Валерий Хазин

Труба и другие лабиринты

Труба

Всем Хазиным: близким и далеким; тем, кто уехал, и тем, кто остался; тем, кто рядом, и до кого не дотянуться; и особенно – моему талантливому брату Александру – он сам знает почему.

Часть первая

1

Когда прогудела труба в городе Вольгинске[1]? Нетрудно сказать.[2]

Летом, на седьмой неделе, в то семилетие, что протекало между тремя миллениумами-плывунами, в которые по Волге мало кто верил, но погудели многие: где-то между тысячелетием крещения Руси, близняшным приливом двадцать первого века и тысячелетним юбилеем Казани.[3]

А точнее никто не скажет, ведь не было от трубы ни гула, ни грохота, и не слышали ничего ни первые лица города, и не дрогнули даже ни толстые животы, ни крутые задницы, ни выдающиеся члены самых важных собраний, клубов и диаспор[4]. Ибо была труба не видна никому из жителей Вольгинска, а нашел ее гидротехник по имени Муса[5] – там, где была сокрыта она, – в подвале дома номер девять по улице Завражной.

Звали же Мусу просто Мусой – звали все: и знакомые, и соседи, поскольку был он из волжских татар, или мишарь[6]. А по отчеству и фамилии никто не звал, и сам Муса улыбался, если спрашивали, и словно бы шутя отмахивался, когда настаивали, – потому, объясняя, что целиком имена мишарские непереносимы и на самый бойкий русский язык. И с Мусой не спорили долго, а, наоборот, делались веселее – особенно узнавая, что жену его зовут Миниса Сисятовна, а дальнюю, но богатую родственницу из Казани – Венера Мукадясовна[7]. И если, случалось, Муса выпивал водки с добрыми друзьями, и накрывало выпивавших теплой волной глубокого разговора, Муса начинал посмеиваться, говоря, что даже среди званых гостей не стоит русскому произносить мишарские имена так, как они должны звучать, – а то выходит, будто ругаются матерно или читают вслух «Спид-Инфо»[8].

Муса ли добрался до трубы в продуманном розыске, труба ли просто попалась ему на глаза – этого никто не скажет.

Но известно, что на седьмой неделе того лета случилось небывалое – такое, чего не мог припомнить ни Муса, ни кто-либо из соседей его за все семь лет проживания в доме номер девять на улице Завражной. То есть, горячую воду после обыкновенного городского ремонта не подали в срок. Вместо нее на всех девяти этажах краны принялись вдруг выхаркивать теплую темно-рыжую жидкость жуткого запаха. И не один вечер, а семь дней и ночей вытекала она, клокоча, сколько ни сливали ее на всех девяти этажах, – карминная по утрам, в полночь – бурая, как бы цвета спекшейся крови; и сколько ни звали слесарей – никто не пришел.

А на седьмой день, к вечеру, нашла дурнота и на самых тихих старух, и зашипели они и закашляли во дворе под шелестящими тополями.

«Нехороший излив, – зашептали они. – Ни горяч, ни холоден. День и ночь теплый. Не беда бы, если б был холоден или горяч. А как тепл, – значит, не только Волга, но и притоки все воссмердели…».[9]

И кто-то уже заспешил к Мусе уговаривать его взломать подвальные двери, чтобы самим добраться до труб, а некоторые стали подбивать соседей выступить всем домом и взять в осаду жилищную контору. Но до безобразия не дошло. Пошумев, разошлись. А наутро упругой, уверенной струей ударил из труб надежный, привычно дымчатый кипяток.

Однако что-то, видно, разладилось в единственном подъезде дома номер девять.

Никуда не девалась вонь, сочившаяся из-под гнутых, проржавленных, но запертых на три замка дверей подвала. По утрам ее слышали только внизу, выходя на улицу. А к вечеру она заполняла все темные углы и лестничные складки до самого верха, и нельзя было понять, откуда несет и чем.

Потом зароились вдруг – не по времени и не к месту – мошки, зеленые и глазастые, как жабы, и злые, как псы.

Через неделю на пятом, седьмом и девятом этажах покрылись струпными проплешинами полуперс, сибирский голубой и два беспородных кота.

А еще через три дня сразу нескольких жильцов свалила в постель мигрень, а четверо почти потеряли дар речи – кто от колкого кашля, кто от затяжных приступов удушья…

И когда уже устали ждать и бояться новых напастей – пронеслась над Вольгинском такая гроза с градом, что ее показали даже столичные телеканалы – и все кончилось внезапно, как будто смыло и продуло всё вокруг и внутри дома номер девять по улице Завражной.[10]

Но многие отчаялись и пошли к Мусе, человеку уважаемому и технически грамотному, и стали просить его спуститься в подвал. Что-то там не так, в подвале, говорили пришедшие Мусе, и пусть беды оставили дом, и пусть газ и водопровод с канализацией работают бесперебойно, что-то все равно не так в подвале, и не навалилось бы на нас болезни посерьезней, как случилось в городе Ухта, – не той, что на карельских озерах, а той, что в земле зырян за Тиманским Кряжем[11], и мы устали бояться, говорили они, ведь, сколько ни приходили электрики после грозы, так ничего и не смогли, и лестница который день во тьме кромешной, с первого этажа по девятый, а с жилконторы какой спрос – закончили ремонт горячего водоснабжения, и теперь – кто в отпусках, кто в запое, а дальше слесарей и вовсе не сыскать – пойдет подготовка к пуску тепла, а после, глядишь – и зима на носу…

Так говорили пришедшие Мусе[12], а он только хмурился. И отправил всех по домам, пообещав подумать.

А вскоре, наверное, раздобыл где-то ключи, потому что никто не видел, как он спустился в подвал, и никто не знает, сколько пробыл там. В тот вечер прислали в дом бригаду лучших электриков Вольгинска: все волновались по-соседски – поглядывая, как плавают в гулкой темноте огни их фонариков, вслушиваясь в негромкий мастеровитый матерок. И когда вспыхнули, наконец, в лестничных пролетах новые лампы, кое-кто из жильцов загулял на радостях, а кто и попросту забыл про Мусу.

Он же, ближе к ночи, вернувшись из подвала к себе, долго мылся в ванной, а потом, не сказав никому ни слова, поднялся на седьмой этаж к приятелю, соседу Застрахову.

Застрахов был не коренной житель Вольгинска, но все-таки волжанин: переехал из Саратова еще во времена Империи, надеясь получить место на гордо возводимой городом атомной станции, поскольку считался классным специалистом по газо– и теплоснабжению. Но строительство станции остановили экологи[13], Империя распалась, работы не стало, возврата не было – и Застрахов осел в Вольгинске, осунулся, и теперь преподавал за гроши в строительном институте, давал частные уроки физики и химии да подрабатывал дворником на придворовой территории собственного дома номер девять.

Застрахова звали всяко: кто – Бориской, кто – Славиком, потому что полное имя его – Борислав Вячеславович[14] – никто не мог выговорить сразу даже на спор. Жена же его, Лидия, которую он взял в юности и привез с собой из страны с головокружительным названием Монтенегро, или Черногория, звала его, всегда улыбаясь и как бы лаская каждый слог своим мягким языком, – Славоня. Темноокая Лидия и встретила Мусу на пороге в тот вечер.

Муса попросил ее вызвать мужа, спешно вывел того за дверь, так что Лидия не успела и слова молвить Застрахову, а лишь увидела проблеск его лысины: там, в тени, за углом, Муса переговорил с ним о чем-то в торопливом перекуре, после чего Застрахов вернулся, натянул шерстяные носки и сапоги, надел телогрейку, захватил сумку с инструментами, – и оба направились вниз.

Лидии показалось, что она ждала мужа всю ночь, а на самом деле они вернулись через час и молча прошли в кухню. Застрахов достал бутылку, стаканы, хлеб. Разлили и выпили: Муса – задумчиво, Застрахов – жадно.

За стеной, в темноте спальни, мерцали бессонные глаза Лидии, но слышать мужской шепот мешало ей собственное дыхание.

«Если так, – сказал Муса, – надо идти на девятый этаж».

«Зачем?» – спросил Застрахов.

«К Шафирову», – отвечал Муса.

«К еврею?» – удивился Застрахов.

Муса помолчал. Глухо подвинул табурет. Потом проговорил еще что-то, будто жуя и глотая.

«Да, – сказал он, – К еврею. На то есть семь причин. Во-первых, – сказал он, – какая разница?»

2

«Во-вторых, – сказал Муса, – никто не любит евреев, но для дела придется потерпеть».

«В-третьих, – сказал Муса, – был Шафиров[15] советником мэров и губернаторов, и знает судей, а его уважают и первые лица города, и выдающиеся члены самых важных собраний, клубов и диаспор».

«Четвертая причина, – сказал Муса. – У нас у обоих, гляди, уж и руки дрожат, и сердце скачет, и мозги всмятку. И, значит, не обойтись нам с тобой без головы Шафирова, если хотим понять, что к чему.

В таких делах, сосед, если пахнет большими деньгами, особенно у нас, в России, без еврея обойтись, конечно, можно, но лучше не пробовать. И это – пятая причина.

Дальше. И ты знаешь, и я знаю – честен Шафиров до изуверства: уж каким начальникам служил, в каких кабинетах сидел, какие бюджеты разворачивал, а всех богатств и нажил – квартиру улучшенной планировки в панельном доме на Завражной. Сам ездит на старенькой «Волге», да еще дочь вышлет изредка что-нибудь от израильских щедрот… Значит, если и правда дойдет дело до денег, не найти нам лучшего казначея, чем сосед наш, Шафиров. Это – причина номер шесть.

И последнее. Ни ты, ни я не видел столько книг или городов, сколько помещается в его совиной голове. Что вам поведано, и что нам передано – всё было сначала на языке «народа книги»[16]. Евреев можно не любить, можно не верить преданию, но когда случается то, что случилось с нами[17], вспомнить об этом полезно. Не ошибешься. Это – седьмая, главная причина, почему надо идти наверх, к совоголовому Шафирову».

Так говорил Муса, и они оставили жен, не спящих в ночи, – темноокую Лидию на седьмом этаже, а Минису Сисятовну на шестом, – и поднялись на девятый этаж, и постучались к Шафирову.

Он встретил их, хотя и в домашнем халате, но приветливо: тут же отступил на шаг и кивнул, приглашая, с пониманием, как если бы давно ждал гостей или заранее знал, в чем дело.

И уже через четверть часа, в креслах его кабинета, Муса и Застрахов почувствовали, что пришли не зря, и не зря их соседа Шафирова прозвали совоголовым. Они рассказали ему все, что открыли, и даже чуть больше, чем собирались, – временами сбиваясь и обращаясь к нему то «на ты», по-соседски, то почтительно – «господин Шафиров».

Он же слушал их, не прерывая, будучи привычен к тому, что никто не мог запомнить его еврейское имя и отчество, и потому никакая беседа с ним не обходилась без запинок и заминок.

Муса и Застрахов поначалу говорили, торопясь, чуть ли не оба сразу, и только потом успокоились, как бы нащупав общее русло.

В подвале, сказали они, действительно прохудились трубы – канализационная и горячая – и, похоже, долго сочилось, и натекло даже что-то вроде грязевого озерца, отчего, надо полагать, и смердело по всему дому. Течь, однако же, была не сильная, да и вскоре забилась сама собой, и Муса заверил Шафирова, что для бригады трезвых слесарей с хорошим инструментом там не более суток работы, и сам он готов подогнать такую бригаду хоть завтра. Но, конечно, не эта течь, сказали они, привела их к нему на девятый этаж в поздний час.

Шафиров прошуршал своим черешневым халатом, наклонился чуть вбок, прикрыл веки, и в матовом полукруге света засеребрилась его седина, точно инеистый мех, и сделался он совсем похож на сову или филина, а Муса и Застрахов перешли на шепот.

Там, за течью тихоструйной[18], за черным смрадом подвального озерца, им открылась дверь. Тайная дверь, подогнанная так плотно и замаскированная так ловко, что прежде совершенно сливалась с бетонной стеной, – видимо, приоткрылась оттого, что едкие испарения повредили хитроумный, многоступенчатый, магнитный замок. И за дверью обнаружился – заглубленный на полметра ниже пола – еще один подвал, или бункер, а в нем – труба необычного большого диаметра. Она словно вырывалась из середины боковой стены, изгибалась прямым углом и врезалась в толщу другой – так, будто пришла неизвестно откуда и уводила в никуда.

Труба была окольцована первоклассным фланцем, снабжена задвижкой и компенсаторами, и не была горяча – но и не холодна, а когда приложились к ней, слышен стал тот негромкий, глубокий, как бы убегающий гул, в котором опытное ухо безошибочно опознает поток.

И Застрахов, задыхаясь, принялся было нашептывать подробности про приборы на стенах, но Шафиров внезапно отклонился назад, поднял руку к лицу и слегка наддавил уже почти закрытые глаза свои большим и безымянным пальцем. Синей, звездчатой искрой колко сверкнул его перстень.

И после минуты нелегкого, но уважительного молчания Шафиров оглядел своих собеседников и заговорил. Сначала он осведомился, не поторопились ли соседи рассказать обо всем своим женам или кому-либо еще – и, услышав твердый отрицательный ответ, удовлетворенно кивнул. Потом спросил, готовы ли они и впредь хранить тайну, и получил подтверждение. Затем он поинтересовался, сколько именно времени потребуется Мусе для ликвидации протечки в сетях, и сумеет ли Застрахов в кратчайшие сроки обеспечить безопасную врезку в трубу, чтобы установить ее наполнение.

В то, что ему отвечали, Шафиров напряженно вслушивался, вникал в детали, иногда переспрашивал.

Но Муса и Застрахов запомнили не это. Им запомнились слова, сказанные Шафировым уже после того, как первоначальный план был разработан, согласован и утвержден.

Провожая их, Шафиров вдруг остановился на пороге, потер лоб, отчего снова остро блеснул его перстень, и произнес нечто странное: мол, хотя ни на какого человека не возлагается больше, чем тот способен перенести[19], сам он не понимает пока, удача ли, наконец, посетила их, или беда – особенно, если в трубе окажется то, о чем он думает.

3

Нефть – разумеется, в трубе была нефть. Все трое подозревали это, но ни один не осмеливался произнести, и никто не поверил бы до тех пор, пока через неделю, под вечер, Застрахов не поставил на журнальный столик в кабинете своего совоголового соседа бутылку с густой темной жижей.

Шафиров тут же вышел и через минуту вернулся с коньяком и бокалами, а под нефтеносный сосуд подложил кружевную салфетку.

Ошибиться было невозможно. Между тремя бокалами, как бы проскальзывая сквозь теплые переливы коньячного янтаря, возвышалась прозрачная бутыль, а в ней – маслянисто, чернильно, тяжеловесно – поблескивала нефть. И когда Застрахов вытянул из горлышка бумажный пыж, все трое вдохнули, но задержались с выдохом, и у каждого дрогнули ноздри, а в воздухе словно бы разнеслись слова русского классика[20], поскольку запах также не оставлял никаких сомнений: это был ни с чем по прелести не сравнимый запах только что откачанной нефти. Ошибиться было невозможно.

Но и поверить тоже было нельзя. И только третий глоток коньяка, выпитый в молчании, возвратил соседям дар речи.

Конечно, это невероятно, проговорил Застрахов, но ведь надо еще произвести дистилляцию и ректификацию, построив кривые истинных температур кипения, установить содержание отдельных фракций, а это требует немалого лабораторного времени; да и вообще, здесь должна быть исключена всякая случайность, и нужно еще все проверять и перепроверять, а, значит, даже если не отделять ароматические углеводороды от парафино-нафтеновых, не обойтись без структурно-группового и элементного анализа, или, проще говоря, необходима хромато-масс-спектрометрия, – хотя, конечно, добавил он изменившимся горловым голосом, что бы то ни было, и что бы ни было сё, – ни то, ни сё просто не имеет места быть, то есть попросту не может быть, потому что не может быть никогда…

Тут Муса закашлялся, поперхнувшись коньяком, тряхнул рукой и прохрипел: «Ёрмунганд![21] Изъясняйся по-русски, сосед!»

За Мусой давно замечали эту привычку употреблять по временам непонятные крепкие выражения, и многие снисходительно принимали их за татарские ругательства, – и лишь много позже выяснилось, что они ошибались.

Муса же протер рот платком и взял слово.

«Само собой, – сказал он, – поверить трудно. Хотя мы знаем: случались в городе Вольгинске и не такие чудеса. Разве может быть, например, чтобы новый семнадцатиэтажный дом на Каравайной пустовал второй год? И двери отличные вставлены, и коммуникации подведены, а ни одной квартиры не продали, но и не растащили ничего. Кому растолкуешь, что люди боятся и шепчут, будто что-то там не так: то прораба когда-то придавило плитой, то столяр пропал без вести? Никто не верит, а дом – вон он, стоит, и солнце играет в окнах.

Или в конце зимы – помните? – нашли экологи баржу с нефтью на отмели в Воротырском районе, а хозяев не нашли? Народ оповестили, опечатали судно и вешки поставили. А под майские, в половодье, пропала баржа – и никого не убедишь, что ее отбуксировали «неустановленные лица в неизвестном направлении». А баржа как взялась ниоткуда, так и уплыла в никуда[22].

Словом – или двумя словами – это не важно. То есть, конечно, попахивает абсурдом и верится с трудом, но, может, потому и верится, что – абсурдно?[23]

Не о том разговор. Нам сейчас думать надо, откуда труба, куда ведет, когда, кто и зачем ее здесь проложил. А самое главное – понять, кто Хозяин? И что теперь делать?»

Шафиров подлил всем коньяку.

Самое время, наверное, сказал он, вспомнить одну историю – странную историю дома номер девять по улице Завражной.

И после, говоря, уже не выпускал мерцающего бокала из рук.

Но начал с того, что согласился с мыслью Мусы: Вольгинск слыхивал и не такое. А в стране, где есть великолепные, процветающие города, которых нет на карте, многое приходится брать на веру. И если уж грибники натыкались на дебаркадеры в низинных осинниках вдали от каких-либо берегов, а лесникам попадались опломбированные вагоны без колес на мшистых черничных полянах Заречья, – удивляться, видимо, нечему…

И тут снова как будто пронеслись по кабинету слова популярного классика, потому что в такой вечер история дома номер девять по улице Завражной обещала быть особенно интересной[24]. И, похоже, теперь в этой истории многое становилось понятным, хотя, признался Шафиров, – не всё и не совсем.

Девятый дом на Завражной хорошо знали все таксисты Вольгинска. Типовая крупнопанельная девятиэтажка с единственным подъездом не стояла, не высилась, и даже не торчала, а была будто бы вбита с размаху вдоль второй линии, но не в общий ряд, а с отступом вглубь, развернутая к улице под каким-то нелепым углом – ни по дороге, ни ко двору, ни по сторонам света.

Может быть, поэтому, добавил Шафиров, и задувают вокруг да около такие ветра, что каждый тихий день отмечают даже те, кто давно, казалось бы, привык к жизни на Ветловых Горах, в большой излучине Волги, куда, словно в трубу, вечно тянет и несет потоком: летом – ливни, зимой – метель, а по весне и осени – изморось и дым.

Но не в этом заключалась загадка, а в том, что поначалу дома номер девять – совершенно точно – попросту не было в генеральном плане, ни в общегородском, ни в поквартальном, где, однако, была спроектирована и прочерчена улица Завражная.

Дом возвели почти внезапно, вне всяких проектов, когда по тротуарам нового спального района на Ветловых Горах уже прогуливались мамаши с колясками. Стройку завершили с неслыханной скоростью, к чему молва немедленно прибавила какое-то неслыханное качество и завистливые слухи по поводу будущих жильцов.

Словом, странностей хватало, но в одном молва не ошибалась: заселение дома обернулось еще большей загадкой.

Дом номер девять по улице Завражной оказался тем последним новостроем, на котором замерла, а затем обрушилась навсегда городская программа бесплатного распределения жилья – сметенная с лица приволжских земель нахлынувшей волной всеобщей приватизации.

И, тем не менее, даже люди осведомленные и опытные были изумлены, когда стало известно, кто получил квартиры в новом доме. Как выяснилось, почти никто из новоселов прежде не значился ни в каких, сколько-нибудь серьезных очередях: они работали, по большей части, в разных малопочтенных учреждениях и до переезда проживали в отдаленных, неудобопроизносимых окрестностях Вольгинска. Что за неведомая сила собрала воедино и направила счастливчиков в дом номер девять – этого не могли объяснить ни первые лица города, ни выдающиеся члены самых авторитетных собраний, клубов и диаспор. И если имена новоселов и были занесены чьей-то рукой в некий таинственный список, – ни этой руки, ни списка не видел никто.

Тут Шафиров даже позволил себе слегка улыбнуться, добавив, что сейчас едва ли стоит ворошить прошлое и напоминать друг другу обстоятельства давнего заселения, тем более что и для него самого квартира в новом доме на Завражной стала чуть ли не единственным приятным сюрпризом за долгие годы службы…

И когда бокал его уже пустым вернулся на место и отбросил наискось тусклый нефтяной отблеск, и Мусе, и Застрахову показалось, что лицо их совоголового соседа потемнело.

Разумеется, сказал Шафиров, помолчав, все это мало помогает в поисках ответа на главный вопрос, хотя теперь очевидным можно считать одно: следуя какой-то темной и неизвестно чьей логике, квартиры в доме номер девять получили исключительно некоренные жители – те, кто не родился и не провел детство в Вольгинске.

И опять, потерев лоб рукой и сверкнув своим перстнем, Шафиров признался соседям, что пребывает в растерянности; и если раньше три вещи назывались непостижимыми, и четыре – непонятными для ума: путь орла в небе, путь змеи на скале, путь корабля посреди моря и путь мужчины к девице[25], – то теперь, именно теперь, похоже, к сказанному придется прибавить и путь нефти в трубе.

При этих словах Муса снова кашлянул, поспешно, со стуком поставил на стол бокал и сказал, что глубоко уважает и произнесенные слова, и того, кто их произнес.

«Однако, – спросил он, – не хватит ли нам умничать? Сидим и чахнем здесь, как три карлы престарелых. А под ногами течет, можно сказать, золото Рейна[26]. И утекает, дорогой сосед, утекает с каждой минутой».

Шафиров улыбнулся еще мягче и уточнил, не правильней ли будет говорить о реке Волге и золоте партии[27]?

«Какой партии?» – возмутился Застрахов.

«Известно – какой, – отвечал Муса, – Разве дело в этом? Почему Хозяин, если он есть, конечно, не объявился за все эти годы? Вот в чем вопрос. Не собирается ли объявиться? И что все-таки собираемся делать мы?»

Шафиров задумался, а Застрахов прошептал, что, раз такое дело, – нечего растекаться: надо быстрее сообщить о трубе, куда следует, и получить свое, пока не опередили.

Муса же вместо ответа посмотрел на него так, словно не поверил своим ушам, а Шафиров покачал головой и примирительно поднял руку.

Идею Застрахова он назвал похвальной, но, к сожалению, невыполнимой и даже опасной. И если бы, сказал Шафиров, уважаемый сосед оценил всю серьезность положения и до конца представлял себе последствия, он не спешил бы с подобными предложениями. Подумал ли он о том, кто, собственно, и каким образом получил бы это «своё»? О том, что, в лучшем случае, это неминуемо привело бы к принудительному выселению всех жильцов из дома в маневренный фонд города, причем без каких-либо гарантий или компенсаций? К возможной эвакуации близлежащих домов? И даже – к сносу целого квартала? Может ли уважаемый сосед вообразить, что произошло бы в худшем случае – то есть в случае, если сведения о трубе попали бы в недобросовестные мозги и нечистоплотные руки? А поскольку всем хорошо известно, как взрываются дома в наших городах и пропадают люди[28], – надо еще крепко поразмыслить, не оказался бы, говоря словами поэта, этот дар случайный даром напрасным[29]. И не лучше ли будет оставить все как есть, забыть о трубе и не делать ничего?

Услышав это, Муса опустил голову, обхватив руками затылок, а Застрахов – напротив – запрокинулся, торопливо глотая последние, медлительные капли коньяка.

«Как же так? – проговорил он, распрямившись. – Сначала предлагаете поверить в чудо, о котором мечтали бы тысячи людей в Вольгинске и миллионы по всей стране, а потом – велите забыть? К чему тогда ведется, и куда заведет нас этот разговор? Разве не нарушили те, кто проложил трубу, пункта пять-пятнадцать противопожарных норм проектирования нефтегазовых объектов, в котором прямо запрещается прокладка транзитных трубопроводов под зданиями и сооружениями? В чем тогда упрекать себя, и зачем себя же запугивать? И что же теперь – быть у воды и не напиться?»

Тогда Шафиров разлил всем еще понемногу.

И речь их лилась, углубляясь, а беседа утекла далеко за полночь.

4

Никто не скажет, долго ли спорили соседи.

Но через время – хотя и неизвестно, каким было это время, – труба, или нефть, что струилась в ней, принесла первые деньги.

Происхождение трубы раскрыть не удалось. Однако Шафиров предположил, что она была тайным ответвлением Большого Волжского нефтепровода в Европу, на развязках которого базировался и нефтеперерабатывающий завод Вольгинска, и вся нефтехимия городов-сателлитов. Благодаря хитросплетениям своих давних связей, Шафиров установил и точки ближайших терминалов в радиусе тридцать километров. Он сообщил изумленным соседям не только местоположение двух насосных станций, но и точный график перекачки, и периоды профилактических работ, на что Застрахов торопливо закивал, схватился за карандаш и зашептал об идеальном месте и времени врезки для скрытого отбора продукта в отсутствии высокого давления…

Шафиров же не переставал удивлять соседей и предложил такое, чего от него никак не ожидали: общие труды, дальнейшие хлопоты и начальные расходы поделить на троих и возложить на каждого по способностям, но в детали друг друга не посвящать, дабы никто не знал в подробностях, чем занимаются двое других, – и тогда будет у трубы как бы три ключа, по одному в одной руке, и никакая рука не поднимется повернуть ключ в одиночку, а лишь все три вместе. Это и называется полным доверием, сказал Шафиров, да и на случай внешней угрозы такая предосторожность оказалась бы не лишней.

И Застрахов спроектировал и соорудил какую-то хитроумную разборную врезку с вантузом и съемной цевкой, а Муса согнал шальную бригаду из дальних затонов Заречья.

И вывели патрубки из подвала в овраг, и завели штуцер к резервуару в приямок меж заброшенных гаражей, а над ним – раздвижную эстакаду со шлангом. И Застрахов приговаривал, докладывая ежевечерне о ходе работ: «Я открою – никто не закроет, а затворю – никто не отворит»[30].

А Мусе поручили наладить продажи.

И не спрашивали, откуда пришел первый нефтевоз, и к кому укатил душной ночью, напитавшись от трубы.

И когда на другой день, под вечер, вернулся Муса от покупателей – улыбчивый и потный – все трое ударили по рукам, выпили по полной и пересчитали выручку – шестьдесят тысяч рублей.

Шафиров поздравил всех и похвалил Застрахова за инженерную ловкость и мастерство маскировки, а Мусу – за талант организатора и коммерсанта, благодаря которому сразу же удалось и не продешевить, и верной ценой расположить клиентов к долгосрочному сотрудничеству в условиях благоприятной конъюнктуры нефтяных рынков.

Затем он предложил не пьянеть от денег и не распыляться, а начать возвращать долги, частично покрыть затраты, отложить немного в резерв и затаиться, но держаться в курсе мировых новостей и валют, и ждать следующей профилактической паузы, когда в трубе будет нефть, но не будет давления.

И никто не скажет, не затянул ли соседей в прения первый нефтяной оборот, но вскоре Муса отогнал покупателям второй нефтевоз, и третий, и дело пошло; и начались уже споры о том, не стоит ли, с учетом явного тренда на повышение и неспособности стран ОПЕК договориться[31], поднять отпускную цену до ста долларов за тонну?

И однажды Муса посмотрел на Шафирова, потом – на пачку свежезапечатанных пятисотрублевок, накрыл ладонью руку Застрахова, как бы упреждая возможные возражения, и сказал вполголоса, что если раньше говорилось, не утаишь, мол, шила в мешке, а рыла в пушке, то теперь, похоже, к этому надо прибавить и земляное масло в рожке, а попросту – нефть в трубе.

«Понятно, – сказал Муса, – что потребности неуклонно возрастают, и темпы ускоряются. Но вместе с ними растут и риски. Забывать об этом нельзя. На ночной добыче долго не протянешь, шабашников всякий раз не напасешься, от жен не набегаешься. Да и троим – даже троим – всё в руках не удержать. Пора и себя обезопасить, и о соседях подумать. Рано или поздно дому номер девять придется что-то предъявлять. Значит, надо делиться[32]. И прибылью, и работой. Иначе – ещё прогон, ещё один-другой караван, – и не слыхать нам больше гула трубы, и не видать прибытков».

Так говорил Муса, и Шафиров, слушая, кивнул два или три раза. После чего прошелся по кабинету и попросил у соседей времени до завтра.

А на следующий день, при встрече, первым делом осторожно поинтересовался у Застрахова, правда ли, что дочь его, Мария, живет отдельно, одна с ребенком, и работает на почте?

5

И вот что придумал Шафиров, и вот как поступили они с помощью дочери Застрахова, Марии, которая жила отдельно, одна с ребенком, и работала на почте.

В течение недели, в разные дни, из восьми различных отделений стали приходить жильцам дома номер девять по улице Завражной уведомления о почтовом переводе на три тысячи рублей.

И поскольку отказов не случилось, и деньги были исправно получены во всех восьми отделениях, на следующей неделе, когда была поставлена подпись на последнем корешке, владельцы двадцати четырех квартир, вслед за нечаянной радостью перевода[33], обнаружили в почтовых ящиках заказное письмо в роскошном, плотном кремовом конверте, который словно бы утяжелял взявшие его пальцы и оставлял в воздухе не сухой сургучовый взмах, а мерцающий, обморочный аромат пряничной пудры.

И те, кто решился поделиться загадкой с соседями, сейчас же переходили на шепот, испуганно называя необычное послание «письмом счастья».

И никто не знал, конечно, что, – прежде чем составить его и выпустить с легкой руки Марии, – протолковали Застрахов, Муса и Шафиров всю ночь до тягостной хрипоты, до хрупкой сентябрьской зари.

И первым негодовал Застрахов, и перечил соседям, говоря, что не будет от дармовых денег ни пользы, ни прока, а только прогудят всё в один миг, и просочится тайна и уйдёт самотёком, и все труды, все хлопоты и надежды вылетят в трубу. Чем можно делиться, спрашивал он, и что возлагать на людей, когда они, заходя домой, бросают окурки и сморкаются прямо у порога, а жены некоторых до сих пор выколачивают половики через перила балконов, а дети и друзья их детей – как придут холода – станут, упившись, блевать в собственном подъезде?

А Муса поначалу только посмеивался и качал головой, а потом вскочил и закружил по комнате, словно пытаясь угнаться за скоротечною речью Застрахова, и едва успевал время от времени вставлять: «Борис, ты не прав!»[34]

Шафиров же поспешил успокоить обоих и сказал, что в словах Застрахова, безусловно, много правды, но не вся правда. И еще он сказал: ничего не поделаешь – все труды человека для рта его, а душа не насыщается, но зато по ночам беспокоит желудок, этот отец скорби, и так живет человек, словно дитя желудка, выжатый до последних соков[35]. И потому не то важно, что дать людям, а то – как подать.

И выложил соседям свой план, и принялся диктовать письмо, а Муса всё повторял «Борис, ты не прав!», но умудрялся изредка добавлять в послание кое-что от себя.

Начиналось послание поздравлением счастливых жителей дома номер девять с выплатой первых дивидендов в три тысячи рублей. И поскольку, говорилось далее, никто от денег по тем или иным причинам не отказался, все получатели указанной суммы, расписавшись в соответствующей квитанции (копия прилагается), тем самым не только подтвердили своё право и готовность получать аналогичные вознаграждения в дальнейшем, но и согласились с условиями подобных выплат. А условия эти были охарактеризованы как в высшей степени выгодные, ибо речь шла именно о дивидендах, которые было обещано выплачивать и впредь – ежеквартально, в зависимости от коммерческих результатов товарищества. Дело в том, разъясняло письмо, что благоприятное стечение обстоятельств и ресурсов объединило, так сказать, всех жителей дома в своего рода товарищество на вере, превратило их в акционеров или совладельцев небольшого, но быстро оборачиваемого капитала.

И теперь, было сказано, каждый акционер вправе самостоятельно решать, как распорядиться этим капиталом, выбрав один из трех путей или вариантов.

Первый. Ожидать и в будущем почтовых переводов раз в квартал, полагаясь на конъюнктуру рынка и добрую волю учредителей.

Второй. Получать, кроме дивидендов, приличную зарплату. Для чего необходимо передать данное письмо Застрахову, Мусе либо Шафирову (номера квартир указаны), и в обмен принять на себя дополнительные обязательства, а с ними – ключ от абонентского ящика в одном из ближайших почтовых отделений, откуда и можно будет впоследствии забирать зарплату, обусловленную объемом и характером взятой на себя работы.

Третий. Отказаться и от зарплаты, и от дивидендов, продолжая жить прежней жизнью, наблюдая, как богатеют соседи, – либо подумать об отъезде.

И поскольку, подчеркивалось в письме, ни на кого не возлагается больше, чем он способен перенести, а вера есть ручательство о делах невидимых, – принимая решение, лучше принять на веру и то, что написано, и то, что последует, и не терзать ни себя, ни судьбу бесплодным розыском или попытками увидеть сокрытое.

И еще было сказано, что напоминание о строжайшей секретности выглядело бы избыточным и унизительным, если бы не серьезность общего дела, если бы не общеизвестная острота криминальной обстановки в городе, да и в стране. А значит, сохранение тайны – в интересах всех и каждого, ибо, случись посторонним узнать о содержании письма или о самом факте его существования, – проговорившимся пришлось бы не только возвращать полученные три тысячи, но и объяснять их происхождение компетентным органам, а то и кому-нибудь пострашнее.

Так завершалось письмо. И хотя никто, кроме жителей дома номер девять по Завражной, не видел его своими глазами – те, кто слышал о нем, уверяли, что оно повторялось слово в слово во всех двадцати четырех отправлениях. А иные утверждали обратное: будто письма сильно различались в выражениях, и в каждой квартире получили свое послание, где одних называли «уважаемые соседи», других – «дорогие товарищи», а некоторых – «дамы и господа».

6

И вот имена тех, кто[36] пошел, увлеченный письмом, на переговоры.

С первого этажа поднялись Подблюдновы, Чихоносовы и Кочемасовы с сыновьями.

Со второго: Сморчковы, Тимашевы и семейство Агранян.

С третьего: Бирюковы, Волковы и Одинцовы.

С четвертого: Аргамаковы, Буртасовы и Можарские.

С пятого: Ушуевы, Любятовы и Невеличко.

С шестого: Каракорумовы и Сорокоумовы с сестрою Полянской.

С седьмого: Урочковы и Волотовские с дочерью и зятем Сливченко.

С восьмого: Зыряновы, Эрзяновы и Мордовцевы с внуками Подлисовыми.

С девятого: Бочашниковы и братья греки Адельфи[37].

И сначала пришли к Застрахову, но в те дни был он почему-то хмелен и несловесен[38], и тогда отправились к Мусе.

И стали роптать, спрашивая: «Что это? Откуда? Кто первый и кто последний?»

И Муса обнадежил одних, выслушал других, ответил третьим, но пришедшие не верили и не уставали препираться, а он устал. И стал спотыкаться на простых словах, и замахал руками, чтобы разошлись до утра, а сам поспешил к Шафирову.

«Не могу, – сказал он соседу. – Приходи помочь мне, или говори с ними сам. А меня воротит от дующих на узлы[39]».

Шафиров не понял.

«Ётунхейм![40] – сказал Муса, как бы злословя. – Невозможно слушать завистников. И лучше посторониться от тех, кто дует на узлы, а также на стыки, стяжки и штуцера, а еще на фланцы, шарниры, вентили или на суставы и фаланги пальцев. И нет сил глядеть на тех, кто боится, но лезет под покрывало. И потому я отворачиваюсь и прибегаю к помощи рассвета».

Шафиров кивнул: утро вечера мудренее.

А когда на другой день начали подниматься к нему и снова допытываться: «Почему такое? Где доля от поделенного? И кто главный, чтобы наделять?» – он отвечал не сразу, но выждал, пока наговорятся.

И первые слова его были ясными, твердыми и острыми, как сапфир[41]: кто это пришел сюда толкаться локтями и толковать без толку, кто явился толпиться и роптать?

А потом он спросил, нет ли среди пришедших таких, которые отказались от трех тысяч и не приняли их как должное?

И в безмолвии полном еще спросил, не накрыло ли Вольгинск тенью дальних столиц, не затмило ли глаза соседям, не размягчило ли мозги умным, не развязало ли глупым языки? Разве те, кто пришли, возвели дом на Завражной? Разве собственной волей, а не волею случая приехали и расселились? Разве сами нашли пути к богатству и освоили их? И неужели доискиваться чего-то должны те, кто пришли? Чего же?

Правды? Всему свое время, и время покажет, не отвернут ли вскорости те, кто сейчас желает знать, лиц своих от правды, и не захотят ли обернуться назад в темноту, ибо все временно, а неведения лишаются навсегда.

Счастья? Всему свое место, и зачем не в доме своем, а здесь, под крышей девятого этажа, искать его?

Денег? Каждому воздастся по трудам, когда захочет он найти для трудов время и место.

И если за этим явился тот, кто пришел, – не тот, кто пришел, поведет разговор. И не тот, кто просит, а тот, кто дает.

Так говорил Шафиров[42]: с иными – по одиночке, с кем – по трое, а иногда и с целым этажом.

И говорил с ними девять дней и ночей, и сказал девяносто девять тысяч слов[43].

7

Длительная – протекла, отхлопотала, отлетела осень. Осень первоначального накопления капитала, разделения труда, изворотливой логистики.

Все прения, разнотолки и перепалки угасли, рассеялись, унеслись меж сентябрьских костров, в горьком дыму октября, по волнам ноябрьских туманов.

Не утихал ток в трубе; нефтевозы уходили по маршрутам, проложенным Мусой; и каждый житель дома номер девять на Завражной, кроме немощных и детей, получил свое, наделенный по силам заботами, прибылью – по трудам.

Согласно строгому, но плавающему графику, выходили на вахту механики и операторы самотека, инженеры по добыче и креплению скважин, монтеры реверсов и путей, техники по растворам и ремонтники подсоса, не говоря уже о ночном и дневном дозоре[44] окружающей среды и круглосуточных сторожах потока.

Каждый знал свое место и время, и все понимали источник приварка, но никому не было позволено увидеть исток, или точку истечения: едва заработал дом номер девять в едином корпоративном ритме, – Муса и Застрахов заново замаскировали дверь к трубе и установили три новых сейфовых замка с кодом и дистанционным управлением.

Выпал снег. И словно бы расступились берега под Вольгинском, так что вдоль ближних, видимых ещё, точно прочерченных по белому дорог Заречья начали просвечивать рощицы сетчатыми стежками, дальние леса клубились – мглисто и низко, а сама Волга тяжело переливалась долгой иссиня-лиловой дугой. А потом и она пропала, и пролегла широким полем меж заснеженных берегов, и вскоре скрылись и дороги, и леса, и даже берега потонули в инеистом мареве.

Окрепли, застыли над Вольгинском первые морозы: в городских парках деревья сделались неразличимы – замерли хрупким, призрачным, глазурно-коралловым кружевом, и только рябиновые гроздья горели, но не жарко – дымчато, и при сильном ветре покачивались упруго, с запаздыванием, как бы обдержанные белоснежной горкой сверху.

И уже проплывали ежевечерне вдоль Волжской дуги зефирные облака, медлительные сумерки поначалу бывали бело-розовыми, а после мерцали млечной синевой.

Незаметно – как на салазках – проскользнул декабрь. На площадях Вольгинска выросли новогодние елки, и полилось по ним серпантинами текучее сияние предпраздничных огней.

И за сколько-то дней до Нового года, в конце недели, под вечер, Шафиров неожиданно позвал к себе Застрахова и Мусу.

И войдя, оба замялись, смущенные, поскольку сами были в свитерах и джинсах, а Шафиров встретил их в ослепительном костюме и галстуке с бликами, а жена его, Руфина Иосифовна, улыбалась рядом в длинном синем переливчатом платье – ставшая как будто выше, как будто помолодевшая оттого, что ее волосы были уложены в новую прическу и даже в полутемной прихожей медоточиво светились.

Но еще сильнее изумились они в кабинете Шафирова, увидев, что знакомый журнальный столик накрыт на троих, а на подоконнике в золоченом девятисвечнике горят две свечи: одна – крайняя справа, другая – возвышаясь в середине ствола.

Руфина Иосифовна усадила растерянных мужчин, приободрила их парой необременительных вопросов, что-то переставила, передвинула на столе и – как всегда с улыбкой – сумела сделаться незаметной, а когда Шафиров вернулся с необычной бутылкой в руках, – ее уже не было в кабинете, и никто не вспомнил бы, как она вышла, с какими словами…

На вопрос гостей, по какому поводу стол, Шафиров как-то странно повел плечом и не очень уверенно ответил, что по еврейскому календарю начинается самый веселый из праздников[45], да и настроение почти повсеместно новогоднее, и вообще, добавил он, не повод важен, а компания…

Он поднял над столом высокую бутылку с непривычно вытянутым горлышком и объявил, что сегодня хотел бы угостить соседей, партнеров, коллег – так он и сказал: коллег и партнеров – настоящим французским коньяком исключительной выдержки и вкуса. И, помолчав, прибавил, что, вопреки некоторым привычкам, с коньяка не следует начинать и не должно ему течь рекой, по ложной имперской традиции, а правильней будет сначала выпить чаю и перекусить, поскольку этот напиток, дорогой и внушительный, требует отдельного подхода и уважительного отношения к себе, и тогда он обязательно – по глоточку – возьмет свое.

И пока закусывали душистый чай оладьями в сметане и пончиками с грушевым вареньем, Шафиров постукивал пальцем по неброской этикетке и продолжал увлекать соседей: само собой, говорил он, коньяк изготовлен, как и положено, в провинции Коньяк – однако, в отличие от прочих, спирт для него отогнан из винограда, собранного исключительно в Гранд Шампани, после чего десятилетия созревал в старинных бочках из Лимузенского дуба в подвалах коньячного дома, к которому принадлежал и знаменитый писатель Франсуа Рабле, и хотя Руфина Иосифовна нарезала лимон и подала, на всякий случай, мандарины, – заедать цитрусовыми значило бы нанести непоправимый удар по вкусовым рецепторам и репутации напитка, и потому, чтобы получить удовольствие и воздать должное собственно коньяку, – полагаются к нему орехи, сухарики с изюмом, шоколад…

Ни Застрахов, ни Муса не запомнили названия эксклюзивного коньяка[46]: разлитый в тяжелые нефритовые рюмки с округлыми краями, он темнел, словно смола, и мгновенно опьянял каким-то знакомым, но давно забытым ароматом – низким, как басовый регистр аккордеона.

Застрахову показалось, будто первый глоток обдает нёбо прелым дымком листопада, вишневой косточкой, сухим яблоком, а Мусе вспомнились вдруг далекие запахи поджаренных хлебцев, чернослива и миндаля.

И почти сразу накрыло выпивавших теплой волной душевного разговора, который, правда, – как это всегда бывает – начался с погружения в дела повседневные, текущие.

Говорили об удивительном стечении обстоятельств, развернувшем целый дом, словно корабль, новым курсом; спорили о плавающих ставках Центробанка и скоротечных ценах на нефть; пили за то, чтобы не иссякал поток в трубе, и за то, что теперь, может быть, – благодарение потоку – наладится не только быт, но и жизнь с течением времени войдет в нужное русло, и в доме прекратится, наконец, вечный ремонт и стук пробойников, и дрель, и прель, и мусорный ветер вокруг…[47]

И скоро выяснилось, что прав был Шафиров, что знаменитый коньяк больше дал, чем взял[48]: заговорили о праздниках, о планах на будущее, о детях.

И тут Шафиров извинился перед гостями, вышел и, вернувшись через минуту, поставил на стол новую бутылку, точно такую же, и сказал, не отрывая руки от пробки, что сегодня, пожалуй, можно будет курить прямо здесь, в кабинете: ведь, в конце концов, у него – день рождения, хотя они с женой не отмечали его уже девять лет – с тех пор, как именно в этот день единственная дочь их, Роза, отправилась на учебу в землю Израиля, но, закончив курс, не приехала на каникулы, а вышла замуж и осталась там навсегда.

Застрахов кашлянул и принялся заталкивать назад только что вытянутую из пачки сигарету, а Муса потянулся к бутылке сам, но замер, потому что обоим показалось, будто перстень Шафирова снова сверкнул, и отскочившая искра попала ему в глаз и не померкла, а две-три секунды поблескивала там.

И никто из троих не вспомнил бы, свечи ли на подоконнике погасли к этой минуте, пошел ли снег, или туман из оврагов подобрался к окнам, но у каждого слегка закружилась голова, и видно стало, как струится сквозь стекла медленное, снежно-сиреневое свечение и заливает кабинет – то есть и не кабинет даже, а словно бы кают-компанию где-то на верхней палубе, взмывающей, воспаряющей посреди зимнего океана. И все трое заговорили тише, подобно тому как большой снегопад приглушает город.

Плавным поклоном Шафиров поблагодарил соседей за поздравления и улыбнулся, выпивая «за капитана, ведущего корабль верным курсом». Нахмурившись, сказал, чтобы ни Муса, ни Застрахов и думать не смели ни о каких подарках, и предложил ответный тост за тех, «кому довелось с умом и талантом родиться в России»[49]. Потом наклонил голову – будто на миг обмакнул седину в облачное мерцание – и заговорил об иронии судьбы.

О том, что, видимо, совсем другие капитаны прокладывали ему курс, который так ни разу и не привел его под золотые стены Иерусалима, но увлек туда его дочь… О том, что, по странной иронии судьбы, в земле Израиля Розу по-прежнему зовут русской, а живут они с мужем в крохотном приграничном городке Кириат-Шмона, названном в честь подвига кадрового офицера царской армии, героя Русско-Японской войны Иосифа Трумпельдора[50], который погиб вместе с семью бойцами, защищая те места в двадцатом году, и теперь его именем клянется израильский спецназ на присяге. О том, что Роза забросила скрипку, работает то ли в магазине ювелирном, то ли на фабрике – то ли дизайнером, то ли менеджером; в Россию не хочет, но всякий раз, после того, как обстреляют этот самый Кириат-Шмона «катюшами» с Ливанских гор – она не просто звонит, но считает своим долгом высылать им с матерью какие-то деньги…

И уж если, решили они с Руфиной Иосифовной, столь безгранична ирония судьбы – почему бы сегодня не быть празднику по любому из перечисленных поводов? Почему бы не разделить этот праздник с теми, кто сделал его возможным? Ведь жизнь, кажется, начинает налаживаться, и, может быть, скоро уже не придется ему уговаривать Розу приехать, а сам он, с Божьей помощью, сумеет навестить ее и взойти в Иерусалим. И недаром, наверное, в последние дни всё всплывают из памяти и ласкают слух сентиментальные слова какого-то полузабытого романса: «минует печальное время, мы снова обнимем друг друга»[51] – наверное, недаром?

«Наверное, – усмехнулся Муса и глотнул коньяку. – Наверное, рано или поздно наступает время и для объятий. Но если догадала судьба с умом и талантом родиться в России, а единственная дочь уезжает за границу, – значит, пришло время уклоняться от объятий, и никто не скажет, когда наступит время обнимать[52]. Остается только ждать и надеяться. Вот твоя дочь хотя бы уехала на землю предков. А мне интересно, над чем это насмехается судьба? До каких границ доходит эта самая ирония, и какие – пересекает?»

И соседи услышали то, о чем Муса никогда не рассказывал никому.

Они узнали, что уже три года, как дочь его, Муза, тоже оказалась за границей.

Что девять лет назад, вопреки семье, пожелала стать филологом и, поступив в университет, совсем уж необъяснимо выбрала, не сказав никому, романо-германское отделение. А там почему-то увлеклась скандинавской мифологией, написала какой-то выдающийся диплом, и ее тут же взяли в аспирантуру. И потом, где-то на семинаре в Перми познакомилась с сорокалетним профессором, то ли историком, то ли этнографом из Норвегии, и сначала жила с ним, кочуя между Пермью, Питером и домом, а после уехала к нему насовсем и оставила всех в неизлечимой обиде, поскольку и свадьбы человеческой не было, а была какая-то голенастая вечеринка перебежками, и угощение вприпрыжку, и непонятные гости…

Вот откуда – кивнул понимающе Шафиров – взялись незнаемые, почти ругательные слова, что пугали порой собеседников Мусы: они врезались в его русский язык с тех времен, когда Муза студенткой расхаживала по комнатам, заучивая и читая нараспев чужедальние повести и сказки, скользящие, словно полозья по льду – то повизгивая на глади, то громыхая на ребристых буграх.

Вот отчего дивные некогда волосы Минисы Сисятовны опалило до срока перечной сединой, надсадило сладкий голос горестной солью, притушило глаза горчичным дымом, и теперь прежний свет вспыхивает в них только тогда, когда передают какие-нибудь новости из этой далекой, просвистанной чужими ветрами Норвегии.

А живет Муза в городе Тронхейм[53], который и поминали-то по телевидению лишь раз за три года, и служит в историко-археологическом музее, но возвращаться не хочет. И, похоже, ценят ее там и уважают, потому что по музеям города водит она немецких, английских и русских туристов, а местных удивляет рассказами о том, что приехала в Норвегию из тех самых земель на Волге, куда тысячу лет назад с посольством багдадского халифа добрался знаменитый Ахмед ибн Фадлан и описал похороны норманнского вождя на двести лет раньше, чем их скандинавские сказители и слагатели саг, называвшие Поволжье Гардарикой[54]… А когда в прошлом году посещали Тронхейм татары диаспоры из Финляндии[55] – неописуемым было их изумление и неизъяснимой услада, поскольку Муза сначала по-русски предложила им самим выбрать язык для экскурсии, а потом заговорила с ними на языке предков. И так очарованы были глава делегации, владелец большой компании «Татукан», и супруга его, известный архитектор, чьими стараниями Казань была отреставрирована к тысячелетию[56], – что они решили выделить Музе годовой грант на продолжение ее исследований в лучших библиотеках мира.

Так говорил Муса, и после, покачав головой, признал, что прав был Шафиров: коньяк и впрямь оказался солидным, и сделал беседу сначала гладкой, а потом – волнительной. И, возможно, – хочется надеяться – он окажется прав и в другом: минует печальное время и вернет всем вкус к жизни…

Застрахов же поднес к губам сигарету и протянул другую Мусе, но Шафиров остановил обоих: такой коньяк, сказал он, не терпит дешевого табака. Гурманы, улыбнулся он, в этом случае предпочли бы сигары, наверное, но думается, без привычки это было бы тяжеловато для первого раза, и потому подойдут отличные голландские сигариллы с ореховым ароматом. И хотя сам он давно бросил курить, в такой вечер приятно будет сделать исключение, тем более что Руфина Иосифовна вот-вот принесет кофе.

И когда закурили – с оглядкой на пляшущие меж пальцев огни, после первых прерывистых затяжек – Застрахов сказал, разгоняя дым рукой, что ему всегда не нравилось выражение «ирония судьбы», и фильм, который скоро начнут показывать все каналы подряд[57], он никогда не любил.

Зато, сказал он, всегда хотелось понять, что, собственно, имеется в виду под «стечением обстоятельств» – то есть откуда вытекают и куда стекаются потом эти обстоятельства, что оставляют после себя, и что случается с нами…

И, помолчав, проговорил, что не смеет завидовать, конечно, и не может судить просвещенных соседей, но вот, благодаря стечению обстоятельств, дочери их, в общем, прилично устроены, обе – замужем, и живут в странах, где не страшно рожать, а у Марии его как-то не сложилось…

И кого, спрашивается, может встретить она и что увидит, сидя в своей почтовой конуре, точно в трюмной каюте с тусклыми лампами? И чего ждать, когда внук растет без отца – тоже, кстати, перебежчика, если можно считать эмиграцией отъезд в Белоруссию?

Шафиров прикрыл рукой глаза, а Муса снова замотал головой, и оба стали говорить, перебивая друг друга, что у каждого свое горе и своя радость, но нельзя гневить судьбу, тем более теперь, при трубе, и грех Застрахову унывать, когда Бог наградил его старшим сыном, который вполне уверенно держится на плаву в новом течении времени, и чья торговля, по всей видимости, процветает…

И Шафиров налил всем еще понемногу, и никто не успел заметить, когда возле толстостенных нефритовых рюмок возвысились, заблистали черным золотом легкие кофейные чашки.

И беседа их плыла, извиваясь в петлистом дыму, и уносилась далеко за полночь.

8

Беда случилась через три дня.

Два нефтевоза укатили, как всегда, напитавшись от трубы, обычным маршрутом в ночь, но до места назначения не дошли. Пропали.

Бесследно исчезли не только машины с нефтью – испарились оба шофера с мобильными телефонами, а вскоре выяснилось, что и сам покупатель, поджидавший их где-то в дальнем Заречье, тоже будто сквозь землю провалился.

Путь их ясен ли был для Мусы, пристально ли следил он за движением нефтевозов? И да, и нет. В полном соответствии с графиком, ему позвонили, доложив, что миновали южные склоны приволжских холмов, а после на связь не выходили. Но и нужды в этом не было, поскольку до утра связи не предполагалось, да и прием в тех местах был неустойчив.

Знал ли Муса те машины, и можно ли было доверять шоферам? И да, и нет. Машины пришли знакомые, а шофера – новые. Но так уже случалось не однажды, и ничто не вызывало ни тревоги, ни подозрений. Ведь и до этого нередко машины менялись, а шофера приезжали прежние. А еще раньше бывало и наоборот, да и маршрутов, как известно, было девять, ибо не полагался Муса на одного покупателя и общие договоренности соблюдал.

Вполне ли представлял Муса покупателя в этот раз, надежен ли был покупатель? И да, и нет. Никто не забыл, конечно, как поначалу Мусе приходилось самому доезжать прямо до точки продажи, где и происходила расплата. Но все помнят, как очень быстро стало понятно, что это небезопасно, хлопотно и неразумно, особенно в дни обильные, когда два или три нефтевоза отправлялись в разные концы. А скоро отпала необходимость и в том, чтобы знать покупателей и сопровождать машины до границ области. Ведь новая схема поставок была оптимальна, многократно обкатана и сбоев не давала. И хотя Муса, как и условились, не посвящал соседей в тонкости сбыта, – за партнера, который уже давно обеспечивал сделки, он мог ручаться головой и даже не посмел бы назвать его посредником. Этот деловой человек негласно возглавлял крупнейший клан мишарей на юге, и слово его всегда ценилось среди членов самых уважаемых собраний, клубов и диаспор. Именно он в свое время предложил Мусе оставить заботы о конечном потребителе, отказаться от оплаты по поставке, но вместо этого покупателей подбирал сам и всякий раз выплачивал десятипроцентный аванс за день до отгрузки. И Мусе уже не нужно было думать о том, куда, кому и как приходят нефтевозы – зато в окончательных расчетах учитывались суточные изменения мировых цен на нефть, и никто не оставался в убытке, и система работала, как часы – четко, честно, аккуратно…

Этот человек первый и позвонил Мусе с тревожным вопросом, не случилось ли чего с нефтевозами, поскольку его протеже и заказчик в назначенный срок в Заречье не объявился и признаков жизни не подает…

И теперь получалось: все, что еще недавно казалось прозрачным, обдуманным и податливым, все, что лежало под ногами, вокруг и впереди – все это внезапно покрылось мраком, окуталось тьмой, потонуло в тумане. И, чтобы сделать шаг, теперь требовалось озираться и смотреть, но видеть как бы сквозь тусклое стекло, гадательно[58]…

Было понятно, что ни правых, ни виноватых нет, но непонятно, кто и кому должен выплачивать неустойку. С одной стороны, задаток был получен, а товар к месту доставки не поступил. С другой – продукт был отгружен и вывезен с территории поставщика, но покупатель его, по неизвестной причине, не принял. Покупатель при этом исчез. Исчез и перевозчик, за что, конечно, не мог отвечать поставщик. И все же, если коммерческое недоразумение рано или поздно можно было уладить, обоюдно вникнув в явно форс-мажорные обстоятельства, – по-настоящему страшило другое: никто так и не сумел ответить, какого рода были обстоятельства, вставшие на пути, никто не мог дать этим обстоятельствам имя.

Муса и Застрахов препирались до хрипоты, беспрестанно курили прямо в кабинете, уже не оглядываясь на совоголового Шафирова, а он растирал пальцами то глаза, то лоб и почти все время молчал.

Успокоились и действовать начали только через сутки.

Проверили дверь и бункер, приборы и внешние коммуникации – убедились, что всё работает на своих местах, что труба по-прежнему не горяча и не холодна, что в глубине ее, как и прежде, слышен привычный, словно отдаляющийся гул, в котором опытное ухо безошибочно опознает поток.

Поручили Мусе немедленно возвратить аванс и договориться с влиятельным контрагентом о том, что взаимные претензии обнуляются, сделки временно приостанавливаются, но будут возобновлены в ближайшее время. А пока же, в целях безопасности и в общих интересах правильней будет начать двусторонне расследование и попытаться выяснить судьбу пропавших.

Разумеется, ни о каком официальном розыске речь идти не могла. Допытывались, выуживали и дознавались окольными путями, ощупью, обиняком.

Но и Шафирову – в хитросплетениях давней поруки, извилистых знакомств, разветвленных возможностей – ничего не удалось. Установили лишь точное время и пост ДПС, где зафиксировали прохождение нефтевозов. А дальше – открывалась только пустота, темень, безмолвие заволжской равнины. Ни в оперативных сводках, ни в протоколах МЧС, ни в моргах, ни в больницах, ни в придорожных кафе, ни на заправках, ни в биллинг-центрах мобильной связи – нигде никаких следов не нашли.

Улетучились в морозном воздухе нефтевозы, заглохли телефоны в глуши, канули в Заречье шофера и покупатель…

И когда Шафиров пробормотал, что, по всей видимости, надо быть благодарным молчанию этих безграничных пространств[59], которые не отвечают вопрошающим той же монетой, что нужно порадоваться отсутствию новостей и событий, а поиски прекратить – Застрахову и Мусе показалось, что всем сделалось легче.

Тяжелее давалось другое. К Новому году обещана была жителям дома не только зарплата, но еще и премия, а некоторым – дивиденды. Требовалось к тому же покрыть обычные затраты и заложить средства на текущие издержки января, когда откачка и прибыли уменьшатся наполовину. И, с учетом последних потерь, на это едва хватало даже резервного фонда, который регулярно пополнялся и управлялся Шафировым с неимоверным тщанием.

Однако не заплатить людям сейчас, перед праздником, означало бы лишиться их доверия навсегда и в один миг развалить всё, с таким трудом построенное вокруг трубы.

Решили, что этого не будет.

Рассчитаться решили со всеми до копейки, а потом объявить январь месяцем вынужденного отпуска, что несложно будет объяснить рождественскими каникулами в Европе, снижением деловой активности и объемов сбыта, а также затяжными гуляниями в России. Работа и зарплата – договорились – будет заморожена для всех, а для занятых профилактикой, техобслуживанием и охраной урезана до минимума.

И хотя неясным по-прежнему оставалось главное: каким образом, на чем въезжать в наступающий год с его темным рынком, с вывихнутым транспортным плечом, – решили занять денег. С запасом, чтобы продержаться в режиме консервации. А поскольку время поджимало, и взять было не у кого – Застрахов опустил голову, выкурил две сигареты подряд и поехал к сыну Даниилу.

Никто не скажет, долгим ли был их разговор, как обосновывал и чем подкреплял Застрахов необычную просьбу, но на другой день, к вечеру, у дома номер девять на Завражной остановился старенький «Форд» Даниила. Оттуда вышел Застрахов-старший с портфелем подмышкой и поднялся на девятый этаж – и когда вывалил на столик Шафирова портфель, жирно блестящий и морщинистый как чернослив – заметно стало, что рука Застрахова крепка и речь тверда, а глаза – хмельны и прозрачны.

И назавтра уже вовсю стучали ножи на кухнях и хлопали двери в подъезде дома номер девять; и волны музыки откатывались, смытые волнами смеха, и подкатывали вновь; и вились меж перил запахи мандаринов, влажной хвои, салатов – и только Руфина Иосифовна, и Миниса Сисятовна, и темноокая Лидия Застрахова тревожно вглядывались в трезвые, словно замороженные лица мужей, не понимая, отчего не собираются они, как условились, провожать старый год вместе. И не догадывались, конечно, что всех троих пугают новогодние сумерки, и, высматривая через окна дальний овраг, каждый боится одного и того же – увидеть противотуманные фары нефтевоза или иные огни.

И даже если б жены спросили их, никто из троих не ответил бы, что лишило их приятной праздности – несчастный случай, чье-то преступное вероломство, или – хуже того – собственная ошибка.

И уж точно никто не признался бы в том, о чем молчит, какой вопрос леденит мышцу и разум каждого и ввергает в оцепенение.

Ведь то, что случилось, было так или иначе сделано кем-то. И неважно: так, или – напротив – совершенно иначе. Важно, что было сделано. Кем-то.

И, тем самым, не было ли что-то послано, передано, сказано?[60]

И не проморгал ли каждый в этом случае чей-то голос, взгляд или взмах руки?

9

До православного Рождества было тихо.

Ничего не происходило.

Дни подбирались один к одному – белые, вкрадчивые, пушистые: иногда проскальзывал сквозь сумерки легкий снежок, и ничего не происходило.

И даже ветра не залетали на Ветловы Горы, и не вьюжило, как прежде, возле дома номер девять по Завражной – ничего не происходило.

«И больше ничего не будет», – сказал совоголовый Шафиров и запахнул свой черешневый халат.

Что ждать уже нечего и нечего бояться – теперь было ясно, и все трое понимали: как ничто не аукнется, так никто и не откликнется из заволжской глухоты. И ясно было, что ещё не протрубила труба, ни за кем не придут, ничего не возьмут.

Но ясно было и другое.

Каждый день технической промывки и простоя на гидрозатворах в режиме консервации выедал дыру за дырой в заемных запасах, углублял долговую яму. Нужно было и можно было бы возобновлять откачку, но никто не решался начать. Ибо никто не мог поручиться, что не утекли вместе с последней нефтью и сведения о трубе, и что там, куда утекло, не поджидают жадные до чужого.

Словом, и стоять было нельзя – и двигаться невозможно.

«И некому молвить из табора улицы темной»[61], – воспользовался Шафиров словом поэта и сумрачно возразил Застрахову, заговорившему было о том, что, мол, не жили никогда хорошо и, похоже, незачем привыкать…

Шафиров же назвал непростительным малодушием саму мысль остановить дело, опустить руки. И, поглядев исподлобья на соседей, сказал, что решение все равно должно быть найдено.

Но решение – теперь и это стало понятно – решение бессмысленно было искать здесь, возле трубы, на Ветловых Горах или в каком-нибудь Заречье. И вообще на Волге.

В таких случаях, сослался Шафиров на давний опыт, искать нужно не там, где потерял, а совсем в другом месте, где-нибудь вдалеке. Когда требуется прорыв, полезно бывает забыть о тупике, где некому молвить из табора улицы темной, но перенаправить взор и слух туда, откуда приходит свет и слышны иные голоса. А если выражаться деловым языком, – сужение рынка принуждает к серьезным вложениям в новые технологии. И значит, по всей видимости, пришло время ехать за море – набираться ума.

И пока есть деньги, сам он намерен отправиться в землю Израиля, чтобы изучить там лучшие в мире системы безопасности и защиты трубопроводов, и заодно повидать Розу, а Мусе (пока есть деньги) тоже рекомендует навестить дочь и посмотреть, кстати, как устроена социальная политика нефтеносной Норвегии… Впрочем – и тут Шафиров снова пристально посмотрел на Мусу – можно поступить по-другому и отправиться в богатейшую из нефтедобывающих стран, или иначе – сделать то, что правоверным полагается исполнять при первой возможности: совершить хадж, и при этом посетить не только Мекку и святые места, но поглубже исследовать методы и формы перераспределения нефтяных доходов Саудовского Королевства. Почему бы не воспользоваться ситуацией, ведь, насколько известно Шафирову, приближаются, по лунному календарю, первые дни месяца зу-ль-хиджа[62], – если, конечно, Муса не возражает против подобного предложения?

И после молчания Муса усмехнулся горько и сказал, что возражения вряд ли уместны, вот только сам он в мечеть не ходит, водку пьет хотя и редко, но с удовольствием, да и не положено вроде бы, совершая хадж, заниматься мирскими делами и коммерцией[63]…

А Шафиров отвечал – тоже усмехаясь, – что если посчитать все съеденные им бутерброды с ветчиной и сыром, и помножить на число рабочих суббот[64], – нельзя и представить, какое наказание уготовано ему там, при первой же встрече…

В любом случае, вздохнул Шафиров, убеждение его таково, что ехать надо, а выбор, разумеется, за Мусой – тем более, неизвестно еще, успеет ли он получить индивидуальную норвежскую визу, или проще будет влиться в группу паломников, отбывающих в Саудовскую Аравию…

И через сколько-то дней, на стылом перроне, возле подножки ночного московского поезда, Застрахов, которому предстояло остаться на хозяйстве, долго жал озябшие руки Шафирову и Мусе, а потом снова – Мусе и Шафирову; и все мерзли, но медлили; и хотя никто не признался, всем троим показалось, будто заиндевевшие привокзальные ели кивают в их сторону, провожая, – то ли одобряют уклончиво, то ли укоряют молчаливо.

Часть вторая

1

Когда началась новая жизнь девятого дома на Завражной? Нетрудно сказать.

Весной, на первой неделе, когда дни уже нагоняли ночи поминутно, а тени, наоборот, становились короче, медлительнее, и расплывались, как бы дыша и оттаивая прямо на глазах – сливочно-синим по белому.

Накануне праздника, накануне того дня, что по недоразумению еще зовется Женским[65], заключена была новая сделка. Совершенно новая сделка.

А до того – никто не скажет, долго ли протекали прения, тяжки ли были труды, гладки ли поиски. Недолог был лишь доклад Застрахова вернувшимся: ничего не случилось – ни облав, ни обвалов. Вот только тревога, по его словам, уже просочилась в дом, и теперь вьется и бьется по этажам – то гулким говором меж пролетов, то хлопотливым замочным клекотом, то внезапной тишиной.

Вернувшиеся были молчаливы и улыбчивы. Совоголовый Шафиров слушал внимательно, но в подробности не вникал, не переспрашивал. Муса же, будто стесняясь, время от времени притрагивался к своему стриженому затылку или оглаживал рукой губы и подбородок – недавно лишенные поросли паломника, они смутно розовели на его лице, залакированном оливковым аравийским загаром[66].

Неясно, кто из вернувшихся объявил вопросом решенным то, что начинать надо всё заново и дело вести совсем иначе. Но сказано было: не тот богат, кто владеет недрами или сидит на трубе, а тот, у кого в руках узлы торговых нитей или пути чужих караванов.

И еще было сказано, что незачем уподобляться классическому герою Герману, обдернувшемуся, по словам поэта, на пиках и слетевшему в психушку, – а следует научиться жертвовать необходимым в надежде получить излишнее[67].

И передано было, что ни одна респектабельная добывающая компания не ведет собственной торговли, а сдает нефтеносные колодцы в аренду продавцам, и цена аренды достигает кое-где девяноста тысяч фунтов стерлингов в день.

И значит – дошло до них в невеселом согласии[68] – чтобы сократить время на оборот денег, или дорогу настоящего богатства к дому номер девять, нелишним будет слегка удлинить транспортное плечо.

И скоро нарастили трубу от прежнего места откачки, и протянули по оврагу в дальнюю ложбину его, и подвели под крышу узел учета нефти с электронасосом, клиновыми задвижками и камерой разлива. А на последние деньги заново пробили бульдозером заброшенные подъездные пути в обход.

И только Застрахов, разводивший бригады по вахтам, день ото дня делался все мрачнее, и все чаще предлагал увести работы под покров ночи, дабы не заподозрили чего-либо добрые соседи по Завражной. Но Шафиров возражал, не желая платить за сверхурочные, и говорил, что сугубая скрытность как раз и распалит подозрительность завистников, тогда как вальяжные рабочие в ясный день станут лучшим залогом спокойствия. А Муса соглашался: в стране, где никого не удивляет скоростное шоссе, замирающее на краю обрыва, или взлетная полоса посреди глухого леса, – лишнюю трубу, забор или кирпичную коробку просто не заметят.

И завершили труды в первую неделю весны, и накануне праздника, привычно называемого Женским, заключили новую сделку.

Обратился ли Муса к прежнему партнеру, главе южных мишарских кланов, уважаемому среди первых лиц крупнейших собраний, клубов и диаспор, или договорился с кем-то иным – этого никто не скажет. Да и Шафиров настаивал, чтобы Муса не лишал неведения ни его, ни Застрахова, и не произносил имя клиента всуе.

А с клиентом условились так. Новый узел учета нефти сдается ему в аренду по твердой суточной цене с ежемесячной предоплатой по числу дней месяца. Отгрузку арендатор производит самостоятельно – в соответствии с установленным графиком откачки. Объем откачек увеличивается, а частота их составит в среднем один раз в двое суток. Транспортировка и реализация продукта – забота арендатора, бесперебойная поставка – обязанность хозяев узла.

Никому не ведомо – ни слова не обронил совоголовый Шафиров о том, как и чем в хитросплетениях давних связей ему удалось обеспечить невиданный прежде, столь удобный и уплотненный график откачек. То ли в самом деле докатилась с Каспия и сгустилась над Вольгинском террористическая угроза[69], то ли беспрестанные разговоры о несанкционированных врезках и впрямь наэлектризовали воздух[70], – только Мусе и Застрахову показалось, будто уже не они пристраиваются к расписанию профилактических пауз на терминалах перекачки, но Шафиров каким-то непостижимым образом сам выстраивает и нарезает промежутками время, когда в трубе остается нефть и недостает давления.

Так накануне праздника, который почему-то именуется Женским днем, но никогда не завершается Женской ночью, заключена была совершенно новая сделка.

И теперь, сказал Шафиров, жизнь дома номер девять на Завражной потечет по новым, весенним руслам. И поскольку в этих руслах равновесны и полновесны все потоки – и товарный, и денежный – нельзя не признать новый договор обоюдно выгодным. Ведь теперь клиент, арендатор, контрагент, хотя и платит вперед, зато получает продукт по цене почти вдвое ниже прежней, и цена эта в среднем за год не превысит трети от мировой, так что в каждой откачанной ему тонне нефти будет как бы не обыкновенные полдюжины баррелей, но все девять с довеском.

А владельцы узла – со своей, Завражной стороны – обретают устойчивую финансовую почву под ногами в виде арендной предоплаты, позволяющей и восстановить докризисный уровень доходов, и регулярно откладывать в резерв втрое, а то и вчетверо больше, чем раньше. И трудозатраты вокруг узла, добавил Шафиров, будут значительно облегчены, ибо отныне на плечи работающих ляжет только охрана, маскировка да экологически чистое техобслуживание. А к концу года, к взаимной выгоде, обновленный договор выровняет, снивелирует, сгладит и скачки нефтяных фьючерсов на ведущих биржах, и перепады цен в портах Джейхана и Вентспилса[71], и кросс-курсы основных валют.

Так говорил Шафиров, но на улыбки соседей не отвечал до той минуты, пока не условились: не заключать договор аренды на срок больший, чем три месяца, а всякий раз продлевать его с учетом изменений внешней конъюнктуры и внутренних издержек. И велено было Мусе, помимо ежедневных забот, искать – осторожно, но неустанно – иных, вожделеющих узла, и всегда иметь под рукой, дабы в будущем, в обстоятельствах чрезвычайных, можно было бы в любой миг переключить сделку с одного на другого, а в настоящем – постоянно поддерживать высокую цену аренды за счет соперничества арендаторов.

И все трое ударили по рукам и решили, что в первое время ничего не возьмут себе и не положат в резерв до тех пор, пока не вернут долга сыну Застрахова, Даниилу.

Так потекла новым руслом жизнь девятого дома по Завражной.

И только жены: и темноокая Лидия Застрахова, и Руфина Иосифовна, и Миниса Сисятовна – в тот день, накануне праздника, были изумлены тем, что мужья их, в отличие от прочих, трезвы и несуетливы, радостны, но деловиты.

И все трое ахнули, застыв перед внезапными дарами, что были загодя припрятаны вернувшимися из двух противолежащих стран Востока[72]. И долго распечатывали невесомые, струящиеся шелковые шали, чей взмах оставлял не слыханный в волжском воздухе аромат; и перебирали расшитые саше, где были нард и шафран, аир и корица[73], и всякая древесная отдушка для платяных шкафов; и покачивали на ладонях благовонные шарики для спален и ванн в головокружительных флаконах…

И сначала каждая улыбалась, а потом пришел черед мужчинам изумляться, ибо не могли понять, откуда вдруг этот влажный блеск в женских глазах, и что это за слёзы накануне праздника – ни словом унять, ни платком утереть?[74]

2

Перелетных птиц еще не было в небе Вольгинска – а новое время потекло быстро. Время скорого оборота капитала, обновленного разделения труда, прихотливой логистики.

И время было отмерено заново, и место размечено каждому, кроме детей и немощных в доме номер девять по улице Завражной. Почти отпала нужда в механиках и операторах самотека, в инженерах по добыче и креплению скважин, и все реже выходили на вахту монтеры реверсов и путей, техники по растворам и ремонтники подсоса, зато умножились заботы дозорных окружающей среды, возросло число круглосуточных сторожей.

И снова дом был охвачен строгим, но плавающим графиком, и погрузился в поток перемен – отлаженный, но стремительный.

Едва сошел снег, обновлены были наряды дневного и ночного дозора – то есть не только гардероб, но и маршруты, роли, экипировка. И теперь вдоль оврага прогуливались, упруго покачивая коляски, папаши спортивного вида, дефилировали дамы с собаками бойцовых пород, через день сбивались шумные пикники, или автолюбители принимались вдруг чинить по три-четыре машины кряду, а возле трубы кружила, обвешанная мешками, пара кряжистый бомжей с цепкими взглядами. И скоро не то что мирные обыватели с улицы Завражной, но и сами жители дома номер девять не всегда могли уразуметь, повстречался ли им праздношатающийся сосед с наушником в ухе, или то бдительный страж на периметре, у кого за пазухой – и мобильная трубка, и свисток, а, возможно, и газовый пистолет с электрошокером.

А когда просохла земля от талых вод в ложбинах, Шафиров велел Застрахову тайно проложить по нехоженому склону вдоль трубы цепь тротиловых шашек от старой эстакады до нового узла, а на развязке поставить отсекающую задвижку и колодец с дренажем, и нефтеловушку со стоком.

Нельзя, говорил Шафиров, забывать о присутствии Хозяина, хотя бы и незримом. И пусть явление его с каждым днем все сомнительнее, готовым нужно быть ко всему. И пусть даже возвращение его само по себе теперь уже не представляет сугубой опасности, поскольку и ситуация, и ресурсы, скорее всего, позволят договориться мирно – даже учитывая все это, расслабляться нельзя ни на минуту, ибо не так страшен Хозяин вернувшийся, как те, кто может нагрянуть негаданно, ниоткуда – те, с кем дела не сладишь, кого вслух лучше не поминать. Готовность – прежде всего, говорил Шафиров. И значит, надо быть уверенным в том, что в нужный момент (да не наступит он никогда!) нефть из путепровода будет оперативно удалена, выдавлена пенораствором, что всё вновь построенное не взлетит на воздух, но уйдет под землю в единый миг, и что в тот самый скорбный миг (да минует он утруждающихся) и дом, и труба будут отсечены от всякого сполоха, потрясения, от любых поползновений.

И, по слову Шафирова, с согласия Мусы, Застрахов подключил дистанционный взрыватель к трем сотовым телефонам, но запрограммировал так, чтобы цепь срабатывала лишь при одновременном сигнале с двух аппаратов, и каждый третий при этом мог бы служить блокиратором. А коды договорились менять еженедельно.

И покатились недели, словно бы волны Волги весной, и земля зазеленела, и запели птицы в небе Вольгинска.

По теплу подступало благоденствие.

3

К концу весны – скорее, чем думали – покрыли издержки, восстановили всем привычный доход, вернули долги сыну Застрахова, Даниилу.

Себя не обижали: знали цену себе, но и меру знали. В резерв откладывали много – много больше, чем прежде.

Не утихал ток в трубе; исправно прибывали платежи по путям, проложенным Мусой; и каждый житель дома номер девять на Завражной получил свое, наделенный по силам заботами, прибылью – по трудам.

И скоро пошли споры о том, не пора ли, с учетом повышательного тренда на мировых рынках и всегдашней неспособности стран ОПЕК договориться, увеличить суточную арендную плату, а вместе с тем изменить систему перераспределения сверхдоходов?

Не пора ли делиться, спрашивал Застрахов, не начать ли уже воздавать должное прочим трудящимся, или иначе – не дать ли людям во всей полноте ощутить на себе благотворное влияние трубных потоков, ибо сказано «отпускайте хлеб свой по водам»[75]?

А Муса смеялся в ответ и от времени до времени прерывал его скоротечную речь, восклицая: «Борис, ты не прав!» И напоминал соседу, не сам ли он еще недавно уверял, будто не будет от дармовых денег ни пользы, ни прока завистникам, а только прогудят всё в один миг? И разве не передано, не наказано также не злословить богатого и в спальне своей, потому что птица небесная может перенести речь твою и сделать слово твое крылатым?[76]

А совоголовый Шафиров возражал, говоря, что оба правы по-своему, только не нужно забывать, что все труды человека для рта его, а душа не насыщается. Не так давно, говорил Шафиров, зарплаты повысили всем, однако тут частить не годится, поскольку при прежней работе не поднимает это цены труда, а, напротив, роняет в глазах трудящегося, и лишь развращает его. Ясно, конечно, что потребности будут расти и дальше, и надо делиться – и нынче, и впредь, – но нельзя одаривать до поры или не к месту, а еще труднее найти дарам меру и вес, и уж почти невозможно достичь справедливости – и всегда остаются обиженные. А если выражаться деловым языком, резервный фонд, по наполнению его, можно считать чем-то вроде налога на добычу полезных ископаемых, а по назначению – налогом пенсионным или оборонным.

Не забудем, продолжал Шафиров, готовность – прежде всего. Кто скажет нам о приближении Хозяина, либо тех, кто является от обхода земли? Кто знает пути нефти в трубе, кто приведет нас посмотреть на то, что будет после?[77] И коль скоро предлагается сейчас приступить к перераспределению собранного, – то есть, по сути, одолжаться у будущего – нужно вспомнить опыт нефтедобывающих стран и честно ответить самим себе, сколько пускать на мгновенное потребление и сколько откладывать? Какую долю накопленного отсекать в неприкосновенный запас, какую – тратить? На что? Когда и в каких объемах? Что и кому это даст? Установить, одним словом, какой будет цена отсечения?

