Мария Теплинская

КОРОТКАЯ НОЧЬ

Глава первая

Весна в этом году выдалась ранняя, бурная, стремительная, и уже к середине апреля весь лес был окутан густой дымкой новорожденной листвы, в которой звонкими раскатистыми трелями рассыпались зяблики. И травка уже налилась сочной зеленью — пышная, мягкая и такая высокая, что волновалась под порывами весеннего ветра. И раскрыли уже голубые венчики робкие лесные пролески, и одуванчики рассыпались по лугам солнечно-золотым ковром, рябящим в глазах своей ослепительной яркостью.

Прежде, в детские годы, Горюнцу в эти радостные весенние дни часто казалось, что вот сейчас примчится к нему чудесный огненный конь с летящей по ветру гривой, подхватит его на спину и понесет, обгоняя ветер, высоко над землей, над лесами, полями, реками да озерами, где после долгого зимнего сна оживает, пробуждается, закипает жизнь, а он, маленький мальчик, будет глядеть вниз и вокруг полными восторга и ужаса глазами, и сердце будет замирать, и голова будет кружиться от высоты и простора…

Много лет минуло с тех пор. Мальчик давно вырос, испытал горькую долю. Много боли и горя пришлось ему испить, много вынести тяжких ударов от недоброй судьбы.

Он не помнил, как пережил эту долгую, страшную зиму — страшную одиночеством долгих ночей, жутью пустого дома. Приступы болезни и неотступная тревога за украденного мальчика не давали ему спать, и невольно вспоминались другие страшные бессонные ночи — позапрошлой зимой, когда Митрась умирал от тяжелой горячки, а он сам терзался мучительным ожиданием неизбежного конца.

В первые дни после того, как остался в одиночестве, Горюнец сквозь горе и гнев все же смутно ощущал, что на сей раз судьба была к нему милосерднее, чем тогда, оставив слабую надежду: из панского имения все же можно вырваться, на волю, а из могилы назад уж никак не воротишься… И лишь потом он понял: нет, не милосерднее, а напротив, еще более жестока была к нему судьба на сей раз. Вырвать мальчика из когтей Островских оказалось почти столь же безнадежным делом, как и вернуть покойника из могилы. Лежать бы Митрасику на погосте, под зеленым дерном — тогда дядьку терзало бы одно лишь горе, да еще, может быть, чувство вины, что не охранил, не уберег своего маленького друга — но по крайности не было бы этой невыносимой тревоги, день и ночь рвущей сердце: как он там, да что с ним, да жив ли, и долго ли выживет… Ведь он длымчанин, и на нем-то уж Яроська отыграется вволю за все неприятности, причиненные ему этим беспокойным племенем.

Несколько раз приходил Горюнец в Островичи с ним повидаться, приносил гостинцы, чистое белье на смену. И сердце упало, когда впервые увидел, как исхудал мальчонка, каким измученным и совсем не детским стало его лицо, и снова появилось в нем то звериное шараханье, тот же застарелый испуг, что и в день их первой встречи в грязной, прокуренной ночлежке.

И так же, как тогда, в ночлежке, на жестких нарах, припал мальчонка к его груди, и так же горько и безнадежно разрыдался.

И все же он не захотел уйти тогда с дядькой, не желая подставить под батоги старого сторожа, который помог им увидеться.

И не раз потом приходил Горюнец в Островичи, кричал совой, как было между ними условлено. Вскоре он слышал ответ из-за чугунной оградой, а еще немного погодя старик-сторож приводил Митрася. Но однажды, крикнув, как обычно, Горюнец не услышал отклика. Он позвал еще раз — и снова нет ответа. Постояв недолгое время, он собрался уже было уходить, как вдруг метнулась меж деревьями легкая темная тень, и перед Горюнцом очутился перепуганный насмерть Митрась.

— Ой, дядь Вань, уходи скорее, беда! — прерывисто зашептал он. — Выследили нас… Деда батогами пороли, и меня тоже… Я-то еще ничего, а старик пластом лежит, не поднимается. Уходи скорее, Христом-богом тебя молю, от беды подальше!

— Ладно, я после приду, — ответил дядька.

— Знаешь, дядь Вань, — коротко всхлипнул мальчик, — лучше бы ты, пожалуй, и вовсе не приходил. Мне, как ты уйдешь, еще хуже бывает, сердце просто на части рвется… Да и за тебя мне боязно: они ж, твари поганые, насмерть забьют, не пожалеют, а ты хворый…

Горюнец помнит, как он в последний раз обнял мальчика, ощутил его торчащие ребрышки и острые лопатки.

Он все равно приходил потом в Островичи — правда, больше не кричал совой и не надеялся на встречу с Митрасиком — лишь молча смотрел издали на черную чугунную ограду и темные окна панского дома. Он знал от людей, что все обошлось, старый сторож поправился, и с его Митрасиком пока не случилось никакой серьезной беды — и не хотел больше рисковать, ворошить осиное гнездо, навлекать на них новые беды. Он понимал, что чем дольше живет Митрась в Островичах, тем меньше для него опасность: к нему уже привыкли, пригляделись, и с каждым днем все больше воспринимали как привычную и естественную часть имения, вроде дверного молотка или щербины на ступеньке лестницы. Дядька Рыгор вообще отсоветовал ему ходить в ту сторону — ради самого же Митрасика, ради его же блага — но он ничего не мог с собой поделать: так неотступно скребли кошки на сердце.

Но сегодня, кипучим весенним днем, он вновь ощутил себя совсем юным, и опять, как в прежние времена, словно ждал этого сказочного рыжего коня, хотя и знал давно, что нет его и не может быть на свете.

Кто-то неслышно подкрался сзади, положил ладони ему на глаза. Горюнец не спеша ощупал пальцы, запястья, тонкую полоску вышивки по краю рукава.

— Василь! — догадался он.

Вася отнял ладони от его лица и разочарованно протянул:

— Ну вот, опять угадал!

— А то я рук твоих не узнаю! — бросил Янка.

Вася уже успел слегка загореть на ласковом весеннем солнышке, и загар у него был не темным, как у Горюнца, а медово-золотистым. Ветерок развевал его светлые кудри, а широко и наивно раскрытые глаза казались совсем голубыми, как лесные пролески.

— Хорошо нынче, Ясю! — заметил он. — Тепло, солнышко…

— Хорошо, — согласился друг.

Они шли рядом по зеленому лугу, и шелковая травка приятно щекотала босые ноги, и солнышко пригревало.

Неподалеку в калужине Леся мыла ноги, высоко подоткнув юбку. Со звонким смехом девушка отважно плескала на крепкие загорелые икры бодряще холодную, еще снеговую воду. Она разрумянилась, и в ее темных глазах играли золотые блики, и жемчужные зубки ярко блестели меж коралловых губ.

— А ты не рано ли в калужину-то влезла? — усомнился Василь. — Не простынешь?

— Нет, ничего! — отозвалась она, и тут же обдала хлопцев целым каскадом радужных брызг, а сама закатилась новой руладой звонкого смеха.

Да, она теперь совсем взрослая девушка, встречающая шестнадцатую весну. То, что прежде лишь наклевывалось, намечалось, теперь расцвело и раскрылось во всей своей девичьей прелести. Сколько глаз уже любовалось ее точеной фигуркой, изящной линией хрупких плеч и бедер, уже довольно широких при тонкой талии. И голову на высокой смуглой шее она теперь держала немного назад — оттягивали тяжелые косы, которые она теперь часто подбирала кверху, совсем как взрослая.

Сейчас, правда, коса у нее выпущена, переброшена через плечо, и ветерок чуть колышет расплетенные внизу пушистые волосы.

Вот она наклонилась; в вырезе сорочки на миг мелькнули тугие округлые груди, и Горюнец привычно отвернулся. Он не мог ручаться, что в этот миг у него в глазах не мелькнуло острое необоримое желание — но Леся, кажется, ничего не заметила. А даже если и заметила — он уже смирился: будь что будет!

А у Леси теперь свои беды, о которых она тоже невольно позабыла в этот солнечный весенний день.

Этой зимой не на шутку расхворалась Тэкля. Разломило спину, отекли ноги, ушла сила из неутомимого прежде тела. Ночами старушка все не могла уснуть, все стонала да охала, да поминала все прежние свои грехи, что скопила за долгую жизнь. Леся и Ганна — молодая невестка — не отходили от нее ни на шаг: растирали барсучьим салом, поили целебными травами, заботливо следили, чтобы больная была хорошо закутана. При этом обе с недоумением и жалостью слушали ее бесконечные излияния: как могла она столько лет спустя помнить все свои былые грехи? И в голову каждой закралась тоскливая дума, что и их под старость ждет нечто подобное.

Тэкля и теперь еще не до конца поправилась, хоть и стало ей к весне получше. Однако было ясно, что не сможет она теперь по-прежнему споро и ладно работать и, как в былые дни, беспрекословно править всем домом.

И теперь Савел, после женитьбы получивший формальное право хозяина, во время болезни матери прибрал к рукам власть в доме. Произошло это постепенно, естественным порядком — никто сразу и не хватился. Теперь он уже впол-уха слушал замечания матери, которой прежде слова не посмел бы сказать поперек, и по-своему воротил все дела. Отца он теперь просто в упор не видел, а от младших женщин требовал беспрекословного повиновения.

Ганна, воспитанная в крепостной неволе, привыкшая покорно склонять голову перед каждым, кто старше, сильнее, главнее, подчинилась безропотно. Зато Леська, которую старики всю жизнь баловали и давали ей слишком много воли, теперь доставляла родичу немало хлопот. Привыкшая к тому, что в доме всю жизнь правила бабушка, Леська теперь никак не могла понять, с какой стати она вдруг должна подчиняться Савке, который в детстве сидел с нею вместе под лавкой, и которого еще не так давно Тэкля гоняла с крыльца веником. Она еще готова была признать его власть в доме, но уж никак не над нею самой. Не он ее вырастил, выкормил, не ему и распоряжаться ею.

Разумеется, это не на шутку бесило родича, стремившегося к беспрекословному главенству.

Однажды Савел придрался, что она слишком долго ходила по воду и вернулась уж больно веселая да румяная.

— Ты что же это? — подступил к ней Савел. — Где моталась?

— Да нигде я не моталась, — ответила ничего не подозревавшая Леся. — Ты знаешь, сколько там народу, у колодца? Я уж и закоченела вся! — добавила она, снимая зипун.

— То-то у тебя щеки горят да очи бегают! — не по-доброму сощурился молодой хозяин, и вдруг с остервенением ухватил ее за ворот.

— А ну сказывай, погана девка, опять с хлопцами заигралась? — свободной рукой он поднял с лавки вожжу. — Я вот те покажу хлопцев! Я те покажу, чья теперь в доме воля!

Леся коротко, пронзительно закричала, когда хлесткие удары обожгли ей спину. Безысходный ужас охватил ее вместе со жгучей болью, когда она осознала, что это именно тот самый Савося, с которым вместе они, как мышки, сидели под лавкой, прижавшись друг к другу. И теперь этот Савося, обратившись ныне в здоровенного плечистого мужика, стоит над нею с вожжой в поднятой руке, как воплощенное самодурство. И так теперь будет всегда, и никто ее теперь не защитит…

Но нет! Услышав душераздирающий внучкин крик, на печи тяжело повернулась больная Тэкля. Грозно поднялась ее рука, с поднятым вверх перстом, и по всей хате раскатился властный голос:

— Пр-рокляну!

И Савел стушевался, опустил руку, в бессильной злобе отпихнул девушку:

— Пошла вон, дура, с очей моих долой!

Однако этим дело не кончилось. На другой день Янка ухватил Савла за грудки и сунул ему в самые зубы крепкий костистый кулак.

— Еще раз Лесю тронешь — я тебе вот об этот самый угол башку расшибу! — предупредил он сурово и спокойно.

При этом оба хорошо понимали, что разбить Савке башку об угол отнюдь не так просто. Это не беспомощный кутенок — взрослый здоровый парень, ничуть не слабее Янки. Янка был выше, но зато Савел — гораздо шире в плечах и в груди, и все мускулы — словно железом налиты.

Он уже готов был ударить, но что-то вдруг остановило его, когда он случайно заглянул в темно-синие Янкины глаза. Что-то разглядел в них Савел сквозь гнев и вражду — то самое, что всегда его пугало и обезоруживало, чем Янка уже много лет словно держал его в плену. Помнил Савел то свое давнее унижение, да и солдат-бессрочник тоже не забыл, что когда-то вынес его из оврага — беспомощного, с вывихнутой ногой; не забыл, что, возможно, спас ему жизнь. Как мучило, как терзало бедного Савку то, что именно этому человеку он так обязан!

Лесю он, однако, больше не трогал, но часто, глядя на нее, злобно щерился и ворчал сквозь зубы что-то недоброе; погоди, мол, придет пора — за все ответишь! Лесю это, конечно, беспокоило, но не так чтобы слишком: она уже поняла, что не так Савел и страшен, и есть пока еще на него управа.

Другая Лесина беда была, пожалуй, похуже. Тайная, мрачная тревога точила изнутри девушку. Она никому не признавалась и лишь притворно-беспечно отшучивалась, когда подруги пытались ее расспрашивать, а сама день ото дня становилась все задумчивей, все печальней. Многие кое о чем догадывались; девчонки злорадно шептались, тетки качали головами.

Горюнец не хуже прочих знал, где корень этой тоски. Кто же, как не Данила Вяль, причинял ей все эти муки? Сам Данила, возможно, и не повинен был в этом — точнее сказать, просто едва ли об этом думал. Опять он куда-то запропал, давно уж его не видели. Но знал Горюнец, что не это терзало девушку — он и раньше, бывало, подолгу не показывался. Куда как хуже то, чем, вероятно, было вызвано столь долгое его отсутствие. Уже подползали, добирались до Длыми пока еще неявные слухи о возможной Данилиной свадьбе. Леся тоже не могла об этом не слышать, да и девчата никак не упустили бы случая ей намекнуть.

Как-то Леся и Горюнец шли вместе по улице и случайно услыхали разговор двух соседок.

— Девчата у нас дюже хороши, для хлопца привада, — говорила одна, — так отчего же не побегать? А как жениться ему ныне — так и запропал.

— Как — жениться? — всплеснула руками другая. — Нешто правда? Он же дите еще!

— Да какое дите, окстись: восемнадцатый годок ему минул. Самые годы!

От зорких Янкиных глаз не укрылось, как внезапно напряглась и побледнела его подружка, как стиснули ему руку ее похолодевшие пальцы.

— Что это? — выдохнула она. — О ком это они?

— Идем-идем! — сухо ответил Янка. — Ты слушай больше бабью брехню!

Правда ли то, или пустая «брехня», дальше которой дело не пойдет, Янка не знал, да и никто пока еще не знал ничего определенного; возможно, и сам Данила пока еще ни на что не решился. Но все это не имело ровным счетом никакого значения. С самого начала всем было ясно, что ничего хорошего для Леси тут ждать не приходится. При любом раскладе семья не позволила бы Даниле жениться на длымчанке, на «хамке», а он не настолько крепок духом, чтобы хотя бы заикнуться им о подобном. Нет, конечно, он женится на той, на кого родня укажет — и дай-то Бог, чтобы не оказалась рябой, косой или горбатой!

Янке до него, разумеется, и дела нет, да уж больно тяжко ему видеть, как мечется, изводит себя бедная девочка. По временам и он сам, глядя на нее, впадал в отчаяние, особенно если вдруг вспоминал с болью в сердце, что ведь и его собственное чувство тоже безысходно.

Терзала ли его ревность? Можно ли было так назвать то чувство, которое он испытывал? Нет, Янка не ревновал. Точнее, ревновал не к одному определенному Даниле, а вообще ко всем молодым хлопцам-женихам, на которых мог бы пасть Лесин выбор — в то время как сам он, тяжело больной солдат-бессрочник, притом уже в годах, едва ли мог на что-то рассчитывать. Данила же попросту не стоил его ревности; Горюнец лишь презирал его — за малодушие, за трусоватую уклончивость, а более всего за то, что он умел остаться «ни в чем не повинным», когда другие терпели из-за него страдания и боль.

Хорошо, хоть теперь она повеселела, ожила на весеннем солнышке — вон, как плещет снеговой водой из калужины, обдавая Ваську искристым водопадом холодных брызг! Васька, впрочем, тоже в долгу не остался — забрался к ней в калужину и окатил ее так, что девчонка, промокнув насквозь, испуганно завизжала.

— Сдаешься? — засмеялся Василь. — Проси пощады!

— Ну, вот еще! — заупрямилась Леся, на всякий случай отступая подальше.

— Ой, а что тут есть! — обрадовался Василь, поднимая за лапку пойманного лягушонка.

— Мама! — притворно взвизгнула Леська и в панике бросилась прочь. Она вовсе не боялась лягушек, но вроде как девчине положено их бояться, да и просто хотелось ей побегать и повизжать, а тут такой повод!

— Догоню, хуже будет! — весело крикнул Василь, бросаясь за ней в погоню.

Горюнец с улыбкой наблюдал за ними. Ваське, конечно же, ничего не стоило ее догнать — бегал он быстрее всех в деревне — но в том-то и дело, что догонять Леську ему самому не слишком хотелось. Ну, положим, догонит — и дальше что? Совать ей лягуша за пазуху? Да что он — Михал Горбыль? А самое главное, что делать ему с нею нечего, и все веселье сразу же кончится.

Они сделали круг по всей луговине — совсем как расшалившиеся дети — и помчались назад. Горюнец увидел мелькание Лесиных матовых колен, высоко открытых подоткнутой юбкой, и снова отвел глаза.

— Яська! Держи! Тебе гоню! — звонко крикнул Василь.

И ему ничего не осталось, как стать в стойку, широко раскинув руки. Через миг девушка оказалась в его объятиях, и он, схватив за талию, закружил ее вокруг себя — совсем как маленькую!

— Ну вот, мы тебя поймали! — объявил Василь, делая вид, что тяжело дышит после быстрого бега.

Вот и сошлись они снова все вместе, как прошлой весной, когда своей маленькой артелью поднимали Настину пашню. Только тогда был с ними еще Митрась… Увидят ли они его когда-нибудь? Смогут ли вырвать из злой неволи?..

Все втроем они выбрались на шлях и не спеша направились в сторону дома.

Леся шла слева от Горюнца, слегка касаясь его локтя, и неизбывная тоска давила ему сердце, когда он чувствовал теплое прикосновение ее руки, слышал ее дыхание, улавливал тонкий запах ее волос. Она низко опустила край темной паневы, и теперь ее ноги были закрыты до середины икр, а серая свитка целомудренно скрыла промокшую сорочку, сквозь которую неясно просвечивали маленькие темные соски, затвердевшие от холода. Но что значило все это, если рядом — Судьба? Его судьба, его счастье, и при этом — заведомо чужое, недостижимое…

Шедший справа от него Василь беспечно тараторил, отвлекая его от щемящих мыслей, пересказывая обычные новости, вроде того, что любомирцы снова выкинули из корчмы ольшаничей, не поделив с ними места, а старый Тарас давеча опять надрался и спьяну ломился в хату бабки Воронихи. Вся соль была в том, что пьяный в зюзю Тарас не узнал чужой хаты и всерьез полагал, что пришел домой, а бабка Ворониха, которая лет двадцать как схоронила законного супруга — тоже, кстати, изрядно любившего выпить, — спросонья решила, что это ее благоверный с того света вернулся, и услыхав знакомый грохот в дверь и пьяную брань, тут же схватилась за ухват, дабы загнать своего покойника назад в преисподнюю: коли уж помер, так нечего теперь шастать!

Все вместе охотно посмеялись над этой побасенкой, хотя Леся ее уже знала: еще утром ей поведала обо всем вездесущая подружка Виринка.

Они как раз миновали перелесок, когда, еще не успев насмеяться вволю, вдруг расслышали сзади топот копыт.

Первым опомнился Янка.

— С дороги! Живо! — рявкнул он на своих спутников.

— Гайдуки? — ахнул Василь.

— Хорошо, если только они! — ответил друг.

Единым духом они метнулись прочь с дороги, перемахнув через неширокую канаву. Для коней это, конечно, не помеха, но все-таки…

Разумеется, им уже не было смысла убегать или прятаться, и они лишь постарались отойти подальше от конских копыт.

И вовремя: из перелеска на полном скаку вырвался громадный темно-гнедой жеребец, на котором верхом гарцевал не кто иной, как сам Ярослав Островский. Он превосходно держался в седле; щеки его разрумянились, черные кудри растрепались. Леся поневоле им залюбовалась, и лишь то, как напряглись хлопцы, заслоняя ее плечами, заставило девушку вспомнить, что перед нею — злейший ее недруг.

Вслед за Ярославом вынеслись из перелеска двое гайдуков верхом на рослых битюгах. Одного из них Леся узнала: это был тот самый Микола, с которым она танцевала на осеннем празднике.

Безусловно, Яроська узнал ее; натянув поводья, он остановил коня, который тут же взметнулся на дыбы, но молодой Островский был превосходным наездником и сумел не только удержаться в седле, но и сохранить свою безупречную посадку. Несомненно, он рад был случаю блеснуть своим искусством перед красивой девушкой, пусть даже «хамкой».

Один из гайдуков — не Микола, другой — догнал Ярослава и что-то коротко у него спросил.

— После! — отмахнулся тот, смерив длымчан насмешливым взглядом зеленых глаз.

Затем подчеркнуто галантно поднес к губам пальцы, отправил Лесе воздушный поцелуй и вновь послал своего темно-гнедого в галоп. Гайдуки умчались следом, и теперь лишь тонкая дорожная пыль, клубящаяся по ветру, напоминала о них.

— Пронесло! — облегченно вздохнул Василь и размашисто перекрестился, чего почти никогда не делал.

— На сей раз, — мрачно заметил Янка, покачав головой.

Леся, еще не придя в себя от пережитого, испуганно жалась к нему. Коленки у нее подгибались от мысли, что могло бы случиться, окажись она здесь одна. Да и теперь еще опасность не миновала. Янка прав: на двоих рослых длымчан гайдуки напасть не осмелились, но что будет потом? Даже если молодой Островский и позабыл о ней в суете балов варшавской зимы, то теперь ведь точно вспомнил ее, не мог не вспомнить! Поди, не каждый день ясновельможного пана Ярослава девки-поселянки по рукам бьют!

Янка обернул к ней суровое встревоженное лицо.

— Теперь за околицу — чтобы ни ногой одна, слышишь? — погрозил он перед ее носом худым длинным пальцем.

— Что теперь будет? — спросила она упавшим голосом.

— То-то и оно, что кто бы про то знал, — вздохнул Горюнец. — Может, и ничего не будет, а может, беда большая. Да и всем нам теперь с большой оглядкой надо жить.

Леся задумалась.

— Послушай, Ясю, — она взглянула на него с отчаянной надеждой, и ее густые ресницы затрепетали, как черные бабочки. — А может, он забыл давно, а?

Горюнец промолчал. За него ответил Василь.

— Как же, позабыл! Такой забудет!

— Да и тебя забыть нелегко, — глухо проронил Янка.

Далее они шли молча. Солнышко грело по-прежнему, и жаворонки звенели в бездонном небе, но радость ушла, оставив взамен себя тягостное ожидание чего-то страшного. И странное дело: более, чем страх перед всесильным Ярославом, мучило ее другое: как она расскажет об этом дома, и как набросится на нее, упрекая за беспечность и дурость, грозный Савел.

Глава вторая

По своей беспечности Леся скоро позабыла о встрече с Ярославом на дороге.

Она видела, как тогда встревожился Янка, каким суровым и мрачным стало потом лицо Тэкли, когда она обо всем узнала, да и слова Марыси, сказанные ей прошлой осенью, она тоже хорошо помнила, но ей самой по-прежнему еще не верилось, что все настолько серьезно. Вот уж точно, делать Яроське больше нечего, кроме как за ней гоняться!

Да ладно уж, так и быть, при случае она расспросит Марысю, как там и что.

А самой Лесе и без того было, о чем тревожиться. Она не знала, откуда взялись пересуды о скорой Данилиной свадьбы, да и никто этого не знал, сам Данила никому об этом не говорил и, видимо, ничего не знал об этих сплетнях, потому что разговоры пошли недели через две после того, как он в последний раз наведывался в Длымь.

Несомненно было одно: эту весть принесли женщины. Видимо, кто-то из длымчанок встретился с кем-то из ольшанок, и та рассказала ей эту важную новость, да так и пошло…

Леся тщетно старалась допытаться, кто же именно принес эту весть, чтобы уж у той выяснить, где тут правда, а что ради красного словца добавлено. Ведь вполне может быть, что Данила просто улыбнулся какой-нибудь шляхтяночке, перекинулся с ней двумя словами, а досужим кумушкам только того и надо!

А может быть, и не в Ольшанах, а здесь родились пересуды-то эти? Может, какая-нибудь сама все это со злости выдумала да с другими сговорилась? Леся изо всех сил старалась уверить себя, что так оно, наверное, и есть, но все же так и не сумела до конца избавиться от недоброго подозрения, что дыма без огня не бывает. Если бы не было совсем ничего, то и люди не стали бы о том попусту болтать: раньше ведь помалкивали!

Ей самой эту ужасную весть сообщила курносая и быстроглазая, всегда все знающая Виринка.

Было это еще зимой. Когда Виринка, румяная и возбужденная, ворвалась в Галичеву хату, Леся сидела за кроснами, выводя один из тех знаменитых на всю округу кушаков-дзяг, что радовали взоры на всех базарах и ярмарках и принесли длымчанам столь же громкую славу, как и их пособничество беглым дворовым.

Виринка постояла недолгое время подле, посмотрела из-за плеча подруги, как искусные Лесины руки неторопливо перебирают цветные нити, уток за утком выкладывая диковинный узор. Постояла, чуть склонив голову набок, потом этак двусмысленно усмехнулась, и наконец заговорила:

— Что, сидишь? Ну, сиди, сиди, много высидишь!

Почуяв недоброе в ее словах, Леся вздрогнула и обернулась, устремив на подружку настороженный взгляд.

А Виринка, хоть и сгорала от нетерпения, хотела в то же время сохранить наигранное спокойствие. Неторопливыми шагами обошла она Лесю и наклонилась над ее работой.

— Хороша дзяжка! — заметила она, слегка касаясь пальцем туго натянутой шерстяной нити. — Кому готовишь-то? Данилке небось?

— А тебе-то что до того? — еще больше встревожилась Леся.

— Ну, давай, готовь! — продолжала Виринка. — Да только напрасно стараешься: и без тебя ему дзяжку выткут! Он ведь, слышь ты, жениться собрался.

— Как жениться? — ахнула Леся. Деревянный челнок выскользнул из ее дрогнувших пальцев и, глухо ударившись о раму кросен, затанцевал на красной уточной нити. — Кто тебе сказал?

— А что? Все девчата уж про то знают. Да еще говорят: не видать, мол, теперь кой-кому Данечки, как своих ушей!

— Брешут небось? — глухо проговорила девушка. — Все злобы своей не уймут никак, воздуха им жалко!

— Да уж нет, не брешут — пес брешет! А я вот верно слыхала: сватов-то, может, и не засылали еще, а невесту уж приглядели.

— А что за невеста — знаешь? Кого сватать хотят?

— Ну, понятное дело, что не тебя! Паненку сватают, из Кржебулей.

— И хороша девка?

— Не знаю, не видала, — помотала головой Виринка. — С лица, может, и похуже тебя будет, да что с того проку? Зато уж и наряды у нее, верно, твоим не чета! Уж эта паненка-лебедка ему себя выкажет: в черевички на подковках обуется, юбки свои крахмальные наденет, да с кружевами в три ряда, лентами цветными всю себя обовьет — тут уж ни одному хлопцу не устоять! Где уж тут паневе твоей дерюжной!

Леся молча вздохнула. Уж она-то нашла бы, во что нарядиться, кабы только за тем дело стало! И кружева на подол нашить ей не беда, коли уж Даниле так нравится, и лентами себя убрать — тоже невелика премудрость! Вон сколько у нее этих лент — целая шкатулка! Шелковые, атласные, скатанные в рулоны, всех мыслимых цветов и оттенков. И от матери-покойницы много чего осталось, и от стариков по временам перепадало, и Ясь покупал ей не раз эти ленты, и она с удовольствием их носила, несмотря на Савкин запрет брать что-либо у солдата.

Да только чем это ей поможет? Ведь не в лентах и не в нарядах тут соль, как не понять!

Весь день после того ходила она убитая, с темным угасшим взором, а ночью долго плакала, отвернувшись к стене и крупно вздрагивая всем телом.

С тех пор она тяжело загоревала, впала в какую-то мучительную безысходность. И даже не столько Данилина близкая свадьба так ее угнетала, сколько та черная и стылая пустота, что поселилась теперь в ее душе.

Но Лесина душа не терпела пустоты. Прошло короткое время — и снова стали пробиваться ростки прежнего чувства и отчаянной надежды. Всеми силами убеждала она себя, что не может этого быть, напраслину бают люди. Не может Данила так равнодушно пренебречь ею, не может забыть ее ради какой-то белобрысой, пустоголовой шляхтяночки, которая, небось, только и способна, что играть глазками, глупо хихикать да притворно краснеть, как свекла.

Сколько раз гляделась она украдкой в маленькое зеркальце, которое Янка недавно купил ей в местечке. Сколько раз, любуясь своим отражением, недоумевала она, как можно отвергнуть такую девушку. Теперь она уже не сомневалась в том, что красива, хоть это и была вовсе не та красота, какой восхищалась Леся и о какой грезила с самых ранних своих лет. Хоть и знала она теперь, что тяжел ее взгляд, что не каждый может его вынести, но своим женским чутьем она не могла не знать, что каждый, заглянувший однажды в ее бездонные колдовские очи, едва ли сможет их забыть.

Вот они — эти длинные, тонкие, безупречные дуги бровей, и эти глаза — яркие, изменчивые; то золотыми бликами заиграют, то туманной дымкой затянутся.

А эта нежная бархатистая кожа? А эти яркие вишневые губки, эта улыбка, блеск жемчужных зубов? А эта роскошная длинная коса в руку толщиной, тяжело спадающая на грудь, эти прелестные легкие завитки на висках и на лбу? И неужели Данила променяет эту необычную, редкую красоту на шляхетский род?

Нет, не может этого быть! Не может…

Однако стоило ей отвести очи от зеркальца — и ответ начинал звучать все менее и менее уверенно, все отчетливее слышался в нем вопрос.

Не может?..

Только бы дождаться весны! Пусть жаркое солнце сгонит постылый снег, пусть запахнет парной землей, пусть поскорее выглянет первая травка, развернутся клейкие пахучие почки, зазвенят в синем небе жаворонки… Тогда девчата заплетут косы цветными лентами, совьют венки, поведут хороводы. И тогда, в шитой алым цветом рубахе, придет к ним Данила, и пройдет по шелковой мураве к ней навстречу, и протянет к ней руки… Он обещал прийти на Пасху…

Однако Данила не пришел ни на Пасху, ни на Красную горку. Теперь ждали его на Троицу.

Ах, Троица! В этот день убирают лентами и цветными гирляндами молодую березку, а девушки убирают себя березовыми ветвями. В этот день принимают в девичий круг вчерашних подлеток, надевают им на головы венки из барвинка — этот цветок издавна олицетворяет чистоту девушки.

Леся уже почти забыла, какой ценой достался ей этот венок, как плакала она тогда, вытирая слезы о Янкину рубаху, пока он расчесывал ее растрепавшиеся волосы. Помнила только этот пышный венок, свитый из голубого барвинка и зеленой руты, который торжественно водрузили ей на голову. Помнила, какая радостная стояла рядом с ней подружка Виринка, помнила и девичий хоровод с долгими песнями, и собственное восхищенное неверие: ведь еще вчера была долговязым, неоперенным подростком, а теперь — уже девушка, почти что невеста.

В этот день из девичьей стайки выбирают самую красивую и, одев ее в мужское платье, сажают верхом на белого коня, дают ей в руки овсяный сноп и с песнями возят по деревне. И в прошлом году, и в позапрошлом это была Доминика, признанная красавица села; наверное, и в этот раз выберут ее же, тем более, что за минувший год она стала еще красивее. Но Доминике уже семнадцать, к ней не раз уже засылали сватов, не сегодня-завтра она выйдет замуж. И кто же будет ее преемницей в этом обряде?

Леся точно знала: не она. Будь она хоть всемеро краше — ни за что девчата не посадят ее на белого коня, не дадут ей в руки овсяный сноп. Кого угодно посадят, да хоть бы толстушку Марту, а уж Леське этой чести ни в жисть не видать! Да и не надо, коли так.

Этим весенним вечером, когда все работы были закончены, Леся взяла за руку молодую невестку, одиноко сидевшую у окна.

— Пойдем, Гануля, на Буг! — позвала она. — Пойдем на закат поглядим! Хороши по весне закаты…

Ганна подняла на нее глаза:

— На Буг? Ну что же, отчего бы не пойти?

— Да сходите уж вы, в самом-то деле! — подала голос Тэкля. — Ножки разомнете, ветерком подышите… Да поскорей собирайтесь, покуда Савел не вернулся, а то, чего доброго, и не выпустит вас — без дела-то бродить…

При упоминании о грозном супруге Ганна вздрогнула, а Леська досадливо поморщилась.

Она ничуть не осуждала невестку за то, что та не любит мужа, что не чувствует к нему вообще ничего, кроме застарелого рабского страха. Да и сама Леся не могла себе представить, чтобы кто-нибудь, за исключением кровной родни, мог любить такого человека, как ее родич. Да и Ганна, в которой с младенчества затоптали и заглушили все ростки живого чувства, едва ли способна была испытывать что-либо другое, кроме этого самого страха, или, как говорили в ее родной деревне, «почтения».

Однако порой невестка ее слегка раздражала, особенно если вдруг начинала многословно корить Лесю за ту самую «непочтительность», то и дело поминая Священное писание да Божий закон.

У околицы их окликнул чей-то насмешливый голос:

— Эй, каханки! Куда путь держите?

Леся оглянулась кругом — так и есть! Возле ограды, привалясь к ней спиной, стоял в развязной позе Михал Горбыль.

С усталым раздражением Леся поглядела в его нагловатые, с прищуром, глаза.

— Чего тебе еще? — спросила она.

— Не дюже ты ласкова! — усмехнулся Михал. — А я вот тебе скажу: не перед тем ты недотрогу ломаешь.

Лесины глаза вспыхнули жгучим гневом, однако Михал остался по-прежнему невозмутим и держался все с той же циничной развязностью.

— Ты очами-то на меня не полыхай — не больно-то я тебя спужался! Ты бы перед Данилкой-ольшаничем нос кверху держала, лучше было бы! А передо мной нечего тебе гонишиться — чай, не чужой!

— Да что ты говоришь! — сощурилась девушка. — С каких это пор?

— Смейся, смейся! — ухмыльнулся в ответ Михал. — Поглядим, до чего досмеешься!

— Ты это о чем? — встревожилась Леся.

— Да о том, что еще Савел-то скажет, коли я ему расскажу, как ты со мной-то… Гнушаешься… Мы же с ним теперь не разлей вода!

— Испугал тоже! — бросила девушка и, капризно дернув плечиком, пошла прочь, увлекая за собой Ганну.

— Напрасно ты все же так, — укорила ее невестка немного погодя.

— Что напрасно? — Леся поглядела на нее с легким вызовом.

— Хлопца напрасно гонишь, — ответила Ганна. — Савел тебя не похвалит.

— Ох уж мне твой Савел! Да он сам за тех же хлопцев вожжой меня тягал — аль забыла?

— Он тебя не за тех тягал, — возразила Ганна. — Ты ему не прекословь, он теперь хозяин, сила… — добавила она совсем тихо.

Леся в ответ лишь безнадежно вздохнула: что с нее возьмешь!

Этот Михал с некоторых пор начал ее изрядно беспокоить. В последнее время он что-то уж слишком часто начал ее останавливать, занимать разговорами, делать туманные намеки. При этом он еще никогда не упускал случая тронуть ее за руку, толкнуться плечом, бедром, если доводилось сидеть с ним рядом, чего Леся, как могла, старалась избежать.

Поначалу все эти знаки внимания ее только раздражали, но со временем стали все больше тревожить. Несколько раз, когда собирались на вечерки, он приноравливался подстеречь, прижать ее в темных сенях. Как-то однажды ей даже пришлось залепить ему пощечину: слишком уж нагло и непристойно начал он ее тискать.

После этого случая Леся пожаловалась на него Тэкле — в темном углу, срывающимся шепотом, о многом даже не договаривая: ей немыслимо было выговорить, к а к мерзко и похабно ощупывал ее этот молодчик.

Хуже всего было то, что это был с в о й. Когда такое пытался проделать гайдук или шляхтич, бесстыдство которого с самого начала не вызывало сомнений, Леся еще как-то могла понять. Но чтобы свой хлопец, длымчанин, с которым она росла бок о бок — нет, такое просто не укладывалось у нее в голове.

Стыд не позволял ей объяснить простыми словами, что же именно пытался сделать с ней Михал, но мудрая, опытная Тэкля сама все поняла. Кирпично-румяная от гнева, она заявила домашним, что сама разберется с этим «паскудником», чтобы не распускал вперед свои грязные поганые лапы.

Однако Савел, к еще большему возмущению и Леси, и матери, ответил небрежно-спокойно:

— Оставьте, мамо! — лениво отмахнулся он. — Я сам с ним поговорю.

Надо сказать, что за последнее время Савел близко сдружился с Михалом, а потому все знали, что обидчику с его стороны ничего серьезного никак не грозит.

Поговорил с ним Савел или нет, никто так и не узнал, потому что Янка, которому поведал обо всем дед Юстин, успел сделать это раньше. После недолгой беседы с бывшим солдатом Михал целую неделю проходил с роскошной дулей под левым глазом, которую тщетно пытался запудрить мукой. После этого он рук больше не распускал, однако в его намеках, все более частых, стала просвечивать откровенная угроза, в которой говорилось о каком-то совсем решенном деле.

Леся никак не могла взять в толк, что же это на него вдруг нашло. От Хведьки, что ли, заразился?

Кстати, замечая, с какой безнадежной грустью смотрит на нее Хведька, как невозмутимо отнесся у этой безобразной истории Савка, она все яснее понимала, что дело тут, видимо, куда серьезнее, чем она думала прежде: уж не приглядел ли ей родич достойного жениха?

Только этого недоставало! Как будто мало ей других бед!

А впрочем, непохоже, чтобы Савел решил ее выдать замуж прямо сейчас; он, скорее всего, рассчитывал это сделать через год-другой, не раньше. Хоть это утешало!

К Бугу они вышли через тот солнечный березняк, что так любила Леся. Теперь он стоял, весь окутанный душистой прозрачной дымкой, а тонкие стволы берез были чуть окрашены золотисто-палевым от лучей клонящегося к закату солнца.

Может быть, здесь бежала когда-то праматерь Елена, а может быть, немного стороне, другой дорогой. Ведь это было так давно; тогда и лес был иным, и тропы в нем шли по другим местам. Но Лесе все же очень хочется думать, что именно здесь, именно этой тропинкой бежала она от настигавших конников. Закроет Леся глаза — и отчетливо видит мелькающую меж стволами белую сорочку бегущей девушки, ее летящие по ветру светлые волосы; слышит отчаянный звон золотых подвесок… Вот молниеносное движение руки, резкий взмах назад — и вот уже с последним прощальным звоном падают на тропинку золотые колты…

Теперь, века спустя, эти колты бережно хранятся у другой девушки, носящей, по странному совпадению, то же имя, что и прежняя их владелица. Она надежно хранит их в берестяной табакерке, а они хранят ее от бед и невзгод. И ей ли бояться какого-то там Яроськи, когда есть у нее такая надежная заступа — колты праматери Елены!

Одно время ее, правда, кое-что немного смущало: ведь Ясь, передавший ей обереги, сам был их обладателем в течение долгих семи лет. Отчего же они тогда не оберегли его, не отвели грозной беды? В конце концов она поняла: обережная сила женских амулетов не распространяется на мужчин, у них свои хранители.

Из раздумий ее вывели раздавшиеся неподалеку звонкие голоса. Она огляделась и увидела поодаль группу молодых односельчан, расположившихся под старой березой. Вон они все — Виринка, Агатка, Ульянка, приветливо махнувшая ей рукой. В центре Доминика грациозно прислонилась к стволу березы, а возле нее — пухленькая, вся в ямочках, толстушка Марта, обаятельная своим веселым добродушием. Рядом с Мартой еще неприятнее смотрятся поджатые губы Даруни и ее недобрый, завистливый взгляд.

А вот и хлопцы — сероглазый Саня Луцук со своей мушкой-родинкой над верхней губой; вот обогнавший их по дороге Михал Горбыль и его младший брат Хведька. Оба они смотрят на Лесю: один — с безнадежным восхищением, другой — с откровенной издевкой. Здесь же и Василек, не сводящий восхищенных глаз с Ульянки, а она лишь лукаво смеется, притворяясь, что даже не замечает его.

И внезапно Леся даже вздрогнула: она увидела Данилу. Он присел на землю, устланную палой листвой, подле Доминики, обнявшей березу, а сам тоже, как и все, глядел на Лесю, но как-то странно глядел. Как всегда, он словно бы и видел ее, и не видел, но теперь в его глазах таилось еще и какое-то тяжкое, безысходное смятение, от которого у нее сжало сердце.

— А вот она зараз сама нам все расскажет, — раздался звонкий Ульянкин голос. — Эй, Лесю, иди до нас, что ты там стоишь?

Леся взяла за руку невестку:

— Подойдем, Гануля!

Они подошли ближе.

— Ну что ты молчишь, рассказывай! — затеребила ее Виринка.

— Да о чем рассказывать-то, Вирысю? — не поняла она.

— Ну, про Яроську-то! — настойчиво донимала подружка.

— А что про него рассказывать? — удивилась Леся. — Яроська как Яроська. Ну, встретили мы его давеча на дороге, едва нас конем не стоптал. Но ведь не стоптал же, успели мы вывернуться!

— Ох, и завидую я тебе! — усмехнулся Вася. — Я-то сам до сих пор дух перевести не могу, так мурашки и бегают! Ты что же: в самом деле такая храбрая или просто ничего не разумеешь?

— Нет, вы на нее поглядите! — тут же возмутилась Дарунька. — Мало нам было прежней докуки, так теперь еще гайдуков на нас навела, того гляди в деревню нагрянут!

— А вот это ты напрасно, — неожиданно вступился за Лесю Саня Луцук. — Их ведь трое на дороге было, не одна же… Так бы и я мог сказать, что Василь гайдуков навел, или Янка.

— Ишь ты! Янка его по рукам не бил!

— По рукам, может, и не бил, а зато ихнего пса — за хвост да о дерево! Так что обоим есть что припомнить!

Леся меж тем украдкой посматривала на Данилу, который старательно отводил взгляд, делая вид, что любуется игрой закатных бликов на речной воде.

Насмешница Василинка, глядя на них, не смогла удержаться от колкости:

— А ты, ольшанич, глядел бы в оба! А не то смотри, перебьет Ярослав у тебя девку-то!

От этих слов у Леси подломились и задрожали колени, бешено застучала кровь в висках, и сердце едва не оборвалось. А Данила шумно, сквозь зубы, вздохнул и небрежно махнул рукой:

— Иисусе-Мария, опять все о том же! Ну с чего вы взяли? Сама же небось и набрехала, а я тут при чем?

— Вот, слыхала? — не упустила случая и Даруня. — Сам же он и сказал, что о тебе думает, а ты-то уши развесила…

— Ничего она не брехала! — возмутилась Ульянка, повернувшись к ольшаничу. — Ты что же, бессовестный, девчину срамишь понапрасну?

Данила отвечать не стал; вместо него опять встряла Дарунька:

— Такова, стало быть, девчина! К хорошей-то худое не липнет, сама ведь знаешь!

А Леся застыла ни жива ни мертва, словно громом сраженная. Но еще более поразило ее то, что глаза юного шляхтича говорили совсем иное, чем вещал язык. В его серых прозрачных глазах сквозь напускное спокойное равнодушие отчетливо промелькнуло смятение и как будто мольба. И лишь много позже она поняла, что это была мольба о прощении — за свое бессилие, за малодушие и предательство. Ибо в эту минуту — Леся это тоже до конца осознала лишь после — Данила предал ее, и предал уже не впервые.

А в этот миг ей хотелось лишь одного: чтобы все поскорее забыли о ней, чтобы сама она стала для всех невидимкой; хотелось уйти, бежать куда глаза глядят, растаять среди белоствольных берез. Но уйти было нельзя. Уйти — значит признать свой позор, подтвердить перед всеми клеймо отверженной. Как она потом будет глядеть им в глаза?

Ее выручил Вася Кочет.

— Нет, в деревню гайдуки не придут, — убежденно заявил он.

— А ты почем знаешь? — прищурилась Василинка. — Или на Дегтярной камень надеешься? Да брось, уж давно никто в эти байки не верит!

— Да при чем тут Дегтярной камень! — отмахнулся Василь. — Просто я так думаю, что коли могли бы они в деревню прийти, так давно бы пришли. Сама знаешь: Яроська ждать не охотник, ему сразу все подавай! А то уж третий день пошел, а все тихо. А раз так — значит, боятся они пока, не смеют.

Леся украдкой посматривала на Данилу; тот по-прежнему не глядел в ее сторону, но ей казалось, что она отчетливо слышит его мысли. И — что еще важнее — эти мысли совсем ей не нравятся. Данила словно прикидывал в уме, как же ему теперь выкручиваться. Конечно, Леся ему нравилась, и даже очень нравилась, но… лишь до тех пор, покуда не причиняла хлопот. А теперь, когда на девушку может предъявить права сам Ярослав Островский, Даниле Вялю лучше бы и вовсе держаться от нее подальше. Этот соперник ему уж точно не по зубам — нет уж, пускай с ним длымские Янки с Васьками грызутся, коли делать им нечего, а уж он, Данила, покамест головы не лишился, да и лишиться не хочет…

Конечно, Леся не могла быть уверена, что он думал именно так, но на его равнодушном, безучастном лице эти мысли читались слишком уж явственно.

Сама она уже почти успокоилась: в деревню гайдуки не придут, Вася прав, а прочей опасности для нее не больше, чем для любой другой девушки. Леся осторожна, ловко умеет прятаться, слух у нее тонкий, шаг легкий, почти неслышный, так что застигнуть ее в лесу ой как непросто! Минувшим летом она сумела укрыться в придорожной канаве под лопухами — за миг до того, как над самой ее головой промчались верхом гайдуки. И ей ли теперь бояться этих дуболомов, у которых ни слуха, ни ума, зато треску да топоту — за версту слыхать!

Но… Отчего же тогда у Васьки до сих пор по спине мурашки бегут? Отчего так тревожен Ясь, почему у Тэкли не сходит с лица угрюмое ожидание? Даже веселый дед в последние дни совсем перестал балагурить и все чаще предается тягостным раздумьям, чего за ним прежде не замечали.

Ей пока еще не приходило в голову, что беда может грозить не только из леса, и не только от гайдуков.

Но Данила… Неужели он и в самом деле отступится? Неужели и вправду готов он отдать ее Яроське? Как же не больно и тягостно ей так думать, как же хочется отогнать прочь эти мысли… Сколько раз уже отгоняла она подобные думы, но они неотступно возвращаются вновь и вновь, неотвязные, словно комары… А впрочем нет, комары ведь ее почти не кусают, это Савка для них лакомый, а она, должно быть, невкусная…

Она снова взглянула на Данилу, и снова он отел глаза. И ей отчего-то вдруг пришло голову, что она, быть может, в последний раз его здесь видит. Придет ли он еще в Длымь когда-нибудь? А если не придет — где ей тогда с ним увидеться? Ведь не самой же идти в Ольшаны: это было бы уж и вовсе непотребно, да и опасно… Разве только в церкви…

Даня, Данилка… Она вдруг поняла, что готова простить ему все на свете, лишь бы не уходил, не исчезал совсем, задержался бы в ее жизни еще хоть немножко… Ведь если его не будет — что тогда у нее останется?

Глава третья

Данила Вяль никому не пожелал бы очутиться в том положении, в которое попал сам.

Уж лучше бы и вовсе не рождалась на свет эта самая Алена, лучше бы вытравили ее тайными, жуткими средствами, когда она еще только в материнской утробе зародилась! Тогда бы не видеть ему никогда этих колдовских, бездонных, прекрасных очей, не испытывать этой невыносимой, адской муки раздвоения.

Сын небогатого, невидного шляхтича-белоруса, старший в большой семье, знавшей и нужду, и недород, он все же ревниво гордился, как и весь его клан, своим шляхетским родом и не допускал даже мысли о супружестве с девкой из «хамова племени», а тем более, с длымчанкой.

В Ольшанах, где он жил, было, правда, несколько шляхтянок длымского происхождения, ставших женами его односельчан, но Данила с самого младенчества видел, с каким презрением и отчуждением относятся к ним в застянке. Как бы долго ни прожили эти женщины среди шляхты, их никогда не принимали до конца, и до самой смерти они оставались для всех чужими. Данила считал это правильным, потому что и сами эти женщины в душе навсегда оставались длымчанками.

А потому, хоть сам Данила и относился к длымчанам вполне спокойно, без какой-либо неприязни, с молоком матери он впитал убеждение: это не просто «хамово племя»; это — чужие, почти враги.

И если Даниле даже в голову не приходила мысль о возможной женитьбе на длымчанке вообще, то уж тем более никакой речи не могло быть об этой.

Дело в том, что Данила узнал о Лесе нечто такое, о чем она сама, возможно, не имела понятия, о чем за долгие годы почти забыла вся Длымь. Девочка в свое время еще родиться не успела, а уже лежало на ней черное несмываемое пятно, из-за которого не видать ей хорошего жениха, какой бы красавицей и умницей она ни выросла.

И все это, оказывается, знали и помнили, у всех это лежало на самом дне памяти, ибо стоило ей подняться на ноги, стать девчиной на возрасте — и снова поднялись, выплыли из тайных глубин эти порочащие ее разговоры.

Даниле об этом тайком, шепотком, воровато оглядываясь, поведали несколько девок-длымчанок; они явно скрывали одна от другой и свою осведомленность, и свой пакостный поступок. Сообщали каждая свое; кое-что им, верно, поведали заботливые матушки, что-то сами досочинили, причем так долго и неотвязно это их разбирало, что в конце концов они и сами поверили в свои выдумки. Но в главном все сплетни сходились к одному и тому же: Лесино рождение было не вполне «честным».

Значит, и в самом деле что-то тут есть, дыма ведь без огня не бывает. А Даниле с его шляхетским гонором хватило бы и малейшей крупицы правды, чтобы раз и навсегда забраковать такую девушку. Да и пусть даже этой самой крупицы правды не будет — вполне достаточно и того, что ее мать в свое время д а л а п о в о д для порочащей лжи.

И кабы знал, кабы ведал он прежде про такую муку — носа не сунул бы в эту трижды клятую Длымь, и не встретил бы никогда эту Леську-Аленку, так неотвязно к нему прикипевшую.

Почему же именно его — неприметного, несловоохотливого, но вместе с тем смышленого хлопчика, выбрала шляхетская община подглядывать за длымчанами?

По общему замыслу, он должен был подружиться с длымскими хлопцами, войти к ним в доверие, стать для них чем-то привычным, навроде соседского порося, на которого давно уже никто не обращает внимания, а там понемножку высмотреть у них приемы тайного боя.

Даниле с самого начала не нравилась эта затея: чудилось ему в ней что-то мерзкое. Но тем не менее, он не стал возражать и послушно отправился в Длымь.

А надо сказать, что ко всему прочему, разбирало хлопчика любопытство: какова же все-таки эта Длымь, о которой столько всего рассказывают? И как же хотелось ему поближе поглядеть на пресловутых длымчан!

Оказалось, впрочем, что и глядеть особо не на что: люди как люди, живут, работают, занимаются обычными делами. Разве вот хаты у них побольше, почище да ладнее выстроены, чем в других деревеньках. Да и сам народ, конечно, другой — красивый, гордый, но какой-то своей гордостью, не по-шляхетски кичливой, а скорее дружелюбно-уверенной.

Конечно, и травы, и коренья длымчане лучше знают, чем шляхта да крепостные, и лечить умеют, и какие-то наговоры вроде бы ходят у них, однако сушеных нетопырей да лягушек над печами не развешивают и бесовских языческих обрядов не творят — по крайней мере, Данила ничего такого ни разу у них не видел.

Иногда слышал он рассказы о праматери Елене или о таинственном жутком идоле, ухороненном в самом сердце дремучих пущ, наделенном древней страшной мощью и столь же древней нечеловеческой мудростью, которую ни один смертный не в силах познать до конца.

Но Данилу, прямо скажем, эти байки не слишком-то и занимали; гораздо больше его занимало другое.

Как и наставляли его старшие, Данила постарался завести короткое знакомство с молодыми длымскими хлопцами, хотя он с самого начала не был уверен, что это у него получится. И действительно, хлопцы держались хоть и приветливо, но Данила отчетливо видел, что эта приветливость была лишь внешней, что в душе они по-прежнему холодны и недоверчивы к нему. Данила чувствовал, что его лишь сдержанно терпят, что он здесь лишний; более того, своим присутствием он им только мешает. А хуже всего было то, что Данила в душе понимал, что так оно всегда и будет. Никогда он не станет для них своим, никогда не позабудут они, что он — ш л я х т и ч, пусть и захудалый, и никогда не привыкнут к нему настолько, чтобы не отличать от соседского порося. А стало быть, не может быть и речи о том, чтобы выведать приемы тайного боя. А уж коли длымские хлопцы о чем догадаются, так еще и его самого этими же приемами и уделают — оставят без рук, без ног, да еще будет до самой смерти под себя пачкать! Нет уж, подальше бы от них…

Он уже и сам рад был бы отступиться, да все не хватало духу повиниться перед ольшанскими старейшинами, что не справился с возложенной на него задачей.

И вот однажды случилось то, чего он никак не мог предвидеть. В тот самый вечер, когда он уже совсем было решил не приходить больше в Длымь, он услышал, как друзья-односельчане поздравляли Степана Муляву со скорой женитьбой на доброй и работящей красавице Владке. Сам Данила стоял чуть поодаль и по своему обыкновению глядел в сторону, как будто это его и не касается. А Степану, видимо, стало неловко, что гость остался один, и он позвал Данилу на вою свадьбу вместе со всеми.

«Ну ладно, — решил тогда Данила. — Схожу еще на свадьбу, и будет с меня!»

И кто же мог подумать, что на этой самой свадьбе встретит он эту девушку!

Встретит — конечно, не то слово; он, безусловно, сидел ее и раньше, но лишь издали и особенно не разглядывал. Обыкновенная девчонка-подросток, длинноногая и худая, с торчащими лопатками и острыми угловатыми локтями. Ну как есть щепка, даже мяса путного не нарастила! Данила отличал ее в толпе других таких же девчонок лишь по более темному цвету ее волос, да еще по длинной косе ниже пояса. Вот коса у нее и впрямь была хороша: густая, роскошная, красивого каштанового цвета — говорили, что отец у нее был хохол из-под Брест-Литовска.

А на той свадьбе он даже не сразу узнал ее, разодетую в пух и прах, по-взрослому причесанную — толстые косы обернуты накрест вокруг головы. Праздничный наряд сделал ее не только старше, но и как-то интереснее, загадочнее.

Но даже не эта перемена поразила юного шляхтича: внезапно увидел он, что и ей так же невесело, как и ему самому, что как он — на отшибе среди длымских хлопцев, так и она — чужая среди девчат. От его мимолетного, но наблюдательного взора не ускользнуло, с каким холодным пренебрежением относятся к ней девушки. Он видел, как одна из них небрежно сунула ей в руки белый холст, снятый с головы невесты, чтобы та его свернула, и как обиженно сверкнули при этом глаза темноволосой девушки. Потом он увидел, как ухватил ее сзади за шею какой-то неопрятного вида парень, и она невольно вскрикнула — должно быть, больно было.

Да и тут он едва ли что-то бы к ней испытал, кроме мимолетного сочувствия, если бы не было у нее такого необычного, одухотворенного, сосредоточенного лица, если бы не было этого особенного, едва уловимого наклона головы на загорелой красивой шее, красивую линию которой подчеркивали высоко подобранные косы. А главное, если бы не было, этих темно-карих, подернутых поволокой газ, в бездонной глубине которых таилась неведомая загадка.

Данила тихонько спросил у кого-то из хлопцев, кто она такая, где живет и как зовут. Алена Галичева, а попросту Леська, — сказали ему. То есть, на самом-то деле она вовсе даже и не Галичева — так прозывается род ее деда по матери, а ее отца звали как-то иначе. Она и сама-то не здешняя, хоть и живет в Длыми с самого раннего детства. Это все он разведал подробнее уже после, когда первое пугающе-восторженное чувство немного улеглось.

К своей радости Данила заметил, что и она стала на него поглядывать. За столом она что-то спросила шепотом у своей соседки, а другая соседка, так красивая белокурая девушка с такими высокомерными повадками, умышленно громко произнесла его имя, отвечая на вопрос. Данила видел, как Леська испуганно вскинула на него свои очи, но он, поглядев на нее рассеянным взглядом, притворился, что ничего не услышал. Он хорошо умел вот так смотреть: как будто бы насквозь, думая о своем — но при этом все видя, все слыша, замечая и запоминая.

И с тех пор, когда бы ни пришел Данила в Длымь, он всегда видел перед собой эти печальные карие очи, устремленные на него с безнадежной мольбой. Никто не должен был знать, что теперь он приходит в Длымь из-за нее. Что греха таить, Данила не прочь был бы попытать с нею случая; и то сказать, отчего бы и нет, коли сама в руки идет, да еще и едва не с поклоном: только возьми! Но при этом Данила был весьма осторожен и понимал, что подобные шутки могут стоить ему слишком дорого.

А тут еще, как на грех, длымчане что-то почуяли и стали все чаще связывать в разговоре их Леськой имена. Шут ее ведает, может, и сама Леська на все село растрезвонила, а всего вернее, просто скрыть не сумела. И пошло: девки зашептались, хлопцы заухмылялись, а взрослые длымчане насторожились. Вот это бы совсем ни к чему: Данила знал, что за своих они крепко стоят… И Савка, крутой Леськин родич, стал поглядывать на него уж вовсе неласково, и все отчетливей виделся Даниле его чугунный кулак.

Потому и пропадал Данила так надолго, подальше от этого девичьего скользкого шепота, косых взглядов да Савкиных кулаков.

А потом пошли новые разговоры. Тут уж Леськины подружки его уважили — такого порассказали, что знать бы ему прежде, и вовсе бы не церемонился… Хороша кралечка, ничего не скажешь!

Сама девчонка, однако, изумила его до крайности. Тогда, прошлой весной, на Елениной отмели, Данила никак не ожидал, что она так испуганно отстранится, едва он положит руку ей на грудь. Да и всего-то — тронул легонечко! Ему-то казалось, что она будет только рада, ведь как явно она его обожала, каким преданными глазами смотрела…

А теперь, видишь ли — не надо ей этого! Не поймешь, право, этих девок: сперва на шее виснут, а потом… А чего же тогда ей надо — не иначе, как сватов с горелкой? Эва, куда хватила!

Данила тогда ничего ей не сказал, но в душе обиделся не на шутку. Он даже начал ухаживать за Доминикой — совсем чуть-чуть, видит Бог, а то не хватало еще и тут увязнуть! Он делал это очень осторожно, дабы не вызвать явного неудовольствия своих же друзей-приятелей, а особенно Павла Хмары, что еще с позапрошлой зимы настойчиво добивался внимания признанной длымской королевы. Данила всего лишь присаживался с ней рядом, заводил разговоры, иногда приглашал на танцы.

Но для бедной наивной Леськи даже такой малости оказалось более чем достаточно. Данила видел, как она сходит с ума от ревности и только что не плачет. Да и не один Данила — все остальные тоже это видели и злорадно посмеивались.

Ну и пусть. Так ей и надо! Будет знать!..

Меж тем миновало два года. С мрачной досадой видел Данила, как выровнялась, расцвела Леська у него на глазах. Прежде, как была тонконогой подлеткой, все насмешки и подначки еще можно было обратить в шутку, а теперь, как выросла из нее этакая красота — шутки в сторону, теперь уже дело серьезное!

Конечно, она ему нравилась, и даже очень нравилась, что греха таить! Пусть даже и оказалась такой недотрогой — все равно ему было приятно любоваться на нее издали, наблюдать, как небрежно откидывает она за спину косу точеной загорелой рукой, как мерцают золотистые отблески в ее туманных глазах.

А тут еще новая беда: дома решили, что Данила уже хлопец на возрасте, а матери нужна невестка, работница в дом. Сам Данила еще и не помышлял о женитьбе — уж во всяком случае, в ближайшее время; однако и возражать он не осмелился, дабы не будить лиха, пока оно тихо.

Дело в том, что не только дома, а и вообще в застянке за это время сложилась не самая благоприятная для него обстановка. Родители и ольшанские старики давно уже проявляли недовольство, пока еще сдержанное, что Данила постоянно таскается в Длымь, а никаких сведений не приносит. Возможно, они даже узнали про Леську, доползли до них стороной какие-то сплетни. Данила шкурой чуял, что гроза близка, тучи сгущаются, и если бы он еще и отказался от предложенной невесты, гром не замедлил бы грянуть.

Невесте было семнадцать лет — всего на год моложе его. Происходила она из почтенной и очень древней семьи Броневичей, родом из Кржебульского застянка. Это был не самый богатый род, но зато сильный и многочисленный. Старые Броневичи уверяли, что их доблестные предки сражались еще под хоругвями Юлия Цезаря. Правда, они едва ли толком разумели, кто такой Юлий Цезарь, и были ли у него хоругви, но это никого и не смущало, поскольку все остальные знали про Цезаря и того меньше. Но зато сами слова: «хоругви Юлия Цезаря» — это звучало внушительно!

Каролина — так звали невесту — оказалась пухленькой, заурядно-смазливой шляхтяночкой — белокурой, белотелой, жеманной и довольно бестолковой. Она, видимо, любила поболтать, посмеяться и вообще поточить лясы, однако при виде жениха у панны Каролины от смущения пропал дар речи, и ей не осталось ничего другого, кроме как заливаться полнокровным румянцем, опускать долу белесые ресницы и кокетливо-глуповато хихикать, не зная что сказать. В то же время панна Каролина и в самом деле была кокетлива и любила принарядиться. Уж как она расстаралась для своего суженого — понадела, понагрузила на себя все, что имела. Чего на ней только не было: и туго накрахмаленные пышные нижние юбки с кокетливо выпущенными из-под подола кружевами; и целый каскад янтарных бус, спадающих на яркий плисовый корсажик, затянутый шелковыми шнурами; и богато расшитый кружевными же рюшами передник, и кисейные рукава, похожие на крылья лебедя, и головной убор, сплошь из тех же кружев и тугих блестящих атласных лент. Одним словом, весь наряд просто обвешан этими самыми лентами и кружевами, из которых выглядывает сдобненькое курносое личико.

Ему невольно вспомнилась Лесина изящная фигурка, ее простая и темная, грубой шерсти, будничная панева, знакомый жест загорелой тонкой руки, когда она убирала со лба упрямую вьющуюся прядь…

И все же Данила в своей манере лишь сухо пожал плечами и смолчал.

Свадьбу назначили на Покров; оставалось ему еще несколько месяцев вольной жизни. Последние деньки счастливой и беспечной юности…

С детства грезил Данила о тех временах, когда придет к нему наконец долгожданное счастье. Однако, чем старше он становился, чем ближе маячила та золотая пора, тем яснее он понимал, что эти мечты — один лишь призрак, обман. Не видать ему того золотого счастья, потому что никому не нужно видеть его счастливым. Все кругом думают лишь о благе своей семьи, о процветании своего клана, а какой ценой за это благо будет заплачено — кого это тревожит? Не им же ту цену платить — Даниле.

Его твердой рукой направляли все по той же проторенной тропе, и не думали спрашивать, нравится ли ему эта дорога. А свернуть с нее — Данила всегда это знал — у него не хватит ни сил, ни смелости.

Он растерянно и безумно брел по березняку, когда сзади донесся до него шорох палой листвы под чьими-то шагами. Не успел оглянуться — как на плечо медленно и тяжело легла чья-то рука, и уже от этого Данила всем телом вздрогнул — нутром почуял что-то неладное.

Подняв глаза на подошедшего человека, он понял, что не ошибся — прямо и неотрывно на него глядели синие очи Янки Горюнца. Данила почти не знал его — Янка был года на три, на четыре постарше остальных хлопцев и держался особняком. Данила ни разу с ним даже не разговаривал, не слыхал, как звучит его голос, но порой встречал его отчужденные, почти враждебные взгляды, и надо сказать, что этих взглядов Данила страшился едва ли не больше, чем Савкиных кулаков.

Данила знал, что Янка не так давно вернулся из солдатчины в бессрочный отпуск. Говорили также, что он тяжело и, видно, неизлечимо болен; это читалось и во всем его облике, но при этом, худой и жилистый, он не производил впечатления слабого.

Жил Янка одиноким бобылем в своей хате на краю села. Отец с матерью у него давно померли, другой родни тоже не осталось, а минувшей осенью, помнится, гайдуки пана Островского умыкнули у него хлопчика-приемыша, и с тех пор остался Янка совсем один.

Данила помнит, как всполошилась тогда вся деревня. Он как раз в эти дни неосторожно сунулся в Длымь, и все на него смотрели чужими колючими глазами, потому что он, видите ли, не роптал и не тревожился вместе с ними. А с чего бы ему и тревожиться? Кто ему тот Янка, в конце концов?

И хотя про Янку все кругом говорили, что мужик он добрый и ласковый, у Данилы он вызывал неизменное чувство страха и какого-то непонятного любопытства. Сколько раз Данила тайком его разглядывал и откровенно любовался. Его исхудавшее, скуластое лицо с запавшими щеками и загорелой дотемна кожей, было все же красиво. Эту своеобразную красоту подчеркивал резкий излом бровей, непривычно темных при ковыльно-русых кудрях. Порой Данила испытывал даже смутное сожаление, что не похож на него.

И тем не менее, Данила всегда отводил глаза, встречая строгий испытующий взгляд гордого длымчанина, и виной тому была его не вполне чистая совесть.

Данила знал, что этот солдат-бессрочник со всей болью одинокого сердца привязан к Леське, что он с малых лет нянчил ее. Да и теперь сам Данила видел не раз, как Янка утешал ее в обидах и заступался, если приходилось.

А иногда случалось Даниле видеть, как Янка обнимал ее за плечо и что-то ласково говорил ей, склоняясь к самому уху, к пушистым темным завиткам. Слов было не слышно издали, но она улыбалась, глядя на него с тем же ласковым теплом. В такие минуты Данила ощущал к нему что-то вроде ревности, хотя умом и понимал, что это — не соперник.

А по правде сказать, даже и не ревность это была, а просто бессильная зависть, да еще сожаление, что самому ему так ни с кем не ходить, не склоняться с нежным шепотом к застенчиво потупленной головке. И никогда уже не глянут навстречу ему эти дивные карие очи с ласковым золотым отблеском — как будто солнышко сквозь туман пробилось! И никто не будет глядеть ему вслед с такой же ревнивой грустью, с какой он сам любовался ими…

Ничего этого в его жизни уже не будет. Прощайте, мечты безоблачной юности, прощай, надежда на счастье! Прощай, Леся!

Да, Леся! Ведь Янка, видимо, из-за нее и пришел, а не то зачем бы понадобился ему этот чужой и чуждый во всем шляхтич, с которым этот гордец даже словом перемолвиться не желал. Небось, явился теперь пенять ему за свое сокровище, которое Данила посмел не уважить!

И жутко теперь Даниле, жутко до дрожи в коленях, до холода в животе…

— Ну, здравствуй, панич! — заговорил наконец длымчанин.

— И тебе доброго здоровья! — нехотя и хмуро ответил Данила.

Они пошли доем вдоль берега. Янка убрал руку с Данилиного плеча, и от этого юный ольшанич испытал особенно горькую обиду, что этот «хам» настолько его презирает, что ему даже слегка коснуться — уже противно.

Данила избегал смотреть на своего непрошеного попутчика и отвернулся к реке. Воды Буга уже вернулись в свои берега и лежали теперь ясные и спокойные; лишь порой загорались то здесь, то там алые отсветы заходящего солнца.

Наконец, длымчанин заговорил:

— Вот ходишь ты до нас, паничу, уж второй год. А зачем ходишь? Али худо тебе в твоих Ольшанах? Да и худо было бы — так и у нас ведь ты не у дел: и нам ты без надобности, да и сам себе места никак не найдешь.

Данила лишь молча пожал плечами.

— Товарищей у тебя тут нет, — продолжал Горюнец. — Хлопцы-то наши, я вижу, не больно тебя привечают.

На это Даниле тоже нечего было ответить.

— А хочешь знать, почему не привечают? Оттого, что знают они: что-то тебе надо от них. Мы, брат, на такое чутки. Ты на Леську-то не кивай — та молода еще, доверчива, а я вот тебя, голубя, насквозь вижу — немало таких на своем веку повидал. Я, братко, много чего повидал, недаром ведь пол-России пешком прошел. А другие видать не видали и знать еще ничего толком не знают, а сердцем-то чуют!

— А кто ты такой, чтобы мне тут указывать? — небрежно бросил Данила. — Твоя, что ли, Длымь? Купил ты ее? И меня ты не купил: захочу — приду, захочу — нет.

— Да кто тебе указывает, помилуй Боже! — усмехнулся Янка. — По мне, так ходи, коли нравится. Да только верно я тебе говорю: добра тебе тут не дождаться.

— Да я уж скоро и вовсе ходить у вам не буду, — заявил ольшанич. — Недосуг мне будет, жениться пора приспела.

— Значит, правду люди гутарят, женят тебя? — все с той же насмешкой спросил Горюнец.

— Ну не всем же, навроде тебя, бобылями сидеть! — отчего-то вдруг осмелел Данила.

По лицу бывшего солдата прошла судорога, под кожей заходили желваки, а в глазах на миг вспыхнула яростная, ненавидящая боль. Но Янка стерпел, смолчал, взял себя в руки.

— И кого же родня засватала? — спросил он по-прежнему холодно и насмешливо.

— А тебе-то что за дело? Кого усватали — про то нам знать.

— Не вам, а им, — поправил Янка. — О тебе тут и речи нет, ты-то и на свинье рябой женишься, коли родня укажет.

Теперь сам Данила получил нежданный удар по больному месту. И тогда он — растерянный, перепуганный, вконец обозленный — бросил в Янке в лицо последний козырь:

— А хоть бы и свинья рябая — да роду честного! И мать ее, знаешь ли, не брюхатая под венцом стояла!

На миг Данила почти пожалел, что решился такое выговорить: Янкино лицо от гнева сделалось пепельно-бледным, брови резко взлетели кверху, открыв бешено метнувшийся взгляд. Данила знал, что солдату, несмотря на свою худобу и болезнь, ничего не стоит сломать ему шею, однако же Янка не двинулся с места, не поднял руки. А Данила сообразил, что просто бить ему не с руки: свидетелей не было, а Данила какой ни есть, а все же шляхтич, и если бы дело дошло до суда, что-де мужик сиволапый на шляхтича руку поднял, не поздоровилось бы и Янке, да пожалуй, и всей его Длыми солоно пришлось бы.

А Горюнец и в самом деле был близок к тому, чтобы схватить этого юного дерьмеца за горло. Ведь знал он, о чем толковал мальчишка, что не впустую тот языком мелет. Ох, найти бы ту змею подколодную, что Данилке про то рассказала; чтобы язык у нее отсох за такое…

Прав был Данила: Лесина мать и в самом деле шла под венец уже брюхатая; Микифор Луценко покрыл свой грех — покрыл сам, не было нужды его совестить, грозить да проклинать.

Знали про то немногие, и вслух никогда не поминали. Янка узнал случайно: в то время, когда развернулась вся эта катавасия с Ганниным замужеством, ему было всего лет шесть. Или уже семь? Ну, неважно — зато по малолетству его никто не стеснялся, и раза два или три при нем неосторожно обмолвились. Всего, понятно, не рассказали, только намеками. Он и не понял сразу, в чем дело; догадался уже потом, когда стал постарше. К тому времени Леся жила уже семье деда, история ее внебрачного зачатия успела изрядно позабыться — во всяком случае, никто про то больше не поминал. Даже сама Леся не знала об этом — от нее скрывали позорную тайну ее рождения.

Янке даже в голову не приходило, что кому-то из молодых это известно: никто ведь ни разу не помянул об этом даже случайно. Видно, стыдились друг друга: все знали, что т а к у ю выходку никто не поддержит.

И казалось бы, все улеглось, затихло на веки вечные, но вот стоило девочке вырасти, расцвести, полюбить — и вот поди ж ты! И ведь нашелся такой вот бессовестный человек, а вернее, даже и не один…

А Данила, видимо, чтобы вконец добить, выложил последнюю карту:

— Может, вашему хамову племени и дела нет до того; вы ведь на любой гулящей девке жениться готовы, была бы лицом хороша! А нам наш род и кровь беречь надобно от всякой срамной родни.

Но уж тут Янка не растерялся: хуже того, что он уже услышал, ожидать ему не приходилось. А потому он ответил почти весело:

— Вот оттого наши девчата лицом и хороши, куда до них вашим шляхтянкам! Да вот хотя бы твою нареченную с нашей Лесей рядом поставь; а впрочем, лучше и не ставить, нареченной с того позор один… М-да, жаль, конечно, — протянул он задумчиво.

— А что ее жалеть? — пожал плечами Данила. — Уж какая ни есть, а замуж идет, а вот Леське твоей доброго жениха не сыскать…

— Тебя мне жаль, панич, — ответил Янка. — Пропащий ты человек.

Глава четвертая

В субботу вся Длымь топила баню. Баньки стояли поодаль от хат, почти у самого Буга, чтобы можно было летом, вырвавшись из густого, тяжелого от горячей влаги пара с размаху броситься в студеную речную воду. А зимой бросались прямо в снег, купая в обжигающе ледяных сугробах распаренные до красноты тела.

Бани были далеко не у всех, и мылись в них обычно по нескольку семей сразу: сперва мужчины, а уж потом, ближе к вечеру, шли женщины с малыми детьми, и летом почти до самой ночи рассыпался над рекой девичий хохот и визг, когда охватывала жарко распаренное тело непривычно холодная вода. Часто подруги бросались в реку всей своей стайкой — и какие же брызги взлетали тогда над берегом — едва ли не выше деревьев! И какая шумная возня затевалась тут же, и с каким заливистым хохотом девушки обдавали друг друга каскадами брызг и награждали звонкими шлепками!

А в прибрежных кустах, нависших над самой водой, в сизых сумерках, случалось, и хлопцы хоронились, подглядывая за голыми красотками. Не все, конечно, так делали — только самые пакостные, вроде Михалки Горбыля; да и то это были известные на всю деревню личности, к которым никто не относился хоть сколько-нибудь серьезно, и гордые невесты брезговали такими женихами.

А еще бывало, что выпрыгнет вдруг из лозняка со страшным ревом такой вот молодчик — то-то поднимется девичий визг, да плеск, да переполох!

Только для таких шуток надо было ноги длинные иметь — и тут же от берега прочь лупить! А иначе такому новоявленному Актеону грозила немедленная расправа: случалось, что девки, вцепившись ему в одежду целым десятком нагих белых рук, дружно стаскивали его в реку, что твои русалки, а потом еще с головой заталкивали под воду, так что бедняга едва-едва не захлебывался.

Однако Леся вынуждена была лишить себя всей этой радости: ей невыносима до тошноты была сама мысль, что Михал, который давно и неотступно ее преследовал, и тут не упустит случая подглядеть за нею.

Она долго хлестала березовым веником растянувшуюся на полке Тэклю, а теперь, притомившись, сидела на лавке и пила мятный квас из холодного запотевшего жбана.

Какая-то женщина, мелькнув распаренным бело-розовым телом, присела рядом с ней. Леся сперва не обратила на нее внимания, пока та не попросила сдобно-смягченным, но все равно чуть резковатым голосом:

— Дай хлебнуть, а?

Леся взглянула и молча передала ей жбан.

Это полное, мягкое, молочно-розовое тело, столь желанное для иных молодцов, у нее вызывало странное чувство неприязни и раздражения. Да и вообще Лесе не нравилось, что в последнее время Катерина стала до нее уж больно ласкова и подозрительно внимательна. Никогда она теперь не упускала случая заговорить с нею, завести душевную беседу. Это настораживало еще более потому, что прежде Кася интересовалась ею не больше, чем репухами в придорожных канавах. С чего бы теперь ей так перемениться?

Девушка подозревала, что она для этой хитрой бабенки лишь средство, тот слабенький шаткий мостик, через который та метит подобраться к Ясю.

Вокруг Яся Катерина ходила кругами вот уже без малого два года, причем Леся ни на грош не верила в искренность Касиных к нему чувств. Просто он оказался едва ли не единственным из облюбованных ею мужчин, который не поддался ее чарам; более того, сразу дал ей понять, что толку здесь все равно не будет, а потому не стоит ей попусту тратить на него время. Если бы Катерине удалось добиться своего, она, скорее всего, тут же утратила бы к нему всякий интерес; но поскольку вместо желаемого она получила щелчок по носу, в пышнотелой красавице взыграла обида. И теперь она стремилась доказать ему, себе и всем вокруг, что она по-прежнему неотразима, что никто не сможет перед ней устоять, и этот полумертвый солдат тоже не является исключением.

Лесю более всего как раз и раздражала в Катерине ее манера добираться окольными путями. Будь Кася более искренней и прямой, она встретила бы больше сочувствия в отзывчивом сердце девушки. Тогда, наверное, и Ясь был бы к ней добрее. Но что поделаешь — такая уж у Каси натура: ей всегда хотелось получить что-либо исподволь, без большого риска для себя, и чтобы хватились, когда все равно уже поздно. Леся помнит, что почти так же, как теперь ее, Катерина в свое время пыталась обхаживать Митрася, думая через мальчика войти в доверие к дядьке. Кстати, и Митрась тоже не доверял ей, подозревая неладное. Даже ребенок почувствовал эту медовую фальшь!

А теперь Леся, очевидно, является единственным человеком, через которого она может ближе сойтись с Горюнцом. В самом деле, не Васю же ей обхаживать! Сам-то он просто, да его каханка Ульянка, чего доброго, приревнует и поднимет крик на все село, а это Касеньке, при ее ревнивом да нравном супруге, тоже совсем не с руки.

И все же Леся не отталкивала от себя Катерину. Не хотелось понапрасну обижать ее: ведь в конце концов, ничего плохого Кася ей пока не сделала, а жизнь у бедной молодки и без того не слишком радостная. Ну а насчет Яся — так тот уже взрослый, догляду не требует, и сама разберется, что к чему.

А кроме того, была для нее у Катерины и еще одна приманка: Кася была единственной, кто поощрял ее сердечную склонность к Даниле. Леся, надо сказать, была осторожна и никогда ей лишнего не рассказывала. Знала она нрав этой непрошеной подруги: сейчас она вся мед и сахар, а стоит им поссориться — и Катерина тут же раззвонит обо всем среди соседок. А поссорятся они почти наверняка — достаточно Лесе не оправдать ее расчетов.

Но в то же время она охотно выслушивала Касины советы, как ей вернее покорить Данилино сердце.

— Ух! Хорош квас! — одобрила Катерина, ставя жбан на лавку.

— Да, квас у нас хороший, — ответила девушка. — С мятой.

— Мятой косы хорошо полоскать — они мягкие тогда становятся, духовитые. А мужики — они знаешь как дух тот любят! Притулится, бывало, подле тебя, голову на плечо приклонит да в косы лицом зароется — и никакого рая ему не надо…

Леся со вздохом отвернулась: она только гадать могла, сколько их, опоенных мятным дурманом, зарывалось в русые косы этой женщины, опаляли ей шею жарким дыханием.

Но Катерина прижалась губами к самому ее уху и зашептала, обдавая жаром, как, наверное, те мужики ей в шею дышали:

— Ты со своим вечерами-то над рекой не гуляла? Закаты не провожали?

Леся в ответ лишь улыбнулась нерадостно, чуть дрогнув губами. Сколько раз доводилось ей провожать алые тягучие летние зори и светлые, ясные весенние, да только одной. Не было рядом ее Данилы — сероглазого, нежного, ненаглядного…

А та продолжала:

— К ним, к мужикам, подход надо знать. Ты вот собой пригожа, да что с того толку — потому как подхода не знаешь! Небось, и что сказать-то ему — не знаешь, слов не найдешь. А слова тут и не нужны бывают; иногда плечиком толкнуться довольно да взглянуть на него — этак сладко, маняще… И пойдет он за тобою повсюду, ровно привязанный, обо всем на свете с тобой позабудет! Я вот Макарку так, помнится, в луга увела, у женки его законной, Марыськи вислобрюхой, едва не на глазах… Зато уж как Микитка меня потом изметелил — неделю, почитай, в каждой косточке отдавалось! — невесело добавила она. — А Марыська и по сей день мне того не забыла, хотя что там — был мой час да прошел…

— Так ты не любила его? — хмуро спросила Леся.

Ее чистая девичья душа, непримиримая по своей юности, не вмещала в себя такого. Она и выросла в убеждении, свойственным в первую очередь юным и непорочным: любишь — так люби всем сердцем, до самого конца, пока хоть капля сил в тебе остается; а не любишь — так и голову туманить нечего, и других не обижай! Вот чем обидела Катерину та Марыська, у которой она так бездумно и бессердечно соблазнила мужа?

— Да с какой стати мне любить-то его? — пожала полными плечами Катерина. — Ты вот жизни еще не видала, а я-то уж верно знаю: все это каханье — один дурман да бред! А все оттого лишь, что доля наша бабья уж больно горькая — вот мы и рады подсластить ее малость. Да и то, касатка, это лишь на миг единый сладко, а после еще тошнее бывает, бо все они, мужики, сволочи поганые: дело свое справят — да и в кусты!

— Яся ты, стало быть, тоже не любишь? — спросила девушка. — И он, значит, тоже сволочь поганая?

— Э, милая, да что ж ты вскинулась так? — замахала рукой Катерина. — Про Яся тут и речи нет; да сдается мне, что и вовсе он не мужик! А ты, девка. Горяча больно — нельзя же так! — продолжала она, глядя чуть искоса. — Дрожишь ты над ним, ровно муж он тебе али жених нареченный…

И тут же обняла ее за плечи, как самая задушевная подруга, и снова зашептала дурманно и жарко:

— А с Данилкой-паничем помогу я тебе. Уж ты погоди, дай срок — сведу я вас, никто уж тогда не разлучит! Только уж и ты помоги мне, ладно?

И увидев, с какой готовностью сразу же повернулась к ней Леся, Катерина продолжила еще тише, приложив ладонь ко рту:

— Я тебе в передничек, в карман-то, ноженки положила. Вот ты теми-то ноженками прядь волос у него, у Янки-то, срежь тайком да мне отдай.

Лесю от этих слов точно громом оглушило. Так вот оно что! Нет, это уже не шутки, тут ворожбой недоброй, колдовством черным попахивает! Не сумела, стало быть, своей бабьей хитростью взять — так ворожбой одолеть решила?

И где она, хотелось бы знать, ведьму такую разыскала — сама ведь ни в жисть бы не додумалась!

Бабка Марыля не пойдет на такое: та, напротив, сколько предупреждала: волос, ногтей состриженных не бросайте, чтобы худой человек порчу не навел через них. Нет, тут другой кто-то — и впрямь худой, злобный, черный… беда, если к такому колдуну даже вещи чьи-то попадут, особенно те, что к телу близки: рубашка, пояс, лента в косу или гребень — а еще того хуже, простыня или наволочка. Ничего не стоит навести на них злые чары, и начнет тогда человек день ото дня вянуть, гаснуть, сгорать, как лучина…

И уж совсем плохо дело, если волосы или ногти в недобрых руках окажутся…

Нежданно поняла она и другое: так вот почему Катерина привалилась к ней именно сейчас, в бане! В любое другое время Леся отвергла бы с негодованием эту бесчестную просьбу, оттолкнула бы заговоренные ножницы. Но обнаженный человек, раскрывший для посторонних глаз все тайны своего тела, чувствует себя и более беспомощным, и более уязвимым; ему труднее решиться на бесповоротный отказ. Да и ножницы свои поганые она, гляди-ка, не в руки дала, а в карман передника тайком опустила: одежда ведь вся в предбаннике осталась, сразу их и не вернешь!

Вот и выходит, что хоть и в мыслях у Леси не было соглашаться на это черное дело, а все равно она в него вмаралась — ножницы-то у нее!

— Отчего же ты сама не срежешь? — спросила девушка, резко выпрямившись на лавке и глядя на нее в упор своими огромными, язычески жуткими глазами.

— Да ты что — вовсе уж бестолковая? — бросила молодка. — Не знаешь будто, что он меня и близко до себя не допустит! А тебе он верит, для тебя тут большого труда не будет: чик — и готово! Что ж ты спужалась — делишко-то пустяковое!

— Вот как? — усмехнулась Леся. — Он мне, значит, верит, а я ему такую свинью подложу?

Она гневно встряхнула головой; с мокрых волос полетели мелкие брызги.

— Вот что, Кася, — заявила она. — Мне, конечно, без разницы, с какими Макарками да Захарками у тебя шашни ведутся, и молчать я умею. Но говорю тебе прямо: меня в свои дела темные не вовлекай! Янка на руках меня выносил, заместо брата мне был, а теперь мне его — своими руками в ведьмины руки отдать? И ножницы свои забери — ни к чему они мне.

— А вот ножницы ты пока у себя оставь, — снова зашипела молодка, удерживая ее за плечо; ногти до боли вонзились в кожу. — Мне мое дело не к спеху — никуда не сбежит. А вот ты на досуге подумай о том, что я сказала. Свадьба-то паничева уж не за горами, скоро; гляди, не то поздно будет!

Леся в негодовании стиснула челюсти, но сказать ничего не успела: приоткрылась дверь в предбанник, и в парную вошла Ульянка.

— Лесю, ты что ж сидишь? — весело затараторила она. — Идем в Буг окунемся! Ты бы поглядела, какой там закат! Ах, какой закат!

Леся покачала головой, но от Ульянки не так-то просто было отделаться.

— Ну, идем же! — настаивала она. — Да ты не бойся, Михала там нет, мы все кусты перетрясли! А не то, гляди, сомлеешь — все-то время в этом пару!

— Да сходи ты окунись, в самом-то деле! — зашевелилась на полке Тэкля. — А то сидеть да с Каськой бубнить — много ли тебе радости?

Ульянка повернулась к развалившейся на лавке женщине, испытующе к ней пригляделась, а потом насмешливо сузила глаза:

— Ну ты и хитра, Катуся!

И в самом деле: до чего же хитра Катуся! Так хитра, что мурашки по всей спине выступают!

Нет уж, Бог с нею, вернуть бы только ножницы!

А Данилу она и сама приманит, своей красотой девичьей. Сегодня с полдня, поди, провозилась, кружева к подолу пришивая. Из тяжелой, потемневшей скрыни, от матери еще оставшейся, где копилось год за годом, по крохам набиралось ее приданое, с самого дна вынула Леся эти кружева. Хоть и пожелтели они от времени, но все равно — чудо как хороши! Жаль, много их на подол пошло, ну да ничего — потом и отпороть можно будет. Потому и пристегивала она их крупными стежками, чтобы легче было потом отпарывать.

Ганна еще тогда к ней подсела, с любопытством уставилась на ее работу.

— И на что оно тебе? — пожала она плечами.

— А что? — поглядела на нее золовка. — К обедне завтра надену. Скажешь, нехорошо?

— Да брось ты? И охота тебе так выряжаться? Где это видано, чтобы кружева из-под юбки висели? Это ж срам один будет — чтоб на юбку да под юбку все глазели, да еще в храме Божьем!

— Да где же тут срам-то Гануля? — удивилась Леся. — Шляхтянки вон так ходят, и ничего худого в том нет, так отчего же мне-то нельзя?

— Ну, сравнила! Шляхтянки — особа стать, им по чину позволено, а тебе за ними тянуться не след! Паненкой тебе все одно не быть, а будешь ты галка в павлиньих перьях, толь ко и всего. Да и перед Богом грех!

— Ну и где же тот грех? — усмехнулась девушка.

— А рядиться не по чину — нешто не грех? Всех нас Господь разными сделал, панам дал власть над нами, а нам смирение прописал и кротость. А потому и рядиться нам в панскую одежу — все равно что против Бога идти.

Вот и поспорь с нею, кроткой упрямицей! Вот уж Савел, право, знал, кого в жены взять!

Однако потом, уже к вечеру, когда все вышли в предбанник одеваться, а Тэкля, уходившая последней, плеснула воды из ковша на раскаленные камни печки, чтобы слетелись париться души дано умерших предков, снова увидела Леся завистливые, полные затаенной угрозы глаза Катерины.

А выйдя в предбанник и взявшись за свою одежду, Леся невзначай встряхнула передник и ощутила в нем что-то тяжелое. Сунула руку в карман — пальцы наткнулись на твердый холодный металл.

Вот оно — заклятье! Надо бы поменьше рукам касаться: на них наверняка чары злые наложены.

Леся поискала глазами Катерину, однако той уже не было: исчезла тайком, словно в воздухе растворилась.

А на другой день, в нарядной зеленой паневе в яркую клетку, с белыми кружевами, выпущенным из-под подола, стояла Леся обедню.

Своей церкви у длымчан не было — идти к обедне приходилось версты за полторы, в общую приходскую, где, кроме длымчан, собиралось немало всякого другого народу. Здесь бывали и крепостные крестьяне из окрестных деревенек, принадлежавших обоим панам, и дворовые, и православные шляхтичи из застянков. Здесь все были равны, как все равны перед Богом.

Служба едва началась, а Леся уже пожалела, что осмелилась так одеться. Ежась под колкими, насмешливыми или недоуменно-осуждающими взглядами своих и чужих, девушка ощущала, как медленно и жарко заливает ее краска стыда. Она боялась поднять глаза и стояла, недвижно уставясь вниз, на свои черевички.

Почему, ну почему не послушала она вчера Ганну? Зачем сцепилась сегодня с Савкой из-за своих нарядов? Хоть и крут Савел, а на сей раз был он совершенно прав, когда заявил, что не позволит девке шутихой выряжаться и срамить его на весь приход. И даже опять подбирался вожжой ее учить, да снова Тэкля вступила: девчина молодая, хай позабавится, ничего худого с того не будет.

