервав приятные размышления, он снова о них вспомнил, Кошон только тяжело вздохнул и побрёл из коридора коллежа в сторону, противоположную той, куда удалился герцог Филипп.

Франция

(осень1418 года)

Портрет был дивно хорош! Выставленный на золочёной треноге под самым выгодным углом к свету, он радовал взор сдержанным благородством исполнения, перетеканием фона от ослепительно светлого к тёмно-синему и чёткими контурами фигуры, одетой в строгий костюм без украшений, который, словно вторая рама, обрамлял лицо, приковывая к нему внимание любого смотрящего. Родовая черта – близко посаженные глазки – делалась не такой заметной при ракурсе в три четверти, а низкий рост, присущий изображенному, компенсировал надменный взгляд, как будто сверху вниз и не на зрителя, а немного в сторону, как герцог Бургундский обычно делал, разговаривая в Королевском совете или с кем-то, кого он не желал посвящать в таинство своего взора.

«Определенно, похож», – думал коротышка, в который уже раз рассматривая собственное изображение. При этом он старался не обращать внимания на доказательство лести художника – слишком тонкие и белые руки, которые не имели ничего общего с его грубоватыми пятернями.

Когда портрет был показан ему впервые, герцог едва не вышел из себя, увидев эти тоненькие женские пальчики и эти узенькие ладошки, изящно положенные одна на другую. Но Катрин, умница Катрин рассмеялась и бросила мазиле фламандцу кошель, полный золота.

– По трудам и расплата, – сказала она, хватая герцога за грубые, иссеченные шрамами ладони.

И, подтащив к портрету, заставила вытянуть их прямо перед нарисованными.

– Кем бы ты хотел остаться в истории, Жан? Воином, или тонким политиком?

– Хотелось бы и тем, и другим.

– Тогда посмотри на портрет внимательней. Твое лицо сомнений в отваге не вызывает, а руки умны, потому что меча такими не удержать. Они чисты, как руки женщины или ребёнка. Ни грязи, ни крови… Вот только это следует убрать.

Катрин постучала пальцем по тщательно прописанному перстню герцога Орлеанского.

– В остальном же портрет великолепен!

Перстень художник аккуратно замазал. И теперь, когда прошёл почти год со дня написания портрета, герцог Бургундский смотрел на него с неизменным удовольствием, уделяя внимание лицу и почти не глядя на руки, которые он великодушно подарил Истории.

«Умница, Катрин!», – подумал коротышка, как думал всякий раз, когда, пресытившись любованием, снова возвращался к делам. «Умница, что заставила меня этот портрет заказать».

Катрин де Иль-Бошар последние годы была единственной любовницей Жана Бургундского. Досыта нагулявшись по альковам уступчивых женщин разного сорта, от королевы до молочницы, герцог, наконец-то, споткнулся о чувство, не похожее на обычную похоть. Катрин была красива, не слишком строга.., даже, пожалуй, совсем нестрога в вопросах морали, и очень богата. А что ещё может желать от женщины мужчина, который вот-вот положит в карман целую Францию? К тому же очень многими чертами своего характера Катрин напоминала герцогу Алиенору Аквитанскую – королеву, несомненно, великую и единственную женщину, перед которой Жан Бургундский готов был бы преклониться, не считая себя униженным.

В юности, перед самым турецким походом, они с Карлом Лотарингским ездили в Фонтевро к праху мадам Алиеноры. И оба тогда смеялись, воображая, как рвались бы в атаку нынешние рыцари, появись она перед ними, как в былые времена, в полном воинском снаряжении и с обнаженной грудью.

– Где сейчас такие женщины? – со вздохом спросил тогда Карл.

И Жан, указав на надгробие, ответил:

– Вымерли.

Но сейчас, сидя в своей Парижской резиденции и чувствуя странные приливы тоски по Катрин, герцог вдруг подумал, что дай он своей любовнице волю, она бы, в мгновение ока, очутилась возле него, во главе Бургундского воинства, и, не задумавшись ни на минуту, обнажила бы грудь, попроси он её об этом.

Коротышка даже захохотал, представив себе, как это могло бы выглядеть, потому что, по его мнению, получалось очень смешно. С одной стороны, они с Катрин, да ещё в таком фривольном виде, а с другой, её унылый муженёк, еле поднимающий голову под тяжестью увесистых рогов. Говорят, сейчас он, чуть ли не правая рука дофина… Что ж, ничего удивительного – тот и сам всю жизнь был каким-то убогим, и таких же убогих набрал себе в советники…

Хотя, нет, поправил себя герцог, правой рукой Шарля всегда была и есть Иоланда Анжуйская. Баба скверная, уже хотя бы потому, что умная. Слишком умная! А таких герцог Бургундский никогда не любил, потому что хорошо знал, какую гремучую смесь составляют в женщине ум и власть. Его собственная мать была такой же. Но, если Маргарита Бургундская своё властолюбие направила внутрь семьи, то мадам Иоланда, кажется, решила, что её семья вся Франция!

Герцог до сих пор не мог отделаться от мысли, что убийство красавчика Луи было как-то подстроено именно ей, но никаких доказательств тому не было. Как не было и мотива. Уж кому-кому, а герцогине кузен его светлости мешал меньше всего. И, тем не менее, где-то глубоко внутри, жило в герцоге ощущение её причастности. Может, именно поэтому, в первый же год после своего помилования и возвращения, он пристроил пару шпионов в Анжер, повелев им сообщать обо всём, что покажется подозрительным или настораживающим. Но отчеты, увы, ничего криминального не содержали. Переустройство замков, обычные материнские и супружеские заботы и паломничества во всевозможные монастыри и аббатства. Единственным, к чему, при желании, можно было придраться, была обширная переписка герцогини Анжуйской, которая, словно флюгер, делалась особенно оживлённой и насыщенной в тех направлениях, где происходили какие-то значимые для французов события. Но пользы от такой информации не было никакой, потому что переписка и самого герцога Бургундского, и любого другого владетельного князя, хоть светского, хоть принадлежащего лону церкви, была таким же точно флюгером. А в остальном… В остальном её светлость представала абсолютно безгрешной. «Прямо святая…», – раздражённо подвел итог герцог Жан. И за всеми своими заботами постепенно, не то, чтобы забыл, но как-то остыл и «отвратил взор свой» от Анжера, сосредоточив его всё-таки на Париже.

Последний всплеск интереса случился из-за помолвки принца Шарля с дочерью мадам Иоланды. Точнее, чуть позже, из-за ситуации, сделавшей из никчемного принца наследника французского престола. Но возможности герцога, изгнанного к тому времени из Парижа были чрезвычайно малы, он мало что мог сделать, чтобы помешать, или использовать ситуацию себе во благо, да и других забот хватало. «И, кстати, – подумал герцог, поглядывая через окно на Париж, – разобрался я с ними блестяще»… Однако, то, что происходило теперь, было уже не просто всплеском, а целой волной любопытства, захлестнувшей Бургундца с головой!

Слухи, слухи, слухи… Многочисленные, не всегда понятные и очень похожие на тонкую вуаль с несколькими бессвязными штрихами, которая, сложившись в несколько слоев, вдруг показала, что неясные штрихи образуют тонкий, замысловатый узор! И теперь уже у герцога не оставалось никаких сомнений в том, что узор этот прочерчен именно рукой Иоланды Арагонской!

Всё началось с туманных разговоров о том, что герцог де Бар, епископ Лангрский, вроде бы собирается передать право на свои владения Рене Анжуйскому… Ну, собирается, и ладно. Во всем этом Бургундского герцога заинтересовало только одно: сам ли епископ принял решение, или его вынудила так поступить драгоценная племянница? В конце концов, не зря же, несколько лет её странноватый духовник проживает во владениях епископа в Лотарингии. И, как сообщали шпионы ещё года четыре назад, совсем уже прижился в какой-то деревушке. Как там её.., Домреми, кажется? Одним словом, похоже, дядя и племянница хитрят друг с другом, и Бог им в помощь! Хорошо бы дохитрились до полного разлада…

Другим слухом, к которому его светлость отнесся более серьёзно, стали, опять же, неконкретные разговоры о возможном браке Рене Анжуйского с Изабеллой Лотарингской. И тут уже следовало призадуматься. Во-первых, с какой стати непримиримый Карл вдруг забыл о своей клятве не выдавать дочерей за французов? А во-вторых, мадам Иоланда заключала браки слишком дальновидные, чтобы пропускать такой слух мимо ушей, не пытаясь вмешаться.

Хотя…

Герцог с досадой поджал губы. С этим неудачником Шарлем он сам здорово помог, потому что торопился, убирая старших принцев, и до конца всех возможностей не предусмотрел. А следовало бы, зная, что из себя представляет эта мадам герцогиня…

Бургундец вздохнул. Какой идеальный план тогда получался! Даже не жалко было отравленных принцев, потому что короли из них всё равно вышли бы дохлые, будь они хоть действительными детьми безумного Шарля, хоть бастардами красавчика Луи. Порода-то одна. И всё то, что за короткую бытность их опекуном, Жан Бургундский пытался им внушить, осело на глупых мальчишках лишь поверхностной пылью, которую граф д'Арманьяк мог сдуть, не напрягаясь. А так кругом выходила одна только выгода! Изгнанника, «тихо» сидящего в Дижоне, никто в отравлении не заподозрил, Монмуту удалось намекнуть, что ему расчищают дорогу к трону, (и он поверил, судя по тому, как ловко прикинулся ничего не понимающим), и, наконец, общественное мнение… Оно мгновенно обернулось против того, «кому выгодно». А выгодно было только Анжуйскому семейству. И, если бы герцог Луи так удачно не скончался, последнего дофина забрали бы по закону, после разбирательства и осуждения его, так называемых, опекунов. И забрал бы не их прихвостень Арманьяк, а совсем другие люди, которые позаботились бы о Шарле так, как он того заслуживал.

И всё! Путь к трону загораживал бы тогда только Монмут, крайне благодарный за всё и, в частности, за дискредитацию могущественного семейства. Но на английского короля уже давно имелся другой план, ещё более идеальный и, практически, беспроигрышный… Но, увы, не учитывавший все обстоятельства.

Теперь, к великой досаде, этот план пришлось пересмотреть… Хотя.., может и не к досаде… Может правду говорят, что в каждой неудаче уже зреет зерно выгоды? Монмут оказался более грозным противником, чем представлялось вначале, когда он охотно шёл на переговоры и, вроде бы благодушно кивал, а потом наносил удары, вроде того, что случился под Арфлёром, не говоря уже об Азенкуре. Сейчас он терпеливо осаждал Руан, успокоенный заверениями, что военная помощь со стороны Франции туда послана не будет. Но, как долго продлится это терпение никто не мог предсказать, а один на один с таким противником Бургундцу оставаться не хотелось. Вот и выходило, что теперь, когда слабоумный король был в полной власти герцога и безропотно подписывал любые указы, бесполезный когда-то дофин очень и очень мог пригодиться. Договорившись с ним, (точнее, с его сторонниками), можно было объединёнными усилиями поубавить прыти английскому королю, а потом, не торопясь, разобраться с каждым из них по отдельности.

Одно было плохо – «не торопясь» выходило только потом. Сейчас же навалились многочисленные дела, которые требовали скорейшего разрешения, из-за чего толком разобраться в том, что представляли в полном объёме новые брачные планы герцогини Анжуйской не представлялось возможным. Время поджимало, снова заставляя торопиться. И, раз уж с дофином, приходилось заключать союз, то следовало обезопаситься на будущее жёсткими условиями этого союза, и постараться не допустить этого нового брака, ещё больше укреплявшего позиции Шарля.

К тому же, Бургундцу казалось неплохой идеей убить сразу двух зайцев – и мадам Иоланде насолить, и заодно попытаться всё-таки привлечь на свою сторону Карла Лотарингского. Чем чёрт не шутит? А вдруг получится – не дурак же он, в самом деле, чтобы не понимать, на чьей стороне реальная сила! Поэтому, скрепя сердце, герцог решился на шаг, который «лежал на поверхности», и выглядел из-за этого довольно беспомощным – он предложил должность коннетабля при новом правительстве Карлу, чем вызвал непонимание почти у всех своих сторонников.

Уж итак многие из них не могли взять в толк, зачем нужны переговоры с дофином, когда можно договориться с Монмутом. И доводы о том, что Карл, до сих пор открыто не вставший ни на чью сторону, может помочь в любых переговорах, их, естественно, не убеждали.

Ноне рассказывать же им, в самом деле, что в мечтательном будущем герцога Бургундского корона Франции укладывалась на его голову, как влитая!

Пришлось объяснить, что в глазах Европы Лотарингец был и остаётся фигурой значительной, а в глазах дофина он человек, которому можно доверять. И рука, протянутая с его помощью, будет выглядеть как рука миротворца и, как демонстрация доброй воли нового правительства. Поэтому, если дофин от этой руки отвернётся, никто не упрекнёт Жана Бургундского или королеву в нежелании считаться с законом, зато любой упрекнёт дофина в том, что он не верит даже тем, кто к нему расположен…

Убедило ли это кого-нибудь, Бургундец предпочитал не выяснять.

Впрочем, королева тоже пыталась упираться глупо и упрямо. И он, (при том, что вполне мог просто приказать), снизошёл до того, чтобы объяснить ей всё, как есть – дескать, нужно любой ценой внести разлад в готовящийся брак между Анжу и Лотарингией, чтобы её сыночек не возомнил, будто у него есть надежда «отыграть» трон обратно. Но даже взгляд недалёкой Изабо выразил недоумение. Давно не одобряющий действий Бургундца Карл легко мог отказаться и поставил бы и королеву, и герцога Жана в глупое положение.

Но Лотарингец всех удивил.

Мало того, что согласился, так ещё и приехал в Париж так быстро, как только смог, хотя прекрасно должен был понимать – первое, что от него потребуют, будет ведение переговоров с дофином, причём на очень жёстких условиях. А где дофин, там и мадам Иоланда, и она на жёсткие условия ни за что не согласится. Вплоть до того, что и выгодный брак расторгнет…

Этим последним обстоятельством Бургундец рассчитывал «надавить» на Карла. Но получилось что-то совсем несуразное.

Приехавший Лотарингец был явно озадачен тем, что о предстоящем браке его дочери в Париже уже знали. И у герцога Жана создалось вполне уверенное впечатление, что новость о родственном союзе с Анжу приберегалась, как средство давления на него в предстоящих переговорах с дофином.

Это Бургундца изрядно позабавило. Видимо, у себя в Лотарингии Карл совсем утратил нюх, и теперь, верно, досадует, что так глупо попался. Но оба герцога всё-таки слишком давно и хорошо знали друг друга, чтобы делать поспешные выводы. И, поразмыслив немного, его светлость пришёл к выводу, что победу праздновать рано.

По его мнению, Карл, несомненно, принимал решение самостоятельно. Но без советов мадам Иоланды, которую он наверняка поставил в известность, тут точно не обошлось. И, если Карл в своей Лотарингии мог нюх потерять, то уж герцогиня Анжуйская ничего подобного себе не позволяла. Уж она-то точно предусмотрела и то, что в Париже об их грядущем союзе могли быть поставлены в известность, и то, что Карл мог оказаться заложником собственных расчётов, но, тем не менее, отпустила… А это, как ни крути, означало только одно – у подозрительного альянса между бывшим другом и чёртовой Анжуйской бабой имеется за пазухой что-то ещё, о чем Карл пока молчит. И, вероятнее всего, это «что-то» будет предъявлено, как раз, на переговорах. А значит, отправляться туда, не узнав, что же это такое, попросту опасно…

Герцог вновь перевел взгляд на портрет. «Вот таким я останусь в истории, – подумалось ему. – Пожалуй, больше политиком, чем воином. Но политик, который может так смотреть, должен и совершить нечто такое, что подтвердит перед потомками его умение ВИДЕТЬ!».

