Давид Босс, Александр Ли

Правосудие бандитского квартала

© Босс Д., Ли А., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Новелла 1

Все называют меня Марти-Топором, хотя на самом деле фамилия моя Ларни – Марти Ларни. Но если ты банковский налетчик и специалист по потрошению сейфов всех возможных конструкций с двадцатипятилетним стажем, то просто обречен иметь кличку. И не ты ее придумываешь. Ее придумывает сама жизнь. Меня прозвали так, поскольку приятели шутили, что я могу вскрыть сейф любым подручным предметом, даже топором. Так что, если вы подумали, будто я кровавый мясник-убийца, любящий расчленять тела своих жертв, чтобы потом разбрасывать их по разным концам нашего славного Города Пороков, то ошиблись. Такое не по мне. Я не люблю убивать без надобности и, надеюсь, в свои пятьдесят лет не изменю укоренившимся за десятилетия привычкам.

Полувековой юбилей я встречаю в тюряге, самой гнусной тюряге нашего штата. Носит она романтическое название «Лисьи Норы». Может, когда-то тут и водились лисы, но теперь тут обитают лишь отбросы общества, среди которых мне приходится мотать пожизненный срок, а также крысы – тут их целые полчища. Если днем они еще немного прячутся, то ночью начинается настоящий разгул. Хвостатые твари становятся подлинными хозяевами. Даже охрана боится их. Здание тюряги старое. Камеры расположены по кругу, вдоль внешних стен в четыре этажа. Тут нет дверей. Охрана может видеть все, что происходит внутри, через решетки, заменяющие одну из стен. Мы видны охранникам, находящимся на посту в центре бетонного цилиндра, так же хорошо, как видны рыбы в подсвеченном аквариуме. Ничто не укроется от их глаз.

Днем решетки отодвигают, разблокировав электрические магнитные замки. И мы – сидельцы – получаем относительную свободу. Можем играть в шашки или домино в столовой, можем выйти во двор тюрьмы, где есть старые турники, качалки и баскетбольная площадка.

Заключенные делятся на банды. В основном по расовому признаку. Есть банда «белых», есть банда «черных» и есть «латиносы». Все банды смертельно враждуют между собой. Это единственное развлечение в тюрьме, которое может пощекотать нервы и дать почувствовать свою власть над другими. Ведь в «Лисьих Норах» большинство осуждено на пожизненные сроки, и выбраться отсюда им не светит.

Самое странное, что сижу я здесь за убийство ювелира, скупавшего краденое. За убийство, которого я не совершал. А вот налеты на банки, которых за мной и моими дружками немало, так и остались за скобками. Кто-то из них и теперь здравствует, кто-то ушел в иной свет от пули копа, а кто-то, как и я, гниет в тюрьме. Как-нибудь я расскажу про это «убийство».

Я не участвую в жизни банд. Это не мое. Я всегда привык жить своим умом, и для меня практически нет авторитетов, разве что такие же одинокие «волки», как и я сам. Нас таких в тюряге всего двое. Я и Джэкоб по кличке Апостол. Мы с ним делим одну камеру на двоих. Старик немало повидал на своем веку. Старый гангстер сидит в «Лисьих Норах» за убийство любовницы, которая сама хотела прикончить его. Бывает интересно послушать его рассуждения о женщинах. Старик слеп на правый глаз, который потерял в перестрелке с полицейскими. Вместо него у Апостола искусственный глаз – стеклянный, который то и дело вываливается из глазницы, пугая новоселов «Лисьих Нор». Но Джэкоб еще ни разу не позволил упасть своему протезу на землю. Несмотря на солидный возраст, а ему за семьдесят, он проворно ловит его.

Сегодня воскресенье. Но «Лисьи Норы» – такое место, что даже выходной день кажется мрачным донельзя. На небе тяжелые тучи, моросит дождь. Поэтому желающих сыграть в баскетбол бандой на банду не находится. Заключенные меряются силой на руках, играют в шашки, шахматы. За всем этим лениво наблюдает из своего затянутого мелкой проволочной сеткой «гнезда» охрана. Такие мрачные дни чреваты бессмысленной дракой или даже бунтом. Человек должен быть занят каким-то делом, иначе у него может снести крышу. Но никогда бы вам не советовал придумывать план побега. Неблагодарное занятие, в конце которого обязательно ждет разочарование. Сколько людей уже пытались покинуть «Лисьи Норы» раньше срока! И все они возвращались назад. Пытались уйти через канализацию, выехать в мусоровозе, один даже пытался улететь на самодельном дельтаплане, но при падении сломал себе позвоночник и теперь лежит парализованный.

Мы с Апостолом спокойно сидим на кирпичном выступе и ведем содержательную беседу. Джэкоб при этом перекатывает свой стеклянный глаз в ладони – он только собирается сравнить женщин с насекомыми, как через динамик объявляют, что ко мне посетитель, вернее посетительница – моя племянница. Я, конечно, удивлен, ведь никакой племянницы у меня нет и быть не может. У меня нет ни братьев, ни сестер. Во всяком случае, тех, о которых мне известно. Ни один мужчина, если он не импотент, не может быть уверен в том, что у него нет лишних детей. А мой отец любил погулять.

Единственный кровно близкий мне человек по ту сторону решетки – это мой сын Пол. Ему уже двадцать лет. Его воспитанием в основном занимались мои женщины, их было много, и сменялись они часто. Иногда в его взросление вмешивался и я. Но сами понимаете, что, угодив в тюрягу, я практически утратил с ним связь. Он посещает меня редко – раза два в год. Поближе к Рождеству и к моему дню рождения. Я слабо знаю, чем он живет. Письма писать не люблю. Даже сказанное слово – почти всегда ложь, что уж говорить о написанном. Правда заключена во взглядах, в спонтанных поступках. Все остальное – ложно по определению. Кажется, он не сильно меня любит, а вот я люблю его, хоть и не говорю об этом. Бессонными ночами бывает приятно представить себе, чем занимается сейчас мой мальчик. Чаще всего я представляю его с девушками. В моих мечтах они лишены лиц, которые словно размыты. А вот фигурки у них стройные. Мне видится, как Пол знакомится, ведет их в кино или в бар. Они смеются, веселятся. А потом, когда он проводит их, начинается дождь, и они укрываются вместе под его курткой, целуются…

У меня нет племянницы, это точно. Сюда мог бы прийти еще Самюэль Крик, мой старый подельник, но не стоит ему этого делать. Тогда сразу будет понятно, кто убил в ту злополучную ночь ювелира – торговца краденым. Не придет по той же причине и моя последняя любовь Одри. Правда, у нее есть и другие причины не наведываться ко мне. Не все так просто в наших отношениях. Но об этом позже.

Охранник выпускает меня в небольшой дворик для встреч с посетителями. Я не из буйных заключенных, за мной нет нарушений, меня ни разу не ловили с наркотой, потому что я ее не употребляю. Благодаря этому мне и разрешают встретиться с несуществующей племянницей здесь, а не в боксах, где разговаривать приходится через переговорные трубки, а смотреть друг на друга через толстое непробиваемое стекло.

У меня нет племянницы, но она пришла. Я ищу ее взглядом среди немногочисленных посетительниц. Я же ее не знаю и могу ошибиться. Охранник, приведший меня сюда, настораживается.

– За десять лет можно забыть многое. Я ее помню лишь десятилетней девчушкой.

Охранник улыбается.

– Жизнь проходит мимо тебя, Топор.

– Это точно замечено. Жизнь проходит мимо «Лисьих Нор». Здесь время остановилось для всех.

– Я тут бываю только на дежурствах. У меня есть дом и семья. Там я стараюсь не вспоминать о тюряге.

Узнавание затягивается. Я даже не знаю, каким именем назвалась таинственная племянница, а потому не могу позвать ее. И тут она сама приходит мне на помощь.

– Дядя Марти! – кричит молоденькая красотка и машет над головой сложенной вчетверо газетой. – Я здесь!

– Ну, вот и нашлись, – усмехается охранник.

Я подхожу к незнакомой девушке, она смотрит на меня с надеждой, словно я чем-то могу ей помочь.

– Пошли, сядем, – говорю я ей и отвожу к скамейке.

Дворик для встреч – единственное место в «Лисьих Норах», где можно увидеть зелень. Тут растут цветущие кусты. В остальном тюряга напоминает каменистую пустыню. Если и найдешь траву, то пожелтевшую, больную, несмотря на частые дожди.

Густо пахнет цветами, названия которых я не знаю. Я и в прежней жизни не сильно разбирался в них.

– Тебя хоть как зовут, племяшка? – спрашиваю я, когда мы уже сидим рядом.

До охранника далековато, нашего разговора он не слышит.

– Лора. Лора Стэмптон, – отвечает она с грустной улыбкой и вновь смотрит на меня с надеждой.

У нее милое личико, она не белоручка – ногти хоть и аккуратно накрашенные, но не слишком длинные, да и цвет лака не кричащий, а приближенный к натуральному. Волосы заплетены в косу и аккуратно уложены. Смотрится она скромно, но я понимаю, что это обманчивое впечатление – стоит ей распустить волосы, и она преобразится, станет обворожительной, притягательной. Но только не для каждого она станет так делать, а для того, кого выберет сама.

– Ну, и почему ты решила, что ты моя племянница, Лора Стэмптон? – спрашиваю я. – Неужели в этом мире отыскались мои брат или сестра от другой матери.

– Нет, что вы, мистер Ларни, – произносит она, и ее голос журчит, словно ручеек с кристально чистой водой. – Просто мне пришлось так назваться, чтобы меня пропустили к вам.

– Тогда кем же ты мне приходишься? – интересуюсь я. В темном однообразии «Лисьих Нор» образовалась хоть какая-то человеческая интрига.

Гадать, кем приходится тебе Красотка, куда приятнее, чем пытаться угадать, всадит ли тебе во время прогулки самодельный нож под ребро какой-нибудь спятивший наркоман.

– Я невеста вашего сына, – вздыхает она.

Ну, вот и свершилось. Не зря же я представлял себе своего мальчика с девушкой. Наконец, просветилось, очертилось лицо. Вот ты какая, Лора Стэмптон. После пятидесяти уже начинаешь понимать, что жизнь не бесконечна и сделано больше, чем предстоит сделать. И очень ценишь то, что можно назвать следом в жизни. Я родил сына, возможно, Лора родит мне внука… Останавливаю свои мысли. Все может оказаться полицейской подставой. Не люблю разочаровываться.

– А почему Пол не приехал с тобой? – спрашиваю я, пытаясь погасить в себе сентиментальные нотки.

Я должен вести себя как на допросе. Любое лишнее слово может оказаться роковым. Как любят говорить сами копы, зачитывая права в то время, когда заламывают тебе руки: «Все сказанное вами может быть обращено против вас». Мой давний враг – следователь Роберт Грэй – способен и не на такое. Он до сих пор помнит обо мне, я в этом уверен. Сколько сил он положил на то, чтобы расколоть меня. Но я не сдался. И тогда он сделал все возможное, чтобы повесить на меня убийство ювелира и упечь пожизненно. Раз в год, с упорством, достойным лучшего применения, он приезжает в «Лисьи Норы» и встречается со мной. Каждый раз он предлагает мне одну и ту же сделку, от которой я отказался в самом начале. Это стало уже делом принципа – и моего, и его.

– Пол не может приехать. Он болен, лежит в больнице.

– Что-нибудь серьезное? – Я все еще не до конца доверяю ей.

– Более чем. Ему нужна дорогостоящая операция. Триста тысяч долларов. Если ее не сделать, жить ему осталось менее года. – Лора замолкает – она не просит денег напрямую.

Что ж, это вполне может быть и подставой Роберта Грэя, он подлый тип. Для него нет святых вещей. Только ублюдок типа него может додуматься шантажировать своего врага смертельной болезнью единственного сына. Но тут я замечаю в глазах Лоры слезы, она почувствовала мою показную холодность. И слезы эти искренние. Я умею отличать притворство женщины от искренних чувств – жизнь научила этому. По большому счету, из-за того, что я не умел делать этого раньше, я и оказался здесь.

– Он умрет, если вы ему не поможете, – опускает глаза Лора Стэмптон.

– Он мог позвонить, написать, – напоминаю я.

– Он гордый – запретил и мне к вам обращаться. Но я не послушалась.

– Девочка, – говорю я. – Почему ты решила, что у меня есть такие деньги? Можешь спросить у любого заключенного или охранника, и тебе все подтвердят, что у Марти-Топора нет таких денег.

– Я знаю, что они у вас есть.

И тут она права, но как ей объяснить? Мои деньги на сохранении у старика Тони, серьезного мафиози, одного из глав Синдиката. Там полмиллиона – больше, чем надо на операцию моему Полу. И это место надежнее швейцарского банка. Но Тони никому их не отдаст – только мне лично в руки.

– Лора. Я бы помог, но дело в том, что деньги могу получить только я и никто другой. Таковы правила у этих людей, и они через них никогда не переступят. Только я должен их взять. А я в тюрьме, и срок у меня пожизненный. Так что можешь считать, что этих денег нет.

Правда, у меня есть еще один вариант. Но он сложнее, чем забрать свои деньги у старика Тони. Тут Лора не справится, даже если она не подослана Грэем.

– Неужели все зря? – Девушка, которая в будущем может стать матерью моего внука, плачет, уже не скрывая слез, и трет кулаками глаза.

– Не реви, – прошу я. – У соседа по камере – Джэкоба-Апостола – над постелью висит плакат. Голая девушка заперта в туалете. Но она стоит ногами на унитазе и дотягивается до окошка под самым потолком. Плакат старый, ему уже лет двадцать. Вроде бы просто эротическая картинка, чтобы заключенный мог время от времени вспоминать, что в жизни существуют и женщины.

– Я не поняла, но, наверное, вы правы, мистер Ларни.

– Я тоже сначала не понял. Но потом Апостол показал мне заложенную под низ верхнюю часть плаката. Оказывается, надо всем этим надпись: «Из любого положения существует выход». Из любого, детка.

– Но вы же сами сказали…

– Ты кто такая?

– Я… – теряется Лора. Она очень мила в те моменты, когда теряется, и даже тогда, когда плачет. Хотя обычно плачущие женщины отвратительны.

– Чем ты занимаешься. Профессия у тебя есть?

– Я художница, наверное, или скульптор.

– Кто именно? Картины рисуешь? Изготавливаешь памятники на могилы?

– Не то и не другое. Я делаю из деталей старых автомобилей всякие забавные объемные композиции. Вот недавно окончила бизона.

– Это приносит деньги? – с сомнением спрашиваю я.

– Находятся чудаки, готовые украсить такой инсталляцией лужайку перед своим домом.

– Значит, ты работаешь с металлом? – Я удивлен, ведь обычно женщины предпочитают работать с более податливым материалом, например со слабохарактерными мужчинами.

– Я владею резаком, сваркой. А что здесь странного? Мой отец был автомехаником. У него даже была своя мастерская. Вот я и научилась.

– Ты хорошо умеешь варить металл?

– Для меня это так же просто, как для портного резать ножницами и сшивать материю.

– Тогда у меня есть план… – Я склоняюсь и шепчу Лоре на ухо, она кивает.

Она уходит обнадеженная. Может, я и неправильно сделал, что пообещал. Но речь идет о жизни моего сына. На карту поставлена не моя свобода или жизнь, а его. Пол, бедный мой мальчик. Я даже не спросил у Лоры, как называется твоя болезнь. Но в ее названии для меня нет смысла, я ничего не понимаю в загадках человеческого тела, точно так же, как хирург не понимает секретов сейфовых замков. Мне достаточно знать, что триста тысяч долларов способны спасти ему жизнь. И, если я этого не сделаю, то вся моя жизнь потеряет смысл. Не останется моего следа на земле.

* * *

Уже прозвучала команда «отбой», свет в камерах погасили. Он горит лишь под самым куполом бетонного цилиндра тюремного корпуса. Свет холодный, ртутный. При таком освещении лицо Джэкоба-Апостола кажется мне мертвым. Мы, лежа на своих постелях, тихо, практически беззвучно продолжаем разговор.

– Мне кажется, ты решился бежать. – Я различаю слова в шелестящем шепоте мафиози.

– Возможно, – соглашаюсь я.

– Как, я не буду спрашивать. Это твое дело. Но запомни: есть только два способа выжить в тюряге. Первый – смириться с тем, что ты останешься здесь до конца своих дней. Тогда и весь мир вокруг, ограниченный высоким бетонным забором и колючей проволокой, ты станешь воспринимать адекватно. Так сделал я. Так сделал ты, попав в «Лисьи Норы». Это был наш выбор. Второй способ выжить – это ни на секунду не расставаться с мечтой о побеге. Ни на секунду. А ты изменил свой выбор. Это опасно.

– Я не могу иначе. Я должен оказаться на свободе.

– Я не спрашиваю, почему так случилось. Это снова не мое дело. Причина в женщине, ведь так?

– Нет. Не в женщине.

– Ты ошибаешься. По-другому не бывает. Мужчина меняет жизненную позицию только под влиянием женщины.

Мне приходится задуматься. Апостол по-своему прав. Мне казалось, что все сошлось на моем единственном сыне, но ведь ко мне обратился не он, а его невеста – Лора. Именно ее слезы разжалобили меня, заставили изменить принципам, которым я следовал последние десять лет.

– Я принял твои слова к сведению, Джэкоб, – говорю я.

– Тогда слушай дальше. Самки – страшные создания. Сама природа сделала их такими. Для них мы – мужчины – только жизненный материал. Они получают от нас субстанции, которые помогают им выживать. Деньги, например, положение в обществе, способность защитить их и потомство от других самцов. Причем совсем не обязательно, что потомство будет от тебя. Они способны на всякие хитрости и уловки. Не зря же Бог дал нам подсказку. Ты видел, сколько богомолов залетает в нашу тюрягу, их в разгар сезона спаривания становится больше, чем крыс. Наблюдать за ними одно удовольствие – самка спаривается с самцом и, после того как получает от него все необходимое, просто сжирает его, чтобы получить жизненные силы. Каждая женщина поступает так же, Марти. Не забывай об этом.

Ну что мне ответить Джэкобу. Я сам не раз и не два видел такую картинку. Но у меня совсем другой случай. Я стремлюсь спасти сына. Женщина тут ни при чем – она лишь сообщила мне страшную новость. Мы желаем друг другу спокойной ночи и засыпаем.

Я просыпаюсь от страшного хрипа. Апостол лежит и корчится на полу.

– Джэкоб! – Я пытаюсь поднять его и уложить на постель, но он сопротивляется. – Я позову охрану, врача.

– Не надо, – хрипит Джэкоб. – Просто мой час пришел.

– Ты еще будешь жить, – заверяю я, бросаюсь к решетке, трясу ее и кричу: – Охрана! Врача!

– Брось, – отзывается Апостол, – черти уже пришли по мою душу и нетерпеливо ждут, чтобы доставить ее в ад. Теперь я узнаю, наконец, в каком обличье приходит смерть – в мужском или женском, а может, и в обличье самки богомола.

– Что ты такое говоришь?

– Держи. – Джэкоб вкладывает мне что-то в ладонь и сжимает пальцы. – Он поможет тебе. Он видит больше, чем настоящий. Это будет твой третий глаз, которым ты сможешь видеть недоступное другим. Береги его.

Я разжимаю пальцы и вижу на своей ладони стеклянный глаз Апостола. Он сделан так искусно, что кажется настоящим, он смотрит на меня.

– Джэкоб, – зову я.

Но он уже не слышит меня. Веки его закрыты. Апостол всегда жил так, чтобы не доставлять мне – его единственному другу – хлопот, даже умер с закрытыми веками, чтобы мне не пришлось их опускать. Наконец появляется врач в сопровождении охраны. Но ему остается только констатировать смерть заключенного.

Вот и все, я остался один. Больше не от кого ждать совета. Единственный человек, чья жизнь для меня не пустой звук, – это мой сын Пол, дай ему Бог счастья и здоровья. А я, в свою очередь, сделаю все от меня зависящее.

* * *

Чтобы покинуть стены самой страшной тюряги и выйти на свободу, совсем не обязательно годами по ночам копать тайные ходы, разбирать кирпичи, отделяющие вас от вентиляции, подкупать охрану или же мастерить, ничего не смысля в аэродинамике, дельтаплан, способный лишь рухнуть со стофутовой высоты. Все значительно проще.

Утром я заявляю охране, что мне необходимо попасть на прием к начальнику тюрьмы по очень важному делу. Обычно охрана должна узнать, в чем причина. Но я запираюсь и говорю, что могу довериться только самому начальнику.

Чаще всего в таких случаях заключенный хочет слить кого-то из своих товарищей. То ли сообщить о готовящемся побеге, то ли заложить торговца наркотиками. В любом случае такие визиты среди сидельцев не приветствуются. Я мгновенно превращаюсь для всех без исключения заключенных в парию. Меня перестают видеть, замечать. Парни демонстративно покидают свои места во время обеда, лишь бы не оказаться со мной за одним столом. Я понимаю, увидев во время прогулки главарей всех трех банд, перешептывающихся возле качалки, что речь у них идет обо мне. Меня решают «убрать». Но так быстро это случиться не может. Нужно время на подготовку убийства. А я решил покинуть «Лисьи Норы» в самое ближайшее время и возвращаться сюда не собираюсь.

Начальник тюряги по-своему неплохой человек. На такой должности мог бы оказаться и больший мерзавец. Меня приводят в его кабинет. Конвоир выходит за дверь. Раньше мне никогда не доводилось здесь бывать, хотя Апостол мне и рассказывал, как тут все выглядит. На стене, за креслом начальника, висит живописное полотно, на котором изображен трехмачтовый парусник в бушующем море. В детстве начальник мечтал стать флотским офицером, но детские мечты редко сбываются. Что ж, начальник тюрьмы – тоже высокая должность.

– Присаживайся. – Хозяин кабинета указывает мне на стул.

– Благодарю вас, сэр, за то, что согласились на встречу со мной.

Когда я сажусь, то чувствую себя неуютно. У всех стульев в кабинете укорочены ножки. Сам начальник маленького роста, но хочет казаться выше, вот и придумал такой трюк. А у его кресла ножки наращены. Что ж, каждый как-то компенсирует свою ущербность. Некоторые коротышки самоутверждаются за счет женщин, считая, что, сменяя любовниц и соблазняя чужих жен, становятся в чем-то выше других мужчин. Некоторые прибегают к жестокости или насилию. Так что случай с нашим начальником еще не фатальный.

– Смотри, Топор, если ты зря потревожил меня, то тебе придется худо.

– Постараюсь не разочаровать вас, сэр. Я хочу сделать признание в совершенном преступлении.

– Ты совершил его в стенах тюрьмы?

– Нет, сэр. Это было еще на воле, за два месяца до того, как был убит ювелир.

– Был убит тобою, – уточняет начальник.

У него есть «фишка» – он помнит, за что сидит каждый заключенный. Я просто подыгрываю ему, чтобы польстить.

– Я с двумя парнями взял инкассаторский фургон, когда тот забирал наличку…

Я специально называю двух своих подельников, которые уже отправились на тот свет. Думаю, они не в обиде на мое признание. Ведь им от него хуже не станет. Все остальное – чистая правда. Тогда мы неплохо поднялись. Про инкассаторский фургон нам сообщила моя последняя на воле женщина – несравненная Одри Марли. Она узнавала многие вещи в городе и давала нам наводку. Не знаю уж, откуда она была настолько информирована. Инкассаторы должны были забрать зарплату для докеров. Было это перед Рождеством, а потому и сумма получалась солидная.

Мы подняли тогда неплохой джекпот – взяли почти полмиллиона, а для Бэйсин-Сити это неплохие деньги. Мы были вооружены, но не убили ни одного инкассатора, лишь ранили их. В общем, ограбление прошло великолепно и по всем правилам.

– Мы тогда поделили деньги и договорились не тратить их полгода, чтобы не светиться, – сообщаю я начальнику, который внимательно слушает мои признания. – Каждый спрятал свою часть отдельно от других. Если повезет и мою долю никто до сих пор не нашел, я покажу тайник, и деньги можно будет вернуть владельцу доков, – в конце я, конечно, вру – деньги я успел потратить еще на воле. Купил тогда своей Одри Марли украшения, о которых она мечтала, причем у того самого ювелира, из-за которого оказался на пожизненном в «Лисьих Норах».

Одри Марли любила бриллианты. Наверное, любит их и теперь. В этом отношении женщины хранят постоянство. Ее имя в своем рассказе я, конечно же, не упоминаю. Одри до сих пор жива. И, несмотря на то что она предала меня, я не собираюсь сдавать ее копам.

Начальник внимательно смотрит на меня и не «догоняет».

– Я не могу понять, – говорит он мне. – Ты ограбил фургон десять лет тому назад. Тебе вместе с плохими парнями удалось остаться неразоблаченным. Ты никогда не шел на сотрудничество с администрацией тюрьмы. Какого черта ты решил сделать признание сейчас, спустя десять лет?

Конечно, начальник тут абсолютно прав – он не понимает моих мотивов, а непонятное всегда настораживает и даже пугает.

– Все просто, сэр. – Я стараюсь быть убедительным. Не говорить же мне, что я решил сбежать, чтобы помочь сыну. – Сегодняшней ночью умер мой сосед по камере – Джэкоб-Апостол. Его смерть впечатлила меня. Он ушел из жизни, не успев покаяться в совершенных грехах. Никто не знает дня своей смерти. У меня тоже немало грехов. Вот я и решил признаться в одном из них, чтобы снять тяжесть с сердца. К тому же мне все равно мотать пожизненное за ювелира. Так что хуже уже не будет.

Начальник думает. Кажется, я убедил его. Он мне поверил. Для убедительности я кручу в пальцах последний подарок Апостола – его стеклянный всевидящий глаз. Начальник пододвигает ко мне лист бумаги и ручку.

– А теперь, Топор, изложи все это письменно, – говорит он.

И я принимаюсь писать. Это признание должно стать «письмом счастья» для моего сына, его шансом победить смерть.

Если задаться целью, то ее можно достичь. Начальник сообщает мне, что завтра в тюрягу ко мне приедет следователь. Но до завтрашнего дня еще следует дожить. В камере оставаться опасно. Там я один, а решетка открыта. Впервые я жалею о том, что камеры не заперты днем. А потому мне нужно постоянно оставаться на виду.

Не думал, что главари банд так быстро договорятся между собой. После обеда на спортивной площадке я замечаю темнокожего громилу, который присматривается ко мне. Он недавно не сумел расплатиться за доставленные ему наркотики, а потому находится на крючке. Ему могут поручить что угодно, и он обязан выполнить порученное. Иначе его самого ждет смерть.

Громила, как я понимаю, обязан исполнить приказ главарей до отбоя. Они решили, что мне не следует дожить до утра. Ведь завтра приедет следователь, и я смогу кого-то сдать копам. Что ж, они рассуждают логично. Сам бы так решил, оказавшись на их месте. Здесь, в тюряге, никто не потребует у тебя объяснений, не поинтересуется мотивами. Тут не принято верить словам. Если ты нарушил неписаные правила, то должен понести наказание. Самому набиваться на встречу с начальником нельзя ни в коем случае.

Небо над «Лисьими Норами» затянуто тучами. Моросит мелкий дождь. Заключенные прячутся под навесами, а я, наоборот, стою посередине баскетбольной площадки и, задрав голову, смотрю в небо. Теплые капли падают мне на лицо. Я глубоко вдыхаю влажный воздух. Он пахнет не только выжженной травой, но и свободой. Я чувствую этот запах, хотя никогда раньше не ощущал его за стенами тюрьмы.

Неподалеку от меня прогуливается и Ас – черный ворон со сломанным крылом. Его подобрал на дворе и выходил Джэкоб-Апостол. Птица не может больше летать, и жалко смотреть, как она по вечерам, когда его собратья огромной черной тучей пролетают над нашей тюрягой, возвращаясь с городской свалки, пытается оторваться от земли.

Ас и сейчас пытается взлететь, машет крыльями, разбегается. Но самое большее, что ему удается, – это продержаться в воздухе несколько секунд, не больше, чем курице. Бедняга. Небо уже недостижимо для него, и остаток своих дней он проведет в «Лисьих Норах», наблюдая за своими собратьями.

И тут я замечаю краем глаза, как темнокожий громила выходит из-под навеса. Он сбросил майку, демонстрируя свои накачанные мышцы. Это не человек, а машина для убийства. Правую ладонь он держит вывернутой, пальцы не сжаты в кулаки – похоже, что так он прячет самодельный нож. В тюрьме делают смертельно опасные ножи из чего угодно. В ход идут даже шариковые ручки. Можно, конечно, побежать, позвать охрану. Но у меня есть гордость. Свои проблемы я должен решить сам. Или не решить, а уйти из жизни. Похоже, это сейчас и произойдет. У меня мало шансов против громилы, которому поручили прикончить меня. Он весит раза в три больше и на голову выше. Это просто сгусток мышц.

Делаю вид, что не замечаю его приближения. Если я сумею выбить у него нож, то у меня появится хоть маленький шанс спасти жизнь.

– Эй, повернись ко мне лицом, ублюдок, – негромко произносит громила.

Все же и он хочет соблюсти кое-какие правила. Нельзя бить ножом в спину. Заключенные смотрят на нас. Подобные схватки происходят не так уж часто, и это увлекательное зрелище. Я поворачиваюсь лицом к своему противнику. С десяток секунд мы смотрим друг другу в глаза. Если он убьет меня, я не смогу помочь Полу. Какой же глупой и нелепой будет моя смерть. А во взгляде темнокожего убийцы сквозит уверенность, что он с легкостью прикончит меня. Он взмахивает рукой. Мне удается уклониться с траектории ножа. Это именно нож – я успеваю заметить между пальцев короткое лезвие, которым мой убийца хотел полоснуть меня по лицу.

Использую для спасения любую возможность – мне удается схватить его за руку и вывернуть ее, нож падает на мокрую землю. Но это единственный мой успех. Громила хватает меня. Я понимаю, что уже не смогу вырваться из его объятий. Меня хватает только на то, чтобы зацепить нападающего ногой и упасть вместе с ним на землю. Он сильнее меня, грузнее.

Никто из заключенных не вмешивается. Мой убийца обязан справиться сам. И он справляется. Темнокожий уже сидит на мне, придавив к каменистой земле всем своим весом. К нам бегут охранники с дубинками, но им не успеть. Громила заносит надо мной сжатые кулаки – он намеревается одним ударом размозжить мне голову. Если не удастся, то времени у него еще хватит на то, чтобы сломать мне шею.

Конечно, охранник на вышке мог бы выстрелить. Но у него не снайперская винтовка. Может и промазать, попасть в меня. Зачем ему потом лишние проблемы? Я понимаю, что даже не успею в мыслях попрощаться с Полом и Лорой, которую уже успел полюбить как дочь.

Спасение иногда приходит оттуда, откуда его не ждешь. Ворон подскакивает, лопочет крыльями. Ас взлетает. Сперва мне кажется, что он просто хочет помешать громиле нанести роковой удар, лопочет крыльями перед его лицом. Но, оказывается, все куда серьезней. Птица бьет острым клювом ему в глаз и выдирает его вместе с корнем. Кровь хлещет из пустой глазницы. Мой убийца ревет, как пожарная сирена. Он даже не сопротивляется, когда охранники валят его на землю и застегивают за спиной наручники.

Заключенных разгоняют по камерам и закрывают решетки. Со двора доносятся стоны громилы – неудавшегося убийцы. Теперь никто не сможет зайти ко мне, чтобы отнять жизнь.

Уже темнеет, когда я слышу хлопанье крыльев. На подоконник зарешеченного окна вспорхнул Ас. Он косо смотрит на меня и кладет перед собой окровавленный глаз, принимается бить его клювом. Я не мешаю ему. Ворон имеет право делать то, что считает нужным. Разжимаю ладонь и смотрю на стеклянный глаз Апостола, а он смотрит на меня.

* * *

Утром, как и обещал начальник тюрьмы, в «Лисьи Норы» приезжает следователь. Это, конечно, не Роберт Грэй, который упек меня в тюрягу. Грэй давно уже завязал со службой в полиции. Взятки и вымогательства, откупные от наркоторговцев принесли ему совсем неплохой капитал, позволивший открыть собственное дело. Теперь он владелец самого большого в Бэйсин-Сити охранного агентства и дружен с губернатором штата.

Следователь молод и амбициозен. Он рад моему внезапному признанию, ведь сможет безо всяких усилий поставить себе в заслугу раскрытие нашумевшего преступления десятилетней давности.

– Да, – подтверждаю ему я, – золотые тогда были времена. Это теперь повсюду электронные деньги, а тогда пластиковые карточки были не в большом ходу, повсюду платили наличными.

Одного моего признания, конечно же, мало. Всякое можно наговорить на себя. Процедура расследования требует проведения следственного эксперимента. На что я и рассчитывал. К обеду, со скованными наручниками запястьями, в полицейской машине я покидаю «Лисьи Норы». Давненько я не видел эту тюрягу с другой стороны высокого забора с колючей проволокой поверху. Снаружи, должен признаться, смотрится она не так грозно и мрачно. Надеюсь, что мне больше не придется сюда возвращаться, если, конечно, Лора сделает все так, как я ей сказал. Ну, и еще чуточку везения мне не помешает. На всякий случай мысленно произношу: «Прощайте, «Лисьи Норы»!»

Вот и южный пригород нашего славного Города Пороков. Десять лет я уже не гулял по этим улицам, не сидел в здешних барах. Не спал с проститутками. Многое здесь изменилось, но узнать можно. Вот в этом баре мы с Самюэлем и Одри праздновали удачное взятие налички в банковском фургоне. Ох, и напилась же тогда Одри. Мне пришлось буквально нести ее на руках. Но она осталась верной себе. Лишь только мы оказались дома, она набросилась на меня, как изголодавшаяся по сексу сучка. Одри любила и умела трахаться – этого у нее не отнять. Думаю, любит и теперь. В этом смысле она сумасшедшая. Одри никогда не ждала, если ей приспичит. Мы и познакомились с ней в такой момент. Просто встретились взглядами на улице, и я понял, что она «хочет». Хватило всего пары моих и ее слов, чтобы мы оказались в подворотне. Она задрала юбку и обхватила меня ногами. Помню как сейчас – на ней и трусиков не было, чтобы не терять зря время. Потом мы еще трахались и в заброшенных домах, и под мостом среди бела дня, и на ночном пляже, и на лавочке в парке. Я прикипел к ней, а она прикипела ко мне. Но Пол ее невзлюбил. Как-то, когда мы забавлялись с ней ночью на кухне, он вышел из своей комнаты. Оказалось, что он наблюдал за нами долго, прежде чем мы его заметили. Одри умела делать так, что я забывал обо всем на свете. Конечно, мальчишке не стоило этого видеть.

Мои воспоминания прервал следователь. Мы приехали на место преступления. Банк совсем не изменился, даже вывеска на нем прежняя. Для банка главное – постоянство, тогда люди и несут в него деньги. Меня сковывают наручниками с худосочным сержантом. Я бы легко мог взвалить его на плечо и побежать. Но далеко бы я не ушел. За мной присматривают двое вооруженных дробовиками полицейских.

Вход в банк предусмотрительно огорожен полицейской ленточкой. На тротуаре толпятся любопытные. Конечно, им интересно послушать мои воспоминания, из первых уст узнать, как и что происходило десять лет тому назад на этом месте. В свое время о нашем ограблении по Бэйсин-Сити ходили легенды. Чего только люди не рассказывали. Что ж, зевакам сегодня повезло, они не только узнают историю ограбления, но и станут свидетелями самого дерзкого побега, какой только совершал заключенный.

Следователь просит показать, куда мы припарковали машину.

– Мой подельник – Самюэль Крик – был за рулем, – охотно рассказываю я. – Я сидел рядом с ним. Дик, не могу вспомнить его фамилию, на заднем сиденье. Машину поставили у пожарного гидранта, чтобы хорошо видеть, когда приедет банковский броневик и инкассаторы вынесут деньги в мешках. Натянули на головы капроновые чулки и стали ждать.

Следователь внимательно слушает, кивает, задает вопросы. Я отвечаю, скрывать мне нечего. Про Одри я не упоминал, Самюэля уже давно нет в живых. Чулки мы позаимствовали именно у Одри, она сама их нам предложила, но о происхождении чулок можно тоже не говорить.

– Броневик остановился вот тут. – Я тяну за собой сержанта, он прикован ко мне наручниками и вынужден следовать за мной. – Когда вышли инкассаторы с двумя мешками денег, мы выскочили из машины. Самюэль должен был забрать деньги, а я держать парней на прицеле. Мы выстрелили сразу, ранив инкассаторов в ноги.

– Откуда вы стреляли? – спрашивает следователь.

– Самюэль стрелял отсюда, – показываю я. – А я стоял вот тут.

Я веду за собой худосочного сержанта. Все мое тело напряжено. Сейчас должно случиться то, ради чего я оказался на прежнем месте через десять лет. Зеваки наблюдают за нами, перешептываются. Я слышу, как какая-то женщина говорит своему мужу:

– Повезло тогда парням. Кучу денег подняли, и их никто не поймал…

Я вижу, как приподнимается и стремительно отходит в сторону люк на проезжей части. Лора сделала именно так, как я сказал. Мне остается только прыгнуть в открывшееся широкое отверстие, увлекая за собой ошарашенного сержанта.

Мы летим и падаем на заботливо расставленные картонные коробки, совсем как трюкачи на съемках фильма. Светлый круг над нашими головами, в котором виднеется небо, закрывается так, как это происходит во время солнечного затмения. Колодец погружается в темноту, но ненадолго. Вверху вспыхивает фонарь и слышится голос Лоры:

– Вы в порядке, мистер Ларни?

– Кажется, да.

Лора светит на меня и на прикованного ко мне сержанта фонарем и прыгает к нам на картонные ящики. Сержанта я не опасаюсь. Во-первых, он не вооружен, а во-вторых, настолько ошарашен произошедшим, что потерял всякую волю к сопротивлению, и, кажется, еще не понял, что с ним случилось. Просто сидит и хлопает глазами. Я бью его кулаком по голове. Мне нужно всего лишь оглушить его на время, чтобы не мешал. Удар у меня выверенный. Не сильнее и не слабее, чем нужно для того, чтобы человек его комплекции отключился.

Лора ковыряется отмычкой в наручниках.

– Дай я сам, – забираю у нее отмычку.

Открыть наручники – это самое простое, что можно сделать. Теперь руки мои свободны.

– Бежим, – шепчет Лора.

Наверху слышно, как ковыряют люк, пытаясь его чем-то поддеть, скрежещет металл. Но если Лора сделала все так, как я сказал, то им не удастся сковырнуть его. Люк надежно закреплен специально приваренной к нему защелкой. Тут без газового резака не обойтись. Вот только где копы его возьмут? Пока догадаются вызвать спасателей, пока те приедут – мы с Лорой будем уже в безопасном месте. Можно даже особо не спешить.

Оставляем полицейского лежать на смятых картонках и, пригнувшись, идем по низкому тоннелю ливневой канализации. Построен он был давно и основательно. Это теперь их делают из железобетонных труб, по которым только на коленях, ползком и проберешься. А этот выложен из тесаного камня, свод футов восемь высотой. Посередине течет вода, а мы двигаемся по узкому подобию тротуара. Перед нами пищат и разбегаются крысы, прыгают в зловонную воду, плывут.

Лора молодец, она не боится этих тварей, даже сшибает ногой одну обнаглевшую крысу с нашего пути. Лора идет первой, я за ней. Только она знает дорогу. Тоннель разветвляется, к нему постоянно примыкают другие. Теперь, даже если копам удастся спуститься в канализацию, то черта с два они отыщут нас. Под городом целый лабиринт ливневой канализации.

Мой побег удался. Представляю, как теперь будут о нем судачить жители Бэйсин-Сити. Какими живописными подробностями он обрастет. Если бы я стремился стать знаменитостью, то уже достиг бы цели. Но у меня совсем другие планы. Я должен спасти сына.

Мы выбираемся из-под земли во дворе заброшенного дома. Его готовят к сносу. У стены стоит автомобиль со слегка помятым левым крылом.

– Это мой, – говорит Лора и в избытке чувств вешается мне на шею. – Я так рада, что нам все удалось, – шепчет она.

– И я рад, что тебе все удалось, ты хорошая сварщица. Как-нибудь покажешь мне парочку твоих произведений.

– Я даже подарю вам одно. Я придумала нового бизона из старых автозапчастей.

– У меня нет своего дома, чтобы поставить его на лужайке, – напоминаю я.

– В машине лежит новая одежда. Вам надо переодеться.

Какая же она заботливая. Не забывает даже о таких мелочах. Лора отворачивается, а я переодеваюсь. Моя старая одежда пахнет тюрягой. Это не просто запах пота, не просто грязь. Это именно запах тюряги. Но теперь я свободный человек и с удовольствием расстаюсь со своей прежней одеждой, как змея расстается со старой кожей. Скомкав вещи, я бросаю их в выбитое окно аварийного дома. Может, пригодятся какому-нибудь бездомному.

Я бы с радостью поехал сейчас прямо к Полу. Я не видел его уже полгода. Заглянул бы ему в глаза. Но мне нельзя туда. В первую очередь меня будут искать именно там. Я еще не скоро смогу увидеть своего мальчика.

– Как там Пол? – спрашиваю я, когда Лора садится за руль.

– Нормально, держится. Я не говорила ему о том, что мы готовим.

– Почему? Ты боялась, что он проговорится?

– Нет, я не хотела его зря обнадеживать. Разочаровываться – это очень больно, особенно когда на кону жизнь.

И она права. Я сам до последнего момента не был уверен в успехе. Но когда замышляешь благое дело, то везение само приходит тебе на помощь. И моя теперешняя свобода тому подтверждение. Теперь дело стало за малым. Мы едем к Тони. Конечно, он не сможет отдать мне всю сумму сразу за сегодняшний день. Но денег на операцию должно хватить. Старик обычно в это время в своем «офисе». Тони, как мафиози старой закалки, – человек привычки. Он должен оказаться на месте. Ведь мне сегодня везет.

Лора управляет машиной, я подсказываю дорогу. «Офис» Тони – это здание на набережной без всяких вывесок. Попасть туда можно лишь через одну дверь, которая хорошо укреплена.

– Жди меня здесь, – говорю я Лоре.

Последний квартал лучше пройти пешком. Незачем, чтобы Лору видели возле «офиса». И вот я стою на крыльце, вдавливаю кнопку переговорного устройства. Я заранее знаю, что мне никто не ответит. Тут свои порядки. На меня смотрит объектив телекамеры. Пускают только тех, кого Тони знает лично и без всяких разговоров. Старик не должен был меня забыть, у него хорошая память. К тому же у него мои деньги, а это святое.

Я ждал не так уж и долго, хотя мне показалось, что ожидание растянулось на долгие минуты. Щелкает электрический замок, совсем как в камере, когда открывают или закрывают решетку.

Я часто дышу, поднимаясь по лестнице на второй этаж, – волнуюсь. Хотя, казалось бы, почему? Чего мне беспокоиться? Тони узнал меня, раз впустил. Сейчас все и решится. Я получу свои деньги, которые нужны, чтобы спасти сына. Я слышу, как внизу вновь щелкает электрический замок – дверь закрыта. Теперь, даже если за мной придут копы, они не сразу попадут внутрь, а у старого Тони всегда найдется запасной выход на случай форс-мажора…

Я толкаю открытую дверь кабинета. Нет, мое везение на сегодня исчерпалось. Надо было это предвидеть. Вместо Тони за его столом развалился в кресле Роберт Грэй собственной персоной. Вот уж кого меньше всего я хотел увидеть. Теперь мне конец. Он не отпустит меня просто так – вытащит из меня то, что ему нужно. Двое амбалов из его охранного агентства целятся в меня из пистолетов. Их бесцветные глаза говорят лишь об одном, что парни готовы в любой момент изрешетить меня.

– Поздравляю с удачным побегом, – с гнусной улыбкой произносит бывший следователь. – Ты все хорошо продумал. Только не учел того, что я пойму и просчитаю все твои ходы наперед. Я знал, что сразу же отправишься к Тони за своими деньгами. Ты предсказуем, Топор, а это плохая черта для банковского налетчика.

Он знает, что пришел я за деньгами, значит – знает и о болезни моего сына. Вот урод. Мне сложно будет разойтись с ним по жизни. Он – моя кара.

– Где Тони? – спрашиваю я. Не мог же он его убить, Синдикат такого не прощает.

– Тони жив и здоров, если ты думаешь, что я сошел с ума. У него просто небольшие неприятности. Одна несовершеннолетняя проститутка обвиняет его в изнасиловании. Чушь, конечно, собачья. Но почему-то судья постановил задержать Тони и поместил его под арест. А малолетняя проститутка проходит по программе охраны свидетелей. Судья так обнаглел, что даже не согласен отпустить такого уважаемого в городе человека под залог. Представляешь? Иногда такое случается в Бэйсин-Сити. Судья даже от взяток отказывается. Так что на встречу с Тони в ближайшее время можешь не рассчитывать.

Я, конечно же, понимаю, что все это подстроил сам Роберт – с его связями и дружбой с губернатором штата можно проделывать и не такие вещи.

Роберт кладет перед собой на стол пистолет, пальцы сжаты на рукоятке.

– Выйдите, – говорит он амбалам.

Дальнейший разговор не для их ушей. У нас с мерзавцем Грэем есть общая тайна. Вечный спор, который не имеет разрешения. Вооруженные пистолетами холуи Грэя покидают помещение. Мы остаемся наедине.

– Где бриллиант? Ты отдашь его мне и можешь быть свободен. Встретишься с Тони, которого выпустят под залог, и получишь от него свои деньги. Садись, не маячь.

– Я лучше постою, – говорю я.

Вроде у Грэя с логикой все в порядке. Я отдаю ему бриллиант стоимостью в полтора миллиона, а он делает так, что Тони выходит под залог. Я получу свои деньги и спасу Пола. Отдать бриллиант – вполне справедливое требование. Он мне не принадлежит. Так в чем тогда вопрос?

Все складно только на словах. Стоит мне отдать чертов бриллиант Грэю, как он уж точно не оставит меня в живых. Я еще не на том свете лишь потому, что знаю, где он. Вернее будет сказать – Грэй думает, будто я знаю. Стоит мне умереть, и мои знания уйдут вместе со мной. Ведь бриллиант и ему не принадлежит. Он краденый.

– Ну, так как? Мы договорились? – интересуется Роберт. – Или ты недостаточно любишь своего единственного сына, чтобы поступиться ради его жизни дурацкими принципами?

Урод, ублюдок, конченый мерзавец. Он еще шантажирует меня Полом. Пытается давить на меня. Для него нет ничего святого.

– Я же сто раз говорил тебе, что его у меня нет. Где он, я не знаю.

– И я сто раз тебе не верил. Не верю и в сто пятый. Если бы бриллиант был не у тебя, он бы уже где-нибудь «всплыл». Такой экземпляр никто не станет резать на части, чтобы сделать из него несколько камешков и уменьшить стоимость в несколько раз. Он у тебя. Пожалей сына.

Хороший совет, если только знаешь, как им воспользоваться.

– Я должен подумать, – говорю я, расхаживая по кабинету.

– Только недолго. Выбора-то у тебя нет. Будешь упираться, я снова отправлю тебя в «Лисьи Норы». Но теперь там за тобой станут следить куда как пристальнее. Убежать тебе не удастся.

И тут он прав, это в его силах. Конечно же, я и в мыслях не допускаю пойти с ним на сделку. Мне нельзя погибать от рук его головорезов. Я нужен Полу. Окно в кабинете открыто, но выпрыгнуть из него нельзя, слишком высоко. Тут хоть и второй этаж, но проезд вдоль набережной проходит в выемке. Приземлишься на бетон – минимум сломаешь ногу.