Вот и позабавилась девчина! Со шляхетскими нарядами ей все одно не равняться — вон какие все павы разубранные, и рядом с ними ее несчастная полоска кружева, торчащая из-под паневы, выглядит лишь смехотворно-жалкой потугой. Хорошо еще, голова у нее платком белым покрыта, никто и не видит, что под ним сотворено! Коса на затылке свернута, сверху этот узел кружевной наколкой покрыт, да еще с оборочкой, к этой наколке ленты атласные бантами пришпилены, а концы их до самой шеи висят, да сбоку еще и два цветочка приколоты — ну, страсти!

А неподалеку, ближе к левому клиросу, разглядела она своего Данилу. Стоял он чинно, с достоинством, со своими почтенными родителями, в окружении сестер и братьев мал мала меньше, а на нее ни разу даже не глянул! И в следующую минуту поняла она, почему: возле Данилы стояла пухленькая смешливая паненка. Из-под ее крахмального белоснежного головного убора, щедро отороченного кружевами, спускались на полные плечи кокетливые льняные локоны.

«Косы не заплетет — волос жидковат!» — со жгучей досадой подумалось Лесе.

Этот прелестный наголовничек подчеркивал яблочно румяные щечки и вальяжную белую шею.

А платье-то! Не свисало вниз тяжелыми складками, как у нее у самой, а пыжилось широким колоколом — за счет множества туго накрахмаленных нижних юбок. Оттого и кружева, с них свисавшие, смотрелись роскошно.

То и дело, кокетливо поводя плечиком, поворачивалась она к Даниле, играла с ним глазками. С обидой думала Леся, что и в подметки не годится ей эта панна, что если вот содрать с нее всю шелуху этих нарядов да заплести чахлую косульку — никто на нее тогда и не глянет! А вот поди ж ты!..

И все же самое худшее ждало впереди. Когда окончилась служба, и народ повалил на улицу, Леся как-то неловко замешкалась в дверях — и ее тут же грубо толкнули, так что она вылетела на паперть и, поскользнувшись, чуть не упала.

Вновь обретя равновесие, она посмотрела, кто же это обошелся с нею так невежливо — и едва не задохнулась от подступивших к горлу слез.

У самого выхода, повернувшись к ней спиной, стоял Данила, а из церковных врат белым лебедем выплывала на паперть его расфуфыренная краля. И это для нее Данила столь ревностно прокладывал дорогу, грубо отпихнув Лесю, чтобы та его раскрасавице подола не помяла, наголовника не покривила! И это е е Данила с ласковыми серыми глазами, с шелковыми завитками на шее… Тот, о ком она столько грезила, ради кого терпела бесчисленные нападки, насмешки, щипки, из-за кого пролила столько слез… Выходит, и в самом деле…

Сама не своя спускалась она с церковного крыльца по узким крутым ступеням, едва нащупывая их ватными ногами. Слезы застилали ей свет, а в голове шумело, носились какие-то обрывки мыслей.

— Данила… Свадьба… Кружева… Паненка расписная… — повторяла она беззвучно, одними губами.

А за церковной оградой, возле самых ворот, окружила ее кучка молодых односельчанок. Столпились вокруг, словно в тиски зажали — не вырвешься!

— Ой, Лесю!

— Леська, что это с тобой? Ты что это на юбку себе пришпандорила?

— Ишь ты, пани какая, чистая любомирка!

— Иисусе-Мария, ну и вид! Леська, поворотись-ка, я на тебя сзаду погляжу!

Тут к ней потянулись с полдюжины рук, принялись ее щипать, хватать, поворачивать! Кто-то потянул сзади за платок, стащил его с головы на шею.

Девки грохнули новым приступом хохота, да таким оглушительным, что перепуганная Леся зажала ладонями уши. Она чувствовала, как чьи-то руки тянулись к ее голове, взбивали, ерошили волосы. Вот кто-то сзади опять потянул, развязывая вишневую атласную ленту, которую она с таким трудом сложила в красивый бант.

И тут она поняла, что сил уже нет крепиться — сейчас, на глазах у всей этой своры, она позорно разрыдается, будет размазывать по лицу слезы, и от этих слез все лицо покраснеет и раздуется, что твоя свекла, а эти гадючки болотные так и будут хихикать промеж собой и торжествовать, что целой вороньей стаей заклевали, растерзали ее одну…

Леся зажмурилась, отгораживаясь от этой орущей, хватающей, галдящей действительности, и попыталась представить себе, что ничего этого здесь больше нет, и не было никогда. А вместо этого…

Но на что она могла перевести свои мысли, если нельзя думать о Даниле? Если до сих пор болят ребра от его умышленно грубого тычка?

И тут перед ее глазами, словно наяву, поднялись непролазные лесные чащобы, высоко взметнулись могучие исполины-деревья, глухо переплелся внизу густой темный подлесок. Но даже на фоне этой темной лесной зелени пронзительно черными видятся ей мрачные контуры грозного идола…

И вдруг она изумленно застыла на месте: словно и в самом деле идол услышал ее бессловесный призыв, немую мольбу о помощи.

Откуда-то снаружи донесся до ее сознания хорошо знакомый сердитый голос:

— А ну единым духом все — вон отсель!

Девчонки завизжали и, видимо, кинулись врассыпную — Леся услышала их дробный топот. В ту же секунду ее крепко ухватили за запястье.

— Идем! — коротко приказал Савел, увлекая ее за собой.

Он, видимо, ушел вперед вместе со всеми, а потом, спохватившись, что ее нет, вернулся обратно. Господи, до чего же стыдно ей идти рядом с ним: вся зареванная, всклокоченная, хуже болотной кикиморы, да еще с этими нелепыми кружевами из-под юбки — ну, срам!

Родич молча шел рядом, сердито насупившись. Лица его она не видела, но слышала его негодующее сопение, а его широкая загорелая шея стала от злости глинисто-красной.

А дома она, высоко взбивши верхнюю юбку, стала молча и угрюмо отпарывать злополучные кружева с подола сорочки, а присевшая рядом Ганна, наблюдая за движениями золовкиных рук, темных на фоне белого полотна, кротко ее журила:

— Ну и осрамила ты нас! Ну нешто не говорили тебе?

— А, отстань! — безнадежно отмахивалась девушка.

— И все ведь на тебя смотрели, все дурость твою видали! Как вспомню — до сих пор от стыда вся так и горю…

— Тебе-то с чего гореть? — удивилась золовка. — Не на тебя же смотрели!

— Ах, Лесю, Лесю! — продолжала вздыхать Гануля. — Не дело ты затеяла, не по себе дерево клонишь!

Она наклонилась ближе и зашептала совсем тихо — словно ветерок прошелестел.

— Знаю ведь я, кого ты приманиваешь. Не надо бы — кроме худа, ничего с того не будет…

— Почем ты знаешь? — привычно вскинулась девушка.

— Я-то знаю, — улыбнулась Гануля грустно и мягко, совсем по-матерински. — Все равно тебе за ним не бывать, пойдешь, за кого Савел скажет, а баловства ради — грех ведь…

От возмущения Леся чуть не выронила ножницы.

— Это почему ж такое — за кого Савел скажет? Что тот Савел мне за указчик?

— А ты как думала? — еще тише зашептала Ганна. — Он уж тебе и жениха приглядел.

— И кого же? Не Михала ли?

— А это уж не нам с тобой знать, — ответила смиренно Гануля. — Не девичье это дело — женихами перебирать! Старшим-то знать лучше…

Отпоров последние стежки, Леся в сердцах бросила на стол отпоротую кружевную оборку и ножницы; щелкнув последний раз, они глухо брякнули о скобленое дерево.

Этот стук привлек Лесино внимание, и она новыми глазами посмотрела на почерневшую сталь, отливавшую синевой на лезвии.

О Боже, от расстройства она совсем забыла… Ведь это же те самые! Скорее, скорее прочь их из хаты — от беды подальше!

Леся хотела было их чем-нибудь обернуть и уже искала подходящую тряпицы, да передумала: все равно ведь уже руками бралась!

Ганна испуганно ее окликнула, когда та резко вскочила и вихрем вынеслась прочь из хаты, однако услышать ее было уже некому. Леся уже позабыла и про кружева, и про Данилу, и про свой позор — лишь бы только избавиться от этих окаянных ножниц, будь они неладны!

Катерины дома она не застала; на ее нетерпеливый стук вразвалочку вышел угрюмый супруг хитрой молодки.

Леся не любила седоватого, неприветливого Микиту; еще совсем маленькую он, бывало, гнал ее прочь от своего тына. Да и никто, помнится, никогда не питал к нему особой приязни, и сам он был всем как будто чужой.

Микита не был очень высоким, но с первого взгляда производил впечатление человека мощного и крупного. Коренастый, приземистый, непомерно широкоплечий, с широченной, как печь, грудной клеткой, да при коротких кривых ногах он казался почти квадратным. Длинные руки, висящие до самых колен, заканчивались огромными волосатыми кулачищами, с самых ранних лет нагонявшими на нее ужас. Поговаривали, что первая жена Микиты умерла как раз от мужниных побоев.

И это каким же черствым сердцем надо было обладать, чтобы своими руками отдать за такого горемычную Касю! Но Микита жил с достатком, нужда его не посещала — вот и позарились, видно, на его безбедное житье!

— Чего тебе? — буркнул с порога угрюмый хозяин.

— Кася дома? — робко спросила девушка.

— Нема. А тебе на что?

— Да вот… Ножницы она у меня забыла.

— Давай сюда. — Микита забрал у нее ножницы. — Ну, чего стала? Проходи давай!

— Да нет, что вы! — смутилась Леся. — Я на минутку.

— Заходи, чего уж…

Хата у них с Касей была большая, чистая, но казалась такой же темной и неприветной, как и сам хозяин.

— Садись! — Микита небрежно толкнул ее на лавку, и сам присел рядом, положив на ее плечо широкую, как лопата, чугунную длань.

— Ну?

— Что такое? — вздрогнула Леся.

— А ты уж будто не знаешь?

— Нет. А что я должна знать?

Микита поглядел на нее исподлобья, недобро ощерился, и ей даже показалось, что в полумраке в его темных глазах блеснул на миг дьявольский алый огонь. Позже она поняла, что это, видимо, был всего лишь отблеск заката, но в эту минуту ее сковала жуть.

— Катуська-то моя тоже помалкивает, — оскалился Микита. — Ох и хитры же вы, бабы! Ну да ничего, дознаюсь, дознаюсь…

— Вызнавать-то и нечего, — ответила она, глядя в сторону.

— Ах нечего? — толстые пальцы больнее сдавили плечо. — Ну, это мы еще увидим! Да и ты пока тоже — сма-атри у меня! С Янкой-то у меня уже была беседа, и ты на ус намотай: коли что вызнаю — шкуру спущу с обеих!

— Да ведь и нет ничего, в самом-то деле! — повторяла она, вконец напугавшись.

— Нет так нет, я зараз и не говорю ничего. Но ежели что будет — держись!

Проводив Лесю до самой калитки, Микита напоследок придержал ее за локоть:

— Да смотри: коли Каська моя что затеет — чтобы я знал!

Ох, матерь Божия, сохрани и помилуй! Со всех сторон беда! С одним не успели разделаться — а уж она с другого бока…

Леся не пошла сразу домой: к чему? Что ждало ее дома? Унылые сумеречные потемки да тоска безысходная. Там одна Ганулька доймет! Уж лучше пройтись на Буг, на Еленину отмель — пошуршать прошлогодней листвой, вдохнуть свежий и острый запах весны, поглядеть, как играет, переливается золотыми и алыми бликами рябь на тихой воде. Что ни говори, а уж этого никому не взять у нее. И лес, и река, и склоненные над нею ракиты и ветлы, и дубы-исполины на опушке леса, и голубая пролеска в тени куста — осколок чистого неба — все это для нее, всему здесь она своя, родная…

Вот она, Еленина отмель! Вот этот маленький низкий обрыв, с которого легко спрыгнуть к самой воде, на крупный белый песок. Здесь год назад была она вместе с Данилой, любовалась бушующей рекой, разорвавшей ледяные оковы. Здесь потом Ясь вручил ей древние колты, что носила праматерь Елена, и здесь перевязала она сломанную березку, хрупкую и маленькую.

Теперь березка снова покрылась мелкими еще листочками, блестящими и клейкими, и на тонком ее стволике — там, где он был надломлен, — по-прежнему треплется на легком ветерке совсем побелевшая полотняная лента, которую Леся вынула когда-то из волос.

Но что это? Показалось или в самом деле услышала она это неприятный смешок?

— Эй, вон оглобля! — повторил тот же голос, рассеивая все сомнения.

Вслед за ним вразнобой захихикали еще несколько голосов — визгливых или, наоборот, басовито ломающихся.

Она повернулась лицом в ту сторону — и точно, увидела всех своих недругов. Расположились под высокой березой живописным кругом — вон Дарунька, вон Михал редкие лошадиные зубы скалит, вон Доминика смотрит с холодной надменностью. Да еще — только этого ей и недоставало! — к этой милой компании откуда-то и Апанас приблудился!

— Эй, Леська, ты что там под кустами топчешься? — донесся до нее, отчаянно режа уши, визглявый Дарунькин голос. — Аль нужду справляла?

— Кружева-то свои не замочила ли? — подхватил ей в лад Михал.

Ах ты Господи, уже по всему селу рассказывают! И уж не нарочно ли привели они сюда Паньку заместо Данилы, чтобы еще больше насмеяться над ее бедой?

И тут слезы, весь день упрямо загоняемые внутрь, неудержимым потоком хлынули из глаз. В отчаянии закрыв лицом руками, бросилась она прочь.

Вслед ей понесся хохот, свист и гвалт всей этой своры, но она уже ничего не слыхала и слышать не хотела. Она бежала без памяти, не разбирая дороги, сквозь кусты, что хватали ее за подол и рукава. Вот пересекла знакомую, широкую тропу.

Кто-то попался навстречу; она перебежала ему дорогу, едва не задев. Тот слегка растерялся, а когда опомнился, девушка была уже далеко.

— Лесю, что с тобой? Кто обидел? — донесся до нее знакомый голос.

Ах, этот милый, родной голос! Как отрадно знать, что хоть один человек в этом постылом и враждебном мире любит тебя!.. Но даже его не хотела она сейчас видеть — нет, не надо…

Горюнец ушел от обедни раньше, чем окончилась служба. В тесноте, в жарком воздухе, наполненном ладаном и тающим воском, ему стало дурно. Снова сдавило дыхание, заныла грудь, потемнело в глазах. Не имея более сил стоять на ногах, он тяжело опустился на лавку у церковной стены, где присаживались обычно больные и старики. Однако сразу же понял, что и сидеть уже сил не хватит, надо бы лечь, а если он останется в этом церковном угаре еще хоть немного, то попросту задохнется.

Никто не заметил его ухода, всем было не до того. Никто не нахмурился, когда он, не достояв обедни, цепляясь руками за стены, выбрался на паперть, а там и на белый свет. Людей кругом не было — все были в церкви. Шатаясь, он прошел по пустынной торной дороге несколько десятков шагов, а потом вдруг свернул с нее и почти упал на мураву, сел, опершись локтями о колени — так легче было дышать.

Невольно вспомнились ему такие же минуты назад тому две весны, на долгой суровой дороге к дому. Тогда он, так же, как и теперь, не имея сил ни для дыхания, ни для равновесия, садился на белесую от пыли траву при дороге и сквозь темень в глазах, сквозь нестерпимый звон в голове слышал отдаленный плачущий голос испуганного ребенка:

— Дядь Вань!.. Очнись!.. Дядь Вань…

Теперь он может сколько угодно сидеть посреди луговины — никто его не окликнет. Некому окликнуть…

Наконец удушье отпустило его, и он с трудом поднялся на ноги.

«Сеять скоро, — подумалось ему. — Зараз-то рановато, вон как от земли холодом тянет. Через неделю пахать выйдем, не раньше. А там, кто знает, может, и уляжется та напасть окаянная…»

Он едва добрел до своей хаты, вконец измученный, и полторы версты показались ему едва ли не длиннее тех тысяч верст, что пришлось ему одолеть на пути к родным местам.

Добравшись домой, он свалился без сил и уснул мертвым сном.

Когда же проснулся, день уже клонился к закату. Солнце, уже начавшее краснеть и меркнуть, пробивалось сквозь ветви тополя за окном, падало на светлый дощатый пол неровными полосами.

«Добро, что проснулся, — подумал Горюнец. — Нельзя на закате дремать».

Он рассеянно поглядел в окно. Дел все равно особых не было, а вечер был таким тихим, таким манящим…

Он потянулся, расправляя затекшее от долгого сна тела, потом набросил на плечи свитку и вышел на улицу.

Дышалось ему теперь довольно легко, грудь почти не болела, и он радовался каждому порыву легкого ветерка, несущего запах влажной весенней земли и распустившихся деревьев.

Жаль, однако, что нет рядом Леси, она ведь тое любит закаты. С ней хорошо бродить по едва приметным лесным тропинкам, молча думая каждый о своем. Ему нравилось чувствовать ее теплую руку у себя под локтем, приклоненную к его плечу голову, слышать ее дыхание.

Он слыхал, как хлопцы меж собой посмеивались. Что Савел уж ладит ей в женихи Михала Горбыля. Янка мог бы смириться с подобным известием, он знал, что это неизбежно: не этот, так другой, не теперь, так через год. Но Михал!

Самый неприглядный из всей непригожей семьи Горбылей, не взявший ни лицом, ни умом, он везде, где мог, добирал дерзостью и нахальством. Кое в чем он достигал своего: над его похабными шутками охотно смеялись, и хлопцы всегда принимали его в свой круг, потому что он умел насмешить, и без него было даже скучновато.

Но при этом ни одна уважающая себя семья не отдала бы свою дочь за хлопца. Что повадился, например, подглядывать за голыми девицами возле бань.

И вот теперь Савка — тот самый Савка, что так долго выбирал женихов для своей племянницы, что столь ревниво пытался оберегать ее нравственность! И для чего? Для того, чтобы теперь вручить ее судьбу этой притче во языцах?

И почему, хотелось бы знать, старики Галичи помалкивают? Ведь известно всем, что не только Михал на всю деревню распоследний жених, но и сама Леся видеть его не может, особенно после того, как… После того, как пришлось Янке ему дулю под глаз навесить.

А кто их знает — может, потому и молчат старики, что загодя знают, что так Савкина затея ничем и закончится, а пока — чем бы дитя ни тешилось…

Ах, Савося! Уродился же ты на белый свет такой вот нескладный да непутевый!

— Эй, Ясю! — робко окликнул кто-то.

Горюнец обернулся, поглядел с невеселым смешком: вот уж, право, легки на помине! Нет не Михал это — браток его меньшой, Хведька. Еще угловатый, долговязый подлеток на семнадцатом году. Почти безбровый, как и все Горбыли, и волос все тот же тускло-соломенный, присеченный, и конопушки по весне еще темнее сделались, а все же лицом получше Михалки будет. Жаль Янке этого хлопчика — с самой зимы, поди, глаза у него сухими не были. Не знал, не ведал он прежде, что так наплюет ему в душу брат родной!

А вот теперь не знамо с чего приободрился вдруг Хведька, и в робких глазах надежда проглянула.

— Ты знаешь, Ясю, — ему, видимо, не терпелось поделиться радостью, — мамка ведь Михалке нынче сказала: не хочет она Лесю в снохи! Не треба, говорит, мне этаких в моей хате!

— Ну а тебе с чего радоваться? — усмехнулся Янка. — Тебе-то она, поди, то же самое скажет.

— Ну, до той поры сколько воды утечет — может, она еще и передумает.

— А батька твой что говорит? — спросил Горюнец. — Не тебе, Михалу.

— Как что? Окстись, говорит. Тебе, мол, срамнику, только на той девчине и жениться! И ты знаешь, я ведь слыхал, что и Данилки тут больше не будет — верно, Ясю?

— Кто его знает? — шевельнул темной бровью Ясь. — Может, еще и придет разок, а вернее всего, что и нет. Нечего ему тут больше делать, не у места здесь панич — так я ему и сказал.

Хведькины губы расплылись в улыбки, обнажая крупные и широкие, как у всех Горбылей, зубы, а руки на миг так и раскинулись в широком объятии.

— Так это ты, Ясю, его вытурил? Век за тебя Бога молить буду, коли так! Сам бы сказал ему, как постыл он мне, как один вид его мне отвратен, да нешто он бы меня послушал? Еще бы и насмеялся в лицо!

— Он и мне насмеялся, — ответил Ясь. — Да только не возьмешь меня на такой мякине — я-то насквозь его вижу!

Он хотел еще что-то добавить, но тут разговор прервал звонкий Андрейкин возглас:

— Эй, Ясю, поди погляди, какую мы над ручьем мельницу смастерили! Колесо-то как вертится, а?

— Ну что ж, пойдем глянем, — кивнул Горюнец, и пошел следом за мальчиком. Хведька побежал вперед, счастливый и беззаботный, как теплый весенний ветерок. Не знал, не ведал бедный хлопец, каким недолгим будет это его счастье, и что скоро будет он проклинать своего прежнего друга с такой же горячностью, с какой теперь благословлял.

Горюнец постоял над ручьем, поглядел, как ладно вертится колесо самодельной маленькой мельницы, как толкается и галдит кругом нее ребятня, а потом побрел себе дальше один. К Бугу направился — поглядеть, как расстилается по небу долгий закат, как гаснут на тихих водах золотые и алые блики, как клубится над замершими тростниками молочный туман.

Буг уже замерцал серебром впереди, когда вдруг откуда-то слева донесся до него громкий шелест, заколыхался высокий орешник. И прямо перед ним на дорогу опрометью выбежала Леся. Одну руку она все еще прижимала к лицу, другую несла слегка на отлете — видимо, только что оттолкнула преградившую ей путь ветку. Широкая зеленая панева била ее по ногам, позади извивались по ветру каштановые пряди. Она пронеслась мимо него почти вплотную, едва не задев.

— Лесю. Лесю! — закричал он ей вслед.

Бесполезно… Он хотел было кинуться следом за ней, да что толку — все равно не догнать! Вместо этого он решительно направился в ту сторону, откуда она прибежала. Пройдя немного кустарником и выбравшись на Еленину отмель, он, как и ожидал, увидел среди березок очень милую компанию. То есть, он и сам назвал бы ее милой, если бы не видел перед тем, как, заливаясь слезами, бежала от них прочь его любимица — не разбирая дороги, не видя белого света.

Теперь же он едва сдерживал гнев, слыша их дружный веселый смех, рожденный ее слезами.

Впрочем, смех тут же оборвался, повис на самой веселой ноте, едва взглянули они на Янку, на его сдвинутые черные брови и бледное, как пепел, лицо.

— Что тут было? — спросил он так тихо, что всех охватила жуть. — Что вы ей сказали?

Ответить решилась Даруня, потому как хлопцы Янку боялись, не понаслышке зная, что шутки с ним плохи. А Даруньке не страшно, ибо ей тоже давно известно, что девчонку он и пальцем не тронет.

— А что мы такого сказали? — наигранно-беспечно пожала она плечами. — Скажите, пани какая тут выискалась, уж и слова сказать нельзя!

Но Янка уже ее не слушал. Обернувшись в другую сторону, он ухватил за грудки Апанаса, тряхнув его так, что затрещала добротная суровая рубаха.

— Что, жабий сын, опять твои штучки? Говорил я тебе, что душу напрочь вытряхну, коли еще раз увижу, нет? Ну так пеняй теперь на себя!

— Ты че его трогаешь? — подал голос Михал. Он старался придать своим словам побольше небрежной развязности, однако не только близко не подошел, но даже не поднялся, оставаясь по-прежнему сидеть на травке.

— А тебе что, его жалко? — усмехнулся Янка. — Ну так и забирай его. Держи только крепче!

Никто не успел разглядеть, что же случилось дальше; но все обнаружили, что Апанас, пролетев через всю поляну, рухнул прямо на сидевшего Михала; тот не удержал равновесия, и оба они повалились один на другого.

— Осатанел! — прошипел Михал, выбираясь из-под Паньки и потирая ушибленный локоть.

— Я же сказал — держи крепче! — спокойно ответил Янка и, развернувшись, пошел прочь.

Где-то за его спиной Дарунька визгливо отчитывала Михала:

— Ну что ты с ним в споры лезешь? Сам ведь знаешь — он за Леську кому угодно шею свернет и очи повыдерет! Да тоже ведь не задаром — сам рад бы лапу на нее наложить. Так что ты, Михалек, от нее бы подальше!

— Ну вот еще! — проворчал в ответ Михал. — Сам знаю, что рад бы он, да кто ж ему даст? Тут Савел грудью станет, да и я тоже!

— Ишь ты! — поддела насмешница Василинка. — А я вот поглядела нынче, как ты перед ним грудью стал — да задом сел!

Но Янка уже их не слышал. Давно уж стихли, сошли на нет голоса у него за спиной, и вновь охватила его свежая и душистая тишина поздней весны. По-прежнему остро пахло березовым листом, и где-то над головой цвиркал зяблик, и вторил ему другой.

Но где же, однако, Леся? Куда могла подеваться?

Он торопливо шел по берегу, окликая, но она не отвечала — лишь вздыхали ему навстречу ветви, да зяблики звенели над головой. Где же она могла спрятаться? Если не убежала домой, то должна быть где-то поблизости.

— Лесю! — окликнул он снова, дивясь, как открыто и звонко прозвучал его голос. Так в старых сказках добрый хлопец скликает пугливых зверей.

Снова никто не ответил, но расслышал он вдруг впереди тихий плач. Поглядел — и впрямь меж кустов что-то белеется, словно лебедушка на лужок вышла.

Присмотрелся — нет, не лебедушка, а Леся на траву ничком пала, закрывшись белыми рукавами. А вот и панева ее по траве раскинулась, складками сбилась; зеленая — на зелени не сразу и бы и приметил, да зато хорошо видны яркие на ней клетки — белые, красные, коричневые…

Она услышала, но не поднялась навстречу, лишь крепче съежилась при звуке его осторожных шагов.

— Вставай-ка, Лесю! — окликнул он уже тише.

Она не ответила, лишь глуше и горше зарыдала.

— Вставай, вставай, — настаивал он. — Земля еще холодная, простынешь!

Он наклонился, крепко взял ее подмышки, оторвал от земли. Она была легкая, почти как ребенок; ему не стоило большого труда ее поднять, но тут она вдруг единым движением вскочила сама, по-прежнему закрывая лицо ладонями, и с новым приступом рыданий упала к нему на грудь, крепко обняв под распахнувшейся свиткой горячими руками. Жгучие слезы насквозь промочили его рубаху, а он беспомощно гладил ее склоненную к его плечу голову, потом несколько раз легонько коснулся губами пушистых теплых волос, пахнущих мятой. Она не противилась — только крепче обхватила его, благодарно погладив по спине.

— Ну, будет, будет, Лесю, — шептал он ей на ухо. — Было бы еще из-за чего тебе плакать, а то подумаешь — из-за Паньки! Ну его совсем в болото!

Она в ответ лишь затрясла головой, стараясь не отрываться от его промокшей рубахи, и он понял, что Леся не хочет, чтобы он видел ее подурневшее от слез лицо.

— Ну, пойдем присядем, что же нам тут стоять?

Горюнец подхватил ее на руки и понес дальше вдоль берега, туда где лежала поваленная даней бурей сосна, вывороченная с корнем.

Девочка лишь вздохнула и прошептала сквозь слезы:

— Тяжело тебе, небось?..

— Да нет, ничего, — отозвался он. — Кулина тяжелее была.

Кулина… В его памяти вдруг поднялся давнишний случай, из тех. О которых он не любил вспоминать.

Давно это было, еще до солдатчины, когда он, веселый, красивый и беспечный Янка Горюнец, ни сном ни духом не ведал о своей горькой доли, о тяжких утратах, что ждали его впереди. Он тогда еще только начинал ухаживать за Кулиной, и свежее чувство первой любви трепетало в нем каждой жилкой, до сладкого забвения кружило голову.

А она… Любила ли она его тогда? Трудно сказать. Возможно, ей просто льстило внимание лучшего на селе жениха, да еще то, что ей завидовали все подружки, в том числе и пресловутая Каська. Ну, еще бы! Вся Длымь его на руках носила за ловкость в работе, красоту и добрый нрав. Он нравился девушкам, старики на него умилялись, а ребята помладше, которым он всегда был другом и заступником, так и бегали за ним хвостом. Он же всем этим спокойно гордился, не заносясь и не чванясь.

А Кулина любила нравиться и любила, когда за ней ухаживали. Ей нравилось пройтись по деревне под руку со своим красавцем кавалером, нравилось, когда он нес на развернутых плечах ее коромысло с полными ведрами. И когда он легко подхватывал ее на руки и кружил по воздуху, она победно смеялась, и он тоже смеялся — счастливо и гордо.

А где же была Леся? Он тогда совсем позабыл о ней, захваченный весенней ликующей бурей первого чувства. Нет, он был к ней по-прежнему ласков, но сделался невнимателен: не вел больше с ней долгих бесед, не рассказывал сказок и часто забывал ей отвечать, погруженный в свои светлые грезы. И что самое грустное: Леся почувствовала, что стала теперь ему в тягость. Ей, помнится, тогда уже сравнялось десять — вполне достаточно, чтобы многое понимать. Взрослая девушка их разлучила, отняла у нее любимого друга, а сама она еще недостаточно выросла, чтобы отстоять его перед Кулиной. Да и не хотел он, чтобы его отстаивали… Осуждать своего ненаглядного Ясеньку она не смела, так кого же ей оставалось винить, как не разлучницу Кулину?

А ему и в голову не приходило, что девочке обидно, тоскливо и одиноко. Но зато он никак не мог понять, почему Леся так невзлюбила его зазнобу, почему вдруг сердито замолкает, едва он о ней упомянет, почему таким неотступным, испепеляющим взглядом смотрит ей вслед.

Лесина враждебность, кстати, имела основания: как то раз Кулина мимоходом, без всякого злого умысла, осмеяла их дружбу.

— Совсем ты, право, наседкой заделался, — заявила она тогда. — Гляди, скоро и перьями обрастешь!

И после этого Янка начал стесняться своей привязанности к девочке, настороженно вздрагивать, если кто-то видел их вместе, и даже начал избегать ее.

И хотя потом все стало на свои места, и Кулина своих насмешек больше не повторяла, но его удручало уже одно то, что она его осудила, а он так боялся ее потерять, что не смел идти вразрез с ее мнением и вкусами.

Однажды Лесе удалось все же вырвать его для себя для одной, утащив по ягоды.

Это были последние счастливые минутки ее детства. На краткое время Ясь опять стал прежним, словно и не было между ними недавнего отчуждения. И снова держал он в своей большой теплой ладони ее маленькую загорелую руку, и снова пел ей ее любимую песню о калине, а она подтягивала ему своим высоким и еще по-детски нестойким голоском.

И надо же такому случиться, что уже на обратном пути, в тихом солнечном перелеске, встретили они эту самую злосчастную Кулину! Она им ничего не сказала, но Леся видела, как насмешливо покосилась на нее эта краля, и как поджала она губки.

И снова не стало прежнего Яся. И опять проскользнуло прежнее смущение в его голосе и улыбке, и опять появилась неуверенная робость в движениях. Он не оттолкнул ее, нет, но его пальцы слишком быстро разжались, выпуская ее руку. Пусть бережно, ласково, но он явно отстранялся, освобождался от нее.

Он не мог потом вспомнить, что он мямлил перед Кулиной, какие глупости бормотал, краснея малиновым цветом. А Леся для него как будто исчезла, словно и не было ее здесь… Он вспомнил о девочке, лишь когда Кулина, дразняще помахав ему рукой, отговорилась какими-то неотложными делами и ускользнула за деревья. Тогда он обернулся туда, где должна была стоять Леся, и с ужасом увидел, что она и в самом деле исчезла — лишь остался возле корней старой березы ее туесок с земляникой.

Он смутно помнил, как бегал потом по всему перелеску, как безнадежно звал ее, и лишь эхо насмешливо звенело ему в ответ.

Когда же он, вконец расстроенный и смертельно уставший, пришел с повинной к Галичам, он почти не удивился, увидев ее, забившуюся в темный угол на лавку. При звуке его шагов Леся сердито вздернула голову, и он навсегда запомнил непримиримое мерцание ее глаз.

Вот теперь ему, видно, за это и воздается…

Он все крепче сжимал девушку в объятиях, словно ревниво опасаясь чего-то; как будто она могла вот-вот исчезнуть, и он потерял бы ее навсегда. Он спешил радоваться, что хоть сейчас она с ним, хоть на эти краткие мгновения принадлежит ему одному.

Добравшись до поваленной сосны, он присел на вывороченный из земли комель, устроив Лесю у себя на коленях, закутав ее почти с головой полами свитки, так что наверху осталась одна лишь темная макушка. Она слегка заерзала, устраиваясь, точно птица в гнезде, и, как птица прячет голову под крыло, зарылась глубже в его теплую свитку.

— Ты там не задохнешься? — спросил он участливо.

Она помотала головой и снова уткнулась ему под мышку.

Понемногу дыхание ее замедлилось, стало ровным и жарким, а тело отяжелело, налилось покоем и сонным теплом.

Горюнец еще долго сидел неподвижно, придерживая у себя на груди тяжелую голову уснувшей девушки и задумчиво глядя на тлеющий вдали малиновый запад, и при этом совсем позабыв, как вредно дремать на закате. Видимо, он был уверен, что сможет оберечь ее сон от недобрых духов.

Глава пятая

И того дня Лесино отчаяние, миновав свой пик, начало понемногу спадать. Ей, конечно, не стало легче, но, по крайней мере, боль уже не была такой невыносимо острой. Девушка привыкла к ней, и теперь эта боль и чувство печальной неизбежности стали ее естественным состоянием. К тому же исчезла терзавшая ее прежде неопределенность; все теперь было для нее мрачно и безысходно, но при этом просто, ясно и однозначно. И Леся поняла наконец истинную причину своей тоски: Данилы больше нет. На кржебульской паненке женится другой Данила, незнакомый, пугающий своей отчужденностью. А того Данилы — милого, ласкового, рассеянной доброй улыбкой и чистыми серыми глазами; того, что являлся ей во сне, и к кому обращалась она в своих мечтах — нет больше. Да, наверное, и не было его никогда.

И все же, бывало, каждый вечер, развязавшись с весенними работами, приходила она на Еленину отмель. Девчата и хлопцы больше сюда не являлись — видимо, нашли другое место для своих сборов — и Леся в благодатной тишине и мирном одиночестве предавалась воспоминаниям о тех недолгих и отдаленных минутах, когда она была счастлива. Давно ли, кажется, мечтала она, как в день Троицы пройдет по селу об руку с ненаглядным Данилой. Это поверье такое в народе: коли пройдут по селу на Троицу рука об руку девчина и хлопец — значит, так же неразлучно будут идти они и всю жизнь.

В прошлом году ей довелось погулять лишь с Митрасиком. С кем же пойдет она теперь?..

А Троица уже близко, всего неделя осталась. Доминику, конечно же, торжественно провезут на белом коне по всему селу, кругом огородов и пашен. Ей к лицу мужское платье: вот только на днях примеряла она одежу своего младшего брата, четырнадцатилетнего Володьки, и Леся тоже приходила смотреть. Сидело все на Доминике — словно на нее и шили — залюбуешься! Еще только на шапку ленточку красную приколоть — совсем красота будет! И белый конь у них в деревне есть — у дядьки Мирона, Янкиного ближайшего соседа. До чего хорош конь! Шея крутая, спина широкая, грива — едва не в землю, а глаза — ну просто описать невозможно, что за глаза! Огромные, черно-лиловые, медленно движущиеся под густыми и загнутыми ресницами! Этот конь и Доминика и в самом деле как будто и созданы друг для друга, даже масти почти что одной. Ну а ей, Леське, разве что ее гнедой Ливень под масть подойдет.

И девчата вроде бы тоже унялись, попритихли. Она-то боялась, что долго еще будут злословить, ехидно торжествовать — ничуть не бывало! Все обо всем позабыли, словно никогда никакого Данилы и на свете не было. Даже Виринка, уж на что охотница соваться не в свое дело, а и та больше ни слухом ни духом не поминала. Заскочила, правда, на днях — разумеется, с целым ворохом распиравших ее новостей, но все это были новости совершенно иного характера.

— Ой, что я знаю! — возбужденно задыхалась Виринка. — Ты только никому-никому, обещаешь?

— Ну? — устало вздохнула Леся.

Та, понизив голос, наклонилась к самому ее уху.

— Ты слыхала, с кем Катуська-то наша снюхалась?

— Нет, не слыхала, — ответила Леся. — И с кем же? Опять какой-нибудь хлопец?

— Христос с тобой, какой там хлопец! — отмахнулась Виринка. — Из-за хлопца я к тебе бы и не побежала, уж довольно их перебывало у нее, примелькались. Нет, это знаешь кто?

— Ну и кто же? Говори, не томи! — слегка раздраженно заторопила Леся.

— Нипочем не угадаешь! Старуха Юзефа, католичка, ведьма из-за Буга! — прошипела Виринка в самое ее ухо. — Антон-перевозчик давеча толковал, что возил ее на тот берег — зачем бы Каське туда понадобилось? Не иначе, мол, как с Юзефкой у нее завелось чегой-то эдакое…

Леся вздрогнула, охваченная внезапным ужасом, словно порывом ледяного ветра. Она и прежде подозревала что-то в этом роде, но ей все же не хотелось верить, что Кася может ради своей минутной женской прихоти связаться с подобной особой. Дело в том, что Юзефа из-за Буга была заклятым врагом длымчан, и при этом никто не мог понять, по какой же, собственно, причине. Едва ли дело тут было в различии вероисповеданий, ибо католичкой Юзефа была лишь по названию да по крещению, а дорогу в костел позабыла уж Бог знает сколько лет назад. И не сословные предрассудки были тому виной, ибо и к шляхте Юзефа тоже не питала большой приязни, да и сама, помнится, не принадлежала к шляхетскому роду. Длымчане, правда, не приходили к ней на поклон, как другие, не подносили щедрых подарков в виде зерна, муки, кур, масла, сала, а случалось, и денег. Но, с другой стороны, точно так же вел себя и прочий православный люд, да и Юзефе вполне хватало этих даров и со шляхты. Нет, корень этой ненависти, видимо, следовало искать глубже — в том, что длымчанам покровительствовали силы, враждебные тем, с которыми зналась старуха Юзефа.

Так чем же приманила, чем умаслила ее Катерина, что эта ведьма согласилась ей помочь?

А Виринка меж тем зашептала еще таинственнее:

— А все же, я так думаю, права ты: без хлопца все же не обошлось. Да только что-то сдала она на сей-то раз: прежде-то она с хлопцами и без ворожей обходилась.

— Это не он сдала, Вирысю, — усмехнулась подружка. — Просто хлопец несговорчивый попался.

— А ты уж будто и знаешь, что там за хлопец? — еще больше оживилась Виринка.

— Может, и знаю, — уголки Лесиных губ едва дрогнули.

— Да уж и впрямь — тебе ли не знать? Ты уж за ним… того… приглядывай, а то как бы та молодка не охомутала заступника твоего!

— А что мне за ним доглядывать! — отмахнулась Леся. — Он и без меня за собой доглядит.

Большего Виринка от нее так и не добилась, хотя и приложила все старания, чтобы продолжить столь интересный разговор, и ушла восвояси разочарованная и кажется, несколько обиженная.

А на другой день, заглянув к Янке, Леся услышала в его хате тоненький писк, раздававшийся из угла. Она немедленно сунулась туда — в углу на лавке стояло лукошко, выложенное внутри сеном. В лукошке, уютно свернувшись, лежала Мурка, а под ее теплым боком пристроились — один, два… три крохотных круглых комочка, издававшие тот самый писк. Один был черный, другой — серый, а третий — какой-то неведомой масти — очень светлый, но все же не белый, а скорее бледно-бежевый, с едва различимым розовым оттенком.

В порыве нежных чувств Леся тут же схватила одного котенка — он легко уместился в ее сложенных ковшиком ладошках. Леся умилялась, глядя на это чудо природы — крошечный, теплый, сердечко часто-часто бьется сквозь ребрышки. Просто не верится, что со временем из него разовьется этакое спокойное, самоуверенное, полное ленивого достоинства создание, вроде его достопочтенной мамаши. Котенок меж тем отчаянно карабкался у нее из рук, пища и царапаясь тонюсенькими, мягкими еще коготками. Леся тихонько смеялась и заталкивала его обратно, а стоявший подле Горюнец с улыбкой наблюдал за этой милой картиной.

Наконец его участливое сердце не выдержало:

— Да уж ладно, пусти ты его к мамке — глянь, как смотрит!

Мурка и в самом деле чуть приподнялась в своем лукошке, вытянула шею и неотрывно уставила на них свои зеленые и круглые, как плошки, глаза, полные снисходительного упрека.

— Ну и что ты уставилась? — с таким же упреком в голосе обратился к ней хозяин. — Ни стыда у тебя, ни совести! И что теперь делать прикажешь с твоими подкидышами? Их ведь и не потопишь теперь, они уж вон какие, глаза даже открыли! Она, вишь ты, на чердаке окотилась, — это он уже Лесе рассказывал. — Я и не знал, не ведал, пока вчера один через дыру в потолке в сени не вывалился, вот этот, — показал он на черного. — Я его, беднягу, в потемках не сразу и увидел, едва не придавил. А потом на чердак полез — еще двух нашел. И куда мне теперь столько кошек, скажи на милость!

Леся вдруг о чем-то вспомнила, и в глазах у нее замерцал золотой огонек.

— А ты знаешь, я тут давеча Марысю из Рантуховичей встретила, так она говорит — жуть мышей у них развелось в имении, ну просто нашествие какое-то! Пан Генрик однажды среди ночи проснулся — а на столике у самого его изголовья мышонок сидит да корку сухую гложет — хрст, хрст! Ой, что тут было с бедным паном! Весь дом сбежался, отпаивали его с перепугу уж не знаю чем! Гаврила до утра с ним просидел — никак не хотел пан Генрик один оставаться! А теперь ему в дом коты нужны — хоть сами родите, говорит, а раздобудьте! А вот теперь и рожать никого не придется — мы как раз твоих ему и отнесем.

Янка засмеялся:

— Ну, мои-то не доросли еще мышей пугать, их самих любая крыса загрызет! А покуда вырастут — так они, пожалуй, других найдут.

— Найдут они, как же! Да ты что, Ясю, Рантуховичей не знаешь? Это ведь что твоя вода стоячая: от сказано до сделано три года пройдет.

Янкины котята и в самом деле пригодились в Рантуховичах. И попали они туда много раньше, чем предполагалось — уже через два дня после того разговора. Потом у Янки все никак не получалось: слишком много было работы — и сеять, и боронить, и огород копать. И теперь-то после пахоты едва передохнули, денечка два затишье выдалось.

Леся за него беспокоилась: как-то он, хворый, один управится? Но тут все утряслось: Васина семья, зная, как трудно будет ему пахать без погоныча, отрядила ему в помощь своего Андрейку, так что с пахотой он худо-бедно управился. Но Лесе нетрудно было представить, как тяжело ему целые дни неотрывно видеть этого веселого, оживленного хлопчика, да к тому же Митранькиного друга.

Она пробовала кое-что вызнать, хотя бы через ту же Марысю, но та и сама ничего толком не знала, а про Митраньку так и вовсе не могла вспомнить, кто же это такой есть, и как он выглядит. Но зато она передала длымчанке тревожные новости.

Пан Ярослав теперь ездил в Рантуховичи заметно реже, чем прежде, но после своих наездов оставлял все более гнетущую атмосферу. После длительных бесед с ним у пана Генрика долго не сходила с лица полотняная бледность, и зыбкой дрожью дрожали руки. Очевидно, Ярослав решил теперь приняться за него более круто. Все чаще намекал он бедному пану Генрику на какие-то векселя, которых все больше собиралось в руках Островского. В бытность свою в Варшаве он, оказывается, не одними балами да кутежами занимался, а скупал векселя своего неуступчивого соседа. Казачок Яська — тот самый, что прошлой осенью так подвел Лесю, недавно подслушал из коридора их разговор. Да и грех было не подслушать — так громко и возбужденно кричали собеседники.

— Вы меня знаете, я человек благородный, — распинался Ярослав. — Ну хотите, я вам эти бумаги так отдам? Или просто порву их у вас на глазах, в камин брошу — хотите? Да поймите же вы наконец, не нужны мне ваши пески и худые коровы, мне порядок в моем имении нужен! А какой может быть порядок, когда у меня под боком ваши разбойники?

— Это ты, пан Ярош, натуральный разбойник, а не они! — перебил его пан Генрик. — И всегда ты был разбойник, и отец твой тоже, и все ваше семейство с большой дороги вышло, так-то-с! Хоть до последней нитки раздень ты меня, последнюю рубаху сними, пусть все кругом видят, какой ты есть бессовестный, а Длымь я тебе не отдам!

— Так ведь все равно по-моему выйдет, как вы не понимаете? — кипятился Ярослав.

— Да, выйдет, коли ограбишь ты меня, силой отнимешь — тогда выйдет! А по доброй воле — никогда, слышишь? Ни-ког-да!

Больше казачок ничего не узнал, но и этого было достаточно, чтобы понять: Островский затевает против пана Генрика какую-то контру, и это, безусловно, имеет отношение к длымчанам.

— Вот такие дела, — печально закончила Марыся. — Чует мое сердце, что скоро наш пан Генрик без угла останется, а мы все к Островским в неволю попадем. Да и вы тоже.

— Да ведь мы же вольные! — напомнила Леся.

— Ну а что с того толку? Хоть вы и вольные, а все же на панской земле живете.

Конечно, Леся об этом помнила. Просто она ловила последнюю надежду, как утопающий соломинку, а в душе давно знала: плохо их дело! Где уж им теперь Митраньку выручить — дай-то Боже свои-то головы уберечь! Бедный пан Генрик при любом раскладе недолго продержится, вопрос только во времени. А уж как попадут они под Яроськину руку — не видать им больше не покоя, ни воли! Задавит оброками, согнет в бараний рог, если и вовсе прочь не разгонит. Уж он-то, будьте покойны, лесного идола не испугается! Это гайдуки его темные всякой нечисти боятся, а сам Ярослав в эти россказни не больно-то верит. Хотя, кто знает: если вспомнить тот осенний день, когда ему вдруг стало худо после случайного бранного слова, сказанного про тот идол… Но и тут он, пожалуй, думает, что идол ни при чем, а просто так совпало.

И еще Лесю очень тревожила ее встреча с Ярославом по дороге из церкви. Несомненно, он узнал ее и вспомнил обо всем, что между ними случилось по осени, в гостиной пана Генрика. И теперь опасность грозила не только ее деревне, но и ей лично. Не забыл и не простил Яроська ни того звонкого шлепка по руке, ни серебряной булавочке, подаренной на память бедной Райкой. А они-то с Ясем еще радовались: коли уж Райку не поймали — стало быть, пронесло, беда миновала. А про то они и забыли, что если бы даже и не было никакой Райки и никакой булавки — все равно она уже сама по себе была для развращенного барина сладкой приманкой, а Яроська не привык, чтобы девки ему отказывали. Он привык к покорности, всю свою жизнь он имел дело лишь с беззащитными, либо с теми, кто сам был не против. Горемычная Райка не в счет: слишком робким и боязливым был ее протест. К тому же нельзя забывать, что именно Леся увела Райку из-под самого его носа.

А чтобы вот так — стать в позу, состроить гримасу, да при этом еще и ударить — нет, с таким он столкнулся впервые.

Вот как дорого глупость-то обходится, и как далеко за нею след тянется!

— Да, ты права, и о тебе у них тоже беседа была, — подтвердила Марыся, когда длымчанка высказала ей свои опасения. — Масла в огонь ты, конечно, добавила. Да только я думаю, ничего это уже не меняло, и без тебя бы все тем же кончилось.

Дома Леся, задыхаясь от ужаса, пересказала все, что услышала от Марыси. И, к ее огромному изумлению, домашние отреагировали совершенно спокойно. Они, оказывается, знали обо всем уже не первый день. Знали — и ничего не предпринимали.

— А что тут поделаешь? — пробурчал Савел. — Что толку шум-то поднимать?

— А почему же я ничего не знала? — возмутилась она.

— А что ты за птица такая, что тебе все знать надо? — пожал плечами Савел.

— А что ж, по-твоему, до меня это не касается? — притопнула она ногой.

— А хоть бы и касалось — ты-то сама что тут сделать можешь? — хмыкнул в ответ родич.

— Прав он, ясочка, — вздохнула Тэкля. — Не по твоей головке такие думы. Много будешь знать — худо будешь спать.

— Знать, судьба наша такая, — смиренно добавила Ганна.

Знал обо всем, оказывается, и Янка, знал и дядька Рыгор, с которым она потом говорила, пытаясь найти хоть какой-то выход, в душе понимая, что безнадежное это дело.

Знала и бабка Марыля, к которой Леся ходила гадать о будущем.

Однако именно благодаря бабке Марыле все страхи ее окончились.

Едва войдя в ее маленькую лесную хатку, Леся вдохнула давно знакомый, хоть и немного позабытый травяной дух, сухой и пряный, даже чуть сладковатый. Да и все в этой хатке было ей знакомо: и закопченные черные балки, и серая вислая паутина в углах, и связки сухого красного перца и лука, золотого и лилового, развешанные по стенам. Широкую лавку покрывала старая, вытертая и порыжелая от времени шкура медведя. Когда Леся попала сюда впервые, она решила, что именно так и должно выглядеть в старых сказках обиталище лесной ведьмы. А связки лука и перца, а также закинутые на матицу пучки трав и их пряный дух напомнили ей бабку Алену, которая сама была никакой не сказочной, а самой всамделишной ведьмой. И ведь она тоже здесь жила долгое время…

И бабка Марыля, едва завидев ее, тут же заспешила навстречу, закивала:

— Знаю, знаю, зачем ты пришла, — начала ведунья еще с порога, тоже совсем как в старых сказках.

— Дивлюсь я на тебя, — повела она речь, проводя девушку в хату. — Не похожа ты на прочих-то девок. Те все про хлопцев да про каханье гадают, а ты вон о чем думаешь… Ну, будем гадать! Ты присядь вон там трошки, — она махнула рукой в сторону лавки, застеленной медвежьей шкурой, — а я покамест все приготовлю.

Леся молча наблюдала за движениями бабки Марыли, деловито шарившей на полках. Она заметила, что хотя ведунья была вполне осведомлена о почти что безвыходном положении длымчан, однако при этом не выглядела ни встревоженной, ни подавленной, а скорее, наоборот, была преисполнена спокойной бодрости и решимости.

— Вот, нашла! — обрадовалась Марыля, тряхнув в руке небольшой полотняный мешочек. — А то я уж думала — куда могла задевать?

Ведунья не спеша налила в деревянную плошку воды, потом зачерпнула из мешочка щепоть какого-то бурого порошка и бросила в воду.

— Папоротниково семя, — пояснила она. — На Купалу собрано. Ну, поди теперь сюда, будешь в воду глядеть.

Леся подошла.

— Ты что думаешь, ты первая о том пытаешь? — сощурилась бабка Марыля, ставя плошку на стол. — И до тебя люди ходили. Молодец приходил от вас же — так тот все тропу какую-то видел да лик девичий. Шляхтянка приходила — шиш видела в венке рутовом. Ты-то вот что увидишь?

И стала тут Леся неотрывно в воду смотреть. Много ли, мало ли времени прошло — она не знала, не помнила; помнила лишь, как от неподвижной позы у нее заныла спина и онемела шея, и в конце концов зарябило, задвоилось в глазах, и тогда в неподвижной воде стали как будто и в самом деле проступать какие-то смутные контуры, мелькающие тени — сперва бесцветные и почти неуловимые, но затем все более и более приобретавшие темно-оранжевый тон. Они мелькали, плясали, взвивались веером, как будто снопы ярких лент, клубки гибких змей или мгновенно распускавшиеся цветы с узкими извилистыми лепестками. Цветы? Это ей что-то смутно напомнило…

— Ну, что видишь? — словно издалека донесся до нее голос Марыли.

— Не могу понять, — откликнулась девушка. — Может, огонь?

— Раз огонь, значит — Великий идол. Без него не справиться. Он и в прошлый раз призывал огонь на защиту, и теперь, видно, призовет. Сейчас он спит, но скоро пробудится, — забормотала себе под нос Марыля. — Только бы Юзефка не впуталась, дорогу не перекрыла…

— Какую дорогу? — встревожилась Леся. — И что за Юзефка?

— Это я про свое, — ответила старуха. — А ты гляди лучше за молодцем-то, охраняй! Большая беда может вам быть, коли не доглядишь…

После этого гадания Леся немного успокоилась, хотя кое-что ее все равно тревожило.

К примеру, та же Юзефка. По дороге домой она догадалась, о какой Юзефе идет речь, но вот с какого она тут боку она тут оказалась, и каким образом может быть замешана в козни Ярослава? Однако тут ей вспомнились Касины просьбы и ее заговоренные ножницы. Так вот что имела в виду старуха!

Видимо, зловредная Юзефа не в силах противостоять воле могучего идола, пусть даже спящего, однако вполне способна ослабить связь его с длымчанами, чтобы не почуял грозящей им беды, не пришел на помощь. Вот для чего понадобились ей волосы! А тут как раз подвернулась глупая доверчивая Кася, которой злая ворожея насулила горы золотые, что-де, принеси волос его прядочку — навеки твой станет!

Хотелось бы, однако, знать, как Юзефа предполагала раздобыть волосы длымчанина, если бы не столь удачная находка в лице Касеньки? Волосы-то надо срезать незаметно, иначе ворожба окажется бесполезной, а длымчане весьма осторожны в общении с чужаками.

Черной молнией ударила страшная мысль: неужто через Данилу? А сама она, выходит, и была намеченной жертвой?

Подумав немного, Леся пришла к выводу, что нет, не похоже. Даже если Данила и способен на подобную мерзость (ах, как не хочется в это верить!), то все равно, насколько ей известно, во всякие колдовские штучки он не слишком-то верит и с ворожеями не знается.

Хотя вот именно что «насколько ей известно»… Знакомый холодок подобрался к самому сердцу: в который раз ее посетила мысль, что она, в сущности, в о о б щ е ничего о нем не знает.

А ночью… Ночью ей приснился странный и жуткий сон.

Огонь… Пламя… Необоримое, беспощадное, уничтожающее все на своем пути. Сплошная огненная стена, целый лес из тысячи вьющихся раскаленно-оранжевых языков. Они рвутся ввысь, лижут черное небо…

Но вот картина отодвигается, и она видит, что все совсем не так страшно и гибельно, вовсе это не всемирный пожар и не конец света, а лишь мирное пламя свечи едва подрагивает единственным крохотным язычком. Свеча стоит в какой-то незнакомой комнате на диковинном круглом столе, покрытом, видимо, белой скатертью с кружевным подзором. Ее слабый неровный свет выхватывает из мрака лишь злобный и желчный профиль лежащего в постели старика и фигуру сидящей за столом молодой женщины в строгом темном платье господского покроя. У женщины очень прямая спина, красивая шея. Лица почти не видно — она сидит в четверть оборота, почти спиной, и видна лишь розовая в пламени свечи щека да сизая бахромчатая тень от ресниц; в тяжелых косах, свернутых на затылке, притаился мрак. Она что-то пишет на белой бумаге, и видно, как дрожит перо у нее в руке. Страшный старик, видимо, ей диктует: его губы шевелятся, но совсем не слышно голоса. Вот он яростно потрясает желтой костлявой рукой, грозит кому-то невидимому скрюченным пальцем. Он больше не смотрит на женщину, он как будто и вовсе забыл о ней — все мысли вытеснила ярость.

А она, напротив, словно сбросила с себя оцепенение сна; вот она встряхнула головкой, бегло оглянулась по сторонам… и вдруг, решительно схватив со стола пачку каких-то бумаг, поднесла их к пламени свечи. И вот родился и зажил собственной жизнью новый огонь, и вот он растет, ясный, чистый, и скоро закроет, захватит все поле видимости…

Но что это? Внезапно растворяется дверь, и в комнату входит крепко сложенный мужчина в длинном халате, почти таком же, в какой одевался пан Генрик. Он бросает всполошенный взгляд на горящие бумаги и на женщину; лицо его искажается злобой и ужасом. В бешенстве он кидается к ней — она с гордым вызовом поднимается ему навстречу. Во всем ее облике — бесстрашное торжество.

Мужчина в халате набрасывается на нее, в бессильной злобе все крепче сжимает ей горло… Отвратный старик зловеще хихикает…

Но вот ничего уже нет, снова тьма вокруг. А вслед за тьмой — новая картина перед глазами. Вековая тишь, никем не потревоженный зеленый покой лесной пущи. Знакомые черные контуры… И чей-то властный голос как будто зовет ее:

— Ты должна быть т а м!

Наутро она словно бы невзначай спросила Тэклю:

— Бабусь, какой день сегодня?

Старушка слегка удивилась:

— Пятница, что же еще? А тебе-то зачем?

Ну, так и есть: с четверга на пятницу. Вещий сон! Никаких сомнений: Великий идол подал ей знак. Боже милосердный, ну почему именно ее он выбрал? Что ему от нее нужно?

Хотя… Разве не этого она сама желала? Не этого ли добивалась? И вот теперь…

Она никому не рассказала про этот свой сон. Не смогла. Не нашла слов. Или… н е п о з в о л и л и?

Однако, если это и в самом деле было так, то ей не позволили не только рассказать кому бы то ни было, но даже задержать этот сон в памяти. Почти тут же он странным образом выветрился у нее из головы, а вместе с ним отчего-то унялись и все ее страхи.

Она вспомнила о нем лишь теперь, когда Янка показал ей котят, и она к слову напомнила, что в Рантуховичах нужны кошки.

— Что же нам теперь делать, Ясю? — горестно вздохнула она, вспомнив о безвыходном положении, в котором оказался теперь пан Генрик, и о нависшей над их общиной угрозе.

Он же, мельком взглянув на ее лицо, на котором внезапно проступила тревога, и спокойно ответил:

— Ладно, если старики отпустят, пойдешь со мной в Рантуховичи. Думаю, уломаем. А там уж Гаврилу расспросим, что да как. Заодно и с Марысей своей повидаешься.

— Ну а как мы на Яроську напоремся? — усомнилась она. — Помнишь, как я тогда, осенью? Марыся говорит, что он там бывает — не так часто, как прежде, но все равно…

— Думаю, нас упредят, — заверил Ясь. — В любом случае, если там Яроська, уходим немедленно. Обходной тропой, где корней много — помнишь еще?

— Как не помнить, такое не забудется! — фыркнула она.

Глава шестая

Со стариками все образовалось очень просто: они охотно отпустили внучку в имение. Савел, правда, малость поартачился и даже заспорил было с матерью, чего прежде никогда себе не позволял. И не то чтобы он так уж возражал против самих Рантуховичей — он давно убедился, что место это совсем не опасное. Но ему явно не хотелось, чтобы Леся шла вместе с Янкой.

— Толки пойдут, — угрюмо твердил он. — Негоже, чтобы с чужими хлопцами ее видели.

— Иисусе-Мария, да какой же он нам чужой? Возмутилась Леся.

— А что, свой, что ли? По родству али по кумовству? — возразил Савка. — Ну а раз нет, так и нечего…

— Ах, нечего? — вступилась мать. — С Ясем нашим ей, значит, зазорно ходить? А что Михалка твой, что ни вечер, сюда таскается — это ей не зазорно? Так и знай: метлой поганой его погоню, коли еще раз явится!

— Ну что вы, мамо! — Савел все же немного смутился. — Михал не к вам, а ко мне приходит, мое то дело.

— Да ну? — усмехнулась Тэкля. — То-то я гляжу, ты к Аленке все пристаешь, чтоб вечерами дома сидела да оделась бы поприглядней.

Леся было встревожилась, что сейчас спор перейдет на Михала, а тогда уже и вовсе будет ни о чем не договориться. Однако Савел, которому, видимо, тоже не слишком-то хотелось обсуждать это со строгой матерью, лишь досадливо отмахнулся:

— А, пес с нею! Ей, не мне замуж идти…

Немного погодя, пробегая через двор, Леся услышала, как робкий обычно дед укорял своего великовозрастного отпрыска:

— Уж сколько раз тебе было говорено — оставь ты хлопца в покое! Ну что он тебе сделал?

— Да вы, батька, в рожу-то ему гляньте! — кипятился Савел. — В глазах-то его бесстыжих все, поди, написано, что ему надо! Это же паскуда, а не хлопец, и всегда я это знал…

Леся лишь утомленно вздохнула: эти разговоры затевались в их небольшой семье уже не впервые. Уж сколько раз Савел пытался убедить стариков, что от солдата, кроме худой славы для девки, ничего путного им не дождаться. Но от деда в любом случае ему было бы немного толку, а Тэкля считала, что дыма без огня не бывает, и коли ничего зазорного между ними нет, то и худой славе взяться неоткуда. Даже напротив, коли старого друга отгонять да отваживать, то слухи уж точно пойдут: с чего бы? Глаз-то у нее у самой был сыновнего не хуже, да только считала она, что мудрее пока помалкивать.

К тому же они с дедом Янку любили и обижать напрасно его не хотели.

А вот Савкина к нему неприязнь изо дня в день росла, как снежный ком. Леся не могла вспомнить, когда у него это началось: пожалуй, вскоре после того, как Ясь вернулся из солдатчины; уже тогда они, помнится, все о чем-то спорили да что-то делили. А уж после того, как Янка поставил Михалу дулю под глаз, Савел и вовсе слышать о нем не мог. Кто его, мол, просил не в свое дело мараться; они бы сами промеж собой потихонечку разобрались, а этот — вона! — весь срам на улицу выставил!

И в этом была своя правда, ибо Михал тогда в истерике оповестил все село, что-де солдат совсем с ума сбесился, из-за какой-то девчонки кому угодно мозги вышибет, и упаси Боже теперь кому даже близко к ней подойти.

Пришлось ей, однако, помириться и на том, что ее отпустили.

И вот они уже шли с Ясем вдвоем знакомой дорогой, вьющейся меж полей, где уже волновалась на ветру шершавая сизая озимь. И запоздалый жаворонок все так же вел свою необрывную песню в бездонном небе, как и год назад.

Она искоса взглянула на шагавшего рядом Яся. Он шел, о чем-то глубоко задумавшись, и в раздумье лицо его стало яснее, светлее… и моложе. Вот он идет, легко и упруго ступая, чуть откинувшись тугим станом, и в ореоле солнечного сияния кажется совсем юным.

А сколько же ему лет?

Она впервые подумала об этом: прежде ее меньше всего занимал его возраст. Но она отчетливо помнит, что когда они познакомились, его голос еще не начинал ломаться, был звонок и чист, словно капель.

Значит, он старше ее не более, чем на десять лет, и сейчас ему никак не больше двадцати пяти. И все равно — ой, как много…

Но кто это показался впереди? Ясь первый увидел, как из перелеска выплыли им навстречу две женщины — судя по одежде, шляхтянки, и одна из них, очевидно, незамужняя. Развеваются яркие подолы с кружевной из-под них оторочкой, надуваются ветром пышные рукава. А уж как вальяжно идут — всю стежку собою заняли! Придется, видно, посторониться, уступить дорогу. Он вопросительно посмотрел на свою спутницу, готовый увести ее со стежки.

Но что это? Леся как будто и не собиралась никого пропускать. Презрительно фыркнув, она вдруг капризно вскинула головку, перебросила со спины на грудь роскошную длинную косу — главную свою гордость — и, подхватив его под руку, поплыла еще более величаво и невозмутимо, чем те шляхетские молодки. И наплевать, что ноги босы и кружева с подола не висят; зато нет у них, кубышек белобрысых, ни таких кос, ни такого статного белокурого красавца рядом, на чей локоть она слегка небрежно опирается.

Бедный хлопец оторопел поначалу от такой перемены, но тут же почуял, где здесь собака зарыта, и тоже включился в игру: зашагал медленнее, приноравливаясь к ее неторопливому плывущему шагу и не сводя с ее лица влюбленного и счастливого взора.

Лесина выходка не осталась незамеченной: обе шляхтянки, глядя на эту откровенно счастливую молодую пару, возмущенно поджали губы.

Горюнец было встревожился: как же они все-таки разойдутся? Стежка узкая, четверым в ряд по ней никак не пройти.

Однако, посторониться пришлось обеим парам, развернувшись боком и пропуская друг друга. От Горюнца, между прочим, не укрылось, с какой неприязнью посмотрела Леся на одну из них — на молодую девушку в нарядной полосатой юбке — и, очевидно, умышленно, задела ее своим подолом. Та испуганно подхватилась, словно к ее кружевам прикоснулось нечистое животное, а другая — чуть постарше, в крахмальном белом чепце-каптуре, ухватила ее за руку и решительно потащила прочь. Янка успел заметить блеклые безжизненные локоны молодой панны, сквозь которые была продета слишком яркая для них шелковая красная лента, да ее рыхлые сизовато-молочные икры.

При всей своей сдобной миловидности она почему-то сразу ему не понравилась, и в то же время он никак не мог вспомнить, где же все-таки ее видел.

— Ты что же, знаешь ее? — негромко спросил он Лесю, когда шляхтянки уже не могли их услышать.

— Да ну! — отмахнулась она, не желая, видимо, отвечать.

— А то, я гляжу, волосы у нее какие-то странные. Ей-Богу, ни у кого больше таких кудерьков не видал. У Васьки нашего — и то не такие!

— Так она их сожгла! — снова фыркнула девушка. — Не знаешь разве, как это делается? Гвоздь в печку сунет, в самые угли, а потом волосами-то его и обматывает, а после уж они и остаются такими трубами. Не учуял ты разве, как от нее паленой шерстью несло?

Ясь не ответил; он вдруг понял, кого они только что встретили. Мог бы, право, и раньше сообразить, глядя на Лесину враждебную неуступчивость. Болит, видно, еще душа…

Наконец они добрались до Рантуховичей.

Имение выглядело еще более обветшалым, чем осенью, но прежнего мрачного уныния не осталось и следа. Из трещин в стенах полуразрушенного необитаемого флигеля пробивалась изумрудная травка, прорастали тонкие молодые березки, а из-под забора нахально лезла такая же яркая и веселая молодая крапива.

На заднем дворе Марыся снимала с веревки высохшее белье. Она повернула голову на Лесин оклик, и серые ее глаза радостно вспыхнули, а румянец на круглых щеках проступил еще гуще — Янку приметила.

— Пришла? — бросилась она навстречу длымчанам прямо с горой белья в охапке. — Умница! И сокола глянь какого привела синеглазого! Что же раньше не приводила? У нас-то ведь, знаешь, с хлопцами хорошими туго; нашим-то все бы дрыхнуть да в карты резаться!

Привыкший к подобному восхищению Янка снисходительно улыбнулся. Леся же, польщенная Марысиным вниманием, пояснила:

— Марысю, этот сокол — наш сосед и мой друг, он вам котят принес. Пану Генрику вроде нужны были?

— А то как же! Нынче с утра опять все ворчал, что мыши ночью спать не давали — все бегали да полы грызли.

Янка приоткрыл лукошко, где на мягком сене свернулись два котенка. Третьего он, жалея Мурку и Леську, оставил-таки дома.

— Фу, какие мелкие! — вздохнула Марыся, поглядев. — куда их, таких-то?

И вдруг спохватилась:

— Да что мы все на дворе стоим! Пойдемте-ка на кухню.

У самой кухонной двери они увидели идущую от забора Марту. Она шла, переваливаясь полным телом, помахивая букетом изумрудной крапивы.

Леся изумленно уставилась на кухарку: сейчас, в голодные весенние дни, по всем деревням готовили из крапивы и лебеды похлебки да хлодники. Видно, совсем теперь плохи дела у бедного пана Генрика…

— Ну да! — небрежно бросила Марта. — Он теперь умный стал: что дают, то и ест. Не трюфелями же нам его кормить, в самом-то деле! И рады бы, да уж больно накладно бы вышло! А крапива — вон она, под забором, только рукой достать! Ну, травки-пелетрунки добавить еще для вкуса да простоквашей забелить — он и не разберет, что ему подали.

— А как Ярось… пан Ярослав, я хотела сказать, — оговорилась она. — Нет его у вас нынче?

— Да нет, не бойся, — заверила Марта. — Вчера только наезжал, теперь уж недели две его не увидим, слава тебе, Господи! Да, плохи наши дела! — мрачно добавила кухарка. — Взрастили дурня на свою голову!

— Вы не слыхали, панич-то наш молодой объявился! — подхватила Марыся. — Лучше бы ему и вовсе не появляться! И своих-то бед у нас — не расхлебать, так он и еще нам добавил! И при том еще совести у него хватает — из отца деньги вытягивать! В каждом письме только и пишет: пришлите, мол, денег! А что ж мы пришлем?

— Вы бы, родные мои, Гаврилу спросили бы про наши дела! — снова вздохнула Марта. — Долги камнем тянут, оброку собрали — кот наплакал: что с нищих да голодных возьмешь? Пан-то наш Генрик сперва все кофий без сахара пил, а теперь и кофий у него весь вышел. Про коньяк уж и не поминайте: как гость-то наш дорогой наезжает — бутылку с собой везет, вроде как в гостинец. Знает, бессовестный, что наш крепкого не пьет, нельзя ему — сам всю бутылку один и приглушит.

Лесе не терпелось узнать: что же все-таки натворил молодой панич? Однако Янка предостерегающе пожимал ей локоть, и она молчала.

Но долго ей ждать не пришлось: Марта с Марысей, перебивая друг друга, рассказали все сами.

Дело в том, что молодой панич Владислав, писаный красавец и прожигатель жизни, каким был смолоду и его отец, несколько лет назад отбыл в Варшаву с целью якобы поступить на службу. Никому не ведомо, что он там наслужил, но вскоре его след потеряли. После того, как обеспокоенный его слишком долгим молчанием пан Генрик отправил шестое письмо по известному ему адресу, оттуда пришел ответ, что пан Владислав Любич там уже давно не живет, а где он живет, сказать никто не может.

Лишь в последнее время стало известно, что непутевый малый залез в долги, да к тому же еще и растратил казенные деньги, почему ему и пришлось столь быстро и бесследно исчезнуть. Далее его путь-дорога лежала в Петербург, но панич на какое-то время задержался в Гродно. Здесь он поймал на крючок богатую невесту — пусть немного увядшую, немного косую и не самой первой молодости, но привередничать бедняге не приходилось.

Однако и тут ему не повезло: у невесты оказался на редкость прозорливый папаша. Он с первого взгляда раскусил красавчика и, хотя и дал согласие на брак, но до приданого дочери даже близко не допустил, а выдавал еженедельно по пять рублей на расходы. Разумеется, при такой жизни Владек долго не выдержал: молодую жену скоро бросил, опять у кого-то занял денег и тайком сбежал в Петербург.

С тех пор он, как угорелый, метался между двумя столицами, скрываясь по углам то от тестя, то от кредиторов и существуя неизвестно на какие средства.

Наконец, этой зимой, пребывая в Варшаве, он случайно столкнулся на одной из попоек со старым приятелем, которого не видел едва ли не со времен детства. В отличие от горемычного Владека, его приятель успешно повел дела и теперь крепко стоял на ногах, богатея, как он сам похвалился, не по дням, а по часам.

Молодые люди растроганно обнялись, возможно, даже и прослезились, а затем Владек поплакался ему о своих мытарствах. Тут друг юности внезапно оживился и потребовал подробно рассказать, кому Владек задолжал и сколько, заверив при этом, что для друга ему ничего не жаль, и он с большой радостью выплатит все его долги.

Бедный Владек едва не на коленях благодарил доброго приятеля, не подозревая, что своими руками затягивает петлю на шее отца, ибо сей услужливый приятель был не кем иным, как Ярославом Островским, и целью его приезда в Варшаву было скупить векселя Любичей, чтобы разорить их дотла.

— Сколько же было тех долгов? — ахнула Леся.

— Э, милая, и не спрашивай! — отмахнулась Марта. — Десять раз хватило бы купить наше имение вместе с нами да с нашими потрохами.

Янка чуть дрогнул бровями, задумался. Насколько он знал, Ярослав был не из тех, кто платит за вещи дороже, чем они того стоят. Неужели он оценил их так дорого?

— А что же ты думаешь? — хмыкнула Марта. — Нешто он все заплатил? Нет, милок, он и тут надул: только часть векселей выкупил, а все прочие так и остались. Гаврила-то мой чернее хмары ходит из-за этой его услуги: паничу-то, мол, что так, что этак в яму садиться, а теперь и нам всем — яма!

— А где же сам дядя Габрусь? — спросила длымчанка.

— Нету его зараз. На поля пошел — приглядеть, как лен сеют. До вечера его не будет.

— Знать бы мне той осенью про вашу беду! — вздохнула Леся, немедленно ощутив, как Янкины пальцы больнее стиснули ее локоть.

— Да тогда еще и не было ничего страшного, — успокоила ее Марта. — Тогда у него тех векселей еще не было, да и мы ничего не знали. Ну, была у нас парочка долгов, не дюже больших — за такие с молотка бы не продали. А теперь — торги осенью.

Леся испуганно взглянула на друга — тот ей ободряюще подмигнул; ничего, мол, до осени поживем спокойно, а там еще видно будет…

Но тут за дверью кухни послышалось частое шлепанье босых быстрых ног, и в дверь заглянул уже знакомый Лесе казачок. Он слегка смутился, увидев рассевшегося в кухне на табуретке незнакомца, но тот улыбнулся так приветливо, что хлопчик тут же перестал смущаться и даже понимающе хмыкнул, многозначительно поглядев на него и на девушку.

— Пан желает вас видеть, — сообщил он гостям.

— Ему о нас доложили? — спросила девушка.

— Не-а. Он сам вас в окно увидал. И даже было обиделся: в гости пришли, а с ним не повидались.

Казачок провел их по коридорам, непривычно темным после залитого солнцем двора, до самых дверей гостиной. Войдя в знакомую комнату, Леся вздрогнула, едва узнав ее. Нет, все в ней стояло на том же месте, что и в последний ее приход, но теперь заглянувшее в широкие окна солнце с беспощадно высветило всю застарелую запущенность этой некогда богатой комнаты — налет серой грязи на оконных стеклах, серые хлопья паутины по углам, некогда голубую, а теперь потускневшую обивку мебели и тонкую пудру пыли на красноватом полированном дереве старинных часов.

Но всего более поразило ее, как переменился за эти месяцы сам хозяин. Тело его под ярким атласным халатом еще больше одрябло, остатки волос на голове почти полностью вытерлись, а когда он поднял им навстречу свое лицо, Леся увидела обвислые щеки, серую нездоровую кожу и набрякшие под глазами тяжелые мешки — видимо, он уже давно плохо спал ночами. На коленях у него устроился черный котенок и теребил крошечной лапкой шелковую кисть панского кушака.

— День добрый, голуби мои сизые, — тусклым голосом приветствовал их пан Генрик. — Ну, садитесь, что ли… Угостил бы я вас кофеем, да нет его у меня теперь.

Тут он тягостно и виновато вздохнул:

— Кто же знать-то мог, мои милые, что все так обернется? Так вот всегда и бывает: на кого радуемся — от тех нам и погибель случается…

И вдруг мысли его перекинулись на другое: в угасшем было взоре мелькнул слабый интерес.

— И что это ты, Алеся, как ни придешь — все с новым кавалером? Ты хоть этого-то менять не торопись — и так хорош! Это прежнего не жаль было: тот уж больно сердитый был, да еще и выцвел весь, как будто молью поеденный… Кунтуш-то мой носишь, голубь? Он тебе к лицу должен быть.

— Носит, как же без того! — заверила Леся.

— А про мальчонку так ничего и не слышно, — снова нахмурился пан Генрик. — Как, бишь, звали-то его: не то Петрусь, не то Михась…

— Митрась, — негромко подсказала девушка.

— Точно, Митрась! — обрадовался пан Генрик. — Вспомнил теперь.

Леся тревожно взглянула на друга, страшась увидеть на его лице тень застарелого горя и глухую боль в глазах. Но он сидел рядом с нею, по-прежнему спокойный и вдумчивый; видимо, эти печальные мысли стали для него уже столь привычными, что чье-то неосторожное слово не могло причинить ему лишней боли.

— Пытался я было вызнать про него у Яроша, — продолжал пан Генрик, — да все без толку. Прикинется, будто и знать ничего не знает: какой такой мальчонка, много их по двору бегает, всех и не упомнить… А потом начинает исподволь, невзначай будто, поминать про наши долги, да про векселя, да про сынка моего заблудшего… Эх, Владусь… Ну, чем тебе дома худо было — понесло тебя в ту Варшаву неладную… Доверчив ты у меня — оттого и беда вся наша…

После этих слов он в упор заглянул в Лесины глаза, и она было испугалась: не прочел ли он в них ее мысли, так созвучные ее собственным? Торчал бы Владусь дома, раз такой доверчивый, щелкал бы себе орешки — не нависла бы теперь над ними надо всеми черная неотвратимая угроза.

— А теперь он еще вот что придумал, Ярош-то, — пожаловался пан Генрик. — Как заводит он этим свои разговоры, так еще и кистенем потихонечку грозит, будто бы играет.

— Как так? — изумилась девушка. — Как же его с кистенем в дом-то пускают?

Тут Янка было снова сдавил ей локоть, но она уже успела договорить.

— Ну что ты! — невесело усмехнулся пан Генрик. — Нешто он с настоящим кистенем сюда придет? Маленький такой, не больше пятиалтынного, золотой. Ярош на часовой цепочке его держит. И что, вы думаете, он с ним делает? Часы из кармана вынет — якобы, поглядеть, который час, и давай ими в руке трясти! А цепочка ходуном так и ходит, и кистень-то на ней так по кругу и носится — ну страсти!

Длымчанке вспомнились Марысины рассказы о том, какой страх испытывает пан Генрик перед летающими шарами из металла, и в очередной раз она ужаснулась низости Ярослава.

Лицо пана Генрика вдруг стало тревожным, и в голосе его зазвучало беспокойство.

— Ты, Алеся, остерегайся теперь, одна поменьше ходи. Да и ты, милый, приглядывай за ней в оба! Ярош-то мне все насчет нее намеки делает: что, мол, за эту газель все долги нам простит. А я ему одно твержу: газель не моя, своей волей живет — у нее и спрашивай.

— А он? — не выдержала девушка.

— А он мне в ответ: «Э, пан Генрик, не хитрите! Тут уж одно из двух: либо они ваши — и тогда вы вправе ими распоряжаться по своему усмотрению; либо они не ваши — и тогда вы не несете за них никакой ответственности».

— А вы?

— А я ему говорю: да на что она тебе? Она ведь даже не в твоем вкусе: тебе же всегда блондинки нравились! А он в ответ: «Блондинки-то мне уж приелись: время идет, все когда-нибудь надоедает». Я ему: «Да ты же сам говорил, что от нее деревней пахнет, и на руках мозоли!» А у него и на это готов ответ: «Что ж с того? Отмыть можно, а мозоли в горячей воде отпарим!» Я и про жену, и про Юстыну ему помянул: как же ты, мол, с ней-то будешь? От жены он покривился только, а Юстына ему, значит, хороша, покуда ничего лучше нет.

И тут, устав, наверное, глядеть, как все больше мрачнеют лица длымчан, пан Генрик подмигнул Лесе выцветшим глазом и шаловливо спросил:

— Ну так что же, Алеся, как ты насчет того, чтобы стать вашей длымской Юдифью?

Моментально все поняв, она сразу оживилась, чуть дрогнула бровями и спросила ему в тон:

— А саблю пан даст?

— Саблю, саблю… — задумался пан Любич. — Я бы рад, да вот только сабля-то наша фамильная который год, как заржавела, из ножен не вынимается. А вот фузею дать могу. Она, правда, тоже уж давно не стреляет, зато приклад у нее хороший, тяжелый… Глядишь, с того приклада у него и мозги на свои места вернутся… Хе!.. Хе!..

Тут пан Генрик рассмеялся в своей манере — тоненько, почти по-стариковски. Вслед за ним расхохоталась и Леся. Осторожный Горюнец — и тот заулыбался. Впервые за долгое время в этих угрюмых и тревожных стенах звучал живой смех, гулким эхом отзываясь по коридору.

— А уж нам бы как этого хотелось, пан Генрик! — смогла наконец выговорить Леся между приступами хохота. — Ладно, пан Генрик, давайте мне ту фузею, а уж там я сама разберусь, каким концом мне ее… ну, употребить…

— Да брось, ты ее и не поднимешь! — впервые за все время разговора подал голос Янка.

Взглянув на него, Леся увидела, как он почти незаметно, но все же неодобрительно покачал головой.

Но тут легонько зашлепали по коридору чьи-то быстрые шаги, и в гостиную заглянула Анеля.

— Кушать готово, пане! — возвестила она, украдкой бросая кокетливый взор в сторону Янки. Он улыбнулся ей в ответ, сверкнув яркой белизной зубов и примечая, как обиженно фыркнула Леся. Такое внимание женского пола к ее другу определенно действовало ей на нервы.

— Ну… подавай! — не сразу отозвался пан Генрик.

— Нам пора! — решительно поднялся Горюнец.

— Кушать не останетесь? — осведомился хозяин. — Ну, как хотите… Да, вот еще: спасибо вам за Брысеньку да за Кыцека. Думаю, они скрасят мое унылое житье. Ишь ты, лизунья!

Черный котенок тыкался крошечным носиком в его белую отекшую руку, а сам между тем примерялся терзать коготками шелковую махровую кисть хозяйского пояса.

— И вот что еще, ребятки, — понизил голос пан Генрик. — Я и сам знаю, что немногим могу вам помочь, но все, что в моих силах… Можете на меня рассчитывать!.. Я буду стоять до конца. Хотя конец уже и недалек…

Всю обратную дорогу, покуда шли коридорами, Анеля оживленно строила глазки красавцу-длымчанину. Леся наблюдала за ними с усталым неодобрением.

— Ты бы не кривилась! — бросила ей Анеля. — И что ты, в самом деле, жадная такая? У самой сколько ухажеров, могла бы одним и поделиться!

Леся благоразумно промолчала, однако тут же начала перебирать в памяти своих поклонников.

О ком же Анеля могла говорить? Один здесь налицо; ухажер не ухажер — это еще как сказать, да уж ладно, коли им так хочется! О другом ухажере ей только что сообщил пан Генрик, да и всем Рантуховичам это давно известно. Упаси ее Боже от такого кавалера, но кто же еще? О ком они могут знать? Не Хведька же, не Михал — уж эти едва ли… Апанас? Хорош кавалер, ничего не скажешь! Данила?

На миг у нее замерло дыхание. Да, может быть. Очень может быть, что в имении пана Генрика о нем знают. Тогда в храме были люди из Рантуховичей — могли видеть, как они с Данилой смотрели друг на друга… И как Данила толкнул ее на выходе — тоже могли увидеть. О Боже, и куда ей от этого срама деваться?..

Еще издалека услышали они из кухни гулкий Гаврилин бас.

— Батька вернулся, — заметила Анеля. — Вот он все как есть вам расскажет про наши дела.

Гаврила, шумно отфыркиваясь, умывался на крыльце кухни, а Марыся из оловянного ковша поливала ему на руки. Заслышав шаги, он поднял голову им навстречу. Струи воды бежали по его лицу, ручьями стекали с обвисших мокрых усов, с приставших ко лбу темных прядей.

— О! — возвестил он радостно. — Вот и наши гости! Давно я вас не видал.

— Давно, — согласился Горюнец.

— Ну, как вы там живете? Не дюже голодаете?

— Да ничего вроде. Голодаем, конечно, но чтобы дюже…

— То-то я на девчину гляжу: похудела, побледнела…

— Да я всегда такая! — смутившись, возразила Леся.

— Ну уж и всегда! А как Рыгор ваш здравствует?

— И Рыгор в порядке. Тем летом, знаете ли, невестка внука ему родила; вот уж и другая скоро родит.

При упоминании о внуках лицо Гаврилы вдруг стало сумрачным и серьезным.

— А в наших деревеньках голод. Бедствуют люди. Совсем худо… В Скрынях на той неделе двое детишек померли.

— Да мы знаем, — вздохнула Леся. — У меня у самой невестка оттуда.

— Да чего вы хотите — разорены мы! Вконец разорились. И долги еще эти… Паничу хорошо по столицам кутить — ему все нипочем! А что теперь у Островских его векселей на сорок тысяч — до того ему и дела нет! Где мы теперь эти деньги возьмем? Поставил нас панич под петлю, ничего не скажешь…

После недолгого молчания Гаврила мрачно поведал:

— Пан Генрик хотел нам вольную дать, чтобы тем лиходеям мы не достались, а в суде говорят — нельзя. Сперва долг уплатите.

— Да, худо ваше дело, — вздохнул Горюнец.

— А ваше? Нешто ваше дело лучше? Он и к вам-то уж подбирается, гайдуков своих засылает. Я слыхал: трое у вас побывали не так давно, на берегу все ошивались. Еленина отмель, что ли, зовется то место… Да не суть важно! Потом ваши хлопцы туда пришли да их спугнули. А мне другое странно: никто у них за последнее время не убегал, точно знаю, а они, по всему видать, кого-то высматривали.

— Ничего нет странного, — сумрачно отозвался Янка. — У меня-то уж давно что-то такое в голове бродит, и на селе у нас тоже про то гутарили. А когда это было — не припомните?

— Ну как же, в то воскресенье. Назавтра-то понедельник был, тогда он к нам и наведался, пан Ярослав. Да не один, а с гайдуком. Так вон тот гайдук все в людской у нас распинался, что-де в день воскресный, когда у людей праздник, ему с двумя дружками пришлось по кустам ломаться. И все еще панскую губу расхваливал, что-де не дура у него губа!

— А это часом не Микола был? — осведомилась Леся.

— Ну уж не скажу, Микола он или кто там еще… Я их и сам-то не различаю: все на одно лицо.

— Да полно вам о них! — шумно оборвала разговор Марыся. — И без того всем тошно! Алеся, пойдем-ка лучше по саду с тобой погуляем, зябликов послушаем.

По тому, сколь решительно увела она длымчанку из кухни, было ясно, что дело здесь отнюдь не в зябликах. Да и Марыся как-то вдруг сразу непривычно притихла, приумолкла. Она словно бы готовилась сказать что-то очень важное, но никак не решалась или еще не выбрала, с чего начать. Леся чувствовала, как дрожит под рукой ее теплый локоть, видела, как бьется на виске голубая жилка. И весь мирный, залитый солнцем сад с раскатистыми трелями зябликов наполнился для нее какой-то странной тревожной жутью. Эта жуть словно зрела в набухших бутонах яблонь, шелестела в зеленой мураве, таилась в крапивных зарослях.

Наконец Марыся спросила — буднично, как бы мимоходом:

— Послушай, ты знаешь вон ту траву?

— Где?

— Да вон, из-под забора лезет! — и Марысина рука уже потянулась к побегу, готовая его сорвать.

Длымчанка испуганно перехватила руку девушки.

— Нет, Марысю, не трожь ее! Это худая трава, ядовитая! Это белена!

Марыся пристально взглянула ей в глаза и вдруг засмеялась:

— Да ты не пужайся, я вредные травы не хуже тебя разбираю! А Юзефа — та, поди еще лучше их знает, — добавила она с невеселым вздохом.

— Это ты про ведьму из-за Буга? — догадалась Леся.

— Про нее. А тебе по дружбе говорю: брось ты того панича, покуда не поздно! Есть у тебя твой Янка — за него и держись, а уж тот Данька не про тебя писан.

— Что ж, спасибо. Да только я, Марысю, и без того честь свою берегу.

— Не про то я говорю, — пояснила Марыся. — Невеста его усватанная, Каруська, в церкви тебя видала. Дура-то дурой, а гляди-ка, смекнула, для чего тебе кружева на подоле. Ну-ну, не жмись, я и про то знаю. Да еще как ты очами тогда полыхала — дивуюсь, что совсем не сожгла их в уголь! Ну, паненка-то, ясное дело, и завелась! Да и было с чего: хоть кружевам твоим и далеко до Каруськиных, да сама-то она против тебя — что блин сырой! Так что сама разумеешь — коли женишок равнять вас начнет — добра ей не видать, это уж точно! Да еще она слыхала и про другую вашу красотку-белянку, Данилка и к ней тоже подъезжал.

— А, это, наверное, Доминика, — догадалась Леся.

— Ну уж, Доминика или Вероника — ей без разницы. Она уж и прежде до Юзефки бегала, чтоб та вернее ее сгубила, попортила. Хочешь нешто и на себя порчу накликать? Каруська-то давеча грозилась: попомнит, мол, та чернавка бесстыжая, как на чужих женихов очи пялить!

— Постой, постой, — перебила длымчанка. — Она к той Юзефе когда еще бегала, а с Доминикой так-таки ничего худого не случилось: живет себе да радуется, еще краше стала.

— Это покамест. У них там заминочка вышла: волос достать не сумели.

— Каких волос? — насторожилась Леся.

— Ну как же! Чтобы порчу навести, да еще так, чтобы сгубить по-черному, волосы нужны того человек — ну хоть маленькая прядочка. А как же им ту прядочку раздобыть, коли ваша Доминика ту Каруську и близко до себя не подпустит? Ну, Юзефа сперва поворчала, а после и говорит: пусть-де панна Каролина о том не заботится: волосы она сама раздобудет, а паненка за то еще приплатит.

У Леси на миг потемнело в глазах. Картина происходящего вырисовывалась все яснее. Катерине нужны были волосы — правда, не Доминикины, а Янкины. Та же Катерина завела какие-то шашни с колдуньей Юзефой. Здесь-то все понятно, но при чем же тут Ясь?

Внезапно до нее дошло и это: Доминика — блондинка; Ясь тоже белокур. Каролина не так часто видела их обоих, чтобы разобрать, тем более, узнать оттенок срезанных волос, да еще в полутемной хате, при свете лучины.

Так вот оно что! Жадная и хитрая Юзефа решила обвести вокруг пальца обеих доверчивых бабенок, срезанные волосы использовать в своих недобрых целях. Ей-то наверняка все равно, кому они принадлежат, лишь бы длымчанину. Ведь любой длымчанин — это часть Длыми, так же, как и вся Длымь заключена в любом из них.

— Так ты все зразумела? — повторила Марыся. — Воля твоя, конечно, да только, боюсь, не тягаться тебе с Юзефой. А коли Юзефы не боишься — другое в голову возьми: у Каруськи четыре брата, да прочей родни сколько! Уж те за сестрину обиду не пощадят — не дай Бог где подкараулят!

Леся сперва похолодела, услышав об этой новой беде, но тут же успокоилась: какая, в конце концов, разница, от кого ей беречься: от гайдуков или от шляхтичей? Хрен редьки не слаще, а семь бед — один ответ!

— Лесю! — вдруг донеслось до них с крыльца кухни.

