Шрайбер Олег

БЕЛЫЕ БОГИ КОНГО

Белые боги Конго

Мы белые боги Конго. Наше могущество безгранично. Наша воля имеет силу физического закона в данном пространственно-временном континууме. Мы знаем все и можем все. Наше знание всеобъемлюще. Сколько шерстинок на шкуре буйвола, убитого старым одноглазым леопардом у водопоя. Что думает стюардесса о втором пилоте авиалайнера, пролетающего над джунглями на рассвете. Куда идет старый колдун вуду М'Гамба, и зачем ему калебас с песком и кусок шкуры шакала. Какого цвета трусики у той американочки из экспедиционного лагеря в верховьях реки. Последнее нас, белых богов Конго, интересует больше всего. По крайней мере, за себя я ручаюсь. Меня, кстати, зовут Роджер. А этого идиота слева — Отто. Он бош. Точнее, был им. Впрочем, по нему это и сейчас видно — истинный ариец. Я вселяюсь в муравья и с трудом ползу по гладкому нейлону палатки. Нахожу брешь в противомоскитной сетке, проникаю внутрь. Сейчас, сейчас она вылезет из спального мешка, и я увижу, увижу… Что это за треск сзади? Черт тебя подери, Отто, только не скорпион! Балбес Отто в виде большого черного скорпиона ломится в палатку. Сейчас она поднимет тревогу! Так и есть. Ультразвуковые пакеты ее визга бьют по всему хитиновому телу, затем она достает баллончик с аэрозолью, и для нас все заканчивается.

— Гитлер капут, — говорю я Отто.

— Доннер веттер, — бурчит он в ответ, — какие эти американки нежные. Что взять с бюргера, который в жизни ничего не видел, кроме пива и кровяной колбасы? Спорить с ним бесполезно. Нахожу муравья пошустрее и повторяю попытку.

В отличие от Отто, я много чего повидал на своем веку, прежде чем стал белым богом Конго. Родился я в Бомбее в 1851 году. Через десять лет отец закончил свою карьеру военного, выйдя в отставку в чине полковника колониальных войск, и семья вернулась в Лондон. Окончив школу, я поступил в Кембридж. Передо мной развернулись блестящие перспективы — у отца были связи и деньги. Я увлекся скачками и бриджем. Через два года мне пришлось бежать из Англии — липовые чеки, тысячные долги и беременная горничная были тому причиной, а так же ищейки Скотланд-Ярда. Ищеек интересовали чеки, а не горничная, как вы догадались. Я отправился в Новый Свет. Бридж был моей стихией, а в стрельбе из револьвера я быстро набил руку. Было довольно весело, пока шериф Солт-Лейк-Сити не нашел у меня в рукаве пятый туз. Я оказался быстрее, но мне на хвост сели маршалы трех штатов, и я очутился в Мехико без денег, лошади, но с простреленным плечом. Подлечившись и ограбив Первый Национальный, я первым классом отплыл в Париж, намереваясь стать великим художником, сутенером или на крайний случай барменом. Через две недели пребывания в Париже я уже хлебал баланду во втором батальоне Иностранного Легиона — Легион закрывал глаза на прошлое легионеров, и никого не выдавал полиции, хотя в моем случае префект был дьявольски настойчив. Я подумывал задать стрекача, но не успел — батальон отправился в Африку, защищать интересы Республики на черном континенте. Здесь, во Французском Конго, я познакомился со старым М'Гамбой, и он помог мне сбежать из Легиона. В чистую, я даже не числюсь дезертиром. Впрочем, жалеть особо не о чем, весь второй батальон остался гнить в джунглях. А так — есть хоть какое-то развлечение. Если бы еще не этот дурак Отто…

Сегодня она вырядилась в комбинезон, и мой муравей в недоумении шевелит антеннами. Надо подождать, пока она отправится принимать душ. Ага, вот она берет полотенце и идет к душевой. Быстрее, еще быстрее! Муравей несется сломя голову, я заставляю его прыгать с травинки на травинку похлеще кузнечика. Последние метры! Муравья заносит на повороте, лапы пробуксовывают в пыли тропинки. Отто, нет! Сволочь. Почему бы ему не выбрать бабочку? Шершень пикирует на полотенце, и вот полотенце отброшено в сторону, а девушка плачет, спрятавшись в палатке.

Откуда у Отто такая страсть к опасным животным? Наверное, это национальная черта — иначе как объяснить все эти «тигры», «пантеры» и «элефанты»? Отто настоящий бош — появился здесь в августе сорок третьего, искали они тут какую-то Сверхсилу со Сверхзнанием вместе. Ну, М'Гамба никому не отказывает. А тут так просили, так просили… Денег обещали кучу, море шнапса и баронский замок под Запорожьем. Старый колдун им удружил, да. У него в этом деле свой интерес. Когда М'Гамбе чего надо, он придет и попросит у белых богов. Белые боги ему не откажут, нет. Откажешь ему, как же. Камень тут есть, возле капища. И об этот камень… Белые боги любят М'Гамбу, очень. Вот он идет, старый пень. Шкура шакала на плече, а в сушеной тыкве белый речной песочек. Марафет наводить будет. Белые боги — они почему белые? Потому что их песочком натирают, каждый день. А не то бы они давно почернели — климат тут очень влажный.

«С девушкой надо что-то делать, выманить ее надо»,  — лихорадочно думаю я, — «Что это за звук? Ага, отлично! Авиетка с кокаином! Низко идет, верхушки деревьев бреет — от радаров прячется. Так, где тут был гриф? Не дергайся, это быстро и не больно. Так, гриф в правый двигатель, гриф в левый… Ой, взорвался… Впрочем, так даже лучше — облако пошло на лагерь… Да, снег это, снег. В джунглях, ага. Выходит… Дыши глубже! Вдох — выдох… Какая улыбка! Купаться? Запросто! Какие крокодилы, все под контролем! Опа, какой у нас купальник! Ныряй, не бойся! Нет, это не пираньи, это цихлиды. Зачем такие большие зубы? Ты что, сказку про Красную Шапочку в детстве не читала? Только комиксы? Да, тяжелое детство, черно-белые комиксы… Покататься на этих зеленых бревнах, вот этих, с хвостами? Нет проблем. Какое больше нравится — темно-зеленое или нежно-салатовое? Оба? Так, правую ногу на зеленое, левую на салатовое… Отто, помогай, гад… Поехали! С ветерком! Здорово? То-то же! Знай наших! Вираж, еще вираж… Что, отходить стала? Давай к берегу. К берегу, Отто. Я сказал — к берегу! Да, все, приехали. Бревнышки устали. Один даже к верху пузом всплыл. Нет, живой, притворяется просто. На сегодня хватит, приходите завтра. Где снег? Нет, не растаял. Его муравьи растащили. У них будет… Как-как? „Драг пати“? Господи Иисусе, что можно сделать с языком за каких-то двести лет…».