Никто не скажет, надолго ли затянул соседей в прения новый нефтяной оборот, но вскоре решили: раз уж поставили в подъезде приличную дверь с кодовым замком, нужно привести в порядок и сам дом целиком – отремонтировать квартиры всем желающим, а потом, когда закончится неизбежная сутолока и грязь, – облагородить и лестничные пролеты, и площадки, и чердак.

И поручили Застрахову составить сметы из расчета сто двадцать долларов на квадратный метр. Условились деньги из резервного фонда выделять не сразу, а поэтапно, и расходовать в строгом соответствии с графиком под наблюдением Застрахова и Мусы. А поскольку состояние квартир, кошельков и мозгов у всех разное – согласились, что всё, превышающее по стоимости отведенные лимиты (будь то работы, материалы или фурнитура), должно оплачиваться жильцами из собственных средств.

И тогда, сказал Шафиров, не пострадает баланс, ибо взвешено будет дармовое и заработанное, и почти для всех это станет окончательным решением квартирного вопроса, и никто не будет, вопреки популярному классику, ни обделен, ни испорчен.[78]

И поставили Застрахова во главе работ, а Мусу – на закупки, дабы сэкономить на опте. И вменялось обоим сделать так, чтобы не оказалось в бригадах ни одного жителя Вольгинска или Заречья, но заезжали вахтами из каких-нибудь дальних – желательно, финно-угорских – земель рабочие, известные своим трезвым нравом, немногословностью, трудолюбием.

И договорились не жертвовать качеством ради темпа, но и не затягивать, поскольку понятно было: прежде чем войдет жизнь в неспешное буржуазное русло, течение времени в доме номер девять по Завражной еще долго будет приносить и стук молотков, и грохот пробойников, и дрель, и прель, и мусорный ветер вокруг.

4

Потом, когда вспоминали то, что случилось под конец работ, многие называли это сказкой бочки[79]. Но никто не мог сказать точно, была ли бочка, лгала ли сказка, или смутила быль.

Уже выгребали потихоньку строительный хлам в подъезде, выметали стружку и крошку, и сор из углов, готовились к перемене перил, окон и колеров – как вдруг обнаружилось: пропала у ремонтников металлическая бочка, или баррель с эпоксидной смолой.

Поначалу в пропажу не поверили, допытываться не стали и решили, что рабочие обсчитались сами или темнят по привычке, надеясь навариться по мелочам. Да и кому, в условиях товарного изобилия и полного равенства по сметам, могло прийти в голову тащить смолу в таком объеме? И главное – зачем?

А через время – хотя и неизвестно, каким было это время – бочка объявилась сама на балконе седьмого этажа.

Правда, на чьем именно балконе – Урочковых или Волотовских – тоже осталось неизвестным, потому что самой бочки никто не видел, а только слышали накануне ночью глубокий, глухой толчок с перестуком. И поскольку балконы в тех квартирах были проектно смежные, проходные, а бочка хитро уставлена на высокий порог в пожарном проеме панели – после никому уже не удалось объяснить, почему выскочил осиновый клинышек из-под днища, каким боком уклонялась бочка первоначально, и чья сторона виновата. Урочковы кивали на Волотовских, а те отнекивались и грешили на зятя Сливченко, уехавшего в длительную командировку в Пермь.

Но все это открывалось не сразу, и вскрылось позднее, тогда как бочка, очевидно, открылась мгновенно.

И утром те, кто жил ниже седьмого этажа, проснувшись, не увидели света, а увидели за окнами плотную, волнообразную, неестественную завесу.

И хорошо еще, что окна выходили на безлюдный овраг, и не потревожили жителей дома номер девять сердобольные соседи, но сами они, выскочив из квартир, догадались, что случилось.

Смола пролилась в открытые стыки и стекала всю ночь: оплывала, густея, кое-где огрузла узлами и к утру замерла кистями да трубчатыми складками у самой земли, как бы застывший водопад или сталактитовый занавес.

Женщины долго смеялись.

Шафиров же схватился за сердце или за телефон в кармане, успев шепнуть, что вызывать дежурную бригаду нельзя, а надо, не медля, собрать людей надежных, неболтливых, с хорошей техникой. И Застрахову пришлось останавливать строителей и отправлять в краткосрочный отпуск, а жильцов распределять в оцепление и по точкам. А Мусе поручили снабжение и работы.

«Иггдрасиль!»[80] – процедил Муса, словно бы злословя, и ухмыльнулся горько, говоря: никакой труд не в тягость и нечего страшиться тому, кто побывал в Мекке и Медине, и обошел семикратно Каабу, и омылся в колодце Замзам[81] – но кто одолеет жадность глупца?

И больше не сказал ни слова во все время, пока визжали пилы и сновали у дома подъемники МЧС, пока срезали снизу вверх сводчатые, остекленевшие ломти, пока глазели зеваки, как обваливаются они в мешки под веселый, мастеровитый матерок.

К утру все было чисто.

Через день возобновили плановые работы, оштрафовали Урочковых и Волотовских, и заочно – зятя их Сливченко, без лишних прений и разбирательств.

Жизнь потекла прежним руслом.

И только Шафиров ходил мрачнее тучи, и вскоре признался соседям, что помутились глаза и сердце его, точно тенью, от страха[82].

Боюсь, проговорил он, просочится тайна и уйдет самотеком. Ведь строители – чужаки: закончат отделку и утекут себе в угорские земли, а вот спасатели были здешние. Входили в дом, по стене лазали, кружили вокруг да около – вроде бы и проверенные, но кто скажет, что усмотрели, кто поручится за их языки? Да и любопытствующих с улицы нанесло немало – разве уследишь за каждым? И ведь не то страшно, что будут болтать, а то, что никогда не знаешь, где поджидают жадные до чужого. И значит, еще и еще раз: готовность – прежде всего, повторил он, держась за сердце, и оглядел соседей. И они увидели, что мутны глаза его, и перстень потускнел, и поняли: опять придумал что-то совоголовый Шафиров.

И на другой день, под вечер, он сам пошел по квартирам и говорил: с иными по одиночке, с кем – по трое, а иногда – с целым этажом.

И говорил с ними девять дней и ночей, и сказал девяносто девять тысяч слов.

5

«Откуда ваше богатство?» – спросят у вас. Не важно, кто. Могут спросить. А если спросят, отвечайте: «Нетрудно сказать».

И говорите так: с прошлой зимы, а точнее едва ли кто скажет, потому как у всякого венца два отца, а беда всегда сирота. А к нам, мол, пришла беда, откуда не ждали, да никто не хотел открывать ворота, зато ударилась беда оземь и обернулась удачей – по слову пословицы: не было б счастья, да несчастье помогло.

А у нашего счастья отец один, а пасынков да падчериц много. И потому имени не назовут, сказок наплетут, а правду сокроют.

Было же – скажете – так.

Прошлой зимой, в морозы, под вечер, явился в дом человек. Чужой. В долгополом пальто, но с голой головой. Ходил по этажам, звонил в звонки, колотил в косяки – кого-то искал. Но был хмелен, почти несловесен – а те слова, что удавалось разобрать, казались темны, невнятны, угарны. Только ясно было, что человек заблудился, ошибся, попал не туда.

И где-то ему не открыли вовсе, где захлопнули дверь перед носом, а кое-где, похоже, дали толчка.

И он пошел из дома вон, но до выхода, видно, не дотянул. Упал или присел на пол прямо у входной двери в подъезде – и так, полусидя спиной к стене, заснул.

А был подъезд в те времена вонюч и, как всегда, затоплен грязью да не протоплен теплом. И человек протянул ноги по одежке своей почти к самому порогу, так что приходилось переступать всякому входящему.

И вот кто-то, проходя, сжалился и вызвал скорую. А кто – уже никогда не узнать: чем чаще спрашивают, тем больше имен называют в ответ, тем горячее становятся ответчики, а правда тонет все глубже.

Скорая меж тем оказалась нескорой. И собрались некоторые сердобольные над лежащим, говоря: что же? Вот уж второй час пошел, а человек остывает на каменном полу. И видно, что не бродяга, не пропойца[83], хотя и без шапки: пальто дорогое, заморского кроя, ботинки тонкой кожи, надушенный шарф… И, собравшись, подняли его и отнесли в квартиру. А в какую, куда – теперь уже никто не скажет.

Едва уложили замерзавшего на лоскутное одеяло[84] – появились доктора. Стали выспрашивать, кто вызвал помощь и кем приходится лежащий на одеяле хозяевам. И, не дознавшись, велели раздеть лежащего до пояса, осмотрели, пощупали, растерли нашатырем и сделали укол. Лежащий открыл глаза, постонал, огляделся и тут же снова уснул, посапывая ровно.

И доктора засобирались, говоря, что ни в какую больницу никого не берут, поскольку нет здесь ни ран, ни угроз для жизни, ни показаний к стационару, а просто человек упился, обделался, промерз. Да и куда везти неизвестно кого – того, у кого нет ни документов, ни кошелька, ни ключей? И попеняли сердобольным, что не скорую надо бы вызывать, а, скорее, милицию, и пригрозили просившим, что наложат штраф за ложный вызов, если будут упорствовать – и уехали, пожимая брезгливо плечами.

А незваный гость заночевал невольно в чужом дому.

А наутро открыл глаза – и заговорили с ним, но оказалось, что не может он пошевелить ни рукой, ни ногой, ни языком. И стали спрашивать его записками, но ничего не добились: с ночи оставил его, похоже, дар речи, а сам он лишь мычал и заикался без слов, и отворачивал лицо, и плакал горько.

Тогда опять заспорили, не вызвать ли еще одну бригаду, не сообщить ли властям, не призвать ли правоохранителей? Но кто-то – хотя и неизвестно, кто – остановил нетерпеливых, говоря: кому сдадим его? Что сделают с таким в застенке или в больнице – и подумать страшно, и что ждет его тогда, как не морг или скорбный дом? Не пропал еще человек, а там совсем пропадет. И решили подождать, поскольку снова заснул незнакомец, и не было от него ни хлопот, ни беспокойства.

А на другой день, к вечеру, обрадовались, увидев, как поднялся он на подушке и услышав голос его. Но, обрадовавшись, тут же испугались пуще прежнего – поняли, что речь вернулась к нему, а память заплуталась где-то и даже имени собственного не удержала: ничего не стал просить очнувшийся у тех, кто склонился над ним, а только спрашивал, откуда пришел он, и где был путь его, и куда привел.

И зашептались опять: не пора ли избавиться от приживалы, ибо кому по силам такое бремя, и кто скажет, что на уме у беспамятного? А иные стояли на своем, говоря: в беде человек, и видно, что слаб, и не похож на проходимца, а, скорее, на ограбленного – и шапку смахнули, и карманы вычистили, и хорошо еще, не раздели совсем, и часы почему-то стянуть не успели, а часы, между прочим, хоть и встали, но стоят дороже любой из квартир на Завражной.

И уговорились потерпеть еще день-другой, пока не догадался кто-то показать незнакомцу часы, предусмотрительно снятые с его руки перед приездом скорой. И, взглянув на них, он закрыл лицо свое руками, и заплакал, и попросил разрешения воспользоваться телефоном…

Вот кто стал отцом нашего счастья, хотя имя его никто не назовет, ибо не принято произносить его всуе в доме номер девять по улице Завражной.

Был тот нежданный гость подданным Норвежского королевства, но русским – и не простым эмигрантом, а весьма важной персоной. И был, как выяснилось, не просто состоятельным, а служил секретарем у той знаменитой русской красавицы, что родилась когда-то под Вольгинском, а потом уехала и стала женой тамошнего князя, и нынче живет с ним в замке, оглядывая мир с журнальных обложек.

И хотя теперь никто уже не скажет, каким ветром занесло гостя на Ветловы Горы, кого искал он на Завражной, и что случилось с ним на самом деле, – узнали потом, что прибыл он в Вольгинск по каким-то делам своей госпожи, не забывавшей, как оказалось, ни дома, ни Волги, ни родного города.

Вот так, по слову пословицы, ударилась беда оземь и обернулась удачей: покинув девятый дом на Завражной, не забыл его и благородный норвежский посланец – через время отблагодарил своих спасителей, не отделяя жестокосердных от милосердных. Выделил средства всем на ремонт квартир, обновил дом изнутри и снаружи, и поныне высылает два раза в год щедрое вспомоществование жильцам. Где воля, там и доля.

Вот откуда наше богатство, скажете вы, если спросят. Вот почему вошла жизнь дома в спокойное русло, и не прерывает больше течение времени ни дрель, ни прель, ни мусорный ветер вокруг. Вот отчего радуется всякий входящий, когда видит чистоту, лакированные перила, вазоны с цветами – с первого этажа по девятый.

А спросят про бочку или баррель, либо про смоляной занавес – посмейтесь в ответ и скажите, что теперь уже никто не вспомнит, была ли бочка, лгала ли сказка, или смутила быль…

Так говорил Шафиров, обходя соседей. И слово его было ясным, твердым и острым, как сапфир, но не уходил он до тех пор, пока не убеждался, что врезалось слово в сердце собеседника, пока не переставал сам собеседник различать, язык ли его овладел словом, или слово овладело его языком. В то, что передавали ему, Шафиров вслушивался внимательно, вникал в детали, переспрашивал.

Некоторые, однако, спотыкались на часах. Правда ли, изумлялись, что бывают такие часы? Совоголовый Шафиров утвердительно кивал. Почему же тогда не стащили их грабители? Шафиров пожимал плечами: могли одуреть от другой добычи – кошелька или портфеля; кто-то мог их спугнуть; а, может, и не было никаких грабителей. Как же вышло, не унимались неверующие, что такие часы не пропали за несколько дней, пока лежал незнакомец без памяти? Шафиров же потирал лоб пальцами, посверкивая перстнем, и уже менее уверенно отвечал в том смысле, что вещь была слишком заметная, а народу вокруг крутилось немало, да и понятно было любому: в таких часах в Вольгинске далеко не уйдешь, и запросто их не продашь. И, в конце концов, – добавлял он, понижая голос, – разве не могло случиться так, что среди склонившихся над лежащим не оказалось воров?

И все же, если трудности пересказа становились неодолимыми[85], Шафиров разрешал опустить эпизод с часами, и снова, но уже еле заметно кивал, понимая: чем мелочнее будет рассказчик, тем резче переданное будет различаться в мелочах – тем охотнее поверят в сказку, тем глубже утонет правда.

А, вернувшись к себе, понял еще кое-что: не довольно уже соседям обновленного дома, уюта, теплых дверных отблесков. Скоро одолеет их новая жажда, возжелают доли большей, захочется жизни вольготной, привольной, волнительной. И скоро придут опять толкаться локтями и толковать, и станут просить утоления, скоро явятся толпиться и роптать.

6

И вот имена тех, кто приходил, чтобы получить свое от новой доли, и что получили поименно.

Подблюдновы и Чихоносовы вставили новые зубы, а Кочемасовы оплатили учебу сыновей в музыкальном училище на год вперед.

Сморчковы и Тимашевы покрыли давние кредиты, семейству Агранян удалось, наконец, навестить престарелых родителей в Армении и посетить Эчмиадзин[86].

Бирюковы, Волковы и Одинцовы вернули все долги.

Аргамаковы восстановили подпаленную дачу, Буртасовы – почти новую «девятку» после аварии, Можарские выкупили семейное серебро из ломбарда.

Ушуевы, Любятовы и Невеличко подлечились в лучших санаториях страны.

Каракорумовы избавились от наследственной катаракты, Сорокоумовы выписали из Германии новейший слуховой аппарат для сестры Полянской.

Урочковым и Волотовским вместе с зятем Сливченко скостили часть ущерба от смоляного занавеса и помогли, в числе прочих, остеклить балконы.

Зыряновы и Эрзяновы поменяли бытовую технику, перегоревшую от скачка напряжения в дни ремонта, а Мордовцевы купили по компьютеру внукам Подлисовым.

Сына-историка послали Бочашниковы в длительную археологическую экспедицию на остров Крит, и туда же отправились к родственникам братья греки Адельфи.

И не утихал ток в трубе; исправно прибывали платежи по путям, проложенным Мусой; и каждый получал свое, наделенный по силам заботами, прибылью – по трудам.

7

«Нам нужен аппарат», – сказал однажды Шафиров, запахивая свой черешневый халат. Муса и Застрахов переглянулись.

«Делопроизводство, – пояснил Шафиров, – документооборот, трафик».

И, поднимаясь из кресла, продолжал, говоря: похоже, быт побежден, насколько это возможно в панельном доме на Завражной. И теперь, понятное дело, потребности будут неуклонно расти. Поток в трубе один на всех (да не оскудеет сила его!), но больше, чем сегодня, оттуда не извлечешь, добычу и сбыт не поднимешь, а вот всё привтекающее день ото дня будет ветвиться, множиться, менять направление и русло. Один поток в трубе, но уже сейчас всё труднее управляться троим с иными потоками: товарными, денежными, людскими. Да и время как будто течет все быстрее. И выходные с вахтами, и поставки комплектующих, и роспись зарплат и запросов – всё это требует порядка, учета, решений неторопливых. И главное: накопленное уже не может прозябать в доме – поджимает, полнится, подталкивает к финансовому размещению – аккуратному, грамотному, расчетливому. А, значит, надо приглядеться и к банковским депозитам, и к паевым фондам, и к пенсионным программам. Нужен, следовательно, неспешный обзор, анализ, прогноз. И не вытекает ли из всего этого, что пора троим оторвать взоры от трубы и взглянуть в будущее? Не следует ли наладить настоящее делопроизводство, документооборот, трафик? Не пора ли, одним словом, поставить текущее управление на поток?

Так говорил Шафиров изумленным соседям, а потом спросил Застрахова, почему бы дочери его, Марии, не бросить уже почтовую конуру, где она сидит с утра до вечера, точно в трюмной каюте с тусклыми лампами?

Пора – улыбнулся Шафиров – выбираться наверх, глотнуть свежего ветра, увидеть горизонты. Пусть возьмет положенный отпуск, а с ним и расчет, и для начала отдохнет с сыном на море недели три, а по возвращении займется, наконец, почтенной работой.

Ведь и компьютер Мария знает, и голова у нее светлая, да и в руках ее давно – и выплаты жильцам, и множество мелких забот и больших секретов. Почему бы не поручить ей полностью делопроизводство, документооборот, трафик: офис на дому, приличные деньги, а понадобится – и няню можно нанять для сына? И будет она при деле, ребенок под присмотром, жизнь человеческая.

И сделали так.

И скоро с легкой руки Марии выкладывались на стол отца графики откачки, расписание вахт, маршруты дозоров; Мусе доставлялись счета, накладные, заявки; Шафирову – сводки нефтяных фьючерсов и цен в портах Джейхана и Вентспилса, а также кросс-курсы основных валют.

А через время (и все заметили, сколь легковесным, скоротечным, сквозящим было это время), когда поставили управление на поток, все трое – каждый в свой черед – тоже отправились в отпуск.

Застраховы с внуком поднялись на теплоходе вверх по Волге, и проплыли каналом до самой Москвы, и, не уставая любоваться холмистыми берегами, вернулись в Вольгинск.

Шафиров выполнил обещание, данное жене Руфине Иосифовне: они погостили неделю у дочери их, Розы, в городке Кириат-Шмона на земле Израиля возле самой границы с Ливаном, и увидели облачные склоны горы Хермон, и взошли к золотым стенам Иерусалима.

А Муса, вместе с Минисой Сисятовной, навестил, наконец, дочь Музу в просвистанной чужими ветрами Норвегии, и там ступал на скалы фьордов, и восхищался искусством гидротехников Тронхейма на каменных берегах реки Нид-Эльв. И показывал потом фотографии знаменитого собора, куда Музе посчастливилось привести туристов прямо на свадьбу тамошней принцессы Марты Луизы[87]. И посмеивался, рассказывая, с каким почетом встречали его и провожали, поскольку возвращался он, как выяснилось, из древней норвежской столицы в те самые земли, что скандинавы зовут Гардарикой, и где впервые в истории Ибн Фадлан описал похороны норманнского князя на двести лет раньше, чем их собственные сказители, слагатели саг…

И хотя никто не признался – всем троим, вернувшимся, показалось, будто очистился, сладковато-древесным сделался и сам воздух в лестничных пролетах дома номер девять по улице Завражной, и словно бы переменились ветра на Ветловых Горах, точно накрыло Вольгинск приветливой тенью дальних столиц.

8

И уже вторая прошелестела осень со дня обретения трубы, и вторая зима прошла, и снова весна затеплилась.

И однажды сказал Муса, а Застрахов подтвердил: не зря, видно, хоть и по недоразумению, называют мартовский праздник Женским, и не напрасно когда-то хлопотал Шафиров, поскольку все-таки случилось то, что он предвидел – приблизились к дому те, кто приходит расспрашивать. Но не те пришли, кого ожидали: не люди Хозяина, не жадные до чужого, и даже не те, кто является от обхода земли. А некая юная журналистка кружит вокруг да около и просит отвести ее в ту квартиру, где можно увидеть необыкновенные часы – дар благородного чужеземца, оставленный в знак благодарности гостеприимным хозяевам за те дни и ночи, что он провел без памяти под их призрением.

Шафиров долго молчал, а потом попросил позвать молодую особу к нему.

И через неделю позвали, но никто не мог вспомнить после, как именно звали гостью, потому что – выяснилось – была она журналисткой с именем, а точнее, с девятью псевдонимами[88].

Она немедленно ослепила Шафирова черным кожаным лоском от узких сапожек до лацканов «болеро», мерцанием колец и браслетов, и – дыша, как водится, духами и туманами[89] – весело отказалась от предложенного коньяка. «Это позже, – заулыбалась она, усаживаясь, – когда будем отмечать опубликованный материал».

Шафиров вежливо улыбнулся.

Гостья отрекомендовалась как шеф-редактор недавно созданного медиа-холдинга «Гламурама» и перешла на торопливый шепот: ей хотелось бы поведать Вольгинску удивительную историю дома номер девять по улице Завражной и сделать о жителях его телесюжет, радиоочерк и фоторепортаж с интервью в глянцевом журнале под рубрикой «Огоньки большого города».

Во-первых, выдохнула она, это потрясающая история успеха. Во-вторых, такой материал способен разорвать в клочья захолустный гламур родного Вольгинска, где не осталось ни одного свежего лица. И, в-третьих, нужно же, наконец, показать местным скептикам, как органично и быстро приживаются европейские ценности даже в спальных районах Ветловых Гор…

Шафиров слегка наклонил голову и осторожно поинтересовался, не является ли очаровательная собеседница поклонницей мистера Брета Истона Эллиса?[90]

Собеседница не очень уверенно кивнула.

И, судя по названию, – кивнул, в свою очередь Шафиров, – судя по названию медиа-холдинга, без обиняков слизанного с новомодного романа знаменитого бисексуала, редакционный коллектив прекрасно ориентируется в творчестве самого язвительного из моралистов сегодняшней Америки?

Собеседница уже не успела кивнуть: ее ротик сам собой приоткрылся, отчего обнажились и замерцали зубки – «словно стадо овец белоснежных, – чуть было не сказал Шафиров, – выходящих из купальни…»[91].

Но вслух произнес иное: если двигаться в русле, проложенном романами упомянутого автора[92], легко предположить, что его прелестная визави знакома и с правилами привлекательности, и, наверное, разделяет идею строительства Луна-парка в Вольгинске, но при этом – кто бы ни были ее информаторы – невозможно вообразить, чтобы, приходя сюда, она представляла себе будущих своих героев кем-то вроде американских психопатов, чей интеллект не поднимается выше нуля…

Гостья нахмурилась, как бы уловив знакомую мелодию, но еще не опознавая.

Всё можно понять, вздохнул Шафиров[93], не давая ей опомниться: и костры амбиций, и скромное обаяние буржуазии, и болезнь столичности, которая – увы – уже просочилась и в дома Вольгинска, но неужели и в самом деле невдомек «поколению Пи», что было до них «поколение дворников и сторожей», а до того «Поколение Икс», а еще раньше – «потерянное поколение», и что род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки, и не может человек пересказать всего, и глаза не насытятся зрением?

Гостья передернула плечиками, а Шафиров покачал головой и примирительно поднял руку.

И, вздохнув еще раз, назвал предложение собеседницы лестным, но, к сожалению, невыполнимым и даже опасным. И если бы его милейшая гостья, принадлежа к числу лучших журналистов города, до конца представляла себе все последствия публикации, – она, разумеется, отказалась бы от своего замысла без малейших обид. Ведь Вольгинск – это Вольгинск. Подумала ли она о людях, лица которых ей захотелось упаковать в глянец? О том, что станется с их детьми в школах, каково будет внукам в детсадах, как поведут себя друзья и коллеги? Кто тогда убережет дом от соглядатаев, добрых соседей по Завражной, квартирных воров? Вольгинск есть Вольгинск. И уж если горожане куда более весомые сторонятся фотовспышек – что делать простым жителям спального района с Ветловых Гор, когда нет у них ни службы безопасности, ни счетов в иностранных банках, ни адвокатов? А поскольку всем хорошо известно, как взрываются здания в наших городах и пропадают люди – так и живет девятый дом в страхе, не оказался бы, говоря словами поэта, этот дар случайный даром напрасным…

«Но ведь это же чудо что за сюжет, – дрогнули губы гостьи. – И ведь не то важно, откуда свалилось богатство, а то, как сумели им распорядиться. Ведь это же сказка, о которой мечтали бы тысячи жителей Вольгинска: стерильный подъезд, вежливые дворники, домработницы в интеллигентных семьях…И эти таинственные часы, с которых начался отсчет нового времени…И заголовок придуман – «Герой и время на Завражной»… А некоторые уже согласились на время стать героями интервью… Почему же не показать, что и на Ветловых Горах возможен достаток, покой, жизнь человеческая? Зачем лишать желающих пятнадцати минут славы?[94] И почему не дать надежду другим?»

Потому, отвечал Шафиров, что не зря сказано «надежда умирает последней» – ведь до этого она убивает всех остальных. А что касается прельстившихся – нужно пожалеть неискушенных, ибо не ведают, что творят; да и кто приведет человека посмотреть на то, что будет после него[95], и кто ответит потом, лгала ли сказка, или смутила быль?

И, потирая лоб, спросил Шафиров: неужели, например, его восхитительная визави поверила бы, если б сказали ей, что никаких чудесных часов в доме нет, и, возможно, никогда не было?

И, помолчав, добавил, что больше, чем он, ей никто не расскажет: сказок наплетут и правду сокроют, а велено будет – совсем замолчат.

И, наклонившись к собеседнице, задал совсем уже странный вопрос: какой гонорар, сверх обычной зарплаты, она рассчитывала получить за материал?

И спустя еще полминуты, после нелегкого, но уважительного молчания, выслушав ответ, совоголовый Шафиров кивнул и предложил гостье сделку: ей немедленно будет выплачен названный гонорар, а к нему – годовой доход – с тем, чтобы она навсегда забыла о доме номер девять по улице Завражной, а еще лучше – покинула бы Вольгинск и отправилась куда-нибудь в Самару или Нижний Новгород, где талантам ее, вне всяких сомнений, нашлось бы более достойное применение. А пожелай она остаться для продолжения карьеры в родном городе – обещал Шафиров свести её с выдающимися членами самых авторитетных клубов, собраний и диаспор, дабы ни она, ни «Гламурама» впредь не испытывали недостатка в героях своего времени.

И гостья не успела заметить и никогда не вспомнила бы, откуда в ее руке возник теплый мерцающий бокал с каким-то головокружительным коньяком.

9

Знаменитый коньяк пили недели через две, под вечер, по случаю очередного скачка нефтяных цен на мировых биржах. Как всегда, чужеземный напиток больше дал, чем взял, и накрыло выпивавших теплой волной душевного разговора.

Поднимали тосты за поток в трубе (да не иссякнет сила его!), за благоприятное стечение обстоятельств, за тех, кому довелось с умом и талантом родиться в России.

Приняли предложение Марии Застраховой: решили нанять служебный автобус для жителей дома, выезжающих на службу в город; утвердили утренний и вечерний графики, определили маршруты.

Недолго спорили, поднимать ли уже со следующего месяца арендную плату узла, и – соответственно – повышать ли зарплаты всем, кроме немощных и детей, – и договорились о прибавке.

Обсуждали благоустройство двора и близлежащих территорий: не стоит ли, по теплу, высадить новые деревья вдоль оврага, разметить велосипедные дорожки, обновить урны и лавочки, оборудовать, наконец, приличную парковку неподалеку – ведь многие в доме номер девять на Завражной восстановили, отлюксовали, а некоторые и сменили машины?

Муса был деловит, напорист, то и дело хватался за калькулятор. Застрахов, выпивший пива с коллегами еще днем, по первому солнышку, много шутил и хохотал громче обычного. Шафиров казался погружен в глубокую задумчивость: кивал, соглашаясь с соседями, и, вопреки привычке, не развлекал их разговорами об именитом коньячном доме, к которому принадлежал сам Франсуа Рабле.

А потом отставил недопитый бокал и признался, глядя в окно, что опять помутилось сердце его, словно тенью. И вроде бы дом богатеет, и люди при деле, а груз за плечами как будто не убавляется. И почему-то не тревожит уже ни явление Хозяина, ни соглядатаи, ни те, кто приходит от обхода земли, – но что-то другое. И, кажется, деньги отданы в рост, и жизнь вошла в ровное русло, и рынок устоялся, а не отпускают по ночам сновидения, как бывает при множестве забот…[96]

«Дело понятное, весеннее, – сказал Муса, помолчав. – Сладок, говорят, лишь сон трудящегося, мало ли, много ли он съест, а пресыщение не дает уснуть богатому[97]. Да только у нас забот хватает, и грех нам предаваться унынию, а правильней будет заполнить дни трудами, и рассеется печаль, как туча весной».

Застрахов разлил всем еще понемногу.

«Странные люди, – усмехнулся он. – Те, кому выпало с умом и талантом родиться в России. Не умеют радоваться. И в светлые дни привыкли ждать беды. А чего её ждать, чего бояться? Сама найдет, когда надо, и сама догонит.

А пока не утихает ток в трубе, крепка взрывчатая цепь, надежны коды и планово переменчивы. Сами знаете: я отворю – никто не затворит, а закрою – никто не откроет[98].

И в Хозяина давно не верю я и не боюсь – нет его. А если б и был, то теперь он далеко. И много ли проку думать о дальних бедах? Что было – было, а что будет – будет[99].

Да и вам, вам-то чего бояться? У одного Роза на теплом море, у другого Муза – на Северном. Случись что – и нет вас: дальше Хозяина слетели, как птицы, с попутным ветром к дочерям, к чужим берегам. И кто остался на трубе? И некому молвить из табора улицы темной?

Так что – бросьте, соседи.

Никто не знает путей ветра и того, как образуются кости во чреве беременной; и не придумано лучшего для человека, чем есть, пить и веселиться в светлые дни, и радоваться плодам трудов своих.[100]

Пришли времена: и разливается привычно коньяк, какого я прежде и знать – не знал, и мечтать не смел, и название которого все равно не запомню.

Пришли светлые дни – и даже у Марии моей как будто складывается потихоньку: и работу освоила, и, похоже, встретила на море человека, и вроде бы поладили они.

Пришла пора: и дом богатеет, и люди при деле, и множится имущество.

Какая же тут печаль?

Вон во дворах уже набухла почва, напоена водой, и на ветвях лопаются почки, полные сока, и плоть моя сегодня налита пивом, напитана крепким вином винограда с чужедальних коньячных холмов.

И где позавчерашний снег[101], тревожиться ли мне о грядущих грозах?

Скоро зацветут сады, и переменится ветер по Волге, и прогреются берега.

Неужели же мы не выпьем, соседи?

Сбываются мечты патриотов!»

Часть третья

1

Когда затосковал Застрахов? Нетрудно сказать.

Весной, когда отцветали сады.

Посреди садов Заречья завязалось злосчастье, из-за дачи вывернула беда.

Был у Застраховых, как у многих жителей Вольгинска, клочок земли за городом на холмах, и маленький сад, и дачный домик для нехитрых трудов и летней отрады. И, видно, ещё с зимы повадились воры и в дом, и в сад.

Приехав по первому теплу, увидел Застрахов: вырыт напропалую кустарник с корнем, взломана дверь в доме, и вынесено оттуда всё – от посуды до старого белья. Не стали Застраховы жаловаться, недолго пеняли на судьбу: не мы первые, не мы и последние – и, по мере сил, восстановили утраченное. А еще через неделю повторился набег: выгребли всё оставшееся и всё, вновь привезенное, включая консервы и занавески. Но и тут не отчаялся Застрахов и даже посмеялся, благодаря обидчиков за то, что не спалили дом, – и снова заполнил его добром и врезал новую дверь с хорошим замком, и не верил, что придут в третий раз.

Однако пришли: но уже не тать в ночи, а будто бы шваль беспорточная и голь перекатная. И уже не знали меры: видно, сначала гудели ночь на чужом, а потом сволокли всё, что смогли, а что не смогли – испоганили: выбили стёкла, вспороли постели, раскрошили тарелки и чашки вдрызг. И запятнали дом изнутри блуд и блевотина, и мусорный ветер вокруг. И когда не нашел Застрахов самого дорогого – ящика с первоклассным инструментом, собиравшимся годами, когда понял, что не для работы тянули, а только пропьют всё в один миг – помутилось сердце его, словно тенью, и лицо покрылось тьмою: не буду, сказал он, терпеть больше, не отдам свое на поток и разграбление без расплаты.

И в третий раз расчистил дом и сад, и поднял из руин, и обновил дверь и окна. Но как не было на воров ни управы, ни защиты, и ни проку, ни пользы от пьяных сторожей – задумал Застрахов устроить засаду. И однажды, в начале недели, никому не сказавшись, уединился в саду. Расширил притолоки в доме, в сарае и в бане, закрепил над каждым входом по ведру. И подцепил через скобу хитроумной петлей к дверной ручке так, чтобы знающий мог легко отцепить веревку снаружи потайным крючком, а чужой, открывая дверь, получал бы ведро на голову. А в ведра слил Застрахов отработанное масло с моторов, и нефтяные подонки, и всякий шлам. И уехал, в мрачном злорадстве, в город до выходных.

А на другой день, с утра, в конторе жены его, темноокой Лидии, прорвало трубы, и решила она воспользоваться внезапным отгулом: прямо с работы поспешила в сад в неурочное время, чтобы заняться, наконец, долгожданной рассадой по солнышку…

Никто не скажет, куда, облитая первым ведром, бросилась она – в сарай, или в баню. Но домой на Завражную не вернулась.

Ошалевший Застрахов, узнав к вечеру от ее подруг, что еще утром она отправилась на дачу, кинулся в Заречье, но жены посреди ночи в саду не нашел, а подобрал только сумку ее в маслянистой луже и навеки умолкнувший телефон.

И никто не скажет, где и как провели ту ночь Борислав и Лидия Застраховы.

А под утро выяснилось, что спас ее от грязи сосед-садовод, случайно заночевавший у себя на даче через порядок: оттирал темноокую Лидию в собственной бане и переодевал в чистое, и помогал обрезать черные локоны, загустевшие вязкими узлами.

И еще неделю потом не видели ни Застрахова, ни жену его в доме номер девять по Завражной, но куда пропали они, и что было между ними – тоже никто не скажет.

А через время – и мало кто вспомнит, каким было это время, – уехала темноокая Лидия на родину, в страну с головокружительным названием Монтенегро, или Черногория. Уехала совсем, вместе со спасителем своим, соседом по даче, который оказался большим начальником в компании «Кирдымойл», и как раз был направлен в длительную командировку из Вольгинска на Балканы, к берегам Адриатического моря, на реконструкцию нефтепереработки, перетёкшей в руки новых русских хозяев[102].

И будто бы, прощаясь, говорила она:

«Нет больше сил. Девочкой выходила я за Славоню и мечтала поехать в страну, которую полюбила по дедушкиным сказкам. Думала, глупая, что Россия – огромная, светлая и сердечная. А вот оказалась она холодная, грязная и бандитская. И не научилась я понимать, отчего, почему на земле беспредельной, где нет никакого края простору, людям все время тесно?

И рождаются они в давке, и задыхаются в домах, придавленные бытом, и жмутся в очередях. И тесно им в поездах, неловко в туалетах, и даже на кладбище потом не хватает места. И куда ни придут – начинают толкаться локтями, толпиться и роптать, и вечно поджидают жадных до чужого.

Отчего это? Почему стиснуты зубы их, скованы лица, сжаты кулаки? Что теснит и стесняет их, когда кругом столько земли? И зачем воевали они германца, если живут на своей земле, как чужие – наспех да начерно, и почти каждый, кого догадал Бог с умом и талантом родиться в России, мечтает убежать?

Пел мне дедушка про русских богатырей, а Славоня – про Волгу широкую, и вот – утекли мои лучшие годы вдоль ее берегов, и дети мои выросли, а ничего почти не видела я из окон, кроме свалок и труб.

И раз уж выпало мне родиться на краю одной империи, а жить посреди обломков другой, то доживать лучше подальше отсюда – или как там учил ваш последний римлянин-изгнанник – «в глухой провинции у моря»?[103]

И уж если провоняла я нефтью с головы до ног, и не отмыться мне больше, и не увернуться от потока – хочу закончить дни в родном крохотном Которе. Чтобы были там дни дождей, когда надземные воды встречаются с подземными, и были дни ветров, когда воды пресные проливаются в соленые, а город, обоюдно омываемый, обтекаемый двояко, всасывает немного моря[104].

Там, по крайней мере, под каждой дверной осью – тысячелетний камень, и на каждом косяке – имя плотника, но все в городе подобно волнам: и улицы, и крыши, и старые стены крепости Йована.

Там, по крайней мере, или по мере приближения к краю, не тонет взгляд в пустоте, а радуется, скользя вверх по облачным склонам горы Ловчен, либо вниз – вдоль заливов самого теплого, самого южного фьорда – Боки Которской.

И, прежде чем закроешь глаза, там всегда успеешь увидеть многое: и теплые лестницы, и неторопливые корабли Европы, и пейзаж, будто нарисованный чаем[105]».

Так говорила темноокая Лидия, отправляясь к чужим, а вернее сказать – к родным берегам.

И Застрахов затосковал: запил горькую.

2

Был Застрахов хмелен и несловесен девять дней и ночей.

И в первые дни пытались Муса и Шафиров вразумить, выдернуть голову его из-под волны заливающей, а потом отступились. Взяли на себя долю работы его, договорились потерпеть, не менять пока взрывоопасных чисел пускателей, и стали звать Марию, и разыскивать Даниила Застрахова. Но Даниил куда-то пропал и не отзывался, а Мария, придя, опустила голову и сказала, чтобы не искали брата, потому что в Вольгинске его нет, и не будет какое-то время. И согласилась ходить за отцом, а ночевать у него отказалась: сына без присмотра оставлять не могла и не хотела, чтобы видел он деда в непотребстве.

А на девятый день позвала соседей к отцу, прошептав, что вина, по счастью, душа его не принимает уже, но не знает она, что осталось у него за душой, и боится.

И, войдя, смутились Муса и Шафиров: завернулся Застрахов в лоскутное одеяло в глубине дивана, обхватив согнутые колени, и даже с порога видно было, как колотит его мелкая судорога[106], несмотря на летнюю жару вокруг.

А когда заговорили с ним, огляделся он и заплакал горько. А потом насупился, отвернулся и проговорил[107], заикаясь, что готов через сутки вернуться к работе – вот только в подвал больше не спустится и к трубе не подойдет, поскольку слышен в ней теперь иной, непривычный гул, или гудение – не отдаляющееся, как прежде, а будто бы настигающее. А по обоим берегам Волги всякому известно: дурной это знак – к покойнику.

Шафиров и Муса не стали препираться, не понукали завернувшегося: «встань, очисти одежды, перешагни скверну»[108] – оставили его с Марией и решили подождать еще день-другой.

В беде человек, говорил совоголовый Шафиров, и холодно одинокому[109]. Вот недели катятся одна за другой, словно волны Волги, и каждая приумножает богатство, и прирастает имущество[110], но, похоже, таков этот город Котор на берегу самого южного фьорда, что нельзя его обмануть, а сам он обманет любого и никого не отпустит. Вот и дочерей в свое время с Завражной унесло: Розу – на теплое море, Музу – на Северное; и уж если сам Петр Великий обманулся когда-то, послав в мореходную школу того Котора девятнадцать лучших юнг Империи, и не один из них потом не вернулся в Россию[111], – кто упрекнет темноокую Лидию, кому судить мужа, оставленного женой? Досыта напоено вином тело Застрахова, и душа пропитана ядом, но ведь голова его – чистое золото[112], и руки золотые, и когда для окружающих болезнь его – проблема, для него самого, может быть, – решение. Подождать день-другой – выветрится недуг, и вздохнет человек, и вернется – если только и в самом деле не послано кем-то, и не передано что-то всем остальным через хмельные слова его о трубе…

«Не знаю, – отвечал Муса. – По мне, все это – не больше, чем речи людские, суесловие и пересказанное колдовство[113]. Нет, конечно, таких на земле, кто не вздрогнул бы при звуке трубы. Разве не передано и твоему народу Писания, и людям Креста, и правоверным, предавшимся слову Пророка, – разве не сказано всем страшится дня, когда протрубит труба?[114]

Верно, конечно: пронеслись наши годы вдоль берегов Волги, как бы коней косящий бег[115], и до сих пор еще как будто скачут в глазах некоторых огни и плывут дымы каких-то дальних Империй. Но разве скажет кто, особенно в Вольгинске: вот пришел день, и одни покоятся с супругами на ложах в тени, а иные встают, поднятые трубой, озираясь, и не знают родственных уз, и не могут расспрашивать друг друга, но идут войной одни на других?[116]

Верно, конечно: наступили дни тяжкие, но время ли теперь судить, что хотели тем самым сказать, словно притчей, и кому послано?[117]

Ведь не сосед наш Застрахов пугал нас, но говорила болезнь в сердце его. И много ли проку гадать, если труба в подвале, как была – осталась ни горяча, ни холодна, и стоит приложиться к ней – слышен внутри все тот же упругий, убегающий гул, в котором опытное ухо безошибочно опознает поток?

Нет, не время теперь. И потому надо вернуться к трудам, словно ничего не случилось, и сделать так, чтобы никому не потерпеть убытка, и ничьи усилия не были тщетны».

Шафиров кивнул, помолчав, и сказал, что до сих пор даже в земле Израиля трубит витой рог, именуемый Шофар, лишь при обновлении года и в день Покаяния[118], напоминая о заповеданном.

И оба согласились повременить с отпусками и поездками к дочерям, и перекроить заботы, постепенно возвращая Застрахова в общее русло, и все-таки, несмотря на то, что Мария молчит и таится, разыскать сына его Даниила, чтобы стало теплее одинокому посреди окружающих.

А долю доходов Застрахова сохранили и еженедельно откладывали целиком, как если бы трудился он по-прежнему, не покладая рук, и руки его не дрожали.

3

Уже летом, на третьей неделе – скорее, чем думали, – вернулся Застрахов к размеренной жизни: к вину не прикасался и положенную работу исполнял аккуратно, хотя и не в прежнем объеме.

Однако неспокойны оставались Шафиров и Муса, потому что сделался Застрахов ни холоден и ни горяч, а как бы тепл, и вокруг себя глядел, словно сквозь тусклое стекло, гадательно[119].

И дочь его, Мария, принося ежедневно отчеты и графики, была немногословна и рассеянна, и не хотела говорить ни об отце, ни о брате Данииле – но однажды, прямо посреди текущих прений, дрогнули губы ее, и заслезились глаза, и потекла быстротечная речь.

И сказала Мария Шафирову и Мусе, по слову пословицы – беда не приходит одна: вот уже седьмую неделю разрывается она между тремя мужчинами, не считая сына, и в который раз откладывает свой отъезд в Нижний Новгород, где ждет ее хороший человек и давно зовет замуж, а ей и оставить отца невозможно, и на брата положиться нельзя, поскольку теперь Даниил будто бы и здесь, и не здесь, вроде бы поблизости, но не дотянешься – ведь никуда не уехал он, а случилась с ним беда.

И рассказала Мария, о чем молчал старший Застрахов.

В те дни, когда отцвели сады, и расстелились меж отцом и матерью дымы компании «Кирдымойл», и замаячили горы города Котора, явился Даниил к отцу после трехмесячного отсутствия, и заметно было, что рука его крепка и речь тверда, а глаза – хмельны и прозрачны.

И долго говорил Даниил, что тошно ему в Вольгинске, и нет сил отбиваться от жадных до чужого или ловить за руки вороватых, что вот сделал он прошлой осенью евроремонт в ближней церкви на Каравайной за счет фирмы своей, но все равно, когда приходит весна, и совпадает, как в этом году, Пасха с Первомаем[120], – не получается у него радоваться, и не научился он понимать, гуляя по улицам Вольгинска, то ли и в самом деле Христос воскрес, то ли Ленин до сих пор живее всех живых… А потом признался отцу, что не мог устоять перед тоской накатившей и нырнул в первомайскую ночь – по привычке – в казино…

Муса и Шафиров переглянулись, догадываясь, что последует дальше… Но все же долго молчали, выслушав задыхающийся рассказ Марии о том, как Даниил обдернулся на пиковом флэше[121] и прогудел к утру за игорным столом и все наличные, и старенький «Форд», и свой магазинчик в полуподвале. И счастье еще, что не успел проиграть квартиру, хотя остался должен и сверх того. А отец, разумеется, тут же отдал ему почти всё накопленное, но и это покрыло чуть больше половины. И тогда слетел Даниил по собственной воле в скорбный дом в Заречье, и теперь то ли впрямь лечится там от нервного истощения, то ли скрывается от кредиторов…

Никто не скажет, что и как обсуждали потом Шафиров и Муса между собой, о чем договаривались с Марией, чем убеждали Застрахова. Но через неделю выписали Даниила из клиники и, памятуя о том, как помог он всем троим в трудные дни, выделили средства из резервного фонда, чтобы выплатить остаток долга его и покрыть хотя бы частично убытки отца. И заикнулся было Даниил, нельзя ли, мол, выкупить назад бывший его полуподвал у новых хозяев, – но Шафиров был категоричен в отказе: ведь это означало бы заплатить за помещение дважды, а с учетом издержек и душевного расстройства – трижды. А Муса кивал, говоря, что нет лучшего болеутоляющего, чем время и деньги, и недостаток одного, как правило, компенсируется избытком другого…

И решил тогда Даниил покинуть город, лишивший его благорасположения, и уехать с сестрой в Нижний Новгород – и выделили обоим приличные подъёмные, чтобы можно было открыть новое дело, начать заново.

И на удивление быстро согласился Застрахов со всем, что происходило вокруг, хотя по-прежнему вглядывался в окружающее, как в мутное зеркало, раздумчиво. И сказал, что не станет, конечно, виснуть камнем на шее детей. И пусть будет холодно одинокому в Вольгинске, но ведь нельзя удерживать тех, кому давно надо было оставить неласковый город – тем более, что обещали они приглашать отца к себе, как только устроятся, а в будущем – привозить внука на лето.

И переглянулись опять Шафиров и Муса, увидев впервые за несколько недель подобие улыбки на лице Застрахова, но не признался ни тот, ни другой, что оба подумали об одном и том же – о последних звонках и письмах дочерей, полученных недавно из города Кириат-Шмона и города Тронхейм.

Письма, само собой, сильно различались в выражениях: Роза писала о белоснежных склонах горы Хермон и цветущей долине Хула, Муза – об арках старого моста над зеркальными водами реки Нид-Эльв, – однако схожими были мольбы, упреки, просьбы, обещанья.

Для обеих осталось непонятным, в чем состояли непредвиденные обстоятельства, которые помешали каждому из отцов взять отпуск и навестить дочь: Розу – в городе Кириат-Шмона, Музу – в городе Тронхейм.

Но главное, писали обе, если сила этих обстоятельств, как обычно, оказалась непреодолимой, – какие еще требуются доводы, чтобы усвоить, наконец, простую вещь: никогда никому ничего хорошего не принесут волны Волги?

Может быть, и правда – говорили дочери – жизнь отцов налаживается мало-помалу, но разве Вольгинск не остаётся Вольгинском?

Наверное, случается – добавляли они – кое-кому разбогатеть и на волжских берегах, но что делать нормальному человеку с достатком посреди Ветловых Гор, на обломках Империи?

И когда зовут, приглашают и ждут стареющих родителей в городе Кириат-Шмона на земле Израиля, и в городе Тронхейм посреди благоденствия Скандинавии – ждут давно, и зовут не в гости, а приглашают насовсем – можно ли так безответственно относиться к собственной жизни и позволять себе непростительную роскошь – загнивать в панельном доме номер девять на улице Завражной?

4

Между тем богател дом номер девять на Завражной, множилось имущество, и росло число его обладателей[122].

Степеннее сделалась походка тех, кто в сумерках выгуливал собак вдоль оврага, и замечены были новые питомцы редких пород в дорогих ошейниках, а по утрам выходящие из дома шокировали сонных прохожих модной одеждой, блистающей обувью, броскими зонтами.

И праздники как будто бы зачастили в дом, и даже по будням, к вечеру, всё чаще стекались к единственному подъезду разухабистые компании и заныривали внутрь, разливая смех и музыку через край ночи[123]. И скоро добрые соседи по Завражной перешептывались по секрету о голенастых вечеринках в девятом доме, о затейливых огнях в окнах, об уклончивых горничных в каждой квартире.

Не утихал ток в трубе; исправно прибывали платежи по путям, проложенным Мусой; и все, не исключая Застрахова, получали свое, наделенные по силам заботами, прибылью – по трудам.

И однажды признался Шафиров Мусе, что тревожно у него на сердце: вот уже и на добавочной парковке не хватает места для новеньких машин, и экспедиторы из роскошных салонов уже примелькались и наизусть знают адрес, а не живется некоторым в спокойном довольстве – так и не научились радоваться, кроме как на пирах посреди скороспелых гостей. И, похоже, перестали кое-где взвешивать дармовое и заработанное, и распирает их богатство изнутри, и похваляются уже завтрашним днем[124]. А, значит, нельзя поручиться, что не придут опять толпиться и роптать, не примутся толковать без толку, допытываясь, кто первый и кто последний, где доля от поделенного, и кто главный, чтобы наделять. Но хуже того и того страшнее, если кто потеряет веру, но обманется надеждой увидеть сокрытое и получить излишнее, да измучает сам себя бесплодным розыском или желанием донести на соседа.

И что будет, когда просочится тайна либо уйдет самотеком, и попадет в недобросовестные мозги или нечистоплотные руки?

Нужны, подытожил Шафиров, упреждающие меры: всему, что так или иначе будет изливаться, следует дать сток, отмерить канал, проложить русло. Проще говоря, не ждать пока случится утечка, а протолкнуть самим.

Муса же, взглянув исподлобья на совоголового соседа своего, сказал, что, может быть, в первый раз не понимает задуманного.

Скоро третье лето, торопливо прошептал Шафиров, как живет дом в ожидании того, кто якобы явится доискиваться и расспрашивать. И вот, по всем признакам, наступает пора развязывать узлы и встречать ожидаемое, ибо кое-кого уже сводит с ума молчание этих равнодушных пространств, а неразделенная тайна разъедает душу. И если на днях придет в дом человек – чужой, но не опасный – и заведет с жильцами душевные разговоры, любому сразу станет ясно, что он послан людьми внимательными и компетентными. И можно не сомневаться: многое будет рассказано такому собеседнику, да еще с благодарностью и желанием обогнать соседа. И не важно, каких наплетут сказок, а где выболтают – со страху или от жадности – правду. Важно, чтобы всякий, кому и в самом деле вздумалось бы донести на соседа, был уверен в том, что слово его дошло, куда следует. А поскольку каждое слово, даже и лживое, должно быть впоследствии передано в точности – посылать нужно человека надежного, близкого и проверенного. И тогда успокоятся беспокойные, а всё, что потечет, будет утекать в нужном направлении, под контролем…

«Дожили, – хмыкнул Муса, – должны были дожить и до шпионов. Вот стала мне труба ближе, чем яремная вена, и, может быть, правда, пришло время развязывать узлы – но не представляю я, где взять такого человека – для всех чужого, издалека, и настолько близкого, чтобы можно было доверять».

Шафиров помолчал и прошептал еще тише: подходящая кандидатура имеется, и даже знакома кое-кому в доме, но при этом замечательно, что никто не смог бы назвать её, потому что речь идет об известной журналистке с именем, а точнее, с девятью псевдонимами.

«Что же, – прищурился Муса, – никого другого нельзя было подобрать? И потом, разве не уехала она, как собиралась, в Нижний Новгород или в Самару?»

Шафиров не очень уверенно дернул плечом и принялся, как всегда, растирать пальцами лоб над бровью – и когда перстень его сверкнул два или три раза, пробормотал что-то: мол, собиралась, но не уехала, да и о том, кому поручить работу отбывшей Марии, тоже надо бы думать, не всё же самим волочить…

«Понимаю, – вздохнул Муса. – Дерзкая мини-юбка, изгибы, блеск прибрежной ракушечки… Видно, придется тебе, сосед, отвечать не только за бутерброды с ветчиной или рабочие субботы…»

Но Шафиров отвернулся к окну, откуда слышался теплый шелест летнего ветра в листве.

5

И вот слова, что говорил совоголовый Шафиров[125] своей визави, журналистке с именем, в высокой ресторации на прибрежных холмах, под тенистым сводом трельяжа, посреди девичьего винограда, в видах переливчатой волжской излучины соловьиным вечером:

«Широк берег, скоротечна Волга, и длительна дуга её, и не закругляются «Гламурамой». Вольгинск остается Вольгинском. И не для того случилось то, что случилось[126] в доме номер девять по улице Завражной, чтобы перетечь в телесюжет, радиоочерк, фоторепортаж.

Но вот – случилось, и приблизило незнакомку, и вот вокруг – ореховый сад, и цветники душистые, и зелень ложбин[127]. А Вольгинск остается Вольгинском.

Для чего же? Нетрудно сказать.

Оглядишься, и станет ясно: жизнь человека – никудышный информационный повод, а по обоим берегам Волги – какое-то непрерывное недоумение, вечный бег, и постоянное опоздание.

И вовсе не тот бег, который некогда живописал популярный классик в своих сновидениях[128]. И не о тех речь, кто успел убежать насовсем, а о тех, для кого Вольгинск остался Вольгинском.

Вот, скажем, приходит муж домой к вечеру после дневных трудов и глядит телепрограмму с головоломным названием «Время»[129] – и кажется ему, что он живет в какой-то огромной стране, которую омывают два океана, и где происходят большие события. А жена его тем временем скользит пальчиком по глянцевой обложке, и радуются глаза её каждому узелку от Луи Вюиттон[130]; и мечтается, чтобы новый ошейник её пекинеса так же подходил бы к сумочке и туфлям. И обоих опьяняют ароматы далекого коньячного дома.

Чего в этом больше – коллективного или бессознательного?[131] Откуда бегут они, точно персонажи в поисках автора[132], и куда – в недоумении – боятся опоздать?

Этого никто не скажет.

Но если кто приблизится и обратит стечение обстоятельств в неспешное повествование – сделанное будет уподоблено празднику. Ибо только то оправдано, что передано слову, и лишь тогда утешает, когда становится книгой.

Оглядишься, и станет видно: может, для того и случилось то, что случилось в доме номер девять по улице Завражной, чтобы стать чем-то вроде сказания, повести или саги.

И с тем нужно снова приблизиться к дому и сделать то, что хотелось сделать, но не так, как хотелось раньше. А явиться в один миг – как бы автор и персонаж, как бы режиссер и актриса вместе, – так что будет не интервью, а преследование, диверсия и контрразведка.

И некоторые спросят: кто эта, что поднялась от пустынных пространств, как бы столбы дыма, и воспаряет, дыша духами и туманами?[133]

А другие нахмурятся: кто эта, блистающая, как луна, откуда грозная, как полки со знаменами?[134]

И ответом будет – от обхода земли и обмера берегов[135]. И начнется разговор о правилах привлекательности и Луна-парке в Вольгинске, об американских психопатах и «Гламураме», а потом надо лишь приступить с простыми вопросами: кто первый и кто последний; где доля от поделенного, и кто главный, чтобы наделять?

И скоро оглянешься и увидишь многих, обратившихся в информаторов, и начнут слова укладываться сами собой, и забрезжит праздник повествования, так что все романы мистера Брета Эллиса будут стоить меньше, чем Зеро.

И, может быть, семь раз придется обойти с первого этажа по девятый, прежде чем приоткроется, как обещано, сокрытое, и лягут в ладони все нити скоротечные, и сплетутся в узлы, и станут в руках полотном многоцветным, или книгой.

И дрогнут потом самые толстые животы, крутые задницы и выдающиеся члены самых важных собраний, клубов и диаспор, но никому не дано будет различить, где лгала сказка, а где смущала быль.

И никому уже не позволено будет дотянуться сквозь текущие огни дальних столиц, и только репортеры столпятся, толкаясь локтями, умоляя об интервью или хотя бы о росчерке пера на глянце…

А тем временем – изумительно легковесным будет это время – останется лишь посмеиваться, вспоминая «Гламураму», оглядывая Вольгинск с роскошных суперобложек…

И пронесутся дымом все псевдонимы, но останется имя – одно имя, трепещущее на ветру литературной славы.

И в кровь искусает свои пухлые губки от зависти сама Роксана Гобски[136]…»

Так говорил Шафиров.

И, по слову его, она приблизилась к дому, и восходила, как бы столбы дыма, с этажа на этаж, но не с собственным именем, а с каким-либо из девяти псевдонимов. И приступала с вопросами, и подбирала слова, и донесла, передавая Шафирову, девяносто девять тысяч слов.

А потом, прежде чем прекратить дозволенные речи[137], опустила глаза долу и ладони на колени: и если невозможно – промолвила – увидеть или потрогать сказочный хронограф, оставленный благородным норвежским гостем, нельзя ли хотя бы узнать, к какому ювелирному дому принадлежал он – Шопар, Булгари[138] или все же Луи Вюиттон?

6

И вот имена тех, кто был осажден расспросами, и что было передано поименно.

Подблюдновы и Чихоносовы переуступили ночные смены Кочемасовым, а те, на приработках, начали оборудование студии звукозаписи прямо в квартире.

Сморчковы и Тимашевы стали пропадать по выходным – то ли в клубах, то ли в казино; семейство Агранян чуть ли ни еженедельно принимало у себя очередную делегацию армянской диаспоры.

Бирюковы, Волковы и Одинцовы отказались говорить сами, и никто ничего не мог сообщить о них.

Аргамаковы и Буртасовы переселились на дачи, почти перестали выходить на отмеренные вахты – поднанимали вместо себя через Можарских каких-то бездомных бродяг и проходимцев с Завражной.

Ушуевы, Любятовы и Невеличко сделались завсегдатаями массажных кабинетов, косметических клиник и спа салонов.

Каракорумовы, помимо домработницы, обзавелись поварихой, Сорокоумовы – садовником и сиделкой для сестры Полянской.

Урочковы приобрели гаражный блок на Ветловых Горах в складчину с Волотовскими, и зять их Сливченко устроил там автомастерскую, обещая первые дивиденды уже с осени.

Стали подумывать о переезде в хороший район Эрзяновы, и Зыряновы, вслед за ними, принялись подыскивать арендаторов для квартиры на Завражной, а Мордовцевы купили, будто бы для внуков Подлисовых, домик в деревне Заречья.

И только Бочашниковы ничего не тратили в Вольгинске, но каждые три месяца отправлялись в новый тур по Европе, и зачастили в Средиземноморье братья греки Адельфи.

И если кто и донес на соседа, то в пределах разумной самообороны, но больше шептались о каком-то взрывном празднике, приближающемся к дому, по обещанию Застрахова, вместе с днем города…

И не стал совоголовый Шафиров, как прежде, обходить этажи, а говорил лишь с некоторыми. И слова его были ясными, твердыми и острыми, как сапфир: смех глупых – говорил он – что треск тернового хвороста под котлом, и пронесётся дымом[139]. Одно дело – гости в доме, совсем другое – наемники пришлые, и не нужно путать туризм с эмиграцией, а место в среднем классе – с персональным лайнером.

Никому не простительно оставлять вахту без спроса и ставить чужих на работы.

Никто не уйдет безнаказанным, если явятся в дом незваные.

Никому не будет позволено самовольно покинуть Завражную.

Ибо все это, говорил Шафиров, – только гонка в недоумении и вечное опоздание.

И, подступившись, спрашивал смутившихся:

Откуда ждать помощи или ответа тем, кто пожертвует необходимым в надежде получить излишнее, и выйдет из общего дела?

Готов ли кто-то отсечь себе пути к дому номер девять на Завражной, и обратить жизнь свою вдали не в дым даже – а в тень, бегущую от дыма?[140]

Знает ли кто-то, какова цена вопроса и цена отсечения?

И, проговорив так, долго еще потом перешептывался Шафиров с Мусой, прохаживаясь вдоль оврага под шелестящими тополями: не стоит ли установить – вокруг да около дома, и по периметру, и внутри – новую круглосуточную систему видеонаблюдения, и прослушку на телефоны?

И оба недоумевали, отчего это не убавляется забот, и время не делается легковесным, хотя вот уже третье лето истекает, и всё растут нефтяные котировки на рынках, и благоприятны кросс-курсы мировых валют и перепады цен в портах Джейхана и Вентспилса, и не утихает ток в трубе; и прибывают исправно платежи, и каждый получает свое?

Но обоим было понятно, что главный разговор их – с Застраховым – впереди.

7

Собирались долго, и всё же решили рискнуть: выставили нефритовые рюмки и коньяк, хотя и поглядывали на Застрахова с тревогой. Однако уже третий глоток развеял все опасения: осталась рука Застрахова крепка, и речь тверда, а глаза заблестели мягко, без всяких признаков болезни.

Шафиров не преминул заметить, что сегодня пьют они нечто совершенно особенное: именно эта, крайне ограниченная, партия знаменитого коньячного дома получила золотую медаль Миллениума на всемирном конкурсе в Сан-Франциско[141].

И, как прежде, накрыло выпивавших теплой волной душевного разговора: стали спрашивать Застрахова, о каком это празднике нашептывают жители дома, и не задумал ли он чего-нибудь втайне?

А когда выслушали, прокряхтел Муса, как бы злословя: «Ёрмунрёкк!»[142].

Шафиров же спросил, нахмурившись, не залило ли в самом деле Вольгинск тенью дальних столиц, не затмило ли глаза соседу, и что за имена произносит он поминутно – Саша, Даша и Глаша?

И Застрахов насупился, а потом отвернулся и сказал: вот уже третий август на исходе с того дня, как прогудела труба, а время почему-то не делается легковесней… И просит душа большого праздника, чтобы не гостем явиться туда, не жадным до чужого, и не тем, кто приходит от обхода земли, – но хозяином.

Вот, говорил он, приближается по осени День Города, но Вольгинск останется Вольгинском: растечется праздник по руслам его, и соберутся горожане на площадях толкаться локтями и толковать без толку, и станут толпиться и роптать, и будет только голенастая пьянка, и недоумение, и цветастая горячка с опозданием.

И потому хочется сделать такое, что не под силу даже первым лицам, но чтобы разорвало от зависти самых влиятельных в собраниях, клубах и диаспорах. Ибо нет такого человека в Вольгинске – ни мужчины, ни женщины – кто не открыл бы рта от восторга, оказавшись на приеме с участием Саши, Даши и Глаши. И нет таких, кто не позавидовал бы званым, когда не приглашен сам. И не нашлось бы тех, которые не позавидовали бы завистникам, едва станут они называть имена званых.

Так говорил Застрахов, и переглянулись Шафиров и Муса. И дошло до них в невеселом изумлении, чего хочется их соседу: сделаться хотя бы на один вечер распорядителем пира и покровителем трех самых именитых красавиц, давно оглядывающих русские города с глянцевых обложек, – Саши Сволочковой, Даши Живодяновой и Глаши Субчак…[143]

И после нелегкого, но уважительного молчания промолвил Муса: «Не знаю. Мы, конечно, не братья Дубинины, и не похож я на Хаджу Тагиева, хотя и стала мне труба ближе, чем яремная вена. Но ведь и тебя, сосед, не сделала она инженером Семеновым или Игнасием Лукашевичем[144]. И зачем же желать славы чужой, кого удивлять, к чему опьяняться ложной надеждой?»

А Застрахов отвечал: разве не передано, что нет лучшей доли для человека, кроме как есть, пить и веселиться, наслаждаясь плодами трудов своих?[145] Разве не обещаны некоторым сады прохладные, где не иссякают источники, и щекотливое круженье красавиц, чей вздох сладок и свеж каждое утро?[146] Разве не болезнь – печаль? Ведь что было – было, а что будет – будет. И почему бы не быть в Вольгинске тому, чего еще не было, дабы утолились печали?

Шафиров же запахнул свой черешневый халат и осторожно предположил, что уважаемый сосед вполне представляет себе цену вопроса, но ведь тут возникает уже и не вопрос цены, а спрашивается, чем заманить Дашу Живодянову в Вольгинск, как подчинить её европейский график воле приглашающих, и каким образом дотянуться и свести в одном месте Сволочкову и Субчак, когда они на дух не переносят друг друга?

И снова нахмурился Застрахов и покачал головой: всё верно, но вот стоит лишь узнать двум вечным соперницам о визите Живодяновой в Вольгинск и о категорическом условии её, чтобы не было на приеме Саши и Глаши, – тут же и накроет обеих волной нежной дружбы, и явятся вместе, куда нужно по первому зову, потому что нет таких жертв, которых не принесли бы Саша Сволочкова и Глаша Субчак ради ревности своей к Даше Живодяновой. А поскольку пишут про Дашу, будто и в замке своего норвежского князя не забывает она ни дом, ни Волгу, ни родной город, – приглашать северную красавицу следует ни на светский раут, а на благотворительный вечер в пользу сирот Заречья, предупредив при этом: мол, две российские звезды, Саша и Глаша тоже согласились приехать, но не раньше, чем узнали, что мероприятие почему-то не сможет посетить Даша…

И нет сомнений, продолжал Застрахов изменившимся, горловым голосом, что соберутся все трое, как в старом анекдоте. Только к подготовке нужно приступать заранее, уже сейчас. А для начала попробовать разыскать благородного норвежского посланца Даши Живодяновой, который приезжал в Вольгинск по её делам и провел нежданным гостем несколько дней без памяти в доме номер девять по улице Завражной, где и был спасен от зимней беды…

И опять переглянулись Муса и Шафиров. Нельзя, конечно, сказал первый, запретить кому-либо грезить о несбыточном… Но ведь не было, добавил второй, никакого норвежского гостя в доме…

«Не было, – кивнул Застрахов. – Да только и самому мне порой не верится, что это с нами случилось то, что случилось. Может, и не было гостя, но должны же служить у таких звезд секретари, референты, помощники? Кто-то же занимался поездкой Даши Живодяновой в Вольгинск и Заречье пару лет назад? Разве не по силам и нам потянуть за те же нити, развязать узлы? Вот уже третье лето не утихает ток в трубе – и неужели все труды человека только для рта его? И для чего же случилось то, что случилось в доме номер девять на Завражной, если и теперь мы не можем обустроить праздника, какого еще не бывало в городе? Ведь не тот богат, чьё имущество множится, а тот, кому доступна радость. Но Вольгинск остается Вольгинском, и чем насытится душа на берегах Волги, где весна духовита, лето душно, осенью тошно, а зимою скучно?»

Помолчали.

Шафиров налил всем еще понемногу.

И заговорил неторопливо, вспоминая, как сказано было в одной волшебной русской повести: счастье и стыд не живут вместе – приходит счастье и прогоняет стыд, а гонимый стыдом не бывает счастлив[147]. И потому, может быть, прав Борислав Вячеславович, уважаемый сосед Застрахов: хочешь подманить счастье – попробуй прогнать стыд, а не уверен в счастье – устрой хотя бы праздник. Ведь вера есть ручательство о делах невидимых, а праздник делает видимым сокрытое. Прав сосед: своя у каждого печаль, а праздник должен быть общий, и радость одна на всех, как один на всех поток в трубе (да не оскудеет сила его!).

Вот уже третье лето катятся недели, словно волны Волги, и прибывают исправно платежи, но никто не скажет, сколько еще будет уделено дому номер девять по улице Завражной. И потому прав уважаемый сосед Застрахов еще и в другом: пришла, похоже, пора прокладывать новые русла, и нужно прислушаться к тому, что передано и послано – как притчей – словами, обстоятельствами и даже самим именем его.

Почему бы, качнул головой Шафиров, и в самом деле не быть в Вольгинске тому, чего никогда прежде не было, о чем по обоим берегам Волги всякий сказал бы: это не имеет места быть, ибо нет для этого ни места, ни времени?

Почему бы не выделить, наконец, время и место для праздника, на котором некому будет спрашивать, кто первый, кто последний и кто главный, чтобы наделять? Почему бы не устроить такой праздник, куда не стыдно было бы пригласить и дочерей уехавших: Марию – из Нижнего Новгорода, Музу – из Тронхейма, Розу – из городка Кириат-Шмона – даже если они не откликнуться? Во всяком случае, как сказано в другой волшебной повести, – пусть французской, и пусть по поводу совсем другого города, – это успокаивает и интригует[148].

А уж если задумано соблазнить на празднование, то есть запечатать в глянец, названных красавиц – Сашу, Дашу и Глашу – поспешность, неряшливость легкомысленность здесь не уместны.

Большой праздник – большая работа, и главное в празднике – воля и представление[149]. И должно быть взвешено в нем далекое и близкое, дармовое и заработанное, видимое и сокрытое. И, значит, потребуются не только время, место и деньги. Нужен еще помощник, секретарь, референт – словом, управляющий потоками, связной, человек, как бы отдаленный и в меру приближенный, чтобы можно было доверять…

И тут настал черед переглянуться Застрахову и Мусе, и обоим стало понятно: опять успел придумать что-то совоголовый сосед их Шафиров, и снова ведет речь об известной журналистке с именем, хотя не было произнесено ни одного из девяти ее псевдонимов.

8

И было девять вечеров и еще один вечер[150] затейливых прений, извилистых споров, весёлых препирательств в ресторации на прибрежных холмах, под зыбкой сенью девичьего винограда, уже по-осеннему медно-лиственного, в глубине переливчатой, но ещё теплой, как бы коньячной, сентябрьской тени.

И перед лицами троих умудренных соседей опять обнажались в улыбке и влажно мерцали зубки юной наперсницы. И если б можно было, Шафиров сказал бы, что они подобны стаду овец белоснежных, выходящих из купальни; Муса сравнил бы с гранатовым яблоком румянец щек её; а Застрахов просил бы уклонить от себя сумеречный взор[151]. Но никто из троих не смог бы вспомнить потом ни одного из девяти её псевдонимов, потому что уже не собеседница гламурная располагалась напротив, но союзница, соратница по заговору, журналистка с именем – грозная, как полки под знаменами.

И дошло до них, что если все-таки забыть о дальних столицах, то и среди сотен, даже самых малых, даже взятых наугад городов найдется много таких, чье имя или стены давно очерчены праздником либо расцвечены сагой – и только Вольгинск молчит и не отзывается. Вот, к примеру, Тронхейм, в прошлом Нидарос, был же когда-то гордой столицей Норвежского Королевства, где пировали викинги, покорившие полмира; или какой-нибудь, с позволения сказать, Кириат-Шмона у Ливанских гор – прославил же в земле Израиля русского офицера Трумпельдора; или крохотный Котор, бывший Акрувиум, чья гавань уже сотни лет принимает почтительную дань лучших мореходов Европы, поминающих тех, кого не вернуло море… И только Вольгинск остается Вольгинском, где некому молвить из табора улицы темной, и никому ничего не дано услышать в имени его – но лишь устрашает горожан и путешественников молчание беспредельных заволжских пространств.

А Муса говорил, смеясь, что дед его слышал от своего прадеда: стеклись как-то под Ветловы Горы у изгиба Волжской дуги волгари, мишари да булгаре, и притекли черемисы и чуваши, эрзя и мокша, и просочилась даже весь и меря, и прочая чудь[152]. И стали спорить, чтобы назвать новое городище. И препирались, чьи имена по Волге красивее[153].

Левобережные наседали: была, мол, Хохлома, но постарше будет Везлома, а еще древнее Чухлома. Есть Бабино, но есть и Гагино, а встречается и Какино. Стоят Каменищи да высятся Столбищи, а иногда – и Ендовищи.

А правобережные перечили: одно дело – Шалдёж, совсем другое – Елдёж, но случается и Шалдёжка. Бывают Овчары, бывают Бочары, но попадаются, однако, и Можары, и порою – Сноведь, а то и Шишковердь.

И толковали долго, но к общему толку не пришли, и назвали город, по имени одного из спорщиков – Вольгинск – просто, никому не обидно и всем понятно…

А Шафиров, улыбаясь, возражал: может, и было просто и понятно – но только шестьдесят недавних лет, во времена Империи, пока носил город имя, а вернее, псевдоним революционного журналиста, бывшего метранпажа захолустной типографии. А когда распалась Империя, и вернули Вольгинску наименование историческое, стародревнее – чуть было не потеряли лицо первые лица города, и едва не сломали себе языки, головы и шеи, – поскольку никто не мог ответить, как теперь жителей Вольгинска следует называть. Волжане? Общо и неточно. Вольгинцы? Нелепо. Воляне? Старомодно и странно. Вольгиногородцы? Громоздко и непристойно. Волчане? Неверно и жутко. И собирали даже большой городской совет с приглашением выдающихся членов самых важных собраний, клубов и диаспор. Но к решению не пришли и утвердили лишь официальное приветствие «Дорогие жители города Вольгинска», хотя и не договорились, какое определение считать более правильным: «славного города» или «вольного города Вольгинска». И еще в одном согласия не нашли: кому именно из жителей приличествует обращение «дамы и господа»…

А в ответ усмехался Застрахов: все верно – широк берег, скоротечна Волга, и длительна её дуга. И чем дальше уносит беседу по волнам имен, тем быстрее – прямо на глазах – сжимается Вольгинск и превращается в то, что ученые называют исчезающей величиной. Но не на этих ли землях испокон веков встречались Большой Север с Большим Югом? Не сюда ли, если верить просвещенным соседям, доходил знаменитый посол багдадского халифа Ахмед ибн Фадлан? И разве не здесь составил самый точный перечень рек и волжских притоков, разве не описал похороны норманнского князя, или же ярла, конунга, докатившегося до Волги мимо холмов Гардарики от своих просвистанных фьордов?

А раз так – что мешает представить, будто именно здесь, у Ветловых Гор, а не на вымерших равнинах, располагался полюбившийся историкам царственный Итиль – столица грозных хазар?[154] Кому под силу оспорить, что тут и завершилась некогда громкая хазарская полемика, был сожжен последний хазарский словарь и остановлено идолопоклонство волгарей? И коль скоро вера есть ручательство о делах невидимых – не всё же нынешним жителям Вольгинска плыть по течению, вглядываясь в перепады нефтяных цен в портах Джейхана и Вентспилса: можно подумать и о празднике неподражаемом – широком и долгом, как Волжская дуга…

И хохотали, изумляясь, Муса и Шафиров, и хлопали в ладоши, и поднимали бокалы.

Муса говорил: верно – чем хуже Вольгинск, если уж в Казани огораживали, точно плывун, собственноручно сооруженное тысячелетие, а когда докопались и раструбили по всему миру – взяли и в дни юбилея закрыли иногородним въезд в город, и даже Венера Мукадясовна, родственница, не захотела прислать приглашение или хотя бы выслать пропуск на машину? Чем хуже жители Вольгинска, и разве не найдется у них места и времени для собственного праздника?

И Шафиров говорил: верно – ловко скроено и складно сказано. Не зря голова соседа – чистое золото. И пусть не найдется в Вольгинске и трех человек, слыхавших о «Книге хазар» и, тем более, об авторе её, знаменитом еврейском поэте и враче[155], который жил в Испании, о хазарах писал на арабском, а погиб по дороге в Иерусалим, – быть празднику неподражаемым. Ибо в таком празднике взвешено будет тёмное и внятное, видимое и сокрытое, далекое и близкое. И встретятся в Вольгинске не только сквозящий Север и томительный Юг, но всякий званый, встречая праздник, невольно промолвит про себя – словно бы вспомнит – слова сладострастного испанского еврея: «сердце мое на Востоке, а тело приковано к крайнему Западу»[156]. А восхитительной собеседнице, союзнице, соратнице по заговору останется лишь сделать так[157], чтобы просочилось сказанное и ушло самотеком по надежным руслам, и упаковать потом переданное в глянец – но без суеты, ведь подлинное тщеславие меланхолично…

И недели не прошло: растеклось по Вольгинску и еще неделю наплывало волнами известие о каком-то закрытом приеме, благотворительном вечере, или историческом торжестве, якобы приближающемся вместе с Днем Города – якобы настолько эксклюзивном, что удостоят его своим появлением и Саша Сволочкова, и Даша Живодянова, и Глаша Субчак.

Дошла ли волна до первых лиц города, вполне ли доверяли они тому, что было передано? И да, и нет. Самые опытные и проницательные не могли указать источник сведений, о развилках истории с географией рассуждали уклончиво, и не осмеливались даже предполагать, кому в Вольгинске было бы по силам придумать, спланировать и выстроить подобное необычное ответвление обычного городского праздника. Очевидно, пошутил кто-то из острословов, речь должна была идти об очень значительной, но какой-то совершенно исчезающей величине. Многие, однако, с неприятным удивлением подтверждали: число звонков из столичных журналов и телекомпаний с просьбой уточнить программу пребывания в Вольгинске Саши, Даши и Глаши день ото дня угрожающе возрастало.

Представлял ли кто-нибудь из наиболее влиятельных горожан уж если не содержание, не смысл, не форму мероприятия – то хотя бы время и место? И да, и нет. Дата как будто бы не вызывала сомнений. Само же торжество оказалось настолько закрытым, что попасть на него можно было лишь по специальным приглашениям, и количество приглашенных объявлялось крайне ограниченным – неизвестно, правда, кем и почему. Между тем нашлись журналисты, которым удалось раздобыть программу празднования, где значились концерт, аукцион-сюрприз, фотографирование со звездами, автограф-сессия и роскошный ужин. Указывался вроде бы и контактный телефон, но при этом подчеркивалось, что условия бронирования, а также место и время приема будут уточнены дополнительно.