— Зовут тебя, — слегка подтолкнула ее Марыся. — Пойдем.

Навстречу им с крыльца сбегал Янка.

— Собирайся, Лесю, домой нам пора, — сказал он коротко. Лицо его было тревожно.

Леся понимала, что ему, так же как и ей, есть о чем рассказать, а по его лицу легко было догадаться, что новости далеко не отрадны.

Однако разговор пришлось отложить, и вот почему: из Рантуховичей за ними увязались двое хлопцев, Степан да Авлас. Леся их едва знала, с трудом различала и никак не могла взять в толк, чего же надо от них с Ясем этим сонным тюфякам. Это было тем более странно, что хлопцы даже в такой недалекий путь отправились с явной неохотой, им вовсе не хотелось бить ноги, и они волоклись за длымчанами следом, как два тяжелых мешка. Почти всю дорогу они тупо молчали, уставясь в подножную пыль, если не считать того случая, когда Степан (хотя это мог быть и Авлас) послюнил толстый палец и провел им по черному излому Янкиной брови.

— Чисто, — удивленно заметил он, разглядывая свой палец. — Чем ты, Янка, брови чернишь?

— Ничем, — пожал плечами тот.

— Как ничем? — озадачился дворовый. — А отчего же тогда сам ты светлый, а брови черные?..

Ненадолго задумавшись, парень продолжил:

— Хотя и правда, у тебя и усы черные тоже… Послухай, Янка! А если ты бороду отпустишь, она у тебя тоже черная будет или какая?

На это Янка ничего не ответил.

Хлопцы проводили их до половины пути, а там поспешно распрощались и повернули назад.

— Ну, не хватало — бороду им еще отпускай! — хмыкнул Янка, едва они скрылись за поворотом. — Мне покамест и вот этого довольно! — он отбросил со лба кудрявый чуб, открывая ярко блеснувшую седину.

— И что им дома не сиделось? — развела руками Леся.

Он пристально посмотрел ей в глаза. Выражение досады на его лице вдруг сменилось подозрительно-тревожной иронией.

— А ты будто и не знаешь? — он глядел неотрывно, выжидающе, и в глазах его замер какой-то странный и нехороший блеск.

Теперь уже не так трудно было догадаться, почему поплелись за ними эти двое. Слишком много разговоров было об этом за последнее время. Вот только узнать бы, кого он имеет в виду: гайдуков или шляхтичей?

— Дядя Габрусь велел проводить? — предположила она, стараясь по возможности оттянуть время.

— А почему он так велел? В честь кого весь этот сыр-бор? — неумолимо допытывался Янка.

— Наверно, из-за меня, — согласилась она. — Но…

— Вот теперь давай вспоминай. О чем нам нынче говорил пан Генрик?

— Это про фузею-то? — вспомнила она.

— Про фузею, — озабоченно протянул Горюнец. — Дело-то ведь хуже, чем ты думаешь. Ты помнишь тот день, то есть вечер… на берегу? Ты тогда все плакала, а я тебя утешал — помнишь?

— Такое не забудется! — Леся еще не простила той обиды. — Угораздило же их заявиться всей оравой… на мою отмель…

— Что? — не сразу понял Янка. — Это ты про кого — про наших девчат и хлопцев? Да тебе надо Бога благодарить, что они туда заявились, а то не миновать бы тебе встречи похуже! Да и я-то, дурень, тоже хорош был…

— А что случилось-то, Ясю? — испугалась девушка.

— «Что случилось!» — передразнил он. — Ты что же — опять ничего не слыхала? Гаврила для кого рассказывал? Гайдуки тебя на отмели стерегли, вот что! — почти прокричал он ей в лицо. — И уж подстерегли бы, да их наши спугнули. И ведь говорил же кто-то — Михал, кажется — что-де видали они: трое какие-то из кустов прочь побежали. Да я вот мимо ушей пропустил тогда…

— Иисусе-Мария! — ахнула девушка. — А я-то едва ли не каждый вечер туда ходила!

— Вот и не ходи больше. И вообще — поменьше ходи одна. Без меня или без Савки — чтобы ни шагу из деревни!

— И ведь как близко подобрались-то! — не унималась Леся. — Не бывало такого прежде-то!

— Времена меняются, — мрачно бросил Горюнец. — Яроська считает нас уже почти своими и с каждым днем наглеет все больше, а Великий идол веками голоса не подает. Кой-кто теперь даже засомневался: а есть ли он вообще?

— Ну а с тех-то валухов какой нам прок? — вспомнила Леся.

— Есть ли от них прок или нет, — пояснил Горюнец, — не в этом дело, а в том, что их все знают. Яроська все надеется пана Генрика по-хорошему уломать и ссориться с ним не хочет, а потому настрого заказал своим псам трогать его людей. Иное дело — были бы м одни. Вот тогда, как боится Гаврила, могут и напасть. Да только я думаю — все равно не тронут, — поспешил он успокоить свою спутницу, поскольку теперь-то они как раз и остались одни, а идти еще далеко. — Ну, сама посуди, — убеждал он девушку, — не пошлет же Яроська за тобой всю свою ватагу! Много чести девке выходит, да и дела у них другие есть. Двоих-троих, как он думает, вполне довольно. Ну а трое гайдуков на двоих наших нипочем не полезут — они любят брать наверняка.

— Погоди-ка, Ясю! — вдруг перебила его спутница.

— Да?

— А почему ты так думаешь, будто это непременно за мной? Может, им что другое было нужно? Ведь он когда меня еще приметил, а гайдуки теперь только появились, полгода все было тихо…

— Может и тихо, да вот ты вспомни: поначалу ты за околицу не выходила, так? А потом Яроська в город уехал. Ну а без Яроськи и гайдукам незачем по чащобам шастать да в сугробах вязнуть, кого-то там искать. Они лучше дома у теплой печки посидят.

Немного помолчав, Горюнец добавил:

— Не знаю: может, и впрямь позабыл бы он о тебе в той Варшаве, кабы ты ему потом на дороге не попалась!

Лесе вспомнился тот не столь давний воскресный день, когда она вместе с Янкой и Васей шла проселочной дорогой, а Яроська нагнал их сзади верхом на громадном темно-гнедом жеребце и едва не стоптал копытами. До сих пор не забыть, как он тогда обернулся, победно ощерив белые зубы, и его зеленые волчьи глаза встретились с ее испуганными, темно-карими.

— Так знай, Лесю, покою твоему нынче конец пришел! — снова услышала она голос Янки.

— Скоро всей нашей Длыми конец придет, — вздохнула она.

— Ну, придет или нет — не в нашей то воле, — ответил Янка. — А вот от гайдуков тебя защитить мы пока можем. Ну, а насчет того, что за тобой, а не за кем другим они приходили — так тут уж больно много всего сходится, явно что-то неладно. Прежде всего: что им вообще на той отмели делать? Кабы они еще беглого искали — так сказал же нам Гаврила: никто у них не убегал. Теперь дальше: ты, верно, мимо ушей пропустила, но тот же Гаврила нынче помянул в беседе, как один из тех гайдуков распинался, что-де у пана губа не дура. И это, боюсь, тот самый гайдук, который тебя знает. Уж тут волей-неволей призадумаешься!

— Да, пожалуй, — ответила Леся, понурившись. Ей было теперь не столько тревожно, сколько стыдно, что у столь давних дел такой длинный хвост, и ее прежние опрометчивые поступки до сих пор несут людям столько бед и хлопот.

Старый друг, знавший свою Лесю наизусть, сразу же угадал ее думы и поспешил утешить:

— Ничего, Лесю, не журися. Коли ты и провинилась чем, то не теперь, а давно, дело прошлое и забытое. К тому же, я так думаю, кабы можно было все вернуть, ты снова бы сделала по-старому. Ну попадись тебе сейчас, допустим, та горемычная Райка, что же ты — бросишь ее одну? Нет ведь? Одно только ты и могла тогда сделать: нам рассказать.

— Расскажешь вам! — обиженно бросила она. — Сам-то ты что тогда говорил: «Не уйдет, не выбраться, словят, как перепелку в силки!»

— Вот видишь! Да и мы-то что могли? Они же все кругом обложили, муравей бы тайком не прополз, а держать ее в деревне — тоже ведь не дело, долго ее там не ухоронишь. Да притом и в Островичах тоже знали, где ее искать. Так что тут и выхода, пожалуй, другого не было. А уж потом, когда Митраньку… — тень печали промелькнула по его лицу, как бывало всегда при воспоминании об этой тяжкой утрате, — ну, словом, когда ты очертя голову в Рантуховичи побежала… Ты ведь не могла тогда по-другому. Совесть бы тебя заела, что хлопчика терзают и мучают, а ты можешь помочь — да не помогаешь. Тебе же казалось, что только ты можешь уговорить пана Генрика подать в суд; ты ведь не знала тогда, что сам он в когтях… Ну а что Яроське по рукам дала — то так ему и надо! Пусть знает, что не все на свете его боятся и руки ему лизать готовы! Так что вины твоей и тут нет.

— Есть, — возразила она. — Булавка…

— Ах, булавка? Да откуда же тебе и знать-то было, что Яроська там будет и ту булавку увидит?

— А тот гайдук? — не унималась Леся. — Ну помнишь, тогда, на празднике?

— А при чем тут гайдук? Невелика беда — крыжачка сплясала! А как тебя звать, он у кого угодно мог спросит, в окрестных селах тебя многие знают. Да и не о том я речь веду, все равно сделанного не воротишь! Ты бы лучше подумала, как теперь от беды себя уберечь. Положим, в лесу они тебя не найдут, а Яроське ты нужна позарез, и он со своих гайдуков три шкуры дерет — что им тогда остается?

— Нешто в деревню придут? — испуганно ахнула девушка.

— Могут и в деревню прийти, нынче уж ни за что нельзя ручаться. Конечно, на улице средь бела дня хватать и волочь не будут — настолько они еще не осмелели. А вот вечерком… Ты гляди осторожнее, на двор сама не выходи, калитку не отпирай. Пусть уж лучше Савел выходит.

— А если они Савку по макушке чем тюкнут да в хату ворвутся? А в хате, кроме него — старик да три бабы.

— До Савкиной макушки еще дотянуться надо, а он этого тоже ждать не станет, — возразил Ясь. — И потом, это ведь шума сколько — врываться! Иное дело, коли ты одна за порог выйдешь: рот зажали, мешок на голову накинули — и поминай как звали! Но это уж на самый худой случай. А ты еще вот о чем подумай: какой им прок рыскать по лесу наугад? Не лучше ли выведать загодя, где ты наверняка будешь, и там тебя подождать? По дороге из церкви, скажем — ты частенько отстаешь. Или на тех же танцах: вдруг отобьешься? Они ведь и на отмель неспроста пришли: кто-то их навел. Ну, пусть теперь только заявится! — вдруг процедил он сквозь зубы с нежданной злобой, и Леся поняла, что на сей раз он имеет в виду совсем не гайдуков.

— Ты… про Данилу? — спросила она тихо и слегка запинаясь.

— А то про кого же? Наши-то нипочем не скажут, а из чужих кто еще знал, что ты на ту отмель ходишь?

И тут она вспомнила, что отчасти именно потому так и полюбила Еленину отмель, что надеялась встретить там Данилу. Однажды он забрел туда случайно, и с тех пор она так и повадилась туда ходить, надеясь его снова увидеть. И Данила не торопился ее разочаровывать, время от времени действительно появляясь.

— Так ты думаешь… что он с ними в сговоре? — ахнула она совершенно упавшим голосом.

— Ну, это едва ли! Просто, видно, сболтнул кому не надо. Ему и так плевать на всех с высокой колокольни, а уж коли какая помеха на пути станет, вроде тебя — так он из кожи выползет, да еще не как-нибудь, а тишком, чтобы самому в сторонке остаться, а виноват был бы другой. А потом и себя еще уговорит, что вовсе он ничего худого не хотел, а просто нечаянно так вышло, да глядишь, и сам в это поверит!

Милое личико девушки на миг исказилось гадливой и горестной мукой. Но через мгновение мука ушла, и осталось от нее лишь легкое облачко грусти.

— А знаешь, Ясю, — она тихонько опустила маленькую твердую руку на его локоть, — а я ведь, бывало, сердилась на тебя, что ты его не любишь.

— А кто его любит? — поморщился тот. — Да и за что его любить можно — такого? Кому он что доброго сделал? Вот тебе хотя бы — можешь вспомнить?

— Однажды коринками угостил, — выудила она из памяти тот давний случай.

— Верно, угостил, — согласился Ясь. — Когда на него все твои подружки насели. А до того ведь упирался, чтобы кто чего не подумал — ведь так?

— Откуда ты знаешь — тебя же там не было! — вскинулась она, задетая тем, что ему известно даже то, что она сама в своем сознании заглушала, как только могла.

— Повидал я таких, — небрежно бросил Янка. — Уж он тебе и улыбнется, и в очи заглянет, а чуть какая тревога — даже не беда — так он сразу бочком, да в стороночку!

— Что же ты мне раньше этого не сказал? — укорила его Леся.

— А что было толку? — пожал он плечами. — Ты бы все равно слушать меня не стала. Да тут и без меня довольно нашлось уговорщиков: ты от них только и слыхала, что «выбрось из головы», да «что ты в нем нашла». Куда уж мне еще было соваться!

Позднее, впрочем, выяснилось, что как раз в данном случае Данила был совершенно ни при чем, а про Еленину отмель гайдукам рассказал Апанас. Едва ли он толком понимал, для чего это нужно, да уж больно ему хотелось досадить «оглобле» и при этом услужить Ярославу: глядишь, и вспомнит тогда о своем побочном братце…

Однако Лесе было уже все равно, Данила ее подставил или другой. Ей хватало уже и того, что он м о г это сделать. Но теперь даже это ее ничуть не задевало: каким бы ни был Данила, он уже не мог причинить ей боли, ибо ее сердце более не зависело от него. Несмотря даже на пустоту и холод, что остались после ушедшего чувства, она теперь ощутила себя свободной и прозревшей. И совсем уже по-иному сияло над головой солнце, и цвиркали зяблики в высоких ветвях, и шуршали под ногами прелые листья, прохладные и чуть влажные от сыроватой еще земли.

Глава седьмая

Сила Великого идола иссякает. Дегтярной камень больше не защита длымчанам.

Такие разговоры давно уже потихоньку бродили по окрестностям: побывали они в обездоленных крепостных деревеньках, заглянули во все шляхетские застянки, чем немало взвеселили их обитателей, доползли до местечковых жидов и стали частыми гостями в Островичах. Все говорили, что идол стар, что уж давно пора ему на покой, и вот он теперь угасает, мертвеет, превращается в обычный камень. Доказательства тому были налицо: вспоминали убитого деда Василя, затем похищение мальчика и, наконец, теперешние козни молодого Островского — отчего же идол не торопится покарать злодеев, отомстить за тех, кого оберегал столько веков?

А чего стоят длымчане без своего грозного заступника? Просто жалкие ничтожные людишки, способные разве что ткать красивые дзяги да нарушать законы. Так что теперь ничего не стоит их к ногтю…

Одна лишь Леся усмехалась над этими речами. Не может идол состариться, ибо в нем обитает душа вечно юного бога, пусть забытого, но не ставшего от этого менее могущественным. Нет, не умер и не покинул длымчан Великий идол, и кому, как не ей, это знать. Хорошо помнит Леся, как прошлым летом, одетая в русалочий наряд, с распущенными длинными косами, увозила она вверх по Бугу беззащитную испуганную девушку, и на этой опасной дороге чувствовала себя словно бы окруженной невидимым обережным кругом.

Но в то же время какая-то крупица правды во всех этих сплетнях, видимо, все же была; сила древнего идола отчего-то представлялась ей заключенной в глухую каменную темницу, которой он не в силах был разрушить.

По возвращении из Рантуховичей ей снова привиделся тревожный сон, такой же необъяснимо жуткий, как и первый, хотя в нем ничего особо страшного вроде бы и не было.

Привиделся ей безмолвный лесной полумрак; непролазные дебри, погруженные в глубокий сон, и на их фоне — встававшие в ее мечтах угловатые контуры черного камня. И властный, беззвучный голос, необоримо зовущий ее:

— Ты должна быть т а м! Ты придешь т у д а…

Но вот нет уже этой картины, осталась в сумрачной дали, а сама она как будто идет по лесу. Но это только кажется, что идет, а на самом деле она стоит на месте, а движется и меняется вокруг нее лес, становясь постепенно все более светлым, просторным и солнечным. Исчезают мрачные ели и застывшие в мертвом безмолвии сосны; их сменяют серебристые березы, кружевные заросли орешника, высокие статные ясени с их сияющей изумрудной листвой, насквозь просвеченной солнцем. Но все же не покидает ее чувство смутной тревоги.

И вдруг она замечает вдали меж стволами какое-то мелькание; все ближе, ближе… И вот уже можно разглядеть бегущую навстречу фигурку мальчика. Митрась? Ей хочется так думать, но его лица по-прежнему не видно, оно скрыто ветвями кустарника.

Но вот уже не стало ни леса, ни просвеченных солнцем берез, ни бегущего мальчика. Перед глазами — гостиная в Рантуховичах: обитая голубым штофом мебель, старинные часы полированного дерева, развешанные на стенах рантухи. И пан Любич… В своем ярко-малиновом атласном халате, он рухнул головой на стол, заваленный газетами, пустыми кофейными чашками и ореховой скорлупой, и неудержимо рыдает, содрогаясь всем телом. Она не успела подумать, о чем же он плачет: все кругом провалилось во мрак, и больше она уже ничего не видела…

На другой день она ясно помнила свой сон; более того, сразу припомнился ей и прежний. Не было сомнений, что они связаны между собой, и что показали ей вовсе не мечты и грезы, а реальные события. Только вот были ли то дела минувшие или грядущие, она сказать не могла, как не могла понять, о чем же плакал бедный пан Генрик: о своем потерянном имении или о той отважной молодой пани, которую задушил в прежнем ее сне злой лиходей.

Но одно было несомненно: если таинственный идол подает ей знаки — стало быть, он их не покинул?

Как и в тот раз, она никому ничего не рассказала. Обмолвилась только Янке, но он повел себя как-то странно. Хотя, надо сказать, она и не самую лучшую минуту выбрала для таких разговоров — он как раз выволок из сарая старую борону и примерялся ее чинить. У Савки борона, как и все прочее, была готова загодя, и он любил посмеиваться над Янкой, которому теперь зачастую приходилось все делать в последнюю минуту: на охоту, мол, ехать — собак кормить! Леся обычно сердилась на родича за эти насмешки, но теперь вдруг ее саму охватила досада на лучшего друга. Стукнуло же ему в голову именно теперь возиться со своей бороной!

Когда она пришла к нему на двор и застала его за этой неладной работой, она поняла, что разговора не выйдет. Но все же на всякий случай попыталась с ним заговорить:

— А ты знаешь, Ясю, я такой сон нынче видела…

— Ну и что? — неохотно буркнул он в ответ. — Я тоже видел. Эх, зубья-то!.. Совсем не держатся, ты глянь!

Потом до нее дошло, что борона тут и вовсе ни при чем — так, для предлога. И если он не захотел с ней об этом говорить — значит, была причина. Ей показалось, что он уже и так догадывается, что за сон ей приснился, и чьих это рук дело. Стало быть… Стало быть, знамения посылаются не только ей. А кому еще?

Однако узнать, кто еще, кроме них, видел знамения, оказалось совершенно невозможно. Все соседи были сумрачны, подавлены, непривычно раздражительны. Девушки — те, что прежде держались с нею всего лишь несколько отчужденно — теперь просто не желали с ней разговаривать, как будто она одна была во всем виновата. Они не отвечали на ее приветствия, недружелюбно замолкали, когда она приближалась, перестали даже насмешничать. Ульянка пыталась ее разуверить — дескать, она сама все придумала, а девчатам просто сейчас не до нее — однако Лесе никак в это не верилось.

А длымчане меж тем про себя думали: как быть теперь с троицкими гуляньями? Какие могут быть праздники в этакую годину? Но в то же время…

На длымские праздники сходился народ отовсюду, изо всех окрестных деревень и застянков, и все дворовые в Рантуховичах каждый раз уговаривали своего доброго пана отпустить их в Длымь на гулянье. Наведывались, и с немалым удовольствием, даже гайдуки из Островичей да и немудрено: нигде больше не было таких музыкантов, нигде не было таких заводных игр, такой пляски, нигде не рассказывали таких занятных историй, как здесь. А кроме того, уж больно хороши были здесь девчата, уж так обаятельны и находчивы были хлопцы — за немногими, конечно, исключениями, что едва ли кто захотел бы упустить случай побалагурить с длымской молодежью.

А уж на этот раз можно и вовсе не сомневаться: все кругом ждут не дождутся дня Святой Троицы, чтобы не только поплясать да послушать байки, но и приглядеться, как поведут себя длымчане. А более всех застянковая шляхта ждет не дождется: эти уж, поди, загодя зубы скалят, готовясь торжествовать, глядя на кислые рожи своих извечных недругов — поглядите, мол, ни дать ни взять журавины осенней налопались.

И потому на длымском совете было решено: празднику быть! Пусть музыканты готовят свои скрипки да цимбалы, пусть девки да молодки достают из сундуков лучшие свои наряды, пусть влюбленные нежнее обнимутся у всех на виду. Да пусть все спрячут подальше свои тревоги и черные думы — чтобы ни единая хмурая рожа в этот день нигде не маячила!

Старикам было нетрудно убедить молодых казаться веселыми: те и сами уже рассудили, что нагореваться они еще успеют, а покуда можно — давайте радоваться!

И длымчане радовались изо всех сил: никогда прежде не казались они столь счастливыми и беззаботными, как теперь, под сенью нависшей над ними грозной беды. С самого рассвета звенели по улицам девичьи песни и смех, а хлопцы уже загодя не в силах были устоять на месте — нетерпеливо топтались с ноги на ногу, подзуживали друг друга и временами затевали шутливую возню.

Горюнец видел в окно, как девчата с долгими песнями провели по улице белого коня с заплетенной в красные ленты гривой, а в недолгом времени провезли на нем одетую в мужское платье Доминику. В правой руке она держала овсяный сноп, прижимая его к высокой груди. Горюнец поневоле залюбовался — так чудно хороша была эта девушка с нежно-румяными щеками и распущенными по плечам светлыми косами, вся в красной вышивке, и на шапке у нее красовалась приколотая бантом красная ленточка. Толпа ее подружек, также с распущенными волосами, по которым струились березовые ветви — венки из березы были на головах у всех — окружали ее кольцом.

Леси среди них не было, да Янка ее и не искал. Еще вчера они с Лесей договорились, что наутро он зайдет за нею, и они вместе отправятся на поляну. Ах, Леся!..

По меньшей мере в пятый раз он оглядел себя в небольшое ручное зеркальце, поправил старательно уложенный ковыльный чуб и подмигнул сам себе красивым синим глазом.

Тут он услышал легкий шорох шагов по двору и звонкий оклик:

— Эй, Ясю!

Он бросился отворять дверь, и в хату влетел возбужденный и счастливый Василь. Щеки у него распылались, глаза блестели, вышитая рубаха чуть съехала набок.

— Яська, нет слов! — воскликнул он, глядя на принаряженного друга. — Вот так бы всегда и ходил! А то, бывало, сгорбится, скукожится весь, голову повесит, морда кислая, очи потухли, кудри свалялись — ну куда годится!

— И не говори, Васю! — засмеялся в ответ Горюнец. — Я вот нынче в зеркале сам себя не узнал!

— К лицу тебе, Ясю, эта рубаха, — отметил Василь, указывая на хорошо ему знакомые черно-красные узоры.

— Да, я ее люблю. Она мне счастье приносит.

— Чары обережные? — спросил Вася.

— Что-то вроде того. И Лесе она нравится.

— А-а! — протянул Василь. — Так это, значит, для Леси ты нынче так разрядился? А я ведь и прежде догадывался…

— Что поделаешь! — вздохнул друг, слегка смутившись. — Сам ведь знаешь, каково оно…

— Да ты что! — ахнул Василь. — Занл бы ты, как я рад за тебя! Ой, гляньте-ка, да у него и дзяжка новая! Она подарила?

Ясь молча кивнул. Эту дзяжку — всю в красно-белых узорах, с тонкой золотой нитью и лебяжьими пушками выткала Леся для Данилы; да ему, вишь, она не понадобилась, и этот искусной работы пояс был отдан Янке. Другой бы, наверно, побрезговал принимать в дар то, что предназначено было сопернику, но Горюнец посчитал это доброй приметой, да и вообще принять дар из Лесиных рук было для него большой радостью.

Наивный Васенька опережал события, спеша с поздравлениями: о взаимности речь еще не заходила. Однако лед уже тронулся, и Горюнец отчего-то не сомневался, что скоро она прозреет.

Однако Васю при этом распирала и какая-то его собственная, особая радость, которой ему не терпелось поделиться. И в самом деле, чуть переведя дух, он наклонился к плечу друга и прошептал тихонько:

— Ты знаешь, Ясю, что мне давеча моя Ульянка сказала? Что не поздоровится мне, коли на кого еще, кроме нее гляну. Стало быть, есть ей все же до меня дело, и надежда у меня есть — правда, Ясю?

— Пожалуй, — очень сдержанно, словно бы нехотя, ответил Горюнец.

Василь вдруг спохватился и хлопнул себя по лбу.

— Вот ведь я-то дурень! Она меня, верно, уж возле околицы дожидается! Побегу я зараз… Ну, бывай!

Хлопнул Вася дверью, прошелестел шагами — и нет его!

За ним следом, так же легко, словно подросток, сбежал по деревянным ступеням и сам Горюнец. Сегодня ему тоже хотелось чувствовать себя юным и беспечным — таким же, как Василек. Тяжкий недуг отступил, и теперь он чувствовал, как вольно расправилась его грудь, развернулись вширь плечи, свежими весенними соками налилось все тело.

По дороге ему навстречу попалась ватага хлопцев, возбужденно галдящих между собой. Впереди всех Саня Луцук размахивал «майским деревом», щедро увитым цветными лентами, бумажными цветами и прочей мишурой.

— Эге-ей! Янка, идем с нами! — весело крикнул он через улицу.

Но Янка в ответ лишь улыбнулся и приветливо помахал рукой.

— Да ну его! — проворчал кто-то из той же ватаги — кажется, Михал. — Алесь, давай повертывай направо, все село надо обойти!

Хлопцы скрылись за поворотом, но до ушей Горюнца еще долго доносился их беззаботный галдеж.

И тут он увидел Лесю. Она шла навстречу, но сама еще не видела его, задумчиво глядя в землю. Как и другие девчата, она была одета для троицких гуляний — в длинную белую рубаху с поликами, скрывавшую ноги почти до щиколоток, густо вышитую по груди и рукавам; без паневы, лишь подхваченную на талии цветным пояском. Роскошные ее волосы были распущены по плечам, как и у других девушек, но вместо венка из березовых ветвей их украшал лишь тоненький обруч, оплетенный в узор красной и белой нитью. По старой детской привычке она теребила одной рукой бусы на шее, а сама при этом выглядела взволнованной и словно бы даже немного расстроенной.

Ясь негромко ее окликнул; она живо обернулась к нему, густые ресницы взметнулись кверху, и в следующий миг он не узнал своей давней подружки — таким счастливым заревом вдруг осветилось ее лицо.

А дальше… Он смутно помнил, как она вскинула кверху руки, как соскользнули к плечам широкие рукава; помнил, как эти руки, гибкие и горячие, захлестнулись на его шее, а он легко, словно перышко, подхватил ее и в радостно-бешеном вихре закружил на руках.

Они не видели, как, обалдело разинув рты, глазели бабы из окон. Небо они видели, чистое весеннее небо, что неслось и качалось вокруг, и невыразимо счастливые глаза друг друга.

Когда же Янка, смущенный своим нежданным порывом, осторожно поставил ее на землю, Леся — тоже, видимо, растерявшись, заговорила первой, и голос ее немного дрожал.

— Заждалась я тебя, Ясю… Думала, уж не придешь…

— Да ну, с чего бы? — неловко откликнулся тот.

— Сама не знаю… Да только ведь всегда так бывает: как появится у тебя радость — так сразу ее будто кто отнять хочет… Будто зло какое-то стережет меня…

— Знаю я это зло, Лесю, — ответил он тихо. — Только ты не поминай его сейчас… Не надо…

— Уж и Савел с Ганулькой ушли на поляну, а тебя все нет… — продолжала она. — А я все сижу возле окошечка, все жду тебя… Я и сама бы к тебе побежала — ты же знаешь, всегда ведь запросто бегала — а тут что-то словно бы держит меня, не пускает, боязно мне отчего-то… А потом вдруг подумала: ну чего мне бояться: ты ведь все ж таки… не чужой ведь…

— И чего же ты забоялась? — спросил он участливо.

Сама я не знаю… Все кругом говорят, будто бы нехорошо это…

Он вдруг лукаво прищурился:

— И что же тут нехорошего?

— Не знаю… — прошептала она.

— Да ну? Ладно, пойдем!

И пошли они вдоль по улице, рука об руку, как виделось Лесе в ее давних грезах. Хоть и не с тем все вышло, как ей мечталось, да что теперь старое ворошить! Знала она только, что счастлива, и что с нежной грустью будет потом вспоминать эти минуты.

Она не видела, с какой отчаянной и горькой ненавистью уставилась на них со своего двора Катерина. Недолго, правда, глядела: с крыльца тут же косолапо сбежал хмурый Микита и своими пудовыми кулачищами затолкал жену назад в хату.

И как раз в это время из-за угла вытекла та самая ватага с «майским деревом» во главе. Белозубо щерясь, толкаясь плечами и локтями, хлопцы немедленно обступили парочку.

— А наш-то голубь попусту время не терял! — ехидно загоготал Михал. — Вон голубкой какой обзавелся! Скоро, глядишь, и голубяточки на свет вылупятся!

— Благословля-яю вас, де-ети мои-и! — на низкой ноте прогудел Саня и, дурачась, поочередно прикоснулся «деревом» к их головам. Леся охнула: ветки неприятно цапнули ее за волосы.

— Кого благословляешь, дурень? — послышалось у Сани за спиной, и хлопцы невольно подались в стороны: кто-то очень сердитый проталкивался к ним сквозь многочисленные спины.

Янка со спокойной решимостью заслонил собой девушку.

А рассерженный Савел уже протолкался вперед. Вот он саданул по уху стоявшего у него на пути Саню, да так, что тот отлетел на три шага и едва не выронил свою ношу.

Среди хлопцев прошел испуганный ропот: худая примета, коли «майское дерево» на землю падет. Хорошо, Алесь у них молодец — удержал!

— Ты что, осатанел? — выступил из толпы Рынька Луцук, его брат. — Куда с кулаками прешь?

— Вас не так еще надо! — прошипел Савел. — Да вы только гляньте на эту сволочь: седой весь, дыхалка совсем негодная, а туда же…На свеженькое его потянуло!.. А моя-то дура и рада, лыбится еще! А ну, пошла домой, паршивка этакая, кому сказано!

— Мне бабуся велела гулять идти! — звонким срывающимся голосом крикнула Леся. — А ты мне не указ.

— Я вот те зараз покажу указы — неделю на свет не выйдешь! Покуда матери нет — я тебе указ, а ну идем!

Он уже собрался ухватить ее за рукав, но Янка, до сих пор глядевший на него со спокойной решимостью, единым резким движением перехватил его за обе руки пониже локтей:

— Ты в своей хате хозяин, а не на улице, понял? — проговорил он, неотступно глядя в глаза противнику, и лишь спустя какое-то время разжал пальцы.

И Савел, видимо, увидел что-то в его спокойных глазах, ибо он весь налился кирпичным румянцем и злобно засопел:

— Как же… помню… В долгу я у тебя, да? А без тебя меня бы волки в овраге съели, ты это сказать хотел? Так вот: дорого ты хочешь… за тот давний случай…Цену ломишь непомерную… Все уж и забыли давно, а ты… ты по-о-омнишь!.. Ты хорошо все помнишь!..

Савкину сбивчивую речь перебил ровный и сдержанный ответ Горюнца:

— Может, и прав ты, Савел. Не надо мне было тебя из яруги тащить.

Савел прямо-таки задохнулся от нового приступа накатившей злобы:

— Ты хочешь сказать… Кабы я с больной ногой в той яруге сгинул — никто бы теперь у тебя на пути не стоял — так, что ли? И Аленка тебе бы досталась? Так вот слушай ты меня, вражья кровь: сам костьми лягу, а тебе ее не видать, понял? Да, кстати! — вдруг спохватился он. — А ты-то, Михалек, что стоишь, как пень? У тебя из-под носа невесту твою увести хотят, а ты уши развесил!

— Ну уж нет! — вырвалась вперед Леся. Волосы ее развевал ветер, щеки пылали огнем, огромные, глухой черноты зрачки смотрели жутко. — Тут уж я костьми лягу, а за него не пойду!

— Пойдешь, пойдешь, а то куда ж ты денешься! — насмешливо протянул Михал. — Это уж решено да подписано.

— Не пойду… Старики вступятся, не выдадут… — голос ее теперь звенел от подступивших слез.

— Уж старики-то благословят, как должно, давно уж все порешили, а ты и знать ни о чем не знаешь.

Темные глаза девушки отчаянно блуждали вокруг, словно ища опровержения этим страшным словам, — и вдруг наткнулись на застывшее в немой ненависти лицо Хведьки. Подросток был бледен, что суровое полотно, и на его угловатом, некрасивом лице еще ярче обычного выступила мертвенно-рыжая россыпь веснушек. Казалось, он ничего не видел; его широко раскрытые глаза смотрели мимо, но Леся и так уже знала, куда они глядят с такой неизбывной ненавистью: в спокойное и решительное лицо ее друга.

— Лесю, иди ко мне! — услышала девушка негромкий голос Яся. — И не бойся ничего.

— Да я лучше ее удушу, вот прямо сейчас! — вновь озверел Савка. — И тебя с нею вместе! — крикнул он, брызгая слюной, прямо в лицо Янке, который успел загородить собой подругу.

— Да ну? — по-прежнему спокойно отозвался тот. — Попробуй!

Вокруг снова оживленно затолкались.

— Ну, братцы, зараз бой будет!

— Вот это да, молодецкий бой посмотрим!

— Хлопцы, а ну дайте место!

И тут внезапно опомнился Рынька Луцук.

— Да вы тут что — осатанели все? Нашли место бои затевать — прямо под «майским деревом»!

За ним следом опомнились и все остальные: кто-то оттащил Савку, кто-то на всякий случай придержал Яся. Жестокой драке не суждено было развернуться. И хорошо, что вовремя вспомнили: под «майским деревом» не должно быть никаких ссор и свар, а уж тем паче недопустим мордобой. Все должны улыбаться и петь песни.

Савел, в своей ярости позабывший обо всем на свете и в единый миг восстановивший против себя всех своих товарищей, сам потом не мог вспомнить, каким образом оказался за пределами их круга: то ли его вытолкнули, то ли по своей доброй воле решил, что разумнее ему удалиться.

Однако, удалясь на почтительное расстояние, все же не побоялся выкрикнуть последнюю угрозу:

— А с тобой, Аленка, я еще дома поговорю! Узнаешь ты у меня и Янку, и Даньку, шкода!

— Беги, беги, грозный родич! — крикнул ему вслед один из хлопцев, Павел Хмара. Затем он повернулся к незадачливой парочке и весело предложил:

— Ну пойдемте, что ли с нами, а? С нами он не тронет.

— Как, и с Леськой? — усомнился кто-то.

— А что? Нет ведь таких заборон, чтобы и девчата с нами ходили?

— Бабке расскажет, — вздохнула Леся, и лицо ее потемнело.

— Ну так что ж? И мы твоей бабке расскажем, что сынок ее под «майским деревом» затевал! Вот и поглядим тогда, кому из вас больше достанется!

Горюнец промолчал. Он знал, что тревожило его юную подругу. Отнюдь не Савкин выпад мог разгневать суровую Тэклю, и даже не то, что внучка гуляла по селу с бывшим солдатом, а затем попала в молодецкий круг, чего отроду не случалось. Куда тревожнее было то, что за всем этим стояло: знает Тэкля о древнем поверье, что коли пройдут двое молодых в Троицын день вдоль по улице рядышком — значит, и по жизни будут идти они рука об руку…

Да вот только не дадут им об руку по жизни идти. Ой, не дадут, разлучат…

Леся, видимо, тоже ощущала неловкость и беспрестанно оглядывалась, но видела кругом лишь румяные веселые лица и белые зубы в улыбках. Никто, казалось, уже и не помнил о досадной стычке; лишь раза два попалась ей на глаза какая-то нехорошая ухмылка Михала, от которого она поспешно отвернулась. Да еще разок увидела по-прежнему бледного и удрученного Хведьку, избегавшего даже смотреть в ее сторону. Зато рядом с нею шагал ее Ясь, которого она держала под локоть, а рядом шли его товарищи — добрые, верные, готовые защитить от любого недруга…

Возле самой околицы длымские ребятишки играли в «Ящера». В центре сидел белоголовый, вечно серьезный увалень Тарасик, а все прочие водили кругом него хоровод и припевали:

Сидит Ящер

В золотом кресле,

На ореховом кусте,

Орешачки лущит.

— Женитися хочу!

— Возьми себе панну,

— Которую хочешь,

Которую любишь…

На лицах девочек застыло волнующее ожидание: кого же он выберет?

У девочек застыло на лицах выражение волнующего ожидания: кого же он выберет? А Тарасику, видимо, все едино, кого ни выбрать: какая ближе станет, на ту и укажет.

Помнит, помнит Леся, как сама в детстве играла в эту игру и с каким трепетным волнением ожидала выбора! Как ей всегда хотелось, чтобы «Ящер» указал на нее! Но чаще он выбирал другую, и тогда ее радостное волнение сменялось легким разочарованием. Сколько раз Леся втайне корила себя за излишнее тщеславие: все-то ей казалось, что она одна такая вот нехорошая! Однако Лесино заблуждение рассеялось, когда обиженная Доминика вышла из круга после того, как третий раз подряд «Ящер» выбрал не ее.

И каждая из них, тогдашних девчонок, конечно же, мечтала, что пройдет время, и будет у нее настоящий жених — самый красивый, самый лучший, как мечтают и теперь эти вот малолеточки. Вон как они на нее все уставились, в изумленном восхищении распахнув ресницы; даже ленивый рохля Тарасик — и тот рот разинул, а во рту двух зубов не хватает, новые еще не выросли.

Пусть глядят на нее, пусть любуются, пусть провожают ее глазами — красивую, счастливую, совсем уже взрослую, а рядом с нею — лучшего на селе и на всем белом свете хлопца.

Но тут снова темной тенью мелькнула тревога: ведь Ясь никогда не говорил, что любит ее — отчего же она так в этом уверена? Оттого, что очи его счастьем светятся? Так и у Данилы тоже лицо озарялось, когда смотрел на нее — а чем дело закончилось?

Она бросила на друга всполошенный взгляд, но он смотрел, как и прежде — счастливо и влюбленно, и его рука у нее под локтем была все такой же надежной и теплой.

В перелеске они нагнали девичью стайку с белым конем, на котором царственно восседала Доминика. Первая красавица села лишь небрежно покривила губы, свысока поглядев на счастливую пару; все же прочие сперва малость остолбенели, а затем всей гурьбой ринулись выяснять: что такое затевается, кого женим, кого замуж выдаем?

Через толпу девчат к Лесе протолкалась Ульянка:

— Ты что же это не пришла? — спросила она. — Мы тебя ждали, ждали…

— Да кто ее там ждал, кому она нужна? — послышался резкий, словно крик сойки, Дарунин возглас.

— А ей с нами веселей! — засмеялся Павел Хмара. — Чего она у вас не видала с вашим конем? А у нас ей каждый ручку подаст да в очи заглянет!

Но Ульянка пропустила его слова мимо ушей.

— На вот тебе венок, а то негоже так-то, простоволосой… — она поспешно нахлобучила Лесе на голову венок из березовых ветвей и синего барвинка, не заметив даже, что венок сел криво, на одно ухо.

— Гляньте, девки! Покривился веночек-то! — пронесся по девичьим рядам ехидный шепоток.

Ульянка немедленно исправила свою минутную оплошность, и веночек лег ровно, как ему и было положено, однако пакостный слушок о кривом веночке еще долго витал над селом.

Меж тем Доминика, весьма недовольная тем, что о ней все забыли, и она осталась на своем коне в гордом одиночестве, сдвинула тонкие брови и слегка капризным голосом возгласила:

— Ну что, так все и будем тут стоять? Нам ведь еще поля объезжать!

— А вот сейчас все и пойдем, — ответила Василинка. — Мы впереди, а хлопцы — за нами следом. Только мы уж Леську теперь с собой заберем, нечего ей с вами…

Обе процессии снова неспешно двинулись. Леся попала в девичий круг между Виринкой и Ульянкой. Ее, конечно, немного огорчало, что хлопцы теперь идут позади, и она не может видеть Яся: ей не хотелось отпускать его ни на минуту.

Обе соседки держались вполне дружелюбно, но вот сзади почти наступала ей на пятки противная Дарунька, что было едва ли не хуже, чем если бы они оказались рядом. Дарунька больно толкалась и непрестанно шипела то в одно ухо, то в другое:

— Не доросла ты еще женихов-то заводить! Это одних перестарков на таких вот зеленых тянет…

Дернув плечом, Леся попробовала идти быстрее, но та не отставала:

— Панич-то тебя знать не захотел, не нужна ты ему за грош — так теперь к солдату перекинулась? Ну, добре, добре, по себе и дерево клони…

— А у тебя и такого нет! — огрызнулась Леся.

— У меня? Да чтоб ты знала, коли я захочу — так у меня в сто раз лучше будет! Да и твоего я запросто у тебя отобью, хочешь на спор?

— Да перестаньте вы! — осадила Ульянка. — Нашли время свариться!

Дарунька вроде бы приумолкла, но продолжала злобно сопеть в затылок.

А хлопцы шли следом, размахивая «майским деревом» и весело задирали девчат:

— Эй, ну куда вы торопитесь, потише ступайте! — окликнул Санька Луцук. — А то ведь не догоним!

— Они думают, мы у них Леську опять украдем! — подхватил Симон Горбыль. — А то ведь можем!

— Ну, девки, вы тогда уж посадили бы ее на коня да в галоп пустили — точно никто не догонит! — добавил насмешник Павел Хмара.

Горюнец молчал, но шедший рядом с ним Вася видел, что его друг не сводит напряженного взгляда с темного Лесиного затылка.

Отчего так встревожился Ясь, который совсем недавно казался таким беззаботно-счастливым?

Сам Василь присоединился к ним позже, но хлопцы успели рассказать, что у Янки будто бы только что была стычка с Савлом. А впрочем, в последнее время они без конца сварятся — весна, что ли, дает себя знать?

Самому Васе весна радости не принесла. Что ему и это синее небо, и теплое солнышко, и терпкий запах молодой листвы, и зяблики, и цветы, когда такой сложной и непонятной оказалась его любовь!

Живая, кокетливая Ульянка манила его к себе дразнящим смехом, лукавыми прищурами, подчеркнуто женственной повадкой. Она не давала ему уйти, выбрать другую, снова и снова вселяя в измученное сердце призрак надежды — и в то же время не хотела ничем себя связывать, одновременно поглядывая и на других кавалеров. Однако стоило Васе мельком поглядеть на другую девушку — и ему тут же грозила немилость. Нет, она не скандалила, ни в чем его не упрекала — она просто переставала его замечать, словно бы и нет его на свете. И это бы еще полбеды — однако именно в такие дни она уделяла другим поклонникам втрое больше внимания, нежели обычно, давая понять несчастному Васе, что свет на нем клином не сошелся.

Опала могла длиться и три дня, и два месяца, смотря по ее желанию и настроению.

Таким образом, она оставляла выбор для себя, а для него — нет. К тому же ненаглядная обращалась с ним, как с мальчишкой, хотя на самом деле была почти на три года его моложе.

И вот сегодня — в который раз! — повторилась все та же история.

Он до сих пор ломает голову, почему же так получилось.

Еще вчера она ему намекала, что не прочь весь день провести рядом с ним. Нынче, расставшись с Ясем, он отправился поджидать Ульянку возле ее калитки, чтобы об руку с ней пройти вдоль по улице. Но когда, наконец, дождался, она лишь отмахнулась от него, как от надоеды-комара:

— Погоди, Василю, не до тебя мне! — и побежала опрометью — догонять подруг, по-прежнему неуловимая, недосягаемая.

Василь убеждал сам себя, что она просто скрывает свои чувства, боясь насмешек, но каких же трудов ему стоило поверить в это! Вон Леська же не побоялась!

Кто-то тронул его за локоть; оборотясь, он узнал юного Хведьку. При одном взгляде на этого бедного хлопчика Василь слегка устыдился: в сравнении с ним он был просто счастливцем.

Хведька был безнадежно бледен, и в яркой россыпи конопушек его лицо казалось засиженным мухами. Он беспощадно закусил губу в судорожной попытке сдержать слезы.

— Отстанем, Васю! — прошептал хлопчик, не глядя на него.

— Ну что ж, давай отстанем, — отозвался Василь. Ему было приятно оказаться в роли покровителя.

Какое-то время они оба брели в хвосте, загребая ногами полуистлевшие листья, пока наконец Хведька на заговорил:

— Ты знаешь, Василю, что я думаю? Вот все кругом повторяют: идол да идол, сила у него на исходе… А мы сами-то, что же, без идола — так ничего и не стоим? Панич, видишь ли, Яроське по бумагам что-то должен — ну а мы тут при чем? В гробу мы видали те панские законы, хай сами и разбираются, а мы люди вольные, Яроське оброка платить не станем и с нашей земли никуда не пойдем!

— Вася открыл было рот, но Хведька опять перебил:

— Знаю, знаю, что ты скажешь: а коли гайдуки в деревню нагрянут! Да ты глянь, сколько нас, а тех гайдуков уж никак не более трех десятков — больше Яроське и кормить незачем! К тому же и приемы мы знаем, а они без своих нагаек ни на что не годны, только страхом и берут!

— Пусть так, — не стал спорить Василь. — Однако нагайки все же у них…

— Ну и что? У них нагайки — у нас литовки, колья, грабли, да и сапоги наши с подковами немалого стоят! Ты вон погляди, в какие Янка вырядился: одна подкова вершка на полтора будет!

При этих последних словах лицо Хведьки исказила судорога.

— Ну что ты, Хведю, так на него злобишься? — укорил его Василь.

— Глаза бы мои на него не глядели! — прошипел Хведька. — Сколько ему годов? Что бы ему стоило по себе и пару искать, а молодых молодым бы оставил…

— Сердцу не прикажешь, — усмехнулся Василь.

— Хорошо тебе говорить! — с горечью бросил Хведька. — А вот кабы у тебя твою Ульку… такой же вот старый хрыч…

Василь оцепенел от внезапно накатившего ужаса. Да, это будет конец, и совсем неважно ему будет, старый хрыч увлечет Ульянку или молодой.

— Ты не знаешь, Васю, — по-детски беспомощно всхлипнул Хведька. — Я… ведь я любил его!.. Я верил ему, больше всех верил! А он… Э, не разумеешь ты… А я-то, дурень, еще на Михала… На брата родного… Да лучше бы уж Михал…

— Кому лучше? — усмехнулся Василь.

— Да ну тебя совсем! — бессильно отмахнулся Хведька. — и вдруг обнаружил, что в нем уже совсем не осталось ни гнева, ни сил. Все, абсолютно все в единый миг стало ему безразлично.

А Василь шел рядом, и было ему горько и даже отчего-то стыдно, хотя он и не видел здесь ничьей вины. Один из двоих неизбежно должен был остаться не у дел, и, видимо, судьба решила правильно. И все же — как тяжко видеть это острое конопатое личико искаженным гримасой боли, а эти глаза — распухшими от невыплаканных слез.

Вдруг кто-то из идущих впереди оглянулся.

— Эй, хлопцы, что же вы отстали? — беспечно-весело крикнул Павел. — А ну, догоняйте!

— Эй, гляньте-ка! — подхватил Симон. — Это что у вас за рожи, а? Чего вы наглотались, что вас ровно стошнило? А ну-ка, братцы! Давайте-ка их пощекочем, чтоб неповадно было перед майским деревом — да с этакой харей!

Несколько хлопцев бросились вдогонку за незадачливыми приятелями, а те, сразу позабыв о своих горестях, с деланным перепугом рванули прочь. Ноги, по счастью, у обоих были длинные, и догнать их было совсем не так просто, особенно неутомимого и резвого Василя, который, несмотря на свою застенчивость и видимую неловкость, бегал быстрее всех молодых длымчан. И надо сказать, что, после Ульянкиной немилости, больше всего на свете этот милый хлопец боялся щекотки.

Скоро почти все хлопцы рассеялись по перелеску, увлеченные погоней за кисломордыми нарушителями. Среди немногих оставшихся на дороге были Саня с деревом и Горюнец, которому опасно было бегать, и он лишь наблюдал за кутерьмой со стороны да посмеивался.

Даже идущая впереди стайка девушек остановилась и теперь следила за погоней с таким же интересом, время от времени возбужденно толкаясь и поддразнивая друг дружку.

Когда же растрепанные, взопревшие парни стали понемногу возвращаться на тропу, недавних нарушителей трудно было узнать: дышали они даже чаще, чем остальные, и пот с них катился быстрее, и такими же румяными у них были щеки, а в блестящих глазах играли победа и вызов: не догнали!

Мир и веселье вновь воцарились среди молодежи. Встречные да прохожие видели одни лишь ярко расшитые рубахи, венки, березовые гирлянды, румяные лица, красавицу на белом коне. Со стороны все казалось безмятежно и благополучно, и никто не догадывался, какие грозовые тучи собираются над Длымью не только извне, но и в самом сердце такой, казалось бы, монолитно дружной общины.

Глава восьмая

Ближе к закату все побежали домой, чтобы успеть переодеться к танцам. Это всегда была самая оживленная часть троицких гуляний. Конечно, и венки, и хороводы, и обрядовые песни, и «майское дерево» — это все, разумеется, тоже было неплохо, однако нельзя не признать, что все эти обряды были словно подернуты налетом какой-то устоявшейся патриархальности, от которой слегка веяло скукой. Песни всегда игрались одни и те же, никакого своеволия тут никогда не допускалось. И убранные лентами березки, и хороводы, и белый конь — все это повторялось из года в год почти без изменений, и даже белые обрядовые сорочки ежегодно одевались одни и те же.

Но зато к вечеру, когда начинались танцы — вот как раз тогда и закипала настоящая жизнь, и большинство гостей стекались в Длымь именно к этому часу. И глядишь, в недолгом времени все кругом закручивалось единым пестрым бешеным круговоротом, и вскоре уже не разобрать было, где тут мужик, где шляхтич, где дворовый, а где свой брат длымчанин — кругом сплошная дробь каблуков, вихри взлетающих подолов, жаркое дыхание, веселые румяные лица…

Но самое дивное начиналось, когда наступали сумерки. Тогда на поляне разводили огромный костер, и в его неровном пламени оранжевые пляшущие силуэты и их черные тени выглядели совсем фантастично… А то, бывало, хлопцы-длымчане хватали горящие факелы и, уподобляясь сказочным огненным змеям, затевали дикую и чудную пляску, стремительно описывая над головой немыслимые огненные узоры; они загорались, сменяли один другой, не успевая гаснуть. Жуткое и прекрасное это было зрелище…

Итак, перед закатом все помчались домой. Игрецы-музыканты отправились за своими цимбалами да жалейками, а девчата и молодицы кинулись переодеваться в лучшие свои наряды, как у них испокон веку водится.

Лесе возиться было недолго: все свои уборы она отобрала заранее и сложила опрятной стопочкой поверх прочих. Паневу на сей раз она выбрала темно-вишневую, скорее даже с коричным оттенком, но в яркую белую клетку, и эти клетки по всему полю то сгущались в отчетливые белые пятна, то расплывались тонкой, почти невидимой нитью. Ганне же, у которой мало было своих нарядов, дала другую — темно-синюю, в белую и красную полоску. Сама она эту паневу почти не носила, считая, что такая расцветка ей не идет.

Гануля все еще шнуровала гарсет, а потом еще застегивала ремешки на черевичках, подаренных ей к свадьбе мужем. Леся, уже совсем одетая, стояла рядом. Сама она нарядилась во все красное, вишневое, коралловое — по ее костюму можно было изучать оттенки красного цвета, причем наиболее темные располагались понизу, а кверху становились все ярче, и весь наряд завершался атласными лентами, багровыми и огненными, рдевшими, словно угли, в ее каштановых косах, уложенных на висках двумя пухлыми калачами. Всю эту разнообразную красноту более темной паневы, знаменитой ярко-вишневой казнатки, полыхающих лент и бесчисленных коралловых бус подчеркивали снежные рукава сорочки и передника, искусно расшитых алым шелком.

Они отгородили свой кут холщовой занавеской, и было слышно, как за нею, тяжело ступая, ходит по хате Тэкля, как раздраженно хлопает дверью вошедший Савел.

— Серчает… — прошептала пугливая Ганна. — Не надо бы тебе нынче…

— Да ну его! — небрежно отмахнулась Леся. — Савку слушать — с тоски пропадешь! Того нельзя, этого не велю… Тот жених ему негож, другой нехорош, а кто ему хорош — тот нам негож, вот и весь тебе сказ! Да ты не робей, сегодня-то он тихий будет, бабуля наша ума ему добавила.

— Так-то оно так, — все еще сомневалась Гануля, — да только она нынче и на тебя сурово глядела.

— Да, я знаю, — вздохнула девушка. — Знаю, что круто нам теперь придется. И о н тоже знает… Да и бабка Алена перед смертью помнишь, что говорила? Ах да, тебя тогда еще тут не было… Говорила, что ждет меня дорога крутая, кремнистая, что будут меня гнуть да ломать, а я должна выстоять… И еще сказывала, что сокол сизый ко мне в окно постучит, и будет это не тот, о ком я сперва думала. Так оно все и выходит…

— Может, и верно ты говоришь, — кротко согласилась невестка. — Хоть и грех так думать, Алеся, да только и сама я о таком же хлопце мечтала… И я такого любила…

— Такого любила, — изумилась Леся, — и за какого вышла?

— Что ж тут поделаешь, — смиренно произнесла Ганна. — На все воля Господня. А Матвей — тот и не глядел даже в мою сторону. Хорош был Матвей! — мечтательно добавила она после недолгой паузы. — Брови черные, очи синие, вот как у Яся у твоего! И улыбка совсем такая же: будто солнышком обогреет… Да только не меня… Знаешь, сколько девчат на него заглядывалось, да каких — не мне чета! А тут Савел ваш ко мне присватался, вот батька мне и сказал: ступай, Ганно, замуж! Вот я и вышла. С тобой все же не то…

Леся в ответ покачала головой:

— Просто я другая.

Не только ты… Тут за тебя и старик, и матуля. А у нас дома всегда бывало, как батька прикажет.

Ганна затянула последний ремешок и поднялась с крышки сундука, на котором сидела.

— Вот я и собралась. Пойдем, что ли?

Они выбрались из-за занавески. Сперва им показалось, что в хате никого нет, и Леся, ничего не опасаясь, подошла к окну: не идет ли ее ненаглядный. Но Ганна, оглядевшись, увидела в красном углу свою свекровь; Тэкля стояла к ним спиной, оправляя вышитый рушник на иконе. А беспечная Леська, от радости потерявшая всякую осторожность, так и убежала, ничего не заметив. Гануля хотела уйти следом, но тут свекровь неожиданно окликнула ее:

— Постой, Ганно, — обратилась она к невестке; голос Тэкли был спокоен, и в нем явственно слышалась сдержанная печаль. — Ты все же пригляди за Аленкой, милая. Одну не оставляй… Мало ли что…

— Вам тоже… боязно за нее? — прошептала оробевшая молодица.

— Да, тревожно мне что-то, — призналась Тэкля. — Хоть и не того я боюсь, о чем ты подумала. Он-то хлопец честный, греха не допустит. Да вот кабы молва худая теперь не пошла… Куда ей тогда деваться? Был бы Янка еще здоров… Хотя был бы он здоров — его и окольцевали бы давно. Такие долго в бобылях не ходят.

— А ведь любит он ее, — мечтательно вздохнула Ганна.

— Знаю, что любит, — ответила Тэкля, — и давно знаю. Жаль мне его, Ганно, и Аленку жаль. Да что поделать: как ни поверни — все худо! Одно только мы и можем пока: в оба глядеть да помалкивать… Да вот еще Савел меня тревожит: норовом горяч, а умом Бог обидел. Вроде и соблюсти ее хочет, да только сам же во грех и толкает: она ведь тоже девка норовистая, в любой омут не глядя кинется, лишь бы ему поперек… Ну, добре, беги догоняй! Хоть ты при них будешь — не такой срам все же…

В деревне, даже такой большой, как Длымь, никакая тайна не держится долго. Да и немудрено: если вся жизнь идет на глазах у соседей, и всем известно, в какой хате бульба варится, а в какой редьку скоблят — где уж тут что утаишь! А если еще вспомнить, что монотонная жизнь поселян и вообще небогата событиями, то уж тут будьте покойны: деревенские кумушки с жадностью вороньей стаи набросятся на любую новость, пусть даже самую пустяковую. Уж они-то ничего не упустят, все перемелят неугомонными языками, со всех сторон обсосут каждую мелочь!

А здесь еще такой довольно редкий случай: бывалый, матерый солдат и совсем желторотая девчонка! И надо сказать, что деревенские сплетницы были теперь скорее рады, нежели потрясены; о том, что одинокий солдат неравнодушен к девочке, подозревали уже давно, однако полной уверенности ни у кого еще не было, да к тому же Леся долго была влюблена в ольшанского панича.

Ну а теперь — кто не видел, как он едва не по всей деревне кружил ее на руках, каким победным счастьем искрились его синие очи! Да и девка тоже хороша: вон с какой счастливой готовностью обнимала она его статную загорелую шею! Вот уж где простор для бабьих языков, вот уж где раздолье!

Тетка Авгинья и тетка Маланья Горбылиха, что как раз об этом самом воздужденно общались у перелаза, увидели его первыми, и то, что предстало их взорам, превзошло все самые смелые их ожидания. Раскованно и неторопливо им навстречу двигался этакий весь из себя раскрасавец в начищенных зеркалом сапогах на высоких подковах, в роскошном черном навершнике, ярко расшитом цветной нитью, с махровыми разноцветными кистями, которого ни на нем, ни у него сроду никто не видывал. Из-под навершника гордо спадали на левое бедро лебяжьи пушки богато вытканной Лесей дзяги. И все это великолепие довершал несказанной красоты широкополый брыль золотисто-лимонного цвет, выложенный по краю полей да по бокам тульи каймой более темного оттенка, с заткнутым за тулью длинным пером болотной цапли. Темно-серое, острое, четко очерченное, оно было лихо заломлено к затылку и вздымалось к верху под немыслимым углом, добавляя всему наряду последний штрих изысканной лихости. Этот брыль Янка купил в местечке совсем недавно, однако он уже успел сделаться не менее знаменитым, нежели Лесина вишневая казнатка. Его перемерили чуть ли не все хлопцы в деревне, причем все они в этом брыле показались друг другу в лучшем случае болванами, а у бедняги Михала он и вовсе непостижимым образом застрял на ушах, и только от зловредного Янки глаз было не отвести.

От него и теперь было не отвести глаз — так он был хорош собой, так приветливо светились его счастливые очи, так ласково улыбались ярко очерченные губы под темными усами.

— Вечер добрый, — поздоровался он с ними так сердечно, что на миг бабам стало даже немного совестно о нем судачить. Однако эта легкая тень сомнения тут же тут же растаяла, едва он повернулся к ним спиной и пошел своей дорогой, бряцая железными подковами.

— Ты глянь-ка, глянь, каково выступает, гоголь-то наш! — толкнула соседку завистливая Маланья. — А сапожищи-то натянул — хоть в болото лезь!

— Сапожищи — беда невелика! — откликнулась Авгинья. — А я вот хотела бы знать, откуда он этот свой лапсердак выкопал — это где ж срамота такая водится?

— Ну, лапсердак — это дело нехитрое; у тебя вон в скрыне покопайся — так еще и не такое отыщется! А вот плечи-то, плечи у него откуда наросли?

— Да уж! — прошипела Авгинья. — Еще и губы, подлец, накусал — видала? Ну чисто клюква, ей-Богу!..

— Ну и ну!..

Спустя недолгое время Янка снова прошел мимо них — да еще прошел, галантно поддерживая под локоток столь же нарядную и счастливую Лесю. Макушкой она едва доставала ему до плеча, и ей неудобно было глядеть ему в очи — слишком высоко приходилось голову запрокидывать. Но девушка была так захвачена своей радостью, что ничего кругом не хотела ни видеть, ни слышать.

— Связался черт с младенцем! — мрачно процедила Авгинья, провожая глазами счастливую пару.

— Вот-вот! — столь же безотрадно вздохнула Маланья. — После этакого хвата на моих-то дурней кто и глядеть захочет?

А двое влюбленных меж тем подходили к околице, оставив далеко позади недобрых сплетниц. Прохожие и встречные были уже редки; а кто и попадался по пути — тем, казалось, не было до них дела. И все же перед самым выходом на поляну Леся вдруг засомневалась и сбавила шаг.

— Ну что ты? — участливо спросил друг.

— Боязно, — проронила она. — Может, Ясю, и в самом деле напрасно мы с тобой так… на людях-то…

— А, так вот ты о чем! — догадался Горюнец, и словно камень с души у него свалился: он-то подумал, что Леся вдруг испугалась своего внезапно вспыхнувшего чувства, и теперь хочет идти на попятный. — Так ведь, Лесю, шила-то в мешке все равно не утаить, а нам с тобой что так, что этак себя держать — все худо выходит… Но по крайности, пока мы у людей на виду, то как бы они ни смеялись над нами да пальцами ни казали — а взаправду ничего худого сказать не смогут. А начнем по кустам прятаться — тут же разговоры пойдут, и тогда нам с тобой куда как хуже придется.

— Конечно, — продолжал он, немного помолчав, — будь я молодым хлопцем — все было бы иначе, никто и слова бы не сказал. Тогда и нам было бы ни к чему перед народом себя выставлять. Но я теперь не прежний, на солдатской службе побывал, а уж какие про солдат байки ходят — сама, верно слыхала. Да и годов-то мне уж не мало — вот сколько, по-твоему?

— Двадцать пять? — спросила она наугад.

— Промахнулась маленечко. Двадцать два. Осенью двадцать третий минет. У других в мои годы детей по трое, а я вот бобылем все хожу… Тяжко… Ты молода еще, не разумеешь.

— Нет, отчего же, — запротестовала она. — Я хоть и молода, а все же не в скиту выросла.

— Ну а разумеешь — тем лучше. Да ты не бойся, — оговорился он. — От меня тебе беды не будет. Да только вот и тетки тоже разумеют, что мне уж мало только в очи глядеть да цветочками любоваться.

— Ясю, — она легонько коснулась его плеча. — А… с каких это пор?..

Голос ее при этом неуверенно дрогнул, как будто она хотела сказать что-то такое, чего говорить, возможно, и не следовало.

— Ты это о чем? — не понял Ясь.

— Я… я спросила, с каких пор ты меня любишь? — выпалила она единым духом.

Он не стал отпираться.

— Даже сам не знаю… Давно.

— И я, наверно, давно, — задумчиво протянула она. — Мне теперь так кажется. Я бы и раньше это поняла, если бы…

Он резко отвернулся, не ответив. Леся больше не видела его лица; видела только, как залилась румянцем его загорелая шея с мягкими завитками волос, каким огненным жаром вспыхнуло ухо. Из-под черного его навершника виднелся пронзительно-белый ворот рубахи с полоской на нем так хорошо знакомой черно-красной вышивки. Да и все остальное — и русые завитки на затылке, и сам поворот головы — все это вдруг показалось ей как-то странно, по-новому знакомым. И тут ее озарило: ну конечно же! Именно Данилу напомнил он ей сейчас. У Данилы была та же манера краснеть — от корней волос до самого ворота, и волосы у него на затылке так же слегка кудрявились. Аа тут еще и вышивка: оба носили рубахи с похожим узором…

И тут до нее наконец дошло то, что она уже давно должна была понять: не Ясь был похож на Данилу, а Данила — на Яся. Это Яся она любила всю свою недолгую жизнь, это о нем грезила в детских мечтаниях. Но между ними лежала пропасть глубиной в семь лет, и он казался ей недоступным, недостижимым. А Данила… В Даниле она видела только его отражение, как ясное солнышко отражается в любой мутной луже.

Они прошли через темнеющий перелесок, и впереди, меж редеющих деревьев, замаячила открытая поляна, уже полная красочно разодетым народом; с каждым шагом до них все яснее доносился монотонный гул голосов.

— Ну, идем же! — поторопил Ясь вновь заробевшую подругу. — Ты же у меня храбрая, ты гайдуков панских не побоялась — так нешто наши люди страшнее?

— Да, идем — кивнула Леся в ответ, но он почувствовал, как ее похолодевшие пальчики крепче стиснули его руку.

— Ух, насилу вас догнала! — они даже вздрогнули от неожиданности, услышав за спиной чей-то голос.

— Это ты, Ганнуся? — отозвалась девушка. — Что ж ты так замешкалась?

— Матуля меня задержала, — ответила Ганна. — А вы все вдвоем?

— Как видишь! — с легким вызовом бросила Леся.

— Ей нынче опасно ходить одной, — сдержанно пояснил Горюнец. — Ты разве не помнишь?

— Ну, почему же? — слегка растерялась Ганна. — Помню, конечно. Но разве ей больше не с кем ходить? Савел ведь есть.

— Ей со мной веселее, — усмехнулся Янка. — А Савел твой с молодцами пошел.

— А вот я теперь с вами пойду. Не прогоните? — все же усомнилась Ганна.

— Ну что ты, мы не кого от себя не гоним, — неловко засмеялась Леся. — Пойдем.

— Ой, братцы, и меня заодно возьмите, а? — произнес кто-то совсем рядом; голос был молод, и в нем отчетливо звучала робость.

— Васька! — радостно воскликнул Горюнец, который обрадовался не столько появлению друга, сколько тому, что нашелся повод прекратить этот скользкий и небезопасный разговор. — Ты-то откуда взялся?

— А я уже давно тут стою, — ответил Василь.

— Так что ж на поляну не идешь?

— Неловко мне как-то одному, — замялся Василь. — Там же… Что-то ноги не держат не знаю даже…

Василь тоже нарядно оделся: на нем почти такие же, как у друга, сапоги на железных подковах, и суконный навершник поверх рубахи; только Васин навершник не черный, а серый, и украшен скромнее. Но при этом держался Василь так скованно, так неуклюже топтался, так беспомощно хлопал ресницами, что никакие наряды не помогали. О Господи, как же боится он выйти, и нетрудно понять, почему: немного впереди, почти у самого выхода, маячит небольшая группа длымских хлопцев, окруживших Ульянку. С поляны доносится ее дразняще-беззаботный смех, и ей как будто совсем нет дела, кто же это там хоронится за кустами, кто наблюдает за ней с таким отчаянием и болью.

— Так что же ты сам к ней не подойдешь? — удивился Янка.

— Да как вам сказать… Боязно мне… Она меня уж нынче турнула…

— И давно ты тут проминаешься? — без всякого сочувствия спросила Леся.

— Да вроде давно, а может, и не очень…

— А ну-ка пойдем! — Горюнец решительно взял его за рукав и потянул за собой.

Они вышли из кустов и всей гурьбой прошествовали мимо злополучной Ульянки, окруженной молодыми зубоскалами. Ульянка растерялась и даже слегка обиделась, что Вася не отважился поглядеть в ее сторону, да и Янка протащил его мимо слишком решительно.

«Слизень! — подумала она про себя. — Кто угодно из него веревки вьет, ей-Богу!»

И решила не глядеть им вслед.

А они меж тем все вместе уже пробирались по самому краю поляны: Леся по-прежнему рядом с Горюнцом, справа от нее не отставала, придерживая за талию, кроткая невестка, а к левому Янкиному локтю цеплялся Василь. Такой шеренге из четырех человек было, разумеется, не слишком удобно ходить по многолюдному полю, и самым естественным здесь было бы разбиться на пары, да вот беда: цепь в этом случае должна была бы разомкнуться как раз посередке. Лесе же этого совсем не хотелось: то ли она считала это дурной приметой, то ли просто не хотела ни на миг разлучаться с любимым. Ну, а Ганна просто боялась недоглядеть за своей подопечной, Васе же было не слишком весело вновь оказаться одному. Поэтому они все крепко держались друг за друга, стараясь не обращать внимания на толчки, которые сыпались на них со всех сторон. Смотрелась такая шеренга несколько странно, но все же не столь вызывающе, как если бы Леся и Янка показались просто вдвоем.

А вокруг стало и в самом деле тесновато, потому что длымские хлопцы-распорядители весь народ оттеснили к краям поляны, освобождая середину для танцев, и теперь в центре остались лишь музыканты со своими скрипками, дудами, цимбалами и примитивной деревенской арфой, то есть попросту привязанной к изогнутой дугой палке единственной жилой. На этой арфе играл старый Тарас, тот самый, что якобы закладывал уши воском, отправляясь на проповедь. Неподалеку был свален в кучу валежник, собранный для костра еще накануне.

Толпа, как всегда, была пестрой, шумной и разномастной, но чего-то в ней как будто не хватало, что-то было сегодня не так, как всегда на подобных сборищах.

Очень скоро Леся поняла, чего именно не хватает, расслышав в этом многоголосом гуле довольно громкий разговор:

— Что-то из Островичей нынче никого нет, — удивлялся мужской голос.

— Вот и я что-то никого не вижу, — вторил ему другой. — Знают кошки, чье сало съели!

А ведь и в самом деле: она сегодня еще не видела здесь никого из Островичей, ну просто никого похожего. Но тут же успокоилась, вспомнив, что ничего странного в этом, в общем, нет, ибо Яроськины вассалы прекрасно знали, что длымчане отнюдь не простили им недавней шкоды и встретят их далеко не хлебом-солью.

— Зря ты, Ясю, боялся — нет никого, — успокоила она друга.

— Да я и так знал, что не будет, — невозмутимо ответил тот.

— Да бросьте вы! — махнул рукой Василь. — Нужны они вам, что ли?

— Да упаси Боже, зачем они нам? — решительно отказалась Леся. — Без них воздух чище.

— А ты, Лесю, лучше бы вон туда поглядела! — слегка толкнул ее Янка, понизив голос. — Никого не узнаешь?

Невдалеке стояло большое и чинное шляхетское семейство. Щеголеватые мужчины, разодетые в пух и прах женщины, принаряженные ребятишки, на чьих свеженьких личиках уже отчетливо проступает шляхетский гонор, и среди них — та самая паненка-разлучница, кубышка белобрысая, как про себя называла ее Леся.

Панна Каролина, как всегда, разряжена была так, что глядеть было и смешно, и завидно. На ней была какая-то немыслимо-пунцовая юбка, растопыренная широким колоколом (разумеется, из-под низа множеством рядов выпирали крахмальные кружева). На ногах у нее черевички с блестящими пряжками, на плечах — крутые белесые локонцы, ломкие и бесцветные от постоянной завивки. Полные руки молочно светятся сквозь пышные кисейные рукава, и целый ворох самых разных бус топырится на полной груди. Тут и красные кораллы, и мониста из блестящих монеток, и нежный речной перламутр, и — подумать только! — столь вожделенные янтари. Самые чудесные янтари, какие только можно себе представить, и как раз тех оттенков, какие мечтала иметь Леся: нежно-матовые, светлые, как липовый мед, и другие, прозрачные, в тонких темных прожилках.

Ох, ей бы такую красоту! А эта шляхтянка даже выбрать не умеет, что с чем надеть — понагрузила на себя все, чем богата!..

Данилы возле нее не было, что еще совсем недавно весьма утешило бы юную длымчанку. Но приглядевшись, она заметила, что Ясь смотрит совсем не на панну Каролину; его взгляд был прикован к четырем рослым молодцам, очень с нею схожим — такие же белесые и лупоглазые. Все они пристально и весьма недружелюбно рассматривали Лесю — видимо, им ее уже показали и расписали далеко не в лазоревых красках. Старшему из них было уже лет под тридцать, самому младшему, наверное, не сравнялось и двадцати.

— Слыхала я про них, Ясю; мне еще в Рантуховичах Марыся рассказывала.

— Вот и я про то же, — вздохнул Горюнец. — Не нравятся мне они, и как они смотрят, тоже не нравится. А потому надо бы нам поскорее наших разыскать: бабку твою, дядьку Рыгора, хоть кого…

Довольно скоро они прибились к большой группе своих односельчан: тут были и Рыгор с Авгиньей, и Тэкля с Юстином, и оба Рыгоровых сына с женами, и все Луцуки, включая молодую невестку, застенчивую Касю, а немного на отшибе, словно боясь подойти поближе, стояла Настя с маленьким Васильком на руках. Ее без конца толкали, но перебраться на более спокойное место, поближе к остальным, она, видимо, не смела, хотя Зося Мулявина, у которой на руках тоже сидел малыш, ободряюще ей улыбалась.

— Никому пока не слова! — предупредил Горюнец своих спутников. — Нечего народ полошить.

Никто с ним не спорил, тем более, что у Васи нашлись более важные дела. Едва увидев Настю, он тут же подошел к ней и приветливо поздоровался. Маленький Василек нетерпеливо потянулся к нему ручонками.

— Дя-дя! — пролепетал он.

— Хочешь ко мне? — улыбнулся крестный. — Ну, иди сюда!

Он осторожно взял у Насти ребенка, но тут их опять сильно толкнули, да так, что Вася едва не уронил малыша.

— Да нас тут совсем задавят! — решительно заявил он. — А ну, пойдем к нашим, там хоть не толкаются.

Никто не роптал, когда все они вместе с Настей влились в общий круг. Только Леся заметила обеспокоенный и не очень-то ласковый взгляд Тэкли, когда ее внучка ободряюще положила руку Насте на плечо. Старушка, может быть, и ничего не имела против самой Насти, но ей совсем не нравился тот откровенный вызов, который Леся бросала окружающим. Ну что ж, семь бед — один ответ!

Зато как обрадовалась Владка Мулявина, как заспешила им навстречу, переваливаясь на ходу грузным телом! Она дохаживала последние недели, ей уже трудно было поворачиваться, но она все же пришла на праздник.

— Ой, Лесечка, какая же ты нынче красавица! — она горячо расцеловала подругу, стараясь при этом поменьше касаться ее руками. — Ну просто измять тебя боюсь, такая ты нарядная!

— Да уж ее нынче и без тебя будет, кому измять! — раздался поблизости язвительный бабий голос.

— Это кто еще там? — Владка немедленно огляделась по сторонам, но так и не нашла злую насмешницу.

— Да не слушай ты их! — тут же успокоила она Лесю. — Мало ли что по селу худые люди брешут!

Она снова восхищенно оглядела Лесин наряд.

— Ну уж теперь у тебя от хлопцев отбоя не будет, точно тебе говорю! — заверила она. — Хорошо, мы в первом ряду стоим, тебя сразу заметят! Эй, Васю, Ганулька, идите все сюда, здесь хорошо видно!

Леся стояла впереди Тэкли, в самом первом ряду. В этот ряд стремились выбиться все девчата, дабы их поскорее заметили и пригласили танцевать. Она оправила чуть сбившуюся паневу, тонкие вышитые рукава, бусы на шее — пока блуждали в толпе, все это пришло в легкий беспорядок. Затем Леся мельком огляделась вокруг и мимоходом порадовалась, увидев, что панна Каролина осталась за кругом и представив себе, во что превратится весь ее павлиний наряд, вздумай она теперь продираться вперед сквозь толпу, которая с каждой минутой становилась все гуще и плотнее. Вместе с тем девушка по-прежнему чувствовала себя немного не в своей тарелке, поскольку сзади ей дышала в затылок Тэкля, а сбоку вплотную стояла невестка, которая притом исхитрилась-таки втиснуться между нею и Ясем. Было ясно, что, хоть они и помалкивают, однако же все это им по-прежнему очень не нравится.

Она взглянула на друга, глазами спрашивая у него совета. Тот, однако, стоял спокойно, не выказывая никаких признаков недовольства или опасения.

Молодежь тем временем уже беспокойно перебирала ногами, бросая нетерпеливые взгляды на музыкантов. И когда старый Тарас поднял к зубам свою арфу, хлопцы-распорядители, не дожидаясь, пока грянет музыка, побежали по кругу вдоль толпы, чтобы первыми захватить себе в пару лучших девчат. Был среди них и Саня Луцук, который не замедлил явиться перед Лесей и галантно протянуть ей руку, приглашая на танец. Девушка слегка растерялась, думая, что ответить, но тут ее выручил Ясь.

— Ты уж не обессудь, мой друг, но я ее уже пригласил, — лучезарно улыбнулся он Сане.

— Да ты что? — рот у хлопца сам собой изумленно разинулся. — Нешто плясать пойдешь? И не боишься?

— Я теперь ничего не боюсь, — ответил тот и, сияя счастливыми глазами, столь же галантно взял Лесю за руку и повел ее в круг.

— Ну-ну! — подозрительно усмехнулся Саня и отошел.

Тэкля поглядела как он, совсем не расстроившись, выбрал другую девушку, и недовольно покачала головой.

— Да вы не журитесь, тетечку, — утешила ее Владка. — Ясь ведь хороший хлопец, вы же знаете!

— Другого такого в целом свете не сыскать! — мечтательно вздохнула и Настя-солдатка.

— То-то и беда, что хороший, — мрачно откликнулась пожилая женщина. — Был бы плохой — тут и говорить было бы не о чем! А хорошего — как погонишь? Сердце кровью обольется — так жаль его станет… И опять же — сколько помогал он нам… Я все маюсь, откладываю… Не знаю, как и сказать ему, что кончились детские забавы…

Но Леся не слышала ее горьких слов. В эти счастливые минуты она и вовсе забыла и о бабушке, и о Савке, и о собственном тревожном будущем. Она неслась по кругу, едва касаясь земли, и ветер бил ей в лицо, подхватывая завитки волос, и голова кружилась от радости, а мимо в таком же вихре проносились другие пары.

А каким чудесным танцором оказался Ясь! Как ловко и уверенно вел он девушку, какие сильные и надежные были у него руки! Когда он подхватывал ее на руки и кружил по воздуху, как и другие хлопцы своих девушек, ей чудилось, что за плечами у нее выросли крылья. Она теперь вспомнила, как он плясал в былое время. Сколько девушек мечтали о счастье промчаться по кругу с ним в паре! А он никого не видел вокруг, только свою Кулинку… Леся помнит, с какой обидой и тайной завистью глядела издали, как он кружит в танце свою зазнобу, как раскрывается широким кругом ее цветная панева, каким радужным веером разлетаются шелковые ленты… За последние годы она так привыкла видеть его на всех гулянках понуро стоящим, со сгорбленными плечами, что уже и представить не могла, что он может вести себя иначе.

И теперь она не сводила с него счастливых глаз. И куда только девались его сгорбленные плечи и безнадежный взгляд? Где там! Жаркий румянец, припотевшие ко лбу пряди, возбужденно-счастливые глаза, еще более синие от темных ресниц… Дивно хорош он был в эти минуты и выглядел совсем юным.

— Ах, чудно как! — выдохнула Леся, приземляясь после очередного взлета у него на руках. — Голову так и кружит!

— Еще? — спросил он, не сводя с нее глаз.

— О, да! — и она с опьяняющим наслаждением взлетела снова, взметнув темно-вишневым подолом. — А как все теперь смотрят на нас! Я все прежде в сторонке стояла, никто и не подходил ко мне… Только и оставалось, что на других дивоваться, а теперь… У-ух!..

Совсем рядом Павел Хмара так же подбросил Доминику, и розовый закатный луч скользнул по ее пепельным косам.

— Ой, а у меня, наверно, опять все волосы повыбивались! — забеспокоилась Леся. — По шее щекочут… И, кажется, лента распускается…

— Ничего, после поправишь! — засмеялся он.

А все кругом неслось, кружилось, качалось, весенней свежестью обдавал ветер, бешено стучало сердце…

Когда же они, разгоряченные, взопревшие, румяные и слегка растрепанные, вернулись на свое место, их немедленно окружила шумная толпа Янкиных друзей-приятелей, да и просто знакомых.

— Ну ты, Янка, нынче и выдал! — одобрил Симон Горбыль, дружески ляпнув его ладонью по спине. — Подметки у тебя еще не отлетели?

— Где там! — поддержал его Михал. — Ты спроси, как это он еще брыль свой не потерял! — сам Михал был без всякого брыля, с примасленными из щегольства белобрысо-желтыми вихрами.

Леся меж тем поправляла свою готовую развязаться ленту, как вдруг вспомнила о болезни Яся, уже несколько лет бывшей его проклятием. Она бросила на друга всполошенный взгляд, но тут же облегченно вздохнула. Янка часто и глубоко дышал, убирая со лба взмокшие пряди, но это было здоровое и чистое дыхание, ничуть не похожее на те жуткие хрипы, что пугали ее совсем недавно.

А Янка поднял глаза, с победным счастьем оглядел всех.

— Да о чем вы говорите, братцы… — начал он, и голос его немного срывался от радостного волнения. — Подметки… Брыль… А самого-то главного и не знаете! О н о не пришло!.. О н о отпустило меня… Я здоров! Я теперь здоров! Вот так-то, хлопцы… — повторял он, не смея сам себе поверить.

— Да что ты говоришь, Ясю! — девушка изумлено и совсем по-детски взмахнула ресницами, на которых сверкающим бисером задрожали счастливые слезы. — Милый ты мой…

И зарылась лицом ему в грудь, прижалась горячей щекой к его чуть влажной от пота рубахе.

В ту минуту для Горюнца лишь это имело значение. Он потом смутно помнил, как друзья-приятели повалили к нему с хохотом и поздравлениями; ему тогда совсем неважно было, что кто-то сзади — кажется, Савка — негромко, но злобно процедил:

— Брехать ты здоров, вот что!

Но он не мог забыть беспощадно-сурового взгляда дядьки Рыгора, в чьих строгих серых глазах застыли сомнение и упрек.

Что ж, пусть! Теперь, когда счастье так нежданно повернулось к нему лицом, он никому не позволит отнять его лишь потому, что кому-то это не по душе. Даже если этим человеком будет столь глубоко им любимый и ценимый Рыгор Мулява.

А вскоре синий мрак окутал землю, и непроглядная мгла, оттесненная с поляны светом костров, затаилась под сенью леса, сгущаясь меж кустов и деревьев. Частые звезды уже рассыпались бисером по темному бархатному небу, а на поляне веселье было в самом разгаре. Во тьме и глаза ярче блестят, и руки теплее кажутся, и все вокруг приобретает вкус волнующей тайны, от которой горячее растекается кровь по жилам, сильнее стучит в виски.

Леся едва могла отдышаться после очередного танца. На нее вдруг обрушился нежданный успех, и она просто не знала, куда деваться от осаждавших ее кавалеров и кого из них выбрать, чтобы другие не обиделись. Она уже танцевала и с Саней Луцуком, и с Павлом Хмарой, и с Василем, и с Микиткой, и снова с Ясем… Сколько она помнит, в прежние времена одна лишь Доминика пользовалась таким вниманием.

Вспомнив про Доминику, Леся тревожно поискала ее глазами. Вон она, неподалеку; алые блики костра играют на ее лилейных щеках, скользят по светлым косам. Бегло и словно бы равнодушно поглядела она на Лесю, но та и без того уже знала, что первая длымская красавица еще долго не прости ей этого вечера, когда Леся перебила у нее ухажеров. Правда, сама Доминика тоже не оставалась одна, но длымскую королеву, до сих пор не знавшую соперниц, все равно глодала обида, что какая-то черномазая Леська, которую она всегда считала чуть ли не самой распоследней на все село, теперь вдруг посмела встать с нею вровень.

Именно по этой причине Доминика с такой готовностью поощряла ухаживания Данилы: ей не давало покоя, что какой-то хлопец предпочел сперва эту ничтожную глупую Леську, а ее, Доминику, словно бы и не заметил. Едва соперница утратила к Даниле интерес — и он тут же перестал существовать и для Доминики.

А Леська теперь, как ни в чем не бывало, гордо разгуливает, дерет кверху нос, липнет к Янке, словно к жениху сговоренному, хохочет, пляшет, трясет своими юбками, так что коленки мелькают у всех на виду, прости, Господи… Ну, доскачется еще эта бесстыдница, пообдерут ей цветные перышки!..

Ганна не танцевала — боялась мужнина гнева. Савел уже давно стоял возле нее, насупя брови, и без того сердитый, с тяжело ходившими желваками. Ганны он, впрочем, как будто и вовсе не видел, не сводя бессильно-мрачного взора с радостно возбужденной племянницы и счастливого Янки, которые о чем-то беззаботно пересмеивались с Настей и гулькали с малышом.

Есть на что Савлу гневаться: едва ли не вся Длымь перекружила нынче девчонку в танце, и одного лишь Михала не захотела она уважить. Три раза Михал к ней подходил, и три раза она выбирала кого-то другого, а этого словно и нет… Хорошо хоть, что не принимала она приглашений на танец и от нагловатых, самодовольных шляхтичей, успевших изрядно выпить: такого бы Савел уже не потерпел!

Страшно Ганнусе, боязно: вот кончится праздник, разойдутся все по домам — что-то будет?

Но вот танцы кончились; девчатам и паннам больше не нужно было выбиваться вперед, чтобы их заметили и пригласили танцевать, а потому народ хоть и не ушел с поляны, однако расступился, раздался вширь, рассыпался мелкими группами почти к самым ее краям, располагаясь почти вплотную к кустам, наползающим на поляну из леса.

Теперь все с нетерпением ждали вершины праздника — огненной пляски. Этот обычай имел древние корни, уходившие вглубь веков, и целью его было — охранить от злых духов, что боятся чистого живого огня. Это было редкое зрелище; его устраивали даже не каждый год, однако всегда неизменно затевали в те тревожные годы, когда назревала общая большая беда.

Длымчане, конечно же, не были столь наивны, чтобы всерьез верить, будто начертанные в воздухе огненные фигуры смогут оградить их от грядущего бедствия, однако древний обычай помогал людям приготовиться к тяжелым испытаниям, внутренне собраться, изгнать из сердца панику. И, главное, огненная пляска лишний раз напоминала людям, что древние, мудрые силы, веками оберегавшие предков, по-прежнему с ними, не отступились, не сдали, а ведь даже самым бесшабашным сердцам нужна хоть капля веры в их заступничество.

Далеко не всякий мог участвовать в этом ритуале: для этого требовалась определенная сноровка, умение, порой стоявшее на грани мастерства. Нужно было уметь красиво провести дугу, успеть закончить фигуру прежде, чем она погаснет, и при этом не загасить факел, не опалиться самому, ведя вкруг себя длинную огненную спираль.

Быть мастером огненной пляски считалось почетным среди молодых длымчан; это сулило внимание девушек, уважение друзей. С другой стороны, поскольку такой умелец крайне редко имел возможность показать себя на людях, а хвастать этим талантом считалось зазорным, то на деле это мастерство мало что давало самому плясуну. Впрочем, хвастунов и бахвалов среди них никогда и не было — прежде всего потому, что искусство огненной пляски требовало не столько отчаянности, сколько, напротив, спокойной решимости, ясной головы и крепких нервов, а у таких людей редко бывает охота хвастать.

Чем же кончались попытки стать огненными плясунами для все прочих, можно было судить из печального опыта Михала Горбыля, который несколько лет назад попробовал было увязаться за своими товарищами. Но только он ухватил горящий факел, только с ним завертелся, как испугался насмерть полетевшего в него хоровода огненных искр и завопил дурным голосом, бросил факел и под дружный хохот собравшихся саженными скачками бросился прочь. Он, конечно, знал, что эти искры тут же гаснут и крайне редко могут обжечь, но в ту минуту у него с перепугу все вылетело из головы.

С тех пор ему оставалось лишь завистливо наблюдать за другими, как ловко и красиво они кружатся среди ослепительно ярких огненных колец и спиралей, с каким восхищением смотрят на них все те, что только что безжалостно хохотали над потугами неудачника Михала.

За последние несколько лет лучшим мастером огненной пляски стал Артем Мулява, старший сын Рыгора. Артем не первый год был женат, однако продолжал занимать среди длымской молодежи ведущее место. Он был, конечно, не столь хорош лицом, как братья Луцуки, Василь или тот же Янка, но, высокий ростом, широкоплечий и длинноногий, тонкий в поясе и ловкий в движениях, Артем мог претендовать на своеобразную привлекательность. При всем при этом он был рассудителен и спокоен, мог быть веселым и в то же время оставаться невозмутимым. Ко всему прочему, он еще обладал известным добродушием, умел и байкой народ потешить, и добрым советом помочь. После того, как Янка ушел в солдаты, он стал вместо него коноводом у длымских хлопцев; остался им и после своей женитьбы, не уступив это место пусть более сильному, но и более твердолобому Савке.

Что же касается огненной пляски, то в эти минуты от Артема просто глаз было не отвести — так красиво вились вокруг него огненные змеи, рожденные сразу двумя факелами в его руках, а лицо его оставалось при этом спокойным и совершенно неподвижным, только алые отсветы скользили по нему, словно по древнему каменному изваянию.

И теперь все просто изнывали от нетерпения, точно зная, что уж сегодня-то непременно увидят Артема с двумя факелами; об этом знали не только потому, что для Длыми настала тревожная година, но и потому, что несколько раз кое-кто видел, как Артем и еще несколько хлопцев под своей любимой липой на краю села готовились к своему выступлению на празднике, играя вместо факелов простыми чурочками.

Но вот Артем не спеша выходит на середину круга. Вот он деловито выбирает из кучи сваленных неподалеку от костра сосновых чурок две подходящие и осторожно запаливает их в пламени. Следом за ним выходят человек семь других, выбирают каждый по чурке и, с разных сторон подойдя к костру, зажигают факелы. И вот приуставшие было музыканты с новой силой дружно грянули по струнам, но теперь и музыка звучала слегка приглушенно, таинственно.

И вот замелькали в древнем танце неясные во мраке силуэты длымчан, вспыхнули в мутно-синей мгле четкие контуры огненных фигур, заплясали алые сполохи над головами танцующих.

Леся, как зачарованная, любовалась этим необыкновенным зрелищем. Застывшая в детском восхищении, глядела она на плясунов. Лицо ее еще больше похорошело от слабых неровных отсветов, а глаза во мраке горели, как звезды. Горюнец стоял рядом, и его рукава касались черные ветви орешника, возле которого они выбрали себе место. Отсюда хорошо было видно, и никто не толкался.