На следующее утро эта дуреха отправляется прямиком к хижине М'Гамбы. Я наблюдаю за ними глазами лемура, спрятавшегося в густой зелени лиан, издали — М'Гамба не любит, когда за ним следят. А возле капища есть камень, и если М'Гамбе что-то не нравится… Белые боги стараются не злить старого колдуна. Разговора я не слышу, но мне это и не надо — оба отчаянно жестикулируют и все понятно без слов. «Вчера я увидела столько удивительного», — глаза у нее до сих пор с серебряный доллар величиной. «Джунгли странное место, не подходящее для молоденьких девушек» — пожимает плечами и кривит губы этот сморчок.

«Я готова на все ради новых знаний» — руки сжаты на груди и мелко дрожат. «Мужа вам надо побогаче» — окидывает ее взглядом колдун — «Выходите за меня — у меня хижина, две свиньи и поле маиса у реки, а моя вуду-практика приносит неплохой доход». «Я решила посвятить свою жизнь науке» — падает она на колени — «посвятите меня в тайну».

«Ладно, раз уж вы так просите» — пожимает плечами М'Гамба и достает свой кривой ритуальный нож. Тут оказывается, что кроме меня, за всем этим безобразием наблюдает еще и Отто. Здоровенный бородавочник выскакивает из кустов и атакует колдуна. Отто, Отто… М'Гамба легко уворачивается и чертит в воздухе знак «игну». Сознание Отто вышибает из зверя, и испуганный бородавочник задает стрекача. Еще долго слышно, как он прет напролом через подлесок, не разбирая дороги. Я потихоньку ускользаю из головы лемура, что будет дальше, я знаю очень хорошо. М'Гамба схватит девушку за волосы и одним движением отчекрыжит ей голову. Потом возьмет заостренную палку — есть у него такая специальная палка — и насадит на нее голову, а палку воткнет в муравейник. Через сутки у меня появится новый сосед — вновь рожденный белый бог Конго. А Отто? Отто больше нет с нами. Разъяренный М'Гамба пришел к белым богам Конго на закате. М'Гамба сказал богам — «Кто сделал вас такими, какие вы есть?». М'Гамба — боготворец… «Так почему вы думаете, — сказал М'Гамба, — что я не имею власти над вами?». М'Гамба — боговладелец… «Посмотри на этот закат» — сказал черный колдун М'Гамба белому богу Отто, сняв его с крюка и подняв над головой — «это последнее, что ты видишь!» М'Гамба — богоборец… Но прежде, чем злой колдун разбил его в дребезги о камень, испокон веков стоящий у капища, белый бог Отто успел сказать ему: «Свой последний закат я видел давным-давно, и я рад предстоящему освобожденью. Скоро я увижу родные берега Рейна…». Эх, Отто, Отто, ты поступил как человек, а ведь мы всего лишь…

…белые боги Конго. Наше могущество безгранично. Наша воля имеет силу физического закона в данном пространственно-временном континууме. Мы знаем все и можем все. Наше знание всеобъемлюще.

Сколько зубов у крокодила, схватившего за ногу наркоторговца, ищущего в джунглях самолет с кокаином. Что думает наркоторговец о джунглях, крокодиле и Деве Марии. Какая карта в прикупе. Последнее нас, белых богов Конго, интересует больше всего. По крайней мере, за себя я ручаюсь. Меня, кстати, зовут Роджер. Вселившись в тело белохвостой гверецы, я играю в бридж с бурильщиками. Пока я в выигрыше. Вид у бурильщиков обалделый, то и дело кто-нибудь из них пожимает плечами и бормочет себе под нос: «Надо же, мартышка играет в бридж!» Бурильщики — здоровенные, небритые парни в брезентовых комбинезонах — должны бурить нефтяную скважину, но они ничего не бурят. Им некогда. Уже вторую неделю они пьют виски, курят свои вонючие сигары и играют в карты с мартышкой. Длинные и гибкие, пальцы гверецы как нельзя лучше подходят для этого. То, что их всего по четыре на каждой руке, мне не мешает. Когда я сдаю, то иногда пускаю «змею» из руки в руку. Бурильщики крестятся, шепчут молитвы и ругательства. Я знаю, проигрывать неприятно. Сьюзи, наша новенькая, вселилась в другую гверецу и до поры до времени тихо сидит у меня за спиной. «Сьюзи, нет!» — мысленно кричу я. Не долго думая, эта дурочка достает у меня из-под мышки пятый туз. Сидящий передо мной усач багровеет, хватает бутылку с белой лошадью на этикетке за горлышко и обрушивает на то место, где я сидел секунду назад. Но меня там уже нет — я качаюсь на канате, поддерживающем палатку, уцепившись за него хвостом, и корчу рожи. В задней (или нижней?) лапе у меня зажата колода. Осколки стекла разлетаются по палатке, гвереца Сьюзи жалобно визжит — ей, видно, досталось. Ну и поделом. Впрочем, что с нее взять. Сьюзи американка, приехала в джунгли приобщиться к тайнам магии вуду. Туристочка… Ну, а старый добрый колдун М'Гамба никому не отказывает…

Центурионы Надежды

На третий день он находит меня. Наверное, это причуда загробной географии, на этом берегу мы оказываемся с разбросом в три дня пешего пути, хотя в час «Ч» находимся намного ближе друг к другу. Молча курим — я свою бесконечную сигару, он — трубку. Его люди молча стоят за его спиной. Мои — насколько хватает глаз — лежат и сидят на своем последнем берегу; и где-то на середине реки скрипит уключина.

— Что, опять не получилось, Иван? — в который раз спрашиваю его.

— Да, Джон, не получилось, — отвечает он, пристально всматриваясь в приближающуюся к берегу лодку.

— Двадцать второго утром наш президент сказал то же самое — ваши ракеты на острове и мы обьявляем блокаду.