Собирался ли на загадочный прием кто-либо из выдающихся членов обширных собраний, клубов и диаспор? И нет, и да. Многие поначалу морщились, пожимали плечами пренебрежительно. Но уже на третьей неделе сентября некоторым посчастливилось увидеть в чьих-то руках не совсем привычные пригласительные билеты – изумрудно-муаровые пластиковые карточки без магнитной полосы, но со штрих-кодом, двойной нумерацией и серебристым защитным слоем в угловом окошке. Вытянутая из кремового конверта, карточка словно бы утяжеляла пальцы и оставляла какой-то мерцающий, обморочный аромат в воздухе – там же, как правило, повисал и вопрос о стоимости и месте приобретения, почему-то ввергавший владельца в смущение. Кое-где всё же прозвучала невероятная цена в триста долларов. Через день называли пятьсот, спустя еще два дня – семьсот. Недоумевали, беспомощно разводили руками даже всемогущие городские перекупщики: лишь через девять дней попали в эти надежные руки всего две дюжины карточек, и были раскуплены за двадцать семь минут по полторы тысячи долларов за штуку. Но и смотрящий за ними, человек с прошлым, весомый и основательный – и тогда, и много позже, в кабинетах высоких и полуподвальных – так и не смог показать ничего более определенного, кроме того, что вся партия карточек была получена от неприметной молодой пары, сразу укатившей из центра на такси куда-то в сторону Ветловых Гор.

Само собой, приглашенные, включая праздных и легкомысленных, до последнего вечера сомневались, подозревая аферу. И только накануне праздника, когда время и место приема были аккуратно подтверждены телефонными звонками, люди осведомленные признавались шепотом, что с самого начала некоторое число приглашений было забронировано через этот телефон и продано по какой-то сумасшедшей цене в сто долларов – и не всем, а персонально, с перепроверкой, по списку. Но если имена счастливчиков и в самом деле были собраны воедино и занесены чьей-то рукой в некий таинственный список – ни этой руки, ни списка не видел никто.

9

Если бы звездный вечер, праздник, прием освещался светской хроникой, хроникер, вероятно, начинал бы не с имен собственных и не с обстоятельств места и времени, но открывал бы отчет совсем иными словами – например: никогда прежде в День Города Вольгинск не ждал с таким нетерпением наступления вечера.

И, конечно, наступивший вечер, последний вечер первой недели октября, не обманул ожиданий – оказался почти по-летнему знойным, прозрачным, можно сказать, лучезарным.

И хотя никого на Волге не удивишь речным гуляньем или пикником на воде – место, выбранное для торжества, нельзя было не признать неожиданным: не плавучий ресторан, не крытый дебаркадер, и даже не один из многочисленных увеселительных причалов. В дальней протоке, за излучиной, у необжитых подножий Ветловых Гор, поджидала приглашенных на приколе столетняя наливная баржа того барочного типа, что на нижней Волге в старину называли расшива, а на Верхней – труба[158], – некогда знаменитая, но почти забытая городом «Посадница», отреставрированная и приукрашенная к празднику. И поначалу недальновидные возмущались, не желая праздничным вечером отдаляться от культурного центра. И только потом оценили изысканность и красоту пути в видах приволжских далей: прибывавшим с Печерской стороны казалось, что леса протекают мимо по прибрежным холмам, точно дымы многоцветные; тем же, кто подъезжал с Мещерской, вспоминались деревья, подобные фонтанам – будто бы брызжущие из темных оврагов золотом, багрецом, бронзой.

А если бы коснулось события пронзительное перо мистера Брета Эллиса – непременно было бы описано, как «Посадница» встречала приближающихся гирляндами огней быстротекущих от самого клотика мачты к островерхим бельведерам слева и справа по берегу; и был бы обрисован уютный банкетный зал на просторной палубе, охваченный гигантским звездно-голубым шатром, и высокая сцена кольцом вокруг восстановленной мачты в центре. И, как всегда, было бы подмечено остроумно, что в День Города сюда, к старинной волжской барке, расшиве, трубе как бы перетекла тень города: бомонд, богема, бонзы и бонвиваны, не говоря о первых лицах Вольгинска и выдающихся членах самых обширных собраний, клубов и диаспор. Единственным, что слегка затеняло блистательную атмосферу вечера, некоторые могли бы счесть многочисленную группу неведомо откуда взявшихся гостей: одетые вычурно и, по преимуществу, безвкусно, они держались как-то придавлено, особняком – но, по счастью, их странные манеры и голоса вскоре были поглощены бурлением праздника.

А будь подхвачен праздник невесомым перышком Роксаны Гобски – особого блеска было бы исполнено, безусловно, долгожданное и ослепительное появление трех звездных красавиц, трех гурий, трех граций.

Взмывала на сцену, помавая рукой, Саша Сволочкова: кашемировое платье цвета «кэмел» и горжетка от Ив[159] Саломон, золоченые ботильоны Сальваторе Феррагамо, колье и брошь Карло Зини, кольцо Шопар.

Выпархивала, омываемая овацией, Даша Живодянова: черная шляпка, атласные брюки, блуза и кардиган от Альберты Феррети, пояс, перчатки и туфли от Поллини, платок и сумка – Келвин Кляйн, ожерелье и серьги Булгари.

Всплывала по волнам восторженных возгласов Глаша Субчак: фисташковый топ и бриджи от Кристины Эффе, жакет Житруа, сапожки с меховой оторочкой, пояс, браслет и подвеска – всё от Луи Вюиттон.

Беглое перо весело очертило бы вполне заурядный концерт, но с неизменной легкостью были бы вплетены в рассказ узлы и развязки неподражаемого аукциона, полного подлинных сюрпризов. Ведь помимо автографов и парных фото на память, бурно торговались и были разыграны три невероятных лота: тур вальса с Сашей Сволочковой, брудершафт с Дашей Живодяновой и эксклюзивное фото за ширмой у колен Глаши Субчак топлесс – все три, на глазах изумленной публики, были куплены за сумасшедшие деньги тремя неизвестными…

Было бы рассказано, наконец, что, в соответствии с сезоном, гости пили великолепную водку, очищенную на буковых угольках, головокружительный коньяк лучших домов Франции, черногорское красное вино. Среди закусок выделялась норвежская сельдь, пряный израильский хумус, астраханский копченый залом. На ужин подавали духовик из говяжьей грудинки и духовую рыбу, а на десерт были, разумеется, ананасы в шампанском, духовой виноград из Астрахани, и мак-текун, и трава-дурандань…

Но ничего этого не случилось. Ничего подобного не было отпечатано в глянце, ни передано на телеэкраны, ни послано в радиоэфир, поскольку исключительные права на освещение уникального вечера, приема, праздника принадлежали, как известно, медиа-холдингу «Гламурама», который – и это тоже хорошо известно – вскоре исчез так же внезапно, как и появился некогда в Вольгинске.

Ничуть не хуже известно и то, что уже наутро жизнь города Вольгинска потекла совсем иным руслом, и принесла совсем иные дни – но само завершение знаменательного торжества так и осталось покрыто мраком, погружено в туман и окутано октябрьской тьмой, как и все, свидетельствовавшие о нём – и тогда, и потом – оставались сбивчивы и невнятны.

Уверяли, что под шатром «Посадницы» гудели не менее девяти часов, хотя многие покинули палубу раньше. Видели будто бы нескольких разгоряченных гостей, сопровождавших дам в бельведеры – трепетно и торопливо, подобно тому, как ласкает волжская волна прибрежную ракушечку. Рассказывали – правда, без уверенности – что к середине ночи стали прорываться на сцену к микрофону вне всякого протокола и приличий, и преградить поток не могла уже и сама ведущая – журналистка, чьего имени так и не смогли припомнить, потому что каждый знал лишь один из девяти ее псевдонимов. Якобы какой-то высокий норвежский гость едва дождался своей очереди, чтобы произнести, в конце концов, по поручению Даши Живодяновой, прочувствованную речь в адрес гостеприимных хозяев – на чистейшем русском, но с холодноватым скандинавским акцентом. Потом – почему-то от имени всех присутствующих – с историческим экскурсом и ответным тостом выступил некий владелец страховой компании. Говорили, что даже кто-то из первых лиц, якобы дирижируя над головами микрофоном, предлагал спеть хором для дорогих гостей несколько песен о Волге широкой…

И когда внезапно качнулось где-то в углу и загуляло волнами слово «катание» – будто бы поднялся и завладел всеобщим вниманием один из гостей, которого некоторые звали Бориской, другие – Славиком, кое-кто – Застраховым, а зал узнал в нем обладателя самого завидного, самого дорогого, самого пикантного из трех лотов. И не то странно, – изумлялись свидетельствовавшие – что как-то сразу услышали того, кого звали Застраховым, а то, что ему мгновенно поверили.

Непрерывно поглаживая левый лацкан клубного пиджака, он сумел объяснить, что старинная барка, расшива, труба уже много лет не на ходу, а на приколе, и для катания не приспособлена. Но если кто и впрямь желает прокатиться по городу с ветерком и музыкой – на берегу давно поджидает желающих праздничный кортеж, а в конце путешествия – такой сюрприз, перед которым померкнут все шалости и услады вечера…

Не исключено, что были среди гостей такие, кто попытался что-то остановить, перекричать, оспорить – но никому не удалось запомнить ни лиц их, ни имен: пир торопливо перетекал через порог – на сходни.

Некоторые уверяли после, что на берегу накрыло сошедших куполом не виданного в Вольгинске фейерверка, и были встречены восторженным воем взрывчатые веера, стрельчатые кометы, фонтанирующие шары. Иные, напротив, утверждали, будто бы сам собой умолк гомон и топот толпы, потому что увидели многие звездное небо над головой. Но и те, и другие вспоминали поразившую всех, как бы звёздчатую цепь вдоль береговой дороги слева и справа: лучшие таункары, словно бы согнанные со всего Вольгинска, выстроились в ряд по обочинам и почему-то помаргивали, на манер такси, зелеными огоньками. И показалось, что ближние сверкают ясным сапфиром, те, что подальше, изумрудно искрятся, а совсем дальние расплываются нефритовыми каплями в дымке…

И теперь уже никто не скажет, сколько гостей нырнуло в услужливый сумрак салонов, куда направился кортеж, и где останавливался потом, ведомый тем, кого звали Застраховым…

И кортеж, и даже милицейский эскорт видели и на Ветловых Горах – правда, неизвестно, когда именно.

Но все знают: там, на Ветловых Горах, в три-двадцать семь по полуночи, прогремел тот самый взрыв, что надолго оглушил сны горожан, развернул течение времени в Вольгинске новым руслом, и поверг оба берега Волги в длительное скорбное бесчувствие. Все знают: взлетел на воздух в ту ночь, а вернее – всклубился, точно дым из трубы, и обвалился наземь единственный подъезд дома номер девять по улице Завражной. Но никто не знает – от каких причин.

И если были сплетены в незримые узлы события праздничной ночи: необычный прием в честь темной исторической даты, беспутное блуждание кортежа, фейерверки и взрыв – нащупать эти узлы никому не удалось.

Лишь глава одного из крупнейших мишарских кланов уверял позже, что тот, кого звали Застраховым, как раз и проживал на Завражной в девятом доме. И якобы были с ним на палубе «Посадницы» не то что друзья или близкие – а просто-напросто соседи по единственному подъезду почти в полном составе – унесенные впоследствии так же, как и он, злополучным взрывом. Однако поверить в такое было трудно, и скептики возражали, говоря, что все это – не более чем речи людские и пересказанное суеверие. Да и можно ли было объяснить, как жители панельной девятиэтажки из спального района оказались среди избранных на закрытом приеме, кто из них попал в кортеж, и почему больше никого из приглашенных не накрыло ужасной волной? Ведь из числа званых на вечер и первые лица города, и выдающиеся члены самых важных собраний, клубов и диаспор – все до единого, исключая ослабленных возлиянием, – поутру появились там, где должны были появиться. Да и ночные пути столичных звезд, просиявших на небосклоне Вольгинска, тоже не претерпели отклонений. На другой день, к вечеру, были все трое замечены на открытии иных, не менее громких, торжеств, в иных, не менее шумных, городах: Саша – в Казани, Даша – в Нижнем Новгороде, Глаша – в Перми.

И только жители дома номер девять по улице Завражной – и тот, кого называли Застраховым, и пришедшие с ним на праздник, и те, кого не было там, – пропали бесследно.

Не осталось от них, по слову пословицы, ни слуху, ни духу, ни вестей, ни костей.

И это всё, что можно сказать.

А если кто станет расспрашивать дальше – Бог весть, откуда ждать им ответа[160], ибо не слыхивали в Вольгинске, чтобы кому-нибудь поведали больше.

Ибо всякому, кто возьмется вспоминать всё, что было передано, тут же придется давать имена людям и разным местностям, которые там были. Но и по истечении долгого времени, и когда время замедлит все течения, никто не осмелится усомниться, что те, о ком было рассказано, и те, кто носил эти имена – это одни и те же.

Авторское право. Вместо эпилога

Главный врач Приволжского межрегионального реабилитационно-психиатрического центра имени Л.С. Выготского[161], профессор Кузаримов-Галевин[162] свидетельствует:

«Вы хотите знать, кто является автором текста, именуемого «Труба»? Трудно сказать.

То есть, с точки зрения издателя, публикатора, библиографа вопрос вполне естественный и резонный. И отвечать на него, казалось бы, следует коротко и ясно – одним именем.

А между тем вопрос – не из легких. И вот что интересно: задавая его по сто раз на дню, понимают ли профессиональные издатели, о чем, собственно, спрашивают?

Ну, например, кто взялся бы всерьез установить, скажем, авторство сократических диалогов Платона[163], или – попросту – ответить, что в них сочинено, а что услышано и передано, кому передано, и главное – кем передано? Можно ли представить, в конце концов, чтобы отцом не одной, а трёх литератур был тщеславный вельможа и политический изменник по имени Снорри Стурлусон[164], этот слагатель саг, конунг кеннингов и кладохранитель скальдов? Кто в состоянии сказать что-нибудь вразумительное о создателе какого-нибудь «Хазарского словаря»[165], не говоря уже о сочинениях более древних и тёмных?

Впрочем, вас, судя по всему, не слишком интересуют литературно-философские дали, а больше заботят аспекты практические: авторское право, идентичность физического лица, дееспособность, и прочее. И хотя рискованно даже предполагать, каким образом попала к вам названная рукопись, – лучше, наверное, не утруждаться коммерческой подоплекой, – во всяком случае, до тех пор, пока она представляется сомнительной…

Словом, вы хотите знать, кто автор?

Конечно, слегка упрощая дело, можно было бы ответить сразу и без обиняков: автором является пациент нашей клиники.

Но сказать так – по сути, ничего не сказать, поскольку и тут, видите ли, неизбежны определенные проблемы, в том числе и с именами…

Итак: человек, которого, в общем и целом, можно признать создателем упомянутого текста, поступил в клинику около пяти лет назад, поздней весной – был доставлен по вызову из двадцать восьмого отделения милиции города Вольгинска. Ни документов, ни каких-либо идентифицирующих предметов при себе не имел, но не выпускал из рук роскошное кашне и долгополое пальто европейского покроя, вроде бы, по теплу, неуместные. И костюм его, и ботинки тонкой кожи, пусть и перепачканные, не оставляли ни малейших сомнений в отношении стоимости, стиля, класса. Гражданин был снят милицией с городского моста, откуда якобы собирался броситься в реку. При задержании сопротивления не оказывал, не проявлял ни агрессии, ни признаков опьянения, никакой, а, напротив, демонстрировал всяческую готовность подчиняться. В отделении был поначалу принят за глухонемого, но когда попробовали общаться с ним записками – он лишь заслонял глаза ладонью, отворачивался и плакал. Ни установить личность задержанного, ни вступить с ним в контакт тем или иным способом не удалось – стало ясно, что он невменяем… И лишь один младший, точнее – совсем молоденький лейтенант утверждал (правда, без протокола), что попытки суицида не было: гражданина стащили с мостовых перил, где он просто сидел, покачивая ногами, и улыбался, любуясь вольготным бегом волжских волн. И от печальной участи в участке спасло его только то, что не было при нем ни денег, ни ценностей, ни ключей, но кто-то из начальства почему-то заподозрил в нем иностранца. И, по-видимому, это же, по завершении соответствующих процедур, уберегло его от попадания к коновалам из городской психиатрической больницы…

В клинике у пациента диагностировали экспрессивную афазию, а позднее – истерическую псевдоафазию, или потерю речи. Потом возникла гипотеза о расстройстве памяти – ретроградной амнезии, однако очень скоро диагноз был скорректирован: осложненная форма диссоциативной амнезии, состояние психогенного бегства, а попросту – полная утрата идентичности.

Чтобы представить полную картину, не вдаваясь в медицинские нюансы, достаточно вспомнить пару похожих примеров – хотя бы тех, о которых довольно долго трубила пресса.

Скажем, нашумевшая история так называемого Пианиста[166]. Неизвестный, обнаруженный пару лет назад на улице в графстве Кент, не говорил и не реагировал ни на один язык, но нарисовал полицейским шведский крест и пианино, а когда его подвели к инструменту, сел и заиграл, как профессионал. Ни одно из предположений о личности таинственного виртуоза с тех пор не подтвердилось. А специалисты между тем уверяют, что он исполнял не только Баха, Чайковского и другую популярную классику, но и, видимо, музыку собственного сочинения. Судя по публикациям, исполняет и теперь. Но, согласитесь, нечто зловещее слышится в том, что ни от личности, ни от памяти, ни от имени пианиста не остаётся и, наверное, не останется уже ничего, кроме музыки.

Или взять хотя бы недавний «казус Задойницына»[167] в Красноярском крае – на почве родной, российской – пожалуй, самый громкий: внезапное возвращение секретного ученого после такого же внезапного исчезновения и полуторагодового отсутствия. Авторитетный химик Задойницын занимался, как известно, разработкой оружейного плутония, выращиванием искусственных изумрудов, производством сверхчистых металлов в Медногороске. Однажды уехал в Красноярск за машиной и пропал. Спустя восемнадцать месяцев пришел ночью домой, без документов. Как миновал КПП закрытого города Медногорска, ни милиция, ни спецслужбы объяснить не смогли. Где был и что делал, сам Задойницын помнил смутно, химию забыл совершенно, зато наизусть цитировал тысячи стихов, вплоть до речевого недержания. И счастье еще, что сумел вернуться, и был опознан. Или правильней будет сказать, что сам он вернулся, а память и речь его заблудились где-то на просторах Сибири. И кто ответит теперь, что делать с его авторским правом?

Впрочем, всё это – не более чем аналогии, отдаленные, приблизительные, намекающие. Наш случай запутанней, темнее, что ли.

Так вот, пациент, о котором идет речь, никаким иностранцем, разумеется, не был. Скорее, подобно монаху-трапписту[168], он был, как сказали бы раньше, молчеват или несловесен – словно бы покорился обету или тому, кто лишил его дара речи, но речь русскую понимал прекрасно и реагировал вполне адекватно: почти никому не доставлял беспокойства, был послушен, аккуратен и тих. А если кому-то и казалось порой, будто он намерен что-то произнести, – чаще всего это оказывалось ошибкой: из уст его изливалось лишь волнообразное мычание.

Все стандартные попытки установить личность его оказались безрезультатными, а больные, со свойственным им колким юмором, немедленно прозвали его Заикой.

И вот он – тот, кого звали Заикой, – и оказался со временем автором текста, именуемого «Труба».

Нетрудно догадаться, однако, что текста он не писал. Болезнь его, помимо прочего, была осложнена редкой формой графофобии – боязни печатного и письменного слова. Заика был не способен не то, что черкнуть пару строк, но физически не переносил даже какого-нибудь невинного клочка с текстом или вывески на двери. И единственным способом защиты для него стало постоянное дугообразное уклонение взора, отчего в помещениях он смотрел всегда себе под ноги, а на прогулках в парке – поверх деревьев. Конечно, это осложняло работу врачей: ведь если случалось ему увидеть кого-нибудь пишущего, реакция его организма была мгновенной и скоротечной: спазмы в горле, обильное потоотделение, судороги и рвота, а иногда – кратковременные приступы каталепсии – он замирал, словно в обмороке, а тело приобретало характерную восковую гибкость.

И всё же, сколь бы безумно это ни звучало, именно он, пациент, прозванный Заика, и был создателем повествования под названием «Труба». Дело в том, что текст не был написан им, но был продиктован, а точнее – произнесен.

Но случилось это лишь тогда, когда ему был возвращен дар речи, и стало ясно, что речевое расстройство его – действительно временная псевдоафазия, а вот амнезия – истинная, полная и необратимая. И произошло это не раньше, чем обладатель имени Заика был наделен новым именем, и появился у него своеобразный помощник, секретарь, референт.

Было же так.

Вскоре после поступления, обжившись и успокоившись, подружился Заика, как это часто бывает, с соседом по палате по имени Даниил Шпильман.[169]

Шпильман явился в клинику добровольно, довольно давно, откуда-то из-под Вятки. Иногда выписывался ненадолго, но потом обязательно возвращался. Был, вероятно, чрезвычайно одаренным программистом, обладал феноменальной памятью, но страдал маниакально-депрессивным психозом и манией преследования. О себе рассказывал, будто изобрел еще в юности какой-то универсальный декриптор, а к нему самонастраивающийся словарь дескрипторов – короче говоря, чтобы не спотыкаться на малопонятном, – что-то вроде пакета дешифровальных программ, за который, по его словам, любая фирма или группа хакеров мгновенно выложила бы миллионы[170]. В любой точке мира, говорил он, кроме России. И со студенческой скамьи хотелось ему покинуть промерзшие просторы Вятки, где удел хорошего программиста – задымленные полуподвалы и обслуживание провинциального бизнеса за гроши. Но не думал он о земле Израиля, хотя и был обучен языку Писания, и не грезил даже о Силиконовой Долине. А мечтал почему-то перебраться куда-нибудь в индийский Бангалор или китайский Шэньчжень[171], чтобы трудиться там, в научно-промышленных парках на транснациональные корпорации за достойные деньги среди достойных коллег. И скоро в его сны начали проникать огни и башни Шэньчженя, а потом неотступно, каждую ночь, сама собой всплывала и укладывалась под ноги знаменитая смотровая площадка Meridian View Centre, и открывались оттуда, как и было обещано, виды самого Шэньчженя и – через залив – небоскребы сказочного Сянгана, именуемого в Европе Гонконг[172].

И тут уже трудно было провести черту между реальностью и болезненной фантазией Даниила Шпильмана, поскольку далее он излагал события (очевидно, воображаемые), которые и послужили спусковым механизмом его психического расстройства.

Якобы вначале он узнал из новостей о намерении Российского Флота продать списанный авианесущий крейсер «Минск» в Южную Корею на слом. Потом – якобы по радио – услышал, что в бухте Шэньчженя собираются открыть военно-тематический музей на борту бывшего российского авианосца. Оставалось, шептал Шпильман, только сопоставить и заняться любимым делом – блужданием по звездчатым сетям и секретным хабам с помощью непревзойденного декриптора… Он уверял, что вытащил не только номера и логистику всех контрактов по сделке, но и располагал точным маршрутом буксировки «Минска». А, взломав сервер[173] ВМФ, получил и посуточный график предпродажной подготовки крейсера. Выяснилось, что «Минск» даже не пойдет в Южную Корею, а будет немедленно перепродан Китаю, и проследует непосредственно в залив Шэньчженя. Шпильман отправился во Владивосток и устроился на верфь вольнонаемным сисадмином[174]. Якобы воспользовался бардаком, что свирепствовал на флоте в годы распада Империи, и пробрался на борт «Минска». А так как с крейсера в той суматохе тащили всё, что можно, и все, кому не лень, – практически не маскируясь, оборудовал себе тайник в трюме и за три дня до выхода из порта залег там, готовый к автономному плаванию к берегам Шэньчженя[175]…

Взгляд Даниила Шпильмана всегда становился невыразимо печальным, когда ему приходилось признаваться, что его обнаружили быстро и высадили почему-то в порту Тайбэя[176], где передали властям… Разумеется, добавлял он еще печальнее, выследили и выдали его конкуренты-хакеры. И теперь для него пребывание в клинике, посреди безмолвных заволжских пространств – единственное спасение от их хозяев, могущественных триад Гонконга[177]…

Даниила Шпильмана можно было отнести к числу самых приятных и даже веселых пациентов отделения, несмотря на то, что он страдал одновременно и от бессонницы, и от тяжелой гипнофобии – то есть вожделел сна и страшился его. Трюмные лабиринты, зеркальные витрины Сянгана, электронные библиотеки – кошмары, преследовавшие его изо дня в день, из ночи в ночь: он боялся, что умрет во сне и останется там навсегда. И в периоды обострения впадал то в обморочную депрессию, то в истерическую восторженность, или – как говорят на его родной Вятке – слегка придрянивал.

В такие дни он обычно писал и рисовал, как сумасшедший, и начинался из-под его карандаша настоящий листопад: обрывки с формулами и до дюжины великолепных рисунков в сутки.

И через некоторое время эти рисунки странным образом заинтересовали того, кого называли Заикой: несмотря на стойкое отвращение к письменности, он подолгу разглядывал их, разглаживая, медленно кивал, складывал в тумбочку. И как-то незаметно сошлись они. Казалось, не было у Шпильмана слушателя более благодарного и улыбчивого, чем Заика; а Даниил как будто научился понимать без слов, хочет ли его сосед спать, есть или слушать. И даже вроде бы рисовал Даниил что-то специально для Заики – конечно, за спиной или в отсутствие его – и только потом вручал…

Спорный вопрос: нельзя ли было обойти все эти подробности?

Ведь коль скоро издатель, публикатор, библиограф интересуется авторством текста, именуемого «Труба», – вопрошающему придется смириться с тем, что ответ попросту невозможен, если не понять, что представляли собой эти двое – Шпильман и Заика…

Естественно, тут не обошлось без женщины, хотя и не было ничего романического, а была медсестра по имени Мария, или Маня Погоняло: вечно всех жалеющая, вечно плывущая по палатам какими-то полукружьями, уютно пахнущая булкой с изюмом – словом, из тех, которые в любой больнице составляют обязательное исключение из общего персонала. Но при этом кажется само собой разумеющимся, что никакой иной судьбы, кроме попадания в психиатрическую клинику, не могло быть уготовано девушке с такой фамилией.

А Погоняло была её настоящая фамилия, доставшаяся ей от матери-алкоголички, поскольку росла Маша без отца. И, конечно, всю жизнь мучилась она и мечтала выйти замуж, чтобы новым именем поскорей смыть позор и мерзость угарного детства. И перед самым окончанием медучилища встретила юношу, и вроде бы сладилось у них, а когда дело уже подходило к свадьбе, выяснилось, что фамилия жениха – Ступило… Долго и горько плакала Маша, и подумала было взять девичью фамилию будущей свекрови, но тут и дошло до нее в невеселом изумлении, что от судьбы не убежишь, кармы, как говорится, не исправишь, дао не обманешь: оказалась эта фамилия не многим счастливее – Засучило. И Маша махнула рукой и осталась, как была, при прежнем имени – Мария Погоняло. А скоро и всё остальное вернулось на круги своя: стала Маша опять одинокой, поскольку семейная жизнь её не сложилась, и выгнала она мужа через год, уже работая в клинике. А больные метко прозвали её Маня Морокуша, потому что могла она – словом ли, ладонью или просто вздохом – унять многие слезы, утишить крик, утолить печаль. И почти все почти всегда начинали улыбаться, едва приближалась она, и долго улыбались потом, втягивая ноздрями – оставленный ею в воздухе – теплый, печной, изюмный аромат.

Даниил же Шпильман был попросту влюблен в нее, и через какое-то время даже видимо приревновал к Заике, когда Маша начала вдруг проявлять к тому повышенное внимание. И, очевидно, пережил Даниил несколько мучительных недель, закончившихся очередным срывом и усиленной терапией. Однако, и этот эпизод завершился чрезвычайно мирно: в дежурства Маша стала навещать Даниила чуть ли не два раза в день, и что-то такое нашептывала, поглаживая по руке – и снова взбодрился он, и глаза его засветились. Но и Заику не забыла она и не забросила; и настаивала, что нельзя человеку ходить по земле под таким именем, и почему-то стала звать его Ваней. И даже будто бы слышали больные, как говорила она: «Два у меня друга сердечных – Даня и Ваня. И оба добрые, и каждого жалко». А некоторые уверяли, что время от времени умудрялась Маня Морокуша как-то остужать кипящую плоть Шпильмана, и при этом не реже раза в месяц успевала приласкать и Заику – правда, никто не мог уточнить, когда и где именно.

Так катились недели, одна за другой, и всё длилось это странное сожительство, и, казалось, только крепнет день ото дня мужская дружба, с одной стороны, и не оскудевает нежность, с другой.

И, наверное, было бы так до скончания дней их, если б однажды не появился здесь человек по имени Бао Юй – один из немногих китайских выпускников Медицинской академии, кому разрешили проводить в клинике программные исследования в рамках интернатуры.

Был Бао Юй как-то избыточно, по-голливудски красив: правильное оливковое лицо, брови, будто вычерченные углем, и совсем не азиатские, большие миндалевидные глаза темно-черешневого цвета. По-русски говорил очень прилично, с приятным, как бы замедляющим язык акцентом.

Рассказывали, однако, что сначала, увидев его, Даниил Шпильман перепугался: забился в угол кровати, завернувшись в одеяло, а потом насупился и забормотал, что идти ему больше некуда, ибо пришли за ним грозные посланцы гонконгских триад.

Но когда дошло до него, что красавец Бао Юй родом из Шэньчженя, любопытство, как обычно, одолело страх. И привела Маша китайского гостя в палату, говоря: «Вот мой Даня и вот Ваня». И Бао Юй улыбнулся и попросил разрешения звать их Дань и Вань. И это было третье имя, которое получили Шпильман и Заика.

И Бао Юй начал работать с ними, с головой окунувшись в исследование. Интервьюировал Шпильмана, а с Заикой, наоборот, разговаривал сам. И тот впервые продемонстрировал некую динамику: своей рукой отбирал из стопки рисунки соседа Даниила и протягивал китайскому доктору, словно бы запрашивая комментария. И делался взгляд Заики, как никогда прежде, внимательным, вдумчивым, взыскующим, хотя от письменных текстов всё так же уклонялся.

Время от времени собирал Бао Юй за столом всех троих (слева и справа – Вань и Дань, между ними – Маня); терпеливо погружал их в таинства чайной церемонии…

И очень скоро, разумеется, потекли разговоры о настоящем романе, накрывшем волной Маню Морокушу и кинематографического китайского интерна. Якобы виделись они почти ежевечерне в южном пристрое за ординаторской…

В любой больнице, знаете ли, – даже в такой, как клиника имени Выготского, – всегда имеется какой-нибудь темный угол, закоулок или забытая кладовая, которые больные облюбовывают для тайных встреч или свиданий, и даже передают друг другу по эстафете. И почему-то всегда выбираются те места, где не вдохнешь нарда или шафрана, и не радует сердце аир или корица, но вечно пахнет чем-то вроде кефира или, в лучшем случае, валокордина.

И вот там, по словам всеведущих пациентов, чуть ли не ежевечерне слышался жаркий шепот Мани и медленное журчание русско-китайской речи. Одни говорили, будто Бао Юй звал Марию замуж, но она отказывалась и шептала сквозь слезы, что некуда ей ехать с берегов Волги, и нельзя оставить живущих здесь. А Бао Юй якобы отвечал, что тогда сам он переберется в Россию навсегда, и будет ждать её согласия столько, сколько нужно. А другие утверждали обратное: оттого плакала Маня Морокуша, что не захотел Бао Юй увезти её с собой сразу, но обещал приехать за ней через год-другой, но не раньше, чем обустроит свою практику в родном Шэньчжене. А как было на самом деле – теперь уже никто не скажет.

Зато достоверно известно другое.

По завершении исследования, когда пришла пора прощаться, снова усадил Бао Юй всех троих в телевизионном холле и долго угощал изысканным чаем. Потом подарил всем церемониальный прибор исключительной красоты: овальный, словно тыковка, чайник, а в нем – дырчатый заварочный стаканчик, и три крохотные чашки.

А когда закончили разглядывать фарфоровое чудо, выставил Бао Юй сафьяновую шкатулку карминного цвета и спросил, не обидятся ли мужчины, если он оставит Мане отдельный сувенир в память о незабываемых днях на берегах великой Волги? И все трое ахнули, когда пахнуло из раскрытой шкатулки неслыханным пряным ароматом, и заблестели оттуда два нефритовых шара[178]: один – желтый, матово-медовый, другой – черно-зеленый, смолянисто-лаковый.

И не успела Маня спросить, что это – а шары уже покачивались в мягкой ладони Бао Юя, и через миг словно бы побежали пальцы его волной, и шары покатились бок о бок по ладони кругом.

«Это, – сказал Бао Юй, – то, что надлежит человеку держать в памяти и носить с собой всегда».

И последовавшие слова его о шарах были текучи, медлительны; и пока говорил он, произошло нечто такое, что иные сочли бы чудом, не случись это здесь, в клинике имени Выготского.

Заика не мог оторвать глаз от коловращенья шаров, веки Мани Морокуши опустились, а Шпильман склонил голову вбок, и взгляд его как будто отправился блуждать в каких-то дальних потемках или на окраинах языков, и сами собой забормотали его губы что-то невразумительное.

«Это, – сказал Бао Юй, – Луна и Солнце, ночь и день, земля и масло».

«Шемен Адама»[179], – проговорил вдруг Шпильман.

«Мёд и табак, сырое и вареное[180], нефть и золото», – продолжал Бао Юй.

«Захав Шахор»[181] – отвечал Шпильман.

«Огонь и дым, пепел и сахар, хлеб и соль», – говорил Бао Юй.

«Дурно баско»[182], – кивнул Шпильман.

И долго еще говорил Бао Юй – но, конечно, все трое уснули.

А когда проснулись, не было уже рядом Бао Юя, а шары лежали в ладони у Мани Морокуши. И прошептала Маня со слезами, что летала она по волнам сна в безграничном, дивном Красном Тереме, и спала там на нефритовом изголовье возле головы любимого[183], а Шпильману привиделся чудесный сад, где во все стороны разбегались дорожки[184].

И тут, как нетрудно догадаться, Заика заговорил.

Он качнулся и низким, горловым голосом начал произносить то, что обернулось впоследствии повестью, сказанием или сагой, известной теперь под именем «Труба». И окружили его в телевизионном холле все, способные слышать, а он продолжал говорить, и взгляд его дугообразно плыл поверх голов, так что нельзя было понять, он ли гонится за словами, или слова подгоняют его язык. И говорил так девять вечеров и еще один вечер, и всякий раз, прервавшись, проваливался в беспробудный сон до следующих сумерек. И час спустя всё отделение засыпало спокойно и сладко, и даже Даниил Шпильман признавался, что в течение тех девяти ночей и еще одной ночи не мучили его во сне ни трюмные лабиринты, ни зеркальные витрины Сянгана, ни электронные библиотеки.

А на десятый вечер, едва закончилось повествование, именуемое «Труба», снова замолчал Заика, и сделался, как прежде, – послушен, тих, безобиден. Стало ясно, что речевое расстройство его – псевдоафазия, а вот амнезия – истинная и необратимая, поскольку памяти его, похоже, не было оставлено ничего, кроме произнесенного текста, подобно тому, как музыка осталась единственным языком для вышеупомянутого Пианиста, а для химика Задойницына – чужие стихи.

Но повесть, сказание или сага – проще говоря, то, что получило название «Труба», – навсегда пронеслось бы мимо вдоль берегов Волги и не стало бы текстом, когда бы, по счастью, не вернулось однажды и не возвращалось позднее в виде праздника, ритуала, если угодно, – или торжества…

С тех пор, можно сказать, звучала «Труба» в телевизионном холле неоднократно. Словно ведомый каким-то неведомым календарем, Заика выходил и произносил отпущенные ему слова регулярно – не реже раза в квартал. Разумеется, очень скоро Шпильман вычислил периодичность подступающей речи – и даже пытался растолковать что-то о лунных узлах, звездных протоках и электромагнитных трубах[185], но нормальному человеку понять его было невозможно.

Выяснилось всё же, что состояние Заики было как-то увязано со сроками равноденствий и солнцестояний, и по мере их приближения охватывала отделение знобкая радость ожидания, и длилась двадцать восемь дней – с новолуния.

До первой четверти луны Заика не поднимался с постели. Потом, до полнолуния, наоборот, почти не спал, нарезая по палате круг за кругом. До последней четверти не ел и пил одну воду. А при луне убывающей веселел, возвращался к режиму, и к вечеру седьмого дня выходил в холл.

К тому моменту все уже были размещены на стульях и в проемах в три кольца. Маня Морокуша всегда усаживалась рядом с Заикой, и в ладони её начинали кружиться бок о бок нефритовые шары. Шпильман устраивался за спиной его, прямо на полу, с карандашом и бумагой, чтобы записывать. И, как всегда, отклонялся Заика на спинку стула, и взгляд его начинал плыть полукругом поверх голов, и тут уже был язык его как трость скорописца[186], а Шпильман – как правая рука его. И так записывал Шпильман, что говорил Заика, девять вечеров и еще один вечер. И скоро записал все.

Так, раз в три месяца, приходило в отделение празднование.

И вот имена тех, кто приводил его: Маня, Ваня и Даня, они же Вань и Дань, и Маша Морокуша, или, если кому-то нравится больше, – Мария Погоняло, Шпильман и Заика.

И только никто из троих не признался бы, наверное, что с тех пор каждый из них не переставал ждать, когда же вернется Бао Юй.

Даниил Шпильман мечтал, вероятно, о том, что снова будет позволено ему увидеть тенистый сад расходящихся тропок, где ручьи прохладны, а розы неувядаемы. И, может быть, надеялся Заика, что ослабнут узлы, и будет дарован ему какой-то иной словарь, иная грамматика, и отмерены иные, новые слова, помимо тех, что оплели его память.

Может быть и так, однако все это уже слишком темно и невнятно, хотя, пожалуй, еще более темными оставались мечты и надежды Мани Морокуши.

Таковы факты, молодой человек.

Таково, с позволения сказать, стечение обстоятельств – обстоятельств места и времени, а также имен собственных.

И, опираясь на эти факты и выражаясь языком книжным, можно с полной уверенностью утверждать: представленный текст под названием «Труба» – это, безусловно, апокриф[187].

Даже если отбросить неизбежные ссылки на характер записок сумасшедшего, это утверждение можно считать неоспоримым.

На то есть семь причин, или доказательств.

Во-первых, продолжая в тех же терминах, неизвестны источники, границы и канонический вид текста.

Во-вторых, у текста, очевидно, есть автор, но, строго говоря, не оставлено в нем ни руки автора, ни имени его.

В-третьих, предъявленная рукопись не совсем совпадает с текстом оригинала – с тем, что, собственно, и было передано или произнесено.

В-четвертых, из рукописи самым возмутительным образом изъяты многочисленные вставки и комментарии Даниила Шпильмана.

Кроме того, рукопись, непонятно почему, оказалась лишена замечательных иллюстраций, выполненных рукой того же Даниила Шпильмана – между прочим, так живо, как если бы он был свидетелем излагаемых событий.

Шестое основание – нелепый, нравоучительный финал текста, столь же предсказуемый, сколь и малоубедительный. Думается, подобный финал не способен обмануть даже самых неопытных. Так, все знают о катастрофе в городе Вольгинске, которая смела дом номер девять с улицы Завражной на Ветловых Горах. Однако, хорошо известно и другое. На Завражной не было никакого взрыва, а дом просто-напросто сложился и ушел в землю, точно его всосало воронкой. Но мало кто знает, что в ту же ночь, примерно в тот же час, вздулся на реке, за излучиной, огромный воздушный пузырь – из тех, что на нижней Волге называют волдырь, а на Верхней – говор. Вздулся и покатился вниз по течению и непонятно где лопнул. А между тем спасатели не обнаружили в завалах рухнувшего дома не только ни одного тела, но и никаких сколько-нибудь серьезных следов или личных вещей жильцов. Словно бы все они, по команде, организованно, покинули дом заранее, задолго до катастрофы, как это часто случалось, например, во дворцах и городах минойского Крита перед землетрясениями.

Мало того. Вскоре после пресловутой катастрофы на Ветловых Горах, внезапно обанкротилась одна из крупнейших страховых компаний Вольгинска. Исчезло и руководство её, якобы после выплаты некоей гигантской страховки неустановленному клиенту через цепочку посредников. А через время – хотя никто не скажет, каким было это время – в Пермской области, в окрестностях знаменитой Ординской пещеры[188], появилось, будто из-под земли, новое поселение: около трех десятков свеженьких бревенчатых срубов, что-то вроде общины богатых эскапистов, переселенцев с Волги. И якобы был куплен ими и перестроен угасавший оздоровительный комплекс неподалеку – а затем стал набирать популярность туристический парк с бальнеологической и грязелечебницей, спа-салонами и станцией спелеодайвинга. И якобы утверждали позднее самые авторитетные люди Перми, и выдающиеся члены обширных собраний, клубов и диаспор: сидят, мол, на хозяйстве новомодного курорта трое приезжих волгарей – русский, еврей и татарин…

Следовательно, если оставаться непредвзятым, нужно будет признать, что финал представленной рукописи не аутентичен.

Похоже, вовсе не погасли жители девятого дома на Завражной в подземных водах, а, можно сказать, утекли по воле волжских волн. Откочевали. Как говорится, долго ли, коротко ли, леском ли, мыском – да только увел всех тот, кого называли Муса. Увел в Орду, селение в Пермской области.

И последнее. По причинам, опять-таки совершенно необъяснимым, в рукопись не попали те слова, которыми в действительности открывался текст, именуемый «Труба».

Это были совсем иные слова.

И хотя, с одной стороны, они недвусмысленно свидетельствовали о душевном нездоровье того, кто как будто бы гнался и не мог угнаться за ними, с другой – это были слова ясные, твердые и острые, как сапфир.

А ведь это важно – с чего начать, какими словами, не правда ли?[189]

И я охотно произнесу эти слова, если вы оставите, наконец, свой невозможный столичный тон и плеснёте ещё глоток вашего великолепного коньяка…

Тот, кого называли Заикой, начинал свою сагу, сказание или повесть так:

Сердце моё на Востоке,

А тело приковано к крайнему Западу.

Имя моё – словно северный гул,

А рука горяча, как южный закат.

И вот вздымаются трубы,

И дымы гудят!

О, дурни мои!

Трубадуры, труверы мои,

Единоверцы, иноверцы и вероотступники!

Трубы – к губам!

Губы – к трубам!

Вострубим славу

Фаллопию и Евстахию!

Начинается праздник повествования!»[190]

© Валерий Хазин, 2006.

Глоссарий к тексту, именуемому «Труба»

Подготовлен к публикации профессором Кузаримовым-Галевиным по материалам и глоссам Даниила Шпильмана

Имена собственные. Обстоятельства места и времени

Часть первая

Глава 1

1. в городе Вольгинске

Топоним вымышленный. Ни к реке Вольге (приток Клязьмы), ни к рабочему поселку Вольгинский во Владимирской области, город Вольгинск отношения не имеет.

Не установлен также тип связи топонима Вольгинск с героем восточнославянской мифологии Вольгой. В русских былинах Вольгá (иногда – Вольгá-Волх) обладал даром оборотничества. Охотясь на лебедей и уток, превращался в сокола. Проникая из подземного мира во дворец через подворотню (канал, трубу) из рыбьего зуба, оборачивался муравьем.

2. Когда прогудела труба в городе Вольгинске? Нетрудно сказать.

Начало повествования воспроизводит клишированную фразу, традиционно открывающую некоторые тексты ирландского прозаического эпоса, в частности «Недуг Уладов» или «Изгнание сыновей Уснеха». Фраза ритуально вводит «ситуацию рассказывания». См. «Похищение быка из Куальнге». М., «Наука», 1985.

Данную конструкцию рассказчик симметрично повторяет трижды, открывая каждую следующую часть повествования. Кроме того, ее периодически используют персонажи в собственных «ситуациях рассказывания», когда они, по сути, становятся авторами.

Выражаясь в духе У. Эко или Р. Барта, можно сказать, что подобная конструкция имплицитно содержит пресуппозицию непрекращающегося диалога «адресат – адресант».

Проще говоря, в «празднике повествования» участвуют как минимум трое: некий слушатель, некто вопрошающий, и некто отвечающий.

3. где-то между тысячелетием крещения Руси, близняшным приливом двадцать первого века и тысячелетним юбилеем Казани…

Тысячелетие крещения Руси отмечалось в 1998 году.

XXI век общегражданского календаря, строго говоря, наступил 1 января 2001 года.

Тысячелетие основания Казани широко праздновалось на последней неделе августа 2005 года.

Называя все три миллениума «плывунами», рассказчик, очевидно, имеет в виду известную произвольность (конвенциональность) трех этих дат.

Так, дата официального (по сути – государственного) крещения Киевской Руси князем Владимиром (988 год) признана и Русской Православной Церковью, и исторической наукой. Однако, бабка Владимира, княгиня Ольга, как известно, приняла христианство в 955 году, а мучительная борьба новой веры с язычеством на Руси продолжалась еще не менее двух с половиной веков, вплоть до XII века.

Наступление нового, XXI века и третьего тысячелетия рассказчик называет «близняшым приливом». Речь, очевидно, о той двусмысленности, которой сопровождалась встреча «новой эры»: приход «миллениума» с некоторым недоумением праздновали дважды – в январе 2000 и январе 2001 года. Эта двусмысленность усугублялась и пресловутой «проблемой 2000», когда весь цивилизованный мир бурно обсуждал глобальную компьютерную катастрофу, а производители «программ-заплаток» получали сверхприбыли благодаря невежеству миллионов пользователей.

Возможно, рассказчик намекает и на произвольность современного общепринятого летоисчисления (2000 лет от рождества Христова), и на то, что все календарные системы, по сути, представляют собой социальные конвенции.

Рождением «новой эры», в которой точкой отсчета является рождество Спасителя, европейская цивилизация обязана двум тезкам, двум Дионисиям, между жизнями которых – расстояние в тысячу лет.

Первые расчеты даты рождения Христа были сделаны в 525 г. папским архивариусом Дионисием Малым. Составляя по указанию папы Иоанна I таблицу пасхальных циклов, Дионисий попутно «установил» дату Рождества Христова, которую и предложил считать начальной точкой летоисчисления. На протяжении VIII–IX веков эта система летоисчисления постепенно распространяется в Западной Европе (надпись на могиле Карла Великого – «умер в 814 по Рождестве Христовом»), начинает все чаще использоваться в христианской историографии, хотя еще и не в качестве официальной хронологической системы. Только при папе Евгении IV (1431) счет лет «от Рождества Христова» начинает регулярно использоваться в папской канцелярии.

Современный вид система летоисчисления «от Рождества Христова» приобрела только в XVII веке благодаря работам другого Дионисия – Дионисия Петавиуса (1627). Правда, применив идею числовой оси, Петавиус допустил маленькую ошибку, забыв ввести 0-й год. В результате в общегражданском календаре 1-й год до н. э. непосредственно примыкает к 1-му году н. э. Только в 1740 Жак Кассини разработал метод корректировки этой ошибки, но к тому времени предложенная Петавиусом система уже утвердилась в качестве официальной.

Согласно современным исследованиям, дата рождения Христа приходится на 4 г. до н. э. Она получена на основе сопоставления евангельских текстов, исторических работ и расчетов дат лунных затмений.

Между тем в результате наложения на римский календарь иудео-христианских традиций и мифологии в качестве начала нового года европейская цивилизация отмечает довольно странную дату – день обрезания Христа.

См. Савельева И.М., Полетаев А.В. История и время. В поисках утраченного. М., «Языки русской культуры», 1997 – 796 С.

Что касается тысячелетия Казани (август 2005 г.), то большинство независимых историков считает этот юбилей условностью, поскольку дата основания города установлена крайне ненадежно. Обрывочные сведения, сохранившиеся в скудных письменных источниках, позволяют лишь весьма приблизительно локализовать в данном месте первые поселения в XI–XIII веках. Археологические раскопки в историческом центре Казани пока не позволяют достоверно идентифицировать ни характер городского поселения, ни точную дату его возникновения (опять-таки XI–XIII в.).

Наиболее свободолюбивые казанские историки утверждают (правда, без протокола), что широкомасштабное празднование 1000-летия Казани не могло состояться ни в какое иное время, кроме как в третий срок правления нынешнего Президента Татарстана Минтимера Шаймиева.

Однако традиция эта – почтенная, и восходит к глубокой древности. Почти во всех городах Древней Греции власти нередко манипулировали календарем. Например, «афиняне могли переименовать месяц Мунихион сначала в Антестерион, а затем в Боэдромион, чтобы дать возможность Деметрию Полиокрету во время его непродолжительного пребывания в городе познакомиться с малыми (празднуемыми в Антестерионе) и большими (празднуемыми в Боэдромионе) элевсинскими таинствами» (Биккерман Э. Хронология древнего мира. Ближний восток и античность. Перевод с английского. М.: Наука, 1975).

В Риме удлинить срок своего пребывания на выборной должности путем «корректировки» календаря довольно часто можно было за взятку. Возникающая в результате махинаций неразбериха с календарем стала притчей во языцех. Как писал по этому поводу Вольтер, «римские полководцы всегда побеждали, но они никогда не знали, в какой день это случилось…». (Савельева И.М., Полетаев А.В. Указ. Сочин. С. 165).

4. выдающиеся члены самых важных собраний, клубов и диаспор…

Оригинальная клишированная формула рассказчика. По всей видимости, обозначает городскую аристократию и неоднократно встречается в тексте. Возможно, восходит к устойчивому обороту книги «Тысячи и одной ночи», в которой смерть называется «Разрушительницей наслаждений и Разлучительницей Собраний».

Как будет показано ниже, рассказчик нередко пользуется клише и повествовательными приемами сказок «Тысячи и одной ночи».

5. Муса

В настоящее время – одно из распространенных татарских имен. Арабская форма имени Моисей (евр. Моше, Mōšeh, этимология неясна; в Библии, Исх. 2, 10 дана народная этимология имени). Через арабский имя вошло в языки многих тюркских и ираноязычных народов, принявших ислам.

Как и многие из ветхозаветных пророков, Муса является одним из центральных персонажей Корана.

6. был он из волжских татар, или мишарь.

Областью формирования казанских татар было левобережье, восточные районы Поволжья. Основой их этногенеза, наряду с булгарами, были и другие тюркские племена, в том числе кипчаки и отюрченные соседние угро-финские племена. А татары-мишари, в отличие от казанских татар, формировались на землях волжского правобережья, юго-западных территориях Поволжья, в районах между Волгой и Окой и в Мещерской низменности – так названной русскими, как полагают некоторые исследователи, по имени ее основных жителей.

Периодически роль ведущих племен и носителей общего этнонима переходила на этой территории к булгарам и мишарам – двум крупным тюркским племенам, говорившим на диалектах одного и того же кипчакского языка, которые явились этнической основой волжских татар. (Этноним «булгары» в переводе с тюркского языка означает «речные люди», а «мишары» (мажгары, мочары, можары, мадьяры) – «лесные люди») Оба этноса прошли длительный путь становления, развития, превратившись со временем в самостоятельные народности казанских татар и татар-мишарей.

Процесс сближения татар-мишарей с казанскими татарами занял несколько столетий.

7. Миниса Сисятовна,… Венера Мукадясовна…

Распространенные татарские имена. Отчества, не принятые у татар и мишарей в форме, привычной для русских, – русифицированы.

8. «Спид-Инфо»

Популярное бульварное издание скандально-эротического содержания.

9. Не беда бы, если б был холоден или горяч. А как тепл… —

Описание изливающейся воды здесь представляет собой парафразу метафоры из Откровения Иоанна Богослова, в европейской традиции известного также как Апокалипсис (3:15–16): «Знаю дела твои; ты ни холоден, ни горяч; о, если б ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих».

Парафраза этих слов Откровения встречается в повествовании неоднократно.

10. Однако что-то, видно, разладилось в единственном подъезде дома номер девять…

Несмотря на грубую натуралистичность и бытовую достоверность, описываемые события являются почти сквозной реминисценцией «казней Египетских», предшествующих исходу народа Израиля из египетского рабства под водительством Моисея. Рассказчик обходит лишь 10-ю, самую страшную казнь – поражение первенцев. Библейский перечень «казней Египетских» (Исход, главы 7-12) выглядит следующим образом:

1. Вода в реках превращается в кровь, и все воды воссмердели;

2. жабы покрывают землю египетскую;

3. появляются мошки на людях и на скоте;

4. дома египтян заполняют «песьи мухи»

5. моровая язва поражает скот египетский;

6. людей и скот поражает воспаление с нарывами;

7. гром, гроза и град падают на всю землю Египетскую;

8. восточный ветер приносит саранчу, которая поедает всю траву и плоды древесные по всей земле Египетской;

9. тьма осязаемая опадает и накрывает землю египетскую на три дня;

10. были поражены все первенцы в земле Египетской, «от первенца фараона, который сидит на престоле своем, до первенца рабыни, которая при жерновах, до первенца узника в темнице, и все первородное от скота…» (Исх. 11:5; 12:29).

Эти же события, с теми или иными изменениями, неоднократно излагаются и в Коране.

11. в городе Ухта, – не той, что на карельских озерах, а той, что в земле зырян за Тиманским Кряжем…

На территории России имеется два населенных пункта под названием Ухта: в республике Карелия, и в республике Коми.

Первый – бывшее село Ухта – ныне поселок Калевала, районный центр Калевальского Национального района, стоит в ряду наиболее древних сельских поселений северо-запада Карелии. Местоположение старой Ухты – на перекрестке торговых путей и одновременно на границе таких мощных соперничавших государств, как Россия и Швеция, обусловило пестрый этнический состав населения (лопари, карелы, финны, русские).

Именно на этой земле финский фольклорист Элиас Леннрот в XIX веке записал многие из рун, вошедших во всемирно-известный карело-финский эпос «Калевала». «Калевала» – единственный эпос, который, наряду с былинами, имеет народные корни и объединяет Россию и Финляндию.

Второй город Ухта (республика Коми) расположен в южной части Тиманского кряжа, в долине р. Ухта и её притока Чибью (бассейн Печоры), в 333 км к северо-востоку от Сыктывкара.

Нефтяные источники по реке Ухта близ современного города были известны ещё в XVII веке. Именно из Ухты в Москву при Борисе Годунове доставили первую партию «горючей воды – густы», т. е. нефти.

В середине XIX в. промышленник М.К. Сидоров пробурил близ Ухты одну из первых в России нефтяных скважин. В 1920-21 гг. существовал кустарный нефтепромысел.

Современная Ухта основана геологоразведочной экспедицией ОГПУ, 21 августа 1929 как посёлок Чибью. Статус города Ухта получила 20 ноября 1943 года (с момента присылки сюда большого отряда заключенных из Соловецких лагерей для разработки нефтяных месторождений). До 1953 года Ухта строилась, в основном, силами заключённых системы ГУЛАГ. В настоящее время город Ухта – центр нефтегазовой промышленности российского Северо-запада. В окрестностях города обнаружены нефтяные месторождения. Известно, что население города нередко страдает от неблагоприятной экологической обстановки, а также от кожных и легочных заболеваний, вызванных предположительно подземными разливами нефти и нефтепродуктов техногенного происхождения.

Гидроним Ухта имеет древнее финно-угорское происхождение, о чём свидетельствует широкое распространение названий Ухта и его варианта Охта в гидронимии Севера европейской части России. По-видимому, существовал термин ухта – «река, протока».

Зыряне – устаревший этноним, народ урало-алтайской семьи языков, финского племени, пермской группы, к которой принадлежат вотяки и пермяки. С последними смешивались до XVI в. Ныне живут по рекам Вологде, Печоре и в верховьях Мезени.

12. Так говорили пришедшие…

Устойчивый оборот, восходящий к Библии и к текстам Авесты (священного писания зороастризма). Был использован как лейтмотив, завершающий каждую главу книги Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра» (1883–1885).

Рассказчик пользуется данным оборотом неоднократно.

13. строительство станции остановили экологи…

После катастрофы на Чернобыльской АЭС в 1986 году, строительство многих атомных электростанций на территории России, в том числе и в Поволжье, было приостановлено под давлением протестов общественности и экологических организаций.

14. Застрахов Борислав Вячеславович

Славянское имя и славянское отчество героя сохранили прозрачную этимологию: «борющийся за славу» и «великий (большой) своей славой». Однако, несмотря на очевидные русские форманты (приставка, корень, суффикс), целостная этимология данной фамилии не установлена.

Глава 2

15. Шафиров

Одна из распространенных еврейских фамилий в странах диаспоры. Другие славянизированные варианты той же фамилии: Шапира, Шапиркин, Шапиро, Шапиров.

Существуют две версии, объясняющие этимологию фамилии. Как известно, большое еврейское население западной части Российской империи, т. е. Польши, Белоруссии и Украины, стало источником многочисленных и разнообразных фамилий. До самого конца XVIII века у евреев восточной и центральной Европы не было наследственных фамилий в обычном смысле этого слова. Для еврейской традиции в фамилиях от географических названий типично употребление названия географического пункта без суффикса. Обычно это немецкие географические названия, реже славянские. В некоторых широко распространенных еврейских фамилиях первоначальное географическое название изменено до неузнаваемости, к тому же само это название часто малоизвестно. Отсюда, согласно первой версии, Шапиро, Шапира, Шапиров, Шапиркин, Шафиров происходят от немецкого этимона Шпейер (Speyer).

Согласно другой, более вероятной этимологии, фамилия Шафиров восходит к арамейскому корню Sappirah – «красивый». Общий семитский корень < ‘Sapphirah’ (красивый, сияющий, ясный) сохранился также в иврите и арабском. В древнегреческий и другие европейские языки этот корень, вероятно, попал из финикийского в качестве названия драгоценного камня – Сапфир.

Среди исторических личностей известен Пётр Павлович Шафиров (1669–1739), государственный деятель и дипломат, вице-канцлер, сподвижник Петра I, барон (с 1710). Участвовал в Великом посольстве. С 1709 – вице-канцлер и управляющий почтами. Посланник в Турции в 1711—14. Заключил Прутский мир с Турцией 1711. С 1717 – вице-президент Коллегии иностранных дел; участвовал в подготовке Ништадтского мира 1721. В 1727—30 посол в Персии. Президент Коммерц-коллегии (1733–1739). Автор сочинения о Северной войне 1700—21.

В 1723 г. стал жертвой борьбы придворных группировок, состоявших из представителей старой и новой знати (из-за родственных связей Шафиров примыкал к старой знати). Был предан суду сенатской комиссии из 10 сенаторов по обвинению в казнокрадстве, буйном поведении в Сенате и в сокрытии своего еврейства, но этот пункт обвинения был снят. Был приговорен к смертной казни с лишением чинов, титулов и имения. Во время казни (топор опустился рядом с головой Шафирова) приговор был заменен ссылкой в Сибирь.

По пути в Сибирь ему было разрешено обосноваться в Нижнем Новгороде. Конфискованная у Шафирова библиотека легла в основу будущей библиотеки Академии наук. После смерти Петра I (1725) императрица Екатерина вернула Шафирова из ссылки, ему была отдана большая часть конфискованного имущества. Ему же было поручено писать историю царствования Петра.

16. «народа книги»

«Народ Книги», или «люди Писания» (по-арабски Ахль аль Китаб) – название евреев, сохранившееся в мусульманской традиции до сего дня. Нередко употребляется в Коране. Под Писанием имеются в виду большая часть книг, составляющих Библию, также признаваемую Исламом в качестве Священного Предания.

17. когда случается то, что случилось с нами…

Клишированная формула, часто повторяемая в книге «Тысячи и одной ночи» (например, ночь 697 «Рассказа об Ибрахиме и юноше»). Рассказчик пользуется этой формулой неоднократно.

18. Там, за течью тихоструйной…

Возможно, ироническая аллюзия на пушкинскую строку из «Сказки о мертвой царевне и семи богатырях» (1833):

Постой, —

Отвечает ветер буйный: —

Там за речкой тихоструйной

Есть высокая гора,

В ней глубокая нора;

В той норе, во тьме печальной,

Гроб качается хрустальный

На цепях между столбов.

19. …хотя ни на какого человека не возлагается больше, чем тот способен перенести…

Шафиров перефразирует часто повторяемые слова Корана (например, Сура II, 286). В оригинале эта мысль, с различными вариациями, выражена так: «Не накладывает Аллах <ни на какую> на душу то, чего она выполнить <перенести> не в состоянии».

Глава 3

20. в воздухе словно бы разнеслись слова русского классика…

Очевидно, рассказчик намекает на роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита» – эпизод из главы 12, «Черная магия и ее разоблачение», где сказано: «…Запах также не оставлял никаких сомнений. Это был ни с чем по прелести не сравнимый запах только что отпечатанных денег».

21. Ёрмунганд

Персонаж исландской и скандинавской мифологии (буквальное древнеисландское значение – «великанский посох») – огромный змей, окружающий кольцом обитаемую землю – Мидгард.

В поэзии скальдов, в «Песни о Хюмире» («Старшая Эдда») и в рассказе «Младшей Эдды» о приключениях Тора в стране великанов рассказывается о попытке Тора – его главного противника – поднять Ёрмунганда из океана (мотив «рыбной ловли Тора»). В последней битве перед гибелью мира Тор и Ёрмунганд снова сражаются, Тор поражает змея, но сам умирает от изрыгаемого Ёрмунгандом яда. Борьба бога-громовника и змея – устойчивый мотив индоевропейской мифологии.

Почему Муса употребляет это чужеземное слово в качестве ругательства, станет ясно ниже.

22. А баржа как взялась ниоткуда, так и уплыла в никуда…

Случаи угона нефтеналивных барж после весеннего половодья довольно привычны в регионах Поволжья с развитой структурой нефтепереработки и нефтехимии (Самара, Нижний Новгород, Казань и др.).

Сведения об этом нередко попадают даже в прессу, не говоря уже об оперативных сводках.

23. может, потому и верится, что – абсурдно?

Муса перефразирует известный афоризм одного из отцов христианской церкви Тертуллиана (155 (65?) – 220 (40?) гг. н. э.), который остался в истории своей знаменитой фразой «credo quia absurdum est» – «Верую, ибо абсурдно».

Это, строго говоря, не вполне точная цитата из его трактата «О плоти Христа» (De Carne Christi, 5; в иной редакции – «О теле Христовом», De Corpore Christi), где он полемизирует с гностиком Маркионом, но она превосходно схватывает самую суть веры. Вера существует не благодаря, а вопреки доказательствам. Если нечто может быть доказано, то это уже не предмет веры. Вера требует усилия поверить именно в Невозможное, Немыслимое и Непостижимое. «И я, презрев стыд, счастливо бесстыден и спасительно глуп, – пишет Тертуллиан– Сын Божий распят – это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий – это совершенно достоверно, ибо нелепо; и погребенный, воскрес – это достойно веры, ибо невозможно.»

24. в такой вечер история дома номер девять по улице Завражной обещала быть особенно интересной…

По-видимому, еще одна аллюзия на роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита» – эпизод из первой главы, в которой Воланд говорит Берлиозу и Бездомному: «…Сегодня вечером на Патриарших будет интересная история».

25. три вещи назывались непостижимыми, и четыре – непонятными для ума: путь орла в небе, путь змеи на скале, путь корабля посреди моря и путь мужчины к девице…

Шафиров практически дословно цитирует стихи 18–19 Главы 30 Притчей Соломоновых.

26. А под ногами течет, можно сказать, золото Рейна…

Муса, вероятно, намекает на сюжет музыкальной драмы «Золото Рейна», открывающей знаменитую тетралогию Рихарда Вагнера «Кольцо Нибелунгов» – 4 музыкальные драмы, объединенные единым либретто, написанным самим композитором.

Тетралогия «Кольцо Нибелунгов» включает следующие произведения:

1. «Золото Рейна» (предвечерье музыкального представления или пролог, как бы небольшое вступление, вынесенное в отдельное произведение),

2. «Валькирия» (1-й день музыкального представления),

3. «Зигфрид» (2-й день музыкального представления),

4. «Гибель богов» (или «Сумерки богов», 3-й день музыкального представления).

В основу произведения положены древнегерманские мифы. Вагнер был первый среди поэтов, кто сделал литературную обработку мифов и решился использовать их для фабулы своего грандиозного труда. Тетралогия создавалась на протяжении почти 30 лет, первое исполнение проходило с 13 по 17 августа 1876 г.

В первой сцене драмы «Золото Рейна» Русалки Воглинда, Вельгунда и Флосхильда весело болтают в глубинах Рейна. Неожиданно появляется нибелунг Альберих (уродливый гном – король карликов-нибелунгов, обитателей земных недр), домогаясь их любви. Русалки насмехаются над ним и убегают. Догнав их, карлик узнаёт тайну золота, хранящегося на дне Рейна: кто, отвергнув любовь, скуёт кольцо из этого золота, станет властелином мира. Жадный Альберих проклинает любовь и завладевает золотом под отчаянные возгласы дочерей Рейна.

27. о реке Волге и золоте партии…

Очевидно, герои имеют в виду конспирологический сюжет, чрезвычайно популярный в конце 80-х – середине 90-х годов XX века, в эпоху распада Советской Империи: поиски исчезнувшего «золота партии» – огромных материальных активов КПСС, переведенных на личные счета партийных функционеров в зарубежных банках. Под «золотом партии» подразумевались также многочисленные движимые и недвижимые объекты в различных странах мира, принадлежащие партийной, государственной и военной верхушке бывшего СССР. Нередко говорилось о глубокой связи советской номенклатуры с лидерами организованных преступных сообществ (мафии).

Сюжет лег в основу сотен разоблачительных публикаций в прессе, десятков детективов и художественных фильмов, как российских, так и голливудских. Однако реальных разоблачений не последовало. Огромные средства КПСС за рубежом (если таковые имелись) исчезли бесследно.

28. как взрываются дома в наших городах и пропадают люди…

Комментарий утрачен. На какие события намекает Шафиров, не ясно.

29. не оказался бы, говоря словами поэта, этот дар случайный даром напрасным…

Шафиров перефразирует известное стихотворение А. Пушкина, написанное 26 мая 1826 года, на день именин поэта:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

Глава 4

30. «Я открою – никто не закроет, а затворю – никто не отворит».

Парафраза слов Апокалипсиса, 3:7,8:

7. И Ангелу Филадельфийской церкви напиши: так говорит Святый, Истинный, имеющий ключ Давидов, Который отворяет – и никто не затворит, затворяет – и никто не отворит:

8. Знаю твои дела; вот, Я отворил перед тобою дверь, и никто не может затворить ее; ты не много имеешь силы, и сохранил слово Мое, и не отрекся от имени Моего.

Эти слова, в свою очередь, восходят к Ветхозаветной Книге пророка Исайи, 22:22: «И ключ дома Давидова возложу на рамена его; отворит он, и никто не запрет; запрет он, и никто не отворит».

31. …с учетом явного тренда на повышение и неспособности стран ОПЕК договориться…

Начиная с 1999 года, мировой рынок цен на нефть перешел в стадию непрерывного лавинообразного роста. Периодические попытки ведущих экономических держав договориться со странами ОПЕК о квотах и совместных мерах по сдерживанию нефтяных цен, результатов не давали.

32. …надо делиться…

Муса цитирует высказывание Александра Лифшица, адресованное представителям олигархического капитала новой России. Выражение стало крылатым, многократно цитировалось СМИ.

Лифшиц Александр Яковлевич (родился в 1946 г.), вице-премьер, министр финансов правительства России в 1990-х годах. С марта 1997-го по август 1998 г. – заместитель руководителя администрации президента РФ. 2 июля 2001 года назначен заместителем генерального директора ОАО «Русский алюминий».

Глава 5

33. вслед за нечаянной радостью перевода…

Не совсем ясно, имеется ли в виду известный поэтический сборник Александра Блока «Нечаянная радость» (1906 г.), любовный дамский роман американки Сандры Браун (Sandra Brown, Tidings of Great Joy, 1988), вышедший в русском переводе под названием «Нечаянная радость», или одноименная российская кинокомедия 2005 года режиссера Мартитоса Фаносяна.

Не исключена также аллюзия на Икону Божьей Матери, именуемую «Нечаянная Радость». Предание об исцелении некоего юноши от плотской страсти через эту святую икону описано в книге святителя Дмитрия Ростовского «Руно Орошенное». Юноша молился по привычке перед образом Пречистой и вдруг увидел, что изображение ожило, язвы Иисуса раскрылись и кровоточат. В страхе он воскликнул: «О, Госпожа, кто это сделал?» На что Богородица отвечала: «Ты и прочие грешники грехами своими вновь распинаете Сына Моего». Тогда только раскрылась перед ним бездна его грехопадения, долго молил он в слезах Богородицу и Спасителя о помиловании. И Матерь Божья до тех пор не прекращала своих молитв за грешника, пока не услышала от Христа слова: «Ныне прощаются ему грехи Тебя ради». Наконец, грешнику была дана нечаянная им уже радость прощения и оставления грехов.

В любом случае, источники и смысл данной реминисценции рассказчика остаются темными.

34. «Борис, ты не прав!»

Муса, видимо, вспоминает ставшие крылатыми слова Егора Лигачева (член Политбюро ЦК КПСС с 1985 по 1990), адресованные его политическому оппоненту Борису Ельцину, будущему первому Президенту Российской Федерации. Резкое публичное столкновение двух партийных функционеров произошло 1 июля 1988 на «исторической» XIX партконференции, когда в коммунистическом партийном аппарате обозначился раскол между «сталинистами» и «демократами».

35. …все труды человека для рта его, а душа не насыщается, но зато по ночам беспокоит желудок, этот отец скорби, и так живет человек, словно дитя желудка, выжатый до последних соков…

Здесь речь Шафирова представляет собой контаминацию его собственных слов, стихов из Екклесиаста и парафразы откровений Заратустры, персонажа книги Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра» (1883–1885).

См. Книга Екклесиаста, или Проповедника, 6:7: «Все труды человека – для рта его, а душа его не насыщается…»

См. Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра», Часть I, раздел «Речи Заратустры», глава «О кафедрах добродетели»: «Десять раз должен ты смеяться в течение дня и быть веселым: иначе будет тебя ночью беспокоить желудок, этот отец скорби».

Глава 6

36. И вот имена тех, кто…

Клишированная формула, очевидно, заимствованная рассказчиком как синтаксическая конструкция из Библии. Словами «И вот имена…» открывается вторая книга Ветхого Завета, Исход.

Строго говоря, именно так – Имена (на иврите — Шмот, или Шемот) – называется эта книга и в еврейской традиции, по которой книги Ветхого Завета не имеют собственных наименований, но называются по первой строке. Привычные для европейцев названия библейских книг были даны первыми греческими переводчиками Писания, «семьюдесятью толковниками», авторами текста Септуагинты.

В частности, Пятикнижие Моисеево (Тора), состоит из следующих книг:

37. …Сморчковы, Тимашевы и семейство Агранян… Бирюковы, Волковы и Одинцовы… Аргамаковы, Буртасовы и Можарские… Ушуевы, Любятовы и Невеличко… Каракорумовы и Сорокоумовы с сестрою Полянской… Урочковы и Волотовские с дочерью и зятем Сливченко…Зыряновы, Эрзяновы и Мордовцевы с внуками Подлисовыми… Бочашниковы и братья греки Адельфи…

Глосса не сохранилась. За исключением нескольких фамилий с прозрачными и легко читаемыми значениями, этимология названных имен не установлена.

38. …и несловесен…

Описывая состояние Застрахова, рассказчик опять-таки использует архаизм, заимствованный из Библейской книги Исход. Как видно из дальнейшего повествования, «несловесным», или заикающимся оказывается не только Застрахов, но и Муса.

В Писании именно это слово характеризует косноязычие Моисея (Моше) и служит объяснением того, почему Моисей общается с фараоном, а затем – с народом Израиля – через посредничество своего старшего брата Аарона.

Текст оригинала (Шемот, 4:10–16), в котором некоторые формулировки не совсем совпадают с Синодальным переводом книги Исход, сообщает буквально следующее:

«10. И сказал Моше Господу: Молю (Тебя), мой Господин! Я человек не речистый ни со вчерашнего ни с третьего дня, ни с тех пор, как Ты говоришь с Твоим рабом, ибо тяжел на уста.

11. И сказал Господь ему: Кто дал уста человеку? Или кто делает немым или глухим, или зрячим, или слепым? Ужели не Я, Господь?

12. А теперь иди, и Я буду с твоими устами и укажу тебе, что тебе говорить и укажу тебе. Твои мысли будут верными, и ты сможешь точно их выразить.

13. И сказал он: Молю (Тебя), мой Господин! Пошли через кого посылаешь.

14. И воспылал гнев Господень на Моше и сказал Он: Ведь Аарон, твой брат, Леви; знаю, что говорить будет он, и также вот он выйдет тебе навстречу, и увидит тебя, и возрадуется в сердце своем

15. И будешь говорить ему, и вложишь речи в его уста, а Я буду с твоими устами и с его устами и укажу вам, что вам делать

16. И он будет говорить за тебя к народу, и он будет тебе устами, а ты будешь ему повелителем».

См. также Синодальный перевод, Исход, 6:28–30; 7:1–2:

«Моисей же сказал пред Господом: вот, я несловесен: как же послушает меня фараон?»

Но Господь сказал Моисею: смотри, Я поставил тебя Богом фараону, а Аарон, брат твой, будет твоим пророком:

ты будешь говорить [ему] все, что Я повелю тебе, а Аарон, брат твой, будет говорить фараону, чтобы он отпустил сынов Израилевых из земли своей».

В традиции существует несколько объяснений, почему Моисей (Моше) страдал дефектом речи – заиканием. Согласно одному из них, Моше провел долгие годы в пустыне практически в постоянном молчании. Моше считает, что для того, чтобы выполнить поручение Всевышнего и стать во главе народа, ему придется говорить и убеждать старейшин, объяснять народу и, наконец, доказывать фараону, что Всевышний поручил ему быть выразителем Его воли. Моше уверен, что человек, не являющийся искусным оратором, более того, страдающий дефектом речи, не может справиться с этой задачей.

По другой версии, Моше, будучи ребенком, пользовался всеобщим вниманием. Даже фараон любил играть с ним. Однажды, сидя у него на коленях, Моше схватил корону фараона и надел ее себе на голову. Маги и предсказатели объявили, что это дурной знак: может случиться, что в будущем этот ребенок сбросит фараона с престола и завладеет короной Египта. Они посоветовали фараону проверить, сознательно ли ребенок сделал это или только потому, что детям свойственно хватать блестящие предметы. Если этот поступок являлся сознательным действием, Моше следует немедленно казнить. В качестве проверки они предложили положить перед ребенком раскаленные угли и золото. В минуту испытания Моше протянул руку, намереваясь взять золото, но ангел Гавриэль, отведя руку, опустил ее на угли и даже заставил Моше положить уголь в рот. Моше остался косноязычен на всю жизнь.

Так или иначе, данный оборот превратился в клише, которым неоднократно пользуются и рассказчик, и герои повествования.

39. А меня воротит от дующих на узлы.

Здесь и в следующей реплике Муса перефразирует предпоследнюю, 113 Суру Корана «Рассвет»:

Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

Скажи: «Прибегаю я к Господу рассвета

От зла того, что он сотворил,

От зла мрака, когда он покрыл,

От зла дующих на узлы,

От зла завистника, когда он завидовал!

Традиционное толкование этой, одной из самых поэтических и темных, Сур разъясняет: под «дующими на узлы» следует понимать колдуний и ведьм – всех тех, кто занимается практической магией. Волшебство и ведовство резко осуждается Исламом как проявление язычества: правоверному следует отвернуться, уклониться от «дующих на узлы» так же, как от зависти завистников.

Однако в повествовании «узел» является таким же сквозным и многозначным мотивом, как и бесчисленные «дымы», «потоки», «волны», «трубы» и «ключи».

«Вполне возможно, – пишет Мирча Элиаде, – что религиозно-магический комплекс связывания (узлов и освобождения от уз) и впрямь соответствует определенному архетипу или целому созвездию архетипов…».

Подробный обзор разнородной и многочисленной символики узлов – см. его работу 1952 г. «Образы и символы», глава III. «Бог-вязатель и символика узлов» в книге: Элиаде М. Избранные сочинения: Миф о вечном возвращении; Образы и символы; Священное и мирское/ Перевод с французского. – М.: Ладомир, 2000.

40. Ётунхейм

Муса снова использует в качестве ругательства иноязычное слово, значение которого сам он, скорее всего, не совсем понимает.

Ётунхейм – «страна великанов», один из девяти миров скандинавской космологии. Отделен от Мидгарда (мира людей) горами и лесами, а от Асгарда (мира богов) – незамерзающей рекой Ивинг.

41. И первые слова его были ясными, твердыми и острыми, как сапфир…

Клишированная метафора, многократно используемая рассказчиком. Представляет собой сложную контаминацию мотивов и формул из иудейских, христианских, мусульманских и античных источников.

Так, в Коране слова Пророка часто предваряются или сопровождаются рефреном «вот слова ясные», или «вот знамения Книги ясной».

Далее опорным словом метафоры становится драгоценный камень сапфир и его характеристики.

В ювелирном деле сапфиром называют все окрашенные прозрачные корунды, кроме красных. Звездчатый сапфир – это кристаллы сапфира с астеризмом, обусловленным включениями игольчатого рутила.

В Древнем Риме жрец храма Юпитера всегда носил перстень с сапфиром на указательном пальце. Сапфиры украшали одежду священнослужителей Иудеи, Индии, блистали в короне Клеопатры. Звездчатым сапфиром – астериском – был украшен трон царя Соломона, из сапфира была сделана соломонова печать.

В Библии самоцветы упоминаются как в прямом значении, так и в символическом. Прямое указание на использование избранных драгоценных камней дано в книге Исход (39: 8–30), где названы 12 драгоценных камней с именами израильских родов, которые должны украшать судный наперсник. По словам иудейского историка Иосифа Флавия (I век), эти камни обладали чудесным свойством передавать Божественную волю при свершении правосудия. Сапфир – второй камень во втором ряду наперсника.

Кроме того, упоминание сапфира в Библии, как правило, служит для символического выражения идей Священной славы Господа, открытой пророкам. В Ветхом Завете – это видение пророком Иезекиилем трона Господня, который сравнивается с сапфиром (Иез.1.26) и описание Моисеем «места стояния Бога Израилева» на горе Синай, как «нечто подобное работе из чистого сапфира и как самое небо ясное» (Исх. 24.10). Здесь основным символом Господа является сапфир, камень синего цвета, обозначающего истину, тайну и трансцендентность.

В Апокалипсисе, последней канонической книге Нового Завета, у апостола Иоанна дано символическое описание небесного Иерусалима (Откровение, 21.11–23). Двенадцать оснований стены города, имеющие надписи имен апостолов, «украшены всякими драгоценными камнями. Основание первое яспис, второе сапфир, третье халкидон, четвертое смарагд, пятое сардоникс, шестое сардолик, седьмое хризолит, восьмое вирилл, девятое топаз, десятое хрисопрас, одиннадцатое гиацинт, двенадцатое аметист».

В повествовании одним из устойчивых атрибутов, сопровождающих речи Шафирова, является его перстень с характерной «колкой, звездчатой искрой». Хотя рассказчик прямо нигде не сообщает, какой именно камень украшал перстень Шафирова, по многочисленным косвенным признакам, можно предположить, что камень этот – сапфир. См., в частности, комментарий № 15 к главе 2, части 1, в котором само имя Шафирова этимологически возводится к общесемитскому корню, означающему сапфир.