И тут она, поглядев на своего друга, с легкой грустью вздохнула:

— А я помню, Ясю, как и ты плясал с огнем на поляне. Я тогда от тебя ну просто глаз отвести не могла…

Он задумался на минуту, а затем весело встрепенулся, молодецки тряхнул густыми кудрями.

— И теперь не отведешь! — заверил он девушку. — Я, поди, тоже еще не разучился! А ну, подержи-ка!

Он снял с головы свой брыль и быстро сунул его в Лесины руки, затем легким движением плеч освободился от навершника и тоже передал его девушке.

В следующую минуту он уже с двумя пылающими факелами в руках ворвался в заколдованный огненный круг и пошел против Артема, с легким вызовом глядя ему в лицо. Трудно было сказать, глядя со стороны, кто из них лучше ведет пляску: оба кружились, словно два стремительных огненных вихря. Другие танцоры в бешеном хороводе носились вокруг, и лишь они могли видеть сосредоточенные лица ведущих, озаренные алыми сполохами.

Горюнец и Артем до сих пор не могли понять, нравятся они друг другу или нет. Они никогда не дружили, но никогда и не вставали друг у друга на пути. И в то же время, встречая порой взгляды Артема, в которых мелькала искра странного сожаления, Янка подозревал, что тот, возможно, и не против был бы с ним подружиться, но застарелая неприязнь, которую его мать Авгинья питала к семье Горюнца, наложила свою печать и на ее сына.

И вот теперь эти двое почти чужих друг другу людей вместе ведут священное действо, чистым огнем и тайными знаками отгоняют враждебные силы и смотрят друг другу в глаза…

Леся глядела на них во все глаза, все крепче сжимая в руках Янкин брыль, который он ей доверил, машинально проводя пальцем по твердому и крепкому стержню пера цапли, которым он украсил тулью этой соломенной шляпы. Перо было упругим и гладким, с виду совсем простым, но в то же время очень красивым — таким четким был его контур.

Она не думала в эти минуты, куда же подевались все остальные — Тэкля, Юстин, Савел с Ганной, Василек… Очевидно, все они были где-то поблизости, и тоже любовались на дивную пляску.

А плясуны все носились, и огненные змеи вились кругом них, и снопы искр разлетались вокруг, а ее Ясь был, конечно же, лучше всех, просто глаз было не отвести…

И вдруг ей на голову обрушилось что-то черное, плотное, душное, туго спеленав голову и плечи. В ноздри ей ударил запах пыли и еще какой-то едкой гадости, от которой немедленно закружилась голова. Она сообразила, что ее, видимо, накрыли мешком, но не простым, из рогожи, а из чего-то другого, плотного и непроницаемого. Она попробовала закричать, но мешок, видимо, заглушал крики, и никто не услышал. И тут чья-то рука обхватила ее поперек тела, прижав локти к бокам, а другая пара рук крепко схватила под колени, и ноги ее оторвались от земли. Девушка отчаянно боролась, но те двое были много сильнее, и она поняла, что ей не вырваться.

Леся ощутила прилив жгучей обиды и бессильной ярости, что ее вот так нагло крадут при всем честном народе, и никто не может ей помочь, просто потому, что никто ничего не видит и не слышит — все смотрят на плясунов. А ей-то что делать?..

Правая ее рука все еще касалась Янкиного пера, его твердого и прочного стержня. Последним усилием отчаяния она рванула перо из-за тульи соломенной шляпы и всадила его в чужую ненавистную руку — как ей показалось, между большим и указательным пальцами.

Сквозь плотный мешок до нее глухо донесся чей-то рев, тут же ее выпустили из рук, и девушка неловко упала набок, слегка ударившись бедром. Она расслышала чьи-то крики и топот множества бегущих ног. Кто-то, видимо, нагнулся над нею и освободил ее от мешка, в котором она уже задыхалась. Оглядевшись, Леся увидела над собой встревоженную Тэклю. Рядом валялся Янкин брыль и его же черный навершник.

— Что… что это было? — еле выговорила девушка.

— Что было, того уж нет, — ответила встревоженная Тэкля. — Ты как, цела? Не зашиблась?

— Да нет вроде…

— А они… сбежали?

— От нас не убежишь! — торжествующе ответила бабка. — Вон, погляди!

Леся подобрала с земли упавшие Янкины вещи, поднялась на ноги и поглядела в сторону леса. Сейчас там толпился народ, горели факелы, и было хорошо видно. Несколько длымчан крепко держали двоих молодых Броневичей — одному крутили руки братья Горбыли, другого трясли и пинали Павел Хмара и Савел. Леся взглянула на перо цапли, которое все еще сжимала в руке: нижний его конец был окрашен чем-то темным и вязким, и она поняла, что это кровь.

Они подошли поближе, и Леся увидела, что правая рука одного из Броневичей тоже окрашена густой темной кровью, капавшей с пальцев. Перед ним стоял дядька Рыгор и сурово его допрашивал, тыча факелом почти в самое лицо.

— А ну говори, кто вас подучил? Все равно ведь дознаемся, хуже будет!

— Говори, паскуда! — подхватил Михал Горбыль и с силой рванул его за руку, так что Броневич зашипел от боли.

— Ну-ну, полегче! — осадил Михала Рыгор. — Без тебя разберемся. Ну так кто же вас подучил, а, хлопцы? Ни в жисть не поверю, что сами додумались! Опять Островичи, да? Яроська? Вам заплатили? Сколько? Кто вербовал?

Молодой Броневич не успел ответить: сквозь неплотную пока еще толпу к ним протолкался еще один рослый шляхетский молодчик. Без всяких церемоний он ухватил Рыгора за густую гриву и загремел страшным голосом:

— Вы на кого, падлы, руку подняли? На Броневичей?

Рыгор ничего не ответил, лишь сделал какое-то почти незаметное движение, словно бы отмахнулся от назойливой мухи, однако же грозный молодой шляхтич кубарем покатился прочь.

Когда же от, отчаянно матерясь и проклиная всех и вся, начал вставать, возле него вынырнул юркий дед Юстин.

— Ну как же! — ехидно заметил старик. — Вот шли себе мимо ваши Броневичи, никого не трогали, а на них взяли да и руку подняли! Вот как так может быть?

Поверженный шляхтич в ярости развернулся к нему:

— Да кого бы они ни тронули, что бы они ни сделали — не вам, хамову отродью, их за то судить — понял, старый хрыч? На то суд есть, закон! Но вам-то, ясное дело, никакие законы не писаны!.. Оттого, что все законы — за нас, потому как мы — Броневичи, а вы — мразь, ничто, хамово племя!

Между тем вокруг стало совсем светло — это с поляны пришли танцоры и факелами разогнали ночную мглу. К Лесе с Тэклей подошел обеспокоенный Горюнец; факел еще дымился в его руке. Щеки его пылали, расшитый ворот рубахи сбился чуть на сторону.

— Слава Богу, обошлось на сей раз! — вздохнул он и размашисто перекрестился, чего почти никогда не делал. — Вот только на минутку отвернулся…

— Вот что на нее надели! — Тэкля передала ему сильно потертый и, видимо, очень старый кожаный мешок, который все еще держала в руках.

— Славный мешочек! — заметил Янка. — Такими, я знаю, часовых с постов снимают. — Дядь Рыгор, взгляните-ка!

Рыгор внимательно осмотрел мешок, заглянул внутрь и даже принюхался.

— Ах, вот оно что! — проговорил он почти ласково. — Али это, скажете, тоже не ваше? А внутри-то что — никак, махорочка? Ну, махорочка-то — дело ясное, а вот что там еще? Чую, что дрянь какая-то насыпана, а вот что она такое?

— Насколько я помню, дядь Рыгор, это что-то от моли, — пояснил Янка. — В наши лари да скрыни такого не кладут, а вот в городах бабы частенько этим свои наряды пересыпают.

— Ловко! — заметил Рыгор. — Загодя, стало быть, готовились? Глянь-ка, и отраву городскую раздобыть сумели! Нет уж, голуби сизые, теперь вам так просто не отвертеться!

Но тут стоявшие кругом них люди внезапно замолчали и попятились, и на середину круга вышел здоровенный пожилой шляхтич с высоко подбритой чуприной и низко висящими длинными усами. Это был старый Казимеж, глава клана Броневичей.

— Что тут стряслось, люди добрые? — вопросил он дельно и спокойно. — Чем вам паничи наши не потрафили?

— Ваши паничи нашу девку умыкнуть пытались, — так же спокойно объяснил Рыгор. — На месте застигли. Они ей уж мешок на голову накинули — вот сами поглядите, пан Казимеж!

Старый Броневич взял у него мешок, затем с отеческим упреком поглядел на своих незадачливых отпрысков.

— Ох, неслухи! — вздохнул он. — Нешто вам не говорено: эти девки шуток не разумеют, сразу драться лезут! Эх, Бартек, Бартек! — обратился он к одному из них, с чьей руки все еще капала кровь. — И чем это она тебя так достала? Когтями, что ли? Да вроде не похоже…

— Пером… — проскулил молодой Броневич.

— Каким пером? — не понял старый Казимеж.

— Вот этим, — Леся протянула ему злополучное перо.

— Точно, перо, — удивленно заметил Казимеж и взглянул на Лесю. — Ничего не разумею — это тебя они, что ли, умыкнуть хотели?

Он изумленно разглядывал маленькую изящную девушку с высоты своего могучего роста.

— Вот напасть! — внезапно плюнул он в сторону. — Это ж сраму-то сколько — эдакая канарейка его пером обидела! Тьпфу!

Все кругом так и покатились от хохота, а оба молодых Броневичей стали на газах наливаться краской, как вареные раки.

На самом же деле все было совсем не так смешно. Длымчане не хуже Броневичей понимали, что лучше бы им помириться на том, что это была просто неумная и неуклюжая шутка. Все знали, что им все равно никому не удастся доказать, что это не так. И вообще, несостоявшееся похищение девушки доказать крайне сложно; даже если похитителей застигли с поличным — совершенно невозможно доказать преступность их намерений: они всегда могут отпереться, что хотели просто поиграть, пошутить. В конце концов, ничего плохого не случилось, Леся никак не пострадала. А уж коль скоро в этом деле замешан молодой Островский — а никто не сомневался, что так оно и есть — то тут и вовсе без толку что-либо затевать.

А потому длымчане стояли вокруг и хохотали, держась за животы, тыча пальцами в молодых Броневичей. По знаку Рыгора их отпустили, но Михал все же напоследок чувствительно пнул горемычного Бартека. Теперь Броневичи растерянно озирались, прижавшись друг к другу спинами и не зная, куда деваться от этого беспощадного хохота, от этого своего позора.

А вот Леся готова была заплакать. Она никому бы не призналась, отчего вдруг слезы навернулись ей на глаза. Она понимала, что это смешно и стыдно, но ей отчего-то вдруг так жаль стало этого перышка, что спасло ее от большой беды. Такое красивое!..

Но погрустить вдоволь она не успела: истошный женский визг, а вслед за ним чье-то крепкое ругательство оборвали ее мысли.

— Ах ты ж, чертова баба!

Крик раздался прямо у них с Янкой за спиной. Резко обернувшись, она так и застыла, пораженная увиденным.

Кроткий обычно Васенька яростно выламывал руку здоровенной Катерине, силясь вырвать у нее большие портняжные ножницы, и крыл ее такими словами, каких прежде никто от него и не слыхивал.

— Ишь ты, лярва, чего надумала — хлопцам кудри карнать!

Люди как будто разом позабыли и про Леську, и про Броневичей, и целая толпа зевак моментально сбилась вокруг Катерины с Васей, не желая упускать нового развлечения.

Каська визжала и царапалась, Василь не слишком ловко пинал ее коленками, так как обе руки его были заняты, и все ее дебелые телеса тряслись и колыхались, словно кто-то выбивал большую перину.

— Да пусти ты ее, Василю! — подал голос Янка.

— Ну уж нет, не пущу! А ну дай сюда ножницы, курва окаянная! Давай, пока добром просят!

— Пусти, недоносок! — верещала Каська. — Не тебя, чай, карнала, куда ты-то лезешь! Все мужу расскажу!

— И я твоему мужу все расскажу про твои дела пакостные! — заверил Василь. — Вы-то, люди добрые, ничего не видали, а я-то углядел: к затылку его тянется, ведьма, а в руке у нее словно бы блестит что-то… Гляжу — ножницы! А то я не знаю, для чего ей волосы ему резать понадобилось! — Василь задыхался от возмущения, а потому речь у него вышла отрывистой и не вполне понятной.

Не сразу понял Горюнец, от какого несчастья спас его верный друг. Ничего не заметил бы Янка, не почуял бы ловких женских пальцев, что легко оттянули ковыльный локон, не услышал, как щелкнул бы возле шеи холодный металл… Лишь взглянув на стоящую рядом Лесю, смутно подумал он о черном колдовстве: такую глубокую ненависть излучала она вся, с такой непримиримой враждой смотрела она на Катерину, не отводя жутко бездонных очей. И привиделась ему на миг не праздничная вишневая казнатка, не цветные бусы, не огненные ленты в уложенных косах, а простая белая, словно речной туман, рубаха, густой темный полог распущенных по плечам волос да тусклые блики от золотых подвесок — тех, что носила праматерь Елена. Только очи остались прежними: недвижные, бездонные, неотступно глядящие в одну точку. Именно так, по его представлению, должны смотреть колдуньи, творящие заклинания. А то зачем бы еще могли понадобиться Катерине его волосы — не в ладанке же их носить, как святую память!

А новый скандал тем временем близился к своему разгару: деловито распихивая народ своими здоровенными кулаками, к ним проталкивался Касин муж Микита. Протолкался, пробился и, словно разъяренный кабан, грудью попер на Василя:

— Ты что это, охальник, мою бабу лапаешь?

Василь, которому удалось наконец отобрать у Катерины ножницы, брезгливо пихнул ненужную теперь бабу в объятия Микиты.

— Да упаси меня Боже, на кой черт мне ее лапать… такую! Сами бы получше глядели за своей женкой — а то вишь, какие дела творит! Вот это вы видали? — он сунул ножницы Миките по самый нос.

Тот засомневался, разглядывая знакомый предмет:

— Да Леська вроде бы надысь приносила… Эй, Леська! Твоя, что ли, работа — бабу мою подбить кому-то что-то отрезать? Сама не могла?

— Она, она! — заверещала Катерина. — Ей надо было…

— Ну, знаешь ли! — задохнулась от обиды Леся. — Уж не ты ли сама меня на то подбивала?.. А теперь меня же и подставляешь? Ох, совести у тебя нет, Кася! А я… Я с заречными ведьмами шашней не вожу и темными чарами никого не путаю…

— Затылок она Янке подкарнать хотела, — пояснила тетка Хадосья, что очень тут же откуда-то вывернулась. — Волосы ей, слышь ты, затребовались — присушить, видно, думала… Юзефка ей, видно, наказала…

— Это какая ж Юзефка? — Микита вновь подозрительно свел косматые брови.

— Ну та ведьма из-за Буга, не знаешь ты ее разве? Каська твоя давно с нею что-то затевает, уж верно тебе говорю.

— Брешешь!

— Да перун меня убей, вот те крест! Всем уж про то известно, хоть кого спроси! Да хоть бы того же Антона-паромщика: он ее не раз, бывало, на тот берег возил.

— Спрошу, дознаюсь! — процедил сквозь зубы Микита, краснея от подступающего гнева. — Шею тебе сверну, коли врешь!

И тут же больно ухватил за плечо жену:

— А ты, шельма-баба, сказывай-таки: куда черную курицу подевала? Я ужо до тебя доберусь, погоди ты у меня… А ну живо домой! — и он отвесил своей дрожащей и плачущей жене тяжелого тумака.

— Ишь, чего вздумала — срамит меня перед всем народом!

А кругом бабы все шушукались да пересмеивались.

— Ну, задаст ей Микитка чертей, буде есть за что! — мстительно заметила Марыля.

— А давно она с Юзефкой-то снюхалась? — спросила другая.

— Да я знаю, с месяц тому. Антон тогда через Буг ее вез, да потом сказывал: с лукошком она была, а в лукошке, и точно, что-то клохтало да ворошилось.

— Ох ты! А мужу-то небось сказала: лиса, мол курку утащила!

— Ну, теперь-то ей никакие курки не помогут! Тут уж ты ворожи не ворожи, а Янки ей теперь как своих ушей не видать!

— Куда там! И глядеть он теперь на нее не станет, разве что в ту сторону плюнуть захочется!

Леся мельком взглянула на лицо друга, пытаясь понять, что же он сам обо всем этом думает. Но по лицу его, как это часто бывало, трудно было увидеть, сердится ли он на глупую бабу или, быть может, немного ее жалеет. А может быть, и вовсе не берет в голову… Да и кто может знать, о чем думает Янка!

Глава девятая

Все эти события заставили Длымь очнуться от тягостного оцепенения, в котором она пребывала до сих пор. Деревня ожила, загудела встревоженным ульем. Хоть все и окончилось благополучно, беду отвели, однако зло уже проникло в Длымь, и это не могло не тревожить.

Ходили слухи, что Микита чуть не до смерти избил жену, и она теперь лежит в лежку, только что не помирает. Катерина и в самом деле не показывалась на улицу — то ли и впрямь из-за побоев, то ли от стыда, то ли со страху — однако уже несколько дней никто ее не видел. Даже по воду Микита ходил теперь сам. Он выглядел еще более озлобленным и угрюмым, чем когда-либо раньше, ни с кем не разговаривал, а на вопросы отвечал сердито и односложно, глядя при этом в сторону или себе под ноги: стыдно было соседям в глаза смотреть. Многие его жалели, а вспоминая в разговоре Каську — плевались.

Ее поступок вызвал бурное негодование всей деревни. На Касю и прежде искоса поглядывали, и не одна соседка держала на нее обиду. Однако теперь людей возмутило больше всего то, что в столь тревожное время, когда всей деревне грозит большая беда, Катерина, позабыв обо всем и наплевав на всех, побежала на поклон к Юзефе, давнему врагу длымчан. И все лишь потому, что на какого-то хлопца не подействовали ее чары. Такого предательства в Длыми отродясь не бывало; никто прежде и помыслить не мог о подобном.

Припомнили заодно и ту давнюю ее вину, когда Митрась по кромке льда соскользнул в прорубь. Бабы вновь зашушукались: а точно ли нечаянно толкнула тогда Катерина мальчика? Горюнец, правда, упорно не желал верить в ее злонамеренность: ведь как бы то ни было с Янкой, а уж Митрасика-то она всегда любила! Вон как она убивалась, когда его украли гайдуки!

Но все же Катерине еще повезло: ей пришлось бы куда как хуже, если бы головы длымчан не занимали куда более волнующие события. Дело в том, что понемножечку, помаленечку разъяснилось то загадочное нападение кржебульцев н Лесю. Немалый вклад в расследование этого дела внесла тетка Хадосья, которая, в свою очередь, много узнала от известной кржебульской сплетницы, некоей пани Крыси.

Оказалось, что Горюнец беспокоился не напрасно: шляхтичи и в самом деле готовили заговор. Заговор этот вообще-то был тайным, но такая Крыся все что угодно разнюхает.

Суть заключалась в том, что известный длымчанам Бартек и его брат Ендрусь неведомо как снюхались с гайдуками из Островичей — скорее всего, в корчме. Корчма, как и церковь — место, где все дорожки сходятся, и перед штофом, как перед Богом, все раавны.

— Да вы спросите Баську, она вам точно скажет! — ссылалась Хадосья на еврейку-шинкарку Басю, тоже большую охотницу почесать языком.

Бася не замедлила подтвердить слова неугомонной длымчанки: где-то, помнится, за неделю до Троицы у нее в корчме сидели за столом Ендрек и Бартек, а с ними здоровенный краснорожий гайдук. Гайдука этого она тоже знает — он частенько приходит к ней выпить — только вот имени его не помнит. Так вот этот самый безымянный гайдук да кржебульские паничи втроем распивали горелку и, как водится, изливали друг другу душу. Гайдук жаловался на своего пана, что-де не терпится барину, вынь да положь ему какую-то девку-длымчанку, ищите да ловите! А у него, у гайдука, может, на ту девку свои виды имелись, да пан, вишь ты, сказал: нечего, мол, успеешь еще… Ну, паничи, конечно, давай пытать: что за девка, да какова собой, да как звать… Он и описал: годами совсем девчонка, да и вообще мелковата, ростом ему до плеча хорошо если достанет, а в поясе двумя пальцами обхватить можно. Но девка уже, дай Боже, созрела: все, что надо, при ней. Коса толщиной в руку и длиной до самой задницы, а цветом — чисто бобровый мех, не много в наших краях этаких кос отыщется. Брови — словно углем кто прочертил, очи карие, красоты несказанной, да заглянуть в них порой страшно, а зовут Алесей. Паничи тут заерзали, шеи вытянули, губы аж слюной у них вспенились: «Как же, — кричат, — знаем ту падлу, всему повету она что кость в горле!»

— И я ту девчину знаю! — возбужденно всплескивала руками шинкарка. — Такую как ни опиши — все одно ни с кем не спутаешь! То-то меня и удивило: девчина-то вроде славная; худого, по крайности, никому не сделала. Ну, я ушки-то под чепцом навострила, стою, дальше слушаю. А гайдук-то и говорит: «Одна беда: не добраться нам до нее теперь. Кто-то их, гадов, упредил, они теперь ухо навскидку держат. Девчонку в лес одну не пускают — все возле нее тот усатый дылда отирается! Вот уж правду говорят: свято место пусто не бывает!» А Ендрусь-то и в ответ: «Ну да, сами знаем, сколько раз видали! Уж к нему-то вы, пожалуй, и близко не сунетесь — и без того, мы слыхали, зубок на вас имеется у того долговязого!» А гайдук только рукой махнул: «Это не про меня, хай о том у Стаха голова болит! Не я того мужика псами травил, и мальца не я умыкал!» Такие вот дела! Ну так что скажете, Тарас, чего вам налить: горелки али пива?

И Бася кокетливо склонила головку набок, как это умеют делать только стареющие еврейки, оправляя при этом на себе «городское», как она полагала, платье из темно-синей крашенины.

— А вас, Юстин, я и спрашивать не буду, и без того знаю, что вы любите!

— Да вы, Басю, расскажите, что там дальше с гайдуками-то! — заторопил встревоженный дед. — О чем он еще с паничаами толковал?

— Да все о том же, милые мои! Да и вы, поди, тоже знаете: про то уж любому запечному таракану известно. Затянули тут паничи, что девка та всякий стыд потеряла; и прежде с кем только не путалась, а теперь еще глянь чего удумала: у сестрицы жениха отбивать! А гайдук тут и зашелся: «Ишь ты, мол, какая! А в нашу сторону и глядеть не хочет!»

Ну, потом Ендрусь — он потрезвее прочих был — догадался кругом посмотреть: не слышит ли кто? Тогда они друг к дружке через стол потянулись — как только лбами не стукнулись? — и давай промеж собой шушукаться — ну чисто девки на ваших вечерках! Больше уж я ничего не слыхала. А вы, Юстин, все же много не пейте, не то опять женка забранит…

Бася охотно рассказывала об этом не только Юстину, а вообще всякому, кто желал бы послушать, а уж коли спрашивать не торопились, так она сама подсказывала, подталкивала намеками к столь волнующей теме. Рассказывала вдохновенно, добавляя различные приукрасы, да такие, что дух захватывало. Так, уже через полчаса она возбужденно растабарывала, что-де шляхтичи и гайдуки сговорились похитить Лесю и тайно провезти ее в Островичи на возу с сеном, утолкав девушку на самое дно телеги (хотя сенокос еще когда начнется!), а вскоре уже развела турусы, что гайдуки как раз в эту минуту караулят ее в кустах возле самой околицы и того гляди выловят, если еще не выловили! Савел Галич и двое молодых Горбылей с цепами и кольями обшарили все кусты возле той самой околицы; никого, разумеется, не нашли и пригрозили намять бока этой дуре-шинкарке, дабы не болтала попусту!

Но вскоре оказалось, что Бася была не так уж далека от истины. Гайдук незамедлительно доложил своему пану о беседе с кржебульцами и получил распоряжение вступить с ними в переговоры. Лесю решено было похитить во время праздника, заманив ее поглубже в лес, где никто не услышал бы криков несчастной девушки. Один из молодых Броневичей должен был сообщить Лесе о том, что Данила Вяль будет ждать ее в старом яру, а другой — отвлечь в это время Янку. План, разумеется, был далек от совершенства, ведь никто не гарантировал, что Леся им поверит, но молодые остолопы надеялись отчасти «на авось», отчасти рассчитывали на безрассудную Лесину влюбленность. Дескать, едва услыхав, что ее ждет ненаглядный Данила, глупая девчонка очертя голову бросится прямо в капкан, даже не подумав, кто именно ее об этом предупредил. Весь вечер они толкались поблизости, но подобраться к Лесе вплотную им никак не удавалось: ведь рядом с ней были и Янка, и Василь, и Ганна. Однако потом, когда уже совсем стемнело, и длымские хлопцы на поляне начали священную огненную пляску, им неожиданно повезло. Янка внезапно решил вспомнить молодость и присоединился к танцующим, оставив девушку почти беззащитной, а все остальные, и она сама в том числе, были слишком захвачены красивым зрелищем, чтобы обратить внимание на двух молодчиков, подобравшихся к ней сзади. Крежбульцев, как всегда, подвела случайность: кто же мог предположить, что у девчонки в руках окажется знаменитый Янкин брыль, а на нем — твердое и острое перо цапли, которое она исхитрится вонзить в руку несчастного Бартека.

Но и тут все еще могло бы сойти за неудачную шутку, но беда в том, что молодые кржебульцы совершили еще одну глупость: посвятили в свой план сестрицу Каролину. Та сперва пришла в восторг, но потом, когда похищение сорвалось и ее незадачливые братцы были с позором пойманы, сразу перетрусила и во всем повинилась. От нее же, кстати, стало известно, что в случае успеха каждому из Броневичей было обещано по пяти рублей серебром — для застянковой шляхты деньги немалые.

Вот почему никого из Островичей не видели в тот день на поляне: Яроська строжайше запретил своим людям показываться на празднике. Ведь Леся не отошла бы далеко от своих, зная, что весь лес кругом кишит гайдуками.

Дальше рассказывать было нечего: длымчанам все было известно и так. Кстати, почтенное семейство Броневичей было возмущено до глубины души поведением отпрысков. Да, все были согласны, что нахальных девчонок необходимо ставить на место, но чтобы додуматься до такого… Да при этом еще связаться с панскими гайдуками, которых вся шляхта откровенно презирала не почитая их вообще за людей! В общем, старик Броневич обоим молодцам надавал оплеух и бесцеремонно оттягал за чуприну.

Тут только о братьев дошло, какого сваляли они дурака! Десять рублей, нет слов, хорошие деньги, но ведь и срам-то какой! Иуда продался за тридцать сребреников, а их обоих, выходит, купили по дешевке — за десять! И кого — самих Броневичей, доблестных потомков Юлия Цезаря! Да их доблестный предок со стыда в гробу перевернется, тем более, что и сребреников-то никаких не будет — не за что!

Что же касается их обожаемой сестрицы, то и здесь лишь круглому дурню было неясно, что как бы хороша ни была длымчанка — настоящей угрозы для панны Каролины она представлять не могла. Ни для кого не было тайной, что Данила заглядывается на эту девушку и после нее едва ли мог польститься на рыхлую белесую Каролину, однако всем было ясно и то, что в этом брачном союзе ни о какой склонности и тем более ни о каком песенном «каханье» речь не шла. Данила прекрасно понимал, чего стоило его родным, каким-то там Вялям без роду-племени, высватать для него панну столь древнего и почтенного рода, как Броневичи. Поэтому нетрудно было представить, какой поднялся бы переполох, заикнись он только словечком, что не согласен. А Данила — парень опасливый, ему тоже не с руки — громы на свою голову накликать! Ну а коли так — то что же худого, если он и побалует немного с длымчаночкой, улыбнется ей, глазками поиграет… Ну а если и подальше у них зайдет — ей же только хуже и будет, а никому другому беды большой нет.

Но вот Каролина — перетрусила, заревела белугой, шум подняла… К ведьме заречной побежала… Да и потом еще язык за зубами держать не смогла, опять струсила, выдала братьев, донесла на них… Ну как же не дура? Дура и трусиха!

И с той поры не только двое виновников, а вообще все четверо братьев, от степенного Романа до юного Стефека, дружно ополчились против сестры, что навлекла на них на всех такие неприятности: мало того, что срам на весь повет, так еще и длымчане, того гляди, с вилами да кольями на застянок пойдут…

А в Длыми Савел с досады готов был стены грызть. То дверью хлопнет так, что вся хата застонет, то без всякой вины кота ногой пнет. С Леськой он при стариках и вовсе не разговаривал, а без них не удержался: ткнул-таки ей кулаком под ребра. Все же остальное время он почти не смолкая плевался — вроде бы себе под нос, однако не забывая при этом поглядывать по сторонам: хорошо ли слышат?

— Проклятье Божье, не девка! Повязала же ее Ганка нам на шею! Мало нам было прежнего срама — так нет же, навлекла теперь погибель на наши головы…

Леся понимала, что Савел злится больше из-за Янки, нежели из-за Броневичей, и понимала, что по-своему он прав, хотя и нельзя было сказать, что они с Ясем вели себя более вызывающе, чем когда-либо прежде — разве что оба вызывающе похорошели. Однако же люди теперь смотрели на это совсем по-другому. Изморенный, чуть живой солдат неопределенных лет теперь обернулся пригожим молодцем в самом расцвете, а его подружка-малолетка — красавицей девчиной на возрасте. И когда шли они по деревне об руку, или когда нес он следом за нею, как в былое время за Кулиной, тяжелой коромысло, за ними теперь неотступно клубились бабьи пересуды, смешки и ехидный шепот.

Однажды вечером Леся вышла на двор, чтобы запереть кур и гусей, а на обратном пути еще из-за дверей услышала, как в хате надрывно кричал Савел. Другие, видимо, тоже не молчали, но слышно было только его.

— Ну как вы, тату, не разумеете? Этот чертов солдат всех женихов разгонит — куда нам тогда ее девать? Куда?!

Дальше, видимо, что-то возразила бабушка — Леся расслышала какое-то невнятное бормотание — а потом снова зашелся Савка.

— Ах, молода? А что ж нам — до старости ее томить? Раз уж с солдатами таскаться доспела — то и все остальное сдюжит! Что?! Женихов худых подбираю? А где же я, мамо, хороших-то ей возьму? Сам знаю, что полдеревни хлопцев несговоренных, а толку-то? И они-то, поди, тоже про нашу Аленку все знают, про тот срам… Хоть и давно то было, да только и память людская долгая…

Леся за дверью вздрогнула. Что все это значит? Если он про Яся — так все же знают, что ничего худого тут не было и быть не могло! А Савел говорит про какой-то срам, про какой-то позор несмываемый… Может, он про Данилу? Что покрутился возле, а потом взял и с другой обручился, и теперь на ней, на отверженной, срам и позор? Но опять же: Данила обручился после Красной горки, а Савел говорит о чем-то что было уже давно… Нет, опять что-то не сходится…

И снова в хате рявкнул Савел:

— А вам, тату, чего еще? Один, покинут, недужен? Ну а я тут при чем, скажите вы мне на милость? Я, что ли, для него тот жребий солдатский вытянул? Один! Лучше надо было за своим щенком доглядывать — вот и не сидел бы теперь один!

— Савел! — донесся из-за двери Тэклин возмущенный голос.

— Опять Савел? — рявкнул ее взбешенный отпрыск. — Двадцатый год я Савел, чего вы от меня хотите? Чтобы я их образами благословил? Этого вам надо? Этого?!

Вслед за его словами в хате послышался звонкий хлесткий удар, и ее взъяренный родич умолк.

Только теперь решилась девушка отворить дверь и пройти из сеней в горницу.

Все уже как будто успокоились, хотя еще избегали смотреть друг другу в глаза. О недавней ссоре говорил лишь яркий отпечаток Тэклиной ладони на Савкиной щеке. Даа еще бедная Ганулька, что забилась в самый дальний угол, никак не могла опомниться и мелко дрожала, словно в ознобе. На вошедшую Лесю никто и не глянул, но девушка знала, что сейчас у всех на уме именно она. Ей захотелось уйти, скрыться подальше, однако, едва она направилась к выходу, Савел недовольно-устало окликнул ее:

— Ты куда это опять собралась?

— Скоро вечерять будем, Алеся, — миролюбиво пояснила бабушка. — Ладно уж, девки, собирайте пока на стол. Ганулька, выходи из угла!

День выдался жаркий, горячего никому не хотелось, а потому и ужин был немудреный: черный хлеб да хлодник с молодой свекольной ботвой, кислым щавелем да вчерашней вареной бульбой, очищенной от шершавой кожуры. Свежие огурчики еще не поспели, и вместо них положили для духовитости мелко нарезанный хробуст — огуречную травку.

Савел, видно, еще не простыл после недавней ссоры и все недовольно бурчал:

— Что вода с лебедой, что лебеда с водой — все одно жевать нечего!..

Тэкля временами грозно поднимала на него брови, а Ганулька мелко и часто крестилась да все шептала:

— Спаси, Господи, души наши грешные…

Но это, оказывается, было еще не все. Когда после ужина Леся собирала со стола пустые миски, кто-то постучал в калитку.

— Ну чего стала — поди отворяй! — бросил Савел. — Михал пришел.

— Нет уж! — уперлась она. — Этого гоголя ты сам впускай!

Ганна снова испуганно ахнула:

— Алеся, да как же ты можешь? Ты же… ты же против Бога идешь!..

— Помолчи! — осадил жену Савел и медленно развернулся лицом к Лесе.

— Я тебе что сказал? — проговорил он негромко, но со все нарастающей угрозой в голосе.

— Не пойду! — выдохнула девушка, отступая на шаг.

— Не пойдешь?

— Оставь ее! — вступилась Тэкля.

— Ну что вы там копаетесь, долго я ждать буду? — послышался с улицы голос Михала. — Эй, Савел!

Отворять калитку побежала Ганна, а когда вернулась, за нею следом выступал Михал.

Слов нет, до чего важный да пышный! Сапоги на железных подковах дегтем надраены — дух по всей хате пошел. Поверх богато вышитой рубахи — зеленый суконный навершник — это в июньскую-то жару! И хоть сидел тот навершник на долговязой фигуре довольно-таки мешковато, зато разноцветных кистей с него свисало — целый пук! Концы его широкой пестрой дзяги с гусиными пушками спадали вроде бы на левое бедро, но все же не совсем туда, то и дело путаясь промеж ног, а на голове возвышался совершенно неописуемый брыль — с тульей в добрых пол-аршина высотой, за которую лихо заломлено павлинье перо.

— Вечер добрый, хозяева! — поклонился он.

— Вообще-то перед святыми образами шляпу снимают, — напомнила ему Леся без особой учтивости.

Михал надменно хмыкнул, окинув беглым взором ее босые ноги, ее темную будничную паневу в мелкую крапочку, ее завернутые до локтей рукава и слегка растрепанную голову, но брыль все же снял. Однако лучше бы он этого не делал!

Едва Михал обнажил голову, как Леся поспешила отступить от него прочь, поближе к открытому окну.

— Ты глянь на нее — еще и нос воротит! — покривился Михал.

— А что же ей делать? — вступился за внучку старый Юстин. — От тебя же за версту маслом прогорклым шибет! Гляди, кабы с того масла у тебя последние кудерьки не повылезли.

— Ну так что ж, что масло? — ничуть не смутился Михал. — Зато блестят. И что вам, дедусь, в моей голове не так? Уж давно люди голову маслят, и в городах даже…

— Не люди, а жиды местечковые, — поправил дед.

— Ну а жиды что ж — не люди? — возразил Михал. — А уж Яроська сколько помады на вои чубы изводит…

— Нашел, право, за кем тянуться! — перебила, не выдержав, Леся.

— А ты и вовсе помалкивай, не с тобой говорят! — перебил ее Савел. — На себя-то погляди, в каком виде гостей принимаешь, постыдилась бы хоть!

— Правда что! — подхватил гость. — Тебе, Аленка, в этом твоем уборе по задам только бегать, чтобы, упаси Боже, кто не увидел! Да что я говорю! Пугало на огороде — и то приглядней наряжено!

И тут Леся от всей души пожалела, что Михал не явился раньше и не застал ее в хлеву по колено в навозе.

— А не нравится — никто тебя тут не держит! — отважно повела она речь, стараясь не глядеть в сторону Савки. — Мне, может, и на огороде место, а вот тебя в твоих петушьих обновах только по ярмаркам и возить, народ потешать! Да еще, пожалуй, в битлейке сошел бы за короля Дурдурана.

Короля Дурдурана все они хорошо знали; сколько раз видели его на ярмарках в ближайшем местечке, да и в Длымь как-то раз приезжали битлейщики. Король Дурдуран был одной из колоритнейших фигур у местных кукольников. Длинный и тощий, что твоя оглобля, с писклявым дурашливым голосом, но зато наряженный в золотую парчу, он и в самом деле немного смахивал на Михала, с той лишь разницей, что у раешного короля была еще козлиная бородка из мочалы. Неразлучную пару ему составлял другой король — маленький и круглый, как арбуз на тонких ножках, одетый обычно в красный бархат. Оба монарха без конца бранились и спорили, кто из них главнее; они никак не могли поделить общую на двоих корону, пока наконец находчивый солдат не рассекал ее пополам старинной алебардой.

Леся неспроста помянула Дурдурана: столь же часто долговязый король выступал в роли незадачливого жениха, тщетно добиваясь руки красавицы-королевны, которая любила столь же прекрасного королевича или того же солдата, что рассекал корону.

Даже глуповатый Михал тут же понял намек. Его самого все это, однако, уже начинало порядком сердить. Михал, разумеется, понимал, что в глазах девушки он жених незавидный. Однако же семейство Горбылей было здесь одним из наиболее уважаемых. При всей своей белобрысой непригожести Горбыли слыли надежными, рассудительными и домовитыми хозяевами; и вот уже несколько поколений не было в их роду никаких скандальных историй, вроде сыновнего неповиновения или браков против родительской воли, и тому подобных безобразий. Так что, пожалуй, многие семьи охотно породнились бы с Горбылями. Это вам не одинокий Янка с его синеглазой красой и сомнительным прошлым! А уж Леське-то и вовсе не стоило бы косоротиться: при ее-то отце да матери! И Савкиным согласием он давно заручился, а уж Савел-то в доме, считай, полный хозяин! Однако время шло, а воз с места так и не двинулся: невеста упиралась по-прежнему, и Савел ничего не мог с ней поделать. Да и старики Галичи почему-то принимали его без всякого привета, считая, видимо, что Горбыли Горбылями, а Михал среди тех Горбылей — паршивая овца.

И вот теперь — король Дурдуран! Этого ему еще не хватало! Мигом все село облетит, мальцы дразнить станут — довеку не отмоешься!

Михал недобро покосился на девушку.

— Распустили вы девку-то — дальше ехать некуда! — бросил он старикам. — Знамо дело — без отца да без матери…

— Зачем пришел-то? — поднял голову Тэкля, до сих пор не желавшая его замечать. — Что ты все ходишь-то до нас, очи нам мозолишь?

— А то, тетка Тэкля, зачем хожу, с тем и уйду. Мне-то не к спеху, могу и подождать, а вот Аленке вашей и впрямь деваться некуда, сами скоро поймете! Ну, бывайте, хозяева добрые!

Савел от этих слов как будто растерялся и немного даже оробел — давно его таким не видели.

— Постой, Михалек! — окликнул он приятеля. — Я тебя провожу.

Едва молодцы вышли за порог, Леся сдернула с гвоздя рушник и принялась остервенело гнать м в открытое окно воздух из хаты.

— Прочь! Прочь, поганый дух! — отрывисто пришептывала она, едва переводя дыхание.

— Ну что ты, Алеся, кидаешься на него? — остановила Тэкля. — С дурня-то что возьмешь? Позабудь ты про него — в обиду тебя не дадим!

— И то верно — куда его нам такого! — подхватил дед, и тут же тоненько захихикал — беззлобно и весело, просто потому, что смешно. Так он смеялся, бывало, над чудными панскими модами или над представлениями тех же битлейщиков.

— Нет, как он распетушился-то! — повторял старик меж приступов душившего его смеха. — Как перья-то свои распустил — павлин ощипанный, да и только! А брыль-то! Хи-хи-хи!.. Ей-Богу, с того брыля и Москву, и Варшаву увидишь!.. Ой, не могу!.. Король Дурдуран — это ж придумать надо! Хи-хи-хи!…

Примчался обратно Савел — разозленный и в то же время чем-то словно испуганный. Коршуном налетел он на Леську, рывком потянул у нее рушник.

— Ты мне, Аленка, эти свои выкрутасы кончай! Срамить меня еще выдумала, ишь ты!

— Савел, ты опять? — угрожающе прервала его Тэкля, уже готовая снова поучить сынка уму-разуму. Савел, однако, не больно-то ее испугался: слишком, видно, напуган был чем-то другим.

— Да, мамо, опять и опять! С каких это пор бабы в доме верховодят? Мне этот ваш бабий верх знаете где застрял?..

И Тэкля растерялась, обмякла. Всегда знала старушка, что рано или поздно придет этот час, когда не совладать ей будет со своим зарвавшимся отпрыском. Едва ли не впервые до нее дошло, что Савел много крупнее и сильнее ее. Растерянно, почти уже смиренно глядела большуха, как с каждой минутой иссякает, уходит, словно родниковая вода из ладоней, ее былая власть.

А Савел все продолжал яриться:

— Чем вам Михал не жених? Здоров, работник хоть куда, семья на доброй славе — чего вам еще? Что же вы думаете: от злого сердца я за него девку лажу, али мозги у меня на сторону поехали? Это у Аленки у нашей мозгов ни капли нет, как и у матери не было, у сестрицы моей любезной!

— Да что ты говоришь, Савося? — всхлипнула Тэкля.

— Ишь, привередница какая — Михал ей, гляньте, нехорош! Королевича ей подавай, красавца писаного! Нужна ты красавцу, как же! Рыло свое еще воротит, губы кривит, рушником, глянь-ка, ветер гонит, а того и знать не желает, что будь Михалек поумнее да на рожу получше — и глядеть бы он на нее не стал, близко бы не подошел! Краля, тое мне! Да таких кралей, чтоб ты знала, по любой деревне целый воз набрать можно, ничуть не хуже, да при том честных девок, без худой славы, от честных отцов-матерей!

— Савося! — безнадежно ахнула Тэкля, поняв, что все кончено и сейчас ее расходившийся потомок выпалит запретное.

— Верно сказал Михалек, что деваться нам некуда! — продолжал Саавел. — Кто эту дуру возьмет, скажите вы мне! Всем ведь известно, как она на свет родилась: Ганка в лозняке с хохлом спуталась, под ракитовым кустом обвенчалась! За хорошего жениха идти не захотела — хохла себе где-то подобрала… Без попа не обошлось, верно: в законе Аленка родилась… после свадьбы через полгода! Ну а толку-то с того закону — все равно ему все цену знают! Хохлы эти окаянные, дядья да бабки твои разлюбезные… И девка саама хороша — вон кого себе подцепила! Не хохла, правда, но еще хуже!..

— Да брось ты, опомнись! — возмущенно осадил его дед. — Что ты про то знаать можешь — самому тогда всего четвертый год шел!

— Я-то знаю, а теперь вот и ей знать пора! Глядишь, умнее станет!

— Врешь! — донесся со стороны окна Лесин возглас; и не крик даже, а просто негромкий выдох, последнее бессильное отвержение ужасной истины. — Врешь, Савка! Не было того…

Потрясенная девушка едва держалась на ногах, вцепясь побелевшими пальцами в оконный косяк. Краски сбежали с ее лица, высоко взлетевшие черные брови замерли, в бездонных зрачках — отчаянный вызов. Отпиралась еще, не верила, а сама-то уж знала: не врет. Больно много всего сходится… Так вот, значит, что это за давний позор…

Так стояла она с полминуты, а потом, словно подрезанная, даже не села, а рухнула на лавку, уткнулась лицом в ладони и горько, бессильно разрыдалась.

Гануля бросилась ее утешать; беспомощно гладила она подругу по затылку, по спине, обнимала за теплые плечи, стараясь унять их нервную дрожь. Потом что-то ласково зашептала ей на ухо, уговаривая не плакать. Но Леся не слыхала ее слов.

О чем она плакала? О том давнем родительском позоре, что столь внезапно обрушился ей на голову? Или о том, что из-за того позора не видать ей счастья, что брезгуют такой невестой все хорошие парни? Или, быть может, о том, что Савка словно подслушал ее тайные мысли, опоганил ее детские мечты о прекрасном королевиче? Она и сама толком не знала. Но ей нежданно открылась другая грань всей ее жизни, и многое из того, что раньше было ей непонятно, теперь, словно удар кнута, обожгло своей беспощадной ясностью. Вспомнилось ей, как прогоняли ее девчата, с каким высокомерным презрением взирала Доминика, с какой снисходительной жалостью поглядывали соседи. И вот, выходит, почему так опасливо пятился от нее Данила, почему с такой самоуверенной наглостью преследовал ее Михал; знал, что деваться ей некуда, других женихов не будет… А другие хлопцы? Те, что дружелюбно ею пренебрегали, что ласково ей подмигивали, а сами тем временем выбирали в невесты других — тех, что из честных семей… Бросили ее одну, сдали, отступили… Один Ясь…

И тут еще одна страшная догадка пронзила ей сердце. Да, Ясь не отступился от нее, не побрезговал, как другие, но почему? Только ли в том дело, что он любит ее, несмотря на тот давний родительский грех, что не боится никакого людского суда, или же… Или же он просто е щ е н и ч е г о н е з н а е т? А если узнает, то что подумает? Нет-нет, лучше не думать об этом…

А Савел, не глядя на нее, нервно расхаживал по горнице, что-то бормоча себе под нос. Он знал, что мать не простит ему этого. Ну что ж, хотя бы у Аленки теперь ума прибавится; хоть знать будет, кто же она такая есть, и не станет заноситься столь высоко. А то ишь чего выдумала — женихами бросаться! Дура, как есть дура…

Глава десятая

— Ну что ж, верно он тебе сказал, — тетка Хадосья задумчиво подперла щеку ладонью. — Могла бы и прежде у меня спросить: мне-то про то больше ведомо, чем Савке вашему. Мы же с матерью твоей подруги были — не разлей вода!

Голос этой бойкой и неугомонной обычно женщины теперь звучал негромко, неторопливо, и слышалась нем даже какая-то не свойственная ей грусть. Так говорят о чем-то давно минувшем, безвозвратно утраченном, или же о том, что могло сбыться и не сбылось.

— Как же они любились, кабы ты знала! О таком каханье песни впору слагать… Она и жить без него не захотела, за ним следом ушла вскоре… Ну, да об этом в свой черед! Я бы и давно тебе рассказала про них, только думала — ты и так знаешь.

— Откуда же мне знать было, тетечку? — вздохнула Леся.

Они сидели вдвоем на скамейке у Хадосьиных ворот. Дети ее разбежались кто куда, муж пошел к соседу — «словечком перемолвиться», так что кругом было тихо, никто не мешал.

— Ну как же? — удивилась в ответ Хадосья. — они ведь по осени венчались, а ты когда родилась?

— Весной…

— Вот то-то и оно, что весной! Вот и сосчитай до девяти: никак ведь не получается, верно?

— Да, пожалуй, — согласилась девушка. Она уже готова была признать, что не так все и плохо. Напротив, это замечательно, что она родилась весной, когда рушатся снега и прилетают жаворонки, когда пробуждается от долгого оцепенелого сна вся лесная, водяная, древесная и болотная жизнь… И какое это вообще чудо — быть самой собой, какая ты есть, и не беда, что не тем порядком на свет родилась; главное, что вот родилась и живешь! А она-то, глупая, еще не так давно мечтала быть белокурой, не нравились ей свои каштановые волосы! Нет, не нужно ей теперь ни других волос, ни других родителей, ни другой судьбы.

— Как странно, — промолвила она вдруг. — А я ведь о них совсем ничего не знаю, мне ведь ничего не рассказывали… Какая она хоть была, мать моя?

— Хороша была Ганна, красавица настоящая! У Галичей все девки удались, один Савка такой вот вышел… Но две другие тогда еще девчонки были, подлеточки, а вот Ганнуся уже в года входила. Одногодки мы с ней; помнится, обеим шестнадцатый тогда шел, как вот тебе сейчас. Да и Микифор тоже был хоть и хохол, а загляденье! Правду сказать, никогда я карих глаз не любила, но эти очи… Так и манят, так и мерцают золотой дымкой… Верно, про такие очи в сказках сказывают: куда ни глянет молодец — будто солнышком обогреет, цветики зацветут… Да, пригож был Микифор, хоть и не нашей красой. Мне вот, скажем, всегда белоликие нравились, а у него лицо было — словно медь золотая; загар к нему льнул — что котяра к юбке! Да и сам тоже: стройный да крепкий, а все же не совсем на нашу стать. Ростом высок, но не так чтобы уж очень, не такой, как Янка. Ты вот лицом на него похожа, а телом, видно, в другую родню пошла: такая гибкая да тонкая…

— Да откуда он взялся-то, тетечку? — перебила Леся.

— А откуда всегда чужаки берутся? На ярмарке, в Бресте — там они с Ганнусей впервые и свиделись. Да, вот ведь как оно бывает, — опять вздохнула Хадосья. — И жила-то она недолго, и горя сколько приняла, а все же до сих пор завидую я ей… Ну что у меня за жизнь? Серая, скучная, поглядишь — и внукам рассказать будет не о чем! И муж как муж, и дети — как у всех: знай галдят да есть просят! И замуж я вышла, как все прочие: посватали, сговорили, да и под венец! А вот у Ганны…

И Леся приготовилась нетерпеливо внимать, как же было у Ганны.

А было так.

Старики Галичи собирались тогда на троицкую ярмарку в Брест-Литовск. Везли продавать холст, перо, дзяги — все как всегда. Леся помнит: они так же ездили год назад — с Митрасем, дедом и Савкой. И как раз там она нежданно-негаданно повстречала отцовскую родню, о которой прежде только то и знала, что батька хохол был. Так отчего же и Ганне было не встретить там своего Микифора?

Галичам в то время нужны были деньги: старшая дочь входила в возраст, ей и жениха уже присмотрели — дельного да из хорошей семьи. Ганнусе он, правда, не больно нравился, но это, думали Галичи, беда невелика: стерпится, слюбится. Тэкля в свое время тоже не хотела выходить за Юстина; отец почти неделю продержал ее в холодном погребе на сухих корках, прежде чем вырвал согласие. И вроде ничего: худо-бедно век прожили, четверых детей вырастили. И с Ганной, глядишь, то же будет: заживет своим домом — дурь из головы сама выскочит!

Поехал тогда Юстин в Брест-Литовск на ярмарку, взял с собой и Ганну: пускай развеется девка, а может, и гостинец себе какой выберет.

Брест мало изменился с тех пор: та же набережная, которую затем резко сменял простой дощатый помост; те же высокие шпили старого костела. И дом с фигурным эркером, что привлек потом Лесино внимание и на который всякий раз «дивовался» Юстин, уже стоял на том же месте. И так же прогуливались по набережной захолустные щеголи и провинциальные дамы в запоздалых туалетах. Только дамские наряды в то время были иными: платья не пыжились, не топорщились на кринолинах, а, очень высоко подпоясанные, спадали живописными складками и волоклись подолом по земле. Да еще вместо вееров дамы не выпускали из рук шелковые «парасольки», которыми лихо вертели над головой.

И остановились тогда Юстин с дочерью в том же трактире, и так же балякал он с хозяином, и таким же лиловым фонарем светил налитой хозяйский нос.

Только вот приехали они в Брест не рекой, не на лодке, а добрались посуху, на скрипучей телеге, груженой мешками и тюками. Юстин шагал рядом с возом, ведя под уздцы свою кобыленку, а Ганна сидела сверху на мешках, да возле нее еще пристроилась подружка Хадосья, которая тоже со своей семьей приехала на ярмарку, и Юстин охотно взял ее к себе на телегу. Хадоська тогда впервые попала в большой город; все ее занимало, глаза разбегались, она не поспевала вертеть головой, дабы не проглядеть чего-нибудь занятного, и совсем затеребила свою подружку, которая, к Хадоськиному недоумению, была задумчива и невнимательна.

— Ну что ты, Ганка, ни на что не поглядишь! — распиналась подруга. — Зря тебя, я вижу, в город взяли, надо было дома оставить.

— Хорошо тебе говорить! — невесело откликнулась Ганна.

— Ох, опять ты за свое! Да плюнь ты на того жениха, в самом-то деле; может, еще и не выдадут!

— Тише! — вздрогнула Ганна, кивнув на шагавшего впереди отца.

— Вот уж чего бояться! — фыркнула Хадоська. — Ладно уж! Да ты, Ганка, хотя бы вон туда погляди, направо!

Ганна безучастно повернула голову. Справа от них стояла запряженная гнедым битюгом подвода, тоже нагруженная всякой всячиной, а возле росла какая-то совершенно несчастная липа, с одной стороны так просто лысая — одни запыленные сухие ветки.

— Не туда смотришь, дурная голова! Ниже, правее гляди!

Ганна послушно перевела взор — и вдруг замерла. Возле подводы стоял пригожий молодец лет с небольшим двадцати. Перед тем он, видимо, наклонялся, поправляя какой-то сползающий мешок — оттого-то Ганна и не углядела его сразу — а теперь стоял во весь рост, широкоплечий и стройный, в красноватом золоте загара, с темным кудрявым чубом и бархатными густыми бровями. Белая рубаха, вышитая зеленым и красным, лаадно облегала его крепкую грудь; дочерна загорелой рукой трепал он темную гриву коня, приговаривая певучим украинским говорком: «Ах ты, Гнедко!» — а сам не сводил с красавицы Ганны карих лучистых глаз.

— Это был мой отец? — перебила Леся ее рассказ.

— Да. И знала бы ты, как они друг другу в очи заглянули! Пока мы за поворот не уехали — так и глядели, не отрываясь! Вот так и встретились они впервые…

Юстин тогда как будто бы ничего не заметил; а и заметил — так не придал значения. Мало ли хлопцев кругом, хватает среди них и пригожих! Повстречались да разъехались; двух дней не пройдет, как позабудет девка про то чудо хохляцкое!

Может быть, Ганна и в самом деле скоро позабыла бы про незнакомца, да судьба, видно, иначе решила.

На другой день, уже сидя на ярмарке с полотняным лотком на коленях, на котором были разложены пестрые нарядные дзяги, она опять его увидела. Молодой украаинец прохаживался между лотками и белыми ятками и словно бы кого-то нарочно высматривал. Сердце Ганны забилось тяжелее, когда незнакомец, поглядев в ее сторону, вдруг озарился счастливой улыбкой и решительно направился к ним. Теперь даже Юстину грех было не заметить, как зарделась маковым цветом его Ганнуся, как затрепетали ее темные ресницы, притеняя серые очи. Однако Юстин — не Савел, и хотя этот красавчик не сказать чтобы особо ему приглянулся, он все же ничем не выказал своей враждебности. Даже когда Микифор, выбирая дзягу, коснулся Ганнусиных рук, он не сказал ни слова.

А Микифор, зачарованно глядя на склоненную головку девушки, на ее золотисто-русые косы, обернутые кругом чистого загорелого лба, тихо спросил:

— Откуда же вы родом будете, люди добрые?

— Длымчане мы, — потупясь, ответила Ганна. — Не слыхал?

— Про Длымь я слыхал; я и бывал в тех местах. Много про ту Длымь люди гутарят, да только, говорят, сыскать ее мудрено.

— Верно, мудрено, — согласился Юстин. — Чужой до нас не вдруг доберется; скорее в болотах сгинет.

Разговорились. Микифор оказался родом из-под Брест-Литовска, из вольной общины, что на самом берегу Буга. Жили они справно, земля у них родила, с нуждой не знались. Микифор в своей семье был старшим; был у него еще меньшой брат Онуфрий да три сестры. Рассказывая про свое житье, он то и дело многозначительно поглядывал то на Ганну, то на ее отца. Юстин его слушал да все кивал; однако, расставшись, пожал сухонькими плечами и усмехнулся:

— Ну, хорош! Так в душу и лезет, так и юлит… Как он очами-то играл — видала?

Ганна в ответ не смогла слукавить:

— Ну что вы, тату! Славный вроде хлопец-то…

— Как же, для тебя любой славный! — сердито проворчал отец. — Что ж его, такого славного, до сих пор никто в зятья не выбрал? Сколько ему годов — видел ты?

— Так он же хохол! У них, я слыхала, хлопцев рано не женят.

— Слыхала она! — фыркнул Юстин. — Да что ты про то знать можешь, что ты в жизни видала?

На том разговор и окончился. Однако на другое утро Юстин уговорил Хадосьина отца поменяться местами на ярмарке. Да только без толку: Микифор их все равно разыскал. (Хадосья потом призналась, что сама шепнула ему, где теперь сидит Ганна с отцом). Девка от радости расцвела еще краше, зато Юстин был теперь куда менее дружелюбен и разок-другой даже намекнул этому настырному кавалеру, что его услуги тут без надобности, а навязывать свое знакомство людям, которые и знать тебя не желают — так и вовсе последнее дело! Микифор притворился, будто не понял намека, чем еще больше возмутил Ганнусиного родителя; извольте, мол, видеть, каков гусь лапчатый: слов понимать не хочет!

Но от Микифора не так просто было отделаться. Когда Юстин с дочерью уезжали из Бреста домой, он навязался их провожать и даже зазывал к себе в гости. Подозрительный длымчанин его приглашение отклонил, и отказ его был хоть и вежливым, но бесповоротным. Когда же пришла пора им расставаться, Микифор ласково подмигнул опечаленной девушке:

— Не журись, дивчино, свидимся скоро! Вот увидишь, разыщу я тебя.

Дома Ганна объявила, что за Язепа замуж не пойдет. Мать и сестры были совсем сбиты с толку этим ее решением: по их разумению, Язеп был парень хоть куда: здоровый, работящий, из хорошей семьи и с достатком, а что не так хорош лицом, как хотелось бы Ганне — так с лица же не воду пить, можно бы и привыкнуть.

Начались тут, ясное дело, извечные родительские укоры: что-де совсем девка сдурела, своего счастья не разумеет; да все вы одинаковы, всем красавца надобно, даа где ж его взять; хлопцы-то смазливые кругом толпами ходят, да что с них проку! Да на то ли отец с матерью девку свою выпестали-выкормили, чтобы она их теперь срамила на старости лет, женихами бросалась?

Тут они, правда, были не вполне справедливы: Ганна пока еще никого не срамила. Никакого сговора и в заводе еще не было, о нем только поговаривали, слова жениху еще никто не давал, а потому и сраму взяться было неоткуда. Но для разгневанных родичей справедливость, как всегда, был на десятом месте, им важно было сломить упорство дочери.

Дочь же твердо стояла на своем. Тэкля, исчерпав все доводы, отхлестала ее по лицу мокрыми ладонями. Ганнуся заплакала, но не уступила. Тогда Юстин, догадавшись, где тут собака зарыта, рассказал жене про Микифора.

— Этого еще недоставало! — всплеснула руками мать. — С хохлами, знаачит, вздумала шашни водить, как последняя самая… Ты жида еще возьми в женихи! Господи, и кого ж это я родила — себе на позорище?!

Ганна в ответ лишь давилась слезами и молчала.

Тогда Тэкля, по примеру своего сурового родителя, решила запереть ее в погреб.

Мигом разнеслась по всей деревне весть, что-де в Галичевой хате разлад, Ганка в погребе сидит, а злодейка-мать ее оттуда на свет божий не выпускает. Узнал весь честной народ и про Язепа, и про Микифора, и про Ганкину привередливость. Подруги ее жалели, хлопцы больше посмеивались, старухи плакались: вот, мол, времена настали, никакого сладу с девками! — а злодейка-мать ходила черной хмарой, слыша все эти разговоры. Блеф с погребом у нее не вышел — дочь продолжала упрямиться, хотя продрогла до костей и на сухих корках изрядно оголодала. А вскоре Тэкле пришлось ее и вовсе из погреба выпустить: отчасти из жалости, отчасти из-за людской молвы, а больше всего потому, что надо было полоть гряды и окучивать картошку, а эта краля сидит себе в теньке да в холодке, будто пани какая…

Пробовал потом и Юстин вразумить упрямую дочь:

— Опомнись, дурная! Он уж сто лет как думать о тебе позабыл! Мало ли у них на селе своих девок; дюже надо ему в этакую даль из-за чужой ноги бить!

Ганне нечего было на то ответить. Она уже и сама склонялась к такой мысли, как ни было ей тяжко и горько. Однако ее решимости это не поколебало. Пусть позабыл о ней чернобровый незнакомец, но как теперь ей жить, как связать судьбу с каким-то убогим Язепом, зная, что живут на свете такие хлопцы, как Микифор.

Бедный отвергнутый Язеп поначалу просто ошалел, потом не на шутку обиделся, но в конце концов рассудил, что так оно даже и лучше. Хоть Ганнуся ему и нравилась (да и кому бы она не понравилась?), однако женитьбой он еще не бредил и к алтарю не торопился, желая годок-другой еще погулять на свободе.

А вот Микифор не забыл о Ганне. Как-то вскоре после той домашней бури в Галичеву хату забежал Янка Горюнец, тогда еще синеглазый белоголовый шестилеток.

— Ганнуся, идем скорее! — поманил он ее за собой.

Янка выглядел радостно-возбужденным; глазенки его блестели, щеки распылались.

— Да что с тобой, Ясику? — удивилась Ганна. — Никак, опять что-то в лесу нашел? Уж не мавкин ли золотой гребень?

А надо сказать, что Янка в детстве имел счастливый дар находить разные занятные вещи — от старой подковы до потерянной в кустах девичьей ленты или сережки (само собой, что для их владелиц подобные находки отнюдь не всегда были желательны). А еще более любил он про эти свои находки разные чудеса воображать. Подкову на дороге найдет — не иначе, как его любимец, рыжий весенний конь, оставил ему в подарок. Подберет где-нибудь на лугу забытую пастухами жалейку — а это уж, верно, сам святой Юр, волчий пастырь, обронил ненароком, и теперь он, Янка, будет на той жалейке играть и волков пасти, чтобы скот не резали. А более всего мечтал он найти мавкин золотой гребень. Сколько баек о нем ходило! Сказывали, что коли красной девке тот гребень попадется и станет она им косы чесать, то сделается у нее волос кудрявый и долгий — всем на диво.

— А зеленым не станет? — усомнился маленький Янка.

Его заверили, что нет, не станет, ибо подрасти девичья коса еще может, ну а насчет масти — тут уж какой на свет родилась!

Вот он с тех пор и надеялся, что какая-нибудь мавка подарит ему свой гребень для будущей невесты. Соседи над ним посмеивались: глядишь, и впрямь найдет какой-нибудь обломанный, беззубый…

Но, видимо, н сей раз у него были новости получше, нежели какой-то там гребень, пусть даже мавкин.

— Ганнуся! — зашептал он срывающимся от волнения голосом, едва переводя дыхание. — Там, в краснотале, у реки… тебя ждут!..

Ганнуся вздрогнула.

— Кто?

— Хлопец какой-то. Не наш: я его не знаю. Сдается мне, Ганнусь, что это тот самый, про которого все говорят…

— А как его звать? — спросила Ганна.

— Вроде Миканор или как-то похоже. Я что-то не запомнил.

— Может, Микифор?

— Точно, Микифор и есть — так он сказал.

— Ну так бежим скорее! — воскликнула Ганна, хватая его за руку.

Когда они, задыхаясь от волнения и быстрого бега, примчались на берег реки, где вишнево-зеленым туманом клубился краснотал, навстречу им, раздвинув ветви, выступил из зарослей Микифор — смуглоликий, чернобровый, с радостной улыбкой на ярких вишневых губах.

— Ганнуся! — выдохнул он. — Пришла-таки… Спасибо, хлопчику! — не забыл он и про Янку.

— Так ведь и ты пришел, Мицьку! — ответила Ганна. — Не забыл про меня…

— Так вон оно что! — вновь перебила Леся. — Выходит, и Ясь помогал мне на свет родиться?

— А как же? Помогал, помогал, не без того… Ну, слушай же, что дальше было!

В тот же вечер Ганна привела своего Микифора на поклон к отцу-матери.

— Вот мой нареченный, — сказала она гордо.

Как приняли этого нареченного мать с отцом — догадаться нетрудно. Микифор получил бесповоротный отказ, да при этом еще и едва успел увернуться от брошенного Тэклей полена. Неразумной же дочери мать снова нарумянила щеки, да в придачу еще оттягала за косу, чтоб неповадно было таскать на отчий двор кого ни попадя.

Ганна виделась потом с Микифором еще несколько раз. Недолго миловались голуби сизые: надо было Микифору домой возвращаться — наступала летняя страда.

— Ворочусь я, кохана моя, — утешал Микифор плачущую девушку. — Вот увидишь, приеду к осени, да не один, а со сватами. Честь честью буду сватать. Да ты не плачь, не журися…

Не сразу узнали на селе, когда уехал Микифор домой. В Длыми он после неудалого своего сватовства больше не появлялся, в окрестных деревеньках тое его не видели. Никто и не знал, где же он остановился. Ганна потом Хадоське поведала: шалаш в лесу поставил, в нем и жил.

А Ганна и после его отъезда продолжала отлучаться из дому. Люди думали, что Ганка по-прежнему бегает на свидания к своему хохлу, а она меж тем, подобно гжелинской Маринке, рыдавшей и своем Стасе на берегу и в овраге, проливала слезы в покинутом шалашике.

И вскоре, как позднее гжелинская Маринка, поняла Ганна, что оставил по себе Микифор нежеланную памятку.

Нежеланную — конечно, не то слово: Ганна и сама мечтала родить ему сына. Но несвоевременную — это уж точно. Ничего еще не было заметно, а она загодя боялась: передник напускала спереди складками, в бане старалась повернуться спиной к остальным. Как-то ей вдруг стало дурно от запаха пережаренных с луком свиных шкварок — едва успела на двор выскочить, закрыв рот передником.

И при всем при том время шло, осень близилась, росло дитя в материнской утробе, а Микифор со сватами все не ехал. И бедная Ганна, зная, что скоро ей станет невозможно скрывать свой грех, ударилась в панику: думая, что каханый ее покинул, она решила избавиться от плода. Хадосья сама видела, как ее подруга прыгала наземь с высокого сеновала. Кончилось это лишь тем, что Ганна подвернула ногу, а с плодом так-таки ничего и не случилось. Видимо, Леськино упрямство в самом прямом смысле раньше нее родилось: она сидела в материнской утробе, как влитая. Хадосья помнит, с какими слезами заклинала ее Ганна не рассказывать отцу-матери, чем она занималась на сеновале; пусть, мол, думают, что просто оступилась.

Были у Ганны и еще попытки, но столь же тщетные. Она даже бегала в лес к ведунье Марыле, просила дать ей зелья, избавить от плода, но старуха отказала ей, заявив, что нет худшего греха, нежели поднять руку на беззащитное дитя.

Поняла тогда Ганна, что не избавиться ей от плода: бережет ее дитя чья-то воля посильнее и потверже ее собственной. И видя, что иного выхода нет, повинилась она в своем грехе перед матерью, не смея поднять головы от стыда и страха.

Мать, к изумлению Ганны, отнеслась ко всему неожиданно спокойно, хоть и скорбно. Сказала только:

— А чего же ты хотела? Раньше думать было надо, а теперь-то — что толку плакаться!

Но для Ганны эта материнская сдержанность была еще хуже, чем любая брань с побоями.

— Со мной теперь что будет? — прошептала она. — Косу мою — под очепок или вовсе под нож?

— Ты погоди пока, — отвечала мать. — Никто ведь не знает еще… ну и ты до поры помалкивай, а там придумаем что-нибудь.

Ганнуся не поняла сперва, что же именно собиралась «придумать» Тэкля. Потом заподозрила, что мать, вероятно, надеялась уговорить Язепа и его семью взять-таки ее непутевую дочь. Да только не успела.

Через два дня после того в Длымь нежданно нагрянул Микифор со сватами. С ним вместе приехали его отец, мать, меньшой брат Онуфрий и еще какие-то родичи. Почти все они казались отчего-то раздраженными, если не сказать — сердитыми. Ганна то и дело ловила на себе придирчивые, неодобрительные взгляды будущей родни. Микифор позднее рассказывал, чего ему стоило уломать стариков дать согласие на его женитьбу.

А она-то еще боялась, что покинул он ее, будто шляхтич какой бессовестный! Заметалась, заполошилась, каждый день годом казался. А он слово свое сдержал, вернулся в назначенный срок, опоздав всего-то на недельку!

Молодых поспешно обвенчали, и они почти сразу отбыли на родину Микифора, в ту деревню под Брест-Литовском. И несколько лет длымчане ничего не слыхали ни про Микифора, ни про Ганну. Не знали даже, кто у них родился, девочка или мальчик.

А потом Ганна вернулась; да не одна, а с трехлетней дочкой — серьезной, большеглазой, похожей лицом на Микифора. А Микифора не было больше. И кто бы мог подумать: здоров был, что дуб лесной, не хворал никогда, а тут вдруг… в одночасье… Верно, отравился чем-то, а то с чего бы еще?..

— И знала бы ты, Алеся, как тосковала она по нем! — вздохнула Хадосья. — Даже и не плакала, очи у нее сухие были, да только словно и не жила больше. Как потерянная ходила, ничего кругом не видела, не слышала, лицо — будто камень, а глаза все ищут чего-то; знала, что не найдут, как найдешь, чего больше нет, а все одно — ищут… Он и увел ее с этого света; она мне рассказывала — приходил он за ней.

— А мне говорили — от горячки она померла, — усомнилась девушка.

— Сказки то, милая, неправду тебе сказали! Горячка была у ней, это верно, да только она тут ни при чем: к тому времени Ганнуся уж то нее поправилась. Нет, кветочка, — Хадосья понизила голос, — як Бога кахам, перун меня убей — Микифор это был! Ганна сама мне рассказывала, что видела его, приходил он за ней.

— Как же это было? — зачарованно спросила Леся.

— А было это поздней осенью, почти зимой; уж и снег выпадал, и деревья все облетели. Ганна тогда только встала после горячки; слаба еще была, а все ей дома не сиделось, все со двора ее тянуло, в осеннюю эту стыдь… И вот как-то поутру вышла она в поле. Солнечно было, морозно, под ногами иней хрустел. И вдруг слышит — будто зовет ее кто, и голос будто знакомый такой. Оглянулась — и точно: стоит посреди пустого поля ее Микифор — такой, каким ей помнился: чуб кудрявый по ветру вьется, ворот распахнут, очи карие смотрят ласково.

— Ты пришел, Мицьку? — прошептала она. — Сил нет жить без тебя, возьми меня с собой!

— И мне невмочь больше, — ответил Микифор. — Так ты по мне тоскуешь — и я не найду покоя! Но уж коли ты так хочешь, то погоди еще немного: скоро вместе будем.

Сказал — и пропал, будто растаял. А через неделю и она угасла. Тихо так отошла — просто не проснулась утром. Кинулась Тэкля ее будить — и не добудилась.

— Значит, сама ушла, — сокрушенно промолвила Леся. — По доброй воле… А я?.. На кого же она меня-то покинула? Что же ты наделала, матуля моя, что натворила? — голос ее уже срывался, она готова была заплакать.

— Ну, за тобой-то было кому приглядеть! — успокоила Хадосья. — Старикам ты в радость была, да еще и Янка прикипел к тебе сердцем — так что на этом свете крепко тебя держали! Ну вот, пожалуй, и все я тебе рассказала! Так что, Алеся, не слушай ты, коли кто болтать будет, что мать у тебя по всем канавам с хохлами валялась — неправда это!

И тут Хадосья помрачнела лицом, голос ее зазвучал строже:

— Да и это бы еще не беда, а то беда, что и от тебя теперь того ждут, загодя кости моют, когда вы с Янкой в лозняк пойдете…

— Да полно, тетка Хадосья, куда же мы пойдем? — невесело усмехнулась девушка. — Повсюду очи людские: не знаешь, куда и деваться! У меня с того теперь словно бы шило в затылке али гвоздь какой…

— Вон ты какая нежная! — усмехнулась Хадосья. — А коли так — прежде бы думала, с кем по селу в обнимку разгуливать.

— Да что вы, тетка Хадосья, не стану я в том каяться! Бабы — перун с ними, переживу как-нибудь! А вот с дядькой Рыгором как быть? Так он смотрит на нас, что даже и не знаю, как описать… будто украли мы что, коня чужого свели… или скоро сведем!

— Э, брось! Рыгор за Янкой следит, не за тобой. А уж насчет Янки говорю тебе: пустое все, добра не будет! Все равно не отдадут тебя за него, только измаешься понапрасну и его изведешь!

— Мою мать тоже не отдавали! — возразила Леся.

— Да на что тебе хворый? Здоровых кругом полно — выбирай любого! А у тебя в голове все дурь да упрямство: то в панича ольшанского, ровно клещ, вцепилась, не отодрать! Теперь вот…

— Не называйте его хворым! — порывисто перебила Леся. — Он теперь здоров, он поправился, вы же сами видели…

— Ну, здоров так здоров, что с тобой спорить! Ты погоди, что с ним еще осенью будет, со здоровым твоим… Летом, на теплом солнышке все здоровы, а как дальше-то будет?

Леся хотела заспорить еще горячее, да не успела: вдоль по улице расхлябанной походочкой приближался к ним Михал Горбыль. На сей раз на нем не было никаких петушиных нарядов, а был просто будничный и довольно-таки неряшливый Михал. Его засаленные вихры торчали, как перья у грязной и больной птицы, одна штанина была подсучена выше другой, из-под нее торчало желтое мосластое колено. На плоском мучнистом лице, похожем на сырой блин, застыла хорошо знакомая ухмылочка, выставляя напоказ крупные желтые зубы.

Прятаться от него было поздно, и девушка осталась сидеть, где сидела, надеясь, что вдруг да пройдет он мимо, постесняется осаждать ее при тетке Хадосье. Оказалось, напрасно надеялась: Михал решительно двинулся в их сторону.

Леська поспешно ерзнула к самому краю скамьи.

— Тетка Хадосья, подвиньтесь! — прошептала она. — Да не туда! Ко мне ближе!

— Да что с тобой? — растерялась было соседка, но тут же, сообразив, в чем дело, тоже понизила голос:

— А, ясно! Так бы сразу и говорила!

А Михал был уже тут, рядом. Вот он стал в наглой позе прямо против Леси, и н лицо ей упала его длинная серая тень.

— Вечер добрый, — небрежно поздоровался он с Хадосьей. — А у тебя, Аленка, я вижу, так ума и не прибавилось?

Аленка взглянула на него с такой откровенной неприязнью, какой только и мог ожидать от нее этот наглый самодовольный хлыщ. Но Михал не был бы Михалом, если бы его могла смутить подобная безделица.

— Рассказал мне Савел, как ты выла вчера! — приступил он к делу без лишних слов, разглядывая ее в упор узкими нахальными глазами в припухших веках. — Чуть, говорит, всю хату слезами не затопила! А кто ж виноват?

— Я вот грабли зараз возьму да покажу тебе, кто виноват! — не стала молчать Хадосья. — Ишь, умники выискались: люди молчат, а у них, видите ли, язык зачесался!

— Язык не у меня зачесался, тетка Хадосья, — лениво отмахнулся Михал. — Ну, а коли по делу, так скажите: нешто не права Савел? Где ж такое видано, чтобы девка столько воли себе забирала? Чего только не думала она о себе, все ей не так да не этак было, а на деле чего она стоит, кому нужна, коли батька у ней — хохол безродный? Хведька один, может быть, и взял бы ее, да Хведька еще молокосос, мы его живо к ногтю придавим…

— Хведька взял бы, а тебя я и теперь за грош не возьму, ступай прочь! — и Леся отвернулась, не желая больше и глядеть на него.

— Все еще гордая! — фыркнул Михал. — Даже знаться не хочет!

— А что с тобой и знаться-то? — дернула плечом Хадосья. — Что ты и можешь-то, кроме как лапу за пазуху совать?

— Ну а что ж я — не мужик? — Михал гордо вскинул растрепанную голову. — Что мужику с бабой еще-то делать? Янке, скажете, от нее другое надо? Да все то же самое, что и мне, и Макару, да и другим тоже… Да только он хитрый, голубем, вишь ты, прикинулся, а я — честный! Так что ты, Аленка, дурь из головы выбей, лучше будет!

От этих слов Леська, будто кошка, мигом вскочила на ноги, готовая кинуться на него с когтями.

— Но-но, потише, — горяча больно! — осадил ее Михал. — Скажешь, неправду говорю? А вот знала бы ты, что Яночка твой каханый без тебя гутарит! Вчера только с братом моим Симонкой об заклад побился, что еще до сенокоса ты у него подстилкой будешь.

— Неправда! — прошептала девушка.

— Спроси у Симона, коли мне не веришь! А потом, что ты думала, одна ты у него, что ли? Поди сыщи такого дурня, что будет на тебя одну молиться да любоваться, а с другими — ни сном, ни духом… А то уж будто у него отсохло все! Ты не даешь — в другом месте найдется. Про Катерину ты и так знаешь, а я еще видел, как он до Насти впотьмах пробирался, точно вор какой…

— Уж про Настю молчал бы, рыло твое бессовестное! — снова не выдержала Хадосья. — А то я не знаю, какой вор до нее вчера задами крался! Тут кротом слепым быть надо, чтоб тебя от Янки не отличить! Всей Длыми уж ведомо, как ты от Галичей прямиком к Насте поволокся; и как помела она тебя вон из хаты, тоже давно все знают. Так что брось ты девке голову туманить — без толку! Ну вот скажи, скажи теперь, что не так!

— А чего говорить-то? — в голосе Михала не было и тени смущения. — Ну, был у нее. Солдатки — они для того и есть, чтобы к ним ходить, а тебе, Аленка, до того и дела быть не должно! А уж коли тебе Янка люб, так знай: это меня Настя выгнала, а его-то уж не погонит — тоже губа не дура!

— Ты бреши, бреши, а вон мой Тамаш идет: уж он-то тебе покажет, у кого губа дура! — оборвала Хадосья.

И на сей раз горе-кавалер предпочел благоразумно отвалить, ибо Хадосьин Тамаш не выносил его на дух, а Михал боялся его лишь немного меньше, чем Леся Паньки.

А спустя полчаса она сидела на погосте, на зеленом холмике, поросшем травкой и синим барвинком, вслушиваясь в однотонный, понимающий лепет плакучей березы, что вознесла свои ветви высоко над погостом. Это была настоящая красавица, могучая и при этом женственная. Тонкая филигрань ее поникшей кроны издали восхищала взоры, а вершина терялась высоко в бездонном небе, и возле ее подножия девушка казалась совсем маленькой, почти ребенком. Она и была в эти минуты беззащитным, потерянным ребенком, и сидела, совсем по-детски подобрав ноги, и так же по-детски плакала, обняв тонкими руками круглый и гладкий ствол.

Отца она не помнила почти вовсе, мать помнила смутно — как тихая и бледная молодая женщина садилась на лавку и медленно расчесывала длинные светлые волосы, а маленькая Лесечка, став на лавку ногами, все пыталась их теребить и перебирать. Но в эти горькие минуты матерью для нее была эта береза, к чьей твердой и прохладной коре прижалась она пылающим от слез лицом. Могучее дерево словно вливало в нее свежие силы, проясняло мысли, молчаливо напоминало, что как бы ни был тяжел удар, а все же необходимо оправиться от него и жить. Ведь, в сущности, ничего не произошло; то, что так нежданно и беспощадно открылось ей теперь, на деле существовало уже много лет — но жила ведь она все эти годы, и даже счастливо жила. Сколько в ее жизни было хорошего…

Она не слыхала шелеста осторожных шагов, не почуяла, как некто подобрался к ней сзади, и спохватилась лишь тогда, когда сильные и твердые ладони внезапно сдавили ей виски, да так, что она не могла ни вырваться, ни повернуть голову.

— Глупо! — бросила она неизвестному шутнику.

— Спужалась? — осведомился Янка. — А вот как заместо меня тут гайдучина бы оказался?

— До того ли мне теперь, Ясю? — вздохнула она чуть виновато.

— А гайдуку без разницы, до того тебе или нет. Ох, Лесю, Лесю, когда ж ты ума наберешься? Дверь отворить — тебе боязно, а сидеть одной на пустом погосте, где кричи не кричи — услыхать некому — это ли не страшно?

— Да ну, что им тут делать? — отмахнулась Леся.

— Сколько тебя учить: им теперь везде есть, что делать. В яр заманить не удалось, а теперь она зато на погосте сидит готовенькая — берите кто хотите!

Решив, что, наверно, довольно уже поучил ее уму-разуму, Горюнец приобнял ее за плечи и заговорил уже совсем по-другому:

— Худо тебе теперь? Да и любому было бы тяжко — вот так узнать… Да только, Лесю, не так велика та беда, как тебе зараз кажется. Поверь мне, уж я-то знаю: недолго жил, а полжизни прожил. И говорю, что для добрых людей всегда первым делом не чей ты сын, а кто ты сам. А худые — что нам их слушать!

— Худых-то, выходит, больше! — голос девушки обиженно дрогнул.

— Да, наверное, — согласился Горюнец. — Только ведь и худой худому рознь. Один не хочет с безродным водиться — брезгует; а другой бы и не побрезговал, да боится, что люди осудят. Ты не журися, он славный был, Микифор-то. Старикам твоим, может, и не больно хорош, а я его любил. Он меня маночки выучил делать, и свой один подарил, глиняный. Он у меня и теперь цел, тот маночек — видала, может? Нет? Ну, после покажу. По сей день помню, как мы у него в шалашике в них дудели, пташек подманивали — столько их прилетало… А какие песни он пел! Я и не слыхал таких больше…

И он затянул негромко незнакомую протяжную песню; звучала в ней щемящая неизбывная тоска, и при этом чудилась бескрайняя ширь необозримых просторов:

Ой, не свиты, мисяченьку, не свиты никому,

Тильки свиты миленькому, як идее до дому…

Леся слушала, приклонясь головой к его плечу, и думала, что вот так же когда-то пел эту самую песню ее отец, пел для синеглазого хлопчика, чья кудрявая головка так же лежала у него на плече. И как странно знать, что одного уж нет на свете, а в другом почти ничего не осталось от прежнего доверчивого ребенка; а вот песня — жива, и теперь она вновь звучит в своей неизменной прелести, хоть и поет ее уже другой голос.

Она молчала еще долго после того, как песня смолкла, как будто боясь потревожить тишину его и своих дум, спугнуть незримого собеседника.

Наконец она все же решилась вновь заговорить:

— Знаешь, Ясю, — промолвила она, — я вот теперь думаю: как все же хорошо, что ты их свел тогда…

Он кивнул.

— И я тебе скажу, Лесю: за всю жизнь ни разу о том не пожалел. Много о чем я жалел, а вот об этом — ни разу. Ганнуся так плакала тогда, так тосковала, ждала все его… Мне так жаль ее было… А знала бы ты, как сам я обрадовался, когда он пришел-таки, разыскал ее! Вот хочешь верь, хочешь не верь, но кабы взаправду огненный конь свою подкову мне подарил — и то бы я так бы не радовался! А вот батька мне, правда, уши надрал потом, — добавил он, слегка помрачнев.

— За что же? — спросила она.

— А чтобы не марался не в свое дело, поганец такой, да не срамил его перед всем честным народом. Я и саам тогда не понял, с чего он так-то… будто с цепи сорвался… Ему-то какое дело: не его ж Ганнуся!

— А теперь понимаешь? — спросила девушка.

— Угу, — снова кивнул Горюнец, видимо, не желая отвечать.

И тут же перевел беседу на другое:

— А ты, Лесю, вот еще о чем подумай: сколько, по-твоему, на свете таких, как ты? Да сплошь и рядом! Кабы всеми такими женихи да невесты бросались — род людской давно бы сам собой перевелся! Или измельчал бы до выродков.

— Это как? — не поняла Леся.

— А вот ты сама посуди. Для начала на себя посмотри: ты ведь себе нравишься, такая, как есть? Ну, не отпирайся: знаю, что нравишься, в зеркальце мое часто глядишься! Да я не про то. Так вот: за красоту за свою мамку Ганну благодари, что гнева родительского не побоялась, против их воли пошла, но сама тебе отца выбрала, по зову сердца. А вышла бы она, за кого старики ее выдавали — могла бы ты родиться кривоногой, гнилозубой, безволосой и еще боюсь подумать, какой — я же помню того Юзика! Хоть и говорят старики, что батька лучше знает, что мать худого не посоветует — своя правда, конечно, и тут есть, да только они ведь часто не о том думают! Им лишь бы дочка не голодала, а каких детей она потом понарожает — так то дело десятое! Да и самой маета какая: с постылым жить! Говорю тебе, Лесю: все эти «стерпится — слюбится» да «с лица не воду пить — бред сплошной».

— Но как же тогда, Ясю, бабка моя? — возразила она. — Ее ведь за деда тоже приневолили, а ведь сколько лет в ладу живут!

— Живут, — согласился Янка. — А то куда ж им деваться? И опять-таки: полюбуйся, кого родили! Ей-Богу, рад бы про Савку что доброе сказать, да вот на ум ничто нейдет. А на Горбылей подивись, у которых испокон веку все благочином — и сама видишь, до какого похабства сей благочин доводит!

Леся невольно поморщилась.

— Вот-вот, о чем я и толкую! — усмехнулся Янка. — Хотя его и пожалеть можно, Михала-то; не он же один виноват, что его таким на свет выродили.

Леся вздохнула; жалеть Михала ей было трудно.

А Рыгор? — продолжал Горюнец, и теперь в его голосе звучала уже не просто досада, а настоящая боль. — За Рыгора хуже всего обидно. Такой ведь мужик — залюбуешься! Разумный, добрый, здоровый, и собой как хорош — ты приглядись! Какие дети могли от него родиться! Так нет же, надо им было повязать его с той Авгиньей на семнадцатом году, чтоб их!.. Ты уж прости меня, Лесю, но вот зла моего на них не хватает! И Рыгору под корень судьбу зарубили, и у Авгиньи этой несчастной теперь вся жизнь пропащая, а за-ради чего? Только и есть, что сору людского наплодили…

— Сору людского? — не поняла она.

— А что, нет? Ну, меньшие два хлопчика, положим, ничего еще вышли. А другие? Христина, Альжуня, Степан? И не то даже худо, что лицом не удались, а то, что знать ничего не хотят, только для того и живут, чтобы есть да работать!

— Ну а Луцуки? — вспомнила Леся про всеми любимых скрипачей. — И лицом пригожи, и в работе первые, и музыканты такие, что на месте не устоять! А при том оба честного отца-матери, и никаких там не было… ракитовых кустов.

— Вот и снова ты не все знаешь, — ответил Ясь. — Арина с Матвеем уходом венчались; ее тоже за кого-то другого хотели выдать, та еще была заваруха… Это теперь все забыли.

— Про меня не забыли! — глаза ее обиженно сверкнули.

— Просто батька твой хохол был, из чужаков, такие всегда на виду и дольше помнятся. А тут-то — все свои! И Васькины родители тоже, слыхал я, до венца все успели. И ничего — обошлось! Ты возьми любого пригожего да славного: везде что-нибудь да было. Не батька с матулей — так деды с бабками постарались.

— И все же срам-то какой, Ясю! — вздохнула она.

— Срам, кто же спорит! — согласился тот. — Да только не девкам — отцам с матерями! Попам, ксендзам, всему нашему вековому покону, где тебе счастья твоего простого никто не даст, коли сам ты его зубами не выдерешь. Вот и выдирают — кто как может.

Он наклонился к ней ближе, почти касаясь губами уха.

— Думаешь, от хорошей жизни молодые по яругам да сеновалам перемогаются? Они бы и сами рады по-честному все устроить, да кто им даст? Отцам всегда что-нибудь да не так: этот беден, другой хворает, а тот бы и всем хорош, да ему уж мать невесту сыскала, а он, паршивец, остолоп эдакий, уцепился за свою Марыську убогую, и хоть пополам ты тресни! Марыська им нехороша, подавай богатую да родовитую! А потом еще и на панов плачемся: мол, задавили совсем, вздохнуть не дают! Отчего же им нас и не давить, коли мы такие… бараны в божьем стаде… Ты вот, Лесю, рассуди: не смех ли? Сами себе судьбу корежим, детей своих силком женим, за немилых выдаем, на муки вечные обрекаем, а от панов, для которых мы — хамово племя да скоты говорящие — о лютых недругов наших, все какой-то пощады ждем…

Янка вдруг осекся, умолк, и по лицу его промелькнула знакомая тень того давнего горя.

— Митрасика моего вспомни, — промолвил он наконец. — Хуже он других? По мне так ничем не хуже. А ведь ему куда хуже, чем тебе, не повезло: ты хоть знаешь своих отца с матерью, а он даже ведать не ведает, кто его родил…

Леся не сразу нашлась, что ответить: здесь любые слова могли прозвучать кощунством. Но и совсем ничего не ответить было тоже как будто неловко. Наконец она решилась:

— Мать к дверям подкинула?

— Может быть, — пожал он плечами. — Да только я думаю, он девки дворовой сынок. Не знаешь разве, как это бывает?

Конечно же, она знала; недаром ведь выросла на Белой Руси, много веков стонущей под панским игом.

Такое сплошь и рядом случается: дворовой девке трудно себя уберечь. Заступы у нее никакой, пожаловаться некому, замуж выйти ей не всегда и позволят, а коли пан да паничи молодые глаз положат — изволь тут не гонориться, а еще и благодарной быть, что тебя, хамку, благородные господа своим вниманием удостоили. Что? Какая девичья честь? Вы о чем? Девичья честь — для паненок, а для крепостной девки честь одна — панская воля. А упрямиться будешь — станут тебя, что ни день, на конюшне розгами пороть; поначалу не так чтобы уж очень сильно, больше для острастки, а потом с каждым разом все больнее и больнее, и ясно, что в покое тебя не оставят, а будет только хуже. Иных, случалось, под конец и до смерти забивали…

А коли даже от панов и ухоронишься, проглядят они тебя, не заметят — так ведь гайдуков кругом сколько! Уж эти не проглядят и церемониться не станут: носом в солому, юбку на голову — и весь разговор!

А родит такая девчина ребенка — и снова она же виновата! Тут уж пани хозяйка правый суд ведет, хотя прежде и знать ничего не желала. И опять — все те же розги, если не хуже. Но тут еще всяко бывало: коли пан за свою каханку вступится — может и обойтись.