– Ну что, надумал? – вполне весело спрашивает Роберт.

Он уверен, что я полностью в его власти, что у меня нет выхода. В этом он прав. Но не зря же висел, да и теперь висит возле кровати Апостола плакат со спрятанной надписью: «Из любого положения имеется выход». Из любого! Неужели мое везение в самом деле исчерпалось и его хватило лишь на удачный побег? Лора с нетерпением ждет меня. А разочаровываться всегда очень больно, особенно если дело касается жизни и смерти близкого тебе человека.

Грэй редкостная скотина, он напоминает:

– Ты вспомни о сыне, и все встанет на свои места.

Будто я не думаю о Поле каждую секунду, каждое мгновение.

– Это непростое решение, – тяну я время.

– Я и не говорю об этом. Но все зависит от тебя.

Только чудо может меня спасти, только чудо… И оно случается – я вижу, как вдоль набережной ползет строительный самосвал, под завязку загруженный песком. Неужели таки Бог услышал мои молитвы?

– Достань лист бумаги и ручку, чтобы я мог нарисовать, где искать бриллиант, – говорю я, чтобы на время отвлечь Роберта Грэя.

Он в чужом кабинете и не знает, где что лежит. Да и Тони, думаю, запирает ящики стола на ключ. Так и есть. Роберт дергает запертый ящик, шарит по столешнице. Я выигрываю нужное мне время.

Самосвал ползет уже под самыми окнами. Я перемахиваю через подоконник и лечу вниз. Главное – не удариться о край стального кузова. Грэй с перекошенной от гнева рожей уже в окне, он палит в меня из пистолета, но вовремя спохватывается. Убить меня он мог и раньше, я ему нужен живым. Я для него не Марти Ларни по прозвищу Топор, а тот самый драгоценный алмаз, на котором он вот уже десять лет зациклен.

Самосвал медленно движется по проезду. Куда же он направляется? Скорее всего, к стройке. На насыпном островке возводят ресторан. Мне с самосвалом не по дороге. С островка, к которому ведет узкая перемычка, мне некуда будет деться. Хорошо, что скорость небольшая. Я соскакиваю на ходу. Грузовик сворачивает к стройке, а я мчусь что есть сил вдоль набережной. Впереди мост, под ним я смогу запутать след, скрыться. Лишь бы успеть добежать.

Урча мотором, из-за офиса Тони выныривает лимузин. Он длинный. Сверкает лаком. Фары его хищно горят. Машина набирает скорость, мчится за мной. Я и так бегу на пределе своих возможностей. В тюряге я каждый день тренировался. А что мне еще оставалось? Но тренировался не в беге. У меня перехватывает дыхание, ломит в боку. Мне бы остановиться, перевести дыхание или хотя бы перейти на шаг. Ага, перейдешь, если тебя преследуют на машине, а скрыться негде. Впереди проезд перегораживают декоративные бетонные кашпо. Когда-то в них, наверное, росли цветы, но теперь горожане решили использовать их как мусорницы.

Я перепрыгиваю через одно из этих архитектурных уродств и мчу дальше, ближе к мосту. Лимузин утыкается бампером в цветочницы. Дальше ему не проехать. Надо отдать должное Грэю. Несмотря на свой возраст, он не собирается перекладывать ответственность за погоню исключительно на своих молодых ушлепков. Он бросается догонять меня сам. Бегает он неплохо. Ушлепки еле поспевают за ним. Наверное, Грэй бережет здоровье и каждое утро бегает в парке.

Под ногами – усыпанное намытым дождями песком и камешками бетонное покрытие. Поблескивают осколки стекла. Под опорой моста сидит немолодая цыганка, возле нее крутится босоногая девчушка. Она некоторое время бежит возле меня и клянчит деньги, будто у меня есть время остановиться. Девчонка-вымогательница бросается к Грэю и клянчит теперь у него. Он посылает ее словами, которые не стоило бы слышать детям. Маленькая цыганка отвечает ему в том же духе и посылает вслед страшные проклятия. Дай-то бог, чтобы они сбылись. Тогда Грэю придется долго-долго помучиться перед смертью.

Но я не учел, что проклятия прозвучали безадресно, так что из-за ошибки в «небесной канцелярии» они обрушились и реализовались на мне. Я споткнулся и упал, врезавшись в бетон челюстью. Кости остались целы – они у меня крепкие. Несмотря на то что мне приходилось не раз драться, до сих пор ни одного перелома.

Но я не успеваю подняться. Первым ко мне подлетает Грэй. Я опять не успеваю – на этот раз схватить его за ногу, – а потому получаю удар ботинком в бок, от которого чуть не разрывается моя измученная бегом селезенка.

– Это тебе за то, что заставил меня бегать, – приговаривает Роберт, нанося удар за ударом.

Его холуи тем временем зорко следят, чтобы я не поднялся и не причинил их боссу вреда. Мне остается только прикрывать голову руками и ждать, когда из Роберта выйдет весь запал. Наконец он звучно плюет. Правда, не на меня, а на бетон.

– Ты сам на это нарвался, – произносит он. – Все можно было решить по-хорошему. Лишь зря тратишь время и здоровье. Бриллиант будет моим. Я умею убеждать упертых.

– Я ничего не знаю про бриллиант, это ты зря тратишь время и силы.

– Это мы еще посмотрим, – обещает мне Грэй. – Как там сказано в Писании? «И живые позавидуют мертвым». Вот что тебя ждет впереди. Волоките его в машину.

Здоровяки не несут и даже не тащат, а именно волокут меня к машине, ухватив за ноги. Мне с трудом удается удерживать голову над шершавым бетоном. Не удержишь – слезет скальп. Хорошо еще, что подхватили меня лицом к небу. В этой позиции голову особо не задерешь.

Маленькая цыганка пристраивается рядом с нами и вновь принимается клянчить. Начинаю верить в то, что ее проклятия имеют тенденцию сбываться. Со мной происходит и, скорее всего, произойдет именно то, что она говорила. Вот бы она выдала еще одну серию забористых ругательств, от которых даже у меня, просидевшего десяток лет в самой гнусной тюряге штата, вянут уши. И адресованы они будут уже не мне, а Роберту. С меня в таком положении взять нечего. Но Грэй, наверное, чувствует то же самое, потому останавливается и бросает на пыльный бетон несколько монет.

Кричать, звать на помощь бесполезно. Во-первых, рядом никого нет, если не считать цыганки и ее девчушки. Во-вторых, меня уже наверняка ищет вся полиция Бэйсин-Сити. В-третьих, в Городе Пороков не принято обращать внимание на крики о помощи. Спаситель легко может превратиться в жертву.

Меня доволакивают до лимузина и забрасывают в багажник. Крышка закрывается. Я в полной темноте. Машина катит по разбитому строительной техникой проезду. Куда меня везут? Это уже не так важно. Пока я всецело в руках Грэя и его ублюдков. Единственное утешение в том, что я ему нужен только живым. Но есть масса способов заставить живого человека говорить. Можно пытать его, укорачивать его члены… Не зря же Роберт сказал, что живые позавидуют мертвым. Не о себе же он говорил.

Злосчастный бриллиант. Кто же знал, что с него начнутся все мои несчастья. А дело было так. После удачного взятия инкассаторского броневика с наличкой я неосторожно обмолвился при Одри о ювелире, скупающем краденые драгоценности, и даже повел ее туда купить ей обещанные украшения. У него была лавка на первом этаже на Дагон-стрит. Квартира располагалась этажом выше. Ювелирная лавка, конечно же, являлась по большей части ширмой, за которой он проворачивал свои дела. Одри загорелась идеей. Она, не спросив моего согласия, втерлась к ювелиру в доверие, и тот взял ее на работу продавщицей. Что ж, это был логичный шаг с его стороны – красота Одри просто магнитом притягивала мужчин-покупателей.

Когда я узнал о новом месте работы моей подружки, то потребовал от нее уйти из лавки, справедливо подозревая, что она или уже начала трахаться с этим жирным скупщиком краденого, или вскоре начнет. Но у Одри уже был план. Она не стала скрывать от меня, что спит с ювелиром, но делает она это исключительно ради реализации своего плана, который и озвучила на собрании нашей небольшой банды. В нее, кроме меня и Одри, входил еще покойный Самюэль, чьи останки лежат на Первом городском кладбище. План, предложенный Одри, был прост и легко осуществим. Подозрительный ювелир никогда не доверял никому ключи. Он даже засыпал с ними, продев в кольцо связки указательный палец. Но Одри иногда оставалась с ним на ночь. Моя подружка обещала затрахать ювелира до полного истощения сил. И, когда он уснет, открыть нам лавку. Мы с Самюэлем подчистили бы в ней все и ушли вместе с Одри.

Конечно, не очень приятно осознавать, что твоя женщина трахается с другим. Но Одри сама была согласна на это. К тому же что произошло, то произошло. Назад этого уже не открутишь. Ну, а разом больше, разом меньше – это уже не существенно. Карты нам смешал тот самый чертов бриллиант. Одри видела, как его отдали ювелиру на оценку. В лавке он должен был пробыть только одну ночь. Утром заказчик пришел бы его забрать. Бриллиант был большой, огромной ценности. Не знаю, кто и где его украл. А может, и не крали, ведь его принесли на оценку. Одри не хотела упускать такой шанс. Поэтому пришлось действовать впопыхах, толком не подготовившись. Бриллиант на ночь ювелир положил в сейф на первом этаже. Об этом мне успела шепнуть Одри незадолго до закрытия лавки.

Она впустила нас в самый разгар ночи. Всклокоченная, даже не причесанная, она сказала, что ювелир спит мертвецким сном, мол, постаралась на совесть, да вдобавок насыпала ему в пиво снотворного. Я стал ковыряться с сейфом. Одри подчищала витрины, но там была всякая мелочь, с которой не стоило бы и возиться. Самюэль стоял у двери с пистолетом. На случай, если кто-то появится на улице. На чертовых окнах не было роллет, и блеск наших фонариков можно было увидеть снаружи.

Не знаю, то ли Одри была не в ударе, то ли у ювелира была невосприимчивость к снотворному, но он внезапно появился в лавке, спустившись со второго этажа. В руке он держал пистолет. Он долго не думал и сразу оценил ситуацию абсолютно трезво, нажав на спуск. Пуля попала мне в живот. Следом выстрелил Самюэль. Мы не планировали убивать – так получилось. Его пушка прогрохотала так, что слышно было, наверное, на другом конце Дагон-стрит. Последними словами ювелира, обращенными к Одри, были: «Дрянь, я успел вызвать полицию». И это было правдой. И Одри оказалась дрянью, и полицию он успел вызвать. Ему даже не пришлось звонить – в спальне была установлена тревожная кнопка. Я оказался в безвыходном положении. Раненный в живот, сидел под так и не открытым сейфом. Полиция должна была приехать с минуты на минуту. Наша машина стояла далеко, мы не хотели светиться. А дотащить меня Одри с Самюэлем не успели бы. Им следовало поспешить…

Когда копы приехали с Робертом Грэем, они застали меня одного под запертым сейфом. Но когда Грэй открыл его ключами ювелира, бриллианта там не оказалось. Он откуда-то знал, что бриллиант должен там быть. Битый час он пугал меня. Не вызывал врачей. Говорил, что я сдохну, если не скажу ему, куда подевался бриллиант стоимостью в полтора миллиона долларов. Но я так и не раскололся, твердил, что забрался в лавку один, ни о каком бриллианте не знаю, просто хотел обчистить сейф. Все же Грэй вызвал «Скорую», иначе бы он потерял единственную возможность заполучить бриллиант в свои руки. Врачи вытащили меня с того света. Ну, а потом был суд и «Лисьи Норы». Вот уже десять лет тянется противостояние с Грэем. Будь он неладен, чертов бриллиант, на который мы польстились с подачи Одри…

Лимузин резко останавливается. Меня бьет головой о канистру с бензином. Как же она воняла всю дорогу. Крышка багажника открывается. Вижу я не много, но и этого достаточно, чтобы понять, где я оказался. Это задворки турецкой бани, которую возвели и открыли незадолго до моей посадки. Дорогое заведение, куда богатые любят привозить проституток. Тут есть все для развлечения. И отдельные номера, и бассейн с гейзерами. Сам-то я был здесь только один раз вместе с Одри, теперь придется побывать еще.

Меня вытаскивают из багажника, как хлам, и волокут через служебную дверь. Холуи Грэя тащат меня по лестнице вниз. Мы оказываемся в мрачном помещении. С потолка капает вода, ее полно и на полу. Посреди комнаты стоят несколько столов, сколоченных из досок, и какие-то старые электрические приспособления с витыми проводами – они вполне могли бы быть музейными экспонатами. Меня ставят на ноги, я стою, шатаюсь.

– Раздевайся. Догола, – командует мне Грэй.

Я не спрашиваю зачем. В моем положении не стоит задавать вопросы. Неторопливо раздеваюсь. Одежду бросаю на старый стул. Помещение очень странное. В стене круглое окно-иллюминатор. Оно выходит, похоже, в бассейн – прямо под воду. За ним то и дело мелькают обнаженные женские тела. Но мне не до того, чтобы любоваться красотками. Меня голого хватают и бросают на деревянный стол. Ноги, руки и шею туго притягивают кожаными ремнями. Грэй собственноручно цепляет мне на пальцы ног прищепки электрических контактов.

– Сейчас ты у меня заговоришь, – с угрозой заявляет он.

Роберт подходит к электрическому пульту. Оборудование для пыток древнее – сохранилось, вероятно, со времен Аль Капоне. Но оно действенное. Сперва я ощущаю на кончиках пальцев пощипывание, но потом, когда Грэй поворачивает ручку реостата, оно переходит в невыносимую боль. Пальцы ног очень чувствительны.

– Где бриллиант? – спрашивает бывший следователь.

Я молчу. Так повторяется несколько раз. Если бы не Пол, из-за которого мне нужно оставаться в живых, пока не смогу раздобыть денег ему на лечение, я бы сказал все, что знаю и не знаю, чтобы только остановить мучения. И черт с ней, с этой земной жизнью, не так уж она прекрасна.

– Молчишь? – кривит губы Грэй и снова включает свою адскую машинку.

Меня сотрясают разряды тока, глаза вылезают из орбит. Я вижу, как между пальцами у меня проскакивают искры. Воздух наполняет запах сожженной плоти. Еще немного, и Грэй испепелит меня в самом прямом смысле этого слова. Но я держусь, правда, теряю сознание.

Наверно, меня облили ледяной водой. Я лежу голый, мокрый.

– Немного отдохнешь, и мы продолжим, – обещает Грэй.

Своих холуев он выставил за дверь. Наверно, уверен, что я сейчас расколюсь. Роберт держит в руках прищепки контактов. Они похожи на двух крокодильчиков, готовых вцепиться в мою плоть.

– Один из них я прицеплю сейчас к твоему члену, а второй воткну в задницу, – говорит Грэй. – Знаешь, что тогда произойдет? У тебя сгорят внутренности, но ты останешься жив.

Не сомневаюсь, что он это сделает.

– Не дури. Ты убьешь меня этим. Я мокрый, вокруг вода. Не надо шутить с электричеством.

Роберт озадачен. Не каждый раз ему приходится пытать собственноручно, а физику он знает слабо.

– Хорошо, что предупредил, – усмехается он. – Но не думай, что тебе будет легче. У меня есть еще масса способов.

Он набирает номер телефона, кому-то звонит.

– Кабан, зайди вниз, – бросает он в трубку.

Тот, кого он назвал Кабаном, не заставляет себя ждать. В помещение спускается грузный полуголый турок, который, похоже, работает в банях массажистом.

– Займись им, – кивает Роберт на меня. – Помассируй его так, как ты это умеешь. Ты должен содрать с него кожу, если он не заговорит. Как только он скажет, что ему есть что мне сказать, останавливайся. – А затем он обращается ко мне: – Слышишь, Марти-Топор. Все зависит только от тебя.

Грэй усаживается на стул и постукивает пальцами по колену. Кабан принимается за работу. Он трет меня сухой шершавой тряпкой. Так и в самом деле можно расстаться с кожей. Начинает саднить, сочится кровь.

Турок склоняется надо мной и шепчет:

– Он назвал тебя Марти-Топором?

– А что? – шепотом, хоть мне хочется кричать от боли, спрашиваю я.

– Это ты тот парень, который убежал сегодня от копов в канализацию?

Оказывается, есть польза от того, что ты знаменитость.

– Да, это я.

– Тогда ударь меня поубедительнее и беги.

Я чувствую, как ремни у меня на руках расстегиваются, хотя турок ни на секунду не прерывает свой ужасный массаж. Как это у него получается – ума не приложу. Упрашивать меня не надо. Я бью его от души в ухо. Оглушенный, он сползает на пол. Я молниеносно расстегиваю ремни на ногах. Роберт даже не успевает подняться, и я бью его ногой в лицо. Была бы на мне обувь, удар получился бы более эффектным, но и голой пятки хватает, чтобы Грэй опрокинулся вместе со стулом и ударился головой о бетонный пол. Неплохо бы было его прикончить, но на это нет времени. Заслышав возню, в дверь заглядывает один из холуев. Хватаю его и бросаю на электрический пульт. Летят искры, валит дым, пахнет горелой изоляцией. Спешу последовать совету своего спасителя по кличке Кабан. Хватаю то, что попадается мне в руки из одежды, и выскакиваю в коридор. Второго холуя не наблюдается. Наверное, отошел. Оно и к лучшему – не люблю насилия.

Я, наверное, выбрал неправильный путь. Вместо того чтобы очутиться на улице, я через железную дверь, предназначенную для персонала, вваливаюсь в помещение, наполненное паром. Он стелется возле пола, как и положено в турецкой бане. Я вижу голые женские тела. Дамы смотрят на меня в недоумении. Но пока не кричат, не визжат. И это хорошо. Я пробираюсь дальше. Тут настоящий лабиринт. Оказываюсь в прохладном, или мне так кажется после парилки, коридоре. Тут уже нет пара, все видно. Две немолодые женщины, завидев мое обнаженное тело, принимаются визжать так, словно я собираюсь их зарезать. Наверное, если бы я сделал вид, что собираюсь их изнасиловать, они визжали бы значительно тише. А мне всего-то следует выбраться на улицу.

Издалека я уже слышу шум. Наверняка Грэй и его холуи уже бросились искать меня. Надо как можно быстрей выбираться отсюда. Не хочется вновь оказаться на столе. Роберт тогда уж точно приставит один из электродов к моему члену. А мой дружок может мне еще неплохо пригодиться, ведь я на воле.

Дамы визжат, разбегаясь от меня, словно я прокаженный.

– Я не хочу вам зла, – кричу я. – Мне просто нужно выбраться на улицу.

Наконец до одной из девушек доходит. Она, прикрывая одной рукой поросль между ног, показывает мне свободной рукой направление:

– Вам туда.

– Спасибо, милая, – бросаю я и бегу по коридору.

На этот раз Бог на моей стороне, меня не обманули. Я оказываюсь на улице. Это, конечно, не то место, где я мечтал очутиться. Я стою на улице абсолютно голый. Прохожие пялятся на меня. Машины сигналят. Одеваться на людной улице не стоит. Я пускаюсь бежать и сворачиваю в парк. Он еще не приведен в должное состояние. Тут проложены дорожки, возле них высятся поддоны с плиткой. В глубине я вижу еще не прореженные заросли.

Естественно, мне туда. Я забираюсь на дерево, устраиваюсь в его ветвях. Почему-то мне кажется, что люди Грэя никогда не додумаются меня там искать. Наконец я могу перевести дыхание. Взял из одежды я немного. Брюки и рубашку. Но этого достаточно, чтобы скрыть свою наготу. Одеваюсь. В кармане рубашки нащупываю стеклянный глаз Апостола. Может, это он спас меня сегодня? Кто знает? Засыпаю, притаившись в ветвях. Темнота прячет меня. Даже не знаю, прошли подо мной люди Грэя или нет.

* * *

Я проспал долго или очень долго. Солнце уже перевалило через зенит. Оно еле угадывается через низкие облака, нависшие над городом. Я нащупываю в кармане рубашки стеклянный глаз Апостола. Моего последнего друга на этой земле. У меня уже тот возраст, когда друзей больше не находят – их только теряют.

Ошалевшая парочка влюбленных, забравшаяся в заросли, чтобы заняться любовью, смотрит на то, как я спускаюсь с дерева.

– Я сейчас, не буду вам мешать, – говорю я им, отряхиваясь и поправляя волосы после сна.

У меня нет ни цента денег, нет оружия. За мной наверняка охотится вся полиция штата. У меня даже нет белья – джинсы надеты на голое тело. Во всем Бэйсин-Сити нет человека, к которому я могу обратиться за помощью. Конечно, есть Лора, но я не знаю, где она живет, не знаю номера ее телефона. Бедная девочка, она наверняка видела, как меня преследовал Роберт Грэй, и ничем не могла мне помочь. Это одно из самых страшных ощущений, когда видишь, как погибает близкий тебе человек, но ничего не можешь сделать.

Однако все это мелочи. Я должен спасти своего сына, чего бы мне это ни стоило. Но до этого мне предстоит долгий путь. Не в смысле времени или расстояния – с этим я справлюсь. А в смысле страданий и возвращения в прошлое, куда мне совсем не хочется погружаться.

Я иду в то самое место, откуда и начались мои страдания. На Дагон-стрит, туда, где располагалась чертова лавка чертова ювелира. Я знаю, что стало с этим помещением после убийства. Его вместе с квартирой на втором этаже купил Роберт Грэй. Он свято уверен, что именно там я спрятал бриллиант. А куда же еще я мог добраться с пулей в животе? В какой-то мере он прав, но не совсем. Я уверен, он проверил каждый квадратный дюйм, но ничего не нашел, потому что искал не там, где надо. Я сильно постарался, чтобы бриллиант не попал ему в руки. Если кто и заслужил получить его, так это я и Самюэль, но никак не Одри. Она убежала первой, как только поняла, что полиция на подходе, а вот Самюэль задержался.

Да, я еще не сказал, что после того, как я очутился в тюряге, Одри вышла замуж за Роберта Грэя. Если следователь забирает у вас свободу и все остальное, что ей сопутствует, не сомневайтесь – он заберет и шикарную женщину, которую вы считали своей. Да, моя Одри – теперь жена бывшего следователя, отправившего меня за решетку пожизненно. Я не виню ее за это. Такова женская природа.

Десять лет я не был в этом месте. Теперь тут не лавка, а шикарная квартира в два этажа с роллетами на окнах. У меня нет желания встречаться с Робертом второй раз за день, но я уверен, что его сейчас нет дома. Он носится по городу со своими головорезами, разыскивая меня. А потому эта квартира в данный момент – самое безопасное место во всем городе. Смотрю на окна второго этажа. Там, за задвинутыми шторами, я вижу силуэт Одри. Она курит, выпуская дым в приоткрытую фрамугу.

Я понимаю, что Роберта сейчас нет дома. У него нет времени, чтобы нежиться в постели с Одри, а у меня оно есть. Вдавливаю пуговку звонка. На втором этаже недокуренная сигарета летит в окно и падает к моим ногам, подняв фонтан искр. Одри открывает мне, даже не спросив, кто пришел в столь поздний час.

– Я знала, что ты придешь. – Женщина обвивает мою шею так, словно мы виделись последний раз не десять лет тому назад, когда она убежала, даже не поцеловав меня, умирающего, а вчера. – Роберта нет дома, он сломя голову ищет тебя по всему Бэйсин-Сити.

– Вот мы и встретились вновь, Одри, – произношу я, подхватывая ее на руки.

Мы занимаемся сексом в спальне наверху. Одри в этом смысле ничуть не изменилась. Она трахается с ходу, не дав одуматься, не дав прийти в себя. Разве что стала более изощренной, позаимствовав практику у своих любовников. Мне не хочется думать, что она переняла из любимых ухищрений Роберта. Даже тут я не могу разойтись с ним. Жизнь крепко нас связала.

Обессиленный, я лежу возле Одри – она курит в постели, глядя в потолок. Ни слова о бриллианте, ни слова о прошлом, словно этого и не было в нашей жизни. И я не напоминаю о том, что было. Будто не существовало вовсе Самюэля и ювелира, будто не придет сюда, рано или поздно, Роберт.

– Одри, ты по-прежнему любишь меня? – спрашиваю я, хотя, по большому счету, об этом она должна была спросить меня.

– Ты не почувствовал этого в постели? – удивляется она.

– Одри, ты любишь трахаться. Я это знаю. Ты трахалась с ювелиром, трахаешься с Робертом, но…

Она прикладывает палец к моим губам, и все начинается снова. Мы уже не можем думать ни о чем другом – только о сексе. Это полет к звездам и возвращение на землю. В это время звонит мобильник. Не мой, разумеется. Одри, не останавливаясь, подхватывает его и подносит к уху. Она продолжает вводить меня в свое по-прежнему шикарное тело. Голос ее звучит естественно и непринужденно.

– Да, дорогой. Мне одиноко без тебя. Когда ты вернешься?..

У меня появляется чувство мести. Я, лежа под Одри, ускоряю движения. Мне важно, чтобы она кончила именно во время разговора с мужем. Так и происходит.

– Скучаю без тебя. Целую. – Она ожесточенно жмет кнопку мобильника и протяжно стонет, слезая с меня.

– Ты мстительный, – шепчет она. – Не дал мне накричаться всласть.

Сил больше нет. Одри умеет выпивать жизненные соки. Но и я умею забирать их у женщин.

– Я люблю тебя, – шепчет Одри.

– Не знаю, что и сказать в ответ. Если бы ты не убежала из лавки первой, даже не поцеловав меня – раненого, – то я бы сказал, что и я люблю тебя.

– Давай не будем о прошлом. У нас есть будущее. Скажи мне, где бриллиант, и мы с тобой реализуем мечту. Я брошу Роберта, и мы уедем далеко-далеко, где станем счастливы. Мы будем жить на берегу теплого моря и каждый вечер заниматься тем, чем занимались только что.

Одри умеет уговаривать.

– Бриллиант не в квартире, – говорю я.

– Тогда где же? – спрашивает Одри, прижимаясь ко мне разгоряченным после секса телом.

– Если бы ты не убежала из ювелирной лавки первой, даже не поцеловав меня на прощание, ты бы знала правду.

– Разве я не поцеловала тебя?

– Ты забыла, а я помнил это десять долгих лет. Но все равно я простил тебя. Ты должна была спасти свою жизнь. А вот Самюэль задержался возле меня, хотел помочь. Мне недоставало пары секунд, чтобы открыть сейф, и я сумел это сделать, несмотря на ранение. Бриллиант, как ты и говорила, оказался внутри. Я отдал его Самюэлю, поскольку сам не мог идти и меня неминуемо взяли бы копы. Мы договорились, что он сбережет камень до моего возвращения. А если вдруг случится так, что Самюэль попадет в передрягу, то он должен будет проглотить бриллиант, чтобы копы не нашли, а я потом мог забрать его из могилы. Так и случилось. Копы обложили Самюэля в его квартире. Стрельба была неимоверная. А потом его похоронили на Первом городском кладбище. Так что бриллиант в его могиле ждет меня.

– Марти, – шепчет Одри, – так почему мы с тобой лежим? У нас есть возможность заполучить бриллиант и стать богатыми. Уехать из этого проклятого Богом Бэйсин-Сити. Купить себе виллу у теплого моря и до конца своих дней любить друг друга.

У меня другие планы относительно последних дней, но я соглашаюсь.

– Ты права, Одри.

Мы одеваемся и выходим во двор.

Щетки на стекле машины работают, сметая капли дождя. Одри за рулем, я рядом с ней. До кладбища путь недалекий. Всего десять минут езды.

Высокие каменные кресты, семейные гробницы. Мы идем с Одри по кладбищу. Тучи проплывают над нами, осыпая дождем. Я не знаю, где точно могила Самюэля. Мы блуждаем, пока наконец не утыкаемся в конец аллейки. Перед нами невысокий дешевый крест, и под ним на плите надпись: «Самюэль Крик» – и годы короткой жизни.

– Бедный Самюэль, – шепчет Одри.

Но я понимаю, что на уме у нее другое. Ей не терпится раскопать могилу. Это не сложно. На кладбище всегда можно найти инструменты. Из ближайшей часовни-усыпальницы я приношу заступ и лом. Лезвие лопаты врезается в заросший травой холмик. Мокрая земля летит во все стороны. Не проходит и получаса, как заступ утыкается в крышку гроба.

– Извини меня, дружище, – шепчу я.

Одри подает мне лом. Я втыкаю его между крышкой и гробом. Слышится отвратительный скрежет. Крышка сваливается в сторону.

– Что там? – Одри нагибается над ямой.

– Сейчас посмотрим.

Я сажусь, не выпуская из руки заступа, шарю во внутренностях Самюэля, мысленно прося у него прощения. От него осталось совсем немного. Скелет да сбившиеся в комки остатки плоти.

– Вот, я нашел! – кричу я, поднимая над могилой сжатый кулак.

Одри опускается на корточки, чтобы посмотреть поближе. Но я знаю – это только уловка. В этот же момент из зарослей появляется Грэй, у него в руках лопата, и он готов ударить меня лезвием по голове. Но я готов к такому повороту событий. Я знал, что Одри сдала меня своему мужу. Я наношу удар первым. Он приходится в шею. Кровь хлещет из раны. Роберт, не успев попрощаться с женой, падает в могильную яму. Думаю, Самюэль будет не против, что в дальнейшем рядом с ним будет лежать тот, кто испортил нам всем жизнь. Вот и все, могила присыпана землей. Закапывать ее нет смысла. Одри обнимает меня.

– Это не я. Он заставил меня…

Я ей уже не верю. Ни одному слову не верю, даже если она мне скажет, что один плюс один будет два.

– Идем отсюда, – говорю я.

Одри изображает из себя полную покорность.

– Покажи мне бриллиант, – говорит она мне, когда мы уже идем к выходу с кладбища.

Я разжимаю кулак и показываю ей пустую ладонь.

– Я знал, что ты сдашь меня Роберту, – говорю я, – я предвидел, что ты сдашь меня ему.

– Он заставил меня.

– Нет разницы. Бриллианта в могиле не было. Самюэль не успел его проглотить. Нам его больше не найти. Давай попрощаемся прямо здесь и разбежимся.

Но Одри упрямая женщина. Она обнимает меня и щекотно шепчет на ухо:

– Пошли ко мне. Роберт нам уже не помешает, а полиция хватится его не раньше чем к утру. К утру многое можно успеть.

Тут я с ней согласен. «Дворники» метут стекла, смахивая с них тяжелые капли дождя.

И снова мы в бывшей лавке ювелира. Одри льнет ко мне, как мокрый лист к стеклу.

– Но ты же знаешь, где бриллиант, – шепчет она. – Теперь ничто не помешает нам быть вместе.

Мы опять оказываемся в постели. Одри, только что потерявшая мужа, в ударе. Обессиленные, мы лежим и смотрим в потолок. За окнами все еще темно.

– Ты сможешь сделать так, чтобы выпустили под залог Тони? – спрашиваю я, хотя заранее знаю ответ. Но я должен спросить.

– Нет, – произносит Одри. – Вот если бы бриллиант был у нас, тогда – другое дело.

После этого говорить нам не о чем. Делаю вид, что засыпаю. Засыпает и утомленная любовью Одри. Я выскальзываю из-под одеяла и, как есть, абсолютно голый, спускаюсь вниз. В помещение бывшей ювелирной лавки, откуда и начались мои несчастья. Я не люблю вспоминать ту ночь, но теперь все произошедшее стоит перед моими глазами так, словно это происходит прямо сейчас.

Я остался возле сейфа один. Одри, а за ней и Самюэль, убежали. Вот-вот должна приехать полиция. Рана в животе почти не кровоточит, вся кровь выливается в брюшную полость. Если я не попаду на операционный стол, мне конец. До завтра я не доживу. Сидя, ковыряюсь в замке. Щелчок, и дверца открывается. В глубине сейфа на бархатной подушечке таинственно поблескивает гранями большой бриллиант. Беру его в руку, рассматриваю. Он мой. Скоро прибудет полиция, и мне придется с ним расстаться. Решение приходит само, словно кто-то вкладывает мне его в голову. Я подползаю к столу, беру с него небольшую бутылку минеральной воды, которую принес с собой. Откручиваю пробку и с трудом проталкиваю бриллиант в горлышко – такой он большой. Бесценный камень мгновенно «исчезает» в недопитой воде. Не зря же существует выражение «бриллиант чистой воды». Коэффициент преломления у алмазов такой же, как и у воды, – попав в нее, камни становятся просто невидимыми. Я уже слышу вдалеке завывания полицейской сирены. Я должен успеть. Ползу по ступенькам в подвал – там кладовка. Десятилетиями не крашенные стены. Сюда никто давно не заглядывал. Хлам. На стеллаже какие-то картонки. Я ставлю недопитую бутылку на виду и спешу подняться назад. Я не испачкал кровью ни стены, ни ступеньки. Когда приезжает полиция, Роберт Грэй застает меня сидящим под запертым сейфом…

Все это встает у меня перед глазами, когда я вновь, спустя десять лет, спускаюсь в подвал. Я уверен, что Грэй не нашел бриллиант, хотя искал его долго, каждый день. Он и купил квартиру ювелира вместе с лавкой, потому что знал – я успел где-то спрятать бриллиант. Но бутылку с недопитой водой могли просто выбросить.

Затаив дыхание, включаю свет в кладовке. Грэй искал и здесь, искал тщательно. Стеллаж пуст. На полу валяются порванные на мелкие куски картонные коробки. Я разгребаю их и нахожу свою недопитую бутылочку с минералкой. Он просто бросил ее в кучу хлама. Осторожно наклоняю. Вода стекает к горлышку, и на дне я вижу поблескивающий бриллиант. Он задерживается всего на несколько секунд, скользит и снова «растворяется» в воде.

Одри спускается на первый этаж. Я стою голый у раскрытого холодильника, в руке у меня бутылочка.

– Ты не спишь? – задает она идиотский вопрос и подозрительно смотрит на меня.

– Пить захотелось. – Откручиваю пробку и делаю несколько маленьких глотков.

Одри обнимает меня, целует, глубоко проникая языком. Она думает, что я спрятал «его» во рту. Ее руки скользят по моему телу, она изображает страсть, ощупывает все что можно, все, где я мог спрятать бриллиант.

– Я устал, – говорю я, – идем наверх.

Одри думает, что я сплю. Она прощупывает всю мою одежду, каждый шов и, конечно же, ничего не находит.

На рассвете я ухожу, прихватив с собой недопитую бутылку.

– Подумай, – говорит мне Одри, – мы можем снова быть вместе.

– Я подумаю, – обещаю я.

– Когда ты снова придешь ко мне?

– Скоро, – говорю я, хотя знаю, что не приду к ней уже никогда.

Хмурое утро, я иду по улице. Я сказочно богат, у меня есть бриллиант. Но это пока только граненый камень, его еще предстоит превратить в зеленые банкноты. Это не так просто сделать – нужно время. А у меня сейчас нет ни цента, даже сигареты не на что купить. И меня усиленно ищут. Единственный человек, который может мне помочь спрятаться, – это Лора. Но я не знаю, где ее искать, у меня даже нет ее номера телефона. Надеюсь на удачу. Если она думает так же, как и я, то мы обязательно встретимся.

По дороге мне попадаются на глаза расклеенные по стенам листовки с моим портретом и надписью «разыскивается». А еще там написано, что любой, передавший меня в руки полиции, получит вознаграждение в двести тысяч. Неплохо они оценили мою голову.

Утренний смог заволакивает квартал. Я вхожу во двор заброшенного дома. Того самого, куда мы выбрались с Лорой из канализации после побега. Под растрескавшейся стеной на деревянном поддоне сидит она. Бедная девочка. Не побоялась провести здесь ночь. Лора срывается с места, бросается мне на шею.

– Я была уверена, что вы придете сюда, мистер Ларни. Ждала вас. Вам надо спрятаться. Вас повсюду ищут. Они даже проституткам раздали ваш портрет. Назначили за вас награду.

– Я знаю это, милая. Спасибо, что дождалась. Ты уже сказала обо мне Полу?

– Он сам узнал. Все только и говорят о вашем побеге.

– Как бы я хотел увидеть его. Но это пока невозможно. Ты должна помочь мне, детка. У тебя снова все получится. Сегодня вечером ты должна позвонить в полицию и сказать, что я прячусь на асфальтобетонном заводе в северном пригороде. Просто позвони и повесь трубку.

– Я сделаю все, как вы сказали.

– Это не все. До этого ты должна сделать еще одну вещь. Ты же художница, скульптор, у тебя это получится…

Я стал так осторожен, что шепчу свой план Лоре на ухо, она кивает.

– Это несложно. Я успею до вечера, – обещает она.

– Ты можешь раздобыть мне оружие?

Лора открывает свою сумочку и отдает мне револьвер. Она не так наивна, как мне казалось. Она готова была защищать себя, сидя в этом пустынном дворе. Я отдаю ей недопитую бутылку минералки.

– Если меня не станет, девочка, вылей эту воду, только аккуратно, подставив ладонь.

Она не спрашивает зачем, она мне бесконечно верит.

* * *

Ущербная луна то и дело выглядывает в разрывах низких туч. И тогда в ее неверном, призрачном свете становятся видны конструкции асфальтобетонного завода. Ажурные стальные фермы. Вышка с кабинкой оператора, кучи щебня и песка, ленты транспортеров. Завод старый, работает от случая к случаю, когда есть заказы. Тут можно неплохо укрыться, если тебя ищут копы.

Я стою на площадке, подо мной поблескивает черным зеркалом прикрытое высоко установленным на стальных опорах навесом битумохранилище. Это что-то вроде огромного бассейна, залитого расплавленной смолой, – единственное место на заводе, где во время простоев поддерживается «жизнь». Битум постоянно прогревается перегретым паром, он проходит по трубам у самого дна бассейна двадцатифутовой глубины. Если не греть его, битум застынет и потом потребуется неделя, чтобы снова растопить его.

Расплавленный битум булькает, переливается, от него исходит густой резкий запах. Я не знаю, какая там температура. Но явно больше, чем у кипящей воды. Не дай бог туда упасть!

Копы появляются неожиданно. Даже для меня, хотя я знал, что они приедут. Резко вспыхивают прожекторы на мачтах. Территорию асфальтобетонного завода заливает яркий, слепящий свет. Я не успеваю спрятаться.

– Вон он! – кричит один из копов, заметив меня на площадке. – Окружаем его.

Я стреляю в ответ. Стреляют и по мне. Пули свистят, рикошетят о металл. Они уже бегут по гулкой сварной лестнице, поднимаясь на вышку. Для выхода у меня – только не очень широкая стальная ферма, пролегающая над битумохранилищем, заполненным раскаленной смердящей смолой. Я отстреливаюсь и ступаю на эту ферму. Подо мной булькает, переливается битум.

Дождавшись очередного выстрела, я вскрикиваю, взмахиваю руками. Копы видят, как я еще секунду вишу, уцепившись за ферму, а потом с протяжным криком срываюсь. Мое тело падает в расплавленный битум, шипит, валит пар. Расплавленная смола обволакивает его, скрывает и вновь блестит, как черное зеркало.

– Вот дерьмо! – восклицает полицейский офицер.

Я слышу его, потому как в битум свалился не я, а искусно изготовленная Лорой кукла, которую она соорудила из такой же одежды, как на мне, набив ее сырым песком – вот почему шипело и валил пар.

Я лежу, распластавшись на стальной ферме, недоступный взглядам копов. Я только слышу, как они ругаются, а потом уезжают.

Все правильно. Не станут же из-за запеченного трупа беглого заключенного выкачивать все битумохранилище. Куда деть смолу? В лучшем случае дождутся, пока весь битум уйдет на приготовление асфальта, а для этого потребуется год, а то и два. Все, я для копов мертв. Больше никто не станет меня искать.

Еще несколько дней я отсиживаюсь в пригородном мотеле. Лора сняла номер, а потом ночью тайком впустила меня. Она же и привозит мне продукты. Так что никто меня не видит. Я беру с нее слово сообщить Полу, что я жив. Ведь бедный мальчик, узнав о моей смерти, потеряет последнюю надежду. Наконец, моя девочка появляется с хорошей новостью.

– Тони выпустили под залог! – шепчет она и обнимает меня крепко-крепко.

– Едем в город.

К Тони я попадаю без проблем. Старик, верный своим привычкам, на месте – в «офисе». Он рад тому, что я жив, хотя ему и жаль расставаться с деньгами, которые уже успел посчитать своими.

– Везучий ты, Топор. А я уже успел выпить за упокой твоей души – значит, долго жить будешь.

Ну, вот, теперь, наконец, я могу приехать к сыну и привезти ему деньги. Черт с ним, отдам все пятьсот тысяч с небольшим, оставив себе немного на жизнь. Ведь у меня теперь есть бриллиант. Продам его и стану богат. Надо же Полу и Лоре иметь стартовый капитал!

Лора открывает квартиру своим ключом. Взволнованный Пол выходит из гостиной. Я ставлю перед ним мешок с деньгами и улыбаюсь, на глаза наворачиваются слезы.

– Теперь все будет хорошо, – говорю я. – Обними меня.

Пол обнимает меня, я похлопываю его по спине. Какое счастье иметь сына. Знать, что ты оставил след на этой земле. И тут меня словно ударяет током в спину, трещит электрический разряд. Я теряю сознание.

Когда я прихожу в себя, то обнаруживаю, что сижу на полу, и руки мои прикованы к батарее. Я словно распят и ничего не понимаю. Потом до меня начинает доходить. На стуле лежит электрошокер, это Пол всадил мне электрический разряд в спину, когда обнимал. Бледная Лора стоит у стены, руки у нее подрагивают, губы тоже.

– Спасибо, конечно, за деньги, отец, – говорит Пол. – Вот только операция мне не нужна. Это Роберт Грэй подкупил доктора, чтобы он поставил мне такой диагноз. Док признался мне в этом, когда бывшего следователя обнаружили в могиле Самюэля. Совесть его замучила. Жизнь ты свою, по большому счету, прожил. А нам с Лорой лишние двести тысяч за твою голову не помешают. Сейчас я вызову полицию.

– Что ты делаешь? Одумайся, – шепчет Лора.

– Я знаю, что делаю, – Пол берет трубку и тыкает в экран пальцем. – Полиция? – переспрашивает он. – Я хочу сообщить вам…

Я рвусь изо всех сил, но от этого наручники только сильнее впиваются в мои запястья. И тут гремит выстрел. Пол с простреленной головой падает на ковер. Лора стоит с револьвером в руке, из ствола тонкой струйкой стекает дым.

– Что ты наделала, девочка моя? – говорю я.

Лора трясущимися руками расстегивает наручники.

– Я не знала, он ничего не говорил мне, – шепчет она трясущимися губами.

Я прижимаю Лору к себе, глажу по волосам.

– Боже, что я натворила? Я жду от него ребенка…

Новелла 2

Стекольщик только что закончил свою работу – в двери моего офиса стоит новое стекло, такое, как я и заказывал. На матовом фоне серебрятся строгие буквы: «Джон Браун. Частный детектив». Офис, конечно, тесноват. Микроскопическая приемная, в которой с трудом хватает места для письменного стола и дивана для посетителей, а за ней расположен мой кабинет – он чуть просторнее.

В приемной обитает моя секретарша Кэт. Она тут как рыбка в аквариуме. Милая, разбитная девчонка. На нее можно положиться во всем – от варки кофе до слежки за моими подопечными. Но пока еще она не пришла. Хмурым дождливым утром мне пришлось тащиться сюда, чтобы встретить стекольщика. Офис, конечно, обходится мне недешево, зато он расположен в приличном и людном месте – напротив Медисон Холла.

Прежнее стекло не простояло и двух месяцев, его вынес собой один из моих клиентов. Не люблю распускать руки. Но этот наглец отказался заплатить оставшуюся по договору сумму лишь потому, что его жена, за которой он нанял меня следить, как оказалось, ему не изменяла. Можно было просто выставить его за дверь, денег я и так и так не получил, но не сдержался. Иногда со мной такое случается. Называю это обострением справедливости.

Если бы у меня был сын, то с ранних лет я бы каждый день говорил ему: «Когда вырастешь, даже не думай стать частным детективом». Мерзкая профессия вообще, и вдвойне мерзкая, если тебе выпало жить в Бэйсин-Сити. Приходится узнавать о людях такие мерзости, что впору разочароваться во всем человечестве. У меня пестрая клиентура – от миллионеров до проституток. И мне нет разницы, на кого работать, лишь бы платили. Обычно меня нанимают ревнивые мужья или жены, чтобы я следил за их «половинами». Чего я только не насмотрелся через подзорные трубы и объективы фотоаппаратов-телевиков. Можно сказать, я навидался всяких видов со всяких ракурсов и смыслю не только в судебно-прикладной анатомии. Когда завяжу со своей профессией, то вполне смогу написать толстую книгу о сексуальных извращениях и психических расстройствах.

– Я не опоздала? – вместо приветствия говорит мне появившаяся в приемной Кэт и с тревогой смотрит на настенные часы.

– Опоздать можно, когда есть дела, – отвечаю я.

Кэт хороша собой. При желании с ней можно было бы закрутить роман, несмотря на разницу в возрасте. Но это было бы против правил. Никогда нельзя вступать в интимные отношения с теми, кому платишь деньги, и с теми, кто платит их тебе.

– Ваша почта, мистер Браун. – Кэт кладет на стол стопку конвертов.

Быстро просматриваю их без особой надежды. Вот уже неделя, как у меня нет клиентов. Даже Кэт я задержал зарплату. Но она не напоминает мне об этом, входит в мое положение. Так, пришли счета по оплате аренды офиса, за прокат машины… А вот и что-то необычное. Внушительный конверт плотной бумаги, явно доставленный с нарочным – никаких почтовых штемпелей. Отправитель не проставлен. Надеюсь, что это не очередной псих, приславший мне белый порошок. В моей практике случалось и такое.

– Хотите, я распечатаю, – предлагает Кэт.

– Нет, я сам справлюсь, – отмахиваюсь я. – Лучше приготовь кофе.

На моем письменном столе полно всяких забавных вещичек, которые я держу, чтобы впечатлять посетителей. Тут и антикварный чугунный чернильный прибор, и каминные часы, и мраморное пресс-папье. Вещи эффектные, но, в общем-то, абсолютно бесполезные в наше время. Разве что можно при необходимости заехать тяжелым пресс-папье в голову невежливому посетителю. А таких хватает. Кому понравится, если я по заказу супруги уличу мужа в связях с несовершеннолетними – и не девочками, а мальчиками?

Взрезаю конверт серебряным антикварным ножичком для бумаги. Порошка – ни белого, ни синего – внутри нет, зато есть письмо, написанное, как ни странно, от руки. Читаю.

«Уважаемый мистер Браун. У меня к вам есть предложение, которое может показаться несколько странным. Я собираюсь нанять вас для одной работы. По некоторым причинам пока не могу назваться и не имею возможности лично посетить ваш офис для беседы. Предлагаю встретиться в заброшенном доме по адресу Кебич-стрит, семнадцать, сегодня в полночь. Ни в коем случае не пользуйтесь автомобилем. Приходите пешком. Деньги, присланные мной, являются задатком. Можете считать их своими, если решились на встречу со мной».

Я рассматриваю вложенный в конверт чек на пять тысяч на предъявителя и настолько удивляюсь, что даже забываю закрыть рот. Никогда прежде таким вот образом не обращались за моими услугами. Хотя клиентов со странностями я повидал немало. Город Пороков я знаю так же хорошо, как линии на своих ладонях. Кебич-стрит – одна из самых гнусных улочек в Старом Городе. Там всего два жилых дома. Я даже вызываю в памяти дом номер семнадцать. Старый, закопченный, трехэтажный с мансардой. В прошлом месяце там нашли два трупа. Судя по тому, что лица мертвецов и их гениталии были лихо изувечены, они стали жертвой группы проституток, которые контролируют этот район. Может, мужчины заслужили такую смерть? Вряд ли просто так им стали бы прижигать члены и протыкать их раскаленными стальными прутьями. Похоже, что они нечто подобное проделывали раньше с самими проститутками. Око за око, зуб за зуб.