Бургундец улыбнулся.

Что ж, он и увидел! Взял и сложил прозрачные слухи так, чтобы проступил различимый узор. И даже если его прозрение было всего лишь волей случая, всё равно, только он сможет теперь поставить точку в этом деле, потому что никому и никогда понимание чего-либо не даётся просто так…

А понимание пришло с того дня, когда Пьер Кошон принял архивы королевской резиденции и, с присущей ему скрупулезностью, разобрал завалы хранившихся там жалоб. Делалось это, в основном, с одной целью – выявить затаившихся на сегодня вчерашних пособников свергнутой партии. Кошон вычитывал, кто на кого жаловался и по какой причине, а затем, казавшиеся ему интересными бумаги, переправлял секретарю герцога со своими пометками на полях. Дальше эти жалобы сортировал секретарь, подавая герцогу на рассмотрение только самые существенные.

Вот среди таких бумаг и легла как-то на стол Бургундцу жалоба от коменданта провинциальной крепости Вокулёр на своего преемника – Робера де Бодрикур.

Несчастный комендант долго и слезно жаловался на козни, благодаря которым его сместили «родственных связей ради». И так же долго перечислял свои достоинства на посту коменданта, приводя бесчисленные примеры собственной неподкупности и бдительности в эти тяжёлые времена. «Невзирая на лица, даже особо знатных дам, желающих посетить окрестные деревни, я требовал соблюдения всех положенных правили докладывал, о чём положено и кому положено. И винить меня не в чем, ибо коли уж знатная особа не желает быть узнана, так я и не узнал, и всё сделал, как положено…»

Эту вздорную жалобу герцог Бургундский швырнул через стол секретарю, даже не дочитав. Судя по всему, она и прежним правительством в расчёт не была принята. Но невозмутимый секретарь вернул бумагу и попросил обратить внимание на пометки.

И сразу стало интересно!

Рукой Кошона на полях было написано: «Ближайшая деревня от Вокулёра – Домреми. Домреми – падре Мигель, духовник герцогини Анжуйской. Герцогиня – знатная дама, нежелающая быть узнанной. Вокулёр и Домреми – владения герцогства де Бар…»

Вот когда герцог схватился за бумагу обеими руками! Тут же повелел найти ему всё, что осталось от шпионских донесений про дела Иоланды Анжуйской и потратил целый день, перечитывая, отбирая нужное и складывая из разрозненных кусочков единое действие, словно мавританец, создающий свою мозаику. А когда сложилось, масштаб замысла его едва не напугал. «Что же они готовят?!», – думал герцог, потирая лоб. «Столько лет, планомерно, расчётливо… И нигде никакого намёка на цели и средства! Одни только побочные действия, окольные пути и всё вроде бы случайно… Ах, как же это некстати, но надо снова послать в Лотарингию шпионов… Долго, конечно, но пока Карл у меня под рукой, попробую его разговорить…»

Для этого ранним декабрьским утром в резиденцию герцога и был вызван новый коннетабль.

Вызван со всем почтением, поклонами и извинениями, на которые Бургундец своим посыльным велел не скупиться. Пускай Карл думает, что чего-то по-прежнему стоит, хотя, на предварительных переговорах с дофином толку от него было мало – отмолчался, отсиделся и думает, наверное, что обвёл-таки всех вокруг пальца.

Но пусть.., не жалко. Тем легче будет строить разговор…

А для большего вдохновения, герцог Жан решил провести встречу в кабинете, где на видном месте красовался его портрет. Портрет тонкого политика, с надменным, непроницаемым лицом, с нежными женскими руками и взглядом, умеющим проникать в суть вещей…

Бесстрашный против смелого

(Париж, 1418 год)

– Ну что, давай попробуем поговорить по душам?

Герцоги уже обменялись положенными приветствиями, и Карл успел сказать несколько слов о портрете, который трудно было не заметить, настолько выгодно он стоял и освещался.

– Полагаешь, я похож? – спросил Бургундец.

– Абсолютно. И здесь особенно заметно, как ты стал походить на отца. Взгляд, выражение лица…

– А руки? Как они тебе?

Карл рассмеялся.

– Это мечта! Уверен, многие, взглянув на эти руки, пожелали бы, чтобы они были такими на самом деле.

– Слабыми, да? – быстро подхватил Бургундец.

Карл неопределенно повел плечами.

– Я бы сказал – терпимыми… Более мягкими…

– Согласен, – наклонил голову герцог Жан. – В Европе полно народу, желающего, чтобы я был податливей. Не ожидал, правда, что и ты из их числа.

– Ты знаешь, Жан, я бы вечно оставался тебе другом, не будь ты так непримирим.

– Ты тоже упрямый, Карл, однако, я тебе другом остался.

Карл недоверчиво взглянул на Бургундца, но тот, словно и не ждал никакого ответа, отвернулся, обошёл стол и, грузно навалившись на него, как раз и произнёс:

– Ну что, давай попробуем поговорить по душам?

Карл тоже подошел поближе.

– Почему «попробуем»? Думаешь, годы нас так сильно изменили, что мы не можем говорить, как прежде?

– Последний раз не смогли.

Бургундец легко поднял серебряный кувшин полный вина и разлил рубиновую жидкость по двум старинным кубкам, стоящим рядом.

– Бургундское? – спросил Карл, разглядывая герб на кубке.

– Я другого не пью.

Герцог Жан пригубил вино, с явным наслаждением опустив на глаза тяжёлые веки, подождал, когда угостится Карл, а потом, не поднимая век и глядя, так же, как на портрете, куда-то вбок, спросил:

– Почему ты принял моё предложение, Карл?

Герцог Лотарингский напрягся. Тон Бургундца не оставлял сомнений – разговор действительно будет по душам. Поэтому он медленно поставил кубок на стол, попытался, затягивая паузу, поймать прямой взгляд Жана, но, не поймав его, осторожно произнес:

– Скорее, мне надо спрашивать, почему ты меня позвал?

Бургундец ещё сильнее прикрыл глаза.

– Я желал видеть рядом с собой друга.

– Я бы тоже этого желал.

Коротышка быстро глянул на герцога, но теперь лицо Карла оставалось непроницаемым.

– Как странно, – пробормотал Бургундец, снова отводя взгляд, – мы оба желаем быть друзьями, но взаимопонимания между нами никакого.

– Возможно, годы нас всё-таки изменили.

– Нет. Скорее, утвердили на прежних позициях. Если бы ты дал себе труд измениться, мы бы сейчас действительно говорили по душам, а не крутились вокруг главного вопроса, как волки вокруг ежа.

– Каков же главный вопрос?

– С кем ты?

Вопрос был задан настолько прямо, и Бургундец так неожиданно уставился Карлу в глаза, что тот заметно растерялся.

– Я?.. Но разве я не с тобой?

– Ты принял моё предложение, но никак мне не помогаешь! – Коротышка держал Карла своим взглядом, словно на привязи. – На предварительных переговорах говорил только де Жиак, убеждая тебя и людей, которых я с тобой послал, что условия договора слишком унизительны и неприемлемы для первого принца Франции. А ты, почему-то отмалчивался и давал всем право думать, что согласен с де Жиаком? Ты что, хочешь сорвать мне переговоры?!

– Нет.

Не отрывая взгляда от притихшего Карла, Бургундец отхлебнул из кубка.

– Куда же, в таком случае, подевалось красноречие герцога Лотарингии? – спросил он, шумно сглотнув. – Старого друга, который, ещё недавно, охотно и многословно убеждал меня, что союза с дофином следует достичь любыми способами…

– Я и сейчас это повторю…

– А не надо!!!

Коротышка грохнул кубком об стол с такой силой, что остатки вина выплеснулись наружу, залив кровавой лужицей поднос.

– Не надо уговаривать меня вступать на путь истинный, на который я вступил давным-давно! Ты лучше уговори своего дофинчика и его няньку герцогиню, чтобы приняли МОИ условия, и союз будет заключён! Но я подозреваю, что молчишь ты потому, что не хочешь испортить отношения с герцогиней.

– Да. Не хочу.

– А со мной?

Карл за держался с ответом всего мгновение, но герцогу Бургундскому этого хватило.

– Вот! Поэтому я и спрашиваю – почему ты принял моё предложение?

– Я полагал, что коннетабль и тот, кого ты желаешь считать другом, имеет право на собственное мнение и должен удерживать от неосмотрительных поступков, того, кому считает своим долгом помогать.

Бургундец с минуту смотрел на Карла, потом, разинув рот, захохотал.

– Ох, красиво сказал, Карл! Красиво и витиевато. Так бы да на переговорах… Ну, хорошо.., а потом? Когда я наделаю одних только осмотрительных поступков, кому ты бросишься помогать?

– Зачем спрашивать об этом сейчас?

– Затем, что не хочу получить нож в спину потом!

Бургундец быстро обошёл стол и остановился прямо перед Карлом, заложив руки за спину и, словно став выше ростом.

– Какие у тебя дела с герцогиней Анжуйской? – спросил он властно и грубо, сразу давая понять, что никакого непонимания своего вопроса не примет.

Карл, против воли, тяжело сглотнул.

– Какие дела.., – пробормотал он, но осёкся и, чувствуя, как теряет позиции, решил прикрыть растерянность небрежностью. – Ты же знаешь, моя Изабелла выходит замуж за Рене.

– Но почему за него? Где же рыцарская верность клятве о том, что ни одна из твоих дочерей не выйдет за француза?!

– Этого француза я сам воспитывал. Он мне почти сын…

– И почти владелец герцогства де Бар, где находится некая деревенька под названием Домреми, да?

Бургундец буквально сверлил Карла взглядом, и тот почувствовал необходимость на что-то опереться. Левая рука непроизвольно взялась за рукоять меча, чтобы развернуть его параллельно ноге и упереть в пол. Но коротышка, заметив это движение, резко отступил к столу.

– Я хотел всего лишь опереться, Жан, – вырвалось у Карла.

Этот мгновенный испуг Бургундца вернул ему самообладание, но герцог своих позиций тоже терять не хотел.

– Тогда обопрись на мою руку, – сказал он, снова делая шаг вперед. – Она тверда и крепка, когда протянута другу… Ну… Что же ты медлишь? Или знаешь руки покрепче? Чьи же? Герцога де Бара? Никчемного дофинчика? Иоланды Арагонской? Или, может быть, её духовника, который прижился у тебя под боком, в той самой деревеньке? Что же он там делает, Карл?

Ничего подобного герцог Лотарингский никак не ожидал!

Округлившимися глазами он смотрел на Бургундца, не понимая, откуда тот мог пронюхать и об этом?! И эта растерянность была такой же явной, как и торжество Бургундца – он верно угадал! В Лотарингских землях действительно что-то затевается!

– Отец Мигель… очень сведущ в теологии.., – пробормотал Карл. – Он интересовался бумагами моих предков…

– Ладно… Предположим, что так… Но почему ты не поселил его у себя в замке, духовником, скажем, при Рене Анжуйском? Это было бы логично, не находишь?

Карл нахмурился. Продолжать этот разговор было опасно во всех смыслах. Поэтому ничего другого не оставалось, как заговорить с Бургундцем тем тоном, каким в былые времена герцог давал понять, что больше на заданную тему говорить не намерен.

– К чему этот допрос, Жан? – спросил он высокомерно. – О делах духовника герцогини Анжуйской лучше спрашивать у неё…

– Ваша светлость!!! – заорал вдруг коротышка. – Вы мой коннетабль, герцог, извольте обращаться, как положено!

Помедлив минуту, Карл низко поклонился, с большим облегчением отступив на шаг.

– Значит, все-таки не друг… Какой приказ вашей светлости угодно дать мне?

Пропустив первое замечание мимо ушей, герцог Бургундский вернулся за стол и заговорил деловито, словно всего предыдущего разговора не было.

– К Рождеству двор переезжает в Труа. Вы остаётесь здесь и подготовите все необходимые бумаги относительно помощи Руану. Точнее, объяснительные, почему мы не можем послать туда войска. А заодно поразмышляйте о дружбе, мессир коннетабль. Вдали ото всех это делать особенно удобно. И не питайте иллюзий – вашу почту будут проверять особенно внимательно, равно как и посыльных.

Герцог Лотарингский гордо выпрямился.

– Я в плену, ваша светлость?

Бургундец осклабился.

– Что вы, герцог, кто ж осмелится… Вы под почётной охраной, учитывая, какие тяжелые времена наступили. Занимайтесь своими делами спокойно. У вас их прибавится, когда Монмут возьмёт Руан и подойдёт к Парижу… Может тогда и аргументы найдутся для вашей Анжуйской союзницы, чтобы была посговорчивей. Впрочем, до августа.., нет, лучше до сентября, я ещё могу подождать… Если, конечно, вы дадите мне слово, что не станете писать о моей осведомленности герцогине, или кому-то еще, кто посвящён в ваши дела.

– А если я не дам такого слова?

– Не хотите, не давайте, воля ваша. Только потом – не обессудьте…

– Что же вы намерены сделать потом, ваша светлость?

– Для начала, сожгу к чертовой матери эту вашу Домреми со всеми жителями. А пепелище сравняю с землей!

Бургундец небрежно кивнул, давая понять, что аудиенция закончена. Но, прежде чем он отвернулся, Карл тихо произнес:

– Я даю слово, ваша светлость.

Герцог с интересом посмотрел на него. Было видно, что молчание даётся ему с трудом, и когда откланявшийся коннетабль пошёл к выходу, поджатые губы, не сдержавшись, еле слышно выдохнули вслед:

– Значит, всё-таки враг…

Труа

(примерно март 1419 года)

В январе 1419 года Монмут взял Руан.

Взял грубо, как насильник, который сначала усыпил бдительность деликатными манерами, а потом просто заломил руки.

Двор, предусмотрительно переехавший в Труа следом за королевской четой и герцогом Бургундским, встретил это известие настороженным ожиданием. Теперь уже всем, даже самым тугодумным, стало ясно, что союз с дофином необходим. Но в Бурже, хоть и понимали степень надвигающейся опасности, ни в какую не желали соглашаться на условия герцога Бургундского, а он, в свою очередь, упрямо отказывался изменить хоть слово в этих условиях. В итоге, переговоры топтались на месте, а встречи представителей от обеих сторон больше напоминали судебное разбирательство в деревенском захолустье, когда каждый пытается доказать, что правда исключительно на его стороне, однако доказывает это не логикой, а криком.

– Можете со мной не соглашаться, но во всём виновата герцогиня Анжуйская, – говорила своим придворным королева. – Дурачок Шарль давно бы уступил и подписал соглашение, даже не сообразив, что там за условия. Но у неё без конца какие-то расчёты, подсчёты, претензии… Помяните моё слово, она дождётся того, что Монмут заберёт её драгоценное Анжу, а саму её выгонит точно так же, как герцог Бедфорд выгнал герцогиню Мари из Алансона, который английский король пожаловал ему, как какую-нибудь перчатку.

Придворные в ответ только вздыхали. Участь герцогини Алансонской и её десятилетнего сына могла постигнуть любого из них. Но королева говорила слишком беззаботно, чтобы демонстрировать при ней собственные опасения, поэтому, повздыхав, придворные, естественно, соглашались с Изабо, несмотря на то, что ей откровенно было наплевать, как на их опасения, так и на согласия…

После своего освобождения из Тура королева словно затаилась, только внешне имитируя прежнюю жизнь. Когда никто не видел, она подолгу сидела в своих тёмных покоях, неподвижно глядя в одну точку. В такие минуты выражение её лица напоминало о хищном животном, которое уже увидело жертву и даже подобралось для прыжка, но медлит, потому что рядом где-то ходит охотник, нацелившийся на ту же жертву. И надо не упустить момент, когда он оступится и станет уязвим, чтобы напасть наверняка, сначала на него, а потом догнать и растерзать жертву.