— У нас тоже без изменений, ТАСС обьявляет о провокации, потом бац — и я здесь, — он выпускает изо рта кольцо дыма, кольцо медленно тает, перемешиваясь с серым туманом. Здесь все из тумана, кроме реки, лодки и ее кормчего. Люди тоже состоят из тумана, я сам туман, туман же у меня в голове, и в прямом, и в переносном смысле. Я не очень четко помню, кто я и что я, свои прежние мысли и чувства я вижу словно сквозь серую завесу. Через саван смерти. Мы все умерли, и не по одному разу. Смотрю на своего призрачного собеседника, и, кроме серого тумана угасания и смерти, чувствую в нем ту же решимость, которую чувствую в себе — пробовать еще раз, и еще, пока кости не лягут по-другому, пока у нас не получится. Потому что так, как сейчас, быть не должно, а кроме нас, исправить это некому. Лодка бесшумно причаливает к берегу, и Последий Кормчий спрашивает: — Ну что, центурионы, готовы?

— Готовы! — отвечаем мы хором.

* * *

На третий день терпение Харона лопнуло. Он бросил весло поперек лодки, и, размахивая руками, принялся кричать и ругаться. На латыни брань звучала, как католическая молитва. Испуганный солдатик жался на носу скрипящей и раскачивающейся лодки, пряча голову в воротник гимнастерки. Он был ни в чем не виноват, и я заступился за своего подчиненного. То, что мы оба были мертвы, ничего не меняло. Для меня, по крайней мере.-

Что это такое и когда все это кончится! — кричал Харон, отчаяно жестикулируя, — Что это за тени пошли, Цербер их сожри! Мало того, что говорят на наречии северных варваров, мало того, что с ошибками, мало того, что светятся, так еще и вместо звонкой монеты норовят подсунуть какие-то зеленые бумажки!

— Я попросил бы вас, сэр, не орать на моих солдат, — сказал я ему, вынув сигару.

— А ты кто такой, забодай тебя Минотавр?! — набросился он на меня, оставив в покое рядового, что мне и требовалось. — Бригадный генерал Джон Маркони, сэр, к вашим услугам.

— А, — обрадовался он, — так это ты во всем виноват!

— Частично, сэр. Эти люди находились под моим командованием, и я чувствую ответственность за их судьбы даже здесь. Я думаю, что могу ответить на все ваши вопросы. Мы американцы, говорим на английском, светимся из-за радиации, а те бумажки, что вы выкинули в реку — это американские доллары.

— И сколько же их, этих людей? — заинтересовался он.

Я понял, о чем он думает. За те трое суток, что мы здесь, он успел переправить на ту сторону едва ли полсотни.

— Я думаю, сэр, что через пару дней здесь будет миллиарда четыре.

Он мешком свалился в лодку и уселся, обхватив голову руками.

— Это конец света, — прошептал он.-

Вот именно, сэр, вы правильно оценили ситуацию.

— Надо что-то делать! — вскочил он на ноги.

— У меня есть идея, — раздался голос из тумана.

— Это еще кто? — удивился Харон.

— Мой противник, вероятно, — ответил я. Он подошел ближе, и, вынув трубку изо рта, усмехнулся:

— Теперь мы все в одной лодке.

* * *

Первым в лодку поднимаюсь я, за мной мой бывший враг. Бывший, потому что теперь это друг и союзник. Вражда наша зашла слишком далеко и теперь не имеет смысла. Сейчас смысл имеет только одна вещь — жизнь. Но ее у нас уже нет. У нас есть только надежда, надежда на жизнь. Мы центурионы надежды. Наши люди прыгают в лодку следом, привычно рассаживаются вдоль бортов. Я взял с собой отделение «морских котиков», а люди Ивана похожи на моих, как братья-близнецы. Харон отталкивается от берега веслом, и лодка тихо скользит по черной поверхности Стикса, сквозь туман. Сколько это продолжается, я не знаю — время здесь символ, тотем, хищная тварь. Вот она появляется из тумана — змея, пожирающая свой хвост. Утробное чавканье Урбоса заглушает все другие звуки, переговариваться можно только знаками. Мы прыгаем, оскальзываясь на чешуе, пробираемся к голове твари, к той точке, где «сегодня» превращается во «вчера», а «жизнь» — в «смерть». Мои парни, уперевшись ногами в нижнюю челюсть ненасытной твари, рывком приоткрывают ей пасть, а люди Ивана, обхватив хвост, тянут его назад, изменяя ход времени. Урбос, вырванный из нирваны самоедства, недовольно ревет, дергается, разбрасавая нас, и ныряет. Прежде, чем коснуться черной воды, я успеваю подумать: «Только бы получилось!».

* * *

Туман, туман. Белый туман стекает с отрогов Скалистых гор вниз, в долину. Я делаю радио погромче. «Международные новости. Под давлением ООН Хрущев приказал вывести ракеты малого и среднего радиуса действия с Кубы.»

— Дорогой, мы едем?

— Да, сейчас.

— Папа, можно, я возму велосипед?

— Нет проблем. Брось его в кузов.

«Долгие шесть месяцев мир стоял на пороге полного уничтожения. Аналитики считают, что самым опасным было двадцать второе октября, когда пальцы лидеров двух стран лежали на красной кнопке. Мы надеемся, что это послужит хорошим уроком…» Выключаю радио. Свой урок я уже извлек. В Вашингтоне очень удивились прошению об отставке. Но подписали. После того, как я сказал врачам, что я центурион и что Харон мой друг. Пенсия у меня неплохая, на жизнь хватает. На жизнь. Жизнь..

Lovecrafter, The(Ним Азил)

Однажды сегун Гон Ибаксы, что сидит на черепах врагов под северным ветром в тени горы Фу, послал своего верного нукера Нима Азила убить злую колдунью Шу.

— Найди ее и убей, мой верный нукер, ибо могущество ее безгранично и только она угрожает моему величию, — сказал сегун.

Ним Азил низко поклонился своему сюзерену, засунул за пояс свой верный боевой серп, закинул за плечи мешок сюрикенов, и, забежав в «Сад Утренней Свежести» попрощаться с гейшами Моэ, Нимоэ и Все Хниоэ, отправился в теплую южную страну, где мужчины слабы как женщины, женщины наивны и глупы, как рыбы, а рыбы там жирны и ленивы. В пути, как и положено воину, Ним Азил попадал в шторма, бури и сражения, северный ветер истрепал его кимоно, южный зной иссушил его кожу, заветная фляжка саке опустела, и мешок сюрикенов показал дно. Последним сюрикеном Ним заколол себе волосы, потому что черепаховый гребень, который он обычно использовал для этой цели, был безвозвратно утерян при суровых испытаниях, выпавших на его долю. Наконец Ним добрался до далекой южной страны, где мужчины словно женщины, женщины словно рыбы, а рыбы там вообще никакие, но оказалось, что хитрая колдунья Шу исчезла непостижимым способом в неизвестном направлении. Отчаявшись выполнить приказ своего сегуна, что сидит на черепах врагов под северным ветром в тени горы Фу, Ним Азил пошел куда глаза глядят и забрел в туда, где озеро Либос плещется у подножия горы Эгос, сияющая вечным снегом вершина которой упирается во Второе Небо, населенное полубогами и героями, ждущими прощения Будды. Ним Азил сел на берегу озера, и, глядя как зеркальные карпы лениво плещутся меж белых цветов лотоса, заплакал. И когда первая его слеза упала в воды озера Либос, Отец Карпов открыл один глаз. А когда вторая слеза нукера упала в озеро, Отец Карпов открыл второй глаз, выругался, и взмахнув плавниками, поднялся из глубины к поверхности, не дожидаясь третьей слезы, ибо не любил соленую воду.