Входит Кэт с чашкой кофе на подносе.

– У вас хорошие новости? – спрашивает она, глядя на мою улыбку.

– Кажется, я смогу заплатить тебе за прошлый месяц, – говорю я. – Только почитай сначала и скажи мне, не сошел ли я с ума.

Кэт садится и внимательно читает. Ее лицо становится озабоченным, а когда она откладывает письмо, то в ее глазах уже заметен откровенный страх за мою жизнь. И это приятно. Мило осознавать, что тебя любят и ценят не только за то, что ты платишь человеку деньги.

– Я могу и подождать с оплатой, – говорит моя секретарша. – У меня есть кое-какие сбережения.

– Которые ты сделала еще до того, как пришла работать в мое бюро, – уточняю я.

– Если вы из-за меня, то не стоит.

– Если бы у меня была другая работа, я, возможно, и воспользовался твоим великодушием, Кэт. Но у меня нет выбора. Сходи и обналичь чек.

– Я боюсь за вашу жизнь, мистер Браун.

– Я тоже опасаюсь. Но, если бы меня хотели убить, то не стали бы присылать чек, – спешу успокоить я девушку.

– Похоже, что писал сумасшедший.

– В любом сумасшествии присутствует своя логика. Вот только пока я ее не вижу. Я уже все решил для себя, и не спорь со мной.

Я чувствую себя благодетелем, осчастливившим секретаршу. Что ж, пока Кэт сходит в банк, я должен хорошенько подготовиться к странному ночному походу.

Старый Город – гнусное место, и населяют его далеко не ангелы. Женщины, а проститутки в особенности, удивительно мстительные твари. Они таят обиды, а потом при удобном случае выплескивают их. Обид на мужчин у проституток копится немало. И им не особо важно, виноват ты перед ними или нет. Для них ты мужчина, со всеми вытекающими из этого последствиями. С ними не срабатывает принцип «бей первым, тогда уцелеешь». Женщину нельзя ударить первым, даже если она шлюха. Приходится дожидаться, пока сам получишь удар.

Кэт права, что беспокоится за мою жизнь. Но мне прислали сумму, от которой я не могу отказаться в сегодняшнем положении. К тому же, надеюсь, перспективы дела, за которое мне предлагают взяться, меня не разочаруют. Так что я не сошел с ума, в моих действиях логика присутствует. Надеюсь, она есть и в поступках неизвестного заказчика. Гадать сейчас, кто он, бессмысленно. Нужно встретиться с ним на его условиях, тогда что-нибудь да прояснится.

Открываю старинный сейф. Люблю антикварные вещи. На верхней полке желтеет подмышечная кобура с коротким револьвером «Бульдог». Удобное оружие для ближнего боя. А еще мне может пригодиться мощный электрошокер. Большего пока не надо. Только тяжесть с собой таскать, все равно не успеешь воспользоваться.

Возвращается Кэт, кладет передо мной деньги в конверте. Она всегда аккуратна и исполнительна.

– Во-первых, – говорю ей. – Я заплачу тебе и за предстоящую неделю. А во-вторых, можешь быть свободна до завтрашнего утра.

– Вы только перезвоните мне после встречи с заказчиком. Иначе я не засну.

Приходится пообещать. Я с удовольствием закрыл бы офис и отправился к себе домой. В свою микроскопическую холостяцкую квартирку. Но оттуда слишком далеко идти пешком до Кебич-стрит. Поэтому можно вздремнуть и в офисе. Мне не привыкать. Сдвигаю стулья, накрываюсь пледом. Я умею высыпаться впрок…

Просыпаюсь без будильника, он у меня установлен в голове самой природой. За окном уже смеркается. Красноватая луна висит над набережной в потемневшем небе. Можно было бы, конечно, связаться с одной из знакомых проституток, чтобы она поручилась за меня в Старом Городе. Но что-то подсказывает мне – так поступать не следует. К тому же такая услуга обязательно потребует от меня встречной услуги в ответ. Не люблю быть должником, ведь никогда нельзя знать наперед, что от тебя потребуют.

Старые фонари отбрасывают от меня сразу три тени. Они, словно призраки, кружат возле меня. Вода за низким парапетом таинственно переливается. Пахнет влагой и гниющими водорослями. Сколько трупов навсегда исчезло здесь, этого не знает никто. Ну почему только такие мысли лезут мне сейчас в голову? Сзади доносится звук приближающейся машины. В таких случаях лучше не оборачиваться, вдруг твой взгляд не понравится сидящему за рулем. Слышится скрип тормозов, машина едет рядом со мной, стекло со стороны водителя ползет вниз. Это полицейский автомобиль. За рулем сержант Дуглас, рядом с ним молодой напарник.

– Куда направляешься, Джон? – спрашивает сержант. – Могу подбросить.

– Если я скажу тебе, что иду пешком в Старый Город, то ты ответишь мне, что нам не по дороге.

– Старый Город в такое время – не лучший выбор. Чертовски скверная у тебя работенка. Надеюсь, что мы еще когда-нибудь свидимся.

Сержант неторопливо проезжает мимо стоящего под фонарем уличного торговца наркотиками. Он его не интересует. Наверняка за это место полиции заплачено.

– Порошок не нужен? – интересуется у меня торговец.

По его помятому лицу нетрудно догадаться, что он и сам употребляет дурь. Так что его век здесь будет недолог. Я перевидал таких типов предостаточно. Залезет в деньги своего босса, не сможет вовремя расплатиться и окончит свою жизнь в одном из темных уголков нашего города. Говорить с ним бесполезно, потом не отцепишься, потому просто бросаю через плечо:

– У меня свой есть.

– Понятно, – звучит мне в спину разочарованно.

Торговцы наркотиками – люди безобидные. Другое дело – наркоманы, особенно те, кто ищет денег на дозу. И, кажется, впереди маячит подобный тип. Он нагло стоит посередине тротуара, в руке у него короткий обрезок стальной трубы. На вид ему нет еще и тридцати, и свое здоровье он еще окончательно не растерял. Напасть на торговца дурью он никогда не отважится. Тот работает на мафию, его прикрывает полиция. Себе дороже. А вот поздний прохожий для него – удобная мишень.

За тем, как между нами сокращается расстояние, с любопытством издалека наблюдает бездомный бродяга в широком помятом плаще, который служит ему и одеждой, и пледом. В руке он сжимает недопитую бутылку виски. Ему-то опасаться нечего. Спиртное наркоманов не интересует. А оставшиеся полпинты виски – все, что есть у бродяги ценного.

Напускаю на себя безразличный вид, хотя сам уже подобрался.

– Стоп, – произносит наркоман, когда нас уже разделяет пять шагов. – Куда разогнался?

В Городе Пороков лучше всего носить в нагрудном кармане долларов двадцать – пятьдесят. И сразу расставаться с ними, когда попросят. Не стоит ждать, когда их из тебя вытрясут. Но я не люблю, когда люди претендуют на то, что им не принадлежит.

– Не хочешь помочь? – наркоман поигрывает обрезком трубы.

Раздумываю, что лучше – отвести полу и продемонстрировать кобуру с револьвером или же взять в руку шокер?

– С какой стати? – спрашиваю я.

Этот вопрос ставит наглеца в тупик. Он привык, что добропорядочные люди, оказавшиеся перед ним, сразу соглашаются оказать помощь. И тут я понимаю, что погорячился. Наркоман не один, у него есть дружок, который абсолютно бесшумно заходит мне за спину. Самого его я не вижу, но на тротуар ложится тень. Длинные волосы всклокочены, в руке бейсбольная бита. Не подаю вида, что заметил его. Он-то уверен, что появился скрытно – не заметил, что фонари здесь отбрасывают три тени сразу. Скорее всего, парни решили не довольствоваться малым, а вытрясти все, что лежит в моих карманах. Для этого только и нужно заехать мне битой по затылку. От такого удара наверняка треснет череп. А мне это надо?

Бита взлетает вверх. Главное, не выдать себя раньше времени. От напряжения мне кажется, что время замедлилось. Бита пошла вниз. Я отпрыгиваю. Удар приходится по парапету. Массивная бита не выдерживает такого столкновения, ломается пополам, ощеривается острыми щепками. Успеваю выхватить пистолет и стреляю. Первый раз, как и положено, в воздух. Не хотелось бы, чтобы у меня отобрали лицензию. Второй раз выстрелить не успеваю. Я недооценил противника. Наркоман бьет обрезком трубы. Попал бы по пальцам – раздробил бы суставы. А так только выбивает оружие. Мой любимый «Бульдог» с жалостным звоном скользит по тротуару. Дотянуться до него я не успею.

Бандит с обломанной битой уже сосредоточился на мне после первого неудачного удара. Он пытается использовать обломок как пику – тычет им перед собой. Рискую схватить обломок рукой и резко тяну на себя. При этом нельзя выпускать из поля зрения второго – с обрезком трубы. Кое-что мне удается сделать. Я сталкиваю наркоманов, они падают друг на друга. Несколько ударов ногами. Неблагородно, конечно, бить лежачих, но и вдвоем на одного – тоже неблагородно. Так что мы временно квиты. Первым вскакивает тот, кто был с битой. Не раздумывая ни секунды, сую ему электрошокер в шею. Вдавливаю кнопку. Голубая молния разряда на мгновение озаряет набережную. Слышу запах паленой плоти. Парня отбрасывает назад, он ударяется ляжками о низкий парапет. Взмах руками, мелькают подошвы его туфлей, и он плюхается в воду, подняв фонтан грязных брызг.

Наблюдать за его судьбой у меня нет времени. Обрезок трубы – грозное оружие, если у меня вообще ничего нет в руках. Электрошокер не в счет. Мне им не дотянуться. Труба мелькает в свете фонаря, как нунчаки. Наркоман скалит зубы. Он уверен в своей победе. Приходится отступать. Обвожу взглядом пространство – иногда подручные предметы могут пригодиться. Ничего лучшего, чем обломок биты, не попадается. Что ж, сойдет и он. Вот только надо поднять его с земли. Но как? Наклонишься, сразу же получишь трубой по затылку. Тогда не стоило и начинать драку.

Бездомный бродяга на другой стороне проезда внимательно и с азартом наблюдает за тем, как я спасаю свою жизнь. Ему нечего опасаться – денег у него нет, а потому он и неинтересен никому.

Наркоман тупо оттесняет меня к парапету. Я умудряюсь поддеть обломок биты острым носком туфли, подбрасываю его и судорожно ловлю. Теперь мы почти на равных. Металл и плотное сухое дерево сходятся. Летят щепки. На губах у наркомана появляется злорадная улыбка. Он уверен, что еще пара таких ударов, и мое оружие будет уничтожено. Но у меня другие планы. Просто усыпляю его бдительность. Резко отступаю в сторону. Обрезок трубы рассекает воздух. А я всаживаю острые щепки биты в лицо наркоману. Жуткий крик летит над набережной. Наверное, все-таки я угодил в глаз. Толкаю парня в грудь, и он падает в воду.

На этот раз я могу посмотреть на него сверху. Вода расходится кругами, колышутся сорванные течением гнилые водоросли. Наркоман всплывает, хватает воздух ртом, отчаянно бьет руками. Его приятеля не видно, наверное, он утонул. Что будет с раненым, мне неинтересно. Он сам нарвался, сам выбрал свою судьбу. Пусть теперь сам и спасает свою шкуру или идет на дно вслед за своим приятелем.

Отряхиваю руки и смотрю на часы. Мне нельзя опаздывать. Невежливо не прийти вовремя и заставить ждать заказчика. Репутация частного детектива – самое дорогое, что у него есть. Только ее можно трансформировать в деньги.

Бездомный на другой стороне улицы явно доволен тем, что я вышел победителем. Он даже показывает мне оттопыренный большой палец. Мол, поздравляю. Интересно, показывал бы он этот жест, если бы в финал вышли наркоманы?

Но с бездомными без надобности лучше не разговаривать. Все окончится банальной просьбой «помочь». Так что лишь взмахиваю рукой и шагаю дальше. В спину мне летят всплески и крики покалеченного мной наркомана. Можно было бы набрать сержанта Дугласа, но жалко времени, которое придется потратить на оформление бумаг. Впереди меня, возможно, ждут великие дела и хорошие деньги.

Темнота по мере приближения к Старому Городу сгущается. Даже свет редких фонарей и тот кажется блеклым. Вот и та невидимая черта, которая отделяет это проклятое место от остального города. Даже дышится здесь по-другому. Воздух тяжелый и застывший, словно желе. Конечно, здесь лучше не появляться, особенно в такое время.

Зеленоглазая худая кошка перебегает мне дорогу и с опаской косится на меня. Был бы я настроен мистически, мог бы подумать, что это одна из шлюх превратилась в нее и сейчас побежит докладывать своим подругам о чужаке, рискнувшем зайти на их территорию.

Облезлые фасады домов. Мертвые окна. Закрытые ставни. Трудно понять, где живут, а где квартиры брошены. Мне чудится, что за мной наблюдает несколько пар глаз. Мне слышатся звуки осторожных шагов. Инстинктивно держусь подальше от стен. Иду посередине дороги. Кебич-стрит уже близко. Кажется, мне удалось добраться до цели невредимым. Но никогда не следует быть самонадеянным. Резко заводится мотор, свистят по асфальту покрышки, оглушительно грохочет музыка. Это совсем рядом, за углом.

Я еле успеваю отпрыгнуть в темноту ниши, прижаться спиной к шершавой, местами обсыпавшейся штукатурке.

– Боже… – шепчу я. – Только бы пронесло.

Из-за угла вылетает открытая машина, а в ней стая хищных проституток. Шлюхи выехали на «охоту», а не устроили девичник. Они настроены априори агрессивно к любому человеческому существу, которое хоть чем-то отличается от них – в плане физиологии или психики. Шлюхами не рождаются, ими становятся. Вот в чем опасность. Каждая из этих фурий когда-то имела шанс вести другую жизнь. Вот и готова мстить за прошлые и сегодняшние обиды.

Машина проезжает возле меня, и я уже готов с облегчением вздохнуть, как совсем некстати ярко вспыхивает ближайший от меня фонарь. До этого он тускло мерцал, а теперь словно сам дьявол его включил.

– Назад! – кричит обернувшаяся крашеная блондинка с шоколадным личиком.

На ней всего лишь две тонкие полоски голубой материи, слегка прикрывающие бедра и сиськи, на руке надет кастет с острыми шипами, наверняка содравший не один квадратный фут мужской кожи. Впрочем, вещица выполнена с претензией на произведение искусства.

Убегать бесполезно. Меня заметили. Побежишь – догонят, собьют с ног и сразу же начнут избивать. А так еще остается небольшой шанс договориться. Ведь прегрешения мои невелики. Я только оказался на их территории по делу.

Девицы обступают меня плотным полукольцом. За мной ниша в стене. В другое время можно было бы и полюбоваться молодыми, еще не попорченными возрастом, губительными привычками и пороком женскими телами. Передо мной их целая выставка, на все вкусы и предпочтения. Но сейчас мне не до этого.

Некоторое время мы изучающе смотрим друг на друга.

– Добрый вечер, дамы, – наконец произношу я.

Чем тут же вызываю дружный хохот. Это не тот соблазнительный женский смех, к которому привыкло большинство мужчин. Это грубый хохот. Сродни хохоту солдатни или моряков. Шлюхи вышли «охотиться», а не соблазнять. Теперь передо мной их истинное обличье. Их не заботит, мило ли или красиво они смотрятся. Дамы внушают ужас. Тут же вспоминается фраза одного умного человека: «Когда смотришь в бездну, не забывай, что и она всматривается в тебя».

– Дамы? – проговаривает слегка шепелявая блондинистая мулатка.

– И как это только язык повернулся у этого ублюдка назвать нас таким словом, – подключается жгучая брюнетка с явным испанским акцентом.

– Небось в мыслях всегда называет нас только шлюхами, – скалит зубы толстушка с рыхлой грудью.

Тут она права. Я в мыслях чаще всего называю эту породу женщин именно шлюхами. Не потому, что ненавижу их, – среди проституток немало милых и умелых в обхождении дам. А уж дур среди них значительно меньше, чем среди домохозяек. Опасности профессии заставляют шевелить мозгами даже самых неповоротливых. Просто я люблю точность в определениях. Для меня «шлюха» – это только профессия, а не состояние души. Но теперь я имею дело не с профессиональной стороной их жизни. Никто не собирается затащить меня в постель и получить с меня деньги за оказанные услуги. Шлюхи выехали поразвлечься.

Какой бы ответ с моей стороны ни прозвучал, он будет воспринят как вызов. Поэтому лишь вежливо улыбаюсь – считайте, как хотите. А хотят они одного – крови и чужой боли.

– Не почесать ли мне твоего «дружка» вот этим? – Мулатка проводит остриями ювелирного кастета по моей щеке. – Ты же любишь, когда его тебе чешут?

Шипы чрезвычайно острые.

– Но я ничего не сделал, – возражаю я.

Для них это не аргумент. Только в суде есть разница между совершенным и задуманным. Здесь это золотое правило не действует. Здесь не судят, тут чинят расправу. Об этом мне тут же и напоминают.

– Не сделал только потому, что мы поймали тебя раньше. Девочки, его надо обыскать.

Вообще-то я люблю, когда женщин интересует мое тело, когда они ощупывают его. Но теперь не тот случай. Ничто не укрылось от шлюх. На багажник машины выложено все. Желтая подмышечная кобура с револьвером, связка ключей от квартиры и офиса, электрошокер, портмоне, в котором лежат всего две купюры по пятьдесят долларов и пачка моих визиток, зажигалка, сигареты.

– Одного патрона не хватает, – замечает глазастая мулатка и тут же делает логический вывод: – Это ты пристрелил нашу подружку Мэри возле заброшенной церкви? Пристрелил, а потом изнасиловал уже мертвую?

– Я не страдаю некрофилией. И никогда не позволял себе насилия по отношению к женщинам прежде, чем они проявляли насилие по отношению ко мне, – говорю как можно спокойнее, потому как ситуация становится намного напряженнее.

Шлюхи уже готовы разорвать меня.

– Ну, конечно. Зачем тебе тогда электрошокер? Только затем, чтобы обездвижить одну из нас на темной улице и воспользоваться телом бесплатно.

Женская логика непобедима! Они всегда все извратят.

– И денег ты с собой не прихватил. Значит, не собирался платить!

– Вы ошибаетесь, – возражаю я. – У меня и в мыслях подобного не было.

– Тогда зачем ты пришел в Старый Город?

Хорошенький вопрос. Для меня ответ на него такая же загадка, как и для них. Но не станешь же пересказывать содержание странного письма, полученного мной утром. Если бы передо мной сейчас были не шлюхи, я попытался бы спасти свою жизнь силой. Но женщин нельзя бить первым. К тому же в уличной драке все решает не мастерство, а общая масса. Они повиснут на мне, свалят и затопчут, разорвут на части. Это то же самое, что пытаться боксировать со слоном. Он возьмет массой. Утешает пока лишь то, что меня временно не трогают, а разговаривают. Именно поэтому не выкладываю свои последние козыри. Будет лучше, если они доберутся до них сами. Тогда и веры у них в мою невиновность прибавится.

Мулатка потрошит мой бумажник. Деньги беззастенчиво засовывает себе в трусики, так, словно она стриптизерша и получила от меня награду. Мои визитки сыплются на землю.

– Частный детектив… Джон Браун, – читает она. – Значит, ты шпионишь в Старом Городе, – тут же делает она вывод. – Может, подскажешь имена наших подружек, которые сливают тебе информацию?

Естественно, у меня есть информаторы и среди шлюх. Без этого в моей профессии никак. Но теперь мулатка, сама того не подозревая, оказывается на правильном пути. На пути, нужном мне.

– Имя Джила тебе что-нибудь говорит? – спрашиваю я довольно нагло.

Джилу тут должны знать все. Ее история когда-то облетела весь Бэйсин-Сити. Клиент исполосовал все ее тело бритвой от макушки до пят, хотя и оставил живой. Он изуродовал девушку, когда развлекался с ней, подвесив к специальному приспособлению, из которого она не могла выбраться самостоятельно. Подонков в нашем городе хватает. Даже выйдя из госпиталя, Джила выглядела ужасно. Страшные шрамы обезобразили ее. Ублюдка, который ее изувечил, нашли через два месяца в подвале заброшенного дома с выколотыми глазами и отрезанным «дружком».

Убийство полиция пыталась повесить на Джилу, но у нее имелось железное алиби.

– Джила? – переспрашивает мулатка. – Это та самая, которая…

Я не даю ей договорить.

– Да, та самая… И кто, ты думаешь, помог ей отыскать подонка?

Это правда, Джиле я помог еще в начале своей карьеры. Не за деньги, естественно. Сам я не убивал – чту неписаный кодекс частного детектива. Всегда можно найти другого, согласного убить за определенную сумму.

– Ей помог ты?

– Можешь сама спросить у нее. Телефон подсказать?

Все-таки шлюхи не только жестокие, как дети, но и такие же наивные. Их настроение меняется импульсивно и практически мгновенно. Мне возвращают не только вещи, но даже две пятидесятки извлекаются из трусиков и ложатся в мой бумажник. В мгновение ока из смертельного врага я превращаюсь чуть ли не в их кумира. Даже Джиле никто не звонит. Подобная похвальба с моей стороны, если бы она оказалась враньем, означала бы однозначный смертный приговор.

– Вас подвезти? – спрашивает мулатка.

– Мне тут недалеко, – отвечаю я. – Дойду и пешком.

У меня просят несколько визитных карточек на память о нашей встрече. Раздаю охотно – лишние клиентки мне не помешают в будущем. На немедленные предложения отвечаю сдержанно.

– Я подумаю… У меня сейчас важный заказ… Как-нибудь потом.

Грохочущая музыкой машина уезжает. Шлюхи на прощание машут мне руками. Словно мы провели с ними приятный во всех отношениях вечер. Улица вновь становится мрачной и пустынной. Ветер гонит по тротуару обрывки газет, на углу вихрь закручивает в спираль пластиковые пакеты, и они медузами плавают в сгущающейся темноте. Фонарь, так некстати выдавший мое присутствие, почему-то вновь принимается тревожно мигать. Будто напоминает мне о том, что время не стоит на месте. Я должен спешить. Репутация для частного детектива – дело святое. Обещал быть на месте в полночь – опаздывать нельзя. Время – это в самом деле деньги. Не только потраченные, но и заработанные. Вот и семнадцатый дом по Кебич-стрит. С того времени, как я видел его в последний раз, мало что изменилось, разве что краска на фасаде осыпалась еще больше да кое-где обвалилась штукатурка. Дом по-прежнему навевает мысли о привидениях и спрятанных в кладовках скелетах.

Хрустит под ногами битое стекло. Ветер пересыпает опавшую листву, шуршит ею. В окне на втором этаже то затягивает гуляющим сквозняком, то выбрасывает наружу полуистлевшую занавеску.

Скрипят половицы. Брошенный дом живет собственной жизнью. Повсюду кучи хлама. Пыль. Паутина. Подоконники разбитых окон густо загажены птицами. Пара потревоженных моим появлением голубей шумно срывается с высокого лепного карниза, бьется в темной комнате о стены и вырывается на улицу.

Время – без пары минут полночь. Я не опоздал, несмотря на задержки в пути. Где же именно назначена мне встреча с таинственным заказчиком? Поднимаюсь на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице с обломанными перилами.

Вот и обозначилось место встречи. В большой комнате, служившей раньше гостиной, стоят два стула – друг напротив друга. Поставили их недавно. На их сиденьях нет пыли. Сажусь и принимаюсь ждать.

То и дело сюда долетают звуки. Но все они приходят издалека. Вой полицейской сирены. Звук разбитого стекла. Гудок теплохода. Ветер гуляет в пустом доме. Шуршат сухие листья. Вот и полночь. Не происходит ровным счетом ничего. Даже местные призраки не дают знать о своем невидимом присутствии.

Неужели меня разыграли? Неужели приглашение – чья-то безумная шутка? Шутка за пять тысяч долларов? Так не бывает. Деньги всегда платят не просто так. Их даже не платят за сделанную работу. Платят за перспективу, когда уверены, что ты еще понадобишься в дальнейшем.

С Кебич-стрит доносится кряхтенье и шаркающие шаги. Ступают тяжело, как только может ступать мужчина. Можно было бы выглянуть в окно и посмотреть. Но, возможно, это просто случайный пьяница-прохожий, который не понял, куда его занесло в такое время. Ничего, шлюхи, выехавшие на «охоту», быстро его протрезвят.

Но нет. Я ошибся. Кряхтящий, кашляющий сворачивает к дому номер семнадцать. Его шаркающие шаги слышны уже на лестнице.

– Сто чертей мне в глотку… – разговаривает он сам с собой.

Человек явно не совсем адекватен. Только такого заказчика мне не хватало. Но аванс я уже взял и даже выплатил из него деньги Кэт. Она их заслужила. А вот заслужил ли я такого заказчика и как мне с ним разбираться – это еще вопрос.

В комнату вваливается – именно вваливается, а не входит – грязный, оборванный бездомный. Тот самый, который наблюдал за моими геройствами на набережной. Не обращая никакого внимания на меня, он садится на второй стул, опускает на пол недопитую бутылку виски. Вся его одежда – сплошное рванье. Лишь ботинки – крепкие, однако не чищенные с того дня, как попали к нему в собственность. Длинные волосы всклокочены и давно не мыты. Руки грязные, лицо закопчено, словно прошлую ночь бездомный грелся у подожженных автомобильных шин. Вполне возможное допущение. Правда, от него не пахнет. Хотя, возможно, «виноваты» в этом выбитые окна, ветер и сквозняк.

– Пошел вон отсюда, – говорю я.

Бездомный, наконец, удостаивает меня взглядом.

– Никогда не судите о людях по внешности, – сообщает мне наглец. – Я, конечно же, мог бы уйти – брошенных домов хватает, но не вижу в этом необходимости.

– У меня здесь важная встреча, – несколько меняю я тон, поняв, что пришелец не агрессивен. Ему, скорее всего, просто хочется выговориться.

Не зря же он беседовал сам с собой, когда поднимался по лестнице. Ему не хватает общения. Голос его звучит хрипло, будто он уже с неделю не произносил слов.

– Какое совпадение – у меня тоже здесь назначена встреча! – Он уже издевается надо мной. – Выпить не предлагаю, – прикладывается бездомный к горлышку бутылки. – Здесь не виски, а холодный чай.

– Пошел вон. – Я достаю из кобуры револьвер.

Неряшливый смеется. Мне непонятно его веселье.

– Здорово вы с двумя наркоманами управились. Это я их подослал.

Звучит как полный бред. Но впереди меня ждет еще более удивительное открытие. Бездомный снимает взлохмаченный сальный парик. Под ним обнаруживается очень стильная стрижка. Он сбрасывает лохмотья, под которыми темные брюки и светлая рубашка под галстук с запонками. Он сдирает накладную бороду и влажными салфетками – от них исходит лимонный аромат – протирает лицо и руки. Напоследок чистит использованными салфетками ботинки. Только после этого поднимает голову. На губах вежливая, но по-деловому сдержанная улыбка.

– Господин губернатор! – С изумлением я узнаю губернатора нашего штата Амброза О’Хару. – Это вы?

Мне хочется себя ущипнуть, чтобы выяснить – происходящее явь или же галлюцинация. Ведь обстановка благоприятствует видениям. Почему бы не появиться в заброшенном доме с привидениями и астральному двойнику нашего губернатора.

– Я – собственной персоной, – смеется О’Хара.

– Но почему в таком виде… почему здесь… – Мой мозг заходит в ступор, у меня нет никакого логического объяснения происходящему.

– Вы читали «Тысячу и одну ночь»?

– Разумеется, когда-то, – мямлю я. – Вы не будете против, если я закурю?

– Тогда вы должны знать о Гаруне аль-Рашиде, халифе, который любил, переодевшись бедняком, ходить по Багдаду, слушать и смотреть, как живет народ. Вот и я иногда в образе бездомного выбираюсь в Бэйсин-Сити. Моя высокая должность обязывает знать то, о чем не прочитаешь в газетах и в сводках.

– Вы сказали, что наняли этих наркоманов? – вспоминаю я. – Зачем?

– Чтобы они убили вас. – Губернатор говорит это как само собой разумеющееся. – И проституток я навел на вас.

– Ничего не понимаю. Зачем вам меня убивать, да еще руками наркоманов или шлюх?

– Не стоит произносить слово «шлюха» вслух, во всяком случае, здесь, в Старом Городе, – предупреждает меня губернатор. – Это чревато последствиями.

– Какой смысл в том, если бы меня убили?

– Я бы потерял пять тысяч долларов. Но они стоили бы того, что я узнал о вас. Я просто проверял ваше умение защищать свою жизнь. Вы справились на «отлично». Потому я и показал вам большой палец.

– Ну, а проститутки?

– Тоже – проверка. На этот раз вашего умения договариваться, когда нельзя действовать силой. Пять тысяч я потратил не зря. Вы справились и тут.

Кое-что начинает проясняться. Появляется определенная логика, которой до этого мне недоставало.

– С этим все более-менее ясно, – соглашаюсь я, выпуская в потолок дым сигареты.

– Я рад, и готов объяснить причины нашей встречи, выбор места и мой прежний облик. Дело в том, что за мной кто-то установил тотальную слежку. И только переодеваясь бездомным, мне удается от нее ускользнуть, вот так, как сегодня. О моем пристрастии к походам в темные закоулки Бэйсин-Сити не знает никто. Даже жена. Тем более охрана. Но не могу же я постоянно проводить деловые и дружеские встречи в маскарадном костюме. Мне нужно выяснить, кто и зачем установил слежку. Для этого я выбрал вас.

– Я польщен. Но моя основная специализация – неверные мужья и жены.

– Никто не должен знать, что я нанял человека для выяснения причин слежки. В своем роде вы лучший частный детектив в Бэйсин-Сити.

– Возможно, слежку установила полиция? – предполагаю я.

– Исключено. – На губах губернатора легкая улыбка. – Я бы уже знал об этом.

Да, я задал дурацкий вопрос. Если мне, с моими скромными возможностями, благодаря нескольким порциям виски удается узнавать о планах полиции, то губернатору и подавно. Поэтому и не спрашиваю насчет спецслужб. Для того чтобы понять, кто следит за О’Хара, мне нужно знать, что в его жизни есть такого, что бы спровоцировало слежку.

– Вы, случайно, не гомосексуалист? – предполагаю я.

– Даже если бы очень захотел им стать – у меня ничего не получилось бы. Это слабое место в моей избирательной кампании, – смеется губернатор.

– У вас есть любовницы?

– Не больше, чем у других. Я никогда не собирался разводиться с женой из-за связей на стороне.

– Какой-нибудь незаконный бизнес? Подозрительные дружеские связи? – перебираю я то, что приходит на ум в первую очередь.

– Все в разумных пределах. Я политик, и моя жизнь находится под пристальным взглядом избирателей и журналистов…

Губернатор продолжает произносить правильные фразы, отметая мои подозрения одно за другим. Мне только остается подбрасывать их по одному. Однако я уже понимаю, что столкнулся с классическим случаем, хорошо знакомым адвокатам и частным детективам. Наши клиенты обращаются за помощью, но при этом не желают понимать простую истину. Чтобы эту помощь оказать, мы должны знать правду, всю правду, а не только ее часть. Клиенты начинают врать так, словно перед ними следователь, который готов упечь их за решетку. А губернатор сейчас не желает говорить мне правду. Вот такой расклад. Пытаться убедить его – лишняя трата времени. Придется самому узнавать правду о нем. У плотного наблюдения, которое за ним кто-то установил, есть причина, и эта причина заключается в образе его жизни.

– А вам не показалось, что за вами следят? – спрашиваю я.

– Манией преследования не страдаю.

– Почему бы вам не обратиться в полицию?

– Это исключено. Мне требуется конфиденциальность.

– У вас есть личная охрана, – напоминаю я.

– Я не могу на нее положиться. О чем знают двое, знает и свинья, – произносит он одну из моих любимых пословиц. – Так вы беретесь за работу, мистер Браун?

Что я могу ему сказать? Конечно же берусь. У меня нет другого выхода. Распутывать сомнения – это моя работа. Мы договариваемся о деньгах и пожимаем друг другу руки.

– Мне необходимо находиться вблизи вас, но так, чтобы окружающие вас люди не поняли, кто я такой на самом деле, – выставляю я свое условие.

– Я уже все продумал. Вы разбираетесь в бытовой технике? Скажем, в кондиционерах, плитах, кухонных машинах?

– Вполне. Настолько, чтобы их не сломать.

– Мне нужен хаусмастер. Человек, присматривающий за порядком в моем городском особняке.

– У вас наверняка есть такой сотрудник. Не хотелось бы отбирать у него хлеб.

– Был. Но на прошлой неделе он попал под автомобиль. Бедняга.

Припоминаю наркоманов и проституток, с которыми мне пришлось пересечься по желанию губернатора.

– Надеюсь, трагедия случилась не для того, чтобы освободить мне место?

– Что вы, мистер Браун. Это трагическая случайность. – Амброз О’Хара смеется. – Завтра и начнем. – Он поднимается со стула и протягивает мне картонную карточку. – Вот вам приглашение на благотворительный вечер, который я организую. На две персоны. У вас же найдется с кем прийти?

Наш губернатор любит косить под «своего парня» в общении с избирателями. У него слава балагура, мецената и филантропа. Он даже любит играть на саксофоне и время от времени организовывает благотворительные концерты.

– Благодарю вас, господин губернатор. – Я принимаю приглашение. Что ж, свожу на концерт Кэт.

* * *

С утра губернатор уезжает в свой офис. Я смотрю из окна гостиной в его особняке, как лимузин выруливает за ворота на улицу. На перекрестке тут же трогается неприметный пикап. Слежка за моим клиентом ведется грамотно. Дилетанты всегда следят, пристроившись сзади, а вот профессионалы едут впереди. Правда, для этого требуется несколько машин. Да, кто-то не поскупился.

Губернатор не страдает манией преследования, его и в самом деле плотно пасут. Вот только кто и зачем? Что ж, это моя профессия – искать ответы на сложные вопросы, делать скрытое явным. Принимаюсь за работу.

Охрана уехала вместе с хозяином. Хозяйка еще спит. Прислуги в особняке нет. Для начала следует выяснить, не установлена ли в доме прослушка. Благо, есть хороший способ. В особняке есть стационарный кондиционер. Он расположен в подвале, и от него по всему дому идут воздуховоды. Раскладываю стремянку в холле и лезу к вентиляционной решетке. Через полчаса я уже выясняю, что ни «жучков», ни камер видеонаблюдения здесь нет. И это странно. Тот, кто не поскупился содержать несколько автомобилей для слежки за губернатором, не позаботился установить копеечные микрофоны и камеры. Хотя, возможно, у него не было возможности проникнуть внутрь. Тут надежные запоры, бронированные и армированные толстые стекла, сигнализация, на всех без исключения окнах стоят решетки. Чтобы убедиться в отсутствии тайной аппаратуры, мне не требуется осматривать весь дом. Я сам профессионал и прекрасно знаю места, где ее установил бы другой профи.

Что ж, этот недостаток следует исправить. Мне нужно знать о своем клиенте всю правду. А ее можно только вынюхать, подсмотреть. Еще полчаса уходит на то, чтобы установить в доме прослушку и несколько камер. Теперь следует осмотреть и подвал. Иногда в таких местах находишь то, что человек скрывает от посторонних глаз. Скажем, комнату для извращенных занятий сексом. Подобные открытия многое смогут прояснить о губернаторе. Ключи от всех помещений мне доверил сам хозяин, а потому спускаюсь в подвал. Для вида расставляю стремянку у стационарного кондиционера и осматриваюсь. В подвале сумрачно. У стен полно старой мебели. От большого, как гардероб, кондиционера отходят воздуховоды. Один из них исчезает в стене подвала, хотя, судя по плану дома, помещений там нет. Отодвигаю старый шкаф и обнаруживаю за ним дверцу. Невысокую, в нее можно пройти только согнувшись. Дергаю ручку. Закрыто. Замок мудреный, с ним придется повозиться. Ключа от него в связке нет.

Лишь только я запускаю внутрь отмычку, как наверху раздаются осторожные шаги. Мгновенно оставляю дверцу, взбираюсь на стремянку и принимаюсь делать вид, что ковыряюсь в кондиционере отверткой. В подвал спускается жена хозяина. Она моложава и хороша собой, на ней белый махровый халат. Хозяйка вопросительно смотрит на меня.

– Я ваш новый хаусмастер, Джон, – говорю я. – А вы, как понимаю, миссис О’Хара?

– Да, муж мне говорил о вас.

– Кондиционер барахлит, – вру я. – Вот я и проверяю. Надеюсь, что не я разбудил вас?

– Что-то серьезное? – Алиса О’Хара косится на дверцу, которую до этого скрывал шкаф.

Она то ли не знала раньше о ее существовании, то ли озадачена, что я обнаружил то, что скрывали.

– Похоже, один из воздуховодов забит пылью, вот и нарушилась циркуляция воздуха, – говорю я. – Вы не знаете, где найти ключ от этой двери?

– Понятия не имею, – пожимает плечами женщина, ее шикарные волосы рассыпаются.

– Я мог бы открыть замок, если вы не против.

В случае когда тебя застукали за подозрительным занятием, никогда не следует скрываться, надо просто придумать ему правдоподобное объяснение. Хочу подойти к двери, но хозяйка загораживает мне дорогу.

– Ты спросил, не против ли я? Я не против, – чувственно произносит она и дергает пояс на халате.

Полы расходятся. Я вижу ее загорелую упругую грудь. Мой взгляд сам собой скользит ниже и останавливается на аккуратном темном треугольнике внизу живота.

– Мэм… – произношу я.

– Можешь звать меня просто Алисой. – Ее последующий вздох так чувственен, что у меня перехватывает горло.

Конечно, можно было ожидать чего-то подобного, но не сразу же, не через минуту после первой нашей встречи. Хотя… у женщин в головах блуждают всякие фантазии. Передо мной нелегкий выбор. Как частный детектив, работающий на ее мужа за деньги, я должен был бы отказаться. Но как это сделать? Отвергнутая женщина – опасное существо. К тому же в ее глазах я – хаусмастер. А настоящий хаусмастер вряд ли отказался бы развлечься с женой хозяина. Отвергнуть Алису – значит выдать себя. И это плохое решение.

Я еще не решил для себя окончательно. Алиса помогает мне, она берет мою руку и кладет себе на грудь. Грудь у нее не большая и не маленькая, точно ложится в мою широкую ладонь, словно создана именно для меня. Женщина сама сжимает мне пальцы, мнет. Черт, у меня уже начинает кружиться голова. И я сам принимаюсь искать себе оправдания. В нашем устном договоре с губернатором не было пункта, что я не пересплю с его женой. А как быть с тем неписаным правилом, которое подразумевает не заводить интимных отношений с теми, кому платишь сам, или с теми, кто платит тебе? Алиса не платит – платит ее муж.

Ее соски набухают, твердеют под моими пальцами. А мой мозг наоборот – размягчается. Женщина переводит мою руку ниже и своими пальцами прижимает мои, надавливает на них. И только убедившись, что моя рука уже прикипела к «ней», сама расстегивает молнию на моих джинсах. Ее узкая теплая ладонь…

Мы оказываемся на старом диване. Алису уже не волнует, что следовало бы что-то постелить. В какой-то момент она выскальзывает из-под меня и оказывается сверху. Женщина умела в сексе. Она трахается, как… даже трудно подобрать слова… как швейная машинка. Такого мне раньше не приходилось испытывать. С протяжным стоном Алиса соскальзывает с меня. Меня бьет дрожь от наслаждения. Я уже забыл, из-за чего оказался в подвале.

– Не думай, что я со всеми такая, – щекотно шепчет мне на ухо Алиса. – Просто ты особенный. Я сразу это почувствовала и предложила себя первой. Ты бы не решился.

Естественно, я бы не стал соблазнять ее из-за мужа, хотя умею это делать. Что ей ответить? Надо как-то оправдать свое поведение и не обидеть. Ведь практически она сказала, будто я думаю, что она потаскуха, готовая переспать с каждым, лишь только для этого возникнут условия.

– Я сам не знаю, что со мной случилось, – честно признаюсь я. – Хаусмастер – это моя временная профессия. Просто в моей жизни настали черные дни.

– Черные дни настают, когда начинаешь к ним готовиться. Это я по себе знаю. А кто ты на самом деле? – задает она сложный вопрос.

– Когда-то даже был помощником у частного детектива, но мой босс продырявил одного ублюдка, не дождавшись, пока тот сам выстрелит в него. Его бы лишили лицензии. Пришлось взять вину на себя…

Способность мыслить понемногу возвращается ко мне. Я уже начинаю жалеть, что оказался в одной постели с этой женщиной. Не могу сказать, что это было неприятно. Даже наоборот. Но завтра наверняка последует продолжение. А это – потеря времени, которое – деньги. Мой договор с губернатором предусматривает не почасовую оплату, а оплату за результат.

Алиса набрасывает халат. Но именно набрасывает, оставляя почти все свои прелести на виду – мне недоступен только вид сзади, – и улыбается.

– Я должен идти, – говорю я. – У меня еще один заказ. Кондиционером займусь позже.

Уже сидя в машине, я понимаю, что Алиса меня крепко «зацепила». Назвать это любовью невозможно, это страсть, желание обладать ею. А ведь профессия требует от меня другого. Детектив должен воспринимать людей только как рабочий материал. Точно так же хирург не должен видеть в пациенте человека, иначе не сможет прооперировать его.

Она просто потаскуха, говорю я себе. Обычная потаскуха. Говорю и не верю. Да, Алиса потаскуха, но не обычная, а уникальная. С ходу предложенный ею секс со мной не унизил ее. А это редкое качество. Или же дело в другом? Она заподозрила правду и решила проверить меня? Выдержал ли я испытание? Вот в чем вопрос.

Я еду к себе в офис. Надо дать задание Кэт. Многого она не узнает, но опросить моих информаторов сможет. Возможно, им доводилось видеть живописного бездомного, который подобно халифу разгуливает по Городу Пороков. Что-то мне подсказывает, что губернатор использует подобный маскарад не только для задушевных бесед с жителями и ради меня. Я уже почти подъезжаю к Мэдисон Холлу, как замечаю на встречной полосе машину губернатора. Перед ней на солидном удалении следует неприметный пикап. Такой шанс нельзя упускать. Разворачиваюсь и пристраиваюсь сзади.

Едем мы недолго. Когда машина губернатора сворачивает к торговому центру, пикап уходит вперед, и появляется другая машина. За рулем блондин с невыразительными глазами. Но от меня не укрывается то, как он следит взглядом за машиной губернатора.

Лимузин останавливается у входа в торговый центр. Шофер не открывает дверцу, как обычно. Амброз О’Хара выскальзывает из салона в натянутой на самые глаза шляпе. Его водитель тут же уезжает. Губернатор торопливо скрывается в торговом центре. Сквозь стеклянную стену я вижу, как он исчезает в туалете. Блондин в пикапе паркует машину и спешит в торговый центр. По его поведению я понимаю, что он упустил объект слежки – стоит посреди торгового зала, осматривается, спрашивает посетителей.

Самое время и мне вступить в игру. Торопливо надеваю на голову парик – длинные волосы и блестящая лысина. Мой любимый способ маскировки. Почему-то все думают, что если на голове лысина, то жидкие волосы обязательно настоящие. Очки прикрывают мои глаза. В таком виде меня бы не узнала даже Кэт.

Блондин все еще мечется, высматривая губернатора. Пожилой охранник подсказывает ему, что мужчина в шляпе, о котором он спрашивает, скрылся в туалете. Реакция у блондина предсказуемая. Ему надо проверить, нет ли оттуда другого выхода. Пусть и через окно. Любой «топтун» поступил бы так же на его месте. Стереотипы поведения всегда срабатывают, если не хватает сообразительности.

Я успеваю зайти в туалет прежде, чем это сделал блондин. Я использую его же тактику – вне подозрений тот, кто идет впереди, обращаешь внимание лишь на преследователей. Кабинка тесная и грязная. Кто-то успел наблевать мимо унитаза. Машинально отмечаю написанный на кафеле несмываемым маркером телефон любителя нетрадиционного секса. Блондин идет и заглядывает в пустые кабинки. Правильно делает. Объект его слежки вполне может забраться с ногами на унитаз, так что сразу и не заметишь его. Я выскакиваю, когда блондин заглядывает в соседнюю кабинку. Толкаю его в спину, захлопываю дверцу. Если тебе нужно что-то узнать, то лучше прямо спросить у того, кто знает правильный ответ. И от твоей убедительности зависит, получишь ты его или нет.

Ствол револьвера уперт в подбородок. Блондина я прижимаю к стене.

– Кто послал тебя следить за губернатором? – вкрадчиво спрашиваю я, вдавливая ствол в шею. – Мне нужен четкий и недвусмысленный ответ.

Сквозь приоткрытую дверцу я вижу, как губернатор выскальзывает из кабинки в преображенном виде. Он теперь живописный и грязный бездомный. Мой работодатель осматривается и покидает туалет.

– Я не буду повторять вопрос. Ты его слышал и хорошо понял.

Для убедительности щелкаю предохранителем. И тут блондин совершает роковую ошибку, он дергается, пытаясь схватить меня за руку. Наверное, рассчитывал, что я из числа тех, кто только пугает. Я и в самом деле не собирался его убивать. Мне нужен был только ответ. Чувствительный спусковой механизм срабатывает. Грохочет выстрел. Он очень гулко отдается в лишенном мебели помещении. Пуля вспарывает череп, выплескивая мозг, смешанный с кровью, на белый кафель. Тело оседает на пол. Я с секунду ошарашенно смотрю на замысловатое серо-красное пятно с грязными потеками. Где-то в нем спрятан ответ на мой незамысловатый вопрос. Но я его уже не узнаю, во всяком случае – от блондина. Он, бездыханный, застрял между перегородкой и унитазом. Его потерявшие смысл глаза устремлены на меня.

– Извини, приятель. Я не хотел тебя убивать.

У меня есть всего несколько секунд на то, чтобы попытаться узнать, кого же я убил. Шарю по карманам. Никаких документов.

Когда в туалет забегают охранники торгового центра, то я уже в другой кабинке. Изображаю испуг, указываю на открытое окно. Срабатывает. Некоторые домашние заготовки пригождаются в случаях форс-мажора.

Я уже на улице. Вокруг суета. Народ разъезжается. Никому не хочется беседовать с полицией или же нарваться на шальную пулю. Суматоха мне на руку. Подхожу к машине отправленного мной на тот свет блондина. Вскрыть замок для меня не проблема. На приборной панели мобильник, в перчаточном ящике – права на вождение. Большего мне пока от покойника и не надо. У меня есть еще одна домашняя заготовка, которая выручала меня не раз. Даже мертвец способен кое-что «сказать» о своих сообщниках.

Задерживаться не стоит.

Покружив по соседним кварталам, я обнаруживаю губернатора на неприглядной улице, знаменитой тем, что на ней бросают ржаветь старые машины, предварительно сняв с них номера. А еще ее любят выбирать для своих разборок молодежные банды. Полиция тут не показывается.

Амброз О’Хара неторопливо идет, минуя криво и косо поставленные остовы автомобилей. Стекла почти все выбиты, кузова покрыла ржавчина, колеса спущены.