Жажда мести Изабо со смертью Бернара Арманьякского удовлетворилась лишь частично. Никакой стул в пыточной она, конечно, не ставила, но в удовольствии взглянуть на мертвого врага себе не отказала. И глядя в серое, замершее в последнем жизненном усилии лицо графа, королева, словно обрывая лепестки с цветка, вырвала из памяти всё, что было связано с шевалье де Бурдоном. Потом отвернулась и, проходя мимо кланяющихся тюремщиков, обронила:

– Уберите его поскорее. Он смердит.

Догнавший её уже на выходе герцог Бургундский, который тоже пришёл посмотреть, спросил с обычной ухмылкой:

– Ты довольна, Изабо?

При этом ему очень хотелось увидеть, что выражает её лицо. Но королева, чтобы не выдать себя, лишь сильнее наклонила голову. Тяжёлый капюшон совершенно скрыл её от Бургундца, и тому пришлось довольствоваться только безразличным:

– Абсолютно.

Но довольна она не была.

Весь этот двор, сам Бургундец и даже родная дочь, вина которой заключалась только в том, что на политическом рынке она теперь стоила гораздо дороже матери, стали для Изабо ненавистны и враждебны. Преданная когда-то мадам де Монфор подала в отставку сразу же, как только над королевой нависла угроза судебного разбирательства. Теперь, по слухам, она занимала место старшей фрейлины при Мари Анжуйской. И, думая об этом с противным холодком в груди, Изабо, даже в собственных мыслях, страшилась признать, что поверенная во все секреты её прошлой жизни мадам была всего лишь ловкой шпионкой герцогини Иоланды.

«Я отомщу вам всем!», – как заклинание повторяла у себя в покоях неподвижная королева. «Дорожить мне нечем, кроме той жизни, что есть сейчас. И вас не спасут даже мои воспоминания о прошлом, потому что, заплёванное и залапанное вами же, оно ничего уже не стоит…»

Единственный, кого она не вносила в список своих жертв, был король, да и то лишь потому, что Изабо давно вычеркнула мужа из жизни.

Периоды просветления в больном разуме прекратились. Окончательно возомнив себя стеклянным сосудом, сквозь который всё видно, Шарль без конца кутался во всё, что попадало в поле его зрения и безумно пугался, если кто-то подходил к нему, держа что-либо в руках – он думал, что его хотят разбить. Особо важные бумаги, которые требовали только королевской подписи, герцог Бургундский подавал исключительно после того, как слуги накрывали несчастного безумца толстой, простеганной накидкой. Это успокаивало Шарля и он мог, почти спокойно, взять в руку перо и поставить свою подпись под документом, содержание которого герцог почтительно пересказывал на словах.

От самой же Изабо никакого внимания к супругу не было. В те редкие минуты, когда политическая нужда и этикет обязывали их появляться где-то вместе, она смотрела на мужа с тем же выражением, с каким говорила над телом мертвого Арманьяка: «Он смердит». Король больше не был объектом ни её забот, ни мести. Но герцог Бургундский был и оставался для Изабо тем самым охотником, оплошности которого она, затаившись, ждала. И, рассказывая всем подряд, что виновата в срыве переговоров только герцогиня Анжуйская, королева очень надеялась на общественное мнение, которое вынудит коротышку вступить в открытое противоборство с этой опасной женщиной. А уж она, в свою очередь, заставит его оступиться. И тогда у Изабо появится шанс показать и этой, ненавидящей её стране, и всему миру, чего она на самом деле стоит!

Однако, герцог вёл себя странно.

С одной стороны, он делал всё возможное, чтобы загнать дофина в угол. И ради этого совершенно загонял своего доверенного падре. Кошон сбился с ног, выезжая то в Понтуаз, то в Бове, то в Провене, где без сна и отдыха убеждал колеблющееся дворянство не оказывать молодому Шарлю и его сторонникам никакой поддержки. Но стоило дофину только намекнуть о готовности возобновить переговоры, как Бургундец делался любезным и сговорчивым и незамедлительно посылал своих представителей в Бурже или в Пуатье, в зависимости от того, где в это время дофин находился. На уступки по поводу условий договора он, конечно же, не шёл, зато свою готовность заключить союз демонстрировал широко и охотно, ничем с некоторых пор не выказывая раздражения его задержками.

Изабо терялась в догадках и додумалась даже до того, что Бургундец разгадал её тайные замыслы. Это пугало её несколько дней, до тех пор, пока в один из вечеров он вдруг не явился в покои королевы со странной смесью тревоги и азартного возбуждения на лице. С таким лицом коротышка вряд ли пришёл бы высказывать претензии и, уж конечно, он бы нисколько не тревожился, вздумай сообщить Изабо, что ничего у неё не выйдет. Нет. Так он мог прийти только затем, чтобы что-то выведать или сообщить. Поэтому, коротко глянув на лицо посетителя, Изабо мгновенно успокоилась.

Она как раз слушала в тысячный раз «Книгу о граде женщин» Кристины Пизанской и щекотала длинным пером мордочку хорька, недавно подаренного ей папским посланником. Хорёк скалил маленькие острые зубки, хватая перо сквозь прутья своей клетки и отчаянно скрёбся короткими лапками с крошечными белыми коготками. Изабо, вроде бы бесстрастно наблюдала за тщетными попытками зверька выбраться и защититься от назойливого пера, но игра эта явно доставляла ей удовольствие.

– Как женщина, ты должна была бы испытывать жалость к нему, – сказал герцог после того, как читающая фрейлина захлопнула книгу, согнулась перед ним в поклоне, и быстро удалилась по знаку королевы.

– Это животное существует для моего удовольствия, – лениво заметила Изабо. – Захочу пожалеть – пожалею. А пока мне хочется играть.

Она ткнула пером прямо в нос хорька и, не поднимая на герцога взгляда спросила:

– Зачем ты пришёл? Что-то случилось?

Вместо ответа герцог пересёк комнату, посмотрел в окно, затем вернулся, сел напротив Изабо, через стол рассеянно запустил руку в серебряную чашу с засахаренным миндалем, который королева последнее время потребляла в огромных количествах, и, набрав полную горсть, ссыпал орехи в рот.

Изабо с отвращением наблюдала, как он перемалывает её угощение, но выражение на лице сохраняла самое благожелательное. Предстоящий разговор обещал быть интересным. И хотя герцог вёл себя так, словно вообще ни о чём говорить не собирался, всё же, связанная с ним несколькими годами общих устремлении, Изабо уже научилась различать тонкости его настроения. Тот факт, что он явился к ней в покои без предварительной договорённости и даже без свиты, с которой предпочитал теперь ходить повсюду, ясно говорил о том, что случилось что-то важное. И это важное касается их обоих. Поэтому королева терпеливо ждала, когда миндаль в пасти герцога перемелется, а сам он придумает, наконец, с чего начать разговор.

– Ты стала много говорить о герцогине Анжуйской. Почему? – спросил Бургундец, сделанным безразличием выковыривая из зубов остатки сахара.

Изабо с тем же безразличием пожала плечами.

– А ты предлагаешь о ней забыть?

– Нет, конечно. Но я думаю, что у твоего Шарля хватает и других советников, которым можно предъявить претензии. Де Жиак, Ла Ир, дю Шастель…

– Не забывай, всех их позвала она.

– Пусть так. Но для женщины, которую я давно знаю, которая добилась своего и может вновь предаваться удовольствиям, ты ведёшь себя слишком агрессивно. И я хочу знать, в чём причина?

– Времена удовольствий прошли, Жан, – вздохнула Изабо, отбрасывая перо. – Но если тебе неприятно.., если ты боишься, что я собираюсь играться с кем-то ещё, кроме этого хорька, изволь, я забуду про герцогиню.

Бургундец раздражённо заёрзал на стуле.

– Я ничего не боюсь, Изабо. В деле управления страной ты мне не соперник. Но мне важно знать причину твоей ненависти к мадам Иоланде.

Изабо вскинула брови.

– Ненависти?.. Но кто тебе сказал, что я её ненавижу?

– У меня есть собственные уши и глаза. Они и говорят.

– Но я ничего особенного к ней не испытываю! Да, любви особой нет, но нет и ненависти. Только, вполне понятная неприязнь…

– Не лги!

Герцог повысил голос и королева напряглась. «Неужели, – подумала она. – Неужели он клюнул и готов сцепиться с Анжуйской мадам, только ищет достойный повод? Что ж, ваша светлость, тут я вам охотно помогу…»

– Ну, хорошо, – с неудовольствием откинувшись на спинку стула, Изабо тоже повысила голос. – Если это так важно, я скажу… Хотя, воспоминание не из приятных… Какое-то время назад она прислала мне совершенно хамское письмо. Так со своей королевой не обращаются…

– Про письмо я знаю. Что ещё?

– А, разве этого мало?!

– Что ещё, Изабо?!

«Ого, – подумала королева, – кажется всё действительно серьёзно».

Она прикрыла радостно сверкнувшие глаза рукой, демонстрируя, как тяжело открывать ей горькую правду, и еле слышно выдавила:

– Моя фрейлина, мадам де Монфор была её шпионкой.

А сама подумала: «Если твой интерес не тот, что я жду, ты сейчас рассмеёшься».

Но герцог молчал. И, выждав немного, Изабо опустила руку, тряхнула головой и с обидой, смешанной с вызовом, спросила:

– Ну, что же ты не смеёшься?

Она хотела добавить ещё и фразу о том, что шпионство Бургундца всегда забавляло, однако, слова застряли в горле. Коротышка, хоть и не веселился, зато смотрел с таким ликованием, словно услышал о капитуляции Монмута или дофина.

– Что же могла знать о тебе мадам де Монфор? – спросил он нетерпеливо.

– Ничего особенного, – проговорила королева, не сводя глаз с лица герцога. – То, что знала она, известно теперь любой прачке в королевстве.

– Это ты про шевалье? Мадам де Монфор привела к тебе Бурдона?

Губы Изабо искривились, то ли от горечи, то ли от презрения.

– Нет! – Отрезала она. – Шевалье ко мне привела сама герцогиня… Ловко, правда? И вполне достаточный повод для ненависти.

И тут герцог захохотал. Изабо ни разу не слышала, чтобы Бургундец смеялся с таким удовольствием. Под тяжёлыми черепашьими веками даже выступили две слезинки, утирая которые он пару раз повторил: «Ай да, герцогиня! Вот чёртова баба…»

Растерявшаяся Изабо не знала, как ей себя вести и, что думать. Она ждала чего угодно, только не этого хохота, причину которого необходимо было выяснить немедленно, чтобы понять – собирается Бургундец воевать с мадам Иоландой, или выспрашивал всё для того, чтобы вернее с ней подружиться?! Вот была бы незадача… Но, как его спросишь? Этот дурацкий хохот всё перепутал в голове Изабо, мешая сосредоточиться…

– Я не понимаю.., – пробормотала она и тут же осеклась.

Показывать растерянность было нельзя! Следовало немедленно взять себя в руки, чтобы не упустить этот важный момент и не дать герцогу возможности просто повернуться и уйти, отравив её долгое выжидание сомнениями и неясностью… Годы власти, связанные с бесконечным притворством, научили её беспроигрышному ходу, поэтому королева выпрямилась на стуле и холодно потребовала:

– Извольте прийти в себя, герцог. Не забывайте, кто перед вами и объяснитесь!

Продолжая смеяться, Бургундец встал и шутливо поклонился.

– Прошу прощения, мадам. Но меня рассмешило то, как сильно вы недооценили её светлость. Вам бы благодарить герцогиню, а вы ненавидите.

– Вы что?.. Вы насмехаетесь?!

– Ничуть. Но во всём королевстве не нашлось никого другого, кто смог бы разозлить вас так изощрённо и ловко, как это сделала она. И теперь, мадам, вы та самая женщина, которая ДОЛЖНА хотеть погубить Францию!

Герцог, наконец, перестал смеяться и, встав перед Изабо, упёр руки в бока.

– Она делает из вас легенду, ваше величество. Но не волнуйтесь, теперь, когда у меня всё сложилось, я получил против мадам Иоланды такое оружие, которое спутает все её планы…

Он немного помолчал, окинул Изабо насмешливым взглядом, а потом добавил:

– Или мы вместе сотворим-таки великое чудо, раз уж всё так отменно подготовлено. Мадам герцогине теперь некуда деваться, и ей Богу, Изабо, ради такого я готов пожертвовать даже тобой. Но, – добавил он с откровенной издевкой, – утешением нам обоим должно служить то, что ты навеки войдёшь в историю, как новая Мессалина!

Герцог снова низко поклонился и, пожелав её величеству приятного вечера, ушёл, не считая нужным что-либо ещё объяснять. А Изабо так и осталась сидеть, глядя ему вслед. Хищник в ней испуганно поджал хвост, потому что охотник внезапно выстрелил из какой-то непонятной засады, и не в жертву, а в него самого. И теперь уже следовало наносить свой удар так, как подсказывал инстинкт выживания.

Королева нервно позвала фрейлину.

– Велите прислать моего секретаря, и побыстрее!

Потом вскочила, достала бумагу, перо и, брызгая во все стороны чернилами, написала: «Сударь, однажды вы не выполнили своего обещания и теперь должны мне услугу. Извольте явиться так скоро, как только сможете, и выплатите свой долг».

А когда секретарь пришёл, королева тоном, ясно дающим понять, что поручение крайне срочное и важное, повелела:

– Немедленно отыщите мне господина де Ла Тремуй!

Сюлли – Труа

(Февраль – март 1419 года)

Жорж де Ла Тремуй, увидев через окно въехавшего во двор верхового с королевским гербом на груди, побледнел, попятился и едва не свалил стул, с которого только что поднялся, чтобы посмотреть, кто приехал.

Ничего хорошего от таких визитов он не ждал.

Ещё год назад не успел отряд, посланный в Тур для ареста королевы, покинуть Париж, как Великий управляющий королевского двора быстренько подал в отставку, ссылаясь на подорванное в плену здоровье. А затем, наскоро передав дела, собрался и уехал в родовое поместье матери в Сюлли, где и затаился в надежде, что «чистящий» двор Бернар д'Арманьяк не скоро о нём вспомнит.

Но даже, когда власть в столице переменилась, и на смену Арманьяку пришёл герцог Бургундский, Ла Тремуй не спешил приносить присягу верности своему бывшему господину. Опыт подсказывал ловкому царедворцу, что не настали ещё те времена, когда можно определиться с выбором суверена. Поэтому он коротал дни в скучном обществе супруги Жанны, с отвращением нахваливая её унылые монастырские вышивки и слушая очень чтимого ею трубадура с дохлым, сиплым тенорком.

Иногда Ла Тремуй писал ничего не значащие письма родственникам жены, оставшимся в Париже, а господа д'Овернь охотно ему отвечали, зазывая обратно, и недоумевали, почему Ла Тремуй не возвращается. «Здесь сейчас огромное поле деятельности, – писали они. – На одних только переговорах с дофином можно сделать неплохую карьеру…» Но Ла Тремуй, не давал себе труда даже задумываться над этим. «Деритесь пока сами, ваши величества, высочества и светлости, – размышлял он, сворачивая прочитанные письма. – Драка между вами – тот же Азенкур, затопчете и не заметите. Но когда-нибудь в руки одного из вас шлёпнется-таки жирный кусок удачи, и тогда, милости просим… А точнее – позвольте представиться, я тот, чьё место под крылом сильного господина, когда не надо бояться, что твоего покровителя удушат в каком-нибудь сыром подвале или доведут до плахи клеветой, или просто вышвырнут, как ненужную собаку… Я подожду своего часа. Уж чего-чего, а терпения мне не занимать. Зато, когда этот час пробьёт, все вы удивитесь тому, на что я способен».