— Отчего ты плачешь, доблестный воин? — спросил Отец Карпов пригорюнившегося Нима Азила.

— Как же мне не плакать, — отвечал Ним, — если не могу я убить злую колдунью Шу, потому что не могу ее найти. А не могу я ее найти, потому как исчезла она непостижимым образом в неизвестном направлении, а исчезла она…

— Ладно, ладно, я понял тебя, о доблестный воин, — отвечал ему Отец Карпов, думаю, что смогу помочь тебе, если отгадаешь ты три загадки. Будешь ли ты отгадывать?

— О да, я буду отгадывать, ибо некуда мне деваться.

— Вот тебе первая загадка, о воин. Что написал великий мудрец Можаки-сан на борту своей ужасной железной машины?

— Это простой вопрос, о Большой Говорящий Рыб, это знает каждый ребенок в нашей просвященной стране, и если все твои вопросы будут так же легки, как этот, то скоро я смогу выполнить приказ моего сегуна. Мудрейший из мудрейших Можаки-сан начертал на борту своей ужасной огнедышащей машины четыре иероглифа, которые можно прочесть как «Паровые Машины Не Летают», и был прав, ибо это действительно так.

— Хорошо, Ним Азил, ты правильно ответил на этот вопрос. Слушай же второй вопрос, и пусть твои уши будут открыты для моих слов. Что услышал Попото-сан, включивши в первый раз свою говорящую машину?

— Сколько раз я могу угадывать? — спросил Ним Азил у Отца Карпов.

— Отгадывай трижды, но если ты не знаешь ответа, это тебе не поможет.

— Треск грозы, — сказал Ним.

Отец Карпов молча покачал головой.

— Рекламу памперсов? — попробовал Ним еще раз.

— Осталась у тебя лишь одна попытка, воин, — ответствовал Отец Карпов.

— А, — Ним Азил ударил себя по лбу, — в учебнике истории это было набрано мелким шрифтом, поэтому я не сразу вспомнил. Он услышал следующее: «Поздравляю открытием радио зпт желаю дальнейших успехов тчк целую зпт маркони тчк».

— Ну что же, воин, и эту загадку ты отгадал правильно. Слушай же последнюю загадку, и слушай внимательно, потому как отгадывать можно только один раз. Как в стране варваров, лежащей далеко на северо-западе, называется процесс, в результате которго шеф тайной полиции становиться королем?

Долго думал Ним Азил, сидя на берегу озера Либос, и от мыслей, бродивших табунами в его голове, волосы его поседели, а лоб покрылся морщинами. Наконец глаза его прояснились и он сказал:

— Я понял, о коварный Рыб, где здесь ловушка! Вначале я хотел ответить, что процесс этот называется «переворот», но потом вспомнил, что люди в той стране, о которой ты говорил, все делают наоборот, и поэтому ответ мой таков — процесс этот называется «свободные демократические выборы», что бы это не значило.

Замер Отец Карпов в прозрачной воде, затем загорелся синим колдовским пламенем, и превратился в прекрасную обнаженную девушку.

— Ты правильно ответил на мои вопросы, о воин! Меня зовут Шу. Хочешь ли ты убить меня? — обратилась она к Ниму, и голос ее был голосом ангела.

Посмотрел Ним Азил в ее глаза, и понял, что не сможет выполнить приказ своего сегуна, потому что любит ее всем сердцем. И загремел среди ясного гром, и появился в клубах дыма сегун Гон Ибаксы, и на лице его была маска гнева.

— Подлый шакал! — закричал сегун, — Ты не выполнил мой приказ! Все это время я следил за тобой. Ты выдержал испытание битвой, испытание бурей, испытание отчаяньем, а также испытание ума, но последее испытание, испытание любовью, сломило тебя. Умри же, потерявший лицо!

Гон Ибаксы обнажил мечи и бросился на Нима Азила. Ним Азил выхватил свой верный боевой серп и отразил первый удар сегуна, хотя это было не легко. Тогда сегун своим любимым ударом «маваси гери» выбил серп из руки Нима.

— Любимый! — вскричала колдунья Шу, успевшая полюбить нукера за его ум, — неужели мы умрем сейчас, так и не испив напитка радости из нашего кубка любви?!

«Нет», — мотнул головой Ним Азил, и последний сюрикен, которым он заколол себе волосы, со свистом вспорол горло сегуну Гону Ибаксы и, булькнув, исчез в водах озеро Либос, что у подножья горы Эгос, в той далекой стране, где мужчины, как женщины, женщины как рыбы, а рыбы как шницели в fastfood. Доблестный Ним Азил с колдуньей Шу отправились пить напиток радости из кубка любви в шатрах неизвестности, и никто о них никогда больше не слышал. Черепа же врагов, на которых сидел сегун Гон Ибаксы, заросли плющем и диким виноградом и более не пугают прохожих.

Что может быть проще желудя

— А теперь перейдем к овеществлению простых однородных предметов…

Голос учителя уплыл куда-то, наверно туда же, куда улетают на зиму мухи, и Шенг уставился в окно. За окном была осень. Тихо покачивалась ярко-желтая листва молодых дубков, росших вдоль аллеи, и блестела мокрая дорожка, выложення мелкой плиткой. «Среди этих дубков можно было бы замечательно пробежаться, — думал Шенг. — Наверняка там полно маленьких крепких желудей в смешных шляпках, которыми можно набить карманы, а потом кидаться ими в Общем Зале или в Спальне. И попасть Уку прямо в лоб…».

На этом размышления Шенга были грубо прерваны локтем его соседа, Ука, пребольно заехавшего в правый бок. Шенг мгновенно развернулся, чтобы наказать вероломного врага, но справедливое возмездие откладывалось — рядом с партой стоял учитель Сен и пристально смотрел на Шенга.