Однако, происхождение этого слова до конца не ясно. В целом, «сапфир» – слово, обозначающее синий; вначале оно относилось к ляпис-лазури и, возможно, другим непрозрачным минералам синего цвета. По одной версии, оно пришло в европейские языки через латинскую форму ‘sapphirus’ от греческого прилагательного ‘sappheiros’, заимствованного, в свою очередь, из финикийского языка. Сходное слово существовало как в семитских (древнееврейском, арамейском), так и в персидском языках. Согласно другой гипотезе, слово не являлось семитским по происхождению. Некоторые лингвисты полагают, что его первичным источником был санскрит.

Сапфир считался символом власти, верности, целомудрия и скромности, а в средние века его именовали «епископским камнем», считая, что он олицетворяет высшие духовные ценности, сохраняет от гнева и страха, является символом надежды. Кроме того, сапфиру приписывали свойства уменьшать боль, предотвращать разногласия, а также даровать вечную жизнь обладателю камня.

42. Так говорил Шафиров…

См. Примечание 12 к главе 1 части 1. В целом речи Шафирова являются разветвленной парафразой слов из книги Екклесиаста, а «ситуация вопрошания» воспроизводит синтаксис и стилистику диалога Всевышнего с Иовом (См. Иов, 38–41).

См. также Екклесиаст (3:1–2): «Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться и время умирать; время насаждать и время вырывать посаженное» и след.

43. и сказал девяносто девять тысяч слов.

Устойчивый оборот, используемый рассказчиком неоднократно.

Восходит к истории мусульманского праздника Мирадж (Исрав аль-мирадж или Раджаб-байрам) и преданию о чудесном путешествии Пророка Мухаммада из Мекки в Иерусалим (Аль Кудс) и Его вознесении к небесному престолу Аллаха.

Согласно преданию, Мухаммад, уснув возле мекканской мечети, чудесным молниеносным способом при помощи Архангела Джабраила (Гавриила) на крылатом коне Бураке совершил путешествие в Иерусалим, а затем, оставив там Бурака, в сопровождении Джабраила прошел семь небес.

На первом сам Адам открыл ему «небесные ворота»,

на втором – встретились ему пророки Яхья (Иоанн Креститель) и Иса (Иисус),

на третьем – Иосиф,

на четвертом – Идрис (не имеет прототипов в Библии),

на пятом – Харун (Аарон),

на шестом Муса (Моисей),

на седьмом же небе восседал праотец – патриарх всех пророков Ибрахим (Авраам).

А когда с седьмого неба Мухаммад явился к престолу Аллаха, то беседовал с ним, сказав 99 тысяч слов…

Затем Мухаммад был возвращен на землю, обратно в Мекку. Вернувшись, Мухаммад убедился, что постель его еще не остыла, а из опрокинутого при отправлении в путь кувшина не успела вытечь вода.

Праздник в ознаменование чудесного путешествия Мухаммада из Мекки в Иерусалим и его вознесение (мирадж) к небесному престолу Аллаха стал одним из самых популярных сюжетов мусульманских преданий. Это событие произошло 27 раджаба 621 года, оно отмечается во многих мусульманских странах, ночь 27 раджаба мусульмане проводят в бдении, читают Коран, молятся и пересказывают предание о чудесном вознесении пророка.

Арабское слово мирадж (вознесение, полет) вошло во все европейские языки и получило новое значение – мираж.

Глава 7

44. о ночном и дневном дозоре…

Возможно, ироническая аллюзия на популярные российские фильмы «Ночной дозор» и «Дневной дозор», снятые в начале 2000-х годов в жанре фантастического триллера по мотивам одноименных романов Сергея Лукьяненко.

45. по еврейскому календарю начинается самый веселый из праздников…

Очевидно, речь идет о празднике Ханука, который обычно приходится на конец декабря общегражданского календаря (с 25 кислева по 2 тевета еврейского календаря).

Празднуется в честь победы еврейских повстанцев Маккавеев над греко-сирийскими завоевателями в 164 г. до н. э., когда был отвоеван и заново освящен Иерусалимский Храм. По преданию, радость победы сопровождалась чудом: в храме, оскверненном воинами царя Антиоха, остался только один сосуд с маслом, которого могло хватить для горения светильника лишь на один день. Однако масла хватило на все восемь дней, необходимых для приготовления нового масла.

Праздник Ханука поэтому отмечается восемь дней, а символом его стал восьмисвечник ханукия, в котором каждый вечер зажигают по одной дополнительной свече справа налево (центральный ствол предназначен для девятой, вспомогательной свечи). На Хануку дарят детям мелкие монеты. Праздник сопровождается веселыми танцами, пением, играми. Дети играют в ритуальный волчок (дрейдл). Традиционные ханукальные блюда: картофельные оладьи и пончики.

46. не запомнили названия эксклюзивного коньяка…

Судя по различным косвенным характеристикам, коньяк, о котором идет речь, произведен одним из старейших коньячных домов Франции – Фрапен (Frapin).

Семья ФРАПЕН (Frapin) известна как династия виноделов с тех пор, как в 1270 году обосновалась на Юго-Западе Франции в регионе Гранд Шампань, в Премьер Гран Крю дю Коньяк. На протяжении 20 поколений члены семьи занимаются производством коньяков.

Одним из представителей семьи ФРАПЕН был знаменитый писатель XVI века Франсуа Рабле (Francois Rabelais, 1494–1553), сын Антуана Рабле и Катарины Фрапен, автор всемирно-известного произведения «Гаргантюа и Пантагрюэль». Монах ордена бенедиктинцев, врач, преподаватель анатомии, директор больницы в Лионе, священник в Медоне, он также написал несколько очень серьезных, но менее известных медицинских трудов. Дом ФРАПЕН в память о своем знаменитом предке создал престижный коньяк «Рабле».

«Высокая бутылка», открываемая Шафировым – это, скорее всего, эксклюзивная серия «Миллезим-1983», либо серия Шато Фонпино (Chateau Fontpinot). Коньяк создан в поместье Шато Фонпино, фамильном замке семьи Фрапен в окрестности Сегонзака. Этот коньяк получил приз и золотую медаль в категории «ХО» на Международной Выставке Вин и Крепких алкогольных напитков в Лондоне в 1998 году.

47. и мусорный ветер вокруг…

Аллюзия на рассказ А. Платонова «Мусорный ветер».

48. знаменитый коньяк больше дал, чем взял…

Парафраза знаменитого афоризма премьер-министра Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 годах, оратора и писателя Уинстона Черчилля (Winston Churchill): «Алкоголь мне больше дал, чем взял».

49. «кому довелось с умом и талантом родиться в России»…

Шафиров перефразирует известные слова А. Пушкина: «И догадал же Бог с умом и талантом родиться в России!».

50. городке Кириат-Шмона, названном в честь подвига кадрового офицера царской армии, героя Русско-Японской войны Иосифа Трумпельдора…

Рассказ Шафирова соответствует историческим фактам.

Иосиф Трумпельдор (1880–1920) офицер российской императорской армии, Георгиевский кавалер, участник обороны Порт-Артура. Родился в маленьком городке на северном Кавказе.

Под воздействием идей Льва Толстого, воплощённых его последователями на Кавказе, мечтал основать крестьянские общинные поселения (кибуцы) на земле Израиля при непременном условии создания вооружённых соединений для защиты поселений.

В 1919 году Иосиф Трумпельдор вторично приезжает в Палестину (первая поездка в 1912 году была прервана Первой Мировой войной). В январе 1920 года он перебирается в северную Галилею, где организует оборону еврейских поселений, подвергавшихся атакам со стороны арабов. 1 марта 1920 года, при обороне поселения Тель Хай, Иосиф Трумпельдор был смертельно ранен. Иосиф Трумпельдор похоронен в Тель Хай. В 1934 году на его могиле был сооружён мемориал. На соседнем холме были захоронены соратники Трумпельдора, восемь защитников поселения Тель Хай.

Современный израильский город Кириат-Шмона (на иврите – «Город Восьмерых»), основанный в 1949 году в Верхней Галилее на северо-западе долины Хула, назван в их честь. Население города – чуть больше 20 тысяч человек.

Кладбище возле мемориала Тель Хай, где похоронены погибшие солдаты армии обороны Израиля, стало национальном пантеоном.

51. «минует печальное время, мы снова обнимем друг друга…»

Слова из популярного романса XIX века, написанного М.И. Глинкой на стихотворение Н. Кукольника «Сомнение».

Нестор Васильевич Кукольник (1809–1868), русский писатель, драматург, поэт. Был известен также как издатель «Художественной газеты» (1836–1841), одного из первых искусствоведческих периодических изданий в России, журналов «Дагерротип» (1842), «Иллюстрация» (1845–1847). В 1835–начале 1840-х годов был хозяином полубогемного литературно-художественного салона, который посещали И.К. Айвазовский, Н.И. Греч, В.А. Соллогуб и особенно близкие писателю К.П. Брюллов и М.И. Глинка. Глинка создал на тексты романтических стихов Кукольника популярные романсы: «Сомнение» («Уймитесь, волнения страсти!»), «Жаворонок», «Ходит ветер у ворот», «Прощальная песнь» (все 1838–1840).

52. значит, пришло время уклоняться от объятий, и никто не скажет, когда наступит время обнимать…

Муса перефразирует не только предыдущие слова Шафирова, но одновременно, как бы подхватывая библейские мотивы, цитирует также книгу Екклесиаста (3:3): «время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий».

53. Тронхейм

Город на северо-западе Норвегии, порт на берегу Тронхеймс-фьорда, в устье р. Нид-Эльв, административный центр фюльке Сер-Тренделаг. 138 тыс. жителей (1993). Основан в 997. Древняя столица Норвегии (Нидарос).

54. Ахмед ибн Фадлан … описал похороны норманнского вождя на двести лет раньше, чем их скандинавские сказители и слагатели саг, называвшие Поволжье Гардарикой…

Рассказ Мусы основан на исторических фактах.

Полное имя арабского путешественника – Ахмед ибн Фадлан ибн аль-Аббас ибн Рашид ибн Хаммад. О жизни этого человека известно очень мало. Достоверно известно, что он был старшим писцом-чиновником и находился под покровительством военачальника Мухаммеда ибн Сулеймана, завоевавшего Египет в 904–905 годах для Багдадского халифа. В составе посольства багдадского халифа путешествовал через Бухару и Хорезм в Волжскую Болгарию. Мусульманский хан возглавил тогда союз болгарских племен, живших в бассейне нижней Камы и Волги (примерно до реки Самары), и искал в арабах союзников против хазар. Помимо задачи упрочения ислама в этих областях, халиф рассчитывал получить от союза и большие торговые привилегии.

Посольство выехало из Багдада 21 июня 921 года. Через год, 12 мая 922 года посольство халифа прибыло в государство булгар – «страну славян», а весной 923 года возвратилось в Багдад. Ничего из задуманных планов не было выполнено.

По возвращении Ахмед ибн Фадлан составил «Рисале» («Записку»).

Книга Ибн Фадлана сохранилась лишь в Средней Азии в сокращенном виде и в частичных пересказах. На сегодняшний день «Рисале» («Записка») – один из важнейших источников по средневековой истории народов Поволжья, Заволжья и Средней Азии. Ибн Фадлан, конечно, не был первооткрывателем, так как шел торговым путем, по которому доставлялись из Ирака, Ирана и Хорезма в бассейн нижней и средней Волги арабские и персидские изделия в обмен на драгоценную северную пушнину. Но он был первым путешественником, чьи сообщения о северных прикаспийских областях и Заволжье дошли до нас, и притом он дал первый правильный перечень рек, пересекающих Прикаспийскую низменность. Ибн Фадлан приводит названия этих рек, полностью совпадающие или созвучные нынешним гидронимам. Книга Ахмеда Ибн Фадлана действительно является первым письменным источником, в котором дается описание «похорон норманнского вождя» (очевидно, кого-то из варяжских конунгов) в земле славян, притом, что собственные скандинавские письменные источники появятся почти двести лет спустя.

Единственная неточность, допущенная Мусой: в скандинавской и исландской традиции области, населенные славянскими племенами, действительно назывались Гардарикой. Однако это понятие, по-видимому, охватывало только территории Северо-Западной Руси и Беломорья, хотя точную локализацию этого топонима установить невозможно.

Судьба и книга Ахмеда Ибн Фадлана легли в основу известного голливудского приключенческого фильма «Тринадцатый воин» с Антонио Бандерасом в главной роли.

55. татары диаспоры из Финляндии…

Татарская диаспора в дальнем зарубежье насчитывает чуть более 40 тысяч человек и в количественном отношении представлена следующим образом: Турция – 25 тыс., Китай – 5 тыс., США – 1 тыс., Финляндия – около 1 тыс., Польша, ФРГ и другие европейские страны – 8 тыс., другие страны Азии и Австралия – около 1 тыс. человек.

В Финляндии татары поселились в конце XIX – начале XX веков. Для татарской диаспоры этой страны, несмотря на ее малочисленность, характерно бережное сохранение всего, что связано с национальной историей, культурой, языком и обычаями. Члены «Общества имени Г. Тукая» в 1980-90-х годах активно устанавливали и развивали научно-культурные связи с соотечественниками в Татарстане. Известно, что тираж некоторых газет, выпускаемых на татарском языке в Поволжье, поступает также в Финляндию.

56. владелец большой компании «Татукан», и супруга его, известный архитектор, чьими стараниями Казань была отреставрирована к тысячелетию…

Подтвержденным фактом является то, что в реставрации исторического центра Казани в начале 2000-х годов самое активное участие принимала Первин Имадетдин, известный архитектор-дизайнер, супруга президента одного из крупнейших финско-татарских концернов.

57. фильм, который скоро начнут показывать все каналы подряд…

Лирическая комедия Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или с легким паром!» (1973 г) стала практически неотъемлемым атрибутом встречи Нового года в России. Фильм традиционно демонстрируется двумя-тремя каналами 31 декабря и/или 1 января ежегодно.

Глава 8

58. видеть как бы сквозь тусклое стекло, гадательно…

Устойчивый оборот, периодически используемый рассказчиком. Аллюзия на известную фразу Апостола Павла (Первое Послание к Коринфянам, 13:12): «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан».

59. надо быть благодарным молчанию этих безграничных пространств…

Шафиров перефразирует известное высказывание великого французского математика, физика, религиозного философа, писателя Блеза Паскаля (Blaise Pascal 1623–1662): «Вечное безмолвие этих безграничных пространств ужасает меня».

Эта фраза из книги Паскаля «Мысли» (LesPensee, издана в 1669 году) послужила толчком к написанию знаменитого философского рассказа Хорхе Луиса Борхеса «Сфера Паскаля».

60. И, тем самым, не было ли что-то послано, передано, сказано?

Оборот, неоднократно используемый рассказчиком и героями с теми или иными вариациями. Восходит к синтаксической конструкции, часто повторяющейся в Коране (См., например, Сура 74 «Завернувшийся», 31–33: «Что тем самым послано, словно притчей?»).

Глава 9

61. «И некому молвить из табора улицы темной»

Шафиров цитирует стихотворение О. Мандельштама 1925 года. Поскольку мотивы и метафоры стихотворения возникают в повествовании довольно часто, текст приводится целиком:

Я буду метаться по табору улицы темной

За веткой черемухи в черной рессорной карете,

За капором снега, за вечным, за мельничным шумом…

Я только запомнил каштановых прядей осечки,

Придымленных горечью, нет – с муравьиной кислинкой,

От них на губах остается янтарная сухость.

В такие минуты и воздух мне кажется карим,

И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой,

И то, что я знаю о яблочной, розовой коже…

Но все же скрипели извозчичьих санок полозья,

B плетенку рогожи глядели колючие звезды,

И били вразрядку копыта по клавишам мерзлым.

И только и свету, что в звездной колючей неправде,

А жизнь проплывет театрального капора пеной;

И некому молвить: «Из табора улицы темной…»

Некоторые исследователи утверждают, что фразу «Из табора улицы темной…» Мандельштам, в свою очередь, позаимствовал у Велимира Хлебникова.

62. сделать то, что правоверным полагается исполнять при первой возможности… и далее: приближаются, по лунному календарю, первые дни месяца Зу-ль-Хиджа…

Хадж, то есть паломничество в Мекку (Саудовская Аравия) – пятый и последний из основных актов поклонения, предписываемых Исламом. Обязательный один раз в жизни для тех мусульман, которые могут совершить его, если существуют условия для безопасного путешествия, а те, кто находится на иждивении этого человека, обеспечены всем необходимым, Хадж представляет собой форму поклонения, в которой принимает участие все существо мусульманина – его тело, разум, душа. Он тратит свое время, состояние, временно жертвует всеми привычными удобствами и своим положением, чтобы на какое-то время стать паломником на службе Бога и быть в Его распоряжении, Его рабом, стремящимся угодить лишь Ему. Хадж совершается в первые дни лунного месяца Зу-ль-Хиджа и достигает кульминации девятого числа этого месяца.

Начало мусульманского летоисчисления связано с реальными историческими событиями из жизни Пророка Мухаммада. Начало его проповеднической деятельности относится к 610 г., а мусульманское летоисчисление начинает отсчет с переселения Пророка из Мекки в Ясриб (Хиджра). Прибытие Пророка в Ясриб (Медину) относят к 12 раби аль-лаваля (24 сентября) 622 года, а 1 год Хиджры соответственно начался 1 мухаррама (16 июля) 622 года.

Так, по мусульманскому календарю 2000 год соответствовал 1420–1421 годам по хиджре. 1 января 2000 года – это 24 рамадана 1420 года по хиджре.

Начало каждого месяца мусульманского календаря определяется лунными циклами, т. е. начало новой четверти – это и есть начало нового месяца. Лунный месяц длится от появления одного молодого месяца до следующего, т. е. 29 дней 12 часов 44 минуты 3,8 секунды, поэтому в одних месяцах 29 дней, а в других – 30. Год мусульманского календаря состоит из 354 или 355 дней. Таким образом, по сравнению с солнечным календарем, в мусульманском календаре ежегодно происходит сдвиг назад на 10 дней.

63. вот только сам он в мечеть не ходит, водку пьет хотя и редко, но с удовольствием, да и не положено вроде бы, совершая хадж, заниматься мирскими делами и коммерцией…

Ислам запрещает употребление алкоголя, точнее – «перебродившего сока винограда и продуктов зернового брожения».

Во время Хаджа запрещено заниматься торговлей, вступать в половые сношения, проливать кровь, курить, стричься, бриться, умащаться благовониями. Нарушение этих запретов делает паломничество недействительным.

64. если посчитать все съеденные им бутерброды с ветчиной и сыром, и помножить на число рабочих суббот…

В самоиронии Шафиров не уступает Мусе: как следует из его слов, в обыденной жизни сам он нарушает наиболее строгие запреты, налагаемые на правоверного иудея.

Кашрут (диетарные правила иудаизма), в частности, разрешает употребление мяса, но категорически запрещает свинину: «И свиньи, потому что копыта у ней раздвоены и на копытах разрез глубокий, но не жует она жвачки, нечиста она для вас… Мяса их не ешьте…» (Левит,11,7–8). Свинина также запрещена в Исламе.

Кроме того, Кашрут требует не допускать смеси мясного и молочного: «Не вари козленка в молоке матери его» (Второзаконие, 14, 21). В домах верующих евреев всегда два набора посуды: один для молочных продуктов, другой – для мясных… Именно этим объясняется, что в традиционных еврейских блюдах никогда не встречаются соусы из йогурта или сливок к курице, а после мясных блюд не подается сыр.

Продукты, признанные годными и обработанные по правилам Кашрута, обязательно имеют пометку «кошер», т. е. ритуально чистые.

В узком смысле слова кашрут – это свод законов о разрешенной и запрещенной Торой пище. Но в то же время слово «кошерный» («чистый», «правильный», «подходящий») может относиться к любой вещи или явлению, если они соответствуют еврейскому религиозному Закону.

Гастрономическое поведение Шафирова, таким образом, в высшей степени «некошерно».

Еще более вопиющим нарушением является работа в субботние дни, поскольку «почитание Субботы» – одна из центральных, стержнеобразующих заповедей иудаизма, данная непосредственно Торой в числе других десяти заповедей. См. Исход (20:8-11):

8. Помни день субботний, чтобы святить его;

9. шесть дней работай и делай [в них] всякие дела твои,

10. а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни [вол твой, ни осел твой, ни всякий] скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих;

11. ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его.

Почитание Субботы – 4-я заповедь, которая входит в число важнейших мировоззренческих и космологических принципов Торы. Стихи, излагающие «заповедь о Субботе» предшествуют т. н. общеизвестным этическими заповедям («почитай родителей», «не убивай», «не кради» и т. д.).

Стихи о Субботе следуют непосредственно после заповедей, в которых излагаются основы монотеистической веры: См. Исход (Глава 20, стихи 2–7):

1) Я есть Господь, Б-г твой, да не будет у тебя других богов…

2) Не делай себе кумира, никаких изображений и не поклоняйся им (отвержение идолопоклонства).

3) Не произноси имя Господа твоего напрасно (всуе) – т. е. вне молитвы, ритуала, без крайней нужды и т. д.

Глубинный смысл «заповеди о Субботе» не сводится к простому отдыху и запрету на работу. «Памятование, почитание Субботы» в иудаизме, в частности, означает:

1. Признание того, что мир был сотворен Всевышним (за 6 дней).

2. Повторение человеком космологического цикла творения, смиренное подражание Творцу.

3. Отказ от каких-либо действий (работы), которые могут привести к изменению естественного хода вещей, порядка мироустройства, т. е. опять-таки полное подчинение образцу (шаблону), который был дан Создателем.

Именно поэтому слово суббота (Шабат) вошло через древнегреческий в большинство европейских языков не в виде аналога-перевода, а непосредственно, как транслитерация ивритского корня.

Часть вторая

Глава 1

65. …накануне того дня, что по недоразумению еще зовется Женским…

«Женский день». Праздник, по традиции отмечаемый в России 8 марта.

1889: Клара Цеткин на Учредительном съезде II Интернационала выдвинула идею объединения женщин всего мира в борьбе за полное равноправие с мужчинами

8 марта 1910: Клара Цеткин предложила проводить День солидарности трудящихся женщин всего мира в борьбе за равноправие с мужчинами, за мир и демократию

8 марта 1911: День впервые отмечен в Европе – Германии, Австрии, Дании, Швеции

8 марта 1913: День впервые проведен в России

1965: 8 марта объявлен в СССР нерабочим днем. Остается выходным днем в России и посегодня.

66. …губы и подбородок – недавно лишенные поросли паломника, они смутно розовели на его лице, залакированном оливковым аравийским загаром…

Хадж к святым местам включает важнейший обряд жертвоприношения, который каждый паломник обязан совершить на 10-й день месяца Зу-ль-хиджа. Совершив его, паломники обривают или коротко остригают волосы и сбривают бороду.

67. классическому герою Герману, обдернувшемуся, по словам поэта, на пиках и слетевшему в психушку, – а следует научиться жертвовать необходимым в надежде получить излишнее…

Парафраза автохарактеристики Германа, героя повести А. Пушкина «Пиковая дама». «Обдернувшись» и получив вместо туза пик «пиковую даму», Герман, как известно из эпилога, сошел с ума и попал в сумасшедший дом.

68. дошло до них в невеселом согласии…

Клише, неоднократно используемое рассказчиком. Синтаксически восходит к устойчивому обороту из книги «Тысяча и одна ночь», с помощью которого Шахерезада всякий раз открывает очередной рассказ очередной ночи.

«Дошло до меня, о счастливый царь…», – говорит Шахерезада, после чего следует краткий пересказ событий, изложенных в течение предыдущей ночи.

Однако в данном случае повествовательное клише наделено своеобразной семантической диффузией. В обороте сплавляются два противонаправленных значения. Первое внутренне присуще русской идиоме, второе – арабской речи.

«Дошло до них», – говорит рассказчик. Очевидно, это означает:

1. Они поняли, осознали, убедились (русское значение).

2. Ход событий, а также речь об этих событиях, изложение, повествование дошло до них именно здесь и сейчас (арабское значение).

Иначе говоря, не рассказчик «ведет речь», а речь «ведет рассказчика», как бы сама собой добирается посредством рассказчика до данного места и времени.

Подобное диффузное использование клишированных формул из произведений различных времен и народов весьма характерно для рассказчика.

69. То ли в самом деле докатилась с Каспия и сгустилась над Вольгинском террористическая угроза…

Комментарий утрачен.

70. то ли беспрестанные разговоры о несанкционированных врезках и впрямь наэлектризовали воздух…

Случаи несанкционированных врезок в трубопроводы часто фиксируются в регионах Поволжья с развитой структурой нефтепереработки и нефтехимии (Самара, Нижний Новгород, Казань и др.).

Сведения об этом нередко попадают даже в прессу, не говоря уже об оперативных сводках.

71. перепады цен в портах Джейхана и Вентспилса…

Джейхан (Ceyhan), город на юго-востоке Турции, в вилайете Адана, на реке Джейхан.

Вентспилс, город, расположенный в устье реки Венты на побережье Балтийского моря в северо-западной части Латвии в 189 км от Риги. Является основным торговым незамерзающим портом страны, «нефтяная столица» стран Балтии.

Через нефтяные терминалы этих портов экспортируется значительная часть нефти из России и Прикаспийских государств в Европу.

Перепады транзитных тарифов в этих портах влияют на экспортные цены на сырую нефть и нефтепродукты.

72. из двух противолежащих стран Востока…

То есть из Саудовской Аравии и Израиля.

73. где были нард и шафран, аир и корица…

Парафраза стихов из Ветхозаветной книги Песни Песней (Глава 4:12–14):

12. Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана!

13. рассадники твои – сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами,

14. нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревами, мирра и алой со всякими лучшими ароматами;

Начиная с этого момента, мотивы и метафоры из Песни Песней возникают в повествовании довольно часто.

Песнь Песней (Евр. Шир Хаширим), т. е. превосходнейшая песнь, представляет собой цикл лирических диалогизированных стихотворений. В них под аккомпанемент хора воспевается любовь возлюбленного и возлюбленной, радость их единения и выражается скорбь при их разлуке. Возлюбленного называют «царем» (Песн 1:3-11) или Соломоном (Песн 3:7, Песн 3:9), а возлюбленную – Суламитой (Песн 7:1), имя которой сближают с именем Соломона, или с Ависагой Сунамитянкой (3 Цар 1:3; 3 Цар 2:21–22). Поскольку, согласно преданию, Соломон сочинял песни (3 Цар 4:32), ему приписали и эту книгу, названную поэтому «Песнь Песней Соломона». По той же причине ее поместили среди писаний мудрых Израиля: в греческой Библии после книги Екклесиаста, в Вульгате между книгой Екклесиаста и книгой Премудрости Соломона, считавшимися тоже произведениями Соломона. В еврейской Библии (Танах) эта книга находится среди «агиографов» (евр. кетубим) – третьей и последней части еврейского канона. С 8-го века н. э. она входит в состав пяти «мегиллот», т. е. свитков, которые читаются во время больших праздников. Песнь Песней читается евреями на Пасху.

В первых веках н. э. в еврейской среде возникли сомнения относительно каноничности Песни Песней; они были разрешены в результате обращения к преданию. На том же основании христианская Церковь приняла ее в число книг св. Писания. У иудеев со второго века н. э. стало общим ее аллегорическое толкование: любовь Бога к Израилю и любовь народа к своему Богу представлены как отношения между супругами.

Христианские авторы, главным образом под влиянием Оригена и вопреки возражениям Феодора Мопсуестийского, предлагали, подобно иудейским экзегетам, аллегорическое толкование, рассматривая Песнь Песней как символическое изображение духовного брака Христа с Церковью, Христа с Девой Марией (св. Бернар), Святого Духа с Девой Марией или человеческой души с Богом-Любовью. Многие современные католические комментаторы остались верными такого рода толкованию.

Другие склоняются к буквальному пониманию Песни Песней, ибо до начала христианской эры не имелось указаний на ее аллегорическое толкование. В тексте поэмы действительно нет намеков на аллегоризм.

За пределами религиозных толкований Песнь Песней до сих пор считается непревзойденным образцом любовно-эротической лирики.

74. что это за слёзы накануне праздника – ни словом унять, ни платком утереть?

Парафраза стихотворения Арсения Тарковского (не позднее 1940 года):

С утра я тебя дожидался вчера,

Они догадались, что ты не придешь,

Ты помнишь, какая погода была?

Как в праздник! И я выходил без пальто.

Сегодня пришла, и устроили нам

Какой-то особенно пасмурный день,

И дождь, и особенно поздний час,

И капли бегут по холодным ветвям.

Ни словом унять, ни платком утереть…

Глава 3

75. «отпускайте хлеб свой по водам…»

См. Екклесиаст, 11:1: «Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его».

76. …Разве не наказано также не злословить богатого и в спальне своей, потому что птица небесная может перенести речь твою и сделать слово твое крылатым?

На цитату Застрахова Муса отвечает парафразой из той же книги Екклесиаста, 10:20: «Даже и в мыслях твоих не злословь царя, и в спальной комнате твоей не злословь богатого; потому что птица небесная может перенесть слово твое, и крылатая – пересказать речь твою».

77. Кто скажет нам о приближении Хозяина, либо тех, кто является от обхода земли? Кто знает пути нефти в трубе, кто приведет нас посмотреть на то, что будет после?

Синтаксически вся реплика Шафирова опять-таки восходит к стихам книги Екклесиаста. При этом остается неясным, кого он имеет в виду, говоря «те, кто приходит от обхода земли». В книге Иова (1:8; 2:2) именно так назван сатана: «И сказал Господь сатане: откуда ты пришел? И отвечал сатана Господу, и сказал: я ходил по земле, и обошел ее».

См. также Екклесиаст, 3:22: «…ибо кто приведет его <человека> посмотреть на то, что будет после него?».

78. и никто не будет, вопреки популярному классику, ни обделен, ни испорчен…

Очевидно, Шафиров намекает на слова Воланда из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита»: «…обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…» (глава 12 «Черная магия и ее разоблачение»).

Глава 4

79. многие называли это сказкой бочки…

Возможно, намек на один из самых ядовитых памфлетов Джонатана Свифта «Сказка бочки» (1704).

80. «Иггдрасиль!»

Муса, как обычно, употребляет вместо ругательства иноязычное слово, не имеющее никакого пейоративного значения.

Иггдрасиль – в скандинавской мифологии – мировое Древо. Гигантский ясень, являющийся структурной основой мира, древо жизни и судьбы, соединяющее различные миры – небо, землю, подземный мир, всего девять миров. Характеристика Иггдрасиль содержится в «Старшей Эдде» («Прорицание вёльвы» 2, 19, 28 и др., «Речи Гримвира» 31 и след.), а также в «Младшей Эдде».

81. никакой труд не в тягость и нечего страшиться тому, кто побывал в Мекке и Медине, и обошел семикратно Каабу, и омылся в колодце Замзам…

В число обязательных действий Хаджа включается семикратный обход (первые три круга – бегом или быстрым шагом) вокруг Каабы (Таваф).

Завершив обход Каабы, паломники направляются к колодцу Замзам и дважды берут из него воду: сначала ее пьют, а затем обливают тело с головы до ног.

После совершения Хаджа многие паломники отправляются также в город Медина, чтобы поклониться гробнице Пророка и могилам его ближайших сподвижников – праведных халифов Абу Бакра, Омара и Османа.

Кааба – главная святыня мусульман. Находится в Мекке, в Саудовской Аравии. Небольшое здание кубической формы, к которому ежедневно пять раз в день обращены взоры всех мусульман во время совершения молитвы. Так происходит в течение более 1400 лет со времен Пророка Мухаммада.

В настоящее время высота Каабы составляет 12,05 метров, и ее общая площадь равна 191 кв. м. Внутренняя площадь Каабы составляет 13х9 м. Ширина стен Каабы – 1 метр. Пол внутри на 2,2 метра выше, чем место, где совершается Таваф. Потолок и крыша сделаны из тика, который покрыт нержавеющей сталью. Стены сложены из камня, который отполирован с внутренней стороны.

Дословно слово «Кааба» в арабском языке означает «высокое место, окруженное почетом и уважением». Это слово может также быть производным от слова «куб». Другие названия Каабы включают в себе такие слова, как «Байт аль Атек», первое значение которого «самый ранний и древний». Согласно второму значению, это слово переводится как «независимый и освобождающий». Оба значения сочетаются в слове «Байт аль-Харам» – «священный дом».

Историки утверждают, что реконструкция Каабы производилась от 5 до 12 раз. По преданию, впервые Кааба была перестроена Пророком Адамом.

82. помутились глаза и сердце его, точно тенью, от страха…

Парафраза слов из книги Иова, 17:7: «Помутилось от горести око мое, и все члены мои, как тень».

Глава 5

83. И видно, что не бродяга, не пропойца…

Возможно, ироническая аллюзия на строчку из баллады Булата Окуджавы, популярной в 70-80-е годы XX века: «Не бродяги, не пропойцы! За столом семи морей вы пропойте, вы пропойте славу женщине моей…».

84. Едва уложили замерзавшего на лоскутное одеяло…

«Лоскутное одеяло» – реминисценция, отсылающая к Библии. «Acoatofmanycolours» – так в английской (а позднее – в европейской) традиции со времен Библии Короля Якова (1611) называется пестрая рубаха (на иврите – «кетонет»), которую Иаков дарит Иосифу в знак особой любви (Бытие, 37:3). Это одеяние срывают с него братья, бросая его в колодец (Бытие, 37:23).

Русский синодальный перевод описывает этот предмет иначе: «Израиль <Иаков> любил Иосифа более всех сыновей своих, потому что он был сын старости его; и сделал ему разноцветную одежду».

85. если трудности пересказа становились неодолимыми…

История, рассказанная Шафировым, восходит к сюжету современного городского фольклора, распространенного в городах Поволжья.

Возможен также намек на голливудскую мелодраму «Трудности перевода».

Глава 6

86. Эчмиадзин

Эчмиадзин (до 1945 года – Вагаршапат), город в Армении, одна из древнейших христианских святынь. Здесь расположены известные со 2 века н. э. Собор и монастырь – центр Армянской Апостольской церкви и резиденция Католикоса всех армян. Неподалеку расположены также руины древнейшего храма Звартноц.

Глава 7

87. куда Музе посчастливилось привести туристов прямо на свадьбу тамошней принцессы Марты Луизы…

Практически единственный эпизод повествования, который не только соответствует историческим фактам, но и может быть точно датирован.

Огромный готический Кафедральный Собор Тронхейма, построенный в 1070 году, в средние века был крупнейшим христианским центром Северной Европы.

Именно здесь до 1957 года, по традиции, проходили церемонии коронации норвежских королей. В Кафедральном Соборе Тронхейма 24 мая 2002 года принцесса Марта Луиза (дочь короля Харальда V и королевы Сони) была обвенчана с писателем Ари Беном.

Глава 8

88. была она журналисткой с именем, а точнее, с девятью псевдонимами…

Возможно, аллюзия на характеристику второстепенного персонажа рассказа В. Набокова «Уста к устам» (1929 г.): «Евфратский был журналист с именем – вернее, с дюжиной псевдонимов…».

89. дыша, как водится, духами и туманами…

Аллюзия на строки из культового стихотворения А. Блока «Незнакомка» (1906 г.):

И медленно пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна…

90. Брет Истон Эллис

Брет Истон Эллис (BretEastonEllis, родился в 1964 г.), модный американский писатель, один из ведущих представителей «Поколения Икс» (Generation X) – см. ниже Комментарии №№ 92 и 93. Автор романов, пародирующих «мир гламурных ценностей» и отмеченных откровенной сентиментальностью. Известен своим скандализирующим поведением, «нигилистическим» отношением к реалиям современной Америки. Благодаря голливудским фильмам, снятым по его романам, стал популярным и в России.

91. замерцали зубки – «словно стадо овец белоснежных, – чуть было не сказал Шафиров, – выходящих из купальни…»

См. Песнь Песней, 6:6: «Волосы твои – как стадо коз, сходящих с Галаада; зубы твои – как стадо овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними…»

92. если двигаться в русле, проложенном романами упомянутого автора…

Далее реплика Шафирова практически скроена из названий романов упомянутого Брета Эллиса: «Меньше, чем ноль» (Less Than Zero 1985), «Правила привлекательности» (The Rules of Attraction, 1987), «Американский Психопат» (American Psycho, 1991), «Информаторы» (The Informers, книга рассказов, 1994), «Гламурама» (Glamorama, 1998), «Луна-парк» (Lunar Park, 2005).

93. Всё можно понять, вздохнул Шафиров…

Вся последующая реплика Шафирова представляет собой буквально «лоскутное одеяло», сотканное из культовых наименований, составляющих вехи интеллектуальной моды всего XX и начала XXI века.

«Костры амбиций» (The Bonfires of Vanities) – сатирический роман 1990 года американца Тома Вулфа (Tom Wolfe, родился в 1931 г.).

«Скромное обаяние буржуазии» (Le Charme Discret De La Bourgeoirsia) – культовый сюрреалистический фильм Луиса Бунюэля (премия Оскар за лучший иноязычный фильм, 1973 г.).

«Поколение Пи» (Generation P) – один из самых модных романов начала 2000-х годов Виктора Пелевина (родился в 1961 г.).

«Поколение дворников и сторожей» – культовая композиция и одноименный альбом (включена также в альбом «Хрестоматия 1980–1987») группы «Аквариум». Автор слов и музыки – гуру российского рока и постмодернистской поэтики 70-80-х годов, Борис Гребенщиков. Знатоки его творчества тонко подмечают, что в Москве улица Дворникова и улица Сторожевая находятся поблизости.

«Поколение Икс» (Generation X) – роман канадского писателя Дугласа Коупленда (родился в 1961 г.). Коупленд стал широко известен после издания романа «Поколение Икс» (1994 год, русский перевод – 1998 г.), в котором иронично повествует о поколении «иксеров». Бросающие вызов дорогостоящим предметам потребления, лишенные иллюзий и веры в будущее, «иксеры» не желают работать, делать карьеру, рваться к славе или устраивать личную жизнь, как это было принято у поколения «яппи».

Выход термина «поколение Икс» за пределы первоначального дискурса объясняется его наложением на этап развития цивилизации и культуры во времена гипертекста, каким выглядит Интернет. Поколение Икс начала девяностых, достаточно остепенившееся за десятилетие, уступает место другому, более открытому новациям, что, в принципе, характерно для смены человеческих генераций.

В романе Коупленда (имеющем подзаголовок «Сказки для ускоренного времени») скептическое восприятие «поколения иксеров» наиболее полно выражено в следующей «маргинальной вставке»:

НЕДОКАРМЛИВАНИЕ ОРГАНИЗМА ИСТОРИЕЙ:

характерная примета периода, когда кажется, будто ничего не происходит. Основные симптомы: наркотическая зависимость от газет, журналов и телевизионных выпусков новостей.

ПЕРЕКАРМЛИВАНИЕ ОРГАНИЗМА ИСТОРИЕЙ:

характерная примета периода, когда кажется, будто происходит слишком много всякого. Основные симптомы: наркотическая зависимость от газет, журналов и телевизионных выпусков новостей.

«Потерянное поколение» (Lost generation), определение, применяемое к западноевропейским и американским писателям (Э. Хемингуэй, У. Фолкнер, Дж. Дос Пассос, Ф. С. Фицджеральд, Э. М. Ремарк, О. Т. Кристенсен и др.), выступившим в 20-е гг. XX в. после трагического опыта 1-й мировой войны 1914-18 с произведениями, выразившими глубокое разочарование в европейской цивилизации. Выражение введено в обиход американской писательницей Гертрудой Стайн. В широком смысле «Потерянное поколение» – люди, прошедшие войну, духовно травмированные, разуверившиеся в буржуазных добродетелях, резко ощущающие свою отчуждённость от общества. Протест писателей «Потерянного поколения» («П. п.») характеризует прежде всего морально-этический пафос. К 30-м гг. тема «П. п.» в значительной степени теряет остроту. После 2-й мировой войны 1939–1945 некоторые настроения «П. п.» проявились в творчестве т. н. «разбитого поколения» (США), «рассерженных молодых людей» (Великобритания), «поколения вернувшихся» (Германия).

Лейтмотивами, объединящими все названные культурные феномены, являются отчуждение, эскапизм, скепсис.

Очевидно, поэтому Шафиров, обращаясь к собеседнице-журналистке, завершает свою реплику парафразой стихов из книги Екклесиаста:

«род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки» (Екклесиаст, 1:4);

«…не может человек пересказать всего, и глаза не насытятся зрением…» (Екклесиаст, 1:8).

94. Зачем лишать желающих пятнадцати минут славы?

Голливудский триллер 2001 года «Пятнадцать минут славы» (Fifteen minutes) режиссера Джона Херцфилда пользовался популярностью в России. Кроме американских звезд, сыгравших главные роли (Роберт де Ниро, Эдвард Бернс), в фильме снимались и русские актеры Владимир Машков, Олег Тактаров.

95. кто приведет человека посмотреть на то, что будет после него…

Екклесиаст, 3:22. См. также Комментарий № 76 к Главе 3, Части 2.

Глава 9

96. не отпускают по ночам сновидения, как бывает при множестве забот…

Парафраза стихов из книги Екклесиаста, 5:2: «Ибо как сновидения бывают при множестве забот, так голос глупого познается при множестве слов».

97. Сладок, говорят, лишь сон трудящегося, мало ли, много ли он съест, а пресыщение не дает уснуть богатому.

Муса, отвечая Шафирову, практически дословно цитирует стих 11 той же 5-й главы книги Екклесиаста.

98. Сами знаете: я отворю – никто не затворит, а закрою – никто не откроет…

Застрахов снова перефразирует слова из Откровения Иоанна (3:7). Подробнее см. Комментарий № 30 к Главе 4, Части 1.

99. Что было – было, а что будет – будет…

Парафраза стихов из книги Екклесиаста (3:15): «Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было; и Бог воззовет прошедшее».

100. Никто не знает путей ветра и того, как образуются кости во чреве беременной; и не придумано лучшего для человека, чем есть, пить и веселиться в светлые дни, и радоваться плодам трудов своих.

Контаминированная парафраза нескольких стихов из книги Екклесиаста (2:24; 3:22; 11:5).

101. И где позавчерашний снег…

Не совсем точная цитата из знаменитой баллады «О дамах прошлых времен» Франсуа Вийона, в которой рефреном звучат слова «Но где же прошлогодний снег?» (перевод Николая Гумилева).

Вийон (Villon) Франсуа (настоящие имя и фамилия Франсуа де Монкорбье, Montcorbier) (1431, Париж – после 1463), выдающийся французский поэт позднего Средневековья.

О Франсуа Вийоне известно очень немного. В 1452 Франсуа получил в парижском Университете степень магистра свободных искусств. Первое столкновение поэта с законом произошло в 1455, когда он в поножовщине, возникшей из-за женщины, ранил клирика Филиппа Сермуаза. К этому времени он уже прославился своими стихами. Вся дальнейшая биография Вийона восстанавливается в основном по разрозненным свидетельствам о нем как о правонарушителе: к примеру, как о соучастнике ограбления в 1466 казны теологического факультета, хранившейся в Наваррском Коллеже, после чего он, опасаясь расследования дела, исчез из Парижа до 1461.

О том обществе, в котором время от времени вращался Вийон в последующие пять лет, свидетельствуют семь баллад, написанных им на воровском жаргоне, который уже в начале 16 века никто не понимал. В 1460 Вийона приговорили в Орлеане к смерти, поэта спасла только амнистия.

Ф. Рабле в «Гаргантюа и Пантагрюэле» рассказывает, что Вийон переехал в Пуатье и был там клириком (это вероятное утверждение: сохранились стихи Вийона на пуатевенском наречии).

Часть третья

Глава 1

102. …в длительную командировку из Вольгинска на Балканы, к берегам Адриатического моря, на реконструкцию нефтепереработки, перетёкшей в руки новых русских хозяев…

В конце 90-х, начале 2000-х годов многие предприятия, а также инфраструктура нефтехимического комплекса в республиках бывшей Югославии (Сербия, Черногория, Словения и др.) постепенно переходили в руки частных хозяев, значительную часть которых составляли владельцы нефтяных компаний из России.

103. …или как там учил ваш последний римлянин-изгнанник – «в глухой провинции у моря»?

Лидия цитирует строчки из известного стихотворения Иосифа Бродского 1972 года «Письма римскому другу»:

Пусть и вправду, Постум, курица не птица,

Но с куриными мозгами хватишь горя.

Если выпало в Империи родиться.

Лучше жить в глухой провинции у моря.

Бродский Иосиф Александрович родился в 1940 году в Ленинграде. Стихи начал писать с 16 лет.

В 1964 году заботами бдительной ленинградской общественности против поэта было возбуждено уголовное дело по обвинению в тунеядстве. Его арестовали, судили и приговорили к пятилетней ссылке в Архангельскую область.

В 1965 году Бродскому разрешают вернуться в Ленинград, но в 1972 году ему приходится эмигрировать. С этого времени живет в США. Пишет стихи, прозу, причем на двух языках, преподает в университете. Становится одной из центральных фигур сразу в двух культурах – российской и американской. Его интонации оказались заразительными для подавляющего большинства современных русских поэтов, а сборник эссе «Меньше чем единица» был в 1986 году признан лучшей литературно-критической книгой в США.

В 1987 году Иосиф Бродский стал Нобелевским лауреатом по литературе. В 1992-м – ему присвоено звание «поэт-лауреат США». Умер в 1996 г. Похоронен в Венеции.

Изгнанничество и «поэтическая реинкарнация» судеб Пушкина и Овидия в собственной житейской и литературной траектории – устойчивый мотив поэзии Бродского.

104. Котор… город, обоюдно омываемый, обтекаемый двояко, всасывает немного моря…

КÓТОР (Kotor), город на Юго-Западе Черногории, на берегу Которского залива Адриатического моря (Бока Которская), у подножия г. Ловчен (1749 м), на которой расположен мавзолей черногорского правителя П. Негоша. Основан как римская колония. В X в., 1186–1371 и 1395–1420 гг. был свободным городом. В 1420–1797 гг. принадлежал Венеции, в 1815–1918 гг. – Австрии. В 1979 г. разрушен землетрясением. Морской и военный порт, окружён крепостными стенами и башнями, на возвышенности расположен форт Св. Йована. Собор Св. Трифона (XII в.), греческий собор Св. Луки. Морской музей, архив. Котор внесён в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО.

Описывая родной Котор, Лидия пользуется мотивами и метафорами из рассказа знаменитого сербского писателя Милорада Павича «Корсет» и мистического рассказа жены Павича, Ясмины Михайлович – «Три стола».

105. и пейзаж, будто нарисованный чаем…

Аллюзия на роман Милорада Павича «Пейзаж, нарисованный чаем» (1988 г.)

Глава 2

106. завернулся Застрахов в лоскутное одеяло в глубине дивана, обхватив согнутые колени, и даже с порога видно было, как колотит его мелкая судорога…

Весь эпизод (в том виде, как он передан рассказчиком) представляет собой сложную контаминацию и восходит к библейским и кораническим мотивам.

Застрахов завернулся в «лоскутное одеяло», подобно библейскому Иосифу.

Его колотит судорога, что отсылает к двум Сурам Корана – 73-й, «Завернувшийся», и 74-й, «Закутавшийся» (в другом переводе – «Плащом Покрытый»). В этих Сурах переданы ночной ужас и дрожь Мухаммада после явления ему ангела Джибриила (Гавриила).

Один из наиболее авторитетных авторов хадисов (толкований Корана), Аль-Бухари (810–870 гг.) свидетельствует:

«Началось с того, что Мухаммад стал подвергаться во сне видениям, которые являлись ему подобно сиянию утренней зари. И полюбилось ему уединение. Долгие ночи проводил он в пещере на горе Хира в полном уединении…

И явился к нему ангел (Джибриил) и сказал: «Возглашай!» Ответил ему Мухаммад: «Не буду!» И схватил его ангел и душил изо всех сил до крайнего предела. И опять сказал ангел: «Возглашай!» Опять ответил Мухаммад: «Не буду!» И схватил его ангел во второй раз и душить стал так сильно, как только он мог терпеть. И вновь сказал ангел: «Возглашай!» И вновь ответил Мухаммад: «Не буду!» В третий раз схватил его ангел и душил до последних сил.

И сказал ангел: «Возглашай! Во имя Господа твоего, который сотворил человека из сгустка. Возглашай! И Господь твой щедрейший, который научил – научил человека тому, чего он не знал» (Коран, сура 96, «Сгусток», аяты 1–5)

И повторил за ним Мухаммад, а сердце его трепетало. Он пошел к Хадидже и сказал ей: «Закутайте меня! Закутайте меня!» Его закутали, пока не прошел его страх…

Затем настал перерыв в откровении. И вот однажды, когда Мухаммад прогуливался, он услышал голос с неба. Он поднял свой взор и увидел ангела, явившегося к нему на горе Хира, восседающим на троне между небом и землей. Он испугался его, вернулся домой и сказал: «Закутайте меня! Закутайте меня!» (И весь дрожал) И ниспослал тогда Аллах:

«О завернувшийся!

Встань и увещевай!

И Господа твоего возвеличивай!

И одежды твои очисть!

И избегай греха!»

(Коран, сура 74, «Завернувшийся», аяты 1–5)

После этого откровения последовали одно за другим без перерыва.

107. потом насупился, отвернулся и проговорил…

См. Коран, Сура 74:21–23: «21. Потом он посмотрел! 22 Потом нахмурился и насупился, 23 потом отвернулся и возвеличился…»

108. «встань, очисти одежды, перешагни скверну»

Парафраза той же Суры «Закутавшийся». См. Коран, 74:4–5.

109. …и холодно одинокому…

См. Екклесиаст, 4:9-11:

9. Двоим лучше, нежели одному; потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их:

10. ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его.

11. Также, если лежат двое, то тепло им; а одному как согреться?

110. …и каждая приумножает богатство, и прирастает имущество…

См. Екклесиаст, 5:10: «Умножается имущество, умножаются и потребляющие его; и какое благо для владеющего им: разве только смотреть своими глазами?»

111. …сам Петр Великий обманулся когда-то, послав в мореходную школу того Котора девятнадцать лучших юнг Империи, и не один из них потом не вернулся в Россию…

Исторический факт.

112. но ведь голова его – чистое золото…

См. Песнь Песней, 5:11.

113. По мне, все это – не больше, чем речи людские, суесловие и пересказанное колдовство…

См. Коран, 74: 23–25: «потом отвернулся надменно и сказал: «Это не что иное, как пересказанное чародейство. Это всего-навсего – речи людские»».

114. Разве не передано и твоему народу Писания, и людям Креста, и правоверным, предавшимся слову Пророка, – разве не сказано всем страшится дня, когда протрубит труба?

Муса справедливо вспоминает, что трубный глас, возвещающий наступление Последних Дней и Страшного Суда, – сквозной мотив трех монотеистических религий: иудаизма, христианства, ислама. Архетипический образ, по-видимому, восходящий к глубокой древности и встречающийся в различных (не только ближневосточных) мифологиях.

В прямом и символическом смысле труба и трубный глас упоминаются в Ветхом Завете 77 раз, в Новом Завете – 8 раз, в Коране – также не менее 8 раз (Суры 18, 20, 23, 36, 39, 50, 74, 78).

В Откровении Иоанна Богослова этотмотив усложняется: звуку трубы уподобляется уже голос Всевышнего.

См. Откровение, 4:10: «После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе, и прежний голос, который я слышал как бы звук трубы, говоривший со мною, сказал: взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего».

См. также отдельный внутренний сюжет «семи печатей, семи ангелов и семи труб», изложенный в Откровении, главы 8-11.

При этом Муса остается в русле коранического восприятия предания.

Коран разделяет Книги иудеев и христиан на ат-Таурат, то есть «Закон» (Тору, Пятикнижие Моисеево) и Инджиль (Евангелие): «И ниспослал Он Тору и Евангелие раньше в руководство для людей…» (3:3). По свидетельству Корана, Священное Писание было получено иудеями и христианами от самого Бога: «О люди Писания! Вы ни на чем не держитесь, пока не установите прямо Торы и Инджиль и того, что было низведено вам от вашего Господа» (5:68). Нет никаких расхождений, и по поводу того, через кого эти установления были получены – Таурат, соответственно через Мусу (Моисея), а Инджиль через Ису бен Мариам (Иисуса сына Марии).

Причем в Коране подчеркивается неразрывная внутренняя связь между двумя книгами, и действительно они объединены у христиан в общую книгу под названием Библия: «И отправили Мы по следам их Ису, сына Мариам, с подтверждением истинности того, что ниспослано до него в Торе, и даровали Мы ему Инджиль, в котором – руководство и свет, и с подтверждением истинности того, что ниспослано до него в Торе» (5:46)

115. пронеслись наши годы вдоль берегов Волги, как бы коней косящий бег…

Муса неточно цитирует или сознательно перефразирует сонет О. Мандельштама (1934 г.). Поскольку мотивы и метафоры этого стихотворения возникают в повествовании многократно, текст приводится целиком:

Промчались дни мои – как бы оленей

Косящий бег. Срок счастья был короче,

Чем взмах ресницы. Из последней мочи

Я в горсть зажал лишь пепел наслаждений.

По милости надменных обольщений

Ночует сердце в склепе скромной ночи,

К земле бескостной жмется. Средоточий

Знакомых ищет, сладостных сплетений.

Но то, что в ней едва существовало,

Днесь, вырвавшись наверх, в очаг лазури,

Пленять и ранить может как бывало.

И я догадываюсь, брови хмуря:

Как хороша? к какой толпе пристала?

Как там клубится легких складок буря?

Стихотворение является вольным переводом Мандельштама сонета Франческо Петрарки № 319 из книги «Канцониере» (Canzoniere).

В оригинале сонет Петрарки открывают следующие слова: «I di miei piu leggier' che nesun cervo, fuggir come ombra…». В буквальном переводе: «Дни мои легче оленя, и пробежали словно дым (облачко, тень, капли пара)», что, в свою очередь, восходит к Ветхозаветному «плачу Иова».

См. Книга Иова, 9:25: «Дни мои быстрее гонца, бегут, не видят добра».

Возможно, в устах волгаря Мусы «кони» звучат естественнее, чем «олени».

При этом парой фраз ниже, как бы следуя тропой дальней литературной памяти, он говорит: «…и до сих пор еще как будто скачут в глазах некоторых огни и плывут дымы каких-то дальних Империй…».

116. …и одни покоятся с супругами на ложах в тени, а иные встают, поднятые трубой, озираясь, и не знают родственных уз, и не могут расспрашивать друг друга, но идут войной одни на других?

Аллюзия, сотканная из различных айатов разных Сур Корана, в которых дано описание Судного Дня. См. Сура 18 «Пещера» (99), Сура 23 «Верующие» (101), Сура 36 «Йа Син» (51–56), Сура 39 «Толпы» (68).

117. …но время ли теперь судить, что хотели тем самым сказать, словно притчей, и кому послано?

См. Коран, Сура 74:33: «И сказали те, в сердцах которых болезнь, и неверующие: «Что такое хотел Аллах <сказать> этим, как притчей?».

118. …трубит витой рог, именуемый Шофар, лишь при обновлении года и в день Покаяния…

Шофар, древний духовой музыкальный инструмент, бараний рог, в который трубят во время синагогального богослужения на Рош ха-Шана (еврейский Новый год) и Йом-киппур (Судный день, или День искупления). Звуки шофара на Рош ха-Шана толкуются как призыв к покаянию; возник обычай трубить в шофар ежедневно в течение всего месяца, предшествующего Новому году.

В древности шофар использовался как сигнальный инструмент для созыва народа и возвещения важных событий, а также во время войны. Звуки шофара, по преданию, обрушили стены Иерихона («иерихонская труба»). Использование этого инструмента восходит к магическим обрядам доеврейской эпохи.

Глава 3

119. …сделался Застрахов ни холоден и ни горяч, а как бы тепл, и вокруг себя глядел, словно сквозь тусклое стекло, гадательно…

Контаминация стихов Откровения (3:15–16) Иоанна Богослова и Первого Послания Коринфянам Апостола Павла (13:12). См. Комментарий № 9 к Главе 1, Части I и Комментарий № 58 к Главе 8, Части I.

120. …и совпадает, как в этом году, Пасха с Первомаем…

«Первомай» (в просторечии – «майские»), Первое Мая. День международной солидарности трудящихся. Отмечался после принятого в июле 1889 решения 1-го (Парижского) конгресса 2-го Интернационала о ежегодном праздновании этого дня (в память о выступлении и борьбе с полицией рабочих Чикаго в майские дни 1886). Праздновался в России впервые в 1890 в Варшаве, в 1891 в Санкт-Петербурге. Был одним из популярных праздников в СССР. В Российской Федерации переименован в праздник Весны и Труда.

Православная Пасха «совпадала» с Первомаем в 2005 году – приходилась на Воскресенье, 3 мая.

121. …Даниил обдернулся на пиковом флэше…

Флэш, Flush (Масть) Одна из комбинаций покера. Пять карт одной масти.

Глава 4

122. множилось имущество, и росло число его обладателей…

См. Комментарий № 110 к Главе 3, Части III.

123. …разливая смех и музыку через край ночи…

Возможно, аллюзия на роман Луи Селина «Путешествие на край ночи».

Селин (Céline) (псевдоним; настоящая фамилия Детуш; Destouches) Луи Фердинанд (27.5.1894, Курбевуа, – 1.7.1961, Медон), французский писатель. В романах «Путешествие на край ночи» (1932, рус. пер. 1934) и «Смерть в кредит» (1936) натуралистически отразил ужас существования, превращение «маленького человека» в волка среди волков. Апологет фашизма, проповедовал антисемитизм (памфлет «Безделицы для погрома», 1937), защищал гитлеровский расизм (памфлет «Школа трупов», 1938).

124. …и похваляются уже завтрашним днем…

См. Книга Притчей Соломоновых, 27:1: «Не хвались завтрашним днем, потому что не знаешь, что родит тот день».

Глава 5

125. И вот слова, что говорил совоголовый Шафиров…

«И вот слова» – первая фраза и название (на иврите – Дварим, «Слова») последней книги Пятикнижия Моисеева (Торы). В европейской традиции книга называется Второзаконие.

126. И не для того случилось то, что случилось…

Клишированная формула из книги «Тысячи и одной ночи».

127. …и вот вокруг – ореховый сад, и цветники душистые, и зелень ложбин…

Парафраза стихов Песни Песней, 6:1-11.

128. …не тот бег, который некогда живописал популярный классик в своих сновидениях…

Очевидно, намек на пьесу М. Булгакова «Бег» (1926–1928), имеющую подзаголовок «Восемь снов».

129. глядит телепрограмму с головоломным названием «Время»…

«Время» – телевизионная информационная программа. Выходит ежедневно по будням в 21.00 по московскому времени на «Первом канале» государственного телевидения. Охватывает самую большую аудиторию на территории России.

130. Луи Вюиттон

Luis Vuitton. Крупнейший мировой дом моды (год основания – 1854). Под маркой Louis Vuitton выпускается одежда, аксессуары, ювелирные украшения. Один из самых известных в мире сумочных брендов. Логотип Louis Vuitton – едва ли не первый в истории.

Основатель корпорации Луи Вюиттон и его сын Жорж придумали отмечать вещи инициалами, дабы выделить их на фоне продукции конкурентов.

Подробнее об истории дома – см. Поль-Жерар Пазоль. Луи Вюиттон. Империя роскоши / Lois Vuitton. La naissance du luxe moderne.

131. Чего в этом больше – коллективного или бессознательного?

Коллективное бессознательное – понятие аналитической психологии Карла Юнга, обозначающее совокупность наследуемых людьми универсальных неосознаваемых психических структур, механизмов, архетипов, инстинктов, импульсов, образов и т. д., передаваемых от поколения к поколению как субстрат психического бытия, включающий в себя психический опыт предшествующих поколений.

Теория «коллективного бессознательного» была намечена в книге «Метаморфозы и символы либидо» (1912), и получила свое завершение в работе «Структуры бессознательного» (1916).

Юнг (Jung) Карл Густав (26.7.1875, Кесвиль, близ Базеля, – 6.6.1961, Кюснахт, Цюрих), швейцарский психолог и психиатр, основатель одного из направлений «аналитической психологии». Оказал большое влияние на сравнительное изучение религий, мифологии, фольклора.

132. Откуда бегут они, точно персонажи в поисках автора…

Аллюзия на знаменитую пьесу итальянского драматурга Луиджи Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора» (1921 г.), оказавшую сильное влияние на драматургию и театр XX века.

В пьесе доводится до логического завершения и саморазоблачается прием «рассказа в рассказе» (сюжетообразующий элемент в книге «Тысячи и одной ночи») и «театра в театре» (Шекспир). Воздействие пьесы базируется на эффекте ускользающей границы между реальностью и вымыслом, сном и явью, литературой и жизнью.

133. …кто эта, что поднялась от пустынных пространств, как бы столбы дыма, и воспаряет, дыша духами и туманами?

Контаминированная парафраза стихов Песни Песней (3:6) и уже цитируемых строк из стихотворения А. Блока «Незнакомка».

См. Песнь Песней, 3:6: «Кто эта, восходящая от пустыни как бы столбы дыма, окуриваемая миррою и фимиамом, всякими порошками мироварника?»

134. …кто эта, блистающая, как луна, откуда грозная, как полки со знаменами?

См. Песнь Песней, 6:10: «Кто эта, блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами?»

135. И ответом будет – от обхода земли и обмера берегов…

Контаминированная парафраза стихов из книги Иова (1:8; 2:2) и романа Валерия Хазина «Каталоги Телегона» 2001 г. (опубликован в российском журнале «Октябрь», № 8, 2003). Протагонист романа, Телегон говорит:

«Стоило слову … попасть на язык Одиссею, – и оно тут же оборачивалось то дугою луны, то нитью веретённой, то зевом пещеры и обмером берегов, а ещё тенью ветра, нутром астрагала, следом змеи, пожирателем снов, воротом ночи, вздохом деревьев, винною тьмою, тропой облаков…»

Некоторые исследователи полагают, что этим набором метафор эвфемистически обозначался табуированный комплекс понятий, связанный со временем.

136. …сама Роксана Гобски…

Имя искажено. Прототип (если таковой имелся) не установлен.

137. …прежде чем прекратить дозволенные речи…

Еще одна клишированная формула, заимствованная рассказчиком из книги «Тысячи и одной ночи».

Словами «и она прекратила дозволенные речи» завершается с наступлением рассвета очередной рассказ Шахерезады.

138. Шопар, Булгари

Современные крупнейшие дома моды: Shopard, Bvlgari.

Глава 6

139. …смех глупых – говорил он – что треск тернового хвороста под котлом, и пронесётся дымом…

См. Екклесиаст, 7:6: «потому что смех глупых то же, что треск тернового хвороста под котлом. И это – суета!»

Ветхозаветная книга Екклесиаста, или Проповедника (в оригинале – Кохелет) довольно часто цитируется героями повествования.

Рефрен книги – горькие размышления о тщете земного бытия и человеческих забот – вошел в европейскую культуру в виде хрестоматийного фразеологизма «Суета сует».

См. Екклесиаст, 1:2 в Синодальном русском переводе: «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – все суета!». Формула перекочевала в латынь и другие европейские языки через греческий перевод.

Между тем ключевое слово этой формулы, переведенное как «суета», «тщетность», на языке оригинала звучит: «гевел». Первое значение этого слова на иврите: дыхание, осевший пар, дым. «Гевел» в древнееврейской поэзии принадлежит к образам, служащим для описания мимолетности человеческого существования (так же, как вода, тень, дым и т. д.).

Таким образом, речь Шафирова, как будто ведомая какой-то дальней генетической памятью, движется поверх общеупотребительных формулировок и восходит непосредственно к словам первоисточника: «Пронесется дымом», – говорит он.

Очевидно, что всевозможные «дымы» являются лейтмотивом повествования.

140. …обратить жизнь свою вдали не в дым даже – а в тень, бегущую от дыма?

Шафиров перефразирует известное стихотворение Ф. Тютчева:

Как дымный столп светлеет в вышине! —

Как тень внизу скользит, неуловима!..

«Вот наша жизнь, – промолвила ты мне,

Не светлый дым, блестящий при луне,

А эта тень, бегущая от дыма…»

1848 или 1849

В этом эпизоде повествования «дымные» метафоры достигают своей кульминации: сгущаются до предела, чтобы, в конце концов, испариться и стать тенью на ветру.

В одном из «Колымских рассказов» (70-е годы XX века) Варлам Шаламов контаминировал эти же строки в описание того вожделения, с каким лагерники вдыхают расстилающийся вокруг табачный дым – «не дым, а тень, бегущую от дыма».

«Быть может, всемирная история – это история различной интонации при произнесении нескольких метафор», – пишет Борхес в рассказе «Сфера Паскаля» (1951 г.).

Глава 7

141. …именно эта, крайне ограниченная, партия знаменитого коньячного дома получила золотую медаль Миллениума на всемирном конкурсе в Сан-Франциско…

Скорее всего, это – Фрапен VSOP: коллекция получила золотую медаль на Всемирном Алкогольном Конкурсе в 2001 году в Сан-Франциско.

142. Ёрмунрёкк

Персонаж «Старшей Эдды» (Речи Хамдира) и «Младшей Эдды» Снорри Стурлусона (Sturluson Snorri, 1178–1241). Древнейшее из героических сказаний представлено в «Старшей Эдде».

Историческая основа сказания – события IV века. Историк Аммиан Марцеллин рассказывает (около 390 г.), что король остготского царства у Черного моря Эрманарих (исл. Ермунрекк) в 375 году покончил с собой из страха перед нашествием гуннов.

Готский историк Иордан сообщает (в середине VI в., и, может быть, уже на основе готской героической песни), что братья из племени росомонов, Сарус и Аммиус, напали на Эрманариха и пронзили ему бок мечом, мстя за свою сестру Сунильду (исл. Сванхильд), которую Эрманарих велел привязать к хвостам коней и разорвать на части в наказание за ее измену мужу.

Сказание это известно также из ряда более поздних скандинавских и немецких источников.

143. Саши Сволочковой, Даши Живодяновой и Глаши Субчак…

Имена искажены. По-видимому, речь идет о дамах бомонда. Прототипы не установлены.

144. Мы, конечно, не братья Дубинины, и не похож я на Хаджу Тагиева, хотя и стала мне труба ближе, чем яремная вена. Но ведь и тебя, сосед, не сделала она инженером Семеновым или Игнасием Лукашевичем…

Муса вспоминает исторических персонажей, каждый из которых внес большой вклад в развитие нефтедобычи и нефтепереработки.

Братья Дубинины. В 1823 г. крепостные крестьяне братья Дубинины (Василий, Герасим и Макар) построили около г. Моздока нефтеперегонный завод, на котором перерабатывали тяжелую нефть Вознесенского месторождения. Способ перегонки нефти, открытый братьями Дубиниными, оказал существенное влияние на все последующее нефтеперегонное дело. Самостоятельно, за тридцать лет до открытия американского химика Б. Силлимана (1855), братья Дубинины выделили из нефти керосин – осветительное масло, подобное фотогену.

Хаджа Тагиев (Гаджи Зейналабдин Тагиев) – выдающийся деятель Азербайджана, один из основоположников нефтяной промышленности страны.

Активный и удачливый предприниматель щедро занимался благотворительностью: построил школы, в том числе и для девочек; театр, который функционирует и поныне, учредил газеты и журналы, на его деньги учились в Англии, Германии, России и во Франции сотни молодых людей. Тагиев был награжден многими орденами и медалями Российской империи, Персии и Бухарского эмирата.

Тагиев родился в 1823 году в семье сапожника. В 12 лет начал тесать камень, а в 15 стал каменщиком. Накопив некоторую сумму, Тагиев купил два магазина и занялся торговлей мануфактуры.

Он был одним из первых азербайджанцев, занявшихся перегонкой нефти. В 1870 году Тагиев построил завод с двумя казанами (котлами) по выработке керосина, который в то время пользовался большим спросом, а через два года вложил капитал в нефтедобычу – пробурил первые скважины. В 1886 году основал фирму по добыче и переработке нефти на паях, а в 1897 году – собственную фирму.

В начале XX века Тагиев занялся и ткацким производством: построил крупнейшую в России фабрику по выработке ткани, основал «Хазарское общество мануфактуры». Для ведения торговых операций совместно с другими местными предпринимателями основал в 1914 году Бакинский коммерческий банк и был избран председателем правления этого банка.

В 1916 году основал «Акционерное общество рыбной промышленности Тагиева»: закупил рыболовецкие суда, создал рыбные промыслы, холодильники, заводы по переработке и консервированию рыбы в Азербайджане и Дагестане. К концу 1917 года состояние Тагиева насчитывало 30 миллионов рублей.

Его избирали почетным председателем благотворительных обществ (не только мусульманского, но и русского, и еврейского). За благотворительные заслуги по высочайшему указу ему было присвоено звание действительного статского советника, равное званию генерала и контр-адмирала.

С установлением коммунистического режима в Азербайджане в 1920 году состояние Тагиева было национализировано. Однако в годы советской власти его не преследовали.

Тагиев умер 1924 году в Мардакянах вблизи Баку.

Д.И.Менделеев в Энциклопедическом словаре Ф.Брокгауза и И.Эфрона (1897 г.) в статье «Нефть» посвятил Гаджи Тагиеву отдельный раздел.

Инженер Федор Семенов пробурил первую современную нефтяную скважину на территории Азии, на полуострове Апшерон к северо-востоку от Баку в 1848 году.

Игнасий Лукашевич (Лукасевич) пробурил первую нефтяную скважину в Европе в местечке Бибрка, в Польше, в 1854 году.

«стала мне труба ближе, чем яремная вена» – Парафраза стихов Корана, Сура 50, «Каф», айаты 16 и 20.

145. …разве не передано, что нет лучшей доли для человека, кроме как есть, пить и веселиться, наслаждаясь плодами трудов своих?

Парафраза сразу несколько стихов из книги Екклесиаста, где повторяется эта мысль (2:24; 3:13, 22; 6:2, 12 и др.).

146. Разве не обещаны некоторым сады прохладные, где не иссякают источники, и щекотливое круженье красавиц, чей вздох сладок и свеж каждое утро?

Застрахов перефразирует различные описания Рая, обещанного Правоверным в Коране.

Это описание, в частности, дано в Суре 13, «Гром», 35: «Рай, обещанный благочестивым, – [это сады], в которых текут ручьи, где не иссякают яства и [близка благодатная] сень. Все это – награда богобоязненным, а воздаяние неверным – адский огонь».

Короткая Сура 108, «Каусар» (дословно – «полнота, изобилие») в исламской традиции считается наиболее компактным метафорическим выражением самой идеи Рая.

Вообще же описания Рая встречаются в Суре 18, «Пещера», 30–31; Суре 78, «Весть» (31–34); Суре 52, «Гора», (19–20) и других, где упоминаются «сады и виноградники, полногрудые девы и полные чаши», а праведникам, «возлежащим на ложах», обещаны «черноокие, большеглазые девы».

147. …счастье и стыд не живут вместе – приходит счастье и прогоняет стыд, а гонимый стыдом не бывает счастлив…

Цитата из романа Валерия Хазина «Каталоги Телегона» (2001 г.). Слова принадлежат Пенелопе и адресованы Ментору.

Называя повесть «волшебной», Шафиров, по всей видимости, имеет в виду жанр произведения, которое, по сути, является «восстановленным мифом», повествующим о судьбах сыновей Одиссея – Телемаха и Телегона.

148. как сказано в другой волшебной повести, – пусть французской, и пусть по поводу совсем другого города, – это успокаивает и интригует…

Очевидно, Шафиров имеет в виду книгу Гертруды Стайн «Париж Франция» (1939–1940). Первая фраза книги: «Париж, Франция интригует и умиротворяет».

149. и главное в празднике – воля и представление…

Аллюзия на философский труд немецкого философа Артура Шопенгауэра (1788–1860), «Мир как воля и представление».

Глава 8

150. И было девять вечеров и еще один вечер…

Здесь впервые обстоятельство места и времени становится ключом к имени собственному. Рассказчик прямо указывает один из своих источников – книгу «Тысяча и одна ночь».

Арабское название «Китаб Альф Лайла уа Лайла» дословно переводится как «Книга тысячи ночей и еще одной ночи».

Не исключено также, что рассказчик намекает на пьесу уже упоминавшегося сербского писателя Милорада Павича «Вечность и еще один день» (1993 г.).

151. …Шафиров сказал бы, что они подобны стаду овец белоснежных, выходящих из купальни; Муса сравнил бы с гранатовым яблоком румянец щек её; а Застрахов просил бы уклонить от себя сумеречный взор…

Здесь и далее рассказчик заставляет героев перефразировать несколько стихов из книги Песни Песней (6: 1-12).

152. стеклись как-то под Ветловы Горы у изгиба Волжской дуги волгари, мишари да булгаре, и притекли черемисы и чуваши, эрзя и мокша, и просочилась даже весь и меря, и прочая чудь…

Названы этнонимы народов, принадлежавших к различным языковым семьям и населявших территории Поволжья, Центральной и Северо-Западной Руси. Большая часть упоминается в различных изводах русских летописей и «Повести временных лет».

Булгаре (устаревшая форма), булгары – болгары, тюркоязычные племена, кочевавшие в Приазовье в VII в., затем переселились в Среднее Поволжье. В X–XIV вв. основное население Булгарии Волжско-Камской. Их потомки – чуваши, казанские татары и др.

Черемисы (устаревшая форма, современный этноним – Мари, Мар, Марий-Эл), финское племя в восточных областях Европейской России. Большая часть живет на левой стороне Волги – луговые черемисы, а на правой стороне только около 40 тысяч в окрестностях Казани – горные черемисы. Последние уже почти обрусели, жившие к югу от Казани – очувашились, а Уфимская и Самарская часть вошла в состав тептярей или смешалась с башкирами.

Чуваши (самоназвание – чаваш), народ, основное население республики Чувашия (906,9 тыс. человек). Живут также в Башкирии, Татарии, Самарской области. Язык – чувашский, булгарской группы тюркских языков. Верующие – православные.

Эрзя и мокша – самоназвание субэтносов, объединенных общим этнонимом Мордва.

Коренное население (свыше 1200 тысяч человек) Мордовской республики; кроме того, значительные группы живут в регионах Поволжья, в Татарской, Чувашской и Башкирской республиках, в Сибири, Средней Азии и на Дальнем Востоке. Каждая группа сохраняет своё самоназвание (эрзя и мокша), некоторые особенности в материальной культуре (народная одежда, жилище), народном творчестве. Эрзянский и мокшанский языки составляют особую группу финно-угорских языков.

Весь. Прибалтийско-финское племя. По летописи, обитало в районе Белого озера; по данным топонимики, занимало территорию от восточного Приладожья до Белозерья. Есть основания предполагать, что арабским географам 10–14 вв. весь была известна как народ «вису», живший к северу от Болгарии Волжско-Камской, по соседству с югрой. Болгарские купцы торговали с весью, вывозя меха в обмен на металлические изделия. Белозерская группа весь уже с 9 в. вошла в состав Киевской Руси. Постепенно частьвеси обрусела. Потомками веси являются современные вепсы и, видимо, карелы-людики.

Примечательно, что у славян, в различных диалектах, до сих пор сохранилось слово «весь» как название небольшого сельского поселения. Ср. сохранившийся в современном русском языке фразеологизм «по городам и весям».

Меря. Финно-угорские племена в 1-м тыс. н. э. в Волго-Окском междуречье от водораздела Волги с Белым морем до верховьев рек Москвы и Клязьмы на юге. Вместе со славянами платили дань варягам и участвовали в призвании князей; к XI в. обрусели (летопись после 907 не поминает о племени меря). Наиболее родственны мери – черемисы.

Чудь. Название в древнерусских летописях эстов и родственных им угро-финских племён (заволочская чудь), живших во владениях Новгорода Великого к востоку от Онежского озера – по рекам Онега и Северная Двина. Этноним этого исчезнувшего племени вошел в русский фольклор как обозначение «лесных жителей, чудных дикарей» и представителей «малой демонологии» – лесовиков.

153. И препирались, чьи имена по Волге красивее… Хохлома, Везлома, Чухлома; Бабино, Гагино, Какино; Каменищи Столбищи, Ендовищи; Шалдёж, Елдёж, Шалдёжка; Овчары, Бочары, Можары, Сноведь, Шишковердь…

Все перечисляемые топонимы являются подлинными наименованиями реально существующих или существовавших поселений («городов и весей») на левом и правом берегах Волги.

154. …царственный Итиль – столица грозных хазар… «Хазарская полемика»… «хазарский словарь»…

Хазары – тюркоязычный народ, появившийся в Восточной Европе после гуннского нашествия (IV век) и кочевавший в Западно-Прикаспийской степи. Византийцы знают их в VII в. под именем восточных турков. В этом веке они утверждаются на берегах Понта (Черного моря), в VIII в. – овладевают большей частью Тавриды (Крыма) и Северного Причерноморья и образовывают государство Хазарский каганат (середина VII – конец X вв.) во главе с каганом. Столица – Семендер (на территории современного Дагестана), с начала VIII века – г. Итиль (в дельте Волги). Смешанности племен, составлявших Хазарский каганат, соответствовало смешение религий: языческой, магометанской, христианской, иудейской.

Хазары построили важные в торговом отношении города и занимались торговлей с Русью и Византийской империей. Правитель хазар, именуемый каганом, был одновременно духовным лидером своих подданных. Терпимые по отношению к другим вероисповеданиям, каганы предоставляли убежище тысячам евреев из Малой Азии и Византийской империи, равно как мусульманам и христианам.

Три эти религиозные группы соперничали между собой с целью обратить в свою веру хазар, исповедовавших свою традиционную религию. В середине 8 в. каган и его окружение обратились в ислам, но в начале 9 в. каган Булан объявил государственной религией иудаизм и сменил свое имя на Обадию.

Эти события, легшие в основу многих литературных и фольклорных произведений, в исторической науке обобщенно называют «хазарской полемикой»

Тем не менее, Хазарский каганат продолжал придерживаться принципа веротерпимости. Он был окончательно разгромлен в 965 объединенными усилиями Руси и Византии. Последние остатки хазар в Крыму были истреблены византийцами и русскими дружинами в 1016.

Хазарский язык исчез бесследно, не оставив после себя ни словарей, ни грамматик, ни имен. Об этом – см. ниже.

155. …слыхавших о «Книге хазар» и, тем более, об авторе её, знаменитом еврейском поэте и враче…

Очевидно, Шафиров имеет в виду легендарного Иегуду Галеви, автора знаменитой «Книги Хазар», которую иногда метафорически называют «хазарским словарем», символически излагающим обстоятельства «хазарской полемики».

Иегуда Галеви (полное имя: рабби Иехуда бен Шемуэль Абу-ль-Хасан Галеви, около 1075, Толедо, – 1141, Египет), еврейский поэт и философ. С 1109 жил в Кордове.