А вот младенцев почти всегда постигала одна и та же участь: их отправляли «на село», в какую-нибудь нищую многодетную семью. Где, мол, дюжина кормится, там и тринадцатый перебьется. Окрестные села битком набиты такими вот Митраньками, Симонками, Зоськами — голодными, заброшенными, растущими почти без призора, как бурьян по канавам. А где-то совсем близко, в панском имении, живут их родные матери, насильно разлученные со своими детьми. Кому-то это, может, и на руку, что от такой обузы избавили, но другие, должно быть, тоскуют…И у Митрасика, наверное, тое есть где-то мать, которую он никогда и в глаза не видел.

Леся не помнила, сколько времени она так сидела — подперев голову руками, размышляя о чудовищной жестокости и несправедливости этого мира. Но вдруг, словно о чем-то вспомнив, она встрепенулась, поглядела на притихшего друга испуганными, потемневшими глазами.

— Ясю!

— Да? — откликнулся он.

— Значит, выходит, и нам тоже… придется? — она не смела продолжать, да и не могла: слова застыли у нее в горле, гортань онемела.

Он посмотрел на нее с печальной нежностью, и в то же время как-то понимающе насмешливо.

— Что, не терпится?

Это ее успокоило. Он понял ее сомнения, и она была этому рада.

Запретное манило и в то же время пугало ее. Леся довольно отчетливо представляла себе, что ее ждет; иначе и быть не могло — она ведь выросла на селе. И относилась к этой стороне своего будущего вполне спокойно, как к чему-то естественно-неизбежному, такому, как, скажем, растущие зубы у младенцев или месячные недомогания у женщин. Ее, безусловно, волновали эти вопросы, как и всех подрастающих юниц во все времена. Девчата-ровесницы постоянно вели промеж собой возбуждающие беседы. Леську, правда, почти всегда прогоняли: мол, не доросла еще, рано ей про такое слушать!

Когда Владка Мулявина вышла замуж, подруги на другой же день принялись ее расспрашивать: что да как с ней было ночью? Но Владка в ответ лишь краснела да отмалчивалась, из чего Леся поняла: ничего особо хорошего.

Позднее Катерина, набиваясь к ней в наперсницы, тоже много чего рассказывала, но все больше намеками, ничего определенного. И снова девушка не могла понять, что же сама Катерина обо всем этом думает. Разбитная молодка то с томной сладостью в голосе говорила о своих тайных свиданиях, то вдруг, резко меняя тон, начинала остервенело бранить всех на свете мужиков, клеймя их «сволочами погаными» да «кобелями поблудными» — всех, кроме мужа: этот у нее оказывался то «псом цепным», то «кабаном бешеным». Все это вводило Лесю в недоумение: что же надеется здесь найти эта несчастная женщина, чем же так необоримо влечет ее запретная любовь, что она продолжает неистово забываться в вихре новых страстей, зная загодя, что ничего это ей не даст, кроме новой боли и разочарований?

И о гжелинской Маринке Леся много думала, о той бедной девушке, что безумно отдалась кичливому любомирцу, не имевшему ни сердца, ни совести.

Да и сама она хорошо помнит, как вся ее девичья суть бунтовала, когда к ней прикасались мужские руки — кроме одних-единственных. Потому что Ясь никогда не смотрел на нее сальными глазами, бесстыдно оценивая ее женские достоинства. И руки у него никогда не потели, не липли, не оставляли влажных пятен. А главное — он всегда был искренен, без пакостных тайных мыслишек; он любил открыто, любил ее всю, а не только то, что скрывают гарсет и юбка. И ей, напротив, всегда очень нравилось, когда он слегка, одними кончиками огрубевших от работы пальцев, поглаживал ее по обнаженной руке, или обнимал за плечи, или расплетал-заплетал ее длинную косу. И очень любила она, приникнув к его плечу, вдыхать терпкий, едва уловимый запах полыни, исходящий от его волос и рубахи. Плечо у него было худым, костлявым, но при этом оказывалось неожиданно удобным, словно созданным для того, чтобы она могла к нему прислониться.

А сейчас она испугалась не так даже мысли о близости с ним, как своего внезапного открытия, насколько близко подошла она к этому поворотному рубежу. Времени у нее почти не осталось, очень скоро придется делать выбор, и в любом случае не быть ей больше прежней Леськой, невинной и беззаботной. Страшно, зажмурив глаза, переступить запретную черту, пренебречь людским судом, стать навек отверженной; но страшней вдвойне этому людскому суду покориться, сделать, «как люди велят», предав себя и любимого. Тогда не будет больше Леси, дочери хохла Микифора, крестницы праматери Елены… Останется просто еще одна рабочая скотина, тупая и безответная, еще одна овца в божьем стаде… Нет, не бывать тому! Уж лучше — участь изгоя…

Ясь накрыл ладонью ее маленькую темную руку, осторожно погладил тонкие пальчики.

— Погодим, Лесю, — произнес он мягко. — С этим всегда успеется. А то как знать: может, и без того все обойдется у нас с тобой. Подождем пока…

Она улыбнулась, кивнула. Страх прошел, грозовые тучи рассеялись. И слезы давно просохли — она и не заметила.

Уже почти стемнело, и в воздухе повеяло туманной прохладой, а они все еще сидели вдвоем и долго молчали, глядя в одну сторону — туда, где, перемежаясь палевым и сизым, догорал закат. Влюбленные не услышали, как за их спинами, на минутку остановившись, прошел человек.

Рыгор Мулява окинул пристальным взглядом их прильнувшие друг к другу силуэты, Янкину руку на плече у девушки, ее изящную головку, доверчиво склоненную к плечу бывшего солдата, а затем, осуждающе покачав головой, пошел своей дорогой.

Глава одиннадцатая

Два дня спустя Лесю вновь посетил тревожный и странный сон, сродни тем, что приходили к ней прежде.

Снова видела она то же место: вековые стволы мрачных сосен, нависающий сверху черный подлесок и жутковатый глухой полумрак внизу. И хорошо знакомые, хоть никогда и не виданные угловатые резкие контуры черного камня. И тот же властный зовущий голос:

— Ты должна быть т а м! Почему ты не приходишь? Скоро будет п о з д н о!

И вот перед ее глазами — страшная картина ночного погрома. Жутким багровым пламенем занимаются хаты, слышатся людские вопли и тревожное мычание скотины. По деревне мечутся фигуры людей в одном исподнем — как выскочили из хат; меж ними снуют темные силуэты всадников с нагайками и саблями. Порой она видит, как на холодном металле занесенного клинка вспыхивают багровые отсветы. Налетчики окаянные не щадят никого — хлещут, рубят, топчут конями, ловят за длинные косы девушек.

Леся знает: это ее деревня, но в то же время не узнает никого. И ничем не может помочь, потому что знает: ее здесь нет. Словно бы она смотрит на все это издалека.

Вот какой-то молодчик, похотливо осклабясь, погнался за девочкой-подростком. Он уже почти настиг ее, когда сбоку откуда-то вывернулся здоровенный полуголый длымчанин и, с силой рванув за колено, сдернул его с коня. Вражина свалился наземь, как тяжелый мешок, но уже налетели со всех сторон другие, и смельчак, обливаясь кровью, рухнул под ударами сабель.

Но вот уже нет ничего — снова темная ночь, но нет ни пожаров, ни криков; напротив, мертвая тишина и черное бездонное небо над головой. И снова — ужас…

Теперь она сама лежит навзничь в высоком черном бурьяне, руки заломлены за голову, а сверху всей тяжестью навалился какой-то мужик. Лица не видать — слишком темно. Горячая ладонь бесстыдно шарит по груди, сухие шершавые пальцы хватают, тискают, а она распласталась под ним, совершенно беспомощная, и нет сил ни закричать, ни рвануться из железной хватки насильника. И душно, душно до боли в груди… Хоть бы глоточек воздуха…

Вся в холодном поту, Леся очнулась в собственной постели. И впрямь ее что-то душит, непривычная теплая тяжесть придавила грудь. Она открыла глаза — и точно: на груди у нее с наглым видом сидел их пестрый пушистый котяра, и глаза его мерцали во мраке зелеными хрусталями.

— А ну брысь! — турнула она его сердитым шепотом.

Кот обиженно посмотрел на молодую хозяйку и нехотя спрыгнул на пол. Этот кот часто спал у нее под боком. Леся не возражала, но сейчас он и впрямь слишком много себе позволил.

Едва дождалась она предрассветной мари. Наспех одевалась, наспех заплетала длинную косу, чувствуя себя уже не человеком, а какой-то бесплотной смятенной тенью. Пальцы дрожали и холодели, витой гашник паневы то и дело выскальзывал из них.

Затянув его наконец, девушка выбежала из хаты и, едва прикрыв за собой двери, сбежала с крыльца, почти не касаясь ногами ступеней. Легко и сухо ударила захлопнутая калитка, а она уже мчалась по тихой деревенской улице, мимо спящих хат, что тонули в серой предутренней мгле — к той милой сердцу хате на краю села, где всегда ждали ее ласка и утешение. Ей и в голову не приходило, что Янка мог еще и не встать — в этакую-то рань, даже солнышко не выглянуло…

Однако Ясь был уже на ногах — мотыжил грядки в огороде. Она еще издали заметила его склоненную высокую фигуру.

— Ясю! — окликнула она друга.

Он оставил мотыгу и обернулся.

— Раненько же ты поднялась! — улыбнулся он было, однако улыбка сбежала с его лица, сменившись участливой тревогой.

— Да что с тобой, кветочка моя? На тебе же лица нет!

На ней и в самом деле лица не было. Хорошо, не видела она себя в эти минуты — а не то нипочем бы не показалась ему на глаза! Сама — желтее церковной свечки, скулы обострились, под глазами — черные тени. И вся дрожит, что твой листок осиновый.

— Ясю, — едва смогла она выговорить. — Мне опять… снилось…

Он словно бы и не удивился даже, только озабоченно протянул:

— Та-а-ак! И что же на этот раз?

— Он… зовет меня… Я должна там быть…

Янка вздрогнул, резким движением схватил ее за плечи. Неотрывно глядя ей прямо в лицо, с тихой угрозой произнес:

— Даже думать не смей.

— Я не хотела… Я уж и позабыла про него совсем — до того ли мне было, Ясю? Да только о н вот… пришел во сне. Он и прежде являлся; я давно тебе рассказать хотела, да ты не слушал. Тогда мне все панов показывали, а теперь — ну такие страсти!.. И всякий раз я то место вижу… Глухомань, сосны… и о н!

— Да, все верно выходит, — озабоченно кивнул Горюнец. — А что за страсти ты видела?

— Погром ночной… Будто бы вороги на Длымь нашу напали… гайдуки ли, шляхта ли… Хаты жгут… Людей саблями рубят, нагайками секут… Один мужик девчонку оборонять стал — так его у меня на глазах едва не в куски изрубили…

— Да, недобрый сон, — согласился Янка. — Ну, а дальше?

— Будто бы должна я туда прийти. Словно сказать мне хотят: не придешь, мол, — с вашей деревней все это наяву случится. А как же я приду, когда я и дороги не знаю? А потом и еще одно показали, что самое меня ждет…

— И что же?

— Говорить даже совестно… Будто мужик на меня навалился… к земле прижал, едва не раздавил… Будто бы и в самом деле со мной это случится… коли т у д а не приду.

— Беспременно случится, — отрезал Янка, — коли будешь, как давеча, одна по погостам бродить.

— Но, Ясю, это же не на погосте было. Это было знаешь где? У нас в деревне, возле Луцукова тына. Там еще боярышник растет, кустище такой здоровенный, Панька еще меня туда толкнул — помнишь? А возле того куста ложбинка еще есть, яминка такая неглубокая, а в ней бурьян густой — вон там…

— Да я уж и сам понял, где. Ну тогда, может, это Панька и был?

— Может быть. Я его и не разглядела толком.

— Ну, какой он хоть? Толстый, худой, чернявый, белявый?

— Чернявый или белявый — не скажу, темно было. Вроде не толстый, но тяжелый — словно и не знаю чем меня придавили. Одно могу сказать — безбородый.

— Хороша примета, ничего не скажешь! — усмехнулся Янка. — А много ли ты по нашему краю бородатых найдешь? Вот хотя бы у нас на селе — кто с бородой? Дядька Рыгор один, да еще из стариков кой-кто.

— Нет, он был не старик, — убежденно заявила девушка. — Скорее напротив — молодой.

— Ну, и то добре, — хмыкнул Янка. — А то я уж было подумал на бедного старого Тараса.

— Вот уж точно не Тарас! И гадать без толку: может, мы и вовсе его не знаем. Да и не в том даже дело…

— Я знаю, в чем дело, — мрачно ответил он. — Я ведь тоже сны эти видел, тебе только говорить не хотел.

— И что же ты видел? — оживилась она. — То же самое место? И тоже звали тебя?

— Звали, да не меня. Видно, и в самом деле ты ему нужна, а я будто бы отвести тебя должен на то место — так мне говорят.

Она изумленно взмахнула ресницами.

— Так выходит, Ясю, ты знал про то место? Всегда знал? И молчал…

Он взглянул на нее так, что трудно было понять: по-прежнему ли он только озабочен или уже начинает сердиться.

— Не такое это дело, о котором можно повсюду болтать, — бросил он. — Это тебе не Агатку с Лукашом сговорили! Ты помнишь, что было с Васькой?

Конечно, она помнила. Василь тогда что-то неосторожно сказал про «поганых идолов», а через два дня без всяких видимых причин вдруг потерял сознание, да так и пролежал долгое время. Целый час над ним тогда бились, покуда в себя пришел.

— Это Ваське еще повезло, — продолжал Горюнец. — Со мной хуже было.

— Когда? — вырвалось у нее. — Она никак не могла вспомнить, чтобы Ясь когда-нибудь часами лежал в глубоком обмороке.

— Когда да как — ты все и так знаешь. Не знала вот только — почему. Один я знаю, с чего то пошло. Дед Василь еще знал, да может, бабка Алена догадывалась. Их уже нет, теперь остался я… Не станет меня — и оборвется последняя нить.

Теперь, казалось, он говорил сам с собой; из его слов Леся поняла лишь одно: Ян Горюнец — последний, кто точно знает, что древний хранитель длымчан — не миф, не сказка, а самая настоящая правда. Не будет Яся — и останутся одни байки, искаженные многими пересказами.

— Ясю, — тронула она его за плечо. — Покажи мне дорогу. Нас тогда будет двое, вдвоем любая ноша легче.

Он словно очнулся от какого-то тяжелого сна, испытующе и строго посмотрел ей в лицо:

— Ты хоть знаешь, о чем просишь? Сколько лет я этот крест несу по той своей давней глупости, горя сколько принял — из-за чего, ты думаешь? Вижу я, Лесю, и впрямь пора тебе знать. Ну так слушай, как все было и с чего началось.

Было мне тогда без малого пятнадцать годочков. И уж такой я был неуемный, вроде тебя: все-то мне знать хотелось, что положено и чего не положено. Не подумай только худого, — спохватился он, — голых девок возле бань я не караулил и в чужие окна не подглядывал. А теперь порой думается: лучше бы хоть девок стерег, да не тревожил бы тайного зла.

— Тайного зла? — переспросила она.

— Да. Ты слушай, не перебивай. Так вот, пуще всего на свете меня как раз и занимал этот наш хранитель лесной. Ты, может, помнишь: я тогда про него только и говорил, ни о чем другом и думать не мог.

Да-да, теперь она вспомнила. Так вот, оказывается, откуда у нее эта неистребимая тяга к запретному разговору — из детства, от Янкиных волнующих рассказов. Он тогда много рассказывал разных историй о древнем идоле — и настоящих, и самим же им придуманных, но всегда интересных, увлекательных, словно волшебные сказки.

Потом он вдруг по какой-то неведомой и жуткой причине наглухо замолчал, строжайше запретив ей упоминать даже имя Дегтярного камня. А она, как и все дети, обожала всевозможные тайны, и ей, конечно же, очень хотелось допытаться: что же случилось с Ясем? Позднее истинная причина забылась, однако любопытство к идолу так и осталось.

— И люди мне тогда говорили, — продолжал теперь выросший Ясь, — замолчи, мол, не тревожь, выбрось из головы! Да я вот не слушал и гнул свое, выспрашивал все да выпытывал. А потом мне этого еще и мало стало: захотел я тот идол своими глазами увидеть. Уж и не помню, кому я про то обмолвился, да только та баба со страху чуть на тот свет не отправилась. Богомолкой сроду не была, а тут вдруг креститься стала часто-часто да бормотать: «Пресвятая богородице, помилуй отрока грешного, неразумного…»

Вижу я тут — совсем дело плохо. Расспрашивать больше никого не стал — дороги мне все равно не укажут. А всего вернее, что никто ее и не знал, дорогу-то…

И решил я тогда сам ее отыскать. Где ее искать, я, конечно, толком не знал, но думал отчего-то, что к востоку надо идти. Ну, сама прикинь: к западу — Буг, на юге — Яроська, к северу большак тянется, там идолу и вовсе делать нечего, так что остается только восток. Вот к востоку я и начал с тех пор все больше забираться, дорогу искать. Ничего, разумеется, не нашел, зато однажды в трясине увяз — еле выбрался! Отец меня дома выдрал, конечно, да, пожалуй, на том бы дело и кончилось, но вот на другой день подзывает меня к себе дед Василь и говорит:

«-Слыхал я, милок, будто ты на хранителя нашего поглядеть хочешь?»

«-Ой, — говорю, — деду, так охота — ночами уснуть не могу!»

«-Опасное, хлопчику, это дело, — отвечает старик, — и лучше бы тебе на ту дорогу и вовсе не ступать. Да только я ведь знаю — ты все равно не уймешься — а потому я тебя сам туда поведу. Одному тебе все равно туда не добраться, а в беду запросто попадешь».

И повел он меня к Великому идолу той тропою тайной. Тропу эту, как он мне поведал, указать только можно, а сам человек нипочем ее не найдет. И я все дивился: сколько по тем местам ходил, сколько искал, а ничего не видел.

— А далеко это, Ясю? — вновь перебила она.

— Далеко, Лесю, и опасно: через Мертвую зыбь идти надо.

Леся испуганно ахнула. Мертвая зыбь слыла местом настолько жутким, что с раннего детства одно это слово наполняло ужасом все ее существо.

— Вот то-то и оно, что «ах!» — передразнил Янка. — Да только и Мертвая зыбь там еще не самое страшное.

— А что же? — ей трудно было представить, что же может быть страшнее Мертвой зыби. — Упыри-болотники?

— И не упыри. Может, конечно, и упыри там есть, не знаю — мы их, по крайности, не видали. Нет, Лесю, я о другом говорю.

— О чем же?

— В том-то и дело, сам до сих пор не знаю, что же оно такое есть. Злое что-то, черное…

— Но это… не о н? — еле смогла она выговорить.

— Нет, конечно. От н е г о — то зла как раз никто и не видел — настоящего зла. Не говори о нем слова худого, не держи черной думы — и он тебя не тронет. Это, Лесю, другое. Мы к идолу пришли, а оно поблизости дремало, стерегло его.

— Как же это вы так… потревожили его? Как же дед Василь тебе прежде о нем не сказал?

— Сказал бы, Лесю, кабы сам знал. То-то и беда, что не знали мы ничего. Ведь как все было: нашли мы ту поляну, а пока искали, мне вдруг отчего-то страшно стало. Будто не пускало что-то меня, будто голос мне чей-то шептал: не надо бы… Да только я подумал: все равно, мол, уже пришли, какая теперь разница… И стыдно мне было перед дедом, что так рвался на идола взглянуть, а теперь вдруг заробел. Так и не сказал ему ничего. А потом уж и поздно было: привел меня старик до места.

— И ты е г о увидел? — с волнением в голосе спросила она.

— Ну да. Увидел, — ответил он без охоты.

— И какой же он собой? Расскажи, Ясю!

— А что тут рассказывать? Камень и камень. Хотя, конечно, камень непростой, — оговорился он тут же, сила в нем огромная. У меня, едва глянул, оторопь с мурашками так по спине и пробежала.

Да не в том наша беда. Идол нам худого не сделал, да и мы его не потревожили, не показались даже: из-за кустов поглядели только да прочь пошли. А вот как ушли мы с той поляны — так э т о и ударило. Будто в мысли что-то мне врезалось, как ножом. Словно голос чей-то злобный услышал:

«-Не жить вам теперь на свете!»

— И такая жуть меня, Лесю, взяла — не знаю, с чем и сравнить. Один раз только со мной такое было: когда я мальчишкой проповедь о конце света услыхал. Только тут хуже было, много страшнее. Все нутро у меня, словно лед, застыло, и ноги отнялись — шагу не ступить. Гляжу на деда Василя — а он с лица побелел, и руки дрожат. И за всю дорогу не сказал мне больше не слова. Тоже, выходит, слышал…

— И… что же дальше? — спросила она, похолодев.

— Сперва будто бы ничего и не случилось; я уж подумал — ну, пронесло! Да вот нет: той же осенью отца моего деревом задавило. А потом пошло: жребий тянуть велели, в рекруты угодил, хотя не должен бы: я ведь один сын у матери. А потом и мать надорвалась на пахоте, Кулина за другого вышла. Хвороба эта проклятая чуть в могилу не свела. Митраньку — и того не пощадили! Он-то при чем? Так нет же, надо им, чтобы ни единой родной души возле меня не осталось, чтобы один доживал я на этом свете и подох под забором, никому не нужный, судьбу свою проклинаючи… Митрась любил меня, я ему был нужен — вот его и отняли!

— А меня у тебя никто не отнимет! — горячо заверила она. — Я не дамся им, Ясю, я тебя не покину. Покуда жива, покуда хоть капля крови во мне остается — я с тобой не расстанусь!

— Твоими бы устами да мед пить, Лесю! — горестно усмехнулся он. — Сама же видишь: все кругом против нас. И родня твоя не согласна, и Ярослав тебя на всех путях стережет… Нет, Лесю, о н о и тебя не пощадит! Мало ли всякой напасти кругом! В Буге — вода глубокая, в небе — гром небесный… В лесу — кабан да волк, рысь да гадюка… стерегись их, горлинка! Не хвались, не буди лиха…

Он снова взялся за мотыгу и наклонился над грядкой. Леся наблюдала за резкими нервными движениями его сильных жилистых рук в поднятых выше локтей рукавах застиранной будничной рубахи, смотрела на его наклоненную голову с ковыльными завитками на шее. Ворот рубахи немного сбился, открыв узкую полоску белого тела, непривычно бархатистого рядом с дубленым загаром шеи. И чем дольше глядела Леся на этот узкий отрезочек белой кожи, тем отчетливей сознавала, какая это непознаваемо страшная сила — судьба, от которой даже этот сильный и добрый человек не властен защитить ее, ибо ибо перед роком он так же бессилен.

Прошла долгая минута, может быть, другая, пока Янка вновь поднял голову.

— Ты все еще хочешь идти туда? — сурово спросил он девушку.

— Да, Ясю, ответила та, глядя на него спокойно и уже без страха. — Я думаю, что идти нам надо. Опасное это дело, сама разумею, да только нам и выбирать не приходится: сам знаешь, что нас всех по осени ждет. А о н… Помочь ведь нам он хочет! Сколько веков берег, хранил он нас, и ничего для себя не просил! Да и теперь всего-то и прости: прийти к нему. Как же мы в такой малости ему откажем? А про то зло лесное — что тут скажешь? Ты помнишь, дед Василь покойный байки нам рассказывал про богатырей-велетов? А потом Хадосьин Юрка — клоп совсем еще был — да и говорит, что он тоже велетом станет, дубы с корнем ворочать будет, горы двигать — помнишь? А дед Василь ему и ответил: дескать, не тот велет, кто дубы ворочает, а тот, кто перед злом не склоняется, не дает ему бесчинствовать. А мы-то что же — так этому злу и поклонимся? Пусть оно и дальше жизнь твою губит? И е г о в путах держит?

— Но ведь… — начал было он.

— Не бойся, Ясю, — голос ее потеплел. — Я думаю, оборонит он нас от того зла.

— Отчего же тогда не оборонил? — все же возразил Янка.

— Тогда вы незваными гостями явились, а теперь о н сам нас в гости зовет. Разве добрый хозяин гостей даст в обиду?

— Так-то оно так, — завел было Янка, но тут где-то у него за спиной хлопнула дверь, и он, оборвав на полуслове свою речь, повернулся и махнул кому-то рукой:

— Добры рана, тетя Парася!

На ближнем дворе сбегала с крыльца Прасковья, Миронова жена.

— Потом договорим, — шепнул Янка.

Тетка Прасковья поглядела на болтавшую возле тына парочку не слишком одобрительно, однако Лесю это не смутило: к шилу в затылке она уже как-то притерпелась.

Но в то же время появление на дворе Прасковьи напомнило ей, что пора возвращаться: у них дома тоже вот-вот должны были встать. А ей совсем не хотелось выслушивать упреки домашних, что-де по хозяйству ничего не сделано, а вот с хлопцами растабарывать она время всегда находит.

Дома еще не вставали, хотя уже кряхтели и шевелились. Леся тихонько скользнула в сени, взяла подойник и, стараясь не звякнуть, не хлопнуть дверью, так же тихо вышла во двор и отправилась в хлев доить корову.

Большая медлительная Красуля неторопливо повернула голову ей навстречу, негромко и ласково мыкнула:

— Сейчас, Красуленька, сейчас! — погладила девушка теплую бархатную шею коровы.

Она еще не кончила доить, когда за ее спиной послышался скрип растворяемой двери, и по ногам пахнуло сквозняком. Леся обернулась — в проеме двери, расставив крепкие ноги, возник Савел, глядящий на нее хмуро и подозрительно. Впрочем, с самой троицы он на нее иначе и не глядел.

А ей отчего-то вспомнилось то давнее осеннее утро после Владкиной свадьбы, где она впервые встретила Данилу. Тогда она вот так же доила корову, и тонкие струйки молока, так же пенясь, бежали в подойник, и Савел в той же позе стоял в дверях, глядя на нее так же неприветливо. Тогда он, помнится, еще и выговаривал ей за нескромность, за то, что слишком откровенно заглядывалась на ольшанского панича. Она ждала от него и теперь каких-то неприятностей, благо поблизости ни деда, ни бабки, никого. Однако Савел на сей раз лишь недовольно буркнул:

— Долго больно возишься!

И пошел было прочь, да с полдороги оборотился, крикнул в открытую дверь:

— В субботу в гости идем — не забыла?

Они собирались в гости к родителям Ганны, в деревню Скрыни. Нельзя сказать, чтобы Леся так уж любила там бывать: ее угнетала темная убогая хата, где, казалось, никогда не гостила настоящая радость, угнетали ее обитатели — понурые, изможденные люди с печатью тупого рабства на лицах. Эта печать лежала на всех, даже на малых детях; это самое выражение Леся часто видела на лице у Ганны, и всякий раз ей становилось тягостно и как будто даже гадко. Из поколения в поколение детей этой семьи взращивали в убеждении, что их удел в этом мире — неустанный труд и рабская покорность.

Однако всего хуже для Леси был неусыпный Савкин надзор: как она сядет, да как встанет, да как повернется.

Однако не суждено ей было в этот раз побывать в гостях. А вышло это так.

Накормив гусей и кур и задав корм скотине, она наклонилась с ковшом над большой бочкой — сполоснуть руки — и обнаружила, что воды почти не осталось; плескалось где-то на донышке, по которому поскреб деревянный ковш, пытаясь зачерпнуть. Вода словно дразнилась, ходя кругами, сверкая кусочками отраженного рассветного неба, что в воде казалось еще ярче и голубее.

Руки она все же кое-как обмыла, но за водой надо было идти. Этого ей тоже не слишком хотелось — не потому, что лень было, а потому, что возле колодца по утрам толпились девчата, которые ее всегда толкали и оттирали, а в последние дни так еще и злобно шушукались за спиной. Ей, конечно, до них и дела нет, но все же…

Кабы она знала, когда поднимала на плечо легкое еще коромысло, что пойди она в тот день по воду чуть раньше или чуть позже — и вся ее жизнь могла пойти совсем по-другому… А возможно, и ничего бы не изменилось, ведь не зря же гадала ей перед самой своей смертью бабка Алена… И откуда нам знать, от какой ничтожной случайности может зависеть самый мощный поворот колеса судьбы?

У колодца, как всегда по утрам, царило большое оживление: скрипел журавль, плескала вода, звонко перекликались девичьи голоса. Среди них отчетливо выделялся один, резкий и громкий, будто крик сойки. Леся узнала этот голос: он принадлежал девушке, что стояла к ней спиной и, придерживая очеп, другой рукой вытягивала ведро. На спине у нее подергивались тощенькие косицы, заплетенные в яркие ленты. Это, без сомнения, был ее злейший враг — Даруня.

У Леси, разумеется, не было никакого желания с ней встречаться, ибо ничего хорошего это не сулило. Она решила переждать, покуда ненавистница наберет воды и уйдет, и потому укрылась за раскидистой вербой, что росла неподалеку. Небольшую, темноволосую, в скромном навершнике болотного цвета и темно-бурой паневе в тусклую крапинку, разглядеть ее было не так-то просто.

— И, что ты! — почти кричала Даруня. — Вконец от рук отбилась! И куда старики глядят? У нас бы ей живо шкуру спустили, чтоб неповадно было…

— А с Михалом-то она как — слыхали? — вступила другая.

— Как не слыхать — уж вся Длымь про то знает! Король Дурдуран — вот уж в самую точку попала…

— Ладно уж вам — король Дурдуран! Ей бы спасибо сказать, что хоть такой нашелся… А то девка — ни рожи, ни кожи, одни мослы, а туда же — подавай ей самого лучшего!

Это говорила не кто иная, как сдобная Катерина, что так и не сумела завлечь молодца своим широким задом и ядреными грудями. Смотри-ка, быстро как оправилась! Как ни в чем не бывало, судачит с бабами у колодца, а те уж будто и позабыли, какие дела она с Юзефой затевала.

— Добро бы искала лучшего! — подал голос кто-то еще. — А то ведь что удумала — с солдатом путаться!

— А чем тебе тот солдат нехорош? — поддела насмешница Василинка. — Одни брови чего стоят! А уж брыля такого, как у него, даже у любомирцев не сыскать!

— Да, защеголял он у нас! Он же, девки, дзягу Леськину теперь и не снимает! Затянет ею тощее свое брюхо и знай разгуливает… А дзяга-то для панича готовилась, Виринка знает, она видела. А этому голубю и невдомек небось…

Ну, недолго ему ту дзягу носить! — изрекла Даруня. — Так просто, вы думаете, он ей мониста дарит?

— Ну, хороша! — возмущенно ахнула Василинка. — Еще по деревне хвалится, трясет-гремит монистами этими в три ряда! Слыханное ли дело — своим же срамом и похваляется!

— А кораллы у нее какие! А лент новых сколько! — понеслось со всех сторон. — Откуда, по-вашему?

А что ж ему — детей нет, а гроши, видать, водятся: отчего бы и не спустить на каханку свою?

— Нет, кораллы-то какие, вы видели? Настоящие, не то что деревяшки крашеные бывают, что задешево купить можно! Целых три нитки, крупные, что твои орехи…

Леся за вербой в бессильном гневе стиснула зубы. Эти кораллы носила еще ее мать, Тэкля отдала их внучке совсем недавно, да кому нужно теперь это помнить!

— А кисет новый у Янки видели? — снова кто-то зашелся взахлеб. — Таскает на поясе, хотя с чего бы: табака сроду не курил и не нюхал!

— Тоже, верно, Данилкино наследство! — хихикнула, кажется, опять Василинка. Вышивка на нем какая — не успела бы за эти деньки, не управилась бы!

«Да уж! — подумала Леся. — А тебе, безрукой, с такой работой и вовсе ни в жисть не управиться!»

И снова Дарунька:

— А чего же вы, девки, от нее хотите? Ясное дело — хохляцкое отродье! У тех хохлов стыда отродясь не бывало! Мамка мне рассказывала: знала она того хлыща, тот еще был кобелина… И дочка, видать, тоже в батьку пошла.

Наверно, она сказала и что-то еще, но Леся уже не слышала. Земля поплыла у нее из-под ног, белый свет потемнел. Как живого, увидела она своего отца, чернобрового Микифора, чье бесстыдство только в том и состояло, что полюбил девчину против воли ее родных. Словно промелькнула в его лице немая мольба: «Заступись!» И дядьку Онуфрия она увидела, и Татьяну, и маленькую Юльку, что так сердечно принимали их у себя прошлым летом, и кого теперь эта завистливая девка без стыда поливала грязью. И все молили: «Заступись!»

Она не помнила, как сбросила с плеча коромысло, как метнулась из-за куста к колодцу. Это не сама она пробежала те несколько шагов, это кто-то другой перенес ее, словно на крыльях. Кто-то другой схватил ее руками чье-то ведро с водой и яростно обрушил на Дарунькину облизанную голову могучий водопад.

И долго ее потом преследовали ошеломленные выпученные глаза под сверкающими струями воды и разинутый в изумлении рот, что у твоей жабы!

— Вот это тебе за хохлов! — выкрикнула Леся, гневно сверкая очами. — А вот это… — она с размаху надела Даруньке на голову пустое ведро, ударив днищем по макушке, — это тебе за моего батьку!

Бабы и девки, перед тем столь оживленные, теперь всем гуртом застыли как вкопанные, онемев на полуслове, пораженно уставясь на нее — пылающую румянцем, мечущую молнии взоров, свалившуюся им на головы неведомо откуда.

Первой опомнилась Даруня.

— Бешеная какая-то, право слово! — возмущенно закашлялась она, отфыркиваясь и отжимая промокшую косицу.

Тут уж за ней следом и все остальные бабы очнулись и загалдели.

— Точно, спятила девка! Уж и слова теперь не скажи…

— Где там! На улицу скоро не выйдешь — того и гляди, убьет!

— Такую на цепи только и держать — в конуре, заместо псины…

Минутный Лесин порыв уже погас, и теперь она сама по-настоящему испугалась. Всполошенно огляделась кругом, готовая бежать прочь — да некуда было кинуться: бабы и девки окружили ее плотным двойным кольцом, и ей не осталось ничего другого, чем рассеянно глядеть, как обиженная Дарунька выжимает мокрый подол.

— Ну, чего вылупилась? — зашипела та, взглянув на свою обидчицу. — Что ты пялишься так на меня, бессовестная? Тебя бы так ледяной водой окатить — знать будешь!

— А это дело! — резким визгом вскричала Катерина. — Давайте-ка, бабы, ее в колодец, чтоб в другой раз неповадно было…

Несколько рук тут же вцепились Лесе в рукава, в подол, в волосы и поволокли к колодезному срубу. Ей вдруг отчего-то вспомнилось, что вот так же держали ее год назад, когда стегали лозами перед тем, как принять в девичий круг. Так же заламывали назад руки, так же запрокидывали кверху голову, больно оттягивая за распущенные пряди волос. Но тогда ей еще и вырываться было нельзя. А теперь?..

Собрав все свои силы, всю ярость, все отчаяние, девушка, изловчившись, укусила чью-то ненавистную руку — видимо, все же до крови, потому что рот наполнился теплым и соленым вкусом крови. Баба дурным голосом завизжала, началась суматоха. Леська не замедлила ею воспользоваться: с размаху наступила пяткой на чьи-то босые пальцы, кому-то поддала коленом в живот, кого-то саданула в ухо твердым локтем. Она дралась в этот миг не со своими односельчанками, а словно бы с панскими гайдуками — беспощадно, жестоко, без надежды на победу.

Она сама не помнила, каким чудом выскользнула из этого ада, как бросилась опрометью домой. Помнилось только, что будто бы не сама она бежала, а снова несли ее чьи-то крылья.

Опомнилась она только дома, когда, ворвавшись в темные сени, едва не сбила с ног бабушку.

— Да это что ж такое-то? — всплеснула руками Тэкля. — Али гнался кто за тобой?

— Нет, бабусь, гнаться не гнались, но…

Тэкля склонилась над пустой бочкой.

— А воды ты что же — не принесла? Стряпать-то мне на чем? А ведра где?

— Там, у колодца, за вербой… Я и забыла совсем…

— Как — у колодца? — не поняла бабушка. — Да что у тебя стряслось-то в самом деле? Никак, ты и взаправду с кем подралась? Глянь — на кого похожа!

Она и в самом деле была не похожа сама на себя: всклокоченная, красная, с ошалелыми глазами, со сбившейся паневой и разорванным по шву рукавом. Шея, руки — в длинных припухших царапинах, оставленных бабьими ногтями.

— Ну что мне с тобой делать? — продолжала сетовать бабушка. — Здоровая уж девка-то выросла, скоро замуж пора, женихи уж поглядывают — совестно должно быть драться-то!

— За такое дело не совестно, — возразила девушка, с трудом переводя дыхание после долгого и быстрого бега. — Коли она про батьку моего покойного такие слова говорила…

Сбиваясь и задыхаясь, она вкратце пересказала то, что услышала возле колодца, и чем она навлекла на себя бабий гнев.

— Ну, тогда конечно, — согласилась Тэкля. — Вот уж — стыда у них нет! Не любили мы его — не отрекаемся, но уж кобелиной-то не был он никогда, за это я кому хошь в глаза плюну! И кораллы эти точно Ганкины, она еще носила, и про то я всем скажу, коль забыли… Ах, наветчицы бабы, что за наветчицы…

— А воды я все же принесу, бабусь, — перебила внучка. — Только вот рубаху переменю, эту на мне всю в клочья порвали…

— Ладно уж, я сама схожу, — отмахнулась Тэкля. — Посиди пока, остынь трошки.

Леся перебралась к окну, поближе к свету, прихватив деревянную шкатулку, где держали всякий рукодельный прибор — иголки, нитки, ножницы, деревянные, костяные и перламутровые пуговки, бисер в мешочке, застежки, крючки и разные другие мелочи. Устраиваясь поудобнее, она случайно выглянула в окно и неожиданно радостно воскликнула:

— Ой, бабусь — гляньте, кто идет!

А вдоль по улице, грациозно клонясь, приближалась Ульянка — в серой полосатой паневе, изящно подобранной выше колен, так что виднелся подол рубахи и стройные икры в золоте загара, со светлой, аккуратно заплетенной косой, перекинутой через плечо. А на плечах у нее легонько покачивалось Лесино коромысло с полными ведрами.

Озаренная радостной улыбкой, Леся высунулась в окно:

— Улечка! Вот спасибо тебе, милая! Я сейчас…

Легкой птичкой порхнула она через горницу в сени, мигом слетела вниз по ступенькам крыльца.

— Горе ты мое горькое! — сокрушенно вздохнула подружка, передавая ей коромысло. — Послушала бы, что про тебя теперь по селу гутарят…

Т тут же прикрыла рот ладошкой, не в силах сдержать смешок.

— А Даруньку ты все же славно окатила! Видала я ее зараз, как бежала она до дому переодеваться — ну чисто индюшка под дождь попала, ей-Богу!..

— А что же мне оставалось? — возразила негромко Леся; гнев ее уже перегорел, и осталось от него лишь сомнение и какая-то даже неловкость. — Ты не думай, это я не с того, что такая уж злая и бешеная…

— Да знаю я все! — перебила Ульянка. — И про батьку твоего знаю, и про себя думаю: правильно ты ее! Я и сама я ту Даруньку на дух не выношу. Да вот им поди объясни…

Она стояла рядом, пока Леся выливала в бочку принесенную ею воду.

— Ну и что ты теперь станешь делать? — спросила она задумчиво, наблюдая за движениями тонких оголенных Лесиных рук.

— Каяться не стану! — отмахнулась та. — Не дождутся…

— А с Янкой как будешь? Такую мерзость про вас говорят — хоть уши затыкай!

— Собаки брешут — ветер носит.

— Брешут-то они брешут, да гляди, как бы не покусали…

На это Леся не успела ничего ответить: откуда ни возьмись налетел Савел — встрепанный, кирпично-красный, готовый плевать кипятком от ярости. Будто когтями вцепился он в тугую Лесину косу, рванул на себя, наотмашь ударил по лицу свободной рукой.

— Сука! — выругался он. — Убью паршивку!

Больше ударить не успел: из хаты уже спешила Тэкля, насколько позволяли ее больные ноги.

— Это кто тут мою Аленку бьет? — разнесся по всему подворью ее возмущенный голос.

Тем же вечером на семейном совете было решено, как теперь поступить с провинившейся девкой. Решал, конечно, Савел, а другим просто нечего было возразить, поскольку тоже не дело, чтобы девка по селу драки затевала.

— Значит, так, — заявил Савка уже спокойно, с пудовой весомостью печатая слова. — В субботу мы все в гости идем, а ты, Аленка, будешь дома сидеть. Я этому баловству потакать не стану — кошку этакую бешеную в люди выводить… А чтобы ты куда-нибудь с Янкой не умотала подол трепать, я тебя в амбаре запру. Довольно я этого сраму натерпелся, будет!..

— Не журись, Алеся, — утешала ее потом Ганна. — Он же тебе добра хочет, тебе же от того лучше будет…

— Чем же лучше? — с усталым вздохом спросила та.

— А как же? Умнее будешь, к старшими почтительнее. И Бог ведь так заказал…

Леська фыркнула, не дослушав, а Гануля безнадежно развела руками: разве ей что втолкуешь?

Зато дед Юстин смог утешить внучку куда лучше.

— Ничего, ничего, не робей! — шепнул он ей в сенях. — Посидишь в амбаре, недолго тебе сидеть. А ты знаешь, чего он взбеленился, Савоська-то?

— Ну? — заинтересовалась она.

— Он услыхал, как Маланка нынче у колодца гутарила, что скорее черта под хвост поцелует, чем такую невестку в дом примет.

И внучка сразу просияла и даже поцеловала старика в колючую небритую щеку, решив про себя, что непременно поставит свечку за здоровье тетки Маланьи, матери Михала.

При таком повороте дел ей теперь и вовсе тужить было не о чем: в гости ей не так уж и хотелось, а за столь отрадную весть она готова облить водой не одну, а трех Дарунек и просидеть в амбаре хоть целую неделю.

Итак, в субботу утром, когда все уже собрались и приоделись, ее препроводили в темный душный амбар и заперли на ключ. Да-да, на дверях амбара у них имелся внушительный замок. Не крючок, не задвижка, не щеколда, а самый настоящий навесной замок с ключом. Замок этот еще прошлым летом приобрел в Брест-Литовске Савел и сам навесил его на положенное место, заявив, что иметь на дверях амбара какую-то жалкую задвижку несолидно и ненадежно. Савке очень хотелось, чтобы его считали рачительным и строгим хозяином, и никто не стал разубеждать его в правильности этого действа, хотя за спиной посмеивались и недоуменно пожимали плечами: воров в Длыми отродясь не бывало, а если бы кто чужой забрался — так ему замок не помеха: крыша-то соломенная, разворошил — и всего делов!

Но как бы то ни было, а замок вот уже без малого год невозмутимо красовался на дверях амбара Галичей, напоминая собой не то пудовую гирю, не то железный калач.

Вот и пригодился теперь. Грозный родич мог быть уверен, что никакой доброхот Леську оттуда не выпустит, а крышу портить девчонка не станет: еще выдерут, да и чинить потом кому?

Леся в задумчивости присела на мешок с мукой. Панева, конечно, будет потом вся в белых полосах, но, с другой стороны, сидя целый день в амбаре, от мучной пыли все равно не убережешься.

Она подняла глаза кверху, к маленькому оконцу под самой крышей, где в падающем луче густого и плотного света клубилась мелкая мучная пыль. Вот за оконцем быстро промелькнула, трепеща крыльями, ласточка. «Славно как на воле, — подумалось ей. — Тепло, солнышко… Ласточки… а я тут сижу под замком и не выйти мне на свет божий…»

Не выйти на свет божий… Что же это ей напоминает? Ага, вот! Наверное, так же сидела и вздыхала прекрасная королевна из сказки, заточенная злым колдуном в каменную башню…

Леся усмехнулась этим мыслям и с сожалением поглядела на свои руки. В потемках, конечно, ничего не увидишь, но она и без того знает на них каждую царапину, каждую заусеницу. Знает, что на ладонях у нее твердые закаменевшие мозоли, а сами руки покрыты густым загаром, особенно темным на тонких пальцах. Что поделаешь: королевны под зноем не ходят и грядки не мотыжат. Хотя, с другой стороны, говорил же пан Генрик, что ее ручкам иная паненка позавидует… И потом, ведь намного лучше прекрасная королевна в башне, чем просто какая-то Леська в амбаре! Кому какое дело до непослушной девчонки, которую в назидание посадили под замок? А сказочная королевна — совсем другое дело… Здесь ведь еще и тайна, а красота, окутанная тайной, возрастает стократ. Пойдет путник мимо неприступной каменной башни, поглядит на высокое окно, забитое чугунной решеткой, и помает: «Какую же, верно, красавицу здесь от глаз людских прячут». Да к тому же ведь королевна не просто в башне сидит — она ждет избавления, ждет прекрасного королевича, а он непременно придет…

Лесю вывел из ее мечтаний знакомый и будничный скрежет ключа в замке.

«Королевич пришел, — глупо подумалось ей. — Недолго пришлось дожидаться».

Хотя где же это слыхано, чтобы королевичи отпирали двери ключами? Нет, они всегда прибывают на белых конях, и кони возносят их на невидимых крыльях к самому окну, возле которого неустанно ждет красавица… Нет, это, наверно, Савка зачем-то вернулся.

Но это был не Савка. И дверь не распахнулась, а слегка приотворилась, осторожно заскрипев. В полосе яркого света быстро мелькнула стройная высокая фигура.

— Лесю! — приглушенно окликнул знакомый голос.

— Да! — отозвалась она. — Ты как же вошел, Ясю? Савел ведь запер меня и ключ унес.

— Важное дело! — хмыкнул Янка. — Он запер, я отпер.

И, наклонясь к самому ее уху, снова понизил голос:

— Дедка твой ключ мне передал, у Савки за спиной.

— Дед? — удивилась она.

— Ну да. А теперь вставай-ка, Лесю, да выбирайся отсюда поскорей — времени у нас нет, — он потянул ее за руку, поднимая с мешков.

— Погоди, Ясю, не поняла я ничего. Расскажи толком.

— Идем-идем, после расскажу. Зараз некогда — соседи вот-вот вернутся. Давай скорей, пока никто не видит!

Леся, по-прежнему ничего не понимая, все же послушно поднялась. Он снова отворил благоразумно прикрытую дверь, сперва выпустил ее, затем вышел сам и, снова навесив замок, повернул в нем ключ.

Леся огляделась по сторонам: никого из соседей и в самом деле не было видно.

— Вот так так! — удивилась она. — Куда же они все подевались?

— Дядька Рыгор ночью в Буге сома поймал, — пояснил друг. — Вот такой здоровый сомина! Рыгор его в поднятой руке держит, а хвост на добрую сажень по земле волочится. Ну ясное дело — все смотреть побежали!

— Ах ты! — воскликнула девушка, даже прихлопнув в ладоши. — Никак, сам рыбий князь попался? Ты его еще ловил когда-то, помнишь?

— Ну что ты, Лесю! Это я, пока мальчишкой был, думал, будто рыбьего князя поймать можно. Он же громадина, его и всемером не поднимешь! Да и нельзя князя ловить: без него вся рыба в Буге переведется. Идем, не мешкай! Да не улицей пойдем — задами, огородами. Никто нас видеть не должен.

— Савки боишься?

— Да при чем тут Савка? Не в том дело.

Он поглядел на нее коротко, искоса, но зорко, испытующе, отчего ей вдруг стало немного жутко.

— Не зразумела еще, куда мы идем?

Она вздрогнула — холодок тронул ее за плечи, невидимой змейкой скользнул по спине.

— Вот-вот, так оно и есть. Мне дед Василь еще говорил: видеть никто не должен — пути не будет.

А с дальнего конца деревни уже близился, надвигался разнобойный гвалт. Длымчане плотным кольцом окружили неторопливо шагавшего дядьку Рыгора, устремив восхищенные взоры на огромную рыбину, которую он держал в поднятой кверху напряженной руке. Сом еще шевелил усами и вздрагивал хвостом; черный ребристый хвостовой плавник был уже оторочен по краю приставшей пылью. Солнечные лучи вспыхивали золотом на его болотно-бурой пятнистой шкуре, зеленовато-желтое брюхо влажно блестело. Соседи завистливо ахали, дивились, шептались, и никто не заметил, как между хатами, стараясь держаться в тени, скользнули два силуэта и скрылись за углом, как будто растаяли.

А между тем двое беглецов уже пересекли открытую поляну, где стояла Длымь, и вошли в лес.

Это был не тот привычный лес, где с детства знакома каждая веточка — нет, теперь это был лес чужой, таинственный, гнетущий. Казалось, по-прежнему беззаботно ликовали птицы, так же мягко шелестел под ногами палый лист, шершавый и сыроватый на ощупь, так же шелестели ветвями кружевные березы и могучие ясени, чьи кроны в солнечном свете горели изумрудным огнем. Однако и в птичьем гомоне, и в лепете ветвей над головами отчетливо сквозила какая-то неясная тревога, невысказанное предупреждение. С каждым шагом тревога сгущалась, делалась все тяжелее, как воздух перед грозой.

Какое-то время Леся молча шла за своим проводником, и в его светло-русом затылке, прямой спине, в мелькании оголенных икр ей тоже чудилось какое-то суровое напряжение.

— Ясю! — окликнула девушка.

— Что такое? — обернулся он.

— Да ничего. Просто мне как-то…

— Боязно? — подсказал друг.

— Ну, не то чтобы… — запротестовала Леся. — Но все равно — не по себе как-то… Скажи, Ясю: когда вы шли тогда с дедом Василем, у тебя тоже было такое?

— Ну, было, — ответил Янка. — Только вот что-то рановато у тебя оно началось, — в его слегка насмешливом голосе она уловила если не осуждение, то, во всяком случае, легкую иронию.

— А то ведь можно и вернуться, коли ты забоялась, — напомнил Янка. — Только уж после нам туда не выбраться, второго случая не будет.

— Ну что ты, Ясю, я и не думаю возвращаться, — заверила девушка. — Ты мне только одно скажи: дед знает?

— Знает, рассказал я ему. Он-то у вас толковый, не гляди, что тихий такой. Пока Савел глотку дерет да кулаками машет, он себе потихонечку, полегонечку, да и повернет дышло, куда надо, а тому и невдомек. Вот, скажем, Савел тебя запер да и пошел себе гоголем: какой он, мол, важный да грозный, надо всеми его воля! А дедка твой меж тем ключик из кармана у него вытянул да и мне и передал.

— Так что же он сказал-то, дед наш? — допытывалась Леся.

— То и сказал: ступайте, мол, коли позвали; стало быть, пора пришла.

Немного помолчав, он добавил:

— Все ведь мы помним, какая гроза над нами висит, и деду твоему это тоже покоя не дает. Верно ты говорила, Лесю: от того, что нас всех по осени ждет, один только Дегтярной камень и может оборонить. Пан Генрик супротив Яроськи не выстоит, а на Господа надежа всегда плоха. Потому и отпустил старик нас к нему на поклон, а мне наказал тебя в дороге беречь, в оба глядеть… Тихо! — шепнул он вдруг.

Впереди послышался шум, треск и шелест ветвей, затем чьи-то голоса и воркующий девичий смех.

— Ложись! — приказал Горюнец полушепотом.

Обхватив Лесю напряженной сильной рукой, он увлек ее за собой на землю. Они припали грудью к сырой прошлогодней листве и теперь глядели сквозь красноватые ветви ракиты, за которой притаились.

А на поляну тем временем выбежала девушка с полурасплетенными русыми косами, в расстегнутом навершнике. В прорези сбившейся белой рубахи мелькали, соблазнительно колыхаясь, розовые полные груди, а на белой шее горели красные следы поцелуев, хорошо различимые даже издали.

Это оказалась Василинка — та самая насмешница, что у колодца позавидовала Лесиной вышивке на Янкином кисете. За нею следом из кустов выскочил какой-то молодчик — судя по одежде, шляхтич из Якубовского застянка. Посреди поляны Василинка, словно бы невзначай, споткнулась, молодчик тут же догнал ее, схватил за плечи и стал бешено целовать.

— Ой, Ахремка, пусти меня! — завизжала Василинка, хохоча и игриво отбиваясь, меж тем как шляхтич пытался стянуть с ее плеч рубаху. — Ах ты ж охальник бессовестный!

Леся было ворохнулась, думая то ли встать, то ли просто слегка приподняться, но лежавшая на ее плече Янкина рука лишь сильнее прижала ее к земле, совершенно вдавив грудью во влажно-бурый ковер сопревшей листвы.

Василинке тем временем удалось-таки вырваться из рук своего преследователя, и она, сверкая на бегу оголенным плечом, пронеслась галопом мимо лежавшей в засаде парочки. Кавалер поломил в кусты за нею следом — только ветки затрещали.

Только тут Горюнец выпустил плечо подруги из цепких пальцев.

— Ну и ну! — возмутилась она, вставая и отряхивая с паневы приставший сор. — Ай да Василиночка, ай да праведница у нас! Ну добро же, пусть еще только заикнется про нас с тобой — я ей все выскажу, погоди только…

— Ничего ты ей не выскажешь, — оборвал Горюнец.

— Почему это? — сощурилась она.

— Потому что тебя здесь нет и быть не может, ты сидишь в амбаре под замком. К тому же они только по лесу бегали, а мы с тобой под кустом лежали — разницу чуешь?

Леся вздохнула: прав, как всегда! Про Василинку никто и слушать не будет, а вот за нее, что с Янкой под кустом лежала, снова всем бабьим гуртом возьмутся, такого языками намечут — до старости не отмоешься!

— Ты, часом, не позабыла, куда мы идем? — негромко перебил он ее мысли.

— Нет, не забыла.

— А почему нас видеть никто не должен — не зразумела до сих пор?

— Не пустят? — предположила она.

— Ясно, что не пустят. О н не пустит. Дороги нам не будет — вот что. Так мне еще и дед Василь говорил: ни старый, ни малый, ни убогий — никто в пути видеть не должен. Коли на глаза кому попадешься — с пути собьешься, дороги не найдешь, тропы звериные, тайные, в чащобы заведут, в топи заманят. Это второе обережное заклятие — так он говорил.

Оказывается, покойный дед Василь предупреждал своего юного друга, что не только никто в дороге не должен видеть тех, кто держит путь к Великому идолу — Дегтярному камню, но никто не должен даже заподозрить, куда они на самом деле отправились. В этом заключалось действие Второго оборежного заклятия, наложенного древним божеством (Первое было известно каждому и состояло в том, что любой, кто произнесет худое слово об идоле, нарочно или случайно, по злому умыслу или просто по недомыслию, становилось худо).

Леся, выросшая на сказках, где всегда бывает три сына, три чуда, три загадки, три дня караула, догадывалась, что должно быть и Третье обережное заклятье, но в чем оно заключалось, не знали, видимо, ни Янка, ни дед Василь, да и никто другой.

Горюнец недаром опасался, что второго случая может не представиться. Ему самому бояться было нечего: все знали, что Янка время от времени отлучается в Островичи — хоть издали поглядеть на своего Митрасика, как тот на заднем дворе воду носит да навоз гребет. Так что его отсутствие никого бы не удивило. Но вот Леся никуда не могла отлучиться тайком: ее хватились бы немедленно. Она в любую минуту могла понадобиться Тэкле или Савке, да и соседи, зная, что Яроська надумал залучить ее к себе в имение и даже устроил заговор с местной шляхтой, стали за ней приглядывать. И если бы они спохватились, что Аленки нигде не видно, тут же подняли бы тревогу. Исключением мог стать лишь случай вроде теперешнего, когда Аленка сидит под замком в амбаре и нет ничего странного в том, что она не попадается никому на глаза. Даже если кто подойдет к амбару, покличет и не услышит ответа — все равно ничего не заподозрит, а подумает, что она, верно, заснула или надулась на весь свет.

И никому невдомек, что Аленка сейчас идет далеко в лесную глухомань, в самое сердце дремучих лесов, на встречу с Великим идолом.

А странная тревога все нарастала, обступая путников все плотнее, все глуше. Птицы все так же заливались над головой, но их трели словно поглощала гнетущая тишина.

Внезапно Леся обнаружила, что не узнает более знакомых мест, хотя, судя по времени, они ушли совсем недалеко. Вон той роскошной калины — круглой, раскидистой, усыпанной желтыми гроздьями твердых незрелых ягод — она совершенно точно прежде не видела. А как хороша калина, должно быть, осенью, в россыпи темно-алых прозрачных плодов, словно в нарядных монистах! Или поздней весной, в молочно-кружевной кипени душистого цвета — жаль, что уже отцвела. Можно ли было не заметить такой красавицы?

Или вон тот древний трухлявый пень, обросший зеленым мохом — тоже никогда прежде он ей не встречался. А ведь она с малолетства обегала и облазила все кругом, ей в ближнем лесу каждая травинка знакома — как же она здесь-то не побывала?

— Ясю! — снова окликнула она спутника. — А мы точно ли туда идем? С дороги не сбились?

— Верно идем, — отозвался он. — С чего бы нам сбиться?

— Так я же дороги не знаю. Не была ведь я тут никогда, хотя сама в толк не возьму, как же это вышло?

— Ну, еще бы тебе тут прежде быть! — усмехнулся Янка. — Дорога-то не простая, заповедная; так запросто на нее не выйдешь. Калину видала-то?

— Видала, — вздохнула она мечтательно. — Не калина — сказка!

— Ветвистая-то какая, кудрявая! Ее же сроду не ламывали. И черемуха он растет — видишь, какая? Тоже не ломана. А кабы тут попусту люди слонялись — давно поободрали бы все!

И тут Леся поняла, что же ее удивило. Девственная первозданность природы так близко от людского жилья. Никогда не ступала здесь нога жадного нечестивца, никогда не тревожил этой заповедной тишины ни выстрел, ни стук топора. Никто не ходил здесь попусту, не ломал веток, не собирал кузовами грибов и ягод. Лишь изредка допускал лес человека на эти тайные тропы, в знак особой своей милости и доверия. И они, гости на этих тропах, не праве обмануть его доверия, не вправе ничего здесь порушить.

Путники меж тем уходили все дальше и дальше тайной дорогой. Леся помнила, что вскоре путь им должна пересечь широкая солнечная просека. Вернее, это была даже и не просека, а пологая долина, густо заросшая снытью, таволгой и кудрявой бузиной, по дну которой протекал быстрый мелкий ручеек с буроватым песчано-илистым дном и редкой крупной галькой. Однако то, что вскоре предстало их взорам, заставило девушку порядком растеряться.

Это была, без сомнения, та же самая долина, но здесь она выглядела совершенно иначе. Пологие размытые склоны были здесь почти ровными и уже едва ли могли называться склонами. Исчезли таволга и сныть, их сменила простая мурава с примесью розовой и белой кашки. А мелкое песчаное русло маленького безобидного ручейка превратилось в глубокое ущелье, стены которого отвесно уходили вниз. Возле самого ущелья, далеко растопырив бугристые узловатые ветви, выставив из размытых слоев толстые корявые корни, стоял большой старый вяз. Но сам вяз — дело немудреное. Гораздо интереснее было то, что одна из его толстых ветвей простерлась далеко вперед, через весь провал, который имел ширину где-то в полтора Янкиных роста. И с этой ветви, крепко обвязанная, свисала очень толстая веревка, которую вполне можно было бы назвать канатом. Сильно обтрепанная, разлохмаченная, она выглядела все же очень прочной, особенно благодаря затянутым на ней нескольким крупным узлам. На конце веревке, тихонько покачиваясь под легким ветерком, красовалась широкая петля.

Назначение веревки с петлей девушка поняла сразу: она служила, видимо, своего рода воздушным мостом через провал. Полеты на таких веревках были любимой забавой длымских мальчишек: берешься за вереуку, затем разбегаешься, вскакиваешь на петлю одной ногой и, оттолкнувшись другой, летишь, как на качелях, стоя в петле и держась руками за веревку.

Однако при одной лишь мысли об этих полетах Лесю охватывал панический ужас. Не то чтобы она боялась высоты — сколько раз ей случалось взбираться на высокие деревья или переходить по узкой жердочке глубокие овраги, вроде этого провала. Но когда ты летишь по крутой дуге с бешеной скоростью, а в лицо тебе бьет, срывая дыхание, ветер, все больше и больше отбрасывая тебя назад, и кажется, еще чуть-чуть — и не удержишься, рухнешь затылком на твердую землю…

Она подошла вплотную к расщелине, прикидывая, нет ли другого пути, и увидела крутые отвесные стены, слоисто-полосатые от вековых отложений: пласты желтого песка сменялись слоями бурой глины, черного суглинка и белесого мела. А дно сплошь усеяно камнями, да не такими, как везде по этому руслу — большими, острыми, и меж ними с угрожающим ревом течет, бьется вода.

— Лесю, отойди от края, — услышала она голос друга.

Он стоял в двух шагах, вертя в руках длинную и крепкую палку, и глядел на нее хоть и ласково, но в этой ласке отчетливо сквозила насмешка.

— Уж придется тебе прыгнуть, Лесю, — рассеял он ее зыбкую надежду на безопасный путь. — По-другому тут не пройдешь. То есть, перебраться-то, конечно, можно, да только дорога будет уже не та. Великий идол трусов не жалует, это мне еще дед Василь говорил.

— Так нешто и дед Василь тоже на этой петле летал? — изумилась она.

— А ты как думала? — усмехнулся Янка. — Нет уж, милая моя, тут ни старому, ни малому, ни девке чернобровой послабки нет. Не можешь прыгнуть — не ходи, на аркане тебя никто не волок. А уж коли пошел — так не обессудь, а все, что надо, сделай.

Он ловко зацепил петлю своей палкой и притянул к себе. Широко размахнувшись, перебросил палку на другую сторону расщелины. Затем отступил как можно дальше назад, насколько хватило веревки. Леся напряженно смотрела, как он разбегается, затем отталкивается ногой у самого края ущелья и плавно летит по кругу, красиво стоя в петле. Веревка пронесла его низко, ниже краев ущелья, и в какой-то момент Леся испугалась, что он заденет ногами за край. Но веревка снова взлетела вверх, унося свою ношу, а ее друг, соскользнув с петли, легко и точно спрыгнул наземь.

— Лови! — крикнул он, бросая ей веревку.

С минуту она стояла в нерешительности, глядя то на веревку, то на острые камни на дне русла, то на Яся, что ободряюще звал ее с той стороны.

— Ну что же ты? Прыгай, не бойся — я поддержу!

Она покачала головой:

— Боязно…

— А чего боязно? Что веревка оборвется? Ну нешто ты такая толстая?

— Скажешь тоже! — обиделась она. — Это Каська у нас толстая, а я — боюсь!

— Верно говоришь! — усмехнулся Янка. — С Каськой мне и хлопот бы меньше было: она хоть и толстая, да не трусиха!

— Ах, вот как? — вскинулась Леся. — Значит, я трусиха? А ну держи меня!

Она решительно ухватилась за веревку, оттолкнулась ногой.

Как замерло сердце, когда запела туго натянутая веревка, двинувшись по кругу; как жутко качнулось над головой синее небо!.. Она все же не смогла сдержать высокого звонкого крика, но был ли то крик ужаса или восторга, она не знала.

На той стороне ждал Ясь, раскинув руки в широком объятии, слегка расставив крепкие ноги. Он глядел ей в лицо, улыбаясь, и словно летел ей навстречу, и под черными стрелами бровей дивно сверкали его синие очи…

Всего мгновение это длилось, но именно таким он потом приходил ей на память, даже в те тяжелые дни, когда злой судьбе угодно было бросить меж ними камень. Она тогда не хотела видеть его, гнала прочь все мысли о нем, а перед глазами неотступно вставала картина: ладный, стройный красавец, раскинувший в ожидании руки, тугой свист натянутой веревки и синим огнем полыхающие глаза, и никуда от них не уйти, не скрыться…

Единый миг длился полет, и вот уже она, ловко подхваченная, влетела в кольцо его рук, слегка ударившись о твердую грудь.

Он почему-то не отпустил ее сразу. Она скорее догадалась, прежде чем успела ощутить, как налилось горячей тяжестью все его тело, как отвердели, дрогнув, мускулы. Он держал ее высоко, головой доставая чуть выше плеча, и она не видела его лица, а только загорелую шею над воротом белой рубахи. С каждой секундой темный густой загар все больше наливался краской, приобретая терракотовый оттенок. Сильные горячие руки сжимали ее все крепче, она слышала его резкое неровное дыхание, и ей отчего-то вдруг стало жутко.

А кругом стояла полуденная мертвая тишина, только листва что-то лепетала да пчелы мерно гудели. И ни души на много верст кругом, а рядом — сильный молодой мужчина, давно не имевший женщины, потому что слишком долго ждал ее одну.

Она не удивилась, когда он припал губами к ее шее, к ямке под тонкой ключицей. Леся ощутила прикосновение грубоватых на ощупь усов и жадных горячих губ, услышала, как испуганно бьется ее сердце, и как в такт этому бою пульсирует, наполняясь кровью, жилка на шее под его губами.

Нежданно он вздрогнул, словно очнулся, и осторожно поставил ее наземь, а сам отвернулся, виновато опустил голову, не смея поднять глаз. Не оборачиваясь, коротко бросил:

— Идем!

Ничего не произошло. Страх рассеялся, осталось лишь смутное сожаление и какое-то неуловимое чувство вины. Кожу еще холодил влажный след, оставленный поцелуем.

Глава двенадцатая

Долго еще между ними не было разговора. Горюнец опять пошел впереди, не оглядываясь, а она снова глядела на его на его прямую спину, развернутые плечи, на его ковыльно-русые мягкие завитки, что слегка подрагивали на загорелой шее. Однако Леся заметила: он то и дело сбавлял шаг, чтобы она не отставала.

Теперь они шли какой-то широкой торной тропою, а лес подбирался все ближе, все гуще, все чернее. Исчезли серебристые березы и статные изумрудные ясени; их сменили мрачные ели. Черные ветви глухо смыкались над их головами, и радостный солнечный день превратился в гнетущие сумерки. Темный кустарник с обеих сторон наступал на тропу, все норовил поймать за рукав, подцепить за волосы.

Вдруг Янка остановился и направился в сторону от тропы.

— Погоди трошки, — сказал он подруге.

Через минуту он вернулся, неся в руках еще одну длинную палку, такую же, как та, на которую опирался он сам.

— Вот, держи. Мертвая зыбь скоро — пригодится. Да, кстати, Лесю: чуешь, кто тропу-то проложил?

— Узнала. Оленья это тропа.

Леся вздрогнула: будто снова прозвучал в ее памяти глухой надтреснутый голос бабки Алены: «В ночь на второго Купалу пойдешь в чащу леса, за овраги, за болота, звериной тропою — к Великому идолу…»

Леся, помнится, тогда еще возражала, что-де не знает дороги, но старуха заверила: придет, мол, время — все узнаешь. Так оно и выходит теперь.

— Ясю! — окликнула девушка. — А какая она здесь, Мертвая зыбь?

А и в самом деле, перун ее ведает, эту заповедную дорогу. Все на ней не так, как должно быть. Вон, чуть приметная ложбинка обернулась грозным ущельем с валунами и жуткой петлей, свисающей с ветки. Так кто же знает, а вдруг и жуткая Мертвая зыбь тут выродилась в безопасную болотинку, поросшую камышом да ветлами, и самая страшная там угроза — ноги промочить да об осоку порезаться.

Однако Ясь ее разочаровал.

— О, страшное дело! — сказал он. — Тут она даже хуже, чем где-либо еще. Поверху все травка да кветочки, сама увидишь; а внизу — топь зыбкая! Кочку облюбуешь, примеришь ногу поставить, а она, кочка-то под ногой вся вниз и уйдет, да и тебя еще потянет… Там, Лесю, похоже, в одном только месте и пройдешь, узенькая такая тропочка тянется, или даже не тропочка, да я не знаю, как еще назвать… Тоже, конечно, топко, тоже ноги вязнут, да хоть не провалишься!

Он пристально посмотрел ей в глаза:

— Вот что, Лесю, я там вперед пойду, а ты прямо за мной, след в след, ясно? Потому как ты меня вдвое легче: где я пройду, там и тебя не затянет.

Леся слегка задумалась, потом поглядела жалобно:

— Ясю, ну а как ты увязнешь? Как же я тебя вытягивать буду?

— Я-то не увязну, не бойся, — заверил Ясь. — Это вы, девки-бабы, по хатам больше сидите, а я-то через топи привычен ходить.

И вот наконец расступились черные ели, и перед ними открылась гиблая и опасная Мертвая зыбь. Однако и тут было чему подивиться! В других местах она выглядела обычным болотом: кочки, осока. Жалкие кривые березки, не белые даже, а какие-то нечисто-бурые; пышный густой ветляк. Тут и там меж ними проглядывали бочаги, полные черной торфянистой водой, с налетом зеленой ряски. Здесь же Леся увидела цветущую поляну, всю поросшую сочной травой, взбугренную мягкими кочками, с более редким, но и более раскидистым и пышным кустарником. А как сверкали, искрились голубизной бесчисленные озерца! И возле одного из них Леся издали разглядела заросли болотных ирисов, высоких и стройных, словно гвардейцы, горделиво поднявшие свои золотые головки.

— Ой, Ясю! — радостно закричала она. — Гляди, касатики!

— Под ноги бы лучше смотрела! — буркнул Ясь.

Он оказался прав: идти и в самом деле было зыбковато: ноги вязли до щиколотки, до середины икры, иногда погружались почти до колена. Чтобы не замочить подола, Лесе пришлось подобрать его и придерживать одной рукой — в другой она держала палку, которой нащупывала дорогу. Она была рада, что Ясь идет впереди, не оглядываясь: подоткнутая юбка открывала ее матово-розовые округлые колени и с одной стороны — изящное стройное бедро, сливочно-смугловатое от природы, но все же не тронутое загаром, нежное, бархатистое. Парень и так распален, а тут еще она со своим оголенным телом…

Но, видимо, эти касатики все же беспокоили ее друга. Зная, как нравятся Лесе эти цветы, он опасался, что она позабудет об опасности и очертя голову бросится к ним. А потому, когда они почти поравнялись с тем бочагом, он загодя остановил ее, придержав за локоть.

— Ты что это, Ясю? — испуганно ахнула девушка.

— Он не ответил, только пошарил глазами вокруг, а затем, подобрав какой-то толстый полусгнивший сук, с размаху метнул его в сторону бочага. Сук не долетел до воды и шлепнулся в траву.

Что тут началось! Зеленый ковер позыбился, заходил ходуном, внизу под ним зачмокало, забулькало.

— Видишь теперь, каковы твои касатики? — кивнул Янка в сторону потревоженной топи. Лесиных голых колен он как будто и не заметил.

Леся в ответ поежилась. Она все время помнила, где находится, и сама бы шагу не сделала с тропинки, как бы ни манили ее золотые касатики. И тем не менее, видя, как зыбко закачался такой мирный с виду травяной покров, ей стало немного не по себе.

Заросли касатиков попадались им по пути еще не раз — и целыми куртинами, еще гуще и богаче той, что встретила их первой, и небольшими группами. Изящные цветы с выгнутыми лепестками напоминали крупных золотых бабочек, присевших отдохнуть среди темной кинжальной зелени. Иные росли так близко, что можно было достать рукой. Леся даже отчетливо видела тонкий узор из коричневых стрелок на золотых лепестках. Но у нее не поднималась рука сорвать ирис: зачем? Пусть растут: они так хороши на своем месте!

А болото уже скоро должно было кончится: тропа становилась все тверже, все крепче, уже почти не зыбилась под ногами. Почти исчезли болотные кочки, меньше стало и водоемов; среди раскидистых ветел все больше появлялось пушистых сосенок. Страшная Мертвая зыбь превращалась понемногу в безобидную солнечную поляну.

А впереди снова маячил все тот же дремучий лес. Тот же? И при этом совершенно иной, неведомый, гнетущий. Где-то там, впереди, скрывался их древний и грозный хранитель, на встречу с которым шли они теперь.

Янка обернулся на ходу.

— Не устала? — спросил он заботливо. — Ничего, Лесю, дойдем уже скоро. Немножко осталось.

Мертвая зыбь осталась позади. Путники вышли на твердую землю. Здесь они решили передохнуть, а заодно обмыть ноги в небольшой бочажинке, из тех, что попадались им на пути. Плескаясь в теплой воде, смывая с икр болотную тину и грязь, Леся только теперь почувствовала, как устали ее ноги.

— Ух! — выдохнула она с облегчением. — Умаялась я все же… Ты-то как, Ясю?

— Держусь. Ничего, Лесю, обратно другой дорогой пойдем. Зыбь не везде сплошняком идет, слева тут перешеек есть твердый.

— Ага, значит, все-таки есть другая дорога? — рассердилась она. — Что ж ты меня тогда потащил через эти топи да овраги? На веревке еще прыгать заставил, в петле этой кувыркаться!

— Тихо, тихо, — урезонил Ясь. — Разошлась! Ты, Лесю, я вижу, так и не разумеешь ничего. Это о т т у д а другой дорогой выбраться можно. Да не одна, а хоть десять дорог тебя оттуда выведут. А т у д а только одна дорога ведет. Нет т у д а других путей, все закрыты.

От этих слов на нее повеяло легкой жутью, которая со временем становилась все ощутимее. Это была уже не та небольшая тревога, что беспокоила ее в начале пути, а нечто гораздо более серьезное, необъяснимое, бесформенное, близкое к необъяснимому благоговейному ужасу. Это чувство все больше усиливалось по мере того, как с каждым шагом все больше мрачнел, темнел лицом ее друг. Его движения стали более резкими, руки немного дрожали, черты лица, казалось, приобрели какую-то тревожную заостренность. Леся видела, что его терзает страх еще больший, нежели ее собственный.

Лишь один раз, когда они снова входили под полог леса, Горюнец нарушил молчание:

— Здесь начинаются священные места. Дальше нам нельзя разговаривать, ни единым словом не вправе мы нарушить вековое безмолвие. Здесь даже птицы молчат. Поэтому говорю теперь. Мы не подойдем к н е м у близко, это может быть опасно. Мы даже не выйдем на ту поляну. Мы станем за кустами и глянем сквозь ветви.

— А вы с дедом Василем тоже так прятались? — спросила она.

— Разумеется. И, как видишь, даже это нас не спасло.

Вдруг он порывисто обхватил ее за плечи, прижал к себе. Она вдохнула волнующий запах полыни, услышала частые неровные удары его сердца. Одна его теплая ладонь лежала у нее на затылке, другая — на спине, в ложбинке между лопатками; обе руки слегка подрагивали.

— Может, не пойдем, Лесю? — спросил он тихо. — Еще не поздно вернуться.

Она нехотя, медленно отняла лицо от его груди, посмотрела ему в глаза.

— Надо идти, — ответила она так же тихо.

Этот лес был совсем другим — настоящий сосновый бор, тот самый заповедный бор ее снов. Никогда прежде не встречала она таких сосен. Их стволы были так высоки и прямы, так легко несли ввысь раскидистые кроны, что издали казались грациозно-тонкими. А между тем стволы эти были такими могучими — едва обоймешь руками! А низом простирался густой подлесок, все больше мрачно темнеющий ельник, но порой попадались и лиственные кустарники.

Где-то рядом таилось бесформенное черное зло — Леся ощущала его всей кожей. Но при этом ощущала она и невидимый обережной круг, делавший их недоступными для этого зла.

Ей не показались кощунственными слова друга о том, что это языческое капище — священно. Кто сказал, что священным может быть только божий храм? Ведь и Бог не един. Здесь они видят иного бога.

Здесь, конечно, не то, что в божьем храме: вместо ладана и воска — запах смолы и лесной свежести; вместо темного закопченного купола — синее небо сквозь сосны. Вместо снисходящей на прихожан благодати — суровое напряжение. И, несмотря ни на что, эти места — священны.

Горюнец крепко взял подругу за руку и настойчиво потянул в сторону — туда, где оливково черневший ольшаник заслонял проход на небольшую, но все же просторную поляну. Меж черных ветвей и острозубых шершавых листьев было много широких просветов, и через них Леся увидела открывшуюся ее глазам картину.

То самое место! Те же сосновые кроны, летящие ввысь, тот же кустарник, окруживший поляну плотным кольцом. И те же угловатые черные контуры…

Но все же Дегтярной камень наяву оказался не совсем таким, каким являлся ей в снах и мечтах. Тогда ей виделось нечто огромное, необъятное, подавляющее. А он оказался сравнительно небольшим: Янке по пояс, ей — чуть пониже груди. И в то же время на черной поверхности камня она разглядела какой-то причудливый рельефный узор, отдаленно напоминающий человеческое лицо, устремленное прямо на нее. И вдруг ей показалось, что вместо черного камня на нее глядит светловолосый молодой мужчина, чернобровый и синеглазый, с четкими и резкими чертами лица, смутно похожий на Янку.

«Купала!» — пронеслось у нее в мыслях. И больше она уже ничего не помнила.

Когда Леся очнулась, она не сразу поняла, где находится, и что же с ней происходит. Первым пришло ощущение очень неудобной позы: она лежала, опираясь лопатками на что-то твердое и какое-то угловатое; голова, оттянутая тяжелыми косами, свисала ниже плеч. Потом она вдруг поняла, что ее резко встряхивают, далеким голосом зовут по имени. Она хотела было подняться, поменять позу, но обнаружила, что на это нет сил: тело стало таким безжизненно-вялым, что невозможно было пошевелить рукой или ногой. Даже глаза едва открылись, как будто веки стали чугунными.

С трудом разомкнув ресницы, она увидела склонившегося над ней Янку. Увидела — и сердце упало. Загорелое лицо стало теперь серым, словно суровый холст — таким оно всегда бывало, когда он был чем-то потрясен или разгневан; лишь изломы бровей пронзительно чернели, да еще полоска темных усов над побелевшими губами. А губы-то! Болезненно искривленные, отвердевшие, словно сведенные судорогой, отчего все его красивое славное лицо стало почти безобразным.

Девушка издала тихий протяжный стон, и глаза ее снова закатились.

Однако две легкие пощечины не позволили ей снова провалиться в небытие. Янкины ладони оказались неожиданно холодными и почему-то мокрыми, словно тающие ледышки.

Она снова подняла тяжелые веки — его лицо все еще склонялось над ней. Оно было все еще бледно, но исчезла, по крайней мере, та жуткая гримаса, так портившая его. Теперь это был ее прежний Ясь — перепуганный, растерянный, но по-прежнему родной и любимый.

— Жива, слава Богу! — прохрипел он. — Я уж не знал, что и подумать…Ты же… совсем не дышала…

Она хотела что-то ответить, но язык не слушался, губы онемели, и с них сорвалось лишь какое-то невнятное бормотание.

— Тише, тише, — успокоил он Лесю. — Не надо ничего говорить.

Она поняла наконец, почему ей так неудобно было лежать: Янка стоял, опираясь на одно колено, а она лежала поперек не другом, чувствуя опору лишь лопатками. Еще бы ей было удобно!

Как странно: ей казалось, что вот только что она закрыла глаза — там, на поляне — и тут же открыла их уже здесь. А на самом деле — кто знает, сколько бился над ней Янка, пытаясь вернуть к жизни. Леся видела себя: шнуровка гарсета распущена, ворот расстегнут, груди почти на виду. И, как ни странно, ее это почему-то вовсе не беспокоит. Но почему? Она же помнит, как боялась показать ему ноги, когда шли через болото. Почему же теперь ей все равно? От слабости, наверное; сил нет, так спать хочется…

Все время она слышала поблизости какой-то непрерывный монотонный шум. Сперва она подумала, что это звенит у нее в ушах, но звук был другой: живой, настойчивый, похожий скорее на лепет текучей воды.

Так оно и оказалось. Уверившись, что с ненаглядной Лесечкой все в порядке, Янка решился наконец положить ее на траву и отошел немного в сторону, к той самой воде. Теперь, когда его фигура не заслоняла обзор, Леся увидела совсем рядом бьющий из земли ключ, что растекался широким потоком. Она безмолвно наблюдала, как он зачерпывал горстями родниковую воду и жадно пил, переводя неровное дыхание. Звонкие прозрачные капли срывались с его пальцев и падали вниз, вспыхивая на лету золотыми огнями. Потом зачерпнул ладонями полную горсть и поднес ее к самым Лесиным губам:

— Пей!

Она отпила. Вода была такой студеной, что ломило зубы, и при этом очень свежей и терпкой на вкус, даже чуть сладковатой. Чудесным образом вода придала ей сил. Ушла мертвая тяжесть из рук и ног, немеющий холод отпустил губы. Она по-прежнему чувствовала себя усталой, но это была уже обычная усталость здорового человека, а не та вялая неподвижность, в плену которой она только что пребывала. Она даже смогла что-то произнести более или менее членораздельно.

— З…л…о… — выговорила она, едва раскрывая губы.

— Что? — не понял Ясь. — А, зло? Его нет, Лесю. Оно ушло. Нет, конечно, совсем оно не сгинуло, и я не знаю, когда и где оно теперь нас подстережет. Но здесь его больше нет, не то бы я почуял…

Она в ответ неопределенно повела глазами, что могло выражать и удивление, и облегчение. Что она хотела ему сказать? Возможно, беспокоилась: вдруг они потревожили опять то бесформенное черное зло; а может быть, сама поняла, что зло исчезло, и хотела сообщить ему об этом. Надо бы расспросить ее потом…

Однако девушка уже спала, опустив пушистые черные ресницы, похожие на мохнатых бабочек.

Он озадаченно покачал головой: не вовремя Леся уснула. Домой пора, уж за полдень, того гляди хватятся, а как им теперь добираться? Ну да ладно, пусть себе спит: ей надо набраться сил после тяжелого обморока. Хорошо бы отвару травяного ей выпить — липовый цвет, мята, лист земляничный… Да только где возьмешь его в этих дебрях?

Со вздохом он поднял ее на руки. Ему всегда доставляло большое удовольствие носить ее на руках: небольшая, тонкая костью, она была совсем не тяжелой, и ему, сильному и высокому, очень нравилось ощущать себя былинным молодцем, защитником девушки. Но теперь он почувствовал упадок сил и непреодолимую усталость. Руки все еще немного дрожали, сердце грызла беспокойная совесть: что же он скажет теперь старику Галичу?

Тогда, в ольшанике, он не сразу понял, что же произошло, когда Леся вдруг начала медленно падать, слабеющими пальцами все еще сжимая его локоть. Он поддержал ее за талию — она бессильно повисла на его руке. В тревоге он взглянул на нее — и застыл от ужаса, увидев ее лицо. Оно стало внезапно смертельно бледным и неподвижным, словно подернулось тонким льдом. Черты его обострились, лоб, щеки, смеженные веки — все стало пугающе неживым, с налетом прозрачного воска, лишь бледные губы оттенила синева.

Вся его душа вскипела отчаянием и гневом; бросив полный ярости взгляд в сторону проклятого идола, отнявшего жизнь у его бедной девочки, Янка увидел, что выражение каменного лица как будто изменилось. Теперь черный камень смотрел испытующе, словно ожидая, какую еще глупость выкинет этот ничтожный смертный. Янка сложил пальцы щепотью, размашисто перекрестил себя, Лесю, а потом, не веря собственной дерзости, наложил крестное знамение на идола. Он успел заметить, как дрогнули в легкой усмешке каменные губы, а затем, не помня себя от ужаса и немого горя, подхватив на руки бесчувственную девушку, бросился прочь, не разбирая пути. Гибкие ветви кустов хлестали его по плечам, острый сушняк колол босые ноги, но он все бежал, словно обезумев, пока не очутился наконец на этой мирной поляне с бьющим на ней родником.

Бедный хлопец! Он, конечно, не мог знать, что его крестное знамение ничуть не опасно и даже не оскорбительно для древнего идола, ибо вовсе ему не враждебно. Как бы, наверное, изумился Ясь, если бы ему сказали, что святой крест ходит своими корнями во дни далекого язычества, что испокон веку был он знаком солнцем и служил защитой от злобных сил, порожденных тьмой. Он много древнее распятого Иисуса, и в борьбе со светлыми языческими богами никак не может служить оружием.

Но ничего этого он не знал, да и вообще ни о чем не способен был думать, и только безнадежно смотрел на Лесину запрокинутую голову, на ее беззащитно открытое нежное горло, на бледное лицо с обостренным скулами и четкими дугами бровей.

Он лихорадочно стиснул ей руку, припал ухом к груди. Родничок на запястье не бился, дыхания не было слышно; ему показалось, что и сердце остановилось. Но он знал, что не имеет права падать духом. Он в ответе за нее — перед жизнью, перед всеми богами, перед самим собой. Он не может позволить ей уйти.

Он не мог сказать, сколько прошло времени, и сколько седых волос прибавилось у него, пока он вел отчаянную борьбу за ее жизнь. Снова и снова вдувал он ей в рот свое дыхание, резкими толчками массировал грудную клетку, принуждая работать затихшее было сердце.

Наконец она слабо вздохнула, темные ресницы чуть дрогнули. Или, может быть, ему показалось? Он снова сжал ей запястье, и на сей раз уловил слабенькое, но отчетливое биение. Ресницы девушки затрепетали отчетливей, веки чуть приподнялись, открыв туманный, подернутый поволокой взгляд, и тут же закрылись опять. Янка с облегчением передохнул, отвел со лба взмокшие волосы. Но расслабляться было еще рано.

Он зачерпнул воды из источника, брызнул ей в лицо. Затем несколько раз легонько хлестнул ее по щекам мокрыми ладонями, пока она снова не открыла глаза и не пришла в сознание.

И вот теперь она мирно спала, уютно свернувшись у него на руках. Тело ее было снова телом живой девушки, теплым и гибким. И лицо уже вновь приобрело свой прежний золотисто-сливочный тон, разве что было чуть бледнее обычного. Губы опять стали розовыми, с коралловым оттенком, дыхание — глубоким и ровным. Руки доверчиво обвились вокруг его шеи; пальцы были еще холодными, но уже оттаяли. О Боже, страшно вспомнить, какими были у нее руки, когда он принес ее на ту поляну! Ледяные, негнущиеся, с посиневшими ногтями; такие он прежде видел только у мертвых. А впрочем, нет; у Васьки, помнится, были такие же окоченелые руки, когда он позапрошлым летом вдруг потерял сознание на опушке, как теперь Леся, и тоже без видимых причин.

Горюнец нес ее домой той же дорогой, какой они шли с дедом Василем много лет назад. Он шел этой тропой всего один раз и очень давно, и все равно чувствовал себя так, будто хорошо знает этот путь. Как будто расступались перед ним могучие сосны, раздавался темный кустарник, открывая дорогу; нога ступала уверенно, не кололи ее ни рыжая опавшая хвоя, ни острые сучки, ни старые сосновые шишки.

И все же неспокойно было у него на душе. Вроде все обошлось, но как знать? В тот раз тоже как будто сперва ничего не случилось, а потом пошли беда за бедой.

Теперь он шел подсохшим болотцем, в которое в этом месте выродилась страшная Мертвая зыбь. Топь здесь не грозила ходоку; вода выступала лишь кое-где, окруженная подплывшим, чуть вязким торфом, над которым клонились острая осока да жесткий гремучий тростник. Тропа, по которой шел Горюнец, была почти сухой и очень удобной — широкой, гладкой, приятно ласкающей ноги, и над нею нависали, кудрявясь, густые заросли малины и ее неразлучной подруги — жгуче-бодрящей крапивы. Славное это было место, уютное. Оно не было ему незнакомым — он уже бывал здесь не раз. Да и вообще люди здесь бывали нередко, а когда-то, в стародавние времена, вероятно, даже и жили. Растущая здесь малина определенно была садовой, хоть и давно одичавшей; это было видно по более кудрявой листве, чем у совсем дикой, по обилию мелких шипов, которыми опушены были молодые побеги, намного гуще, чем у лесной, да по крупным мясистым ягодам. Сейчас, конечно, о ягодах не было еще и помину: малина только цвела.

— Здравствуй, молодец! — окликнул его чей-то добрый спокойный голос.

Он обернулся: меж кустов, поспешая, не по-старчески легко шла к нему бабка Марыля, в темной опрятной паневе, в широком опрятном переднике и в платочке, таком белоснежном, что он казался даже чуть голубым. На руке у нее висело старенькое лукошко — как заметил Янка, то самое, с которым всегда ходила за травами бабка Алена.

— День добрый! — приветствовал он старуху.

Горюнец подождал, пока бабка Марыля выйдет к нему на тропу, и пошел дальше рядом с нею, приноравливаясь к ее мелкому шагу.

— Оттуда идешь? — спросила ведунья, кивнув назад и слегка боязливо понизив голос.

— Откуда вы знаете? — вздрогнул Янка.

— Сквозь воду святую увидела, как же еще? — засмеялась бабка. — Забрели вы больно далеко; в эту пору люди в такую глушь не заходят, — пояснила она потом.

Какое-то время они помолчали, а потом ведунья вновь подступила к нему с расспросами.

— Ну и как сходили-то? — допытывалась она.

— Да кто ж его ведает — неясно пока ничего, — вздохнул Горюнец.

— А девчина твоя, как я погляжу, совсем умаялась, — ответила старуха, взглянув на спящую девушку.

— Э, бабусь! Теперь-то она еще ничего, а поглядели бы вы, что с нею давеча было!

— Никак, сомлела? — догадалась Марыля.

— Врагу не дай Боже так сомлеть! Я уж думал было, что и вовсе она… мир наш оставила. Холодная была вся, точно льдинка, и как свечка, желтая…

— Так и должно быть, — спокойно ответила ведунья. — Великий идол взял у нее силу. Не пугайся только: скоро вернет назад. Ты, Ясю, на дыбы-то не вставай: ничего худого девчине твоей не сделали. Т а м и своей силы довольно, да только спящая та сила была, закаменелая. И разбудить ее могла только живая сила человека.

— Знал бы — ни в жисть бы ее туда не повел! — бросил Янка.

— Потому и не знал, — улыбнулась ведунья. — А ты, видно, и позабыл, какая беда ей грозила — с другой-то стороны? Да и вам всем с нею вместе?

— Кабы не та беда… — вздохнул Горюнец.

— Вот то-то и оно, что «кабы»!

— Но почему, почему именно она? — не унимался Янка. — Зачем у нее силу брать? Почему не у меня?

— А много ли у тебя той силы осталось, чтобы еще и брать? — снова зорко поглядела на него ведунья.

И, немного подумав, заявила:

— Я, хлопчику, вот что думаю: тут до хатки моей близенько, неси-ка девчину туда. А там и погутарим.

И они двинулись: ведунья легкой ровной походкой семенила впереди, хлопец шагал следом. Марыля, правда, не внушала ему столь благоговейного трепета, как в былое время бабка Алена, но все же вызывала-таки определенную робость: возле нее он чувствовал себя совсем мальчишкой, хотя ростом был выше более чем на голову.