Появление королевского гонца во дворе замка стало для Ла Тремуя почти стихийным бедствием. От кого он? От королевы, или от герцога?! И то, и другое было неприемлемо, потому что королева реальной властью не обладала, а герцог, напротив, был слишком силён сейчас, чтобы испытывать нужду в бывшем придворном. Скорее, желает расквитаться за прошлое…

Впрочем, на догадки, кто от кого и зачем, времени не оставалось – слуга с докладом о прибытии гонца мог явиться в любую минуту. Поэтому, сорвавшись с места, Ла Тремуй в два прыжка, как мальчишка, добежал до своей спальни, кое-как посрывал верхнюю одежду и рухнул в постель, еле успев натянуть на себя покрывало.

– Передайте мои извинения посланцу за то, что принять его могу только здесь, – еле слышно заявил он пришедшему слуге. – Моё здоровье подводит меня в самые неожиданные моменты.

– Но посланец привёз только письмо, – сказал озадаченный слуга – всего полчаса назад он видел своего господина бодрым и здоровым.

– Давайте, – прошелестел Ла Тремуй, высовывая из-под покрывала ослабевшую руку.

Он взял туго свёрнутое послание, рассмотрел на сургуче печать королевы и тяжело вздохнул.

– Проследите, чтобы гонца хорошо накормили, пока я прочту и составлю ответ.

Слуга поклонился, но почему-то не уходил, растерянно переминаясь возле двери.

– Что ещё? – недовольно сморщился Ла Тремуй.

– Надо ли мне распорядиться, чтобы приготовили вашего коня и дорожные вещи, сударь?

– Зачем это?!

– Гонец просил передать, что вернуться ему велели вместе с вами, – не поднимая глаз выдавил из себя слуга. – Он сказал, что это приказ её величества.

Теперь по лицу Ла Тремуя расползлась уже непритворная бледность.

– Как.., – только и смог пробормотать он.

Потом махнул слуге, чтобы уходил, и несколько мгновений лежал, запрокинув голову на подушки и переваривая, так некстати рухнувшее на него несчастье. Притворство не помогло.., и теперь уже не поможет даже настоящая болезнь, которая запросто может с ним случиться ото всех этих переживаний.

Ла Тремуй со вздохом откинул покрывало, сел на постели, устало согнув спину, и вскрыл письмо. Два коротких предложения и напугали, и успокоили его одновременно. С одной стороны, стало ясно, что королеве снова пришла на ум какая-то блажь. Но блажь эта, скорей всего, опять на грани безумства, иначе она не стала бы напоминать о долге, связанном с печально завершившейся участью шевалье де Бурдона. Хотя.., конечно, Изабо могла вспомнить о долге и просто так, но Ла Тремуй посчитал, что натуру своей королевы изучил достаточно хорошо и был уверен в правильности произведенных расчётов. Вероятно, её величество снова задумала противозаконную аферу и, нуждаясь в помощниках, первым делом вспомнила того, кто совсем недавно помогал ей в таких же незаконных делах…

Ла Тремуй вздохнул. Отказаться от поездки очень хотелось, но никакой возможности не было. Мстительная баба Изабо, что бы она там ни затевала, обязательно найдёт способ натравить на ослушника Ла Тремуя герцога Бургундского. Да ещё и напомнит, такому же мстительному герцогу, что его бывший вассал переметнулся в тяжелые для Бургундии времена на сторону Арманьяка. А уж тот – только дай повод – и все прежние ошибки припомнит…

Но, если дела Изабо действительно тайные, появляется шанс проскользнуть в Париж незамеченным, а там, кто знает, может и выскользнуть так же удастся.

Ла Тремуй встал с постели почти бодро.

В конце концов, во всём можно найти положительную сторону. А то, что на несколько ближайших вечеров он лишается перспективы слушать трубадура супруги делало любые сумасбродства королевы даже интересными. «Извольте, ваше величество, – подумал Ла Тремуй, совершенно успокоившись. – Я готов выплатить свой долг… Но в разумных пределах, разумеется».

Он кликнул слугу и, натягивая обратно сорванную кое-как одежду, велел приготовить для него коня.

– Только не Ружа, – добавил после короткого раздумья.

Руж стоил баснословно дорого, а поездка ещё неизвестно чем закончится.

– Седлайте Булонскую гнедую. Если что, её и потерять не так жалко…

* * *

Жизнь королевского двора в Труа мало отличалась от жизни в Париже. Но перемены, всё-таки были.

На половине королевы, первым делом бросалось в глаза обилие новых лиц, как среди фрейлин, так и среди прочей прислуги. Ла Тремуй сразу обратил на это внимание, заглянув в освещённые покои сквозь щель между портьерами. Эти портьеры закрывали вход в темную приватную приёмную, куда его провели по чёрной лестнице с величайшими предосторожностями. Провожала скромная девица, видимо взятая на службу из не самой именитой семьи, а потому молчаливо и запуганно преданная. Не поднимая глаз на важную персону, девица робко предложила мессиру подождать, пока её величество не отпустит своих фрейлин и не выйдет к нему, после чего, с быстрым поклоном исчезла.

Ладно, ждать Ла Тремуй умел.

Однако, разглядывая фрейлин королевы сквозь тонкий зазор между портьерами, он невольно обратил внимание на то, что двор её величество теперь почти весь состоял из таких же тусклых и встревоженных девиц. Тогда как раньше, в Париже, возле Изабо то и дело можно было наткнуться на умненький и хитроватый взгляд, уверенный в своей родовитой безнаказанности. «Или герцог Бургундский постарался, или разбежались, как мадам де Монфор», – усмехнулся про себя Ла Тремуй. После чего, он, вполне естественно, задался вопросом, по какой же причине вездесущая когда-то старшая фрейлина так поспешно сменила госпожу? И почему именно на дочь герцогини Анжуйской? Была ли мадам де Монфор обычной шпионкой, выполнившей свою задачу, или поступила так, согласуясь с теми же резонами, которыми обычно руководствовался и сам Ла Тремуй – просто выбрала сильнейшего…

«Ох, я бы тоже её светлости послужил…», – почему-то подумалось вдруг. Но увы… Как ни хотелось обратного, невозможно было не признать, что герцогиня его к своему двору и близко не подпустит. Особенно после смерти супруга.

«Бог его знает, каким чутьём она всё угадывает?»…

Перед глазами загрустившего царедворца проплыли досадные ошибки того страшного семнадцатого года, благодаря которым сегодняшний Ла Тремуй сделался куда осмотрительнее.

А всё потому что тогда спешил и постоянно выбирал не тех, кого следовало!

Сначала был Бургундец, который после Азенкура сделался особенно непопулярен. Потом – граф Арманьякский со своими поисками «неверных»… А глупее всего Ла Тремуй себя повёл, когда решил загладить предательство перед Бургундцем. Тоже, в каком-то смысле, выплачивал долг, закрывая глаза на то, как приглашённый им же шарлатан-лекарь, подсыпает толченые изумруды в обычное лекарство принцев от несварения…

Он точно так же закрыл глаза и в тот день, когда после похорон дофина Жана, приехавший с откровенным вызовом всему парижскому обществу герцог Анжуйский пожаловался на лёгкое недомогание и получил лекарство из рук того же шарлатана. Ла Тремуй искренне думал, что смерть неудобного герцога ему зачтётся. Но вышло только хуже. Смерть Луи Анжуйского сняла все подозрения с него и с его супруги, и герцог Бургундский выплаченным долг Ла Тремуя не посчитал.

Последней отчаянной попыткой, хоть как-то реабилитироваться стала отправка в Тур принцессы Катрин. Но она, всего-навсего избавила Великого управляющего двора его величества от преследований со стороны герцога, затеявшего «чистки» не хуже тех, что были при графе Арманьякском. А в остальном… Ох, Господи, в остальном, он так и оставался пока не слишком-то удачливым приближенным… Ко всем понемногу.

«Глупо, – покачал головой Ла Тремуй, – очень глупо было так ошибаться!».

И теперь, глядя на изменившийся двор королевы, вынужденной довольствоваться робкими девицами, вся преданность которых держится на отсутствии сильной родни, он снова подумал, что изо всех могущественных герцогов Франции, только мадам Иоланда Анжуйская ни разу не утратила своих позиций, и к голосу её, как прислушивались, так и продолжали прислушиваться, и неважно – охотно, или против воли! «А значит, – усмехнулся про себя Ла Тремуй, – мадам де Монфор, которую я, по незнанию, всегда немного презирал, перемудрила нас всех! Особенно, если с самого начала шпионила для герцогини… А ведь она и шпионила! Иначе, взяла бы её герцогиня на службу… И только Господь знает, какими секретами Изабо располагает сейчас её светлость!».

Фрейлины, наконец, завершили дела при королеве и, заполнив шуршанием своих одежд её покои, удалились. Изабо ещё немного посидела, глядя им вслед с настороженностью, которая слишком о многом говорила, потом решительно поднялась.

Ла Тремуй мгновенно отскочил от портьеры и тут же выбросил из головы все ненужные мысли. Приосанившись, придал лицу выражение самой рабской преданности, но удержать его долго не смог. Как только всё та же девица перенесла свечи из покоев в приёмную, лицо Ла Тремуя изумлённо вытянулось.

До сих пор Изабо сидела спиной к нему. Теперь же он смог хорошо рассмотреть королеву, которую не видел почти год, и поразился произошедшим в ней переменам! Лицо и фигура Изабо словно утратили четкий контур, зато взгляд и сурово сжатые губы обрели жёсткость, которой прежде не имели.

– Рада видеть вас, мессир, – холодно произнесла она. – Приятно сознавать, что остался хоть кто-то, способный прибыть по первому моему зову.

Это тоже было ново и удивительно – горечь и сарказм, с которыми фраза была произнесена. Прежняя Изабо никогда не сомневалась в желании ей услужить. Даже в те времена, когда граф Арманьякский ясно давал понять, что управление государством не её ума дело.

– О, ваше величество! – пылко воскликнул Ла Тремуй. – Я бы встал по вашему зову даже со смертного одра!

Королева потерла лоб рукой.

– Ах, да, вы, кажется, болели. Но деревенский воздух исцелит кого угодно, так что, давайте поговорим о деле, для которого я вас вызвала.

Она села, а Ла Тремуй обиженно поджал губы – уж в чём, в чём, а в пренебрежении к тем, кто ей служит, Изабо осталась прежней.

– Счастлив выполнить любое приказание вашего величества. Особенно потому, что оно избавит меня от терзаний… Ведь когда-то я не смог выполнить того, что обещал вам…

– Бросьте, сударь! Ничем вы не терзались, – глаза Изабо окинули Ла Тремуя с ног до головы и задержались, почему-то, на скромной серебряной цепи вокруг его ворота. – Здесь давно никто ничем не терзается. У вас, по крайней мере, хватило ума сбежать от двора подальше.

– Но, мадам, я действительно был болен…

– Сядьте!

Ла Тремуй послушно присел, изображая огорчение от того, что ему не верят.

– Я желаю дать вам поручение чрезвычайной важности, – сказала королева. – Оно не требует подписи его величества, или подписи герцога Бургундского. Оно вообще не требует никаких резолюций, которые отсрочат его выполнение и дадут, при желании, возможность сказать, что ничего не вышло. Тут нужно только одно – ваша добрая воля.

– Мадам, я готов.., располагайте мной…

«В разумных пределах», – хотелось добавить Ла Тремую, но что-то в тоне Изабо говорило само за себя – это уже не просто блажь, а кое-что посерьёзнее. Возможно даже политическая интрига. А интриги мессир всегда почитал, как дело разумное…

– Выбудете смеяться, – продолжала, между тем, королева, – но я снова хочу отправить вас к дофину.

– О, Господи! – вырвалось у Ла Тремуя. – Надеюсь, мадам, вы не потребуете, чтобы я привёз его в Париж, иначе мне совсем будет не до смеха!

– Успокойтесь. Шарль мне тут совсем не нужен. Я просто хочу, чтобы вы кое-что передали ему на словах. Или.., – королева потерла пальцем кончик носа, – будет даже лучше, если вы убедите его сказать своей, так называемой матери, буквально следующее: герцог Бургундский осведомлен обо всех ваших планах и очень серьёзно намерен в них вмешаться. Только, прошу вас, передавайте дословно! А если они не поймут о каких планах идет речь, скажите просто: «О вашем чуде».

Ла Тремуй нервно сглотнул.

– Но, мадам.., – пробормотал он. – чтобы передавать подобное, надо иметь, хоть какое-то представление о предмете разговора…

– Зачем? – удивилась Изабо. – Я тоже о нем представления не имею. Однако, мне точно известно, что какие-то грандиозные замыслы у герцогини Анжуйской есть. Вы ведь её знаете – этой женщине сегодняшнего дня мало, и свой ум она растянула на тридцать жизней вперед. И пусть… Когда есть что растягивать… Не жалко… Мне даже интересно, что же такое у неё получится. Одно плохо – герцог Бургундский слишком озабочен переговорами с дофином, поэтому отметает всё, что им может помешать. По какой-то счастливой случайности он узнал, что за камень прячет за пазухой герцогиня, и тут же вооружился своим собственным… Разумеется, на всё это можно было бы закрыть глаза. Но, поверьте, мессир, при всем желании скорее заключить с дофином добросердечный союз, я вовсе не хочу, чтобы переговоры превратились в какую-то бойню! Франция и без того достаточно настрадалась. Как регентша, я обязана не допускать распрей. Особенно между такими могущественными особами. И особенно в такое время, когда Монмут одной ногой уже в Париже! Не спорю, можно было бы, конечно, и открыто отправить гонца к герцогине, но боюсь об этом сразу станет известно его светлости. А зачем нам нагромождать на одну, уже имеющуюся неприятность, новую, совсем необязательную? Вы со мной согласны?

Ла Тремуй кивнул, скорее машинально, чем осмысленно, и так же заученно проговорил:

– Ваша мудрость, как всегда безгранична, ваше величество.

А сам подумал, что за год Изабо переменилась не только внешне. Или, скорее, видимые перемены стали прямым следствием перемен невидимых. И оставалось только гадать, что конкретно вынудило беспечную королеву встать на этот азартный, но крайне скользкий путь политических расчётов. Лицемерные заботы о Франции Ла Тремуя, конечно же не убедили. И, судя по всему, королева не пыталась его этим убедить. Она просто подбросила удобоваримое объяснение на тот случай, если мадам Иоланда заподозрит в сообщении Ла Тремуя какую-то ловушку.

«Не так глупо, между прочим», – подумал он, удивляясь всё больше и больше.

Само собой, герцогиню подобное объяснение тоже не обманет. Но по какому-то неписаному правилу, среди всей европейской политической знати, откровенно ничего не значащие, но громкие слова стали, своего рода заклинаниями, обращающими личную корысть в цель высокую и благородную. И, как только они произносились, даже самый разумный политик поджимал губы, поскольку, завтра сам мог воспользоваться таким же заклинанием. А потом, с понимающим лицом, кивал, соглашался с тем, что благородная цель вольна в выборе любых средств, и уже, с особенным вниманием всматривался в то, что прикрыли так фальшиво и узорно…

– Я всё понял, – сказал Ла Тремуй, наклоняя голову. – Правда, есть один нюанс, на который следует обратить ваше внимание. Её светлость, герцогиня Анжуйская меня не слишком жалует. И есть опасение, что у такого гонца, как я, мало шансов достойно выполнить поручение вашего величества.