Был придворным врачом тогдашнего короля. Стихи писал на иврите и арабском, причем привнес в ивритскую поэзию принципы арабского стихосложения. Его главный философский труд «Книга доказательства и довода в охранение униженной веры» написан на арабском языке, но более известен в переводе на иврит под названием «Сефер Кузари» («Книга Хазар»). Книга представляет собой философско-религиозный диспут между представителями четырех школ: иудейской, христианской, мусульманской и Аристотелевой.

Идеи Галеви серьезно влияли на средневековую философию и теологию. Его книга была переведена на латинский язык (1660), испанский (1663), а впоследствии и на немецкий.

Поэтическое наследие Галеви собрано в «Диван», куда входят и светские, и религиозные стихи, переводившиеся почти на все европейские языки.

На протяжении всей жизни Галеви мечтал «взойти» в Иерусалим. В 1140 году, на вершине славы и успеха, не послушав друзей и близких, уехал из Испании.

Умер на пути в Палестину (возможно, в Египте) при сомнительных обстоятельствах: то ли под копытами арабского скакуна, то ли от ножа бродячего грабителя.

156. «сердце мое на Востоке, а тело приковано к крайнему Западу»

Шафиров перефразирует начальную строку одного из самых знаменитых стихотворений Галеви, многократно переводившегося на десятки европейских языков.

В переводе А. Воловика:

Я на Западе крайнем живу, – а сердце мое на Востоке.

Тут мне лучшие яства горьки – там святой моей веры истоки.

157. А восхитительной собеседнице, союзнице, соратнице по заговору останется лишь сделать так…

История взаимоотношений Шафирова и «юной журналистки с именем» постоянно сопровождается явными и завуалированными цитатами из любовно-эротической Ветхозаветной книги Песни Песней (Шир Хаширим). См. комментарий № 73 к главе 9, части II.

Похоже, что вся история (в том виде, как она передана рассказчиком) восходит к древнему сюжету о визите «красавицы» царицы Савской к «мудрейшему из правителей», царю Соломону.

Этот сюжет изложен в Ветхозаветной 3-й Книге Царств (в еврейской Библии – «Первая книга царей», Млахим), глава 10:1-13. Царица Савская (владычица земли Шеба), прослышав о величии, богатстве и мудрости Соломона (Шломо Мелех), отправляется к нему, чтобы «испытать его загадками». А, погостив у него какое-то время, «… не могла она более удержаться и сказала царю: верно то, что я слышала в земле своей о делах твоих и о мудрости твоей; но я не верила словам, доколе не пришла, и не увидели глаза мои: и вот, мне и в половину не сказано; мудрости и богатства у тебя больше, нежели как я слышала» (3-я Царств, 10: 5–7).

Одна из книг Талмуда – «Мидраш» сообщает некоторые пикантные подробности этой встречи, опущенные в Писании. Соломон якобы опасался, что под обличьем прекрасной женщины в его гостье скрывается дьявол. Чтобы проверить это, он построил павильон со стеклянным полом, запустил туда рыбок и предложил ей пройти через этот зал. Иллюзия настоящего бассейна была столь сильна, что царица Савская, переступая порог зала, сделала то, что инстинктивно делает любая женщина, входя в воду, – приподняла платье. Соломон успел увидеть тщательно скрываемое: ноги царицы были человеческими, но весьма не привлекательными – они были покрыты густыми волосами. Соломон как будто бы даже вскрикнул от изумления.

И все же, согласно преданию, Соломон не смог устоять перед красотой и величием царицы, когда она впервые появилась перед ним в сопровождении всей своей свиты, десятков полуобнаженных девушек в подарок царю и двух охранявших ее пантер.

В фольклоре Аравийского полуострова и легендах агады Сабейское царство (земля Шебы) описывается как волшебная страна, где песок дороже золота, растут деревья из Эдемского сада, а люди не знают войны. Современными историками Сабейское царство локализуется приблизительно на территориях современного Омана и Йемена.

В мусульманских легендах имя царицы Савской – Билкис. Известно, что ее отец служил визирем при дворе в загадочном царстве Офир. Скорее всего, Билкис получила полномочия царицы только на время своего путешествия в землю Израиля.

Согласно эфиопским преданиям, короткий роман Соломона и царицы Савской продолжался полгода. Все это время Соломон не расставался с ней и непрестанно дарил дорогие подарки. Когда же выяснилось, что Билкис беременна, она покинула царя и вернулась в Сабейское царство, где и родила мальчика. Соломон и царица Савская, таким образом, считаются родоначальниками трехтысячелетней династии императоров Абиссинии.

О встрече двух прославленных правителей сообщает также Коран (Сура 27, «Муравьи», айаты 22–44), версия которого значительно отличается от Ветхозаветной, зато включает «эпизод с бассейном».

«Архетипический» сюжет о «втрече-дуэли» «красавицы и мудреца» был чрезвычайно популярен в странах Ближнего Востока.

Однако установить подлинность этих событий, их, так сказать, «историю с географией» практически невозможно. Не ясен также и характер реальных взаимоотношений царицы Савской и царя Соломона: государственный визит с торгово-дипломатической миссией? Длительное любовное свидание? Теологический диалог? И то, и другое, и третье?

Не исключено, однако, что именно в этом «виртуальном сюжете», смутно проступающем сквозь историю Шафирова и журналистки наподобие палимпсеста, рассказчик разбросал множество «ключей» ко всему повествованию в целом.

Один из этих ключей – построение и название упомянутой Суры 27 – «Муравьи». В ней рассказу о визите царицы Савской предшествуют две коротких вставных новеллы об удивительном даре царя Соломона.

Согласно коранической версии, Соломон (Сулайман) наделен способностью понимать язык птиц, зверей и насекомых (27:16–17). О своем даре он узнает, случайно «услышав» голос муравьихи: «О, муравьи! Спрячьтесь в ваших муравейниках, чтобы Сулайман и его воины не растоптали вас ненароком» (27:18). Сулайман улыбается, благодарит Всевышнего за дар и говорит далее: «Что со мной? Почему я не вижу удода? Может быть, его нет?» (27:20). Прилетает удод со словами «Я узнал о том, чего ты не ведаешь. Я прибыл к тебе из Сабы с достоверными сведениями», после чего рассказывает Сулайману о царице Савской.

«Муравьиная кислинка» возникает и на языке у Шафирова, когда он цитирует стихотворение О. Мандельштама «о таборе улицы темной» (см. комментарий № 51 к главе 9, части II):

Я только запомнил каштановых прядей осечки,

Придымленных горечью, нет – с муравьиной кислинкой,

От них на губах остается янтарная сухость.

Кроме того, Шафиров периодически цитирует стихи из Главы 30 Притчей Соломоновых. Именно там легендарный царь говорит (Притчи, 30:24–25): «Вот четыре малых на земле, но они мудрее мудрых: муравьи – народ не сильный, но летом заготовляют пищу свою».

Таким образом, коранический и библейский сюжет «о муравьях и птицах», и – в целом – вся эта «муравьиная тропа», ответвляясь, приводит в некую область глубинной мифологической памяти. Это, в свою очередь, заставляет вспомнить оборотническую природу героя восточнославянской мифологии Вольги, который в русских былинах превращался то в сокола, то в муравья (См. комментарий № 1 к Главе 1, части I).

Возможно, разъясняют толкователи, всем этим рассказчик подспудно сообщает, что история, подобная переданной, могла произойти только в городе Вольгинске.

Глава 9

158. …столетняя наливная баржа того барочного типа, что на нижней Волге в старину называли расшива, а на Верхней – труба…

Расшива – парусное речное судно барочного типа, обычно плоскодонное, на Волге и Каспии. Строились в XVIII–XIX веках.

До появления пароходов расшивы были наиболее распространенными речными судами. Строились расшивы из соснового и елового пиленого леса.

Расшивы передвигали против течения бурлаки со скоростью 10–12 верст в сутки, а при попутном ветре они преодолевали иногда до 200 верст в сутки.

На бортах имелась глухая резьба по дереву, иногда и надпись, а на корме – фамилия хозяина.

Грузоподъемность расшив достигала 25–30 тысяч пудов. Расшива получила такое название, возможно, от выражения «расшить посудину», то есть придать ей определённую ширину. На известной картине Репина «Бурлаки на Волге» изображена расшива.

В XIX веке в верхневолжских диалектах «трубой» называли расшиву, а также корабельный корпус без отделки и оснастки.

159. …Ив Саломон, Сальваторе Феррагамо, Карло Зини, Шопар, Альберта Феррети, Поллини, Келвин Кляйн, Булгари, Кристина Эффе, Житруа, Луи Вюиттон.

Крупнейшие модные и дизайнерские дома современности.

160. А если кто станет расспрашивать дальше – Бог весть, откуда ждать им ответа…

Эти и последующие слова, завершающие повествование, воспроизводят, с незначительными отклонениями, финал 2-й части «Младшей Эдды» – «Видения Гюльви».

«Младшая Эдда», произведение исландского прозаика и поэта Снорри Стурлусона (Sturluson Snorri, 1178–1241), написанное в 1222-25. Содержит обзор языческих мифов (многие из них известны только отсюда).

Несобственно-прямая речь. Авторское право

(дополнение публикаторов)

161. …центр имени Л.С. Выготского

Выготский Лев Семенович (5 (17).11.1896, Орша – 11.6.1934, Москва), психолог, разработал культурно-историческую теорию в психологии.

С 1924 работал в Московском государственном институте экспериментальной психологии, затем в основанном им институте дефектологии; позднее читал курсы лекции в ряде вузов Москвы, Ленинграда и Харькова. Профессор института психологии в Москве. Автор книги «Психология искусства» (1925 г.).

Особое внимание уделял изучению структуры сознания («Мышление и речь», 1934).

Культурно-историческая теория Выготского. породила крупнейшую психологическую школу, из которой вышли А. Н. Леонтьев, А. Р. Лурия, П. Я. Гальперин, А. В. Запорожец, П. И. Зинченко, Д. Б. Эльконин и др.

О жизни и творчестве Л. Выготского в культурно-историческом контексте эпохи первоначального строительства Советской Империи – См. работу Кирилла Кобрина «Фабрика и ее работник. Л.С. Выготский и глобальные русские общественно-культурные проекты XX века» в книге: Кобрин К. От «Мабиногион» к «Психологии искусства», Альманах «Urbi», выпуск 18, Санкт-Петербург – Нижний Новгород, 1999.

162. профессор Кузаримов-Галевин

Полноценная этимология этой странной фамилии, возникшей в результате некоей лингвистической переплавки, не ясна.

Несмотря на очевидность славянских патронимических формантов (суффиксы «ов» и «ин»), русское ухо слышит в этом имени некие тюркские или даже арабские отголоски.

При этом корни фамилии содержат семитические элементы: «кузарим» – на иврите и арамейском – множественное число слова «кузар» – хазары; «галевин» – на иврите буквально означает «из колена Леви». См. Комментарий № 155 к главе 8, Части III об Иегуде Галеви.

Впрочем, имя это ничуть не хуже других, гораздо более известных русских фамилий. Прославили же себя и отечество электрофизик Михаил Доливо-Добровольский, лингвисты Иван Бодуэн де Куртенэ и Алексей Плуцер-Сарно, географы Грум-Гржимайло и Семенов-Тяншанский, не говоря уже о княжеском роде Голенищевых-Кутузовых.

163. …авторство сократических диалогов Платона…

Платон (Platon) (428/427-348/347 до н. э.) – древнегреческий философ, классик философской традиции; мыслитель мирового масштаба, к чьей оригинальной концепции генетически восходят многие направления классического философствования и европейский стиль мышления в целом. Основные сочинения: текст речи «Апология Сократа», 25 достоверно идентифицированных диалогов, недиалогические «Законы», и 13 авторских писем. Знакомство с Сократом наложило неизгладимый отпечаток на образ жизни и мыслей Платона. Знаменуя начало новой жизни – жизни философа, Платон, по преданию, сжигает свои поэтические тексты, включая уже розданную актерам комедию. Сократ является центральным персонажем, формулирующим позицию автора, практически во всех (за исключением «Законов») диалогов Платона, выстроенных на основе сократического метода выявления содержания понятий.

164. …отцом не одной, а трёх литератур был некто по имени Снорри Стурлусон…

Снорри Стурлусон (Sturluson Snorri, 1178–1241) – выдающийся поэт, историограф и крупный политический деятель древней Исландии. Его перу принадлежит так называемая младшая прозаическая «Эдда» и «Сказание о норвежских королях» (Heimskryngla), исландский текст которой был впервые напечатан в Стокгольме в 1697.

Снорри мастерски владел стихом, а также был глубоко сведущ в обширной литературе народного эпоса. По богатству языка и по всеобъемлющему знанию исторического материала он занимает в истории европейской средневековой литературы исключительное положение.

Метафорическая характеристика Снорри – «слагатель саг, конунг кеннингов и кладохранитель скальдов» – видимо, обусловлена содержанием «Младшей Эдды». Произведение включает довольно полный обзор языческих мифов, обзор двучленных (кеннингов) и одночленных (хейти) поэтических обозначений (фигур), проиллюстрированных стихами скальдов, а также поэму Снорри Стурлусона, которая сопровождается прозаическим комментарием, близким по стилю схоластическим трактатам.

Сага – в широком, не литературоведческом словоупотреблении иногда применяется как синонимсказания. В точном литературоведческом употреблении как обозначение определенного жанра сага – староскандинавские прозаические повествования. Форма саги – прозаический рассказ, большею частью с вкрапленными в него отдельными стихотворными строфами, впервые встречается у кельтов. От них, может быть, перешла к исландцам. Однако вероятность этого заимствования ослабляется полным отсутствием в сагах прямых заимствований из дошедших до нас ирландских текстов.

Конунг, (др. – норв. konungr), военный вождь, высший представитель родовой знати у скандинавов в раннее средневековье. В период, предшествовавший политическому объединению в Норвегии, Дании и Швеции, Конунг возглавлял отдельное племя или население области. Некоторые Конунги были предводителями дружин, живших военной добычей и участвовавших в походах викингов. В «эпоху викингов» (9 – середина 11 вв.) в каждой из скандинавских стран происходит возвышение Конунга одного рода, подчинявшего себе всё население и упразднявшего других Конунгов. Из главы военного союза племён Конунг в процессе начавшейся феодализации общества постепенно превращается в короля – главу государства. Слово вошло в большинство современных европейских языков. Русские «князь» и «княгиня» восходят к тому же корню.

Кеннинг – сложное метафорическое выражение, передающие одно понятие через комплекс других, например: «вода меча» – кровь; «гуси битвы» – стрелы; «шум гусей битвы» – бой; «огонь реки» – золото; «сосна огня реки» – женщина. Кеннинги были отличительной чертой поэзии скальдов. Обязательным требованием, предъявляемым к кеннингу, была глубокая аллитерация в определенном месте стиха. Классификация кеннингов с объяснением их значения и истории возникновения (зачастую мифологической) дана Снорри Стурлусоном в «Младшей Эдде» в разделе «Язык поэзии».

Скальды – староскандинавские лирические и панегирические поэты. Слово skald означало поэта вообще, но в истории литературы оно применяется только к поэтам придворным (так наз. hofudhskald – «главным поэтам») в отличие от рапсодов, так наз. «народных». Время и место возникновения поэзии скальдов неизвестны. Неизвестен также источник новых форм, введенных скальдами. Кельтское происхождение их не может быть доказано за неимением точных эквивалентов. Первые скальды – норвежцы, но со времени колонизации Исландии это искусство почти целиком перешло к исландцам.

Примечательно, что данная характеристика Снорри представляет собой «низку метафор»: тройной кеннинг, построенный к тому же с использованием аллитерации – по всем правилам скальдической поэзии.

Личностная и биографическая характеристика Снорри соответствует известным о нем историческим фактам.

165. о создателе какого-нибудь «Хазарского словаря»…

Не совсем ясно, о ком именно идет речь: о поэте XI–XII веков Иегуде Галеви, создателе «Книги Хазар» (Подробнее о нем – См. Комментарий № 155 к главе 8, Части III), либо о современном сербском писателе Милораде Павиче, авторе знаменитого романа «Хазарский словарь» (1984 г.).

Милорад Павич. Писатель, литературовед, профессор, действительный член Сербской Академии наук и искусств. Родился в 1929 году в Белграде. Детство Павича пришлось на нацистскую оккупацию. В эти годы он выучил немецкий и английский языки, а также «в первый раз забыл французский». Впоследствии стал изучать и русский. В своей собственной стране как писатель был практически неизвестен (несмотря на то, что род Павичей в сербской литературе присутствует с восемнадцатого века). Популярность к Павичу пришла лишь с выходом «Хазарского словаря» (1984 г.), за которым последовали «роман-кроссворд, роман-клепсидра и роман-гадальная книга». Все эти книги переведены на семьдесят языков. Номинировался на Нобелевскую премию. Критики называют его «первым автором XXI столетия».

Многие персонажи романа «Хазарский словарь» одновременно оказываются и его «авторами». Один из таких персонажей – Иегуда Галеви.

166. история так называемого Пианиста…

Изложенные факты соответствуют действительности: они имели место в 2004–2005 годах в графстве Кент в Великобритании. Предположение о том, что Пианист был чешским музыкантом по имени Томаш Стрнад, было опровергнуто после того, как чех появился на местном телевидении, живой и здоровый.

167. «казус химика Задойницына»

За исключением слегка искаженной фамилии ученого, названия города и некоторых мелких неточностей, изложенные факты соответствуют событиям, происходившим в Красноярском крае в 2003–2005 годах.

168. …подобно монаху-трапписту…

Трапписты, неофициальное название членов католического ордена цистерцианцев, или цистерцианцев строгого устава. Цистерцианский орден был основан в 1098 св. Робертом Молесмским в монастыре Сито (Франция). В 1664 аббат Рансе, настоятель монастыря Нотр-Дам де ла Трапп, возглавил движение за реформирование ордена. В 1892 монастыри, принявшие эту реформу, объединились в самостоятельный орден цистерцианцев строгого устава; в настоящее время этот орден насчитывает около 5000 монахов и монахинь в 136 аббатствах по всему миру. Верховный аббат (аббат-генерал) ордена имеет резиденцию в Риме.

Монахи ордена придерживаются жесткого и строгого соблюдения устава св. Бенедикта, посвятив себя совместной молитве и затворничеству. Иногда их называют «молчальниками». Они ведут чисто созерцательную жизнь, придавая особое значение богопочитанию, осуществляемому в форме монастырских богослужений, и познанию деяний Бога посредством духовного чтения. Они добывают себе пропитание своим трудом, возделывая землю и разводя скот.

169. Даниил Шпильман

Шпильман – имя собственное, образованное от нарицательного существительного.

Немецкое Spielmann (от spielen – играть и Mann – человек), средневековый бродячий актёр-музыкант в Германии, Австрии. Родствен жонглёру во Франции, скомороху на Руси. Шпильманы были одновременно поэтами, актёрами, певцами, акробатами, танцорами. Исполняли произведения героического народного эпоса, новеллы и шванки (сатирические сказки) собственного сочинения. Выступали на ярмарках, народных празднествах, а также во время придворных торжеств. Искусство шпильманов часто носило антиклерикальный и антифеодальный характер.

Как писал Чехов, «нет такого предмета, который не годился бы еврею в фамилию».

170. будто изобрел еще в юности какой-то универсальный декриптор, а к нему самонастраивающийся словарь дескрипторов – …что-то вроде пакета дешифровальных программ, за который… любая группа хакеров мгновенно выложила бы миллионы…

Декриптор. Очевидно, речь идет о наборе компьютерных дешифровальных программ, предназначенных для подготовки зашифрованных архивов, либо для их декодирования. Известно более 100 видов программ типа Decryptor.

Дескриптор (позднелат. descriptor, от лат. describо – описываю), лексическая единица (слово, словосочетание) информационно-поискового языка, служащая для описания основного смыслового содержания документов. Дескрипторы служат также для формулировки информационных запросов при поиске документов в информационно-поисковых системах. Дескрипторный словарь – словарь дескрипторного информационно-поискового языка, в котором приведены в общем алфавитном ряду дескрипторы и их синонимы без указания других отношений лексических единиц. Дескрипторный словарь является упрощенным вариантом информационно-поискового тезауруса, в котором зафиксированы (преимущественно) синонимические связи.

Хакер (от английского to hack – успешно управлять). В изначальном значении хакер – высокопрофессиональный и весьма любопытный программист, способный к нетривиальным решениям. Будучи искушенным в тонкостях компьютерных систем, такой программист способен как принести большую пользу, так и нанести существенный урон. В настоящее время слово «хакер» используется почти исключительно как обозначение человека злонамеренного, асоциального и опасного, то есть является синонимом слова «взломщик» в применении к компьютерам и сетям. Сегодняшний компьютерный вредитель вовсе не обязательно высокопрофессионален – существует огромное количество готовых инструментов для взлома компьютерных сетей и серверов, доступных для применения любым желающим.

171. …индийский Бангалор или китайский Шэньчжень…

Города в Индии и Китае, где созданы современные научно-технические парки, в которых, по аналогии с Силиконовой долиной в США, сконцентрированы крупнейшие научно-исследовательские институты, лаборатории, инновационные и «бизнес-инкубаторы».

172. и открывались оттуда, как и было обещано, виды самого Шэньчженя…

Прилегающий к Гуанчжоу город Шэньчжэнь является Специальной Экономической Зоной. Технопарк в этом городе был основан в 1985 году. Объем экспорта производимой в этой Зоне продукции составляет 90 %. Это видео– и аудиоаппаратура, бытовая техника, средства связи, компьютеры, часы и др. продукция электронной промышленности.

На 69-м этаже самого высокого небоскреба в Шэньчжене (384 метра) расположена смотровая площадка (Meridian View Centre), с которой открывается прекрасный вид на весь Шэньчжень. В хорошую погоду отсюда видны небоскребы Гонконга.

173. блужданием по звездчатым сетям и секретным хабам… А взломав сервер ВМФ…

«Зездчатая», точнее – звездообразная сеть (Star network), сеть, в которой все абонентские системы соединены одним центральным объектом: главным компьютером, сервером или узлом коммутации. Выход из строя центрального объекта приводит к прекращению работы всей сети.

Хаб (английское Hub), концентратор – устройство или функциональный блок, у которого суммарная пропускная способность входных каналов выше пропускной способности выходного канала. Обычно для объединения входной информации используется множественный доступ с разделением времени.

Сервер – в информационных сетях – компьютер или программная система, предоставляющие удаленный доступ к своим службам или ресурсам с целью обмена информацией. Сервер работает по заданиям клиентов. После выполнения задания сервер посылает полученные результаты клиенту, инициировавшему это задание.

174. и устроился на верфь вольнонаемным сисадмином…

Сисадмин, (сокращение) – системный администратор. Администратор сети – специалист, отвечающий за нормальное функционирование и использование ресурсов автоматизированной системы и/или вычислительной сети.

Сисадмины и Хакеры представляют собой довольно разнородное сетевое сообщество с собственной субкультурой, фольклором и профессиональным жаргоном, практически непроницаемым для обычных людей, подобно воровскому арго.

В частности, по заказу компании «Яндекс», Д. Завалишин, Е. Завалишина и Е. Колмановская разработали постоянно обновляемый «Интернет-русский разговорник». Большая часть терминологических комментариев почерпнута оттуда.

В крупных городах России созданы Web страницы, на которых размещается информация о сисадминских встречах, фотографии, репортажи, городские новости, объявления.

В День системного администратора, 28 июля в Москве и других городах России проходят сисадминские гуляния под лозунгом «Сисадмин тоже человек».

175. к автономному плаванию к берегам Шэньчженя…

Рассказ Даниила Шпильмана искажает некоторые факты. В действительности авианосец «Минск» был продан в Южную Корею на слом в 1994 году, и лишь 4 года спустя, в 1998, был перепродан Китаю. Фирма, ставшая собственником авианосца, устроила на его борту военно-морской музей с множеством туристических аттракционов в порту Шэньчженя. Спустя еще несколько лет фирма обанкротилась, и «Минск» был продан за долги на аукционе в Шэньчжене за шестнадцать миллионов долларов.

176. и высадили почему-то в порту Тайбэя…

Тайбэй, город в Китае, в северной части острова Тайвань, на судоходной реке Даньшуйхэ. Административный центр провинции Тайвань. 1,8 млн. жителей (1971). Самый крупный город и центр провинции.

177. могущественных триад Гонконга…

«Большинство триадных общин базируется в Гонконге, Макао, на Тайване, но их влияние простирается по всему миру за счет связей со своими членами, находящимися буквально в каждой стране, где только есть значительные китайские поселения. Триады, разбросанные по всему миру, насчитывают около 100000 человек, представляют собой текучие ассоциации из этнических китайцев и полулегальных бизнесменов, занятых во множестве криминальных предприятий. Большинство Гонконгских триад – это свободно организованные криминальные группы, тесно связанные между собой на личной основе.

В дополнение к своим традиционным криминальным предприятиям, Гонконгские триады все шире стали заниматься утонченным офисными преступлениями. По данным Гонконгских властей, триады стали заниматься высокотехническими компьютерными преступлениями – такими, как махинации на биржевых товарных рынках и прогнозирование спроса. Используя связи с континентальным Китаем и наличие различных легальных систем в Гонконге и Гуандуне, на юге Китая, Гонконгские триады расширили свою деятельность за рубежом….».

Из доклада Владивостокского Центра Исследования организованной преступности. Часть III.

178. заблестели оттуда два нефритовых шара…

Нефрит. Водный силикат кальция, магния и железа, плотный спутанно-волокнистый агрегат – так определяет нефрит энциклопедия минералов. «Юй» – так называется в Китае все многообразие нефрита и жадеита, «иешм» называли его персы, «яспис» – греки, «каш» – монголы, «пунаму» – маори Новой Зеландии.

Название нефрит (от греческого «нефрос» – почка) появилось только после открытия Америки. С 1647 г. появляется термин «jade», которым до нынешнего времени в мировой торговле самоцветами называются нефрит и жадеит, а иногда и их заменители и подделки.

Высоко ценится нефрит редких расцветок: желтый как сера Тянь-Шаньский нефрит, черный как лак, красный как петушиный гребень, голубоватый и лавандовый нефриты. Самым разнообразным по количеству оттенков бесспорно является зеленый нефрит. Все оттенки листвы в сущности передаются окраской этого камня, интересна бело-зеленая разновидность «мох, пробивающийся сквозь снег», яблочно-зеленый и темно-зеленый с черными графитовыми включениями (широко известны в России по изделиям Фаберже).

Для китайцев нефрит (Юй) – это синоним драгоценности и совершенства. Именно с нефритом связаны наиболее красивые легенды и названия. Легендарный правитель древности – «Нефритовый император» (Юйхуан шанди), небесный трон Будды сделан из нефрита, на горе Куньлунь на берегу нефритового пруда растет Дерево бессмертия, до сих пор у трети китайских девушек в имени присутствует иероглиф Юй.

Изначально нефритовые предметы относились к области сакральной, магической. Из нефрита изготовляли так называемые «шесть инструментов» (лю жуй) использовавшиеся в ритуальных обращениях к духам Неба, Земли и четырёх сторон света.

«Благородный муж без причины не расстаётся с нефритом», – говорят китайцы. Это имеет под собой вполне серьёзные основания. Нефрит улучшает иммунную систему человека, хорошо влияет на кожу, возможно, улучшает микрокапиллярное кровообращение. В целом, он замедляет процессы старения в организме и обладает омолаживающим действием. Массажёрами из нефрита пользовались китайские императрицы, следившие за своим здоровьем и красотой. Нефрит входит в состав рецептов во многих китайских фармакологических сборниках.

179. Шемен Адама

На иврите буквально – «масло (или семя) земли». Одно из метафорических названий нефти в современном иврите.

Известно, что разработкой нефтяных месторождений занимались уже в Шумере, Ассирии, Вавилоне. В Древнем Египте нефть использовали в медицинских целях для изготовления раневых повязок и при бальзамировании мумий. По свидетельствам Иосифа Флавия и Плиния, древние евреи применяли битум в качестве лекарства. В Месопотамии использовали сырую нефть и асфальт, добытые в Евфрате. Нефть также собирали с поверхности водоемов и добывали из колодцев с помощью специальных коромысел.

Слово и корень, охватывающее понятие «нефть», впервые фиксируется в аккадских источниках и, видимо, восходит к некоему общесемитскому, а, возможно, и афразийскому корню.

В аккадском языке слово «напатум» означало «вспыхивать, воспламеняться». По-арабски naft (множественное число – nafta) – буквально «нечто извергнувшееся, исторгшееся». Дополнительное значение однокоренного глагола nafatha – «воспылать гневом, сгореть от злости».

Арабское слово naft было заимствовано персами. В Персии нефть использовалась в военных целях: в частности, во время осады Афин в 480 г. до н. э. нефтью пропитывались и поджигались ткани. Из персидского слово перешло в греческий и турецкий языки.

Греческое слово νάφθα было транслитерировано в латинском языке и приобрело вид naphtha. Именно от этого корня произведены слова, обозначающие нефтепродукты в современных европейских языках (чаще всего термином nafta, Naphta называют бензин-растворитель или тяжелые лигроины).

Собственно понятие «нефть» в современных западноевропейских языках обозначается словом, произведенным от средневекового латинского корня Petroleum. Это слово образовано путем сложения двух основ: греческого πετρα («скала», «камень») и латинского oleum («масло»). Таким образом, слово, как бы описав длительную дугу, в современных языках вернулось к первоначальному семитскому значению «каменное масло», или «масло земли».

180. Мёд и табак, сырое и вареное…

Возможно, отсылка к работам Клода Леви-Стросса (Claude Levi-Strauss) – французского этнолога и социолога, положившего начало структуралистским исследованиям в области культурологии. Книги Леви-Стросса «Сырое и вареное» (Le Cru et le cuit, 1964) и «От меда к табаку» (Du miel aux cendres, 1966) составляют первые 2 части его четырехтомного труда «Мифологики» (Mythologiques, I–IV).

181. Захав Шахор

На иврите буквально – «черное золото». Общеупотребительная метафора нефти в современных языках, в том числе – иврите.

182. Дурно баско…

На вятском диалекте – «очень хорошо!», «здорово!».

183. летала она по волнам сна в безграничном, дивном Красном Тереме, и спала там на нефритовом изголовье возле головы любимого…

Очевидно, многослойная аллюзия.

Роман «Сон в красном тереме» (или «История камня») – вершина китайской классической литературы. В этом крупнейшем романе Цао Сюэ-циня (1724–1764) на фоне экономического упадка и духовного вырождения феодальной аристократии показана судьба трех поколений китайской аристократической семьи, от ее возвышения до трагического финала.

Бао Юй – главное действующее лицо романа, чье имя означает буквально «Драгоценный нефрит». Когда он родился, во рту у него нашли кусочек нефрита, «сверкающий всеми цветами радуги»; мальчика назвали Бао Юй – Драгоценный Нефрит.

Роман отличает сложное взаимопроникновение и взаимодействие различных пластов реальности и сверхреальности – мифологизм пролога и эпилога, сны Бао Юя, переносящие его в область Небесных грез, появление в решающие моменты жизни протагониста буддийского и даосского монахов; двойственная природа главных героев. Бао Юй – это человек, и одновременно – камень, посланный на землю, чтобы испытать сон жизни. Его возлюбленная Дай Юй – земное воплощение травы бессмертия. Имена появляющихся в обрамлении романа персонажей при омонимической замене означают «Подлинные события скрыты вымышленными словами (именами)», т. е. содержат указание на аллегоричность романа, в котором истинной оказывается сверхреальность, реальность же объявляется «сном жизни».

С повествовательной точки зрения, роман представляет собой буквально «китайскую шкатулку» – головокружительную цепочку «рассказов в рассказах», в лабиринте которых читатель теряет способность различать реальность, рассказ о реальности и сон.

Каким образом Бао Юй, персонаж этого фантастического романа (или его тезка), попадает в центр имени Выготского, остается неясным.

184. Шпильману привиделся чудесный сад, где во все стороны разбегались дорожки…

Аллюзия на одну из самых известных новелл Хорхе Луиса Борхеса «Сад расходящихся тропок» (перевод Б. Дубина, в других переводах – «Сад, где разбегались дорожки», 1941 г.).

Мотивы и сюжетные ходы этой новеллы во многом навеяны упомянутым китайским романом «Сон в Красном Тереме», к которому Борхес обращался в своем творчестве многократно.

В 1983 году по этой новелле был снят фильм Александра Кайдановского «Сад».

185. о лунных узлах, звездных протоках и электромагнитных трубах…

«Лунные узлы». Астрономический термин: точки пересечения орбиты Луны с эклиптикой или путем, по которому движется Солнце относительно звезд. Существует 2 лунных узла: Северный и Южный.

В астрологии, при составлении гороскопа, линию (ось) Лунных узлов иногда сравнивают с рекой жизни, по которой плывет человек.

Течение реки, полагают астрологи, направлено от Южного Узла к Северному. Иначе говоря, Северный узел ведет человека в направлении достижения жизненной цели.

Южный узел – это пройденный по реке путь. Он становится все более значимым, увеличивается по мере продвижения к Северному узлу. Пройденный путь – это нечто знакомое, и хотя не всегда приятное, зато более или менее освоенное. С точки зрения астрологии, прошлый опыт, связанный с Южным узлом, составляет основу, фундамент для продвижения вперед, но он же может и тяготить.

«Звездные протоки», «электромагнитные трубы» – метафоры, не имеющие точного терминологического употребления. Часто встречаются не столько в астрофизике, сколько в научной фантастике.

186. и тут уже был язык его как трость скорописца…

Парафраза стихов из Ветхозаветной книги Псалмов (Тегиллим), 44:2: «Излилось из сердца моего слово благое; я говорю: песнь моя о Царе; язык мой – трость скорописца».

187. представленный текст… – это, безусловно, апокриф…

Апокриф. В узком смысле слова – книги, обнаруженные в греческом переводе Библии (Септуагинте), но отсутствовавшие в Ивритской Библии (Танах). Слово происходит от греческого прилагательного «апокрифон» («сокровенный»). Святой Кирилл Александрийский (V век) и Святой Иероним (IV–V вв.) называли данные произведения апокрифами, имея в виду их «неканонический» характер. Позже католики предпочитали называть их «девтероканоническими».

Термин относился к произведениям, которые либо были скрыты в буквальном смысле слова, либо казались слишком труднодоступными или нетрадиционными для широкого распространения, и первоначально употреблялся исключительно по отношению к книгам, связанным с Писанием.

Корпус апокрифических книг менялся в разное время в различных традициях.

В расширительном, литературном смысле апокриф – «неканоническое» произведение. При этом «несовпадение с каноном» понимается довольно широко: сомнительность авторства, сомнительность текста, наличие расходящихся фрагментов текста и т. д.

Уже упоминавшийся Хорхе Луис Борхес, в частности, является автором «Фрагментов Апокрифического Евангелия», состоящих из 51 стиха.

188. окрестностях знаменитой Ординской пещеры…

Ординская пещера расположена близ юго-западной окраины села Орда Пермской области на левом склоне долины реки Кунгур. Пещера состоит из сухой части с озерами протяженностью около 300 метров и подводных галерей с двумя сухими гротами общей протяженностью – более 3-х километров (3300 м). Самая большая из разведанных подводных пещер в России, один и самых известных объектов подводных спелеологических исследований. Зимой в сухой части пещеры образуются ледяные сталактиты, сталагмиты, кристаллы.

Документально подтвержденным фактом является приобретение участка перед пещерой частным лицом на аукционе. Кроме того, на участок было подведено электричество, начаты строительные работы.

189. А ведь это важно – с чего начать, какими словами, не правда ли?

Роман Саши Соколова «Школа для дураков» (1976 г.), серьезно повлиявший на русскую прозу конца XX века, начинается следующей фразой: «Так, но с чего же начать, какими словами?»

190. Тот, кого называли Заикой, начинал свою сагу, сказание или повесть так:

14 строк – начальные слова повествования (в том виде, как они переданы) – представляют собой многослойную контаминированную парафразу.

1. Сердце моё на Востоке,

2. А тело приковано к крайнему Западу.

Дословная цитата первых строк одного из самых известных стихотворений уже упоминавшегося Иегуды Галеви (Подробнее о нем – См. Комментарий № 155 к главе 8, Части III).

3. Имя моё – словно северный гул,

4. А рука горяча, как южный закат.

Парафраза, восходящая к оригиналу известных стихов из книги Пророка Исайи, 56:5: «…тем дам Я в доме Моем и в стенах Моих место и имя лучшее, нежели сыновьям и дочерям; дам им вечное имя, которое не истребится».

Речь идет о памяти, которой будут наделены избранные в будущем. Ключевое понятие в оригинале – «Яд ва Шем», буквально: «рука и имя». Т. е. смысл исходной цитаты: «у вас будет в будущем «рука и имя», память о вас сохранится».

Кроме того, первые четыре строки переданных стихов очерчивают полную горизонтальную перспективу, обозначают «все четыре стороны»: Восток – Запад – Север – Юг.

5. И вот вздымаются трубы,

6. И дымы гудят!

Обрисовав горизонтальную плоскость, стихи далее намечают перспективу вертикальную: верх – низ. Парономазия смежных строк очевидна.

Подробнее о разветвленных мотивах «дымов» и «труб» – см. комментарии №№ 114, 115 к главе 2, Части III и комментарии № 139, 140 к главе 6, Части III.

7. О, дурни мои!

8. Трубадуры, труверы мои,

9. Единоверцы, иноверцы и вероотступники!

Трубадуры (французское из провансальского – troubadour), провансальские странствующие поэты-певцы XI–XIII веков, творчество которых было тесно связано с рыцарством.

Труверы (французское – trouvere), поэты средневековой Франции (конец XI – начало XV века). По образу жизни и характеру творчества близки немецким миннезингерам и шпильманам.

Перекрестная парономазия строк очевидна.

10. Трубы – к губам!

11. Губы – к трубам!

Парафраза стихов из книги пророка Осии, 8:1: «Трубу к устам твоим! Как орел налетит на дом Господень за то, что они нарушили завет Мой и преступили закон Мой!»

Парономазия очевидна.

12. Вострубим славу

13. Фаллопию и Евстахию!

Фаллопий, Габриэле (Fallopio, Gabriello, 1523–1562), итальянский анатом и врач. Родился в Модене в знатной, но обедневшей семье.

Он описал многие анатомические структуры, ввел во врачебную практику специальное зеркало для диагностики ушных заболеваний.

Дал названия твердому и мягкому небу, плаценте, влагалищу, описал яйцеводы человека (т. н. фаллопиевы трубы). Как анатом Фаллопий стоит в одном ряду с А. Везалием и Б. Евстахием.

Считается, что в середине 16 века Фаллопий заново открыл для нового времени презервативы.

Бартоломео Евстахий (Bartholomeo Eustachius, 1520–1574), третий великий анатом XVI века. Родился в маленьком итальянском городке в семье врача, образование получил в Риме. Евстахий изучал и описал многие органы тела. Его имя известно главным образом по названному в его честь спустя 150 лет трубчатому ходу, ведущему из носоглотки к барабанной полости и соединяющему среднее ухо с воздухом, находящимся снаружи. Евстахиева труба необходима для уравнивания давления воздуха между средним ухом и наружной атмосферой.

Таким образом, стихи воспевают «славу» Фаллопию и Евстахию за открытие двух важнейших «труб»: одна дает жизнь человеку, другая – впускает в его душу голоса и звуки.

14. Начинается праздник повествования!

Автором метафоры «праздник повествования», по-видимому, можно считать Томаса Манна, который неоднократно использовал ее, с различными вариациями, в тетралогии «Иосиф и его братья».

О ритуально-праздничных функциях «ситуации рассказывания» – см., например, работу Ролана Барта 1966 года «Введение в структурный анализ повествовательных текстов» («Зарубежная эстетика и теория литературы XIX–XX веков», М., Издательство МГУ,1987), а также работу Мирчи Элиаде 1956 года «Священное и мирское», Глава II (Элиаде М. Избранные сочинения: Миф о вечном возвращении; Образы и символы; Священное и мирское/ Перевод с французского. – М.: Ладомир, 2000).

Не исключено, что словосочетание «праздник повествования» выполняет не только «отмыкающую функцию», но и дополнительно сообщает о том, что по своему характеру грядущее повествование – это все-таки апокриф.

Структура и «магия цифр»

Повествование состоит из 3-х частей, по 9 глав в каждой, что дает в сумме 27 главок. Число глав соответствует количеству квартир в единственном подъезде дома номер девять по улице Завражной: по 3 квартиры на каждом из 9 этажей – итого 27 субъектов повествования.

Финальная часть, довесок, или надстройка под названием «Авторское право» разрушает трехчастную структуру и симметрию троек и девяток, притворяется эпилогом и, таким образом, доводит общее число глав до 28. Это, в свою очередь, соответствует числу дней в полном лунном месяце (4 фазы по 7 дней). Как было передано, именно лунные циклы, а также сроки солнцестояний и равноденствий, обуславливали периодичность «подступающей речи», наступления «праздника повествования» – то есть «вечеров рассказывания», когда текст произносился тем, кого звали Заика.

Не составит большого труда самостоятельно установить и прочие бесчисленные значения троек, четверок, семерок и девяток, появляющихся в произведении.

А произведения этих чисел, или попросту – результаты их перемножения – могут оказаться столь же множественными и разнообразными, сколь и вполне магическими: 12, 27, 28, 36 и т. д.

Поиски соответствий могут производиться в любой символической системе: ведической, древнеславянской, скандинавской, древнегерманской, иудаистской, христианской, исламской, конфуцианской, даосской, или какой-либо иной.

Как правило, это занимает девять вечеров и еще один вечер.

Каталоги Телегона

Hypocrite lecteur! – mon semblable – mon frere!

Charles Baudelaire*

*Лицемерный читатель – мой брат – мой двойник! (франц.) Шарль Бодлер. «К читателю». Перевод И. Анненского.

…И сны твои, мой Телемах, безгрешны.

Иосиф Бродский

Часть первая

Конец войны

Здесь теперь никто не верит оракулам. Эти слова я сказал себе дважды сегодня. Как только полог над моим порогом шевельнулся, а потом дрогнули, все разом, капли огня в плоских лампах – дрогнули и метнулись, и отразились в глазах Телемаха, – я снова произнес эти слова. Да, так я и сказал, увидев его на пороге, я сказал это сам себе, на родном своем языке, именно эти слова повторил я и испугался.

Лишь сейчас, когда Телемах захмелел от вина и мяса и заговорил медленней, я заметил: каждый из нас, не переставая, думает о чем-то другом, и это длится долго – ровно столько, сколько он рассказывает о своем плавании в Спарту.

Я вспомнил, что в Кноссе различали ночи двух видов: одни незаметно вытекают из середины дня, как холодный ручей, другие пожирают его жадным пламенем. Сегодня, понял я, ночь пожирает день…

Утром меня опять позвали к царице. Пенелопа уже сидела за тканью и не сразу подняла голову из тени – я успел ощутить, как в мою спину возвращается старая ломота.

«Ветер не меняется, Ментор, – сказала царица. – Не знаю, что и думать. Я давно не обращаюсь к оракулам и не спрашиваю об Одиссее. Мне опротивел вкус медовых лепешек. Я устала. Мои мысли заняты только Телемахом. Уже три дня меня уверяют, что корабль его близко. Море спокойно – отчего же он не едет? Не совершила ли я еще одну ошибку, отпустив его в Спарту на поиски отца? Неужели эти молодые люди, что толкутся во дворце, в самом деле умышляли против моего сына? Теперь, когда всем известно, что война кончилась, какая судьба ждет Итаку, дворец и род Одиссея?… Вчера, признаюсь тебе, я была у жриц Деметры. Я попросила их сделать то, чему ты научил нас когда-то, – опустить зеркало в колодец и получить оракул. Знаешь, какой ответ принесли мне они на рассвете? «Дворец обретает отца, сын царя скоро станет отцом…». Что это может значить, Ментор? Ведь это больше похоже на утешение, чем на угрозу, как ты думаешь? Мне не с кем даже поговорить. Самые преданные служанки – и те, кажется, смеются надо мной. Почему ты молчишь? Или наша поговорка права, и все критяне лгуны?».

Я ответил ей – так, как привык отвечать царице. Она улыбнулась. С недавних пор меня стала тревожить эта улыбка, и, выходя, я подумал, что никто на Итаке теперь не верит оракулам…

И пусть сейчас я тоже опьянел после двух глотков, – не стану говорить об этом Телемаху. Лучше буду делать вид, что слушаю.

Похоже, он не привез ничего нового.

То, что ему удалось узнать, – все эти пророчества и сплетни о возвращениях, – давно превратилось в сказки, которыми развлекают друг друга пастухи у костров. Никто уже не сомневается, что Агамемнон, вернувшийся в Микены с Кассандрой, убит любовником своей жены Клитемнестры, а в Спарте ее сестра Елена управляет всем во дворце стареющего Менелая.

«Неужели это она?» – сказал Телемах… Нет, не так. «Не могу поверить, – сказал он о царице Елене, – не могу поверить, что до Александра ее похищал Тесей, а среди своры ее женихов не последним был отец».

Но чего же, чего я испугался? Не слов же Телемаха? Не тех слов, что повторил вдруг про себя, когда увидел его на пороге? Не того, что произнес их на родном языке Кеф-Тиу, почти забытом? Чего же?

Он очень возмужал, мой Телемах, мой мальчик. Все явственней напоминает отца, только стал чуть стройнее и выше. Он рассказывает, как перехитрил всех, и пристал, вместо Большой, в Малой Гавани, да еще с опозданием, и мне кажется, что из глаз у него выветрилось все, чему я пытался его научить, а тело его насквозь пропахло морем. Как бы сам Одиссей, он сидит, подогнув левую ногу, на собственной пятке, и даже рука его, потянувшись за сыром, точно так же медлит потом, поднимаясь, будто отягощенная мечом или веслом. Ничего от матери. Разве лишь – или мне почудилось, когда я передвигал лампу? – разве лишь эта улыбка, та же летучая улыбка, какую я видел сегодня утром на губах Пенелопы… Может быть, эта улыбка напугала меня?

Как он сказал? «Выгребной ямой»? Нет, по-другому. На Итаке даже дети царей говорят иногда языком козопасов. «Оказывается, война, – сказал он, – кончается помойкой…». «Помойкой, Ментор, – сказал он, – в головах победителей и городах побежденных».

Ты прав, конечно, прав, мой мальчик, но твои ли это слова? Откуда тебе знать все это – тебе, никогда не входившему в города врагов? Впрочем, здесь говорят, что море делает мужчин мудрее, а женщин – старше. Очень похоже на правду: ведь теперь и ты, Телемах, как будто не хуже других понимаешь, что война окончена. Вот только улыбка твоя вьется, словно бабочка, возле тебя, то замирая на лице, то вспархивая, и я узнаю эту царственную тень – я вижу, каково тебе, Телемах.

Если война выиграна, спрашиваешь ты, где же победители? Ведь не назовешь победителями тех, кто вернулся, или тех, чьи дворцы превращаются в хлев. И не лучше ли забыть об Одиссее и не мучить себя ожиданием, ибо кому из живых придет в голову мысль о возвращении?…

Вот почему он пришел сюда, а не явился к матери. Значит, ему уже донесли, что пастухи опять прячут выброшенного морем чужеземца – интересно, которого по счету? Бедный мальчик, у него нет сил даже думать об этом, – не то что разыскивать его, вести к царице… Отплывая в Спарту, он мечтал найти отца или славу Тесея, а вернулся, так и не обнажив меча, – к тому, от чего бежал…

Что он говорит? Мешок? Это не может быть правдой.

Не перенять ли и мне, в самом деле, здешний дикарский обычай – не начать ли разбавлять вино водой?… То, что он говорит, не может быть правдой… Отчего так темно?… Они совсем разучились процеживать масло… Что ты делаешь, Телемах?… Я падаю?…

…Теперь нет смысла вспоминать, когда я перестал слышать его, или когда он ушел. Вино оказалось сильнее меня, но зато я понял, чего испугался. Телемах говорил медленно, гораздо медленней, чем обычно. Он говорил, как человек, который, очнувшись от забытья, пытается передать свой сон другому: его глаза словно не видели меня, а блуждали в недавних потемках. Так говорят те, у кого за плечами тяжелое горе или ноша, или долгая дорога в горах. То, что рассказал Телемах, – вернее то, что я пытаюсь вспомнить сейчас, – невероятно.

Нет, мне не показалось – у него за спиной был мешок. Небольшой потемневший мешок – из тех, что таскают с собой пастухи, – вот чего я испугался. Телемах положил его передо мной.

«Я не встретил отца, – усмехнулся он. – И ничего не узнал о нем. Зато нашел кое-что похуже».

Я уже стар. До того, как меня приютила Итака, я побывал на двенадцати островах. Я скитался и видел столько, что моих рассказов хватило бы и для правнуков Пенелопы. Но мог ли я вообразить, что услышу такое из уст ее сына, моего воспитанника, моего Телемаха?

Через два дня и две ночи после отплытия из Пилоса, рассказал он, ветер внезапно утих, и гребцам пришлось налечь на весла. Было жарко, и сам он уже собирался спрятаться в тень, когда со стороны восхода, как бы из самой глубины неба, вынырнул голубь и закружил над кораблем. Кое-кто счел это добрым знаком, кто-то – дурным предзнаменованием, поскольку земли поблизости быть не могло, да и сам голубь казался не совсем обычным. Он опустился на корму, а оттуда – прямо к ногам изумленного Телемаха, и тогда стало ясно, что небесный гость был посланником или, точнее, возницей: в хитросплетениях бычьей шнуровки он нес нечто, завернутое в листья орешника, нечто похожее на тростниковую дудку… Можно только догадываться, какой ужас охватил Телемаха через мгновение, когда он развернул то, чему на языке Итаки нет даже имени, – то, что следовало бы, наверное, с некоторой оглядкой, назвать здешним нелепым словом – свиток…

Мне доводилось слышать, что свитки умеют делать только спесивые жители страны Та-Кемет, которых здесь зовут черноногими. Говорили, будто они изготовляли их тысячами из стеблей тростника задолго до того, как началось строительство дворца в Кноссе, а те, кому посчастливилось прожить во дворце всю жизнь, рассказывали о целых хранилищах таких свитков. И я, пожалуй, охотно верил бы в это, если б хоть однажды повстречал человека, державшего свиток в руках…

То, что держал в руках Телемах, было свитком, и это было письмо. Тот, кто составил его, обращался к Телемаху. Свиток заполняли те самые письмена, которые я с таким трудом пытался приспособить к свистящему языку Итаки, – письмена Кеф-Тиу, моих предков.

Кажется, послание, так же, как и посыльный, не было единственным. Пока корабль плыл, голуби появлялись каждые два или три дня, всякий раз безошибочно доставляя свой груз Телемаху.

«Не для того ли, – сказал он, – ты учил меня слагать письмена, чтобы в пути я не умер от скуки? Чтобы я мог занять себя вот этим, если уж не нашел ничего, более достойного?».

Он достал из мешка несколько свитков, швырнул их передо мной и ушел… Хотя нет… Он сказал еще что-то… Да. «Теперь я понимаю, – сказал он, – вы, критяне, придумали письмена для того, чтобы лгать и забывать…».

Конечно, я стар, и память моя ненадежна, и мне все еще кажется, что сон или вино обманули меня. Ведь не может ночь длиться так долго. Не может быть правдой все, что я услышал. Чьи голуби, словно гонцы, способны найти корабль посреди моря? И где живут те, кто умеет перенести письмена падшего Крита на лист, сделанный из тростника?

Телемах прав, и мне лучше заснуть и не думать об этом…

Но вот же они, эти свитки… Если подвинуть лампу, они шуршат и шевелятся, и меняют цвет наподобие позднего меда. Вот они.

Язык Итаки

Брату Телемаху здравствовать и радоваться!

Оказывается, подобрать слова, – когда приветствуешь царского сына, – не проще, чем найти послушного раба или голубя. К тому же, и те, и другие требуют слишком много места. Однако предупредить я все-таки должен: Телемаху незачем оглядываться.

Увидеть меня все равно не удастся, то есть я пока еще не могу сделать так, чтобы Телемах увидел, а голос, что слышится ему сейчас, – конечно, не его голос. Это случается со всеми, кто лишь недавно одолел письмена и научился складывать их в слова не раскрывая рта. Если мне будет позволено назвать это умением читать, я сказал бы, что всех читающих поначалу страшит как бы чужой, но разборчивый шепот, схожий с говором брошенных весел. Но не его, а мой голос слышит сейчас Телемах, это я говорю – не оглядывайся.

Похоже, на Итаке, в самом деле, не ценят ремесло тех, кто владеет письменами, и даже сын царя был не самым прилежным учеником старого Ментора с острова Кафтар – того, что у вас называется Критом. Боюсь, Телемах будет читать это так же медленно, как я писал, и мне придется нарушить запреты и побыть здесь еще немного, прежде чем мой голос совсем утихнет.

Речь Итаки не очень приспособлена к письменам Кеф-Тиу, но мне не остается ничего другого, – ведь Ментор, кажется, успел обучить Телемаха только им? Я пишу и подбираю слова, как будто брожу в каких-то дальних кладовых, где лежат груды излишков и не найти нужного. Вот и Телемах теперь, когда мой голос почти уже не мешает ему, – и сам Телемах прочтет и увидит, что на языке Итаки «оглядываться» и «удивляться» – одно и то же.

Не удивляйся, Телемах, хотел я сказать, а теперь снова пишу, – не удивляйся же ничему, что увидел и узнаешь.

Ты можешь звать меня Телегон.

Хотя, пожалуй, звать можно лишь того, кто слышит или находится поблизости. А если я не окончательно заблудился в изворотах вашего языка, это имя должно означать «рожденный вдали». Надеюсь, когда-нибудь ты сумеешь растолковать мне, вдали от чего, а пока же зови меня Телегоном.

Я вырос на острове Эя, где дубовые рощи спускаются к морю и царствует моя мать Кирка, чью красоту и власть у вас почитали бы жертвами. То, что умею я, наверное, сочли бы волхованием. Когда я родился, змея вылизала мне глаза и уши. Голубей, которых мы держим в пещерах, я научил летать к цели. Луна не успевает обновиться прежде, чем моя рука овладевает письмом какого-нибудь народа. Как всякий, кто однажды увидел собственный затылок, я умею и знаю больше остальных. Но лишь недавно мать открыла мне, что язык, породивший мое имя, тот самый язык, столько раз усыплявший меня вечерами, – этот язык завез на наш остров твой отец, царь Итаки. Должен ли я сказать, что Одиссей, давший мне имя, был и моим отцом, и, значит, сейчас я пишу брату?

Мать призналась мне сразу после того, как закончился последний праздник совиных перьев, и с тех пор почему-то она не говорит со мной ни о чем – лишь о плывущем с войны Одиссее. Теперь я понимаю, каково тому, кто не помнит, но ищет отца, который возвращается только в чужих рассказах. Понимаю, каково было тебе, Телемах, когда ты покидал Пилос, не веря уже и в самого Одиссея. И хотя теперь, мне кажется, я знаю твоего – нашего – отца не хуже, чем язык и обычаи Итаки, – я разыскал тебя не за этим.

Наверное, никогда я не решился бы написать тебе, если бы вчера со мной не случилось такого, о чем нельзя рассказать даже матери. А ведь как раз по ее приказу и милости на том конце нашего острова, что уходит в сторону летнего заката, посреди зарослей ольхи и орешника, живут эти старики. Еще до войны она велела построить просторный приют для всех тех, кого по старости чаще других выгоняют из дворцов: толкователей снов, певцов, игроков в кости. Она позволила им приезжать отовсюду и жить здесь, на Эе, занимаясь любимым ремеслом и ни в чем не зная нужды.

Много раз я приходил туда тайком от матери, и не только потому, что мне нравилось играть и почти всегда везло. Я мечтал разыскать одного старика по имени Ламмат – единственного, говорили мне, кого еще никому не удавалось переиграть. Каждый, с кем я успевал сыграть кон-другой, тут же советовал непременно повидать Ламмата, но едва я начинал расспрашивать, оказывалось, что старика видели совсем недавно, где-то поблизости, а кое-кто и беседовал с ним, вот только сейчас, прямо сейчас найти его никак невозможно: он спит, или ушел к морю, или еще где-нибудь, так что лучше будет прийти завтра…

И вот вчера я пришел в ореховую рощу не вечером, как всегда, а в полдень. У темного камня, где обычно собирались игроки, было пусто и тихо. Умолкли даже цикады, и стало слышно, как колышутся тени. Я шагнул ближе и увидел незнакомого старика: он прислонился спиной к камню и молча играл сам с собой… Когда он поднял голову и открыл рот, я понял, чего испугался: его зубы сияли, как зубы ребенка, тем же цветом, что и кости для игры, разбросанные вокруг, или, по-вашему, астрагалы – белые, словно молоко.

– Так это про тебя говорят, будто никто не может сравниться с тобой в игре? – сказал я.

– Говорят те, кто не знает. Кто знает – молчит, – отвечал он.

– Выходит, кругом одни болтуны?

– И ты – самый первый, потому что притворяешься удивленным.

– Ты со всеми так груб?

– Только с болтунами.

– А знаешь ли ты, с кем говоришь?

– Конечно. Интересно, знаешь ли ты?

– А что ты скажешь, если я сейчас позову стражу и велю тебя схватить?

– Скажу, что ты такой же, как все. Сначала вы кормитесь сказками, потом каждый бросается искать меня в одиночку, а, разыскав, – хочет схватить.

– Неужели каждый?

– Да-да. Ты бы присел, Телегон. Ты что-то побелел, я гляжу. Похоже, у тебя опять кружится голова… Гляди-ка, только что ты грозился схватить меня, а теперь вот хочешь бежать. Тебя уже не занимает игра? Или ты, как все, испугался?

– Чего мне бояться?

– Наверное, того же, чего боятся остальные. Ты ведь уже догадался, что после игры никто не возвращается назад таким, каким пришел.

– Никто? – спросил я и опустился на траву.

– Наверное, поэтому всякий, кто желал увидеть бег моих пальцев, сам потом мечтает о бегстве.

– Если все бегут от тебя, зачем же ты играешь?

– Похоже, на этом острове и в самом деле давно не было приличной игры. Но ведь ты пришел сюда не затем, чтобы испытать мое ремесло?

– Да?

– Тебя мучили мысли об Одиссее, и ты не находил себе места?

– Да.

– Словно пьяный, бродил ты по острову, и ноги сами принесли тебя сюда…

– Да.

– Тебя начали пожирать предчувствия, и теперь ты хочешь только лечь, и уснуть, и не думать…

– Да.

– Надо же! А ведь ты не узнал меня, Телегон, подобно тому, как Одиссей не узнает холмов своей Итаки, когда вернется…

Телемах! Я не помню, кто и когда принес меня обратно. Не знаю, был ли тот, с кем я говорил, Ламматом. Не представляю, кто еще, кроме моей матери, смог бы погасить – пусть и ненадолго – дневной свет в моих глазах, но в одном я уверен: способный на такое не способен ошибаться, и, значит, Одиссей, наш отец, жив, и он возвращается.

Может быть, он вступит на берег Итаки скорее, чем мы думаем, и даже быстрее, чем ты, и тебе надо быть готовым.

Сегодня я сумел подняться с постели не раньше, чем зашло солнце и потемнели все дороги на Эе, и к утру успел написать только это.

Но я расскажу тебе все, что должно знать сыну царя, моему брату, и ты перестанешь бояться, и тогда ни волны, ни боль не смогут поглотить тебя.

Тебе еще плыть и плыть, Телемах, и потому самые лучшие голуби будут приносить тебе мои письма. Я сделаю так, что они найдут твой корабль посреди моря, где бы он ни был.

Теперь же, когда моя рука и твои глаза добрались уже до самого края свитка, – мне нужен только попутный ветер.

Танец журавля

Брату Телемаху быстрого ветра и легкой волны желает Телегон!

Ветер, что дует сейчас, поднимается вместе с рассветом и у вас называется Эвром.

Благодарение Эвру – мне не придется, как в прошлый раз, самому гнать голубя низом над морем. Утомительнее всего, Телемах, огибать в полете облака, чьи тени темнеют посреди волн, словно острова, но того хуже – блуждать в их плавучих теснинах. С Эвром под крыльями отыскать твой корабль много легче.

Не знаю, поймешь ли ты, но попробую объяснить. Однажды мать велела мне омыться в воде, простоявшей ночь под полной луной, и явиться к ней в полдень. Она усадила меня на пол, подала одну из своих чаш, сама встала позади и накрыла мне темя ладонью. Она приказала пить медленно и отняла ладонь, едва я сделал глоток…

Признаюсь тебе, – сколько ни старался, я так и не сумел найти в вашем языке слово, чтобы назвать озноб, взбежавший меж моих ребер тогда, – когда огонь из чаши пролился мне в горло. Неужели вам и вправду неведомо, и ты не замечал в собственном теле того прохладного, что может путешествовать во сне, или на пиру слышит сначала дальних, потом ближних гостей, а после – лишь себя самое? Языки всех известных мне племен знают это, и только ваш извивается и шипит, как змея, но не отзывается.

И вот то, для чего у вас нет имени, выпорхнуло сквозь мое темя, точно дым из затушенной лампы, и я увидел собственный затылок, и тень царицы Кирки надо мной, а через миг – уже с высоты – как бы тонущий в глубине, как бы облачный столб лестничного колодца в углу и клубящиеся столбы света вокруг.

С тех пор я научился проделывать это сам, и мне давно не нужно ни капли материнского отвара, чтобы поместить в голубиное тельце или отправить куда-нибудь свой взор, слух, а иногда и голос. Правда, мать советует мне быть осторожным, и уверяет, будто от этого кровь густеет и сохнет кожа.

Помнится, она сказала как-то, что даже Одиссей, чье любопытство растекалось подобно его же семени, даже наш отец Одиссей не осмелился отпить из той чаши, как еще раньше отказался он обучиться у Ментора письменам, боясь состариться до срока. Ничего удивительного: ведь жители Итаки, кажется, скорее пересекут море, чтобы завоевать чужой город, чем выкопают лишний колодец у себя дома. Удивительно, что Ментору удалось научить чему-то хотя бы некоторых из вас…

Наверное, в говоре или имени старика твоя мать Пенелопа сумела уловить голоса Крита, но никто из вас не догадывался, что все свои знания Ментор получил от отца, который, в свой черед, был учеником Дедала – того самого, что возвысил и погубил Миноса Астериона, последнего из Миносов, кого пережил дворец Кносса.

Зависть и боль подталкивают мою руку, Телемах. С раннего детства ты мог слушать Ментора, чей отец слышал и видел Дедала, – но мог ли ты оценить свое счастье? Разве не предпочитал ты, вслед за своим отцом, игры с мечом и сказки о похождениях Тесея?

Ты выучил письмена Кеф-Тиу, но моему старшему брату следует знать, – и я расскажу тебе, Телемах, – о том, кто изобрел этим письмена – о Дедале и его учениках.

Вопреки слухам, Дедал никогда не переплывал большого моря, а поднялся в Кносс пешком из Мессарской долины на другом краю Крита. Свой родной Фест ему пришлось покинуть после того, как он совершил преступление. Во дворце и городе Дедала почитали великим мастером: он научил жителей резать из камня сосуды и печати, лить золото, расписывать стены, управлять гончарным кругом и водяным колесом.

Дедал проводил дни в трудах и надежной славе, и потому многие не поверили, когда однажды стало известно, что он сбросил со скалы своего первого ученика и племянника по имени Талос. Некоторые утверждали, что убийства не было, и Талос сам нечаянно сорвался в море. Иные говорили, будто юноша возлег с собственной матерью, сестрой Дедала, и тот отомстил племяннику за кровосмешение. И то, и другое неправда. Как-то, бродя по берегу, Талос нашел в песке челюсть морской змеи или рыбий плавник. Отлив копию, он изобрел пилу и сумел распилить раковину так тонко, как никогда не удавалось Дедалу. Терзаемый завистью и страхом, Дедал выманил племянника на высокую скалу и столкнул и в море. Судить его не решились. Он сам бежал из Феста и через девять дней пути подошел к нижним воротам Кносса.

Минос Астерион, царствовавший там, поначалу не поверил слухам о том, что знаменитый мастер затерялся где-то среди слуг в отдаленных мастерских огромного дворца. Однако он пообещал дать приют и защиту изгнаннику, если тот докажет полезность своего искусства. Тогда Дедал послал одного из дворцовых надзирателей в заброшенную пещеру поблизости: в ней, сказал он, и спрятана тайна его ремесла. Когда надзиратель вернулся ни с чем и собрался изгнать Дедала с позором, тот попросил его прежде рассказать царю об увиденном в пещере, а потом передать такие слова: «Подобно тому, как столбы внутри гор растут и вверх, и вниз, потолок может стать полом, а пол – потолком».

Услышав это, Минос почтил Дедала гостеприимством и поставил главой над дворцовыми строителями. Дедал научил их воздвигать световые колодцы, отводить сточную воду с самых высоких ярусов и собирать дождевые потоки в каменные мешки. Дворец начал расти не только вширь, но еще вверх и вниз.

В Кноссе у него появился второй ученик, по имени Икар, сын царской рабыни Навкраты. Могло быть и так, что Дедал приходился Икару отцом. Вместе они придумывали игры для жены и детей Миноса, о которых речь впереди.

Вскоре Дедалу позволили ступать по большим ступеням дворца, и однажды разрешили присутствовать на празднике весенней луны, куда прежде чужих не допускали.

Дедал увидел танец журавля – единственный и самый долгий из танцев, какой девушки и юноши Кносса, обнажась до пояса, могли исполнять вместе на площади Срединного Двора. Он смотрел, как семеро плывут по белым плитам навстречу семерым, кружась и качаясь меж высоко натянутых нитей, а легкие лабрисы – двойные топоры – оборачиваются вокруг их ладоней, и сверкают у плеч и колен, образуя один, как бы облитый луной, летучий обсидиановый обод.

Когда танец кончился и была принесена жертва, площадь обезлюдела. Праздник растекся по руслам дворца. Дедал же остался, будто забыв про обычай. Говорят, он пробыл там до рассвета. На черепки, покрытые воском, он перенес журавлиные шаги танцоров, или тени неубранных нитей, или, может быть, черты, высеченные лезвиями пляшущих лабрисов. Так он изобрел и подарил собственные письмена народу Кеф-Тиу, населявшему остров. Он заключил их в круг и, по рисунку танца, назвал Лабиринтом.

Восхищенный даром Дедала, Минос Астерион щедро наградил его и, освободив от всех повинностей, повелел соорудить в самом сердце дворца скрытое от посторонних глаз святилище Лабиринта.

Ни на камне, ни на глине, ни на песке Дедал не вычертил ни одного плана, но поставил Икара наблюдать за работами, и лишь ему отдавал приказания. Икар и остался единственным, кто видел построенный Лабиринт целиком.

С тех пор всякий критянин, пожелавший переменить участь, должен был одолеть письмена и пройти Лабиринт, где имелся один вход и четыре выхода. Первый уводил далеко за пределы дворца и города к берегу моря: тому, кто оказывался там, никогда больше не суждено было вступить в ворота Кносса. Попадавшие через второй выход в галереи мастерских становились ремесленниками. Вышедшего в хранилище печатей ожидала служба писца. Тот же, кому удавалось добраться до зала Семи Колонн и Скамей возле Срединного Двора, получал иное имя и звание жреца.

Новая слава Кносса, словно ветер, разнеслась по островам и землям. Лабиринт начал сниться чужестранцам на языках их молитв. Он сулил очищение или верный оракул. Вожди племен и цари городов приставали в дворцовой гавани на своих кораблях: они платили огромную мзду, чтобы испытать судьбу и войти в Лабиринт.

Дедал не знал дней более счастливых. Он уже был начальником царских писцов, он успел переложить своими письменами половину притч и сказаний Крита, он стал главным хранителем кистей и свитков, привозимых теперь, по приказу Миноса, из страны Та-Кемет, – когда на остров прибыл Тесей.

Он явился в Кносс, подобно прочим, снедаемый завистью и любопытством, а вовсе не затем, чтобы избавить кого-то от выдуманной дани. Ваше предание не говорит правды, но в одном не ошибается: пока Тесей развлекался играми, ожидая очереди в гостином дворе при таможне, в него влюбилась Ариадна, вторая дочь Миноса Астериона. Поддавшись уговорам любимицы, Дедал научил ее, как пройти лабиринт и вернуться к его началу с помощью танца журавля и мотка ниток. В обмен на обещание увезти ее с собой, Ариадна рассказала об этом Тесею и подарила ему клубок. Так Тесей стал единственным из чужестранцев, кому удалось обойти лабиринт и незамеченным выйти там, где не выходил никто. Когда, убегая из Кносса в ночи, он признался потом Ариадне, что совершил еще одно кощунство и убил кого-то прямо в святилище, – она едва ли расслышала, потому что из темноты доносился уже плеск волн и скрип его корабля.

Лгут те, кто утверждает, будто в наказание Минос заточил Дедала и Икара в Лабиринте. Что толку запирать в нем того, у кого Лабиринт помещается в голове? Лгут и другие, рассказывающие – ты знаешь – выдумки о крыльях, якобы изготовленных Дедалом из перьев совы, о полете двух беглецов над морем, о растопившемся воске, опавших крыльях и падении обманутого высотой Икара.

Было же так. Опасаясь царского гнева, Дедал, в самом деле, задумал побег. Но он никогда не выходил в море, и ему нужно было разведать пути. В благодарность за труды и дни, отданные Кноссу, он давно получил от жены Миноса Пасифаи подарок – настой того же корня, что давала мне царица Кирка. Дедал напоил настоем Икара, чтобы тот стал недвижим, а взор и слух его смогли облететь залив и прибрежные воды. Но Икар был тогда ритуально нечист: ни слух, ни взор не вернулись к нему, и он уже больше не открывал глаз, а потом и перестал дышать. Вот почему говорят, что Икар вознесся над водою, но не опустился на сушу. Дедал покинул остров один, подкупив каких-то рыбаков, и вскоре нашел приют в городе Камик у царя Кокала.

Между тем Минос Астерион собрал корабли и отплыл на поиски Дедала – то ли с тем, чтобы вернуть мастера, то ли желая ему отомстить. Он объезжал остров за островом и предлагал большую награду всякому, кто сумеет продеть нить в крученую раковину. Когда Минос прибыл в Камик, принимавший его Кокал похвастался, что распутает загадку, и отправился к Дедалу. Дедал же привязал нить к муравью, запустил его в раковину, и тот выполз из нее, протянув нить насквозь. Увидав раковину, нанизанную на нить, Минос тотчас догадался, что где-то во дворце Кокала скрывается Дедал, и потребовал выдать его. Тогда Дедал уговорил своего нового покровителя не ссориться с Миносом, но, устроив пир, задержать его. После пира Кокал проводил гостя в купальни, построенные все тем же Дедалом; и когда Минос задремал в благовонной воде, рабы спустили по желобам расплавленную смолу. Некоторые уверяют, правда, что вылили не смолу, а отраву, поскольку повелитель Кносса задохнулся в ядовитом пару, и слуги получили потом его тело белым и невредимым.

По смерти Астериона последний из живых его сыновей, Катрей, получил трон и звание Миноса, но жизнь Кносского дворца расстроилась, и его царствование было коротким.

Престарелый Дедал еще долго служил у Кокала. Он уже почти ничего не делал своими руками, а завел себе третьего ученика, критянина по имени Киркин. Так как сон давно оставил Дедала, он учил Киркина днем и ночью, а вечерами сидел неподвижно на крытой террасе дворца и слушал ветер, наполнявший залив, словно медную чашу, текучим мерцанием наплывавших с Крита сумерек.

Кокал же, мучимый завистью к славе Кносса, задумал построить в Камике собственный Лабиринт. Желая превзойти учителя, Киркин возглавил работы, и вскоре соорудил меж скал святилище вдвое больше и глубже знаменитого творения Дедала. Надо ли говорить, что одряхлевший мастер стал первым, кто переступил – по смиренной просьбе Киркина – порог нового Лабиринта?

Дедал, конечно же, обошел его целиком и сделал это много быстрее, чем ожидали гордый Киркин и довольный Кокал, но, когда его встретили с почтением в темном привратии, оказалось, что сам он вышел, а память и речь его остались в Лабиринте: он залепетал, точно ребенок.

Разгневанный Кокал, понимая, что теперь никто не захочет войти в святилище, приказал засыпать его, а Киркина с женой изгнал с острова. На другой день, на корме корабля, у Киркина родился сын, которого назвали Ментором.

Теперь никто из вас не вспомнит ни дня, ни стражи, когда Ментор, уже состарившийся от странствий, ступил на берег Итаки. Ему поручили детей и жриц, но разве кто-нибудь сделал хотя бы шаг, чтобы одолеть пляску журавля? Кто-нибудь догадался возблагодарить ветер или опустить ладони в поток, пригнавший его к острову?

А ведь и ты, Телемах, – не будь все вы столь нетерпеливы, – еще тогда узнал бы от наставника, что воину и мореходу дано испытать лишь одну перемену: то плащ его становится парусом, то парус – плащом. Что в руках у него не остается ничего своего, а за спиной – только чужое: чужая кровь, чужие города, чужое богатство. Что и после возвращения в глазах его стоит море, в ушах – шелест волн, во рту – привкус соли.

Быть может, – если б ты захотел слушать Ментора, – тебе открылись бы пути совсем других превращений. Ты увидел бы, что, раз вступив в их череду, нельзя вернуться в начальный облик прежним, подобно тому, как вошедший в Лабиринт никогда не выходит из него таким, каким был, а дерзнувший слагать письмена всегда завершает свои блуждания иным.

Ты смог бы подарить наконец своей Итаке то, что дороже городов и рабынь длинноязыких, – то, что не смывает ни море, ни ветер, но остается в глазах, в ушах и во рту у каждого даже тогда, когда кончается свиток.

Кончается свиток.

Зеркала Кносса

Брату Телемаху здравствовать и радоваться!

Да будут паруса его легки, словно крылья, да сократит летучий Эвр его плавания сроки!

Верно ли я написал это слово, Телемах?

Узнаешь, услышишь ли ты в нем то, что я называю – то, обтекающее нас со спины, что меняет все, но не меняется само, оставаясь нетронутым и невредимым; то, что угасает, подобно свету, в зеркалах и колодцах, если приблизить к ним лицо?

Как-то я спросил у матери, и она ответила, смеясь, что Одиссей, наш отец, тоже боялся этого слова.

Стоило слову, рассказала царица, попасть на язык Одиссею, – и оно тут же оборачивалось то дугою луны, то нитью веретённой, то зевом пещеры и обмером берегов, а ещё тенью ветра, нутром астрагала, следом змеи, пожирателем снов, воротом ночи, вздохом деревьев, винною тьмою, тропой облаков…

Или язык Итаки опять обманывает меня, или слово должно звучать и писаться иначе, или что-то не так у нас на Эе.

Правду ли говорят, Телемах, будто мрак ночной заливает палубы торопливых кораблей раньше, чем дороги островов, и плывущие во сне стареют быстрее уснувших на суше? Или вот ещё: бродишь, скучая, по дворцу и чувствуешь вдруг, что в одних комнатах ночь настигает тебя скорее, чем в других, а кое-где её не бывает вовсе. Не замечал?

Здесь, во дворце царицы Кирки, возле хранилища игр и печатей, есть пара поворотов, куда не решается заглядывать даже начальник стражи. Там нет ничего, кроме медового дурмана и темноты, и мне никогда не удавалось понять, почему мать глядит на меня с изумлением всякий раз, когда я выхожу оттуда. Таится ли что-то в изгибах дворца или в моём теле, а, может быть, она права, и мне не следует изнурять себя полетами, – не знаю. Знаю только, что с недавних пор, завидев меня, переписчики свитков и знатоки игр умолкают, а рабыни, отобранные царицей для моих услад, перестают смеяться, едва я к ним вхожу.

Тут что-то не так. Будь пред моими глазами братья или сёстры, рожденные матерью до или после меня, я не потерялся бы ни в догадках, ни в сумерках поколений, я не доверялся б тогда мерцанию лживых зеркал.

Но ветер, пригнавший сюда Одиссея, сделал меня сыном воина и скитальца, а тебя, уплывающего теперь всё дальше к окраинам моря, – моим единственным и единокровным братом, меж тем как наш царственный род пресекся. Не для того ли – подозреваю – Кирка разделила ложе с твоим отцом, чужестранцем, а мне дала иноземное имя, чтобы оно сумело потом обмануть оракулы и не повторить участи её племянников и племянниц?

Как ни странно, ваша нелепая поговорка права: в злоключениях нашего рода не обошлось без Тесея, но ты, наверное, знаешь не всё, – я расскажу тебе, Телемах, о детях Пасифаи.

Пасифая, жена Миноса Астериона, о которой я упоминал прежде, была – слышал ли ты? – сестрой царицы Кирки и приходилась мне тёткой. Она родила царю Кносса семерых детей, но ни мне, ни матери не суждено было увидеть никого их них: все они умерли не своей смертью – младшие раньше старших.

Первой из дочерей Пасифаи повесилась юная Акалла, соблазненная каким-то танцором и с позором изгнанная из дворца. Говорят, тогда она ещё играла в куклы и любила, словно в облаках, летать меж душистых, дымно-зелёных верхушек сосен на качелях, построенных Дедалом.

Её сестра Ариадна, как известно, бежала позднее с Тесеем. Но когда он, на полпути к своей земле, бросил её, спящую, на острове, у вас называемом Наксос, повесилась и она, так и не узнав, что в Лабиринте Тесей убил её брата Минотавра.

У вас ещё рассказывают, будто Минотавр пожирал людей, пригоняемых в Кносс ради жертвы, и Тесей якобы спас своих соплеменников, сразив его в поединке? Ты уже догадался, кто выдумал это?

Ни у кого и никогда не было нужды сражаться с Минотавром. Он был слаб и умом, и телом. Пасифая, наделившая троих дочерей и троих сыновей красотой, Минотавра родила уродом. Его кожа и кости растягивались так быстро, что очень скоро даже повитухи перестали различать его возраст. И хотя никто, кроме Пасифаи, не осмеливался увидеть его лица, говорили, что оно походило на бурую, свившуюся в клубок змею, раздувавшуюся при каждом глотке или вздохе.

Не снимая царственной маски быка, он проводил день за днем так, как будто у него не было ни сестёр, ни братьев, – одиноко играя в шары или подсчитывая дворцовые повороты.

Знаком беды считали встречу с ним водоносы, птицеловы, волопасы, камнетёсы, мясорубы и виночерпии. Древорезы же и пивовары, костоправы и хлебопёки, землемеры и мореходы, напротив, верили, что такая встреча приносит удачу.

Вечерами Минотавр обычно сидел где-нибудь на отдалённых, тёплых ступенях, выдувая тоску из своей двурогой тростниковой дудки: там, где она звучала, всегда становилось безлюдно, поскольку все вокруг понимали, что Минотавр сбросил маску.