— Я тебя внимательно слушаю, Шенг.

Шенг неуверенно оглянулся, и, получив еще тычек от соседа, встал — Зубрящий Основы должен отвечать на вопросы учителя стоя — одно из многочисленных правил Школы-под-Горой.

— Я… Я не услышал вопрос, учитель Сен.

— Почему? Разве тебя не было в классе?

Где-то сзади начали хихикать. Шенг стоял, опустив голову.

— Желудь, — сказал он первое, что пришло в голову. Хихикание за спиной Шенга перешло в хохот. Учитель Сен тоже улыбнулся.

— Да… Действительно, что может быть проще желудя!

Внезапно улыбка исчезла с его лица и он строго сказал:

— Раз это по-твоему простой однородный предмет, может быть, ты его сейчас нам овеществишь?

Шенг переступил с ноги на ногу, вытер вспотевшую ладонь о собственные штаны, затем выпрямился, и, сжав правую руку в кулак и выставив ее перед собой, приступил к овеществлению. Как это делается, он представлял себе смутно, и по этому просто подражал своему старшему брату Фаю, ныне Созерцающему Тонкости в Школе-под-Горой. Замерев в позаимствованной у Фая позе, Шенг начал думать, какой же он, этот желудь, который надо будет сейчас предявить учителю. Маленький, зеленый, с забавной шапочкой, очень похожей на берет учителя Сена. По идее, желанный желудь должен был появиться в сжатом кулаке и избавить Шенга от свалившихся на него неприятностей. Но ничего не происходило, рука начинала потеть, а стихшее было хихикание становилось все громче. Шенг зажмурился изо всех сил и начал лихорадочно соображать. Желудь, мне нужен обычный желудь. Маленький, мокрый от осеннего дождя, и холодный. Таких сейчас полно там, за окном. Мокрых и холодных, упругих и гладких. В шапочке. Шапочка шершавая, а острый хвостик колет мизинец. Вроде что-то есть в кулаке, или это только кажется?

— И где же наш желудь?

От этих слов учителя Шенг дернулся, и мысли его понеслись безудержно вскачь. Желудь. Он там, я здесь. Холодный, как эта осень, осень Седьмого года Дракона. Мокрый, из-за дождя. С шапочкой, как у учителя Сена. Учитель Сен-желудь. Смешно. То есть это я желудь, а учитель Сен уже дуб. Большой, мощный дуб с широкой кроной, выше Школы-под-Горой, а могучие корни уходят глубоко в землю, глубоко-глубоко, и там переплетаются с корнями Горы. А я Шенг, и на мне не жесткая зеленая кожура, а мягкая курточка, мне ее мама связала из шерсти Ори, нашей овцы.

Шенг с трудом разлепил глаза. Что-то темное рванулось к потолку, раздался грохот, откуда-то сверху полетели щепки. Все с визгом бросились к выходу, в дверях возник затор, сверху еще раз грохнуло, затор прорвало, и Шенга вынесло из Школы-под-Горой на лужайку перед входом. Из Школы-под-Горой валила толпа, Зубрящие, Постигающие и Созерцающие со своими учителями выбегали на газон и, развернувшись, замирали. Над крышей Школы-под-горой, прямо из нее, рос большой, мощный дуб с широкой кроной, ярко-желтая листва его тихо шелестела под мелким моросящим дождем. Шенг шмыгнул носом и крепче сжал кулак. В кулаке был зажат вовсе не желудь, а берет учителя Сена.

Да, что может быть проще желудя?

Кровная виртуальность (Истребители киберов)

Один день из жизни солдат будущего.

Утро началось с того, что рядового Шмалева, отошедшего по малой нужде к кустам, попытался сожрать какой-то кибер на гусеничном ходу, новой, неизвестной модели. Кибер был с полметра в холке, около двух метров в длину, густо покрыт камуфлирующими разводами трех цветов и прятался в кустах неизвестно сколько времени. Сначала он шандарахнул заоравшего Шмалева электрическим разрядом в интимное место, а затем попытался заглотать упавшего бойца, открыв диафрагму в торце и выдвинув транспортерную ленту. Кибер урчал электромоторами, шипел гидравликой, пытаясь затащить отбивающегося и матерящегося во все горло Шмалева двумя телескопическими манипуляторами на ленту транспортера. Эта вспышка и последовавшая за ней возня и разбудила гвардейский отдельный особого назначения седьмой ИК-батальон, вернее его остатки живой силы. Остатки кибернетических сил ИК-батальона никогда не спали, пока им, остаткам, не отключали питание. Изрядно потрепанный в последних боях батальон начал просыпаться, расползаясь вначале по кустам, а затем собираясь у палатки капитана в ожидании своей порции синтетической похлебки. Шмалев все это время мужественно боролся за свою жизнь и достоинство — хитроумный кибер, выдвинув еще пару манипуляторов, принялся сдирать с несчастного рядового штаны, то ли решив взять их в плен, то ли здраво рассудив, что Шмалеву будет трудно вести борьбу на два фронта. Шмалев пыхтел, кряхтел, но не сдавался, как и положено гвардейцу. Из палатки вышел капитан Иванов с термосом в правой руке. В левой он держал шесть герметических упаковок с одноразовыми стаканами.

— Прапорщик Грицько! — хмуро скомандывал капитан.

— Я! — бодро ответил Грицько, принимая стойку смирно, насколько это было возможно.

— Раздайте емкости для приема пищи личному составу.

— Есть!

Прапорщик выхватил у командира стопку стаканов, один тут же вернул ему, следующий вручил лейтенанту Павленко, затем стаканы получили старший сержант Зверев и рядовой Опанасенко. Прапорщик недоуменно посмотрел на два оставшихся стакана.

— Рядовой Шмалев! — осенило Грицько.

— Я! — Шмалев вытянулся по стойке смирно, лежа на земле, и подлый кибер, воспользовавшись ситуацией, до половины втянул жертву себе в брюхо. Шмалев взвыл и принялся колотить кулаками по титановой броне своего вероломного врага.

— Стать в строй! — скомандовал прапорщик.

— Не могу-у-у! — завыл Шмалев. Прапорщик Грицько нахмурился, передал стаканы Звереву, и направился к месту схватки, на ходу вытягивая из кожанных ножен основное оружие ИК-бойцов — керамическую отвертку полуметровой длины.