Марылина хатка и в самом деле была недалеко, просто этой дорогой Янка к ней еще не ходил. Даже не брал в голову, что можно и так добраться. И теперь жалел, что не брал: тропка была уютная, и идти по ней было легко, хоть и вилась она меж кустов.

Пересекли они, кстати, и то русло, через которое Леся так боялась лететь на веревке. В этом месте оно вновь обернулось мирной пологой долиной, заросшей снытью и таволгой; от ее кремовых соцветий, похожих на кучевые облака, исходил томно-сладкий дурман. И грозный бурлящий поток опять стал безобидной мелкой речушкой — перешли ее по камушкам, не замочив даже ног.

А в темной хатке после яркого света у него с непривычки заплясали в глазах цветные круги и пятна, в нос ударил сухой и свежий дух пряных растений.

— Клади ее туда, на лавку, — распорядилась бабка Марыля.

Горюнец бережно опустил девушку на вытертую медвежью шкуру. Она сладко вздохнула во сне и слегка ворохнулась, устраиваясь поудобнее. Янка облегченно встряхнул руками: хоть и была не тяжела на вису, а руки, однако ж, затекли.

— Умаялся? — участливо спросила ведунья. — Да ты присядь, отдохни.

Он послушно опустился на медвежью шкуру — здесь же, возле спящей девушки. Не отрываясь, он глядел на ее опущенные густые ресницы, нежно-бархатные полудетские щеки, чуть тронутые персиковым румянцем, на полуоткрытые розовые губы, похожие на лепестки цветов. Голова запрокинулась, открыв нежное прозрачное горло, совсем белое рядом с густо-янтарным загаром лица и особенно — тонких, изящных, уже девически округленных рук, открытых до локтей. И — странное дело! — теперь он не испытывал отчего-то того необоримо страстного напряжения, что охватило его тогда, возле оврага; чувствовал только безмерную к ней нежность и отчетливо знал, что это — е г о девушка, врученная ему Великим идолом и самой жизнью, и теперь до последнего часа его долг — защищать и беречь ее.

Он осторожно взял в руки полураспущенный кончик ее длинной роскошной косы, что прихотливо вилась по медвежьей шкуре; задумчиво пропустил меж пальцев упругий волос. Вот ведь как странно: Лесины косы ему всегда казались темными, а вот сейчас, на выцветшей тускло-бурой шерсти, они кажутся очень яркими, почти в тон красного дерева.

— Да будет тебе девке косу щипать! — окликнула его старуха. — Ишь, притулился!

Она уже ставила в печь горшочек с водой.

— А ты прав, солдатику, — добавила она. — За такую девчину и впрямь суда людского не побоишься!

— Откуда же вы, бабусь, про суд людской знаете? — вскинул брови Янка.

— А что ж по-твоему: коли в лесу живу, так ничего и не ведаю? Слухом-то, милок, земля полнится, а у меня много всякого люду бывает. Ты сам поди послушай по селам, по застянкам — все про вас только и говорят! Так и заливаются про солдата дошлого, что девку глупую ко греху клонит. Родич-то молодой — брат он ей или кто там, уж не припомню! — шибко тебя не любит. Рассказывал мне кто-то, как вы с ним на троицу схлестнулись из-за Алены вашей. И хлопца того я знаю — колено ему правила, подлетком тогда еще был.

— Да и я помню! — отозвался Янка. — В овраг он тогда упал, я его оттуда вынес. Забыть он мне теперь этого не может, ровно обиду какую я ему нанес! Что же мне было — в овраге его бросить? Чего уразуметь не могу…

— А что ж тут и разуметь-то? — пожала плечами ведунья. — Ты на себя погляди и на него! Тебе хорошо дивиться: ты свои брови черные да очи синие только и видишь, как в воду глядишь, а он на них день целый любуется, да все со своими равняет. Ты вот и в солдатах побывал, и хвороба тебя источила, а вот погляди-ка: тебя все любят, девки да молодки за тобой хвостом вьются, а ему, едва ли не первому на селе работнику, жену покупать пришлось — не обидно ли? Да и те годы вспомни: ты уже на возрасте, статный, рослый, а он — малец мальцом, ручки хилые, грудка цыплячья; каково ему было видеть, как ты на плече бревна носишь, сено копнами на воз мечешь? И в овраге то же: он сам выбраться не сумел, а ты — взвалил на спину, что куль муки, да и понес — не обидно ли?

— Да откуда ж вы-то все это узнали, бабусь? — перебил Янка. — Он рассказал?

— Да ну, больно ему надо! — равнодушно отмахнулась бабка. — Знаю я таких, навидалась! А девчину свою ты береги.

На этих словах она понизила голос, и он зазвучал совсем по-другому% тревожно и чуть глуховато.

— Отнимать ее у тебя будут, всем гуртом навалятся — не отступай! Может статься, придет минута тяжкая, и у самого у тебя руки опустятся — все равно держись, не отпускай! Девке этой цены нет! Знал бы ты, Ясю, какая т а м, — она указала пальцем куда-то вверх, — грызня за нее идет. Сила и теперь в ней большая, а уж коли вместе вы будете — стократ она вырастет. Оттого и не хотят силы темные, чтобы вместе вы были. Ты думаешь, это тот хлопец, родич ее бедолажный, тебе поперек дороги встал? Да как бы не так! О н и это, демоны черные, ему нашептали. Да и потом: отчего ты думаешь, именно ее позвали в то место заповедное — ворота открывать?

— Ворота? — не понял Янка.

— Да, ворота. Великий идол — это же врата в иной мир, священные врата, заповедные. Идет через них сила добрая, благодатная. Да только не могут они вечно стоять открытыми. Коли забыть о них надолго — затворятся они, и не услышат тогда ваши хранители, не придут на выручку.

— Хранители? — снова спросил хлопец, которому вдруг стало не по себе от ее былинного напева.

— Позабыли вы хранителей ваших за века долгие, да они вот не позабыли вас.

Янка сморгнул, пытаясь, видимо, что-то припомнить.

— Купала? — решился он наконец, вспомнив древний призыв таинственной летней ночи.

— С вами говорил Купала, — ответила ведунья. — Сны-то свои помнишь, хлопец? Да только не один он, много их — и Перун, и Велес, и Лада, и Ярила, и Хорс, что жарким оком с неба глядит. Мы и в голову не берем: Пресвятая Богородица защитила, или мать Лада беду отвела? Илья ли Пророк или грозный Перун хлеба от засухи уберег?

Горюнец молчал. Жутко было ему, христианину, ересь такую слушать, а все же сердцем чуял: права старуха.

Совсем не помнят люди косматого Велеса, охранителя стад и дичи лесной, да он, видно, и в самом деле не позабыл о них, коли до сих пор скот не перевелся.

А Перун? Все его поминают: то «перун его тресни!», то «перун меня убей!» Да только спроси у кого нынче, что это за Перун такой — что тебе ответят? Одно слово: перун его ведает! Однако же и грозы гремят, и нивы родят — стало быть, не в обиде грозный Перун. Да и кто держит обиду на неразумных беспечных детей?

Дети… Тут поневоле вспомнился и наложенный на длымчан зарок: выручать всякого беглого, что встретится на пути. Древние забытые боги стремятся спасти из неволи своих детей…

И все же страшно думать о них; поневоле вспоминаются недавние жуткие сны. Как живые, встают перед глазами навеянные картины, отчетливо слышится властный голос Купалы: «Вы должны быть т а м! Почему вас нет?»

Как и многие люди, страдающие его недугом, Горюнец часто плохо спал по ночам, и сны у него бывали тревожные, запутанные, да и откровенные кошмары посещали нередко. И все же он сразу понял, что э т и видения не имеют ничего общего с обычными кошмарами.

Однажды ночью он увидел, как окружавшая его черная удушливая мгла вдруг начала бледнеть, расползаться, медленно раздвигаться, и в конце концов его взору предстало то самое слишком памятное место: окруженная высокими соснами и плотным кустарником поляна, а посреди ее смутно чернеет древнее изваяние, чьи резкие контуры смазаны, сглажены синей туманной мглой. Ночь.

И у подножия черного изваяния распростерлась ничком девушка — тонкая маленькая фигурка в белом; платье ли на ней, сорочка, саван — трудно понять, во что она одета. Темные волосы разметались по траве, тонкие, вытянутые вперед руки беззащитно сложены одна на другой. «Леся!» — мелькнула у него мысль. И будто бы хочет он подойти к ней, но отчего-то не может, словно что-то его не пускает.

И вот нет уже больше того места, нет ночи, нет черного изваяния. Радостный солнечный день в серебристом березняке. И перед самыми своими глазами вновь видит он Лесю, совсем как живую, и уже не в белом жертвенном одеянии, а такую, какую знал, какую видел каждый день: в рубашке с открытым воротом, обнажающем высокую шею, с косой, перекинутой через плечо, и в ее косе вьется густо-вишневая лента. Он отчетливо видит каждую складку вокруг ворота, скрепленного красной пуговкой, каждый легкий клубящийся завиток у лба и висков. Знакомо улыбаются губы, в глазах мелькают золотые отблески. И вдруг — чужой властный голос резко вторгается в мозг:

— Ты должен привести ее т у д а!

Утром он постарался выбросить из головы странный сон. Должен привести, как бы не так! Вот уж ни за что, с него и одного несчастья довольно!

Вскоре, однако, пришел новый сон, еще более тревожный и тягостный, чем прежний.

Черная душная мгла на сей раз медленно осветилась зловещим мутно-багровым маревом.

Вот картина понемногу яснеет, и теперь можно понять, что жуткое марево — не что иное, как дрожащий огонь тусклой лучины. Янка не может понять, что же он видит: то ли тесная темная горница, то ли очень просторные сени. Толстые бревна стен, закопченные доски низкого потолка…

Зато от того, что он увидел в следующий миг, внезапный ужас пронзил все тело, сердце сдавила щемящая боль, и сами собой сжались кулаки от подступившего гнева.

Двое дюжих молодчиков с лицами изуверов удерживают на широкой лавке распластанное тело ребенка; один крепко держит за ноги, другой уселся верхом на плечах. А третий, стоящий рядом, с поистине скотским усердием хлещет тяжелым арапником. Не слышно ни криков, ни ударов, но отчетливо видно, как на худеньком теле одна за другой вспухают темные полосы, как разлетаются мелкие брызги крови. Лица не видно — голову ребенка заслоняет фигура сидящего на его плечах вражины, однако Янка и без того уже знает, кто этот несчастный хлопчик с торчащими ребрами и худенькими лопатками. Он узнал бы его из тысячи! Он хочет рвануться ему на выручку — и снова не может двинуться.

И вновь то проклятое место, вновь Лесино лицо перед глазами и тот же властный голос:

— Ты должен привести ее т у д а!

Проснувшись поутру, он уже не был так спокоен, как в прошлый раз. В душе его поселилось сомнение. И все же он решил про себя, что все же нет, никуда не поведет он девушку. Митрасика этим все равно не спасешь, а Лесю, пожалуй, погубишь.

Это случилось вскоре после того, как его оставил недуг, и он впервые за долгие годы ощутил себя здоровым. Из-за этого он чувствовал за собой какую-то смутную вину, ибо догадывался, кому обязан своим исцелением. Со дня на день он ждал, что ему вновь станет хуже, однако время шло, а дышалось по-прежнему вольно, грудь не болела, тяжкие приступы не возвращались.

А жуткий сон пришел снова.

Опять ему снилось Лесино лицо и то место, и тот же голос приказывал:

— Она должна быть т а м! Почему вы не приходите?

И в этот раз он будто бы смог переломить свой первобытный ужас перед непознанной древней силой.

— Потому что я не хочу ей беды! — прозвучал его дерзкий ответ.

И тут Янка услышал, как древний бог устало вздохнул, словно над неразумным дитятей.

— Тогда гляди же, хранитель смертный, для чего ты ее хранишь! — голос бога был все так же спокоен, и от того еще большей жутью повеяло от этих слов.

Перед глазами взметнулась новая картина.

Широкая, почти городская улица, добротные большие хаты с палисадниками, неподалеку блещет стеклами крошечная витрина местной лавчонки. Он знает: это улица ближайшего местечка; сколько раз бывал он здесь, покупал в лавчонке соль и чай!

И снова видит он Лесино лицо — но не ту Лесю, как видел прежде, в солнечном березняке — спокойную, улыбчивую, с косой, струящейся по белой рубахе. Теперь ее лицо искажено страхом и яростью, глаза бешено сверкают, волосы растрепаны. Она бьется, словно от кого-то вырывается, а судя по движениям губ — отчаянно зовет на помощь, но голоса ее не слышно. Ворот сбился, оголив плечо — ярко-белое рядом с загорелой шеей.

Вот картина отодвигается, расширяется… Ах, вот оно что! Два здоровенных гайдука волокут ее куда-то, ломая ей руки. Она упирается, словно хочет врасти босыми ногами в белесую дорожную пыль. Но силы неравны: они оба выше ее более чем на голову, а уж силищи у каждого — быка один заломает! Странно, что они так долго не могут управиться с маленькой хрупкой девушкой!

Янка знает, куда они ее волокут: поблизости какой-то хлопец держит под уздцы двух гнедых коней. Кони бьют копытами, головы вскинуты, морды оскалены, отчетливо видны крупные желтые зубы…

— Вот чего ты дожидаешься! — прогремел в полную силу голос бога.

Видение стало меркнуть, гаснуть, затягиваться темной туманной мглой, потом совсем ничего не стало видно, кроме смутных контуров. Затем в этой мгле отчего-то проступили туманно-багровые пятна, картина вновь стала яснеть, и вот уже хорошо видно, что это не день, а ночь, и уже не улица ближайшего местечка, а какая-то деревня, окруженная лесом. Теперь ясно, что это были за алые пятна — это занялись огнем кровли хат… Три неясные фигуры, погруженные во мрак, теперь вновь обрели четкость: двое рослых лиходеев выкручивают руки молодой женщине, но это никак не может быть Леся; эта намного выше ростом, и у нее светлые волосы. На женщине из одежды лишь белая сорочка; видно, как спала, так в панике и выбежала из горящей хаты. Или выволокли?..

По всей видимости, это — ночной погром. Тут и там снуют темные тени налетчиков, пеших и конных, испуганно мечутся белые фигуры мирных селян в одном исподнем. Взлетают нагайки, блещут кривые лезвия сабель, падают под копыта коней смутные белые силуэты… Те гонят упирающуюся скотину, эти волокут тюки и сундуки с добром…

Янка отчего-то знает, что это — его деревня, и люди в белом — тоже свои, однако не узнает никого. Ни Леси, ни Савки, ни стариков Галичей, ни Рыгора, ни Василя — никого из них нет здесь. Одни только незнакомые мужики, бабы, дети, подростки…

В полном бессилии вынужден он глядеть на бесчинства разбойников и знать, что в недалеком будущем та же участь постигнет и его близких.

А следующим утром, ни свет ни заря, примчалась к нему всполошенная Леська. И он, измученный, растерянный, потрясенный, сдался…

— Ну, еще бы! — тихонько засмеялась бабка Марыля, когда он закончил свой рассказ. Что же с тобой еще-то было делать, с таким глупым да упрямым? А никто другой и не сгодился бы: ты один знал туда дорогу. Ну, зато все теперь ладно будет, и Яроська вам более не страшен. Правда, сам он пока про то не знает.

— Но как же он… они… — растерялся Горюнец. — Как же они думают… нас от него избавить?

Он совершенно не мог понять, что же Перун или Купала могут поделать с бумажно-вексельным горем Любичей, и каким образом они думают расплатиться с долгами молодого пана Владислава.

— А это уж не твоя забота, милок, — ответила ведунья. — Ты свое дело сделал, а теперь дай им свое сделать, они уж сами разберутся.

На медвежьей шкуре зашевелилась Леся, затрепетала пушистыми ресницами.

— Просыпается, — кивнула на нее старуха.

Девушка подняла голову, недоуменно повела глазами вокруг, силясь понять, где же она находится, и как сюда попала.

— Что, кветка, не здесь думала пробудиться? — опять засмеялась бабка.

— Крепко же я спала… — тихим голосом произнесла девушка.

— Ты и должна была крепко спать. Заповедные ворота отворить — это дело нешуточное, всю свою силу нужно отдать, после такого все спят, ровно убитые. Как ты теперь-то себя чуешь?

— В голове шумит, руки-ноги ровно чугунные — не поднять. А так — ничего.

— Так и должно быть, кветочка, так и должно быть. Денек-другой походишь чуть сонная, а там все пройдет. Ну, вот и травки наши готовы, — старуха ловко вынула из печи горшочек с отваром.

Леся глотнула ароматного горячего настоя, который бабка налила для нее в глиняную кружку. Она ощутила легкую горечь зверобоя, ни с чем не сравнимый вкус мяты, даже в горячем напитке холодящей губы, смолистую терпкость можжевельника. Были здесь и шалфей, и душица, и земляничный лист, и еще какие-то неведомые травы, природу которых Леся так и не смогла определить. Но отвар, видимо, и в самом деле обладал волшебными свойствами: она пила и чувствовала, как голова становится легкой и ясной, стихает ноющий гул в ушах, крепнут, наливаются силой руки, прежде настолько слабые, что едва могли удержать кружку (ведунья на первых порах даже помогала ей пить, придерживая кружку своей рукой).

Она пила, а старуха тем временем рассказывала, и из ее рассказа Лесе понемногу становилось понятно, что же с ней произошло, и почему она так неожиданно потеряла сознание в том древнем святилище.

Зыбка и непостоянна граница между мирами, и врата в неведомое не могут вечно стоять открытыми. Приходит время, и они закрываются, затягиваются, словно бы зарастают, и тогда богам в наш мир нет более доступа. Как и прежде, они все видят, все знают, однако не в силах помочь своим детям, коли случится с ними беда. Закрываются врата, по людским меркам, не скоро; могут и целое столетие простоять открытыми. Однако в последние века, с упадком древних культов и забвением прежних богов, сроки стали короче.

Открыть врата можно только из нашего мира; сами боги сделать это не в силах. Да и среди людей не всякий на то сгодится: лишь юные, полные сил, те в ком еще не погасла вера в чудо, кто силен духом и при этом чист в помыслах — лишь им под силу вновь соединить разделенные миры. Это может быть девушка не старше семнадцати лет, или хлопец — не старше двадцати. Как правило, боги избирают их сами и дают знать — чаще всего, во сне. Избранный должен непременно прийти на то заветное место, пред самые очи древнего идола, а не то его сила растеряется по дороге, пропадет попусту, а врата так и не откроются.

И при одном взгляде на каменный лик вся сила, что есть у него, уходит к идолу, разрушает незримый заслон. А сам избранник на краткое время теряет не только силы, но и самую жизнь.

Янка мрачно кивнул, когда ведунья сказала об этом. Он и сам хорошо помнил, что в первые минуты Леся не дышала, и сердце ее не билось.

Однако же настоящей беды в том не бывает: в скором времени боги снова вдохнут в него жизнь, вольют свежие соки, согреют замершее сердце.

— Ой, бабусь! — вдруг перебила девушка, охваченная внезапной догадкой. — А в те давние времена, когда на наши села ляхи напали — тогда тоже врата закрылись?

— А ты как думала? — отчего-то рассердилась ведунья. — Сами вы тогда были и виноваты! И в те времена кого-то во сне упреждали, да он, вишь ты, слушать не стал, либо заупрямился, как нынче твой суженый… Вот и доупрямились!

— Но как же тогда… — Лесе вспомнилась та страшная огненная кара, что постигла окаянных налетчиков, и те жуткие видение, от которых едва не сошел с ума тогдашний пан Любич, который объявил вольную всем длымчанам. — Открыли, значит, все же ворота?

— Спохватились потом, да поздно было! — проворчала старуха. — А явился бы вовремя, как было велено — не случилось бы той беды.

Леся в негодовании сжала руки. Явился бы вовремя… Были бы живы люди, целы хаты, посевы… Она вспомнила того смельчака, что сгинул под ударами множества сабель, спасая девочку-подростка…И девушки бы избежали позора, не достались бы злодеям не поругание… Столько несчастий, а все, оказывается, из-за одного упрямого дурака!

И не будет она теперь сердиться на Купалу за те жуткие ночные видения и угрозы, и Янке не стоит держать обиды за Лесин обморок. Длымь теперь спасена от худших бед!

Когда они распрощались со старой ведуньей и собрались домой, уже перевалило далеко за полдень, и тени, хоть еще и короткие, уже немного клонились к востоку. Солнце припекало; в неподвижном горячем воздухе проносились крупные радужные стрекозы. Вокруг было мирно, дремотно, однако на смену зною подступала жаркая духота.

— Гроза идет, — заметила Леся. — Поспешить бы надо. А ты видел, какой она стала, Ясю? — вдруг спросила девушка. Она еще не вполне твердо держалась на ногах, и он придерживал ее под локоть. — А что она прежде говорила — помнишь? Одно только слово и знала: судьба да судьба…

— Ну, еще бы! — ответил Ясь. — А ты вспомни, Лесю, кто в нее свою силу вдохнул?

И Лесе тут же вспомнилась темная, смурная Рыгорова хата, полная тяжким духом тления, и возбужденный шепот тетки Авгиньи:

«-Отходит старуха-то… Уж и попа кликала, а перед тем Марылю из лесу позвала, все шептались о чем-то с нею, а потом наша-то и отдала ей все травки свои…»

Так вот оно что! Не только травки, а и силу свою, и знания передала древняя бабка Алена своей более молодой преемнице. То-то все чудилось Лесе что-то очень уж знакомое в повадках нынешней Марыли, в ее речах и жестах. Как же она раньше-то не догадалась?

Меж тем предчувствие ее не обмануло: быстро темнело, с востока ползли свинцовые тучи.

— Ох, не ко времени! — вздохнула Леся. — Промокнем мы с тобой, Ясю!

— Ничего, до дому уж близко — вдруг да успеем добежать, а?

И, взявшись за руки, они пустились бегом. Лесе бежать было трудно; она еще покачивалась от слабости и порой спотыкалась, но как же весело вдруг стало бежать через просторный березняк навстречу ветру, наперегонки с настигающей грозой!

Янка бежал легко, дыша полно и ровно — видно, тяжелый недуг и в самом деле оставил его.

А впереди уже мелькала меж стволов знакомая равнина, слышались мужские и девичьи голоса.

«Как же мы теперь пройдем? — мелькнуло в Лесином сознании. — Нас же увидят!»

Больше ни о чем подумать она не успела: сверху внезапно обрушились прямо им на головы целые водопады. Бледно-лиловая вспышка охватила полнеба, гулкий раскат прокатился верхами — гроза их все же настигла.

И тут же со стороны поляны раздался всполошенный девичий визг, метнулись в разные стороны белые рубахи и развевающиеся цветные подолы.

— По домам побежали! — обернулась Леся к своему спутнику. — Бежим и мы!

Она вздернула кверху свою темную паневу, накрыла подолом голову. Янке не беда — у него волос короткий, просохнет быстро, а вот ей до прихода родичей свои косы никак не высушить!

И снова они пустились бегом через поляну, вслед за остальными. До Галичевой хаты они добежали изрядно промокшими, однако никем не замеченными. Пока Янка скрежетал ключом в их пудовом амбарном замке, Леся обернулась и, сложив ладони у рта, крикнула в темно-грозовое небо:

— Спасибо, Перун!

В ответ послышался веселый гулкий раскат.

Когда замок наконец-то подался, и Янка быстро втолкнул ее в пыльно-мучную темноту амбара, она успела, мельком на него глянув, еще раз отметить, какие у него чудные сине-лиловые глаза под намокшими прядями — словно умытый дождем барвинок!

Глава тринадцатая

Два человека в задумчивой напряженности вглядывались в синюю водяную рябь — оттого, что им тяжко было смотреть друг на друга. Старший сидел на темном выпуклом днище перевернутой лодки, склонив русую голову, и седина, обильно проросшая сквозь густые кудри, казалась в них лишь налетом белой пыли. Другой, вдвое его моложе, стоял чуть поодаль, прислонясь к серебристой березе. Оба молчали, но обоим было ясно, что тяжелая беседа между ними еще не закончена.

— Не сказал бы я тебе ничего, — наконец глухо проронил старший, — да и молчать больше нельзя. Ты же не дите малое, двадцать пятый год на исходе…

— Двадцать третий, — холодно поправил младший.

— Нехай двадцать третий — велика ли разница? И как ты не поймешь: ты ведь жизнь ей губишь, судьбу под корень режешь! Молчи уж, сам знаю, что не было ничего худого, дак ведь и на селе у нас — люди, а не ангелы, не святые угодники, не пророки Божьи. Откуда им-то знать, что было, а чего не было? Кто к ней и подойдет — после тебя?

— Но как же… — начал было молодой.

— Да уж вот так! — перебил старший. — Знаю, о чем ты речь заводишь, да только не бывать вам вместе, вот что! Нешто вам кто позволит, сам посуди! Да и тебе совесть надо иметь: девчонка молодая, только жить начинает, а ты уже, почитай, полжизни прожил. Да еще и хвороба твоя — это ж верная ей погибель!

— Погибель ей будет, коли за Михала ее отдадут, — мрачно ответил молодой. — Не неволил я ее, сама она меня выбрала. Сколько я ее ждал, сколько ночами грезил о ней, а сам и верить не смел, что может она меня полюбить… Бог свидетель — не я ее улестил, да и вы, дядь Рыгор, сами знаете — ни сном, ни духом не намекал я ей… Я иной раз и поглядеть на нее не смел — вдруг да увидит она что в глазах у меня, вдруг поймет, сердце девичье ей подскажет… И вдруг — чудо такое, счастье нежданное! И что же мне — самому, своими руками счастье от себя оттолкнуть?

— Она девчонка еще глупая, подлетка несмышленая, где ей жизнь разуметь? — ответствовал старший.

— И про годы мои вы не поминайте, не надо! — продолжал, увлекаясь, молодой. — Сам я их знаю. Мне ведь не уже двадцать два, дядь Рыгор, мне двадцать два т о л ь к о! Я жить хочу, а не доживать! Вспомните, ведь и вам когда-то столько же было — и не чуяли вы себя старым, кому, как не мне, про то знать! А у вас ведь тогда и женка уже была, и Христинка с Артемкой родиться успели.

— Не про меня, Ясю, у нас речь с тобой — про тебя. Алена — та для хлопцев молодых, а ты — солдат хворый.

— Не хворый уже! — перебил Янка.

— Как знать, да кто за то поручится! Знаешь, что про тебя люди говорят? Губа, мол, у солдата не дура, всегда перестарков на свеженькое тянет!

— Что мне те суды людские! — устало бросил Янка.

— Тебе, может, и ничего. А ей?

На это Янке нечего было ответить, и он какое-то время молчал, и в его глазах мелькали синие отблески бужских вод. Наконец он решился.

— Так чего же вы хотите от меня, дядь Рыгор? — спросил он тихо и печально. — По-вашему, разлюбить я ее должен? Вы ведь и сами любили, а стало быть, тое знаете, что легче солнцу сказать: «Не вставай!», траве — «Не расти!» Не могу я разлюбить ее, дядь Рыгор, да и что мне тогда останется?

— Как — что? — удивился Рыгор. — Есть же у нас на селе вдовы молодые, как раз тебе под пару придутся…

— Не нужны мне те вдовы, не могу я любить их!

— А все ли мы живем с теми, кого любим? — возразил Рыгор. — Ты погляди, сколько людей кругом так живут — и ничего, на осинах никто не вешается, в Буге не топится — чем ты их лучше?

— Лучше или нет, а не хочу я так жить, — сквозь зубы произнес Горюнец. — Вы мне говорите: «Люди живут», а я вот на вашем примере вижу, как они живут! Уж такая жизнь у вас добрая, только что на осине не вешаетесь!

— Так вот ты, значит, какой, — вздохнул Рыгор. — Не знал я, не ведал, что таким ты станешь!

— Да уж какого сродили, такой и есть, — в спокойном, почти насмешливом Янкином голосе отчетливо проступила застарелая обида, что долгие годы была подавлена глубокой и искренней любовью к этому человеку.

— Что? — вздрогнул потрясенный Рыгор.

Вы думали, я не знаю? — продолжал Горюнец. — Как же я мог не знать, дядь Рыгор, когда меня на каждом шагу носом тыкали? Я сперва понять не мог, за что отец со мной так… будто с волчонком… Будто чужой я ему… Потом только дошло, что чужой и есть. А после, когда на него дерево упало — помните? Принесли его тогда до дому — едва дышал, хрипел, кровь на губах пенилась… Он тогда меня подозвал, руку мне сжал и говорит: «Прости меня, сынку! Ты за чужой грех не ответчик…» Я все уже знал тогда, только лишний раз убедился.

Рыгор сперва изумленно покачнулся, как от нежданного удара, однако быстро взял себя в руки. Вот ведь она — судьба! Долгие годы он терзался, верил и не верил, что Ясь может быть его сыном, его плотью от плоти; хотел этого — и не хотел. Желал увидеть в нем свои черты — и боялся, что их обнаружат другие.

Природа оказалась милосердна и к нему, и к Антону: мальчик не унаследовал отцовских черт, всем своим обликом пошел в хрупкую красавицу-мать. Всем, кроме разве что глаз. Глаза у него дедовы — такие же, густо-синие, с легким лиловым налетом, с ярким ободком по краю, были у Граниного отца, сурового Кондрата Мигули. Он не на шутку встревожился, заметив, что его юная дочка слишком загляделась на женатого соседа, и поспешил выдать ее замуж за Антона Горюнца, который давно уже пытался за ней ухаживать. Граня не осмелилась возражать — просто потому, что и возразить было нечего. Антон происходил из хорошей и уважаемой семьи, да и сам считался хорошим парнем — был работящим, здоровым, без дурных наклонностей и к старшим почтительным. Он был вполне хорош собой — во всяком случае, ничего непривлекательного в нем не было. Уних была хорошая, теплая хата, надел не из самых худших, две молочные коровы — так что и с этой стороны он был жених весьма даже ничего себе. Изъян у него был только один: он не был Рыгором Мулявой. Но этого она, безусловно, отцу сказать не могла.

Ах, Граня, Граня! Жизнь с Антоном у нее не задалась с самого начала. Антону было известно о чувствах молодой жены к Рыгору; он знал о них еще до свадьбы, но поначалу был самоуверенно убежден, что сумеет вытеснить из ее сердца того, другого. А может быть, просто считал, что после свадьбы все само собой закончится. Так или иначе, но жизнь не оправдала его надежд. Граня старалась быт ему хорошей женой, но так и не смогла ни полностью излечиться от прежнего чувства, ни по-настоящему полюбить мужа, а тот с каждым днем все больше злобился — избегал смотреть ей в лицо, слова цедил сквозь зубы, и в довершение всего, по каждому поводу стал ее бить.

…Это случилось на третьем месяце после ее свадьбы, вьюжным январским вечером. Антон тогда в очередной раз побил ее за какое-то упущение в хозяйстве, и она, вся в синяках, кое-как одетая, примчалась к Рыгоровой хате и, привалясь всем телом к бревенчатой шершавой стене, по-детски беспомощно и безутешно расплакалась. И случилось так, что Рыгор в это время откуда-то возвращался домой и разглядел смутные темные очертания женской фигуры, расслышал тихий горестный плач.

— Граню! — тихонько позвал он. — Граню, ты?

Она ткнулась мокрой щекой ему в плечо и всхлипнула. Рыгор, как мог, старался ее утешить, но чем он мог помочь? Оба они знали, что из того затхлого тупика, в который загнала их злодейка-жизнь, нет и не может быть выхода.

Рыгор и сам плохо помнил, как они очутились в темном овине, как целовал он Гранины припухшие губы и заплаканные глаза… Дальше все было смутно…

Ребенок родился ровно через девять месяцев, в середине октября, и был признан сыном Антона. Вероятно, Антон по-своему был к нему привязан, но постоянные подозрения с каждым годом все сильнее травили и разъедали его душу, и это не могло не сказаться на его отношении к мальчику. Янка уже одним своим существованием напоминал ему о том, что принадлежащая Антону женщина когда-то любила другого. А из своих детей не выжил никто.

Один только раз за всю жизнь и случился грех…

Вот он теперь, этот грех во плоти, стоит, ухмыляется, щурит синие очи деда Мигули. Красивый парень вышел, ничего не скажешь, да только что толку с той красоты?..

— Хватило, как видите, и одного раза, — ударил беспощадной правдой насмешливый Янкин голос. — А теперь скажите вы мне, дядь Рыгор: чем вы тогда были лучше меня, нынешнего? Я, по крайности, девчину пальцем не тронул, я ее берегу, жалею, а вот про вас, уж вы меня простите, того же сказать не могу.

— Каюсь, грех был, — тяжело признался Рыгор. — Да только… Пусть язык у того отсохнет, кто скажет, что я Граню не жалел! Не тебе, по крайности, корить меня. Я ей судьбу не сломал, не обездолил, не хуже многих жизнь прожила…

— Не сломали, говорите, вы ей судьбу? — перебил Янка. — А мне? — вдруг повысил он голос. — А отцу? Конечно, где уж вам разуметь, вас эта беда миновала: чужого сына за своего растить, да не просто приемыша, а обманного, во грехе, в измене зачатого… Оттого и нет у меня на него обиды, простил я ему, и вам простил… Слова бы вам не сказал, кабы вы меня первым корить не стали.

— Что было, то быльем поросло, — отступил Рыгор. — Не для того я беседу завел, чтобы старые обиды разбирать да мертвым кости мыть. Решить нам надо, что теперь делать.

— И что же, по-вашему, я должен делать? — спросил Янка, глядя на него в упор.

— Я знаю, тебе это не понравится. Но я тебе скажу, что ты должен потихоньку на нет все свести.

— Ну, спасибо! — вновь возмутился тот. — Второго Данилу Вяля из меня сделать хотите? Нет уж, благодарю покорно!

— Воля твоя, — ответил Рыгор. — Да только нет для тебя иного пути.

— Ну, один все же есть! — выдохнул Янка в запальчивости. — Да-да, тот самый, крайний, коли уж не останется ничего другого… Тогда уж не у меня, а у н и х иного пути не будет.

Услышав такие слова, Рыгор грозно поднялся во весь свой богатырский рост, почти вровень с молодым своим противником. На что высок Янка, а все же Рыгора, отца кровного, не намного обошел. Медленно легли могучие руки на плечи сына, у самой шеи; сжали крепко, хоть и не до боли.

— Это, милый, ты брось, — проговорил он, сурово глядя ему в глаза. — Коли вздумаешь снасильничать — придушу вот этими руками, как щенка паскудного! Хоть ты и посильней меня будешь, а на такое дело и моей старой силы достанет.

Больше Рыгор к этому вопросу не возвращался, но Янке все равно было тягостно. Не так даже и сама беседа его угнетала, сколько то, что это был, без сомнения, первый знак настоящей большой тревоги, перед которой все прежние бабьи пересуды и даже недавние стычки с Савкой, Михалом или с кем бы то ни было еще оказывались сущими пустяками. Рыгор считал, что они с Лесей должны покориться людскому суду, заглушить, затопить, свести на нет свое неугодное миру чувство. Сам же Горюнец, напротив, знал, что это не выход. Выход был только один: принять бой. Слишком хорошо врезались в его память слова бабки Марыли: «Девчину свою береги. Отнимать ее у тебя будут, всем гуртом на тебя на одного навалятся — не уступай!..»

Итак, темные силы занялись ими вплотную. Возможно, дядька Рыгор тоже смутно почуял их происки, оттого и подступил к нему первым, стремясь опередить остальных. Горюнцу было ясно, что впереди тяжелые испытания, и там уж дело не обойдется одними укорами. Но он был готов к этому. Будь спокойна, ведунья, он не отступит!

Следующий тревожный знак не заставил себя долго ждать. На другой же вечер, когда он загонял птицу на ночь, к нему на двор пришел растерянный и огорченный Вася.

— Вечер добрый, — произнес он хмуро.

— Вечер добрый, Васю, — ответил приветливо Горюнец, задвигая засов на дверях гусятника. — Что-то случилось?

— Да ну, Ясю, что могло случиться? — отмахнулся Василь. — Хлопцы вот только на тебя обижены.

— Вот как? — вскинул брови Янка. — За что же?

— Говорят, совсем ты загордился, под липу к ним не приходишь.

— Ну, где же я загордился? — возразил Ясь. — Просто недосуг мне, да, правду молвить, и неловко: года мои уже не те. Я уж и давно там не бывал.

— Вот то-то оно и есть! — в сердцах воскликнул Вася. — То-то они и говорят: как девке голову туманить — так он в тех годах, а как к старым друзьям под липу прийти — так не в тех!

— А, ну тогда ясно, откуда ветер дует, — кивнул Янка. — Опять Горбыли, небось?

— Не только. Начали они, конечно. Хведьку, правда, не больно кто и слушает — молод еще; Михал тоже, известное дело, дурак недобитый. А вот Симон — тот за братьев изрядно обижен. Одно только и твердит: не будь, мол, Янки…

Горюнец в ответ усмехнулся:

— Ну, хорошо, что хоть такой Янка сыскался, на которого свалить все можно.

— Вот я ему так и сказал! — выпалил, все больше увлекаясь, Вася. — Не было бы Янки — был бы Миколка; не будет Миколки — придет Матвейка. А стало быть, и не в Янке тут соль, а в том, что сами вы девке не по вкусу, и тут уж Янка не виноват!

— И что тебе на это сказали? — поинтересовался Горюнец.

— Вот, — Василь задрал рукав до самого плеча. На гладкой белой коже расплывалось бесформенное багрово-лиловое пятно.

— Это Михал мне приложил, — пояснил он. — Кулаки у него дюже костистые, острые. А больше ничего мне никто не сказал, да только и слушать не стали. Такой у них гомон пошел: Матвейка, мол, будет, или Андрейка — это иное дело, никто и слова не скажет. А вот Янке надо бы совесть иметь и место свое знать, да и годы свои тоже. Ясю! — он вдруг крепко стиснул руку друга; в широко раскрытых глазах стояла тревога. — Не ходи под липу, Ясю! Злые они теперь…

— Ну что ты, Васю! — Горюнец попытался его успокоить. — Ну что ты, в самом деле, всполошился? Наши ведь все хлопцы, вместе босиком на росу выбегали, вместе коров пасли. А ты так про них говоришь, ровно враги они нам лютые…

Василь покачал головой.

— Нет, Ясю, злые они! Симон мне потом сказал: «Передай, мол, своему солдату, что коли он и дальше будет лучших наших девок с пути сбивать — на свете ему не жить!» Лучших девок! — повторил он с горечью. — Что же та девка прежде никому не нужна была, никому до нее дела не было? На танцах все одна стояла, разве что Ульянка меня уговорит… А теперь вот — сразу в лучшие попала!

— А так всегда и бывает, — спокойно ответил Горюнец. — Что другому полюбилось — то и нам подавай!

— И все же… — снова начал Василь, и в робком его голосе Горюнцу отчетливо послышалась твердая убежденность дядьки Рыгора. Он уже знал, что ответит Васе, если тот тоже посоветует ему расстаться с любимой.

Но все оказалось проще и куда безобиднее.

— И все же, Яська, сбрил бы ты, что ли, свои усы! Тогда и гляделся бы помоложе, они и не ярились бы так…

— Что в том толку, Васю? — ответил Ясь. — Все равно ведь всем мои годы известны. А так скажут еще: ну, закосил под молодого!

Василь немного отстранился, пристально разглядывая друга.

— Пожалуй, ты и прав, — сказал он. — Не надо их брить. Тебе усы к лицу.

Тот усмехнулся в ответ.

— Правда-правда! — убеждал Вася. — Тебе смешно, а ты вот представь: вдруг бы Михал усы выпустил! Он от них только плюгавей станет. А ты вот — орел!

— Орел, Васю! — засмеялся друг. — Сокол зоркий! Лебедь белый!

— Да что ты все смеешься! — слегка обиделся Вася. — Я, право, и сам хотел усы выпустить, да мне Ульянка не дает!

— Ну, запрягла тебя Ульянка в хомут!

— И не говори! «Попробуй только, — мне она сказала, — я тебя тут же на другого поменяю!» «Это на кого же?» — спрашиваю. — «На того, кто без усов!»

— Это она шутит, — успокоил Горюнец.

— Шутки шутками, а свадьбу опять отложила, — вздохнул Василь.

— Как — отложила? И какие же сроки на сей раз назначила?

— А до той весны. Ждать, мол, долго, а до той поры один перун ведает, что случиться может. Вдруг да кто лучше меня приглянется?

— Так и сказала? — ахнул Горюнец. — И ты после этого за ней еще ходишь?

— Да нет, это я сам так думаю, — смутился Вася. — Сказала-то она другое, и все то же, что всегда говорит. Молода, мол, еще, погулять ей хочется, воли не напилась…

Очень скоро Горюнец, однако, вынужден был согласиться, что Вася был прав: недавние друзья стали теперь с ним отстраненно-сдержанны, здоровались сухо, неохотно и глядели уже не просто осуждающе — враждебно, а иные — так просто люто. Соседи более пожилых лет как будто тоже понемногу отстранились; у них это выглядело, правда, не столь откровенно, как у молодых, но тем не менее, Горюнец и тут хорошо видел, что общаются с ним неохотно, как будто испытывая неловкость. Дети были пока еще ласковы, но и они уже определенно побаивались — нет, пока еще не его самого, а лишь того, что «мамка накажет» (он уже слышал, как матери бранили шепотом ребятишек). И девушки отчего-то стали его избегать. Прежде кивали дружески или дразняще смеялись при встрече, а теперь начали сторониться, воротили ясные очи, будто от чумного. Катерина — и та: смолой прежде липла, мурлыкала сдобно, а теперь — рысью злобной глядеть стала, гадюкой растревоженной…

Отчетливо видел он, как поднималась все выше, ограждая, отмыкая его от прочих, незримая стена отчуждения.

Спустя несколько дней после тяжкой беседы с Рыгором Янка собрался с духом и пошел на поклон к отцу Лаврентию; рассказал ему все: и про Лесю, и про Михала, и про Савкино тупое упрямство. И робко спросил напоследок, могут ли они в самом худом случае на него рассчитывать.

За все время разговора отец Лаврентий смотрел на него все более сурово; Горюнец с самого начала подозревал, что отец Лаврентий, скорее всего, ему откажет. На самый крайний случай оставался еще священник в дальнем приходе, но вот признают ли законным такое венчание — тайное, поспешное, без оглашения, да еще в чужом приходе? К тому же Лесе еще не сравнялось шестнадцати, а это тоже неладно: в года еще не вошла. Хотя… хотя кто же об этом знает? Родилась она не здесь, а значит, в здешних церковных книгах нет и не может быть записи о ее рождении.

Но самое, конечно, скверное — что приход чужой. Именно поэтому Горюнец и решил обратиться сперва к отцу Лаврентию, хоть и знал, что тот его не жалует.

Он не ошибся: отец Лаврентий картинно взмахнул широким черным рукавом, сурово погрозил ему пальцем — таким же сизо-белым, холеным, как и много лет назад, когда маленький перепуганный Ясик примчался к нему с мольбой в глазах, чтобы узнать, можно ли отменить конец света.

— Смири гордыню, сын мой, — веско ответил пастырь Божий. — Моли Господа и Пресвятую деву, дабы послали тебе смирение и кротость. На раба Божия Михаила напрасно пеняешь, прихожанин он честный, у всякой обедни бывает, и из семьи доброй. Ступай домой и запомни: без родительского благословения и церковного оглашения венчать никого не стану. Да, вот еще что, — он снова поднял кверху сизый холеный палец, — коли ты на кума моего надеешься, так не трудись попусту: я его уже упредил.

У Горюнца так и упало сердце: кумом отца Лаврентия как раз и был тот самый священник в дальнем приходе. Боже правый, как он мог об этом забыть!..

Домой он вернулся в большой печали и полный гнетущей тоски, что не только тетки-соседки, а весь мир теперь против них…

Леси он почти не видел — лишь мельком, на краткий миг, а потом долго стояло в глазах мелькание подола, движение оголенного смуглого локтя, темная коса, скользнувшая вдоль плеча. И глаза: быстрый, пугливый взгляд из-под тени густых ресниц говоривший, однако, больше, чем любые слова.

Одна со двора она теперь не ходила; куда бы ни вышла — повсюду следовала за ней кроткая молчаливая Ганна, неотступная, как собственная тень. Леся на нее сердилась, полыхала взорами, да Ганна, видимо, боялась чего-то посерьезнее, чем Леськины колдовские очи, и по-прежнему не отставала.

Заходил Янка разок-другой на двор к Галичам, да только лучше бы не переступал порога. Нет, никто его со двора не гнал, от дома не отказывал; хозяева даже старались держаться поласковей, но слишком хорошо он видел, как натужна эта ласка, как стараются они скрыть под нею свою неловкость и с каким нетерпением ожидают, чтобы он поскорее ушел. Ганна смотрела затравленно, а Тэкля… С Тэклей было хуже всего. Ее взгляд, как будто виноватый, но вместе с тем непреклонный, пугал и смущал его куда сильнее, чем Савкин волчий оскал. Горюнец понимал, что это по Тэклиному наказу Ганна теперь так неотступно следит за юной золовкой.

Старый Юстин из-за жениной спины ободряюще кивал и подмигивал, да опять же: чем он мог помочь?

Янка не знал тогда еще самого главного: в тот день, когда Галичи ушли в гости, а Лесю замкнули в амбаре, Тэкля потом заметила, что подол у внучки как будто бы сыроват, а Ганна потом тайком выбирала у нее из косы заблудшие в ней сухие веточки и сосновые хвоинки. Тэкля тогда начала было приступать к внучке с расспросами: где, мол, была, да кто выпустил? Упрямая Леська, глядя в пол, знай твердила одно: никуда не выходила, никто не выпускал, а подол сырой оттого, что слезы им утирала. Тэкля перестала допрашивать, но укрепилась в подозрениях, что тут было не простое бегство. А Юстин ей ничего не сказал.

Но этим, оказывается, дело не кончилось. Оказалось, что в тот день, когда с небес грянул ливень, и девки с хлопцами врассыпную кинулись по домам, курносая Виринка невзначай оглянулась и увидела, как позади, меж берез, мелькнул Янкин высокий силуэт, а рядом с ним бежала девушка, прикрывая голову темным подолом. Ну да Виринку не обманешь: Леську, подружку давнюю, как же ей не узнать, хоть бы та с ног до головы закуталась! Но позвольте, ведь Леська… Она же с самого утра под замком в амбаре сидит! Виринка об этом сразу и не вспомнила; лишь как домой прибежала, до нее дошло. А едва ливень прошел — тут же из хаты выскочила, и сразу — к Галичеву амбару! Стукнула кулачком в заколоченную дверь, окликнула:

— Эй!

— Ну кто там еще?., - донесся из-за дверей Леськин сонный голос.

Нет, вроде бы на месте. И все равно: это ее Виринка разглядела тогда под березами, не могла она ошибиться. Стало быть… Просто немыслимо, в голове не укладывается… Но что же еще можно было подумать, если она сама видела, как грозный Савел повернул ключ в замке, как затем положил его в карман… Запоры на месте, крыша целехонька, а узница — на тебе! — на воле разгуливает, а потом вдруг таинственно оказывается в запертом наглухо амбаре, где и должна была находиться. Ну не чудеса ли?

Виринка, понятное дело, долго не вытерпела, поделилась с подружками, что с Леськой не иначе как что-то поделалось: сквозь стены проходит! Неужто она теперь… Невмочь даже и вымолвить!..

Ей было невмочь, а другие смогли, и вот пошел бродить-гулять по деревне новорожденный слух.

А в скором времени Михал Горбыль уже взахлеб рассказывал дружкам-приятелям, как шел он глухой ночью по улице, и глядь! — летит над хатами, над тынами едва у него не над головой, огромная лохань, а в ней стоит, кружа помелом, совершенно голая Леська, в растрепанных космах, с горящими глазами. Не иначе, на шабаш полетела, на самую Лысую гору. Да еще стал в доказательство расписывать про тайные знаки у нее на теле: на левом плече, дескать, у нее родинка, а на правом боку, пониже груди, едва приметный след от ожога, словно лист кувшинки. И след, и родинка, понятное дело, взаправду были, да только Михалу все равно никто не поверил, ибо все знали, какой он великий мастер — турусы разводить. А знаки тайные на девичьем теле не иначе как возле бань подглядел-таки, охальник!

И тем не менее, помимо прежних кличек, к Леське теперь пристала еще одна: Ведьма.

Однажды, ближе к вечеру, перелеском возвращаясь домой, Горюнец вдруг ощутил легкое прикосновение к своему локтю и, обернувшись, увидел Лесю.

— Нашла я тебя, вырвалась-таки от Ганки! — зашептала она прерывисто и часто. — Жизни, Ясю, от нее больше нет: куда ни выйдешь — повсюду и она за мной, что твой подпасок за козою! Я уж сколько говорила ей: не беги ты за мной так скоро, еще споткнешься, ноги собьешь! И так не ускачу никуда.

— Не серчай ты на нее, Лесю, — ответил Ясь. — Не по своей ведь воле она…

— Знаю, что не по своей: муж велел, бабка наказывала. Да только одного я понять не могу: мы же с ней обе молодые, обе в чужой воле, одна другой помогать должны…

— Вот и помогла она тебе: отвела глаза. А не ты бы не беседовать нам с тобой теперь…

— Да, пожалуй, — согласилась она.

И, помолчав, добавила:

— Нехорошо как вышло-то, Ясю. Домекнулись-таки, что я из амбара выходила.

— А куда мы с тобой ходили — не догадались? — встревожился Ясь. — Дед ничего не рассказал?

— Да нет вроде. Бабка вот все ко мне подступала: где была да как вышла? Панева у меня высохнуть не успела, а она заметила; я все отпиралась, да она не поверила.

— Бранила, поди? — вздохнул Ясь.

— Да нет, она-то не бранилась. Савка вот только…

— Что такое? — снова встревожился Горюнец.

Она в ответ лишь отвернула суровый рукав. Ее округлую выше локтя руку пересекали наискось два вспухших багровых рубца.

— Чем это он тебя? — нахмурился Горюнец.

— Веревкой мокрой. Бабка не видела, ее тогда дома не было.

— За что?

— За ведьму… Слыхал, что на селе гутарят?

— Да как не слыхать! Все жених твой нареченный старается, так расписывает… А я все на Савла вашего надивиться не могу: выбирал, перебирал женихов, да и выбрал — шута горохового!

— А что ты думаешь: он теперь отступился? Это, говорит, в нем обида сказалась, а женится, свое получит — так сразу и уймется.

— Горбатого могила исправит! — хмыкнул Янка.

— Вот и я о том же… А еще он говорит — Савел, то есть, — что на других женихов мне теперь и вовсе нечего надеяться, и речи быть ни о чем не может — вон как все хлопцы от меня шарахнулись!

— Ну, я-то не шарахнулся! — возразил Янка.

— А про тебя он и думать мне заказал, — вздохнула она. — Говорит, что как собаку меня запорет, коли ближе, чем за версту от тебя увидит.

И вдруг затрепетала вся, в едином порыве кинулась к нему на грудь.

— Давай убежим, Ясю!.. Уходом свенчаемся… Жизни моей не стало совсем…

Он покачал головой:

— Не так все просто, Лесю. Отец Лаврентий венчать нас не станет, не любит он в такие дела вязаться. Да и меня он не жалует. Я уж и говорил с ним — он сказал, что без благословения венчать нас не станет.

— В дальний приход, к отцу Павлу! — убеждала она.

— Отец Павел тоже венчать не будет, — вновь нахмурил брови Янка. — Отец Лаврентий еще прежде нас у него побывал.

— Что же делать-то нам с тобой? — ахнула она. — Куда ни кинь — всюду клин!

— Придумаем что-нибудь, не журись пока. И попа найдем, а может, и родичей твоих еще уломаем. Сама ж ты говоришь — теперь это проще. А с Савлом я ужо разберусь: пусть попробует только пальцем тебя тронуть — без рук останется! Не он тебя вырастил, не он на ноги поднял — не ему теперь и за вожжу хвататься!

Ганна меж тем ушла вперед и остановилась уже возле бань, чтобы там подождать Лесю. Она не была уверена, что поступила правильно, позволив влюбленным остаться наедине; во всяком случае, ее за это никак бы не похвалили. Но ей было искренне жаль золовку. А кроме того, виделось ей в этой паре, в их любви, что-то чудесное, дивное, о чем поется в старых песнях и к чему подспудно тянулась душа Ганульки, тоже мечтавшей о гулянье в лесу, рука об руку, о долгих зорях вдвоем — и лишенной этого. С болью тайных сожалений вспоминался ей ласковый красивый Матвей, не глядевший на нее в те далекие дни, а теперь и вовсе невозвратно потерянный. Он остался в прошлом, остался несбыточной грезой, как те ясные зори и лесные цветы, которые она мечтала собирать вместе с ним. Ничего этого у нее теперь не будет…

А теперь старшие хотят отнять все это и у Леси. Как не помочь ей теперь — хотя бы ради тех светлых воспоминаний…

Ганна встревоженно обернулась в сторону тропинки: что-то золовка слишком задержалась. Ой, не к добру…

И вдруг железные пальцы больно стиснули плечо.

— Ты что тут делаешь, непутная? — загремел над ухом Савел. — У всех у вас одно на уме — подолом потрясти! Где Аленка?

— Да вот… мы тут… — начала оправдываться Ганна. — Посевы поглядеть ходили…

— Как же, знаем мы ваши посевы! — перебил Савел. — Алена где? — Ганна увидела, как недобро ощерились его широкие крупные зубы.

— Отстала, верно, — прошептала та, совсем потерявшись.

— Я вот ей отстану, погодите ужо вы у меня обе! Мало мне было сраму на весь повет, так теперь еще…

— Что шумишь? — раздался у него за спиной спокойный голос.

Запропавшая Алена стояла на тропинке, придерживая рукой кустарник.

— Удавить тебя мало, а не то что шуметь! Зла на тебя никакого нет! — прошипел Савел, отпустив наконец свою несчастную испуганную жену и хватая руку девушки. — Сказывай, где опять бродила? Ну! — рявкнул он, с силой тряхнув ее за плечи.

— Сказала же тебе Ганна — посевы глядели, — ответила она спокойно, без страха и смущения в голосе.

— Ах, посевы? А губы отчего припухли — комар укусил? Нет, вы гляньте на нее: и людей не стыдится! Ей-то что, хай за нее другие краснеют! Ну так вот, Алена, последнее мое слово: с каханым твоим нынче же разберусь. Теперь либо он, либо я — одному из нас живому не быть!

Дальше… Дальше был ужас. Вцепившись намертво, Савел протащил ее через всю деревню, на глазах у всех соседей — за руку, как пойманную воровку. Но страшно было даже не это. Самым страшным было лицо Савла, на которого она боялась смотреть. Закаменевшее, с плотно сжатыми губами и ходящими под кожей желваками, с сухим и жутким блеском в глазах, оно выражало теперь даже не гнев, не злобу, а какую-то упрямую одержимость. Он словно не видел, не слышал, не воспринимал ничего вокруг, охваченный своим безумием, и это было страшнее всего.

Дома он молча затолкал обеих женщин в хату и запер снаружи дверь на засов. Леся видела из окна, как он так же молча и с видимой неспешность взял стоявшие у сарая вилы и направился прочь со двора.

— Савка! Савося, да ты что? — истошно закричала она, охваченная новым приступом ужаса. — Опомнись!

Она всполошенно заозиралась вокруг, в своем бессилии стиснув руки. Иисусе-Мария, что же делать? И как на грех, никого нет дома: Тэкля в гостях у соседки, на другом конце села, дед и вовсе незнамо где… В корчме, наверное, опять застрял. Одна Ганулька стоит, забившись в угол, мелко крестится дрожащей рукой, часто пришептывая:

— Господи, помилуй, господи, помилуй, свят, свят, свят…

Приняв решение, Леся бросилась к другому окну - к тому, что выходило на улицу. Шире распахнула створки, оперлась коленом о подоконник.

— Алеся, ты что это? — ахнула Ганна, перестав отчего-то креститься и пришептывать.

— А ну цыц! — прикрикнула на нее Алеся, перебрасывая через подоконник вторую ногу.

— Мысленное ли дело?.. — только и сумела вымолвить бедная Ганна, глядя, как мелькнули из-под подола матово-розовые колени золовки.

Приземлившись в мягкую дорожную пыль, девушка кинулась было в сторону околицы, к дальней хате, куда недавно ушел Савел.

Однако далеко не убежала: возле соседнего тына вдруг подломились ноги, в меркнущем взоре замелькали темные мухи, тяжелый звон пошел в голове. Едва успела ухватиться ослабевшей рукой за шершавый плетень. Ничего страшного, обычные женские недомогания, но — ох, как не вовремя скрутило…

И тут над самым ухом послышался Виринкин голос:

— Леська, ты что тут стоишь, ворон ловишь? Бежим к Янке на двор, там — такое… Савел ваш смертоубийство затеял, народу кругом собралось… И дед твой там же! Бежим скорее, а то так ничего и не увидим!

— Да-да, Вирысю, — ответила она гаснущим голосом; Виринкины слова едва доходили до нее сквозь тяжелый всепоглощающий звон. — Голова что-то закружилась… Пройдет сейчас…

Горюнец, ни о чем еще не подозревая, на своем дворе мирно укладывал дрова в поленницу, когда вдруг ощутил спиной какое-то зловещее движение сзади, а потом услышал, как жалобно заскрипела калитка. Он в тревоге оглянулся — и увидел черные заостренные вилы, упершиеся почти ему в грудь, а за ними — лицо Савла, окаменевшее в своей лютой ненависти, почти безумное.

— Эй, Савося! Ты что это? — безнадежно окликнул его Горюнец.

— Смерть твоя пришла! — услыхал он в ответ. — Погляди ей в глаза, сучий выродок!

— Ну уж нет, малый, ты это брось! — решительно заявил Янка — и едва успел увернуться от острых тяжелых вил, которые Савка метнул ему в грудь.

Едва отскочил — а тот уже снова прет на него, направив в сердце страшное орудие.

На Мироновом дворе, заметив неладное, истошно возопила тетка Прасковья:

— Караул, люди добрые! Режут, убивают!

Янка ухватил березовое полено — ничего лучше не было под рукой — и нанес внезапно резкий удар. Нет, не по Савке, а сбоку по вилам, отчего те вильнули в сторону, а Савел едва не потерял равновесие. Используя удачный момент, Янка ухватил свободной рукой за древко и ловко выдернул его из Савкиных рук.

— Поиграли — и будет! — спокойно пояснил он, забросив Савкины вилы в дальний угол двора.

Но Савел, теперь уже совершенно взъяренный, кинулся на него опять. Горюнец едва успел перехватить его запястья, когда тот уже тянулся схватить его за горло.

— Послушай, уймись ты наконец, люди кругом — вон смотрят! — сердито зашептал он, с трудом удерживая здоровенного парня. Силой они были почти равны, но небольшой перевес был все же на стороне Савла.

Вокруг уже и в самом деле собирался народ, привлеченный Прасковьиным криком. Стекались со всех сторон, грудились возле тына, шептались промеж собой: а что теперь будет? Близко, однако, не совались.

Но Савка лишь плюнул ему в лицо и прошипел сквозь зубы:

— И все равно ты подохнешь! Не жить тебе больше!

И тут, глядя на него, Горюнец понял: это говорил не Савел. Не тот знакомый с детства Савося Галич, с которым они бегали по росе босиком. Это вещал черный демон, захвативший Савосино тело, затуманивший разум. Из желтых Савкиных глаз теперь на него глядело то самое черное зло, что преследовало его долгие годы; то самое, что стерегло путь к древнему идолу и которое спугнули потом они с Лесей, открыв ворота в незримый мир…

Демон-Савел все же вырвался: держать его дальше не достало бы никаких сил. Янка едва успел уклониться от нового страшного удара — в голову, в левый висок.

Противники медленно двинулись по кругу, по-кошачьи пригибаясь, не сводя друг с друга напряженных глаз.

И тут откуда ни возьмись, с молодой прытью перемахнув через тын, метнулся к ним сухонький легкий старичок.

— Хлопцы, хлопцы! Опомнитесь! — испуганно заметался по двору дед Юстин. — Убьетесь же насмерть! Савел! Ян! Да побойтесь же Бога!..

От нового удара Янка увернуться не смог: справа не вовремя оказался старый Юстин, неловко пытавшийся оттащить его за рукав, и уклониться было некуда. Удар пришелся под самую ложечку, в ту уязвимую точку пониже грудины.

Он согнулся от охватившей тело душащей боли; в глазах потемнело, дыхание остановилось. Он ощутил, как вновь проснулся в нем давний недуг, уже, казалось, покинувший его навсегда.

Торжествующий Савел меж тем заносил кулак для нового удара. Да не успел: Янка, задыхаясь от боли, почти не видя белого света, оказался все же проворней. Ярой молнией мелькнула его рука, направляя удар — без жалости, без пощады — в лоб. Какая жалость может быть к черному демону, давнему своему мучителю?..

Савел рухнул наземь, словно подрубленный.

Народ у тына немо замер, потом сдержанно зароптал. Юстин, обезумевший от горя, бросился к неподвижному телу сына.

— Савосенька! — едва выдохнул он сквозь подступившие слезы. — Сынку мой родный!

Затем поднял на Янку свои выцветшие глаза, полные ужаса перед тем, что свершилось, еще не веря в самое худшее.

— Убил ты его? — еле слышно ахнул старик.

Янка не ответил. Все еще не в силах вздохнуть, он зачерпнул ковшом воды из бочки, стоявшей здесь же, на дворе, и единым духом выплеснул на упавшего. Тугие струи ударили по Савкиным загорелым щекам, потекли по шее, насквозь промочили рубаху. Савел застонал, заворочался, захлопал промокшими ресницами.

Народ, прежде опасливо стоявший поодаль, теперь валом повалил на двор. Люди плотным кольцом окружили их троих, толкались локтями, глухо роптали.

— Ирод, убивец! — визгливой кликушей прокричала какая-то женщина.

— Не судите вы его, тетка Авгинья, — с трудом выдохнул Горюнец. — Не в себе он был…

— Ты убивец! — завизжала она в ответ.

— Та-ак! — протянул Янка. — Ну, коли я убивец, где же тогда убитый? — кивнул он на Савку.

И точно: тот уже не лежал, а сидел, морщась от боли, хватаясь за затылок. Промокшая рубаха пузырилась на его спине, словно парус, по ней растекались обширные грязно-серые разводы от промокшей дворовой пыли. Рядом суетился дед Юстин, пытался поднять его на ноги. Савка покачал головой, сжал ладонями виски: в голове, наверное, еще шумело, устоять на ногах не было сил.

— Что… что это было? — прошептал он наконец, и, глянув ему в лицо, Янка понял, что черный демон покинул его. Теперь это снова был всего лишь Савка, с его амбициями и нелегким характером, но по крайней мере не было в нем уже той дикой злобы, той бешеной ненависти. Сейчас она казался беспомощным, жалким, почти ребенком.

— Бедный хлопчик! — вздохнула другая соседка. — Как еще тот гад его до смерти не зашиб!

Откуда-то сбоку протолкалась Леся, порывисто обняла.

— Слава Богу, живой! — всхлипнула она, уткнувшись лицом Янке в грудь.

Толпа кругом загалдела с новой силой.

— Совсем девка стыд потеряла! Милуется еще с душегубом окаянным, и людей не стыдится!..

— К родичу бы подошла, поглядела бы, жив ли? — взвизгнула, кажется, тетка Маланья. — Так нет же, будет она с полюбовником обжиматься — у всех на глазах!

— Савка? — ахнула Леся. — Господи, что с ним?

— Аленка… — простонал Савел, увидев племянницу. — Выбралась-таки…

— Как ты? — спросила она, с сочувствием глядя на своего недавно столь грозного родича — поверженного, мокрого, с гримасой боли на лице.

— Голова болит… — прошептал Савка. — Убить он меня хотел, да вот не вышло… Не судьба…

— Как — убить? — растерялась Леся. — Да что ты говоришь, опомнись!

— Ну, сынку, видать, крепко ты головой-то приложился! — добавил Юстин.

Да ты вспомни, вспомни! — все больше распалялась Леся. — Разве это он тебя убить хотел? Это ведь ты сказал, что живому ему не бывать, вилы еще схватил, меня в хате запер…

— В хате, запер, вилы схватил! — перебила сварливым голосом тетка Маланья. — Нечего было подол трепать по всему селу, не хватался бы он тогда за вилы, вот что! Ну, что уставилась, бесстыжие твои очи! Верно Михалек тебя ведьмой назвал, ведьма ты и есть! Выдрать бы тебе очи твои колдовские, чтоб знала наперед… У, паскуда!..

— Вы, тетка Маланья, словами-то не бросайтесь попусту, — остановил ее Янка.

— Не к лицу тебе это, Маланья, напрасно ты девку срамишь! — поддержал его Юстин.

— Ах, напрасно? Нет, вы гляньте, какие тут заступники выискались! Ты-то, старый пень, уж и вовсе молчал бы! Ты и Ганку свою не устерег, и эта теперь того гляди солдатика в подоле притащит! Правду люди бают: яблочко от яблоньки недалеко катится… Да ну вас всех! — вдруг резко оборвала она свою речь, отчего-то обиженно всхлипнув. — А Михалек-то мой еще сватать ее хотел, просил в дом невесткой принять… Не нужна мне такая невестка в моем дому, вот что!

— Да уж, экое на всю краину позорище! — вступила Прасковья. — Слыхано ли где, чтоб за такую поганку хлопцы вилами поролись едва не насмерть!

— А кржебульцы из-за кого зуб на нас точат? — замолотил еще кто-то. — Того гляди, петуха подпустят; за одну мерзавку всех спалят дотла!..

Леся пугливо оглядывалась, крепче вцепившись в Янкину руку. Взгляд ее растерянно метался по сторонам — кругом злобные, враждебные лица, почти уродливые от исказившей их ярости; у иных слюна так и брызжет с губ. Что толку хвататься за Янку: разве сможет он один защитить ее от такой толпищи рассвирепевших баб? Она уже видела, как отовсюду к ней тянутся скрюченные злобные пальцы — теребить косу, царапать лицо… Ох, не вздумали бы, чего доброго, венок сорвать — тоненький налобный венчик, охвативший голову — знак девичества. Вот уж когда позор ей будет и в самом деле несмываемый…

Никто, однако, не тянул к ней рук. Суров людской закон: венок срывают, когда грех налицо. А если, как теперь, ничего не доказано, одни бабьи наветы — тут уж, хоть вся бешеной слюной изойди, а руки держи подальше!

Меж тем Савел уже вставал, опираясь коленом. Его еще шатало, в голове шел звон, да еще тошнота подступила к горлу. Юстин поддерживал его под локоть, но сил у старика не хватало.

— Вставай, вставай, сынку, домой пойдем, от греха подальше, — приговаривал он вполголоса.

Янка шагнул к ним, закинул себе на плечо Савкину руку, рывком поднял его на ноги.

— Идем, стыдоба! — коротко бросил он.

Народ расступился, пропуская их, по-прежнему ропща, но уже тише. Людской гнев явно шел на спад.

А Савел сквозь тупую боль, дурноту и тяжесть в голове снова вспомнил тот далекий зимний день, когда его, столь же беспомощного, взвалив на спину, Янка нес из оврага. Ах, как ненавидел его Савка все эти годы за тот свой давний позор!.. Но тогда, по крайности, не было рядом чужих людей. А теперь — все тот же Янка снова тащит его на себе, да еще у всех на глазах, всем соседям на забаву! Только что на спину не взвалит — благо тяжел стал Савосенька!

Леся шла следом за ними, с трудом переводя дыхание, слушая тяжелые удары сердца. Она никак не могла поверить, что все закончилось так благополучно и все остались живы.

Где-то в задних рядах, у самого тына, мелькнуло круглое курносое Виринкино личико и тут же вновь спряталось. Хоть и вместе сюда спешили, а все же знает Леся: не подойдет к ней подружка. Осторожна Виринка, опасается, как бы чужая худая слава ее не запачкала.

Вот Ульянка — та посмелее оказалась. Леся почувствовала, как та тронула ее за локоть, прежде чем услышала горячий взволнованный шепот за спиной:

— Ты куда ж вперед полезла? Я тут просто обмерла за тебя…

Леся что-то ответила ей невпопад. Отчего-то ее не покидало тревожное предчувствие: на этот раз обошлось, но худшая беда ждет их впереди.

Глава четырнадцатая

Тэкля не бранила ее дома. Да и за что было бранить, чем она провинилась? Тем, что Савосю черный бес попутал?

Да и сам Савося — какой теперь с него было спрос? Он по-прежнему едва держался на ногах, у него болела голова и отчего-то тошнило, едва он поднимался с подушки. Уже подумывали: не послать ли кого в лес за бабкой Марылей, однако Тэкля рассудила, что, пожалуй, можно обойтись. По ее разумению (а она и сама неплохо смыслила в лекарстве), ничего серьезного с парнем не случилось, и ему теперь нужен только покой да побольше травяного отвара с медом — и через денек-другой будет здоров.

На следующий день после того злосчастного побоища Янка принес ей Савосины вилы, о которых поначалу совсем позабыл, забросив их в дальний угол двора.

Тэкля не сказала ему ни слова упрека. Она ни в чем и не упрекала его; даже напротив — сама ощущала себя в чем-то повинной. Так, во всяком случае, ему показалось.

Эта рослая, крупная, обычно столь уверенная в себе женщина теперь отчего-то почудилась ему совсем маленькой, сгорбленной, трогательной.

— Вот ведь как все обернулось, — вздохнула она. — Что нам и делать-то теперь — не знаю.

— Что теперь поделаешь? — отозвался он, не поднимая глаз. Как ни поверни — все худо!

Они ни в чем не винили друг друга, но каждый винил себя. А вина была одна, общая: ни один из них не видел выхода из этого тупика, куда загнала их судьба и собственное безрассудство. Янке было тяжелее, чем Тэкле: ей еще мерещился последний спасительный путь, хотя он и был, по ее мнению, далеко не самый лучший. Он же знал точно, что любое решение окажется гибельным.

Л ю б о е! Ибо Тэкля не знала самого главного: этой ночью вновь проснулось давнее его проклятие, вернулся отступивший было недуг. Тяжкий приступ удушья терзал его почти всю ночь, мучительно-знакомо разрывая грудь. Снова маячила перед глазами страшная костлявая старуха с косой, а рядом с нею торжествующе ухмылялся черный демон.

Ну что ж, пусть его ухмыляется, пусть торжествует: ему удалось то, чего не смогли сделать люди. Савка теперь уймется, и дядька Рыгор может быть спокоен. Еще вчера он готов был со всем белым светом сражаться за Лесю; теперь же он не имеет права ломать ей жизнь…

… Тем же вечером хлопцы подстерегли его у околицы. Он едва успел прижаться спиной к стволу дерева, когда из мрака ближайших кустов выступили и окружили его грозным полукольцом черные бесшумные тени. С неба, сквозь волнистые облака, светил месяц; в его тусклом неровном свете Горюнец различал очертания знакомых фигур; порой зловеще-голубовато посверкивали глаза.

Он узнал старших сыновей Рыгора — Артема и Степана. Здесь же были и братья Луцуки, те самые Луцуки, что прежде так любили забегать к нему в гости, что учили его Митраньку играть на скрипке. Эх, жизнь…

Зато он ничуть не удивился, увидев тут же всех троих Горбылей: уж этим-то сам Бог велел! И все же ему стало немного не по себе, когда пробившийся сквозь облака лунный луч упал на лицо юного Хведьки. В мертвенно-голубом свете Горюнец увидел его закушенную губу, сжатые кулаки и полные бешеной ненависти глаза. Он бы уже кинулся на него, если бы Симон не придерживал брата за локоть.

— Что вам нужно? — сдержанно спросил Горюнец, хотя их намерения были более чем очевидны. Просто надо было кому-то начать.

— Сдается нам, — ответил Артем, который, видимо, и здесь был у них за главного, — что батька твой в детстве обхождению тебя не выучил. Ты вот старых друзей встретил, а не здороваешься.

— Так виделись уж нынче, — бросил Янка.

— С кем-то ты и виделся, а с иными и нет, — ухмыльнулся Артем. — С нами ты в поле встречался, с Луцуками у околицы, Хведька вот и сам тебя знать не хочет, а одного-то и позабыл!

— Это кого же?

— А вот кого! — Артем и Степан вытолкнули вперед Михала.

— Обидел ты его нынче, обошел, — заметил Симон Горбыль. — Али думаешь, коли Савка по твоей милости хворый лежит, так за друга его и вступиться некому? Нет уж, ты выйди да поклонись ему в пояс!

— Что ж — сразу да в пояс? — усмехнулся Янка. — В пояс, друг мой, только отцу родному кланяются да старцам почтенным.

— Ишь ты, умный какой! — восхитился Симон. — А ты, Артем, говорил — обхождения не знает! Ну так слушай же ты, мразь! — нежданно вызверился он. — Михалек тебе хоть и не отец родной, да зато он честный хлопец, а ты сучий выкидыш, каких земля носить не должна, а потому тебе за счастье почитать надо пятки ему вылизать!

— Убью, гад ползучий! — по-смешному тонким голосом завизжал Хведька и со слепым отчаянием подростка ринулся на врага.

Это, разумеется, у них тоже было предусмотрено. Хведьку в эту минуту нарочно перестали удерживать, чтобы он дал волю своему буйству и нанес первый удар. Янка, разумеется, мальчишке спустить не может — поневоле будет вынужден дать сдачи. А уж тогда с криком «Наших бьют!» всей сворой накинутся остальные.

Горюнец, однако, на эту удочку не попался. Неуловимым движением он уклонился, ушел в сторону. Что ни говори, а тайные длымские приемы он знал получше юного Хведьки, неопытного и неумелого. Со стороны же показалось, будто и не Янка уклонился, а сам Хведька глупо промазал: кулак его вместо Янкиной головы со всего налета ударился о твердый ствол дерева.

— Ну вот, теперь бедному вязу ни за что досталось, — протянул насмешливо Горюнец, глядя на Хведьку, который, совсем не по-геройски взвыв от боли, поднес ко рту ободранный до крови кулак.

Хлопцы вокруг загоготали, явно растерявшись — такого поворота дел они никак не ожидали. И Янка стоял перед ними, глядя им прямо в глаза — вовсе не испуганный, растерянный — собранный, полный спокойной решимости, готовый к отпору.

Меж хлопцами снова прошел глухой ропот. Братья Луцуки переглянулись, пожали плечами. Хведька потерянно зализывал ссадину, недоумевая, отчего же вдруг все пошло наперекос, и теперь вместо кровавого побоища — тягостное глупое молчание, и сам он выглядит не бесстрашным мстителем, а скорее севшим в лужу дурнем.

А Янка продолжал испытующе смотреть на них, и тревожный лунный свет мерцал в его напряженных глазах.

Санька Луцук не выдержал первым:

— Рынька, чует мое сердце — не то… Тебе охота — за Савкой следом?..

— Мне — нет, — с готовностью отозвался старший брат. — Пойдем-ка мы с тобой, Алесь, от греха подальше!

Вслед за ними отступил и Артем, собравший всю эту честную дружину, несомненно, по зачину Горбылей.

— Могли бы и сами разобраться, — бросил он Симону. — Было, право, из-за чего в набат звонить!

И в эту минуту Янке почудилось в лице брата что-то похожее на скрытое уважение.

И вот перед ним остались лишь трое Горбылей, трое главных противников.

— И все равно ты гад! — беспомощно выкрикнул Хведька.

Снова метнулся в лицо его кулак — и вновь ободрался о твердую шершавую кору.

— Опять тебе вяз не угодил! — усмехнулся Янка.

— А ведь прав браток, — перебил Симон. — В одном только он не прав: не потому ты гад, что девку у нас перебил, а потому, что ни о ком не думаешь, только о себе об одном!

— Подыхать ему пора, а не девок портить! — бросил Михал.

— Помолчи, Михалек! — осадил его старший брат. — Знаю, что ты ответишь, — снова обратился он к Янке. — Сам знаю, что порчи у тебя на уме не было, ты жениться хотел. Да только на себя взгляни: хоть и немногим ты старше нас, а жизнь твоя уж кончена. Ну ладно бы ты еще вдову какую приглядел — вдове что одной бедовать, что за тобой, хворым да убогим, разницы большой нет. Так ведь вдова тебе, видите ли, негожа, тебе девчину молодую подавай! Топленых сливочек захотелось, кислого молока нам не надобно! А о ней ты подумал? На позор девку выставил, всех женихов разогнал! Как же, куда другим хлопцам до тебя: ты ведь у нас огни и воды прошел, всякие дива повидал! А у Аленки вся жизнь впереди, она красавица, умница, любого могла бы выбрать…

Горюнец усмехнулся одними губами, вспоминая этот «любой» выбор, состоявший на деле из одного только Михала.

— Ну, что молчишь? — продолжал Симон. — Что, неправду я говорю? Ну, допустим, женишься ты на ней — дальше что? На сколько тебя еще хватит, убогого? Тебе что: накахался вволю, наплодил целый выводок, да и помер себе на здоровье! А что ей с тем выводком с сумой по миру идти — до того тебе и дела нет! Да ну его, о чем с этим мерзавцем толковать, он все равно слушать не станет… Пойдем, хлопцы!

…Он не испытал облегчения, оставшись один. Все то, что сказал Симон, он знал уже и сам, а Симон лишь облек это знание в словесную форму.

Он крепко зажмурился, пытаясь прогнать, развеять вставшую перед глазами картину. Но видение никуда не ушло, не рассеялось, лишь стало еще отчетливей и ярче.

Вот бредет по полю, вслед за тощей кобыленкой, за тяжелой сохой, его Леся. Стиснув зубы, с трудом удерживая оглобли, ведет она борозду. Он отчетливо видит, как дрожат от напряжения ее тонкие руки, как вихляются, ходят туда-сюда непослушные оглобли, как вслед за ними шатается, ровно былинка на ветру, вся ее хрупкая фигурка. А лемех идет вкось, сбивается о камни, скользит поверху…

Так же, помнится, шла за сохой и его покойница-мать…

«…Последние дни она уж и не вставала совсем, — зашелестел в памяти Лесин голос. — Почернела вся, высохла… А голосочек какой стал слабенький… А однажды поутру забежала я к ней, а она… остыла уже совсем! И глаза закрыты, и руки на груди крестом сложены…»

Он вздрогнул от ужаса, разгоняя наваждение. Он не вправе допустить повторения этой беды и не допустит.

Леся пришла к нему на следующий вечер. Никто теперь не следил за ней: Савел был еще слаб, а Тэкля была слишком озабочена его здоровьем, чтобы еще и караулить бедовую внучку.

Он встрепенулся, услыхав ее шаги на дворе. Гайдук приветствовал ее радостным лаем. Чуть заскрипела дверь. Он обернулся — Леся стояла в дверном проеме — в рубахе с подвернутыми рукавами, в темной длымской паневе с двумя черными полосами понизу. Тонкие смуглые пальцы теребили гашник. А ему отчего-то вспомнился тот далекий летний день, когда он вернулся домой, и Леся сообщила ему горестную весть о кончине матери. Тогда она так же стояла в дверях — темный точеный силуэт в ярком прямоугольнике света, и так же теребила тонкими пальцами гашник будничной паневы. Слезы навернулись ему на глаза — Лесину фигуру окружил плавающий дымчатый ореол, совсем как в тот далекий день… Тогда, помнится, он тоже едва сдерживал слезы, перед глазами все плыло и двоилось.

— Ясю! — тихо позвала она.

— Да? — откликнулся Горюнец.

— Ясю, милый! — подалась она ему навстречу.

— Полно, Лесю, полно! — остановил он ее.

— Да что с тобой, Ясю? — ахнула девушка. — Что случилось, каханый мой?

Она уже почуяла неладное, но еще не понимала, насколько все серьезно.

Горюнец бережно снял ее руки со своих плеч.

— Не я твой каханый, Лесю, вот что, — ответил он.

— Как — не ты? — растерялась девушка. — А кто же?

— Кто бы ни был, да только не я. Послушай меня, Лесю. Пустое все… Одно слово — не судьба… Я… Я не люблю тебя.

Она изумленно вскинула ресницы, затем вздохнула и с облегчением рассмеялась:

— Ясю… А я-то сразу и не поняла, что ты шутишь.

— Я не шучу, — перебил он. — Лесю, постарайся понять. Ты молода, тебе жить бы да радоваться… А я… За мною ты себя погубишь.

От этих слов Лесины черные брови гневно взметнулись, глаза вспыхнули жутким огнем.

— Все ясно, — произнесла она мрачно. — Это они.

— Кто — «они»? — не понял Янка.

— Горбыли, кто же еще? Это они голову тебе затуманили, с толку сбили. Они и без того по всему селу трубят, что-де я молода, а твоя жизнь кончена… Их это слова! Ох уж, право, эти мне Горбыли!

— Нет, Лесю, — печально ответил он. — Это не Горбыли. Это — жизнь.

— Будь она проклята, такая жизнь! — выкрикнула она в гневном отчаянии. — Будь прокляты они все!

Закрыв лицо руками она бросилась прочь из хаты — только косы плеснули следом.

Он едва удержался, чтобы не броситься вслед за нею, как непременно сделал бы раньше. Но теперь он не вправе был ее останавливать. В бессильном горе опустился он на лавку, закрыв руками лицо, как только что она. Впереди ждала его жизнь — одинокая, безотрадная и, видимо, недолгая. А в душе вновь поселилась черная пустота — как тогда, после ухода Кулины.

Он не помнил, долго ли так просидел в тяжком своем оцепенении; но когда отнял наконец от лица руки, солнце уже скрылось за лесом, над его черными вершинами дотлевала кромка зари, а в темнеющем небе замерцали редкие звездочки.

Он тяжело поднялся, накинул на плечи свитку и вышел из хаты прочь.

Она бежала через перелесок, не разбирая дороги, ничего не видя от слез — совсем как в то недавнее воскресенье, когда у нее мучительно открылись глаза на Данилино вероломство. Но теперь все было много тяжелее и безысходнее, чем тогда. Тогда се ее отчаяние, по существу, сводилось к полудетской обиде, к уязвленному самолюбию отвергнутой девушки, которой предпочли ту, что была со всех сторон хуже, но зато могла похвалиться «высоким родом». Ну, еще ехидное злорадство подруг, и боль обманутой мечты. Все это, конечно, было и горько и обидно, но, по большому счету, не так уж и страшно.

Теперь же она чувствовала, что земля уходит у нее из-под ног, что иссякают последние силы, которые она черпала прежде из благодатного и чистого источника, теперь навсегда закрытого для нее. Ясь был не только старым другом; за эти долгие годы он успел стать частью ее самой, частью неотрывной, неотделимой. Казалось немыслимым, невозможным, чтобы эта часть вдруг взяла и предала ее. Нет, в глубине души она понимала, что Ясь ее не предал, знала, как мучительно далась ему эта ложь о том, что он ее больше не любит, и что лишь тревога о ее будущем заставила его сказать эти горькие слова. Но мог бы, по крайности, прежде у нее спросить! И она бы ответила со свойственной ей горячностью, что ее не страшат никакие невзгоды, и никогда она его не покинет.

Но он, не спросясь, решил все по-своему. Она знала, каким упрямым и каменно-твердым может быть Ясь, когда убежден своей правоте. И пусть он по-прежнему любит ее — разве легче ей от этого, зная, что никогда он больше ей об этом не скажет?

Куда она бежала? Она не задумывалась об этом — ноги сами несли ее к Елениной отмели. Она позабыла и про Янкины запреты, и про гайдуков, которые могут подстерегать ее там. У нее не было мысли сделать ему назло, просто это было с детства дорогое ей место, куда она привыкла прибегать со своими большими и малыми бедами. Там, стоя на низко вымытом небольшом обрыве, глядя, как набегают на желтый песок легкие волны, как мерцает на солнце водяная рябь, вспоминала она о той далекой страшной беде, что постигла некогда их Длымь. Порой видела она мысленным взором прекрасный и строгий лик праматери Елены, что укоряюще качала головой. И ей бывало стыдно, когда вспоминала она, сколь ничтожны ее мелкие напасти в сравнении с настоящей бедой. И с этим стыдом у нее отчего-то просыхали слезы, уходили обида и гнев, и делалось на душе легко и покойно.

Теперь над Елениной отмелью лепетали березы, гасли в речных водах золотисто-алые блики заката. Как давно, казалось, не приходила она сюда! Тогда деревья еще были окутаны легкой зеленой дымкой, теперь же листва стала густой, насыщенной, взрослой. Почти сравнялись цветом, столь различные прежде, береза и граб, ветла и рябина.

Она подошла к своей березке, коснулась пальцами тонких веточек. Деревце совсем уже оправилось от давнего увечья и теперь шелестело на ветру живой листвой, не отставая от здоровых подруг. Ветерок развевал, слегка теребя, растрепанные концы повязанной вокруг березки холщовой ленточки, добела выцветшей на солнце.

Ей вспомнилось, как почти год назад она подвязала этой ленточкой — тогда еще цветной, голубой — безжалостно сломанное деревце. Это было в тот самый день, когда Ясь отдал ей, спасшей от погони беглую крепостную девушку, золотые колты праматери Елены. Эти колты она хранит все в той же берестяной табакерке, в надежном уголке за печкой. Ей и в голову прежде не приходило когда-нибудь их надеть — и вовсе не из опасения, что могут отнять или украсть, о чем в свое время предупредил ее друг. Просто чувствовала она, что не пристало ей таскать повсюду своих древних хранителей, трясти ими где ни попадя у людей на глазах. Да и как их носить? В уши вдеть, навроде сережек? Она как-то примерила тайком от всех — красиво вышло, спору нет, да только уж больно неловко: тяжелые они, мочки тянут.

Да и носили их, как ей откуда-то смутно помнилось, совсем по-другому: вроде бы к вискам крепили, к венчику налобному, на узеньких плетеных лясках. Такую ляску и поныне запросто выплетет любая девчонка-шестилетка. У нее и у самой полным-полно таких лясок, сплетенных еще в детские годы. Так что на крайний случай у нее нашлось бы, на что повесить колты. Да вот никак до сих пор не сподобилась на лясках примерить: то было недосуг, то народу полна хата, а как выдавалась свободная минутка — отчего-то сразу из головы вылетало.

А теперь вот незнамо с чего припомнилось. Ах, праматерь Елена! Пожалей свою крестницу, посоветуй, как ей быть и что делать…

В последнее время Юстин Галич стал все чаще наведываться в корчму. Не оттого даже, что так уж любил выпить — хотя и этот грех за ним тоже водился, что тут и говорить! Но так тяжко и тревожно было теперь в Галичевой хате, что хоть беги прочь, куда глаза глядят, только бы на вольный воздух… Да что он, в самом деле, нешто и хмельной угар вольным воздухом ему чудится после гнетущей этой мрачной тревоги, что висела под потолком, словно свинцовое дыхание близкой грозы?..

Старик толкнул тугую дубовую дверь. Она подалась привычно-тяжело, нехотя заскрипела. Темная корчма встретила его кислыми хмельными парами и неровным гулом голосов. За столами сидели все старые знакомые, друзья и соседи: Тарас, Ленька, седоусый Халимон. Все они радостно окликали старого приятеля, махали руками, зазывая каждый к себе. Возле окна сидели за полуштофом двое ольшаничей — они тоже кивнули вошедшему. Кивнули сухо и как будто даже виновато — они доводились какой-то родней злополучному Даниле Вялю, обидевшему Юстинову внучку.

А за стойкой стояла, кивая и улыбаясь, шинкарка Бася. Она тоже поманила Юстина рукой. Привычная улыбка на ее губах казалась приклеенной, а глаза были озабоченными, почти испуганными. С каким-то нездоровым любопытством, смешанным со страхом, указала она подошедшему Юстину на одного из тех, кто сидел за столами — на высокого парня, что в одиночестве горбился над штофом в самом дальнем углу. Юстин и сам вздрогнул, узнав его; вот уж кого никак не ждал и не желал увидеть он здесь! Мурашки побежали по старой спине, когда разглядел он, что вдруг сталось с недавнем красавцем. Еще вчера ладный и стройный, теперь он казался просто длинным, неуклюже-костлявым. Под наброшенной бурой свиткой острыми углами выпирали плечи, по-мертвому неподвижно свисали пустые рукава. И русые кудри уже не вились ковыльной волной — неопрятными космами спускались на шею.

— Гость мой новый, — зашептала Бася, прикрывая рот ладонью. — Не знаю, право, что с ним и делать, как бы до беды не дошло… И кто бы мог подумать: добрые люди звали — не шел, а тут вдруг — здрасьте! — является, никем не званный, и глушит теперь по-черному, аж глядеть страшно…

— Эй! — разнесся вдруг по всей корчме сухой и как будто надтреснутый голос, такой знакомый, и при этом пугающе чужой. — Иди сюда!

Это сидевший в углу парень поднял отяжелевшую голову и теперь в упор глядел на Юстина — из-под густых бровей, из-под спутанного припотевшего чуба.

— Это ты… меня кличешь? — спросил, заикаясь, потрясенный старик.

— Нет, святого Петра! — отозвался тот. — Присядь да выпей со мной, тут еще довольно осталось.

Юстин потом и сам не мог понять, отчего вдруг послушался Янку. Он был настолько потрясен, что не обратил внимания даже на Янкину фамильярную непочтительность, с какой тот окликнул его, почтенного старого человека, да еще и на «ты», чего никогда бы не позволил себе на трезвую голову.

— Ясю… Да что с тобой? Ты ли это?.. — только и смог вымолвить старик, подойдя вплотную.

— Что, нехорош такой? — усмехнулся Янка. — Горе-то, деду, одного рака красит. Эй, хлопчику! — остановил он пробегавшего мимо Абрамку, Басиного сынка. — Принеси-ка еще калишку!

Быстро кивнув, мальчишка исчез, а Юстин вдруг разглядел, что Янкины глаза, еще недавно лилово-синие, стали теперь тускло-серыми, словно остывший пепел.

Вернувшийся Абрамка поставил на стол еще одну калишку, а к ней — глиняную миску с нарезанным житным хлебом, тонко наструганным салом и двумя солеными огурцами.

— Вот… — сказал он, смутившись. — Мамка велела. Говорит — нехорошо так-то… не закусывая…

Горюнец потрепал его по курчавой жесткой шевелюре, пригладил непокорные, дыбом вставшие вихры, напомнившие ему…

— Темно уже совсем, Митрасю, — произнес он печально-ласково. — Спать тебе пора…

— Я не Митрась, — возразил мальчик.