Ни речь, ни письмена, ни танец не давались ему, зато он лучше остальных освоился в Лабиринте – и потому был поражен, когда однажды столкнулся с чужеземцем там, куда раньше не случалось добраться никому из приезжих: напуганный собственным страхом, Тесей ткнул мечом в темноту и зарезал Минотавра одним ударом.

Ариадна, бедняжка, не знала об этом. Однако её старшая сестра Федра не могла не знать этого, когда вскоре сама покинула Кносс и отправилась на поиски Тесея – но не с тем, чтобы отомстить за убийство брата, а потому, что влюбилась в убийцу.

В землях Тесея Федра была с почетом принята и очень обрадована тем, что рядом с ним уже не было не только её сестры Ариадны, но и его первой жены Антиопы. Федра взошла на свободное ложе Тесея. Но и двух раз луна не обновилась, как Федру постигло несчастье: она влюбилась в сына Тесея и Антиопы по имени Ипполит. После того, как Ипполит отверг её, она выломала двери своего покоя и разорвала на себе одежды, обвинив пасынка в попытке совершить над ней насилие. На другой день, когда Ипполит мчался на колеснице по берегу моря, оскорбленный Тесей выпустил навстречу жертвенного быка. Перепуганные кони разбили колесницу и втащили запутавшееся в вожжах, мертвое тело Ипполита прямо на вершину холма к ногам Тесея.

Тогда, словно следуя за нитью своих сестёр, Акаллы и Ариадны, повесилась и Федра.

Но ещё до того, как Пасифая лишилась всех дочерей и оплакала Минотавра, погиб её средний сын Андрогей. Он победил соплеменников Тесея в состязаниях копьеметателей и колесничих, и завистники убили его на обратном пути в горах.

Ещё раньше она потеряла самого младшего – Главка. Гоняясь по дворцу за мышью, он заблудился, попал в кладовые, провалился в пифос и утонул в меду.

И только Катрей, старший сын Пасифаи, пережил отца, унаследовав трон и звание Миноса.

Между тем жители начинали покидать город и дворец, потому что после смерти Минотавра Пасифая повелела уничтожить все зеркала Кносса и запретила изготовлять новые.

Уцелело лишь бронзовое зеркальце Акаллы, забытое ею в груде игрушек и украшений.

Его-то и нашли случайно три дочери Миноса Катрея. Не зная, что делать с забавной вещицей, они опустили зеркальце на нитке в царский колодец и внезапно получили оракул, предсказывающий их отцу гибель от собственного потомства. Ужаснувшись, они рассказали об этом старшему брату Алтемену. Нимало не медля, Алтемен погрузился с сёстрами на корабль и отплыл с Крита.

Оглушенный бегством детей, Катрей решил было отправиться за ними в погоню, но, то ли опасаясь блужданий в проливах, то ли убоявшись надвигавшихся волн повторений, забросил свои царские обязанности, оставил дворец и поселился в прибрежных горах как простой козопас.

Он ещё не успел состариться, когда его сын Алтемен, пожелавший возродить обезлюдевший Кносс, высадился на берег Крита. Собаки, стерёгшие стадо Катрея, подняли лай, а сам он принялся отгонять незнакомца камнями и попал в него два или три раза. Алтемен же, упав и не докричавшись, метнул копьё и, не ведая того, сразил собственного отца, но и сам умер потом от отцовских ударов.

Ничего не осталось, Телемах, ничего от царского рода Пасифаи – ни на земле Кносса, ни на иных берегах. Никого из своих детей не уберегла моя тётка.

Может быть, поэтому, рассказывая о сестре, мать никогда не смотрела мне в глаза: она усаживала меня лицом к морю, подле своих колен, в изножье высокой скамьи из черного камня, и говорила медленно, глядя перед собой, поглаживая волосы на моем затылке, – говорила всё тише и тише, так что скоро слышался уже не шепот, но ветер, шевеливший складки её платья и смешивавший их шелест с шорохом сосновых игл над нами.

Это повторялось не раз, Телемах. Не раз и не два я выслушивал рассказ царицы Кирки о детях её сестры Пасифаи, моих – двоюродных, кажется? – братьях и сестрах. Но лишь однажды мать упомянула о том, что была у нее еще одна племянница, дочь ее старшего брата Ээта. Та самая, что бежала – ты знаешь – с аргонавтами и, спасаясь от отцовской погони, зарезала и вышвырнула в море собственного брата. Та, что гостила и у нас вместе с полюбившимся ей Иасоном, умоляя мою мать, свою тётку, Кирку очистить их от преступлений. Та самая, что погубила своих сыновей, когда Иасон бросил её, и стала потом мачехой вашего Тесея.

Но о ней, Телемах, тебе известно не меньше моего, и мне нечего добавить.

Да и стану ли поминать ту, чьё имя не позволено произносить над кормой плывущих кораблей?

Осмелюсь ли осквернять твою палубу и удлинять то, что хотел бы скоротать?

Прикажу ли собственной кисти кружиться и плясать теперь, на самом краю свитка?

Жрицы луны

Брату Телемаху здравствовать и радоваться!

Брату, – говорю я и вывожу обвыкшей рукой, и ты читаешь уже по привычке. Но разве кто-нибудь из нас знает своего отца? Разве не мучил и ты собственную мать ночными расспросами, разве не выходил от неё потом, отгоняя – вместе с дымами погашенных ламп – угрюмые мысли? Не говорил сам себе, что смертному проще разгадать оракулы, чем поверить в отца?

А ведь у тебя, Телемах, есть не только слова матери – у тебя одним доказательством больше. Тебе же рассказывали – не Пенелопа, конечно, но кто-то, кто-то же должен был рассказать, – о том, как Одиссей не хотел уезжать на войну. Когда за ним прислали, – говорили тебе, – он притворился безумным и, точно Иасон, принялся вспахивать плугом прибрежный песок. И пока он шагал за волами вдоль моря, опустел и дворец, и округа: все сбежались на берег поглядеть на безумие своего царя. Тогда, чтобы изобличить Одиссея, – тут говоривший, наверное, озирался и начинал шептать? – тогда кто-то из заезжих вождей выхватил тебя, едва получившего имя Телемаха, из рук Пенелопы, а, может быть, и оторвал прямо от материнской груди и бросил под ноги отяжелевших волов. Одиссей замер, и его обман был раскрыт.

Если это правда, Телемах, – а это очень похоже на правду, – тебе не в чем и незачем сомневаться. Значит, царь Итаки не хотел оставлять сына и был готов на любые жертвы. Сын единственный мог остановить его. И лишь потому Одиссей покинул Итаку, что не сумел принести в жертву сына.

Значит, не будь тебя, – если верить молве или моей матери, – никогда одиссеево семя не пролилось бы, чтобы зачать меня, в царствование Кирки, в ночи острова Эя.

И вот я, рожденный Одиссеем здесь, в дали, лишенной врагов, – с тех пор, как узнал об отце, не перестаю спрашивать себя: куда и зачем он плыл? Зачем против желания повел к чужому берегу дюжину кораблей? Зачем убил – на том берегу – двенадцать лучших воинов и разрушил Вилуссу, чьи стены, должно быть, день и ночь лежали пепельной тенью на лицах осаждавших, чье имя, непереносимое языком Итаки, день и ночь скрипело, словно песок, на их зубах? Что он обрёл в этой войне, когда, возвращаясь, потерял, один за другим, все свои корабли? Чего искал после, блуждая в проливах, чем томился, располагаясь на ложе моей матери, которую бросил потом ради новых блужданий и новых островов?…

Он опять уплывал всё дальше и дальше, и уже я изнурял себя, Телемах: как и ты, я испытывал мать, я проводил вечера в ореховой роще, вслушиваясь в шепот тамошних стариков, зажившихся и заезжих.

И теперь, когда разгадка кажется мне близкой, а твоему кораблю и вовсе недалеко до берегов Итаки, я могу рассказать – я расскажу тебе, Телемах, о жрицах луны.

Быть может, и ты слышал кое-что про четырех жриц, но едва ли догадывался, что с одной из них тебе доводилось встречаться, и даже говорить. Не стану притворяться: со мной случилось то же самое. И это простительно, Телемах. Ведь жрицы луны не открываются мужчинам. Никто не может сказать наверняка, в чем состоит их ремесло. Когда, как и почему они, а не иные становятся жрицами, – никому не известно. Пока слова стариков не улеглись в моей голове, словно письмена в свитке, – не знал и я.

И лишь услышав, будто бы каждая безотлучно живет там, где поднимается один из главных ветров, и не раньше, чем к нам на Эю стали долетать новые слухи о странствиях Одиссея, – лишь тогда, признаюсь, я начал понимать, почему эти ветры прошелестели мимо надо мной и тобой, но не миновали нашего отца, а подхватили и понесли, и несут до сих пор по проливам. Изумляясь, в одиночестве ночи, я произнес – как бы чужим языком – имена лунных жриц. Я повторил их трижды, одно за другим.

Первой была Елена.

И опять – нужно ли говорить? – всё началось с Тесея. Он осмелился сделать то, на что до него никто не решался: похитил Елену для себя прямо из дома её отца Тиндарея.

В те дни, рассказывают, она ещё жила в детских комнатах и качалась на качелях, но уже тогда стали замечать, что всякий взглянувший на неё мужчина впадает в уныние, не может уснуть на спине и надолго теряет способность видеть при свете луны. Братья Елены, Кастор и Полидевк, отправились в погоню за сестрой, и по дороге остановились в доме, где в те же дни, соблюдая обычай, Одиссей гостил у своего деда Автолика. И хотя едва затянулась рана, которую Одиссей получил в своей первой охоте на вепря, он уговорил близнецов взять его с собой.

Хитростью ли, силою, или угрозами они сумели выманить Тесея из города и выкрасть Елену, помог ли им случай, – этого никто не знает. Разноречивая молва сходится в одном: очень скоро они вернули её отцу. А я – теперь я почти уверен: уже тогда Елена владела лунным ремеслом, и пока они везли её домой, с Одиссеем случилось не то, что могло бы произойти с каждым, а кое-что похуже.

Навстречу им, со стороны зимнего заката, дул ветер – тот самый, что поднимается в родной земле Елены и у вас зовётся Аргестом. Оттого ли, что Одиссей по привычке не закрывал рта всю дорогу, а, может быть, потому, что рана его всё еще кровоточила, и Елена однажды дотронулась до неё, – так или как-то иначе этот ветер попал к нему в кровь. С той поры – и навсегда – наш отец был отравлен ветрами лунных жриц, хотя ему, наверное, показалось просто, что его опьяняют чары Елены.

Ты же видел её, Телемах, ты сам расспрашивал её об отце. Правду ли говорят, будто глаза у неё разного цвета: один – темный, точно кора мокрой сосны, другой – влажно-серый, словно морской голыш после отлива? Разве не испугался и ты, подумав о том, как эти глаза смотрели на Одиссея, когда много позже он вместе с другими царями прибыл к Тиндарею в Спарту, добиваясь руки Елены? Разве не понял теперь, отчего, явившись свататься к Елене, он сам потом отказался от неё и женился на её двоюродной сестре – твоей будущей матери, Пенелопе?

Одиссей испугался. Все были напуганы, но каждый по-своему. Тиндарей, видя такое множество женихов, опасался, как бы не подняли мятеж те, кто будет отвергнут. Женихи боялись друг друга и страшились выбора Елены. Одиссея тревожило иное: ему не давал покоя ветер, бродивший в его крови. Нежданно для всех он решил посвататься к племяннице Тиндарея, никем не замечаемой Пенелопе. Он пообещал найти средство избежать всякой опасности со стороны женихов, если ему будет оказана помощь в его новом сватовстве. Когда Тиндарей согласился, Одиссей предложил взять с женихов клятву: все они должны будут выступить на защиту избранника в случае угрозы. Тиндарей заставил женихов принести такую клятву и остановил свой выбор на Менелае. Желая укрепить родство двух семейств, Тиндарей выдал старшую сестру Елены Клитемнестру за Агамемнона, брата Менелая. У своего же брата Икария он сосватал для Одиссея Пенелопу.

Так Пенелопа стала царицей Итаки и твоей матерью. На ложе, построенном для неё, Одиссей надеялся исцелиться от непонятной ему болезни. Но не ваша ли поговорка гласит, что ветер разжигает огонь, и ветер же гасит его?

Вскоре Одиссей против воли оставил и тебя, и Пенелопу. Он был уверен, что плывет воевать, а на самом деле – теперь мы оба знаем это – царь Итаки отправлялся на поиски лунных жриц.

Поэтому тебя не удивит то, о чем речь пойдет дальше.

После окончания войны и разгрома Вилуссы ветер, раскидавший по морю соплеменников Одиссея, пригнал его корабль к берегам Эи, где его ждала вторая жрица. Ею была – ты уже догадался? – царица Кирка, владевшая тайнами трав и отваров. Одиссей прожил на Эе ровно столько, сколько потребовалось, чтобы испробовать все, кроме одного, да ещё зачать сына в её чреве, и покинул нас, едва сменился ветер.

Покачиваясь на корме и оглядывая остров, он думал, наверное, что спешит домой, к Пенелопе и сыну. Но опять что-то странное, знакомое и чужое, – то ли в плеске волн, то ли в скрипе вёсел, – что-то снова должно было пугать его и подсказывать: до тех пор, пока все четыре жрицы не коснутся рубца на его бедре, ему не увидеть берегов Итаки…

Говорят, как раз в тот день, когда ты поссорился с матерью и отправился за новостями в Спарту, Одиссей высадился на острове Огигия, где царствовала Калипсо. Про нее рассказывали, будто она никогда не прикрывала наготы, встречая чужеземцев, хотя ни один из тех, кто побывал на Огигии, не мог припомнить цвета её тела. Ещё рассказывали, что никто, кроме неё, не умел изгонять недуга, от которого мореходы и воины стареют раньше других: ведь они помнят всё, о чем хотели бы забыть, а то, что пытаются удержать в памяти, оттуда ускользает. В полнолуние Калипсо наделяла некоторых исцелившихся новыми именами, и те, у кого находились силы покинуть её остров, как бы заново, минуя поминовение, начинали своё плавание.

Наш отец, надо думать, пробыл у неё совсем недолго, потому что очень скоро – на другом конце моря – его, измотанного бурей и полуголого, подобрала на своём берегу Навсикая, дочь царя Алкиноя и царицы Ареты.

Алкиной и Арета славились своим гостеприимством: это в их дворце, если помнишь, когда-то нашел приют Иасон, скрывавшийся от погони вместе с той, что бежала с ним от своего отца, моего дяди Ээта, – с той, чьё имя ни я, ни ты не пожелали бы слышать над кормой плывущего корабля.

Алкиной и Арета радушно приняли и Одиссея.

Мой третий голубь уже летел к тебе, Телемах, – а наш отец всё ещё гостил у них. И не усталость, не дары и не радушие хозяев удерживало его – он медлил из-за Навсикаи.

Молва утверждает, что Навсикая знает больше языков, чем островов омывается морем, что, стоит ей заговорить, – умолкают цари, и жрицы, и толкователи снов. Но когда Одиссей, вымытый и переодетый, вошел к ней в первый раз и начал рассказывать о себе, она не произнесла ни слова. Говорят, она лишь наклонила голову и изредка протягивала руку к голубому блюду, куда осторожный слуга подкладывал – нарезанные широкими дугами – ломтики дыни, доставляемые для Навсикаи из земли Та-Кемет.

Так она слушала Одиссея – молча, поедая с ладони маленькие дынные полулуны и задыхаясь от их сладкой прохлады…

Не могу сказать, случилось ли уже – в четвертый раз – то, что должно было случиться, но и три дня назад, когда я начинал этот свиток, меня уверяли, что Навсикая всё ещё слушает, с рассвета до заката, рассказы Одиссея о войне и странствиях.

Навсикая была последней из четверых, и если наш отец не оставил пока гостеприимный дворец Алкиноя и Ареты, то вот-вот оставит, а оттуда, если не ошибаюсь, совсем недалеко до Итаки. Значит, плавание, в котором не он плыл, но ветра несли его и притягивали берега, – это плавание кончается.

Одного я не понимаю, Телемах. Если верить кривотолкам, наш отец сильно хромал и не отличался ростом, левое плечо у него было ниже правого, нос – кривой, шея – короткая, ум – изворотлив, а речь – извилиста, как дороги Итаки. В толпе воинов на нём не остановился бы ни один женский взгляд, даже самый нетребовательный или уставший. И всё же четверо жриц (я не говорю о твоей матери), четверо жриц, желанных любому из смертных, – четверо лунных жриц, повторяю, как будто ждали его ещё до того, как увидели, и, кажется, гораздо сильнее ждали после.

Даже моя мать однажды, словно забывшись, призналась: «Каждая из нас, Телегон, поднимаясь нагою на ложе, стоя ли перед зеркалом, или выходя из дворца в лучшем своем наряде, обязательно, – хотя бы раз – говорила себе: «Жаль, что меня не видит сейчас Одиссей».

Отчего это, Телемах? Что, спрашиваю я, что такого было в нашем отце? И осталось ли теперь?

Знаешь, что мне ответила на это мать, жрица луны, царица Кирка?

«Голос, мой мальчик, – сказала она, – думаю, голос».

Я не понимаю этого, Телемах. Может быть, ты поймешь?

Ведь ты услышишь голос отца очень скоро, потому что твое плавание тоже кончается, и ты увидишь сейчас – справа, за обрезом паруса – чёрную кромку земли (это Итака) – прямо сейчас, едва поднимешь глаза, уже добежавшие до самого края свитка.

Сон чужеземца

Спи, спи, Телемах.

Это не ветер тревожит тебя: это мой голос слышишь ты, это я – Телегон, брат твой.

Видишь – мне удалось, и, значит, моя мать была не права. Царица Кирка много раз предостерегала: тот, кто однажды увидел себя со спины, говорила она, никогда не приснится другим. Но ведь мне удалось, Телемах, и, значит, она ошибалась? Ведь ты не только слышишь меня теперь, – правда, Телемах? – теперь ты видишь.

Нет, нет, лучше не шевелиться, иначе я – точнее, то, что кажется тебе Телегоном, – дрогнет и выскользнет из-под твоих закрытых век, подобно отражению в ручье или в зеркале колодца.

Мне труднее удержаться перед твоим взором, чем тебе поверить собственным глазам, и все же, – что бы ты ни думал – лучше лежи, не шевелясь, ибо вокруг тебя сон, и во сне твоём я говорю с тобой, я – тот, кто был и оставался до нынешней ночи лишь письменами, свивавшимися в слова, и я – что бы ты ни думал – всё же Телегон…

Тебя, должно быть, ещё мутит оттого, что моё лицо плывет и качается над твоей головой, словно лунный лик в облаках, то утопая во тьме, то всплывая. Так бывает со всеми, кто впервые уснул на земле после долгого плавания: и родная постель взмывает под ними, и тут же проваливается, будто корма корабля на волнах. Это пройдёт.

Итак, Итака? И так ты обманул всех, включая Пенелопу: простоял полдня за скалой в Малой Гавани и сошёл на берег не там, где тебя ждали? Отчего же сейчас, во сне долгожданном, ты плачешь без слёз, и не можешь простить себе собственных страхов, и не знаешь, кого бояться больше – матери или её женихов?

Не усталость, не тягостная память весла или меча терзают твою руку от ладони до локтя. Твою руку ломит оттого, что она так и не коснулась руки отца и ни в какой дали не наткнулась на врага. Война закончилась, повторяешь ты, и не вернула Одиссея, и рано или поздно кто-нибудь из тех, кого ты ненавидишь, назовёт тебя сыном здесь, на Итаке, и, значит, теперь, повторяешь ты, некуда плыть и незачем оставаться…

Похоже, все вы, жители Итаки, таковы: если не удаётся разорить чужой город или завоевать дворец, вам нечего сказать самим себе, а спрашивать самих себя и того страшнее. И таким мне суждено узнать своего старшего брата…

Вот почему ты не пошёл к матери сразу, а просидел до темноты у своего наставника Ментора… И ты оставил ему мои письма? В самом деле?

По-твоему, он всё ещё читает их сейчас, в самой глубине ночи, или его, как тебя, уже одолел сон?

Хотел бы я знать, что думает об этом старик… Ведь он, кажется, никогда не одобрял твоего желания плыть куда бы то ни было, как ты не жаловал его занятий.

Постой-ка… Ты тоже слышишь? Ты слышал это?

Нет, нет, когда умолкли цикады, ваши нестерпимые цикады, от стрекота которых как будто щекочет в ушах, – когда они умолкли, говорю тебе, сюда прорывался сначала собачий лай, потом – сытое ворчание свиней в каком-то дальнем загоне, но не это. А это…

Вот опять. Ты тоже слышишь? Как странно…

Пожалуй ты прав, Телемах, – это голос. Чей-то голос, теперь я и сам понимаю. Не могу только понять, как получилось, что мы оба слышим его? Ведь там, за границами твоего сна, стоит глухая ночь, и тишина уже залила её почти до самых краёв – уверяю тебя…

Подожди…

Подожди, говорю тебе… Если б я мог разобрать, что это за язык…

Да, ты прав, Телемах. Конечно, чужеземец. Да. Он спит где-то неподалёку. Он тоже спит, и потому, наверное, мы слышим его, хотя я всё ещё не в силах поверить своим – или твоим – ушам: ведь услышать во сне кого-то третьего – всё равно, что видеть сны по собственной воле.

Вот и он, этот чужеземец, – слышно ли тебе? – он шепчет что-то сейчас точно не по своей воле, точно не он говорит языками сразу дюжины племён, а чуждые говоры шевелят его языком, и даже я – поверишь ли? – даже я едва успеваю уловить лишь два или три знакомых слова.

Он устал… Он странствовал…

Кажется, я понимаю, Телемах. Когда в полёте смотришь вниз на море, волнуемое ветром, невозможно разглядеть, волны ли бегут так быстро мимо островов, или острова, словно корабли, торопятся, рассекая воды. Так и тот, кто долго блуждал среди волн, кто дни и ночи плыл от острова к острову, кто тонул и захлебывался в чужедальнем гомоне, – никогда не возвращается прежним. Он перестаёт различать берега и не узнаёт собственного имени на родном наречии. И если я хотя бы немного понимаю этого чужеземца, помнит ли он, какой из этих языков, бурлящих в его бормотании, будто галька в водовороте, – какой из них, на каком берегу, был ему родным языком?

Он устал, он странствовал, и теперь почему-то повторяет – почти через слово – что-то, похожее на имя, – кажется, Антиной, повторяет он. Звучит как имя, или слух опять обманывает нас? Ведь это имя, Телемах, – не так ли? – и не язык ли Итаки слышится мне? Кто такой этот Антиной, и отчего рука твоя взметнулась, сжимая, точно меч или копьё, пустоту в кулаке?

Тебе непонятно, какое дело спящему чужестранцу до соискателей руки Пенелопы? Самый богатый из женихов, говоришь? Любимец служанок и знаток дворцовых закоулков?

И всё же – я слышу: Антиной, – повторяет чужеземец – Антиной. Тот, кто первым гостем является во дворец, а уходит последним, шепчет он, тот, кого чаще других видят на рассвете в самых ближних покоях, окружающих спальню царицы, – Антиной…

Ты молчишь, Телемах?

Твоя ладонь так медленно падала в темноту, что стало слышно, как на самом дне его сна чужая речь начала вдруг оседать, словно песок, взбаламученный последней волною отлива, и оттуда всплывают, как бы обмытые и уже совсем знакомые слова: «сёстры», если не ошибаюсь…

Да.

«Сёстры, сёстры, сёстры, – говорит он, – блудливое семя Ойбала.

Вертлявые внучки старого болтуна… Опаивал всех, не упускал ни одной.

Сёстры – все трое…

Клитемнестра, старшая, – дождалась Агамемнона, чтобы голову ему проломить плоской секирой: своею рукою сунула древко в руку красавца Эгисфа?

Елена… младшая, блудоокая, пальцы как пух… после Тесея ласкали меня, после меня – Менелая… А после? Сбежала с Александром… Убили – сманила его же брата Деифоба, и его же выдала потом, чтобы опять сбежать к Менелаю… по тёплым следам…

И теперь – бояться собственных сыновей?

Пенелопа?

Ойбалово семя в земле Итаки…

Не на мёд ли слетаются мухи?

Сёстры – все трое…

Можно вернуться и не узнать ни скал, ни дорог, ни сосен…

Можно во сне не помнить себя и позабыть все свои сны…

Возможно ли узнать царицу?»

Ты уже догадался, Телемах? Ему снится Пенелопа. Ты уже понял, что это за язык? Ты слышишь?

Не держи не держи языка за зубами ни за щекой щекотливой поиграй со мной что у трезвой на уме у пьяной на языке заплутавшем что что у тебя на языке какой мёд и молоко какие колючки под языком откуда куда заведёт тебя язык твой друг мой смотри что не сходит у тебя с языка и вертится на языке и тянет за язык и поднимается и предстанет и станет как башня притчей во языцех стан распрями свой с башни слезая стал как слеза я проглоти проглоти слезу прикуси язык…

Телемах?

Он давно умолк и не видит никаких снов, а ты всё еще плачешь.

Конечно, это конец войны.

И это, несомненно, – язык Итаки, изворотливый, как танец журавля, переливчатый, словно угасшие зеркала Кносса.

Этот голос, без сомнения, мог принадлежать только тому, кого ласкали жрицы луны, и потому не сон чужеземца видели – слышали – мы, а голос Одиссея, царя Итаки.

Он устал. Он странствовал. Он вернулся.

Значит, скоро твоя рука обнимет отца и, может быть, даже обнажит меч или поднимет копьё, чтобы наконец настичь врагов хотя бы у себя дома.

Ты дождался, Телемах. Можешь спать спокойно.

Пора и мне: ветер стихает, а без него возвращаться тяжелее и дольше.

Поутру – по ветру – я вернусь и уговорю мать, царицу Кирку, нанять самый быстрый на Эе корабль и велю править к берегам Итаки.

Разве не может, разве не должен и младший из братьев повидать отца, который до этого жил лишь в чужих словах и рассказах, – теперь, когда его плавание завершилось?

И тебе, Телемах, некуда больше плыть – ты можешь спать спокойно.

Я уговорю мать и отправлюсь к отцу.

Спи спокойно, Телемах. Спи.

Часть вторая

Вторую часть «Каталогов Телегона», по мнению некоторых, составляет дюжина папирусных свитков, обнаруженных в библиотеке Вавилона. Однако свитки эти до сих пор не дешифрованы.

По-прежнему не удаётся даже предположительно установить, на каком языке они написаны.

Очевидно, следует либо смириться с тем, что текст второй части безвозвратно утрачен, либо признать, что её не существует, и никогда не существовало в природе.

Часть третья

Помрачение Ментора

Они уверяют, что подобрали меня на рынке. Может быть, и так, но зачем я ходил туда, в самое пекло?

Не могу вспомнить.

С того дня, когда вернувшийся Одиссей открылся мне и Телемаху, я понял: состарилось не только тело мое – состарилась и память. Ко мне возвращаются забытые языки, и совсем далекие голоса и лица, а то, что случилось вчера, покрывается мраком, как теперь…

Теперь уже ночь – уже глубокая, должно быть, раз я не помню, когда застигли меня сон и прохлада.

Одиссей вернулся? Разве я сказал «Одиссей вернулся»?

Правильно: мне нужно было на рынок, потому что вернулся Одиссей…

Нет, не так… Ведь луна успела обновиться трижды…

Да. Луна обновилась трижды с того дня, когда Одиссей открылся мне и Телемаху.

Я помню: в полдень они вошли в зал очага, где женихи готовились к состязанию. И пока Пенелопа ждала наверху, они вдвоем, за дверями закрытыми, перебили их всех – двенадцать лучших воинов Итаки. Приезжие, собравшиеся толпой позади дворца, разбежались сами. Помню вопли, взмывавшие, точно облака чада из огня, над их гудящими головами: «Одиссей вернулся!».

Пенелопа не выходила до темноты. Говорят, прежде чем проводить царицу в обмытый и убранный зал, служанки вывели её на дальний двор, куда сложили убитых. Она попросила показать только тело Антиноя.

Да. С того дня, когда Пенелопа признала Одиссея и как будто начала молодеть, словно не рожавшая, – с того самого дня память моя состарилась окончательно.

Ни праздников, ни трудов, ни царских лиц, ни собственных снов, – ничего, бывшего потом, я не в силах припомнить, кроме медвяного, как бы медлящего на языке, вкуса вина, которое мне начали приносить каждый вечер из кладовых царицы.

И ещё я забыл: день или ночь, когда Одиссей снова покинул Итаку. Родственники убитых женихов спустились с гор, поднялись из долин и сошлись у дворца. Кто-то, – кажется, из братьев Антиноя, – поднял копьё над толпой, и она ответила рёвом: вызывали Одиссея. А когда отдавили стражу и вломились внутрь – Одиссея уже не было: опасаясь мести, он ушёл пастушьей тропой в сторону моря.

И ещё я забыл: шесть дней и ночей Пенелопа провела, запершись со служанками, поедая медовые лепешки, пытаясь получить оракулы, и впервые сама вошла ко мне сразу после того, как дворец оставил и Телемах. Она присела прямо у полога на пол (я даже не успел толком проснуться), уронила руки в черный провал платья меж колен и сказала, что Телемах опять отправился на поиски отца.

«Дай мне яду, Ментор, – сказала она. – Всё повторяется. Я не знаю, чему верить. Оракулы говорят, будто смерть придет к Одиссею из-за моря и найдет его на родном берегу. Значит, он правильно сделал, оставив нас вновь, и ему лучше никогда не возвращаться? И зачем мне жить? Я спрашивала и о Телемахе. Он больше не ступит на землю Итаки, Ментор, у него никогда не будет детей, и род Одиссея прервётся… Дай мне яду».

Я забыл так много – и теперь (чему удивляться?) не могу вспомнить и слов, которые нашел, чтобы успокоить её. Я не сказал ей только, что, хотя здесь давно никто не верит оракулам, ремесло предков пока не обманывало меня, и мои оракулы были тверды, как зеркала: очень скоро сыновья Одиссея станут отцами, а сам он вернётся во дворец.

Да. Лишь трижды луна обновилась, а я успел забыть так много…

«Вернётся во дворец» – я сказал? Что же ты молчишь, моя память? Говори: Одиссей вернулся!

Его привезли утром пастухи на волах – я вспомнил. Когда откинули промокший мешок, прикрывавший тело, Пенелопа вскрикнула, и служанки повисли на её руках: рана над печенью царя чернела смертным серпом.

Одиссей вернулся во дворец – теперь уже навсегда, и никто не знал, чьё копьё настигло царя на берегу, где его нашли меж камней остроносые псы пастухов.

Я вспомнил: царь Итаки, омытый и умащенный, лежит теперь на ложе из кольев и копий под белою тканью в зале очага. У дверей – каменная чаша с речною водой, и двери открыты, чтобы любой мог войти и убедиться, что Одиссей больше никогда самовольно не покинет Итаку. Плакальщицы уже умолкли, наверное, и уже на холме за дворцом костер возвышается стругом.

Я вспомнил: народ из города и селений потянулся к дворцу, не дожидаясь вечерней прохлады, а я отправился на рынок, в самое пекло. Мне нужен был дударь, – лучший из дударей, которых здесь называют авлетами, – чтобы он провожал царя, когда того понесут на костер, печальной игрою и песней.

Я отправился на рынок, потому что слышал, будто в день убийства женихов появился там никому не известный авлет – совсем юный, но быстро превзошедший своей игрой всех остальных и собравший в полдня их шестидневные сборы. Мне нужно было разыскать его – теперь я вспомнил…

Рынок был пуст. Тени теснились только в проулках, и, хотя в ушах у меня звенело от тишины и нещадного солнца, я скоро услышал его, и потом, свернув в проход меж лавками менял и гадалок, – увидел. Он сидел, поигрывая, под навесом, а когда вынул изо рта свою двурогую дудку, – авлос с золотой пчелой на стыке, – я понял, чего испугался: он был юн и бел телом, волосы его и в тени отливали цветом густым и тяжёлым, словно мёд или смола, а на руках и вкруг губ, как у старца, бурели морщины.

– Так это про тебя говорят, будто никто не может сравниться с тобой в игре? – спросил я.

– Говорят те, кто не знает. Кто знает – молчит, – отвечал он.

– Значит, кругом одни болтуны?

– Разве тебя это удивляет?

– Ты очень груб, – сказал я.

– Только с болтунами, – ответил он.

– А знаешь ли ты, с кем говоришь?

– Конечно. Интересно, знаешь ли ты?

– А вот я позову сейчас стражу и прикажу схватить тебя.

– Стража во дворце. А вы все одинаковые. Наслушаетесь старух, а потом каждый приходит и тут же начинает грозить.

– Каждый?

– Каждый, каждый. Почему бы тебе не присесть, Ментор? Я вижу, у тебя снова ломит спина… Надо же! Только что ты собирался схватить меня, а теперь вот хочешь бежать. Тебя уже не занимает игра? Или ты тоже испугался?

– Чего мне бояться?

– Того, чего боятся все. Никто не возвращается от меня таким, каким приходил.

– Никто?

– Всякий, кому поначалу хотелось видеть бег моих пальцев, потом сам мечтает о бегстве.

– Зачем же ты играешь, если все убегают?

– На этом острове стали забывать хорошую игру. Но ведь ты искал меня не за этим?

– Да?

– Тебе не даёт покоя Одиссей. И ты искал утешения…

– Да…

– Ты бродил, как вино в темноте, и ноги сами принесли тебя сюда…

– Да…

– Тебя пожирает страх, и глаза твои закрываются против воли…

– Да…

– Надо же! А ведь даже ты, Ментор, не узнал меня, подобно тому, как царица Пенелопа не узнала своего Одиссея – ещё тогда, когда он вернулся к ней живым…

Значит, это он погасил свет в моих глазах: вот почему они подобрали меня на рынке, вот почему я забыл так много.

Они уверяют, что не встретили никого странного, зато отыскали других авлетов, хороших и проверенных.

Они шепчут, что не нашли ни следов Телемаха, ни его корабля, но на берегу наткнулись на богатого чужеземца с голым лицом, который пожелал предстать перед царем Итаки и приветствовать его.

Я почти не слушаю.

Они торопят: тело Одиссея уже плывёт на чужих плечах, мимо чужих голов, посреди ночи к черной горе костра, – и нам пора идти за ним, по горячим следам, потому что царь, по обычаю, должен быть объят пламенем и укрыт дымом ещё до восхода солнца, чтобы свет не успел коснуться отплывающего во тьму.

Вино Пенелопы

Сыну Телемаху здравствовать и радоваться!

Ты не поверишь, конечно, но глаза не лгут тебе, и письмена не лгут, – ведь ты не успел забыть знакомую руку: это я, всё ещё брат твой, но теперь я, властитель Итаки и Пенелопы, зову тебя сыном, и я – что бы ты ни думал – всё еще Телегон.

Ни оглядываться, ни удивляться незачем – ты как будто мог бы и привыкнуть уже к тому, что мои голуби находят твой корабль, где б он ни был.

Хотя – тебе ли не знать? – на Итаке, где змеи вползают, кажется, и в самое спальню царицы, отыскать и приручить пару сильных и зорких голубей куда как не просто. Труднее разве что подобрать надежных служанок.

Впрочем, сколько могу судить, тебя никогда не занимали ни окрестности дворца, ни его нутро.

Ты опять удаляешься, пересекая море, а я снова пытаюсь письменами нагнать твой корабль из-под дворцовой крыши. Пишу и не понимаю: то ли я совсем овладел языком Итаки, то ли шелест и свист вашей речи овладели мной – ведь не может и в самом деле именоваться дворцом дюжина прокоптившихся комнат, облепивших в два яруса зал очага наподобие осиных сот, или опять какое-нибудь слово увернулось от меня?

Ветра теперь иные, Телемах, – знобкие, разрывистые, низовые; теперь и солнце в выцветшем небе словно забрызгано мокрою солью, и я не знаю, куда ты плывешь, но знаю – зачем.

И вот я тороплю голубя вослед и сам спешу сказать тебе: чтобы отыскать отца, не нужно пересекать моря – в нём, вопреки молве, нет ничего пугающего или манящего.

И Одиссея нет, Телемах, – ни на суше, ни посреди вод. Его тело сожгли здесь, на Итаке, – как уверяет Ментор, в полном согласии с обычаем и данью. Боюсь и подумать, но, похоже, тот самый ветер, что взвивал и развеивал прах Одиссея, надувал и парус над твоим кораблем и гнал его от берегов Итаки, – боюсь и подумать. Море вновь обмануло нас. Ты, может быть, только выбирался из залива, пока мои осторожные кормчие огибали незнакомые скалы с другой стороны Итаки, и уже тогда, наверное, (боюсь и подумать) среди живых не было того, ради кого я завершал, а ты начинал своё плавание.

Послужит ли тебе утешением то, что ты хотя бы увидел отца и даже успел, вместе с ним, поднять руку на обидчиков, а меня, как чужеземца, не допустили и к костру? Утешит ли это тебя? И куда теперь, под каким ветром, намерен ты плыть?

Ты отплывал, Телемах, а мы берегли корабль, опасаясь мелей, и едва сумели высадиться, когда берег начали заливать сумерки, и тропы, как змеи, попрятались, одна за другой, словно уползая вверх от подножий. Надеясь отыскать большую дорогу, мы разделились, но тьма обгоняла, и очень скоро я потерялся и отстал, спотыкаясь на каждом шагу. Моё копьё с шипом черного ската на конце (дар матери, царицы Кирки, получившей его от старшего брата Ээта) само собой обернулось посохом.

Мне не удалось подняться и на дюжину шагов, как откуда-то сверху послышались крики и лай (видно, неподалёку кто-то спустил собак на моих людей), а с другой стороны, из темноты, чей-то голос остановил меня и потребовал, чтобы я открыл своё имя. Это был язык Итаки, Телемах, но из горла кричавшего он вырывался, словно истрепленный ветром, – так, как будто был чужим для этого горла. «Назовись сперва ты», – прокричал я, отступая, и ответ заставил меня отступить ещё на шаг, изготовив копье. «Если это твоё последнее слово, – услышал я, – пусть оно останется последним, и для тебя, чужеземец, я навсегда останусь никто». Возле моей головы просвистел камень. Я не разглядел, был ли нападавший длинноволос и бородат, как все мужчины Итаки, но успел подумать, уклоняясь, что он мог оказаться вовсе не здешним пастухом, а одним из заблудших многоязычных пришлецов с моря, что всё чаще промышляют разбоем по берегам. Я метнул копье в темноту – и меня тут же будто ударило в грудь: последнее, что я расслышал, скатываясь по камням и колючкам, был внезапный, как бы излившейся из одной захлебнувшейся глотки, тяжелый вой пастушьих псов… И еще я подумал: не катится ли в пропасть и вся Итака с тех пор, как кончилась война?

Наверное, я пролежал до следующего полудня, потому что – когда открыл глаза – две качающиеся тени застили солнце, зависшее уже у самой вершины скалы. Это были ваши густобородые копейщики. Я, как мог, приподнялся и попросил отвести меня к царю, добавив, что мой корабль полон людей и даров. Вместо ответа один из них почему-то расхохотался, а второй угрюмо подтолкнул его древком в бок…

Вопреки всем законам гостеприимства, меня завели во дворец с заднего двора и, не дав даже обмыться, бросили в какой-то дальней кладовой, пропахшей скисшим сыром. Кажется, я просидел во тьме весь день и всю ночь, и лишь на рассвете, если не ошибаюсь, ко мне вошел Ментор.

Я назвал себя и приветствовал его на языке Итаки. Но старик, точно не замечая меня, поставил плоскую лампу на подгнивший полок в стене и молча уселся напротив. Я повторил то же самое, говоря языками Миттани и Хабирим, Фенху и Хатти, и ещё полдюжины племен, я вспомнил наречие черноногих жителей Та-Кемет и даже тёмный говор черноголовых Ки-Эн-Гир. Старик глядел, не раскрывая рта, но глаза его видели не меня, а как будто блуждали в потемках собственных снов.

И тогда я встал и впервые попробовал на язык то, что лишь изредка еле-еле шелестело письменами в свитках, – я прошептал ему, запинаясь, на его родном Кеф-Тиу: «Я тот, чью руку ты знаешь, а голоса не слышал, и я – что бы ты ни думал – всё же Телегон».

И Ментор отклонился в тень, к самой стене, и поднял ко лбу ладони – и я услышал, как он разрыдался.

Не помню, кто из нас говорил, а кто слушал больше в следующие семь дней. Ментор смазывал мои раны отварами и разогнал боль и кровь, загустевшие комком черной глины на моей левой груди. Он рассказал мне всё, что происходило на Итаке до возвращения Одиссея, и всё, что случилось после.

От него я узнал, что отца нашли мертвым среди прибрежных камней на рассвете – ещё до того, как стражники наткнулись на меня, а твой корабль потеряли из виду. Сраженный неизвестным копьем в печень, Одиссей истёк кровью, и, перенесенный во дворец, был обряжен и сожжен той же ночью до наступления нового дня – значит, если я и мог поспеть хоть к чему-нибудь, то лишь к костру, куда, по обычаю, не пускают чужеземцев.

Не помню, среди каких и скольких языков блуждали мы с Ментором семь дней и ночей, перебирая слова, как астрагалы, но хорошо помню вкус вина, которое принесли нам на восьмой день по приказу Пенелопы: разлитое в чаши, оно темнело, словно смола, и дышало мёдом, и обжигало не с первого глотка, длительно, обдавая язык и нёбо сладкой дыней.

На девятый день Пенелопа позвала нас в зал очага.

Я уже заметил, что женщины Итаки не ходят с открытой грудью, как наши, – Ментор, привыкший ко всему, много раз просил меня не расспрашивать и не смеяться над этим. Но когда я увидел Пенелопу, с плеч до ног окутанную тканью, отливавшей в тени молочной синевой, – когда я увидел её, мне стало ясно, отчего здесь одеваются так, и почему царице нельзя нарушать обычай. Никто, Телемах, не устоял бы на ногах, ощутив вблизи дыхание двух её царственных полулун, столь милосердно затенённых тканою белизной. Никто, говорю тебе, не устоял бы, если б их сияние и вздох обнажились, и ты не знаешь своего счастья, Телемах, если память пощадила твои сны. Едва войдя, я понял, что уже простил Пенелопу, не допустившую меня до погребального костра Одиссея, – я понял, что теперь не смогу заснуть до тех пор, пока не окунусь в это дыхание глазами, губами, языком…

Вино уже было приготовлено и стояло перед нами. Пенелопа потребовала (я не смел возражать), чтобы мы совершили поминовение. Мы пролили немного вина над очагом, где снедаемые пламенем орехи, прежде затопленные в меду, шипя и лопаясь, превращались в пепел. Мы вдохнули дым, напоенный вином, и выдохнули имя Одиссея, и немного выпили сами.

Царица обратилась к Ментору, и лишь после того, как он пересказал всё, о чем говорят в городе и дворце, и не раньше, чем голова моя закружилась, она подняла глаза и предложила ещё вина… Мне показалось, что язык Итаки опять ускользает и не слушается меня… Потом она разрешила Ментору уйти…

На исходе двенадцатого дня, в своей спальне, Пенелопа сама наполнила вином глубокую чашу для меня, и я взошёл на её ложе, и уже полная луна взошла надо мной в небо Итаки.

И вот я, опоздавший к отцу и познавший твою мать, спешу сказать сыну Телемаху: теперь некуда и незачем плыть.

Здесь, на Итаке, хватает забот. Нужно допросить стражников и служанок, и заменить половину. Дворец вычистить, а кое-где и заново отстроить. Уцелевшим кораблям обновить палубы и днища.

Теперь, когда у меня нет более надежного помощника, чем Ментор (он позабыл о болях в спине и сам себя начал вдруг называть тенью Дедала) – теперь мне нужно торопиться: пока он жив, я должен переложить письменами всех известных нам племен судьбу каждого рода, пожранного войной, и самое войну, и хитросплетения возвращений. Вместе с ним я должен успеть, иначе ни на каком берегу не останется от этих родов ни слова, ни имени, и всякий остров будет походить на Итаку. Я должен успеть (и Ментор поможет), но мне потребуется ещё не меньше дюжины писцов и резчиков печатей, не говоря о дереве, глине, стеблях тростника, листах для свитков, кистях, красках, особых столах и светильниках, печах, давильнях, ларях, хранилищах и рабах, обученных или знающих толк во всем этом. Достало бы только запасов и сил.

Но – главное (и тут не обойтись без тебя, Телемах), главное – надо отыскать убийцу отца. Я уже знаю место, где его нашли, и тех, кто мог желать ему смерти. Остается лишь следить и выспрашивать.

И потому я вновь пытаюсь нагнать твой корабль письменами и говорю тебе: разворачивай парус. Довольно море разлучало и обманывало нас.

Сына Телемаха ждёт не только Пенелопа – жду и я, властитель Пенелопы и Итаки. И хотя мне всё реже удаётся узнавать себя самого в зеркалах царицы, а лицо и речь моей матери ускользают из памяти всё чаще, хотя мне порой не хватает дня, и по утрам я уже не могу припомнить языка собственных снов, – я буду ждать тебя, – ведь я всё еще немного Телегон.

Каталоги Телегона

Позволь, Ментор, я налью тебе ещё вина. Совсем немного – знаю, добавлять воды ты всё равно не будешь…

Ты говоришь – счастье и стыд не живут вместе: счастье приходит и прогоняет стыд, а гонимый стыдом не бывает счастлив. Может быть и так, но отчего и ты прячешь глаза, когда – я вижу – они светятся радостью? Разве не смешиваем мы воду с вином, над чем вы с Телегоном смеётесь, и оба пьёте неразбавленное? И не я ли сама угощаю тебя теперь, хотя каждый из нас всё еще боится поверить в это?

Признаться, и мне не верилось, – не верится и сейчас, – что с нами могло случиться такое, но если я скажу, что к моему стыду не примешано счастья, – боюсь, не поверишь уже ты.

Ты как будто помолодел, Ментор, стал очень похожим на моего деда Ойбала. Многие, знаешь ли, принимали его за критянина – так болтлив и винолюбив был он. Однажды мы долго гостили у него – я и сёстры, Елена и Клитемнестра. Иногда по вечерам он являлся в девичью и развлекал нас сказками, поочередно усаживая каждую к себе на левое колено, и глаза его – я помню – блестели точно так же, как твои глаза мерцают влагой сейчас. Тогда я не догадывалась, конечно, что этот блеск и смех – не от одного вина, что он никогда не приходил к нам, если только не был перед тем обласкан какой-нибудь новенькой служанкой, – наш добрый дедушка Ойбал…

И вот я гляжу на тебя, Ментор, и вспоминаю сестёр, и почему-то чувствую себя счастливой, и мне стыдно.

Неужели, правда – то, что рассказывают о сестрах? Может ли быть, чтобы Елена коротала ночи со стражниками, которые каждый вечер волокут из города Менелая, опухшего и опившегося, и швыряют к подножию её ложа? А Клитемнестра, сойдясь с Эгисфом, убила Агамемнона за то, что тот привёз из Вилуссы какую-то Кассандру, и нынче больше всего она опасается возвращения Ореста, собственного сына, – неужели правда?

Жёны победителей…

Наверное, я завидовала им ещё недавно, и мне, наверное, стыдно, но теперь ни ропот города, ни сплетни дворца уже не пугают меня.

Мне делается страшно лишь, едва представлю, как Телегон, ступив на наш берег, был вынужден защищаться и даже убить кого-то, и значит, кто-то мог убить его самого – страшно и подумать.

Не трудись, Ментор. Никто, кроме меня, не поймет тебя: ведь ты прячешь слёзы оттого, что и сам думаешь о том же. Ведь и тебе совсем недавно казалось, что война забрала у нас всё. Ведь никто, лучше нас, не знает, как одиноко одинокому, и никому не объяснишь, с каким ветром усталость вдруг слетает с твоих плеч, и почему тебе словно бы дышится легче.

Мы с тобой можем говорить о чем угодно – холодном ветре или новых запахах дворца, из которого (заметил ли ты?) расползлись все змеи, – всё равно (мы оба знаем) наш разговор вернётся к Телегону.

До зари ещё далеко, и сейчас он, верно, осматривает своих голубей в той пещере, глубокой и тёмной, как котёл, или проверяет толмачей и толкователей в нижнем пристрое. Я боюсь, сон оставил его, потому что, возвратясь, он обязательно войдёт ко мне, и я опять не увижу, как он спит, и спит ли вообще, а когда открою глаза – его уже не будет рядом.

Не знаю, смеяться мне или плакать.

Он привёз с собой не меньше дюжины тонких гнутых лезвий, лишенных острия – ты видел. Каждый вечер он выскабливает ими щёки и подбородок, и даже верхнюю губу. Это немного смешно, но он уверяет, что у них на острове бороды носят только старики. Кожа у него гладкая и прохладная, какая бывает у молодых виноградин, но стоит ему заговорить – мне чудится, будто он прожил много дольше, чем я и ты, и Евриклея вместе…

Он правильно сделал, разогнав прежних служанок и оставив во дворце старую Евриклею. Ей одной разрешено улыбаться, одевая меня поутру – остальные же, как должно, опускают глаза, и я гляжу на их робкие руки и спрашиваю себя, сколько раз ещё луна наполнит меня и позволит излиться? Или, может быть, одиссево семя, отяжелев в теле Телегона, оборотится и уляжется во мне, и наш род продлится?…

Он совсем не спит – вот что тревожит меня. Ведь солнце не успевает подняться, и дороги ещё темны, когда сквозь дым и морось рассвета он уже углубляется в город. Он обходит дом за домом, переулок за переулком, и выспрашивает, и выслушивает соглядатаев, пытаясь уличить того, кто видел Одиссея последним. Евриклея шепнула мне, да я и сама знаю: он ищет убийцу.

А после, вернувшись и чуть пригубив вина с сыром, он тут же отправляется к каменщикам и древорезам, и голос его глохнет в скрипе кресал и тёсел, а ко мне долетает лишь запах свежеструганных стропил. Конечно, дворец теперь не узнать, но туда, где он начал расти вверх и вниз, где Телегон в трудах проводит свои дни, – туда я по-прежнему не хожу.

Ты улыбаешься, Ментор? По-твоему, мне просто хочется, чтобы он чаще бывал со мной?

Может быть.

Ты называешь его своим лучшим учеником, а что прикажешь делать мне – как мне называть его?

Вечерами, когда вы оба подсаживаетесь к очагу с чашами в руках, я тоже могла бы сидеть рядом – сидеть и слушать его, и тебя, и не произносить ни слова. С вами я могла бы оставаться молчаливой очень долго… Я могла бы, наверное, да только ни ты, ни он не замечаете, как быстро язык Итаки покидает вас, и вы, словно бабочки, принимаетесь перелетать с одного наречия на другое, и веселитесь, бросаясь словами, и мне становится грустно. Хотя, если подумать, догадаться, о чём вы говорите, не трудно – труднее выговорить.

Ни следопытство, ни обновленный ярус дворца, ни моё вино по ночам – ничто не воспаляет Телегона сильнее, чем его (не торопи меня, Ментор, не то я запнусь) – его каталоги.

Не представляю, где, на каких окраинах нашего языка он подобрал это слово. Конечно, я узнаю его и, кажется, понимаю, но не могу припомнить, чтобы слышала его от тебя или деда, и даже от Одиссея.

Зато хорошо помню, как сияли глаза Телегона, когда он объявил однажды, что один из кораблей уже доставил первую дюжину ларей с тростниковым листом, или полотном, или чем-то ещё, чему нет названия у нас, а в земле черноногих зовётся даром реки. Тогда Телегон сказал, что теперь не нужно ни печей, ни глины, потому что ему выстелют и нарежут сколько угодно свитков, и его каталоги (так он сказал) его каталоги лягут, наконец, на своё место.

Я женщина, Ментор, и мне недоступно многое. Ты, помнится, и Телемаха пробовал обучить письменам… Но разве могла я вообразить, что это ремесло способно занимать столько места в голове мужчины? И разве возможно, чтобы в одной голове разноречивые письмена не путались, словно городские переулки, а, наподобие каменной кладки, выстраивались бы, как ярусы дворца, в то, что Телегон назвал этим странным словом – каталоги?

Недавно (поверишь ли?) я всё-таки уговорила его произнести передо мной один из них.

Свиток, развёрнутый Телегоном, шуршал, точно змея в траве, и отсвечивал мёдом, и был заполнен вашими критскими письменами, и Телегон согласился сложить их в слова понятные и донести до моего слуха, то есть, – если я верно разобрала, – прочитать.

Едва он начал, сердце моё заколотилось сильнее, чем оно бьётся в ожидании самых сладких ласк.

Я испугалась: никогда раньше ничей голос не пронзал меня так глубоко. Голос же Телегона как будто попадал мне в самый рот, и падал на мой язык, а сам Телегон начал вдруг отдаляться с каждым новым словом, и скоро я словно бы перестала видеть его.

Я услышала имена родов, и первых в родах, и последних – имена дальние и близкие, знакомые и давно забытые.

И память оставила меня и отправилась блуждать, как бывает во сне, когда спящему во дворце снятся горы, а уснувшему в горах видится дворец, но ни тот, ни другой не находят выхода.

Там говорилось о пастухах, ставших царями, и царях, обратившихся в пастухов, об отцах, убитых сыновьями, и матерях, погубивших собственных детей.

И род проходил за родом, сплетаясь и расплетаясь, точно в танце, и каждый, шаг за шагом, подступал к войне и вступал в неё в свой черёд, и лишь немногие, сумев пересечь море дважды, возвращались.

И как в море волна сменяет волну, а глубина темна и неподвижна, – так имена проплывали мимо меня, и я уже не различала чужих и своих, и сидела не шевелясь, а голова моя кружилась.

Все дороги ведут на войну, подумала я, и все корабли плывут туда же, и, значит, наши пути давно проложены и по воде, и по суше, и не мы крепки, но тверда рука, проложившая их и толкнувшая нас, а мы лишь плутаем, послушные руке, подобно тому, как ложатся письмена под рукою Телегона…

Говорю тебе, Ментор, – я испугалась.

Я не знаю, сколько ещё таких или других каталогов помещается в голове Телегона, и сколько уже перенесено в свитки, и не понимаю, наверное, зачем ему это нужно.

Знаю только, что едва письмена под его рукой добегают до края, толмачи уже бросаются перелагать их на чужие языки, и ты уже кружишь меж ними.

Знаю: об этом вы толкуете с ним по вечерам, и – признаюсь тебе – мне страшно.

Мне страшно оттого, что каждую ночь, ожидая Телегона, я зажигаю все лампы и вглядываюсь, когда он входит, в его глаза: я пытаюсь увидеть, осталось ли в них что-нибудь для меня – хоть немного его самого, или всё забрали себе каталоги.

И, как ты сейчас, я не могу удержать слёз, стоит ему уронить лицо меж моих колен. Мне страшно, Ментор, и я счастлива.

Боюсь только, не сумею простить себе того, что подчинилась обычаю, и приказала стражникам не пускать его к костру.

Поступи я иначе – он, быть может, не изнурялся бы так в поисках убийцы и позволял себе уснуть хотя бы иногда, хотя бы по утрам. И что будет, если он и в самом деле найдет его? Ведь обычай требует мстить. Что же – война догонит и начнет разить нас опять?

Нет, Ментор. Нет.

Ты помнишь, как долго я жила, торопя луну. А теперь – разве теперь не хочется нам обоим, чтобы вечера длились, не кончаясь: Телегон, не спеша, слагал бы, один за другим, свои каталоги, беседовал бы с тобой у очага, а потом приходил бы ко мне?

Можешь не отвечать. Можешь допивать своё вино. Мы оба знаем, что это так…

И ещё одно печалит меня – Телемах.

Даже тебе не под силу объяснить, как я могла второй раз отпустить его, и никто не скажет, чем я могла бы его удержать…

Что ты говоришь, Ментор?

Не много ли ты выпил?

Телемах?

Жив и здоров?

Откуда ты можешь знать это?

Письмо?

Телемах?

Прислал Телегону свиток?

Когда?

Где он?

Вот это?

Ты прочтёшь?

Рука Телемаха

Сыну Телегону здравствовать и радоваться!

Вот рука моя кружит по-над свитком, точно в танце, – гляжу и не верю. Ни меч, ни весло не бывали ей в тягость, а к этому бегу никак не привыкнуть. И пальцы вязнут, словно в смоле, и ломит локоть, и ноет спина.

До того я извёл, испятнал, изодрал почти дюжину свитков. То слова не поспевают, то письмена отстают. Но уж заново начинать не стану. Кирка сказала: нужно торопиться. До холодов осталось три ночи, безветренных и безлунных. Потом, когда ветер поднимется со стороны заката, даже из твоих голубей ни один не дотянет до Итаки, не разыщет тебя, не донесёт письмо. И я должен закончить его до темноты.

О голубях не тревожься. Едва ты уплыл, царица, кажется, поручила пещеру какому-то старику: он кормит их, выпускает летать по утрам, и сам вычищает каждый приямок. Станешь ли ты оглядываться, изумишься ли, когда какой-нибудь из сизых твоих любимцев опустится, захлопочет возле ног у тебя, Телегон?

Ветра стихают, чтобы перемениться, и вот я спешу с посланием к тебе через море. Я – тот, к кому ты заглядывал во сне, но чьей руки не знаешь, – зову тебя сыном с берегов Эи, где властвует Кирка, твоя мать, и теперь – моя царица, и я – что бы ты ни думал – всё же Телемах.

Остров показался из-за кромки вод в тот день, когда я развернул на корме твой последний свиток. Я не поверил своим глазам и поднял их не скоро, а, подняв, догадался, что мы подплываем к Эе. Низкое солнце и долгие ночи уже обрызгали бронзой дубовый лес, что подступал к самому берегу.

Мы высадились, плутали недолго, и вышли к ручью, и увидели, как по обе стороны его семь служанок или рабынь жертвуют, опускают в поток медовые шары в ореховых листьях. Их груди не были прикрыты и склонялись в испарине, не боясь ни прохлады, ни влаги. Приближался, как нам рассказали потом, новый праздник совиных перьев.

Никто из нас не мог ожидать, что в такой дали от родных берегов даже кое-кому из рабынь знаком язык Итаки, что рука забывает копье и весло так быстро, никто не ждал праздника – ведь воины и гребцы готовы только к войне.

На корабле каждый знает своё место и место другого. Каждый силён сам по себе, но, точно вервью, связан с остальными, как весла с кораблем. Моей тени довольно качнуться, чтобы всё замерло или пришло в движение.

Но когда на Эе праздник подхватил нас руками рабынь и увлек в глубины дворца, мы растеряли собственные имена и перестали различать день и ночь. Те, кому ещё доставало сил переступать пороги, шагать, вскоре заблудились. Тех, кто изнемог от неги, неутомимые служанки обмывали, натирали дурманом, и если я встречал их потом где-нибудь меж колонн или на дальних ступенях, – они уже не узнавали меня.

В первую полночь полной луны меня отвели в покои царицы. Когда она вышла из тени, всполошилось пламя ламп. И тёмным, и сразу прозрачным, как вода ручья, казалось надетое на неё, и, как вода по валунам, струилось с плеч по груди, животу и коленям, и ничего не скрывало. Мне было бы легче забыть ласки блудниц, подумал я, если б она осталась нагой. Моя память отказывалась говорить, и я едва смог назвать себя.

«Не став отцом, никогда не будешь сыном, знаешь ли ты?» – сказала Кирка и взяла меня за руку, и теперь мне не вспомнить уже, поднялась моя рука или нет, – так тяжела была она.

Вот и сейчас в руке разливается та же тяжесть. Сомневаюсь, успею ли, но ни бросить, ни отложить свиток уже не могу – я обещал твоей матери закончить и отослать его до темноты.

«Умеешь плавать – умей писать», – сказала Кирка, провожая двенадцатую ночь после того, как ты стал для меня сыном. Мне пришлось припомнить всё, чему учил меня Ментор, пришлось погонять пальцы вослед письменам текучим, ведь на Итаке не было ни кистей, ни свитков, – там никто не торопился, и письмена выдавливались стилом по воску или печатями на глиняных черепках.

Видишь – моя рука нетверда, и мне никогда не понять, отчего все вы почитаете это ремесло, от которого отмахивался даже Одиссей. Ментор, кажется, не приступал к занятиям, не опустив прежде ладони в воду, не помянув чужедальнего Дедала, а Пенелопа лишь одобрительно улыбалась. Кирка здесь не жалеет золота для хранителя кистей и печатей. И у тебя, Телегон, нет иных забот, кроме как множить свитки, один за другим, заливая словами войну, и тех, кто ушел, и тех, кто вернулся.

Но какое слово, до каких ушей или глаз, до какого языка донесёт звук летучей стрелы, цвет моря, запах женщины? И что такое ваши письмена, как не стылая тень отлетающих слов? Они лишь убивают память да отнимают силу в руках. Всякое ремесло заполняет пустоту и оставляет что-то после себя. Даже воину и гребцу в конце пути положен новый город, старое богатство или наложница, что продолжит род. Но меня мутит, едва подумаю о тех, от кого остаются только письмена.

Ты вот хотел найти убийцу Одиссея, расспрашивая и следя, – ты опять доверился словам, а много ли тебе удалось, Телегон? Ведь убийца, наверняка, жив и всё ещё бродит по дорогам Итаки. Чтобы отыскать его, всего-то и нужно было – согнать под стражу матерей и сестёр всех женихов Пенелопы, и держать их впроголодь в хлевах до тех пор, пока кто-нибудь из младших братьев не выдал бы виновного, а то и принудил бы открыться.

У тебя же просто не поднялась рука – так, Телегон? Она и легка, может быть, в погоне за письменами, но ей непосильны тяготы наших обычаев. Да и что сумел бы, что собирался сделать ты, случись тебе обнаружить убийцу?

Хотя, говоря честно, и ты, и я – мы оба теперь с пустыми руками: ни Одиссея вернуть, ни врага схватить не способны.

Одиссей проплыл столько, что хватило бы на дюжину других жизней, а мы с тобой, похоже, так и не успели стать ему хорошими сыновьями.

Что сказал бы он, если б увидел, услышал нас сейчас?

Рожденный вдали и без него, ты как будто знал о нем больше, чем я, но не смог коснуться его плеча и на костре погребальном.

Я искал войны и врагов за морем, а нашёл их в собственном доме, я мечтал вместе с отцом завладеть чьим-нибудь отдалённым дворцом, но смерть настигла его без меня на Итаке, и уже чужой дворец овладел мной.

Не для того ли, Телегон, он так долго блуждал по проливам, чтобы мы с тобой поменялись островами, чтобы семя одиссеево не растеклось по капле в сплетениях племён, а вернулось к его жёнам и продлилось, не тронутое войной, в твоём и в моём роду?

Ни мне, ни тебе уже не услышать ответа. Никто не возвратит Одиссея на землю, но пока живы мы – живы наши матери. И не бояться же нам друг друга теперь, когда, кажется, обе они – Пенелопа и Кирка – начали вдруг сторониться зеркал и стараются позабыть даже имена своих сестёр…

И вот, по слову Кирки, я понуждаю руку к постыдному ремеслу и шлю тебе с берегов Эи письмена, потому что иначе до тебя не дотянуться.

Ты звал меня назад на Итаку…

Но ветра, что поднимутся с холодами, скоро прижмут здешние корабли к скалам и надолго запрут их в гаванях. Отсюда никто не выйдет в море до нового солнцеворота.

И потому не лучше ли, пока ветра попутные благоприятны для ваших парусов, не лучше ли вам – тебе и Пенелопе – поспешить и отправиться сюда? Царица Кирка и я – мы оба – желали бы и рады видеть вас гостями на Эе.

«Одиссея не вернуть, – сказала мне царица, протягивая свиток. – Не станет ли наша встреча самым верным поминовением ему? Стоит ли откладывать и множить число разлук? Не будет ли с нас?».

В самом деле, Телегон.

Ты уже успел, я думаю, обновить два или три корабля, и если можешь спать, тебе, наверное, снятся дубовые рощи Эи. И ещё я думаю: изнурять поисками себя и других бесполезно и поздно – ты и сам, должно быть, начал догадываться об этом.

Да и не верится мне, что ты не тоскуешь, живя там, где одна на весь дворец каменная купальня упрятана в покоях Пенелопы, где тёплые комнаты выкрашены в цвет холодных, где тропы к ступеням не посыпаны крошкой ракушечной или хотя бы сухой хвоей.

Почему же и в самом деле не снарядить корабль, не отплыть по ветру туда, где вас ждут с радостью и почетом?

Что же до излюбленного твоего ремесла, на Эе (тебе ли не знать?) довольно кистей, и красок, и свитков. При желании ты мог бы и Ментора взять с собой, будь на то силы у старика.

Вы погостили бы здесь, пока не отступят холода, а потом, когда ветра обернутся положенным кругом, быть может, и я решился бы оставить Кирку ненадолго, навестил бы Итаку вместе с вами.

А теперь – видишь сам – моя рука так и скачет вертлявой плясуньей. Тороплю её и толкаю, и повторяю опять: сына Телегона ждёт на Эе не только Кирка. Жду и я.

Ведь поверить в брата младшего не проще, чем узнать отца. Ведь до того, как я взошёл в спальню Кирки, ты был для меня – лишь письмена и голос. Разве может море так долго обманывать нас, и разве не могу, разве не должен я, наконец, дотронуться до тебя, живого?

Сейчас стемнеет, и вот я спешу сказать тебе: возвращайся.

Если тебя не свалили с ног дороги Итаки, если ты ещё не научился бояться волны возле колен Пенелопы, если вы с Ментором не заблудились совсем в чужих языках, – возвращайся.

Возвращайся, говорю тебе, если ты всё ещё немного Телегон.

Зелье Кирки

Смелее, Телемах, – или я не царица тебе, или я не Кирка?

Не пивший вина не знает вкуса воды – тот, кто не пробовал этого отвара, не знает гораздо больше.

Раньше, поверь, и я могла бы отпить немного, да теперь уж нельзя: первый глоток у каждого свой, а последний у всех одинаков. Потому мне больше нельзя, да и ни к чему, пока ты со мной, а тебе – можно.

Правду сказать, когда-то Одиссей, твой отец, так и не сумел решиться: никакого питья не отвергал он, а этого не осмелился даже пригубить, подобно тому как из всех ремесел он не притрагивался только к письменам. Говорил, что не хочет состариться до срока – наверное, не лгал.

Жизнь мужчины, Телемах, – всего лишь перемена масок, за которыми прячутся любопытство и страх. Таких масок не наберётся и с полдюжины, а у воинов и мореходов – и того меньше.

Но если уж одиссеево любопытство не смогло одолеть его собственных страхов, почему бы тебе не попытаться – не стать смелее своего отца?

С тех пор, как ты вошёл ко мне, для меня нет слаще сна, чем на плече твоём, округлом и тёплом, как прогретый валун, а ты – я знаю – перестал видеть сны.

Скоро сны вернутся к тебе – обещаю.

Будь смелее, сделай ещё глоток – я накрою тебе затылок ладонью – и тело твоё уснёт, а зрение и слух выпорхнут вверх сквозь сплетенье стропил из дворца: легче любого голубя они пролетят по верхушкам прозябших дубов, мимо ослизлых скал, через залив, и над морем, огибая тугие сизые облака, – и острова пронесутся под ними со свистом, в бурых лесах, как в дыму…

Ты видишь: внизу зазмеились знакомые тебе дороги, и я вижу – твоими глазами – как тень расступается, словно створы ворот, и свет наплывает… Я слышу хрипловатое бормотание огня и говор Итаки.

Похоже, мы на месте.

И это у вас называется залом, Телемах? А угольный круг, обложенный речными голышами, – очагом? Понятно, отчего здесь даже для царской купальни не нашлось собственного слова – вы, как всегда, одолжались у Кносса.

Можно уже не спешить: они тоже на месте – все трое – я вижу.

Пенелопа дрожит, Ментор хмурится, Телегон смеётся.

О чём они спорят, догадаться не трудно. В который раз и Ментор, и Телегон, один за другим, перечитывают твоё послание, твоё письмо, твой свиток. Они не знают, верить ли, и не могут решить, что им делать. О том и толкуют.

Посмотрим, послушаем лучше, о чём они молчат…

Вот Пенелопа с полной чашей. Ни вино, ни огонь, кажется, не греют её, и она не может унять озноба. Ей страшно. Море она переплывала лишь однажды, совсем молодой, вместе с Одиссеем, и с того раза не выносит волны. Её мутит при одной мысли о корабле, но будет того страшнее, думает она, если Телегон, узнав об этом, уговорит её остаться. Его самого уже не удержать, говорит она себе, разве лишь и впрямь найдётся убийца.

Что же – плыть, покинуть дворец, или отпустить его?

Куда?

И кому под силу перенести ещё одну разлуку, после которой уж не встать, не отдышаться?

Она смотрит на ладонь Телегона, замершую в зыбкой тени, и ей вспоминаются почему-то смуглые руки Антиноя, иные, нетерпеливые.

Её мутит всё мучительнее, и только сейчас она начинает понимать, отчего с недавних пор её стали пугать зеркала и колодцы…

Не могу поверить, Телемах, что к ней, к этой внучке Ойбала, предпочёл когда-то вернуться Одиссей. И каким из ваших слов прикажешь мне называть её теперь – свекровью, невесткой?…

А у Ментора чаша пуста, я гляжу, и он совсем забыл про неё. Он устал спорить и не слушает Телегона. Как все старики, он боится ветров и моря, но еще сильнее боится расстаться с Телегоном хотя бы на день – ведь у самого Дедала не было таких учеников.

Разве можно, твердит он, бросить дворец, почти уже достроенный, и зачем нужно плыть куда-то, когда писцы едва-едва научились поспевать за ним, и не сделано ещё так много?

Словно сборщик раковин, торопясь, он подбирает слова, чтобы отговорить Телегона, – то в одном, то в другом языке, – но они выскальзывают и рассыпаются, и, стуча у него на зубах, падают в пустоту.

Но не это, не только это мучает его.

Он пытается вспомнить последние оракулы, которые так и не сумел разобрать до конца, да ещё его томит сон, что снится ему уже девятую ночь. Тень того сна и сейчас как будто застит пляшущее пламя и заливает глаза темнотой…

Что это, Телемах? Уж не по Лабиринту ли блуждает во сне твой наставник, уж не его ли задумал построить Ментор вместе с Телегоном? Лабиринт – на Итаке?

Бедный старик.

Он точно не знает, что всё, вновь возникшее вокруг него, куплено на моё золото. Что теперь, когда языки растеклись за свои берега и смешались, как вина и масло в подломленных кладовых, когда племён стало больше, чем городов, когда никто не хочет жить там, где родился, и всякому нужен новый корабль, – впору не дворец строить, и не святилище, а стену, не писцов нанимать, но копейщиков. Ему словно неведомо, что отныне ни на каком берегу толкователю и старику не найти ни сна, ни покоя – нигде, кроме берегов Эи…

Про Эю, про ореховые рощи рассказывает им Телегон, и не устает подливать себе вина. Не устаёт и язык его, но память меж тем молчит о другом – о том, что он почему-то называет нелепым и к тому же вашим словом, – каталоги.

Едва ли, думает Телегон, удержишь руку в ровном беге, сидя на корме, обманчивой и шаткой. До Эи плыть и плыть, и плыть долго, а гостить и того дольше. Значит, печати и черепки придется оставить, а свитки – законченные и лишь начатые – взять с собой в тростниковых коробах. Нужно подгонять писцов, и поторапливаться самому. Ведь ещё не собраны, не сложены, а частью и не произнесены даже каталоги племён и царей, кораблей и кормщиков, городов и предателей, кладов и жён, близнецов и святилищ, пленниц и оракулов…

Телегон глядит в огонь, но глаза его мутны, как бывает с теми, кто просыпается внезапно и оглядывается, и не может различить, сумрак ли ночи глубок, или долог обморок сна.

Телегон надеется ещё, что ему лишь приснилось, привиделось, как сегодня утром соглядатаи разбудили его и положили к ногам копье с шипом черного ската вместо острия. Его подобрали, сказали они, на берегу, меж камней, чуть ниже того обрыва, где когда-то нашли мертвого Одиссея. Бурую, будто прикипевшую к древку кровь не смыли даже ливни Итаки…

Вот отчего глаза его заволокло, словно дымом.

Теперь он знает, кого пронзило это копье. Он знает, кто убил Одиссея.

И теперь знаем мы.

Да, Телемах, да, мой воин, да. Из моих рук получил то копье Телегон, когда покидал Эю. А на Эю очень давно привезла его та, о ком ты и сам вспомнил сейчас, – та, чьего имени так боятся ваши языки, вертлявые языки мореходов. Но не велишь же ты и мне забыть единственную из племянниц, которую я видела живой, дочь моего старшего брата Ээта, – Медею?

Поздно пугаться, Телемах. Да, говорю тебе, да: Медея преподнесла мне в дар копье своего отца, чтобы я признала её, когда она явилась в дальнем привратии дворца вместе с Иасоном. Несчастная, она умоляла очистить её от преступления – ведь ей пришлось, спасаясь от погони Ээта, зарезать и выбросить в море собственного брата. Я не могла отказать ей, но ни свиная кровь, ни отвары, ни омовения не излечили скиталицу – и потом, много позже, брошенная Иасоном, она убила, в ярости и мести, рожденных от него сыновей.

Вас, воинов и гребцов, ужасало само имя её, и вы старались заклясть его забвением, зато не уставали гордиться славой Иасона и Тесея. А разве случилось бы то, что случилось, не будь ваш Иасон столь жаден, Тесей – столь завистлив и женолюбив, Одиссей – столь любопытен? Разве не ради них, лжецов и мореходов, Медея и остальные сделали то, что сделали? И не вернее ли было бы вам лишить поминовения ваши же имена?

Ты, Телемах, никогда не думал об этом, и теперь – я вижу – страх совсем покинул тебя. Ты рвешься сам взглянуть на копье, что пронеслось сквозь наш род – от Ээта к Медее, от меня к Телегону – и наткнулось на Одиссея. Тебе не терпится вскинуть его и узнать, вправду ли смертельна любая рана, нанесенная черным шипом. Ты желал бы задержаться.

Нет, Телемах, нет. Здесь больше нельзя оставаться. Иначе снам твоим некуда будет вернуться, а память и речь застрянут в этих стенах навсегда, или – хуже того – из-под ветра сорвутся в море.

Пора возвращаться.

Пора – или я не царица тебе, или я не Кирка?

Открой глаза. Подними голову. Дай мне руку. Глотни воды. Разбуди свою память. Говори…

– Ты не поверишь, любовь моя, они все-таки собираются!

Плач Ментора

Спи, спи, Телегон.

Я не увижу, как ты поплывешь на чужих плечах, меж чужих голов к ольховому костру.

Не услышу оглохших воплениц, чей вой разнесёт твоё имя по дорогам Эи.

Я останусь здесь, в опустевшей ореховой роще.

Ты не сказал, что царских сыновей сжигают там, на гребне горы, чья тень покрывает крыши дворца, пока солнце проходит над Эей.

Не сказал, что тебя вознесут мимо скал, уступчивой тропой, и что всяк, обинуясь, побредет следом с поминовением, словно бы ты мог, с высоты молчаливой своей, различать голоса или лица.

Не сказать ли тебе, отчего я остался один – здесь, внизу, возле чёрного камня?

Спи, спи, Телегон.

Я знаю – ничто теперь не прервёт твоих снов, и сны уже не покинут тебя – послушные, как письмена, неодолимые, как ветер.

Но куда унесётся память твоя, на каких языках, что приснится тебе – мне никогда не узнать.

Вспомнишь ли, забудешь ли чад и гул многодневного пира, всякий раз умолкавший, когда Кирка и Телемах являлись из-за колонн, чтобы приветствовать вас с Пенелопой, и вино вдруг темнело в мерцающих чашах?

Разглядишь ли сквозь сумерки сна, как у порога вашей спальни Телемах поднимает змею, наколотую на черный шип его стрекала, и говорит гостям, сбежавшимся на крик, что Пенелопа и Телегон больше не выйдут к ним, ибо змея умертвила укусом обоих?

Станешь ли смотреть оттуда на слуг торопливых, что гонят твоих голубей вон из пещеры, куда, по здешнему обычаю, должны отнести Пенелопу, или на иных, хлопочущих возле костра, кому приказали сложить меж ольховых стволов все твои свитки?

Нет, Телегон.

Ты не слушал моих оракулов, пока ходил по земле – и уж теперь твоих снов не смутят, не встревожат те, кто остался.

Ты оставил меня среди них – разве мне плестись с толпой по их стылым следам?

Или они думали, что я не могу отличить укуса змеи от укола стрекала?

Нет, Телегон.

Ты оставил меня ходить по земле, но не моим ногам подниматься в гору.

Из города и дворца, гаваней и селений, все потянулись вверх, по велению Кирки, – даже старики из ореховой рощи.

Но не моим ногам подниматься в гору – я спустился сюда, где мы с тобой бывали не раз, и за спиной у меня – черный камень, а в руках – брошенные кем-то, белые астрагалы.

Слёзы мои высохли – я вижу: толпа доползла – черно-бурой змеёй – до изгиба скалы. Значит, Пенелопу, обряженную в чужое золото, уже положили на дно пещеры, а вино её смешали с чужими слезами и пролили на пороге.

Зачем ты оставил меня среди них?

Скоро, скоро уже Телемах пошлёт за мной своих стражников.

Телемах, которого я воспитывал как сына, – верно, объявит Ментора безумным.

Телемах, чья рука не смогла ни найти, ни сразить иных врагов, кроме женихов и возлюбленных Пенелопы, скоро начнет подыскивать себе новый корабль.

Зачем ты оставил меня на земле Эи?

Кирка велела Телемаху взломать, повинуясь обычаю, все твои короба и отнести на костер твои свитки.

Она не отпускает его руки, обещает ему очищение и возвращение снов.

Она не знает ещё, что Телемаха не исцелить никаким отваром, что, едва переменится ветер на Эе, он покинет её и отправится, вслед за отцом, на поиски лунных жриц.

Он будет плыть, и блуждать в проливах, и на берегах Огигии Калипсо избавит его память от болезни воинов и гребцов, и, обнажившись, даст ему новое имя.

А потом он оставит Калипсо и поплывет дальше, минуя поминовение, пока во дворце Алкиноя и Ареты не примет его и не утопит в своих речах Навсикая.

Возле её колен он будет сидеть день за днем, посреди толмачей и писцов услужливых, и станет слушать, раскрыв рот, как Навсикая перекладывает, с языка на язык, сказки и сплетни, когда-то привезённые ей Одиссеем.

Кирка не знает ещё, а мои оракулы знают: Телемах, как и ты, никогда не вернётся на землю Эи, как никогда не вернётся он в твои сны, Телегон.

Только к чему оракулы, если мне уже не узнать твоих снов – разве лишь когда-нибудь ты сам заглянешь в мои?

Здесь, в ореховой роще, не видно берегов и совсем не слышно моря.