Кому-то очень хотелось узнать, куда губернатор направляется. Сам он мне не скажет. Возможно, блондин бы и узнал это. Но на его пути оказался я. Проезжаю вперед и покидаю машину. Но, как оказывается, проследить за губернатором мне не суждено. На пустынной улице появляется сверкающий лаком автомобиль, притормаживает возле «бездомного». Из него выходит высокий старик в плаще и шляпе. Да это же мафиози Тони – один из самых влиятельных людей в Синдикате. Обычно он занят тем, что организует ликвидацию тех, кого совет Синдиката приговорил к смерти. Надеюсь, что сейчас Тони появился здесь по другому поводу. Мне хотелось бы, чтобы губернатор успел расплатиться со мной.

Возможно, Синдикат установил слежку? Тони приветствует «бездомного». Обнимает его так, как обнял бы равного ему по положению мафиози. Похоже, у них более чем дружеские отношения. Губернатор садится в машину, и они уезжают. Преследовать Тони – себе дороже. Если его люди засекут слежку, то можно считать себя покойником. Но прежде чем убить, они выпотрошат из тебя все, что ты знаешь, и даже то, что успел забыть.

Неудачный сегодня день, если не считать приключения с красавицей Алисой. Странно, но я не чувствую никаких угрызений совести за то, что переспал с женой своего клиента. Может, потому, что она первой предложила близость? Я, честное слово, ее не провоцировал.

Кровавый диск солнца уже клонится к западу. Ветер гонит по пыльной улице сухие листья. Поехать в офис – это будет слишком просто. Я не привык сдаваться. Набираю Кэт.

– Да. Слушаю, босс, – тут же отвечает она.

Иногда секретарша любит называть меня боссом, особенно когда желает поддеть меня.

– Ты еще в конторе? – спрашиваю я.

– Собираюсь домой. Никаких новых заказов.

– Ну так вот, по дороге заскочишь… – я обвожу взглядом местность и выхватываю вывеску бара «Койот», – в бар «Койот», это на улице брошенных машин. Заберешь у бармена пакет с мобильником. Завтра я должен знать, кому он в последнее время звонил.

– Будет сделано, босс, – бодро отвечает Кэт, она уже заскучала по работе. – Как успехи?

– Бывало и похуже. И учти, чаевые бармену за услугу я заплачу, так что не вздумай тратиться и ты.

– Обычно я обхожусь одной из своих улыбок. Женщинам в этом вопросе проще.

– Если общаешься с мужчинами, – напоминаю я.

Кэт все сделает в лучшем виде, в этом я не сомневаюсь. После бара, оставив в нем телефон блондина, я набираю Джилу. Времени прошло достаточно, чтобы Тони мог отвезти губернатора в какое-то определенное место. С Джилой у нас особые отношения. Мы можем не видеться месяцами, но она всегда рада мне, помнит о той услуге, которую я ей оказал.

– Джон, ты, – раздается на другом конце линии прелестный голос.

Тягостно осознавать, что он принадлежит изувеченной молодой женщине.

– Нужна твоя помощь, – говорю я напрямик.

– Ты звонишь мне только тогда, когда тебе нужна моя помощь, – упрекает меня Джила.

– Твои подружки работают по всему городу. Мне нужно знать, где кто-нибудь из них видел машину Тони.

– Ты на кого сейчас работаешь? – озабочивается Джила.

– На одного очень важного человека, – не раскрываю до конца свои карты.

– Важнее самого Тони? Ты затеял опасную игру.

– Именно. Намного важнее.

– Попробую тебе помочь. Только пообещай пригласить меня на днях в бар или клуб.

– Обещаю. Встретимся даже в том случае, если ты не сможешь мне ничем помочь.

Проститутки – отличные и вездесущие информаторы, они держатся вместе. Никто не настораживается, когда видит шлюху, торчащую на одном месте по нескольку часов кряду. Был бы я женщиной-детективом – непременно работал бы при слежке в образе шлюхи.

Джила держит слово – уже через пять минут она мне перезванивает.

– Джон, тебе повезло. Можешь заказывать столик. Машину Тони видели в районе старого порта, она заехала на причал. Если тебе интересно, то Тони приехал туда не один. Еще с десяток крутых тачек зарулили в это гиблое место. Будь осторожен. Синдикат не приветствует любопытных.

– Не беспокойся за меня. Я буду сама осторожность. И тебе не придется вместо бара приходить на мои похороны.

Старый порт. Одно из самых безлюдных мест в Бэйсин-Сити. О нем идет дурная слава. Без надобности там лучше не появляться. Но я должен…

У меня есть способность предчувствовать плохое. Я не знаю толком, что произойдет, но приближение опасности ощущаю четко. Интуиция мне подсказывает: Джон, берегись, этот день может оказаться для тебя последним. Но тут же я могу придумать себе и утешение: а сколько было таких дней в жизни? Не сосчитать. Хочешь умереть своей смертью в собственной постели – бросай работу частного детектива. И то не факт, что поможет. В Городе Пороков смерть от старости – это большое везение.

Уже стемнело. Небо заволакивают низкие тучи. Невысокие волны плещут в стенку причала. У воды возвышаются ржавые портовые краны. Пахнет рыбой, прелыми водорослями. Вдоль проезда тянутся дощатые здания заброшенных складов. Тихо и безлюдно. Ни машин, ни людей. Неужели Джила получила неверную информацию? Ведь она говорила о десятке шикарных авто, заехавших в заброшенный порт.

Два кота не могут поделить добычу – они терзают придушенную чайку и друг друга. Даже мое появление их не останавливает. Окровавленные перья летят во все стороны. Птица еще жива. Когда коты, сцепившись в клубок, катятся по бетону, она пробует ковылять к воде, волоча за собой сломанное крыло. Рыча, хозяева здешних мест прерывают схватку и набрасываются на покалеченную чайку.

Повсюду жизнь, повсюду насилие. Котов понять можно – они терзают друг друга из-за еды. Такова природа хищника. Но вот из-за чего люди терзают друг друга? Попробуй разберись. Что-что, а в Бэйсин-Сити никто не голодает. Тут другие проблемы. Неужели я приехал зря?

И тут я замечаю легкое сияние на низко ползущей туче, готовой вот-вот разразиться липким ливнем. Что-то подсвечивает ее с земли. Задираю голову – над одним из складов угадывается свет, пробивающийся из верхнего остекленного фонаря. Я крадусь, прикладываю ухо к стене, обшитой растрескавшимися от влажного воздуха ночью и солнца днем досками. Различаю негромкие голоса. Они звучат глухо, слов не разобрать.

Значит, Джила не ошиблась. Тони привез губернатора сюда. Взобраться наверх не слишком сложно. Сложно не выдать себя при этом. Карабкаюсь на ржавый морской контейнер, с него перебираюсь на крышу склада. Жесть старая, того и гляди прорвется. Я ползу к светящимся окнам фонаря. Жесть предательски прогибается, скрипит. Замираю, затаив дыхание. Но нет, никто не услышал этот тихий звук, усиленный моим воображением и страхом. И тут снизу до меня доходит истошный крик:

– Я не виноват! Пустите меня!

Кричит мужчина. И в этом крике ощущается предчувствие смерти. Мучительной смерти. Наконец, я оказываюсь возле расколотого пыльного стекла. Его не мыли уже несколько десятилетий. Оно слегка дребезжит на ветру. Осторожно заглядываю вниз. В помещении пустого склада стоит десяток дорогих машин. Вот почему я не увидел их в порту. Здесь собрались далеко не последние люди нашего города. Почти всех я знаю в лицо. Тут главари Синдиката. «Отцы города», начальник полиции и губернатор. На нем сейчас, конечно же, нет одеяния бездомного. Он, как обычно, облачен в деловой костюм, на губах у него нервная улыбка. Тони в своей привычной широкополой шляпе, которой он прикрывает лысину. Старик мог бы в своем пристойном возрасте и не стесняться ее. Все приехавшие на сходку стоят полукругом. Перед ними смертельно испуганный чиновник из мэрии. Он совсем недавно появился в нашем городе. Переехал из соседнего штата и получил должность благодаря высокому покровительству. Насколько мне не изменяет память – возглавил инженерное управление, занимающееся распределением заказов на дорожное строительство. В строительстве, а тем более в дорожном, крутятся сумасшедшие деньги. Вот и получается, что парень украл лишнее. Лишнее в том смысле, что не поделился с губернатором и остальными.

Тони держит пистолет в поднятой руке. Ствол направлен на трясущегося от страха чиновника.

– Я не виноват… – уже шепчет он.

– Неужели мама не учила тебя, что красть нехорошо? – тихо произносит Тони. – А еще хуже не делиться украденным с теми, кому по праву принадлежит процент.

Все происходящее я снимаю на камеру мобильного телефона. Профессиональная привычка. Можно сразу не расслышать слово, что-то упустить, а так – потом есть возможность прокрутить запись.

Так и есть, парень провинился перед важными людьми. Он еще что-то говорит о своем покровителе в столице, угрожает его возможностями, но Тони напоминает ему, что он лишь дальний родственник. Настолько далекий, что не заслужил лучшего места службы, чем мэрия Бэйсин-Сити. Никто и не вспомнит о нем. Чиновник падает на колени, умоляет сохранить ему жизнь, признается во всем, обещает вернуть деньги.

– Деньги не главное для нас, главное – справедливость, – говорит Тони.

И тут он прав. Тони – из мафиози старой закалки, для которых принципы – не пустой звук. Я даже уважаю этого старика, несмотря на то что временами он бывает слишком жесток, но в справедливости ему отказать нельзя. Он всегда держит слово. Если обещал вас убить, то смело заказывайте гроб и место на кладбище – зря деньги не потратите. Только поторопитесь, можете не успеть.

Стекло хоть и пыльное, но потом можно будет понять, что происходило в заброшенном складе. Наш губернатор совсем не такой безгрешный, как представляет себе большинство жителей штата. Он, как я сейчас понимаю, тесно повязан с Синдикатом. Теснее, чем можно было бы подумать. На публике он – борец с мафией, меценат и филантроп. Здесь же, вдали от посторонних глаз, он имеет возможность открыть свое настоящее лицо. Вот они, те, кто управляют светлой и темной сторонами жизни Бэйсин-Сити. Тут и начальник полиции, и глава суда, и верхушка Синдиката…

Тони предлагает голосовать, чтобы решить судьбу проворовавшегося чиновника, и сам первым опускает вниз оттопыренный большой палец, что означает – смерть. Некоторые из собравшихся не так кровожадны. Кое-кто выставляет оттопыренный палец вверх. Вряд ли из жалости. Скорее всего, примеривают судьбу попавшегося на нарушении правил на себя. Каждый не без греха.

Старик Тони считает голоса. Пока их набирается поровну – за смерть и за прощение. Не проголосовал только губернатор. Тони терпеливо ждет. Амброз О’Хара поднимает руку. Он хороший актер, способный удерживать внимание публики. Он держит ее так, что большой палец слегка колеблется в горизонтальном положении. То немного уходит вверх, то слегка опускается. При этом губернатор смотрит в молящие о спасении глаза жертвы, а на его губах змеится улыбка.

Но любая интрига должна иметь развязку. Губернатор опускает палец. Все, чиновника ждет смерть. Казнь – это прежде всего представление, зрелище. И старик Тони хорошо позаботился об этом. Думаю, и Амброз О’Хара приложил к этому руку.

Чиновника пригласили на сходку, и он приехал, ни о чем не подозревая. Обвинение и скорый суд свершили здесь. Казнь провинившегося перед Синдикатом и властью не стали доверять рукам рядовых бандитов. Ведь казнить решили одного из своих, и погибнуть он должен от рук соратников, без свидетелей. Мафия цементируется кровью.

Упирающегося чиновника валят на бетонный пол, связывают ему руки и ноги. Он кричит, молит о пощаде. Но кто услышит его крик? Только палачи и я. Но, честно говоря, мне не слишком и жаль негодяя – он заслужил то, что его ждет. И дело не в деньгах, тут Тони прав, дело в принципах. Наверняка на его совести много такого, о чем даже мне думать не хочется. Я это видел по его глазам, движениям.

Тони картинным жестом отодвигает ширму в углу склада, которую я сразу и не заметил. Теперь идущий на казнь может видеть, что его ждет впереди.

– Нет! – истошно орет он. Наверное, видел, как это происходило с другими.

Но от его желаний уже ничего не зависит. Уж лучше бы он использовал последнюю возможность и расшиб себе башку о бетонный пол. Знаете, какой бывает звук, когда раскалывается череп? Точно такой же вы услышите, бросив кочан спелой капусты на пол.

Чиновника хватают и засовывают ногами вперед в стальную бочку со срезанным верхом, он еще может стоять. Тони запускает бетономешалку. Гипс смешивается с водой, и густая масса льется прямо на голову несчастному, он все еще кричит, захлебываясь жидким гипсом. Тот течет по его волосам, лицу, заливается в рот. Я слышу надрывный кашель. Гипс, если кто не знает, схватывается очень быстро, за несколько минут. Тони и другим собравшимся – уважаемым в Бэйсин-Сити людям – совсем не надо, чтобы из чиновника получился поясной памятник. У них другие планы. Несчастного заталкивают в бочку, густая паста сходится у него над головой. Она еще колышется, движется, хлюпает. Человек пока жив. Если бы его сейчас достали, обдали из пожарного брандспойта, то, может быть, он еще был бы пригоден к земному существованию.

Но этого не происходит. Волны на поверхности стихают. Казненный заживо замурован. Тони включает шланг. И те, кто не побрезговали сунуть руки в гипс, моют их под тугой струей воды. На лицах собравшихся почти нет эмоций. Они сделали так, как велели правила, царящие в их обществе. Расплата должна быть жестокой и показательной, чтобы меньше хотелось нарушать принципы оставшимся в живых.

С мытьем окончено. Приступают к рутине. Обговариваются дела. Покупка похищенных бандами девушек для работы в публичных домах. Заказные убийства, поставки наркотиков…

Тони при этом не забывает пальцем проверять, как застывает гипс в бочке.

– Готово, джентльмены, – сообщает он. – Теперь придется еще немного потрудиться – ну и доставил же он нам хлопот. В прежние времена мы поступали проще. Ставили связанного в тазик и заливали гипсом.

Бочка тяжелая. Четверо крепких мужчин с трудом кантуют ее к выходу. Это, ясное дело, работа не для губернатора, хоть он, наверное, и самый крепкий из всех. За своим здоровьем и внешним видом следит. Теперь я даже не знаю – не то, что мне делать, я не знаю, что и думать. Мой заказчик оказался редкостным мерзавцем и преступником, достойным электрического стула. Возможно, тот, кто следит за ним, прав, желая добыть доказательства преступлений. В любом случае я продолжаю снимать на мобильный. Это профессиональное, ведь я – детектив.

Бочка исчезает из моего поля зрения. Ее, судя по звуку, уже опрокинули и катят к воде. Чтобы иметь возможность увидеть и запечатлеть финал, я подползаю к самому краю крыши. Накрапывает дождь. Капли становятся все крупнее и крупнее. Вскоре они уже гулко колотят по жести. Подо мной потрескивают старые доски. Одежда цепляется за вылезшие гвозди, шелушатся волдыри вспухшей краски. И вот я наблюдаю, как тяжеленная бочка падает в воду. Фонтан брызг летит на причал. Чиновник находит свой последний приют. За несколько дней бочка с его телом провалится в глубокий ил. И никто уже не найдет его тело. Не дай бог мне таких похорон.

Тони отряхивает ладони и коротко крестится. У него итальянские корни, и он ревностный католик. Каждое воскресенье его можно видеть в храме.

Я начинаю отползать, чтобы вновь оказаться у фонаря и заснять то, как публика будет разъезжаться.

Уж лучше бы я оставался на месте. Не зря у меня было плохое предчувствие. Чертова крыша от чертового дождя стала чертовски скользкой. Меня начинает сносить вниз, и я ничего не могу с этим поделать, кроме как беззвучно ругаться. Не помогает и то, что я скребу ногтями по крашеной жести. Путь мой не так уж долог. Вот и край без всякого ограждения.

Меня временно спасает то, что внизу куча песка, в которую я сваливаюсь. Дело плохо. Я уже слышу топот ног. Мое падение не осталось незамеченным. Благо револьвер я все-таки не упустил. Стреляю, лишь только из-за угла показывается Тони в своей дурацкой шляпе. Стреляю не с намерением убить или даже ранить. Просто отпугнуть. Срабатывает. К чести Тони надо сказать, что он задерживается на доли секунды, чтобы выстрелить в ответ. Для серьезного мафиози недопустимо просто скрыться бегством.

Теперь у меня мало шансов спасти свою шкуру. Один против десятка или сколько их там было. Скатываюсь с кучи песка. Меня уже обходят с двух сторон. Интересно, а еще одна бочка и запас гипса на складе имеются? Эта мысль подстегивает меня. Решение приходит мгновенно, а потому оно единственно верное. Передо мной маячит узкий проход между ржавыми грузовыми контейнерами. Успеваю забежать в него вместе с выстрелом. Пуля, выпущенная по мне, многократно рикошетит от стальных стенок и замирает на бетоне. Некоторые любят носить подобные пули, как амулеты. Мне сейчас не до того, чтобы ее подбирать.

Выстрел влево, выстрел вправо. Я обеспечил себе секунду форы. Ввязываться в бой бессмысленно. Использую свое преимущество. Разгоняюсь, пулей пролетая бетонную полосу, отталкиваюсь от края ногой и плюхаюсь в воду. Она холодная, черная, как битум. Вязкая из-за водорослей. В них путаются руки, ноги. Однако это я понимаю и ощущаю не сразу. Сейчас для меня главное – не дать им возможности ранить меня в воде.

Хлопки выстрелов и ругательства летят с берега. Я ухожу под воду. С трудом разгоняю руками водоросли. Они, как щупальца, пытаются удержать меня, оставить на глубине.

Выныриваю, хватаю воздух и вновь ухожу под воду. Теперь меня уже ищут со светом. Несколько машин выехали со склада и стали на самом краю стенки с включенными фарами. На мое счастье, под рукой у них нет лодок.

Выстрелы становятся тише. Я все-таки сумел убежать, вернее, уплыть от своей смерти. Я везучий, мне так и не пришлось составить компанию залитому в гипс чиновнику из мэрии.

Мокрый и грязный, обвешанный водорослями, выбираюсь на берег уже за территорией старого порта. Бэйсин-Сити долго не спит. Горят огни, моросит дождь. По улице проезжают редкие поздние машины. Я даже не пытаюсь их остановить. Никто не подберет человека в моем виде. Хорошо еще, что никому не приходит в голову ради развлечения сбить меня.

Пешком добираюсь до своего дома. Оставляя мокрые следы, поднимаюсь в квартиру. Она у меня маленькая, меньше офиса, но зато уютная. Выкладываю на стол мобильник. От воды его закоротило. Батарея «сдохла». Скорее всего, его уже не реанимировать. Но с картой памяти ничего не сделается. Она сохранит и нужные контакты, и снятое мной сегодняшней ночью.

Гашу в себе желание просто сбросить мокрую одежду и плюхнуться на диван. Надо еще и помыться. По дороге в ванную комнату меня останавливает телефонный звонок. Я уже отвык от его звука. Давно уже никто не звонит на стационарный номер.

– Алло… – В этом коротком слове наверняка слышится вся моя усталость и разочарование в людях, которое мне пришлось сегодня пережить.

– С вами все в порядке, босс? Я вам звонила, но ваш аппарат отключен…

Ну конечно же, это Кэт. Я же обещал ей перезвонить и забыл об этом. Хорошо еще, что собственное имя помню.

– Все даже лучше, чем я рассчитывал, – говорю я, даже не пытаясь придать своему голосу оттенки жизнерадостности.

– Вы серьезно?

– Я остался жив, и меня даже не зацепило.

– Я сделала то, о чем вы просили.

– Ты о чем? – искренне недоумеваю я: плавание в грязной воде отшибло у меня память.

– Я вытащила из памяти трубки все контакты. Установила личность владельца. Есть номера, на которые он звонил часто…

– Я сейчас плохо соображаю, Кэт. Спасибо за то, что заботишься обо мне.

– Это моя работа, босс.

– Сбрось мне все по «электронке». Я посмотрю. Спокойной ночи. Надеюсь, тебе больше не придется так волноваться за меня, потому что я решил купить себе новый телефон в водонепроницаемом корпусе.

– Я не совсем понимаю… Спокойной ночи, босс.

Это звучит так, будто Кэт сказала мне «доброй ночи, милый». Хорошая она девчонка. Вот только нельзя с ней закрутить роман. Вот что обидно.

* * *

Следующий мой рабочий день начинается все же несколько удачнее, чем закончился предыдущий. Я пришел в офис. Просмотрел то, что прислала мне Кэт. Теперь я знаю, кого отправил по случайности на тот свет. Знаю его напарников. А кому еще он звонил по нескольку раз во время слежки? У меня даже есть их фотографии из его телефона. Парень был не слишком силен в конспирации. Кэт даже узнала, где и когда его будут хоронить. Первое городское кладбище. После полудня.

Так что у меня есть возможность проводить его в последний путь с пользой для себя. Хорошо, что мне придется наведаться на кладбище не в качестве покойника.

Мы еще успеваем с Кэт попить кофе, как дверь в мой офис бесцеремонно, безо всякого стука или вопроса, открывается. В том, что ко мне наведался следователь Смит, нет ничего необычного. Мы частенько делимся с ним добытой информацией. Что-то не нужно мне, а для него представляет ценность, и наоборот. Но теперь Смит наведался ко мне не один, с ним сержант Дуглас, а это плохая примета. К тому же сержант избегает смотреть мне в глаза, а рука его лежит на дубинке.

– Нам надо поговорить, – произносит Смит, и в его голосе звучит неприкрытая угроза.

– Нет ничего невозможного, – отвечаю я. – Кэт, сходи прогуляйся.

– Насколько вы меня отпускаете, босс?

Я вопросительно смотрю на Смита.

– Полчаса мне хватит, – сообщает он.

– Присаживайся, – указываю я на кресло следователю.

– Я постою, придется постоять и тебе.

И тут ухмыляющийся сержант бьет меня дубиной в живот. Даже не бьет, а втыкает ее концом. В одно мгновение перехватывает дыхание, в глазах темнеет от боли. Я складываюсь, еле успеваю ухватиться руками за край стола.

– Эй, Смит, в чем дело? – выдавливаю я из себя.

– А это для того, чтобы ты понял, я с тобой не собираюсь шутить. И отвечать мне следует только по делу.

– Я бы и так тебе все сказал. – Мне не хочется получать еще один удар от сержанта.

Что-что, а бить он умеет.

– Ты вчера был в торговом центре, ровно в то время, когда в туалете произошло убийство. Как ты входил в здание и выходил из него, зафиксировали камеры. Так что не отпирайся. Твой дурацкий парик с лысиной, конечно, эффектен, но меня он не может ввести в заблуждение.

– Был, – вынужден согласиться я – всегда стоит сказать хоть какую-то часть правды, тогда человек может поверить, когда ты начнешь лгать. – Уж не думаешь ли ты, что это я убил?

– Ты, Браун, не идиот.

Я тоже так думаю, хоть и пришлось плюхнуть на стену туалета мозги блондина. Но это было лишь случайностью, от которой никто не застрахован.

– Тогда что тебе от меня надо?

– Почему ты оказался там в это время?

– По делам очередного клиента.

– Кто он? – Смит не отстанет от меня.

– Я не могу назвать его имя. Это против правил. Могу только сказать, что он очень важный человек.

– Важный человек обратился к тебе за помощью. Что ж, если владельца бензозаправки можно назвать важной персоной, то я готов тебе поверить.

Повинуясь взгляду Смита, сержант наносит еще один удар, на этот раз по спине, я еще просто не в состоянии разогнуться.

– Это может повториться, – предупреждает Смит. – На кого ты сейчас работаешь?

– Не знаю, станет ли тебе легче от того, что ты узнаешь правду.

– Мне и так легче, чем тебе. Выкладывай.

– Черт с тобой. – Я лезу в выдвижной ящик и кладу на стол визитку губернатора. – Именно потому я и был в торговом центре.

Причем это не простая визитка, а та, в которой указан личный номер телефона О’Хара, а не номер в его офисе. Смит, опытный сыщик, сразу же понимает разницу.

– Ты работаешь сейчас на губернатора? – с недоверием интересуется он, разглядывая визитку.

– Я тебе этого не говорил.

Смит озабочен, понимая, что влез туда, куда ему не стоило влезать. Но он хочет сохранить лицо.

– Смотри, Джон, если это неправда, тебе придется туго.

Ну как он сможет это проверить? В душе я смеюсь. Не станет же он звонить и узнавать лично. Уходя, сержант успевает шепнуть мне:

– Извини, Джон. По-другому было нельзя.

Я понимаю Смита. Сам иногда действую подобными методами. Но ему легче – он коп, а я частный детектив. В юридическом плане – никто.

Кэт возвращается.

– Как прошел разговор?

– Отлично прошел. – Не хочу лишний раз ее огорчать. – Значит, похороны на Первом городском кладбище?

– В четвертом секторе, – подтверждает секретарша.

– Понятно. – Гляжу на часы – надо спешить.

На месте мне следует оказаться чуть раньше похоронной процессии.

* * *

На Первом городском кладбище мрачно. Низкие тучи заволокли небо, от чего все стало почти бесцветным. Высокие мраморные кресты с трогательными надписями, семейные могилы, склепы. По полированным камням стекают струйки воды, смывая с них пыль и грязь. Надо всем этим высится кирпичная труба крематория. Сейчас она бездействует. Дым из нее валит только по ночам. Барабанит дождь. Не лучшая погода для похорон, но день своей смерти обычно не выбирают, как и случилось с нервным блондином. Не стоило ему дергаться в торговом центре, и не пришлось бы его родственникам и друзьям выбираться сегодня на кладбище.

С покойниками тут не принято церемониться. Тех, чьи родственники не могут или забывают платить за участок, вырывают из могил, их останки перезахоранивают в мрачной серой ротонде на восточной окраине кладбища, освобождая место для новоселов.

Вот и готовая яма для блондина, аккуратно обложенная по краям свежим дерном. Неподалеку высится склеп-часовня с мокрыми мраморными ангелами по обе стороны входа. Могильщики с неулыбчивыми лицами устанавливают машинку для опускания гроба. Чтобы не произошло еще одной ошибки, интересуюсь у них, кого здесь похоронят. Ответ удовлетворяет меня.

Вот уж точно говорят, убийцу тянет на похороны своей жертвы. Я не боюсь называть себя в мыслях именно убийцей, пусть и невольным. Термины в моей профессии должны быть точными. Похоронная процессия еще не приехала. Захожу в склеп-часовню, минуя скорбящих каменных ангелов с намокшими крыльями. Отлично, тяжелый стальной лом стоит возле входа, каменная плита поддается, я ее сдвигаю…

Когда я снова выхожу на свет, то вижу, как по аллейке неторопливо катит черный катафалк, а за ним вереница машин. Блондин прибыл как по расписанию. Ему предстоит оказать мне последнюю услугу.

Похороны хороши тем, что никто не обращает внимания на незнакомых людей. Мало ли что могло связывать пришедшего на кладбище с покойным? Гроб выставляют над ямой. Священник произносит проникновенную речь. Все, склонив головы, скорбно молчат, слушают. Дождь монотонно стучит по куполам черных зонтов. Вдова или сестра блондина, рядом с ней еще несколько родственников в траурных одеждах. Все похороны проходят похоже.

Я уже высмотрел того, кому блондин звонил чаще других. Это его напарник – долговязый парень с испуганным лицом. Конечно, будешь напуган, когда твоего напарника убили. Ведь долговязый уверен, что убили блондина не просто так, а за то, что он знал, а знали они поровну. У него длинная шея, такую удобно захватывать во время борьбы. Надеюсь, мне не придется сегодня в этом еще раз убедиться.

Долговязый подходит к родственникам, произносит дежурные слова сочувствия и добавляет:

– Он был хорошим напарником.

Гроб медленно опускается в яму. Могильщики сноровисто принимаются засыпать ее землей. Слышится, как комья разбиваются о крышку гроба.

Ну вот, последние сомнения развеялись. Я не хочу еще раз ошибиться. Долговязый отходит в сторонку, закуривает. Дым плывет сквозь дождь. Все смотрят на могилу. Можно действовать.

Захожу долговязому за спину и бью его по голове носком, туго наполненным мокрым песком – весит он фунтов шесть. Такой удар не оставляет следов, его почти не слышно. К тому же барабанит дождь. Долговязый оглушен, я подхватываю его под руки и затаскиваю в склеп-часовню. Мраморные ангелы смотрят на меня в недоумении.

Вскоре он приходит в себя и с удивлением осматривается. Долговязый сидит возле возвышения с отодвинутой гранитной плитой. Тусклый свет падает на него из стрельчатого окошка над головой. Меня он не видит – скрывает темнота. Первым делом, вспомнив, что с ним произошло, парень сует руку под мышку, и его ждет разочарование – кобура пуста.

– Твой пистолет у меня, – говорю я из темноты. – А у моего пистолета хороший глушитель. Никто не услышит звука выстрела. Не делай глупостей, как твой покойный напарник, и останешься жить.

– Кто ты такой? – опасливо спрашивает долговязый.

– Сообразительные люди в твоем положении не задают вопросы, а дают ответы, – напоминаю я правила игры. Кажется, он готов выслушать мои условия, его следует обнадежить. – У меня нет к тебе ничего личного, как не было и к твоему напарнику, поэтому я с легким сердцем смогу нажать на курок. Мне нужно знать, кто заказал вам следить за губернатором и с какой целью. Если ты ответишь мне, то останешься жить, и никто не узнает, что ты сдал своего заказчика. Считаю до трех.

– Я… у меня жена, дети.

– Два уже было, – напоминаю я.

Не знаю, что бы я сам делал на его месте. Думаю, сказал бы правду. Не стоит разменивать жизнь на тупое геройство.

– Нас наняла жена губернатора, – выпаливает он.

У меня в голове «щелкает» – неужели Алиса решила следить за своим мужем из-за его измен? Она же сама не хранит ему верность, да еще как не хранит.

– Вопрос был из двух частей, – произношу я. – Зачем?

– Мы должны были собирать на него компромат.

И это похоже на правду.

– Много мы не насобирали. Все по мелочам. Встречи с проститутками, любовницы… Он всегда умело уходил от нас. Мы его «теряли». Большего я не знаю.

Я молчу. Кажется, он и в самом деле не знает большего. Я намерен сдержать свое слово.

– Я все сказал. Ты мне обещал… – просит он у темноты, скрывающей меня, и мало верит, что я пощажу его.

– Считай до двухсот и можешь выходить. Свой разряженный пистолет подберешь у входа.

Я выскальзываю в приоткрытую дверь. Дождь только усилился. Родственники и друзья блондина все еще стоят у могилы. Бросив тяжелый носок с песком в урну, я покидаю кладбище. Я узнал то, что от меня требовалось. Теперь можно было бы спокойно получить причитающийся мне гонорар. Но у меня есть правило – не работать на конченых мерзавцев. А наш губернатор таким является. Зачем понадобился Алисе компромат на мужа? Об этом стоит спросить у нее. К тому же у нас с ней завязались достаточно тесные отношения. Она шикарная женщина. Таких в моей жизни еще не было. Я ничего не теряю, о своем открытии я могу сообщить Амброзу О’Хара и завтра, и в любой другой день.

Не люблю откладывать важные дела, прямо на ходу и звоню Алисе. Голос у нее томный и даже, кажется, теплый, словно я вытащил ее из постели.

– Да… – воркует она в трубку.

– Это Джон, мастер по ремонту кондиционеров. У меня к тебе есть пара вопросов, нужно встретиться, – нагло заявляю я.

По моему тону она понимает: встретиться надо.

– Амброза не будет до завтрашнего вечера, – все так же томно сообщает она. – Так что приезжай. Я одна дома.

Может, спросить ее прямо сейчас? Но нет, когда спрашиваешь, нужно глядеть человеку в глаза.

Алиса открывает мне и впускает в особняк. На ней такой же халат, как и во время нашей прошлой встречи. Пояс завязан так, что его можно развязать одним движением руки. Уверен, что под халатом ничего лишнего нет, только роскошное тело.

– Выпьешь? – предлагает она.

– Не откажусь.

Мы устраиваемся в холле. Виски со льдом хорош, но я лишь пригубливаю его. Стараюсь не смотреть в вырез ее халата, но это невозможно, как невозможно не смотреть на пламя костра холодной ночью.

– Я сразу поняла, что ты никакой не хаусмастер, – смеется Алиса. – Спрашивай, а я постараюсь ответить. Хотя нет. Все скажу я сама. Мой муж нанял тебя, ведь так?

Играть лучше в открытую. Если хочешь услышать правду, то и сам не ври.

– Да, он нанял меня, чтобы узнать, кто устроил за ним слежку, – соглашаюсь я.

– И ты теперь узнал, что ее организовала я?

Она не глупа, хотя обычно страстные женщины не слишком умны. Почему? Не знаю.

– Зачем тебе потребовался компромат на мужа? – интересуюсь я у Алисы.

Она прикусывает губу, поправляет пышные волосы.

– Сложный вопрос. – Она смотрит мне в глаза, затем берет меня за руку.

Алиса чуть щурится, ее зрачки то расширяются, то сужаются, она словно сканирует меня взглядом, считывает подрагивания моей руки.

– Я могу доверять тебе, – утвердительно произносит она. – Ты не пошел сразу к моему мужу, а решил поговорить со мной. Мне нужен был компромат, чтобы остановить его. Сказать, что в любой момент смогу обнародовать информацию. Он страшный человек. И я это знаю лучше, чем кто-либо на свете.

– Чем же он такой страшный? – спрашиваю я, чтобы сравнить то, что известно мне, с тем, что знает она.

– Нет, он не избивает меня до полусмерти и даже не заставляет делать в постели то, чего я не хочу. Для этого он пользуется услугами проституток. Я знаю, что у него есть любовницы, и не две-три, а целых пять штук. Но это мелочи. Ему мало той власти, которой он обладает.

– У кого больше власти, чем у губернатора штата? – спрашиваю я.

– Он собрался подмять под себя весь город вместе с проститутками, бандами, Синдикатом, наркотиками.

– С чего ты это взяла?

– Я чувствую это. В нашем доме бывают всякие люди, кому сюда не стоило бы ходить. Он внешне дружен с ними, но в душе ненавидит. На завтра, после благотворительного концерта, у него назначена здесь встреча с главами Синдиката, главным полицейским, судьей, мэром. Что-то вроде светского приема. Много людей придет, к которым стягиваются тайные нити управления Бэйсин-Сити, через чьи руки каждый год проходят миллионы и миллионы преступных долларов. И меня настораживает, что он потребовал от меня, чтобы я уехала в этот день из города. Амброз что-то готовит. Я должна была его остановить, но помешал ты.

– Чем помешал?

– Те, кто согласились за деньги следить за ним, сегодня отказались и даже вернули часть задатка. Это ты сумел напугать их?

– Надеюсь. Кое-что я делал для этого, – скромно замечаю я.

Алиса продолжает держать меня за руку, глаза ее внезапно сужаются.

– У тебя есть компромат на Амброза? – не столько спрашивает, сколько утверждает она.

– Есть, – соглашаюсь я.

– Что именно?

– Не будем сейчас об этом. Но ему придется очень туго, если я раскрою карты. Речь идет об убийстве, и у меня есть видеозапись.

Жена Амброза О’Хары морщит лоб.

– Неделю тому назад в нашем доме происходили странные вещи. Я вернулась раньше, чем рассчитывала, раньше, чем обещала мужу. Какие-то люди таскали в подвал ящики. Что там – я не знаю. Может, оружие, может, наркотики, может, еще какая-то дрянь. Дом губернатора – надежное место для подобных вещей, никто здесь не посмеет искать.

– Ящики заносили в ту самую каморку, от которой ты меня отвлекла?

– Амброз сильно разозлился на меня. Ключ от каморки с того дня он носит с собой постоянно. Я не хотела, чтобы ты проник туда, потому и остановила. Теперь бы я так не сделала. Дала бы тебе заглянуть туда, а потом бы уж… – Алиса чувственно вздыхает, ее грудь волнуется в вырезе, но пояс на халате пока завязан.

– Я бы мог открыть замок. Много времени на это не уйдет.

– Правда? – оживляется Алиса. – Я отблагодарю тебя за все. Будущий секс не в счет. Я заплачу тебе. – Она коротко разводит полы халата, беззащитно обнажая грудь, и тут же закрывает ее.

Мы идем в подвал. С замком в каморке приходится повозиться. Он не поддается долго. В это время Алиса стоит рядом со мной, ее упругое бедро касается моего плеча. Эти прикосновения сладостны, от них путаются мысли. Я действую автоматически, дергая отмычками. И вот дверь открыта.

– Я зажгу свет. – Алиса, встав на цыпочки, дергает шнурок на патроне, под потолком загорается яркая лампа. – Что это такое? – произносит Алиса почти через минуту созерцания увиденного.

– То, что ты подумала, – убежденно говорю я.

Мы рассматриваем расставленные на деревянном стеллаже, оклеенные красной пергаментной бумагой цилиндры строительной взрывчатки, в шашках установлены детонаторы. Они опутаны проводами. Взрывчатки много, очень много, больше, чем нужно для того, чтобы поднять в воздух и превратить в пыль помпезный особняк. Провода, идущие от детонаторов, сходятся на «адской машинке». На экране мирно, как огни засыпающего города, мерцают цифры, идет обратный отсчет времени. Несложный подсчет показывает, что взрыв должен произойти завтра в одиннадцать по полудню.

– Ты сказала, что завтра после благотворительного концерта у него соберутся важные люди? Не думаю, что он решил вознестись с ними вместе.

– Амброз, – вздыхает Алиса. – Так вот что ты задумал. Убрать тех, кто мешает тебе, и, воспользовавшись замешательством остальных, взять в руки власть. Всю власть. Ты выйдешь из особняка без пяти одиннадцать. Предлог найти будет несложно. Вот почему ты приказал мне уехать.

Я пока еще не знаю, что мне делать с очередным открытием. Но я поражен. Какие же железные нервы надо иметь губернатору, чтобы жить в доме, где тикает таймер, отсчитывающий часы до взрыва.

Алиса гасит лампочку. В полутемном подвале мерцает экран таймера. Его адские сполохи пляшут в глазах женщины.

– Мне страшно, обними меня, – шепчет она, прижимаясь всем телом ко мне.

На этот раз ей не приходится первое время управлять моей рукой. Секс с очередной женщиной – это как езда на чужой, бывшей в употреблении машине. За одну поездку успеваешь привыкнуть к ее капризам. Знаешь, как она отреагирует на каждое твое движение.

Вам никогда не приходилось заниматься сексом рядом со взведенной для взрыва бомбой? Мне прежде тоже не приходилось. Самое странное, что это сильно возбуждает. Особенно если в ваших руках такая шикарная дама, как Алиса О’Хара. Особенно если она между стонами и вздохами шепчет вам:

– Я знаю, что надо сделать. Ты сделаешь все сам, и потом тебя ждет…

* * *

На благотворительный концерт я прихожу вместе с Кэт. Можно было бы пригласить и Джилу, тем более я обещал ей встречу. Но изборожденное шрамами лицо этой проститутки – зрелище не для слабонервных, даже в Бэйсин-Сити.

Амброз О’Хара играет на саксофоне проникновенно. Сегодня он в ударе. Я понимаю теперь, почему его так любят в нашем штате. Для всех он – свой в доску парень, который, став губернатором, не расстался с юношеской мечтой – игрой на саксофоне. Популярные мелодии плывут в концерном зале Мэдисон Холла. Почему-то сегодня губернатор выбрал грустные композиции. Он чувствует настроение публики. Я отыскиваю взглядом тех, кого он пригласил после концерта к себе на прием, – это важные люди. Среди них немало и тех, кого мне довелось видеть на заброшенном складе. Нет Тони. Может, старик подъедет сразу в особняк, но, возможно, старый мафиози просто прочувствовал опасность и решил сегодня не приезжать.

Концерт окончен. Кэт явно хочет, чтобы я проводил ее, но я прощаюсь.

– Увидимся завтра в конторе, тогда и поговорим про концерт, – обещаю я.

Публика рассаживается по машинам. Один за другим шикарные лимузины, отражаясь в мокром асфальте, едут к особняку губернатора.

Над городом висит низко затянутое тучами небо. В особняке губернатора ярко горит свет. Я стою неподалеку и посматриваю то на часы, то на входную дверь. Без десяти одиннадцать. Хорошо, что улица безлюдна. За армированным, пуленепробиваемым стеклом входной двери появляется хозяин, поворачивает ручку, собираясь покинуть дом. Но дверь не открывается. Неудивительно, ведь я залил в замок быстротвердеющий клей. И не только в этот замок. Точно так же замурована и дверь в каморку с взрывчаткой. А до взрыва десять минут. Я примерно представляю, что сейчас творится в голове у хозяина дома. Лицо его перекашивает страх. Он рвется наружу. Но почему он не бежит сломя голову в подвал? Вот чего я не могу понять. Он-то не знает еще, что и там его ждет «мертвый» замок.

Стекла пуленепробиваемые, на окнах решетки. Все это должно было уберечь его жизнь, усилить его безопасность. Но теперь неприступный особняк превратился в западню. Губернатор замечает меня, узнает, машет рукой, что-то кричит, наверное, зовет на помощь. Сквозь толстые бронированные стекла я не слышу его голоса. Я просто машу ему на прощание рукой, разворачиваюсь и ухожу. Мерзавец не имеет права на жизнь. Нет ничего страшного в том, что вместе с домом сегодня взорвется и десяток других мерзавцев. Правда, на их месте быстро появятся новые.

Старик Тони так и не приехал. Ему повезло. Я даже немного рад за него. Все-таки человек старой закалки. Теперь таких уже не делают…

Додумать я не успеваю. В соседнем квартале гремит взрыв. Слышится грохот обваливающихся стен. Несмотря на сильный дождь, от того места, где стоял особняк губернатора, наплывает густое облако пыли. Буквально через десять секунд звонит мой телефон.

– Да, Кэт.

– С вами все в порядке, босс?

– Если ты о взрыве, то это взлетел на воздух особняк губернатора. А со мной все в порядке.

Милая она, моя секретарша…

…Утром мы не успеваем обменяться с Кэт новостями. В контору входит Алиса. Она меряет Кэт взглядом, и по глазам становится понятно, что удовлетворена сравнением в свою пользу.

– Могу я поговорить с мистером Брауном? – спрашивает вдова губернатора.

– Кэт, иди, погуляй с часок, – говорю я секретарше.

Мы остаемся с Алисой одни – только сейчас замечаю на ее голове шапочку с траурной вуалью. На стол женщина кладет деньги.

– Я же говорил тебе, что денег не надо.

– Теперь я богата. Все миллионы бедного Амброза перейдут ко мне, – произносит она чувственно. – Но это лишь часть того, что можем иметь мы, снова объединив усилия. У тебя есть запись убийства – компромат на оставшихся в живых «отцов города». Если грамотно надавить на них, то мы сможем управлять ими, получить настоящую власть и большие деньги. Как ты? Согласен?

Она сидит, закинув ногу за ногу. Из-под среза юбки белеет упругое бедро. Его сжимал покойный губернатор, сжимал в порывах страсти, теряя голову, и я. Сколько еще мужчин сжимали эти бедра? Скольких она сама сжимала ими?

Алиса улыбается. Она знает себе цену. И только тут до меня доходит, что взрывчатку в свой особняк привозил не губернатор, а она сама. Амброз О’Хара ничего не знал о предстоящем взрыве. Не удивлюсь, если эта стерва сама порекомендовала мужу мои услуги как частного детектива, собрав по знакомым сведения о методах моей работы. Алиса же и отправила на тот свет прежнего хаусмастера, чтобы освободить мне вакансию. Она все предвидела наперед, дергала за ниточки, управляя и мной, и мужем.

Она добилась того, чего хотела. У нее теперь железное алиби. В день взрыва ее вообще не было в городе. А теперь она хочет большего. Хочет того, чего желал ее муж.

Ну, что мне ей сказать? Даже не знаю, надо подумать.

Новелла 3

Нередко можно услышать от женщин: «Как жаль, что я не родилась мужчиной!» От меня – Мэвис Клер – вы такого не услышите никогда, что бы ни случилось в этом грязном и безумном мире. Я счастлива, что родилась и умру женщиной. Мужчины гордятся собой, потому что уверены, будто это они трахают своих подружек. Со мной такой номер не пройдет. Не они трахают меня, а я их, потому что я – проститутка. Все правильно, люди платят деньги за то, чтобы кто-то другой делал работу за них. Мужчины мне платят, но я не пойду спать с тем, кто просто тупо предложит мне больше денег. Я всегда оставляю за собой выбор и не посвящаю в свою тайну того, кого этот выбор касается.

Бэйсин-Сити – гиблое место. Тут аромат порока всегда замешан на испарениях смерти. Но если ты родилась и выросла здесь, то это лучшее место на земле. Только тут ты стоишь ровно столько, сколько достойна стоить. Ни центом больше, ни центом меньше. Никто не сделает для тебя скидку, не пожалеет, не придет просто так на помощь. Просящий, жалующийся на жизнь в нашем Городе Пороков так же неуместен, как гроб с покойником на свадебном столе.

Темнота ночи окутывает улицу. Над асфальтом проплывают рваные клочья тумана. В воздухе висит странный сплав запахов, в котором можно различить оттенки застоявшихся нечистот, сухой травы и поджариваемого солода, наплывающий волнами от пивоварни «Старый рейнджер». Ей уже больше ста лет. Когда-то она находилась за городской чертой. Тогда Бэйсин-Сити был еще благопристойным городишкой и вмещался в границы теперешнего Старого Города.

Тень от фонаря перечеркивает тротуар и косо ложится на стену. Мерный цокот моих металлических шпилек гулко отзывается на пустынной улице и тянется за мной звуковым шлейфом. Время еще есть. Я приехала немного раньше, чем следовало. Ярко освещенный вход в бар «Пушистая кошечка» замыкает перспективу Грин-стрит. Здесь, в южном пригороде, можно особо не опасаться, что тебя изнасилуют, ограбят или зарежут просто ради развлечения. Тут порядок держит мафия. Так что район считается вполне добропорядочным и безопасным. Работать тут одно удовольствие.

Достаю свой любимый узкий портсигар на десять тонких дамских сигарет. Узкие, тонкие вещи всегда стройнят их обладательницу. Щелкаю зажигалкой. Из-под колесика выскакивает веер искорок, но огонек так и не появляется.

– Вот же черт.

Другая на моем месте трясла бы зажигалку, крутила колесико, проводила другие бессмысленные манипуляции. Но я не люблю зря тратить энергию и излишней суетой повышать энтропию вселенной. Просто подношу зажигалку к уху и нажимаю клавишу. Шипения не слышно. Все, газ некстати кончился. Бесполезная теперь для меня зажигалка летит в решетку ливневой канализации, проваливается между прутьями.

Футах в ста от меня под кирпичной стеной устроился на смятых картонных коробках бездомный. Все его имущество хранится в проволочной каталке, позаимствованной в супермаркете. Ее теперешний хозяин зачем-то привязал разлохмаченной веревкой к трубе. Неухоженный мужчина спит и даже похрапывает, задрав давно не чесанную бороду к невидимым звездам. Недопитую бутылку с виски он любовно прижимает к груди.

Легонько толкаю его носком лакированной туфли в плечо.

– Эй…

Бездомный открывает глаза и смотрит на меня. Вернее, не на меня, а пялится снизу под мою короткую, из красной кожи, облегающую юбчонку. Ему однозначно «сносит крышу», глаза становятся неподвижными. А вот губы беззвучно шевелятся, словно он отсчитывает, сколько месяцев у него уже не было женщины.

