Борис Штейман

КРАСНЫЙ КЛЕЙ

На столе набросаны электрические схемы. Измерительный блок слева скособочился и подмаргивает сигнальными лампочками. Зеленый, зеленый, потом вдруг красный. Красный — это «перегрев». «Тревога-а-а!» — дурным голосом. Сжимается ослиное сердце. Снова спокойно дробит зеленый. Линии на схемах причудливо сплетаются, взаимодействуют. Выбираю одну, похожую на кленовый лист, двигаюсь по его зубчатой кромке и… попадаю в слякоть. Настоящая каша под ногами из мокрого снега и грязи. Ботинки рваные, промокли. С крыш капает. Солнце отражается в стеклах домов, в автомобилях, в каплях на мокрых пальто и шапках.

Иду, выбираю места посуше, и народ вокруг тоже старается. Женщина навстречу движется, беременная с большим животом. Ступаю ногой в слякоть, освобождаю дорогу. Проходит мимо и толкает меня животом. Довольно сильно. Специально толкает. Одна нога на проволоке, другая соскочила. Публика замерла. Оркестр молчит. Только барабанщик тихонько тревожно стучит. Делаю замысловатый пируэт, взмахиваю отчаянно руками и падаю в грязь. Публика хохочет и сочувствует беременной женщине. На пальто налип мокрый снег, брюки в грязи и в ботинки попало. Ничего… Пустяки… Мелочь. Не больше, чем на две булочки с ржавым изюмом.

Дохожу до троллейбусной остановки. Очередь. Будний день. Полдень и очередь?! Странно… Подходит битком набитый троллейбус. Останавливается. Двери чуть приоткрываются, но ни войти, ни выйти нельзя. Двое энергичных мужчин подскакивают к дверям и с силой начинают их дергать, пытаясь раздвинуть. Им это начинает удаваться, как вдруг двери резко захлопываются, и они едва успевают отдернуть руки. Троллейбус, чуть покачиваясь, удаляется. Иду дальше, сворачиваю в переулок. Наконец вижу вывеску «Мастерская по ремонту обуви».

Треснула подошва. Сначала на одном башмаке. Потом на другом. Надел старые, рваненькие и пошел.

— Мы такой ремонт не делаем. Нужен красный клей!

— Красный клей?

Пожимает плечами приемщица, улыбается:

— Идите на Кузьковскую, дом шесть. Там бывает, а если уж и там нет, то на Куликовскую.

Кузьковскую, Куликовскую! Мать их так!.. Только зря проездил! Наконец старикан сердобольный подсказал:

— Туды беги! Чапыгина, 20.

Домишко старенький, один этаж. Прилепился боком к новому кирпичному. Дверь хлюпнула резиновой нашивкой. За барьерчиком девица, толстая, волосы длинные, жирные, до плеч. Читает замызганную книжонку. Читаю название. «Вольтижеры». Про наездников, наверно. На стульях несколько человек ожидают. Глазенки у нее маленькие голубенькие, но цепкие. Подаю башмак. Крутит в руках. Пытается подошву отодрать.

— Второй есть?

Достаю второй. Крутит и его. Ставит рядом с первым. Берет огрызок карандаша. Заполняет квитанцию. Адрес. Фамилия. Четыре рубля восемьдесят копеек. Восемнадцатого будут готовы.

— Красным клеем будете?

Молча, нехотя кивает.

Из соседнего помещения доносится стук молотков и песенка тридцатых годов по трансляции. Мимо проходит забитая старушонка. Разговаривает с приемщицей. Понимаю, что это заведующая мастерской. Запах в помещении несильный, но удивительно плотный, тяжелый. Бурлит, пузырится красный клей. Вопиют грешники о милосердии, но… поздно.

Пришел не восемнадцатого, а двадцать второго. Все без изменений. Та же песенка тридцатых годов доносится.

— Минут двадцать подождите!

Из помещения за перегородкой слышны смех и приглушенный разговор. Заведующая невнятно бубнит, потом хриплые мужские голоса. Жду. Скоро обеденный перерыв. Из задней комнаты появляется щуплый белобрысый паренек в фартуке с мутноватыми глазами. Прихрамывая, выходит из-за барьерчика.

— Слушай, ты это, в магазин? — обращается к нему толстуха-приемщица. — Купи два пакета молока.

Роется в карманах.

— Не-е, Зин! Я не знаю. Где там молоко или еще чего. Не-е, я за этим иду. В винный.

— Ну, ладно тебе! Там рядом молочный. На тебе тридцать две копейки. Возьми два пакета. По шестнадцать.

Белобрысый нехотя берет мелочь. Топчется у барьерчика.

— Не-е, Зин. Я не знаю.

Отдает мелочь толстухе и уходит. Она неподвижно смотрит ему вслед, шевеля губами. То ли болван, то ли сукин кот. И снова втыкается в книжонку.

Слева открывается дверка. Из-за груды старых резиновых галош появляется высокая, вульгарно накрашенная брюнетка с папиросой в зубах. Кофтенка плотно облегает. Верхние пуговицы не застегнуты. С усталым кокетством поднимает одну бровь и выпускает клуб дыма. За ней протискивается боком мент с красным лицом, шуршит шинелью к выходу. Не оглядываясь, машет ему рукой.

— Ну, что, молодой человек! — обращается ко мне. — У вас все в порядке?

— У меня все в порядке. С башмаками не все в порядке!

— А-а, — это уже, мол, неинтересно.

Нет уж, сегодня не получить. Ухожу.

Прихожу тридцатого. Толстуха фыркает. Узнала.

— Нет, не готовы. Подождете минут двадцать?

Начинаю пугать старушку-заведующую жалобами в инстанции. Заискивающе просит прийти завтра.

Прихожу. Ухожу. Прихожу, а… домика деревянного нет. Снесли. С трудом нахожу управление. Вам к тов. Молчановой. Производственный отдел. Излагаю.

— Мы ничего не знаем насчет этой мастерской. Она у нас не числится. Тут какое-то недоразумение.

Иду. И думаю, думаю. Сопоставляю, анализирую. Люблю такие загадки. Сильно тренируют интеллект. Ведь, странно, все странно. Красный клей. Нигде нет. У них был. Старушка-заведующая. Забитая какая-то. Явно, главное лицо — толстуха… И уж больно все типичные. Неужели, шайка? Точно, под прикрытием мастерской! И как только, я раньше не догадался?! Все, прощай, ботиночки и денежки в придачу!

Ноги все-таки промочил и заболел. Лежу. Температура. И вдруг, как молния!.. Ведь каждый раз у них одна и та же песня по трансляции! Это же пришельцы были! Никаких сомнений! На мелочи прокололись! И я их, идиот эдакий, спугнул. Такой случай выпал! Один на миллион! Да, что там говорить, на миллиард! Растяпа, тупица! Как сразу не догадался! Никогда себе этого не прощу! Никогда!

Content

Борис Штейман
КРАСНЫЙ КЛЕЙ