— Отставить! — скомандовал Грицько то ли вражескому киберу, то ли уже отчаявшемуся Шмалеву. Никто не отреагировал на этот несколько неожиданный приказ. Кибер пытался втянуть Шмалева поглубже, Шмалев же, уцепишись обеими руками за один из манипуляторов кибера, тихо выл. Прапорщик Грицько моментально оценил обстановку, взвесил все обстоятельства, принял правильное решение, и отточенным движением профессионала всадил свое оружие между титановых пластин монстра, как раз над блоком питания. Искры водопадом окатили прапорщика, кибер дернулся, взревел и попытался переключиться на дублирующую систему питания, но Грицько, содрав пластину, вытащил литиевый аккумулятор и подключил его снова, предварительно поменяв полярность. Кибер дернулся в последний раз и затих, и в наступившей тишине стало слышно, как Шмалев тихо воет довольно красивым и приятным голосом.

— Отставить! — скомандовал Грицько еще раз. Шмалев перестал выть и отпустил поникший манипулятор вражеской машины. Грицько засунул руку с отверткой глубоко внутрь врага, чем-то щелкнул, диафрагма приоткрылась и выплюнила изрядно пожеванного гвардейца на землю.

— Так, — сказал Грицько интимным голосом, — а где штаны?

Шмалев гордо промолчал. Он лежал на земле, подтянув голые колени к подбородку и засунув большой палец левой руки за щеку. Глаза его закатились, из приоткрытого рта свисала ниточка слюны.

— Понятно, — сказал капитан, разливая похлебку по стаканам, — ушел, так сказать, в себя.

— И под себя, — добавил прапорщик, зажимая нос и отпивая глоток бурой горячей жидкости.

— Ну, не будем о грустном, — сказал капитан Иванов, не морщась делая большой глоток из своего стакана.

Морщась, кривясь и тяжело вздыхая, батальон закончил завтрак и выстроился перед палаткой для получения приказаний.

— Значит так, — начал капитан, — рядовой Шмалев поступает в мое распоряжение. Лейтенант-программист Павленко!

— Я!

— Займетесь извлечением штанов рядового Шмалева из вражеской машины, заодно изучите новую модель кибера.

— Есть! — лейтенант выполнил поворот кругом и строевым шагом направился в кусты.

— Вы, прапорщик, во главе первой роты будете выполнять боевую задачу в квадрате 21–78. Понятно?

— Никак нет, товарищ капитан!

— Ну, возмешь Зверева и Опанасенко и пошаришь на том берегу речки. Там больших боев не было, может удастся найти что-нибудь. Но осторожно! Возмешь метательное устройство — вдруг какой боевой кибер забредет.

— Арбалет что-ли?

— Угу. Давай, отправляйся. И учти — к вечеру не вернешься — сниму с довольствия как дезертира и перебежчика. Понял?

— Так точно! А стрелы какие брать?

— Забирай обе.

Через пять минут первая рота в составе трех человек и во главе с прапорщиком Грицько остановилась у широкого ручья, тихо журчавшего меж болотистых берегов, поросших камышом и осокой. Прапорщик все еще рассматривал наконечники двух стрел, выданных ему капитаном.

— Так это только одна кумулятивная, — помахал он стрелой с массивным циллиндрическим наконечником, — а вторая, значит, электронной борьбы, — он взвесил в руке другую стрелу, наконечник которой состоял из мелких керамических деталей непонятного назначения.

— Ладно, — прапорщик отобрал у старшего сержанта Зверева пластмассовый арбалет, уложил в паз кумулятивную стрелу и, взведя пружину, забросил арбалет себе за плечо.

Разбувшись, ИК-бойцы вброд перешли ручей и начали неторопливо обуваться.

— Товарищ прапорщик, разрешите обратиться? — Опанасенко вопросительно смотрел на Грицько.

— Обращаяся, обращайся, Опанасенко, не стесняйся, спрашивай, а то так и помрешь дуб-дубом.

— Я хотел спросить, а почему ИК?

— Воды хлебни, твоя икота и пройдет, — прапорщик прыгал на одой ноге, пытаясь натянуть ботинок. — Нет, почему ИК-батальон, ИК-бойцы?

— Воды, говорю, хлебни, и все пройдет. — прапорщик не удержался, упал, и лежа на спине, спокойно шнуровал ботинки.

— Истребители Киберов, — подал голос Зверев.

— Где?! — вскинулся прапорщик.

— Мы — Истребители Киберов.

— Это точно, — сказал прапорщик, поднимаясь. — Вперед, Истребители!

Едва гвардейцы-истребители углубились в лес, как Опанасенко задал второй вопрос:

— Что значит кумулятивная стрела?

— Кумулятивная стрела, эта такая, брат, вещь, такая вещь…

Грицько внезапно замолчал, наткнувшись на что-то, и замер. Прямо ему в лоб смотрело темной бездной дуло сорокамиллиметровой пушки. Пушка крепилась к манипулятору, а манипулятор — к киберу, как сначала показалось прапорщику. Бесконечно долгое мгновенье прапорщик ожидал выстрела. Потом Зверев сказал:

— Это Рекс-Т, и он уже готов.

Морок близкой смерти отпустил Грицько, и он увидел, что перед ним действительно боевой робот Рекс-Т, и что он уже отвоевался — у робота отсутствовал левый манипулятор, на котором обычно крепился шестиствольный крупнокалиберный пулемет, Рекс-Т сидел на коленях и не двигался. Не было слышно шелеста вентиляторов, не гудели сервомоторы и гидравлические усилители, не пищала электроника. Корпус робота, тем не менее, казался целым и невредимым, если не считать отсутствующий, оторванный какой-то неизвестной силой левый манипулятор.

— Вот сейчас и узнаешь, что значит кумулятивный, — пообещал Грицько рядовому.

— А чем отличается кибер от боевого робота? — не унимался Опанасенко.

— Пилотом, — ответил Зверев, взбираясь на спину Рекс-Т.

Повозившись там пару минут, он сказал Опанасенко:

— Хочешь глянуть?

Опанасенко вскарабкался по броне к распахнутому люку и заглянул внутрь.

В нос ему ударила жуткая вонь сгоревшей органики, а в лицо рассмеялся обгоревший череп в шлемофоне, намертво приплавленному к костям. Отшатнувшись, Опанасенко оступился и кубарем слетел вниз, где согнулся дугой, с трудом сдерживая рвотные позывы.

— Не боись — не блеванешь — нечем, — успокоил его Грицько, — боевой суп усваивается организмом на девяносто девять прцентов.

— И пахнет так, как будто его уже пару раз ели, — добавил отдышавшийся Опанасенко, вспоминая утреннюю трапезу.