– Знаю, знаю, – вздохнула Изабо. – Но, к моему великому сожалению, никому больше я это поручение дать не могу. Вы мой должник, Ла Тремуй. К тому же, человек очень ловкий. Вы придумаете, как избежать личной встречи с герцогиней. Более того – я уверена – найдёте способ извлечь из этой поездки выгоду и для себя.

– Но, мадам, я не ищу выгоды! – оскорбился Ла Тремуй.

– А зря. В такие трудные времена, как теперь, только глупец её не ищет. Не разочаровывайте меня, Ла Тремуй, скажите, что вы не глупец.

– Но я… Даже не знаю, ваше величество.., кроме вашего расположения… Другой выгоды я не вижу, поверьте…

Ла Тремуй совсем смешался. А Изабо, откинувшись на спинку своего стула рассматривала его с откровенным интересом и явно чего-то ожидала.

– Зачем вам мое расположение? – ровным голосом спросила она. – Расположение герцога Бургундского куда весомей. И вы могли бы очень неплохо себя обеспечить, рассказав ему о моём поручении…

Ла Тремуй взвился со стула, как ужаленный.

– Я рыцарь, ваше величество!

– А я ваша королева. И, как Божья помазанница, призванная заботиться о своих подданных, не упрекну вас, если вы пожелаете упрочить свое положение при нашем дворе.

Совершенно сбитый с толку таким оборотом дела Ла Тремуй, невольно отступил в тень, потому что послушное обычно лицо, как раз сейчас слушаться отказывалось. Как он ни старался, изумление упрямо вылезало наружу, а сам он действительно ощущал себя глупцом.

Королева, еле заметно усмехнувшись, встала. И, словно подводя под разговором черту, заметила, между прочим:

– Герцог почему-то вас тоже не любит, сударь, хотя вы всегда бывали очень услужливы… Если станете говорить с ним, сделайте это, по возможности, тайно. И лучше всего, после возвращения…

Бурже

(весна 1419 года)

Уже третий час мадам Иоланда писала письмо.

Её тесноватый, меньше чем в Анжере, кабинет освещала всего одна свеча. Но герцогине больше и не требовалось. То тайное, о чём она писала, сумрак кабинета словно укутывал дополнительным покровом. И только колеблющееся от любого движения пятно света вокруг листа и рук герцогини, как редкие откровенные слова среди всех иносказаний, высвечивало смысл письма, адресованного отцу Мигелю.

Мадам Иоланда писала вдохновенно и восторженно, черпая и вдохновение, и восторг в том открытии, которое сделала совсем недавно. Все беды этого года, и особенно захват Руана Монмутом, как будто перенасытили «раствор» её огорчений. Но, вместо того, чтобы сидеть и тоскливо вопрошать: «за что?», герцогиня вдруг взяла и взглянула на последовательность событий отстранённо и холодно, как смотрела когда-то на медицинские опыты своего лекаря. Тут-то ей и открылось, что и Судьба, тасующая события, и Провидение, игриво подталкивающее её под руку непредвиденными случайностями, словно сговорившись, выстилали дорогу жизни к той же самой цели, которую определила для себя мадам Иоланда. И оставалось не более одного шага.., ну, может быть, два или полтора, когда страна не просто будет нуждаться в Чуде, а потребует его, как последний шанс на спасение. Поэтому следовало сделать эти шаги особенно осторожно, чтобы не переспешить и ни в коем случае не оступиться!

«Я всё делаю правильно!», – сказала себе герцогиня. – «И доведу своё дело до конца, чего бы мне это ни стоило!».

А тут, как раз, вернулся из Лотарингии и мессир дю Шастель, спешно и тайно посланный туда ещё летом прошлого года. Мессир уехал с целым ворохом писем, надиктованных мадам Иоландой, но подписанных кем угодно, только не ей. Адресованы они были, частью к бальи некоторых городов, частью, коменданту Вокулёра и ещё некоторым лицам, и только одно-единственное, написанное герцогиней лично, предназначалось отцу Мигелю. Ответов она не ожидала, но ждала вестей, которые мессир, как раз и привёз. И вести эти, кроме того, что доставили герцогине несказанное удовлетворение, укрепили её и без того твердый дух ещё больше.

– Мадам, – говорил дю Шастель, сидя с её светлостью, чуть ли не в кладовой, где никому бы не пришло в голову их искать и подслушивать, – в семействе Арков недавно появился брат господина Жана, который приехал из Сеффона с состоянием весьма внушительным, что позволило купить с аукциона замок Шато д'Иль. Семейство переехало сразу же, как только оформили купчую, а… м-м… мальчик из Нанси появился там чуть раньше, как вы и хотели… Присмотр обеспечен хороший. Девочку в нём никто не распознал и вряд ли распознает, потому что прислуги в замке больше, чем требуется… Уверен, в такой толпе никто не станет обращать внимания на служку из господских покоев…

На слова Танги герцогиня кивала, но довольным её лицо назвать было нельзя – слишком много непредвиденных вопросов, которые следовало решать мгновенно, поставило перед ней это вынужденное и рискованное предприятие.

– А замковая челядь? Она прежняя?

– Заменена ещё до торгов, а во владетельной грамоте особо оговорено, что господин Жан не имеет права прогонять никого из слуг без ведома мессира де Бодрикура… Все отобраны тщательно, но знают о службе только одно – чужие в замке не должны появляться… Мальчик из Нанси числится среди пажей.

– Хорошо. Что говорят в деревне?

– Падре Мигель передал для вас письмо, где пишет об этом. Но, насколько я могу судить, особого удивления покупка замка не вызвала. Приезд так называемого брата господина Жана был обставлен достаточно убедительно.

– Как его зовут?

– Дюран Лассар.

– Хорошо…

Мадам Иоланда побарабанила пальцами по грубому столу, на который опиралась.

– А как назвали… мальчика?

Дю Шастель еле заметно улыбнулся.

– Луи, ваша светлость.

– Остроумно… А полностью?

– Луи де Конт. Имя дворянское, чтобы потом его можно было использовать…

– Хорошо.

Герцогиня протянула руку, и дю Шастель тут же достал из-за пазухи письмо отца Мигеля.

– На словах он что-нибудь просил передать?

– Только одно: «Они подружились».

Глаза мадам Иоланды радостно затуманились.

– Душа обрела тело, а тело душу, – пробормотала она. – Этот Лассар хорошо знает, что от него требуется?

– Я сам ему всё объяснял.

Герцогиня удовлетворённо кивнула.

– Вам я доверяю, Танги. Но плохо, что круг посвященных так расширился…

– О, не беспокойтесь! Для всех в замке мальчик Луи – сирота из Невшатель, чьи родители погибли во время набега бургундцев. А господин Лассар знает только то, что девочку следует выдавать за мальчика как можно дольше. Пока не поступят новые распоряжения.

– Вот это-то и плохо, Танги. Человек, знающий лишь половину правды, и сохранить её может лишь наполовину. Но выбора у нас всё равно нет… А что наша кормилица, госпожа Роме? От неё никаких неприятностей не будет?

– Она очень опустилась, мадам, стала обычной крестьянкой и вряд ли заинтересуется чем-то, кроме своих хозяйских забот. Жанну она не узнает, можете не волноваться.

– Надеюсь.

Герцогиняза думчиво повертела в руках письмо, соображая, что ещё могла упустить в своих расспросах.

– А как мессир де Бодрикур отнёсся к продаже замка? Не удивился, не расспрашивал?

– Никак. Прочел письмо его светлости епископа, пожал плечами и сказал: «Что ж, на торги, так на торги…» Должен сознаться, мадам, сообразительность мессира де Бодрикур оставляет желать большего, но для нас, возможно, так и удобнее…

– Как знать, – покачала головой герцогиня. – Если мы хотим, чтобы наша Дева оставалась для всех крестьянской девушкой, необходимые условности следует соблюсти. И «открыть» её должен будет именно господин де Бодрикур, на правах местного сеньора.

– Полагаю, ему достаточно будет передать простой приказ, и тогда он снова пожмёт плечами и скажет: «открыть, так открыть…»

Мадам Иоланда улыбнулась.

– Вы незаменимый помощник, Танги, потому что можете ещё шутить… Я рада, что вывернулись. Особенно теперь, в такие тяжелые времена.

– От герцога Лотарингского нет вестей?

– Нет. И это меня тревожит. Впрочем, Жанну спрятать мы успели, так что, хотя бы здесь можно немного расслабиться…

Она повернулась к выходу, завершая разговор, и Дю Шастель поспешил распахнуть двери.

– Сейчас дофин в Пуатье, – говорила герцогиня по дороге к своим покоям. – Советники возле него неважные, Епископ не здоров, и Рене, фактически, один. Поэтому, не обижайтесь, мой друг, но вам не придётся долго блаженствовать в Бурже.

Танги, без улыбки, кивнул.

– Переговоры с герцогом Бургундским мы затянули, как смогли и довольно успешно, – продолжала герцогиня, – но теперь, когда захвачен Руан и под угрозой оказался Париж, думаю, стоит начать действительно договариваться.

– Не рано ли, мадам?

– Год проволочек – срок достаточный. Если бы Монмут продолжал топтаться в Нормандии и только угрожал Руану, мы бы тянули ещё. Но, что вышло, то вышло…

Мадам Иоланда остановилась, не дойдя до своих покоев, и понизила голос.

– До сих пор мы требовали от герцога безоговорочно признать парламент дофина единственным законным, прекрасно осознавая, что на это он никогда не пойдёт. Но сейчас, перед лицом общей опасности, Бургундец и сам понимает, что уступки необходимы. И нужно только дать ему возможность уступить так, чтобы со стороны казалось, будто уступили мы.

– А такое возможно?

Герцогиня неопределённо покачала головой.

– Предположим, что испугавшись захвата Парижа, мы «забыли» о парламенте и единственным условием теперь выставляем только то, чтобы с английским королём герцог Бургундский договаривался сам, от имени нашего короля, не беря в расчёт королеву, как регентшу. Требование вполне законное, с какой стороны ни смотри. И, как только герцог с ним согласится, парламент королевы можно распускать, потому что, юридически, король снова становится дееспособным. Следовательно, и наследственные права Шарля восстанавливаются…

– А если герцог не согласится?

Мадам Иоланда снисходительно подняла брови.

– Сомневаюсь, что он так уж сильно дорожит королевой. Скорее, её дочерью Катрин, которую обещали Монмуту. Изабо, не колеблясь, отдаст за ней в приданое всю Францию, но Бургундец намерен торговаться. Мы даём ему шанс указать королеве её место и даём все полномочия для торга от лица короля. Это фактически управление государством! И, если я правильно оцениваю герцога, он такой шанс не упустит. Пускай сам затягивает переговоры с Англией сколько сможет. И, чем дольше, тем лучше для него. А, как следствие, и для нас. Хорошо бы убедить Бургундца выторговать лет пять перемирия.

– Монмут не согласится.

– Монмут ещё молод и тоже не упустит шанса выступить перед своим парламентом как правитель мудрый и дальновидный. Финансовые и военные ресурсы Англии не безграничны, а долговременные осады дОроги. К тому же, не забывайте, он нас не боится… Нет, пять лет перемирия сейчас вполне реальны, особенно, если Бургундец даст понять, что не намерен допускать дофина к власти. А он даст, не сомневайтесь, и будет править сам, всё больше и больше забываясь… Вы даже представить себе не можете, Танги, что за трясина власть! Монмут, в конце концов, не выдержит, перейдёт к решительным действиям, но к тому времени Шарль и герцог успеют собрать новое войско, во главе которого – на что я очень надеюсь – встанет Дева, посланная Господом! И тогда, всё задуманное нами, сбудется!

Лицо Дю Шастеля озарилось пониманием и, как ни странно, печалью.

– Мадам, – пробормотал он, покачивая головой, – иногда я теряюсь в догадках – за что судьба подарила мне счастье помогать вам? Я его недостоин.

– Это не счастье, а тяжелая ноша, Танги. И её вы действительно недостойны. Но без вас мне не унести такую тяжесть.

Рыцарь совсем смешался, вскинул на мадам Иоланду полные надежды глаза и тут же подавил рвущийся наружу ответ.

Герцогиня выдержала его взгляд, бесстрастно протянула руку, которую Танги поцеловал и задержал дольше, чем полагалось, а затем, резко отвернувшись, пошла к себе.

Как некстати.., как ненужно сейчас всё это! Политические расчёты не терпят никакой расслабленности, а такой особенно… Мадам Иоланда отмахнулась от подскочивших при её появлении фрейлин и велела принести ей письменный прибор. Она даже в мыслях не позволяла себе произносить слово, которое только что прочла во взгляде Дю Шастеля. Именно слово, потому что само чувство, которое оно обозначало, было не просто ненужно – оно было преступно, недопустимо и опасно! Уж и так, на короткое мгновение, что-то дрогнуло внутри и разлилось по телу, вовлекая в бессмысленный водоворот головокружения…

– Никого ко мне не пускать, я занята!

Письмо Мигеля сейчас, как спасение от ненужных глупостей.

Мадам Иоланда нетерпеливо раскрыла исписанные мелко и чётко листки и погрузилась в чтение, заставляя то неудобное, что так сладко ещё кружило в её теле, замереть и снова вернуться под надёжные запоры благоразумия.

Она перечитала письмо дважды. И, пока составляла ответ, то и дело возвращалась то к одному, то к другому абзацу, стараясь ничего не упустить и не оставить недоговоренным. Мигель должен четко представлять, что ему делать, потому чтотеперь в Лотарингии он остался один посвящённый.

Пару раз мысль о молчащем герцоге Карле снова кольнула её досадной непонятностью, но быстро улетучилась. Все возможные причины этого молчания были уже неоднократно пересмотрены и обдуманы, чтобы снова на них отвлекаться. И даже если у Карла что-то пошло не так, как он рассчитывал, особой беды это принести уже не могло, поскольку времени прошло достаточно много, и всё остальное складывалось просто замечательно! Потому-то уже третий час мадам Иоланда и писала с упоением и вдохновением человека, который ни в чём не сомневается, ничего не боится и подвоха ниоткуда не ждёт…

Но беды, как всем известно, только и ждут того часа, который называют «своим». Разве может волнующийся из-за чего-либо человек в полной мере оценить свалившееся на него несчастье? И, хотя готовым к беде быть невозможно, все-таки особо страшной она кажется именно в минуты абсолютной уверенности.

Тусклый рассвет уже поднимался над Бурже, сводя к ненужности огонек свечи над законченным письмом, когда двор замка растревожился громкими криками и конским топотом.

Мадам Иоланда, в последний раз пробегающая глазами собственные наставления Мигелю, вздрогнула. Никогда в своей жизни она не оказывалась в местах, подвергающихся захвату, поэтому испугалась не сразу, но сильно. Не хватало ещё, чтобы какой-нибудь шальной отряд подвыпивших бургундцев, желая доставить удовольствие своему герцогу, ворвался бы сюда в надежде захватить дофина и, тем самым, спутал все её планы! Подобный погром без внимания не оставишь, и о каких переговорах тогда может идти речь?!

Схватив со стола короткий кинжал, который всегда лежал у неё наготове, герцогиня бросилась к окну.

– Я немедленно желаю увидеть матушку! – услышала она голос Шарля из темной группы въехавших во двор всадников.