– Огоньку дай, – пытаюсь вернуть его к реальности.

– Что? – хрипло и неосмысленно выдавливает из себя бездомный.

– Огоньку – прикурить красивой девушке.

Не отводя взгляда, бездомный лезет в карман, щелкает зажигалкой. Я присаживаюсь перед ним на корточки и ловлю кончиком сигареты пляшущий на ветру огонек.

– Насмотрелся? – свожу колени, поднимаюсь.

– Ууу… ааа… – слышится нечленораздельное, но однозначно восхищенное.

Он тянет ко мне свои заскорузлые пальцы.

– Пошел вон. – Мои шпильки вновь стучат по тротуару.

Я стою, прячась в тени, отбрасываемой старым платаном, невдалеке от бара. Неоновая вывеска переливается всеми цветами радуги, отражаясь во влажном асфальте. В «Пушистой кошечке» нет штор. За широкими окнами все на виду, как на витрине. Девочки в нарядах, которые больше открывают, чем скрывают, сидят за стойкой, за столиками, лениво потягивают коктейли через соломинки. Некоторых из них я знаю. Вон толстушка Бетси, выкрасившая волосы на прошлой неделе в зеленый цвет. А вон, у самого окна, Одри. Ей уже двадцать пять, но она умело изображает из себя скромнягу школьницу. Есть любители и на такой товар. Ночь еще только начинается, а потому мужчин мало. Всего трое. Два старых развратника, не церемонясь, разглядывают проституток. Думаю, пришли взять одну на двоих, чтобы сэкономить. И один молодой человек.

У крыльца прохаживается Фил, бывший боксер. Раньше он работал вышибалой в стриптиз-баре «Глубокая глотка», но после того, как случайно отправил на тот свет одного из обнаглевших посетителей ударом кулака, ему пришлось сменить место работы. Теперь он следит за порядком здесь, в «Пушистой кошечке».

С девушками можно развлечься прямо в заведении – для этого на втором этаже оборудовано несколько комнат, но можно брать их и «на вынос». Каждая проститутка работает здесь на собственный страх и риск. Никаких сутенеров, никакой охраны. Лишь заплати при входе Филу и лови удачу.

Дым от моей сигареты сносит к освещенному рекламой крыльцу. Вышибала всматривается в густую темноту под платаном, пытаясь разглядеть меня. За поворотом вспыхивает свет фар. На улицу выплывает поблескивающий лаком, похожий на дорогой гроб лимузин. Я гашу сигарету о ствол дерева. Вот и пожаловал тот, из-за кого я сегодняшней ночью здесь оказалась. Бенджамин Палмер – редкостная сволочь и гнусный негодяй. Я знаю о нем достаточно много, хоть и вижу его в первый раз. Он держит в Бэйсин-Сити всю торговлю левым виски и жестоко расправляется с теми, кто пытается составить ему конкуренцию. В прошлом месяце по его приказу показательно вырезали всю семью Черного Боба, обладателя небольшого подпольного заводика на болотном острове, лишь за то, что он посмел продать в бар на северной окраине пять ящиков виски в обход Палмера.

Бенджамин еще не так стар, ему слегка за сорок, он грузен и сутул. Палмер важно выбирается из машины и в сопровождении двух телохранителей поднимается на крыльцо бара. Он нигде и никогда не появляется без охраны. Боится за свою жизнь. И правильно делает. В штате найдется немало людей, страстно желающих перегрызть ему глотку. Высокий охранник с повадками орангутанга открывает дверь. Накачанный коротышка, следующий за Палмером, оглядывается, сверлит темноту взглядом. Но толстый ствол старого платана надежно закрывает меня. Вся троица входит в бар. Вышибала Фил страдальчески корчит лицо, Бенджамин ему противен, у него чутье на мерзавцев. Но что сделаешь? Служба у него такая – впускать и выпускать посетителей, кем бы они ни были.

Я выхожу из своего укрытия и приближаюсь к крыльцу. Мне очень надо, чтобы Палмер выбрал сегодня именно меня из дюжины девчонок. Осечки не должно случиться. Парик и новый макияж совсем изменили меня, даже Фил не узнает. И это хороший знак.

– Красотка, – говорит он. – Сюда просто так не зайдешь.

– Знаю, красавец. Сколько?

– Сотня.

– Держи. – Я протягиваю деньги.

Фил умеет принимать банкноты с достоинством, не теряя при этом лица. Весь его вид говорит о том, что берет не для себя, а для хозяина заведения. Он один из немногих, кто в Городе Пороков смотрит на проституток «ровно».

– Проходи, – приглашает Фил.

– Я еще подышу свежим воздухом.

– Если этот смог ты называешь свежим воздухом, то дыши, – пожимает он могучими плечами и принимается рассматривать сбитые костяшки левого кулака.

Я не спешу заходить внутрь. Смотрю на происходящее сквозь стекло. Девушки в баре пришли в движение, словно декоративные рыбки в аквариуме. Бетси чуть выше поддернула и без того короткую юбку, теперь стали видны кружевные резинки ее чулок в черную сеточку. Одри подошла к бильярдному столу и выгнулась с кием в руке, вроде бы примеривается к шару, собираясь загнать его в лузу. Но на самом деле она демонстрирует Бенджамину свою попку. На мой взгляд, она у нее слегка широковата для ее роста, но Палмер задерживает на ней взгляд.

Мне так нужно, чтобы он выбрал сегодня меня! Кажется, Палмер решил-таки, кто поедет с ним в ночь. Он уже делает шаг к Одри, та эффектно ударяет по шару, выпрямляется и красноречиво проводит пару раз сжатой ладонью по ручке кия.

Все, пора входить. Я открываю стеклянную дверь, мелодично звонит колокольчик. На его звук оборачиваются и телохранители, и их хозяин. Первая часть моего плана удалась. Я привлекла внимание. Красный цвет моей облегающей короткой юбчонки заставляет задержать взгляд на мне. Мужчины всегда в первую очередь смотрят женщинам на ноги и бедра. Я ощущаю, как их взгляды буквально облизывают меня, раздевают. Несколько уверенных шагов, качание бедер, моя грудь под короткой майкой колышется, чуть опаздывая относительно других движений. Я прохожу мимо Палмера, даже не взглянув в его сторону. Пусть посмотрит на меня теперь и сзади, оценит пропорции бедер, кошачий изгиб спины. И тут мне улыбается удача. Мужчины не любят, когда их игнорируют женщины, особенно проститутки. Ведь это же они трахают нас. Все, теперь внимание приковано ко мне. Главное – удержать его еще на десяток секунд, пока Палмер не представит меня голой. Я слышу, как шумно вздыхает Одри. Нет, подружка, ты упустила свой шанс. Вернее, я сумела переключить Бенджамина на себя. Теперь последний штрих. Еще один удар по самолюбию мистера Палмера.

Я подхожу к молодому человеку. Мысленно я уже назвала его для себя «белым глистом». Он и в самом деле напоминает глиста, беспомощного уже по той причине, что выполз на свет из… Ну, вы сами понимаете откуда. Не знаю только, почему я добавляю слово «белый». Разве бывают глисты другого цвета? Но задумываться над такими мелочами сейчас нет времени. По глазам я безошибочно читаю, что он впервые здесь. Возможно, у него и был до этого какой-то сексуальный опыт, но явно неудачный, он не уверен в себе. Как только умудряются такие субъекты выжить в Бэйсин-Сити?

– Хочешь поразвлечься? – Мой голос вроде бы обращен к молодому человеку, но на самом деле реплика предназначена Палмеру.

Вообще-то в «Пушистой кошечке» не принято, чтобы девочки навязывались сами, за это потом подруги по ремеслу могут и поквитаться. Но это потом, в Старом Городе, а не здесь. К тому же меня пока никто из знакомых не узнал. Да и в «гнезде» проституток меня побоятся и пальцем тронуть.

Пока у «белого глиста» щелкает в голове и он готовится что-то ответить, Палмер принимает решение в мою пользу. Он не может допустить, чтобы «сочное мясо», на которое он успел положить глаз, досталось другому.

Горячая, но мягкая ладонь ложится на мою ягодицу чуть пониже среза юбчонки.

– Сегодня ты поедешь со мной, малышка, – слышу я голос Бенджамина.

Ненавижу, когда меня называют «малышкой». В отличие от Одри я никогда не строю из себя «школьницу».

– Ты уверен? – оборачиваюсь я и встречаюсь с Бенджамином взглядом.

Он у него не то чтобы тяжелый, он – колючий. Словно вместо зрачков торчат острия двух длинных гвоздей, вбитых ему в затылок. Но и у меня взгляд не подарок. Я не раз и не два убеждалась в его силе. Когда мужчины заглядывают мне в глаза, я знаю, что они там видят – два мерно покачивающихся, как рычаг метронома, напряженных члена.

– Ты поедешь со мной, – повторяет Палмер, теперь два члена покачиваются и в его глазах.

– Я очень дорогая, – произношу я.

Горячая ладонь сжимает мою ягодицу.

– Что касается удовольствий, то я не жадный, – обещает мне Палмер.

Теперь, даже если бы я не хотела ехать с ним, другого выбора у меня не было. Бенджамин не привык отказываться от того, что уже посчитал своим. Телохранители элементарно скрутили бы меня и затолкали бы в машину. Даже рот не стали бы зажимать.

– Дерьмо, – доносится до меня вздох Одри.

Конечно, дерьмо. Я с ней абсолютно согласна.

– Идем, только деньги покажи, – говорю я.

Наверное, для Палмера это шок. Его подозревают в неплатежеспособности! Да кто я такая для него? Игрушка, купленная для одноразового развлечения. Захоти он, потом мне не только не заплатит, а закатает в асфальт. И все же мужчины любят бахвалиться. Он достает портмоне, вытаскивает купюры и распускает их павлиньим хвостом. Я принимаюсь выдергивать «перышки» по одному.

– Сто, двести, триста…

Палмер, наконец, берет меня за запястье, сжимает пальцы и забирает деньги.

– Ты просила показать, – улыбается он. – Получишь их после того, как я получу свое. Каждую из них придется отработать. И если мне не понравится…

Мы выходим на крыльцо. За то время, что мы пробыли в «Пушистой кошечке», на улице стало еще более влажно. От набережной нагнало тумана. Орангутаноподобный открывает дверцу. Когда я сажусь в машину, Палмер успевает похлопать меня по ягодицам.

Мы едем по ночным улицам. Свет фар прорезает туман. Я не спрашиваю, куда именно мы направляемся. Я просто молчу, как выброшенная на берег рыба. То, к чему я стремилась, начинает реализовываться.

– Тебя как зовут? – Наверняка Палмер уверен, что его имя все знают, а возможно, не считает нужным его говорить.

Но не стану же я называть свое настоящее имя – Мэвис Клер. Это лишнее для того, что я собралась совершить. Правда, и оно не совсем настоящее, так с самого детства зовет меня Тони. Родители дали мне другое имя, но я его почти забыла, оно стало чужим для меня. Мне было всего два года, когда их убили.

– Сибила, – говорю я первое, что приходит мне на ум, и только через пару секунд соображаю, откуда оно пришло.

Тони в свое время назвал меня героиней романа «Скорбь Сатаны» – Мэвис Клер, а я назвала себя сейчас другой его героиней – Сибилой.

– Я буду звать тебя Дианой, – произносит Бенджамин и кладет свою потную ладонь мне на колено, сжимает пальцы.

Ненавижу мужской пот. Он отвратителен во всем, в запахе, в своей липкости и, не дай бог, по вкусу. Да мне блевать хочется от этого прикосновения. Но вместо того, чтобы дать проявиться своим истинным чувствам, я улыбаюсь и выразительно смотрю на застежку брюк Палмера, где уже начинает топорщиться. Мол, можно начать и прямо здесь, сейчас, в машине… Но я уже неплохо изучила его реакции. Он не согласится пока на то, что предложу я. Ведь это он трахает. Какая самоуверенность! Ведь он уже повелся на мои уловки.

Мы въезжаем в Бельвю – единственный по-настоящему пристойный район Города Пороков. Каждый, у кого достаточно денег, стремится обзавестись здесь жильем. Я узнаю по описаниям Тони особняк Бенджамина. Высокая кованая ограда, массивные литые ворота. Лимузин въезжает и останавливается возле крыльца.

В холле прохладно. Палмер бросает телохранителю:

– Проверь, чтобы все было в порядке, и отправишь ее ко мне. – Он поднимается по широкой лестнице на галерею.

Похожий на орангутана кивает на мою сумочку. Я безропотно отдаю ее ему в руки. Со стороны камина слышится грозное рычание. Это отвратительнейшая тварь – черный дог. Его длинный слюнявый язык свисает почти до самого пола.

– Странно, – произносит телохранитель. – Обычно ему шлюхи нравятся. Сразу подбегает и тычет им нос в промежность. А ты не приглянулась.

Его напарник коротко хохочет, словно хочет намекнуть, что иногда и дог принимает участие в развлечениях своего хозяина. Орангутаноподобный высыпает содержимое моей сумочки на мраморный столик. Раскатившиеся тюбики и флакончики с лаком его мало занимают. Ничего опасного в них быть не может. А вот объемный футляр от очков привлекает его внимание. Там вполне мог бы спрятаться и дамский револьвер, и электрошокер.

Он осторожно раскрывает его и растерянно ухмыляется. Внутри вместо очков лежит силиконовый фаллоимитатор пронзительно-зеленого цвета. По формам он сделан весьма реалистично, словно его отливали по реальной гипсовой форме. Он даже слегка кривоват, на нем топорщатся вены.

– Он еще светится в темноте, – подсказываю я.

– Зачем он тебе?

– Извини, но инструкцию забыла дома, в Старом Городе. Как-нибудь загляни туда вечерком, если дойдешь до крыльца. Отпадет желание задавать идиотские вопросы. Мои подружки очень не любят тупых мужчин, разгуливающих по их территории. Я пошла? – Сгребаю свое имущество в сумочку. – Может, и под юбку мне заглянешь? Там тоже можно кое-что спрятать.

Телохранитель сдвигает брови к переносице, пытаясь переварить полученную информацию. До него не совсем доходит смысл моих слов. Его заклинило на фаллоимитаторе. А для телохранителя все должно быть ясно. Решаю не рисковать.

– У клиентов иногда бывают забавные фантазии, – говорю я. – Мой профессиональный долг их удовлетворять. Я ясно выразилась?

– Можешь идти. Мистер Палмер не любит ждать.

– Не я заставляю его томиться.

Вместе с сумочкой поднимаюсь по лестнице. Внезапно дог срывается с места и с лаем мчится вслед за мной. Охранник еле успевает перехватить собаку.

– Нельзя. Фу… – кричит он.

На галерее из двери выглядывает Бенджамин. Он голый, ничуть не стесняется своего обвисшего живота и наверняка чрезвычайно горд своим членом. Честно говоря, мне приходилось видеть и более впечатляющие экземпляры.

– Все в порядке? – спрашивает он.

– Надеюсь.

Дверь закрыта. Я должна, я обязана вновь взять инициативу в свои руки. Поэтому, не дожидаясь пожеланий клиента, принимаюсь раздеваться. Это, кстати, основное умение настоящей женщины, особенно проститутки. Важно не то, как ты одета. Главное, как ты раздеваешься.

Снова я его зацепила, он смотрит на то, как детали одежды одна за другой падают на стул, на кровать, на пол. Последний штрих – ногой я отбрасываю к Бенджамину кружевные трусики. Он буквально пожирает глазами темный аккуратный треугольник растительности между моих ног. Краем глаза я замечаю положенные на стол деньги, те самые, предназначенные для меня.

– Ты отработаешь их. Каждую по отдельности, – хрипит он, а затем набрасывается на меня, наваливается своим мягким, отвратительно потным телом.

– Осторожней, мои прелести предоставлены тебе только во временное пользование, – успеваю предупредить я.

– Если что и испорчу, то заплачу, – звучит в ответ.

Он хрипит от возбуждения, потеет еще сильнее. Я подыгрываю ему, изображая страсть. Это несложно, я словно запись включаю. Охи, ахи, стоны. На самом деле я не испытываю ничего, кроме отвращения к этой твари. К тому же он наверняка извращенец, лезет туда, куда лезть не предусмотрено природой, да еще и испытывает от этого наслаждение, которое стремится растянуть подольше. Пора с этим кончать, иначе меня точно стошнит. Начинаю двигаться быстрее. Проститутка должна быть хорошей актрисой. Вот только я не люблю играть по Станиславскому. Никогда не вживаюсь в образ. Я предпочитаю систему Бертольда Брехта.

– Стой, стой… – стонет он.

Ну, конечно, еще пара движений – и он «взорвется». Пожелания клиента – закон. Я замираю. Но это только внешнее послушание. Не забывайте, не он меня трахает, а я его. Я не двигаюсь, но привычно напрягаю и расслабляю внутри себя мышцы, при этом чувственно постанываю. Нескольких секунд достаточно, чтобы Палмер с рычанием отвалился от меня.

– Чертовка. Я же говорил, чтобы ты не двигалась.

– При чем здесь я? Это оргазм, его невозможно сдержать.

Палмер лежит на боку, явно расстроенный тем, что все так быстро для него закончилось, собирается с силами для второго рывка. Его рыхлые ягодицы покраснели и слегка раздвинулись. Отвратительное зрелище. Пока он пользовался моим телом, я прекрасно сумела изучить его собственное. Это несложно. Просто надо прикасаться к разным местам и считывать реакцию мужчины, исподтишка выяснять, что возбуждает его, что ему неприятно, а то и противно. Не могу сказать, что я сделала открытие, подобную догадку еще высказывал и старик Тони в последней нашей с ним беседе, а он тонко разбирается в людях. Так вот, Тони сказал, а я это практически выяснила, что Палмер – латентный гомосексуалист. Возможно, он и самому себе боится в этом признаться. Именно отсюда идет его брутальность, желание доказать, особенно женщинам, свою мужественность. Как он набросился на меня. С какой гордостью говорил, что, если что-то повредит, то заплатит. Сексуальный гигант, можно подумать. На самом деле ему банально хочется, чтобы его отымели. Куда? Ну, вы сами понимаете… Моя рука скользит между его ягодиц. Указательный палец начинает «шалить». Я просто чувствую, как Палмер принимается таять.

– Что ты делаешь, противная шлюшка? Перестань, – мямлит он и тут же начинает урчать от удовольствия, как кот, которого скребут по животу.

А ведь я только начала.

– Тебе же этого хочется, – шепчу я. – Тебе приятно. Ты же входил мне в это самое место. Так почему бы мне не войти в него? А?

И мужчины, и женщины, когда заводятся, то начинают думать низом живота. Рациональные доводы исчезают, остаются только ощущения и позывы. Сам по себе секс иррационален. Суетливые движения, нелепые позы, в которых недолго себе и сустав вывихнуть. Палмер снова завелся, и не на шутку – его потаенные мечты, то, о чем он боялся думать, сбываются. Конечно, если бы нечто подобное ему предложил другой мужчина, он бы искренне возмутился. Но предложение исходит от женщины, от шлюшки. И Бенжамин наверняка успокаивает себя тем, что это я извращенка, а не он. Как жестоко Палмер ошибается! Кого Господь хочет покарать, того Он лишает разума.

– Черт! Черт!.. – вырывается толчками из глотки Палмера, он становится на корточки, выгибается, словно собрался вывернуть себя наизнанку, а затем разражается страшными ругательствами.

Самое время – свободной рукой я шарю в сумочке и со всего размаха всаживаю ему между бордовых ягодиц фаллоимитатор. Зеленый силикон входит глубоко.

– Уууу… – воет от удовольствия Палмер.

Все его эротические сны, которых он боялся и стыдился, сбываются. Бенджамин, король левого виски, дергается, хлюпает. Он уже окончательно забывает про свое достоинство, неистово мастурбирует, буквально ревет. И тут я делаю то, из-за чего, собственно, и пошла с ним. Мой указательный палец вдавливает бугорок на основании фаллоимитатора. Срабатывает заложенный внутрь одноразовый ствол под малокалиберный патрон. Самого выстрела не слышно. Грузное тело Палмера – отличный глушитель. Я ощущаю только отдачу. Свинцовая пулька пробивает кишки, внутренности и, кажется, застревает в позвоночнике. Во всяком случае, Бенджамин умирает мгновенно. Он складывается пополам и заваливается набок. У него из зада торчат ошметки зеленого силикона.

Мне кажется, я слышу шорох невидимых глазу живых чертей. Они подхватывают его еще ничего не понявшую душу и волокут в ад. Если хоть кто-то из жителей Города Пороков получил пропуск в рай, то они ликуют. Завтра, узнав о смерти Палмера, устроят себе праздник владельцы баров и магазинов. Конечно, вскоре найдется еще один мерзавец, который, перестреляв с десяток таких же негодяев, как и он сам, подомнет под себя оставшийся без присмотра бизнес. Но это еще только будет. Теперь мне надо позаботиться о себе. Ведь никто за меня этого не сделает. Двое телохранителей сидят в холле, а другой дороги на улицу, кроме как миновать их, не предвидится. Они наверняка с сальными улыбками прислушивались к звукам, долетавшим из этой комнаты. Теперь же мои притворные стоны и рычание Палмера смолкли. У меня не так много времени, чтобы эти тупицы и дальше пребывали в расслабленном состоянии. Даже их примитивные мозги, или та разжиженная каша, которая их заменяет, в конце концов заподозрят неладное.

Наскоро одеваюсь. Беру со стола причитающиеся мне деньги. Все справедливо. Свое я отработала, Бенджамин получил удовольствие, а за это надо платить. Ну, а то, что напоследок я всадила ему пулю в зад, так это совсем другая, параллельная история.

Я всегда помню слова Тони, которые он долго повторял мне в начале моей карьеры: «Убить просто, на это способен даже ребенок. Но самое трудное – убить и безнаказанно уйти. Заруби это себе на носу, девочка. И никогда об этом не забывай».

Золотые слова мудрого человека.

С деньгами в руке я спускаюсь в холл. Стараюсь не спешить и не нервничать. Телохранители сидят в креслах. На их раскрасневшихся лицах такое выражение, словно это они только что занимались сексом.

– Мистер Палмер уснул, – говорю я и прикладываю палец к губам.

Мол, не стоит громко говорить. Сами понимаете, босс смертельно устал и отдыхает. Мне верят. После рева и стонов, которые довелось слышать телохранителям, они не сомневаются, что их боссу требуется покой.

– Всего доброго, я пошла.

Никому из этих двоих не приходит в голову мысль предложить меня подвезти или хотя бы вызвать такси. Я уже отработанный материал, считают они. Единственная моя дорога – в ночь, кишащую бандами, грабителями, насильниками и продажными полицейскими. Что ж, тем лучше. Чем скорей я окажусь одна, тем быстрее исчезну для них, растворюсь в Городе Пороков. Никто не препятствует мне, я делаю шаг к двери. И, как всегда, третья сила мешает благополучному исполнению моего плана. Я уже забыла о доге, а он обо мне – нет. Псина с текущей из пасти слюной преграждает мне дорогу. Он стоит на широко расставленных лапах и грозно рычит.

– Пошел вон, – говорю я и смотрю догу в глаза.

Животное безошибочно чувствует того, кто способен убивать. И, конечно же, примеривает эту мою хладнокровную способность на себя, пятится. Отлично. Он понимает, что я не позволю ему добраться до моей шеи. Даже голыми руками я справлюсь с ним – задушу. Когда убиваешь, нельзя сомневаться – это смертельно опасно. И тут дог срывается с места. Нет, он не бросается на меня, а летит по ступеням на галерею. Слышится, как он, повиснув на ручке, открывает дверь в комнату хозяина, а затем по особняку летит вой, от которого мурашки бегут по телу.

– Стой, – предупреждает меня орангутаноподобный и спешит по лестнице на галерею.

«Вот и все, – мелькает у меня в голове мысль. – Осталось несколько секунд. Мэвис, надо что-то делать».

У меня нет четкого плана. Мерзкий дог появился случайно и сейчас все испортит. Я ставлю ногу на перекладину стула и принимаюсь поправлять пряжку со стразами на туфельке. Оставшийся со мной коренастый телохранитель машинально переводит взгляд ниже, чтобы заглянуть мне под короткую юбчонку. Мужчины так примитивны, их реакцию легко просчитать наперед. Стоит им дать возможность взглянуть на что-то запретное, как они сразу же теряют осторожность. Они теряют, а я нахожу свой шанс.

Моя нога распрямляется. Я бью острой шпилькой в лицо телохранителю. Шпильки – единственное оставшееся при мне оружие. Удар приходится в рот. Мгновенно окрасившиеся кровью разбитые губы, крошево зубов. Не даю опомниться, выхватываю у телохранителя из подмышечной кобуры пистолет. Даже не передергиваю затвор. Эти парни не забывают досылать патрон в патронник. Просто снимаю с предохранителя и жму на скобу.

Гремит выстрел. Коренастый падает с аккуратной дыркой во лбу прямо в камин. Но надолго завладеть пистолетом у меня не получается. Он прикреплен к кобуре прочным кожаным ремнем. А «орангутан» уже показался на галерее и вскинул ствол. Бросаюсь в дверь. Вслед мне несется выстрел и неразборчивая брань. Звенит, сыплется разбитый пулей дверной витраж.

Я не оборачиваюсь, точно так же, как делал библейский Лот, покидая Содом. Обернуться – значит превратиться в «соляной столб». Только ноги могут еще спасти меня. На ходу сбрасываю свои туфли на высоких шпильках. Мчусь босиком по теплому асфальту. Мимо меня мелькают забранные решетками, закрытые, разрисованные из баллончиков с краской, с опущенными роллетами и ставнями окна первых этажей. Нигде не скрыться. Благо, юбчонка совсем короткая и не сковывает движения.

Сзади раздается урчание мотора. Фары выхватывают меня из темноты. Это лимузин тяжело вывалился из ворот особняка и, набирая скорость, преследует меня. Бегаю я быстро, но не настолько, чтобы соревноваться в скорости с мощным «кадиллаком». Расстояние между нами сокращается.

Не слишком кстати в голову приходит мысль, что «орангутан» сейчас отчаянно пытается реализовать свой последний шанс в жизни. Он ничего не умеет делать, кроме как быть телохранителем. Да и то умеет это делать, как показали события, плохо. Босса не уберег, дав застрелить его в зад, напарника потерял. Если он упустит меня, то никто и никогда не возьмет его на работу. Максимум, что ему светит, это мести улицы в неблагополучном районе. Но и мне ничего хорошего не светит. Я чувствую приближающееся рычание «кадиллака». Никогда мне не было так скверно. Старик Тони, как всегда, прав – убить не сложно, сложно уйти после этого безнаказанно.

Лимузин уже совсем рядом. Вбегаю на тротуар. Машина делает вынужденный вираж, объезжая фонарный столб. Никто не выглядывает в окна, нигде не зажигается свет. Даже в таком фешенебельном районе, как Бельвю, нередко звучат выстрелы. Кому охота получить шальную пулю в голову?

Все, он сейчас собьет меня. Подпрыгивая, вцепляюсь руками в кованую решетку окна и поджимаю ноги. Телохранитель намеревался припечатать меня к стене, но просчитался. Я оказалась выше, чем он надеялся. Капот косо врезается в стену. Звенит разбитая фара. Скрежещет сминаемое крыло. Медлить нельзя. «Орангутан» не стрелял в меня до этого лишь потому, что вел машину. Я спрыгиваю, пробегаюсь по прогибающейся крыше и исчезаю в узком зловонном переулке, куда выходят пожарные лестницы домов. Здесь горят лишь редкие лампочки на стенах. Вдоль глухих стен ряды контейнеров для мусора. Я бегу, на ходу выкатывая их на проезд. Слышится противный писк, из-под ног бросаются врассыпную крысы. Под самой стеной вжался в асфальт, блестит зелеными глазами и шипит здоровенный кот. Успокойся! Мне сейчас не до тебя. Мне самой бы живой остаться.

Сзади слышится лязг, скрежет металла. Это лимузин, сшибая, сминая контейнеры на своем пути, преследует меня. Свет одной уцелевшей пока фары пляшет по переулку. До пожарных лестниц не добраться, их последние пролеты подняты.

– Черт! Не везет мне сегодня. Неужели все?

Раздается оглушительный удар. Откуда-то сверху на меня обрушивается ливень. Хотя ничего до этого не указывало на приближающийся дождь. Несколько секунд стою в растерянности и только потом соображаю, откуда взялся гигантский фонтан в переулке. Лимузин снес пожарную колонку и заглох.

«Было бы хорошо, если бы телохранитель размозжил себе при этом голову», – думаю я.

Размечталась! «Орангутан» выбирается из машины, вскидывает пистолет и стреляет. Я бегу, но скоро убеждаюсь, что в узком переулке особо не попетляешь. Каждая следующая пуля ложится все ближе и ближе. Приходится спрятаться за один из металлических контейнеров. Даже не знаю, заметил это «орангутан» или нет. Он приближается с пистолетом наготове, осторожно заглядывает под откинутые крышки. Кот со свалявшейся шерстью запрыгивает в контейнер, за которым прячусь я. Звенят металлические банки, стекло. Телохранитель резко разворачивается. Направляет ствол на контейнер. Наверно, ему показалось, что это я выдала себя неосторожным движением. Кот явно попал в передрягу, то ли порезался, то ли его привалило. Он дергается, гремит. Телохранитель уже уверенно подходит к контейнеру. На его губах появляется хищная улыбка. Выстрелы следуют один за другим. Пули входят в металл, прошивают контейнер насквозь. Я буквально распласталась на земле, на меня сыплется выкрошенный кирпич стены.

Мой преследователь прекращает стрельбу, прислушивается. Кот затих – то ли пуля в него попала, то ли замер со страху. «Орангутан» осторожно вытягивает руку с пистолетом и пытается заглянуть внутрь. И я не упускаю своего шанса. Вскакиваю и со всей дури захлопываю крышку контейнера. Острый край оцинкованной крышки перерубает руку с пистолетом в локте. Я даже слышу, как она падает в контейнер. Жаль, что «орангутан» не успел засунуть туда и голову. С секунду он недоуменно смотрит на обрубок, из которого фонтаном хлещет кровь, а затем начинает вертеться волчком, пытаясь зажать рану пальцами. Мне остается только толкнуть его к стене. Телохранитель падает. Я изо всей силы толкаю на него контейнер. Колесо крошит ребра. Узкий переулок оглашают мерзкие звуки. Наконец мне удается врезать колесом ему в голову. Хрустит череп. Опускаю руки. Контейнер сам откатывается от стены. «Орангутан» лежит неподвижно в луже крови. Сомневаться, что он мертв, не стоит. Острые осколки черепной кости прорвали кожу в нескольких местах. Только сейчас замечаю, что меня забрызгало мелкими капельками. Черт с ними, это уже ничего не меняет. Вытираю лицо ладонями. Из контейнера слышится жалобное мяуканье. Поднимаю крышку. Из-под мусора на меня смотрят два зеленых глаза.

– Выходи, если можешь, – обращаюсь я к коту. – Не хочешь? Тогда оставайся. Надеюсь, что тебя не зацепило.

Из сбитой пожарной колонки продолжает извергаться фонтан. Я становлюсь под осыпающийся на асфальт ливень. Между моих босых ног поток несет пластиковые пакеты, смятые жестянки из-под пива, скомканные бумаги, проплывает одноразовый шприц. Даже не остается сил отодвинуть ступню от его иглы. Может, не царапнет? Кровавое убийство для меня как секс. Это работа. Нужно лишь достаточное количество чистой воды после. А ее в пожарной колонке хватает. Вот только вода холодная. Ну да ничего, надо взбодриться.

Я бреду по узкому переулку к чуть лучше освещенной Стейт-стрит. Отсюда мне надо как-то добраться в Старый Город. Желательно до рассвета. Вот туда уж полиция точно не сунется. Палмер был опасен, пока был жив. Теперь многие сказали бы мне спасибо за то, что я избавила Город Пороков от его тлетворного присутствия. Рада ли я? Даже не скажу точно. Понимание придет завтра. Когда настоящее станет прошлым.

Мокрая одежда липнет к телу. Порывы ветра вызывают зябкую дрожь. Ты снова победила, Мэвис Клер. Над мокрым асфальтом Стейт-стрит проплывают клочья тумана. Внезапно вспыхивают фары припаркованной возле церкви машины. У меня нет сил больше бежать. Мой ресурс на сегодня выбран полностью. Просто останавливаюсь и гляжу в светящиеся фары автомобиля, как смотрит беспомощная жертва в глаза хищнику. Остается надеяться, что это просто выпивший или обкурившийся негодяй, взгляд которого зацепился за мокрую проститутку на пустынной улице. С таким-то я справлюсь легко. Главное, ударить первой, когда он не ожидает сопротивления.

Фары гаснут, открывается дверца. Я еще не вижу лица, но уже узнаю знакомый силуэт старика Тони. Он поджар, вечная шляпа с широкими полями у него на голове, пиджак расстегнут. Он носит шляпу, потому что с годами стал лысеть. Не расстается с ней ни в жару, ни в холод. Где-то далеко завывает полицейская сирена. Было бы странно не услышать за ночь этого привычного для нашего города звука. Совсем не факт, что полиция спешит к кому-то на помощь.

– Мэвис! – зовет меня Тони и берет шляпу на отлет, затем снова водружает ее на голову.

– Тони, – вырывается у меня, и я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

Я подхожу и обнимаю его, он тоже обнимает меня и гладит по мокрым волосам.

– Мэвис, девочка моя, тебя никто не обидел?

Эти объятия особенные, в них нет ни капли того, что мужчины обычно вкладывают в этот жест. Тони обнимает меня, как обнял бы отец или даже один из моих дедушек, о которых я ничего не знаю. Тони имеет на это право. Он подобрал меня в детстве практически на улице и воспитал. Не то чтобы он много мной занимался – у него, как у одного из важных людей в Синдикате, просто не было на это времени. Я жила в его доме, и раз в неделю он брал меня с собой, когда отправлялся по делам. Естественно, я не сидела за столом, когда он вел переговоры и решал, кого нужно убрать, а кто еще может совершать свои черные поступки. Дела Синдиката не для детских ушей. Даже если девочка родилась и выросла в Бэйсин-Сити. Он просто беседовал со мной, пока мы ездили, или же говорил со мной в кафе, куда мы заезжали перекусить.

И эти разговоры дорогого стоили. Он умеет убеждать, умеет донести свою мысль, добрый старик Тони.

Я сдираю с себя парик, сажусь в машину. У Тони всегда есть в автомобиле то, что нужно. Не знаю, как ему это удается. Иногда мне кажется, он умеет предвидеть будущее. Тони сразу протягивает мне пачку влажных салфеток, чтобы я могла снять макияж.

– Все получилось? – спрашивает он наконец.

– Точно так, как мы и рассчитывали. Палмер мертв.

Я не рассказываю подробностей. Зачем? Тони заказал мне Палмера, и я его устранила. Ну, а двое телохранителей здесь ни при чем. Это издержки производства. Они на моей совести.

– Отлично, девочка. – Тони улыбается. – Ты, наверное, устала. И сильно промокла. У меня есть плед, я его на тебя сейчас наброшу, согреешься.

Он ведет себя со мной так, словно я опять маленькая девочка, о которой следует заботиться. Вижу, как из переулка выбирается взлохмаченный кот, он тащит в зубах отрубленную человеческую руку. Еще несколько минут назад я могла бы спокойно созерцать эту сцену. Но я уже успела расслабиться. Сосредоточенность ушла. Тони ненадолго окружил меня заботой, и я почувствовала себя ребенком. Потому и реакция у меня соответственная. Еле успеваю открыть дверцу. Меня буквально выворачивает на асфальт.

Тони предупредительно подает мне бутылку с минеральной водой. Наконец, отдышавшись, я откидываюсь на спинку сиденья, лезу в сумочку и достаю портсигар. Удивительно, но сигареты ничуть не промокли после купания в ливне, бьющем из пожарной колонки.

Зажигалка уже горит в руках Тони, на этот раз он ничего не говорит мне о вреде курения, хотя это для него нехарактерно.

– Можно ехать? – спрашивает он.

– Конечно. Даже нужно.

Тони не всегда подвозит меня до самого дома. Все-таки Старый Город – место, где мужчинам лучше не появляться. Но сегодня особенный день. Машина неторопливо катит по Стейт-стрит. Я смотрю в окно и выпускаю дым тонкой струйкой, так, чтобы его сразу же уносило в щель над приспущенным стеклом. Мимо нас проплывает закопченная труба крематория на Первом городском кладбище. Тут покоится немало моих «клиентов», которым я помогла покинуть этот мир. Скорее всего, и Бенджамина Палмера похоронят именно здесь.

Над трубой вьется дымок. Обычно покойников сжигают по ночам. Зачастую вместо одного сжигают нескольких, тех, кто потом считается пропавшим.

Вот и Старый Город со всеми его «красотами». Машина заворачивает, и тут дорогу нам преграждает вылетевший из-за угла потрепанный джип военного образца. Тент снят. В нем пять проституток. Совсем еще молоденькие. Наверное, специально сидели в засаде, чтобы подкараулить решившегося проникнуть на запретную территорию мужчину.

Визг тормозов, ругань. Так грязно могут ругаться только женщины. Тони, конечно, далеко не последний человек в нашем городе. Но если девочки обкурились или пьяны, то ему может не поздоровиться. Так и есть. Всклокоченная толстушка в кожаном бикини выскакивает и замахивается бейсбольной битой, норовя разнести машине правую фару. Еле успеваю выскочить, перехватываю руку, заламываю ее. И завладеваю битой. Не слишком адекватные девчонки окружают машину. Им достаточно того, что они видят за рулем мужчину. Они готовы сейчас мстить всем подряд.

– Первой, кто сунется, проломлю голову, – предупреждаю я.

– А ты, сестричка, не знаешь, что следует делать с мужчинами, если они появляются здесь?

– Он просто подвез меня. Потому что я очень устала, – пытаюсь я перевести конфликт в мирное русло. – И вообще, лучше вам с ним не связываться, – киваю я на Тони. – Потом будете сильно жалеть.

– Это почему же?

Тони выходит из машины и поправляет шляпу. Его морщинистое лицо излучает спокойствие. Он подносит руку к губам и ненавязчиво демонстрирует перстень, свидетельствующий о его высоком месте в иерархии Синдиката. Конечно, похожий перстень можно подделать и щеголять в нем. Но, во-первых, вряд ли в Бэйсин-Сити найдется ювелир, согласившийся исполнить такую работу. Посягать на прерогативы Синдиката себе дороже. А во-вторых, наглеца, посмевшего надеть то, что ему не положено по рангу, ждала бы долгая и мучительная смерть.

Надеюсь, что, несмотря на совсем юный возраст и отсутствие мозгов, хотя бы одна из этих девчонок не потеряла инстинкт самосохранения.

– Мы не знали… – неуверенно произносит толстушка, язык у нее заплетается, то ли от страха, то ли от хорошей порции дури.

– А надо было знать, – говорю я. – Держи, – бросаю ей биту.

Поймать ее толстушке не удается. Ее подруги хохочут. Как быстро их агрессия сменяется дружелюбием. Улыбается и Тони.

– Счастливо развлечься, – желает он девочкам.

– Развлечься с тобой? – звучит вопрос.

– Не сегодня, – отмахивается Тони. – И не забудьте, что возвращаться я буду той же дорогой.

Вот мы и у крыльца моего дома. Тело после ночных приключений болит. Не хочется даже выходить из машины. Тони терпеливо ждет, когда я сделаю над собой усилие.

– Все, пора, – говорю я.

– Спокойной ночи.

– Стоп. А деньги? – спохватываюсь я.

Тони никогда первым не напомнит о моем гонораре.

– Теперь я вижу, что с тобой все в порядке, – говорит он, вынимает из перчаточного ящика конверт и вручает его мне.

Я заглядываю внутрь.

– Тут не все. – Я почти дословно знаю, что сейчас услышу.

– Мэвис, – Тони вкладывает в свой голос нежные нотки, – я плачу тебе столько, сколько могу дать сейчас. Остальное пусть будет на сохранении у меня. Это надежней, чем в банке. Тебе же хватит на жизнь.

Требовать, а тем более клянчить – бесполезно. Тони всегда поступает так. И я понимаю его. Чем больше он остается должен мне, тем меньше шансов, что я решусь уйти от него. Ведь он не отказывается платить, просто увеличивает свой долг. Привязывает меня к себе.

– Ладно. – Я выхожу из машины.

– Да. Погоди немного.

Это вечная манера Тони. Если он хочет сказать мне что-то важное, то делает это в последний момент, когда мы уже успеваем распрощаться. Задерживаюсь, оборачиваюсь.

– Я понимаю, что ты устала и хотела бы отдохнуть. – Морщинки собираются в уголках глаз старика.

– Естественно, Тони. У меня сейчас такое ощущение, будто на мне черти всю ночь дрова возили для своих адских котлов.

– Отдохнешь попозже. Есть одна срочная работа, с которой не справится никто, кроме тебя.

Вздыхаю тяжело и протяжно.

– Так я и знала. Что мне предстоит на этот раз?

– Обо всем поговорим завтра. Приезжай после обеда. Я буду ждать. Спокойной ночи.

Я живу не одна. Мы арендуем квартиру с двумя спальнями вместе с Нэнси. Она неплохая девчонка, если я с ней прожила уже больше года. Нэнси ничего не знает о моих контрактах с Тони. Уверена, что я зарабатываю на жизнь исключительно своим телом.

Она, заспанная, выползает в гостиную, смотрит на меня.

– Хорошо отработала? – спрашивает.

– Лучше не бывает. – Стараюсь выглядеть довольной.

– На улице дождь? – Присматривается к моей мокрой одежде.

– Нет, просто клиент попался со странностями. В бассейне, не раздеваясь, развлекались.

– Понятно.

* * *

Это один из редких дней в Бэйсин-Сити, когда светит солнце. Даже не верится. На небе ни облачка. Я сижу в офисе Тони. Конечно, офисом это можно назвать с большой натяжкой. На входной двери нет вывески – лишь кнопка переговорного устройства. Сама дверь массивная, бронированная, такую и из танка не пробьешь. Случайный посетитель может сколько угодно жать на кнопку, и ему не ответят. Охранники Тони знают всех, кого стоит допускать к боссу, в лицо и, прежде чем ответить, внимательно изучат визитера через камеру. Мне открывают сразу, даже не спросив, что привело меня в этот мрачный дом на набережной.

В кабинете неожиданно светло, обычно опущенные жалюзи подняты. Солнце заливает комнату через большое, во всю стену окно.

– Я могу доверить это дело только тебе, моя девочка, – говорит доверительно Тони. – Воды хочешь?

– Хочу.

Я, хоть и отошла от вчерашнего, выключила воспоминания, но пить хочется. То, что предлагает мне совершить Тони, мне не нравится, и я волнуюсь.

– Убить адвоката – не лучшая идея, – возражаю я. – К тому же такого, чей час работы на процессе стоит две тысячи долларов. Музыканты, врачи, адвокаты, копы и женщины – не мой профиль. Ты же сам говорил, что у меня всегда остается выбор.

– Я говорил, – соглашается Тони. – Но сейчас выбора нет и у меня. На большом совете Синдиката мы решили не убирать его. Но в составе верховной тройки было тайно решено, что он должен покинуть этот мир. Ты единственный человек, кому я могу доверить эту тайну. Ты мне как дочь.

– В таких случаях киллер обычно не жилец, – напоминаю я.

– О том, что я выбрал тебя, не знает и не узнает никто, – обещает Тони, подходя к окну.

– Даже в верховной тройке?

– Я обещаю это.

Я думаю. Не принять предложение я не могу. Во-первых, Тони обидится, а мне не хотелось бы огорчать единственного по-настоящему близкого мне человека. Во-вторых, после того, что узнала от него, нужно или оставаться в одной связке, или же покинуть этот мир. Сам факт, что верховная тройка в Синдикате решила пойти против принятого большим советом постановления… Нет, даже не хочется думать об этом.

Тони умеет загонять в угол. Этого у него не отнять. При этом делает это легко и вроде без давления. Но вывернуться не получится.

– Я согласна, хоть и не хочу этого. – Я глотаю холодную воду, которую услужливо подает мне Тони. – Но ты знаешь мои правила. Я должна знать, за что дорогой адвокат Роберт Камински отправится на тот свет.

Тони вздыхает. Сегодня тот случай, когда наши близкие отношения только создают трудности.

– Именно потому, что он талантливый адвокат и способен на суде отмазать Толстого Генри от тюрьмы.

Про Толстого Генри я знаю. Так в Синдикате называют бывшего начальника городского управления полиции. Бывшего, потому что Тони сумел его умело подставить. Толстый Генри заслужил это, попытавшись подмять под себя бизнес наркотиков. Именно подмять, а не получать с него полагающиеся проценты. Каждый должен заниматься своим делом. Мафия своим, а полиция – своим. Да, можно и нужно сотрудничать, но не вытеснять друг друга из города.

Пока еще Тони не убедил меня. В конце концов, можно попытаться перекупить Роберта Камински. Но своих догадок вслух я не высказываю. Если тройка решила его убрать, значит, так оно и будет. Тони один не решает, и спорить с ним бесполезно.

– Какие еще грехи числятся за адвокатом, кроме того, что он талантливо работает? – спрашиваю я.

– Не больше и не меньше, чем за каждым жителем нашего города, – смеется старик Тони. – А это, согласись, достаточные основания, чтобы заслужить смерть от руки наемного убийцы.

Иногда Тони бесит меня. То называет «моя девочка», то «наемный убийца». Если потребуется, я и без платы уберу того, на кого укажет мне Тони. Мне только нужно быть уверенной, что лишаю жизни негодяя, как в случае с Бенджамином Палмером.

– С тобой трудно не согласиться, но мне этого недостаточно.

– А еще он сильно потеет, – улыбается старик, его глаза блестят из-под полей фетровой шляпы.

Тони в курсе моих мужских предпочтений и отвращений. Я с ним всегда откровенна. Он знает меня как облупленную.

– Если этого тебе недостаточно, то он сумел отмазать от электрического стула убийцу трех проституток. – Тони пристально смотрит на меня, зная, что попал в больное место.

Я могу простить многое, но не то, когда мужчины убивают женщин.

– Достаточно. – В моем голосе звучат металлические нотки.

– Я знал, что ты согласишься. Теперь только остается придумать, как к нему подобраться. Толстый Генри хоть и не служит больше в полиции, но у него там осталось много своих людей. Он благодаря Роберту Камински вышел под залог и опекает своего адвоката. Полицейские отслеживают каждый его шаг, прикрывают и днем и ночью. Камински часто меняет места ночлега. Все это ему обеспечивает Толстый Генри.

– Естественно, ведь тот – его единственный шанс.

– Самое сложное в том, что это не должно быть убийством в чистом виде. Все должно выглядеть, как будто убийство произошло спонтанно, а не готовилось заранее. Ты справишься с этим. Постель – единственное место, где ты с ним сможешь оказаться наедине.

– Я должна его соблазнить?

– Ты должна оказаться с ним в одной постели. Успеть надо до суда. Иначе все потеряет смысл.

– Мне нужно знать о нем больше.

– Самое сложное в том, что эрогенная зона у него – это мозг. Только умная женщина способна его возбудить. На дур у него аллергия.

– Теперь я понимаю, почему ты выбрал меня. – На это замечание следует саркастическая улыбка Тони.