Здесь так тихо, как будто Эя – не остров, и земля кажется большой, лишенной врагов и дворцов.

Когда дворец Кирки укрыл нас и увлек в глубину, мне подумалось: можно не торопить луну, помянуть Дедала, и наши свитки, слово за словом, улягутся, наконец, на своё место.

Я думал: едва завершим последний из каталогов, язык Итаки подхватит их, и они разлетятся с ветром по островам, и не одни жрицы, но старики и дети станут слушать их и толковать по вечерам, подобно тому как речь Та-Кемет рассказывает черноногим сказку о двух братьях, наречие Хатти – притчу о сыновьях гордого Аппу, а говор черноголовых Ки-Эн-Гир – предание о всё видавшем…

Мне мнилось так, но теперь я знаю: писцы и толмачи разнесут по берегам только выдумки и песни неумолчной Навсикаи, и если уж дворец Кносса, трижды превосходный, пал и не поднялся, – когда-нибудь из-за моря придет кто-то, чтобы обрушить дворец Кирки…

Придут и за мной, Телегон, и, наверное, скоро.

Вот – я вижу – взвивается дым над горой, сизым облаком кружат над ним твои голуби.

Там, меж ольховых стволов, воспламенясь, испепеляются свитки, а в пещере Пенелопу уже засыпали песком и провал завалили камнем.

Вот ты стал огнём, Телегон, и поднялся в воздух на высоту семи пальм.

И скоро придут за мной, и повяжут верёвкой, и в глухой кладовой станут кормить лепешками да водой.

Но слезы мои высохли, и мне не страшно.

Мне уже не пить вино Пенелопы, но слезы мои высохли, и я не боюсь ни руки Телемаха, ни зелья Кирки, ни тех, кто придет поглазеть на помрачение Ментора.

Спи, Телегон.

И если когда-нибудь, во сне твоём дальнем, долетит, донесётся до тебя плач Ментора – знай: он оттого, он о том, что теперь никто, ни на каком берегу, не увидит, не услышит, не прочтет каталоги Телегона.

© Валерий Хазин, 2001.

Глоссарий: гиперссылки

1

в городе Вольгинске

Топоним вымышленный. Ни к реке Вольге (приток Клязьмы), ни к рабочему поселку Вольгинский во Владимирской области, город Вольгинск отношения не имеет.

Не установлен также тип связи топонима Вольгинск с героем восточнославянской мифологии Вольгой. В русских былинах Вольгá (иногда – Вольгá-Волх) обладал даром оборотничества. Охотясь на лебедей и уток, превращался в сокола. Проникая из подземного мира во дворец через подворотню (канал, трубу) из рыбьего зуба, оборачивался муравьем.

2

Когда прогудела труба в городе Вольгинске? Нетрудно сказать.

Начало повествования воспроизводит клишированную фразу, традиционно открывающую некоторые тексты ирландского прозаического эпоса, в частности «Недуг Уладов» или «Изгнание сыновей Уснеха». Фраза ритуально вводит «ситуацию рассказывания». См. «Похищение быка из Куальнге». М., «Наука», 1985.

Данную конструкцию рассказчик симметрично повторяет трижды, открывая каждую следующую часть повествования. Кроме того, ее периодически используют персонажи в собственных «ситуациях рассказывания», когда они, по сути, становятся авторами.

Выражаясь в духе У. Эко или Р. Барта, можно сказать, что подобная конструкция имплицитно содержит пресуппозицию непрекращающегося диалога «адресат – адресант».

Проще говоря, в «празднике повествования» участвуют как минимум трое: некий слушатель, некто вопрошающий, и некто отвечающий.

3

где-то между тысячелетием крещения Руси, близняшным приливом двадцать первого века и тысячелетним юбилеем Казани…

Тысячелетие крещения Руси отмечалось в 1998 году.

XXI век общегражданского календаря, строго говоря, наступил 1 января 2001 года.

Тысячелетие основания Казани широко праздновалось на последней неделе августа 2005 года.

Называя все три миллениума «плывунами», рассказчик, очевидно, имеет в виду известную произвольность (конвенциональность) трех этих дат.

Так, дата официального (по сути – государственного) крещения Киевской Руси князем Владимиром (988 год) признана и Русской Православной Церковью, и исторической наукой. Однако, бабка Владимира, княгиня Ольга, как известно, приняла христианство в 955 году, а мучительная борьба новой веры с язычеством на Руси продолжалась еще не менее двух с половиной веков, вплоть до XII века.

Наступление нового, XXIвека и третьего тысячелетия рассказчик называет «близняшым приливом». Речь, очевидно, о той двусмысленности, которой сопровождалась встреча «новой эры»: приход «миллениума» с некоторым недоумением праздновали дважды – в январе 2000 и январе 2001 года. Эта двусмысленность усугублялась и пресловутой «проблемой 2000», когда весь цивилизованный мир бурно обсуждал глобальную компьютерную катастрофу, а производители «программ-заплаток» получали сверхприбыли благодаря невежеству миллионов пользователей.

Возможно, рассказчик намекает и на произвольность современного общепринятого летоисчисления (2000 лет от рождества Христова), и на то, что все календарные системы, по сути, представляют собой социальные конвенции.

Рождением «новой эры», в которой точкой отсчета является рождество Спасителя, европейская цивилизация обязана двум тезкам, двум Дионисиям, между жизнями которых – расстояние в тысячу лет.

Первые расчеты даты рождения Христа были сделаны в 525 г. папским архивариусом Дионисием Малым. Составляя по указанию папы Иоанна I таблицу пасхальных циклов, Дионисий попутно «установил» дату Рождества Христова, которую и предложил считать начальной точкой летоисчисления. На протяжении VIII–IX веков эта система летоисчисления постепенно распространяется в Западной Европе (надпись на могиле Карла Великого – «умер в 814 по Рождестве Христовом»), начинает все чаще использоваться в христианской историографии, хотя еще и не в качестве официальной хронологической системы. Только при папе Евгении IV (1431) счет лет «от Рождества Христова» начинает регулярно использоваться в папской канцелярии.

Современный вид система летоисчисления «от Рождества Христова» приобрела только в XVII веке благодаря работам другого Дионисия – Дионисия Петавиуса (1627). Правда, применив идею числовой оси, Петавиус допустил маленькую ошибку, забыв ввести 0-й год. В результате в общегражданском календаре 1-й год до н. э. непосредственно примыкает к 1-му году н. э. Только в 1740 Жак Кассини разработал метод корректировки этой ошибки, но к тому времени предложенная Петавиусом система уже утвердилась в качестве официальной.

Согласно современным исследованиям, дата рождения Христа приходится на 4 г. до н. э. Она получена на основе сопоставления евангельских текстов, исторических работ и расчетов дат лунных затмений.

Между тем в результате наложения на римский календарь иудео-христианских традиций и мифологии в качестве начала нового года европейская цивилизация отмечает довольно странную дату – день обрезания Христа.

См. Савельева И.М., Полетаев А.В. История и время. В поисках утраченного. М., «Языки русской культуры», 1997 – 796 С.

Что касается тысячелетия Казани (август 2005 г.), то большинство независимых историков считает этот юбилей условностью, поскольку дата основания города установлена крайне ненадежно. Обрывочные сведения, сохранившиеся в скудных письменных источниках, позволяют лишь весьма приблизительно локализовать в данном месте первые поселения в XI–XIII веках. Археологические раскопки в историческом центре Казани пока не позволяют достоверно идентифицировать ни характер городского поселения, ни точную дату его возникновения (опять-таки XI–XIII в.).

Наиболее свободолюбивые казанские историки утверждают (правда, без протокола), что широкомасштабное празднование 1000-летия Казани не могло состояться ни в какое иное время, кроме как в третий срок правления нынешнего Президента Татарстана Минтимера Шаймиева.

Однако традиция эта – почтенная, и восходит к глубокой древности. Почти во всех городах Древней Греции власти нередко манипулировали календарем. Например, «афиняне могли переименовать месяц Мунихион сначала в Антестерион, а затем в Боэдромион, чтобы дать возможность Деметрию Полиокрету во время его непродолжительного пребывания в городе познакомиться с малыми (празднуемыми в Антестерионе) и большими (празднуемыми в Боэдромионе) элевсинскими таинствами» (Биккерман Э. Хронология древнего мира. Ближний восток и античность. Перевод с английского. М.: Наука, 1975).

В Риме удлинить срок своего пребывания на выборной должности путем «корректировки» календаря довольно часто можно было за взятку. Возникающая в результате махинаций неразбериха с календарем стала притчей во языцех. Как писал по этому поводу Вольтер, «римские полководцы всегда побеждали, но они никогда не знали, в какой день это случилось…». (Савельева И.М., Полетаев А.В. Указ. Сочин. С. 165).

4

выдающиеся члены самых важных собраний, клубов и диаспор…

Оригинальная клишированная формула рассказчика. По всей видимости, обозначает городскую аристократию и неоднократно встречается в тексте. Возможно, восходит к устойчивому обороту книги «Тысячи и одной ночи», в которой смерть называется «Разрушительницей наслаждений и Разлучительницей Собраний».

Как будет показано ниже, рассказчик нередко пользуется клише и повествовательными приемами сказок «Тысячи и одной ночи».

5

Муса

В настоящее время – одно из распространенных татарских имен. Арабская форма имени Моисей (евр. Моше, Mōšeh, этимология неясна; в Библии, Исх. 2, 10 дана народная этимология имени). Через арабский имя вошло в языки многих тюркских и ираноязычных народов, принявших ислам.

Как и многие из ветхозаветных пророков, Муса является одним из центральных персонажей Корана.

6

был он из волжских татар, или мишарь.

Областью формирования казанских татар было левобережье, восточные районы Поволжья. Основой их этногенеза, наряду с булгарами, были и другие тюркские племена, в том числе кипчаки и отюрченные соседние угро-финские племена. А татары-мишари, в отличие от казанских татар, формировались на землях волжского правобережья, юго-западных территориях Поволжья, в районах между Волгой и Окой и в Мещерской низменности – так названной русскими, как полагают некоторые исследователи, по имени ее основных жителей.

Периодически роль ведущих племен и носителей общего этнонима переходила на этой территории к булгарам и мишарам – двум крупным тюркским племенам, говорившим на диалектах одного и того же кипчакского языка, которые явились этнической основой волжских татар. (Этноним «булгары» в переводе с тюркского языка означает «речные люди», а «мишары» (мажгары, мочары, можары, мадьяры) – «лесные люди») Оба этноса прошли длительный путь становления, развития, превратившись со временем в самостоятельные народности казанских татар и татар-мишарей.

Процесс сближения татар-мишарей с казанскими татарами занял несколько столетий.

7

Миниса Сисятовна,… Венера Мукадясовна…

Распространенные татарские имена. Отчества, не принятые у татар и мишарей в форме, привычной для русских, – русифицированы.

8

«Спид-Инфо»

Популярное бульварное издание скандально-эротического содержания.

9

Не беда бы, если б был холоден или горяч. А как тепл… —

Описание изливающейся воды здесь представляет собой парафразу метафоры из Откровения Иоанна Богослова, в европейской традиции известного также как Апокалипсис (3:15–16): «Знаю дела твои; ты ни холоден, ни горяч; о, если б ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих».

Парафраза этих слов Откровения встречается в повествовании неоднократно.

10

Однако что-то, видно, разладилось в единственном подъезде дома номер девять…

Несмотря на грубую натуралистичность и бытовую достоверность, описываемые события являются почти сквозной реминисценцией «казней Египетских», предшествующих исходу народа Израиля из египетского рабства под водительством Моисея. Рассказчик обходит лишь 10-ю, самую страшную казнь – поражение первенцев. Библейский перечень «казней Египетских» (Исход, главы 7-12) выглядит следующим образом:

1. Вода в реках превращается в кровь, и все воды воссмердели;

2. жабы покрывают землю египетскую;

3. появляются мошки на людях и на скоте;

4. дома египтян заполняют «песьи мухи»

5. моровая язва поражает скот египетский;

6. людей и скот поражает воспаление с нарывами;

7. гром, гроза и град падают на всю землю Египетскую;

8. восточный ветер приносит саранчу, которая поедает всю траву и плоды древесные по всей земле Египетской;

9. тьма осязаемая опадает и накрывает землю египетскую на три дня;

10. были поражены все первенцы в земле Египетской, «от первенца фараона, который сидит на престоле своем, до первенца рабыни, которая при жерновах, до первенца узника в темнице, и все первородное от скота…» (Исх. 11:5; 12:29).

Эти же события, с теми или иными изменениями, неоднократно излагаются и в Коране.

11

в городе Ухта, – не той, что на карельских озерах, а той, что в земле зырян за Тиманским Кряжем…

На территории России имеется два населенных пункта под названием Ухта: в республике Карелия, и в республике Коми.

Первый – бывшее село Ухта – ныне поселок Калевала, районный центр Калевальского Национального района, стоит в ряду наиболее древних сельских поселений северо-запада Карелии. Местоположение старой Ухты – на перекрестке торговых путей и одновременно на границе таких мощных соперничавших государств, как Россия и Швеция, обусловило пестрый этнический состав населения (лопари, карелы, финны, русские).

Именно на этой земле финский фольклорист Элиас Леннрот в XIX веке записал многие из рун, вошедших во всемирно-известный карело-финский эпос «Калевала». «Калевала» – единственный эпос, который, наряду с былинами, имеет народные корни и объединяет Россию и Финляндию.

Второй город Ухта (республика Коми) расположен в южной части Тиманского кряжа, в долине р. Ухта и её притока Чибью (бассейн Печоры), в 333 км к северо-востоку от Сыктывкара.

Нефтяные источники по реке Ухта близ современного города были известны ещё в XVII веке. Именно из Ухты в Москву при Борисе Годунове доставили первую партию «горючей воды – густы», т. е. нефти.

В середине XIX в. промышленник М.К. Сидоров пробурил близ Ухты одну из первых в России нефтяных скважин. В 1920-21 гг. существовал кустарный нефтепромысел.

Современная Ухта основана геологоразведочной экспедицией ОГПУ, 21 августа 1929 как посёлок Чибью. Статус города Ухта получила 20 ноября 1943 года (с момента присылки сюда большого отряда заключенных из Соловецких лагерей для разработки нефтяных месторождений). До 1953 года Ухта строилась, в основном, силами заключённых системы ГУЛАГ. В настоящее время город Ухта – центр нефтегазовой промышленности российского Северо-запада. В окрестностях города обнаружены нефтяные месторождения. Известно, что население города нередко страдает от неблагоприятной экологической обстановки, а также от кожных и легочных заболеваний, вызванных предположительно подземными разливами нефти и нефтепродуктов техногенного происхождения.

Гидроним Ухта имеет древнее финно-угорское происхождение, о чём свидетельствует широкое распространение названий Ухта и его варианта Охта в гидронимии Севера европейской части России. По-видимому, существовал термин ухта – «река, протока».

Зыряне – устаревший этноним, народ урало-алтайской семьи языков, финского племени, пермской группы, к которой принадлежат вотяки и пермяки. С последними смешивались до XVI в. Ныне живут по рекам Вологде, Печоре и в верховьях Мезени.

12

Так говорили пришедшие…

Устойчивый оборот, восходящий к Библии и к текстам Авесты (священного писания зороастризма). Был использован как лейтмотив, завершающий каждую главу книги Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра» (1883–1885).

Рассказчик пользуется данным оборотом неоднократно.

13

строительство станции остановили экологи…

После катастрофы на Чернобыльской АЭС в 1986 году, строительство многих атомных электростанций на территории России, в том числе и в Поволжье, было приостановлено под давлением протестов общественности и экологических организаций.

14

Застрахов Борислав Вячеславович

Славянское имя и славянское отчество героя сохранили прозрачную этимологию: «борющийся за славу» и «великий (большой) своей славой». Однако, несмотря на очевидные русские форманты (приставка, корень, суффикс), целостная этимология данной фамилии не установлена.

15

Шафиров

Одна из распространенных еврейских фамилий в странах диаспоры. Другие славянизированные варианты той же фамилии: Шапира, Шапиркин, Шапиро, Шапиров.

Существуют две версии, объясняющие этимологию фамилии. Как известно, большое еврейское население западной части Российской империи, т. е. Польши, Белоруссии и Украины, стало источником многочисленных и разнообразных фамилий. До самого конца XVIII века у евреев восточной и центральной Европы не было наследственных фамилий в обычном смысле этого слова. Для еврейской традиции в фамилиях от географических названий типично употребление названия географического пункта без суффикса. Обычно это немецкие географические названия, реже славянские. В некоторых широко распространенных еврейских фамилиях первоначальное географическое название изменено до неузнаваемости, к тому же само это название часто малоизвестно. Отсюда, согласно первой версии, Шапиро, Шапира, Шапиров, Шапиркин, Шафиров происходят от немецкого этимона Шпейер (Speyer).

Согласно другой, более вероятной этимологии, фамилия Шафиров восходит к арамейскому корню Sappirah – «красивый». Общий семитский корень < ‘Sapphirah’ (красивый, сияющий, ясный) сохранился также в иврите и арабском. В древнегреческий и другие европейские языки этот корень, вероятно, попал из финикийского в качестве названия драгоценного камня – Сапфир.

Среди исторических личностей известен Пётр Павлович Шафиров (1669–1739), государственный деятель и дипломат, вице-канцлер, сподвижник Петра I, барон (с 1710). Участвовал в Великом посольстве. С 1709 – вице-канцлер и управляющий почтами. Посланник в Турции в 1711—14. Заключил Прутский мир с Турцией 1711. С 1717 – вице-президент Коллегии иностранных дел; участвовал в подготовке Ништадтского мира 1721. В 1727—30 посол в Персии. Президент Коммерц-коллегии (1733–1739). Автор сочинения о Северной войне 1700—21.

В 1723 г. стал жертвой борьбы придворных группировок, состоявших из представителей старой и новой знати (из-за родственных связей Шафиров примыкал к старой знати). Был предан суду сенатской комиссии из 10 сенаторов по обвинению в казнокрадстве, буйном поведении в Сенате и в сокрытии своего еврейства, но этот пункт обвинения был снят. Был приговорен к смертной казни с лишением чинов, титулов и имения. Во время казни (топор опустился рядом с головой Шафирова) приговор был заменен ссылкой в Сибирь.

По пути в Сибирь ему было разрешено обосноваться в Нижнем Новгороде. Конфискованная у Шафирова библиотека легла в основу будущей библиотеки Академии наук. После смерти Петра I (1725) императрица Екатерина вернула Шафирова из ссылки, ему была отдана большая часть конфискованного имущества. Ему же было поручено писать историю царствования Петра.

16

«народа книги»

«Народ Книги», или «люди Писания» (по-арабски Ахль аль Китаб) – название евреев, сохранившееся в мусульманской традиции до сего дня. Нередко употребляется в Коране. Под Писанием имеются в виду большая часть книг, составляющих Библию, также признаваемую Исламом в качестве Священного Предания.

17

когда случается то, что случилось с нами…

Клишированная формула, часто повторяемая в книге «Тысячи и одной ночи» (например, ночь 697 «Рассказа об Ибрахиме и юноше»). Рассказчик пользуется этой формулой неоднократно.

18

Там, за течью тихоструйной…

Возможно, ироническая аллюзия на пушкинскую строку из «Сказки о мертвой царевне и семи богатырях» (1833):

Постой, —

Отвечает ветер буйный: —

Там за речкой тихоструйной

Есть высокая гора,

В ней глубокая нора;

В той норе, во тьме печальной,

Гроб качается хрустальный

На цепях между столбов.

19

…хотя ни на какого человека не возлагается больше, чем тот способен перенести…

Шафиров перефразирует часто повторяемые слова Корана (например, Сура II, 286). В оригинале эта мысль, с различными вариациями, выражена так: «Не накладывает Аллах <ни на какую> на душу то, чего она выполнить <перенести> не в состоянии».

20

в воздухе словно бы разнеслись слова русского классика…

Очевидно, рассказчик намекает на роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита» – эпизод из главы 12, «Черная магия и ее разоблачение», где сказано: «…Запах также не оставлял никаких сомнений. Это был ни с чем по прелести не сравнимый запах только что отпечатанных денег».

21

Ёрмунганд

Персонаж исландской и скандинавской мифологии (буквальное древнеисландское значение – «великанский посох») – огромный змей, окружающий кольцом обитаемую землю – Мидгард.

В поэзии скальдов, в «Песни о Хюмире» («Старшая Эдда») и в рассказе «Младшей Эдды» о приключениях Тора в стране великанов рассказывается о попытке Тора – его главного противника – поднять Ёрмунганда из океана (мотив «рыбной ловли Тора»). В последней битве перед гибелью мира Тор и Ёрмунганд снова сражаются, Тор поражает змея, но сам умирает от изрыгаемого Ёрмунгандом яда. Борьба бога-громовника и змея – устойчивый мотив индоевропейской мифологии.

Почему Муса употребляет это чужеземное слово в качестве ругательства, станет ясно ниже.

22

А баржа как взялась ниоткуда, так и уплыла в никуда…

Случаи угона нефтеналивных барж после весеннего половодья довольно привычны в регионах Поволжья с развитой структурой нефтепереработки и нефтехимии (Самара, Нижний Новгород, Казань и др.).

Сведения об этом нередко попадают даже в прессу, не говоря уже об оперативных сводках.

23

может, потому и верится, что – абсурдно?

Муса перефразирует известный афоризм одного из отцов христианской церкви Тертуллиана (155 (65?) – 220 (40?) гг. н. э.), который остался в истории своей знаменитой фразой «credo quia absurdum est» – «Верую, ибо абсурдно».

Это, строго говоря, не вполне точная цитата из его трактата «О плоти Христа» (De Carne Christi, 5; в иной редакции – «О теле Христовом», De Corpore Christi), где он полемизирует с гностиком Маркионом, но она превосходно схватывает самую суть веры. Вера существует не благодаря, а вопреки доказательствам. Если нечто может быть доказано, то это уже не предмет веры. Вера требует усилия поверить именно в Невозможное, Немыслимое и Непостижимое. «И я, презрев стыд, счастливо бесстыден и спасительно глуп, – пишет Тертуллиан– Сын Божий распят – это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий – это совершенно достоверно, ибо нелепо; и погребенный, воскрес – это достойно веры, ибо невозможно.»

24

в такой вечер история дома номер девять по улице Завражной обещала быть особенно интересной…

По-видимому, еще одна аллюзия на роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита» – эпизод из первой главы, в которой Воланд говорит Берлиозу и Бездомному: «…Сегодня вечером на Патриарших будет интересная история».

25

три вещи назывались непостижимыми, и четыре – непонятными для ума: путь орла в небе, путь змеи на скале, путь корабля посреди моря и путь мужчины к девице…

Шафиров практически дословно цитирует стихи 18–19 Главы 30 Притчей Соломоновых.

26

А под ногами течет, можно сказать, золото Рейна…

Муса, вероятно, намекает на сюжет музыкальной драмы «Золото Рейна», открывающей знаменитую тетралогию Рихарда Вагнера «Кольцо Нибелунгов» – 4 музыкальные драмы, объединенные единым либретто, написанным самим композитором.

Тетралогия «Кольцо Нибелунгов» включает следующие произведения:

1. «Золото Рейна» (предвечерье музыкального представления или пролог, как бы небольшое вступление, вынесенное в отдельное произведение),

2. «Валькирия» (1-й день музыкального представления),

3. «Зигфрид» (2-й день музыкального представления),

4. «Гибель богов» (или «Сумерки богов», 3-й день музыкального представления).

В основу произведения положены древнегерманские мифы. Вагнер был первый среди поэтов, кто сделал литературную обработку мифов и решился использовать их для фабулы своего грандиозного труда. Тетралогия создавалась на протяжении почти 30 лет, первое исполнение проходило с 13 по 17 августа 1876 г.

В первой сцене драмы «Золото Рейна» Русалки Воглинда, Вельгунда и Флосхильда весело болтают в глубинах Рейна. Неожиданно появляется нибелунг Альберих (уродливый гном – король карликов-нибелунгов, обитателей земных недр), домогаясь их любви. Русалки насмехаются над ним и убегают. Догнав их, карлик узнаёт тайну золота, хранящегося на дне Рейна: кто, отвергнув любовь, скуёт кольцо из этого золота, станет властелином мира. Жадный Альберих проклинает любовь и завладевает золотом под отчаянные возгласы дочерей Рейна.

27

о реке Волге и золоте партии…

Очевидно, герои имеют в виду конспирологический сюжет, чрезвычайно популярный в конце 80-х – середине 90-х годов XX века, в эпоху распада Советской Империи: поиски исчезнувшего «золота партии» – огромных материальных активов КПСС, переведенных на личные счета партийных функционеров в зарубежных банках. Под «золотом партии» подразумевались также многочисленные движимые и недвижимые объекты в различных странах мира, принадлежащие партийной, государственной и военной верхушке бывшего СССР. Нередко говорилось о глубокой связи советской номенклатуры с лидерами организованных преступных сообществ (мафии).

Сюжет лег в основу сотен разоблачительных публикаций в прессе, десятков детективов и художественных фильмов, как российских, так и голливудских. Однако реальных разоблачений не последовало. Огромные средства КПСС за рубежом (если таковые имелись) исчезли бесследно.

28

как взрываются дома в наших городах и пропадают люди…

Комментарий утрачен. На какие события намекает Шафиров, не ясно.

29

не оказался бы, говоря словами поэта, этот дар случайный даром напрасным…

Шафиров перефразирует известное стихотворение А. Пушкина, написанное 26 мая 1826 года, на день именин поэта:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

30

«Я открою – никто не закроет, а затворю – никто не отворит».

Парафраза слов Апокалипсиса, 3:7,8:

7. И Ангелу Филадельфийской церкви напиши: так говорит Святый, Истинный, имеющий ключ Давидов, Который отворяет – и никто не затворит, затворяет – и никто не отворит:

8. Знаю твои дела; вот, Я отворил перед тобою дверь, и никто не может затворить ее; ты не много имеешь силы, и сохранил слово Мое, и не отрекся от имени Моего.

Эти слова, в свою очередь, восходят к Ветхозаветной Книге пророка Исайи, 22:22: «И ключ дома Давидова возложу на рамена его; отворит он, и никто не запрет; запрет он, и никто не отворит».

31

…с учетом явного тренда на повышение и неспособности стран ОПЕК договориться…

Начиная с 1999 года, мировой рынок цен на нефть перешел в стадию непрерывного лавинообразного роста. Периодические попытки ведущих экономических держав договориться со странами ОПЕК о квотах и совместных мерах по сдерживанию нефтяных цен, результатов не давали.

32

…надо делиться…

Муса цитирует высказывание Александра Лифшица, адресованное представителям олигархического капитала новой России. Выражение стало крылатым, многократно цитировалось СМИ.

Лифшиц Александр Яковлевич (родился в 1946 г.), вице-премьер, министр финансов правительства России в 1990-х годах. С марта 1997-го по август 1998 г. – заместитель руководителя администрации президента РФ. 2 июля 2001 года назначен заместителем генерального директора ОАО «Русский алюминий».

33

вслед за нечаянной радостью перевода…

Не совсем ясно, имеется ли в виду известный поэтический сборник Александра Блока «Нечаянная радость» (1906 г.), любовный дамский роман американки Сандры Браун (Sandra Brown, Tidings of Great Joy, 1988), вышедший в русском переводе под названием «Нечаянная радость», или одноименная российская кинокомедия 2005 года режиссера Мартитоса Фаносяна.

Не исключена также аллюзия на Икону Божьей Матери, именуемую «Нечаянная Радость». Предание об исцелении некоего юноши от плотской страсти через эту святую икону описано в книге святителя Дмитрия Ростовского «Руно Орошенное». Юноша молился по привычке перед образом Пречистой и вдруг увидел, что изображение ожило, язвы Иисуса раскрылись и кровоточат. В страхе он воскликнул: «О, Госпожа, кто это сделал?» На что Богородица отвечала: «Ты и прочие грешники грехами своими вновь распинаете Сына Моего». Тогда только раскрылась перед ним бездна его грехопадения, долго молил он в слезах Богородицу и Спасителя о помиловании. И Матерь Божья до тех пор не прекращала своих молитв за грешника, пока не услышала от Христа слова: «Ныне прощаются ему грехи Тебя ради». Наконец, грешнику была дана нечаянная им уже радость прощения и оставления грехов.

В любом случае, источники и смысл данной реминисценции рассказчика остаются темными.

34

«Борис, ты не прав!»

Муса, видимо, вспоминает ставшие крылатыми слова Егора Лигачева (член Политбюро ЦК КПСС с 1985 по 1990), адресованные его политическому оппоненту Борису Ельцину, будущему первому Президенту Российской Федерации. Резкое публичное столкновение двух партийных функционеров произошло 1 июля 1988 на «исторической» XIX партконференции, когда в коммунистическом партийном аппарате обозначился раскол между «сталинистами» и «демократами».

35

…все труды человека для рта его, а душа не насыщается, но зато по ночам беспокоит желудок, этот отец скорби, и так живет человек, словно дитя желудка, выжатый до последних соков…

Здесь речь Шафирова представляет собой контаминацию его собственных слов, стихов из Екклесиаста и парафразы откровений Заратустры, персонажа книги Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра» (1883–1885).

См. Книга Екклесиаста, или Проповедника, 6:7: «Все труды человека – для рта его, а душа его не насыщается…»

См. Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра», Часть I, раздел «Речи Заратустры», глава «О кафедрах добродетели»: «Десять раз должен ты смеяться в течение дня и быть веселым: иначе будет тебя ночью беспокоить желудок, этот отец скорби».

36

И вот имена тех, кто…

Клишированная формула, очевидно, заимствованная рассказчиком как синтаксическая конструкция из Библии. Словами «И вот имена…» открывается вторая книга Ветхого Завета, Исход.

Строго говоря, именно так – Имена (на иврите — Шмот, или Шемот) – называется эта книга и в еврейской традиции, по которой книги Ветхого Завета не имеют собственных наименований, но называются по первой строке. Привычные для европейцев названия библейских книг были даны первыми греческими переводчиками Писания, «семьюдесятью толковниками», авторами текста Септуагинты.

В частности, Пятикнижие Моисеево (Тора), состоит из следующих книг:

37

…Сморчковы, Тимашевы и семейство Агранян… Бирюковы, Волковы и Одинцовы… Аргамаковы, Буртасовы и Можарские… Ушуевы, Любятовы и Невеличко… Каракорумовы и Сорокоумовы с сестрою Полянской… Урочковы и Волотовские с дочерью и зятем Сливченко…Зыряновы, Эрзяновы и Мордовцевы с внуками Подлисовыми… Бочашниковы и братья греки Адельфи…

Глосса не сохранилась. За исключением нескольких фамилий с прозрачными и легко читаемыми значениями, этимология названных имен не установлена.

38

…и несловесен…

Описывая состояние Застрахова, рассказчик опять-таки использует архаизм, заимствованный из Библейской книги Исход. Как видно из дальнейшего повествования, «несловесным», или заикающимся оказывается не только Застрахов, но и Муса.

В Писании именно это слово характеризует косноязычие Моисея (Моше) и служит объяснением того, почему Моисей общается с фараоном, а затем – с народом Израиля – через посредничество своего старшего брата Аарона.

Текст оригинала (Шемот, 4:10–16), в котором некоторые формулировки не совсем совпадают с Синодальным переводом книги Исход, сообщает буквально следующее:

«10. И сказал Моше Господу: Молю (Тебя), мой Господин! Я человек не речистый ни со вчерашнего ни с третьего дня, ни с тех пор, как Ты говоришь с Твоим рабом, ибо тяжел на уста.

11. И сказал Господь ему: Кто дал уста человеку? Или кто делает немым или глухим, или зрячим, или слепым? Ужели не Я, Господь?

12. А теперь иди, и Я буду с твоими устами и укажу тебе, что тебе говорить и укажу тебе. Твои мысли будут верными, и ты сможешь точно их выразить.

13. И сказал он: Молю (Тебя), мой Господин! Пошли через кого посылаешь.

14. И воспылал гнев Господень на Моше и сказал Он: Ведь Аарон, твой брат, Леви; знаю, что говорить будет он, и также вот он выйдет тебе навстречу, и увидит тебя, и возрадуется в сердце своем

15. И будешь говорить ему, и вложишь речи в его уста, а Я буду с твоими устами и с его устами и укажу вам, что вам делать

16. И он будет говорить за тебя к народу, и он будет тебе устами, а ты будешь ему повелителем».

См. также Синодальный перевод, Исход, 6:28–30; 7:1–2:

«Моисей же сказал пред Господом: вот, я несловесен: как же послушает меня фараон?»

Но Господь сказал Моисею: смотри, Я поставил тебя Богом фараону, а Аарон, брат твой, будет твоим пророком:

ты будешь говорить [ему] все, что Я повелю тебе, а Аарон, брат твой, будет говорить фараону, чтобы он отпустил сынов Израилевых из земли своей».

В традиции существует несколько объяснений, почему Моисей (Моше) страдал дефектом речи – заиканием. Согласно одному из них, Моше провел долгие годы в пустыне практически в постоянном молчании. Моше считает, что для того, чтобы выполнить поручение Всевышнего и стать во главе народа, ему придется говорить и убеждать старейшин, объяснять народу и, наконец, доказывать фараону, что Всевышний поручил ему быть выразителем Его воли. Моше уверен, что человек, не являющийся искусным оратором, более того, страдающий дефектом речи, не может справиться с этой задачей.

По другой версии, Моше, будучи ребенком, пользовался всеобщим вниманием. Даже фараон любил играть с ним. Однажды, сидя у него на коленях, Моше схватил корону фараона и надел ее себе на голову. Маги и предсказатели объявили, что это дурной знак: может случиться, что в будущем этот ребенок сбросит фараона с престола и завладеет короной Египта. Они посоветовали фараону проверить, сознательно ли ребенок сделал это или только потому, что детям свойственно хватать блестящие предметы. Если этот поступок являлся сознательным действием, Моше следует немедленно казнить. В качестве проверки они предложили положить перед ребенком раскаленные угли и золото. В минуту испытания Моше протянул руку, намереваясь взять золото, но ангел Гавриэль, отведя руку, опустил ее на угли и даже заставил Моше положить уголь в рот. Моше остался косноязычен на всю жизнь.

Так или иначе, данный оборот превратился в клише, которым неоднократно пользуются и рассказчик, и герои повествования.

39

А меня воротит от дующих на узлы.

Здесь и в следующей реплике Муса перефразирует предпоследнюю, 113 Суру Корана «Рассвет»:

Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

Скажи: «Прибегаю я к Господу рассвета

От зла того, что он сотворил,

От зла мрака, когда он покрыл,

От зла дующих на узлы,

От зла завистника, когда он завидовал!

Традиционное толкование этой, одной из самых поэтических и темных, Сур разъясняет: под «дующими на узлы» следует понимать колдуний и ведьм – всех тех, кто занимается практической магией. Волшебство и ведовство резко осуждается Исламом как проявление язычества: правоверному следует отвернуться, уклониться от «дующих на узлы» так же, как от зависти завистников.

Однако в повествовании «узел» является таким же сквозным и многозначным мотивом, как и бесчисленные «дымы», «потоки», «волны», «трубы» и «ключи».

«Вполне возможно, – пишет Мирча Элиаде, – что религиозно-магический комплекс связывания (узлов и освобождения от уз) и впрямь соответствует определенному архетипу или целому созвездию архетипов…».

Подробный обзор разнородной и многочисленной символики узлов – см. его работу 1952 г. «Образы и символы», глава III. «Бог-вязатель и символика узлов» в книге: Элиаде М. Избранные сочинения: Миф о вечном возвращении; Образы и символы; Священное и мирское/ Перевод с французского. – М.: Ладомир, 2000.

40

Ётунхейм

Муса снова использует в качестве ругательства иноязычное слово, значение которого сам он, скорее всего, не совсем понимает.

Ётунхейм – «страна великанов», один из девяти миров скандинавской космологии. Отделен от Мидгарда (мира людей) горами и лесами, а от Асгарда (мира богов) – незамерзающей рекой Ивинг.

41

И первые слова его были ясными, твердыми и острыми, как сапфир…

Клишированная метафора, многократно используемая рассказчиком. Представляет собой сложную контаминацию мотивов и формул из иудейских, христианских, мусульманских и античных источников.

Так, в Коране слова Пророка часто предваряются или сопровождаются рефреном «вот слова ясные», или «вот знамения Книги ясной».

Далее опорным словом метафоры становится драгоценный камень сапфир и его характеристики.

В ювелирном деле сапфиром называют все окрашенные прозрачные корунды, кроме красных. Звездчатый сапфир – это кристаллы сапфира с астеризмом, обусловленным включениями игольчатого рутила.

В Древнем Риме жрец храма Юпитера всегда носил перстень с сапфиром на указательном пальце. Сапфиры украшали одежду священнослужителей Иудеи, Индии, блистали в короне Клеопатры. Звездчатым сапфиром – астериском – был украшен трон царя Соломона, из сапфира была сделана соломонова печать.

В Библии самоцветы упоминаются как в прямом значении, так и в символическом. Прямое указание на использование избранных драгоценных камней дано в книге Исход (39: 8–30), где названы 12 драгоценных камней с именами израильских родов, которые должны украшать судный наперсник. По словам иудейского историка Иосифа Флавия (I век), эти камни обладали чудесным свойством передавать Божественную волю при свершении правосудия. Сапфир – второй камень во втором ряду наперсника.

Кроме того, упоминание сапфира в Библии, как правило, служит для символического выражения идей Священной славы Господа, открытой пророкам. В Ветхом Завете – это видение пророком Иезекиилем трона Господня, который сравнивается с сапфиром (Иез.1.26) и описание Моисеем «места стояния Бога Израилева» на горе Синай, как «нечто подобное работе из чистого сапфира и как самое небо ясное» (Исх. 24.10). Здесь основным символом Господа является сапфир, камень синего цвета, обозначающего истину, тайну и трансцендентность.

В Апокалипсисе, последней канонической книге Нового Завета, у апостола Иоанна дано символическое описание небесного Иерусалима (Откровение, 21.11–23). Двенадцать оснований стены города, имеющие надписи имен апостолов, «украшены всякими драгоценными камнями. Основание первое яспис, второе сапфир, третье халкидон, четвертое смарагд, пятое сардоникс, шестое сардолик, седьмое хризолит, восьмое вирилл, девятое топаз, десятое хрисопрас, одиннадцатое гиацинт, двенадцатое аметист».

В повествовании одним из устойчивых атрибутов, сопровождающих речи Шафирова, является его перстень с характерной «колкой, звездчатой искрой». Хотя рассказчик прямо нигде не сообщает, какой именно камень украшал перстень Шафирова, по многочисленным косвенным признакам, можно предположить, что камень этот – сапфир. См., в частности, комментарий № 15 к главе 2, части 1, в котором само имя Шафирова этимологически возводится к общесемитскому корню, означающему сапфир.

Однако, происхождение этого слова до конца не ясно. В целом, «сапфир» – слово, обозначающее синий; вначале оно относилось к ляпис-лазури и, возможно, другим непрозрачным минералам синего цвета. По одной версии, оно пришло в европейские языки через латинскую форму ‘sapphirus’ от греческого прилагательного ‘sappheiros’, заимствованного, в свою очередь, из финикийского языка. Сходное слово существовало как в семитских (древнееврейском, арамейском), так и в персидском языках. Согласно другой гипотезе, слово не являлось семитским по происхождению. Некоторые лингвисты полагают, что его первичным источником был санскрит.

Сапфир считался символом власти, верности, целомудрия и скромности, а в средние века его именовали «епископским камнем», считая, что он олицетворяет высшие духовные ценности, сохраняет от гнева и страха, является символом надежды. Кроме того, сапфиру приписывали свойства уменьшать боль, предотвращать разногласия, а также даровать вечную жизнь обладателю камня.

42

Так говорил Шафиров…

См. Примечание 12 к главе 1 части 1. В целом речи Шафирова являются разветвленной парафразой слов из книги Екклесиаста, а «ситуация вопрошания» воспроизводит синтаксис и стилистику диалога Всевышнего с Иовом (См. Иов, 38–41).

См. также Екклесиаст (3:1–2): «Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться и время умирать; время насаждать и время вырывать посаженное» и след.

43

и сказал девяносто девять тысяч слов.

Устойчивый оборот, используемый рассказчиком неоднократно.

Восходит к истории мусульманского праздника Мирадж (Исрав аль-мирадж или Раджаб-байрам) и преданию о чудесном путешествии Пророка Мухаммада из Мекки в Иерусалим (Аль Кудс) и Его вознесении к небесному престолу Аллаха.

Согласно преданию, Мухаммад, уснув возле мекканской мечети, чудесным молниеносным способом при помощи Архангела Джабраила (Гавриила) на крылатом коне Бураке совершил путешествие в Иерусалим, а затем, оставив там Бурака, в сопровождении Джабраила прошел семь небес.

На первом сам Адам открыл ему «небесные ворота»,

на втором – встретились ему пророки Яхья (Иоанн Креститель) и Иса (Иисус),

на третьем – Иосиф,

на четвертом – Идрис (не имеет прототипов в Библии),

на пятом – Харун (Аарон),

на шестом Муса (Моисей),

на седьмом же небе восседал праотец – патриарх всех пророков Ибрахим (Авраам).

А когда с седьмого неба Мухаммад явился к престолу Аллаха, то беседовал с ним, сказав 99 тысяч слов…

Затем Мухаммад был возвращен на землю, обратно в Мекку. Вернувшись, Мухаммад убедился, что постель его еще не остыла, а из опрокинутого при отправлении в путь кувшина не успела вытечь вода.

Праздник в ознаменование чудесного путешествия Мухаммада из Мекки в Иерусалим и его вознесение (мирадж) к небесному престолу Аллаха стал одним из самых популярных сюжетов мусульманских преданий. Это событие произошло 27 раджаба 621 года, оно отмечается во многих мусульманских странах, ночь 27 раджаба мусульмане проводят в бдении, читают Коран, молятся и пересказывают предание о чудесном вознесении пророка.

Арабское слово мирадж (вознесение, полет) вошло во все европейские языки и получило новое значение – мираж.

44

о ночном и дневном дозоре…

Возможно, ироническая аллюзия на популярные российские фильмы «Ночной дозор» и «Дневной дозор», снятые в начале 2000-х годов в жанре фантастического триллера по мотивам одноименных романов Сергея Лукьяненко.

45

по еврейскому календарю начинается самый веселый из праздников…

Очевидно, речь идет о празднике Ханука, который обычно приходится на конец декабря общегражданского календаря (с 25 кислева по 2 тевета еврейского календаря).

Празднуется в честь победы еврейских повстанцев Маккавеев над греко-сирийскими завоевателями в 164 г. до н. э., когда был отвоеван и заново освящен Иерусалимский Храм. По преданию, радость победы сопровождалась чудом: в храме, оскверненном воинами царя Антиоха, остался только один сосуд с маслом, которого могло хватить для горения светильника лишь на один день. Однако масла хватило на все восемь дней, необходимых для приготовления нового масла.

Праздник Ханука поэтому отмечается восемь дней, а символом его стал восьмисвечник ханукия, в котором каждый вечер зажигают по одной дополнительной свече справа налево (центральный ствол предназначен для девятой, вспомогательной свечи). На Хануку дарят детям мелкие монеты. Праздник сопровождается веселыми танцами, пением, играми. Дети играют в ритуальный волчок (дрейдл). Традиционные ханукальные блюда: картофельные оладьи и пончики.

46

не запомнили названия эксклюзивного коньяка…

Судя по различным косвенным характеристикам, коньяк, о котором идет речь, произведен одним из старейших коньячных домов Франции – Фрапен (Frapin).

Семья ФРАПЕН (Frapin) известна как династия виноделов с тех пор, как в 1270 году обосновалась на Юго-Западе Франции в регионе Гранд Шампань, в Премьер Гран Крю дю Коньяк. На протяжении 20 поколений члены семьи занимаются производством коньяков.

Одним из представителей семьи ФРАПЕН был знаменитый писатель XVI века Франсуа Рабле (Francois Rabelais, 1494–1553), сын Антуана Рабле и Катарины Фрапен, автор всемирно-известного произведения «Гаргантюа и Пантагрюэль». Монах ордена бенедиктинцев, врач, преподаватель анатомии, директор больницы в Лионе, священник в Медоне, он также написал несколько очень серьезных, но менее известных медицинских трудов. Дом ФРАПЕН в память о своем знаменитом предке создал престижный коньяк «Рабле».

«Высокая бутылка», открываемая Шафировым – это, скорее всего, эксклюзивная серия «Миллезим-1983», либо серия Шато Фонпино (Chateau Fontpinot). Коньяк создан в поместье Шато Фонпино, фамильном замке семьи Фрапен в окрестности Сегонзака. Этот коньяк получил приз и золотую медаль в категории «ХО» на Международной Выставке Вин и Крепких алкогольных напитков в Лондоне в 1998 году.

47

и мусорный ветер вокруг…

Аллюзия на рассказ А. Платонова «Мусорный ветер».

48

знаменитый коньяк больше дал, чем взял…

Парафраза знаменитого афоризма премьер-министра Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 годах, оратора и писателя Уинстона Черчилля (Winston Churchill): «Алкоголь мне больше дал, чем взял».

49

«кому довелось с умом и талантом родиться в России»…

Шафиров перефразирует известные слова А. Пушкина: «И догадал же Бог с умом и талантом родиться в России!».

50

городке Кириат-Шмона, названном в честь подвига кадрового офицера царской армии, героя Русско-Японской войны Иосифа Трумпельдора…

Рассказ Шафирова соответствует историческим фактам.

Иосиф Трумпельдор (1880–1920) офицер российской императорской армии, Георгиевский кавалер, участник обороны Порт-Артура. Родился в маленьком городке на северном Кавказе.

Под воздействием идей Льва Толстого, воплощённых его последователями на Кавказе, мечтал основать крестьянские общинные поселения (кибуцы) на земле Израиля при непременном условии создания вооружённых соединений для защиты поселений.

В 1919 году Иосиф Трумпельдор вторично приезжает в Палестину (первая поездка в 1912 году была прервана Первой Мировой войной). В январе 1920 года он перебирается в северную Галилею, где организует оборону еврейских поселений, подвергавшихся атакам со стороны арабов. 1 марта 1920 года, при обороне поселения Тель Хай, Иосиф Трумпельдор был смертельно ранен. Иосиф Трумпельдор похоронен в Тель Хай. В 1934 году на его могиле был сооружён мемориал. На соседнем холме были захоронены соратники Трумпельдора, восемь защитников поселения Тель Хай.

Современный израильский город Кириат-Шмона (на иврите – «Город Восьмерых»), основанный в 1949 году в Верхней Галилее на северо-западе долины Хула, назван в их честь. Население города – чуть больше 20 тысяч человек.

Кладбище возле мемориала Тель Хай, где похоронены погибшие солдаты армии обороны Израиля, стало национальном пантеоном.

51

«минует печальное время, мы снова обнимем друг друга…»

Слова из популярного романса XIX века, написанного М.И. Глинкой на стихотворение Н. Кукольника «Сомнение».

Нестор Васильевич Кукольник (1809–1868), русский писатель, драматург, поэт. Был известен также как издатель «Художественной газеты» (1836–1841), одного из первых искусствоведческих периодических изданий в России, журналов «Дагерротип» (1842), «Иллюстрация» (1845–1847). В 1835–начале 1840-х годов был хозяином полубогемного литературно-художественного салона, который посещали И.К.Айвазовский, Н.И.Греч, В.А.Соллогуб и особенно близкие писателю К.П.Брюллов и М.И.Глинка. Глинка создал на тексты романтических стихов Кукольника популярные романсы: «Сомнение» («Уймитесь, волнения страсти!»), «Жаворонок», «Ходит ветер у ворот», «Прощальная песнь» (все 1838–1840).

52

значит, пришло время уклоняться от объятий, и никто не скажет, когда наступит время обнимать…

Муса перефразирует не только предыдущие слова Шафирова, но одновременно, как бы подхватывая библейские мотивы, цитирует также книгу Екклесиаста (3:3): «время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий».

53

Тронхейм

Город на северо-западе Норвегии, порт на берегу Тронхеймс-фьорда, в устье р. Нид-Эльв, административный центр фюльке Сер-Тренделаг. 138 тыс. жителей (1993). Основан в 997. Древняя столица Норвегии (Нидарос).

54

Ахмед ибн Фадлан … описал похороны норманнского вождя на двести лет раньше, чем их скандинавские сказители и слагатели саг, называвшие Поволжье Гардарикой…

Рассказ Мусы основан на исторических фактах.

Полное имя арабского путешественника – Ахмед ибн Фадлан ибн аль-Аббас ибн Рашид ибн Хаммад. О жизни этого человека известно очень мало. Достоверно известно, что он был старшим писцом-чиновником и находился под покровительством военачальника Мухаммеда ибн Сулеймана, завоевавшего Египет в 904–905 годах для Багдадского халифа. В составе посольства багдадского халифа путешествовал через Бухару и Хорезм в Волжскую Болгарию. Мусульманский хан возглавил тогда союз болгарских племен, живших в бассейне нижней Камы и Волги (примерно до реки Самары), и искал в арабах союзников против хазар. Помимо задачи упрочения ислама в этих областях, халиф рассчитывал получить от союза и большие торговые привилегии.

Посольство выехало из Багдада 21 июня 921 года. Через год, 12 мая 922 года посольство халифа прибыло в государство булгар – «страну славян», а весной 923 года возвратилось в Багдад. Ничего из задуманных планов не было выполнено.

По возвращении Ахмед ибн Фадлан составил «Рисале» («Записку»).

Книга Ибн Фадлана сохранилась лишь в Средней Азии в сокращенном виде и в частичных пересказах. На сегодняшний день «Рисале» («Записка») – один из важнейших источников по средневековой истории народов Поволжья, Заволжья и Средней Азии. Ибн Фадлан, конечно, не был первооткрывателем, так как шел торговым путем, по которому доставлялись из Ирака, Ирана и Хорезма в бассейн нижней и средней Волги арабские и персидские изделия в обмен на драгоценную северную пушнину. Но он был первым путешественником, чьи сообщения о северных прикаспийских областях и Заволжье дошли до нас, и притом он дал первый правильный перечень рек, пересекающих Прикаспийскую низменность. Ибн Фадлан приводит названия этих рек, полностью совпадающие или созвучные нынешним гидронимам. Книга Ахмеда Ибн Фадлана действительно является первым письменным источником, в котором дается описание «похорон норманнского вождя» (очевидно, кого-то из варяжских конунгов) в земле славян, притом, что собственные скандинавские письменные источники появятся почти двести лет спустя.

Единственная неточность, допущенная Мусой: в скандинавской и исландской традиции области, населенные славянскими племенами, действительно назывались Гардарикой. Однако это понятие, по-видимому, охватывало только территории Северо-Западной Руси и Беломорья, хотя точную локализацию этого топонима установить невозможно.

Судьба и книга Ахмеда Ибн Фадлана легли в основу известного голливудского приключенческого фильма «Тринадцатый воин» с Антонио Бандерасом в главной роли.

55

татары диаспоры из Финляндии…

Татарская диаспора в дальнем зарубежье насчитывает чуть более 40 тысяч человек и в количественном отношении представлена следующим образом: Турция – 25 тыс., Китай – 5 тыс., США – 1 тыс., Финляндия – около 1 тыс., Польша, ФРГ и другие европейские страны – 8 тыс., другие страны Азии и Австралия – около 1 тыс. человек.

В Финляндии татары поселились в конце XIX – начале XX веков. Для татарской диаспоры этой страны, несмотря на ее малочисленность, характерно бережное сохранение всего, что связано с национальной историей, культурой, языком и обычаями. Члены «Общества имени Г.Тукая» в 1980-90-х годах активно устанавливали и развивали научно-культурные связи с соотечественниками в Татарстане. Известно, что тираж некоторых газет, выпускаемых на татарском языке в Поволжье, поступает также в Финляндию.

56

владелец большой компании «Татукан», и супруга его, известный архитектор, чьими стараниями Казань была отреставрирована к тысячелетию…

Подтвержденным фактом является то, что в реставрации исторического центра Казани в начале 2000-х годов самое активное участие принимала Первин Имадетдин, известный архитектор-дизайнер, супруга президента одного из крупнейших финско-татарских концернов.

57

фильм, который скоро начнут показывать все каналы подряд…

Лирическая комедия Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или с легким паром!» (1973 г.) стала практически неотъемлемым атрибутом встречи Нового года в России. Фильм традиционно демонстрируется двумя-тремя каналами 31 декабря и/или 1 января ежегодно.

58

видеть как бы сквозь тусклое стекло, гадательно…

Устойчивый оборот, периодически используемый рассказчиком. Аллюзия на известную фразу Апостола Павла (Первое Послание к Коринфянам, 13:12): «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан».

59

надо быть благодарным молчанию этих безграничных пространств…

Шафиров перефразирует известное высказывание великого французского математика, физика, религиозного философа, писателя Блеза Паскаля (Blaise Pascal 1623–1662): «Вечное безмолвие этих безграничных пространств ужасает меня».

Эта фраза из книги Паскаля «Мысли» (Les Pensee, издана в 1669 году) послужила толчком к написанию знаменитого философского рассказа Хорхе Луиса Борхеса «Сфера Паскаля».

60

И, тем самым, не было ли что-то послано, передано, сказано?

Оборот, неоднократно используемый рассказчиком и героями с теми или иными вариациями. Восходит к синтаксической конструкции, часто повторяющейся в Коране (См., например, Сура 74 «Завернувшийся», 31–33: «Что тем самым послано, словно притчей?»).

61

«И некому молвить из табора улицы темной»

Шафиров цитирует стихотворение О. Мандельштама 1925 года. Поскольку мотивы и метафоры стихотворения возникают в повествовании довольно часто, текст приводится целиком:

Я буду метаться по табору улицы темной

За веткой черемухи в черной рессорной карете,

За капором снега, за вечным, за мельничным шумом…

Я только запомнил каштановых прядей осечки,

Придымленных горечью, нет – с муравьиной кислинкой,

От них на губах остается янтарная сухость.

В такие минуты и воздух мне кажется карим,

И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой,

И то, что я знаю о яблочной, розовой коже…

Но все же скрипели извозчичьих санок полозья,

B плетенку рогожи глядели колючие звезды,

И били вразрядку копыта по клавишам мерзлым.

И только и свету, что в звездной колючей неправде,

А жизнь проплывет театрального капора пеной;

И некому молвить: «Из табора улицы темной…»

Некоторые исследователи утверждают, что фразу «Из табора улицы темной…» Мандельштам, в свою очередь, позаимствовал у Велимира Хлебникова.

62

сделать то, что правоверным полагается исполнять при первой возможности… и далее: приближаются, по лунному календарю, первые дни месяца Зу-ль-Хиджа…

Хадж, то есть паломничество в Мекку (Саудовская Аравия) – пятый и последний из основных актов поклонения, предписываемых Исламом. Обязательный один раз в жизни для тех мусульман, которые могут совершить его, если существуют условия для безопасного путешествия, а те, кто находится на иждивении этого человека, обеспечены всем необходимым, Хадж представляет собой форму поклонения, в которой принимает участие все существо мусульманина – его тело, разум, душа. Он тратит свое время, состояние, временно жертвует всеми привычными удобствами и своим положением, чтобы на какое-то время стать паломником на службе Бога и быть в Его распоряжении, Его рабом, стремящимся угодить лишь Ему. Хадж совершается в первые дни лунного месяца Зу-ль-Хиджа и достигает кульминации девятого числа этого месяца.

Начало мусульманского летоисчисления связано с реальными историческими событиями из жизни Пророка Мухаммада. Начало его проповеднической деятельности относится к 610 г., а мусульманское летоисчисление начинает отсчет с переселения Пророка из Мекки в Ясриб (Хиджра). Прибытие Пророка в Ясриб (Медину) относят к 12 раби аль-лаваля (24 сентября) 622 года, а 1 год Хиджры соответственно начался 1 мухаррама (16 июля) 622 года.

Так, по мусульманскому календарю 2000 год соответствовал 1420–1421 годам по хиджре. 1 января 2000 года – это 24 рамадана 1420 года по хиджре.

Начало каждого месяца мусульманского календаря определяется лунными циклами, т. е. начало новой четверти – это и есть начало нового месяца. Лунный месяц длится от появления одного молодого месяца до следующего, т. е. 29 дней 12 часов 44 минуты 3,8 секунды, поэтому в одних месяцах 29 дней, а в других – 30. Год мусульманского календаря состоит из 354 или 355 дней. Таким образом, по сравнению с солнечным календарем, в мусульманском календаре ежегодно происходит сдвиг назад на 10 дней.

63

вот только сам он в мечеть не ходит, водку пьет хотя и редко, но с удовольствием, да и не положено вроде бы, совершая хадж, заниматься мирскими делами и коммерцией…

Ислам запрещает употребление алкоголя, точнее – «перебродившего сока винограда и продуктов зернового брожения».

Во время Хаджа запрещено заниматься торговлей, вступать в половые сношения, проливать кровь, курить, стричься, бриться, умащаться благовониями. Нарушение этих запретов делает паломничество недействительным.

64

если посчитать все съеденные им бутерброды с ветчиной и сыром, и помножить на число рабочих суббот…

В самоиронии Шафиров не уступает Мусе: как следует из его слов, в обыденной жизни сам он нарушает наиболее строгие запреты, налагаемые на правоверного иудея.

Кашрут (диетарные правила иудаизма), в частности, разрешает употребление мяса, но категорически запрещает свинину: «И свиньи, потому что копыта у ней раздвоены и на копытах разрез глубокий, но не жует она жвачки, нечиста она для вас… Мяса их не ешьте…» (Левит,11,7–8). Свинина также запрещена в Исламе.

Кроме того, Кашрут требует не допускать смеси мясного и молочного: «Не вари козленка в молоке матери его» (Второзаконие, 14, 21). В домах верующих евреев всегда два набора посуды: один для молочных продуктов, другой – для мясных… Именно этим объясняется, что в традиционных еврейских блюдах никогда не встречаются соусы из йогурта или сливок к курице, а после мясных блюд не подается сыр.

Продукты, признанные годными и обработанные по правилам Кашрута, обязательно имеют пометку «кошер», т. е. ритуально чистые.

В узком смысле слова кашрут – это свод законов о разрешенной и запрещенной Торой пище. Но в то же время слово «кошерный» («чистый», «правильный», «подходящий») может относиться к любой вещи или явлению, если они соответствуют еврейскому религиозному Закону.

Гастрономическое поведение Шафирова, таким образом, в высшей степени «некошерно».

Еще более вопиющим нарушением является работа в субботние дни, поскольку «почитание Субботы» – одна из центральных, стержнеобразующих заповедей иудаизма, данная непосредственно Торой в числе других десяти заповедей. См. Исход (20:8-11):

8. Помни день субботний, чтобы святить его;

9. шесть дней работай и делай [в них] всякие дела твои,

10. а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни [вол твой, ни осел твой, ни всякий] скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих;

11. ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его.

Почитание Субботы – 4-я заповедь, которая входит в число важнейших мировоззренческих и космологических принципов Торы. Стихи, излагающие «заповедь о Субботе» предшествуют т. н. общеизвестным этическими заповедям («почитай родителей», «не убивай», «не кради» и т. д.).

Стихи о Субботе следуют непосредственно после заповедей, в которых излагаются основы монотеистической веры: См. Исход (Глава 20, стихи 2–7):

1) Я есть Господь, Б-г твой, да не будет у тебя других богов…

2) Не делай себе кумира, никаких изображений и не поклоняйся им (отвержение идолопоклонства).

3) Не произноси имя Господа твоего напрасно (всуе) – т. е. вне молитвы, ритуала, без крайней нужды и т. д.

Глубинный смысл «заповеди о Субботе» не сводится к простому отдыху и запрету на работу. «Памятование, почитание Субботы» в иудаизме, в частности, означает:

1. Признание того, что мир был сотворен Всевышним (за 6 дней).

2. Повторение человеком космологического цикла творения, смиренное подражание Творцу.

3. Отказ от каких-либо действий (работы), которые могут привести к изменению естественного хода вещей, порядка мироустройства, т. е. опять-таки полное подчинение образцу (шаблону), который был дан Создателем.

Именно поэтому слово суббота (Шабат) вошло через древнегреческий в большинство европейских языков не в виде аналога-перевода, а непосредственно, как транслитерация ивритского корня.

65

накануне того дня, что по недоразумению еще зовется Женским…

«Женский день». Праздник, по традиции отмечаемый в России 8 марта.

1889: Клара Цеткин на Учредительном съезде II Интернационала выдвинула идею объединения женщин всего мира в борьбе за полное равноправие с мужчинами

8 марта 1910: Клара Цеткин предложила проводить День солидарности трудящихся женщин всего мира в борьбе за равноправие с мужчинами, за мир и демократию

8 марта 1911: День впервые отмечен в Европе – Германии, Австрии, Дании, Швеции

8 марта 1913: День впервые проведен в России

1965: 8 марта объявлен в СССР нерабочим днем. Остается выходным днем в России и посегодня.

66

…губы и подбородок – недавно лишенные поросли паломника, они смутно розовели на его лице, залакированном оливковым аравийским загаром…

Хадж к святым местам включает важнейший обряд жертвоприношения, который каждый паломник обязан совершить на 10-й день месяца Зу-ль-Хиджа. Совершив его, паломники обривают или коротко остригают волосы и сбривают бороду.

67

классическому герою Герману, обдернувшемуся, по словам поэта, на пиках и слетевшему в психушку, – а следует научиться жертвовать необходимым в надежде получить излишнее…

Парафраза автохарактеристики Германа, героя повести А. Пушкина «Пиковая дама». «Обдернувшись» и получив вместо туза пик «пиковую даму», Герман, как известно из эпилога, сошел с ума и попал в сумасшедший дом.

68

дошло до них в невеселом согласии…

Клише, неоднократно используемое рассказчиком. Синтаксически восходит к устойчивому обороту из книги «Тысяча и одна ночь», с помощью которого Шахерезада всякий раз открывает очередной рассказ очередной ночи.

«Дошло до меня, о счастливый царь…», – говорит Шахерезада, после чего следует краткий пересказ событий, изложенных в течение предыдущей ночи.

Однако в данном случае повествовательное клише наделено своеобразной семантической диффузией. В обороте сплавляются два противонаправленных значения. Первое внутренне присуще русской идиоме, второе – арабской речи.

«Дошло до них», – говорит рассказчик. Очевидно, это означает:

1. Они поняли, осознали, убедились (русское значение).

2. Ход событий, а также речь об этих событиях, изложение, повествование дошло до них именно здесь и сейчас (арабское значение).

Иначе говоря, не рассказчик «ведет речь», а речь «ведет рассказчика», как бы сама собой добирается посредством рассказчика до данного места и времени.

Подобное диффузное использование клишированных формул из произведений различных времен и народов весьма характерно для рассказчика.

69

То ли в самом деле докатилась с Каспия и сгустилась над Вольгинском террористическая угроза…

Комментарий утрачен.

70

то ли беспрестанные разговоры о несанкционированных врезках и впрямь наэлектризовали воздух…

Случаи несанкционированных врезок в трубопроводы часто фиксируются в регионах Поволжья с развитой структурой нефтепереработки и нефтехимии (Самара, Нижний Новгород, Казань и др.).

Сведения об этом нередко попадают даже в прессу, не говоря уже об оперативных сводках.

71

перепады цен в портах Джейхана и Вентспилса…

Джейхан (Ceyhan), город на юго-востоке Турции, в вилайете Адана, на реке Джейхан.

Вентспилс, город, расположенный в устье реки Венты на побережье Балтийского моря в северо-западной части Латвии в 189 км от Риги. Является основным торговым незамерзающим портом страны, «нефтяная столица» стран Балтии.

Через нефтяные терминалы этих портов экспортируется значительная часть нефти из России и Прикаспийских государств в Европу.

Перепады транзитных тарифов в этих портах влияют на экспортные цены на сырую нефть и нефтепродукты.

72

из двух противолежащих стран Востока…

То есть из Саудовской Аравии и Израиля.

73

где были нард и шафран, аир и корица…

Парафраза стихов из Ветхозаветной книги Песни Песней (Глава 4:12–14):

12. Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана!

13. рассадники твои – сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами,

14. нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревами, мирра и алой со всякими лучшими ароматами;

Начиная с этого момента, мотивы и метафоры из Песни Песней возникают в повествовании довольно часто.

Песнь Песней (Евр. Шир Хаширим), т. е. превосходнейшая песнь, представляет собой цикл лирических диалогизированных стихотворений. В них под аккомпанемент хора воспевается любовь возлюбленного и возлюбленной, радость их единения и выражается скорбь при их разлуке. Возлюбленного называют «царем» (Песн 1:3-11) или Соломоном (Песн 3:7, Песн 3:9), а возлюбленную – Суламитой (Песн 7:1), имя которой сближают с именем Соломона, или с Ависагой Сунамитянкой (3 Цар 1:3; 3 Цар 2:21–22). Поскольку, согласно преданию, Соломон сочинял песни (3 Цар 4:32), ему приписали и эту книгу, названную поэтому «Песнь Песней Соломона». По той же причине ее поместили среди писаний мудрых Израиля: в греческой Библии после книги Екклесиаста, в Вульгате между книгой Екклесиаста и книгой Премудрости Соломона, считавшимися тоже произведениями Соломона. В еврейской Библии (Танах) эта книга находится среди «агиографов» (евр. кетубим) – третьей и последней части еврейского канона. С 8-го века н. э. она входит в состав пяти «мегиллот», т. е. свитков, которые читаются во время больших праздников. Песнь Песней читается евреями на Пасху.

В первых веках н. э. в еврейской среде возникли сомнения относительно каноничности Песни Песней; они были разрешены в результате обращения к преданию. На том же основании христианская Церковь приняла ее в число книг св. Писания. У иудеев со второго века н. э. стало общим ее аллегорическое толкование: любовь Бога к Израилю и любовь народа к своему Богу представлены как отношения между супругами.

Христианские авторы, главным образом под влиянием Оригена и вопреки возражениям Феодора Мопсуестийского, предлагали, подобно иудейским экзегетам, аллегорическое толкование, рассматривая Песнь Песней как символическое изображение духовного брака Христа с Церковью, Христа с Девой Марией (св. Бернар), Святого Духа с Девой Марией или человеческой души с Богом-Любовью. Многие современные католические комментаторы остались верными такого рода толкованию.

Другие склоняются к буквальному пониманию Песни Песней, ибо до начала христианской эры не имелось указаний на ее аллегорическое толкование. В тексте поэмы действительно нет намеков на аллегоризм.

За пределами религиозных толкований Песнь Песней до сих пор считается непревзойденным образцом любовно-эротической лирики.

74

что это за слёзы накануне праздника – ни словом унять, ни платком утереть?

Парафраза стихотворения Арсения Тарковского (не позднее 1940 года):

С утра я тебя дожидался вчера,

Они догадались, что ты не придешь,

Ты помнишь, какая погода была?

Как в праздник! И я выходил без пальто.

Сегодня пришла, и устроили нам

Какой-то особенно пасмурный день,

И дождь, и особенно поздний час,

И капли бегут по холодным ветвям.

Ни словом унять, ни платком утереть…

75

«отпускайте хлеб свой по водам…»

См. Екклесиаст, 11:1: «Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его».

76

…Разве не наказано также не злословить богатого и в спальне своей, потому что птица небесная может перенести речь твою и сделать слово твое крылатым?

На цитату Застрахова Муса отвечает парафразой из той же книги Екклесиаста, 10:20: «Даже и в мыслях твоих не злословь царя, и в спальной комнате твоей не злословь богатого; потому что птица небесная может перенесть слово твое, и крылатая – пересказать речь твою».

77

Кто скажет нам о приближении Хозяина, либо тех, кто является от обхода земли? Кто знает пути нефти в трубе, кто приведет нас посмотреть на то, что будет после?

Синтаксически вся реплика Шафирова опять-таки восходит к стихам книги Екклесиаста. При этом остается неясным, кого он имеет в виду, говоря «те, кто приходит от обхода земли». В книге Иова (1:8; 2:2) именно так назван сатана: «И сказал Господь сатане: откуда ты пришел? И отвечал сатана Господу, и сказал: я ходил по земле, и обошел ее».

См. также Екклесиаст, 3:22: «…ибо кто приведет его <человека> посмотреть на то, что будет после него?».

78

и никто не будет, вопреки популярному классику, ни обделен, ни испорчен…

Очевидно, Шафиров намекает на слова Воланда из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита»: «…обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…» (глава 12 «Черная магия и ее разоблачение»).

79

многие называли это сказкой бочки…

Возможно, намек на один из самых ядовитых памфлетов Джонатана Свифта «Сказка бочки» (1704).

80

«Иггдрасиль!»

Муса, как обычно, употребляет вместо ругательства иноязычное слово, не имеющее никакого пейоративного значения.

Иггдрасиль – в скандинавской мифологии – мировое Древо. Гигантский ясень, являющийся структурной основой мира, древо жизни и судьбы, соединяющее различные миры – небо, землю, подземный мир, всего девять миров. Характеристика Иггдрасиль содержится в «Старшей Эдде» («Прорицание вёльвы» 2, 19, 28 и др., «Речи Гримвира» 31 и след.), а также в «Младшей Эдде».

81

никакой труд не в тягость и нечего страшиться тому, кто побывал в Мекке и Медине, и обошел семикратно Каабу, и омылся в колодце Замзам…

В число обязательных действий Хаджа включается семикратный обход (первые три круга – бегом или быстрым шагом) вокруг Каабы (Таваф).

Завершив обход Каабы, паломники направляются к колодцу Замзам и дважды берут из него воду: сначала ее пьют, а затем обливают тело с головы до ног.

После совершения Хаджа многие паломники отправляются также в город Медина, чтобы поклониться гробнице Пророка и могилам его ближайших сподвижников – праведных халифов Абу Бакра, Омара и Османа.

Кааба – главная святыня мусульман. Находится в Мекке, в Саудовской Аравии. Небольшое здание кубической формы, к которому ежедневно пять раз в день обращены взоры всех мусульман во время совершения молитвы. Так происходит в течение более 1400 лет со времен Пророка Мухаммада.

В настоящее время высота Каабы составляет 12,05 метров, и ее общая площадь равна 191 кв. м. Внутренняя площадь Каабы составляет 13х9 м. Ширина стен Каабы – 1 метр. Пол внутри на 2,2 метра выше, чем место, где совершается Таваф. Потолок и крыша сделаны из тика, который покрыт нержавеющей сталью. Стены сложены из камня, который отполирован с внутренней стороны.

Дословно слово «Кааба» в арабском языке означает «высокое место, окруженное почетом и уважением». Это слово может также быть производным от слова «куб». Другие названия Каабы включают в себе такие слова, как «Байт аль Атек», первое значение которого «самый ранний и древний». Согласно второму значению, это слово переводится как «независимый и освобождающий». Оба значения сочетаются в слове «Байт аль-Харам» – «священный дом».

Историки утверждают, что реконструкция Каабы производилась от 5 до 12 раз. По преданию, впервые Кааба была перестроена Пророком Адамом.

82

помутились глаза и сердце его, точно тенью, от страха…

Парафраза слов из книги Иова, 17:7: «Помутилось от горести око мое, и все члены мои, как тень».

83

И видно, что не бродяга, не пропойца…

Возможно, ироническая аллюзия на строчку из баллады Булата Окуджавы, популярной в 70-80-е годы XX века: «Не бродяги, не пропойцы! За столом семи морей вы пропойте, вы пропойте славу женщине моей…».

84

Едва уложили замерзавшего на лоскутное одеяло…

«Лоскутное одеяло» – реминисценция, отсылающая к Библии. «Acoatofmanycolours» – так в английской (а позднее – в европейской) традиции со времен Библии Короля Якова (1611) называется пестрая рубаха (на иврите – «кетонет»), которую Иаков дарит Иосифу в знак особой любви (Бытие, 37:3). Это одеяние срывают с него братья, бросая его в колодец (Бытие, 37:23).

Русский синодальный перевод описывает этот предмет иначе: «Израиль <Иаков> любил Иосифа более всех сыновей своих, потому что он был сын старости его; и сделал ему разноцветную одежду».

85

если трудности пересказа становились неодолимыми…

История, рассказанная Шафировым, восходит к сюжету современного городского фольклора, распространенного в городах Поволжья.

Возможен также намек на голливудскую мелодраму «Трудности перевода».

86

Эчмиадзин

Эчмиадзин (до 1945 года – Вагаршапат), город в Армении, одна из древнейших христианских святынь. Здесь расположены известные со 2 века н. э. Собор и монастырь – центр Армянской Апостольской церкви и резиденция Католикоса всех армян. Неподалеку расположены также руины древнейшего храма Звартноц.

87

куда Музе посчастливилось привести туристов прямо на свадьбу тамошней принцессы Марты Луизы…

Практически единственный эпизод повествования, который не только соответствует историческим фактам, но и может быть точно датирован.

Огромный готический Кафедральный Собор Тронхейма, построенный в 1070 году, в средние века был крупнейшим христианским центром Северной Европы.

Именно здесь до 1957 года, по традиции, проходили церемонии коронации норвежских королей. В Кафедральном Соборе Тронхейма 24 мая 2002 года принцесса Марта Луиза (дочь короля Харальда V и королевы Сони) была обвенчана с писателем Ари Беном.

88

была она журналисткой с именем, а точнее, с девятью псевдонимами…

Возможно, аллюзия на характеристику второстепенного персонажа рассказа В. Набокова «Уста к устам» (1929 г.): «Евфратский был журналист с именем – вернее, с дюжиной псевдонимов…».

89

дыша, как водится, духами и туманами…

Аллюзия на строки из культового стихотворения А. Блока «Незнакомка» (1906 г.):

И медленно пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна…

90

Брет Истон Эллис

Брет Истон Эллис (Bret Easton Ellis, родился в 1964 г.), модный американский писатель, один из ведущих представителей «Поколения Икс» (Generation X) – см. ниже Комментарии №№ 92 и 93. Автор романов, пародирующих «мир гламурных ценностей» и отмеченных откровенной сентиментальностью. Известен своим скандализирующим поведением, «нигилистическим» отношением к реалиям современной Америки. Благодаря голливудским фильмам, снятым по его романам, стал популярным и в России.

91

замерцали зубки – «словно стадо овец белоснежных, – чуть было не сказал Шафиров, – выходящих из купальни…»

См. Песнь Песней, 6:6: «Волосы твои – как стадо коз, сходящих с Галаада; зубы твои – как стадо овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними…»

92

если двигаться в русле, проложенном романами упомянутого автора…

Далее реплика Шафирова практически скроена из названий романов упомянутого Брета Эллиса: «Меньше, чем ноль» (Less Than Zero 1985), «Правила привлекательности» (The Rules of Attraction, 1987), «Американский Психопат» (American Psycho, 1991), «Информаторы» (The Informers, книга рассказов, 1994), «Гламурама» (Glamorama, 1998), «Луна-парк» (Lunar Park, 2005).

93

Всё можно понять, вздохнул Шафиров…

Вся последующая реплика Шафирова представляет собой буквально «лоскутное одеяло», сотканное из культовых наименований, составляющих вехи интеллектуальной моды всего XX и начала XXI века.

«Костры амбиций» (The Bonfires of Vanities) – сатирический роман 1990 года американца Тома Вулфа (Tom Wolfe, родился в 1931 г.).

«Скромное обаяние буржуазии» (Le Charme Discret De La Bourgeoirsia) – культовый сюрреалистический фильм Луиса Бунюэля (премия Оскар за лучший иноязычный фильм, 1973 г.).

«Поколение Пи» (Generation P) – один из самых модных романов начала 2000-х годов Виктора Пелевина (родился в 1961 г.).

«Поколение дворников и сторожей» – культовая композиция и одноименный альбом (включена также в альбом «Хрестоматия 1980–1987») группы «Аквариум». Автор слов и музыки – гуру российского рока и постмодернистской поэтики 70-80-х годов, Борис Гребенщиков. Знатоки его творчества тонко подмечают, что в Москве улица Дворникова и улица Сторожевая находятся поблизости.

«Поколение Икс» (Generation X) – роман канадского писателя Дугласа Коупленда (родился в 1961 г.). Коупленд стал широко известен после издания романа «Поколение Икс» (1994 год, русский перевод – 1998 г.), в котором иронично повествует о поколении «иксеров». Бросающие вызов дорогостоящим предметам потребления, лишенные иллюзий и веры в будущее, «иксеры» не желают работать, делать карьеру, рваться к славе или устраивать личную жизнь, как это было принято у поколения «яппи».

Выход термина «поколение Икс» за пределы первоначального дискурса объясняется его наложением на этап развития цивилизации и культуры во времена гипертекста, каким выглядит Интернет. Поколение Икс начала девяностых, достаточно остепенившееся за десятилетие, уступает место другому, более открытому новациям, что, в принципе, характерно для смены человеческих генераций.

В романе Коупленда (имеющем подзаголовок «Сказки для ускоренного времени») скептическое восприятие «поколения иксеров» наиболее полно выражено в следующей «маргинальной вставке»:

НЕДОКАРМЛИВАНИЕ ОРГАНИЗМА ИСТОРИЕЙ:

характерная примета периода, когда кажется, будто ничего не происходит. Основные симптомы: наркотическая зависимость от газет, журналов и телевизионных выпусков новостей.

ПЕРЕКАРМЛИВАНИЕ ОРГАНИЗМА ИСТОРИЕЙ:

характерная примета периода, когда кажется, будто происходит слишком много всякого. Основные симптомы: наркотическая зависимость от газет, журналов и телевизионных выпусков новостей.

«Потерянное поколение» (Lost generation), определение, применяемое к западноевропейским и американским писателям (Э. Хемингуэй, У. Фолкнер, Дж. Дос Пассос, Ф. С. Фицджеральд, Э. М. Ремарк, О. Т. Кристенсен и др.), выступившим в 20-е гг. XX в. после трагического опыта 1-й мировой войны 1914-18 с произведениями, выразившими глубокое разочарование в европейской цивилизации. Выражение введено в обиход американской писательницей Гертрудой Стайн. В широком смысле «Потерянное поколение» – люди, прошедшие войну, духовно травмированные, разуверившиеся в буржуазных добродетелях, резко ощущающие свою отчуждённость от общества. Протест писателей «Потерянного поколения» («П. п.») характеризует прежде всего морально-этический пафос. К 30-м гг. тема «П. п.» в значительной степени теряет остроту. После 2-й мировой войны 1939–1945 некоторые настроения «П. п.» проявились в творчестве т. н. «разбитого поколения» (США), «рассерженных молодых людей» (Великобритания), «поколения вернувшихся» (Германия).

Лейтмотивами, объединящими все названные культурные феномены, являются отчуждение, эскапизм, скепсис.

Очевидно, поэтому Шафиров, обращаясь к собеседнице-журналистке, завершает свою реплику парафразой стихов из книги Екклесиаста:

«род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки» (Екклесиаст, 1:4);

«…не может человек пересказать всего, и глаза не насытятся зрением…» (Екклесиаст, 1:8).