И, почти тут же, из дверей замка, в раздёрганном камзоле, с мечом и «пощадой» выскочил Танги Дю Шастель.

– Что случилось? – громко спросил он, разобравшись, что опасности нет.

Но Шарль, не отвечая, и вообще, кажется, не замечая, кто и что перед ним, пробежал мимо Танги внутрь, и вскоре, его голос раздался перед покоями мадам Иоланды:

– Оставьте нас все! Мне надо поговорить с матушкой один на один!

Мадам Иоланда медленно отложила кинжал и, почти машинально, сложила и спрятала на груди письмо. В её покоях Шарль никогда себе такого тона не позволял. Похоже, случилось что-то из ряда вон, если он скакал сюда всю ночь, да ещё так раскричался…

Огонёк свечи дёрнулся и заметался – это фрейлины распахнули дверь в кабинет, чтобы, хоть как-то, соблюсти приличия перед госпожой и доложить о прибытии дофина.

– Ступайте. Вам же сказали, что его высочество желает говорить наедине, – ровным голосом вела им герцогиня и сдержанно улыбнулась: – Что-то случилось, или ты так сильно соскучился, Шарль?

– Мне не до шуток, матушка!

Дофин, сердито поджав губы, вошёл и плюхнулся на стул, где только что сидела мадам Иоланда.

– Я приехал кое о чём вас расспросить. И очень надеюсь услышать правду.

Такое начало разговора герцогине совсем не понравилось. Но, ничем себя не выдавая, она обошла стол и села на сундук у стены, где было потемнее.

– Я всегда говорю вам правду, мой дорогой.

– Неужели.., – дофин обиженно поджал губы. – Тогда объясните мне, что за чудо вы готовите, и почему о нём знают все, кроме меня?!

Вот когда мадам Иоланда поняла, что есть вещи, к которым нельзя приготовиться. Услышать она ожидала что угодно, но только не то, что услышала. Каждое слово, произнесённое Шарлем было равносильно удару убийцы, неожиданно нанесённому из тёмной подворотни. И будь его высочество больше искушен в придворных интригах, или испытывай меньшее расположение к герцогине, он бы схватил сейчас свечу, поднёс её к лицу мадам Иоланды и, может быть, первым из всех живущих, увидел, как оно побледнело, и как мелко задрожали вцепившиеся друг в друга руки. Но Шарль ничего такого не сделал. Более того, вытянув ноги и растопырив локти по подлокотникам, он продолжил говорить капризным тоном оскорблённого самолюбия:

– На днях меня посетил приехавший из Труа господин де Ла Тремуй. И, полагая, видимо, что я в курсе всех дел при моём дворе, приватно сообщил, что некий благожелатель, пожелавший, естественно, остаться неизвестным, предупреждает нас о том, что герцог Бургундский прекрасно осведомлён о наших делах и намерен в них вмешаться. Вы можете себе представить, мадам, что я чувствовал, слушая и ничего не понимая?! Наверное, последний дурак во Франции не оказывался в подобном положении! Но, возможно, я и есть последний дурак, если поверил, что на этом свете существует кто-то, кому я могу доверять…

– Остановитесь, Шарль! – Мадам Иоланда, кое-как пришла в себя. – Остановитесь и не произносите того, о чем потом будете сожалеть.

– Но я абсолютно растерян, мадам! Я верил вам, как себе!..

– Тогда успокойтесь и объясните, как следует, что конкретно имел в виду Ла Тремуй?

Шарль развернулся к герцогине всем телом и, с преувеличенной дурашливостью, развёл руками.

– А я и сам не знаю! Мне пришлось сделать вид, будто я всё понял, и поскорее его отпустить, чтобы не выдавать своего полного неведения!

– Тогда повторите дословно, что он сказал.

Дофин шумно выдохнул.

– Извольте, я попробую, хотя это довольно сложно, учитывая моё состояние… Он сказал: «Некий друг при дворе королевы.., очень знатный друг, чтобы называть его по имени.., испытывая дружеские чувства к вашему высочеству, равно как и к её светлости герцогине Анжуйской, желает предупредить о том, что герцогу Бургундскому стало известно о некоем чуде, которое готовится при вашем дворе. Сведения герцога настолько достоверны, что он намерен вмешаться, или пригрозить всё расстроить, чтобы добиться на предстоящих переговорах тех результатов, которые угодны ему…» Вот, пожалуй, и всё. Вопросов, как вы понимаете, я не задавал. Просто выслушал, кивнул, сказал, что приму к сведению, а потом помчался сюда, к вам… И теперь жду, что вы, матушка, хоть что-то мне объясните!

Мадам Иоланда встала.

Её трясло от негодования, страха и от мерзкого какого-то недоумения – кто выдал?! Неужели Карл?! Но он не из тех людей, которые поступают подобным образом… И, если всё же, он выдал, то кто тогда этот неизвестный, предупреждающий благожелатель? Вернее всего было бы предположить, что именно Карл и предупреждает, но тогда непонятно, почему посыльным он выбрал Ла Тремуя – человека скользкого, ненадёжного, крайне лицемерного и вообще, едва ли знакомого? И кто, в таком случае, тогда предатель? Вряд ли при королевском дворе был кто-то более посвящённый, чем Карл Лотарингский… Разве что герцог сам догадался? Но, чтобы догадаться, надо начать подозревать… Неужели всё-таки Карл сболтнул лишнее, не ведая, что творит? А потом прислал Ла Тремуя… Нет, кого угодно, но только не этого господина! Или не Карл!

Круг вопросов замкнулся, наглухо перегородив герцогине доступ к каким-либо вразумительным ответам. Ах, как досадно, что её не было в Пуатье, когда приехал этот чертов Ла Тремуй!..

– Что же вы молчите? – как сквозь туман, услышала она голос Шарля. – Я жду…

Ох ты, Господи!

Мадам Иоланда резко повернулась к дофину.

– Я удивляюсь вам, ваше высочество! Как можно быть таким легковерным?! Господин де Ла Тремуй не тот человек, который предан без корысти! Кто знает, может его сообщение всего лишь провокация! Ловкий ход наших врагов, желающих ссоры между мной и вами! И я не поручусь, что услугами этого господина воспользовались именно бургундские сторонники – в равной степени это могли быть и представители английской короны. А вам, вместо того, чтобы слушать, разинув рот, следовало не бросать все на произвол судьбы, не мчаться сюда, а приказать арестовать Ла Тремуя, вызвать меня письмом и дать возможность его как следует допросить!

Подтянув ноги, Шарль испуганно вжался в спинку стула.

– Но, матушка, – пролепетал он, – Ла Тремуй здесь… Я привёз его, как раз затем, чтобы вы расспросили…

Мадам Иоланда едва не поперхнулась.

– Здесь?!

Час от часу не легче!

От растерянности она не сразу сообразила, что теперь делать… Хотя, может это и хорошо, что Ла Тремуй здесь…

– Что ж, сын мой.., – подбирая слова, словно наощупь, проговорила герцогиня, – прошу простить за все те резкости… Вы поступили очень благоразумно… Уверена, ничего страшного не произошло… Идите, умойтесь с дороги и передохните… Я приму этого господина утром… Через час… А пока.., – она потёрла лоб пальцами, потом решительно подошла к двери в кабинет и распахнула её. – Эй, кто-нибудь!

Стражнику входа видимо придремал, потому что вздрогнул и стукнул алебардой об пол сильнее, чем требовалось.

– Позовите фрейлин, – велела ему мадам Иоланда.

Она не хотела больше оставаться с Шарлем наедине, чтобы он снова не начал приставать с расспросами. Ей всё равно нечего сказать до тех пор, пока не наступит хоть какая-то ясность. Да и собственные мысли следовало привести в порядок. Услышанные новости изрядно их перетряхнули, и, Бог весть, что ещё предстояло услышать?!

– Пока отдохните, Шарль, и приготовьтесь к разговору. Уверена, скоро всё прояснится…

Фрейлины появились почти мгновенно, словно поджидали в коридоре. Герцогиня распорядилась, чтобы они занялись его высочеством и приехавшей с ним свитой. А когда Шарль нерешительно и, явно пытаясь что-то сказать, всё же пошёл из её кабинета, тихо попросила свою приближенную госпожу де Трэв Жанну де Мортеме срочно прислать к ней господина Дю Шастель. Потом прикрыла дверь кабинета и, позволив себе, наконец, расслабиться, медленно сползла на пол, на колени и несколько раз вдохнула так глубоко, словно до сих пор обходилась без воздуха вообще.

– Танги! – воскликнула она, когда вошедший с поклоном рыцарь, испуганно бросился её поднимать. – Я ещё не знаю, что именно произошло, но кажется, наши планы вот-вот рухнут!

Шаг назад

Ла Тремуй радостно потирал руки!

Удачи сыпались на него со всех сторон. И в этой череде везений поручение королевы было, хоть и первым, так сказать, отправным, но далеко не самым весомым. Скорее наоборот, туманные намёки на чудо, которое, якобы, готовила герцогиня Анжуйская, только испугали своей неконкретностью. Но вот предложение переговорить об этом с герцогом Бургундским выглядело, хоть и опасным, но интересным, потому что давало простор для интриги. А в интриге Ла Тремуй чувствовал себя, как рыба в воде!

Ему не составило труда догадаться, что королева желает столкнуть лбами мадам Иоланду и Бургундца, в надежде, что один из них уничтожит другого. Без герцога Изабо становится полноправной регентшей, а крах герцогини позволит сломать хребет партии дофина. Как ни крути, её величеству всё на руку. А если эти двое навредят друг другу в равной степени, будет совсем идеально. «Но, прежде чем безоглядно кидаться ей помогать, – думал Ла Тремуй, – следует определиться, что будет выгоднее для меня».

Потому, покидая замок, он не воспользовался тайным ходом, по которому пришёл, а двинулся открыто, по центральной галерее. И не успел ещё дойти до выхода, как был остановлен слугой с бургундским львом на камзоле, который дал ему иное направление – прямиком в покои герцога Жана.

«Отлично! – усмехнулся про себя Ла Тремуй, – Как и ожидалось, крысы-фрейлины уже донесли о моём визите. Что ж, тем лучше! Поговорю с его светлостью не после возвращения, а ДО отъезда! И честь моя, из-за принудительного действия, нисколько не пострадает».

Он прекрасно отдавал себе отчёт в том, как рискует. Донос фрейлин мог быть спровоцирован и королевой, чтобы подставить его вместо кого-то другого, кого Изабо отправит с более конкретным поручением. Но в ситуации, когда приходится быть сторонником неизвестно кого, без риска не обойтись, поэтому, придав лицу выражение покорного недоумения, Ла Тремуй пересёк приёмную Бургундца и, с низким поклоном, переступил порог его кабинета.

Герцог что-то писал, сидя за столом возле своего прекрасно выполненного портрета. Взгляд, которым он окинул Ла Тремуя, мало чем отличался от высокомерного взгляда его изображения. И только взмах широченной ладони, которым его светлость дал понять, что сначала закончит уже начатое дело, а потом поговорит с посетителем, вносил хоть какое-то, отличие.

Перо неторопливо скрипело в абсолютной тишине. Ла Тремуй переминался с ноги на ногу, не меняя выражения лица и чувствуя стоящего за спиной слугу герцога, как взятый в плен чувствует копьё или меч. Наконец, Бургундец присыпал письмо, отряхнул кое-как сложил и, запечатав своим перстнем по налитому по краю сургучу, протянул слуге.

– Пусть отвезут немедленно, – коротко приказал он.

Потом дождался, когда слуга уйдёт и поднял на Ла Тремуя тяжёлый взгляд.

– О чём она вас просила?

Голос герцога проскрипел, как перо.

«Надо же, – подумал Ла Тремуй, – даже на лицемерие не расщедрился. Видимо, дела между ними совсем плохи…»

– Ваша светлость, – забормотал он, почтительно разводя руки, – я не вправе… Её величество почтило меня…

Громоподобный удар ладони по столу заставил его вздрогнуть.

– Отвечайте на вопрос, сударь!

Ла Тремуй приосанился.

– Я дал слово чести, герцог. Я рыцарь. И даже вы не можете меня заставить.

Бургундец с минуту рассматривал его, потом усмехнулся.

– Ладно. Пусть так. Тогда расскажите мне о вашей службе графу Арманьякскому. Помнится, год назад, когда я допрашивал рыцарей, приносивших ему присягу на верность, вы как-то очень быстро исчезли из Парижа. Так что, полагаю, это большая удача, что мой паж заметил вас сегодня в замке, не так ли?

Ла Тремуй сглотнул.

– Я служил не графу, а их величествам. И служил так же честно, как готов служить и сейчас. Скрывать мне нечего… Если ваша светлость спросит меня от имени короля, я готов ответить, как перед духовником – другой присяги на верность, кроме той, что была принесена когда-то вашему отцу, я не давал. Но, если верность моя потребовалась короне и Франции, я отдал её без остатка под Азенкуром, и потом, в тяжёлые времена, когда королю потребовалось вернуть ко двору последнего дофина… Если её величество сейчас снова об этом вспомнила, мне остается только почтительно исполнить её волю…

В тяжёлом взгляде герцога промелькнуло любопытство.

– Так она отправила вас в Пуатье, к дофину?

Ла Тремуй еле заметно кивнул, но вслух гордо произнёс:

– Вы хотели спросить меня о службе Арманьяку, ваша светлость.

Бургундец поскрёб пятернёй подбородок и обвёл глазами кабинет.

– Вы только предполагаете, что нас здесь подслушивают, или знаете наверняка?

Не снижая ни тона, ни осанки, Ла Тремуй отчеканил:

– Наверняка я знаю только то, что служа сильным мира сего, всегда следует быть осторожным.

Герцог, с кислым выражением, поджал губы.

– Какой вы стали смелый, Ла Тремуй. С чего бы? Тот факт, что королева сегодня в вас нуждается, стоит не больше венка, подаренного на турнире, где у вас и противника серьёзного не было. Завтра он завянет, а за новый нужно будет как следует сразиться, помните это…

Ла Тремуй поклонился.

– Когда вернётесь, извольте прибыть ко двору. У меня остались к вам вопросы, – сурово приказал Бургундец. – И не вздумайте снова ссылаться на болезни. В моём распоряжении целый штат лекарей, которые прекрасно лечат любые раны.

«И целый штат палачей, готовых их нанести», – мысленно продолжил Ла Тремуй.

Он ещё раз поклонился и попятился к двери.

С одной стороны, вопрос прояснился – герцог Бургундский предпочёл забыть обо всех услугах и угрожал. А значит, был совсем не нужен. Теперь надо было прояснить ситуацию с герцогиней…

С целым ворохом охранных грамот, полученных через посыльного королевы, Ла Тремуй кое-как добрался до Пуатье, гадая и так, и этак, почему же всё-таки Бургундец его выпустил так легко? Но уже на месте, когда стало известно, что в Пуатье дофин находится только со своим «игрушечным» парламентом, а главный «кукловод» – герцогиня Анжуйская осталась в Бурже, ответ прояснился сам собой. «Видимо, нашего принца его светлость совсем не боится. Поэтому я и охранные грамоты получил без помех и доехал так же, – рассудил Ла Тремуй. – А вот интересно, что было бы, вздумай я повернуть на Бурже? Несчастный случай по дороге? Грабители? Случайная стрела какого-нибудь бродяги? Но не доехал бы, это точно… А значит… Значит, надо расшаркиваться перед мадам Иоландой на все лады, выпрашивая, как милостыню, и защиту, и службу. Возвращаться в Труа мне никак нельзя… Эх, знать бы, что она на самом деле затевает?»