– Любимый его писатель Вашингтон Ирвинг, любимый фильм…

Тони перечисляет, я не записываю, запоминаю. Мой мозг работает в режиме диктофона. В любой момент я смогу мгновенно выудить из него понадобившуюся по ходу информацию…

Первая половина дня проходит в подготовке. Мы не ездим с Тони по салонам, бутикам и антикварам. Все, что нужно, привозят прямо в офис. Сюда же приходят и парикмахер с визажисткой. За несколько часов я преображаюсь. Да, я умею входить, именно входить, а не вживаться в образ. Ведь метод Станиславского не для меня, я привыкла играть по Брехту. Теперь я выгляжу как настоящая леди. Украшения не новые, Тони знает в них толк, они выглядят так, словно их носила еще моя бабушка.

– Югенд-стиль, начало двадцатого века. Он всегда будет смотреться изысканно, – говорит старик, осматривая меня со всех сторон. – Ты выглядишь великолепно.

– Неудивительно, если учесть, сколько тебе пришлось заплатить за мое новое платье и украшения.

– Не считай чужие деньги, – усмехается Тони.

Платье у меня неброское, но дорогое. Это видно с первого взгляда. Я несколько раз прохожусь по кабинету. Старик любуется мной, он горд за «свою девочку».

– Ты не идешь, ты паришь, – говорит он. – Откуда в тебе столько достоинства? Можно подумать, что ты выросла во дворце.

– Наверняка среди моих предков были незаконнорожденные с королевской кровью.

– Можешь пока отдохнуть, – предлагает Тони и садится за стол, принимается ножиком ковырять антикварный томик.

Я сижу в прекрасном кабриолете неподалеку от Мэдисон Холла. Ума не приложу, откуда Тони смог узнать, что Роберт Камински проедет именно здесь. Возможно, информацию слил один из полицейских, которых Толстый Генри привлек к охране своего адвоката. Так что надо быть начеку – если информацию слили Тони, то могут слить и Толстому Генри.

У меня в руках антикварный томик – прижизненное издание Вашингтона Ирвинга. У адвоката хороший вкус, если ему нравится Ирвинг. Это тоже мой любимый писатель. Вообще-то, бумажные книжки теперь не в моде, но я их почитываю. Тони приучил. Вот и сейчас листаю страницы. Звенит мобильник.

– Мэвис, – звучит в трубке голос Тони, – будь готова.

– Спасибо, а то я уже заскучала.

Смотрю в зеркальце заднего вида. По улице приближается серый седан, за ним едет малоприметный «Форд». Как я понимаю, охрана, приставленная к адвокату. Теперь главное – не переусердствовать. Все должно выглядеть максимально правдоподобно. Машины приближаются. Дорога тут узкая, по две полосы в каждую сторону. Особо не разгонишься, ведь у тротуара припаркованы машины. С раскрытой книжкой в руке, вперив взгляд в страницы, я резко открываю дверцу и ступаю на асфальт.

«Не дай бог, не успеет затормозить, – мелькает в голове мысль. – Будет обидно, если жертва задавит своего убийцу – меня».

Визг тормозов. Хорошо, что у меня отличное боковое зрение, меня не столько сбивает с ног, сколько я отпрыгиваю. Бампер машины выворачивает открытую дверцу кабриолета. Я картинно падаю на асфальт, антикварный томик отлетает в сторону, рассыпается на страницы, их тут же подхватывает ветер. Я стону, а затем опускаю голову.

Роберт Камински выскакивает из-за руля, подбегает ко мне. Те, кто охраняет его, наверное, не хотят светиться, они проезжают вперед и останавливаются, остаются в автомобиле, хотя и пялятся на нас через заднее стекло.

– Вы целы? – склоняется надо мной адвокат.

Я не спешу отвечать, пусть поволнуется. Смотрю на него, словно не понимаю, что произошло.

– Вы целы? – переспрашивает он.

– Не знаю… – Сажусь и провожу рукой по оцарапанному бедру, затем слизываю капельки крови с кончиков пальцев.

Бедро я и в самом деле поцарапала неплохо. Неделю заживать будет.

– Извините меня, – произносит Камински.

Я перебиваю.

– Нет, это вы меня извините. Я не посмотрела, когда выходила из машины. Зачиталась. Тут моя вина.

Роберт помогает мне подняться, я прихрамываю, и это не притворство.

– Книга, – говорю я, указывая на остатки антикварного томика.

Добрую половину страниц ветер уже гонит и закручивает вихрем возле Мэдисон Холла. Адвокат поднимает обложку. Он ничего не говорит, но по взгляду я понимаю, что он заценил и сам томик прижизненного издания Вашингтона Ирвинга, и мои литературные пристрастия.

Дальше все идет по накатанной. Он, конечно же, предлагает подвезти меня до больницы, хоть я и говорю, что царапина пустячная. Роберт при мне вызывает из автомастерских эвакуатор и обещает починить дверцу моего кабриолета за свой счет. Конечно же, заходя в процедурный кабинет, я забываю в коридоре остатки томика, и Камински вынужден их сторожить, пока врач не осмотрит меня. В результате мы знакомимся с адвокатом поближе.

– Жаль, что книга не моя, – вздыхаю я, вертя в руках потрепанную обложку. – Даже не знаю, как я теперь взгляну в глаза подруге. Она у меня библиофилка и готова будет меня убить за такую потерю.

– Радуйтесь, что остались живы…

Я чувствую, что уже приглянулась Роберту, и ему не хочется со мной расставаться прямо сейчас. Для жителя нашего города он очень обходительный, но хватка в нем чувствуется. Иначе тут и не выживешь.

– Вы какую новеллу читали? – спрашивает он.

– Про Рипа ван Винкля, – отвечаю я не задумываясь.

– О, про того парня, который попал к эльфам на пир. Ему казалось, что он провел с ними только одну ночь, а потом оказалось, что это длилось сто лет.

– Это моя любимая новелла. Я знаю ее почти наизусть. Что ж, спасибо вам за все, мистер Камински. Еще раз извините меня, я вызову такси.

– Лучше я вас подвезу, – предлагает он.

– Не стоит. Вы и так потратили на меня много драгоценного времени.

Обмен любезностями продолжается до тех пор, пока Роберт не предлагает мне заехать к нему – он готов пожертвовать мне свое антикварное издание Вашингтона Ирвинга. Конечно, томик не совсем такой, но «моя подруга», получив его, наверняка простит меня.

Неприметный «Форд» буквально висит у нас на хвосте. Человек рядом с водителем говорит по телефону. Мы направляемся в Бельвю. У ворот особняка Бенджамина Палмера стоит полицейская машина, вход перегорожен полосатой ленточкой.

– Что-то случилось? – с невинным видом спрашиваю я.

– Застрелили хозяина.

– Какой ужас.

– Редкостный был мерзавец.

Камински останавливается возле нового шестиэтажного дома. Квартиры тут, как я понимаю, очень просторные, видны террасы с уличными каминами. Делаю вид, что это не производит на меня ни малейшего впечатления. Когда мы уже идем к крыльцу, коп в «Форде» не выдерживает. Он забегает вперед нас и становится перед дверью. В том, что этот тип – коп, я не сомневаюсь, хоть он и в штатском. У него на роже со шрамом через левую щеку это написано. Да и пахнут копы как-то особенно противно, у них гниловатый запашок.

– Мистер Камински. Вы не должны… – начинает он, с ненавистью глядя на меня.

– Что я должен и чего не должен, решаю только я, – вкрадчиво произносит Роберт.

Все мужчины, если рядом с ними женщина, пытаются самоутвердиться. Я понимаю, что Толстый Генри недоволен моим появлением и приказал копу вмешаться.

– Но… – пытается выполнить то, что от него потребовали, коп со шрамом.

– Передай Генри, чтобы не лез в мои дела, – открытым текстом посылает его Роберт. – Не он мне нужен, а я ему. И вообще, уезжайте.

– Кто эти люди? – невинно спрашиваю я, когда мы уже садимся в лифт.

– Неважно, – отмахивается Роберт.

Адвокат доволен. Он впускает меня в свою квартиру. Тут очень просторно. Минимум мебели. В гостиной мягкий ковер расстелен прямо перед камином. Невысокий журнальный столик стоит у приземистого дивана. В клетке заливисто чирикает канарейка.

– Что-нибудь выпьете? – предлагает Роберт.

– Вообще-то я пришла за книгой. Ну, если только мартини со льдом, – говорю я.

Наверняка у него богатый выбор спиртного. Люди таких профессий всегда держат выпивку на разные вкусы. Бутылки с пестрыми этикетками отражаются в зеркальных стенках бара. Хозяин подает мне бокал.

– А теперь подождите минутку, я принесу книгу.

Он уходит, похоже, что в кабинет. Странно, что в Городе Пороков встречаются такие светлые места. Если не выбираться из Бельвю, не смотреть выпуски городских новостей, то можно и не узнать, что творится в других районах. Смотрю в окно. Копы уехали. Во всяком случае, хочется в это верить. Я лишь пригубливаю мартини, чтобы во рту у меня остался его вкус. Кусок колотого льда ударяет в зубы.

Роберт возвращается с томиком в руке.

– Вот, теперь он ваш, – произносит он, – хоть какая-то компенсация за случившееся.

Даже в такой момент он не может забыть, что профессия его – адвокат. Ничего, сейчас забудет, я окончательно разбужу в нем мужчину, юрист «уснет». Многого для этого не требуется. Всего один штрих, одно движение. Остальное он додумает сам. И это лучший выход. Предупреждал же Тони, что у адвоката эрогенная зона – мозг. Грех этим не воспользоваться. Я протягиваю руку, якобы для того, чтобы взять книгу. И в этот момент трещит и лопается бретелька моего платья, конечно же, умело подрезанная до этого. Достаточно было одного движения плеча, чтобы нитка лопнула. Чашечка сваливается вниз. Я ахаю, полсекунды смущенно смотрю на свою безупречную обнаженную грудь и прикрываю ее ладонью, опускаю взгляд.

– Простите. Мне так неловко… – бормочу.

Если он сейчас отпустит меня в ванную поправить платье, то будет последним идиотом. Или же, наоборот, чрезвычайно умным и расчетливым. Не знаю, что творилось в его голове долгих пять секунд, но результат не заставил меня разочароваться в своих способностях. Роберт осторожно берет меня за запястье, чтобы отвести мою руку.

– Что вы делаете? – изображаю я растерянность.

– Нет. Что ты делаешь со мной?

– Не надо.

Роберт опускается на колени, ведет рукой вдоль моего бедра, приподнимая подол, а затем осторожно целует мои ссадины.

– Если больно, ты только скажи, – шепчет он.

– Мне стыдно, – шепчу в ответ я, пытаясь опустить подол платья. – Не надо.

Очень важно в такие моменты не переборщить. Фальшь не должна чувствоваться. Это потом мужчина уже не сильно замечает нюансы, а пока у него еще работают мозги. Но нельзя и недоиграть. Человек может остыть. Я хорошо умею держать эту грань.

Можно говорить, что «не надо», «я не хочу», «нельзя», можно даже слегка вырываться, брыкаться, отталкивать. Но посыл должен быть четким. Сопротивление с каждой секундой ослабевает. Женщина сдает позиции. Вот так и задается направление. Короче говоря, последнее «нет» обязано прозвучать как «да». Несколько сумбурно, но зато действенно.

Думаю, Роберт и сам не понял, как мы с ним оказались на ковре. Я стараюсь не останавливаться, не дать ему задуматься. Мое тело засасывает его сознание, как в воронку. Я умею сделать секс таким, что мужчина подсядет на него, как на тяжелый наркотик, и ему захочется продолжения, нестерпимо захочется испытать подобное вновь. Однако Роберт не должен этого осознать. А потому я делаю все исподтишка, разыгрываю определенную неосведомленность, неопытность. Хотя на самом деле каждое мое движение выверено до миллиметра. Он верит. Мужчинам всегда хочется думать, что у них вообще не было предшественников, а если и были, то не много.

Наверное, я все-таки немного заигрываюсь. Мне становится приятно ощущать на себе его руки, целовать его губы. На какой-то момент мы даже становимся равноправными партнерами. Я ласкаю его, а он меня. Именно ласкаем, а не делаем вид. Я возбуждаюсь, и вот уже непритворный стон вылетает из меня.

«Черт, мне нельзя расслабляться. Нельзя терять голову».

Лучшим выходом было убить его прямо сейчас. Как? В любой комнате найдется немало подручных материалов и приспособлений. Я могу попросить его закрыть глаза и подождать. Он это сделает. А затем… Нет, пока рано. Сегодня нельзя. Меня видели с ним копы. А ведь Тони просил…

Мысли скачут в голове. Их не собрать воедино. Ну и не надо. Раз уж я не могу покончить с ним сегодня, можно и расслабиться. В конце концов, я сегодня не работаю. Он не должен мне платить. Так пусть заплатит мне удовольствием.

– Умм… – Я прикусываю губу.

Мы лежим на толстом мягком ковре, который умудрились сбить волнами. С удивлением обнаруживаю, что мне абсолютно не противно прикосновение мужской потной ладони к своему животу. Есть в этом даже что-то будоражащее и приятное. Да и я сама вспотела, что случается очень редко.

– Мы, наверное, сошли с ума, – произношу я, глядя в потолок.

– Не думай об этом. С тобой было хорошо. С тобой и сейчас хорошо. – Роберт гладит меня.

Он явно хочет сказать, что после секса без любви обычно возникает отторжение. Начинаешь думать: «А что я делаю рядом с этим человеком? Зачем мне это было надо?» Я хорошо постаралась. Я приручила его. И то, что он не пытается не то что рассказать, а даже упомянуть о своих прежних любовных победах, это хорошо. Ведь многие так любят это делать.

Я сумела вытянуть из него сегодня все силы, Роберта клонит в сон. Отлично. Убаюкивать мужчин я умею. Слегка прижимаю голову к его плечу и принимаюсь тихо напевать, не раскрывая рта.

– Ум… у…

Вскоре Камински засыпает. Выскальзываю из-под его руки. Пора. Пишу записку.

«Не ищи меня».

Вот и весь текст. Мужчина, которому сказали не искать, естественно, искать будет. Это психологический закон, сформулированный мужчинами еще в незапамятные времена: «Выслушай женщину и сделай наоборот». Кажется, так он звучит. Они думают, что обезопасили себя этим знанием. Но кто мешает женщине изначально сказать «наоборот», зная ответную реакцию на свои слова? Сказать то, чего она не хочет говорить. Все равно выйдет по-моему.

На выходе из комнаты задерживаюсь. На полке вижу портрет молодой женщины в деревянной рамке. Она смотрит на меня. Смотрела и когда мы были с Робертом. Должна признать, что она красива и чувственна, и светлые волосы у нее не крашенные. Даже не знаю, что на меня находит, какое мне до этого дело? Я кладу портрет изображением вниз.

Покидаю квартиру. Удивительно, но я практически не чувствую отвращения. Даже приятно вспоминать о том, что произошло. Вот тут-то я и совершаю ошибку. Город Пороков то место, где нельзя расслабляться ни на секунду. Нельзя углубляться в собственные мысли и ощущения. Тут жизнь не прощает мечтательниц и «маминых дочек». Я не успеваю пройти и двух кварталов.

Рядом со мной останавливается минивэн. Даже удрать некуда. Слева дорога, справа высокая ограда одного из особняков. У меня остается только полсекунды, чтобы решить: «Кричать или не кричать?» Решаю не кричать. Двое мордоворотов хватают меня и тащат в машину. Держат так крепко, что потом появятся синяки на предплечьях. Если я, конечно, доживу до этого «потом». Пытаюсь заехать одному из моих похитителей между ног. Даже не знаю, удалось мне это или нет. Следует выверенный удар кулаком по голове. Бьют со знанием дела. Я тут же вырубаюсь, а потому и понятия не имею, куда меня привезли и что вытворяли со мной.

Прихожу в себя. На мне только кружевные трусики. По ощущениям понимаю, что не насиловали. Почему-то я вижу весь мир повернутым вверх ногами. С пола растет на шнуре голая лампочка. Она светит так ярко, что начинаю щуриться. Наконец, соображаю, что со мной. Меня подвесили за ноги к крюку, вбитому в потолок. Шершавая веревка стягивает мне руки за спиной. Помещение, где я оказалась, – каменный мешок. Окон в нем нет. Серые бетонные стены. Дверь и решетка вентиляции под потолком. Ровно подо мной стоит стальная бочка, до краев наполненная водой. Вот и вся обстановка. Сколько мне уготовано так висеть, я не знаю. Здесь явственно пахнет смертью. Я этот запах хорошо знаю. Иногда и живые люди источают его. Они еще не знают, что сегодня-завтра умрут, а я уже знаю. Так пах Бенджамин Палмер. А вот как пахну сейчас я – не знаю. К своему запаху привыкаешь, не чувствуешь его. Принимаюсь раскачиваться, но скоро понимаю, что толку от этого не будет. Веревка больнее стягивается на моих ногах. Если мне и удастся освободиться, то я полечу головой на бетонный пол.

Дверь ненадолго открывается, кто-то заглядывает и выдает:

– Шлюха пришла в себя, – после чего исчезает.

Вишу еще минут пять в полном одиночестве, пока не появляется Толстый Генри в сопровождении тех самых мордоворотов, которые схватили меня на улице. Бывший коп лениво обходит вокруг меня, хлопая глазами. Не знаю, как такое возможно, но у него жир нарос повсюду, даже на лбу его на несколько пальцев толщиной.

– Будешь врать или говорить правду? – интересуется он.

– Это смотря о чем меня будут спрашивать, – отвечаю довольно спокойно.

– Однако, – смеется Толстый Генри. – Ты еще не поняла, что в твоей ситуации выбора нет и не будет. Покажи-ка ей.

Один из холуев берется за веревку и принимается меня опускать. Я понимаю, что молить о пощаде, просить бесполезно. Они сейчас просто решили продемонстрировать, что от меня больше ничего не зависит. Приходится воспринимать это как данность. Я, конечно, извиваюсь. Но что сделаешь, если руки связаны за спиной. Моя голова исчезает под водой. Воздух пузырьками вытекает из носа, попадает в горло. Страшно хочется кашлять. Но нельзя. Захлебнусь. Секунды растягиваются в минуты. Наконец меня тянут вверх. Шумно хватаю воздух, кашляю. Вода стекает с меня в бочку.

– Второй раз будет подольше, – предупреждает Толстый Генри. – Кто тебя подложил к адвокату?

Врать бесполезно. Толстый Генри – коп. У него нюх. То, что я проститутка, для него ясно, как дважды два – четыре. Поэтому и скрывать это обстоятельство глупо.

Откашлявшись, признаюсь:

– Я проститутка.

– Ты шлюха, – уточняет Толстый Генри. – Кто тебя подложил адвокату?

Веревка слегка ослабевает, я начинаю скользить к воде. Когда мои мокрые волосы касаются поверхности, падение замедляется и я останавливаюсь. Врать бесполезно, Генри это почувствует сразу. Он сможет поверить только во что-то правдоподобное. А сознаться можно только под пытками. Он должен мне поверить, а потому я должна поупираться. Черт, как все сложно и отвратительно.

– Я только трахалась с ним за деньги, – визжу я.

– Ответ неправильный. – Толстый Генри дает отмашку, и моя голова вновь исчезает под водой.

На этот раз я приготовилась получше, успела глубоко вдохнуть. Но это не спасает от воды, заливающейся в нос. Дергаюсь, бьюсь, как рыбка, попавшая на крючок. Кажется, про меня вообще забыли. Мозг уже разрывается от напряжения, когда меня вытаскивают на поверхность, позволяют вдохнуть и вновь опускают. Мне чудится, что это был последний мой вдох. Потом будет выдох, и вода наполнит мои легкие. Думать, рассуждать уже не способна.

– Кто тебя подложил адвокату? – слышу вопрос и только после этого соображаю, что меня вытащили.

– Хорошо, я скажу правду. Только поставьте меня на ноги.

– Неправильная последовательность, – ухмыляется Толстый Генри.

– Я развела его на деньги, – вру я. Не говорить же, что Тони поручил мне исполнить приговор Синдиката. – Бросилась ему под машину, чтобы он потом заплатил мне.

Бывший коп мне пока не верит, и это плохо. Очень плохо. Продолжаю врать.

– Кабриолет я угнала, наряд позаимствовала у подруги. Ну, а то, что потом я переспала с адвокатом, то зачем мне было отказываться?

– Ты не взяла с него денег, – напоминает Толстый Генри. – Шлюхи так не поступают.

– Я смогу получить с него еще больше, при следующих встречах. Он оказался у меня на крючке.

Во взгляде Толстого Генри появляется что-то человеческое. Ну, конечно, он, как любой коп, сперва пытается раскрутить меня на большее. На то, чего я, по его мнению, не делала. Естественно, я начну оправдываться, скажу правду, ну, а потом он готов поверить и в меньшее зло. Если знаешь логику человека, то можешь и предвидеть его поступки. Скверно будет, если он мне не поверит на этот раз.

Толстый Генри закуривает толстую вонючую сигару, лениво выпускает дым мне прямо в лицо. Кажется, поверил.

– Я могу после каждой затяжки прижигать сигарой твое смазливое личико, – говорит он. И тебе придется работать только под покровом темноты, чтобы никто из клиентов не увидел твоего уродства.

Если Толстый Генри говорит, что «может», значит, уже не «станет». И я уже знаю причину, почему он мне поверил. Тони все-таки заботится обо мне как о своей дочери. Он не хочет, чтобы моя миссия закончилась смертью. Он не желает терять свою Мэвис Клер. Не зря же он дал мне новый мобильник, в который предварительно забил самые безопасные контакты. Вот люди Толстого Генри и пробили их, после чего посчитали меня безобидной аферисткой.

– Я могу, но не стану, – словно читает мои мысли коп. – Теперь слушай меня внимательно. Очень внимательно, потому как от этого зависит твоя жизнь.

Я и слушаю его, это в моих интересах.

– Твоя жизнь в нашем городе не стоит и фальшивой стодолларовой бумажки, – самоуверенно заявляет Толстый Генри, не догадываясь, на кого я работаю. Он-то уверен, что я шлюшка-проходимка. – Никто и не хватится тебя. Но ты останешься жить. И вот мои условия. С этого дня ты не подойдешь ближе чем на сто футов к Роберту Камински. Приблизишься к нему, только если я тебе это прикажу. И будешь отрабатывать один раз в неделю по моему звонку.

– Согласна, – говорю я.

– Я не спрашиваю твоего согласия, потому что у тебя нет выбора. Бочка с водой остается в этом подвале. И она ждет тебя, если решишь нарушить мои условия. Окуни-ка ее еще разок, чтобы запомнила, а я подумаю, стоит ли ее доставать.

Веревка скользит через крюк. Я еле успеваю набрать воздуха. Голова исчезает под водой. Держат меня долго, чтобы хорошенько дошли слова Толстого Генри. Но я уже не боюсь, знаю, что снова увижу свет.

Наконец, я вновь могу дышать. Толстый Генри смотрит мне в глаза, словно собрался пробуравить меня взглядом и забраться в мозг. Но только зря он так – в моих мыслях ему будет сложно разобраться. В этом смысле у нас разные весовые категории. Он не знает и половины слов, которые известны мне.

– Пока живи, – произносит Толстый Генри.

Я так устала и измучилась, что даже не чувствую, как меня снимают. Словно это происходит с какой-то другой девушкой. Со мной не церемонятся, заталкивают в машину и везут по улицам, наклонив голову так, чтобы я не видела дороги. Понимаю, где оказалась, лишь когда меня выталкивают из машины. Прямо так, как я и была – в одних кружевных трусиках. Это на границе Старого Города. Копы не сумасшедшие, чтобы везти меня дальше. Проститутки не терпят чужаков. Слышится нездоровый смех, мне бросают скомканное платье и сумочку. Обдав меня дымом из выхлопной трубы, машина с визгом протекторов совершает резкий разворот и исчезает за углом.

Я сижу на асфальте. Даже не осталось сил одеться. Надо мной горит, потрескивая, фонарь. Из темноты выходит одна из наших, на ней облегающая короткая кожаная юбочка и узкая полоска блестящей кожи вместо лифчика, присматривается ко мне.

– Сильно перепало тебе, сестренка?

– Бывало и похуже, – отвечаю я.

– Вставай. Сидеть на дороге – не лучший выход. Тебе хоть заплатил этот ублюдок? – косится проститутка в ту сторону, куда умчалась машина.

– Еще заплатит, – нервно смеюсь я.

– Не сомневаюсь.

Мы добираемся до моего дома.

– Нужна будет помощь, обращайся, – прощаюсь я со своей провожатой.

– Счастливо, – бросает она мне, скрываясь в темноте. Иногда и в нашем городе сквозь асфальт пробивается сочувствие.

Я стою на улице. Окна квартирки, которую мы снимаем на двоих с Нэнси, горят. Свет не зажжен только в моей комнате. Мне не хочется расспросов, а потому не спешу подниматься. Из темноты выползает, попискивая, крыса. Она садится невдалеке и смотрит на меня так, как могут смотреть на потенциальную еду. Мерзкое создание. Лысый хвост чуть подрагивает. Крысы в нашем городе – привыкшие к человечине. Лучший способ избавится от трупа – припрятать его в подвале заброшенного дома. Через пару дней уже никто не сможет его опознать. В первую очередь они объедают лицо – уши, нос – и гениталии. Даже бросить в нее нечем. Надеюсь, что мне удастся ее пережить. Над решеткой ливневой канализации поднимается пар. Пахнет отвратно, но именно так и должно пахнуть в Старом Городе.

Нэнси чувствует мое настроение, не расспрашивает о том, что случилось, просто интересуется, может ли мне чем-нибудь помочь.

– Не стоит, – отвечаю я, заходя в душ.

Теплая вода – то, что мне нужно. Она смывает не только грязь и пот, она смывает и неприятные воспоминания. Стою перед треснутым зеркалом и смотрю на свое тело. Оно безупречно, если не считать пары синяков и ссадины, но они у меня быстро проходят. Странно, раньше я не настолько долго разглядывала себя обнаженной. Провожу рукой по груди, касаюсь живота, поглаживаю бедро. Ощущения такие, будто это кто-то другой касается меня.

Обычно я не вспоминаю о недавнем сексе, тем более если его отделяет от меня приключение типа того, которое обеспечил мне Толстый Генри в стальной бочке с водой. Но сейчас в памяти всплывают слова Роберта. Они тоже, как прикосновения, – проникают внутрь. Трясу головой.

– Ты просто сильно устала, Мэвис, – говорю я сама себе. – Тебе надо отдохнуть, и все вернется в норму. Ты вновь станешь собой.

Прохладная постель принимает меня. Лежу обнаженная, подставив свое тело лунному свету. Из комнаты Нэнси доносится тихая музыка. Иногда она забывает ее выключить, и тогда мелодии звучат целую ночь. Они как перестук дождя за окном, когда капли барабанят по ржавому подоконнику и кажется, будто по нему ходит кто-то невидимый.

* * *

Тони – мудрый старик. Он все предусмотрел. Я сижу в снятой им квартире. Это южный пригород Города Пороков. Место, конечно же, похуже Бельвю, но человек, живущий здесь, может рассчитывать на определенное уважение в обществе. Тони даже об обстановке позаботился. Одну из стен занимает стеллаж с книгами. Телевизора нет. Все должно показать, что я достойна Роберта в смысле мозгов.

Жду и почему-то волнуюсь. Хотя почему? С какой стати? Все же идет как обычно. Так и хочется выглянуть в окно. Пыльное небо над городом. Солнце с трудом пробивается. Оживает видеофон. Его зуммер не успевает прозвучать дважды. На экране Камински, его лицо искажено оптикой. Роберт «подсел» на меня, я ему нужна, вот и пришел, как крыса на зов флейты Крысолова.

Открываю замок и тут же распахиваю дверь.

На пороге Роберт. Изображаю удивление, спрашиваю:

– Как ты меня нашел?

– Ты забыла, что указала свой адрес в квитанции автомастерской. Твой кабриолет стоит у дома.

– Я забыла обо всем, входи.

Он не спрашивает, почему я написала ему, чтобы не искал меня. Роберт не теряет времени, он обнимает меня, целует – сразу в губы, его руки гладят меня по спине.

– Не спеши, – останавливаю его я и веду через гостиную.

Да, его эрогенная зона – мозг, даже сейчас он успевает посмотреть на книжный стеллаж. Уверена, выхватил взглядом несколько названий. Мы в спальне. Вот и все. Мышеловка для адвоката захлопнулась. Он сумел оторваться от людей Толстого Генри, уйти из-под их назойливой опеки. Никто теперь не знает, где Камински находится. Его найдут мертвым в этой квартире.

Мы раздеваем друг друга. Без лишней спешки. Я слышу, как адвокат дышит все чаще и чаще. Вот мы уже на кровати. Но почему что-то идет не так, как я задумала? Он нежно ласкает меня. Не спешит взять. И мне это приятно.

– Роберт… – шепчу я и понимаю, что у его имени есть вкус, он сладко-кислый, как лимон с медом, и немного отдает мартини.

– Молчи, – прикладывает он палец к моим губам, и я ловлю его, покусываю.

Черт! У меня не получается его трахнуть. Это он трахает меня. И мне сладостно, я хочу этого.

– Не спеши, – говорю я сама себе.

Но он-то думает, что слова мои обращены к нему. Я стараюсь не думать пока о том, что мне предстоит сделать. В конце концов, кто может запретить мне сперва насладиться, а затем выполнить поручение Тони, от которого я не имею права отказаться? Это могу сделать только я. Мы сейчас вдвоем с Робертом.

– Не спеши…

И он не спешит. Я всецело отдаюсь в его руки. Пусть делает со мной что хочет. Никогда я еще не испытывала ничего подобного. Страсть накатывает на меня волнами, пронизывает меня насквозь. Я извиваюсь, стону. И это не притворство. Все по-настоящему.

Мы лежим рядом на низкой широкой кровати с высокими спинками. Я вожу пальцем по его плечу.

– Роберт… – сам собой появляется сладко-кислый привкус во рту, губы мои мягкие и чуть припухшие после поцелуев.

По его взгляду понимаю, что Камински ждет от меня «ответа». Только что он делал все, чтобы я испытала счастье. Он не думал о своем удовлетворении, и теперь я должна вознести его к небесам. Пусть испытает блаженство. Он заслужил это. Роберт останется уникальным экспонатом в моей коллекции жертв. Будет о чем вспомнить. Все идет теперь, как рассчитывала я.

– Доверься мне, – шепчу я ему на ухо.

И мужчина мечтательно щурится, даже коты не умеют так делать.

– Ты сделал меня счастливой, и теперь я сделаю счастливым тебя. Я все сделаю сама.

Роберт еще вялый, разомлевший, его можно брать голыми руками. Он не противится, когда я соскальзываю с кровати, отодвигаю створку гардероба. Теперь у меня в руках сжаты женские пояски.

– Что ты задумала? – продолжает счастливо щуриться Роберт.

– Сейчас увидишь. Ты должен всецело довериться мне. Я тебя обездвижу, чтобы ты не мог мне помешать делать тебя счастливым.

Я накидываю петлю ему на руку и привязываю к спинке кровати.

– Ты не сможешь меня обнять, не сможешь остановить, отстранить. Я сделаю все сама, – шепчу я, привязывая и ноги.

Все, теперь Роберт в моих руках. Ему даже не приходит в голову спросить меня, а зачем пятый, лишний поясок, который змеей притаился на сбитых простынях. Камински практически распят, но и не собирается сопротивляться. Он приготовился получить от меня порцию счастья. Я могу убить его прямо сейчас.

– Кто та девушка, портрет которой стоит у тебя дома? – вместо этого спрашиваю я, ведь потом он не сможет ответить.

– Не стоит, а лежит лицом вниз, так, как ты его положила. Она уже в прошлом. Я понял это, когда ты ушла. – Он улыбается. – Я так и не поднял его.

– Роберт. – Мои губы скользят по его шее.

Ну почему я медлю? Я получила от него все, что могла получить. Теперь он хочет получить от меня. Но какое мне до этого дело? Скольких мужчин я уже отправила на тот свет в такой же ситуации!

– Милая… – шепчет он.

Ничего страшного, я сделаю это чуть позже. А сейчас просто отдам ему свой долг. Дают же осужденному на смертную казнь выкурить последнюю сигарету, выпить глоток виски. У меня кружится голова. Я не могу воспринимать себя отстраненно, как это случалось раньше. Роберт обездвижен, все, что происходит, делаю я. Но ощущение все равно такое, что это он трахает меня. И я ничего с этим не могу поделать. Мужчина вздрагивает и стонет.

– Ты прелесть, – шепчет он прерывисто.

Все, ждать больше нельзя. У меня кончились оправдания перед собой. Мы с Робертом квиты. Хватаю черный шелковый поясок, набрасываю ему на шею. Не успеваю потянуть за концы – Роберт смеется. Неужели это смешно?

– Ты не поверишь, но мне на секунду показалось, что ты хочешь меня задушить, – сквозь смех произносит он.

– Правда?

И я чувствую, что не смогу затянуть удавку. Роберт уже вошел в мою жизнь. Убив его, я убью и часть себя.

– Я люблю тебя, – шепчет он. – Слышишь, люблю.

– И я люблю тебя, – произношу я то, в чем боялась себе признаться. – Я не хочу, чтобы наша любовь умерла.

– Что ты такое говоришь?

Я плачу и торопливо распутываю узлы. Боюсь передумать. Вытираю слезы.

– Все хорошо, я плачу от счастья.

– Мы встретимся завтра, – обещает он, одеваясь. – Я приеду к тебе.

Киваю в ответ. Мне не хочется, чтобы он уезжал. Нам бы сейчас заснуть, прижавшись друг к другу. Роберт целует меня в лоб.

– Я все о тебе знаю, – говорит он. – Знаю, что ты проститутка. Но это ничего не меняет. Я все равно люблю тебя.

Ну конечно, Толстый Генри просветил его. Естественно, в том объеме, который знал сам. Камински уходит. Слезы душат меня. Так бывало только в детстве. Мне некого больше стесняться, даю волю чувствам. Открывается дверь, и входит Тони. Он, как всегда, в широкополой шляпе, смотрит на меня строго. Надеюсь, он вошел с улицы, а не прятался в гардеробе в прихожей.

– Мэвис, почему он уехал живым? – спрашивает он, глядя на змейки женских поясов.

Ну что мне ответить? Я голая, а потому беззащитная под взглядом Тони. Он присаживается на край кровати и обнимает меня за плечи. Я плачу и вздрагиваю.

– Я не смогла, – сквозь слезы шепчу я. – Первый раз в жизни не смогла. Я ненавижу себя за это. У тебя из-за меня будут проблемы.

– Девочка моя, – произносит Тони. – Я все понимаю. Я уже прожил свою жизнь. И со мной случилось все, что только может случиться в жизни мужчины. Кроме смерти, естественно. Я знал, что такое любовь. Но теперь, когда я вспоминаю о ней, мне становится смешно.

Уж лучше бы он ударил меня. Отхлестал по щекам, сбросил бы на пол.

– Тебе надо поспать. А еще лучше – выпить и забыться.

Тони приносит мне начатую бутылку виски. Пью прямо из горлышка, жадно глотаю, обжигая гортань, кашляю. Допиваю все, что только можно вытрясти из бутылки. Крепкое спиртное растекается по моему телу, туманит голову.

– А теперь ложись, – говорит Тони и, как заботливый отец, укрывает меня. – Спи. Все будет хорошо.

– Правда?

– Спи, Мэвис Клер, – гладит он меня по волосам.

Не помню, что мне снилось. Просыпаюсь, когда за окнами уже темно. Голова раскалывается. Сперва мне кажется, что Роберт рядом, но это только скомканное одеяло, я разметалась во сне. Подушка мокрая от слез. Пью воду, тяжело дышу. Тони сказал мне, что «все будет хорошо», вспоминаю я. Но «хорошо» в его понимании – это совсем не то, что мне показалось. Путаясь в джинсах, одеваюсь, хватаю сумочку и выбегаю из дому. Кабриолет, пригнанный из ремонта, куда-то исчез. Черт! Неужели я опоздаю? Улица пуста. Бегу. На перекрестке вижу машину, машу, бросаюсь к ней. За рулем отвратного вида толстяк. В разрезе рубашки кучерявятся жесткие волоски. На пухлом пальце жирно блестит золотом перстень.

– Красотка, – говорит он. – Спешу по делам, но если сделаешь это в машине на ходу, то садись.

– Я тоже спешу.

Больше на слова не трачусь. Хватаю его за волосы, бью лицом в руль и выбрасываю из машины. Толстяк не успевает подняться, а я уже запрыгиваю в машину и рву с места, свистят покрышки.

Неужели я опоздаю? Прохожу поворот за поворотом. Светофоры сейчас горят не для меня. Еле уворачиваюсь от грузовика – для этого приходится влететь на тротуар. Останавливаюсь в квартале от дома Роберта Камински.

Неподалеку от подъезда автомобиль, тот самый, которым меня привозили к Толстому Генри. За рулем коп с простреленной головой – аккуратная дырочка между глаз. Так может стрелять только профессионал. Такой же, как и я. Выпавшая из губ сигарета дымится на приборной панели. Возможно, я еще успею. Электронный замок на стальной двери подъезда бездействует. Кто-то успел вывести его из строя до меня. Взбегаю по лестнице. Мягкие подошвы кроссовок неслышно опускаются на ступеньки. Квартира адвоката открыта. Слышен тихий голос Роберта, он называет цифры.

– …пять, восемь, три…

Проскальзываю в кабинет, на ходу расстегивая сумочку. Один из людей Тони, кажется, его зовут Бобом, стоит у сейфа и под диктовку набирает код. В другой его руке пистолет с массивным глушителем. Роберт сидит со связанными руками на стуле. Ноги его примотаны скотчем к ножкам. Мое появление не остается незамеченным.

– Мэвис, – произносит Боб. – Уходи.

– Я передумала и пришла сделать свою работу, – говорю я. – Ты свободен.

Боб мне не верит и правильно делает. Я и сама на его месте не поверила бы. Не стоило мне делать шаг вперед. Боб стреляет. Звук выстрела негромкий, как от откупоренной бутылки шампанского. Но я готова и к этому. Главное, быть готовой к выстрелу, сосредоточиться. Я умею мысленно замедлять время, видеть, как летит пуля. Потому и уклоняюсь. Она врезается в стенку и с противным урчанием рикошетит в угол. Успеваю схватить пистолет за глушитель и вывернуть его. Второй выстрел уходит в потолок, разнеся люстру. Стеклянные осколки сыплются нам на головы. Но это уже агония. Боб обречен. Я всаживаю ему в глазницу по самую рукоять тонкий стилет и проворачиваю его. Пистолет падает на пол.

Киллер, присланный Тони, чтобы убить моего Роберта, мертв. Он лежит возле сейфа, на содержимое которого покусился против правил. Беззаботно чирикает канарейка в клетке. Камински ошарашенно смотрит на меня.

– Откуда ты взялась? – вырывается у него.

– Неважно – откуда, – говорю я, принимаясь развязывать веревку на его руках.

Со скотчем Роберт справляется сам. Скрывать правду – бессмысленно. Камински достаточно умен, чтобы самому ее додумать за пару минут. Пусть уж лучше услышит ее от меня.

– Я должна была тебя убить, – признаюсь я и рассказываю все, что знаю.

Если бы не проклятый труп возле сейфа, то Роберт обнял бы меня, поцеловал, ведь я спасла ему жизнь.

– Теперь я многое понял, – произносит Камински.

– Нам надо уехать, исчезнуть… теперь будут охотиться и на тебя, и на меня.

Я сказала «нам». Я уже не мыслю себя без него. Никогда не думала, что такое со мной когда-нибудь случится.

– Я не могу все бросить так вот – сразу. Мне нужен хотя бы один день, – Роберт кусает губы. – Толстый Генри уберет труп.

– Там еще убитый коп внизу, – напоминаю я и машинально смотрю на лежащую лицом вниз фотографию в деревянной рамке.

– Генри позаботится обо всем, это в его интересах. Я тебя спрячу на это время. Пошли, – он берет меня за руку.

Я готова идти за ним куда угодно, но все же предупреждаю:

– Убийца мог прийти не один.

– Мы выйдем через другой вход. У меня здесь, как у лисы в норе.

Прежде чем покинуть дом, я поднимаю выпавший пистолет Боба. Оружие мне не помешает. Узкая лестница выводит нас на задворки. Возле кирпичной стены грязно, в зловонной луже отражается луна. За контейнерами с мусором возятся не то коты, не то крысы. Близость людей их совсем не пугает.

Уже оказавшись в машине, я наклоняюсь к Роберту и целую его в щеку. Он отвечает коротким поцелуем.

– Потом, потом… – шепчет он.

Я не возражаю. Можно и потом – у нас целая жизнь впереди. Я даже не задумываюсь, куда мы едем. Ведь это он везет меня в безопасное место. Я не смотрю на город, я вижу только Роберта, его тонкие чувственные губы, деликатные пальцы. Как он умеет ими ласкать! Мне уютно рядом с ним и спокойно.

Любую идиллию, тем более в нашем Бэйсин-Сити, легко испортить. Зуммерит брошенный на приборную панель мобильник Роберта. На экране фото той самой девушки, чей портрет я уложила лицом вниз. Она с ехидной улыбкой смотрит прямо на меня.

– Она звонит тебе в такое время? – спрашиваю я.

Да, я ревную его, страшно ревную, не хочу делить ни с кем. Если я принадлежу ему, то и он должен принадлежать мне. Это справедливо. Тем более, я спасла ему жизнь и перечеркнула тем самым свою. Тони один раз простил меня, но второй раз не простит. Я-то его знаю. Он – часть Синдиката.

– Ты же знаешь, брошенные женщины готовы на все, – говорит Роберт, глядя на дорогу. – Я вчера порвал с ней, вот и трезвонит, молит вернуться, обещает покончить с собой. Не обращай внимания.

Мобильник настойчиво звонит. Меня это злит.

– Можно я его выброшу в окно?

– Не стоит. В него забиты многие мои деловые контакты. Можешь просто стереть ее номер из памяти и занести его в «черный список» или просто выключить трубку.

Стереть ее номер с разрешения Роберта – это больше, чем убить. С наслаждением тыкаю пальцем в экран. Все, эта девица исчезла, больше ее нет между нами.

Камински привозит меня к небольшому мотелю на северной окраине Бэйсин-Сити. Хозяев он не тревожит, открывает дверь номера своим ключом.

– Я всегда снимаю пару номеров в таких заведениях, – поясняет он.

– Для встреч с женщинами? – Ревность снова поднимается во мне.

– Иногда приходится прятать в них важных свидетелей, чтобы их по решению Синдиката не убили такие, как ты.

– С прошлым покончено, – убежденно произношу я и прижимаюсь к Роберту, вожу пальцем в разрезе его рубашки.

– Не сейчас, – шепчет он. – Ты отсюда никуда не выходи. Я приеду за тобой.

– Когда? – мне не хочется его отпускать.

– Скоро. Очень скоро. И суток не пройдет. Я должен решить свои дела.

– Я боюсь за тебя.

– Все будет хорошо.

Я уже слышала эти слова от Тони, а потому волнуюсь.

– Обещай, что приедешь.

– Мы обязательно будем вместе.

И снова я одна. Так тоскливо лежать на широкой кровати и смотреть в потолок. Мне не уснуть, но не напиваться же вновь. Виски – неправильное лекарство…

Ночь и день проходят в ожидании. Я не знаю, что с Робертом, где он. Звонить ему нельзя, он сам запретил. И это правильно, нас могут вычислить по одному-единственному звонку. Люди Тони наверняка вовсю разыскивают меня. И не для того, чтобы доставить к нему. Нам больше не о чем говорить со стариком. Синдикат не прощает тех, кто предал его. Неважно, из-за чего предал. Важен сам факт.

Поздним вечером, когда мне уже хочется выть, как бездомной собаке, звенит старомодный, залапанный телефон на тумбочке. Я уже отвыкла от таких аппаратов. Вскакиваю и замираю с занесенной над трубкой рукой – брать, не брать. Но ведь это же может звонить Роберт!

Да, в наушнике звучит его голос. Но он не обращен ко мне, приходит издалека.

– …малышка, – произносит Роберт. – Извини. Это было как наваждение. Как сон. Спасибо, что нашла в себе силы переступить через обиду, приехать ко мне, вытащить меня из этого омута. Я понял, что люблю тебя… Прости… Мы уедем вместе…

Я слышу его далекий голос. Почему я его слышу? Как он оказался в моем телефоне? Об этом я подумаю позже. А пока мне хочется верить, что Роберт обращается ко мне, хотя уже понимаю, что это не так. Я почему-то слышу его слова.

– А что будет с той шлюхой? – Это уже не Роберт говорит, не сомневаюсь – это та самая дрянь, номер которой я стерла из памяти его телефона.

– О ней «позаботится» Толстый Генри, – звучит в ответ.

– Иди ко мне…

Я просто вижу их сейчас. Его и ее. Щеки мои пылают. Прав был Камински – брошенная женщина готова на что угодно. Но где же они? Где он обнимает ее? И тут я отчетливо, сквозь их вздохи и ахи, слышу трель канарейки.

Угнать машину несложно, если умеешь это делать. Кому-то из постояльцев мотеля не повезло. Семейный вэн несется по улицам Города Пороков. Нет, я не плачу и сама удивляюсь себе. Мне плевать, что со мной будет. Как говорил старик Тони, жизнь свою я прожила, и со мной случилось все, что могло случиться. Разве что ребенка не родила. Но моя профессия – не для такой роскоши.

Вот и дом, в котором живет Камински. Бросаю машину открытой. Мрачная кирпичная стена, под ней зловонная лужа, в которой отражается луна. Я вижу это, осторожно выглянув из-за угла. Под стеной стоит коп и собирается справлять нужду. Что ж, мне это на руку. Он будет занят. Он так и не замечает меня, когда я возникаю у него за спиной. Опасная бритва перерезает ему горло от уха от уха.

Убивать копов, по большому счету, это тоже против правил. Но он был в штатском, и его поставил охранять квартиру адвоката Толстый Генри.

Любой замок для меня не проблема. Узкая лестница. Крадусь по гостиной. Клетка с канарейкой завешена покрывалом. Птичка, видевшая меня с Робертом, спит. Ей не стоит смотреть на то, что произойдет. В самом деле, не стоит. Я и сама не хотела бы этого видеть, но…

Они лежат рядом на широкой кровати. Простынь чуть прикрывает бедра Роберта. Девица, отнявшая его у меня, спит, закинув на него ногу. Ну что за ужасная манера – красить ногти в черный цвет.

Я рассказала ему все, а он рассказал ей, и потому у меня нет другого выхода. Поднимаю руку с пистолетом, жму на спуск. Выстрел звучит глухо и совсем не страшно, словно откупорили бутылку с шампанским. Девица вздрагивает. Она мертва.

Еле заметное движение рукой, и ствол нацелен на Роберта. Он смотрит на меня широко открытыми глазами. Я смотрю на него через прорезь прицела. Если собралась стрелять, нельзя медлить. Но я хочу, чтобы он понял, «за что». Для меня сейчас это важно. Он не должен ничего говорить. Произнесенное вслух – всегда ложь. Правда в чувствах, в ощущениях, в ласках. Все пережитое останется со мной. О чем жалеть?

– Прощай, – шепчу я и жму на спуск.

Пуля входит точно между глаз. Я смотрю не на Роберта, его больше нет, а на то, как медленно стекает пороховой дым из глушителя. Вот и все. Дым стечет. Можно будет вставить ствол в рот и выстрелить. Мне уже все равно, как я буду выглядеть после смерти.

Из гостиной заходит Тони. Его тень в широкополой шляпе ложится на освещенную луной стену. Полы плаща кажутся крыльями.

– Не делай еще одну глупость, – говорит он и забирает у меня пистолет. – Я же говорил, что все будет хорошо. Ты выполнила мой заказ.

– Я не… – пытаюсь возразить я.