— Митрась, Абрась, все одно — спать пора…

Он поднял со стола наполовину опорожненную бутыль, налил в пустую калишку, пододвинул старику. Затем плеснул себе. Бутыль дрожала в его нетвердой руке, горелка плескала мимо. Старик со все нарастающим ужасом глядел, как он взял чарку и, не поперхнувшись, целиком опрокинул в рот.

— Ясю! — ахнул старик.

— Чего тебе? — отозвался Янка. — Ты пей, закусывай, для тебя же принесли.

— Ясю, опомнись! Нельзя же так…

— И это нельзя? — усмехнулся тот. — А что ж тогда можно? Хороши вы, старики, забороны ставить: того нельзя, этого не велено… Вот и Рыгор мне все уши прогудел: не трожь, да оставь! Как же, все вы, старики, лучше всех знаете, вы одни и правы всегда бываете, а те, кто помоложе — те и рта не раскрывай, покуда молоко не обсохнет! То молод я вам, то стар… Не угодишь на вас!

— Да за что же ты, Ясю, на меня-то плачешься? Нешто я корил тебя когда? Это все Савел никак не уймется, да и то вроде притих за последние дни…

— Отчего бы ему и не притихнуть, он свое дело сделал. Отнял последнюю радость… Одно только мне теперь и осталось — вот…

Он снова плеснул себе горелки, разливая кругом.

— Хорошо, Алеся тебя не видит… такого!..

— Алеся… — в Янкином голосе прозвучала острая боль. — Отпустил я ее, деду… Что ей за мной… маяться только.

— Как отпустил? — закашлялся дед. — Что ты такое говоришь, опомнись! Куда ты ее отпустил — к Михалу? Своими руками Михалу отдаешь? Ну спасибо, обрадовал, разумник ты мой!

— Как — Михалу? — не понял Янка. — Зачем же Михалу?

— А кому?

— Ну, нешто других нет… лучше?

— Есть, да не про нас! — выкрикнул дед, нервно глотая остаток водки. — Разогнал ты, друг мой, всех добрых хлопцев, а теперь и сам отступаешься! А куда ей деваться? Михал один и остается, обсевок этот, что больше никому не нужен! А уж Михал-то, будь покоен, за все на ней отыграется: и за гордость былую, и за насмешки людские, и за то, как ты зимой рыло ему начистил! Думаешь, он забыл? Нет, брат, шалишь… До тебя ему добраться — руки коротки, так он на Аленке душу отведет… Хоть ее бы пожалел, коли нас не жалеешь… Болит душа-то, родная ведь кровь! И бабка моя извелась вся, места себе не находит. И за тебя отдать — боязно, да все же, глядишь, обойдется еще… А за Михалом ей одно только и есть: пропадать! А ты бросаешь ее, отдаешь недоноску этому, отступаешься! Скотина ты бессовестная!..

Старик яростно плюнул в сторону, поднялся из-за стола и пошел прочь, легонько пошатываясь от выпитого и услышанного. Горюнец проводил его затуманенным взором, еще не вполне осознавая смысл его слов. Потом сжал ладонями виски и какое-то время сидел так, словно желая остановить идущую кругом голову.

Шинкарка Бася с нарастающей тревогой следила, как меняется о на глазах, как расправляются сгорбленные плечи, как неуклюже-деревянное тело под накинутой свиткой вновь обретает былую стройность и четкость линий, как угасшие было очи загораются недобрым огнем, словно у одержимого.

Он и сам дивился, чувствуя, как возвращаются к нему силы, какую горячую не по-трезвому ясность обретают мысли.

«Михал…, - носилось у него в голове. — Охальник, остолоп… Ни рожи, ни кожи, ни мозгов в голове… Что от такого родишь?.. И за такого — мою Лесечку? Касаточку мою, зорьку ясную… Уклеечку мою серебряную… Помнишь, Лесю, ты спросила меня тогда на погосте: неужто и нам придется… черту перейти? А я тебе ответил: погодим пока… Да только боюсь теперь: не получится нам с тобой погодить… не выходит по-доброму… Прости меня!..»

Он поднялся из-за стола и двинулся вдоль прохода. Его мотало из стороы в сторону, а голова теперь стала непривычно легкой, словно пустой…

Лесе наскучило сидеть в темной тревожной хате, подавленно глядя, как за окнами все больше сгущаются, синеют, мутнеют сумерки, медленно превращаясь в ночную мглу.

Давно отвечеряли, и дед Юстин опять куда-то исчез, как часто делал в последнее время. Хотя, почему «куда-то»? Всем известно, где он пропадает: у тетки Баси в корчме…

Савел лежал тихо и, кажется, спал. Ганна, сидя у светца, чинила белье, Тэкля на лавке вязала, звякая спицами, а сама Леся наладила самопрялку и теперь под монотонное жужжание колеса тянула шерстяную нить. Руки ее привычно и ловко делали свое дело, в то время как сердце давил тяжелый камень.

Сейчас она больше всего боялась ненужных расспросов. Зная, как быстро на селе расходятся новости, она теперь ожидала, что всем вот-вот станет известно об ее размолвке с Ясем. Порой ей чудилось, что домашние уже знают об этом — их могла оповестить любая соседка, видевшая, как она, вся в слезах, опрометью выбежала из Горюнцовой хаты. Она опасалась лишний раз стукнуть педалью, боялась на миг остановить прялку, чтобы перевести дух: стихнувший гул колеса мог привлечь к ней внимание. Тэкля, правда, ничего пока не говорила, однако, украдкой бросая на нее тревожные взгляды, присматриваясь к едва уловимому движению темной ироничной брови, Леся все больше убеждалась: бабке что-то известно.

Девчонка вся сжалась, когда Тэкля наконец заговорила, и с облегчением перевела дух, когда оказалось, что речь совсем не о том.

— Загулял, верно, дед наш! — вздохнула бабка. — Опять, небось, с петухами домой завалится, а нам вставать засветло…

И тут Леся, сама не зная отчего, с готовностью вскочила из-за прялки.

— Я сбегаю, бабусь, приведу его домой. Я мигом!

— Эй, ты куда? — окликнула бабка. — Окстись, ночь на дворе!

Но услышать было некому: Леся уже растаяла в мглистом ночном тумане.

Она бежала через перелесок, за которым у поворота ожидала корчма. Черные ветви раскачивались над головой, меж ними мерцало густо-синее вечернее небо. Легкий ветерок веял в лицо, играл непослушными прядками волос, слегка раздувал темную распашную паневу. Вечер был сырой и прохладный, а она не взяла с собой даже свитки, была в одной кабатке-разлетайке — легоньком коротком навершничке без рукавов. Ну да пусть, она ведь не зябкая. Год назад ей довелось целую ночь провести на реке — тогда она была и вовсе в одной тоненькой сорочке, с голыми плечами и руками. Правда, на другое же утро слегла в горячке, но скорее из-за пережитого волнения, нежели из-за простуды.

Ах, Леся, Леся! Знай ты обо всем загодя — верно, и шагу не ступила бы за порог. Да что поделаешь: вероятно, оттого мы и не знаем нашей судьбы. Даже провидцы порой ошибаются, видя дальнее грядущее и не замечая ближайшего…

За поворотом лес кончился. Далее дорога вилась по открытому полю, и здесь у самой обочины стояла Басина корчма — та же крестьянская хата, крытая соломой, только побольше.

Еще издали ей стало ясно, что внутри что-то происходит: в освещенных окнах мелькали беспокойные тени, сквозь приоткрытую дверь доносились грубые возбужденные голоса. С первого же взгляда стало понятно, что внутри ей делать нечего.

Все же она подошла поближе и осторожно заглянула в окно. Глазам ее предстало весьма неприятное зрелище. Посреди опрокинутых стульев, пустых бутылок и битых черепьев по полу катались два почтенных ольшанича, в данную минуту безобразно пьяных. Достойные шляхтичи таскали друг друга за чуприну и тузили кулаками с таким жаром, что, пожалуй, посрамили бы даже Яроськиных гайдуков, по части пьяных драк не знавших себе равных. Остальные посетители сбились вокруг, подгоняя дерущихся свистом, хохотом и дельными советами, а бедная Бася, всплескивая руками, тщетно пыталась унять своих не в меру расходившихся гостей. Деда Юстина среди них не было, и Леся недоуменно пожала плечами, гадая, отчего же он тогда не попался ей навстречу. Другой дорогой, верно, пошел…

Оставаться здесь дальше было незачем, и она повернула к дому.

Правду молвить, ей было немного жутко поздним вечером возвращаться одной по пустынной лесной дороге, и она прибавила шагу, чтобы поскорее пройти тревожное место — темный сумрачный перелесок, ободряя себя, что, мол, ничего страшного нет, одни пустяки. Вот прошлым летом, когда она, одетая в одну лишь сорочку и зеленый русалочий венок, увозила по Бугу беглую крепостную девушку мимо карауливших в засаде гайдуков — вот тогда она и в самом деле натерпелась страху — упаси Боже!

Тем не менее, она облегченно вздохнула и расслабилась, когда перелесок кончился, и она вышла на знакомую поляну, где стояла их Длымь. Почти везде уже спали, хаты стояли черные, и лишь кое-где, в том числе и у них, теплился в окнах огонь.

До дома было уже совсем близко, и она совершенно успокоилась, торопясь мимо знакомых хат, мимо пустых дворов и черных окон, когда возле Луцукова плетня ее вдруг окликнули по имени.

Худой высокий человек в накинутой на плечи свитке стоял возле тына, опираясь на него рукой.

— Ясю? — удивилась она. — Что ты здесь делаешь?

Он шагнул к ней, протянув руки навстречу, и отчего-то вдруг пошатнулся.

— Тебе худо? — испугалась девушка. — Пойдем, домой провожу.

Он вздохнул, и Леся поморщилась от тяжелого кислого духа.

— Выпил? — отшатнулась она в ужасе.

Однако было поздно: тяжелая рука легла ей на плечо, крепко сжала.

— Ой, пусти! — она рванулась, пытаясь освободиться, но безуспешно.

Он обхватил ее другой рукой за талию, рывком прижал к себе. Горячие губы зашептали в самое ухо, обдавая хмельным дыханием:

— Лесю! Лесю, послушай! Нельзя нам больше ждать, слышишь? Нет другого пути…

Губы горячо защекотали, целуя в шею. Рука, лежавшая на талии, опустилась ниже, скользнула по ягодицам. Не оставалось никаких сомнений в том, что он задумал.

— Пусти меня! — она уперлась ему в грудь кулачками, силясь оттолкнуть.

Он усмехнулся и крепче сжал объятие — без малейших усилий, однако она оказалась стиснутой так, что теперь не могла даже двинуться: локти оказались тесно прижаты к бокам, предплечья — к груди, а лицо — почти что ему в подмышку. В ноздри ей ударил горячий мужской пот, смешанный с хорошо знакомым полынным духом, тонким и горьковатым. Ноги у нее внезапно подкосились, и она смогла лишь отвернуть голову, чтобы не слышать этого пьянящего тяжкого запаха, ставшего вдруг таким страшным.

— Тихо, радость моя! — снова зашептал над ухом его голос. — Не отдам я тебя никому, никакому Михалу… Дулю ему глодать, паскуднику!.. Вместе будем с тобой, навеки… Немножко только потерпи, самую малость… Недолго это… На тебе греха не будет, я все на себя приму.

— Пусти, кричать буду! — выдохнула она.

— Попробуй! — упругие влажные губы впились ей в рот, заглушая крик. Она едва не задохнулась от кислого хмельного угара.

В следующую секунду, сбитая с ног, она упала навзничь в густой бурьян, что буйно разросся возле Луцукова тына. Она успела лишь подивиться, что почти не ушиблась, прежде чем он всем телом навалился на нее сверху.

Позднее, придя в себя и вновь обретя способность рассуждать, она поймет, что это он подложил ей руку под затылок, тем самым смягчив удар.

Но в ту минуту она ничего не в силах была понять. Она почти обезумела, увидев въяве картину из своего ночного кошмара: безлюдная мглистая ночь, темный глухой бурьян и четкий силуэт нависшего над ней мужчины; она не разглядела тогда во сне его лица, но запомнила резко очерченные высокие скулы, чуть запавшие щеки, характерные контуры плеч.

Потная рука зашарила по ее груди, легко расстегнула пуговку у ворота, потянула рубашку с плеча. Душащий рот наконец отпустил ее губы, припал к плечу у самой шеи, жадно, до боли впиваясь. Однако девушка не успела даже вздохнуть, не то что крикнуть — другая ладонь тут же наглухо закрыла ей рот, стиснув его вместе с носом. Она попыталась укусить эту руку, но зубы бессильно клацнули, не достав. Подол ее высоко сбился, бесстыдно оголив ноги; она с содроганием ощутила, как их защекотал сырой холодный воздух. Леся снова дернулась, завозила головой, отчаянно пытаясь вырваться из железной хватки насильника. Тот рывком вклинил ногу ей между бедер, легко разомкнув крепко сжатые колени. Ненасытные губы все еще терзали ей шею, потом сползли ниже…

Каким-то чудом ей все же удалось вывернуться, стряхнуть цепкую руку со своих губ. Пустынную тишину разорвал ее дикий, почти безумный крик, тут же, впрочем, задавленный беспощадной рукой, но поздно: крик был услышан.

За темным высоким тыном на Луцуковом дворе истошно забрехал рябой вислоухий пес, ему ответил разноголосый лай на соседних дворах. У Луцуков стукнула и заскрипела дверь, послышался встревоженный, еще немного заспанный голос тетки Арины.

— Кричал кто-то. Ты слышал, Матвей?

— Как не слыхать? Вопили, ровно кто режет!

— Эй, отзовись! — окликнула тетка Арина. — Есть кто живой?

— Тихо, — пожал плечами Матвей. — Верно, почудилось.

— Обоим сразу? — усомнилась жена. — Да и Курган, гляди, с чего-то растревожился. Что-то не то, Матвей!..

Одна за другой заскрипели двери на соседних дворах, послышались сонные голоса.

— Кто кричал?

— Что за напасть?

— Да нет, вроде никого…

Леся слышала эти такие близкие голоса и отчаянно напрягалась, чтобы хоть шорохом заявить о себе, но Янка придавил ее к земле всей своей тяжестью, не давая ворохнуться. Одетый в болотно-бурую свитку, он был почти неприметен глазу, да к тому же скрывал их высокий черный бурьян, а ночь выдалась туманная.

— Услыхали-таки, — со злостью в голосе прошипел Янка. — Тихо лежи, слышишь?

Недоумевая, соседи понемногу расходились по своим хатам. Когда они вновь остались одни, Янка неожиданно ослабил хватку.

— Не вздумай снова орать! — предупредил он. — Недоставало еще, чтобы нас тут застали.

Неловким движением он оправил на ней сбившуюся юбку, натянув подол на матово белевшие в темноте колени. Затем потянулся к шее, собираясь, видимо, привести в порядок растерзанный ворот. Леся отшатнулась, будто ужаленная, судорожно закрывая руками грудь. В тот же миг она, как вспугнутая перепелка, взлетела на ноги и опрометью бросилась прочь.

Она не помнила, как очутилась на своем дворе, возле бочки с водой — той самой, глядясь в которую, прошлым летом чернила она брови и наводила на лицо мертвенно-лунную бледность, примеряя на себя личину холодной русалки.

Теперь она вновь наклонилась над бочкой, окунула в прохладную воду дрожащие руки. Ни о какой бледности сейчас, виидимо, не было и помину — лицо пылало, болели припухшие губы, шею до сих пор саднило от его бесстыдных поцелуев. Ее кидало то в жар, то в озноб, ум ее отказывался принимать то, что едва не произошло, а душа металась, словно потерянная. Ясю, Ясенька… Что же это с тобою вдруг сталось, как теперь жить?… Нет больше прежнего Яся — доброго, надежного, любимого. Новый — с потными бесстыдными руками, неумолимо-жадными губами, с тяжелым смрадным дыханием — заслонил его совершенно.

Она плеснула себе в лицо холодной воды, чтобы хоть немного остынуть, и тут только смогла прислушаться к доносившимся из хаты голосам.

— Ах, мерзавец, ну чистый мерзавец! — надрывался внутри дед Юстин. — Вот уж чего не ждал от него…

— Уж знают! — ахнула Леся. — Боже правый, откуда? Как же мне теперь домой-то показаться?..

Она тихонечко скользнула в сени, успев порадоваться, что дверь в горницу затворена.

— Аленка-то за тобой побежала, а так до сих пор и нету, — донесся до нее встревоженный голос бабушки.

— А хоть бы и была — и ей то же самое повторю: мер-за-вец! Ну его в болото, коли так, без него проживем! — гнул свое хмельной голос деда.

Леся замешкалась в темных сенях, зачем-то перебирая висевшие на гвозде свитки, на ощупь отыскивая свою. Потом только внезапно поняла, зачем ей свитка: чтобы скрыть греховно-красные пятна на шее, хорошо заметные в открытом вороте сорочки.

Так и не найдя своей свитки, она вдруг обо что-то споткнулась — кажется, это было пустое ведро — и еще успела расслышать звавшие ее голоса:

— Ну, слава тебе, господи, кажется, воротилась!..

— Алеся! Аленка, где ты там?

Больше ничего не слыхала.

…Вокруг были уже не тесные темные сени, а просторные заливные луга, куда в былые годы ездила она в ночное. Так же клубился молочно-голубой туман над низким пологим берегом, над серебряным мерцанием вод… А еще увидела она женщину в длинном белом одеянии, так же невесомо клубящемся, как этот речной туман. И в самой женщине тоже чудилось что-то невесомо-призрачное: она шла, не приминая травы, и светлые ее волосы тоже клубились, подобно туману, окутывая всю ее тонкую высокую фигуру. Было в ней что-то смутно знакомое, но Леся никак не могла вспомнить, где же могла ее раньше видеть…

Откуда-то из другого мира проник мерзкий запах паленого волоса, и словно издалека дошел испуганный голос невестки:

— Матуля, да вы гляньте!.. Вся шея…

Леся с трудом подняла тяжелые веки. Она лежала в горнице на лавке, над нею сгрудились тревожные лица домашних. Тэкля держала у нее перед носом тлеющий клочок шерсти, Гануля растирала виски.

— Очнулась, никак, — сказала бабушка.

Затушив в ладони дотлевающий клочок, она слегка встряхнула внучку за плечи.

— Говори, кто это тебя так? Неужто Янка?

— Да ясное дело, что не Миколка, — проворчал Савел. — Говорил я, это добром не кончится.

— Он хоть не бил тебя? — спросила Гануля.

— Нет… Нет… — прошептала Леся; язык едва ее слушался.

— Да нет, не похоже, чтоб бил, — рассудила Тэкля. — Ни синяков, ни ссадин, платье даже не порвано. Я потому и догадалась, что он — от чужого так легко бы не отделалась.

— Этот и без побоев управится! — бросил Савка. — Одна слава, что хворый, а сила — что у зубра лесного!

— Савел, отвернись! — коротко приказала Тэкля.

Савка послушно отвернулся. Тэкля начала распутывать гашник Лесиной паневы. Савел тем временем потеребил за плечо сидевшего на лавке Юстина.

— Ну вот, тату, а вы говорили: отступился, бросил… Вот как нынче солдаты от девок отступаются!

— Мерзавец бессовестный! — тупо повторял старик.

— Кто ж спорит? А вы помните, тату, вдовца того ольшанского, что войтову Анельку на гумно затянул? Ловко ведь как у него все вышло: побаловал с девкой на гумне, тавро свое на ней поставил, а там и забирай готовенькую, никто уж поперек не встанет! Анелька-то на днях третьего сынка ему родила.

— Не так все и худо, я гляжу, — заключила наконец Тэкля. — Крови нет.

— Обошлось, слава Богу, — вздохнула Ганна.

— Значит, спугнули, — мрачно процедил Савел. — Чему вы радуетесь? Наутро уж все село знать будет — срам того хуже! Чего бы там прежде про Аленку ни брехали — да то все один наговор, а тут своими глазами люди видали… Э, да ну вас всех! — махнув рукой, он снова опустился на лавку рядом с дедом и горестно закрыл руками лицо.

Ночью Леся проснулась от близкого шороха и прикосновения чего-то чужого. Она вздрогнула, отшатываясь; руки сами потянули на грудь простыню.

— Не бойся, я это, — зашептала рядом Гануля.

— Ты? — удивилась Леся. — Зачем?

— К тебе вот пришла: вдруг тебе страшно?

— Страшно? Да, Ганулька, страшно. Не уходи…

— Я не уйду. Ты не бойся, он сюда не придет. Мы его не пустим. Спи…

— Доброй ночи, — прошептала Леся и вновь забылась тяжелым беспокойным сном, обняв за шею молодую невестку.

Глава пятнадцатая

Наутро она встала рано, когда другие еще не проснулись. Спать ей совсем не хотелось, не то что иногда по утрам, когда голова тяжелая и газ не разлепить.

Леся осторожно перешагнула через спящую Ганульку — та спросонья все же заворочалась, забормотала во сне. Босиком ступая по гладким половицам, Леся наскоро оделась, потом достала гребень, привычной рукой принялась чесать волосы. Потом так же привычно заплела косу, укладывая пушистые пряди, перекинула ее на грудь и глянула на себя в зеркальце.

Ох, страсти какие! Заостренные скулы, бледно-желтые щеки — такой оттенок всегда бывает у ее смуглой кожи в минуты нездоровья. Резко чернеют пологие тонкие брови, в запавших глазах — сухой горячечный блеск, под ними залегли буро-лиловые тени. Четким контуром алеют припухшие губы, непривычно яркие, отвернутые, словно лепестки. Даже кожица на губе чуть содрана, оттого и саднит до сих пор… Следы на шее, правда, уже не красные, бледно-розовые, но все равно заметны отчетливо…

В эту минуту она вдруг ощутила себя невозможно гадкой, порочной, оскверненной, а тут еще вспомнила, кто подарил ей это злосчастное зеркальце — и размахнулась в сердцах, готовая метнуть его о стену.

И не смогла: что-то словно бы остановило, задержало ее руку. Оно было очень красивое, ее зеркальце, хоть и совсем простое — круглое, оправленное в тополь, с длинной полированной ручкой, что так удобно и ласково ложилась в ладонь. Она задумчиво провела пальцем по гладкому шелковистому дереву — светлому, в россыпи мелких темных пятнышек — и, вздохнув, осторожно положила его на подоконник.

— Что, Алеся, худо тебе? — послышался у нее за спиной голос бабушки.

Она обернулась. Тэкля стояла в одной рубахе, с неприбранной толстой косой.

— Да нет, бабунь, не так все и худо, — ответила она. — Нет чести урону. Не успел он меня…

— Знаю, — ответила Тэкля. — Кто-нибудь вас видел?

— Нет вроде… Он возле Луцукова тына меня прижал, там, где еще бурьян густой. Я закричала, а он мне рот зажал, да только Курган все равно услыхал да залаял, хозяева вышли…

— Брех собачий я слышала, — кивнула Тэкля. — Так это вы были?

— Ну да, — вздохнула внучка. — Он держал меня крепко, всей тяжестью навалился — ни вздохнуть, ни охнуть… Тень на нас падала, да и туман тоже… Нет, бабунь, не могли нас видеть, никак не могли. Я слышала, как соседи по домам расходились, и хоть бы мне голос подать…

— А потом? — вновь перебила Тэкля.

— Отпустил он меня, — поспешила ответить Леся. — До сих пор поверить не могу, с чего бы… Упредил только, чтобы орать не вздумала.

— И мне это странно, — задумалась Тэкля. — Спужался, верно, соседей, сила ушла, бывает такое у мужиков. А может, просто пожалел он тебя. Он ведь не лиходей какой, с малолетства тебя на руках носил… Это ж вовсе надо сердца не иметь, чтобы на такое дело отважиться. Ну да все равно ему это с рук не сойдет!

— Нешто камнями забьют? — испугалась Леся. — Или хату подпалят?

— Ну что ты, до такого не дойдет, конечно, — успокоила ее Тэкля. — Вот кабы он дело свое до конца довел, тогда все может быть… Да и то не знаю. Вон в Ольшанах народ куда против нашего злее, а и то Стах испугом только отделался да колотушками.

— Какой Стах? — не поняла внучка.

— А тот вдовец, что Анельку на гумно затянул. Так что не бойся, никто Янку твоего пальцем не тронет. Пожалуй, и в причастии-то ему не откажут. Но и житья доброго ему тоже не будет, да и тебе я говорю: надо с этим делом скорее кончать: коли не к Петрову дню, то уж к осени точно!

— К осени? — повторила Леся упавшим голосом. Лицо ее, и без того бледное, вдруг сделалось совсем восковым.

Ей вновь отчетливо представилась картина перенесенного ужаса: тяжелое тело придавило ее сверху, потная ладонь стиснула грудь, бесстыдные губы до боли впиваются в шею, терзая беззащитную плоть… И много ли ей радости от того, что не в бурьяне под чужим тыном, а в темной клети, на житных снопах… И никто не придет на помощь, кричи — не кричи. Никто не придет, хоть бы все псы в округе надорвали глотки…

— Прежде надо было о том думать, — жестко заявила Тэкля и, отвернувшись, прошла мимо нее в бабий кут.

Леся задумалась, подперев щеку ладонью. Сегодня она вместе с другими девчатами должна полоть лен, и теперь она ломала голову, как скрыть от зорких подруг следы минувшей ночи. Иные подруги, впрочем, сами были не без греха: нередко она замечала у какой-либо из них то припухший рот, то прикушенную докрасна мочку уха, то подозрительно розовые синячки на шее или возле плеча. Но то другие, а за ней наблюдают десятки глаз, которые немедленно засекут малейший непорядок. А не идти тоже нельзя: ее внезапная «хвороба» может вызвать подозрения; еще, чего доброго, свяжут ее отсутствие в поле с ночными криками на улице.

Она еще раз оглядела себя в зеркальце, оправила ворот. Затем накинула на голову белый льняной платок, завязала концы под подбородком, спустив их до самой груди. Ну, вроде ничего не видно — если, конечно, не слишком приглядываться.

Когда по дороге в поле она догнала стайку девчат, никто из них не сказал ей ни слова, однако ей без конца мерещились косые взгляды и ехидный шепот за спиной.

Бедная девочка! Она прятала от чужих глаз бледные, уже почти незаметные следы, не подозревая при этом, какой раздавленной, униженной, повинной выглядит при этом она сама. И шепот за спиной ей не мерещился, ехидные девчонки и впрямь вовсю гадали, отчего бы это Леська, что вчера еще гордо бряцала дареными монистами, худую славу напоказ выставляя, теперь вдруг платком до бровей укуталась, и глаз поднять не смеет.

А иные с утра успели уж и Янку повидать. Был он странно молчалив, отводил глаза и словно бы тоже чего-то стыдился. Подумали бы, что размолвка у них с Леськой вышла, заяц дорогу перебежал, да только заметили и другое: цветную широкую дзягу с пушками, которую он прежде носил с такой гордостью, теперь сменила простенькая опояска с жалкими кисточками.

По пути в поле Леся никак не могла дождаться, когда же кончится эта мучительная дорога, и девчата разойдутся по своим полоскам. По пути она дважды отставала, но вскоре поняла, что толку в этом немного: на нее тут же начинали оглядываться Дарунька с Виринкой, а вслед за ними и остальные. Вслух, однако, ничего пока не сказали.

Однако и в поле ей не повезло: как на грех, на соседней полоске работала Катерина. Она то и дело поглядывала на свою соседку и все пыталась отчего-то заговаривать, хотя в последние недели даже здороваться с ней не желала. Леся отвечала ей глухо, односложно, стараясь не глядеть в ее сторону.

— Ты что это нынче смурная такая? — подивилась Катерина.

— Да так… — Голова болит… — отговорилась та.

— Ах, голова? — усмехнулась румяная молодка. — Скажите на милость! А может, вовсе и не голова, а что другое у тебя болит нынче?

Девушка не ответила. Низко наклоняясь, она безучастно работала мотыжкой, привычно выдирая колючий бодяк и ломкий млечный осот, по возможности стараясь не обращать внимания на Касины намеки.

Однако это были еще цветочки в сравнении с тем, что ожидало ее впереди.

Леся не подняла головы, услыхав неподалеку мужские голоса. Набежали, верно, бездельники-хлопцы, с девками лясы точить! Станут теперь гоняться за ними по всему полю, а девки примутся от них убегать, визжа в притворном испуге. Да только ей-то что до того?..

Леся очнулась, когда кто-то цепко ухватил ее за бедра, похотливо прижался сзади. Она бешено рванулась, взметнув гибкий стан; резко выбросив назад ногу, ударила наглеца босой пяткой в колено. Еще не отойдя после ужаса минувшей ночи, она не разумела, что творит: ее тело четко и верно проделало все само.

В следующею секунду, придя в себя, она повернулась лицом к обидчику — и совсем не удивилась, увидев перед собой Михала, прыгавшего на одной ноге и злобно шипевшего от боли.

— Вот подойди только! — замахнулась она на него мотыгой.

— С-сука! — прошипел он в ответ. — Недотрога рваная! А то я не знаю, где ты ночь провела, кобылка необъезженная! Тебя уж Янка объездил, нечего теперь и брыкаться!

Михал стоял далеко; не достать его было ни ногой, ни мотыгой, а и сказать она ничего не могла: язык отнялся от бессильной обиды. Она лишь вспыхнула до корней волос да крепче стиснула в онемевших пальцах рукоять мотыги.

И вдруг случилось нежданное: откуда ни возьмись меж ними бросился Павел Хмара. Загородив спиной девушку, он грозно обернулся лицом к обидчику.

— Оставь девку! — негромко процедил он сквозь зубы. — Объездил, не объездил — не тебе доезживать, понял?

— Вы гляньте, какой заступник тут выискался! — гадко ухмыляясь, ответил тот. — Да не больно-то и хотелось, кому она теперь нужна… такая!

И тут же поспешно заковылял прочь — мешало, видно, ушибленное колено. Однако, отойдя на безопасное расстояние, глумливо крикнул напоследок:

— Одно только худо: придется теперь Янке заклад отдавать. Ну так что с того: отдадим, коли уж выиграл, мы люди честные…

— Какой такой заклад? — растерянно спросил Павел, обернувшись к девушке.

На Лесю теперь и вовсе страшно было взглянуть: краска отхлынула у нее с лица, и она вся дрожала, словно в ознобе.

— У Янки… с Симоном… — едва смогла она выговорить. — Михал брешет, поспорили они будто бы… на меня…

— Оно и верно, что брешет! — бросил в ответ Павел. — Не было у них с Янкой никакого заклада. Я не знаю, что у вас там с ним вышло, но вот заклада точно не было, не то бы Симон сказал. Да и плюнь ты, в самом деле, на того Михала, никто его и не слушает!

— Кабы он еще рук не протягивал, — вздохнула Леся, немного успокоившись.

— Так скажи, коли еще протянет: поотрываем и руки, и ноги, да и все прочее, что найдем.

Он махнул ей рукой на прощание и неторопливо зашагал прочь. Едва он скрылся за поворотом, как у Леси за спиной зашлась громким хохотом Катерина:

— Ой, девки, слыхали? Янка-то, выходит, об заклад на нее побился! А она-то, дура, поверила, что он взаправду…

— Куда ей! — немедленно откликнулась Дарунька. — А то она кому нужна — взаправду! Скажешь тоже!

— На себя бы ей глянуть! — вновь подхватила Каська. — Худая, вся черная, ровно арапка, да еще и порченая теперь…

Лесины очи полыхнули бешеным пламенем — так и сожгли бы в пепел молодку.

— Чтоб язык у тебя отсох за такие слова, — произнесла она совсем тихо, но с такой тяжелой угрозой, что даже у бывалой Катерины екнуло сердце. Катерина, однако, и сама была не промах.

— А вот и не отсохнет, потому как правда это, и вся Длымь уж про то знает! — крикнула она. — Ну, что примолкла? Я знаю даже, где он тебя спортил — вон у Луцукова тына вся трава примята!

— Точно, примята! Мы тоже видели! — раздалось кругом.

Леся поначалу едва не рассмеялась: нашли тоже «улику»! но потом вдруг испугалась, не обронила ли она возле Луцукова тына, например, сережку, или, может, бусы рассыпала. Однако тут же у нее отлегло от сердца, когда она вспомнила, что обе сережки остались на месте, а никаких бус на ней тогда и вовсе не было.

— Ты докажи сперва, что это я траву помяла! — бросила она Катерине в ответ. — Может, ты с полюбовником? Может, Тарас пьяный отсыпался, хаты своей опять не нашел?

— Ах, Тарас? — прищурилась Катерина. — А кто ж тогда вопил ночью, словно резали? Тоже Тарас? А губу вот кто тебе прикусил до крови? Опять Тарас? Ай, что у нас за Тарас! А мы и не знали, что он прыткий такой на старости лет!

Девки собрались теперь чуть не со всего поля, сгрудились на соседней полоске.

— Так что ж он ее, выходит, только давеча? — спросила Агатка. — А то люди гутарили, что уж давно она с ним…

— Спутались-то давно, ясное дело, — ответила ей полушепотом Василинка, — А давеча она просто гонор свой выказала, ублажить его не захотела отчего-то. Хмельной дух ей, видите ли, не понравился! А ему, видать, приперло, вот он и приневолил… Ну, что вылупилась, очи твои бесстыжие! — вдруг крикнула она во весь голос, повернувшись к Лесе. — Что, неправду говорю?

Леся и в самом деле неотрывно смотрела на нее огромными почерневшими глазами, пронзительно яркими на бледном лице. Смотрела где-то с минуту, а потом вдруг слетели с ее губ полубезумные, горячие слова:

— Ай, Ахремка, пусти меня, охальник! Не тронь, бессовестный!

Теперь уже Василинка уставилась на нее круглыми от изумления глазами.

— Ведьма! — выдохнула она в ужасе.

— Ясно, ведьма! — поддержал кто-то сзади.

— Мало ей, что сквозь стены проходит, так теперь еще мысли стала читать!..

— А ведь точно, Василина, был у тебя какой-то Ахрем из Якубова…

Краем глаза Леся подметила, что не только Василинка, а и еще несколько девушек виновато потупили очи.

— Есть, есть такой Ахрем, сама видала! — возбужденно кричала всегда все знающая Виринка.

— У, ведьма проклятая! — выкрикнула бедная Василинка, в глазах у которой уже замелькали злые слезы. — Чтоб ты сгинула, подлая!

— Бей ведьму! — истошно взвизгнула Агатка, та самая, которую вечерами не раз заставали возле бань, и не с одним Лукашом, а и с другими хлопцами тоже.

— Удавить ее, стерву окаянную, чтоб не поганила честным людям…

— Камень на шею, да и в Буг!..

Леся едва успела отскочить, когда Катерина с Дарунькой первыми накинулись на нее. Она швырнула в них маленькой мотыжкой — единственным своим оружием — и кинулась бежать со всех ног. Несколько девок бросились было за ней следом, но отстали, не догнав.

Давно уже стихли, остались далеко позади злобные визгливые голоса, а она все мчалась, не разбирая дороги; сердце обмирало у нее в груди, кровь жарко стучала в висках. Встречные кусты хватали ее за одежду, а ей мерещилась, что это бабьи пятерни тянутся к ней, рвут на части…

Она очнулась, лишь выбежав на берег реки, и только здесь перевела дыхание.

Это была не Еленина отмель — совсем другое место. Здесь клонились высокие камыши над темно-оливковой гладью затона, а в самом затоне зелеными островами плавали овальные листья кувшинок, меж которых покачивались над темной водой глянцево-золотые купавки. А по берегам затона плакучие ивы свесили до самой воды серебристо-сизые пряди.

Эту заводь Леся тоже очень любила и часто приходила сюда купаться. Место было глухое, таинственное, словно картина из старой сказки. И в самом деле: где и жить водяницам-русалкам, как не здесь! Ей так живо виделось, как русалка, взобравшись на толстый комель, чешет золотым гребнем текучие влажные косы, и они струятся до самой воды, смешиваясь с густым водопадом ивовых тонких ветвей.

Русалок Леся не боялась; они никогда не обижали ее, не пугали, а теперь уж тем паче не тронут: она ведь им сродни. Ведьма!

Леся распустила широкую дзягу, распутала туго затянутый узелок гашника. Уронила наземь паневу, легким движением плеч освободилось от кабатки-навершника, потянула через голову рубаху. Оставшись в одной легкой сорочке без рукавов, с открытыми плечами, она подошла к самой воде. Она слышала, как хлопцы на днях говорили, что вода в Буге еще студеная и купаться холодно, однако сейчас ей и нужно было остудить свою горячую голову.

Дно здесь было вязким, илистым, и ноги ее как будто погрузились в пуховую перину. А вода и в самом деле оказалась холодной; Виринка, например, нипочем в такую бы не полезла, однако Леся холода не боялась.

Заводь была глубокой; уже возле самого берега вода доходила ей до середины икр. Через три шага вперед будет уже по пояс, а дальше — обрыв.

Она постояла еще немного, подняв кверху руки, закрепляя тяжелые длинные косы, которые обернула кругом головы, чтобы не намокли. Потом смело шагнула вперед. Холодные медленные струи оболокли ее тело, ставшее в воде почти невесомым, и она вдруг ощутила себя русалкой, раздвигая грудью упругую плотную воду, глядя на свои обнаженные руки, ставшие зеленовато-зыбкими в темно-хрустальной воде омута. Ну что ж, коли не бывать ей теперь прежней Лесей, пусть она будет русалкой, сестрой речных водяниц. Ведьмой! Ведь и бабка Алена была ведьмой — по сути, а не только по славе…

Леся неторопливо поплыла к середине заводи, на самую глубину. Тающий след тянулся за нею к берегу двумя расходящимися волнами. Она слыхала, что русалки не оставляют за собой волны… И вдруг…

Страшная боль свела ногу, скрутила жилы мучительной судорогой. Нога вдруг потеряла легкость, неотвратимо потянула ко дну, как если бы к ней привязали тот самый тяжелый камень, которым грозились бабы на полосе… захлебываясь горькой речной водой, девушка отчаянно замолотила ладонями, подняв тучу брызг. Круги пошли по воде к берегам затона, потревожив покой золотых купав. Уже уходя под воду, она услышала за спиной шумный всплеск и громкий мужской голос, ругавший ее бранными словами. Она закашлялась, чувствуя, что грудь ее вот-вот разорвется без воздуха, снова глотнула горькой воды с мертвенно-затхлым привкусом тины. Успела ощутить, как чья-то рука больно ухватила за косы — и свет померк у нее в глазах…

Вокруг стояла мглистая голубая ночь. Голубой туман стелился волнистыми прядями над недалекой рекой, голубым серебром матово отсвечивали росы на уснувших травах, размытый лунный свет едва пробивался сквозь пелену курчавых облаков. И женщина в белом шла ей навстречу, но теперь она была много ближе, чем в первый раз. И снова чудилось в ней что-то неуловимо-знакомое, однако Леся снова не разглядела ее лица, успев заметить лишь лунный отсвет в глазах…

Она пришла в себя от ощущения крайне неудобной позы: лопатками опиралась на что-то твердое, угловатое, а голова свисала ниже плеч, оттянутая тяжелыми косами. А еще не покидало странное чувство, будто все это уже с ней было однажды…

С трудом открыв глаза, она увидела склоненное над собою лицо мужчины. Мокрые волосы припотели ко лбу, струи воды сбегали по его щекам, стекали с темной бороды. А лицо исказила жуткая гримаса, безобразно, однако при этом очень знакомо перекосив рот. Она уже почти вспомнила, у кого видела прежде эту гримасу, но тут нежданный спаситель наградил ее парой таких увесистых оплеух, что ее голова бессильно мотнулась из стороны в сторону.

— Вконец ошалела девка! Куда ж тебя понесло в тот омут!

— Дядь Рыгор… — еле выдохнула она.

— Вот как дам зараз, будешь знать тогда дядю Рыгора! — вновь замахнулся он на девушку. — Это ж надо, какое дело замыслить! Хоть бы о ком подумала, прежде чем головой в омут сигать! Ишь ты! Дядь Рыгор!..

— Н-нога! — простонала она, однако Рыгор как будто и не слышал.

— Ты что, дите неразумное, чтобы всем тут за тобой глядеть в оба глаза? Сама за собой доглядеть не можешь, а у других как будто и дела нет больше? Нет уж, сам теперь вижу: каков бы ни был тот Янка, а шагу ты без него не ступишь!

— Как Янка? — ахнула она, единым духом вскочив на ноги.

— А ты что думала? С Янки я вины не снимаю: срамное дело он учинил, и глаза бы мои на него не глядели! Да только тебе от него все равно деваться некуда: не так даже из-за того позора, просто больше ни у кого терпежу не достанет — надзирать за тобой день и ночь! Осрамились вы с ним, однако ж, голуби сизые! Сорок пятый год доживаю, а такого сраму не видывал! Сиди уж, не рыпайся! — остановил он девчонку, уже готовую кинуться прочь. — Знаю, что ты ни при чем… У него уж давно в голове такие думки бродили, я-то знаю… Слетело у него как-то с языка, не удержался. Старый трюк: взял, спортил девку, а там забирай тепленькую, бо никто другой ее не возьмет.

— Не спортил, — перебила она. — Не было греха…

— Ну, хоть на это ума у него достало! — облегченно вздохнул Рыгор. — Или подлости не хватило…

Ей вдруг совестно стало перед ним в одной рубашонке, к тому же мокрой и оттого насквозь прозрачной. Она потянулась за своей сброшенной паневой, и тут заметила возле нее лукошко с распаренным просом.

— Лещей думал приваживать, — уже спокойнее пояснил Рыгор. — Да вот приходится заместо лещей девок всяких выуживать, что сдуру головой в омут сигают!

— И в мыслях у меня того не было! — горячо перебила она.

И не заметила сама, как рассказала ему обо всем: и про Михала, и про стычку с девками на полосе, и про то, как сломя голову примчалась к этой заводи, в которой отчего-то решила искупаться.

— М-да! — усмехнулся Рыгор, дослушав до конца. — Верно, и в самом деле надо тебя от людей подале держать. Вот уж точно, где наша Алена — там либо драка, либо вовсе погром! Откуда же ты про того Ахремку знаешь?

— Ненароком застала их с Василинкой… в лесу. Да только я их видела, а они меня нет.

— Ловко! — одобрил Рыгор. — Да только все же не стоило тебе про него поминать.

— Да я и сама теперь вижу, что не стоило, — вздохнула Леся. — Да только себя я не помнила, дядь Рыгор, такое зло на меня накатило… Они, стало быть, творят себе что хотят, и все им с рук сходит, а на меня на одну всех собак спустили! А в чем я повинна? Что я худого сделала? По темным углам не грешила, по кустам разиня пазухи не бегала! Вот хотите, на святом алтаре поклянусь, что чиста?

— Никому здесь твои клятвы не надобны, — мрачно вздохнул Рыгор. — Слушать их никто все равно не станет. А я тебе одно скажу. В том, что Янка тебя давеча возле тына прижал, ты, конечно, неповинна. Хотя до сих пор в толк не возьму, с чего вдруг понесло тебя ночью на улицу? А вот что ты умней других себя считала, против всех себя поставила, народ понапрасну дразнила — так тут уж, кроме тебя одной, никто не повинен! Так что не обессудь, что они всем миром тебя одну теперь травят. Что посеешь, то и пожнешь, как говорится. Ну а насчет заклада — так то, ясное дело, брехня. Ты погоди, хлопцы наши тому Михалу еще и скулу своротят за такие шутки! Да и Каська при нашем раскладе — тот же Михал, только что в юбке. Оба они чего хотели, не получили, хотя ужом извертелись, вот и злобятся теперь, шельмы этакие!

— То-то мне и обидно! — вновь перебила Леся. — Добро бы еще Ракитовы кусты да шашни с хлопцами, а то ведь у Каськи с ведьмой Юзефой заговор против нас готовился — и то ей простили! По-прежнему судачит с бабами, да еще и на меня всех злее кидается…

— Что поделать, порода ваша бабья такая, — ответил Рыгор. — Вам, бабам, все одно, с кем вместе, лишь бы всем гуртом на одного! Или на одну, что у нас теперь и имеется. Ну да ничего, не робей! Все обойдется, а там и вовсе позабудется.

— Позабудется, да припомнится, — вздохнула Леся, вспомнив Ганну, свою мать.

— А уж тут ничего не поделаешь, — припечатал Рыгор.

Воспоминание о матери потянуло за собой другое: как они с Янкой сидели на погосте, и как он утешал ее тогда, всю зареванную и несчастную, а потом высказал ей все, что думает о беззаконной любви и суровой родительской воле, что сама же толкает молодых на это самое беззаконие. А уж там само собой вспомнилось, у кого она прежде видела ту гримасу, что так знакомо исказила черты дядьки Рыгора. У Янки, у кого же еще? Когда она пришла в себя на той заповедной поляне, она так же неудобно лежала, опираясь лопатками на Янкино колено, а он склонился над нею — так же, как только что наклонялся Рыгор. Ей отчетливо вспомнилось его застывшее пепельно-бледное лицо и характерно искривленный рот — угол губ сместился вверх и вбок, образовав подобие кривой подковы, отчего все лицо стало совершенно неузнаваемым.

Она никогда прежде не видела у него этой гримасы. Как и у Рыгора… совершенно разные лица — и при этом такой поразительно схожий перекос губ… У двух разных людей, не связанных кровными узами! Или… все же связанных?! О Боже!

Немного придя в себя после внезапного озарения, она поневоле признала: ну что ж, ничего невозможного. Рыгору почти сорок пять, Янке — без малого двадцать три, в сыновья вполне годится…

«Так вот почему дядька Антон все ворчал на него… — догадалась она. — Вот почему его Авгинья не любит».

Ей вспомнилось теперь, с какой горячностью Янка осуждал всех тех, кто ищет себе невест и женихов «честного рода», пренебрегая теми, кто рожден не вполне «честно». И с какой обидой, почти со злобой высказывался он о родных дядьки Рыгора, что поспешили женить его на злополучной Авгинье.

«Надо же им было повязать его на семнадцатом году с той Авгиньей, чтоб их…» — вновь прозвучал в ее памяти Янкин голос.

Это о покойниках-то!.. Повязать! Словно Рыгор — бугай или жеребец! О господи, как же его это мучило…

И тут же она вновь рассердилась на себя за эту мимолетную жалость к своему лиходею. Мучился? Жаль тебе его? А вот кабы не залаял вовремя Курган — глядишь, и явился бы на свет еще один безродный… И так же потом бы мучился! И гордые невесты из «честных» семей от него бы носы воротили, будь он хоть каких достоинств и хоть какой красоты неописанной! Янка-то ведь красавец…

…Ей вдруг вспомнился тот день, что казался теперь таким далеким. Тот день, когда они с Ясем ходили на поклон к лесному идолу. Словно вживе она увидела тот крутой обрыв с растущим подле кряжистым вязом и ослепительно синее небо над головой; вновь услышала она свист туго натянутой веревки, ощутила волну упругого ветра, что весело ударил в лицо, и тот головокружительный восторг, смешанный с ужасом, и надежное тепло Янкиных рук, подхвативших ее на той стороне… И его глаза — такие же необыкновенно синие, как это небо, с мерцающими в них золотыми бликами солнца. Они смеялись, эти глаза, они говорили ей: все хорошо, не надо бояться. Ей было страшно лететь на этой веревке над крутыми склонами оврага, над острыми камнями, что громоздились на дне; а его глаза так ободряюще лучились, и она знала: пока он рядом, не случится с ней никакой беды.

А теперь — вот она, беда! И не поможет он ей в этой беде, ибо сам принес ее…

— А ты, девка, однако ж, поберегись, — заметил Рыгор. — Вода в Буге студена еще. Вон хлопцы мои, на что беспутные головы, а и то не отваживаются. А ты сгоряча, да в этакую стынь — мудрено ли, что ногу свело! Чему ж тут дивиться-то?

Леся молчала, опустив голову.

— Ну что, охолонула малость? — спросил Рыгор чуть погодя. — Старикам твоим я, так и быть, не скажу ничего, довольно с них и того, что есть. А с тебя больше глаз не спущу, ясно тебе?

Она молча кивнула в ответ и принялась расплетать мокрую косу.

Глава шестнадцатая

За окошком еще серым маревом клубились предрассветные сумерки, когда Горюнец с трудом разлепил тяжелые веки. Чувствовал он себя прескверно: мутило, вело, голову невыносимо ломила похмельная боль. Еще нетвердо держась на ногах, он вышел на крыльцо, ковшом зачерпнул воды из бочки, принялся жадно пить.

Увы, легче ему не стало. Холодная водица лишь противно заполнила желудок, и сделалось совсем пакостно. Раздраженно сплюнув, он выплеснул остатки воды себе в лицо и на голову, кинул ковшик обратно в бочку и побрел назад, в хату.

Последнее дело — топить горе в вине! Прежде от стариков он это слыхал, да не слушал. Всего час блаженного забвения — и как пакостно, гадко потом и душе, и телу… А хуже всего, что и горе ведь никуда не ушло: вот оно, по-прежнему за плечами стоит. Нет уж, не заманят его теперь в корчму никаким пряником… Да только поздно уже…

Он отчетливо помнил все, что произошло накануне. Леся, Лесечка… Испуганные глаза, хрупкие запястья, трогательная беспомощность, с которой она пыталась от него защититься… Два кулачка, упертые ему в грудь… Как же она противилась, как отбивалась изо всех своих слабых силенок! Как трепетала под тонкой кожей венка у нее на шее, когда он беспощадно терзал ее губами, как часто билось сердечко в тонкие ребрышки… Бедная девочка! Теперь, наверное, все тело у нее в синяках…

Горюнец крепко зажмурился, затем встряхнул головой. Нет, это не он был вчера в бурьяне у Луцукова тына… Не может быть, чтобы это был он!..

Тяжело ступая, он вернулся в хату. Рука его привычно потянулась к лежавшей на лавке дзяге — и замерла на полпути. Не смог он коснуться заговоренного пояса, вытканного чистой девичьей рукой, отороченного белоснежным пухом священного лебедя. Тяжело вздохнув, он повязался первой попавшейся под руку витой опояской и вышел доить корову.

Когда он шел через двор с полным подойником, его чуть не сбил с ног Вася, единым духом перелетевший через перелаз. Молоко плеснуло через край, и Василь широко раскрытыми невидящими глазами уставился на темную россыпь молочных брызг, мгновенно впитавшихся в дворовую пыль. Лицо его было бледно, руки дрожали.

— Яська, нет? Ведь нет, правда?.. — повторял он срывающимся голосом.

— Что — нет? — хмуро спросил Горюнец.

— Что ты Алену… У плетня, ночью… Брешут ведь, як Бога кахам, брешут… Не мог ты такого учинить…

— Мог, — резко перебил его Горюнец. — М о г!

Василь пошатнулся. Лицо его стало совсем серым, как суровое полотно.

— Не может этого быть! — прошептал он упавшим голосом. — Не могу поверить…

— Я и сам до сих пор не верю, — вздохнул Горюнец. — Да только кому с того легче?

— Так значит… Значит и в самом деле… — ахнул Василек. — Как же мне поверить-то? Как же так, Ясю? Я вот давеча Артемку встретил — слышать он про тебя не может, плюется… «Слыхал, говорит, что дружок-то твой разлюбезный сотворил?.. Чуяло мое сердце, что этим кончится, уж давно у него глазенки-то бегали!» А я ему: «Врешь! Не было того… Не могло быть!» А он мне: «Поди да сам спроси, коли мне не веришь! У тетки Тэкли, у Савла, у нее самой наконец! На девке места живого не осталось, так разделал ее вражина этот…Видел ее нынче, как в поле шла — все платком куталась да очи отводила…» Да я вот не пошел до Галичей, к тебе сперва завернул. Так значит, и в самом деле ты ее…

— Нет, — ответил Горюнец уже спокойнее. — До беды не довел, если ты про это речь ведешь. Но — мог!

Василь снова застыл в изумлении, затем облегченно перевел дыхание.

— Фу-у, Яська! Нешто можно так людей пугать? Я же знал, я сердцем чуял… Ну, теперь я им всем в лицо выскажу — и Артемке, и Горбылям этим поганым… И ей… и ей все скажу…Пусть знает, что ты не повинен…

Как ни тошно было Янке, от этих слов он едва не рассмеялся.

— Чудной ты, Васька! — хмыкнул он. — Уж кому, как не ей, про то знать. Не ходи к ней, Васю, — добавил он тихо.

— Отчего же? — спросил тот.

— Постыл я ей теперь. Она, верно, и знать меня теперь не захочет.

— Захочет! — перебил Василь. — Вот оправится трошки, дух переведет — и все само собой уладится, вот увидишь!

Горюнец в ответ лишь безнадежно покачал головой.

— Митранька мой что бы сказал? — вздохнул он, еще больше помрачнев.

— Митранька-то? — удивился Василь. — А что ему сказать? Ты же ничего худого не сделал, за что же ему тебя казнить? И опять же: далеко он был, ничего худого про тебя не слыхал, что тут по селу брехали… Стало быть, легче ему понять, что ты ни в чем не повинен.

— Эх, Васю, что бы я без тебя делал! Ну, пойдем, что ли, в хату?

Милый, наивный, преданный Вася! Он, как всегда, верил в то, во что хотел верить, а на все остальное убежденно закрывал глаза. Но если бы он знал, как тяжела для друга его святая вера, от которой еще чернее кажется неискупимая вина…

В сенях им в ноги мягко толкнулась Мурка, потерлась атласным бочком. Ее подросший котенок подбежал следом на тонких высоких лапках, дружелюбно помахивая хвостиком.

— И все же, Васю, — спохватился Янка, наливая в кошачью миску молока, — как же они узнали? Когда успели? Нас же и не видел никто, туман ведь какой был… А нынче я еще головы поднять не успел, а на селе уж знают… Откуда, Боже правый, откуда?

После залитого солнцем двора хата казалась полутемной, и в этом полумраке в его глазах замерцал синий огонь и тут же погас.

— Эх, Васю! Она же теперь, верно, думает, что это я по селу хвастал… А уж Михал-то как рад будет, такого ей про меня пораспишет…

— Михал последним будет, кому она поверит, — ответил Вася. — Что бы ты ни учинил, а Михал ей оттого милее не станет. Она вернется, Ясю, — добавил он тише, глядя на безмятежно-мягкие завитки на шее друга, что так не вязались с его суровым лицом, опаленным горем и тяжкой, неискупимой виной. — Вот увидишь. И я тебя не покину.

По тому, как глухо прозвучали последние Васины слова, и как едва различимо дрогнул его голос, Горюнец понял, что Василь уже з н а е т, какой ценой придется ему заплатить за эти слова и за свою верность непутевому другу. И он уже сделал тяжелый выбор — стиснув зубы, возможно, глотая слезы, но сделал.

Спустя полчаса, возвращаясь от Янки домой, он краем глаза уловил сбоку какое-то движение и обернулся: в трех шагах от него стояла Ульянка с коромыслом на плече; пустые ведра покачивались на ветерке с легким скрипом. Она видела его выходящим с Горюнцова двора, и Василь точно знал, что она ему скажет; более того, столь же твердо он знал, что он сам ей ответит, — и все же так и не смог заставить себя посмотреть ей в лицо, а потому уставился на ее босые изящные ноги, ровный и гладкий загар которых оттеняла белизна сорочки. Темная длымская панева была подобрана «кульком», и Василь еще немного помедлил, разглядывая причудливые изломы ее складок, что красиво драпировались вокруг девичьих бедер.

— Ну, с меня довольно! — сердито бросила она наконец, притопнув ногой. — Будет он еще срамить меня на все село, средь бела дня этому скоту ручку жать, в гостях у него рассиживаться!

— А тебе-то что за беда? — ответил Василь, дивясь собственной смелости.

— Нет, вы его только послушайте! — задохнулась от возмущения Ульянка. — Что за беда! Нет уж, голубь, коли т е б е людей, не совестно, то я этого срама сносить не желаю! Выбирай: или этот твой, или… Или я тебя знать не хочу!

— Вот как? — усмехнулся Василь. — Это в который же раз?

— В последний, — заявила она. — Я-то без тебя проживу, сам ведь знаешь.

— Ну, коли так, то и говорить больше не о чем, — спокойно ответил Василь. — Ты без меня проживешь, а он — нет.

С этими словами он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. А Ульянка отчего-то вдруг ощутила какое-то смутное сожаление, глядя на его удаляющуюся прямую спину и высоко поднятую кудрявую голову. Впрочем, едва он скрылся из виду, девушка тут же постаралась забыть о нем, как всегда забывала обо всем неприятном.

А дома Васе ничего не сказали; а может быть, никто еще и не знал, что Василь был у Янки. Когда он вернулся домой, мать, как ни в чем не бывало, хлопотала у печи, сестренка Агатка собирала на стол.

— Садись, Василек, — ласково кивнула мать. — Готово все. Андрейки вот только нет — опять, верно, к хлопцам убежал.

Но тут, словно в ответ на ее слова, сердито хлопнула дверь в сенях, и в горницу влетел сам Андрейка — красный, всклокоченный, левая скула припухла, в глазах — злые слезы.

— Что с тобой? — ахнула мать. — Али подрался с кем?

— Гонят они меня, — еле проговорил мальчонка, захлебываясь от рыданий. — Говорят: знать тебя не хотим, твой брат с лиходеем водится…

— С каким лиходеем? — не поняла мать.

— Н-не знаю! — выкрикнул Андрейка.

Зато все понял Василь. Как ужаленный, вскочил он с лавки, сжимая кулаки и сверкая глазами.

— Опять Горбыли! Это все Хведька, нешто не ясно? С его голоса мальцы поют!

— Да о чем речь-то, Василю? — безнадежно допытывалась мать.

— Ну, задам я ему теперь, так приложу — все конопухи враз осыпятся! — Василь даже побледнел от бешенства. — Просто злобятся они на него за Алену, вот что!

— Кто на кого злобится, в самом-то деле? — рассердилась мать.

— Да Горбыли на Янку, кто же еще? — тоненьким голоском пояснила Агатка. — Ну а вы, мамо, нешто ничего не знаете, про Леську-то?

— Что еще эта скаженная натворила? — всплеснула руками мать, не в силах, однако, скрыть любопытства. С самой Троицы Леська с Янкой развлекали все село, и тетка Геля Кочет с любопытством наблюдала за ними, выжидая, как же у них все повернется и чем закончится.

— На сей раз, мамо, не она натворила, а с нею кое-что сотворили! Доигралась, непутная! Девчата говорили — Янка ее ночью… у Луцукова тына… — тут Васина сестрица пакостно хихикнула.

— Да ничего он ей не сделал! — перебил Василь, ударив кулаком по столу, да так, что глиняные плошки задрожали.

— Васька! — прикрикнула мать.

— А не веришь — поди сама у нее спроси, коли не боишься, что Савел тебе уши пообрывает.

— Ну вот еще! — вскинула головку сестрица. — Стану я с порченой разговаривать! Я — не ты, я свою честь берегу, — в устах девчонки, которой едва сравнялось десять лет, этим слова прозвучали немного смешновато.

— А вот ты, братец, — продолжала она, — о доме нисколько не думаешь, всех нас на позор выставляешь! Андрейке вот глаз подбили, а за что? За то лишь за одно, что он твой брат! И я… и мне ведь замуж идти, а ведь не возьмет хороший жених… оттого, что брат у меня с лиходеем дружбу водил…

И тут Агатка тоненько и жалко расхныкалась, как всегда делала, когда хотела подвести под расправу братьев или что-нибудь выклянчить.

Однако Вася, обычно столь сердобольный, не терпевший детских слез, теперь словно с цепи сорвался. Железными пальцами схватил он сестру за плечо и встряхнул, как упрямую грушу.

— А ну цыц! — рявкнул он. — Выть она мне еще тут будет!

— Мамо! — истошно взвизгнула девчонка.

— Василю! Ты что это? — вскинулась мать.

— Теперь он, значит, лиходей? — еле выговорил, задыхаясь от гнева, Вася. — А как тот лиходей для тебя лодочки из щепок вырезал — позабыла? И как он через омут за купавками для тебя плавал — тое не помнишь? А пчелу у тебя из косы кто выпутывал, покуда ты верещала, як свинья недорезанная? Честь у нее, мать вашу! Дрожат все над своей честью, что тот Кащей над грошами! И коли я за ту честь должен лучшего друга продать, в беде покинуть — стало быть, не честь это, а подлость! Да, подлость! И скажите мне, что нет, попробуйте!

— Что за шум, а драки нет? — спросил, входя в хату, отец.

— А то, что больно все честные кругом! — продолжал бушевать Василь. — Одно худо: не тех честят! Вон тот же Макар: с половиной деревни в лозняке перевалялся, да еще по другим селам у него каханок сколько…Отчего же в него никто не плюет да пальцем не тычет? А Яську моего бедного… Ну кому он что худого сделал, кому чем не угодил? Кто от него что видел, кроме добра?

Геля бросила тревожный взгляд на мужа, опасаясь, как бы ее Роман не сказал лишнего. Она и сама пристыдила бы сына, да вот беда: Васе было известно про то, что они с Романом были близки еще до венца. Случилось это, правда, уже после церковного оглашения и всего за неделю до свадьбы, так что никаких трагедий за собой не повлекло. Однако теперь Геля боялась, что муж начнет бранить сына за дружбу с изгоем, и уж тогда Василь не постыдится помянуть ему про тот давний грех.

— Э, да вы, никак, тоже все про Леську в бурьяне? — догадался Роман. — Все село о том гутарит. Ну, хороши!

Но тут, мельком взглянув на жену и увидев смятение в ее глазах, тоже, видимо, вспомнил былые времена и пылкую свою молодость.

— Ну да Бог с ними, хай сами разбираются! — махнул он рукой. — Садитесь лучше завтракать.

Привычно помолясь, они сели за стол. Василь медленно черпал зеленую лапеню (лебеда, сныть да щавель, забеленные простоквашей), заедая краюхой черного хлеба и все еще сторожко поглядывая вокруг. Нет, как будто бы ничего, гроза прошла мимо. И мать, и отец глядят мирно, будто и не было ничего. Только Агатка сидела надутая, на весь белый свет разобиженная, да кому до нее какое дело?

Лесю он встретил только после полудня. Зато с утра вся Длымь обсуждала ее новые похождения. Вася узнал, что она повздорила с бабами на прополке, а когда они прогнали ее с поля, убежала в перелесок, и с тех пор ее никто не видел.

— Да где ж ей и быть? — пожала плечами Доминика, когда Вася ее об этом спросил. — В лесу, верно, где-то хоронится, на то она и Леська. Ничего, объявится, куда ей деваться? А не то на отмели ее поищи, коли уж так затребовалась!

На отмели Василь никого не нашел, а возвращаясь назад, увидел ее возле самой околицы. Она стояла, прислонясь к низкой городьбе, и о чем-то тихо говорила с Хведькой Горбылем, который неуклюже топтался перед нею. Васю они не заметили: девушка стояла к нему спиной, а Хведька не видел ничего вокруг, поскольку по обыкновению не сводил с нее обожающих глаз.

Едва взглянув на нее, Василь ощутил, как по спине у него пробежал мороз: до чего она все же девка безрассудная!

Порченым девицам полагалось покрывать волосы очепком, да не таким, как у замужних, а грубым, сурового небеленого холста. А у нее волосы были не то что не прикрыты — распущены. Еще не просохшие после купания, темным водопадом струились они вдоль спины, и от них веяло речной сыростью. И — о дерзость! — на голове у нее по-прежнему красовался тоненький налобный венец — знак девичества.

Вася увидел, как Хведька порывисто накрыл ладонью ее руку, лежавшую поверх низкой оградки. Леся мягко освободилась — узкое пястье легко выскользнуло из его ладони, словно золотистая рыбка.

— Ты же знаешь, я за тебя в огонь и в воду готов, — услышал Василь приглушенный Хведькин голос. — Христом-Богом клянусь: не помяну тебе никогда… Знаю, что скажешь: мамка моя тебя не примет, и Михал опять же… Да только не век же с нами тот Михал будет. И мамка в конце концов сдобрится, я ее знаю…

— А коли не сдобрится? — усмехнулась она.

— Все равно… В обиду тебя не дам, не журися.

— Спасибо, Хведю, — вздохнула она невесело. — Да только нет в том нужды.

— Как нет? — растерялся хлопец. — Куда ж тебе деваться: при таком-то позоре?

— А нет позору, Хведю, — ответила девушка.

— Да что ты несешь, опомнись! — ахнул Хведька, снова хватая ее за руку. — Ты хоть со мной-то не лукавь! Как так — нет позору? Вся Длымь гутарит, как тебя Янка ночью подстерег — али это не позор?

— Нет позора, — повторила она. — Не тронул меня Янка. А что по селу бабы язычат — так пес брешет, ветер носит!

— Но как же тогда? — бедняга уже чуть не плакал. — Ведь говорят же люди… Нешто врут…

— Стало быть, врут, — ответила Леся.

— А, знаю! — глаза его вдруг вспыхнули злобой. — Это ты е г о защищаешь! Да как же ты можешь? Он же гад, каких земля носить не должна, а ты…

— Не веришь — твое дело, — перебила девушка. — Было бы что — врать бы не стала, а и напраслину возводить тоже не хочу.

— Да что с тобой говорить! — хлопец безнадежно махнул рукой и быстро пошел прочь, повторяя пересохшими губами только одно слово:

— Гад, гад…

Леся осталась там, где и стояла, глядя куда-то в сторону. Василь тронул ее за плечо; она резко обернулась, ее густые длинные волосы взвихрились кругом, от них еще крепче пахнуло речным дурманом.

— А, так это ты? — бросила она. — Тебе-то что надобно?

Теперь она глядела ему прямо в лицо. Глаза ее из темно-карих стали совсем черными, и в них появился какой-то затравленный испуг.

— Ну, что же ты молчишь? — она всеми силами старалась держать себя в руках, но голос ее дрожал, словно туго натянутая струна, готовая вот-вот оборваться. — Ведь тоже знаешь, поди?

— Да все уж знают, шила-то в мешке не утаишь! — ответил Василь. — Да только я не про то…

— А зачем пришел? Дружка своего выгораживать? Он, мол, ни при чем, все хмель виноват?

— А кого же тут и винить, коли ничего не было? — пожал плечами Василь.

И тут лопнула невидимая струна, что-то словно отпустило ее изнутри. Закрыв руками лицо, она от всей души разрыдалась — впервые за этот черный, тяжкий, окаянный день. Вася ласково обнял ее за плечи, погладил спутанные влажные волосы. Она уткнулась ему в грудь и заплакала совсем по-детски, тоненько всхлипывая. Верно, подумала о другом хлопце, на чьем плече ей уже не плакать никогда…

Спасибо Васеньке, добрый он, хороший, да все же не то… Даже пахло от него иначе — не горькой полынью, а свежей мятой.

— Хорошо, хоть ты мне веришь, — глухо проговорила она сквозь слезы.

— Да чему ж тут и верить — сам он мне сказал. И потом, я ж его знаю. Не мог он сотворить такого злодейства…

Девушка вдруг резко отстранилась.

— Мог! — выкрикнула она. — Я его получше тебя знаю. А ты знать ничего не можешь, тебя там не было! Кабы Курган не залаял…

— А Курган и вовсе ни при чем, — сказал Вася.

— Как ни при чем? — вскинула она голову, и темные волнистые пряди вновь разлетелись.

— Лесю, послушай, — он снова легонько коснулся ее плеча. — Хмель может голову затуманить, но не сердце, я-то ведь знаю. А сердцем он прежний, верно тебе говорю.

— Век бы его очи мои не видели! — отрезала она. — И ты мне про него не поминай, не то поссоримся!

— Ох, и упряма же ты! — укорил Василь.

— Какая уж есть, — вздохнула она.

— Эй, постой! — Василь придержал ее за рукав, видя, что она хочет уйти.

— Чего тебе еще?

— Ты, однако, волосья-то прибери, — посоветовал он. — Негоже тебе в этаком виде по селу разгуливать. Бабы дюже злы на тебя — остричь бы не вздумали…

В ответ на его слова Леся рассеянно повертела в руках еще не просохшую упругую прядь, пропустила ее сквозь пальцы.

— В поле надо бы сходить, мотыжку мою забрать, — сказала она уже спокойнее.

Василь покачал головой.

— Не ходи — нет там мотыжки твоей. Слыхал я про это дело, говорили утром девчата. Дарунька ее к себе домой забрала, чтоб за ней бабка твоя явилась. Тебе не отдадут.

— А-а, — протянула Леся. — Ну что ж, одной докукой меньше.

— А дома тебе не нагорит? — обеспокоенно спросил Вася.

— Да нет, не бойся, — заверила она. — Бабуня знает, что я не виновата. А если ты о том, что люди худое скажут… Так ведь они и без того ничего доброго про меня не говорят. Ну, я пойду, Василю? Пора мне уж, — она легонько погладила его по руке, благодаря за участие и ласку, за тепло его плеча и аромат свежей мяты, так не похожей на знакомую горькую полынь.

— Погоди, — снова остановил ее Вася. — Дай-ка я тебя до хаты провожу, а то мне не по себе отчего-то… Боязно как-то за тебя, знаешь ли…

— Ну что ж, проводи, — улыбнулась она. Ей и самой не хотелось идти одной через все село.

Когда они вдвоем шил по деревне, их провожали недобрые взгляды и ядовитые голоса:

— Вон она!

— Смотри, смотри, как нос дерет!

— Да уж! Теперь она, значит, с этим в паре!

— Всякий стыд потеряла девка!

— То-то Ульяна ей очи ее бесстыжие повыдерет…

Услышав это имя, Василь поежился. Как странно, что он ни разу не вспомнил о ней с самого утра, когда они навеки рассорились. И как по-странному чуждо теперь для него ее имя… Кто такая Ульяна? Просто девушка, для которой он всегда был чужим и лишним, которая им нисколько не дорожила. А как легко и вольно ему теперь, словно сбросил с плеч непосильную ношу! Какое же это счастье: жить, как хочется, как сердце велит, не оглядываясь без конца на Ульянку!

А теперь, провожая до дому другую девушку, охраняя ее от злобных нападок, он изведал еще одну радость: быть н у ж н ы м. Он нужен Лесе, нужен Янке, что бы тот про себя ни думал. Пусть легла между ними черная пропасть — а он, Василь, будет мостиком через нее.

Он шел и чуял, как зреет внутри него неощутимая прежде большая сила…

Глава семнадцатая

С тех пор прошло несколько дней — тревожных, гнетущих, но при этом на удивление мирных. Каждое утро она просыпалась в холодном поту и бежала к воротам, ожидая увидеть на них густой вязкий деготь. Однако тесовые доски были по-прежнему светлы и чисты, и она осеняла себя крестом, творя благодарственные молитвы Пресвятой деве и Великому идолу, что сберегли ее от такого позора.

Очепка она не надела, однако послушалась Васиного совета и простоволосой больше не ходила — покрывалась белым платком, какие, впрочем, носили и другие девчата.

Соседи избегали ее, сторонились, словно боясь запачкаться. Только Хадосья ничего не боялась: по-прежнему, что ни день, забегала в гости и тараторила как ни в чем не бывало, однако о случившемся не заикнулась ни единым словом. Еще Ульянка как-то сказала Лесе что-то ободряющее да хмурый Микита сочувственно погладил по голове. Открытой враждебности не проявлял никто, если не считать того, что Дарунька однажды показала ей язык, но и это было далеко не самое худшее, чего Леся могла от нее ожидать.

Как-то раз Леся зашла проведать Настю-солдатку. После того, что случилось, она теснее сблизилась с этой женщиной. Нельзя сказать, чтобы Тэклю это особо радовало, поскольку дружба с «гулящей» солдаткой доброй славы внучке никак не прибавляла. Однако сама Леся считала, что и худой славы ей ничто не может добавить: куда уж хуже-то? А Настя могла понять ее, как никто другой: сама в свое время пережила почти ту же беду.

Настя, хлопотавшая у печи, дружелюбно кивнула вошедшей девушке. Маленький Василек, что ползал по всей хате, увидев гостью, резво двинулся к ней на четвереньках.

— Алеся, возьми его пока, — попросила Настя.

Девушка с усилием подняла Васю на руки — ребенок рос быстро и с каждым днем набирал все больше тяжести. Василек довольно загукал, завертел головенкой и тут же потащил в рот красные бусы на ее шее.

— Эй, ты не балуй! — Леся решительно забрала их у него. — Это тебе не ягоды, их есть нельзя.

— Да зубы у него режутся, вот и тянет в рот что ни попадя, — пояснила Настя.

Василек издал протестующий крик и заерзал на Лесиных коленях. Та легонько пощекотала ему пяточку — мягонькую, розовую; рядом с нею ее собственная загорелая рука казалась совсем темной.

Василек довольно заулыбался, показывая беззубые пока еще десны. Славный, однако, хлопчик растет, — подумалось Лесе.

И — сжала зубы, вспомнив, о подлой людской «правде». Славный-то славный, да безродный, гулящей матери сын. И не смыть ему этого клейма до старости — на такое память людская долгая. И невесты хорошей ему не видать — разве только набредет на такую же безродную…

И тут словно кто-то невидимый рассмеялся рядом.

«-Нашла, право, о чем жалеть, — нашептывал кто-то. «Хорошие»-то невесты — они все больше на Дарунек похожи! А среди безродных он такую красавицу да умницу сыщет — все «добрые» женихи на стену полезут, что самим такую взять — родня не позволит. А не веришь — в зеркальце погляди, что Ясь подарил!»

Тут-то до нее и дошло, что и слова были почти Янкины, и в голосе бесплотного насмешника отчетливо слышались знакомые нотки.

— Тьфу ты! — встряхнула она головой, отгоняя наваждение. — Да нешто нигде мне от него спасения нет?

Ругнулась она совсем тихо, однако Настя расслышала.

— Вот и я не знаю, что теперь о нем и думать! — вздохнула женщина. — Все село клянет его на чем свет стоит, а я не могу.

Леся хотела что-то возразить, но солдатка покачала головой.

— Знаю, что не поймешь ты меня, — опередила Настя ее гневный возглас. — Да только как я могу худое о нем говорить? Здесь половина, — она обвела взором свою хату, — его руками сделана. По осени они с Василем крышу мне покрыли. А потом дверь новую он мне навесил — старая уж больно коробилась… И дрова мне сколько раз привозил. И ведь за что, какой корысти ради? Я сперва думала — и ему все то же надо, что всем другим. Не по себе мне было: ждала все, когда он речь про то заведет. А он все молчал, ни словом даже не заикался. Я к нему пригляделась: хлопец-то он красивый, видный. И ласковый. Отчего бы и нет, в конце концов? А он молчит и молчит. Под конец я и сама не стерпела, говорю ему: «Что же ты, друг, робеешь? Приходи уж ночью, коли так не терпится».

— А он? — перебила Леся.

— Покраснел весь, ровно мак полевой, да и говорит: не могу, мол, сил нет, голова болит… А сам в сторону смотрит. Тут и дошло до меня, что ни о чем таком он и думать не думал, даже в голову ему это не приходило. И так мне с чего-то обидно стало! Брезгует, мол, нехороша я для него… Я ведь старше его, ты знаешь. И такого я ему с той обиды наговорила — до сих пор совестно мне тех слов! А он как будто и не обиделся вовсе…

— Обиделся, — покачала головой Леся. — Слыхала я про то — по осени дело было, в тот год, когда он с солдатчины пришел.

— Ишь ты! — удивилась Настя. Точно. — Наверное, обиделся, да и кто бы не обиделся на его месте? Да только приходить ко мне он не перестал, да все спрашивал, не нужно ли чего. И ни словом больше не помянул. Так как же я теперь могу с грязью его мешать? Другие могут, а я не могу. Хоть и говорят про меня, что скверная я бабенка, а все же настолько еще не спаскудилась.

На это Леся ничего не смогла ей ответить — и не только потому, что в Настиных словах была своя правда. Как будто наяву увидела она прежнего Яся — доброго, открытого, надежного, готового помочь по первому зову. И вновь — черной тенью недавнего кошмара — потные ладони, хмельное зловонное дыхание, чугунная тяжесть придавившего ее тела, ставшего вдруг чужим…

С Настей она простилась сдержанно. Нет, она нисколько не сердилась на нее, просто не могла еще принять Настиной правды, и оттого ей вдруг стало неуютно рядом с этой женщиной.

От Насти она не сразу пошла домой, а вздумала отчего-то прогуляться сперва перелеском, а после — берегом реки, задержавшись ненадолго на своей любимой Елениной отмели.

Она шла вдоль кромки воды, ступая босыми ногами по влажному и плотному речному песку, на котором набегавшие волны оставили причудливый волнистый узор. Ветерок набегал с реки, шелестел в прибрежных кустах, трепал уголок ее темной будничной паневы. Зяблики еще пели, рассыпаясь в кустах звонкой искристой дробью, а она слушала их с каким-то смиренным безразличием, лишь отмечая с мимолетной грустью, как потускнел мир за эти дни: и небо уже не синее, а выцветшее, блеклое, и в птичьих песнях нет для нее прежней радости, и свежая зелень раннего лета стала отчего-то уныло-серой и словно подернутой какой-то неясной дымкой, словно мир для нее таял в сером тумане, растворялся в небытие…

Проходя по Елениной отмели, она вдруг заметила какую-то смутную неправильность: что-то было непривычно глазу, не так, как всегда. Леся пригляделась получше. Ах, вот оно что: среди тонких веточек ее маленькой березки вдруг вспыхнул жаром на солнце какой-то яркий предмет.

«Нешто и впрямь золото? — подумалось ей. — Вот чудеса! Откуда?»

По-прежнему безразлично поднялась она на знакомый невысокий обрыв и через несколько шагов оказалась возле деревца.

И впрямь чудеса! Нет не золото это — янтарь. На тонкой развилке повисла низка крупных янтарных бус, да притом как раз таких, о каких она давно мечтала: светлых, как липовый мед, в причудливом узоре тонких прожилок — загляденье! Как будто особо для нее выбирали, надо же!

И тут минутная ее радость внезапно померкла, когда поняла она, что это и в самом деле оставлено для нее, и кем именно оставлено. Она невольно отпрянула прочь, как будто вместо безобидной янтарной низки вилась, шипя, меж ветвей ядовитая гадюка. Чего он ждал, о чем думал? Что она, позабыв обо всем, кинется на красивые камушки? Да за кого он ее принимает, за потаскуху дешевую? Нет уж!

Она сердито сдернула бусы с ветки; размахнулась, готовая кинуть в воду — и замерла, увидев, как заиграло солнце на их гладкой шлифованной поверхности.

Какая все же красота! И как к лицу они ей будут, как загорятся на смуглой шее жарким огнем! Даже у панны Каролины таких не найдется — то-то можно будет ей нос натянуть!

А Янка… Ну и что же, что Янка? Откуда он мог знать, что она придет на отмель, он же сам запретил ей сюда приходить. Мало ли кто пришел и забрал — янтарь красивый и, верно, недешево стоит, такой на ветке долго не зависится.

И тут она заметила еще кое-что: ее побелевшая на солнце ленточка, что еще несколько дней назад обвивала тонкий ствол деревца, теперь куда-то исчезла, а там, где она была прежде, виднелся на зажившей коре тонкий шрам — след давнего перелома.

Так вот, значит, как! Он, выходит, и не ждал ничего, Янка-то… Просто пришел на отмель, на столь любимое ею место, где все исхожено ее ногами. Бусы купил ей в подарок, да вот подарить не успел: как теперь подаришь? Снял с березки истрепанную белую ленточку — ту, что когда-то принадлежала ей, перевивала ее темную косу, а взамен оставил злополучный янтарь: пусть берет, кто хочет! А может, березка в тот миг показалась ему Лесей, ведь Лесина же на ней лента повязана! И надел он свой подарок на развилку деревца, словно Лесе на шею, коли уж нельзя надеть на живую…

И жаль ей стало янтарных бус, как жаль было круглого зеркальца, оправленного в тополь. Но как их взять? Все равно ведь носить не сможет. А в воду бросить — Янка еще решить, что взяла-таки, да не надевает…

Леся еще мгновение задумчиво полюбовалась янтарем, потом быстро намотала низку на руку, словно браслет. Затем опустила просторный рукав, застегнула пуговку у запястья. Придирчиво оглядела руку — как будто ничего не заметно. Она уже приняла решение: янтарь нужно вернуть хозяину, причем вернуть так, чтобы с самим хозяином при этом не встретиться. И еще: Горюнцова хата стоит немного на отшибе, случайно мимо нее никак не пройдешь, а если кто увидит ее возле той хаты или даже просто на пути к ней… В потемках она и носа за порог не высунет, ее теперь и на аркане не вытащишь в такую пору! Остается одно: встать завтра пораньше, до рассвета, и отнести. А сейчас — хочешь не хочешь — янтарь придется нести домой. Ничего, положит пока в шкатулку, к другим своим прикрасам. До утра никто не заметит: Тэкля в ту шкатулку сто лет не заглядывала, а Ганулька пуглива, пальцем к ней не притронется, хотя Леся не раз уже ей говорила, чтобы не стеснялась, можно брать и надевать, что понравится. А уж к утру в хате того янтаря и не будет…

Выйдя к околице, Леся увидела Савла.: он стоял возле городьбы, привалясь к ней спиной. Он уже вставал и даже начал понемногу выходить из дома, слегка пошатываясь на нетвердых еще ногах. Однако бабка Марыля, приходившая к нему из леса, строго наказала его беречь и до тяжелой работы не допускать, а без дела он маялся, не зная, куда себя девать и, что еще хуже, остро переживал свою бесполезную немощь.

— Все бродишь где-то? — укорил он девушку. Однако слова его прозвучали не сердито, а скорее устало. — И что тебе все дома не сидится? Али мало тебе одной беды? Эх, Аленка!..

Леся молчала; янтарная нитка жгла ей руку, будто краденая.

— Вот нет тебя, а у меня сердце заходится, где ты, да что с тобой, — продолжал Савел уже на ходу. — И как тебе выходить-то не боязно: вся деревня вон пальцем на тебя кажет!

— Мне и боязно, да приходится, — вздохнула Леся. — Сам знаешь: и воды принести надо, и в поле тоже… Ты, кстати, не слыхал, что Михал твой любезный в поле учинил?

— Ну вот, опять ты о том же! — поморщился Савка. — Все забыть не можешь?

— Забудешь такое! — бросила Леся.

— Нет бы спасибо сказать! — обиделся Савел. — Думаешь, мне тот Михал был нужен? Сам знаю, что дурак набитый, слова путного от него не слыхал никогда! Для тебя же старался, чтобы тебя, дуру, было за кого пристроить… Ну да ладно, черт с ним, с Михалом, Янка так Янка, что ж теперь поделаешь! Я с ним поговорю еще — к Петрову дню, думаю, дело уладим. И нечего мне тут очи закатывать! — прикрикнул он на племянницу, увидев, как та побледнела. — Ты себя осрамила так, что дальше ехать некуда, теперь тебя даже Михал не возьмет, хоть воз серебра к тебе приплачивай! А Янка оторвет с руками, уж я его знаю! Для чего, ты думаешь, он все это затеял?

— Но ведь… — начала было она.

— Да знаю, слыхал сто раз! — перебил Савел прежним сварливым голосом. — До греха дело не дошло, да что с того толку? Хоть ты и чиста, а для людей — все одно порчена! И когда до тебя дойдет, в самом-то деле, что каковы бы люди ни были, а жить тебе — с ними!

Леся не нашла, что ответить. Едва ли не впервые за всю свою недолгую жизнь она признала, что даже недалекий упрямый Савел порой может быть прав.

В гостях у Галичей сидела тетка Хадосья; Леся еще с улицы услыхала через раскрытую дверь ее бойкий сорочий стрекот.

— Ну и видала я те рушники, а про себя не разумею: то ли ноги об них вытирали, то ли вовсе не из того места вытянули… А уж руки-то у нее точно не из того места выросли. Верно вам говорю!

— У кого, тетечку? — спросила мимоходом Леся.

— Да у Агатки, у кого же еще? У них же свадьба на Покров, аль забыли? Все по чести: сватовство, оглашение, приданое… Боров у них кормится к свадьбе, дак сала на нем — пальцев на шесть будет. Ей-Богу, сама щупала! Они меня сами до хлева водили — похвастаться! И рушниками своими Агата хвалилась давеча — а чем тут и хвалиться-то? Стаська моя лучше бы вышила, а про вашу Алену и вовсе речи нет! А эти, Агаткины, только на одно и годятся: улицы мостить!

— Да что ты все не уймешься? — укорила соседку Тэкля. — Рушники как рушники, не хуже прочих.

— Да при чем тут рушники — за вас мне обидно! — вздохнула Хадосья. — Я ведь слыхала, как девки Агату поздравляли, желали кто счастья, кто богатства… Да все честь ее девичью славили. И Лукаш по селу счастливый ходит, а рожа у него с того счастья глупая-глупая… А уж я-то знаю, что там за честь девичья, да какова ей цена! Я ведь только на прошлой неделе ту Агатку возле бань поймала — с Миколкой Грибом! Целуются, обжимаются, у девки все пазухи наружу, он к ней едва ли не под юбку лезет… Так отчего же, по какому это праву таким вот бесстыжим — все доброе, а другим, ни в чем не повинным — пинки да плевки? Я бы им так и высказала все, что про них думаю, да кто ж меня послушает?

— Да ну, Бог с ней, с той Агатой! — устало отмахнулась Леся. — Не стоит ей, право, завидовать, а пожалеть стоит. И за Лукаша она без радости идет, Миколка ей больше по сердцу, да вот не нужна она ему… Возле бань ее потискать — это он не прочь, а по-доброму, по-честному — на что она ему?

И тут Леся с удивлением поняла, что ей и в самом деле жаль Агатку. Как будто и не она совсем недавно выпускала когти с истошным криком: «Бей ведьму!»

— Да вот что, Алеся, — вспомнила вдруг бабушка, — слетай-ка на огород, нарви бурачков трошки да пелетрунки — холодник нынче сделаем.

Леся послушно побежала на огород, легко выдернула из рыхлой мягкой земли несколько молодых бураков — мощная мясистая ботва и крошечные, едва приметные корешки; затем нащипала эстрагона и мяты.

Когда она вернулась в хату, говорили уже совсем о другом.

— Да, кстати, — спохватилась отчего-то Хадосья, — день завтра жаркий будет, гряды полейте как следует.

— Я полью, — заверила Леся. — Вот встану завтра пораньше и полью.

— Я тоже, — откликнулась Ганна. — Вместе скорей управимся.

— Еще чего недоставало! — возразила Леся. — Тебе теперь только ведра таскать! Нет уж, я и сама как-нибудь обойдусь.

— Да, а соль-то у нас вся и вышла, — озабоченно протянула Тэкля, шаря на полках. — И мыло, помнится, на исходе.

— Да я схожу в воскресенье к Соломону в местечко, — откликнулся с лавки дед. — Побалякаем заодно.

— Аленку с собой возьмите — развеяться трошки, — пробурчал Савел. Он-то хорошо понимал, что коли батьку отпустить одного, тот непременно застрянет в местечковом трактире и домой заявится хорошо если к понедельнику.

Леся порадовалась такому повороту: какое ни есть, а все развлечение. Местечковая жизнь, конечно, не многим веселее деревенской, да и само местечко, почитай, все та же большая деревня, только что населенная в основном жидами. Но она так устала от всех этих колющих взглядов и пакостного шепота, ей так хотелось хоть ненадолго вырваться из Длыми, что предложи ей пешком сбегать до Бреста — побежала бы без оглядки. Да и со старым Соломоном она рада была бы повидаться. Галичи с незапамятных времен покупали у него соль, Леся росла у него на глазах, и старик всегда умилялся, глядя на хорошенькую темноглазую девочку, и всегда давал ей что-нибудь в гостинец: то яблочко, то сизого чернослива, то цветных леденцов, слипшихся от долгого хранения.

Итак, решено: она вместе с дедом отправляется в местечко. Глядишь, и случится там что-нибудь интересное. Ведь именно так, помнится, начинаются все сказки: с отправления в дальнюю дорогу. Ну, дорога-то, положим, не такая и дальняя, а сказка… Какие для нее теперь сказки! Вон янтарная нить под рукавом жмет, беспокоит руку…

Назавтра она и в самом деле проснулась задолго до петухов, когда сизый туманный сумрак едва начал редеть. Второпях накинула паневу, затянув узлом гашник, наспех заплела каштановую косу. В сенях споткнулась о ведро — каким-то чудом оно не загремело. Ведро, гряды, капуста — с этим успеется! Сперва — главное…

Она не стала пробираться задворками, рассудив, что если кто и встанет в такую рань, то первым делом как раз и побежит на зады. Неслышной тенью метнулась она по безлюдной улице — мимо черных окон, мимо неясных плетней, тонущих в клубах сизо-голубого тумана. Горюнцова хата — с самого краю, даже немного на отшибе; чтобы до нее добраться, надо полдеревни пройти. Ох, не дай Боже, кто увидит, да еще с этими янтарями, зажатыми в кулаке…

Обошлось. Вот она, заветная хата. Темная и печальная, по-прежнему такая родная, несмотря ни на что, она словно пришла на помощь, заслонив почерневшим боком от нескромных глаз. Немного девушка постояла, прижимаясь к ее стене, к старым шершавым бревнам, и на какой-то миг ей показалось, будто она готовится предать в себе что-то важное, но что? Эту хату? Яся? Свое детство? Тень покойной Агриппины? Или даже более того — собственную душу, вместившую все это?

Стряхнув наваждение, она метнулась к окну, что выходило на улицу. Одна створка была приотворена, и за ней буйно цвела лелеемая Янкой розовая герань, тоже знакомая до боли. Сколько раз поливала она ее в прежние дни, ставшие теперь такими далекими…

Но что это? Показалось ей, или в самом деле заметила она в глубине темной горницы какое-то движение? Она крепко зажмурилась, отчетливо понимая, что это не поможет, что пусть она ничего не видит, а уж ее-то изнутри видно прекрасно: ее изящная головка четко рисуется на фоне светлеющего окна. Последним усилием она вскинула руку, бросая янтарную нитку на деревянный подоконник. Янтари упали с легким стуком, который, однако, показался ей громом небесным. Она еще успела заметить, как они легли причудливо свернувшейся змейкой, золотой на матово-сером. В ту же секунду она скользнула прочь, растаяв в зыбком тумане.

Тем же утром Горюнец краем уха подслушал девичьи разговоры.

— Слыхали про нашу ведьму? — заливался чей-то голос. — В воскресенье в местечко собралась — перед жидами хвостом крутить!

— Все-то ей неймется, окаянной! — заходилась злобой другая. — Жидов ей теперь захотелось!

— А чего же? — ерничал третий голос. — Солдат у нее уж был, шляхтич — был, гайдук тоже был… А вот жидов пока не бывало, так с чего бы ей — этакий случай упускать?