В Пуатье человека с королевскими охранными грамотами приняли, как очередного посланника по поводу переговоров и пропускали беспрепятственно до самого замка. Но попасть к дофину оказалось намного сложнее, чем до него доехать.

В приёмных, предусмотрительный Ла Тремуй охранными бумагами королевы уже не щеголял, прекрасно понимая, как может себе навредить. Но, объясняя полунамёками, что принца ему нужно видеть «для очень важного разговора», он тоже далеко не продвинулся. Да и не рассчитывал особенно продвинуться, потому что порядки королевских дворов знал прекрасно. Поэтому, попытав счастья всего один раз (и то, проверки ради – насколько тут всё серьёзно), и, не желая привлекать к себе ненужного внимания, Ла Тремуй стал искать среди окружения Шарля того, кто мог бы ему помочь.

Разговоры прислуги – ценнейшая вещь для того, кто умеет собирать информацию. Потолкавшись в приёмной всего полдня ловкий царедворец разобрался в обстановке, как знаток шахматной игры разбирается в положении фигур на доске. То, что без ведома герцогини Анжуйской здесь ничего особо важного не предпринимали, было очевидно. Но то, что в новом парламенте довольно внушительная группа во главе с мессиром де Жиак уверенно наращивала силу влияния на дофина, тоже не вызывало сомнений. Можно было попытаться действовать через них, однако, Ла Тремуй не был уверен, как в крепости этой новой группировки, так и в её желании открыто противодействовать мадам герцогине. «Пожалуй, ещё рановато», – заключил он.

И тут удача улыбнулась в первый раз! Как по заказу, в те же самые дни, в Пуатье приехал вернувшийся из Англии герцог Бретонский. Потихоньку расспросив прислугу и узнав, что переговоры о выкупе из плена брата герцога Артюра де Ришемон снова зашли в тупик, Ла Тремуй вспомнил историю с несчастным Бернаром Арманьякским и напросился на аудиенцию к герцогу, якобы желая помочь и дать некоторые советы. Герцог Бретонский, зная, что Ла Тремуй сам был в английском плену, его охотно принял, ничего нового для себя, конечно же, не узнал, но был покорён страстным желанием помочь, обходительными манерами и состраданием посетителя. Поэтому, когда речь зашла о причинах пребывания Ла Тремуя в Пуатье, туманные намёки на «очень важный разговор, от которого многое зависит», были признаны вполне убедительными, вследствие чего встреча с дофином скоро состоялась. Герцог под свою ответственность провёл посланца из Труа в покои принца и деликатно оставался в стороне, пока шёл разговор.

Ла Тремуй подготовился к этой беседе со всем возможным старанием. Он долго и цветисто объяснял причины, по которым не мог назвать имя доброжелателя, давшего ему поручение, и упирал при этом, в основном, на свою неподкупную преданность. Но, когда заветные слова, ради которых он приехал, были произнесены, стало ясно, что ловкий царедворец не подготовился к тому единственному, что и случилось – дофин, точно так, как и Ла Тремуй, не имел представления о том деле, в которое герцог Бургундский собирался вмешаться, а потому оценить доставленную информацию не только не сумел, он её попросту не понял!

Это обескураживало. Но, видимо, Удача была в те дни в хорошем настроении и, начав улыбаться, продолжала делать это не переставая. Пытаясь «удержать лицо», дофин, как смог, скрыл своё неведение, но приказал Ла Тремую немедленно собираться и ехать, вместе с ним в Бурже, чтобы слово в слово повторить все мадам Иоланде.

«Отлично! – думал Ла Тремуй во время бешеной ночной скачки. – Встреча с герцогиней – это то, что надо! Кажется, со всем своим умом и со всей ловкостью, мадам замахнулась на несколько дел сразу, а это чревато ошибками. Если она действительно что-то затевает и держит Шарля в неведении, значит, это „что-то“ не совсем законно! И слава Богу! Уверен, при таком раскладе я неплохо сумею развернуться!».

Он терпеливо прождал в Бурже целый час, моля Господа только о том, чтобы его предположения о незаконности действий мадам Иоланды оправдались. И они оправдались, судя по слишком сдержанному виду герцогини, по тому, что приняла она его очень приватно, лишь в присутствии дофина и господина Дю Шастель, и по тем беспокойным взглядам, которые этот последний неумело пытался скрыть.

– Вы должны сказать, кто вас послал, сударь. Иначе, согласитесь, весь дальнейший разговор не имеет никакого смысла.

Герцогиня смотрела и говорила холодно. Образ Ла Тремуя, почему-то, плотно ассоциировался у неё со смертью бедного Луи. И, даже если бы она старалась, не смогла быподавить интуитивную антипатию к этому господину. Но она и не старалась.

– То чудо, на которое вы намекаете и, которое я, якобы, готовлю, нам не известно. И предупреждения тайного доброжелателя, в этом случае, выглядят, по меньшей мере, странно, если не сказать – провокационно. Или вы называете имя пославшего вас, или мессир Дю Шастель немедленно арестует вас, как шпиона.

«Ах, как держится!», – невольно восхитился Ла Тремуй.

Вопрос герцогини его нисколько не обескуражил. Напротив, он его ждал. И, разобравшись в положении фигур на этой доске, давно уже продумал единственно возможный для себя ход. Поэтому, скроив на лице покаянную мину, он опустился на одно колено и, низко пригнув голову, словно от стыда, выложил, слово в слово, всю беседу с королевой, последовавший за этим разговор с герцогом Бургундским, а в конце гордо прибавил:

– Как видите, мне нечего скрывать, мадам. Ваше неведение достаточно очевидно показало, что поручение, данное мне, лишь обходной маневр. Вероятно, её величество, желая отвлечь внимание его светлости от каких-то своих дел, выставила меня тайным гонцом, которого не будет жаль, когда его вздёрнут на дыбу, либо сразу же в Труа по приказу герцога, либо здесь у вас по приказу его высочества. Моя роль жалка. Но, устраивая собственные дела, мадам Изабо, судя по всему, вот так изощрённо поквиталась и со мной за помощь в делах покойного графа Арманьякского…

Голос Ла Тремуя обессилено потух, а опущенные, словно под тяжестью воспоминаний, плечи, явили всем, и в первую очередь дофину, великолепно исполненную скорбь по погибшему графу…

Слушая и наблюдая, мадам Иоланда искала и не находила даже маленького намёка на фальшь. Искренность, с которой Ла Тремуй всё им рассказал, сомнений не вызывала, и можно было бы ему поверить, если бы не намёк на чудо… Пусть даже сам он ничего не знает и только повторил ничего не значащие для себя слова, но получалось, что о тайном, тщательно оберегаемом деле знала даже королева! И вставал вопрос – насколько подробно она о нём знала, и насколько искренней была, когда говорила, что не знает ничего?! Не говоря уже о герцоге Бургундском, который определённо что-то знал, и о том факте, что разговоры о чуде вообще смогли возникнуть и обсуждаться при дворе!

Единственным, кто принял всё происходящее за чистую монету, оказался дофин Шарль. Как только Ла Тремуй закончил, он хлопнул себя по клену и раздраженно воскликнул:

– Так я и думал! Вам следовало сразу сказать мне, сударь, что здесь замешана моя, так называемая, мать, чтобы я не имел возможности, даже на мгновение, усомниться в матушке! Почему вы не сказали? Нам бы не пришлось нестись сломя голову в Бурже и пугать всю округу!

Ла Тремуй почтительно развернулся к принцу.

– Вы не задавали никаких вопросов, ваше высочество. А мне, как вы понимаете, трудно было поверить, что поручение обставили так… подло. Особенно, после слов о благе Франции. Грешным делом.., всего на мгновение.., мне тоже показалось, что.., да простит меня герцогиня.., что её светлость что-то от вас скрывает. Но теперь… Теперь я вижу, как ошибался и обманывался. И, если господин Дю Шастель сейчас меня арестует, я приму застенок, как возмездие за собственную глупость.

Сказав это, Ла Тремуй склонился ещё ниже. Ему не нужно было видеть выражение их лиц. Дофин своё сочувствие особенно и не скрывал, а мадам Иоланда и Дю Шастель, думая, что он не видит, переглянулись так выразительно, что Ла Тремую пришлось согнуться, как можно ниже, иначе они, упаси Господь, заметили бы торжество в его глазах.

– Никто вас не арестует, успокойтесь, сударь, – небрежно махнул рукой Шарль. – И, если в Труа всё для вас так плохо, вам следует, пожалуй, поблагодарить нашу королеву за то, что отправила вас сюда, подальше от глаз Бургундского герцога.

Ла Тремуй пылко вскинул голову.

– О, ваше высочество!.. Я не смел даже надеяться… Неужели вы позволите мне остаться и служить вам?!

– Конечно…

– Конечно, его высочество подумает и даст ответ чуть позже, – быстро вмешалась мадам Иоланда.

Она прекрасно знала, как рад бывает Шарль любому, перешедшему на его сторону. Но этот господин не был в её представлении тем человеком, которому следовало раскрывать объятия.

– Для начала, я бы хотела сама переговорить с вами, мессир… Вы прибыли из Труа, и могли бы рассказать нам о настроениях, которые там витают.

– Увы, мадам, – повернулся к ней Ла Тремуй, – я всей душой готов служить вам, но боюсь год, проведённый в деревне, сделал из меня глухого провинциала. Единственное, что откровенно бросается в глаза – это явный разлад между королевой и герцогом.

– С чего вы взяли?

– Но вы же слышали, они шпионят друг за другом, значит, не доверяют…

– Ничего это не значит! – Мадам Иоланда раздражённо дернула плечом. – Они могли всё разыграть, чтобы вернее внести разлад между мной и его высочеством Шарлем. А вы… Вы ведь тоже могли быть в курсе. И, точно так же, могли разыграть свою историю…

Ла Тремуй медленно поднялся с колена.

– Вы совсем не оставляете мне чести, мадам.

– Я пытаюсь разобраться…

Внезапно Шарль поднялся со своего стула.

– А мне уже все ясно. Женщина, которую, по недоразумению, считают моей матерью, вместе с треклятым Бургундским герцогом, никак не могут рассорить нас с вами, матушка. Но они забыли, что я давно не прежний мальчик и не завишу больше от мнения тех, кто меня окружает! Теперь у меня есть двор, парламент и даже собственная армия! И отныне я никогда больше не позволю себе в вас усомниться. А господин Ла Тремуй пускай отправляется со мной обратно. Если он приехал шпионить, Ла Ир не даст ему такой возможности, но честному человеку при моём дворе всегда рады. Особенно, если этим можно позлить королеву…

Лицо Ла Тремуя просияло благодарностью.

– А если вы, матушка, считаете, что я поступаю опрометчиво, – продолжил Шарль, – то позвольте мне так поступить, чтобы доказать всем, и в первую очередь своим врагам, что я никого больше не боюсь…

– Ну, что вы скажете, Танги? – спросила мадам Иоланда, когда дофин и бесконечно кланяющийся Ла Тремуй оставили их наедине.

– Мне всё это не нравится, ваша светлость.

– Мне тоже.

Стоя у окна герцогиня рассеянно ответила на поклон дворян, приехавших с Шарлем из Пуатье. Проходя через двор, они заметили её светлость и почтительно сняли шлемы.

– А больше всего, мне не понравились последние слова Шарля. Я, конечно, желала бы видеть в нем короля, принимающего самостоятельные решения, но пока он не готов. Нынешние времена могут потребовать решений неоднозначных, тень от которых ляжет на его будущее правление. А коль скоро корону на голову Шарля должна возложить Дева, посланная Господом, он просто обязан быть чист и безгрешен. До сих пор мне удавалось следить за этим, но, видимо, в новом парламенте нашлись умники, которым не терпится самим оказывать влияние на будущего короля.

Мадам Иоланда отошла от окна. Её лицо для произносимых слов было слишком спокойно. И Танги, изучивший небезразличным сердцем все оттенки его выражений, понял, что она сосредоточена больше обычного, поэтому не позволяет себе ни гнева, ни страха, ни растерянности.

– Что нам теперь делать, мадам?

– Для начала, я поеду вместе с вами в Пуатье и буду настаивать в парламенте на ускорении переговоров и на необходимости пойти на уступки герцогу…

– Значит, наши планы не изменились?

Мадам Иоланда ответила не сразу. Задумчиво покусывая губу, она стояла перед Дю Шастелем, глядя сквозь него, сквозь стены этой комнаты, как будто рассматривала что-то вне времени и окружающего её пространства. Потом вздохнула, совсем по-женски.

– А что мы можем изменить, Танги, если ничего толком не знаем? В предательство Карла Лотарингского мне не верится. Будь так, королеве ли, герцогу, или им обоим, достаточно было попросить его написать мне и сообщить, что им всё известно, не прибегая к услугам этого скользкого Ла Тремуя. Но они даже не взяли Карла в Труа. Держат подальше и, видимо, под строгим надзором, поэтому от него нет вестей. Так что, нам остаётся только принять, как данность, что герцогу и, может быть, королеве что-то известно, и дожидаться начала переговоров. Всё равно, не пригрозив и не поторговавшись, они никаких решительных шагов не предпримут. А когда станет ясно, чего им надо, мы тоже что-нибудь придумаем. И, может быть, поймём, каким образом наша тайна раскрылась…

Но, увы, та самая Удача, которая без устали улыбалась Ла Тремую, в те же самые дни от мадам Иоланды решительно отвернулась.

За сутки до того, как она была готова выехать в Пуатье, примчался запыленный и встревоженный гонец из Анжу. Он сообщил, что сын герцогини Луи, по её настоятельному требованию продолжавший дело отца в Сицилии и Неаполе, был привезён из очередного похода в тяжёлом состоянии. Охваченный эпидемией Неаполь, отбился от завоевателей заразой. И мадам Иоланда, дав Дю Шастелю подробнейшие наставления и обязав его писать ей, как можно чаще, помчалась в Анжер.

Первое же письмо от Танги пришло в начале лета и содержало подробный отчёт о парламентских заседаниях, (к слову сказать, весьма единодушных), по вопросу возобновления переговоров с герцогом Бургундским. Вслух об уступках никто не говорил, но иносказательно почти все приближённые к дофину министры высказались «за». В результате, уже в июне, дофин Шарль и Жан Бургундский встретились, наконец, в Пуальи де Фор и кое-как заключили формальное перемирие. Ни о каких других делах герцог вопреки ожиданиям даже не заикнулся. Видимо, отсутствие мадам Иоланды заставило его потерпеть. Но, заключая мир, он потребовал таких поправок по некоторым пунктам, что становилось ясно – вторая встреча совершенно необходима.

«Был бы рад преподнести Вам эту новость, как хорошую, – писал Танги, – но что-то в местных настроениях мне не нравится. ещё вчера здесь царило полное единодушие, теперь же спорят и задираются по любому поводу. Его высочество стал крайне раздражителен. Часто уединяется в своих покоях с де Жиаком и, вызывающе откровенно приблизил к себе Ла Тремуя…»

В ответна это встревоженная мадам Иоланда высказала пожелание, чтобы за Ла Тремуем, как за возможным шпионом, присмотрел Ла Ир. И отдельно попросила мессира Дю Шастель добиться переноса второй встречи с герцогом на начало июля. «Надеюсь, к тому времени мой сын окончательно поправится, и я приеду…»

Однако, следующее письмо от Танги, как и все другие письма, герцогиня смогла прочитать только в середине лета, когда, заразившись от Луи, сама еле-еле вернулась к жизни. И первое, о чём она узнала, был захват Монмутом Понтуаза, что не просто открывало дорогу на Париж, а фактически являлось открытой дверью в столицу!