– Не так, как я это себе представлял, но выполнила. Если ты и совершила ошибки, то простительные. Я хорошо тебя учил. Ты не забыла главную заповедь, которая помогает выжить в нашем городе.

– Какую? – спрашиваю я.

– Смерть – это то, что случается с другими, – грустно улыбается Тони. – У меня есть для тебя новый заказ. Не отказывайся, только работа выведет тебя из депрессии.

И я понимаю – старик Тони, как всегда, прав.

Новелла 4

Я люблю свою младшую сестренку Мэри, хотя ей не очень нравится то, чем я занимаюсь. Но бизнес в Бэйсин-Сити не выбирают. Обычно он переходит от отца к сыну, но случаются и редкие исключения. Если ты родился в семье пекаря, то можно почти с полной уверенностью сказать, что тоже станешь печь хлеб. Если твой отец был гангстером, то и тебе светит такое же будущее – станешь выбивать мозги и спать с пистолетом под подушкой. Вот такие дела.

Моя мать умерла во время родов, когда Мэри появлялась на свет. А мой папашка был «охотником». Нет, он не стрелял дичь и не охотился на уток. «Охотниками» в Городе Пороков называют тех, кто поставляет девушек в публичные дома бендершам и сутенерам. У нас так устроено, что те, кому нужны проститутки, не могут просто так, безнаказанно, отлавливать девушек. У каждого должна быть своя ниша, свой бизнес. Дела у папашки шли ни шатко ни валко, но на жизнь денег хватало. Даже ему на выпивку. И когда мне исполнилось семнадцать, его насмерть подстрелили в пьяной драке. Кто тогда нажал на курок – так и не выяснили. Возможно, стрелявший был так же пьян, как и мой отец, а потому и не вспомнил о выстреле с утра, когда проспался. Бывает и такое.

С тех пор Мэри воспитывала Джила – проститутка с изувеченным лицом, которым наградил ее один из клиентов, он и все тело ей порезал на лапшу бритвой. На нее и теперь страшно смотреть. Парня, правда, позже нашли мертвым. Но это темная история, в которую я не хотел и не хочу вникать. Правду знает только сама Джила. Я не понимаю, зачем калечить красивых женщин, если можно получать с их красоты прибыль.

Проститутки – отличные приемные матери. У них редко бывают свои дети, вот они и безумно любят приемных, готовы за них любому перегрызть глотку. Пока Джила занималась малюткой Мэри – моей сестренкой, – мне пришлось попотеть. Некоторые парни, работавшие на моего покойного папашку, забыли, что моя фамилия Круз, а зовут меня Кевин. Точно так же, как и моего деда. Отец назвал меня в его честь. Я «охотник» уже в третьем поколении. Да, некоторые парни забыли об этом, когда после похорон папашки решили перетянуть мой семейный бизнес на себя. Им казалось, что я слишком молод, чтобы дать им отпор. Но я постарался. Паре-тройке совсем отмороженных пришлось прострелить головы. И не подкараулив в темном углу, а на глазах у других. Чтобы поняли: со мной шутки плохи. Подействовало. В Бэйсин-Сити понимают язык силы. Или ты уделаешь своих врагов, или они уделают тебя. Мир жесток, но не я заводил подобные порядки. Я просто принял их как данность.

Я не просто удержал семейный бизнес, а развернул его, расширил. С шестнадцати лет я охочусь в городе на молоденьких девиц, чтобы продавать их нужным людям. Каждая четвертая проститутка в Городе Пороков – это моя поставка. У меня отличные отношения с полицией, я честно плачу причитающуюся копам долю с каждой пойманной моими парнями попки, и они не мешают мне работать – делать деньги. У меня свой дом в Бельвю, самом престижном районе города. Можно гордиться такими успехами.

Вот только жаль, что у меня не было времени толком заниматься сестренкой. С годами мы отдалились друг от друга. Ведь ею занималась Джила. Но она – родная кровь, и потому я люблю ее. Видимся мы с Мэри нечасто. Или на кладбище, когда приходим на могилы родителей, или на моем дне рождения.

Сегодня как раз такой день. Мы уже изрядно напились, но я строго слежу за тем, чтобы Мэри не пила спиртного, ведь ей еще только шестнадцать. Как мне, когда пришлось взвалить на свои плечи отцовский разваливающийся бизнес.

– Мэри, если я еще раз увижу в твоих руках стакан с виски, то мне придется об этом рассказать Джиле. А она этого не одобрит.

– Но это кола, – отвечает сестренка.

Я отбираю стакан и нюхаю. Пахнет колой, но и виски тоже пахнет. По бегающим глазкам Мэри я вижу, что она успела-таки немного выпить. Я не приглашаю на свой день рождения парней, которые на меня работают. Босс всегда должен держать некоторую дистанцию с теми, кому платит деньги. Поэтому у меня за столом только те, кого я могу называть своими друзьями. Их немного, и это только мужчины. Единственная дама в нашей компании – Мэри.

– Кто налил Мэри виски? – строго спрашиваю я у парней.

В ответ молчание.

– Кто налил ей? – еще раз спрашиваю я.

По глазам Джона я вижу, что он знает, но не хочет говорить.

– Она сама себе налила, – наконец признается под моим пристальным взглядом Джон. – Я видел. Но не сказал тебе. У меня принцип – никому никого не сдавать.

Чужие принципы надо уважать, тогда и твои принципы уважать станут. Но и проступок сестры нельзя прощать.

– Мэри, выйди из-за стола и иди погуляй, – предлагаю я мягкое наказание.

Я хоть и брат, но старший, глава клана. Она должна меня слушаться. Будет плохо, если она не встанет и не покинет гостиную. Это будет уроном моему авторитету среди друзей. Нет, все же Джила хорошо воспитала мою сестричку – она не спорит со старшими, встает из-за стола и поднимается наверх.

Мы пьем дальше. Голова уже кружится, язык слегка заплетается. Но это же день рождения, надо его отпраздновать основательно. Не стоило мне пить еще и коктейль. Я осматриваюсь. Неужели я один так нализался? Но нет, и друзья мои тоже не теряли времени даром. Машинально отмечаю взглядом, что Джон исчез. Может, свалился под стол и дрыхнет там? Ну, это его проблемы. Мне стоит проветриться. Заодно и Мэри стоит взять с собой на прогулку. Проступок у нее небольшой. Девушке хочется попробовать запретное. Я готов простить ее. Надо же когда-то начинать, вот и познакомилась со вкусом спиртного. Не думаю, что ей понравилось.

Пошатываясь, поднимаюсь на второй этаж. И тут меня ждет сюрприз. Не ожидал я такого. Джон стоит, прижимая мою Мэри к стене, целует ее взасос, да к тому же мнет ей через блузку грудь. Он пьян. Даже не заметил моего появления. Но это не может быть оправданием. Он посмел тронуть мою сестренку! Мою маленькую Мэри!

Сестра уже заметила меня, она отталкивает от себя Джона, тот оборачивается. И делает это вовремя. Я со всей силы бью его в челюсть. А удар у меня поставлен хорошо. Тот, кого я считал своим другом, отлетает к стене, ударяется головой и вырубается. Его счастье. Беспомощных я бью редко.

– Урод, – шиплю я.

Мэри испуганно жмется к стене.

– А ты… ты… ты – шлюха, – бросаю я в лицо сестренке. – Тебе еще только шестнадцать, а ты позволяешь ему мять свою грудь и лапать задницу.

Конечно, не стоит называть свою сестру шлюхой. Если бы кто-то назвал меня «братом шлюхи», он не прожил бы и пяти секунд. Наглецов надо ставить на место быстро.

И тут во мне просыпается мой покойный отец. Он всегда так делал, когда пьяный учил меня уму-разуму. Я вытаскиваю из брюк ремень. Я люблю ремни из толстой кожи, с массивными пряжками. Складываю его пополам. Хватаю Мэри, хоть она и упирается, царапается, зажимаю ее голову между ног, задираю юбку и хлещу по заднице, приговаривая:

– Вот тебе, вот тебе, будешь знать…

Что именно она «будет знать», я и сам не скажу. Так говорил и мой папашка. После порки до меня доходило, что я поступил неправильно.

Мэри визжит так, что ее, наверное, слышат соседи. На ее визг прибегают друзья. И оттаскивают меня от сестренки.

– Ты с ума сошел, Кевин.

Да, я сошел с ума. А разве не потеряешь рассудок, когда у тебя на глазах лапают сестренку, которой только шестнадцать лет.

– Урод! – выкрикивает мне в лицо раскрасневшаяся Мэри и бежит вниз.

Я вырываюсь из рук друзей, которые хотят меня удержать, и мчусь за ней. Мэри уже бежит по улице. Я догоняю ее, хватаю за руку. Сестренка прячет от меня лицо, сквозь всхлипывания с ненавистью произносит:

– Ненавижу тебя. Урод. Отстань.

Возле нас притормаживает машина, в ней трое парней.

– Эй, чего он от тебя хочет? – кричит один из них, высунувшись в окошко.

– Она моя сестра, и я делаю с ней, что захочу, проваливайте! – В моем голосе, наверное, столько злости и решительности, что машина катит себе дальше, но нет, это я даже не заметил, как выхватил пистолет.

Хорошо, что я забыл о нем, когда увидел, как Джон лапает сестренку. Он бы не оглушенный сидел у стены, а лежал бы с несколькими дырками в голове.

– Стреляй в меня, – верещит Мэри, – стреляй. Ведь ты же ненавидишь меня. Ты мне все в этой жизни запрещаешь. А я человек, у меня есть своя жизнь…

Я немного остываю, опускаю пистолет. Мэри машет рукой, останавливает такси и прыгает в салон. Черт, и напился же я. Праздник испорчен окончательно. Друзья подыскивают причины, чтобы под благовидным предлогом покинуть мой дом.

Они как-то умудряются увести с собой Джона, так что я его и не успел заметить. На столе полно выпивки. Но пить больше мне не хочется. Мэри испортила мой праздник, правда, и я испортил ее настроение, но она это заслужила. Небось лежит сейчас задницей кверху и горько плачет. Ничего, я ей преподал урок. Все же я старший брат и имею на это право. Доползаю до кровати и валюсь спать, лишь сбросив обувь. Завтра рано вставать, завтра у меня «охота». Бизнес есть бизнес, его нельзя выпускать из своих рук. Нельзя пускать дела на самотек.

* * *

Я просыпаюсь несколько разбитым. Но контрастный душ – то обжигающе горячий, то обжигающе холодный – приводит меня в чувство. Окончательно становлюсь самим собой после чашки крепкого кофе. У меня есть правило, ему тоже научил меня мой покойный папашка. С утра ни капли спиртного. Только вечером, после того, как улажены все дела. Вот тогда уже можно надираться до полуобморочного состояния. Правда, сам папашка не всегда придерживался этого золотого правила. У него скорее действовал другой жизненный принцип: «можно пить после решения проблем, можно пить до их решения и можно пить даже во время решения. Но никогда не стоит пить вместо решения проблем».

Вспоминать вчерашнее не хочется. Но так делать нельзя, это бегство от проблемы. Я должен позвонить и поговорить с Мэри. Ведь она моя сестра, мы – одна кровь и должны прощать друг друга.

Мэри долго не берет трубку, но я настойчив. Звоню и звоню. Наконец она отвечает.

– Да, слушаю, Кевин.

Ее голос холоден, как могильная плита в лютый мороз. Оно и понятно. Я ее обидел, унизил на глазах у своих друзей.

– Извини меня, я вчера немного погорячился, – сделав над собой усилие, говорю я. – Но и ты хороша.

– Что ты хочешь от меня услышать? – спрашивает Мэри, в ее голосе не прибавилось и капельки теплоты.

– Я люблю тебя, – произношу я. – А потому и хочу научить тебя жизни.

– Жизни меня научила Джила, – напоминает она.

– Я всегда помню и жалею о том, что уделял тебе мало внимания.

– Я тоже прошу у тебя прощения. И тоже тебя люблю.

– Ты долго плакала вчера?

– Давай не будем об этом больше. Хорошо?

– Согласен.

Вот и поладили. Мне еще хочется спросить, не сильно ли я ей вчера врезал, может ли она сидеть. Но это будет слишком. Про такие вещи можно спрашивать, только когда у вас идеальные отношения.

– Счастливо, и не забывай мне изредка названивать, – вместо этого говорю я.

– Ты тоже знаешь мой телефон. Пока.

Мы квиты и вроде бы помирились. Надо спешить. Мои парни уже заждались меня. «Охотиться» следует днем, в крайнем случае, вечером. Ночью «охотиться» нельзя. Приличные девушки по ночам не шляются, после полуночи большей частью в твои руки попадется какая-нибудь потаскуха. А именно из приличных девушек получаются идеальные проститутки. Вроде бы – парадокс. Но я профессионал и знаю в этом деле толк. Если у девушки большой сексуальный опыт, ей будет с чем сравнивать, или того хуже, ей понравится трахаться. Но шлюха не должна испытывать удовольствия от секса. Не должна навязывать свои предпочтения. Ее обязанность – выполнять все прихоти клиента. Она должна ровно относиться к сексу в любых его затейливых проявлениях, просто хорошо делать свою работу.

Не знаю, доходчиво ли я объясняю, но дело обстоит именно так.

Мои парни и в самом деле заждались меня. Сегодня мы выезжаем на «охоту» втроем – я и Крис с Биллом. Они курят на стоянке неподалеку от старой пивоварни.

– Привет, босс.

Мы жмем друг другу руки. Я, конечно, мог бы и не выезжать сегодня. Работать на меня за неплохие деньги найдется много желающих. Но если выпадаешь из процесса – это плохо. Ты перестаешь держать руку на пульсе своего бизнеса, и тогда он неминуемо развалится. Молодые и охочие до жизни сумеют вырвать его из-под тебя. А мне это надо? К тому же в моей команде не место садистам, извращенцам. Отлавливать девушек для борделей должны люди с трезвой головой и без эмоций. Они не должны страдать излишней похотью. Девушки – это дорогой товар, который легко испортить. «Охота» – дело азартное, но у него есть свои правила. Выявить садиста или извращенца можно только в деле. Если такие попадаются, я их безжалостно выгоняю из своей команды.

Мы едем на двух машинах – неприметном легковом «Форде» и микроавтобусе. Маршрут я уже прикинул. Самое удачное место по утрам – городской парк. Паркуемся неподалеку. С утра здесь почти нет машин, стоянка практически пуста.

Многие жители любят с утра выходить на оздоровительные пробежки. Я бы на месте родителей не советовал дочерям бегать здесь по утрам. Можно и не дождаться их возвращения. Бегуньи хороши тем, что надевают облегающие спортивные костюмы. Их тела легко оценить сразу. Все их прелести видны как на ладони. А попробуй разберись, когда на девушке длинное, просторное платье. Потом оказывается, что у нее и грудь маловата, и бедра слишком узкие. А это ведет к тому, что они падают в цене. Самое плохое, если у твоей добычи оказываются кривые ноги. Существуют, конечно, любители и таких экземпляров. Но это редкий случай. Проститутку приходится содержать, а запросов на нее раза два в неделю. Бендерши не любят работать себе в убыток. А кто, скажите, любит?

Мы втроем идем по аллейке, вроде бы просто прогуливаемся и беседуем – трое прилично одетых молодых мужчин. Мимо нас пробегают трусцой любители и любительницы утренних пробежек. Мужчины нас совсем не интересуют – не мой профиль, а вот к женщинам мы присматриваемся, особенно к молодым.

– Вот эта ничего, – косится на молодую бегунью в очках и спортивной шапочке Крис. – Будем брать, босс?

Я больше доверяю глазу Билла, он у него наметанный.

– Посмотри, как у нее трясется грудь, – щурится один из моих лучших «охотников».

– Ничего она не трясется, – пожимает плечами Крис. – Просто пышная.

– Это потому, что на ней тесный бюстгальтер. Если его снять, то грудь обвиснет. А лет через пять «эксплуатации» на нее уже и смотреть никто не захочет. Сиськи обвиснут до колен.

Молодая особа минует нас, мы уступаем ей дорогу. Билл прав. У бегуньи и ягодицы рыхлые. А рыхлые ягодицы непременно соседствуют с обвисшими сиськами.

– Пусть бежит себе дальше, – окончательно решаю я судьбу молодой особы.

Все-таки не зря я поехал сегодня на «охоту». Билл не любит спорить с Крисом. Не сомневаюсь, что они бы «взяли» девушку. По утрам городской парк напоминает мне супермаркет. Здесь столько всякого «товара». А потому нельзя хватать первое попавшееся на глаза. Потом будешь долго думать – а зачем тебе оно было нужно? Следует хорошенько осмотреться, прицениться и только тогда брать. В продуктовые отделы также нельзя приходить голодным. Поэтому от своих парней я требую, чтобы перед «охотой» они вдоволь развлеклись со своими подружками или, за неимением таких, с проститутками. Сам я могу и нарушать это правило. Я – босс. Я уже перевидал стольких девушек, что самому иногда становится страшно.

На горизонте появляется еще одна бегунья. Она бежит трусцой, в наушниках. То ли прослушивает записанную лекцию, то ли слушает музыку. Это неважно – ум, образование для будущей проститутки имеют мало значения, главное – формы. Клиент сперва покупает себе «товар» и лишь потом пробует его.

Девчонке на вид лет восемнадцать. Она бежит, и я могу оценить грациозность ее движений. Вот еще одно преимущество «охоты» в утреннем парке. Она подобна кошке. Ей удается бежать лениво – редкое качество. Грудь у нее, правда, небольшая, но все же немного больше средней мужской ладони. Сиська обязательно должна быть больше мужской ладони, чтобы ее можно было взять в руку. Все остальное – «брак». Я не могу себе позволить поставлять на рынок некачественный продукт – это будет ударом по моей безупречной пока репутации.

Сложена девушка пропорционально. Лишь ноги длиннее, чем средний размер, и шея высокая, но это мужчины как раз и любят.

– Попка у нее великолепная, – вздыхает Крис. – Грех будет упустить такую.

– Великолепная, – подтверждает Билл.

И я с ним согласен. Девушка пробегает мимо нас. Мы разворачиваемся и бежим за ней. Она не слышит, как мы шаркаем подошвами, в ее ушах наушники. Крис и Билл хватают ее под руки и приподнимают над дорожкой. При этом они мило улыбаются. Вроде шутка такая. Не стоит допускать, чтобы добыча подняла крик. Потому я сразу же брызгаю ей в лицо из баллончика. Бегунья мигом вырубается. Крис и Билл стремительно волокут ее в кусты. Я осматриваюсь. Порядок. Никто не заметил ее исчезновения. Парк живет своей утренней жизнью. Ныряю в кусты и я. Теперь следует окончательно убедиться, что мы взяли качественный товар. В прошлом месяце, например, оказалось, что у девушки на спине было большое родимое пятно, причем оно было объемным. Самый скверный случай произошел с Крисом, он похитил трансвестита. То-то было его удивление, когда между ног у красотки обнаружился член. Мои парни любят подтрунивать над ним из-за этого. Как он мог так ошибиться, я-то настоящих женщин чувствую даже по запаху.

Мы сдираем с бегуньи одежду, осматриваем ее. Никаких изъянов. Все на месте. Крис подгоняет наш бусик к невысокой ограде. Мы переносим добычу, завернув ее в брезент, и грузим в салон.

Все. Теперь в парке нам больше нечего делать. И не потому, что тут не осталось красивых девушек. Просто нельзя брать в одном месте больше, чем положено. Когда пропадает одна девушка, то парк пустеет лишь на неделю, потом это происшествие прочно забывается, и люди вновь возвращаются по утрам на дорожки. Я это выяснил опытным путем. Если же пропадет сразу несколько девушек, то об «охоте» здесь придется забыть надолго, поднимется паника. Горожане станут требовать от мэра установить видеокамеры. Тот, конечно, в курсе, куда пропадают бегуньи, он имеет свою долю в моем бизнесе. Но избиратели – это святое. Их нельзя слишком пугать или загонять в угол. Камеры в парке мне абсолютно не нужны. Надо перебираться в другие угодья. «Охота» продолжается.

– Едем к гипермаркету «Грин», – озвучиваю я свои планы.

Билл с уважением смотрит на меня. «Охота» в гипермаркете довольно сложная, но результативная. Шляясь по торговому залу, можно высмотреть отличную добычу.

В нашем занятии одно из составляющих успеха – быстрая реакция. Мы едем по Стейт-стрит. Я сижу рядом с Крисом в бусике, он обращает внимание на велосипедистку, которая жмется к бордюру. На этот раз он не ошибся с выбором. На девушке облегающее трико. Если бы оно было телесного цвета, можно было бы подумать, что она голая – настолько проявляет каждую складочку ее тела. Посмотреть есть на что. Одна попка чего стоит. Как она играет, когда велосипедистка крутит педали. А волосы у нее роскошные, их даже не может испортить пластиковый шлем. Они льются из-под него вспененными волнами. Мужчины любят у женщин длинные волосы. Я уже представляю эту девушку в постели, как она вскидывает и опускает голову. Как волосы падают ей на лицо, скрывают его, а потом щекочут грудь разомлевшего клиента.

– Переходи в первый ряд, – говорю я, перебираясь в салон.

Крис послушно перестраивается. На светофоре мы оказываемся рядом с девушкой. Я сдвигаю дверь, хватаю ее и забрасываю в салон, следом забрасываю и велосипед. Не стоит оставлять его на улице. Велосипедистка смотрит на меня с испугом. Я еще не успеваю задвинуть дверь, как она принимается верещать и пытается на ходу выпрыгнуть из бусика. Обычно я не бью женщин. Но тут приходится врезать ей. Бью не сильно, раскрытой ладонью, чтобы успокоить. Обычно после такого фирменного удара у женщин наступает шок и они замолкают. Скандалистка отлетает в конец салона и умолкает. Теперь ее взгляд прикован к голой бегунье, лежащей на брезенте. Наверно, она думает, что та мертва. Я захлопываю дверь.

– Не надо меня… – шепчет велосипедистка.

Не знаю, что она имела мне сказать, то ли «насиловать», то ли «убивать». Не суть важно. Я брызгаю ей из баллончика в лицо и укладываю рядом с бегуньей. Мы сворачиваем с улицы и съезжаем на пустынную набережную. Нам следует убедиться, что и тут мы не промахнулись. Все-таки выбирал Крис, а он склонен к ошибкам. На этот раз у меня к нему нет претензий. Велосипедистка безупречна. К тому же у нее не очень обычная форма груди. Сиськи у нее крупные, но остроконечные. Соски на них, словно шипы. Все это я определяю на глаз. Не стоит трогать «товар» раньше положенного времени. В любом процесс есть свои технологии, и их следует неукоснительно придерживаться.

Велосипед Крис, широко размахнувшись, забрасывает в воду. Мы же не банальные воры, мы не будем размениваться на мелочи. Вот так, по дороге к гипермаркету, мы быстро и легко пополнили свою коллекцию. Женщин нужно собирать на все вкусы, разных.

В «Грине» высматриваю очередную добычу только я. Крис с Биллом остаются на стоянке. Гипермаркет хорош тем, что в нем люди смотрят на товары, они заняты делом, выбирают, прицениваются, читают надписи на упаковках. А я в это время могу преспокойно рассматривать и оценивать молоденьких покупательниц, для вида положив в коляску пару бутылок минеральной воды.

Я даже не смотрю на тех девушек, которые ходят не одни, а в компании с подругами или друзьями. Пусть даже они и соблазнительно прекрасны. Сопровождающие – это лишняя головная боль, я не в настроении затевать драки, стрелять, утверждая свое право на владение добычей. Эти красотки, если им суждено, рано или поздно вновь окажутся на моем пути. Все должно происходить тихо, незаметно для окружающих. Зачем зря распугивать дичь?

Я поставил себе целью отыскать совсем миниатюрную девушку. Глядя на которую так и хочется взять и поставить ее себе на ладонь. Многие мужчины любят забавляться с такими в постели. Думаю, они скрытые педофилы, которым на самом деле хочется обладать несовершеннолетними. Может, поэтому для себя я подыскиваю других подружек – рослых и крепко скроенных. Про таких еще иногда говорят – «пловчихи». Но это, как в гастрономии, дело вкуса.

Наконец в поле моего зрения попадается хрупкая девушка. Она именно миниатюрная, а не коротышка. Все ее тело абсолютно пропорционально. Она с трудом бы дотянулась ладонью до моей макушки. А еще она слегка близорука. Это мило. У близоруких женщин всегда немного беззащитный взгляд. Мужчины любят такие глаза. Ведь секс – это, по большому счету, насилие мужчины над женщиной.

Она идет к кассам. В мыслях я уже называю ее Белоснежкой, ее красота просто игрушечная. Я должен опередить ее. Расплачиваюсь и покидаю торговый зал. Покупок у моей Белоснежки много. Наверняка она приехала на машине. Если нет, то ей крупно повезло, а мне – нет.

Сегодня явно не ее день. Она катит корзину к стоянке. Что ж, это ее судьба. На стоянке девушек красть легче простого. Повсюду машины, они загораживают обзор.

Белоснежка подкатывает корзину к своему миниатюрному, как и она сама, ситикару, принимается перегружать покупки. Она все укладывает в багажный отсек бережно и аккуратно, словно ей это может понадобиться в дальнейшем. Я не мешаю. Мне нужна пустая корзинка. И вот последний пакет перегружен в машину.

– Простите… – Я подхожу к девушке.

Она вздрагивает и поворачивает голову на звук моего голоса, улыбается.

– Простите, но вы напугали меня, – говорит она. – Чем могу помочь?

Чем? Просто не кричать. Это, конечно же, я не произношу вслух, а мысленно. Балончик брызгает ей в лицо. Я придерживаю оседающую Белоснежку и усаживаю ее, легкую, как перышко, в корзинку. Крис тут же притормаживает рядом. Он хороший водитель, я им доволен. Не теряя времени даром, перегружаем ее в бусик и уезжаем.

К вечеру в нашем салоне уже набирается пять девчонок. Вполне достаточно, чтобы возвращаться с «охоты». Билл не забыл еще побрызгать им под нос из балончика. В дороге важно, чтобы в машине царило спокойствие. Однажды Билл забыл об этом. Очнувшаяся девица набросилась на него сзади. Вцепилась длиннющими ногтями в шею. Билл чуть не врезался в другую машину. Когда Крис оторвал девицу, то под ее ногтями было полфунта окровавленных лохмотьев кожи с жесткими волосами. После этого случая Биллу не приходится напоминать о мерах безопасности.

Когда мы проезжаем мимо Мэдисон Холла, я внезапно кричу:

– Стоп!

Крис послушно жмет на тормоза прямо посередине улицы. Билл, который следует за нами на неприметном «Форде», чуть не врезается нам в задний бампер.

– Что случилось, босс? – озабоченно спрашивает Крис.

Нам нетерпеливо сигналят сзади и начинают объезжать.

– Не мешай, – отмахиваюсь от него я. – Стой на месте и включи «аварийку».

«Аварийка» щелкает, мигают лампочки на приборной панели. Я сосредоточенно смотрю в окно. В сгущающихся сумерках ярко горит фасад Мэдисон Холла. На нем подсвечен огромный плакат – прекрасная девушка в концертном платье. Она сжимает ногами виолончель и держит у струн смычок. Надпись гласит, что виолончелистка Александра дает сегодня большой концерт.

Классическая музыка – не для меня. На такие концерты ходят те, кто желает подчеркнуть свою исключительность, мол, я выше других. Но дело не в ней, в классической музыке. Я мыслю категориями своего бизнеса. У меня в голове вспыхивает картинка. Яркая и реальная, она является чуть подкорректированным вариантом концертного плаката.

Та самая девушка, только обнаженная, сидя сжимает виолончель ногами. Колени ее при этом широко разведены, но то, что между ними, прикрыто инструментом. Она, сперва медленно, а потом ускоряясь, водит смычком по струнам. Звучит небесная музыка. Она играет на краю бассейна, подсвеченного изнутри. А в воде плавают клиенты борделя с проститутками. Заказать виолончелистку для себя будет очень дорого. Ведь она одна такая. Но ничего, толстосумы любят сорить деньгами, чтобы потом хвалиться знакомым, что у них в руках побывал эксклюзивный товар.

Александра просто создана самой природой для борделя. Те пять девчонок, которых мы везем с собой, тоже хороши. Но они не штучный товар, таких много.

– Я возьму ее, – говорю я.

– Кого? – не догоняет Крис.

– Ее. Богиню.

– Скрипачку? – недоумевает Крис.

– Виолончелистку, – поправляю я. – Она будет жемчужиной в короне.

Крис не употребляет высокопарных слов. Но желание босса для него закон. Затея ему явно не нравится, но он не смеет спорить со мной. Он просто не увидел еще в мыслях ту картинку, которую узрел я. Вот в чем разница между нами.

Я понимаю его сомнения. Одно дело – умыкнуть одинокую любительницу здорового образа жизни в парке или велосипедистку, а совсем другое – похитить виолончелистку в день ее выступления перед публикой. У нее могут оказаться высокие покровители, охрана. Но игра стоит свеч. Я же потомственный «охотник».

– Сворачивай к Мэдисон Холлу, – командую я.

Крис подчиняется. А что ему остается делать?

Биллу тоже не нравится мое предложение, он даже осмеливается перечить мне.

– Слабаки, – говорю им. – Я тогда все сделаю сам. Вы будете на подхвате. Большего вы не стоите.

– Я просто опасаюсь за вас, босс, – пытается придать своей трусости оттенок благородства Билл.

– Можешь врать кому угодно, но только никогда не ври самому себе. Так меня учил отец.

Я смериваю Билла презрительным взглядом и вхожу в здание. В холле полутемно. Кассир за стеклянной перегородкой сосредоточенно считает деньги, складывая их в аккуратные пачки. Он поднимает на меня глаза.

– Могу я купить билет? – спрашиваю.

– Но концерт скоро закончится, сэр, – теряется кассир.

– Я не спрашиваю у тебя, закончится или не закончится. Я спрашиваю, могу ли я купить билет? – в моем голосе слышатся железные нотки.

– Разумеется, можете. Я просто хотел вам подсказать.

– Покупаю самый дорогой билет.

Это жест с моей стороны. Так я поступаю, когда хочу откупиться от судьбы. Потраться впустую, и тебе вернется, так любил говаривать мой покойный папашка. У входа меня останавливает служительница зала – пожилая женщина в старомодных очках. Из нее в молодости получилась бы неплохая проститутка, она до сих пор стройна, и со спины ее можно принять за девушку, но никто вовремя ею не занялся.

– Простите, сэр. Но войти сюда вы не сможете. Идет концерт.

– Но у меня куплен билет, – возражаю я.

– Единственное, что я могу для вас сделать, это провести на балкон.

Что ж, я согласен и на это. Мне нужно увидеть потенциальную добычу собственными глазами. Подкорректировать портрет на плакате можно до полной неузнаваемости. Вот поэтому никогда не доверяйте в борделях красочным каталогам с фотографиями проституток. Можете обмануться. Все, за что платите деньги, стоит прежде хорошенько осмотреть и ощупать.

Служительница зала, подсвечивая себе фонариком, ведет меня на балкон. Я даю ей щедрые чаевые, надеясь вновь откупиться от судьбы, призвать на свою сторону удачу. Есть несколько свободных мест в первых рядах, но я предпочитаю стоять. Так лучше видно. Я же пришел не столько слушать, сколько смотреть. Но и музыка меня зачаровывает. Не знаю, что за мелодию она играет. Меня не учили в детстве музыке. Но это удивительное звучание. Голос виолончели чуть низковат, он грудной, женский, томный. Именно так должен звучать голос дорогой проститутки. Он обязан манить, обещать райское блаженство на земле. Александра играет. Но она играет не только на инструменте, она играет и своим телом. Ее утонченные пальцы способны ласкать. Ее губы чувственны, глаза полуприкрыты. Она делает все не напоказ, а словно для себя. Для нее, кажется, не существует зала и публики. А ее формы! Это тоже чудо.

Александра сама похожа на виолончель. Вот это соединение молодой, даже юной девушки со старым инструментом. Это гениальное сочетание. Клиенты поведутся на него. Не будь я потомственным «охотником» Кевином Крузом. Я наследник этого бизнеса. И плох тот наследник, который не превосходит своих предков. А я превзойду. Я продам не только красивую проститутку, а и то новое, что я придумал. Соединение женщины и инструмента. Такого до меня никто не делал. Потом, конечно, появятся подражатели, но это будет потом.

Я смотрю и слушаю, слушаю и смотрю. А Александра играет, и мне кажется, что она играет для меня одного в зале. Я мысленно обращаюсь к ней. Тебе, конечно, поначалу будет тяжело и больно. Но боль, которая не убивает нас, только делает сильнее. Я понимаю, что не смогу сейчас объяснить твоего будущего счастья. Ты станешь великой проституткой, а так – ты лишь одна из виолончелисток.

Но даже если бы я сейчас кричал ей на самое ухо, она бы не услышала меня. Она вся в музыке, растворилась в ней. Слух у меня есть – не прозвучало ни одной фальшивой ноты, не случилось ни одного «прокола». О, как она сжимает коленями свой инструмент, похожий на человеческое тело.

Александра опускает руку со смычком и продолжает сидеть, полуприкрыв глаза. Последний звук уже погас, потух в полутемном зале. Но кажется, что он еще звучит. Он звучит уже в моей голове.

Несколько секунд в зале царит такая тишина, что было бы слышно, если бы волос упал на ковер. А затем публика взрывается аплодисментами. Звучат крики «браво!» – это кричат ей, будущей лучшей проститутке Города Пороков. Кричу и я.

– Браво.

Мне кажется, что она услышала мой голос. Посмотрела в мою сторону. Но ей уже несут цветы. Она принимает их целыми охапками. Я выскальзываю в вестибюль, спускаюсь вниз.

– Не подскажете, где у вас служебный выход. Ну, тот, которым выходят артисты? – спрашиваю я у той самой служащей зала, которая привела меня на балкон.

Она, памятуя о щедрых чаевых, охотно мне подсказывает.

– Хотите взять автограф? Она играет божественно. И пианист неплох.

Только сейчас я вспоминаю, что на сцене были и рояль, и пианист в черном фраке. Но я словно не заметил этого, в моей памяти отложилась только она – Александра. Мне кажется, я даже не слышал рояля, хотя он, несомненно, звучал.

– Я только хочу посмотреть на нее, какая она за сценой.

– Вам придется долговато ждать, пока артистка переоденется и выйдет.

Мне это на руку. Меньше будет свидетелей похищения.

Публика уже вытекает из светящейся громады Мэдисон Холла. Люди обмениваются впечатлениями, садятся в машины, разъезжаются.

Я стою неподалеку от черного хода, которым пользуются артисты и служащие. У двери – скучающий полицейский. Он толст и неповоротлив, ковыряется во рту зубочисткой. В отдалении застыл длинный лимузин, ожидает пассажирку. Непросто мне будет справиться.

Я подхожу к полицейскому сзади и аккуратно бью его рукояткой пистолета по голове. Он даже не успел увидеть меня. Быстренько оттаскиваю его за кусты. Ох, и разъелся же он на такой непыльной службе. Ему следовало бы похудеть. Надеюсь, он придет в себя позже, когда все уже будет закончено.

Теперь на очереди водитель лимузина. Возможных противников стоит обезвредить загодя и по одному. Он курит, стоя возле машины. Передняя дверца открыта. Хватаю его за шиворот и опускаю головой на дверную стойку. Дверные стойки делают прочными, чтобы не сложились, когда машина переворачивается. Делаю так несколько раз, пока его тело не становится вялым. Укладываю его прямо на асфальт. Конечно же, можно было позвать на помощь Билла с Крисом, но иногда босс должен преподавать своим парням мастер-класс, чтобы они не расслаблялись. Что я и делаю.

Прохаживаюсь в стороне от выхода. За стеклянной дверью чувствуется движение. Первым делом выпускают Александру. За ней следуют двое. Один, в униформе Мэдисон Холла, бережно несет виолончель в черном с серебром футляре. Второй явно ухажер – молодой человек тащит на себе охапки цветов и, волнуясь, говорит комплименты.

– Осторожней, это настоящий Амати, – предупреждает служащего виолончелистка. – Не ударьте его, когда будете класть в машину.

Подозреваю, что Амати – это мастер, изготовивший виолончель, и что инструмент старинный, дорогой. Что ж, настало время действовать. Бить всегда следует первым и наверняка. Хотя сомневаюсь, что тщедушный поклонник был бы способен оказать мне достойное сопротивление. Но я прикладываюсь к нему первому и без предупреждения. Прикладываюсь основательно. Сбитый с ног, он летит в лужу.

Александра смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Наверное, это первый раз в жизни, когда она становится свидетельницей брутального насилия. Да, и такие попадаются в Городе Пороков. Выросла в благополучном районе, посещала престижную школу, куда ее доставлял и откуда увозил личный водитель отца на машине. Затем учеба в консерватории…

Растерян и служитель Мэдисон Холла. Он парень крепкий, но в его руках виолончель.

– Поставь инструмент на землю, – говорю ему я. – Дама просила тебя быть с ним поосторожнее.

Мне не хочется, чтобы пострадала виолончель. Я воспринимаю ее теперь как часть Александры. Служащий в униформе опускает футляр на асфальт. Теперь получает и он – выверенный удар в челюсть. Думаю, я выбил ее. С нечленораздельными стенаниями парень ползает по земле.

Александра не визжит, в отличие от большинства девушек, с которыми мне доводилось иметь дело. Она уверена, что я решил посягнуть на ее инструмент.

– Грабитель, – с ненавистью выплескивает она мне в лицо. – Сколько вы хотите получить за нее? Я вам заплачу.

Мне не нужна виолончель без самой Александры. Они нераздельны в моем воображении. Я не спорю с ней, ничего не объясняю, а просто взваливаю ее на плечо, подхватываю футляр и несу ее к нашему бусику. Виолончелистка колотит меня кулачками по груди, требует поставить на землю, даже пытается укусить.

Ее требование я выполняю только возле машины. Я опускаю ее и залепляю оплеуху. Она смотрит на меня не с обидой, не с презрением, нет, это совсем другое выражение лица. Это удивление. И я понимаю, что ее никогда в жизни не били. Ни разу никто не поднимал на нее руку. Я затаскиваю ее в машину. Билл хочет брызнуть ей в лицо из баллончика. Я говорю:

– Не надо. Я присмотрю за ней.

* * *

Когда привозишь девочек на место, то следует действовать быстро, пока они подавлены и не пришли в себя. Надо сразу сломать их волю, показать им их настоящее место. Это просто сделать. Надо действовать силой. Насилие – самый действенный путь к перевоспитанию, как говорил мой папашка.

Не обязательно насиловать всех, кого привез. Достаточно нескольких. Но происходить это должно на глазах у других пленниц. Только и всего. Мы уже выгрузили девочек. У меня есть еще один дом в пригороде. Он стоит особняком. Никто не услышит крики, доносящиеся из него по ночам. На окнах решетки, двери запираются и снаружи, и изнутри ключом. Отсюда так просто не убежишь.

Выкраденных мы приводим в чувство. Виолончелистка глядит перед собой и не верит, что такое может происходить с ней. Наверное, думала, что такое случается только в фильмах. Нам предстоит работа. Билл выбирает себе велосипедистку, Крис – любительницу бега, а я, естественно, Александру. Обычно я не знаю имен девушек, они меня не интересуют. Но ее имя я видел на афише. Насиловать следует жестко, без сантиментов, но и без садизма. Это тупая воспитательная работа.

Я срываю с виолончелистки одежду, валю ее на ковер. Все остальные девушки должны смотреть, как это происходит с их сестрами по несчастью. Александра кричит, вырывается. Но жалеть ее нельзя для ее же пользы, потом ей будет легче в профессии. И в самый последний момент, когда я уже почти овладел ею, я понимаю, что она девственница. Это особый случай. «Охотник» не должен лишать пленницу невинности. Целомудрие – это особый товар, к тому же достаточно редкий в наши дни. Его можно выгодно продать – на него есть любители. Неписаные правила гласят, что я должен продать девственницу бендерше в бордель нетронутой.

Правила на то и правила, чтобы их соблюдать. Я, ничего не объясняя, ставлю Александру к стене и валю на ковер покупательницу из гипермаркета.

Все окончено. Как обычно – стенания, плач, проклятья. На них не надо обращать внимания. Мы с парнями покидаем дом, стоящий на отшибе, и едем в город. Девушкам нужно побыть одним, поговорить, пожалеть друг друга. Построить планы страшной мести нам. Им нужно выговориться, перемолоть обиду на жизнь в слова. И в результате понять, смириться с тем, что их жизнь круто изменила свою траекторию. Обычная технология, не раз испробованная на практике.

Мы прощаемся на стоянке и разъезжаемся по домам. Завтра нам предстоит отвезти «товар» в Старый Город. Я уже договорился со старой ведьмой Кэтрин – бендершей самого изысканного борделя – о поставке новой партии будущих шлюх. Его название «Жемчужина в короне». Претенциозно, но звучно и загадочно. Называть ее старой ведьмой – это не я придумал. Так зовут ее за глаза почти все. Она очень требовательна к девочкам. У нее подолгу не задерживаются, она перепродает их в менее престижные заведения или же заставляет работать на улице – остаются лишь «звезды».

Если ты жив, то завтра непременно настанет для тебя.

В Старый Город, территорию, которую контролируют проститутки, нас пропускают беспрепятственно. Не то чтобы пропускают. Тут нет постов, шлагбаумов. Просто шлюхи нас не замечают, не пытаются остановить на улицах их отряды самообороны. Это Кэтрин постаралась, предупредила своих и чужих девчонок о нашем приезде. Вот те и не цепляются. Это бизнес, а он должен идти своим чередом. Шлюхи – не вечные. Кто-то спивается, кто-то подсаживается на иглу. Кого-то убивают. Редкие счастливицы уходят из жизни от старости. Старый Город получает народонаселение не в результате рождений. Его поставляю я и другие «охотники». Только поэтому в нем и продолжается жизнь.

На самом верхнем, пятом этаже «Жемчужины в короне» есть что-то вроде аудитории, где старая ведьма Кэтрин обучает девушек хорошим манерам, конечно же, в своем понимании этого словосочетания. Ведь быть проституткой – это профессия, и этому нужно постоянно учиться. Я слышал, будто Кэтрин иногда сама выставляет себя в качестве наглядного пособия и демонстрирует на подиуме своим воспитанницам собственные умения с жеребцом, нанятым за деньги в женском стриптиз-баре. А умеет она немало. С пятнадцати лет занимается проституцией. Поднялась, совершив головокружительную карьеру, от уличной шлюхи до уважаемой всеми владетельницы самого престижного борделя Бэйсин-Сити.

Наверное, это отвратительное зрелище, глядеть на то, как она крутится перед девочками. Но все же думаю, это только слухи, которые распускают завистницы Кэтрин. Однако всякое возможно. У каждого есть свои профессиональные секреты. Мои секреты воспитания будущих шлюх тоже могут показаться кому-то странными и даже излишне жестокими. Но они действенны.

Сегодня столы в аудитории отодвинуты к стенам. Мы демонстрируем «товар» старой ведьме. Девушки раздеты, стоят рядком. Они уже не молят отпустить их, понимая, что это бесполезно. В их глазах страх. И только у Александры абсолютно «стеклянные» глаза. Их взгляд обращен не наружу, а внутрь. Отдельно стоит у стены и виолончель в открытом футляре. Ее корпус так же изящен, как юное обнаженное женское тело. Так и хочется прикоснуться к нему пальцами, ощутить его теплоту.

Кэтрин прохаживается между девушек. Она довольна. Мы привезли хороший товар. Я ее еще никогда не подводил. Сказать, что мы дружны со старой ведьмой, как это часто случается с давними партнерами, а с ней начинал работать еще мой папашка, нельзя. У нас чисто деловые отношения. Но это и упрощает существование. Мы разговариваем на языке денег.

Кэтрин далеко не дура, ей сразу же понравилась моя идея с виолончелисткой. Она просекла «фишку». Еще один эксклюзивный вид развлечения не помешает ее заведению. Ведь клиенты любят потом хвалиться в мужских компаниях своими приключениями, а это бесплатная реклама и новые посетители, которые поспешат отведать «свежатинку». По возникшему в ее выцветших, старческих глазах блеску я вижу, что зацепил ведьму.

– Сыграй нам, – говорит она Александре.

Та повинуется. Берет виолончель, смычок и садится на стул посредине «аудитории». Она обхватывает инструмент голыми ногами и начинает играть то произведение, которое я слышал на концерте последним. Не знаю, «стеклянные» у нее сейчас глаза или нет, – они полуприкрыты.

Музыка пробирает даже Кэтрин, у нее наворачиваются слезы.

– Хватит, – ворчит она, не желая показывать, что растрогалась. – Довольно.

Виолончель смолкает. Александра прислоняет инструмент к стене и становится в ряд с другими девушками. Взгляд у нее вновь стекленеет.

– Значит, она еще и девственница? – хитро щурится старуха.

– Можешь сама проверить, – говорю я.

– Нет, Кевин Круз, я верю тебе на слово. Ты никогда не обманывал меня. И я тебя не обманывала. Мы умеем держать слово. Насчет других девчонок мы с тобой уже договорились. А сколько ты хочешь за нее?

Мы начинаем спорить, торговаться. Делать это надо при девочках, они должны знать, во что обошлись старой ведьме, знать, сколько кто из них стоит. Это подстегивает их в работе, создает конкуренцию, порождает борьбу за успех у клиентов. Наконец, мы сходимся с ней в цене.

Кэтрин старомодна. Она не признает в расчетах банковские карты. Она оперирует только наличными – вручает мне картонку с деньгами. Пересчитывать нет смысла. Даже если бы в сумме имелись центы, то старая ведьма и их положила бы.

– Ударим по рукам, – предлагает Кэтрин.

И мы ударяем. Я бы уже распрощался и ушел, но Кэтрин не терпится. Забыв обо мне, она обращается к Александре:

– У меня есть для тебя хороший клиент. Он уже долго ждал, когда появится девственница. Он староват для путешествия в Старый Город, тебя отвезут к нему. Он несколько чудаковат, но заплатит немало. Половина денег твои. – Кэтрин всегда щепетильна в денежных вопросах, она оставляет девочкам на расходы ровно половину заработанного, и это справедливо. – Слушайся его во всем. Чтобы тебе было не так страшно, с тобой поедут две мои охранницы. Хорошо? И не забудь прихватить с собой инструмент.

И тут в глазах Александры появляется осознанность. Я даже не знаю, как назвать это ощущение. Подобное я видел в глазах людей, которые впервые сталкивались со смертью, убийством, страшным насилием. Но это было лишь слабым отголоском того, что я увидел в глазах девушки. Виолончелистка срывается с места. Ни я, ни Крис с Биллом не успеваем среагировать. Александра с разбегу вскакивает на подоконник, выносит своим обнаженным телом стекло и вываливается с пятого этажа на улицу. Я слышу глухой удар тела о мостовую.

Когда я выглядываю, то вижу Александру. Она лежит в неестественной позе лицом вниз. Шансов уцелеть у нее не было никаких, да она к этому и не стремилась.

– Черт, – говорю я.

Мне, конечно, жаль девчонку, жаль, что моя мечта с превращением Александры в великую проститутку сорвалась в самом начале. Но думать и действовать следует быстро. Это мой стиль. Нельзя раз за разом переживать в мыслях случившееся. Его уже не вернешь. Надо думать о будущем.

– Крис, Билл, – распоряжаюсь я. – Бегите вниз и грузите тело в багажник. Нельзя, чтобы оно лежало на улице. Нас могут неправильно понять проститутки в Старом Городе. Подумают, что это мы выбросили ее из окна.