94

Зачем лишать желающих пятнадцати минут славы?

Голливудский триллер 2001 года «Пятнадцать минут славы» (Fifteen minutes) режиссера Джона Херцфилда пользовался популярностью в России. Кроме американских звезд, сыгравших главные роли (Роберт де Ниро, Эдвард Бернс), в фильме снимались и русские актеры Владимир Машков, Олег Тактаров.

95

кто приведет человека посмотреть на то, что будет после него…

Екклесиаст, 3:22. См. также Комментарий № 76 к Главе 3, Части 2.

96

не отпускают по ночам сновидения, как бывает при множестве забот…

Парафраза стихов из книги Екклесиаста, 5:2: «Ибо как сновидения бывают при множестве забот, так голос глупого познается при множестве слов».

97

Сладок, говорят, лишь сон трудящегося, мало ли, много ли он съест, а пресыщение не дает уснуть богатому.

Муса, отвечая Шафирову, практически дословно цитирует стих 11 той же 5-й главы книги Екклесиаста.

98

Сами знаете: я отворю – никто не затворит, а закрою – никто не откроет…

Застрахов снова перефразирует слова из Откровения Иоанна (3:7). Подробнее см. Комментарий № 30 к Главе 4, Части 1.

99

Что было – было, а что будет – будет…

Парафраза стихов из книги Екклесиаста (3:15): «Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было; и Бог воззовет прошедшее».

100

Никто не знает путей ветра и того, как образуются кости во чреве беременной; и не придумано лучшего для человека, чем есть, пить и веселиться в светлые дни, и радоваться плодам трудов своих.

Контаминированная парафраза нескольких стихов из книги Екклесиаста (2:24; 3:22; 11:5).

101

И где позавчерашний снег…

Не совсем точная цитата из знаменитой баллады «О дамах прошлых времен» Франсуа Вийона, в которой рефреном звучат слова «Но где же прошлогодний снег?» (перевод Николая Гумилева).

Вийон (Villon) Франсуа (настоящие имя и фамилия Франсуа де Монкорбье, Montcorbier) (1431, Париж – после 1463), выдающийся французский поэт позднего Средневековья.

О Франсуа Вийоне известно очень немного. В 1452 Франсуа получил в парижском Университете степень магистра свободных искусств. Первое столкновение поэта с законом произошло в 1455, когда он в поножовщине, возникшей из-за женщины, ранил клирика Филиппа Сермуаза. К этому времени он уже прославился своими стихами. Вся дальнейшая биография Вийона восстанавливается в основном по разрозненным свидетельствам о нем как о правонарушителе: к примеру, как о соучастнике ограбления в 1466 казны теологического факультета, хранившейся в Наваррском Коллеже, после чего он, опасаясь расследования дела, исчез из Парижа до 1461.

О том обществе, в котором время от времени вращался Вийон в последующие пять лет, свидетельствуют семь баллад, написанных им на воровском жаргоне, который уже в начале 16 века никто не понимал. В 1460 Вийона приговорили в Орлеане к смерти, поэта спасла только амнистия.

Ф. Рабле в «Гаргантюа и Пантагрюэле» рассказывает, что Вийон переехал в Пуатье и был там клириком (это вероятное утверждение: сохранились стихи Вийона на пуатевенском наречии).

102

…в длительную командировку из Вольгинска на Балканы, к берегам Адриатического моря, на реконструкцию нефтепереработки, перетёкшей в руки новых русских хозяев…

В конце 90-х, начале 2000-х годов многие предприятия, а также инфраструктура нефтехимического комплекса в республиках бывшей Югославии (Сербия, Черногория, Словения и др.) постепенно переходили в руки частных хозяев, значительную часть которых составляли владельцы нефтяных компаний из России.

103

…или как там учил ваш последний римлянин-изгнанник – «в глухой провинции у моря»?

Лидия цитирует строчки из известного стихотворения Иосифа Бродского 1972 года «Письма римскому другу»:

Пусть и вправду, Постум, курица не птица,

Но с куриными мозгами хватишь горя.

Если выпало в Империи родиться.

Лучше жить в глухой провинции у моря.

Бродский Иосиф Александрович родился в 1940 году в Ленинграде. Стихи начал писать с 16 лет.

В 1964 году заботами бдительной ленинградской общественности против поэта было возбуждено уголовное дело по обвинению в тунеядстве. Его арестовали, судили и приговорили к пятилетней ссылке в Архангельскую область.

В 1965 году Бродскому разрешают вернуться в Ленинград, но в 1972 году ему приходится эмигрировать. С этого времени живет в США. Пишет стихи, прозу, причем на двух языках, преподает в университете. Становится одной из центральных фигур сразу в двух культурах – российской и американской. Его интонации оказались заразительными для подавляющего большинства современных русских поэтов, а сборник эссе «Меньше чем единица» был в 1986 году признан лучшей литературно-критической книгой в США.

В 1987 году Иосиф Бродский стал Нобелевским лауреатом по литературе. В 1992-м – ему присвоено звание «поэт-лауреат США». Умер в 1996 г. Похоронен в Венеции.

Изгнанничество и «поэтическая реинкарнация» судеб Пушкина и Овидия в собственной житейской и литературной траектории – устойчивый мотив поэзии Бродского.

104

Котор… город, обоюдно омываемый, обтекаемый двояко, всасывает немного моря…

КÓТОР (Kotor), город на Юго-Западе Черногории, на берегу Которского залива Адриатического моря (Бока Которская), у подножия г. Ловчен (1749 м), на которой расположен мавзолей черногорского правителя П. Негоша. Основан как римская колония. В X в., 1186–1371 и 1395–1420 гг. был свободным городом. В 1420–1797 гг. принадлежал Венеции, в 1815–1918 гг. – Австрии. В 1979 г. разрушен землетрясением. Морской и военный порт, окружён крепостными стенами и башнями, на возвышенности расположен форт Св. Йована. Собор Св. Трифона (XII в.), греческий собор Св. Луки. Морской музей, архив. Котор внесён в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО.

Описывая родной Котор, Лидия пользуется мотивами и метафорами из рассказа знаменитого сербского писателя Милорада Павича «Корсет» и мистического рассказа жены Павича, Ясмины Михайлович – «Три стола».

105

и пейзаж, будто нарисованный чаем…

Аллюзия на роман Милорада Павича «Пейзаж, нарисованный чаем» (1988 г.)

106

завернулся Застрахов в лоскутное одеяло в глубине дивана, обхватив согнутые колени, и даже с порога видно было, как колотит его мелкая судорога…

Весь эпизод (в том виде, как он передан рассказчиком) представляет собой сложную контаминацию и восходит к библейским и кораническим мотивам.

Застрахов завернулся в «лоскутное одеяло», подобно библейскому Иосифу.

Его колотит судорога, что отсылает к двум Сурам Корана – 73-й, «Завернувшийся», и 74-й, «Закутавшийся» (в другом переводе – «Плащом Покрытый»). В этих Сурах переданы ночной ужас и дрожь Мухаммада после явления ему ангела Джибриила (Гавриила).

Один из наиболее авторитетных авторов хадисов (толкований Корана), Аль-Бухари (810–870 гг.) свидетельствует:

«Началось с того, что Мухаммад стал подвергаться во сне видениям, которые являлись ему подобно сиянию утренней зари. И полюбилось ему уединение. Долгие ночи проводил он в пещере на горе Хира в полном уединении…

И явился к нему ангел (Джибриил) и сказал: «Возглашай!» Ответил ему Мухаммад: «Не буду!» И схватил его ангел и душил изо всех сил до крайнего предела. И опять сказал ангел: «Возглашай!» Опять ответил Мухаммад: «Не буду!» И схватил его ангел во второй раз и душить стал так сильно, как только он мог терпеть. И вновь сказал ангел: «Возглашай!» И вновь ответил Мухаммад: «Не буду!» В третий раз схватил его ангел и душил до последних сил.

И сказал ангел: «Возглашай! Во имя Господа твоего, который сотворил человека из сгустка. Возглашай! И Господь твой щедрейший, который научил – научил человека тому, чего он не знал» (Коран, сура 96, «Сгусток», аяты 1–5)

И повторил за ним Мухаммад, а сердце его трепетало. Он пошел к Хадидже и сказал ей: «Закутайте меня! Закутайте меня!» Его закутали, пока не прошел его страх…

Затем настал перерыв в откровении. И вот однажды, когда Мухаммад прогуливался, он услышал голос с неба. Он поднял свой взор и увидел ангела, явившегося к нему на горе Хира, восседающим на троне между небом и землей. Он испугался его, вернулся домой и сказал: «Закутайте меня! Закутайте меня!» (И весь дрожал) И ниспослал тогда Аллах:

«О завернувшийся!

Встань и увещевай!

И Господа твоего возвеличивай!

И одежды твои очисть!

И избегай греха!»

(Коран, сура 74, «Завернувшийся», аяты 1–5)

После этого откровения последовали одно за другим без перерыва.

107

потом насупился, отвернулся и проговорил…

См. Коран, Сура 74:21–23: «21. Потом он посмотрел! 22 Потом нахмурился и насупился, 23 потом отвернулся и возвеличился…»

108

«встань, очисти одежды, перешагни скверну»

Парафраза той же Суры «Закутавшийся». См. Коран, 74:4–5.

109

…и холодно одинокому…

См. Екклесиаст, 4:9-11:

9. Двоим лучше, нежели одному; потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их:

10. ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его.

11. Также, если лежат двое, то тепло им; а одному как согреться?

110

…и каждая приумножает богатство, и прирастает имущество…

См. Екклесиаст, 5:10: «Умножается имущество, умножаются и потребляющие его; и какое благо для владеющего им: разве только смотреть своими глазами?»

111

…сам Петр Великий обманулся когда-то, послав в мореходную школу того Котора девятнадцать лучших юнг Империи, и не один из них потом не вернулся в Россию…

Исторический факт.

112

но ведь голова его – чистое золото…

См. Песнь Песней, 5:11.

113

По мне, все это – не больше, чем речи людские, суесловие и пересказанное колдовство…

См. Коран, 74: 23–25: «потом отвернулся надменно и сказал: «Это не что иное, как пересказанное чародейство. Это всего-навсего – речи людские»».

114

Разве не передано и твоему народу Писания, и людям Креста, и правоверным, предавшимся слову Пророка, – разве не сказано всем страшится дня, когда протрубит труба?

Муса справедливо вспоминает, что трубный глас, возвещающий наступление Последних Дней и Страшного Суда, – сквозной мотив трех монотеистических религий: иудаизма, христианства, ислама. Архетипический образ, по-видимому, восходящий к глубокой древности и встречающийся в различных (не только ближневосточных) мифологиях.

В прямом и символическом смысле труба и трубный глас упоминаются в Ветхом Завете 77 раз, в Новом Завете – 8 раз, в Коране – также не менее 8 раз (Суры 18, 20, 23, 36, 39, 50, 74, 78).

В Откровении Иоанна Богослова этотмотив усложняется: звуку трубы уподобляется уже голос Всевышнего.

См. Откровение, 4:10: «После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе, и прежний голос, который я слышал как бы звук трубы, говоривший со мною, сказал: взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего».

См. также отдельный внутренний сюжет «семи печатей, семи ангелов и семи труб», изложенный в Откровении, главы 8-11.

При этом Муса остается в русле коранического восприятия предания.

Коран разделяет Книги иудеев и христиан на ат-Таурат, то есть «Закон» (Тору, Пятикнижие Моисеево) и Инджиль (Евангелие): «И ниспослал Он Тору и Евангелие раньше в руководство для людей…» (3:3). По свидетельству Корана, Священное Писание было получено иудеями и христианами от самого Бога: «О люди Писания! Вы ни на чем не держитесь, пока не установите прямо Торы и Инджиль и того, что было низведено вам от вашего Господа» (5:68). Нет никаких расхождений, и по поводу того, через кого эти установления были получены – Таурат, соответственно через Мусу (Моисея), а Инджиль через Ису бен Мариам (Иисуса сына Марии).

Причем в Коране подчеркивается неразрывная внутренняя связь между двумя книгами, и действительно они объединены у христиан в общую книгу под названием Библия: «И отправили Мы по следам их Ису, сына Мариам, с подтверждением истинности того, что ниспослано до него в Торе, и даровали Мы ему Инджиль, в котором – руководство и свет, и с подтверждением истинности того, что ниспослано до него в Торе» (5:46).

115

пронеслись наши годы вдоль берегов Волги, как бы коней косящий бег…

Муса неточно цитирует или сознательно перефразирует сонет О. Мандельштама (1934 г.). Поскольку мотивы и метафоры этого стихотворения возникают в повествовании многократно, текст приводится целиком:

Промчались дни мои – как бы оленей

Косящий бег. Срок счастья был короче,

Чем взмах ресницы. Из последней мочи

Я в горсть зажал лишь пепел наслаждений.

По милости надменных обольщений

Ночует сердце в склепе скромной ночи,

К земле бескостной жмется. Средоточий

Знакомых ищет, сладостных сплетений.

Но то, что в ней едва существовало,

Днесь, вырвавшись наверх, в очаг лазури,

Пленять и ранить может как бывало.

И я догадываюсь, брови хмуря:

Как хороша? к какой толпе пристала?

Как там клубится легких складок буря?

Стихотворение является вольным переводом Мандельштама сонета Франческо Петрарки № 319 из книги «Канцониере» (Canzoniere).

В оригинале сонет Петрарки открывают следующие слова: «I di miei piu leggier' che nesun cervo, fuggir come ombra…». В буквальном переводе: «Дни мои легче оленя, и пробежали словно дым (облачко, тень, капли пара)», что, в свою очередь, восходит к Ветхозаветному «плачу Иова».

См. Книга Иова, 9:25: «Дни мои быстрее гонца, бегут, не видят добра».

Возможно, в устах волгаря Мусы «кони» звучат естественнее, чем «олени».

При этом парой фраз ниже, как бы следуя тропой дальней литературной памяти, он говорит: «…и до сих пор еще как будто скачут в глазах некоторых огни и плывут дымы каких-то дальних Империй…».

116

…и одни покоятся с супругами на ложах в тени, а иные встают, поднятые трубой, озираясь, и не знают родственных уз, и не могут расспрашивать друг друга, но идут войной одни на других?

Аллюзия, сотканная из различных айатов разных Сур Корана, в которых дано описание Судного Дня. См. Сура 18 «Пещера» (99), Сура 23 «Верующие» (101), Сура 36 «Йа Син» (51–56), Сура 39 «Толпы» (68).

117

…но время ли теперь судить, что хотели тем самым сказать, словно притчей, и кому послано?

См. Коран, Сура 74:33: «И сказали те, в сердцах которых болезнь, и неверующие: «Что такое хотел Аллах <сказать> этим, как притчей?».

118

…трубит витой рог, именуемый Шофар, лишь при обновлении года и в день Покаяния…

Шофар, древний духовой музыкальный инструмент, бараний рог, в который трубят во время синагогального богослужения на Рош ха-Шана (еврейский Новый год) и Йом-киппур (Судный день, или День искупления). Звуки шофара на Рош ха-Шана толкуются как призыв к покаянию; возник обычай трубить в шофар ежедневно в течение всего месяца, предшествующего Новому году.

В древности шофар использовался как сигнальный инструмент для созыва народа и возвещения важных событий, а также во время войны. Звуки шофара, по преданию, обрушили стены Иерихона («иерихонская труба»). Использование этого инструмента восходит к магическим обрядам доеврейской эпохи.

119

…сделался Застрахов ни холоден и ни горяч, а как бы тепл, и вокруг себя глядел, словно сквозь тусклое стекло, гадательно…

Контаминация стихов Откровения (3:15–16) Иоанна Богослова и Первого Послания Коринфянам Апостола Павла (13:12). См. Комментарий № 9 к Главе 1, Части I и Комментарий № 58 к Главе 8, Части I.

120

…и совпадает, как в этом году, Пасха с Первомаем…

«Первомай» (в просторечии – «майские»), Первое Мая. День международной солидарности трудящихся. Отмечался после принятого в июле 1889 решения 1-го (Парижского) конгресса 2-го Интернационала о ежегодном праздновании этого дня (в память о выступлении и борьбе с полицией рабочих Чикаго в майские дни 1886). Праздновался в России впервые в 1890 в Варшаве, в 1891 в Санкт-Петербурге. Был одним из популярных праздников в СССР. В Российской Федерации переименован в праздник Весны и Труда.

Православная Пасха «совпадала» с Первомаем в 2005 году – приходилась на Воскресенье, 3 мая.

121

…Даниил обдернулся на пиковом флэше…

Флэш, Flush (Масть) Одна из комбинаций покера. Пять карт одной масти.

122

множилось имущество, и росло число его обладателей…

См. Комментарий № 110 к Главе 3, Части III.

123

…разливая смех и музыку через край ночи…

Возможно, аллюзия на роман Луи Селина «Путешествие на край ночи».

Селин (Céline) (псевдоним; настоящая фамилия Детуш; Destouches) Луи Фердинанд (27.5.1894, Курбевуа, – 1.7.1961, Медон), французский писатель. В романах «Путешествие на край ночи» (1932, рус. пер. 1934) и «Смерть в кредит» (1936) натуралистически отразил ужас существования, превращение «маленького человека» в волка среди волков. Апологет фашизма, проповедовал антисемитизм (памфлет «Безделицы для погрома», 1937), защищал гитлеровский расизм (памфлет «Школа трупов», 1938).

124

…и похваляются уже завтрашним днем…

См. Книга Притчей Соломоновых, 27:1: «Не хвались завтрашним днем, потому что не знаешь, что родит тот день».

125

И вот слова, что говорил совоголовый Шафиров…

«И вот слова» – первая фраза и название (на иврите – Дварим, «Слова») последней книги Пятикнижия Моисеева (Торы). В европейской традиции книга называется Второзаконие.

126

И не для того случилось то, что случилось…

Клишированная формула из книги «Тысячи и одной ночи».

127

…и вот вокруг – ореховый сад, и цветники душистые, и зелень ложбин…

Парафраза стихов Песни Песней, 6:1-11.

128

…не тот бег, который некогда живописал популярный классик в своих сновидениях…

Очевидно, намек на пьесу М. Булгакова «Бег» (1926–1928), имеющую подзаголовок «Восемь снов».

129

глядит телепрограмму с головоломным названием «Время»…

«Время» – телевизионная информационная программа. Выходит ежедневно по будням в 21.00 по московскому времени на «Первом канале» государственного телевидения. Охватывает самую большую аудиторию на территории России.

130

Луи Вюиттон

Luis Vuitton. Крупнейший мировой дом моды (год основания – 1854). Под маркой Louis Vuitton выпускается одежда, аксессуары, ювелирные украшения. Один из самых известных в мире сумочных брендов. Логотип Louis Vuitton – едва ли не первый в истории.

Основатель корпорации Луи Вюиттон и его сын Жорж придумали отмечать вещи инициалами, дабы выделить их на фоне продукции конкурентов.

Подробнее об истории дома – см. Поль-Жерар Пазоль. Луи Вюиттон. Империя роскоши / Lois Vuitton. La naissance du luxe moderne.

131

Чего в этом больше – коллективного или бессознательного?

Коллективное бессознательное – понятие аналитической психологии Карла Юнга, обозначающее совокупность наследуемых людьми универсальных неосознаваемых психических структур, механизмов, архетипов, инстинктов, импульсов, образов и т. д., передаваемых от поколения к поколению как субстрат психического бытия, включающий в себя психический опыт предшествующих поколений.

Теория «коллективного бессознательного» была намечена в книге «Метаморфозы и символы либидо» (1912), и получила свое завершение в работе «Структуры бессознательного» (1916).

Юнг (Jung) Карл Густав (26.7.1875, Кесвиль, близ Базеля, – 6.6.1961, Кюснахт, Цюрих), швейцарский психолог и психиатр, основатель одного из направлений «аналитической психологии». Оказал большое влияние на сравнительное изучение религий, мифологии, фольклора.

132

Откуда бегут они, точно персонажи в поисках автора…

Аллюзия на знаменитую пьесу итальянского драматурга Луиджи Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора» (1921 г.), оказавшую сильное влияние на драматургию и театр XX века.

В пьесе доводится до логического завершения и саморазоблачается прием «рассказа в рассказе» (сюжетообразующий элемент в книге «Тысячи и одной ночи») и «театра в театре» (Шекспир). Воздействие пьесы базируется на эффекте ускользающей границы между реальностью и вымыслом, сном и явью, литературой и жизнью.

133

…кто эта, что поднялась от пустынных пространств, как бы столбы дыма, и воспаряет, дыша духами и туманами?

Контаминированная парафраза стихов Песни Песней (3:6) и уже цитируемых строк из стихотворения А. Блока «Незнакомка».

См. Песнь Песней, 3:6: «Кто эта, восходящая от пустыни как бы столбы дыма, окуриваемая миррою и фимиамом, всякими порошками мироварника?»

134

…кто эта, блистающая, как луна, откуда грозная, как полки со знаменами?

См. Песнь Песней, 6:10: «Кто эта, блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами?»

135

И ответом будет – от обхода земли и обмера берегов…

Контаминированная парафраза стихов из книги Иова (1:8; 2:2) и романа Валерия Хазина «Каталоги Телегона» 2001 г. (опубликован в российском журнале «Октябрь», № 8, 2003). Протагонист романа, Телегон говорит:

«Стоило слову … попасть на язык Одиссею, – и оно тут же оборачивалось то дугою луны, то нитью веретённой, то зевом пещеры и обмером берегов, а ещё тенью ветра, нутром астрагала, следом змеи, пожирателем снов, воротом ночи, вздохом деревьев, винною тьмою, тропой облаков…»

Некоторые исследователи полагают, что этим набором метафор эвфемистически обозначался табуированный комплекс понятий, связанный со временем.

136

…сама Роксана Гобски…

Имя искажено. Прототип (если таковой имелся) не установлен.

137

…прежде чем прекратить дозволенные речи…

Еще одна клишированная формула, заимствованная рассказчиком из книги «Тысячи и одной ночи».

Словами «и она прекратила дозволенные речи» завершается с наступлением рассвета очередной рассказ Шахерезады.

138

Шопар, Булгари

Современные крупнейшие дома моды: Shopard, Bvlgari.

139

…смех глупых – говорил он – что треск тернового хвороста под котлом, и пронесётся дымом…

См. Екклесиаст, 7:6: «потому что смех глупых то же, что треск тернового хвороста под котлом. И это – суета!»

Ветхозаветная книга Екклесиаста, или Проповедника (в оригинале – Кохелет) довольно часто цитируется героями повествования.

Рефрен книги – горькие размышления о тщете земного бытия и человеческих забот – вошел в европейскую культуру в виде хрестоматийного фразеологизма «Суета сует».

См. Екклесиаст, 1:2 в Синодальном русском переводе: «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – все суета!». Формула перекочевала в латынь и другие европейские языки через греческий перевод.

Между тем ключевое слово этой формулы, переведенное как «суета», «тщетность», на языке оригинала звучит: «гевел». Первое значение этого слова на иврите: дыхание, осевший пар, дым. «Гевел» в древнееврейской поэзии принадлежит к образам, служащим для описания мимолетности человеческого существования (так же, как вода, тень, дым и т. д.).

Таким образом, речь Шафирова, как будто ведомая какой-то дальней генетической памятью, движется поверх общеупотребительных формулировок и восходит непосредственно к словам первоисточника: «Пронесется дымом», – говорит он.

Очевидно, что всевозможные «дымы» являются лейтмотивом повествования.

140

…обратить жизнь свою вдали не в дым даже – а в тень, бегущую от дыма?

Шафиров перефразирует известное стихотворение Ф. Тютчева:

Как дымный столп светлеет в вышине! —

Как тень внизу скользит, неуловима!..

«Вот наша жизнь, – промолвила ты мне,

Не светлый дым, блестящий при луне,

А эта тень, бегущая от дыма…»

1848 или 1849

В этом эпизоде повествования «дымные» метафоры достигают своей кульминации: сгущаются до предела, чтобы, в конце концов, испариться и стать тенью на ветру.

В одном из «Колымских рассказов» (70-е годы XX века) Варлам Шаламов контаминировал эти же строки в описание того вожделения, с каким лагерники вдыхают расстилающийся вокруг табачный дым – «не дым, а тень, бегущую от дыма».

«Быть может, всемирная история – это история различной интонации при произнесении нескольких метафор», – пишет Борхес в рассказе «Сфера Паскаля» (1951 г.).

141

…именно эта, крайне ограниченная, партия знаменитого коньячного дома получила золотую медаль Миллениума на всемирном конкурсе в Сан-Франциско…

Скорее всего, это – Фрапен VSOP: коллекция получила золотую медаль на Всемирном Алкогольном Конкурсе в 2001 году в Сан-Франциско.

142

Ёрмунрёкк

Персонаж «Старшей Эдды» (Речи Хамдира) и «Младшей Эдды» Снорри Стурлусона (Sturluson Snorri, 1178–1241). Древнейшее из героических сказаний представлено в «Старшей Эдде».

Историческая основа сказания – события IV века. Историк Аммиан Марцеллин рассказывает (около 390 г.), что король остготского царства у Черного моря Эрманарих (исл. Ермунрекк) в 375 году покончил с собой из страха перед нашествием гуннов.

Готский историк Иордан сообщает (в середине VI в., и, может быть, уже на основе готской героической песни), что братья из племени росомонов, Сарус и Аммиус, напали на Эрманариха и пронзили ему бок мечом, мстя за свою сестру Сунильду (исл. Сванхильд), которую Эрманарих велел привязать к хвостам коней и разорвать на части в наказание за ее измену мужу.

Сказание это известно также из ряда более поздних скандинавских и немецких источников.

143

Саши Сволочковой, Даши Живодяновой и Глаши Субчак…

Имена искажены. По-видимому, речь идет о дамах бомонда. Прототипы не установлены.

144

Мы, конечно, не братья Дубинины, и не похож я на Хаджу Тагиева, хотя и стала мне труба ближе, чем яремная вена. Но ведь и тебя, сосед, не сделала она инженером Семеновым или Игнасием Лукашевичем…

Муса вспоминает исторических персонажей, каждый из которых внес большой вклад в развитие нефтедобычи и нефтепереработки.

Братья Дубинины. В 1823 г. крепостные крестьяне братья Дубинины (Василий, Герасим и Макар) построили около г. Моздока нефтеперегонный завод, на котором перерабатывали тяжелую нефть Вознесенского месторождения. Способ перегонки нефти, открытый братьями Дубиниными, оказал существенное влияние на все последующее нефтеперегонное дело. Самостоятельно, за тридцать лет до открытия американского химика Б. Силлимана (1855), братья Дубинины выделили из нефти керосин – осветительное масло, подобное фотогену.

Хаджа Тагиев (Гаджи Зейналабдин Тагиев) – выдающийся деятель Азербайджана, один из основоположников нефтяной промышленности страны.

Активный и удачливый предприниматель щедро занимался благотворительностью: построил школы, в том числе и для девочек; театр, который функционирует и поныне, учредил газеты и журналы, на его деньги учились в Англии, Германии, России и во Франции сотни молодых людей. Тагиев был награжден многими орденами и медалями Российской империи, Персии и Бухарского эмирата.

Тагиев родился в 1823 году в семье сапожника. В 12 лет начал тесать камень, а в 15 стал каменщиком. Накопив некоторую сумму, Тагиев купил два магазина и занялся торговлей мануфактуры.

Он был одним из первых азербайджанцев, занявшихся перегонкой нефти. В 1870 году Тагиев построил завод с двумя казанами (котлами) по выработке керосина, который в то время пользовался большим спросом, а через два года вложил капитал в нефтедобычу – пробурил первые скважины. В 1886 году основал фирму по добыче и переработке нефти на паях, а в 1897 году – собственную фирму.

В начале XX века Тагиев занялся и ткацким производством: построил крупнейшую в России фабрику по выработке ткани, основал «Хазарское общество мануфактуры». Для ведения торговых операций совместно с другими местными предпринимателями основал в 1914 году Бакинский коммерческий банк и был избран председателем правления этого банка.

В 1916 году основал «Акционерное общество рыбной промышленности Тагиева»: закупил рыболовецкие суда, создал рыбные промыслы, холодильники, заводы по переработке и консервированию рыбы в Азербайджане и Дагестане. К концу 1917 года состояние Тагиева насчитывало 30 миллионов рублей.

Его избирали почетным председателем благотворительных обществ (не только мусульманского, но и русского, и еврейского). За благотворительные заслуги по высочайшему указу ему было присвоено звание действительного статского советника, равное званию генерала и контр-адмирала.

С установлением коммунистического режима в Азербайджане в 1920 году состояние Тагиева было национализировано. Однако в годы советской власти его не преследовали.

Тагиев умер 1924 году в Мардакянах вблизи Баку.

Д.И.Менделеев в Энциклопедическом словаре Ф.Брокгауза и И.Эфрона (1897 г.) в статье «Нефть» посвятил Гаджи Тагиеву отдельный раздел.

Инженер Федор Семенов пробурил первую современную нефтяную скважину на территории Азии, на полуострове Апшерон к северо-востоку от Баку в 1848 году.

Игнасий Лукашевич (Лукасевич) пробурил первую нефтяную скважину в Европе в местечке Бибрка, в Польше, в 1854 году.

«стала мне труба ближе, чем яремная вена» – Парафраза стихов Корана, Сура 50, «Каф», айаты 16 и 20.

145

…разве не передано, что нет лучшей доли для человека, кроме как есть, пить и веселиться, наслаждаясь плодами трудов своих?

Парафраза сразу несколько стихов из книги Екклесиаста, где повторяется эта мысль (2:24; 3:13, 22; 6:2, 12 и др.).

146

Разве не обещаны некоторым сады прохладные, где не иссякают источники, и щекотливое круженье красавиц, чей вздох сладок и свеж каждое утро?

Застрахов перефразирует различные описания Рая, обещанного Правоверным в Коране.

Это описание, в частности, дано в Суре 13, «Гром», 35: «Рай, обещанный благочестивым, – [это сады], в которых текут ручьи, где не иссякают яства и [близка благодатная] сень. Все это – награда богобоязненным, а воздаяние неверным – адский огонь».

Короткая Сура 108, «Каусар» (дословно – «полнота, изобилие») в исламской традиции считается наиболее компактным метафорическим выражением самой идеи Рая.

Вообще же описания Рая встречаются в Суре 18, «Пещера», 30–31; Суре 78, «Весть» (31–34); Суре 52, «Гора», (19–20) и других, где упоминаются «сады и виноградники, полногрудые девы и полные чаши», а праведникам, «возлежащим на ложах», обещаны «черноокие, большеглазые девы».

147

…счастье и стыд не живут вместе – приходит счастье и прогоняет стыд, а гонимый стыдом не бывает счастлив…

Цитата из романа Валерия Хазина «Каталоги Телегона» (2001 г.). Слова принадлежат Пенелопе и адресованы Ментору.

Называя повесть «волшебной», Шафиров, по всей видимости, имеет в виду жанр произведения, которое, по сути, является «восстановленным мифом», повествующим о судьбах сыновей Одиссея – Телемаха и Телегона.

148

как сказано в другой волшебной повести, – пусть французской, и пусть по поводу совсем другого города, – это успокаивает и интригует…

Очевидно, Шафиров имеет в виду книгу Гертруды Стайн «Париж Франция» (1939–1940). Первая фраза книги: «Париж, Франция интригует и умиротворяет».

149

и главное в празднике – воля и представление…

Аллюзия на философский труд немецкого философа Артура Шопенгауэра (1788–1860), «Мир как воля и представление».

150

И было девять вечеров и еще один вечер…

Здесь впервые обстоятельство места и времени становится ключом к имени собственному. Рассказчик прямо указывает один из своих источников – книгу «Тысяча и одна ночь».

Арабское название «Китаб Альф Лайла уа Лайла» дословно переводится как «Книга тысячи ночей и еще одной ночи».

Не исключено также, что рассказчик намекает на пьесу уже упоминавшегося сербского писателя Милорада Павича «Вечность и еще один день» (1993 г.).

151

…Шафиров сказал бы, что они подобны стаду овец белоснежных, выходящих из купальни; Муса сравнил бы с гранатовым яблоком румянец щек её; а Застрахов просил бы уклонить от себя сумеречный взор…

Здесь и далее рассказчик заставляет героев перефразировать несколько стихов из книги Песни Песней (6: 1-12).

152

стеклись как-то под Ветловы Горы у изгиба Волжской дуги волгари, мишари да булгаре, и притекли черемисы и чуваши, эрзя и мокша, и просочилась даже весь и меря, и прочая чудь…

Названы этнонимы народов, принадлежавших к различным языковым семьям и населявших территории Поволжья, Центральной и Северо-Западной Руси. Большая часть упоминается в различных изводах русских летописей и «Повести временных лет».

Булгаре (устаревшая форма), булгары – болгары, тюркоязычные племена, кочевавшие в Приазовье в VII в., затем переселились в Среднее Поволжье. В X–XIV вв. основное население Булгарии Волжско-Камской. Их потомки – чуваши, казанские татары и др.

Черемисы (устаревшая форма, современный этноним – Мари, Мар, Марий-Эл), финское племя в восточных областях Европейской России. Большая часть живет на левой стороне Волги – луговые черемисы, а на правой стороне только около 40 тысяч в окрестностях Казани – горные черемисы. Последние уже почти обрусели, жившие к югу от Казани – очувашились, а Уфимская и Самарская часть вошла в состав тептярей или смешалась с башкирами.

Чуваши (самоназвание – чаваш), народ, основное население республики Чувашия (906,9 тыс. человек). Живут также в Башкирии, Татарии, Самарской области. Язык – чувашский, булгарской группы тюркских языков. Верующие – православные.

Эрзя и мокша – самоназвание субэтносов, объединенных общим этнонимом Мордва.

Коренное население (свыше 1200 тысяч человек) Мордовской республики; кроме того, значительные группы живут в регионах Поволжья, в Татарской, Чувашской и Башкирской республиках, в Сибири, Средней Азии и на Дальнем Востоке. Каждая группа сохраняет своё самоназвание (эрзя и мокша), некоторые особенности в материальной культуре (народная одежда, жилище), народном творчестве. Эрзянский и мокшанский языки составляют особую группу финно-угорских языков.

Весь. Прибалтийско-финское племя. По летописи, обитало в районе Белого озера; по данным топонимики, занимало территорию от восточного Приладожья до Белозерья. Есть основания предполагать, что арабским географам 10–14 вв. весь была известна как народ «вису», живший к северу от Болгарии Волжско-Камской, по соседству с югрой. Болгарские купцы торговали с весью, вывозя меха в обмен на металлические изделия. Белозерская группа весь уже с 9 в. вошла в состав Киевской Руси. Постепенно часть веси обрусела. Потомками веси являются современные вепсы и, видимо, карелы-людики.

Примечательно, что у славян, в различных диалектах, до сих пор сохранилось слово «весь» как название небольшого сельского поселения. Ср. сохранившийся в современном русском языке фразеологизм «по городам и весям».

Меря. Финно-угорские племена в 1-м тыс. н. э. в Волго-Окском междуречье от водораздела Волги с Белым морем до верховьев рек Москвы и Клязьмы на юге. Вместе со славянами платили дань варягам и участвовали в призвании князей; к XI в. обрусели (летопись после 907 не поминает о племени меря). Наиболее родственны мери – черемисы.

Чудь. Название в древнерусских летописях эстов и родственных им угро-финских племён (заволочская чудь), живших во владениях Новгорода Великого к востоку от Онежского озера – по рекам Онега и Северная Двина. Этноним этого исчезнувшего племени вошел в русский фольклор как обозначение «лесных жителей, чудных дикарей» и представителей «малой демонологии» – лесовиков.

153

И препирались, чьи имена по Волге красивее… Хохлома, Везлома, Чухлома; Бабино, Гагино, Какино; Каменищи Столбищи, Ендовищи; Шалдёж, Елдёж, Шалдёжка; Овчары, Бочары, Можары, Сноведь, Шишковердь…

Все перечисляемые топонимы являются подлинными наименованиями реально существующих или существовавших поселений («городов и весей») на левом и правом берегах Волги.

154

…царственный Итиль – столица грозных хазар… «Хазарская полемика»… «хазарский словарь»…

Хазары – тюркоязычный народ, появившийся в Восточной Европе после гуннского нашествия (IV век) и кочевавший в Западно-Прикаспийской степи. Византийцы знают их в VII в. под именем восточных турков. В этом веке они утверждаются на берегах Понта (Черного моря), в VIII в. – овладевают большей частью Тавриды (Крыма) и Северного Причерноморья и образовывают государство Хазарский каганат (середина VII – конец X вв.) во главе с каганом. Столица – Семендер (на территории современного Дагестана), с начала VIII века – г. Итиль (в дельте Волги). Смешанности племен, составлявших Хазарский каганат, соответствовало смешение религий: языческой, магометанской, христианской, иудейской.

Хазары построили важные в торговом отношении города и занимались торговлей с Русью и Византийской империей. Правитель хазар, именуемый каганом, был одновременно духовным лидером своих подданных. Терпимые по отношению к другим вероисповеданиям, каганы предоставляли убежище тысячам евреев из Малой Азии и Византийской империи, равно как мусульманам и христианам.

Три эти религиозные группы соперничали между собой с целью обратить в свою веру хазар, исповедовавших свою традиционную религию. В середине 8 в. каган и его окружение обратились в ислам, но в начале 9 в. каган Булан объявил государственной религией иудаизм и сменил свое имя на Обадию.

Эти события, легшие в основу многих литературных и фольклорных произведений, в исторической науке обобщенно называют «хазарской полемикой»

Тем не менее, Хазарский каганат продолжал придерживаться принципа веротерпимости. Он был окончательно разгромлен в 965 объединенными усилиями Руси и Византии. Последние остатки хазар в Крыму были истреблены византийцами и русскими дружинами в 1016.

Хазарский язык исчез бесследно, не оставив после себя ни словарей, ни грамматик, ни имен. Об этом – см. ниже.

155

…слыхавших о «Книге хазар» и, тем более, об авторе её, знаменитом еврейском поэте и враче…

Очевидно, Шафиров имеет в виду легендарного Иегуду Галеви, автора знаменитой «Книги Хазар», которую иногда метафорически называют «хазарским словарем», символически излагающим обстоятельства «хазарской полемики».

Иегуда Галеви (полное имя: рабби Иехуда бен Шемуэль Абу-ль-Хасан Галеви, около 1075, Толедо, – 1141, Египет), еврейский поэт и философ. С 1109 жил в Кордове.

Был придворным врачом тогдашнего короля. Стихи писал на иврите и арабском, причем привнес в ивритскую поэзию принципы арабского стихосложения. Его главный философский труд «Книга доказательства и довода в охранение униженной веры» написан на арабском языке, но более известен в переводе на иврит под названием «Сефер Кузари» («Книга Хазар»). Книга представляет собой философско-религиозный диспут между представителями четырех школ: иудейской, христианской, мусульманской и Аристотелевой.

Идеи Галеви серьезно влияли на средневековую философию и теологию. Его книга была переведена на латинский язык (1660), испанский (1663), а впоследствии и на немецкий.

Поэтическое наследие Галеви собрано в «Диван», куда входят и светские, и религиозные стихи, переводившиеся почти на все европейские языки.

На протяжении всей жизни Галеви мечтал «взойти» в Иерусалим. В 1140 году, на вершине славы и успеха, не послушав друзей и близких, уехал из Испании.

Умер на пути в Палестину (возможно, в Египте) при сомнительных обстоятельствах: то ли под копытами арабского скакуна, то ли от ножа бродячего грабителя.

156

«сердце мое на Востоке, а тело приковано к крайнему Западу»

Шафиров перефразирует начальную строку одного из самых знаменитых стихотворений Галеви, многократно переводившегося на десятки европейских языков.

В переводе А. Воловика:

Я на Западе крайнем живу, – а сердце мое на Востоке.

Тут мне лучшие яства горьки – там святой моей веры истоки.

157

А восхитительной собеседнице, союзнице, соратнице по заговору останется лишь сделать так…

История взаимоотношений Шафирова и «юной журналистки с именем» постоянно сопровождается явными и завуалированными цитатами из любовно-эротической Ветхозаветной книги Песни Песней (Шир Хаширим). См. комментарий № 73 к главе 9, части II.

Похоже, что вся история (в том виде, как она передана рассказчиком) восходит к древнему сюжету о визите «красавицы» царицы Савской к «мудрейшему из правителей», царю Соломону.

Этот сюжет изложен в Ветхозаветной 3-й Книге Царств (в еврейской Библии – «Первая книга царей», Млахим), глава 10:1-13. Царица Савская (владычица земли Шеба), прослышав о величии, богатстве и мудрости Соломона (Шломо Мелех), отправляется к нему, чтобы «испытать его загадками». А, погостив у него какое-то время, «… не могла она более удержаться и сказала царю: верно то, что я слышала в земле своей о делах твоих и о мудрости твоей; но я не верила словам, доколе не пришла, и не увидели глаза мои: и вот, мне и в половину не сказано; мудрости и богатства у тебя больше, нежели как я слышала» (3-я Царств, 10: 5–7).

Одна из книг Талмуда – «Мидраш» сообщает некоторые пикантные подробности этой встречи, опущенные в Писании. Соломон якобы опасался, что под обличьем прекрасной женщины в его гостье скрывается дьявол. Чтобы проверить это, он построил павильон со стеклянным полом, запустил туда рыбок и предложил ей пройти через этот зал. Иллюзия настоящего бассейна была столь сильна, что царица Савская, переступая порог зала, сделала то, что инстинктивно делает любая женщина, входя в воду, – приподняла платье. Соломон успел увидеть тщательно скрываемое: ноги царицы были человеческими, но весьма не привлекательными – они были покрыты густыми волосами. Соломон как будто бы даже вскрикнул от изумления.

И все же, согласно преданию, Соломон не смог устоять перед красотой и величием царицы, когда она впервые появилась перед ним в сопровождении всей своей свиты, десятков полуобнаженных девушек в подарок царю и двух охранявших ее пантер.

В фольклоре Аравийского полуострова и легендах агады Сабейское царство (земля Шебы) описывается как волшебная страна, где песок дороже золота, растут деревья из Эдемского сада, а люди не знают войны. Современными историками Сабейское царство локализуется приблизительно на территориях современного Омана и Йемена.

В мусульманских легендах имя царицы Савской – Билкис. Известно, что ее отец служил визирем при дворе в загадочном царстве Офир. Скорее всего, Билкис получила полномочия царицы только на время своего путешествия в землю Израиля.

Согласно эфиопским преданиям, короткий роман Соломона и царицы Савской продолжался полгода. Все это время Соломон не расставался с ней и непрестанно дарил дорогие подарки. Когда же выяснилось, что Билкис беременна, она покинула царя и вернулась в Сабейское царство, где и родила мальчика. Соломон и царица Савская, таким образом, считаются родоначальниками трехтысячелетней династии императоров Абиссинии.

О встрече двух прославленных правителей сообщает также Коран (Сура 27, «Муравьи», айаты 22–44), версия которого значительно отличается от Ветхозаветной, зато включает «эпизод с бассейном».

«Архетипический» сюжет о «втрече-дуэли» «красавицы и мудреца» был чрезвычайно популярен в странах Ближнего Востока.

Однако установить подлинность этих событий, их, так сказать, «историю с географией» практически невозможно. Не ясен также и характер реальных взаимоотношений царицы Савской и царя Соломона: государственный визит с торгово-дипломатической миссией? Длительное любовное свидание? Теологический диалог? И то, и другое, и третье?

Не исключено, однако, что именно в этом «виртуальном сюжете», смутно проступающем сквозь историю Шафирова и журналистки наподобие палимпсеста, рассказчик разбросал множество «ключей» ко всему повествованию в целом.

Один из этих ключей – построение и название упомянутой Суры 27 – «Муравьи». В ней рассказу о визите царицы Савской предшествуют две коротких вставных новеллы об удивительном даре царя Соломона.

Согласно коранической версии, Соломон (Сулайман) наделен способностью понимать язык птиц, зверей и насекомых (27:16–17). О своем даре он узнает, случайно «услышав» голос муравьихи: «О, муравьи! Спрячьтесь в ваших муравейниках, чтобы Сулайман и его воины не растоптали вас ненароком» (27:18). Сулайман улыбается, благодарит Всевышнего за дар и говорит далее: «Что со мной? Почему я не вижу удода? Может быть, его нет?» (27:20). Прилетает удод со словами «Я узнал о том, чего ты не ведаешь. Я прибыл к тебе из Сабы с достоверными сведениями», после чего рассказывает Сулайману о царице Савской.

«Муравьиная кислинка» возникает и на языке у Шафирова, когда он цитирует стихотворение О. Мандельштама «о таборе улицы темной» (см. комментарий № 51 к главе 9, части II):

Я только запомнил каштановых прядей осечки,

Придымленных горечью, нет – с муравьиной кислинкой,

От них на губах остается янтарная сухость.

Кроме того, Шафиров периодически цитирует стихи из Главы 30 Притчей Соломоновых. Именно там легендарный царь говорит (Притчи, 30:24–25): «Вот четыре малых на земле, но они мудрее мудрых: муравьи – народ не сильный, но летом заготовляют пищу свою».

Таким образом, коранический и библейский сюжет «о муравьях и птицах», и – в целом – вся эта «муравьиная тропа», ответвляясь, приводит в некую область глубинной мифологической памяти. Это, в свою очередь, заставляет вспомнить оборотническую природу героя восточнославянской мифологии Вольги, который в русских былинах превращался то в сокола, то в муравья (См. комментарий № 1 к Главе 1, части I).

Возможно, разъясняют толкователи, всем этим рассказчик подспудно сообщает, что история, подобная переданной, могла произойти только в городе Вольгинске.

158

…столетняя наливная баржа того барочного типа, что на нижней Волге в старину называли расшива, а на Верхней – труба…

Расшива – парусное речное судно барочного типа, обычно плоскодонное, на Волге и Каспии. Строились в XVIII–XIX веках.

До появления пароходов расшивы были наиболее распространенными речными судами. Строились расшивы из соснового и елового пиленого леса.

Расшивы передвигали против течения бурлаки со скоростью 10–12 верст в сутки, а при попутном ветре они преодолевали иногда до 200 верст в сутки.

На бортах имелась глухая резьба по дереву, иногда и надпись, а на корме – фамилия хозяина.

Грузоподъемность расшив достигала 25–30 тысяч пудов. Расшива получила такое название, возможно, от выражения «расшить посудину», то есть придать ей определённую ширину. На известной картине Репина «Бурлаки на Волге» изображена расшива.

В XIX веке в верхневолжских диалектах «трубой» называли расшиву, а также корабельный корпус без отделки и оснастки.

159

…Ив Саломон, Сальваторе Феррагамо, Карло Зини, Шопар, Альберта Феррети, Поллини, Келвин Кляйн, Булгари, Кристина Эффе, Житруа, Луи Вюиттон.

Крупнейшие модные и дизайнерские дома современности.

160

А если кто станет расспрашивать дальше – Бог весть, откуда ждать им ответа…

Эти и последующие слова, завершающие повествование, воспроизводят, с незначительными отклонениями, финал 2-й части «Младшей Эдды» – «Видения Гюльви».

«Младшая Эдда», произведение исландского прозаика и поэта Снорри Стурлусона (Sturluson Snorri, 1178–1241), написанное в 1222-25. Содержит обзор языческих мифов (многие из них известны только отсюда).

161

…центр имени Л.С. Выготского

Выготский Лев Семенович (5 (17).11.1896, Орша – 11.6.1934, Москва), психолог, разработал культурно-историческую теорию в психологии.

С 1924 работал в Московском государственном институте экспериментальной психологии, затем в основанном им институте дефектологии; позднее читал курсы лекции в ряде вузов Москвы, Ленинграда и Харькова. Профессор института психологии в Москве. Автор книги «Психология искусства» (1925 г.).

Особое внимание уделял изучению структуры сознания («Мышление и речь», 1934).

Культурно-историческая теория Выготского. породила крупнейшую психологическую школу, из которой вышли А. Н. Леонтьев, А. Р. Лурия, П. Я. Гальперин, А. В. Запорожец, П. И. Зинченко, Д. Б. Эльконин и др.

О жизни и творчестве Л. Выготского в культурно-историческом контексте эпохи первоначального строительства Советской Империи – См. работу Кирилла Кобрина «Фабрика и ее работник. Л. С. Выготский и глобальные русские общественно-культурные проекты XX века» в книге: Кобрин К. От «Мабиногион» к «Психологии искусства», Альманах «Urbi», выпуск 18, Санкт-Петербург – Нижний Новгород, 1999.

162

профессор Кузаримов-Галевин

Полноценная этимология этой странной фамилии, возникшей в результате некоей лингвистической переплавки, не ясна.

Несмотря на очевидность славянских патронимических формантов (суффиксы «ов» и «ин»), русское ухо слышит в этом имени некие тюркские или даже арабские отголоски.

При этом корни фамилии содержат семитические элементы: «кузарим» – на иврите и арамейском – множественное число слова «кузар» – хазары; «галевин» – на иврите буквально означает «из колена Леви». См. Комментарий № 155 к главе 8, Части III об Иегуде Галеви.

Впрочем, имя это ничуть не хуже других, гораздо более известных русских фамилий. Прославили же себя и отечество электрофизик Михаил Доливо-Добровольский, лингвисты Иван Бодуэн де Куртенэ и Алексей Плуцер-Сарно, географы Грум-Гржимайло и Семенов-Тяншанский, не говоря уже о княжеском роде Голенищевых-Кутузовых.

163

…авторство сократических диалогов Платона…

Платон (Platon) (428/427-348/347 до н. э.) – древнегреческий философ, классик философской традиции; мыслитель мирового масштаба, к чьей оригинальной концепции генетически восходят многие направления классического философствования и европейский стиль мышления в целом. Основные сочинения: текст речи «Апология Сократа», 25 достоверно идентифицированных диалогов, недиалогические «Законы», и 13 авторских писем. Знакомство с Сократом наложило неизгладимый отпечаток на образ жизни и мыслей Платона. Знаменуя начало новой жизни – жизни философа, Платон, по преданию, сжигает свои поэтические тексты, включая уже розданную актерам комедию. Сократ является центральным персонажем, формулирующим позицию автора, практически во всех (за исключением «Законов») диалогов Платона, выстроенных на основе сократического метода выявления содержания понятий.

164

…отцом не одной, а трёх литератур был некто по имени Снорри Стурлусон…

Снорри Стурлусон (Sturluson Snorri, 1178–1241) – выдающийся поэт, историограф и крупный политический деятель древней Исландии. Его перу принадлежит так называемая младшая прозаическая «Эдда» и «Сказание о норвежских королях» (Heimskryngla), исландский текст которой был впервые напечатан в Стокгольме в 1697.

Снорри мастерски владел стихом, а также был глубоко сведущ в обширной литературе народного эпоса. По богатству языка и по всеобъемлющему знанию исторического материала он занимает в истории европейской средневековой литературы исключительное положение.

Метафорическая характеристика Снорри – «слагатель саг, конунг кеннингов и кладохранитель скальдов» – видимо, обусловлена содержанием «Младшей Эдды». Произведение включает довольно полный обзор языческих мифов, обзор двучленных (кеннингов) и одночленных (хейти) поэтических обозначений (фигур), проиллюстрированных стихами скальдов, а также поэму Снорри Стурлусона, которая сопровождается прозаическим комментарием, близким по стилю схоластическим трактатам.

Сага – в широком, не литературоведческом словоупотреблении иногда применяется как синонимсказания. В точном литературоведческом употреблении как обозначение определенного жанра сага – староскандинавские прозаические повествования. Форма саги – прозаический рассказ, большею частью с вкрапленными в него отдельными стихотворными строфами, впервые встречается у кельтов. От них, может быть, перешла к исландцам. Однако вероятность этого заимствования ослабляется полным отсутствием в сагах прямых заимствований из дошедших до нас ирландских текстов.

Конунг, (др. – норв. konungr), военный вождь, высший представитель родовой знати у скандинавов в раннее средневековье. В период, предшествовавший политическому объединению в Норвегии, Дании и Швеции, Конунг возглавлял отдельное племя или население области. Некоторые Конунги были предводителями дружин, живших военной добычей и участвовавших в походах викингов. В «эпоху викингов» (9 – середина 11 вв.) в каждой из скандинавских стран происходит возвышение Конунга одного рода, подчинявшего себе всё население и упразднявшего других Конунгов. Из главы военного союза племён Конунг в процессе начавшейся феодализации общества постепенно превращается в короля – главу государства. Слово вошло в большинство современных европейских языков. Русские «князь» и «княгиня» восходят к тому же корню.

Кеннинг – сложное метафорическое выражение, передающие одно понятие через комплекс других, например: «вода меча» – кровь; «гуси битвы» – стрелы; «шум гусей битвы» – бой; «огонь реки» – золото; «сосна огня реки» – женщина. Кеннинги были отличительной чертой поэзии скальдов. Обязательным требованием, предъявляемым к кеннингу, была глубокая аллитерация в определенном месте стиха. Классификация кеннингов с объяснением их значения и истории возникновения (зачастую мифологической) дана Снорри Стурлусоном в «Младшей Эдде» в разделе «Язык поэзии».

Скальды – староскандинавские лирические и панегирические поэты. Слово skald означало поэта вообще, но в истории литературы оно применяется только к поэтам придворным (так наз. hofudhskald – «главным поэтам») в отличие от рапсодов, так наз. «народных». Время и место возникновения поэзии скальдов неизвестны. Неизвестен также источник новых форм, введенных скальдами. Кельтское происхождение их не может быть доказано за неимением точных эквивалентов. Первые скальды – норвежцы, но со времени колонизации Исландии это искусство почти целиком перешло к исландцам.

Примечательно, что данная характеристика Снорри представляет собой «низку метафор»: тройной кеннинг, построенный к тому же с использованием аллитерации – по всем правилам скальдической поэзии.

Личностная и биографическая характеристика Снорри соответствует известным о нем историческим фактам.

165

о создателе какого-нибудь «Хазарского словаря»…

Не совсем ясно, о ком именно идет речь: о поэте XI–XII веков Иегуде Галеви, создателе «Книги Хазар» (Подробнее о нем – См. Комментарий № 155 к главе 8, Части III), либо о современном сербском писателе Милораде Павиче, авторе знаменитого романа «Хазарский словарь» (1984 г.).

Милорад Павич. Писатель, литературовед, профессор, действительный член Сербской Академии наук и искусств. Родился в 1929 году в Белграде. Детство Павича пришлось на нацистскую оккупацию. В эти годы он выучил немецкий и английский языки, а также «в первый раз забыл французский». Впоследствии стал изучать и русский. В своей собственной стране как писатель был практически неизвестен (несмотря на то, что род Павичей в сербской литературе присутствует с восемнадцатого века). Популярность к Павичу пришла лишь с выходом «Хазарского словаря» (1984 г.), за которым последовали «роман-кроссворд, роман-клепсидра и роман-гадальная книга». Все эти книги переведены на семьдесят языков. Номинировался на Нобелевскую премию. Критики называют его «первым автором XXI столетия».

Многие персонажи романа «Хазарский словарь» одновременно оказываются и его «авторами». Один из таких персонажей – Иегуда Галеви.

166

история так называемого Пианиста…

Изложенные факты соответствуют действительности: они имели место в 2004–2005 годах в графстве Кент в Великобритании. Предположение о том, что Пианист был чешским музыкантом по имени Томаш Стрнад, было опровергнуто после того, как чех появился на местном телевидении, живой и здоровый.

167

«казус химика Задойницына»

За исключением слегка искаженной фамилии ученого, названия города и некоторых мелких неточностей, изложенные факты соответствуют событиям, происходившим в Красноярском крае в 2003–2005 годах.

168

…подобно монаху-трапписту…

Трапписты, неофициальное название членов католического ордена цистерцианцев, или цистерцианцев строгого устава. Цистерцианский орден был основан в 1098 св. Робертом Молесмским в монастыре Сито (Франция). В 1664 аббат Рансе, настоятель монастыря Нотр-Дам де ла Трапп, возглавил движение за реформирование ордена. В 1892 монастыри, принявшие эту реформу, объединились в самостоятельный орден цистерцианцев строгого устава; в настоящее время этот орден насчитывает около 5000 монахов и монахинь в 136 аббатствах по всему миру. Верховный аббат (аббат-генерал) ордена имеет резиденцию в Риме.

Монахи ордена придерживаются жесткого и строгого соблюдения устава св. Бенедикта, посвятив себя совместной молитве и затворничеству. Иногда их называют «молчальниками». Они ведут чисто созерцательную жизнь, придавая особое значение богопочитанию, осуществляемому в форме монастырских богослужений, и познанию деяний Бога посредством духовного чтения. Они добывают себе пропитание своим трудом, возделывая землю и разводя скот.

169

Даниил Шпильман

Шпильман – имя собственное, образованное от нарицательного существительного.

Немецкое Spielmann (от spielen – играть и Mann – человек), средневековый бродячий актёр-музыкант в Германии, Австрии. Родствен жонглёру во Франции, скомороху на Руси. Шпильманы были одновременно поэтами, актёрами, певцами, акробатами, танцорами. Исполняли произведения героического народного эпоса, новеллы и шванки (сатирические сказки) собственного сочинения. Выступали на ярмарках, народных празднествах, а также во время придворных торжеств. Искусство шпильманов часто носило антиклерикальный и антифеодальный характер.

Как писал Чехов, «нет такого предмета, который не годился бы еврею в фамилию».

170

будто изобрел еще в юности какой-то универсальный декриптор, а к нему самонастраивающийся словарь дескрипторов – …что-то вроде пакета дешифровальных программ, за который… любая группа хакеров мгновенно выложила бы миллионы…

Декриптор. Очевидно, речь идет о наборе компьютерных дешифровальных программ, предназначенных для подготовки зашифрованных архивов, либо для их декодирования. Известно более 100 видов программ типа Decryptor.

Дескриптор (позднелат. descriptor, от лат. describо – описываю), лексическая единица (слово, словосочетание) информационно-поискового языка, служащая для описания основного смыслового содержания документов. Дескрипторы служат также для формулировки информационных запросов при поиске документов в информационно-поисковых системах. Дескрипторный словарь – словарь дескрипторного информационно-поискового языка, в котором приведены в общем алфавитном ряду дескрипторы и их синонимы без указания других отношений лексических единиц. Дескрипторный словарь является упрощенным вариантом информационно-поискового тезауруса, в котором зафиксированы (преимущественно) синонимические связи.

Хакер (от английского to hack – успешно управлять). В изначальном значении хакер – высокопрофессиональный и весьма любопытный программист, способный к нетривиальным решениям. Будучи искушенным в тонкостях компьютерных систем, такой программист способен как принести большую пользу, так и нанести существенный урон. В настоящее время слово «хакер» используется почти исключительно как обозначение человека злонамеренного, асоциального и опасного, то есть является синонимом слова «взломщик» в применении к компьютерам и сетям. Сегодняшний компьютерный вредитель вовсе не обязательно высокопрофессионален – существует огромное количество готовых инструментов для взлома компьютерных сетей и серверов, доступных для применения любым желающим.

171

…индийский Бангалор или китайский Шэньчжень…

Города в Индии и Китае, где созданы современные научно-технические парки, в которых, по аналогии с Силиконовой долиной в США, сконцентрированы крупнейшие научно-исследовательские институты, лаборатории, инновационные и «бизнес-инкубаторы».

172

и открывались оттуда, как и было обещано, виды самого Шэньчженя…

Прилегающий к Гуанчжоу город Шэньчжэнь является Специальной Экономической Зоной. Технопарк в этом городе был основан в 1985 году. Объем экспорта производимой в этой Зоне продукции составляет 90 %. Это видео– и аудиоаппаратура, бытовая техника, средства связи, компьютеры, часы и др. продукция электронной промышленности.

На 69-м этаже самого высокого небоскреба в Шэньчжене (384 метра) расположена смотровая площадка (Meridian View Centre), с которой открывается прекрасный вид на весь Шэньчжень. В хорошую погоду отсюда видны небоскребы Гонконга.

173

блужданием по звездчатым сетям и секретным хабам… А взломав сервер ВМФ…

«Зездчатая», точнее – звездообразная сеть (Star network), сеть, в которой все абонентские системы соединены одним центральным объектом: главным компьютером, сервером или узлом коммутации. Выход из строя центрального объекта приводит к прекращению работы всей сети.

Хаб (английское Hub), концентратор – устройство или функциональный блок, у которого суммарная пропускная способность входных каналов выше пропускной способности выходного канала. Обычно для объединения входной информации используется множественный доступ с разделением времени.

Сервер – в информационных сетях – компьютер или программная система, предоставляющие удаленный доступ к своим службам или ресурсам с целью обмена информацией. Сервер работает по заданиям клиентов. После выполнения задания сервер посылает полученные результаты клиенту, инициировавшему это задание.

174

и устроился на верфь вольнонаемным сисадмином…

Сисадмин, (сокращение) – системный администратор. Администратор сети – специалист, отвечающий за нормальное функционирование и использование ресурсов автоматизированной системы и/или вычислительной сети.

Сисадмины и Хакеры представляют собой довольно разнородное сетевое сообщество с собственной субкультурой, фольклором и профессиональным жаргоном, практически непроницаемым для обычных людей, подобно воровскому арго.

В частности, по заказу компании «Яндекс», Д. Завалишин, Е. Завалишина и Е. Колмановская разработали постоянно обновляемый «Интернет-русский разговорник». Большая часть терминологических комментариев почерпнута оттуда.

В крупных городах России созданы Web страницы, на которых размещается информация о сисадминских встречах, фотографии, репортажи, городские новости, объявления.

В День системного администратора, 28 июля в Москве и других городах России проходят сисадминские гуляния под лозунгом «Сисадмин тоже человек».

175

к автономному плаванию к берегам Шэньчженя…

Рассказ Даниила Шпильмана искажает некоторые факты. В действительности авианосец «Минск» был продан в Южную Корею на слом в 1994 году, и лишь 4 года спустя, в 1998, был перепродан Китаю. Фирма, ставшая собственником авианосца, устроила на его борту военно-морской музей с множеством туристических аттракционов в порту Шэньчженя. Спустя еще несколько лет фирма обанкротилась, и «Минск» был продан за долги на аукционе в Шэньчжене за шестнадцать миллионов долларов.

176

и высадили почему-то в порту Тайбэя…

Тайбэй, город в Китае, в северной части острова Тайвань, на судоходной реке Даньшуйхэ. Административный центр провинции Тайвань. 1,8 млн. жителей (1971). Самый крупный город и центр провинции.

177

могущественных триад Гонконга…

«Большинство триадных общин базируется в Гонконге, Макао, на Тайване, но их влияние простирается по всему миру за счет связей со своими членами, находящимися буквально в каждой стране, где только есть значительные китайские поселения. Триады, разбросанные по всему миру, насчитывают около 100000 человек, представляют собой текучие ассоциации из этнических китайцев и полулегальных бизнесменов, занятых во множестве криминальных предприятий. Большинство Гонконгских триад – это свободно организованные криминальные группы, тесно связанные между собой на личной основе.

В дополнение к своим традиционным криминальным предприятиям, Гонконгские триады все шире стали заниматься утонченным офисными преступлениями. По данным Гонконгских властей, триады стали заниматься высокотехническими компьютерными преступлениями – такими, как махинации на биржевых товарных рынках и прогнозирование спроса. Используя связи с континентальным Китаем и наличие различных легальных систем в Гонконге и Гуандуне, на юге Китая, Гонконгские триады расширили свою деятельность за рубежом….».

Из доклада Владивостокского Центра Исследования организованной преступности. Часть III.

178

заблестели оттуда два нефритовых шара…

Нефрит. Водный силикат кальция, магния и железа, плотный спутанно-волокнистый агрегат – так определяет нефрит энциклопедия минералов. «Юй» – так называется в Китае все многообразие нефрита и жадеита, «иешм» называли его персы, «яспис» – греки, «каш» – монголы, «пунаму» – маори Новой Зеландии.

Название нефрит (от греческого «нефрос» – почка) появилось только после открытия Америки. С 1647 г. появляется термин «jade», которым до нынешнего времени в мировой торговле самоцветами называются нефрит и жадеит, а иногда и их заменители и подделки.

Высоко ценится нефрит редких расцветок: желтый как сера Тянь-Шаньский нефрит, черный как лак, красный как петушиный гребень, голубоватый и лавандовый нефриты. Самым разнообразным по количеству оттенков бесспорно является зеленый нефрит. Все оттенки листвы в сущности передаются окраской этого камня, интересна бело-зеленая разновидность «мох, пробивающийся сквозь снег», яблочно-зеленый и темно-зеленый с черными графитовыми включениями (широко известны в России по изделиям Фаберже).

Для китайцев нефрит (Юй) – это синоним драгоценности и совершенства. Именно с нефритом связаны наиболее красивые легенды и названия. Легендарный правитель древности – «Нефритовый император» (Юйхуан шанди), небесный трон Будды сделан из нефрита, на горе Куньлунь на берегу нефритового пруда растет Дерево бессмертия, до сих пор у трети китайских девушек в имени присутствует иероглиф Юй.

Изначально нефритовые предметы относились к области сакральной, магической. Из нефрита изготовляли так называемые «шесть инструментов» (лю жуй) использовавшиеся в ритуальных обращениях к духам Неба, Земли и четырёх сторон света.

«Благородный муж без причины не расстаётся с нефритом», – говорят китайцы. Это имеет под собой вполне серьёзные основания. Нефрит улучшает иммунную систему человека, хорошо влияет на кожу, возможно, улучшает микрокапиллярное кровообращение. В целом, он замедляет процессы старения в организме и обладает омолаживающим действием. Массажёрами из нефрита пользовались китайские императрицы, следившие за своим здоровьем и красотой. Нефрит входит в состав рецептов во многих китайских фармакологических сборниках.

179

Шемен Адама

На иврите буквально – «масло (или семя) земли». Одно из метафорических названий нефти в современном иврите.

Известно, что разработкой нефтяных месторождений занимались уже в Шумере, Ассирии, Вавилоне. В Древнем Египте нефть использовали в медицинских целях для изготовления раневых повязок и при бальзамировании мумий. По свидетельствам Иосифа Флавия и Плиния, древние евреи применяли битум в качестве лекарства. В Месопотамии использовали сырую нефть и асфальт, добытые в Евфрате. Нефть также собирали с поверхности водоемов и добывали из колодцев с помощью специальных коромысел.

Слово и корень, охватывающее понятие «нефть», впервые фиксируется в аккадских источниках и, видимо, восходит к некоему общесемитскому, а, возможно, и афразийскому корню.

В аккадском языке слово «напатум» означало «вспыхивать, воспламеняться». По-арабски naft (множественное число – nafta) – буквально «нечто извергнувшееся, исторгшееся». Дополнительное значение однокоренного глагола nafatha – «воспылать гневом, сгореть от злости».

Арабское слово naft было заимствовано персами. В Персии нефть использовалась в военных целях: в частности, во время осады Афин в 480 г. до н. э. нефтью пропитывались и поджигались ткани. Из персидского слово перешло в греческий и турецкий языки.

Греческое слово νάφθα было транслитерировано в латинском языке и приобрело вид naphtha. Именно от этого корня произведены слова, обозначающие нефтепродукты в современных европейских языках (чаще всего термином nafta, Naphta называют бензин-растворитель или тяжелые лигроины).

Собственно понятие «нефть» в современных западноевропейских языках обозначается словом, произведенным от средневекового латинского корня Petroleum. Это слово образовано путем сложения двух основ: греческого πετρα («скала», «камень») и латинского oleum («масло»). Таким образом, слово, как бы описав длительную дугу, в современных языках вернулось к первоначальному семитскому значению «каменное масло», или «масло земли».

180

Мёд и табак, сырое и вареное…

Возможно, отсылка к работам Клода Леви-Стросса (Claude Levi-Strauss) – французского этнолога и социолога, положившего начало структуралистским исследованиям в области культурологии. Книги Леви-Стросса «Сырое и вареное» (Le Cru et le cuit, 1964) и «От меда к табаку» (Du miel aux cendres, 1966) составляют первые 2 части его четырехтомного труда «Мифологики» (Mythologiques, I–IV).

181

Захав Шахор

На иврите буквально – «черное золото». Общеупотребительная метафора нефти в современных языках, в том числе – иврите.

182

Дурно баско…

На вятском диалекте – «очень хорошо!», «здорово!».

183

летала она по волнам сна в безграничном, дивном Красном Тереме, и спала там на нефритовом изголовье возле головы любимого…

Очевидно, многослойная аллюзия.

Роман «Сон в красном тереме» (или «История камня») – вершина китайской классической литературы. В этом крупнейшем романе Цао Сюэ-циня (1724–1764) на фоне экономического упадка и духовного вырождения феодальной аристократии показана судьба трех поколений китайской аристократической семьи, от ее возвышения до трагического финала.

Бао Юй – главное действующее лицо романа, чье имя означает буквально «Драгоценный нефрит». Когда он родился, во рту у него нашли кусочек нефрита, «сверкающий всеми цветами радуги»; мальчика назвали Бао Юй – Драгоценный Нефрит.

Роман отличает сложное взаимопроникновение и взаимодействие различных пластов реальности и сверхреальности – мифологизм пролога и эпилога, сны Бао Юя, переносящие его в область Небесных грез, появление в решающие моменты жизни протагониста буддийского и даосского монахов; двойственная природа главных героев. Бао Юй – это человек, и одновременно – камень, посланный на землю, чтобы испытать сон жизни. Его возлюбленная Дай Юй – земное воплощение травы бессмертия. Имена появляющихся в обрамлении романа персонажей при омонимической замене означают «Подлинные события скрыты вымышленными словами (именами)», т. е. содержат указание на аллегоричность романа, в котором истинной оказывается сверхреальность, реальность же объявляется «сном жизни».

С повествовательной точки зрения, роман представляет собой буквально «китайскую шкатулку» – головокружительную цепочку «рассказов в рассказах», в лабиринте которых читатель теряет способность различать реальность, рассказ о реальности и сон.

Каким образом Бао Юй, персонаж этого фантастического романа (или его тезка), попадает в центр имени Выготского, остается неясным.

184

Шпильману привиделся чудесный сад, где во все стороны разбегались дорожки…

Аллюзия на одну из самых известных новелл Хорхе Луиса Борхеса «Сад расходящихся тропок» (перевод Б. Дубина, в других переводах – «Сад, где разбегались дорожки», 1941 г.).

Мотивы и сюжетные ходы этой новеллы во многом навеяны упомянутым китайским романом «Сон в Красном Тереме», к которому Борхес обращался в своем творчестве многократно.

В 1983 году по этой новелле был снят фильм Александра Кайдановского «Сад».

185

о лунных узлах, звездных протоках и электромагнитных трубах…

«Лунные узлы». Астрономический термин: точки пересечения орбиты Луны с эклиптикой или путем, по которому движется Солнце относительно звезд. Существует 2 лунных узла: Северный и Южный.

В астрологии, при составлении гороскопа, линию (ось) Лунных узлов иногда сравнивают с рекой жизни, по которой плывет человек.

Течение реки, полагают астрологи, направлено от Южного Узла к Северному. Иначе говоря, Северный узел ведет человека в направлении достижения жизненной цели.

Южный узел – это пройденный по реке путь. Он становится все более значимым, увеличивается по мере продвижения к Северному узлу. Пройденный путь – это нечто знакомое, и хотя не всегда приятное, зато более или менее освоенное. С точки зрения астрологии, прошлый опыт, связанный с Южным узлом, составляет основу, фундамент для продвижения вперед, но он же может и тяготить.

«Звездные протоки», «электромагнитные трубы» – метафоры, не имеющие точного терминологического употребления. Часто встречаются не столько в астрофизике, сколько в научной фантастике.

186

и тут уже был язык его как трость скорописца…

Парафраза стихов из Ветхозаветной книги Псалмов (Тегиллим), 44:2: «Излилось из сердца моего слово благое; я говорю: песнь моя о Царе; язык мой – трость скорописца».

187

представленный текст… – это, безусловно, апокриф…

Апокриф. В узком смысле слова – книги, обнаруженные в греческом переводе Библии (Септуагинте), но отсутствовавшие в Ивритской Библии (Танах). Слово происходит от греческого прилагательного «апокрифон» («сокровенный»). Святой Кирилл Александрийский (V век) и Святой Иероним (IV–V вв.) называли данные произведения апокрифами, имея в виду их «неканонический» характер. Позже католики предпочитали называть их «девтероканоническими».

Термин относился к произведениям, которые либо были скрыты в буквальном смысле слова, либо казались слишком труднодоступными или нетрадиционными для широкого распространения, и первоначально употреблялся исключительно по отношению к книгам, связанным с Писанием.

Корпус апокрифических книг менялся в разное время в различных традициях.

В расширительном, литературном смысле апокриф – «неканоническое» произведение. При этом «несовпадение с каноном» понимается довольно широко: сомнительность авторства, сомнительность текста, наличие расходящихся фрагментов текста и т. д.

Уже упоминавшийся Хорхе Луис Борхес, в частности, является автором «Фрагментов Апокрифического Евангелия», состоящих из 51 стиха.

188

окрестностях знаменитой Ординской пещеры…

Ординская пещера расположена близ юго-западной окраины села Орда Пермской области на левом склоне долины реки Кунгур. Пещера состоит из сухой части с озерами протяженностью около 300 метров и подводных галерей с двумя сухими гротами общей протяженностью – более 3-х километров (3300 м). Самая большая из разведанных подводных пещер в России, один и самых известных объектов подводных спелеологических исследований. Зимой в сухой части пещеры образуются ледяные сталактиты, сталагмиты, кристаллы.

Документально подтвержденным фактом является приобретение участка перед пещерой частным лицом на аукционе. Кроме того, на участок было подведено электричество, начаты строительные работы.

189

А ведь это важно – с чего начать, какими словами, не правда ли?

Роман Саши Соколова «Школа для дураков» (1976 г.), серьезно повлиявший на русскую прозу конца XX века, начинается следующей фразой: «Так, но с чего же начать, какими словами?»

190

Тот, кого называли Заикой, начинал свою сагу, сказание или повесть так:

14 строк – начальные слова повествования (в том виде, как они переданы) – представляют собой многослойную контаминированную парафразу.

1. Сердце моё на Востоке,

2. А тело приковано к крайнему Западу.

Дословная цитата первых строк одного из самых известных стихотворений уже упоминавшегося Иегуды Галеви (Подробнее о нем – См. Комментарий № 155 к главе 8, Части III).

3. Имя моё – словно северный гул,

4. А рука горяча, как южный закат.

Парафраза, восходящая к оригиналу известных стихов из книги Пророка Исайи, 56:5: «…тем дам Я в доме Моем и в стенах Моих место и имя лучшее, нежели сыновьям и дочерям; дам им вечное имя, которое не истребится».

Речь идет о памяти, которой будут наделены избранные в будущем. Ключевое понятие в оригинале – «Яд ва Шем», буквально: «рука и имя». Т. е. смысл исходной цитаты: «у вас будет в будущем «рука и имя», память о вас сохранится».

Кроме того, первые четыре строки переданных стихов очерчивают полную горизонтальную перспективу, обозначают «все четыре стороны»: Восток – Запад – Север – Юг.

5. И вот вздымаются трубы,

6. И дымы гудят!

Обрисовав горизонтальную плоскость, стихи далее намечают перспективу вертикальную: верх – низ. Парономазия смежных строк очевидна.

Подробнее о разветвленных мотивах «дымов» и «труб» – см. комментарии №№ 114, 115 к главе 2, Части IIIи комментарии № 139, 140 к главе 6, Части III.

7. О, дурни мои!

8. Трубадуры, труверы мои,

9. Единоверцы, иноверцы и вероотступники!

Трубадуры (французское из провансальского – troubadour), провансальские странствующие поэты-певцы XI–XIII веков, творчество которых было тесно связано с рыцарством.

Труверы (французское – trouvere), поэты средневековой Франции (конец XI – начало XV века). По образу жизни и характеру творчества близки немецким миннезингерам и шпильманам.

Перекрестная парономазия строк очевидна.

10. Трубы – к губам!

11. Губы – к трубам!

Парафраза стихов из книги пророка Осии, 8:1: «Трубу к устам твоим! Как орел налетит на дом Господень за то, что они нарушили завет Мой и преступили закон Мой!»

Парономазия очевидна.

12. Вострубим славу

13. Фаллопию и Евстахию!

Фаллопий, Габриэле (Fallopio, Gabriello, 1523–1562), итальянский анатом и врач. Родился в Модене в знатной, но обедневшей семье.

Он описал многие анатомические структуры, ввел во врачебную практику специальное зеркало для диагностики ушных заболеваний.

Дал названия твердому и мягкому небу, плаценте, влагалищу, описал яйцеводы человека (т. н. фаллопиевы трубы). Как анатом Фаллопий стоит в одном ряду с А. Везалием и Б. Евстахием.

Считается, что в середине 16 века Фаллопий заново открыл для нового времени презервативы.

Бартоломео Евстахий (Bartholomeo Eustachius, 1520–1574), третий великий анатом XVI века. Родился в маленьком итальянском городке в семье врача, образование получил в Риме. Евстахий изучал и описал многие органы тела. Его имя известно главным образом по названному в его честь спустя 150 лет трубчатому ходу, ведущему из носоглотки к барабанной полости и соединяющему среднее ухо с воздухом, находящимся снаружи. Евстахиева труба необходима для уравнивания давления воздуха между средним ухом и наружной атмосферой.

Таким образом, стихи воспевают «славу» Фаллопию и Евстахию за открытие двух важнейших «труб»: одна дает жизнь человеку, другая – впускает в его душу голоса и звуки.

14. Начинается праздник повествования!

Автором метафоры «праздник повествования», по-видимому, можно считать Томаса Манна, который неоднократно использовал ее, с различными вариациями, в тетралогии «Иосиф и его братья».

О ритуально-праздничных функциях «ситуации рассказывания» – см., например, работу Ролана Барта 1966 года «Введение в структурный анализ повествовательных текстов» («Зарубежная эстетика и теория литературы XIX–XX веков», М., Издательство МГУ,1987), а также работу Мирчи Элиаде 1956 года «Священное и мирское», Глава II (Элиаде М. Избранные сочинения: Миф о вечном возвращении; Образы и символы; Священное и мирское/ Перевод с французского. – М.: Ладомир, 2000).

Не исключено, что словосочетание «праздник повествования» выполняет не только «отмыкающую функцию», но и дополнительно сообщает о том, что по своему характеру грядущее повествование – это все-таки апокриф.

Content

Валерий Хазин
Труба и другие лабиринты

Труба

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Авторское право. Вместо эпилога

Глоссарий к тексту, именуемому «Труба»

Структура и «магия цифр»

Каталоги Телегона

Часть первая

Конец войны

Язык Итаки

Танец журавля

Зеркала Кносса

Жрицы луны

Сон чужеземца

Часть вторая

Часть третья

Помрачение Ментора

Вино Пенелопы

Каталоги Телегона

Рука Телемаха

Зелье Кирки

Плач Ментора

Глоссарий: гиперссылки