— Ничего, привыкнешь. Видишь, куда попало, — прапорщик ткнул пальцем в маленькое круглое отверстие в броне. — В трансмиссию. А в кабине просто пожар был.

Грицько поднял голову и сказал:

— Зверев, пошарь там в кабине, может, найдешь чего пожрать, или электронную фигню какую для лейтенанта нашего. Ас тебе этот не мешает там?

— Да нет, сидит себе спокойно, воняет. — ответил Зверев, скрываясь внутри. Опанасенко с трудом подавил очередной позыв.

— Зеленый ты еще у нас, — сказал прапорщик, глянув на рядового, и имея в виду, вероятно, цвет его лица, — не обстреляный.

В это самое время, пока первая рота выполняла боевую задачу в квадрате 21–78, капитан предавался тяжелым размышлениям. Проблем было несколько. Во-первых, брикетов с концентратом боевого супа оставалось всего на неделю, и пополнить запасы было негде. Во-вторых, надо было что-то делать с рядовым Шмалевым, лежащим в позе зародыша у командирской палатки в совершенно непристойном виде и с видимым наслаждением сосущим собственный большой палец. В-третьих, надо было выходить на связь со штабом дивизии и докладывать об успехах, хотя успехов не было решительно никаких. Безрезультатно поломав голову над первой проблемой, капитан Иванов перешел ко второй. Эта проблема частично решалась лейтенантом Павленко, который уже раскурочил большую часть поверженного доблестным прапорщиком кибера, и с минуты на минуту должен был выдать на гора искомое — штаны бесстыдника Шмалева. Попытки же привести рядового в чуство не увенчались успехом, хотя были использованы решительно все средства — от вливания боевого супа и обоняния подопытным носков лейтенанта до электрошока и прослушивания по громкой связи национального гимна. Суп Шмалев исторгал обратно, причем через нос, чем поверг лейтенанта в шок, а капитана в глубокое уныние, на носки и электрошок не реагировал вовсе, а гимн действовал на него довольно странным образом — амплитуда и частота посасываний изменялась в полном соответствии с мелодией, и капитан поспешил выключить звук во избежание недоразумений.

Тягостные раздумья капитана были прерваны трелью мобильного телефона оперативной связи. Звонок был из штаба дивизии. С покорностью обреченного Иванов взял трубку.

— Капитан Иванов!

— Слушай, капитан, — узнал Иванов бас комдива генерала Пузова, — тут такое дело… В общем, ты член партии?

— Конечно, товарищ генерал! — Иванов инстинктивно схватился за нашивку на груди с силуэтом медведя.

— Ну тогда ты присоединишься к нашему мнению. Подробности тебе сейчас сообщат.

— Слушайте и запоминайте, капитан, — ворвался в трубку строгий баритон полковника Рыжова, начштаба дивизии, — в данный момент оперативная обстановка на участке ответственности дивизии складывается не лучшим образом. Согласно полученным разведданным, на вашем участке сейчас произойдет прорыв большой массы кибертехники противника при массированной поддержке с воздуха. В связи с этим принято решение взорвать в вашем квадрате ядерный фугас. Поскольку противник уже начал постановку помех, наводить боеголовку на цель будете лично вы, голосом, по мобильному телефону. Все, что от вас требуется, это отчетливо говорить что-нибудь в трубку, без пауз. Понятно? Выполняйте!

— Служу народу… — севшим голосом сказал капитан.

— Громче, четче и без театральных пауз, капитан! Вы гвардейский офицер или кисейная барышня?! Время подлета почти четыре минуты, и мне нужен непрерывный сигнал все это время! Выполняйте приказ! — рявкнула трубка.

Капитан Иванов не знал, что такое кисейная барышня, но сравнение ему не понравилось. Он набрал полную грудь воздуха и разразился потрясающей тирадой, в которую вложил всю свою душу, все знания, полученные во время обучения, весь опыт кадрового офицера и почти весь словарный запас. Речь его была абсолютно нецензурна и совершенна по стилистике, в ней было не менее семи слоев смысла и деепричастные обороты проваливались друг в друга, складываясь, как бесконечные матрешки. Голос его грохотал над поляной, воздух звенел и пел. Где-то в середине его речи в небе прогремел гром, над поляной пронеслось темное продолговатое тело и обрушилось в болото, подняв тучу пара и забрызгав грязью все вокруг, но это не остановило капитана, он довел свою мысль до конца и в конце спросил:

— Ну и где эта ваша гребаная боеголовка?!

— Эээ… — сказала трубка, — вы отлично справились с заданием, капитан, и будете представлены к правительственной награде и очередному званию. В принципе, наградной лист уже подписан, нужно только вычеркнуть слово посмертно… — в трубке пошли гудки отбоя.

Капитан положил трубку и обернулся. Лейтенант помогал одевать долгожданные штаны счастливо воскресшему Шмалеву.

— Так! Ты, лейтенант, садись пиши отчет по киберу, а тебе, Шмалев, три наряда вне очереди! Давай, убирай всю эту грязь! Боеголовками они тут расбрасываются, крысы штабные!

Бойцы посмотрели на командира и протянули в один голос:

— Здоро-о-овы же вы ругаться, товарищ капитан!

В тоже время первая рота под чутким руководством прапорщика Грицько продолжала выпонять поставленную перед ней боевую задачу в квадрате 21–78. Зверев появился на броне Рекса-Т с каким-то цилиндром в руке и сказал:

— Колбу с какао я снял, а с апельсиновым соком пустая.

— Вот незадача, — хищно облизнулся прапорщик, — давай ее сюда.

Сосуд с драгоценной жидкостью был со всеми мыслимыми предосторожностями аккуратно спущен с брони и намертво прикреплен хозяйственным прапорщиком к разгрузочному жилету Опанасенко.

— Смотри — головой отвечаешь! Если с ней чего случиться — лучше тебе на свет белый не родиться! — в такие моменты в прапорщике всегда просыпался поэт.

Гвардейцы углубились в заросли, сопровождаемые разнообразными вопросами Опанасенко, на которые эрудит Грицько отвечал как мог, но чаще так:

— А хрен его знает! Но ты спрашивай, Опанасенко, спрашивай, а не то так и помрешь дурак-дураком. Кто тебе еще все обьяснит, как не я.