«Надо немедленно договариваться… Немедленно! И ублажать Бургундца, как угодно, лишь бы выхлопотал для нас время…» – думала мадам Иоланда, вскрывая письма из Пуатье.

«Ваша болезнь наделала здесь изрядного переполоха, – лаконично сообщал Дю Шастель оставляя за скобками то, как, узнав о болезни мадам Иоланды, сам рвался в Анжери не уехал только потому, что Ла Ир взял его, едва ли, не под арест, а поспешивший к матери Рене пообещал сообщать о каждом вздохе герцогини. – Кое-кто решил воспользоваться этим и начать переговоры без Вас. Но теперь уже герцог Бургундский сам перенёс встречу. Сослался на неотложные дела в Дижоне, потом на необходимость своего присутствия на строительстве оборонительных сооружений под Парижем… Однако, Вы прекрасно понимаете, что причина этому одна – герцог хочет встречи только с Вами…»

К письму прилагался отчёт от мессира Ла Ир, в котором тот заверял герцогиню, что «господин Ла Тремуй ни в чём предосудительном замечен не был, на встречу с герцогом Бургундским ехать отказался по причине открытой неприязни, зато весьма полезен бывает его высочеству советами и добрым словом».

«Умоляю Вас, Танги, удержите Шарля от необдуманных поступков! – писала в ответ герцогиня слабеющей от усилий рукой. – Мой сын почти здоров. Я тоже очень скоро встану на ноги… Заставьте принца вспомнить свою давнюю привязанность к Вам ивстаньте между ним и Ла Тремуем!».

Разумеется, Дю Шастель старался… Но с каждым новым письмом из Пуатье или Бурже, куда двор дофина то и дело переезжал, становилось понятно, что болезнь отняла у мадам Иоланды не только здоровье. Отсылая в Анжер свои длинные встревоженные послания, Шарль беспокоился лишь о самочувствии «любезной матушки», но советов уже не спрашивал, объясняя это, поначалу, нежеланием её обременять, а потом и вовсе безо всяких объяснений. И, если бы не письма Дю Шастеля и Рене, спешно отосланного обратно, ко двору дофина, её светлость не имела бы никакого представления о том, что происходит…

К середине августа мадам Иоланда почти совсем поправилась.

Не слушая ни сына, ни лекаря, снова засобиралась к дофину. Но пагубная привычка писать письма по ночам, при открытом окне сыграла с ней злую шутку. Внезапно обрушились холода, и простуда, усугубленная перенесённой болезнью, снова уложила герцогиню в постель. Правда на срок небольшой, поэтому в своем последнем письме к Шарлю её светлость клятвенно заверила, что «непременно приедет двенадцатого сентября».

Монтеро

(сентябрь 1419 года)

– Решайтесь, ваше высочество! Вы должны, наконец, решиться! Герцогиня приедет только двенадцатого – это удобный повод назначить встречу на десятое!

Де Жиак нависал над Шарлем, настойчиво и упрямо, как неотвратимость того, на что он подбивал Дофина.

– Другого такого случая не будет, ни для вас, ни для меня!

– Знаю!

Огрызнувшись, Шарль снова принялся зло обкусывать ногти на руке, изредка бросая косые взгляды то на скромно стоявшего в сторонке Ла Тремуя, то на Гийома де Барбазан, призванного де Жиаком оказать поддержку своим требованиям.

Решение предстояло принять очень сложное, очень опасное, но, как представлялось Шарлю, совершенно необходимое.

Ненавистный Бургундец на переговорах в Пуальи де Фор вёл себя исключительно нагло, со своим обычным высокомерием, которое особенно заметно проступало на фоне того презрения, которое герцог испытывал, как к самому дофину, так и к его парламенту, и которое он совершенно не скрывал. Вроде бы согласился с новыми условиями договора, предложенными ещё мадам Иоландой, но нашёл повод придраться почти ко всем пунктам, включая даже тот, где его фактически соглашались признать, как временного регента в обход королевы. Весьма условный формальный мир герцог заключил с видом человека, делающего одолжение, а в конце насмешливо поинтересовался у дофина, почему, дескать, не видно его матушки, что для всех присутствующих прозвучало более чем двусмысленно. Ведь и о королеве в ходе переговоров не было сказано ни слова, как будто на свете не существовало ни её самой, ни её регентства.

Взбешённый Шарль, который за спиной герцога постоянно видел окровавленное лицо Бернара д'Арманьяк, вернулся в свои покои, готовый крушить всё подряд! И бешенство это не улеглось даже за те недели, когда Бургундец, под всевозможными предлогами, уклонялся от новой встречи.

– Он ждёт герцогиню Анжуйскую, – нашёптывал в эти дни не отходивший ни на шаг Ла Тремуй. – Значит, что-то всё-таки было… И, как ни печально это признавать, её светлость затевала, или затевает какое-то действо за вашей спиной, иначе, зачем было герцогу так явно готовить почву для второй встречи? Разве недостаточно было одной?..

Говоря это, господин де Ла Тремуй уже ничего не опасался. Тонкими, неуловимыми намёками он посеял в группировке, составившейся против влияния герцогини, уверенность в том, что её светлость ведёт двойную игру, одной рукой восстанавливая дофина против герцога, а другую протягивая англичанам и тому же герцогу, чтобы защитить своё Анжу. «Никто не знает, насколько её сын болен на самом деле, – шептал в узком кругу единомышленников де Жиак, охотно „уловивший“ эту идею. – Но мадам герцогиня дама предприимчивая и уже не раз доказывала, что может обвести вокруг пальца и врагов, и друзей, если это будет нужно для процветания её герцогства. Я, например, нисколько не удивлюсь, когда мне скажут, что своего мужа, короля Сицилийского, она попросту отравила, чтобы снять подозрения в убийстве принцев со всего семейства…»

Сам дофин о подобных разговорах, конечно же, не знал. Но, испытав забытое было унижение перед надменным лицом герцога Бургундского, он вдруг почувствовал обиду на «матушку», которая оставила его одного в такой тяжёлый момент. И охотно склонил свой слух к нашёптываниям Ла Тремуя, тем более, что высказанные им подозрения всё больше и больше подтверждались. То герцог затягивал встречу, в соответствии с болезнью мадам Иоланды, то посланные им дворяне или юристы, которым надлежало заниматься только условиями договора, использовали каждый удобный случай, чтобы узнать о здоровье её светлости и поинтересоваться её планами после выздоровления…

Наконец, дата приезда герцогини определилась, и Жан Бургундский тут же согласился на новую встречу. Правда, согласие свое изложил в такой форме, что ярость, охватившая дофина, переполнила-таки чашу его терпения!

Да и не только его…

Герцог, явно издеваясь, предлагал встретиться, ни больше, ни меньше, как в Монтеро-Фот-Йон. А если быть совсем точным, в замке Катрин де Иль-Бошар, своей нескрываемой ни от кого любовницы и жены господина де Жиак. «Полагаю, в этом месте договариваться будет приятно всем», – насмехался он. При этом, и весь тон письма был выдержан в уверенно-хозяйской манере уже почти короля.

– Оскорбление, нанесённое мне, рикошетом бьёт и по вам, ваше высочество, – заявил, еле сдерживая свое негодование де Жиак. – И смыть его я теперь должен не только, как обманутый муж, но и как преданный слуга своего господина…

– В вопросах чести любой расчёт недопустим и унизителен, – вторил ему Лангедокский «рыцарь без упрёка» де Барбазан. – Такое смывают лишь кровью…

– И они правы, ваше высочество, – нашёптывал втихомолку Ла Тремуй. – Здесь не нужны даже советы её светлости, поскольку планы, которые она вынашивает, могут не предусматривать убийства герцога. Но мы-то с вами знаем, насколько опасен и коварен бывает Бургундец, когда рвётся к цели. Он уже навязал всему миру своего папу, а теперь хочет навязать и вам, и всей Франции, жизнь, которой никто не хочет! Сначала он сделает послушной герцогиню, пригрозив расстроить её дела, поскольку, Бог весть, что ему о них известно. И тогда уже никто из вашего нынешнего окружения не сможет достойно вас защитить. А потом добьётся отмены наследственных прав, оставив вам, в лучшем случае, бесполезную роль младшего сына, или, не дай Господи, объявит вас незаконнорожденным!

– Но убийство…

– Оно вас спасёт! А заодно спасёт и герцогиню Анжуйскую, и смоет пятно позора с вашего ближайшего соратника!

Ла Тремуй приблизил губы к самому уху дофина.

– Убейте герцога, принц. Так вы явите всему миру и свою независимость, и способность отстоять собственную честь…

Честь, честь, честь…

Это слово преследовало Шарля все последние дни!

Честь и достоинство – то, чему всегда учила мадам Иоланда. Матушка. Первый человек на свете, давший ему оба эти понятия «потрогать»… Нет! Он не будет тревожить её просьбами дать совет! Он и без того чувствует, насколько ему делается легче примысли о том, что проклятый герцог перестанет дышать одним с ним воздухом! А потому…

– Решайтесь, принц!

– Да, да, да!!!

Ранним утром десятого сентября к Йоннскому мосту, что возле Монтеро, подъехала группа всадников. С другой стороны, той, что ближе к замку, уже дожидалась другая группа, которая, завидев первую, медленно двинулась навстречу. Поднятые на пиках и бьющиеся на осеннем ветру флажки, словно соперничали и угрожали друг другу. С одной стороны, той, что ближе к замку, чёрный бургундский лев на золотом фоне, а с другой, вызывающе-королевские лилии на синем. Дофин Шарль прибыл на встречу, подняв на штандарт герб отца.

– Он что, пугать меня этим вздумал? – с усмешкой пробормотал Бургундец Антуану де Вержи, ехавшему во главе его свиты. – Или пытается таким образом доказать, что является законным наследником?

Де Вержи тихо засмеялся.

– Он это и так доказывает собственной глупостью, ваша светлость.

Бургундец фыркнул, а потом, запрокинув голову, расхохотался.

В ещё не развеявшемся утреннем тумане этот хохот прозвучал как-то особенно громко, по-хозяйски, словно смеющийся упивался каждым мигом происходящего.

Группа всадников, подъезжающая с другой стороны, остановилась.

– Выбудете говорить с ним, ваше высочество, или нам напасть сразу? – спросил де Жиак.

– Мне с ним говорить не о чем, – посиневшими губами выговорил дофин.

Его бил озноб. Осенняя сырость, перемешанная со страхом и азартом, пробралась до самых костей, и никакими мехами нельзя было унять дрожь, идущую изнутри.

– Въедем на мост, – приказал Шарль.

Ненавидимое лицо герцога Бургундского приближалось, выступая из тумана и делаясь всё чётче и чётче. Дофин видел только его. Только эти надменные глаза, прикрытые тяжёлыми веками сильнее, чем обычно, потому что герцог смеялся… Он хохотал открыто и нагло над слабостью Шарля, над его бессмысленным детством и над непонятным будущим. Над страхом, над неуверенностью, над тем, что вот сейчас прихлопнет его, как муху, потому что уверен в своем праве, а ещё в том, что сумеет удержать единственную руку, способную Шарля защитить…

– Ваше высочество, – поклонился герцог, не снимая шляпы, – рад, что вы не проспали… Господин де Жиак сам пригласит нас в замок, или это сделать мне?

Никто не ответил.

Только хлопанье флажков давало понять, что время движется.

В группе дофина ждали сигнала, но сам он, словно окаменел. Приближался момент первого в его жизни решения! Момент истины, после которого жизнь уже не будет прежней зато в ней станет на одного презирающего меньше. И дофин, не отдавая себе отчёта, почему так поступает, медлил, растягивая эту минуту абсолютной власти. Напряжение вокруг росло, как пьедестал, поднимая его над этим мостом, над обыденностью, над прожитой жизнью, и над этим хохочущим герцогом…

– Ваша светлость.., – забормотал, почуявший неладное де Вержи.

Но тут рука дофина, судорогой сведённая на поводьях, вдруг разжалась. И словно разжалась какая-то пружина внутри. Озноб исчез.

– Убейте пса, – приказал Шарль.

Он не видел, кто бросился на герцога первым. Не видел, кто ранил де Вержи. Он по-прежнему не отрывал взгляда от глаз, над которыми сначала удивлённо взметнулись тяжёлые веки, а потом их пронзили поочередно боль, недоумение, отчаяние и, наконец, смерть.

Герцога убивали секирами. По договоренности. Точно так же, как когда-то убили Луи Орлеанского, и в память о графе Бернаре, безуспешно пытавшемся законным путём призвать к ответу убийцу. И только когда в кровавом месиве ничего не стало видно, Шарль прикрыл затяжелевшими веками свои глаза и, повернув лошадь, поехал прочь.

Весь заляпанный кровью, де Жиак выдернул секиру из перерубленной руки герцога.

– Ла Тремуй, – крикнул он предусмотрительно жавшемуся в стороне царедворцу. – Поезжайте в замок, скажите, чтобы никого не ждали. Я не могу в таком виде показаться перед женой…

Ла Тремуй дважды повторять приказание не заставил. Брезгливо подобрав край накидки, он галопом промчался мимо остатков бойни и, не глядя, кто и как добивает герцогскую свиту, поспешил в замок.

Ворота перед ним опустили сразу, едва заслышали крики «Беда!», с которыми Ла Тремуй проехал через внешний и внутренний двор. Но, когда он вбежал в замок, дорогу ему преградил управляющий.

– Кто вы, сударь? Назовите себя, иначе я не пущу вас дальше!

– Я приехал сказать, что герцога Бургундского только что убили на Йоннском мосту! – задыхаясь прокричал Ла Тремуй.

Тут же, на верхней галерее послышался стон и звук упавшего тела.

Управляющий бросился к лестнице, а следом и Ла Тремуй.

Вверху уже причитали и охали какие-то дамы, снизу бежали ещё слуги, но Ла Тремуй, ступив на галерею, никого и ничего больше не видел. Схватившись рукой за перила он не мог оторвать глаз от лежащей в обмороке женщины невиданной красоты и с ужасом понимал, что с ним случилось худшее, что может случиться с ловким придворным интриганом…

Словно в отместку за причастность к только что совершённому убийству, Судьба заставила его сразу и навсегда полюбить Катрин де Иль-Бошар…

Через два дня, каменная от гнева мадам Иоланда слушала бесполезные оправдания Шарля и трусливо уверенные в своей правоте объяснения его парламента, даже не пытаясь предугадать, какие беды свалятся теперь на их головы.

Изменить ничего уже было нельзя. Случилось, как страшное, так и самое страшное. Будущий король Франции запятнался худшим из всех грехов, и теперь герцогиня чувствовала себя так, словно оказалась на краю пропасти.

Конец первой книги

8.07.2015

Примечания

1

Перчатки с гербом хозяина были обязательным атрибутом слуг.

Content

Жанна д'Арк из рода Валуа
книга первая
Марина Алиева

Предисловие

Часть первая. Герцогиня

Сарагосса. Сватовство

Париж

Франция

Анжу

Карл Лотарингский

Вполне возможный заговор

Королева Изабо

Париж

Часть вторая. Жанна

Домреми

Фонтевро

Грю-Домреми

Париж

Шаг назад

Шаг в сторону

Азенкур Глава, которую можно не читать

Часть третья. Время невзгод

Грю-Домреми

Сомюр

Ещё один шаг назад и в сторону

Снова Сомюр

Париж

Бурже

Тур

Часть четвёртая. Если не я, то кто?

Лотаринргия

Полшага назад

Нанси

Бурже

Шаг на сутки назад

Бурже

Париж

Франция

Бесстрашный против смелого

Труа

Сюлли – Труа

Бурже

Шаг назад

Монтеро

Примечания