Угроза нешуточная. Тут и авторитет старой ведьмы не поможет. Шлюхи, впрочем, как и все женщины, стремятся увидеть во всем худшую сторону. Если нас заподозрят в убийстве девчонки и пустят такой слух, то нам несдобровать. Отряды самообороны у шлюх организованы отлично, и они часто действуют исподтишка. Я не хочу, чтобы меня или одного из моих парней потом нашли на улице с отрезанным членом.

Билл с Крисом выбегают. Старая ведьма смотрит на меня.

– Кевин, ты должен отдать мне за нее деньги, – тянет она ко мне костлявую руку.

И тут я взрываюсь, нервы сдают. Это уже форменное нахальство. Но взрываюсь я, конечно, внутренне. Внешне я спокоен, как и подобает на деловых переговорах.

– Кэтрин, мы ударили по рукам, – напоминаю я. – Она стала твоей. Я не в ответе за то, что случилось с ней после. Пусть даже это случилось секундой позже после удара наших рук. Это твои проблемы. Скажи еще спасибо за то, что я решу проблему с ее телом.

Я не собираюсь расставаться с деньгами. Это мои деньги и деньги моей маленькой семьи в лице Мэри. Ведь она живет на мои деньги. Старая ведьма еще что-то шипит, пытается обвинить меня в том, что я привез неподготовленную девушку. Я и сам знаю, что она не подготовлена. Но что я мог сделать, если она девственница?

Однако Кэтрин уже и сама понимает, что не права.

– Черт с тобой. Сегодня правда на твоей стороне, – говорит она вроде бы смягчившись.

Я подхожу к виолончели и трогаю ее струны рукой. Но инструмент под моими пальцами только противно скрипит. Мне никогда не извлечь из него те божественные звуки, которые умела извлекать Александра.

Мне не стоит дольше задерживаться. Парни уже запаковали мертвое тело в багажное отделение бусика, смыли кровь с мостовой. Благо окна аудитории выходят во двор, и, надеюсь, никто не успел увидеть распростертое обнаженное тело.

Мне не хочется показывать перед Крисом и Биллом свою слабость. Они подумают, что я жалею девчонку. Я уже давно приучил себя не видеть в будущих шлюхах живых людей. «Охотнику» это строго противопоказано. Мне жаль моего неудавшегося проекта.

* * *

От тела нужно непременно избавиться. Причем так, чтобы от него не осталось следов. Это золотое правило. Девушки должны просто исчезать. Нет трупа – нет и факта смерти. Пропавший человек для копов – небольшая проблема. Его просто объявляют в розыск. Вот и все. Родителям можно отвечать, что, возможно, их дочь просто нашла себе разбитного парня и сбежала из города или связалась с плохой компанией и отправилась путешествовать автостопом.

От мертвого тела надо избавляться, не оставляя ровным счетом ничего. Именно поэтому я взял на себя хлопоты по Александре. Старая ведьма тут бы могла и сплоховать. Она в этом не специалист, а я знаю, как следует избавляться от мертвецов.

Дилетант – тот, кто столкнулся с такой проблемой впервые, – сразу же подумал бы о крематории на Первом городском кладбище. Но это не лучшее решение проблемы. Да, можно подкупить кочегара, и он сожжет останки в топке. Но поручиться за то, что он будет потом держать язык за зубами так же надежно, как тот, кого вы убили, а он превратил в пепел, нельзя. Нужно действовать через проверенных людей.

Газовые факелы, способные испепелить человеческое тело, работают не только в крематории. Неподалеку от Бэйсин-Сити есть асфальтобетонный завод. Он работает от случая к случаю, но газ, поступающий в огромную, слегка наклоненную, вращающуюся стальную трубу, всегда можно включить. Ее обычно используют, чтобы высушить и раскалить перед тем, как смешать с битумом, щебень и песок. Откуда мне знакомы эти строительные тонкости? Просто я неплохо знаю сторожа и не раз платил ему деньги за подобные услуги. Процесс сжигания довольно длительный, а он болтлив и любит свою работу.

Бусик мчится по ночному шоссе. Крис за рулем, он сосредоточен и молчалив. Билл ковыряется пальцем в экране своего мобильника, листает страницы с фотографиями. Мне тоже не хочется говорить. За нами лежит упакованное в брезент мертвое тело прекрасной девушки, так и не успевшей превратиться в проститутку. Я не знаю, правильный ли выбор она сделала. Многие, кого я похитил, кто желал мне сдохнуть в страшных муках, брыкались, царапались, когда их насиловали мои парни, потом при встрече даже благодарили меня за то, что я сделал. Некоторые и не знали, что быть шлюхой – это их призвание. В конце концов, что в этом плохого? Тут вопрос воспитания. Им вбивали в головы, что трахаться за деньги – плохо. И они этому верили, даже ни разу не попробовав запретный плод.

А по мне – надо попробовать всего в жизни. Пусть по чуть-чуть. Чтобы понять вкус супа, не обязательно съесть всю кастрюлю. Достаточно и одной ложки. Мудрая мысль, и, как вы понимаете, она тоже принадлежит моему покойному папашке. Не знаю, дошел он до нее своим умом или подслушал, сидя в своем любимом баре за стойкой.

Мы сворачиваем с дороги. Вскоре из-за холма показывается труба асфальтобетонного завода, конструкции, штабеля щебня и песка. Рядом тянется защищенное навесом от дождей битумохранилище. Свет прожекторов погашен. Наклонная труба, вращающаяся на катках, уже крутится, в ее торце голубыми огоньками мигает газовая горелка. Пока она еще работает не на полную мощность. Мой знакомый уже знает о моем приезде и подготовил все, что нужно.

Он сразу чувствует мое неразговорчивое настроение, а потому и не вызывает на беседу. Он не знает, кого мы привезли. И не надо ему этого знать. Его дело – справиться с работой и получить деньги. Крис с Биллом вытаскивают завернутое тело из машины. Мне хочется взглянуть на Александру еще раз. Когда мы ехали через город, то на Мэдисон Холле все еще красовался плакат с рекламой ее концерта. Наверное, в пустом зале все так же подвешена в воздухе прощальная нота ее последнего выступления. Последнего, если не считать оборванной в самом начале игры в «Жемчужине в короне». Но я не останавливаю моих парней, когда они проносят тело рядом со мной и принимаются, чертыхаясь, втаскивать его наверх по узкой и очень гулкой сварной металлической лесенке. Я знаю, что Александры больше нет. То, что лежит в брезенте, – ее изувеченное тело, которое скоро превратится в пепел. Она не здесь. Она ускользнула от меня и старой ведьмы. Ее унесла музыка.

Я слышу, как начинает гудеть в торце сгорающий газ. Труба вращается чуть быстрее. Грохочут металлические катки. Телу Александры предстоит совершить путь длиной в пятьдесят футов навстречу пламени. Они, наверное, уже забросили его в трубу. Но понять по звуку это невозможно, а забивать голову не хочется. Я смотрю вдаль, на переливающийся огнями бессонный Бэйсин-Сити.

И тут у меня звонит мобильник. Я достаю его и смотрю на экран. Это моя сестренка Мэри. Она звонит мне редко, может не напоминать о себе месяцами, но иногда на нее находит, и она может позвонить среди ночи. Хотя сейчас время еще не очень позднее. Это здесь, за городом, кажется, что наступила глухая ночь.

– Да, Мэри. Надеюсь, ничего плохого не случилось.

– Привет, Кевин, – отвечает она мне и, наверное, вслушивается в шум, который издает грохочущая труба.

– Я тут немного занят. Но все равно рад тебя слышать. Я всегда рад слышать тебя.

– Я не отниму у тебя много времени. Я просто хотела спросить. Если у меня появится парень, ну, такой же, как я, около шестнадцати лет, я могу с ним целоваться? Ты не будешь против? Ты не станешь его бить?

– Так появится или появился? – уточняю я.

– Это я только так, умозрительно спрашиваю. Его еще нет в реальности. Но я должна знать, как ты к этому отнесешься.

– Если только целоваться, то можно, – разрешаю я.

– Вот и все, что я хотела от тебя услышать. Пока.

Я даже не успеваю толком попрощаться с сестренкой, как она отключает телефон. Все-таки быстро она у меня взрослеет. Надо будет сделать ей подарок. Она хотела украшения с настоящими бриллиантами, а я ей купил бижутерию.

Труба останавливается. Синий ореол пламени в ее нижнем торце гаснет. Кажется, что наступает полная тишина. Но тут же слышатся шаги спускающихся по гулкой сварной лесенке Криса и Билла.

Все, того, что раньше было телом Александры, больше нет. Есть лишь рассыпавшиеся на мелкие обгоревшие осколки кости. Они очень похожи на острые камешки щебня. Скоро их смешают с горячим асфальтом и уложат где-нибудь в Бэйсин-Сити. Прохожие будут ходить по ним и не подозревать, что они шлифуют своими подошвами. Да, я избавился от тела Александры. Но почему я не могу перестать думать о ней?

* * *

Проходит неделя. На следующую «охоту» я не еду. Пусть парни поработают сами. Я им вполне доверяю. После одного мастер-класса, преподанного мной, обычно месяц-второй у них осечек не случается. Сегодня они работают для другого борделя, категорией пониже, так что и ответственности у меня меньше. Но «планку» держать надо высоко.

Мне кажется, что они задерживаются, должны были бы уже вернуться. Но звонить им во время «охоты» не стоит. Мало ли какие у них трудности возникли. Не буду мешать. Если бы что-то случилось, то позвонили бы сами.

Приезжают они поздно. Уставшие и довольные. Крис втаскивает в мой дом футляр с виолончелью и ставит его у стены, торжественно открывает. Внутри – напоминающий своими изгибами прекрасное женское тело инструмент. Его темный вишневый лак – как загорелая нежная кожа.

– Вот, старая ведьма сказала тебе передать. Сказала, что все равно никто из ее девчонок играть на ней не умеет. А эта рухлядь будет ей только напоминать о зря потраченных деньгах. Она затаила на тебя обиду, Кевин. – Крис садится в кресло, забрасывает ногу за ногу. – Хорошо мы сегодня поработали. – И он кладет на стол деньги – больше, чем я ожидал.

– Погоди, – удивляюсь я. – При чем здесь старая ведьма? Ведь вы работали сегодня на другой бордель.

– Нам просто повезло. Попалась еще одна девственница. Мы и решили, что грех будет спускать ее за бесценок во второразрядное заведение. Кэтрин всегда хорошо платит за такой эксклюзивный товар. Да и утешение ей от потери виолончелистки. Вот мы и сбагрили девчонку ей.

Крис смотрит на меня, ожидая похвальбы. Они и в самом деле молодцы. Соображают.

– Правильно сделали, – расплываюсь я в улыбке и стараюсь не смотреть на виолончель.

Она лежит в черном, бархатном изнутри футляре, как драгоценность в ювелирной лавке. Честно рассчитываюсь с парнями. Они заслужили свою долю. Я теперь даже жалею, что купил для моей Мэри драгоценности чуть дешевле тех, о которых она мечтала. Сережки и колье такие же, но бриллианты в них поменьше. Непредвиденная прибыль могла бы пойти на них. Я слегка поспешил с покупкой. Хотел сделать сюрприз.

Я отпускаю Криса с Биллом. Они могут отдыхать. За окном ночь. По небу плывут рваные облака. То и дело их озаряют вспышки молний, так похожие на голубое свечение сгорающего газа. В приоткрытом окне свистит ветер. Капли дождя стучат в стекло. Мне почему-то приходит на ум, что дым от сожженного тела Александры поднялся к небу, смешался с тучами и теперь падает на город, стучит в мои стекла.

Но почему я все время вспоминаю о ней? Почему не могу забыть о той, которой уже нет? И тут со вспышкой молнии приходит догадка. А может, я влюбился в нее? Но это чушь. Как можно любить ту, которой нет? Да и не способен я влюбиться. Я привык видеть в женщинах только товар. Товар нельзя любить, можно любить лишь деньги, вырученные за него.

Я прикасаюсь к виолончели. Трогаю ее гладкий, полированный гриф. Он теплый. Я достаю инструмент, сажусь на стул и сжимаю его ногами. Несильно, так, как это делала Александра. Провожу по открытой струне смычком. Виолончель откликается мне ровным грудным звуком, но он не чистый, к нему примешивается скрипение смычка, двигающегося по струне. И тут до меня доходит, что виолончель, как и скрипка, – инструменты, которые нельзя слушать вблизи. Когда слушаешь их издалека, то пропадает этот никчемный, но необходимый для волшебных звуков, скрежет смычка.

Странная мысль. Мой покойный папашка точно мне такого никогда не говорил. Я раздеваюсь и ложусь в постель. Виолончель таинственно поблескивает при вспышках молний. Ее сухой корпус отзывается на раскаты грома тихим гудением. Не могу сдержать порыв. Я встаю и забираю инструмент к себе в кровать. Теперь виолончель лежит рядом со мной на широком гидравлическом матрасе. Моя рука покоится на деревянном, лакированном изгибе, так напоминающем женское бедро. Нет, не просто женское, а ее бедро. Кажется, я начинаю сходить с ума. Я, конечно, слышал об извращенцах-фетишистах, но не думал, что это когда-то случится со мной. Но я уже пустил ее в свою постель и не могу заставить себя поставить к стене, боюсь обидеть. Обидеть кусок лакированного дерева! Бред. Но почему я должен отказывать себе, если мне приятно лежать рядом с ней? Ведь я один, и никто меня не видит. Смиряюсь с данностью. Лежу с виолончелью в одной постели и разговариваю с ней. Я не боюсь признаться, что люблю ее, люблю, как Александру. Что полюбил ее в тот момент, когда она выбросилась из окна на мостовую. И не полюбил бы никогда, если бы она осталась в «аудитории», где безумная старуха Кэтрин преподает девочкам, используя свое дряблое старческое тело в качестве учебного пособия. Это был поступок – уйти вот так, ускользнуть от всех нас. Поступок, на который была способна лишь та, которая никогда не испытала на себе насилия.

Я не заметил, как заснул. За окнами уже светает. По небу плывут остатки хмурых грозовых туч. Виолончель лежит рядом со мной. Мне стыдно за свою вчерашнюю слабость. Прячу инструмент в футляр. Я снова должен быть сильным. Никто не должен узнать о моей тайне. О том, что виолончель – это Александра, которой нет. В нашем городе нельзя быть слабым. Жизнь продолжается. Я хочу порадовать Мэри. Ведь она единственная у меня. Набираю ее номер. Телефон моей сестрички отключен. И это настораживает меня. Она раньше могла не брать трубку, но телефон свой никогда не отключала. Ладно, бывает всякое. Но, занимаясь кое-какими делами, я продолжаю ей названивать – все с тем же успехом. Мне вспоминается ее последний звонок, когда Мэри спрашивала у меня, можно ли ей целоваться с парнем-ровесником.

Теперь я начинаю подозревать, что этот парень существует в реальности. Они целовались, потом он затащил ее в постель. Вот и отключила телефон, чтобы никто ей не мешал. Я и сам впервые отведал вкус женщины, когда мне было четырнадцать. Но я же мальчишка, а она – девчонка. Я уже вижу в мыслях, как он трахает мою сестренку. Все-таки рано я разрешил ей жить раздельно с Джилой. Но тогда я подумал, что ей не место в Старом Городе, ведь Джила наотрез отказалась переезжать в другой район. Я мог бы поселить Мэри здесь, у себя дома. Но тут часто появляются Крис, Билл и другие парни, работающие на меня. Тут я обсуждаю дела. Все это не для глаз и ушей моей сестренки.

Когда уже к вечеру я вновь не могу дозвониться до Мэри, я не выдерживаю. Вскакиваю за руль и мчусь к ней. Ключи от квартиры у меня есть. Ведь это я купил ее для сестренки.

Взбегаю по лестнице. Несколько раз звоню и выжидаю около минуты. Если она все же в постели с парнем, то хотя бы пусть успеют одеться. Если же увижу их голыми, я проломлю ему череп, а так – просто набью морду.

Врываюсь в квартиру. Зажигаю свет. Никого. Кровать в спальне аккуратно застелена. На кухне – отключившаяся стиральная машина с мокрым бельем внутри. Мне приходит в голову мысль, что парень повел ее к себе. Выхожу в прихожую и сталкиваюсь с девчонкой одного возраста с моей Мэри. Она вскрикивает. Машинально отмечаю, что она хорошенькая и ладно сложена. Это уже издержки моих занятий «охотника». Но ее не выкрал бы даже Билл, потому что у нее легкое косоглазие. Проститутка не может быть косоглазой. Во всяком случае, хорошая проститутка, а других я не поставляю. Взгляд – это одно из ее тайных средств, которым она имитирует эмоции, обманывая клиента. Поэтому взгляд должен быть прямым – глаза в глаза. А косоглазая смотрит не прямо, а черт поймешь куда. Это не годится.

– Вы кто? – спрашивает девчонка.

– Я – брат Мэри. А ты кто такая?

– Я ее подружка. Увидела свет в окнах, думала, что это Мэри вернулась. Ну, я пойду.

Чувствую, она знает куда больше, чем говорит. К тому же она явно напугана. И испуг силен – он с легкостью читается во взгляде, даже при ее косоглазии. Уж не меня ли она испугалась. Как с подружкой, Мэри вполне могла поделиться с ней моими подозрениями и нетерпимостью к ее парням. Вдруг она знает, где живет тот парень, с которым я разрешил целоваться? Надо бы наведаться и к нему и вставить мозги на место.

Давить на девушек я умею даже без угроз. Подружка быстро сознается, но не в том, о чем я подумал. Дело совсем в другом.

– …мы гуляли с Мэри в городском парке. И тут на нас напали двое мужчин. Мэри они схватили. А мне пригрозили, что, если я кому-нибудь расскажу об этом, то они найдут меня и убьют. Я испугалась и молчала. Все ждала, что она вернется. Увидела свет в окнах…

– Что они сделали с Мэри? – я уже готов встряхнуть эту особу, чтобы она побыстрее выложила мне то, что знает.

– Затолкали в бусик и уехали.

– Бусик темно-синего цвета?

Она согласно кивает. А у меня уже возникают нехорошие предчувствия. Дай-то бог, чтобы они не оправдались. Я прошу описать мужчин, схвативших Мэри. Описания девчонки вполне подходят под Криса и Билла. Но я еще не хочу в это верить.

– Послушай, – говорю я. – Вы с моей Мэри подруги. Девчонки любят откровенничать на всякие интимные темы. Скажи, Мэри – девственница? Вы говорили с ней об этом?

– Мы даже говорили с ней об этом, когда гуляли в парке. Мне кажется, те, кто ее похитил, даже нас подслушали.

– Так девственница она или нет? Можешь мне признаться. Я ее брат, и мне это очень важно.

– Конечно, девственница. Ведь вы так строги с ней.

Все. Картина сложилась из пазлов. Если бы Мэри не была девственницей, то девчонка сказала бы просто, что они никогда не говорили на эту тему. Выходит, это правда. Но от нее становится только хуже.

Получается, что Крис с Биллом выкрали мою сестренку и продали ее старой ведьме в «Жемчужину в короне». А потом привезли мне деньги за нее. Это немыслимо. Это невозможно. Но, кажется, так и есть. Я срываюсь с места и вылетаю за дверь, даже не попытавшись закрыть ее. На ходу выхватываю телефон. Тычу в экран пальцем, рискуя споткнуться на крутых ступеньках и разбить себе голову.

– Мистер Круз, – летит мне в спину голос косоглазой подруги моей сестренки. – Вы так и не сказали, нужно ли мне обратиться в полицию.

Я не отвечаю ей. Полиция тут не поможет. Это бизнес, от которого копы имеют свою долю.

– Крис! – кричу я в трубку. – Через десять минут ты с Биллом должен быть у меня дома. – Как вы это сумете сделать, меня не интересует.

Я не знаю, как они успели добраться до моего дома через две минуты после того, как туда примчался я. Все-таки я умею заставлять других выполнять то, чего требую. Они стоят на ковре, а я нервно хожу перед ними, еле сдерживая желание убить их обоих. Я показываю им фотографию Мэри в деревянной рамочке с фарфоровыми ангелочками. Мэри сама подарила ее мне на позапрошлый день рождения. С тех пор она стоит у меня на письменном столе.

– Эту девочку вы продали старой ведьме?

– Эту, – теряются Крис с Биллом.

– Так вот – она моя сестра. Вы это понимаете, ублюдки?

– Мы сильно виноваты. Но откуда я мог знать, босс? – это говорит Крис.

– Ты не видел ее фотографию на моем столе? Она уже скоро два года как тут стоит.

– Но она повернута к вам. Я видел только тыльную сторону.

И это правда. Я поставил портрет своей сестренки не для того, чтобы на нее пялились ублюдки типа Криса, а для того, чтобы не забывать, как она выглядит. Ведь мы редко видимся. А еще я виноват в том, что четко разграничил свою личную жизнь и бизнес. Если бы мои парни видели хоть раз мою сестру, то этого не случилось бы. И вообще, я должен был раздать фотографию Мэри всем «охотникам» в Бэйсин-Сити и предупредить их, что пристрелю любого, кто ее хоть пальцем тронет. Но не признавать же мне свою вину перед Крисом и Биллом. По большому счету, они чисты передо мной.

Я сдерживаю свой гнев.

– Значит, так, – произношу я. – Вы сейчас берете деньги и дуете в Старый Город к ведьме Кэтрин. Возвращаете ей то, что она заплатила за мою Мэри. Надо будет, отдайте ей все, что мы заработали за прошлую «охоту», она любит «бабки». – Я кладу на стол пачки долларов. Без Мэри не возвращайтесь. Вам все ясно?

– Ясно, босс, – мрачный Крис сгребает деньги со стола. – Попытаемся все исправить.

По большому счету, мне надо ехать самому. Но я боюсь выдать Мэри. Старая ведьма не знает, что девственница, которую привезли ей, – моя сестра. Пусть выкупают ее те, кто продавал. Если приеду я, то она сможет заподозрить неладное и заломит неподъемную сумму.

– Только не вздумайте обмолвиться старой карге, что Мэри моя сестра, – бросаю я вслед выходящим из дома парням. – С вас станется.

– Мы, конечно, виноваты, но мы не идиоты. Просто так получилось. Идиотское стечение обстоятельств, – отвечает Крис. – Все будет хорошо, босс.

– Надеюсь на это.

Я жду. Даже не могу присесть. Нервно хожу. То и дело бросаю взгляды на закрытый футляр с виолончелью. Но нет, мне нельзя сейчас говорить с ней. Возможно, все случившееся – это кара за мою гордыню. Я считал, что вознесся над многими. А ты показала мне сейчас мое настоящее место. Но при чем здесь Мэри? Она же ни в чем не виновата. Пощади ее.

Мысли путаются. Я разговариваю то с Богом, то с Александрой, которой нет. Но на самом деле я разговариваю с собой.

Наконец появляются вконец потерянные Крис с Билом. Мэри с ними нет.

– Я же приказал вам без нее не возвращаться! – кричу я.

– Дело плохо, босс, – отвечает Крис. – Хуже некуда. Старая стерва Кэтрин не пустила нас даже на порог «Жемчужины в короне». Сказала, что будет говорить только с вами.

– Почему? Она хотя бы это сказала?

– Ваша сестра сама рассказала ей, кто она такая. Наверное, думала, что это сразу откроет ей двери на свободу. Что старая ведьма выпустит ее из уважения к вам.

– Черт!

Придется ехать самому. Я собираю всю наличку, какая только есть в доме, забираю доллары у парней. Кэтрин не устоит против денег. Я выкуплю тебя, Мэри. С тобой все будет хорошо. Она не посмеет, чтобы к тебе притронулся кто-то из ее клиентов. Кэтрин просто дразнит меня, желает унизить. Я заплачу, сколько она скажет, но потом придется заплатить и ей. Я обид не прощаю.

Я мчусь по городу, даже не притормаживая на перекрестках, на которых мигают желтым светофоры. Я просто чувствую, что со мной ничего не может случиться, ведь я нужен Мэри. Она ждет, что я приеду и вызволю ее из позорного плена.

В Старом Городе меня никто не пытается остановить. Хотя ездить так лихо мужчине здесь означает верную смерть. Вновь старая ведьма дала команду проституткам не задерживать меня.

С визгом тормозов останавливаюсь перед «Жемчужиной в короне». Смотрю на пятиэтажное помпезное здание с растрескавшейся лепниной по фасаду. В некоторых окнах горит приглушенный свет, проститутки продолжают обслуживать клиентов. Бордель – это конвейер, он не останавливается ни днем, ни ночью. За одним из окон моя сестренка, она ждет, что я заберу ее отсюда. За каким именно, я не знаю, и мне страшно от этого.

Меня встречает воинственного вида шлюха из охраны владелицы борделя. Коротющая юбочка. Полоска материи вместо лифчика. На обеих ляжках кобуры с пистолетами. На поясе несколько метательных ножей.

– Хозяйка ждет вас наверху, мистер Круз, – указывает она мне дорогу к лифту.

На ее ярко накрашенных губах змеится отвратительная улыбка, словно она собирается… нет, уже вонзила мне остро отточенный нож в пах. Кабина возносит меня сквозь этажи. За стеклянной дверью проплывают коридоры. На каждом этаже они окрашены в свой цвет. Цвета яркие, кричащие, ядовитые – красный, желтый, зеленый… Пред каждой лифтовой площадкой – вооруженная охранница.

Стеклянные створки расходятся. Прием мне устроен помпезный. Двустворчатая дверь, ведущая в «аудиторию», открывается словно сама собою. Но я понимаю, что просто их тянут невидимые для меня за створками шлюхи.

Кэтрин восседает на подобии трона. Кресло с бархатной обивкой. Возле нее вооруженные проститутки, они следят за каждым моим движением.

– Ты пришел, – говорит она. – У тебя, наверное, возникли небольшие проблемы?

– Ты знаешь, за кем я пришел. По ошибке к тебе попала моя сестренка. Я готов заплатить за нее столько, сколько скажешь. Столько, сколько я в состоянии заплатить. Называй сумму.

Я умею торговаться. Важно показать продавцу «живые» деньги. Это действует безотказно. Человек чувствует, что может прямо сейчас взять их в руки.

– Сколько тебе надо? – я принимаюсь выкладывать на стол пачки и смотрю на Кэтрин.

Но она совсем не следит за моими руками. Она смотрит мне в глаза.

– Дело не в деньгах, Кевин. Дело в принципе.

Я ощущаю сквозняк. Окно, из которого выбросилась Александра, еще не застеклили.

– Кэтрин, это деньги. И это бизнес. Мы же с тобой давние партнеры.

– Ты не вернул мне деньги за виолончелистку, когда я попросила тебя об этом. И формально ты был прав. Мы ударили друг друга по рукам, и сделка состоялась. Что ж, я согласилась с этим. Теперь ты держишь в руках деньги, которые я заплатила Крису, который работает на тебя, за твою сестру, еще не зная, кто она такая. Мы тоже ударили по рукам. Ты держишь эти деньги в руках, ты получил их. Все справедливо. Бизнес есть бизнес. Таковы правила. Я могу продавать то, что принадлежит мне, или не продавать. Не мы с тобой придумали такие правила, мы просто исполняем их.

Мне кажется, что старуха сошла с ума. Она отказывается от денег. Больших денег. Но она словно читает мои мысли.

– Я уже в том возрасте, когда начинаешь думать не только о деньгах. В гробу нет карманов, Кевин. И ты это тоже когда-нибудь поймешь. Есть вещи поважнее. Ты унизил меня своим отказом возвращать деньги за виолончелистку. И я вправе унизить тебя. Твоя сестренка останется у меня навсегда. Я не продам ее ни за какие деньги. Девочки у меня меняют имена, они забывают родных. Единственное, что ты можешь попытаться сделать, чтобы увидеть сестру, это заказать ее по каталогу для любителей подсматривать. И ты через зеркальное стекло посмотришь, как ее будет «жарить» один из моих клиентов.

– Тварь, мразь… – вырывается у меня.

Но бросать проклятия – удел слабых. Я сдерживаюсь, меняю тон.

– Ты хотела меня унизить? Я готов к этому. Я стану перед тобой на колени. – И я не просто это говорю, я делаю. – Только отпусти сестру. И я отдам тебе все, что у меня есть.

Я, «охотник», стою на коленях перед старой шлюхой Кэтрин. Что может быть унизительней?

– Ты зря стал на колени, это не поможет тебе. Я не сошла с ума. Просто еще твой дед на закате своей жизни выкрал меня, когда я купалась в реке. И сделал из меня шлюху – продал в бордель. У меня могла быть другая жизнь. Не знаю, хуже она была бы или лучше. Я состоявшаяся шлюха и не знаю другой жизни. Честное слово, не знаю. И вот мне представилась возможность отомстить вашему роду. Теперь ты до конца своих дней – брат шлюхи. И это не оскорбление – это правда. Ты сам это знаешь.

– Брат шлюхи! Брат шлюхи!.. – визжат проститутки, стоящие возле своей «мамы».

Я не сдерживаю себя, выхватываю пистолет. И тут же на меня нацелен десяток стволов. Шлюхи готовы закрыть Кэтрин своими телами. Они ее боготворят только потому, что она нанесла самую страшную боль «охотнику». Даже если я пристрелю старую ведьму, это ничего не изменит. Меня изрешетит ее охрана, а моя Мэри так и останется в борделе. Только мне важно вытащить ее отсюда.

– Ты пожалеешь о своем решении, – обещаю я, собираю деньги и иду к лифту.

Охранница на первом этаже с ехидной улыбкой говорит мне на прощание:

– Заходите еще, будем рады видеть вас, мистер Брат Шлюхи. У нас для вас всегда найдутся милые, молодые, хорошо обученные девочки.

Я уже почти спокоен. Не реагирую. Я уже принял решение. Я вытащу тебя, Мэри, чего бы мне это ни стоило. Обещаю.

* * *

Я снимаю со своих счетов почти все, что у меня есть. Я выбиваю долги, которые мне не платили годами. Собираю всех парней, которые работали на меня в последние годы. Мне уже не важно – садисты они, извращенцы. Главное, чтобы они умели держать в руках оружие и согласились на мое предложение.

Я не объявляю войну шлюхам, я ее начинаю. «Охотники» – действующие и бывшие – озадачены. С одной стороны, всем хочется быстро заработать хорошие деньги. С другой – предприятие смертельно опасное. Даже тот, кому удастся уцелеть, потом рискует быть убитым шлюхами из мести поодиночке. Набирается всего с десяток смельчаков. Надо отдать должное, Крис и Билл тоже вызываются идти в бой. Они чувствуют передо мной вину.

Действовать нужно быстро, пока проституткам не донесли о наших планах. Мы нападаем на Старый Город коварно, ночью, без объявления войны. Хотя это тоже против правил. А со мной и с Мэри разве не поступили коварно? Я имею право им ответить, отплатить той же монетой. Я не собираюсь быть братом шлюхи. И не дам превратить мою сестренку в проститутку.

На первый отряд самообороны проституток мы нарываемся через квартал после его необозначенных, но хорошо известных всем границ. Кто-то все же успел передать им известие о нашем нападении. Хотя я специально собрал парней перед самым походом и просто поставил перед фактом. Но пока спасает нас то, что к обороне шлюхи готовились не заранее, а впопыхах.

Гремят выстрелы. В воздухе свистят метательные ножи. Сверкая, пролетают стальные звездочки с остро отточенными лучами. Я вижу, как падает Билл, когда шлюха втыкает ему в спину нож. Я не успеваю застрелить ее прежде, чем она это делает. Мой выстрел из дробовика звучит секундой позже. Никогда не думал, что смогу хладнокровно убивать женщин, пусть даже и шлюх. Это уже не бизнес. Это война.

Но мы прорываемся. Нас уже осталось только семеро из десяти. Наш грузовик с простреленными шинами и продырявленным лобовым стеклом, вихляя, сбивая по дороге мусорные баки, от которых в страхе разбегаются бездомные коты и крысы, достигает, наконец, «Жемчужины в короне». Крис выворачивает руль. И наш грузовик таранит стеклянную витрину, где выставлены восковые фигуры знаменитых проституток, в разные годы прославивших это заведение. Восковые обнаженные тела разлетаются на части. Нам на капот падает искусно слепленная, совсем как настоящая, женская задница.

По нам уже стреляет охрана заведения. Это настоящие фурии. Они научены стрелять с двух рук, в прыжке, лежа, через плечо. Черт, это даже не бой, а какой-то кордебалет со стрельбой, кровищей и трупами. Визжат, разбегаясь, прячась от пуль, рабочие проститутки. Мечутся клиенты. Мы стараемся их не зацепить.

И все же нам удается потеснить фурий. Шлюхи разоружены и загнаны в подвал. Я отправляю парней наверх – разыскивать Кэтрин. А сам с Крисом ищу Мэри. Мы врываемся в комнаты, выбиваем запертые двери, припираем с стене шлюх, прижимаем к их шеям стволы и спрашиваем только одно – где моя сестренка?

Никто ее со вчерашнего дня в борделе не видел. Моей Мэри нигде нет. И тогда я иду наверх – мне уже сказали, что старую ведьму поймали.

Кэтрин взлохмачена, страшна, но пытается держаться с достоинством.

– Где моя сестра? – не знаю уже, в который раз повторяю я один и тот же вопрос и наставляю на нее ствол.

Кэтрин смеется старческим ржавым смехом.

– Ты не застрелишь меня. Я надежно спрятала ее. И только одна я знаю, где ее отыскать. Нажимай на курок. Я уже свое отжила, Кевин – брат шлюхи.

Я бледнею, хватаю ее за волосы и трясу.

– Ты скажешь мне. Я обещал, что ты пожалеешь о своем решении. И ты уже жалеешь.

Наверное, я перестарался. Из горла старухи вырываются невнятные звуки, она вздрагивает и замирает. У стариков хрупкие кости. Похоже, я сломал ей шею. Даже мертвая Кэтрин зловеще усмехается. Губы ее приоткрыты, словно она собралась сказать: «Брат шлюхи» – но не успела.

Делать нам в «Жемчужине в короне» больше нечего. Тут можно только дождаться подхода новых сил из отрядов самообороны Старого Города. Нас просто уничтожат.

Еще с одним боем мы прорываемся на свою территорию. Я распускаю парней. Каждый из них получил достаточно денег, чтобы на год-другой исчезнуть из Бэйсин-Сити. Сам я только заезжаю домой, забираю виолончель. Рассиживаться тут нельзя. Проститутки сейчас соберутся и бросятся меня искать, чтоб растерзать. Не знаю, какую именно кару они мне сейчас придумывают – женский ум чрезвычайно изощрен в том, чтобы придумать способ доставить нестерпимую боль.

Единственное место, куда я могу сейчас поехать, – это особняк начальника городской полиции. Сюда эти твари не сунутся. А у меня с ним хорошие отношения. На многое я, разумеется, не рассчитываю. У начальника репутация добряка, правда, это не мешает ему быть частью преступного мира.

В окнах особняка горит свет. Оно и понятно. Стрельба в Старом Городе не могла остаться незамеченной. Хозяину уже доложили. Тем лучше. Меня впускают в дом. Главный полицейский Бэйсин-Сити уже в форме. Он косится на футляр с виолончелью в моей руке.

– Пулемет с собой носишь? – спрашивает он у меня. – Правильно делаешь. После той резни, которую ты учинил в Старом Городе, ты не жилец. Всякая проститутка посчитает своим долгом перерезать тебе горло. Может, мне еще и не все доложили.

Я не спорю, он прав.

– Я, конечно, знаю о твоей беде. И даже кое в чем тебя понимаю. Но ты решил разрушить порядок вещей, то, на чем держится Бэйсин-Сити. А этого нельзя делать. Да, произошла ошибка. Никто в этом не виноват – издержки бизнеса. Я не могу спасти тебя. Могу только посоветовать удрать из Города Пороков куда подальше, пока не выписан ордер на твой арест. Тогда я должен буду задержать тебя. Единственное, что я могу для тебя сделать, это купить твой дом. Но за половину цены, разумеется.

Я и за это благодарен. Мне нужны деньги. Я притворно соглашаюсь прямо сейчас уехать из города. Нотариус приезжает почти сразу после звонка. Мы оформляем сделку. Главный полицейский Города Пороков платит мне наличкой. Ее всегда в избытке в его доме.

– Не буду желать увидеться еще раз, – говорит он на прощание. – Или тебя больше не увидит никто из тех, кто тебя знает, или ты – труп.

Я решил остаться. Мне надо отыскать и спасти Мэри. Я предвидел и такой вариант, что штурм «Жемчужины в короне» провалится. На этот случай я снял небольшую квартирку на Рэйнджерс-стрит. Неподалеку от стриптиз-бара «Глубокая глотка». Район не слишком спокойный, но и я сам не из тихих. Здесь можно не только отлежаться, но и попытаться отыскать Мэри. Главный полицейский города был не прав, когда говорил, что никто из знавших меня не должен меня увидеть, иначе я труп. Есть еще в Старом Городе одна проститутка, к которой я могу обратиться за помощью, и она не убьет меня при первой встрече. Это Джила с изувеченным лицом. Ведь это она воспитывала Мэри. И моя сестричка даже называла ее матерью. Если Джила не сможет мне помочь, то уже никто не поможет.

Лишь только занеся вещи в свою крохотную съемную квартирку, я выхожу на улицу и звоню Джиле из таксофона. Мобильником пользоваться нельзя, я его выключил. Я не называюсь, говорю коротко и просто. Она должна узнать мой голос, хоть мы давненько не встречались и не говорили. Да и в свете сложившихся обстоятельств она должна понять, что звонил именно я.

– Джила, я хотел бы встретится с тобой в стриптиз-баре «Глубокая глотка». Ты можешь прийти туда к полуночи? – вот и все, что я говорю.

– Хорошо, – звучит в ответ.

Это все, что сказала мне Джила. Но и этого достаточно.

Настоящая жизнь в «Глубокой глотке» к полуночи только разгорается. Это заведение хорошо тем, что никто не станет всматриваться в мое лицо. Тут хватает на что пялиться. Сиськи, попки стриптизерш – увлекательное зрелище. Да и освещение тут специфическое, почти как в луна-парке. Мелькает стробоскоп, вспыхивают и гаснут разноцветные софиты. Я не хочу быть узнанным. Я прихожу ровно в назначенное время. Мы даже сталкиваемся с Джилой у входа. Но на улице делаем вид, что не знакомы. Проходим по отдельности, и только оказавшись внутри, устраиваемся за самым дальним от подиума с шестами столиком. Если не знать Джилу, то можно испугаться, взглянув на ее лицо. Ходит она в джинсах и рубашке с длинным рукавом, потому что все ее тело искалечено, исполосовано шрамами. Но фигура у нее по-прежнему стройная, а походка пружинистая.

– Привет, Джила, – говорю я.

– Привет, – отвечает она. – Плохи дела?

– Хуже некуда. Ты не могла бы сходить к стойке за выпивкой. Мне не хочется светиться. – Я кладу перед Джилой деньги.

Проститутка идет к стойке, облокачивается на нее и разговаривает с барменом. Один из посетителей, обманутый стройной фигурой немолодой Джилы, хлопает ее ладонью по попке и предлагает:

– Не желаешь поразвлечься, красотка?

Джила оборачивается, и мужчина отшатывается, завидев изуродованное лицо.

– Что-то не так? Я тебе уже не нравлюсь? – Джила уже давно смирилась со своим уродством и даже находит в себе силы превращать его в безобидные шутки.

– Нет-нет, – лепечет подвыпивший мужчина. – Все в порядке. Я просто обознался. Мне показалось, что ты моя знакомая.

– У твоей подружки тоже такое лицо? – прищурившись, произносит женщина, воспитавшая мою Мэри. – Только не говори «да», иначе соврешь. У меня одной такое лицо во всем Бэйсин-Сити. А теперь проваливай. Я пришла не одна.

Мужчина тут же исчезает в толпе у подиума, на котором у шеста извивается полуобнаженная красотка. Ловлю себя на мысли, что я впервые не думаю о том, стал бы я похищать такую девушку или оставил бы ее гулять на свободе. Это как-то ушло от меня само собой. К столику возвращается Джила. Она ставит передо мной коктейль с красочным бумажным зонтиком, вмороженным в кусок плавающего льда. Такой же ставит и перед собой.

– Ты можешь узнать, где старая ведьма спрятала Мэри? – спрашиваю я, надеясь в душе, что она уже знает это.

– Бедная девочка. Поговаривают, что Кэтрин спрятала ее где-то на квартире в южном пригороде и приставила к ней охрану. Но это только слухи. Ведьма умела хранить секреты. Ей это удается даже после смерти.

– Джила. Ты должна ее найти. Я разорву их на куски, но вызволю ее. А что еще говорят… – мне сложно подобрать слова, но Джила, как каждая опытная проститутка, легко читает мужские мысли и желания.

– Если ты о том, допускали ли к ней клиентов, то я такого не слышала.

Джила отводит взгляд. Значит, такое ей доводилось слышать. Почему это я решил, что старуха решила сделать для моей Мэри исключение? Девочек покупают у «охотников» для того, чтобы они отрабатывали затраченные на них деньги и зарабатывали для себя и своей хозяйки. Но ничего, это горько и больно, но не смертельно. Я вытащу ее, увезу далеко-далеко. Окружу теплом и заставлю забыть, что с ней произошло. Ведь это моя вина, моя…

– Джила, узнай, где она. Любой ценой узнай. Ведь Мэри называла тебя матерью.

– Я всегда помню об этом.

– Возьми деньги. Я понимаю, что для себя ты от меня их не примешь. Но тебе же придется кого-то подкупать, платить за полученную информацию.

– Оставь их себе, Кевин. Я не самоубийца. Я буду расспрашивать только тех, кому полностью доверяю. А эти девочки не берут за такие услуги плату. Им хватает того, что они получают с клиентов. Где я могу тебя найти?

Я называю адрес.

– …это тут, за углом.

– Никому другому не открывай. А я постучусь вот так. – Джила отбивает дробь пальцами по столешнице.

Она почти вся тонет в грохочущей ритмичной музыке. Но я чувствую и повторяю ее своей рукой. Джила поднимается и уходит. Она – моя последняя надежда.

Я день за днем провожу в тесной клетке съемной квартиры. Холодильник я забил едой под завязку заранее. Запасся и спиртным. Без него можно сойти с ума. Но пью лишь согласно папашиному рецепту, только после ужина и ни капли с утра или днем. Я сплю в кровати вместе с виолончелью и беседую с ней, а утром бережно кладу ее в черную бархатную утробу футляра. Я не жалуюсь ей на жизнь. Она и так знает, что со мной происходит. Я думаю, что ей известно и будущее. Она знает, удастся ли мне вытащить Мэри. Но она молчит.

Как-то днем я вижу, как у меня под окнами кладут асфальт. Он дымится. Где-то в нем есть и частички костей Александры. А по ночам с неба капает дождь. Возможно, она еще и там, в тучах, и проливается каплями на мой подоконник.

Неделя тянется за неделей. Иногда появляется Джила. Первый раз, когда она постучала условленным стуком, я сорвался к двери так, что даже забыл спрятать виолончель в футляр. Джила видела ее на моей кровати, но сделала вид, что не заметила. Нет, она не принесла мне спасительную весточку о том, что Мэри нашлась. Она всего лишь принесла мне продукты.

И вот однажды снова звучит условный стук. Я уже настолько отчаялся, что не бросаюсь к двери, а просто иду открывать. Мое ожидание чуда сделалось рутиной, привычкой. Я думаю увидеть Джилу с пакетом из гипермаркета. Но она пришла с пустыми руками. Здоровается, садится, закуривает и только потом говорит:

– Я нашла ее.

– Где? – Я готов расцеловать ее обезображенное лицо.

Моя Мэри нашлась. Сестренка, которую я люблю. Пусть ее будут охранять и десять фурий – я освобожу ее. Заберу с собой.

– Я завезу тебя к ней прямо сейчас.

– Что с ней? Ее охраняют? Как она?

– Жива и здорова. Вот и все, что я могу тебе сейчас сказать. Остальное ты сам увидишь и поймешь, когда поговоришь с ней.

Джила говорит отстраненно. Но в эйфории я не обращаю внимания на это. Для меня сейчас главное – информация, а не ее эмоции, у меня и своих через край. Мы выходим из дома. Я прихватываю с собой только футляр с виолончелью. Там лежит все, что мне может понадобиться. Кроме инструмента, с которым я сжился, там лежат и деньги, и оружие.

Мы едем в южный пригород. Джила останавливает машину у старого дома. Протягивает ключи.

– Она мне сама их дала. Она ждет тебя. Ее никто не охраняет.

На брелоке номер квартиры. Но почему Джила не сразу сказала мне обо всем этом? Она виделась с Мэри, и они не успели переговорить? Но думать об этом у меня нет времени. Все сейчас прояснится. Я увижу свою Мэри, и она мне все расскажет сама.

Взбегаю на крыльцо. Лифт несет меня ввысь. Вот и заветная дверь. Я не опасаюсь засады. Если Джила сказала, что сестру не охраняют, так и будет.

Я влетаю в квартиру. Она просторная, но, по сути, представляет собой одну большущую спальню. Посередине огромная кровать под бархатным балдахином. Я не хочу думать, что тут происходило с моей сестренкой. Я не стану спрашивать, что с ней делали. Мне достаточно того, что Мэри в халате, расшитом серебряными драконами, срывается с подушек и бросается ко мне, виснет на шее.

– Я так счастлива тебя видеть, – шепчет она.

– Я заберу тебя отсюда прямо сейчас, и мы уедем далеко-далеко. Внизу Джила. Она на машине. Собирайся.

Но Мэри не спешит собираться.

– Я никуда отсюда не поеду, – говорит она, и я слышу в ее голосе нотки, которые у нее лишь изредка проскальзывали раньше. – Мне и здесь хорошо. Поначалу мне было страшно. Но потом…

– Что они сделали с тобой, Мэри? – спрашиваю я о том, о чем зарекался не спрашивать.

– Ты ничего не понял? Я просто стала взрослой. Я стала женщиной. У меня теперь своя жизнь, у тебя – своя. Понимаю, тебе надо уехать. Езжай один. Буду звонить. Ты раньше попрекал меня, что я живу на твои деньги. Теперь я зарабатываю их сама. Мне нравится моя новая жизнь.

Я понимаю, что у меня уже не получится отшлепать ее, как прежде. Да это и не помогло бы. Думает-то она головой, а не попой. Я опускаюсь на кровать.

– Да ты не расстраивайся. Сама покойная Кэтрин сказала мне, что из меня получится великая проститутка. А ее слова немалого стоят…

До меня уже доходят лишь обрывки фраз, все остальное застилает туман.

– …у меня появилось много подруг… Некоторые влиятельные люди постоянно приходят только ко мне. И я им нравлюсь… Это же нужные связи, я могу через них решать.

Я уже не слушаю щебетание сестренки. Она и впрямь сильно повзрослела. Ну да, а чего я хотел? Ее дед, отец и брат – «охотники». Женщина, воспитавшая ее как мать, – проститутка. Это у нас, оказывается, «семейное». Я – брат шлюхи. И за что мне все это?

В комнате ярко горит свет. За окном темень. Дождь монотонно барабанит по жести подоконника. Он падает с неба. И, возможно, в нем с небес спускается Александра. Ведь она не рухнула вниз, как мне тогда показалось, а вознеслась. И теперь дождем напоминает о себе. Не дает мне заснуть по ночам.

Мэри продолжает щебетать. А я все не могу решить для себя. Должен ли я благодарить небеса за то, что моя Мэри жива и счастлива здесь – на земле, что она не в низких дождевых тучах, ползущих над таким родным и ненавидимым мною Бэйсин-Сити. Городом, где мне уже больше нельзя жить и в котором я могу только умереть.

Content

Давид Босс, Александр Ли
Правосудие бандитского квартала

Новелла 1

Новелла 2

Новелла 3

Новелла 4