ИК-бойцы вышли на поляну и тут же залегли — Зверев и Грицько совершенно самостоятельно, а Опанасенко с помощью вовремя подставленной Зверевым подножки. В центре поляны возвышался большой железный ящик на маленьких гусеницах, покрытый камуфляжными пятнами и с большой вращающейся антеной на крыше. На немой вопрос больших синих глаз Опанасенко прапорщик Грицько прошептал одними губами:

— РЭБ-кибер на базе БМП Брэдли. Сейчас я его…

Прапорщик сорвал с плеча арбалет, прицелился и спустил тетиву. Нелепая тонкая стрела с большим циллиндрическим наконечником ушла по пологой дуге к киберу, несильно ударилась о борт, раздался взрыв и антена замерла. Басовитое гудение, заполнявшее поляну, исчезло, и стал слышен звон цикад и заунывная песня какой-то птицы.

— Понял теперь, Опанасенко, что такое кумулятивная? — прапорщик перешел из положения лежа в положение сидя и хотел было закурить, но вспомнил, что последнюю сигарету они выкурили впятером две недели назад, отобрав ее у Опанасенко, и тяжело вздохнул.

— Нет, не понял, — честно ответил Опанасенко. — Как это работает?

— Зверев, обьясни ему, а то у меня на него никаких нервов не хватает! — разозлился прапорщик.

— Весь секрет в конструкции боевой части кумулятивного боеприпаса. Она выполнена в виде конуса, узкой частью своей направленого к броне. При подрыве взрывчатого вещества создается очень большое давление на очень маленькой поверхности, и броня продавливается насквозь. — рядовой Зверев перевернулся на спину и ковырялся травинкой в зубах, забросив свободную руку за голову.

— А почему же внутри все сгорает?

— Раскаленные газы, образовавшиеся в результате подрыва врывчатого вещества, проникают через отверстие внутрь и уничтожают все на своем пути.

— Ну, пошли дальше, грамотеи! — прапорщик Грицько попытался встать, но тот час рухнул назад, в траву. Из лесу, с противоположной от гвардейцев стороны, на поляну выскочил здоровенный кибер и принялся поливать их из пулемета. Пулемет у него был шестиствольный и изрядного калибра — густой лес за спиной залегшей первой роты очень быстро превратился в редкий кустарник. Кроме шестиствольного крупнокалиберного пулемета, у кибера хватало и другого оружия — на нижних манипуляторах кроме упомянутого пулемета находился так же плазменный огнемет, а на верхних топорщился пламегасителями девятиствольный реактивный миномет, окрещенный пехотой САТАНА и широкий тубус для запуска зенитных ракет класса земля-воздух. Кибер уверенно стоял на невысоких широких опорах-ногах и подозрительно вращал радаром и теплоискателем. Прапорщик Грицько понял, что перед ним легендарный кибер врага марки ОДИН, предназначенный для штурма укрепрайонов противника, но с успехом выполняющего любую другую боевую задачу. Противостоять ОДИНУ в равном бою мог только отечественный кибер МЕДВЕДЬ, находившийся в стратегическом резерве Главного Командования. Понял Грицько и то, что жить им осталось несколько секунд. Радар им был не страшен — в их амуниции не было ничего железного, но теплоискатель не оставлял им никаких шансов. Механически, не веря в успех, прапорщик достал последнюю стрелу, зарядил арбалет и выстрелил ОДИНУ в грудь. Стрела ударилась о броню, наконечник ее вдруг превратился в маленького шустрого паучка. Керамический паучок, отбросив ненужное древко, быстро перебирая ножками, пробежался по броне кибера туда-сюда и присев, замер на одной точке. Через секунду паучок уже соскользнул с брони, болтая лапками в воздухе — он выполнил свою задачу. ОДИН замер, стрельба прекратилась.

— Он его укусил? — спросил Опанасенко шепотом.

— Вирус ввел. — так же шепотом ответил прапорщик.

Внезапно ОДИН ожил, взревел двигателями, повел из стороны в сторону своим устрашающим арсеналом и рявкнул по громкой связи голосом лейтенанта Павленко:

— Грицько! Уводи людей! К нам гости пожаловали. Сейчас здесь будет жарко!

ОДИН развернулся и зашагал обратно в лес.

Лейтенант Павленко занимался составлением отчета по выпотрошенному им киберу, когда на экране его компьютера, последнего из оставшихся в строю, всплыло сообщение — «Кибер захвачен». Лейтенант натянул виртуальный шлем, его левая рука зависла над клавиатурой а правая крепко сжала джойстик. Пошел сигнал. Первым делом бросив взгляд на локатор, лейтенант ужаснулся. На редкую россыпь красных точек, разбросанных скупой рукой по восточному краю карты, надвигалось с запада половодье синих. Проверив, как захваченный кибер слушается управления, и приказав Грицько выровнять линию фронта, лейтенант пошел в атаку. Первую волну кибертехники врага он накрыл залпом реактивного миномета в узкости между холмами. Вторая волна захлестнула его, и начался настоящий ад. Кибер лейтенанта носился среди машин противника и вел огонь из всех видов оружия. Тяжелых штурмовых киберов он отстреливал из плазменного огнемета, киберов помельче и вспомогательную технику — из крупнокалиберного пулемета, а самолеты прикрытия отпугивал ракетами земля-воздух.

На все запросы СВОЙ-ЧУЖОЙ он отвечал:

— Да свой я, свой, — не прекращая отстреливать недоумевающих киберов врага.

Внезапно все закончилось. Хотя лейтенант еще жал на спуск, но выстрелов больше не было, только с гудением вращался шестиствольный пулемет. Поле брани было завалено обломками киберов. Атака была отбита, враг отступил. Лейтенант стащил шлем и вытер мокрое лицо рукавом.

Наступила ночь. Ярко светила полная луна, высоко в небе, оставляя багровые полосы, сгорал то ли метеорный рой, то ли очередная спутниковая группировка. Они сидели возле костра, пили трофейный какао, смеялись и шутили — солдаты очередной никому не нужной войны. Капитан присел на бревно рядом с лейтенантом и сказал ему, хлопнув по плечу:

— Знаешь, я смотрел на мониторе… Здорово ты их там, в виртуальности! Раз, два, того очередью, этот на тебя, а ты ему в лоб! Молодца! Лейтенант нахмурился: — Знаешь… Эта виртуальность — она моя, кровная! — он ударил себя в грудь свободной от стакана рукой, закашлялся, и разговор перешел в более мирное русло. Костер потрескивал смолистыми поленьями, излучая вокруг себя тепло, мир и покой.

Content

Шрайбер Олег
БЕЛЫЕ БОГИ КОНГО

Белые боги Конго

Центурионы Надежды

Lovecrafter, The(Ним Азил)

Что может быть проще желудя

Кровная виртуальность (Истребители киберов)