— А ведь будто и за делом: к Соломону за солью!

«Соль, соль…» — что-то беспокойно заворошилось на дне его памяти.

«Соль… Соломон… Местечко…» — силился он что-то вспомнить — и не мог. А вспомнить было необходимо: какая-то неясная тревога исходила от этих образов.

Ах да, конечно же! Местечко… Лавчонка старого Соломона, где он всегда покупает соль… Стекла маленькой витрины, ослепительно горящие на солнце…

Глава восемнадцатая

Итак, в назначенный день, отстояв воскресную службу, Леся с дедом отправились в местечко. По дороге за ними нежданно увязался Василь, которому вдруг тоже что-то срочно понадобилось купить у Соломона. Нельзя сказать, чтобы Леся была рада такому попутчику. Она ничего не имела против Васи, но, тем не менее, все это казалось ей очень и очень странным. Отчего-то не покидало ощущение, что все это неспроста.

Когда Василь нагнал их у околицы, он выглядел как-то подозрительно встрепанным и запыхавшимся, словно нарочно догонял. И предлог выдумал уж больно неуклюжий, явно на ходу сочинил. Хотя, казалось бы, зачем ему было идти непременно вместе с Галичами? Совершенно незачем. Нет, все это очень и очень странно…

Может, влюбился? — мелькнула у нее сумасшедшая мысль. Да нет, едва ли. Она, как-никак, знала Ваську и знала, как не похожа она на тех девушек, что ему обычно нравились. Ей вспомнилась кокетливая, искрометная Ульянка с ее звонким смехом и задорной улыбкой. На танцах она никогда не оставалась одна, хлопцы стояли в очередь, чтобы пригласить Ульянку на танец. Да, было с чего тревожиться Васе!

А Василь не любил темных глаз, его пугал тот колдовской огонь, что вспыхивал порою в Лесиных туманных очах. Спору нет, он всегда относился к ней по-дружески, но и только. Да и то, наверное, больше ради Янки, век бы о нем не помнить! Но в любом случае, Леся как девушка его никогда не привлекала. Он даже танцевать ее приглашал лишь по Улькиной указке.

Да и теперь — она это видела — Васе было как будто неловко идти с нею рядом. Но это была не та неловкость влюбленного мальчика, какой страдал бедный Хведька. Нет, Васина скованность скорее была сродни той, какую испытывает человек, надевший не свое платье или примеривший чужую личину. По пути он все больше молчал, упрямо потупившись, и даже словоохотливому Юстину никак не удавалось его разговорить.

Сама Леся тоже смущалась, все настойчивее теребя край паневы, играя кистями широкой дзяги.

Меж тем невдалеке уже показались плотные нагромождения жидовских хат и над ними — широкий купол приземистой синагоги. И тут Вася наконец решил подать голос:

— Ой, а обойти никак нельзя? Чтобы мимо Хавы нам не ходить.

Ох уж эта Хава! Со всеми своими бедами и тревогами юная длымчанка совсем позабыла об этой единственной ложке дегтя во всем местечке.

Хава была необъятных размеров пожилой еврейкой, которая всегда, когда бы они сюда не пришли, восседала на одном и том же месте — на скамье у ворот своего дома — и неизменно лениво лузгала одни и те же подсолнушки, чья шелуха постоянно прилипала к ее оттопыренной толстой губе. Иногда она собирала вокруг себя целую стаю окормленных зобастых голубей, прикармливая их семечками. Но самым неприятным в ней было то, что она всегда пребывала в дурном расположении духа и терпеть не могла не только длымчан, а вообще всех не местных, искренне считая, что нечего всяким чужим туда-сюда шастать.

К сожалению, лавка Соломона помещалась на той же улице, что и жилище Хавы, их разделяло всего два дома, так что пройти к Соломону, не попавшись при этом на глаза толстухе, было просто невозможно. Речь могла идти лишь о том, чтобы не ходить м и м о нее. А не то она начинала ругаться отвратительно шамкающим голосом и, что было уж совсем худо, швырять в проходивших мимо горстям твердых мелких камешков. Где она их брала — для всех осталось неразгаданной тайной; должно быть извлекала из своей необъятной пазухи. Надо сказать, швырялась она исключительно в молодых женщин, детей и подростков, если те оказывались рядом одни.

Вся округа знала, что Хава чуточку «сказившись», однако на своей улице она пользовалась всеобщим почтением; за какие такие заслуги — тоже великая тайна.

Но вот они уже спустились с пологого холма, следуя за извилистой торной дорогой, что вскоре, петляя в зеленых перелесках, наконец привела их к цели.

Местечко было обнесено добротной бревенчатой изгородью; почти такая же окружала их Длымь, только малость пониже. Сквозь широкие ворота, которые запирались только на ночь, дорога вела прямо на главную улицу, по обеим сторонам которой плотно лепились жидовские хатки. У обочины, вздымая клубами пыль, возились пестрые куры, по другой стороне улицы шествовало гусиное семейство во главе с огромным, вальяжным с виду гусаком, при виде которого, однако ж, разбегалась голопузая черноглазая детвора, а тощие коты стремительно взлетали на заборы. Навстречу длымчанам попался худенький кучерявый пацаненок, подгонявший хворостиной двух коров. Где-то неподалеку скрипел очеп и бренчали ведра, там же гортанными голосами переругивались хозяйки. И все же чего-то явно недоставало.

И впрочем, известно чего. Еще девчонкой, впервые попав сюда, Леська все дивилась, что не видит на этих улицах ни единого, даже самого ледащего поросеночка. У них-то, у длымчан, свинью держали на каждом дворе, а то и не одну.

А потом она слышала, как дед сочувственно вздыхал:

— Ох, жиды! Ни сальца им, ни вяндлинки — ничего ж нельзя! Тоска, не жизнь…

Хаву они увидели издалека. Она сидела все на том же месте, в своем неизменном коричневом платье, слинявшем под мышками, с неизменными жиденькими кудерьками, окрашенными в рыжий цвет — луком, что ли? И с теми же злющими глазами, острыми, как булавки, и тоже бесцветно-линялыми, цвета стекла разбитой бутылки. Проходя мимо нее, Леся малодушно отстала, и совершенно напрасно это сделала. Острая дробь мелких камешков ударила ее по ногам, подняв вокруг облачка пыли. Васю с дедом толстуха не тронула: осталась бы Леська у них на виду — глядишь, и тут бы обошлось.

Длымчанка, однако ж, не на шутку обозлилась: ударило все же больно. Она резко повернулась навстречу Хаве, устремив на нее свои бездонные колдовские очи, затем поводила в воздухе руками, пошептала и трижды плюнула в сторону несчастной толстухи. И отправилась далее своей дорогой, оставив вредную бабу дожидаться неминуемой чумы, холеры, парши и колтуна, да еще вкупе с пожаром, потопом и неудачными родами.

В маленькой темной лавке старого Соломона знакомо и уютно пахло гвоздикой, воском, лакричным корнем и немного пылью. Стояла жара, и вторая дверь позади прилавка, ведущая на задний двор, была распахнута настежь, только задернута старенькой завеской в полинялых цветочках. Леся отчего-то вдруг ощутила необъяснимую нежность и к этой завесочке, и к засиженному мухами оконцу, и к древнему прилавку с отполированной временем столешницей, что принадлежал еще деду нынешнего владельца. И к самому владельцу — суетливому старичку с блестящей плешью и карими лукавыми глазами.

— Вот и цыпка моя пришла! — радостно возвестил Соломон, едва она переступила порог.

Так он всегда ее называл — цыпка. Это ласковое словечко звучало довольно странно и при этом всегда удивляло ее своим смыслом. Почему — цыпка? Правда, вырастая, она и в самом деле стала походить на долгоногого цыпленка-подростка, однако словечко это она слышала еще в раннем детстве, когда до подростковой голенастости было еще далеко.

А впрочем, она ничего не имела против: цыпка так цыпка.

— Давно что-то вы ко мне не заглядывали, — продолжал старик, привычно отмеряя крупную желтую соль. — А я-то жду, когда же кто из ваших до меня выберется. Слыхал я, дела у вас творятся нехорошие, — добавил он, понижая голос и наклоняясь ниже к Юстинову уху.

У Леси так кровь от лица и отхлынула: нешто уже и сюда молва докатилась?

— Слыхал я, будто Яроська на вашего пана в суд подает, — продолжал Соломон, и от этих слов замершее было Лесино сердце вновь забилось ровнее: не знает!

— Да он уж третий месяц как подает, — пожал плечами Юстин. — Ничего, живем покуда.

— А мне вот боязно: а ну как взаправду разгонит он вас на все четыре стороны? Как же тогда наш край без Длыми? Это ж совсем не дело будет: ни славы прежней, да и вообще… Да и сам-то Яроська со скуки тогда удавится, что злобиться ему больше не на кого…

— Вот уж нашел ты, старый, кого пожалеть! — сплюнул Юстин.

— Да и за цыпкой-то приглядывай, — совсем тихонько зашептал Соломон. — Яроська-то на нее глаз положил. В деревню-то им нагрянуть — шуму сколько да слава на весь повет, а вот в лесу где-нибудь… Кто потом докажет? Была девка, да и нету!

Леся тихонечко потянула Василя за рукав:

— Пойдем, Васю, на улицу! Душно мне тут, неможется…

Василь покорно потащился за нею следом, хотя что-то в его сердце неясно ворохнулось, что не надо бы выходить…

Выйдя на улицу и совсем недалеко отойдя от дверей Соломона, он увидел, что сердце правду вещало: по той стороне улицы из-за угла один за другим выходили островские гайдуки — рослые, здоровенные, с заткнутыми за пояс нагайками — общим числом пять человек.

— Накликали! — ахнула Леся.

— Отвернись! — шепнул Василь. — Глядишь, не узнают.

Гайдуки их пока не видели, но прятаться в лавке было поздно: любое заметное движение могло привлечь к ним внимание. Леся быстро отвернулась лицом к стене, перекинув косу со спины на грудь. На голове, слава Богу, платок, приметных темных волос не видно… Панева, правда, на ней яркая, праздничная, поневоле глаз притягивает. Хорошо, хоть Василь заслонил ее широкими плечами.

Кто знает, может, гайдуки их и впрямь бы не заметили. Да заметила Хава. Она вдруг вся заколыхалась, задрожала всеми своими телесами, отчего бедная скамейка под нею так и затрещала.

— Вон, вон, держи, держи! — разнесся по улице ее визгливый голос.

Длымчанка всполошенно обернулась: так и есть, толстым, как сарделька, пальцем толстуха указывала прямо на них.

— Беги! — шепнул Василь.

Девушка вихрем умчалась в узкий кривой переулок. Василь успел метнуться к ближайшему тыну и выворотить из него кол, на котором, к счастью, не торчало никаких крынок. Сам дивясь своему бесстрашию, заступил он гайдукам дорогу, словно желая загородить собою всю улицу.

— Вам чего надобно? — вопросил он со спокойной угрозой в голосе, в упор глядя на пятерых здоровенных мужиков, подошедших вплотную.

— А ну прочь с дороги, длымский щенок! — рявкнул один из них — белобрысый, почти безбровый, но зато с огромными красными кулачищами, поросшими густым рыжим ворсом.

Василь не тронулся с места. Белобрысый гайдук подал знак остальным, и те всем скопом набросились на длымчанина. Свистнули нагайки. Хлопец легко уклонился, умело подставив выверченный кол; ременные петли обвились кругом него, и гайдуцкие удары пропали вхолостую.

На Васино счастье, нагайки оказались только у двоих, прочие были безоружны. Гайдуки, однако ж, были уверены в своем превосходстве, они не сомневались, что этот молоденький хлопец, почти мальчик, для них не помеха. Знали они и то, что жиды, трусливые от природы, станут помалкивать и подтвердят все то, что будет им велено.

Ой, не повезло беднягам! Купившись на Васины телячьи ресницы, на его видимую кротость, они не заметили ни широких плеч, ни налитых силой рук, ни четкого проворства движений. А главное, забыли еще об одном: Вася был длымчанин. И его, как и всех юных длымчан, тоже когда-то уводили в лес для испытаний. Ой, не напрасно шляхта все пыталась выведать у длымчан заветные приемы, и хлопчика своего ольшаничи не напрасно к ним подсылали. Кабы Аленка в свое время в него не влюбилась да не привлекла бы внимания всей деревни…

Снова взлетела нагайка. Снова легкий уклон, изящный поворот. Был Василь — и нет Василя! А вот он уже вновь откуда-то вывернулся — да концом палки в поддых вон тому усатому! Да не острым концом, упаси Боже, а тупым, что вверх торчит и на него крынки вешают. А другой, ишь ты, ножку подставляет, дабы наземь сбить, а там запороть да затоптать сапожищами… Так на ж тебе — пяткой в колено!

А меж тем краем глаза Василь замечал: то глазки чьи-то в окошке мелькнут за линялой завесочкой, то юбки краешек из-за двери высунется. А вон там, за тыном, яломок чей-то виднеется, да из-под него пейсики подрагивают. Стыдно, дядя, за тыном-то прятаться! А Хава-толстуха на скамейке своей губу поджала со злости, и все телеса у ней так и трясутся, так ходуном и ходят…

Засмотрелась на них вся улица, и никто не заметил, как выскочил из дверей Соломоновой лавки маленький верткий старичок и шмыгнул за угол — туда, где оставили гайдуки своих коней…

И тут почуял Василь, что отчего-то уж больно легко ему стало отбиваться. Ах, вот оно что: против него теперь остались лишь трое, а двое других обошли его с двух сторон и бросились в погоню за убежавшей Лесей…

И точно: в следующую минуту из переулка донеслось клохтание распуганных кур, истошный собачий брех, гайдуцкая брань и девичий визг. Василь растерялся, пропустил удар; нагайка ожгла-таки спину. Василь неподобающе выругался, отчего силы его сразу удвоились. И вновь поворот, уклон, удар палкой наотмашь… Хрясь!

Да только вот Леське уже не помочь. Недруги оттеснили его к самой стене, в то время как двое их товарищей проволокли мимо несчастную девушку. Леська билась у них в руках, словно пойманная дикая кошка, и отчаянно звала на помощь. Белобрысый гайдук заломил ей руки за голову, другой, потемнее, крепко держал ноги. На щеке у белобрысого кровоточили свежие царапины: Леська, очевидно, дорого продала свою волю, достала-таки его когтями.

— Васю, Васенька! — разносились теперь по улице ее истошные крики.

— Иду, Лесю! — отозвался Василь.

Белобрысый гайдук больно рванул ее за локти.

— Ишь ты, падла, она уж и Лесей заделалась, и длымское шматье натянула! Вот тебе пан-то покажет Лесю!

Девушка извернулась, насколько было возможно, державший ее ноги гайдук ослабил хватку, и она, не будь дура, лягнула его в живот.

— Ах ты ж, сука подколодная! — выругался тот и несколько раз ударил ее наотмашь по лицу. Голова девушки бессильно мотнулась из стороны в сторону. Из глаз брызнули слезы — от боли или от ярости — у Василя не было времени об этом задуматься: трое гайдуков не стояли на месте.

— Эй, хлопцы! — крикнул меж тем белобрысый. — придержите этого щенка, покуда мы с Зузанкой разделаемся! Хватит, нагулялась!

— С нашего двора девка сбегла, неделю искали! — пояснил другой, обращаясь к Хаве и всем прочим, что выглядывали из-за дверей и занавесок.

— Но как же так? — возмутился старый Соломон, появляясь в дверях соей лавчонки. — Это что ж такое делается-то, а?

— А ну молчать, старый хрен! — рявкнул белобрысый. — Ты, Войтек, прыгай на-конь, я тебе ее подам.

Их кони стояли тут же за углом, на местечковой площади. Оттуда хорошо просматривалась витрина Соломона, ее стекла горели на солнце.

Василь, видя, что Лесю вот-вот увезут, решил, что хватит ему с этими скотами деликатничать. Наплевав на все приемы и правила тайного боя, он попросту треснул одного из своих противников по макушке, да так, что толстый кол в его руках переломился. Гайдук сполз по стене наземь, цепляясь за нее ладонью. Вася выдернул нагайку из его слабеющих пальцев и наотмашь хлестнул другого по морде, вспомнив, как его дружок только что ударил Лесю. Третий сам шарахнулся прочь, а Василь бегом кинулся на площадь.

Двое местных хлопчиков держали под уздцы гайдуцких коней с оскаленными желтыми зубами. Темноволосый гайдук уже садился в седло, белявый стоял внизу, держа Лесю за локти.

И тут случилось нечто такое, чего никто не мог ожидать. Седло под гайдуком вдруг плавно поехало вниз и вместе с хозяином тяжело опрокинулось в дорожную пыль. Подоспевший Вася размахнулся и стеганул нагайкой по крупу двух ближайших к нему коней — в том числе и этого, бесседельного.

Лютые звери взвились на дыбы, дико заржав. Бедный хлопец, державший поводья, едва успел их выпустить, и кони, грохоча подковами, понеслись по Соломоновой улице — мимо побитых гайдуков, мимо толстой Хавы, разинувшей от изумления рот. От разъяренных коней шарахнулись куры, растопыря крылья, попятились гуси, тоскливо завыл на заборе тощий облезлыый кот. А из дверей и окон в единый миг исчезли краешки рукавов и подолов, крахмальные оборки чепцов-каптуров, и даже яломок с пейсами нырнул за тын.

И вдруг разнесся над площадью чей-то зычный голос:

— Держитесь, браты-ы!

И с другого конца площади рванул к ним здоровенный молодой хохол, а за ним ринулся другой, с виду похлипче и поменьше ростом. Словно два ястреба, накинулись они на уцелевших гайдуков. Леся, почуяв, что белобрысый в замешательстве ослабил хватку, отчаянно рванулась из его рук и уже в следующую секунду скрылась за дверями лавки Соломона. Гайдук погнался было за ней, но тут молодой хохол настиг его самого и со всей силы пнул под зад. Гайдук, разумеется, в долгу не остался, да только с рослым детиной бороться — это не девчонке руки ломать! А незнакомец, хоть и не обладал Васиным мастерством, все же силой не уступал своему противнику, и вскоре оба они катались в уличной пыли, щедро награждая друг друга тумаками, в то время как второй хохол вместе с Васей домолачивали последнего — того самого, что вовремя шарахнулся от Васиной нагайки. Этой же нагайкой Василь теперь с наслаждением вытянул гайдука пониже спины. У него самого до сих пор жгло плечо: гайдуцкий удар рассек рубашку, почти до кости раскроил тело.

— На тебе и от меня! — и хохол отвесил несчастному хорошего тумака.

А тем временем из-за всех углов, из дверей и окон вновь стали выглядывать чепцы, пейсы, любопытные глаза.

— Ну, будет с него! — решил наконец Василь. — Вы откуда взялись-то, дядю? Кто ж вы будете?

Нежданный заступник не успел ответить; за него это сделал старый Юстин.

— Откуда ты тут, сват-избавитель?

— Откуда взялись — там уж нема, — отозвался хохол. Поспели, слава Богу! Олеся где?

— У Соломона в лавке, — шепнул Василь. — Хай пока там и сидит, после заберем.

— Нет, а кони-то как понесли! — порадовался дед. — Это я им подпруги подрезал. Эй, ты что там творишь, дурная голова? — ахнул он вдруг, увидев, как здоровенный хохол, навалясь на белобрысого, остервенело молотит его затылком оземь. — Убьешь ведь гада, а нам отвечать потом!

— Ничего, гайдуцкая башка твердая, — виновато пробасил детина, видя, что и в самом деле немного погорячился.

Белявый слабо застонал, завозил головой. Над ним, щеря белые зубы, наклонился Василь. Приподняв за соломенный чуб голову лежавшего, Вася грозно прошипел:

— Так слушай же меня, сучий потрох, и пану своему передай: нынче мы вас пожалели, но коли еще девчат наших тронете — пришибем, як псов бешеных! Ясно?

Гайдук беспомощно задергал головой, соглашаясь. Василь поднялся на ноги и, погрозив по пути нагайкой толстой Хаве, направился в сторону Соломоновой лавки. Хохол двинулся за ним следом, напоследок пнув от души лежавшего гайдука.

Меж тем бедный Соломон, еще не оправясь после потрясения, что-то сбивчиво объяснял старому Галичу.

— Сам не знаю, куда девалась, — расслышал Вася, подойдя ближе. — Она ж насквозь пробежала, на задний двор — только подол метнулся! А теперь на дворе нет и в лавке нет. И куда могла подеваться?

Старый длымчанин, отодвинув завеску в цветочках, выглянул на заднее крыльцо. Дворик был совсем крошечный, весь как на ладони, спрятаться просто негде. Слева и справа — стены, посреди — пусто, только сбоку две низенькие грядочки — чеснок, да бурак, да травка-пелетрунка. Ага, вон у тына какие-то кусты — смородина, что ли? Да только уж больно она чахлая, та смородина, кошка под нею не ухоронится, а не то что человек. Леська, правда, могла перемахнуть через тын и уйти задворками. А впрочем, нет, не могла: гуси, куры, собаки и дети повсюду поднимут гвалт.

И все же в этом тесном дворике б ы л о одно место, где она могла спрятаться. Белобрысый гайдук ни в жисть бы не догадался, но хитроумному деду это ничего не стоило.

Черное крыльцо Соломоновой лавки было немного приподнято над землей; вниз, во двор вели три ступеньки. А вдоль стены дома, на уровне верхней из них, на высоте примерно аршина о земли тянулась узенькая приступочка — всего-то вершка три шириной. И вот на этой приступочке, совершенно скрытая распахнувшейся дверью, стояла Леся. Только худенькой девушке с ее маленькими ножками было возможно там устоять, да и то едва-едва, на цыпочках.

— Вот ты где! Ну слазь, что ли? — поманил ее дед.

— Боюсь… — прошептала Леся. Одна ее рука намертво вцепилась в краешек двери, другая беспомощно скребла по стене.

— Да слезай! Говорю тебе — нет их. Побили, разогнали…

Леся отчаянно затрясла головой:

— Упаду…

— Да что ты! — изумился дед. — Тут ведь низко совсем.

— Убьюсь… — твердила она свое.

— А ну-ка, диду, — раздался позади него густой мужской голос.

Незнакомый молодой хохол, тот, что помогал им биться с панскими гайдуками, легонько отодвинул Юстина плечом, потом обеими руками взял Лесю за талию и осторожно поставил на землю. Девушка вдруг обхватила его обеими руками и судорожно забилась в рыданиях, содрогаясь всем телом, то всхлипывая, то заходясь руладами хохота — сухого, отрывистого, от которого повеяло жутью — так он был близок к безумию.

— Что-то не то с девкой, — растерялся незнакомец. — Боюсь, умом бы не тронулась.

— Да, натерпелась она за эти деньки, — протянул подошедший Василь, но тут старик сердито дернул его за рукав.

Хохол встряхнул девушку за плечи и отвесил ей пару легких пощечин. Она всхлипнула в последний раз и умолкла. Хлопец снова прижал ее к себе и погладил по волосам.

— Ишь, признала родную кровь, — заметил, выходя во двор следом за Васей, другой хохол. — Это ж Остап, Олеся, братец твой троюродный!

Она встрепенулась, услыхав знакомый голос.

— Дядька Ануфрий! — выдохнула она, не веря собственным глазам. Онуфрий уже почти позабыл ее характерный белорусский выговор, с каким она произносила его имя, слегка напирая на «а», «Ануфрий». Хоть этот говор и довольно часто звучал вокруг него, но все же слышать его из уст своей «родной кровиночки», по-украински чернобровой и кареглазой, было и странно, и отчего-то горько. Вот ведь кровь своя, а душа — чужая!

— Дядька Ануфрий! — повторила она, порывисто обнимая родича. — Откуда же вас Бог послал? А я-то все поминала вас, не чаяла, когда вновь и свидимся! Детки-то ваши как? Юлька?

— Юлька дома осталась. А вот Остап — ты разве не помнишь его?

— Нет, не припоминая, — ответила она, пристально рассматривая еще одного новоявленного родственника.

— Ну да! — подал голос дед, к которому вновь вернулось прежнее ехидство. — Нешто она бы т а к о г о проглядела?

Остап и вправду был хорош собой, хотя ничем и не напоминал тех стройных ясноглазых красавцев, к которым она привыкла. Правда, и Остап был строен и даже по-своему, по-хохляцки сухощав, однако же стоявший рядом Василь подле него выглядел цыпленком, хоть и были они почти одного роста. У Остапа был широкий и четкий разворот крутых плеч, твердо-рельефные полукружия могучей груди, проступающей сквозь вышитую рубаху, в раскрытом вороте которой клубился густой темный волос. А на мощных руках играли, перекатываясь, такие мускулы, что всякий недобрый человек поневоле попятится. Зато стан, затянутый пестрой дзягой (их же, длымской), был на удивление тонок для такой фигуры, и ноги тоже — длинные, сухие, поджарые, какие нередко встречаются у полесских хохлов.

А лицо-то! С него уже сошел недавний гнев и открылся ровно загорелый чистый лоб, и красивые темно-карие с поволокой очи застенчиво притенились густыми ресницами. А по губам, еще по-ребячьи пухлым, вдруг промелькнула доверчивая улыбка.

Меж тем у Сарры, жены Соломона, отыскались в комоде какие-то капли и к ним совершенно невиданная, до крайности вонючая и едучая мазь. Каплями на всякий случай напоили Леську, а вязкую мазь наложили Василю на раненое плечо, да так он и сидел, полуголый и намазанный, пока старуха, часто и умело водя иголкой, искусно чинила его порванную рубаху.

А снаружи тем временем доносился разнобой женских гортанных голосов, что-то непонятно долдонивших на своем жидовском наречии. Как видно, толстая Хава теперь жаловалась соседкам на всю крещеную молодежь и на Ваську в особенности, а те, как стадо пестрых индюшек, качали головами и наперебой охали.

— Как же вас все же сюда занесло? — спросил вновь дед Юстин.

— А это вы Остапа благодарите да женку его молодую, — кивнул Онуфрий на дверь, ведущую в дальние комнаты. А оттуда, из полураскрытой двери, появилась и стала на пороге хрупкая молодица в нарядной плахте, облегающей стройные бедра, в белой намитке, оттеняющей нежное, слегка загорелое личико, с которого удивленно и ласково глядели из-под пологих пепельных бровей ясные серо-голубые глаза.

— Райка! — изумленно ахнула Леся, бросаясь ей на шею. Та слегка потерлась об нее теплой бархатистой щекой и еле слышно шепнула на ухо:

— Тихо!

И тут Лесе внезапно пришло в голову: насколько же опасно было Райке появиться в такой близости от Островичей. Однако, чуть подумав, решила, что риск был не столь уж и велик: здесь, в местечке, Райку никто не знал, а гайдукам, случайно здесь оказавшимся, теперь явно было не до нее. Видно, сперва за углом притаилась, а когда муж и свояк сцепились с гайдуками, проскользнула мимо них в Соломонову лавку вслед за Лесей, только спряталась не во дворе, а в дальних комнатах. Времени у нее было достаточно: за ней ведь, как за Лесей, никто не гнался. И никому не пришло бы в голову, что эта опрятная хохляцкая молодица — та самая робкая девушка, что когда-то бежала из панского дома. На ней не было больше ни серого навершничка на медных пуговках, ни миткалевой голубой сорочки в синих цветах, ни голубых лент в светлых косах. Был зеленый ладный гарсет, туго облегающий стройную фигурку, цветная плахта, пестрые бусы на шее. Только дзяга была та самая, Лесина, как же не узнать! Сама ведь ткала, выплетая затейливый узор, сама прилаживала лебяжьи пушки. Сама же и обвила ее кругом Райкиной талии, призвав ей в хранители самого древнего Купалу, лебяжьего бога.

— Потерпи покуда — дорогой все расскажем, — вновь шепнула Райка. От ее теплого дыхания вздрогнули и затрепетали пушистые завитки на Лесиной шее.

Было решено, что хохлы заночуют у своей длымской родни. Правда, Юстин предупредил, что угощать гостей особо нечем — лето, время голодное. А впрочем, горелка да сала шматок у них найдется. Онуфрий ответил, что и сами они не с пустыми руками пожаловали.

У них и в самом деле оказалась с собой полна торба гостинцев, которую Онуфрий хитро запрятал в репухах возле чьего-то забора.

А гул на улице меж тем все нарастал. Теперь к бабьему разноголосью прибавились возмущенные причитания дядьки Мордехая — того самого, чей яломок с пейсами торчал из-за тына.

— Ай, бессовестные, ай ведь суда на них нет! Во что мой тын превратил, негодник! Не он ставил, не ему и ломать было…

Однако, едва длымчане выступили за порог, Мардехай опасливо замолчал. Казалось, он даже немного стыдится посмотреть Васе в глаза. Тетки тоже замолчали, расступаясь. Длымчане прошествовали по улице, словно короли, провожаемые лишь полными почтительного страха взглядами и едва различимым шепотом. Гайдуков нигде не было видно, что длымчан немало порадовало: стало быть, особо тяжких увечий им нанесено не было.

Василь, однако же, растерянно почесал в затылке:

— Вот дела-то! Куда ж они могли подеваться?

— Уползли ловить коней, — без долгих раздумий ответил дед.

В дорожной пыли еще отчетливо виднелись следы подков, никем пока не затоптанные. Ворота городьбы, на их, воротское, счастье, были распахнуты настежь: не то разъяренные кони, ей-Богу, смахнули бы с петель! Однако ни коней, ни наездников поблизости не оказалось — и впрямь неведомо куда провалились.

Тем не менее, Райке с Леськой на всякий случай велено было держаться в середке, так что поговорить подружкам пока не удавалось.

Поначалу они шли обычной дорогой, но потом дед резко повернул в лес, и дальше они последовали едва приметной тропкой, по торчащим из земли узловатым корням, порой низко кланяясь нависающим веткам.

Лесе очень хотелось узнать, как поживают бабка Вера, тетка Марина и маленькая Юлька. Онуфрий с охотой отвечал:

— Мать здорова, Марина тоже ничего себе, а Юлька все тебя поминает. «Когда же, — все пытает, — Леся моя опять приедет? Мы бы с ней снова пошли русалок стеречь…» Да, а Митрась-то ваш как поживает? Хлопцы мои его тоже помнят…

— Нет у нас его больше, дядька Ануфрий, — вздохнула девушка.

— Что? Никак, помер? — ахнул тот.

— Да нет, не помер, да только много ли ему с того радости? На панском дворе теперь живет. Умыкнули его по осени…

— Да это что ж творится-то, в самом деле? — возмутился Онуфрий. — Никакого суда на них нет! Нешто можно…людей умыкать, что порося чужого!

— На нас же напали, вы сами видели, — усмехнулась Леся. — Притом средь бела дня, да при всем честном народе. А его — в лесу, никто и не видал, и не доказать ничего теперь…

— Да к чему он им, малец такой?

— Им-то, может, и ни к чему, а чтобы нам назло! И на меня-то у Яроськи зуб: я ему как-то сдуру по рукам дала, вот он меня и запомнил…

— Ну да ничего! — одобрил Василь. — Зато теперь знать будут, что мы больно кусаемся!

От этих слов длымчане все враз потемнели лицом. Хохлы не знали, что нападение гайдуков в местечке — это. по большому счету — не беда, а беденка. Ведь сумели же отбиться! А во по осени, когда их земля пойдет с молотка за долги молодого Любича — во это беда так беда! Никуда от нее не деться, не укрыться… Правда, еще не сказал своего слова древний идол. А бабка Марыля — та как раз говорила, что Яроська им больше не страшен, только он сам об этом еще не знает. Но все же — как трудно в это поверить!

Понемногу молодые рассказали, как Остап минувшей осенью плавал вверх по Бугу и остановился на том самом одиноком хуторе, куда Леся отвезла Райку. Ему и прежде случалось там бывать, но вот никак не ждал он увидеть там молоденькую девушку. На расспросы, кто она такая, хуторяне отвечали уклончиво: племянница, мол, из дальней деревни. А что за племянница, откуда взялась, из какой деревни — Остапа это, собственно говоря, не особенно и занимало. Ему приглянулась хорошенькая скромная девушка, и он попытался было за ней приволокнуться. Но Райка, наглядевшись в Островичах на грубых и наглых гайдуков, привыкших к полной безнаказанности, в панике бросилась прочь от Остапа, решившего напустить на себя лихую удаль. На бедного хлопца нашел столбняк: такого приема он никак не ожидал. Уехал бедняга в большой печали и в тяжком раздумье, а через короткое время приехал вновь со сватами. Райка думала было снова ему отказать, да приютившие ее хохлы уговорили согласиться: Островичи, мол, близко, люди на хуторе разные бывают, вечно у них скрываться Райка не может: рано или поздно кто-нибудь непременно донесет. А тут уехала да замуж вышла — поди докажи!

Однако ж, Райку одну не отпустили: Марина вместе с ней поехала и сама на свадьбе у нее посаженой матерью стала.

А потом оказалось, что муж молодой вовсе не крутой и не нахальный, а только перед Райкой перья распускал. Со временем рассказала она своей новой родне, кто она такая да как из Островичей бежала, поведала и про Лесю-длымчанку, что спасла ее от погони.

— Леся? Какая Леся? — насторожился тогда Онуфрий, услышав знакомое имя. А когда Райка ее описала, так и вовсе никаких сомнений не осталось. Известно какая — наша Леся! Чернобровые смуглянки в Длыми на каждом шагу не попадаются. И захотелось Райке ее повидать, так захотелось, что просто слов не находила. Да только новая родня все ее остерегала: подожди, мол, тебе опасно там появляться, да и дома столько дела… Но Онуфрию тоже хотелось повидаться с Лесей, а Остап рад был угодить молодой жене. И летом, когда один из их соседей собрался по каким-то своим делам в ближайшее к Длыми местечко, Онуфрий вспомнил о своей и Райкином давнем желании и уговорил соседа взять их с собой. Домой из местечка отъезжали через день, так что у них было достаточно времени, чтобы навестить длымских родственников.

А в Длыми на хохлов таращились: кто такие? Известное дело: Остапа и Райку длымчане не знали, а Онуфрия видели много лет назад почти мальчиком. Однако, все увидели кровавую мету на Васином плече — там, где прошлась гайдуцкая плеть. Онуфрий заметил, как побледнел, взглянув на нее, высокий молодой мужчина, попавшийся им навстречу, каким страхом и тяжкой виной наполнились его глаза. Увидел он также, как незнакомец отвел взгляд, встретившись глазами с Лесей, и как она сама взглянула на него: беспощадно и непримиримо.

Однако Василь подошел к нему сам, и Онуфрий расслышал обрывки их негромкого разговора:

— Прости… — глухо произнес незнакомец.

— Ну что ты, Ясю, — ответил Василь. — Ты же не думал, что они и впрямь нападут, не побоятся… А не было бы меня с ними — куда как хуже бы вышло! Ты подумай, Ясю, что могло случиться!

— Больно, Васю? — спросил тот.

— Да пустяки, задели трошки. Могло и хуже быть.

Онуфрий заметил, как Леся отвернулась и прибавила шагу.

— Кто это? — спросил он шепотом.

— Да так, сосед один, — бросила она равнодушно, однако был в этом ее равнодушии некий скрытый напряг, которого разве бы глухой не расслышал. Онуфрий больше ни о чем не спрашивал, но все же незнакомец не шел у него из головы. Позднее он, впрочем, узнал, что именно этот парень ударил Савла, да так, что едва дух из него не вышиб, и потому Савел не смог сам отправиться в местечко вместе с отцом и племянницей.

Тэкля, разумеется, гостей не ждала и была весьма сконфужена тем, что свояки, в кои-то веки заглянувшие в гости, увидели почти что пустой стол, неприбранную хату, а ее самое — в неприглядном будничном уборе, босую, в грубой унылой паневе и намитке, сбившейся на сторону. Да еще и Савел, в измятой рубахе, заспанный, хмуро уставился на нежданных гостей, тряхнув всклокоченной головой. Гостям успели рассказать, что он на днях подрался с тем самым Янкой, которого они встретили на улице, крепко ударился оземь, и теперь у него еще шум в голове не прошел, так что заспанный вид и лежанье на лавке средь бела дня ему простили.

Ганулька бросилась собирать на стол все, что было: свежий хлеб, испеченный с утра, хлодник со щавелем и раковыми шейками, большую миску творога, моченую бруснику, достоявшую еще с того лета, сахаристо-янтарный мед в глиняной плошке. Онуфрий в ответ на это раскрыл свою торбу и достал привезенные для родичей гостинцы: кусок сала, большой круг колбасы и немалый шмат копченого окорока. Все это немедленно было тонко нарезано и разложено на плоском расписном блюде.

Леся с дедом меж тем наперебой рассказывали, как на них в местечке напали гайдуки, как доблестно защищал девушку Вася и как вовремя подоспели на помощь отважные родичи. Тэкля схватилась за сердце, услышав, что ее девочку едва не увезли в Островичи. Ганулька, в своей манере, быстро и мелко закрестилась, слабо пришептывая: «Свят, свят, свят…» Леся кинулась к бабушке, тут же рядом оказался и Остап, готовый поддержать старушку. Но та уже взяла себя в руки и все еще сдержанно, однако уже без неприязни, отстранила его:

— Я здорова, спасибо…

И, глядя на Тэклю в эту минуту, Леся уже сердцем знала: глухая вражда, разделявшая прежде две ветви ее семьи, наконец-то окончена.

Меж тем по двору раздались торопливые шаги, и в хату ворвалась разгневанная тетка Геля, которую тщетно пытался удержать Василь.

— Это что ж такое, а? — кричала Васина мать, и на щеках у нее пылал вишневый румянец.

— Это что же такое творится-то? Уж за околицу выйти нельзя честным людям! И опять эта девка, кто же еще?..

— Мамо, не надо! — попытался остановить ее Вася. Но мать словно и не слышала.

— Это все ты! — прошипела она Лесе в самое лицо. — Все беды, все зло — от тебя! Одно слово — ведьма, правы люди! Ведьма ты и есть!

И осеклась, умолкла, увидев, как из-за стола во весь свой немалый рост поднялся Остап.

— Ну, в чем дело? — спросил он, не повышая голоса.

Тэкля, как родного, обняла Васю, прижала к своей обширной груди.

— Родненький ты мой! — всхлипнула старушка. — Что бы мы делали без тебя?

— Да что вы, тетечку, не стоит, право… — бормотал скромный Василь.

— Да вы садитесь к столу, выпейте с нами по калишке, — пригласил дед. — Уж Василю-то сам Бог велел!

Василь мгновение помедлил, но потом послушно сел за стол.

Немного позднее Онуфрий поинтересовался у притихшей и спокойной уже тетки Гели:

— А скажите вы мне, любезная Ангелина, за что вы ее давеча ведьмой назвали?

— Кого — Леську-то? смутилась Геля. — Да, в общем-то, и ни за что. Так — люди бают… Да я и сказала-то сгоряча, за Ваську спужалась…

— Да ну, мамо, дайте-ка я сам расскажу, — перебил Василь, и тут же ощутил толчок в колено под столом; взглянув на встревоженную Леську, понимающе кивнул.

— Тут дело вот в чем, — начал он. — Одним словом, есть у нас на селе один дурень, совсем негодящий хлопец, с любой стороны поглядеть — одна срамота, да зато из хорошей семьи. Так вот этот самый дурень на Леську глаз положил, а она ему гарбуза подала. Вот он теперь со злости и брешет по всей деревне, что она-де ведьма и по ночам на шабаш летает. Ну да что с дурака возьмешь! Да и мать его, тетка Маланья, тоже со злости места себе не находит; как же, ее сынку разлюбезному — да вдруг отказали, род их почтенный не уважили! Вот и понесло.

Гости в ответ на Васин рассказ непринужденно рассмеялись; хозяева заулыбались тоже, но их улыбки казались натужными, вымученными. А Савел — тот и вовсе нахмурился; еще бы: вместе с Михалом Василь негласно назвал дураком и его самого.

— Так вот оно что! — перестав, наконец, смеяться, хмыкнул Онуфрий. — А ты покажи мне, Василю, того поганца — ужо я с ним поговорю!

— Лучше не надо! — испугалась Леся. — Вы, дядя Ануфрий, уедете, а мне здесь жить.

— Да нешто у тебя тут заступников нет? — изумился хохол. — Да я за такую девку всему селу скулы бы посворачивал, едва бы слово пикнули…

— Да есть у ней заступники, есть, — заверил его дед Юстин. — Одного вы нынче видали: пятерых один раскидал!

— Как так один? — возмутился Остап. — А мы что же, вовсе ни при чем?

— Послухай, Остапе, — перебил его хитрый родич, не давая на ровном месте запалить ссору. — А давай-ка мы для Олеси от нас жениха привезем! Право, Олесю, такие хлопцы у нас есть, кабы ты видела! Ты погляди, Остап у нас какой, а и те его не хуже.

Леся смущенно промолчала на его слова, и за нее ответила Тэкля:

— Отчего же нет? Коли и вправду есть добрый человек на примете — милости просим!

Онуфрий заметил, как неуловимо изменилась девушка, как она на миг застыла всем телом и словно бы даже потемнела лицом. Отчего-то вдруг ему вспомнилось, как сурово взглянула она на того незнакомца, что встретился им на улице, и с какой тяжелой виной отвел он глаза.

Больше Онуфрий о женихах речи не заводил.

Между тем Галичи затеяли баню: как же не попарить дорогих гостей с дальней дороги! Тэкля развела печь-каменку, а Лесе пришлось носить воду. Ей вызвалась помочь Ульянка — видимо, больше из любопытства. Леся была ей признательна: после той роковой ночи Ульянка не только не отвернулась от нее, но и стала забегать к Галичам немного чаще, чем прежде, и на полевых работах старалась чаще оказываться возле нее. Причем выходило у нее это естественно и ненавязчиво, и она никогда сама ни словом не поминала о случившемся, за что Леся была благодарна ей вдвойне. Про Янку она, впрочем, слышать ничего не желала, негодовала на него еще сильнее, чем сама Леська. А Василя вроде бы в упор не замечала, но отчего-то то и дело сталкивалась с ним лицом к лицу.

Сейчас она, однако, была слегка обижена на Лесю за то, что та не позволила ей привлечь Василя к ношению воды, напомнив, что у него болит плечо. Вскоре после этого Василь поспешно со всеми распрощался и вместе с матерью ушел домой.

— Ох, ну просто не верится! — без конца повторяла Ульянка, когда они с Лесей шли от колодца, плеща воду из полных ведер. — И кто бы мог подумать, а? И это наш Васька!

— Хорошо тебе смеяться, а мне до сих пор жутко! — проронила Леся. — Как вспомню, так сердце и заходится, едва из груди не выпрыгивает…

— Да уж! — согласилась Ульянка. — Не позавидуешь тебе, право!

— А чует мое сердце, это еще не конец, — вздохнула Леся. — Ты идишь, как вокруг меня все завихрилось, одна беда за другой… Словно порча какая на мне… К бабке Марыле нешто сходить за советом?

— Пожалуй, — согласилась подружка.

Девушки немного помолчали. Затем Леся немного неуверенно вновь начала разговор.

— Ты знаешь, Уля, томит меня что-то…

— Да?

— Не могу я на него сердиться, Уля. Но и простить — не могу.

— Да что ты, Леська! Опомнись, что ты говоришь! Он такое с тобой учинил, а ты… сердиться не можешь! Да ты… не знаю даже, как тебя и назвать после этого…

— Ничего он со мной не учинил, в том-то и дело. Всему селу я это твержу, а все ровно оглохли… Не тронул он меня, Уля. Не смог.

— Люди спугнули, вот и не смог. А кабы Курган не залаял…

— Кабы Курган не залаял… — задумчиво повторила Леся. — Вот и я прежде думала, что в Кургане все дело.

— А что, нет?

Она покачала головой.

— Нет, Уля. Ты не поверишь. но у меня после нынешнего глаза открылись. Он ведь… по-другому совсем вел себя… не как лиходей… Он меня берег, понимаешь? Лишней боли не хотел причинить…

— Так он же, как свинья, нажрался! У, сволочь! Терпеть не могу!.. А ты: берег! Упаси меня Святая Троица от такого береженья!

— Это ты верно говоришь, — произнесла Леся сосем тихо. — Упаси тебя Боже…

На другой день Галичи провожали гостей. Старики расцеловались с ними уже совсем по-родственному, и даже Савел держался вполне дружелюбно. Леся обнялась на прощание с Райкой, с которой прошепталась всю ночь, потом застенчиво и целомудренно поцеловала Остапа. А дядька Онуфрий, отведя ее в сторонку, тихонько посоветовал:

— А ты, Олеся, с хлопцем все же помирись… Такими хлопцами, знаешь ли, не бросаются. А что Савке вашему трепку задал — так наверняка ведь за дело! Такой понапрасну не ударит, это уж ты мне поверь!

Леся не помнила, что она тогда ответила. Сколько людей уже указали ей на то, о чем она и сама подспудно знала, и к чему неизбежно возвращались ее думы… Тэкля. Вася. Рыгор. Настя-солдатка. Даже Савка, так ненавидевший Горюнца, да и теперь ему Янку полюбить не с чего… А теперь вот еще и Онуфрий, который знать не знает ни Янку, ни что именно тот сделал. Единый раз только и взглянул на него, а уж все понял…

Может быть, правы люди? Может, и в самом деле помириться ей с ним? Ведь она и сама его почти простила, сама же вчера призналась в этом Уле.

Простила? И тут ей вновь вспомнился темный колючий бурьян, тяжесть мужского тела, придавившего ее к земле, потная рука, наглухо зажавшая рот… И ужас, тот дикий, первобытный ужас перед неизбежным… Простить?.. Нет. Может быть, после… Не сейчас…

Глава девятнадцатая

Весть о нападении гайдуков на длымчан разнеслась по всей округе. Местечко гудело, как растревоженный улей; жидовское недовольство усиливалось еще и тем. что толстую Хаву в тот же день внезапно разбил паралич. У нее разом отнялись ноги и язык, она превратилась в неподвижную бесформенную груду сала, порой лишь нечленораздельно мычащую, и две ее молодые невестки, Рахиль и Мариам, сбились с ног, ворочая с боку на бок неподъемную тушу. Винили во всем, естественно, Леську: наворожила-таки, зараза!

Очень скоро молва выплеснулась за пределы местечка и пошла гулять по округе. О схватке гайдуков с длымчанами и невесть откуда налетевшими хохлами рассказывали и в шляхетских застянках, и в крепостных деревеньках. Поселяне радовались, что наконец-то нашла на камень гайдуцкая коса; шляхтичи и в особенности шляхтянки с удовольствием обсуждали, что и тут не обошлось без пресловутой длымской красотки с колдовскими очами. Угловатая, черномазая, никому прежде не интересная девчонка-подросток в короткое время вдруг стала главной героиней целого потока бурных событий, центром кипения страстей, объектом вожделения грозного пана Островского, ценителя нежных блондинок.

Дошла эта весть и до пана Любича, и тот, услышав о столь вопиющей наглости своего соседа, пришел в такое негодование, какого никак нельзя было ожидать от столь апатичного, дряблого человека. Пораженные домочадцы совсем растерялись, когда он нервно и отрывисто потребовал одеваться, закладывать лошадей, собираясь немедленно ехать в Островичи. Гаврила молча наблюдал, как его пан лихорадочно пытается застегнуть сюртук, не сходившийся у него н животе. Верный камердинер знал: в такие минуты возражать ему бесполезно.

Пан Генрик и сам дивился, откуда взялось в нем это бесстрашие; в те минуты он совершенно позабыл о собственных своих несчастьях, о долгах, о векселях, о непутевом своем сынке, и помнил только о милой девочке, которая едва не стала жертвой похоти этого мерзавца, этого… даже слов нет, как его и назвать!

Пана Генрика приняли в зеленой гостиной, где собралось все почтенное семейство. Пани Малгожата, напудренная и раздушенная, со взбитыми чернеными буклями, восседала в креслах. Молодой пан Ярослав стоял у нее за спиной, картинно пуская в потолок кольца синего дыма от испанской сигары. Молодая пани Гражина вкатила в гостиную инвалидную коляску, в которой сидел закутанный в шерстяное клетчатое одеяло старый пан Стефан. Пани Гражина была в простом белом утреннем платье, с просто уложенными золотыми косами. Она не любила вычурности в туалете и была необычайно хороша без всяких излишеств. Пан Генрик отвел глаза, лишь мельком взглянув на ее прекрасное, отстраненное и даже слегка надменное лицо, не в силах думать, какие чувства скрываются за этой холодной надменностью. Какой же стыд и боль должна, верно, испытывать эта совсем еще юная женщина, муж которой мало того, что открыто держит в доме штатную любовницу, мало того, что, не таясь, путается с дворовыми девками, так теперь еще вздумал похитить вольную длымчанку, пусть тоже красавицу, но все ж таки — мужичку необразованную…

«И чего тебе, подлец, еще нужно?» — подумал пан Генрик, снова поглядев на молодую женщину.

— Я на вас в суд подам, — заявил он, с трудом взяв себя в руки и уняв дрожь в голосе. — Такой наглости я даже от вас не ожидал, так-то-с!

— На каком основании, позвольте узнать? — сухо спросила пани Малгожата.

— Они еще спрашивают, на каком основании! Да простит меня дражайшая пани, но ваш сын перешел все границы! Напасть на беззащитных людей! среди бела дня! В людном месте! У всех на глазах!

Пан Ярослав невозмутимо покривил красивые губы и взял со стола колокольчик. В мгновение ока в дверях явился одетый в ливрею широкоплечий гайдук.

— Чего панове желают? — спросил он, поклонившись.

— Вечно тебя не дозовешься! — бросил пан Ярослав. — Позови-ка мне сюда Юрека, да поскорее, не как ты обычно ползаешь! Одна нога здесь, другая там, ну!

Гайдук моментально исчез. Старый пан Стефан фыркнул и что-то неразборчиво и злобно пробормотал. Голос его прозвучал, словно лязг заржавленных цепей. Пани Гражина стояла, отвернувшись к окну; лицо ее было безмятежно, и лишь чуть заметный румянец блуждал на ее щеках.

Вскоре вернулся давешний гайдук; за ним, пошатываясь со сна, следовал другой. Лицо его было перекошено, вздутый багровый рубец пересекал лоб и щеку.

— О Боже! — ахнул пан Генрик. — Это кто же его так?

— Ваши беззащитные люди, — невозмутимо ответил молодой Островский.

— Но позвольте… Это же след от нагайки! От вашей нагайки!

— А молодчик был ваш, — почти ласково заметил Ярослав. — А Войтек до сих пор сесть не может, а у Явгена ключица сломана, про Франека уж и не говорю: всю голову ему разбили! И уж позвольте вам доложить, любезный пан Генрик, что это не вы, а мы на вас в суд подадим, ибо это ваши обожаемые длымчане напали на наших ни в чем не повинных людей. Поразвлечься им, видите ли, захотелось, пофехтовать заборными кольями!

— Да как вы… как вы смеете так говорить! — задохнулся от возмущения пан Любич. — Да ведь все бесчинства ваши видели, свидетелей сколько!

— Ах, дорогой мой пан Генрик, жид — свидетель особый: что ему велят, то он и скажет. А где улики? Существенное где? Мои хлопцы покалечены, избиты до полусмерти, следы налицо. А у ваших какие повреждения? Ссадина на плече? А подите докажите сперва, что это мой гайдук его нагайкой огрел, а не свой сосед!

Пан Генрик, с каждой минутой ощущая себя все бессильнее, переводил взгляд со злобной гримасы старого Островского на поджатые тонкие губы пани Малгожаты, затем — на на розовую от стыда щеку пани Гражины, потом скользил по складкам зеленой бархатной портьеры.

— А впрочем, мы люди великодушные, — смягчился меж тем пан Ярослав. — Никуда мы на вас не подадим, не беспокойтесь. Это я вам к тому говорю, чтобы вы знали: дело бесполезное. Сами только на весь повет осрамитесь. Да к тому же и про издержки судебные не забывайте: платить их опять же вам придется, а у вас и без того документы имеются, по которым долг надо выплачивать… Так-то-с!

По лицу пана Генрика прошла как будто легкая судорога; руки его дрожали. Но он все же нашел в себе силы сказать:

— Не трогай девочку, пан Ярош! Честью тебя прошу, оставь ее в покое. Она совсем дитя, она чиста, подлости людской еще не видала! А для тебя она — одна из многих, погубишь и бросишь! На что она тебе? У тебя жена — красавица, другой такой на всем свете не найдешь, а ты не ценишь, все тебе новенькое подавай! Только послушай ты меня, старика: это — не то, с чем можно поиграть и бросить… Если ты ее погубишь… Бог тебе не простит… и я тоже…

— Вы закончили, пан Генрик? — холодно остановил Ярослав. Его отец снова что-то пробормотал и яростно сплюнул.

— А теперь послушайте меня, — продолжал Ярослав. — Девку вашу я пальцем не трогал, и что там у нее с хлопцами моими вышло, я знать не знаю, меня там не было. Сама наверняка хвостом перед ними вертела, мудрено ли, что они ее не так поняли? Сколько уж раз они у меня в беду попадали из-за этаких дур деревенских!

— Постыдился бы, пан Ярош, такое говорить! Или это не твое приказание: девочку к вам доставить?

— Ничего подобного я не приказывал, — не моргнув глазом, ответил Ярослав. — С чего вы это взяли?

И попробуй тут что возрази: от всего отопрется, бессовестный, даже от того, что прежде сам говорил, как сам за Лесю деньги предлагал, обещал часть долга простить… Свидетелей-то настоящих не было, а дворовых людей слушать никто не станет.

Поняв, что толку все равно не будет, пан Генрик уехал домой ни с чем.

Справедливости ради стоит заметить, что на сей раз молодой Островский и в самом деле был ни при чем. Он и сам уже слегка позабыл о своем распоряжении доставить Лесю в Островичи. Торги были н за горами, земля, на которой стояла Длымь, почти наверняка должна была перейти к Островским, стало быть, и Леся никуда бы не делась. А потому пан Ярослав подумал, что разумнее подождать торгов, а до тех пор оставить девчонку в покое. Но забыл предупредить об этом своих вассалов. А уж те, увидев девушку в местечке, в сопровождении одного только неоперенного юнца, разумеется, не устояли перед соблазном заслужить панскую милость. Однако вместо милости навлекли на себя его немалый гнев, поскольку ничего, кроме большой головной боли, гайдуцкая выходка никому не принесла. И в самом деле: хлопцы не нашли ничего лучшего, как напасть в жидовском местечке, у всех на глазах! Девка из себя приметная, в местечке неоднократно бывала, там ее многие знали, если не по имени, то хотя бы в лицо. Во всяком случае, всем было известно, что никакая она не беглая холопка, а самая что ни на есть коренная длымчанка, а поведение его гайдуков — не что иное как чистой воды разбой! Слабого и скудоумного Любича молодому Островскому удалось сбить с толку, но гораздо больше он опасался русских полицейских чиновников, которые могли бы проявить нежелательную дотошность. Свое влияние на местечковых жидов Ярослав явно преувеличил. Заткнуть рот целому местечку он был все же не в силах, не говоря уж о том, что не все жиды были равно трусливы и продажны. А интерес молодого Островского к этой длымской девушке был очевиден: у всех был еще свеж в памяти его сговор с кржебульцами.

И как будто всего этого ему было мало — так теперь еще старый пан Стефан вдруг впал в неописуемую ярость.

— Ты весь мой род позором покрыл! — скрежетал старик. — Ты предков своих на весь свет обесчестил! Какая молва о сыне моем идет, да не доблесть его славят, а похоть скотскую! И было бы еще из-за кого, а то — из-за девки-хамки! И из-за той хамки нам теперь позор на весь свет, тьпфу!

— Не он первый, — холодно возразила пани Малгожата. — И предки его хамским отродьем тоже не брезговали.

— Они-то не брезговали, да себя не позорили! Они хоть шуму не поднимали, и соседи на них по инстанциям не жаловались! Ишь ты, что надумал: у соседей девок крадет, своих ему мало!

«Совсем старик с ума сбесился! — раздраженно подумал Ярослав. — Однако и влип же я!»

Впрочем. скоро стало ясно. что влип он куда сильнее. чем предполагал.

К вечеру пан Стефан вызвал к себе в смежный со спальней кабинет ключницу Агату.

— Агатка! — пророкотал он своим лязгающим голосом. — Бумаги! Чернил! Ключи от тайника! Да вот еще что: немедленно послать кого-нибудь в Брест, пусть привезут нотариуса и двух свидетелей, чтоб завтра же были здесь! И еще: позови сюда Гражинку, пусть приготовится завещание писать.

Вскоре явилась пани Гражина, неся свечу и чернильный прибор. Пан Стефан властным кивком велел ей сесть за стол.

— Пиши! — пролязгал старческий голос. — Я, Стефан Бонифаций Островский, пребывая в здравом уме и твердой памяти, назначаю своим душеприказчиком Юлиуша Божевича и относительно всего, чем владею, распоряжаюсь следующим образом…

Тяжелые портьеры были опущены; ни единый луч света не проникал снаружи, и лишь слабый огонек свечи бросал вокруг неясные отсветы, дьявольски вспыхивал в глазах злобного старика, рисовал нежную бахромчатую тень от ресниц пани Гражины на ее щеке, розовой от близкого пламени.

— Супруге моей, Эмилии Малгожате Островской, урожденной Шамборской, завещаю десять тысяч рублей серебром и село Дубцы в семьдесят душ, близ Гродно.

Гражина иронически усмехнулась: пани Малгожата, несомненно, будет рада столь щедрому дару, особенно если вспомнить, что Дубцы были частью ее приданого, а серебра мужу она принесла много больше завещанных ей десяти тысяч.

— Ключнице моей, Агате Грабка, отписываю вольную и жалую пятьсот рублей серебром, — продолжал старик.

«А вот это было бы для нее весьма кстати», — подумала пани Гражина. Она не сомневалась, что Агата Грабка покинет дом раньше, чем тело старика будет предано земле.

Меж тем старик продолжал диктовать. Что-то отходило старым слугам, что-то — дальней родне, но все это были такие пустяки, что не стоило их даже принимать во внимание. Но вот, наконец:

— Все, чем ныне владею, за вычетом перечисленного выше, оставляю сыну моему, Ярославу Феликсу Островскому, при том условии, что вышепоименованный Ярослав Феликс Островский не станет ныне и впредь возбуждать никаких судебных дел против Генрика Витольда Любича либо его потомков. В противном же случае назначенная ему доля отходит сестре моей Софье Паулине Вуйцицкой, урожденной Островской.

Гражина вдруг бросила рассеянный взгляд на стопку бумаг, лежавшую тут же на столе, которые сама, по приказу свекра, только что вынула из тайника. Плотная бумага, тяжелые круглые печати… И на всех — одно и то же имя. Тадеуш Владислав Любич, четыре тысячи рублей… Тадеуш Владислав Любич, три тысячи семьсот рублей… Тадеуш Владислав Любич, две тысячи рублей… Векселя! Те самые пресловутые векселя, о которых в последние месяцы было столько разговоров, из-за которых пан Генрик столько ночей не мог сомкнуть глаз! Милый, добрый, беспомощный пан Генрик, что так радушно угощал ее кофием и смотрел на нее с такой искренней теплотой… Теперь пан Генрик запутался в тенетах этого бессовестного мерзавца — ее мужа, как и она сама… Да, пан Стефан написал завещание, но она слишком хорошо знает Ярослава, чтобы поверить, будто он может смириться. Уж он-то придумает, как обойти отцовское условие! Например, продаст бумаги подставному лицу, а уж тот начнет тяжбу…

Гражина посмотрела на свечу. Тонкий, маленький язычок пламени вздрагивал и метался при малейшем движении воздуха; фитилек нервно потрескивал, брызгая горячим воском. Он был так слаб, этот крошечный огонек, но все же это был огонь, несущий в себе могучую, грозную, и при этом очищающую силу.

— Ну что, дописала? — проскрежетал старик. — Теперь давай-ка мне его сюда, от греха подальше.

Пан Стефан взял у нее завещание и сунул под одеяло.

— Ну вот и порядок! А то знаю я его…

Но ей уже было не до этого. Она глядела на свечу, и отчаянная безумная мысль уже охватила ее. Ей не вырваться из этого ада, но хотя бы Любича она выручит… Гражина взяла бумаги и дрожащей рукой поднесла их к пламени свечи. Пламя вздрогнуло, неуверенно лизнуло угол белой бумаги. Бумага стала кремовой, затем бежевой, коричневой, завернулась причудливым свитком, сквозь который проросли новорожденные огненные языки…

— Так, Гражинка, так! — одобрил пан Стефан. — В огонь их, в огонь!

Внезапно растворилась дверь, и в кабинет стремительно вошел Ярослав. Его красивое лицо перекосило от ярости, когда он увидел, как в руке жены ярким факелом пылают его векселя. Издав какое-то страшное, поистине звериное рычание, хищным волком набросился он на нее. Железные пальцы кольцом сдавили белую шею. Гражина слабо сопротивлялась, но силы были неравны. Ореол свечи померк в ее глазах. Последним, что она услышала, был звон колокольчика, прозвучавший словно с того света.

Нотариус приехал на другой день, завещание было должным образом заверено и подписано. Через два дня старику Островскому внезапно стало хуже, к вечеру он потерял сознание, и наутро скончался. А вскоре произошло еще более ужасное событие, которое потрясло всю округу гораздо сильнее, нежели его смерть, ибо все усмотрели в нем перст Божий — так, во всяком случае, звучало то, что люди с м е л и говорить.

Трое гайдуков из Островичей ловили в лесу очередного беглеца, который воспользовался суматохой с похоронами и втихомолку утек. К несчастью для бедолаги, его хватились гораздо быстрее, чем он надеялся, и трое верховых настигли его раньше, нежели он достиг границы владений Островских. И в ту минуту, когда они уже были готовы схватить несчастного, из чащи вдруг появился разъяренный зубр, громадный самец-одиночка, неведомо откуда забредший в эти места. С ужасным ревом, от которого содрогнулись вершины сосен, ринулся он на гайдуков. Обезумевшие от ужаса кони бросились прочь; двое сбросили всадников. Один из упавших остался лежать неподвижно; другой, охая и матерясь, начал неловко вставать, и тут налетевший зубр поддел его на рога и, навалясь всей своей тяжестью, приложил о толстый ствол векового дуба — только ребра затрещали! Третий гайдук, известный длымчанам Микола, был унесен обезумевшим конем. Уже после полудня он едва добрался в Островичи — весь белый, дрожащий, как в лихорадке, с остекленевшим, недвижным взглядом. Словно подрубленный сноп, рухнул он в ноги своему пану, сумев лишь вымолвить:

— Сила нечистая… Помилуй мя, Пресвятая дева…

Лишь после того, как в него влили изрядную порцию горелки, удалось добиться более или менее связного рассказа о том, что произошло в лесу. Сбежавших коней тем же вечером поймали в лугах: бродили себе, уже совсем смирные и спокойные, травку пощипывали… С гайдуком Лявоном, упавшим с коня, ничего серьезного не случилось: он лишь на краткое время потерял сознание. Но вот то, что осталось от бедного Стаха, пришлось чуть ли не соскребать с дуба. Пан Ярослав пришел в неописуемую ярость и отдал распоряжение найти и застрелить проклятую скотину. Гайдуки с фузеями и пищалями прочесали все окрестности, но без толку: скотина как сквозь землю провалилась. Позднее люди рассказывали, что видели зубра к северу от Длыми, но та земля пока еще принадлежала пану Любичу, и Яроська на ней власти не имел.

А ведь грозный лесной великан как будто знал, кого покарать. Именно этот Стах первым ударил нагайкой деда Василя; именно он наступил сапогом на пальцы бедной Надейке; и девочку на дороге ударил тоже он, когда гайдуки везли в Островичи похищенного Митрася. Еще в детстве он откровенно наслаждался, мучая кошек, отрывая крылышки попавшим в силки воробьям; позднее он забавлялся, спуская цепных псов на беспечных прохожих, оказавшихся возле Островичей. И уж ни одна субботняя экзекуция не обходилась без его участия: вот уж кто не ведал ни устатка, ни жалости. Бога благодарили дворовые, облегченно вздыхали поселяне, возбужденно шептались местечковые жиды, обсуждая его поистине собачью смерть.

Леся в тот день, ни о чем еще не подозревая, собралась наконец к бабке Марыле. И не собралась бы, но вот накануне полола она грядки, да увлеклась и упустила полдень. А в знойный летний полдень работать нельзя, отдыхать нужно, не то полудница накажет. Леся прежде этим наказам не слишком верила, да и не считала столь уж серьезной силой эту излишне строгую женщину в белой одежде. А потому и не испугалась даже, когда вдруг нестерпимо зазвенело кругом и неподъемно тяжелой сделалась голова, только удивилась немного. «Что-то слаба я стала в последнюю пору, — подумалось ей. — Старею, никак? Вроде не должна…»

Больше подумать ничего не успела. Безмятежный летний полдень с его синим бездонным небом, исходящим от земли сухим жаром, стрекотом кузнечиков и терпким травяным духом вдруг исчез, плавно сменился синим туманным сумраком, и Леся — не та, настоящая, что прилегла на прогретой солнцем земле среди грядок, а другая, на которую она словно глядела со стороны — оглянулась вокруг, и тут ей, другой, стало жутко.

Призрачная белая женщина уже стояла над самой ее головой — невесомая, бестелесная, словно сотканная из того же тумана. Травка под ней не приминалась, только белый подол клубился облаком у самой земли. Длинные светлые волосы волнами окутывали всю ее хрупкую фигуру, слабо темнели брови. На полудницу как будто не схожа… Праматерь Елена? У Леси сладко замерло сердце от встречи с любимой героиней древних преданий… Но нет, тоже не она. У тонких бровей над серыми глазами слишком знакомый рисунок, похожий на крылья ласточки: у переносицы, где излом — потолще, к вискам сбегают на нет… Агриппина — вот это кто! Но не та Агриппина, которую она знала, не та изможденная, смертельно больная женщина с почерневшим лицом и неподвижными руками, которую она отчетливо помнила, а совсем юная Граня, которую когда-то любил молодой Рыгор. Она смотрела на Лесю без упрека, но с какой-то непонятной тревогой.

— Не обманись! — прошептала она почти беззвучно, одними губами.

— О каком обмане ты говоришь? — спросила будто бы Леся. — Кто меня обманет?

— Ты сама себя обманешь хуже, чем все другие, — печально вздохнула Агриппина.

— Ты… за н е г о просишь? — догадалась Леся.

Агриппина лишь покачала головой.

— Я не вправе просить. Я почти ничего не вправе тебе рассказать.

— А ты… знаешь? — перебила Леся.

— Да, знаю. Все знаю, чем обернется любой твой выбор. И кабы ты знала, какая это мука: когда все знаешь — и рассказать ничего не можешь. Но решить ты должна сама — не зная, к чему это приведет.

— А… он? — спросила Леся.

— От него теперь ничего не зависит. Он уже сделал свой выбор. Теперь твой черед. Неважно теперь, что он сделал — важно, что будешь делать ты. Не обманись! Поверь, я знаю, о чем говорю. Вспомни Рыгора: один только раз обманулся, растерялся, уступил — и две судьбы, две доли под корень срезал. Не обманись! Прощай!

Она не исчезла, не растаяла. Просто Леся вновь вернулась в свой мир. Вновь ощутила прогретую землю, легкое щекотное касание травинок, собственные подогнутые колени, слегка затекшие от неудобной позы. Вновь услышала дремотный стрекот кузнечиков, звонкую трель одинокого зяблика над головой.

Она никому не рассказала о своем видении, но не в силах была позабыть о нем, терзаемая тревожными думами. Не обманись? А в чем же она может обмануться? Что она может выбирать? Все уже предрешено. Можно сколько угодно прятаться от Янки, избегать его, отводить глаза, встречая на улице, но Рыгор прав, и Тэкля тоже: некуда ей от него деваться. Так почему же — не обманись?

Весь день она хваталась за всевозможные дела, силясь отвлечься, но тревожные думы одолевали все неотвязнее. Под вечер она не выдержала:

— Бабусь, я в лес схожу, до бабки Марыли, — доложила она. — Совсем мне худо. Сомлела нынче на грядке…

Тэкля сперва было вздрогнула, но потом сообразила, что пугаться вроде бы и не с чего.

— Добре, — ответила она наконец. — Одна только не ходи, возьми с собой кого-нибудь.

Вася был занят какими-то поделками на дворе, но Степан Мулява, второй сын дядьки Рыгора и муж Владки, согласился проводить ее и даже не задавал ненужных вопросов. Тем не менее, к своей болотно-бурой паневе с черной каймой понизу Леся надела темный гарсет-навершник, плотно облегающий талию, без которого никогда не выходила в лес.

Всю дорогу до Марылиной хатки Степан молчал; лишь однажды, обернувшись на закат, поглядел, как заходящее солнце красновато просвечивает сквозь черную против света листву деревьев, поскреб в затылке и односложно буркнул:

— Завтра ветра жди!

Леся кивнула. Она была рада такому попутчику — апатичному, равнодушному, без обычных вздорных разговоров и попыток залезть ей в душу.

Когда они добрались до Марылиной хатки, Степан остался снаружи — посидеть на завалинке, а на Лесю вновь пахнуло крепким духом сушеных трав и кореньев. И закатное солнышко светило сквозь крохотное оконце, играя розовым огнем на крутобоких глянцевых крынках, и бабка Марыля хлопотала у печи, развешивая над ней очередные связки пряных растений. И такая тоска охватила вдруг девушку, и так ей отчего-то захотелось навсегда остаться в этой мирной глуши, собирать травы, слушать вековечный шепот деревьев и в глаза никого не видеть…

— А уж это, девка, ты брось! — сказала Марыля, повернувшись к ней. — Может, когда ты и придешь сюда — годков через тридцать, когда жизнь проживешь и детей вырастишь. А то ты, я гляжу, востра: сама кашу заварила, а теперь — в кусты норовишь?

— Я - заварила? — изумилась Леся.

— А то кто ж? Вон на какого хлопца очи подняла! А ведь предлагали тебе что попроще — так ты ж не захотела. А ведь он мужик непростой, ой какой непростой! Это кажется только, что все с ним ровно да гладко. Да и то, кветочка моя, оттого тебе так казалось, что ты девчонка была несмышленая, а с девчонки и спроса быть не может. А уж коли хочешь, чтоб тебя признавали за взрослую — то будь добра и ответ держать, как взрослая.

— Что же мне и делать-то теперь? — безнадежно спросила девушка.

— А уж это, голуба моя, т сама должна разобраться, что тебе делать, — ответила ведунья. — И никто, кроме тебя, знать этого не может. А т, верно, думала, будто начну я тебя уговаривать: прости, мол, да вернись? Нет, девонька, этакой ноши я на себя не взвалю, не надейся! Да ты и сама посуди: коли я тебе что присоветую, а потом дело к худу обернутся — так зачем же мне, чтоб ты меня потом корила, что я тебе худой совет подала?

— Стало быть, корить мне только себя останется, — закончила девушка. — Ну что ж, пусть так. Я ведь, бабка Марыля, вот о чем еще спросить хотела. Видение мне нынче было, Агриппина покойная ко мне приходила.

— А-а! — протянула ведунья так спокойно, словно речь шла о чем-то привычном и совершенно естественном. — И что же?

— В том-то и дело, что ничего. Сказать она мне что-то хотела, да вот нельзя ей было. Упредить она меня о чем-то желала… Не обманись, мол, не оступись! А я уж и так повсюду оступилась, где только можно. Вот и пришла я до вас: может, хоть вы мне скажете, о чем она речь вела? Тяжко мне, бабусь, на душе, смутно… Гнетет меня что-то… И простила бы Янку, да только не тот он уже, не прежний, а новый мне страшен…

— Он-то прежний, — возразила Марыля, — да только вот ты о нем не все знаешь. Он и сам-то себя не знал — такого. Одного я не разумею: коли уж и Агриппина рассказать тебе не могла — чего же ты от меня ждешь? Заборонено — значит, заборонено, вот и весь тебе сказ! Э т и забороны — они ведь не прихоти какой ради и не нам назло, а для того, что коли их нарушить — большая беда выйти может. Так что, кветочка, не обессудь, а советов давать не стану. Не моего ума это дело.

Когда же Леся, огорченно потупив глаза, вышла из Марылиной хатки, Степан совсем некстати к ней сунулся:

— Ну?

— Что — «ну»? — хмуро спросила она.

— Что бабка сказала-то?

— А что ей сказать? — пожала плечами девушка. — Ничего не сказала.

— Вот и я гляжу, — разговорился вдруг Степан. — Тебе — ничего, Владке моей — ничего, и Каське — ничего, и Агатке… А люди до нее все идут да идут… И чего идут, кто бы растолковал?…

Горюнцу в ту ночь худо спалось. Ночь выдалась душная, липкий горячий воздух стоял неподвижно, и белые завески на окнах не колыхались, и ветви тополя за окном замерли, словно чугунные.

Он метался на скомканных, раскаленных простынях прекрасно понимая: уснуть не сможет.

Приступ не пришел к нему в эту ночь; Горюнец и не ждал его. Такие жаркие летние ночи были счастьем для его измученных легких, и он с тоской думал, что ночи эти отстоят, уйдут, и на смену им придет губительная осенняя слякоть…

Ночь уже шла на убыль, голубой лунный свет струился уже через западное окно, а на востоке небо начинало едва уловимо бледнеть; вероятно, не так уж далеко было до рассвета.

Ой, да не вечер, да не вечер,

Мне малым-мало спалось,

Мне малым-мало спалось,

Ой, да во сне привиделось…,

— вдруг ожила в его памяти полузабытая песня. Почти год он гнал ее из своих мыслей, теснил прочь из памяти — слишком тягостные думы навевала она. Теперь же песня вдруг вернулась, дождалась, достучалась до него, упрямого…

Под конец он вдруг понял, что не душная ночь и не старинная казачья песня не давала ему уснуть. Песня пришла уже потом, а прежде явилась та самая смутная тревога, которая прошлым летом выгнала его из постели и понесла на реку; тогда его Леся ночью, никого не спросив, пустилась в опаснейший путь вверх по Бугу, а он ждал ее на берегу до самого рассвета, и сердце его обрывалось от ужаса перед тем, что могло с ней случиться.

Теперь эта смутная тревога вновь звала его из дома — не на реку, нет, он еще и сам не знал, куда именно, но из дому, из душной хаты, на вольный воздух…

Повинуясь таинственному зову, он встал, наскоро оделся, затем плеснул себе в лицо воды из кадки, чтобы совсем проснуться. Вода оказалась теплой и вызвала неприятное ощущение.

Он спустился во двор. Гайдук забеспокоился было в своей конуре, но, узнав хозяина, притих.

Луна уже клонилась к лесу, чуткие сизые тени дремали на земле.

Горюнец прикрыл за собой калитку. До околицы было совсем недалеко. Возле самой городьбы он оглянулся назад, на раскинувшуюся позади Длымь, мирно спавшую в лунном мареве. Даже спящая, она вся источала враждебность. Он ощущал спиной и затылком, как она льется из черных окон, змеится, ищет его… Черные окна… Черное зло… То самое, что стерегло путь к древнему идолу, что он потревожил когда-то… Теперь оно здесь, в его родной деревне, в сердцах прежних друзей и соседей, льется из черных окон, с каждым часом становясь все чернее, все гуще, глухим вязким пологом отмыкая его ото всех, кто был ему близок.

Леся… Леся осталась там, по ту сторону полога. Никого с ним больше нет: ни Леси, ни братьев Луцуков, ни Насти-солдатки… Отвернулся с негодованием дядька Рыгор… Только Вася…Васе не страшно черное зло, от него любая тьма прочь бежит. Но даже его, что так предан другу, этот друг подставил под гайдуцкие нагайки…

Нет тебе, Янка, места на этом свете, повсюду ты сеешь одно лишь горя да смуту. И позор…

Он едва смог очнуться от тяжких дум, когда с той стороны околицы, из ближайших кустов, до него вдруг донесся срывающийся детский голос:

— Дядь Вань!…

Глава двадцатая

Митрась не мог понять, почему дядька не позволил вздуть огня. Едва он потянулся за кресалом, как дядька нервным и даже как будто испуганным движением перехватил его руку.

— Что ты! Нельзя!

— Почему? — удивился Митрась.

— Люди увидят. Донесут!

— Ну как же… Ведь свои все кругом…

— Свои-то свои, да как знать… Слухи пойдут, пересуды, что ты вернулся. Шила в мешке не ухоронишь… А там и до Островичей недалеко.

Митрась наблюдал, как дядька в потемках собирает на стол, как мелькают его до боли знакомые худые руки в подвернутых рукавах, что в лунном свете кажутся голубыми. Дядька сильно и совсем не по-хорошему изменился с минувшей зимы. Он еще больше исхудал, острее и суше стал профиль, в движениях появилась не свойственная ему прежде резкая нервозность. Как будто что-то точило, сжигало его изнутри.

Неслышными шагами подошла серая Мурка, мягко прыгнула на колени, узнав. Митрась почесал ее за ушком, она благодарно заурчала, потерлась мордочкой о его руку.

Горюнец меж тем метал на стол все, что отыскалось в доме: житные лепешки, неизменную холодную бульбу, миску овсяного киселя, маслянисто блестящего в голубом лунном свете.

— Так тебя точно никто не видел? — вдруг спросил дядька.

— Нет, никто, — отозвался Митрась. — Я ведь в овраге проспал весь день, проснулся — уж ночь кругом…

— Как же тебе бежать-то удалось?

— А никто за мной не следил. Все уж и позабыли про меня давно, никому и дела не было. И потом… — он приумолк, прежде чем продолжить. — Дед-то, слышь, помер, а больше мне там жалеть некого. Я ведь за деда только и боялся, что насмерть его запорют, коли уйду.

Вот она — цена Митранькиной свободы! Значит, нет больше старого сторожа, с которым он говорил тогда у чугунной ограды, который потом на свой страх и риск устраивал им свидания… Вот уж, право, знали, гады, чем мальчонку держать!

Горюнец не знал главного: Митраньку держал не только страх за деда, но и кое-что другое, еще более тяжкое, рвавшее сердце на куски, неподъемным грузом давившее на плечи. Он не мог сразу рассказать обо всем дядьке — так тяжело и гадостно было вспоминать. Даже о том ужасе, что пришлось ему пережить вчера, думать было все же легче.

— Меня ведь, дядь Вань, едва не поймали. Чудо только и спасло…

— Зубр? — догадался Горюнец. — Так это ты был?

— Ты знаешь? — изумился Митрась.

— Ну, про то вся округа только и говорит, как же мне не слыхать!

— А у меня до сих пор коленки подгибаются… со страху…

Он ушел из Островичей еще до рассвета. Его бегства как будто и в самом деле никто не заметил: все были слишком заняты предстоящими похоронами старого Островского и его неожиданным завещанием, которое пристало бы скорее сумасшедшему. А тут еще молодая пани сожгла какие-то бумаги, а супруг-изувер ее чуть было не задушил; хорошо, набежали дворовые, успели отбить.

Было еще темно, а Митрась не знал окрестных мест — ведь прежде, пока жил с длымчанами, он старался не приближаться к Островичам. Поэтому ему пришлось держаться тракта, хоть это и было небезопасно; однако не менее опасным было заплутать в лесу и потерять время. При каждом шорохе он вздрагивал, оглядывался и замирал, сливаясь с черной бесформенной массой придорожных кустов, с тоской и страхом вспоминая, что однажды его уже подвели и густой кустарник, и «тайные» длымские приемы, которые успел показать ему дядька.

Рассвет застиг его в пути; на глазах бледнела, вырождаясь, ночная мгла, отчетливее проступали в ней кроны деревьев, пока наконец из-за черных вершин не ударили розовым прозрачным огнем косые лучи восходящего солнца.

Он с минуты на минуту ожидал погони, и все же топот копыт обрушился на него внезапно, когда граница владений Островского была уже совсем близко. Митрась в отчаянии бросился в чащу леса, в сторону от дороги, успев лишь подивиться, как же скоро его догнали. Он без разбора ломил вперед, сквозь заросли лозняка и орешника, от ужаса как будто не слыша ни страшной конской дроби, ни злобных гайдуцких криков — конечно, его уже заметили! Из последних силенок он рвался вперед, стремясь добраться до спасительной яруги, уже замаячившей впереди — через ту яругу гайдукам с их конями нипочем бы не перебраться! — и при этом зная с какой-то обреченной ясностью: добежать не успеет.

Ему вдруг вспомнилось чудное предание о том, как древний идол отомстил ненавистной шляхте за разоренные села, за сожженные хаты, за поруганных девушек. Он вспомнил об этом без всякой надежды, и все же позвал его со всей страстью детского отчаяния:

— На помощь, идол! — выкрикнул он, теряя последний рассудок. — На помощь!

Дальше был необъяснимо-дивный ужас. Время словно изменило свой ход; каждый миг казался теперь вечностью. Он все еще бежал вперед, а ему казалось, что его тело падает в какую-то бездну. Он услышал грязное ругательство, затем — испуганный оклик гайдука Миколы:

— Да что ты, Стах, опомнись! Зашибешь ведь мальца до смерти!

— Туда ему и дорога, щенку паскудному!

Стах со своей страшной нагайкой был, очевидно, совсем уже рядом; Митрась не смел оглянуться, но злобный голос прозвучал за самой спиной. Сразу вслед за ним послышалось ржание вспугнутых чем-то коней и нервный бой копыт, а вслед за этим из кустов впереди мальчика раздался леденящий душу рев и треск сучьев. Митрась не успел ничего понять — мимо него пронеслась огромная черная живая гора, обдав его тяжелым и страшным духом лесного зверя. Затем — снова топот копыт, полные ужаса крики погони, чей-то жуткий предсмертный вопль…

Митрась, не выдержав, оглянулся — и едва устоял на ногах при виде открывшейся ему ужасной картины. Огромный невиданный зверь, более всего похожий на чудовищного горбатого быка, но с густой черной гривой, весь в клочьях облезающей, волоком свалянной шерсти, вздернул на рога тело несчастного Стаха — искалеченной, окровавленное, с выпученными, страшно стеклянными глазами. Другой гайдук замертво лежал на земле. Чудище бешено косило выпуклым черным оком, показывая налитые кровью белки и, встретившись с ним глазами, Митрась почувствовал, что вновь падает в бездну.

Он смутно помнил, как в ужасе летел прочь, в сторону спасительной яруги; словно живые, расступались перед ним красные ветви ракитника и наглухо сплетались у него за спиной. Словно из-под земли, являлись позади его стены непроходимого колючего валежника и засыпанные прошлогодней листвой коварные ямы. А он все бежал и бежал, не разбирая дороги, пока не очутился в совершенно незнакомом, глухом и тихом месте.

Там пружинил под ногой мягкий мох и монотонно шептала листва. И откуда-то вдруг явилось очень странное ощущение покоя, словно кто-то большой и сильный обнял его за плечо: «Не бойся, дружок. Никто тебя здесь не тронет».

И тут он ощутил такую усталость, такое внутреннее опустошение, что ничего ему не оставалось, как опуститься на мягкий мох и забыться тяжелым сном.

Проснулся он от ночного холода, пробравшего его до костей. Повсюду — на мху, на кустах, на нем самом — переливались жемчужно-голубым крупные капли росы. Поздняя голубая луна светила сквозь ветви деревьев, бросая наземь волнующуюся пятнистую тень. С изумлением до него вдруг дошло, что проспал он почти целые сутки.

И снова будто кто-то шепнул ему на ухо: «Ступай домой, ничего не бойся».

Он поднялся, без слов поблагодарил приютивший его мягкий мох и благодатную тишину, и отправился на поиски дома.

На удивление быстро он вышел к знакомым местам. Вот знакомый разлапистый ольховый куст, вот елка, у которой с одной стороны порыжели и облысели засохшие ветви… Вот поворот дороги, которую он часто пересекал по пути за ягодами. А вот и долгожданная широкая равнина посреди леса, и два могучих дуба с узловатыми толстыми ветвями, на которые так любила взбираться Аленка.

Эх, Аленка! Что-то с ней теперь? Простит ли она когда-нибудь ту его давнюю преступную слабость?

Он почти не удивился, увидев идущую ему навстречу высокую фигуру Горюнца в наброшенной на плечи свитке. Воистину, сама Длымь встречала его…

Теперь Длымь еще спала, а Горюнец наливал парное молоко в кружку; руки его отчего-то немного дрожали.

— Дядь Вань, ну что ты! — стал неловко успокаивать его Митрась. — Ничего же со мной не случилось…

— Слава Богу! — выдохнул Горюнец.

И, немного помолчав, добавил:

— Как же я, Митрасю, не почуял, что беда такая тебе грозит?

— А не грозила мне беда — вот ты и не почуял.

— Да, в самом деле, — ответил дядька, и в голосе его прозвучала какая-то странная неуверенность.

Митрась понял: именно это и смутило его в дядьке — эта необъяснимая, напряженная отстраненность, которой прежде и близко не было. Не то чтобы Горюнец не рад был ему или разлюбил его за долгие месяцы разлуки — вовсе нет; просто мальчику отчего-то казалось, что вернулся он не ко времени, что дядьке почему-то сейчас «не до него», что он чем-то сильно подавлен и даже напуган.

— Послушай, Митрасю, — вновь обратился к нему Горюнец, желая, видимо, заполнить гнетущую паузу. — Ты вот сказал: Микола. Это, часом, не тот ли Микола, что по осени до нас приходил? Аленка еще с ним танцевала — помнишь?

— Да, он самый, — ответил Митрась. — Он-то как раз еще ничего гайдук, не самый злой. Другие хуже. А он, бывало, вступался за меня даже… Я рад, что он уцелел. Он, кстати, Аленку нашу хорошо помнит.

— Аленка, — вздохнул Горюнец, и глаза его затуманила безнадежная грусть. — Нешто ее позабудешь…

— Какое там! В Островичах все теперь только про нее и говорят! Барин-то молодой на нее все зубы точил, украсть хотел… А я даже упредить не мог, извелся весь за нее…

— Ничего, Митрасю, уж упредили, — успокоил дядька. — Ты про Василя-то нашего слыхал?

— А что такое с Василем? — не сообразил Митрась.

— Ну как же! — изумился дядька. — Это ж по всему повету прокатилось, как он один пятерых раскидал!

— Постой, постой! — догадался Митрась. — Это в местечке-то, в то воскресенье? Как же, знаю! Тогда как раз пятеро гайдуков домой побитыми явились, так все Островичи, что твой улей, гудели, да все про какую-то девку, про каких-то хохлов, про какого-то длымского злодея-душегуба, которому лишь бы бревном махать! Ну, девка-то, я так понял, Аленка и есть, а вот что за душегуб — никак додуматься не мог. Так это, значит, Васька был? Вот уж нипочем бы в голову не пришло!

— Да ведь никому бы не пришло, — ответил дядька. — Никто ему цены настоящей не знал. Он хоть с виду и робкий, а глянь-ка — не побоялся против пятерых один выступить, девчину обороняя! Да не свою зазнобу, а ту, на которую, поди, и не глянул ни разу… И ведь дерется-то он так себе… То есть, драться-то, конечно, умеет, да только у нас в этом и получше его умельцы есть.

— А мне приемы не помогли, — вздохнул Митрась.

— Так ты ж еще ничего и не знал толком, это ж не приемы еще были, а так, забавы ребячьи… Пора уж, право, тебя учить как следует: ты уж Лесю перерос, а скоро, глядишь, и меня догонишь!

— Дядь Вань, а как она — Аленка? — спросил Митрась.

Дядька отвел глаза, еще больше укрепив мальчика в сознании своей неискупимой вины.

— Аленка-то? Да ничего вроде…

— А другие? Андрейка, Хведька?

— Да тоже все живы-здоровы… Скоро с ними увидишься. Только не теперь… После…

Горюнец не стал топить баню, чтобы не вызвать кривотолков: день-то будний, не субботний. Поэтому он просто согрел воду в большом чугуне, принес потемневшее от времени большое корыто, в котором мыли белье.

— Залезай! — скомандовал он.

Стащив с исхудавшего Митранькиного тела просторную ветхую рубаху, Горюнец едва сдержал гневный возглас: худую, с выпирающими лопатками спину сплошь искрестили давно зажившие, но все еще хорошо различимые уродливые шрамы.

— Ничего, дядь Вань, мне уже не больно, — утешил Митрась — видимо, вспомнив, что когда-то давно теми же словами утешил его дядька, когда Митрась впервые увидел его иссеченную рубцами спину.

— Чем били? — дядька крепко сжал его плечи. — Шпицрутенами? Батогами?

— Угу, — кивнул Митрась. — И арапником тоже.

— С-сволочи! — только и смог выдохнуть Горюнец.

…Потом Митрась стоял под струями теплой воды, блаженно закрыв глаза, пока дядька намыливал его жесткие черные волосы, поливал из ковшика, оттирал его до скрипа липовой мочалкой. Все было как тогда, два года назад, когда Горюнец привел его в Длымь, вернувшись на родное пепелище после суровых лет солдатчины, после тяжкого перехода длиной в две тысячи верст. Боже, как давно это было! А как хочется думать, что было только вчера, что он никогда не расставался с дядькой, что все его мытарства на панском дворе, вся эта грязь и мерзость — все это было лишь тяжелым сном, который наконец-то кончился…

В первое свое утро дома, проснувшись затемно, он всполошенно окинул горницу, ожидая увидеть тесную грязную сторожку, полуразрушенную, от самого сотворения мира не беленную печь и крошечное мутное оконце — закопченное, засиженное мухами…Ту самую сторожку, где после смерти деда обосновался новый сторож — неприветливый, тяжелый на руку, со злобным, лающим голосом.

Однако не было ни злого сторожа, ни тесной каморки, ни гадкого закопченного окошка. Была знакомая, просторная и чистая горница, потемневшие доски потолка, пестрые половики. Были три окна с холщовыми завесками, что чуть колыхались от слабого ветерка. Была теплая сонная Мурка, что уютно свернулась у него в ногах. Ноздри немного щекотал влажный и терпкий дух тополевой листвы — ночью, верно, дождик прошел…

Он вдруг понял, что спать ему больше не хочется; вспомнил, что пора уже, верно, корову доить. Он потянулся и сел на постели. Дядька еще спал, разметав по холщовой наволочке смутно темневшие в полумраке волосы. Что ж, пусть хоть раз выспится…

Митрась поднялся, потянулся за своей одежкой; половица неосторожно скрипнула. Дядька поднял голову с подушки.

— Митрасю, — пробормотал он еще сонным голосом. — Ты во двор не ходи… Не надо… Я сам все сделаю…

Все это было странно, очень странно.

Почему он должен скрываться в четырех стенах? Кому могут донести свои же соседи? Островским? Да ни один длымчанин в здравом уме к Островичам и близко не подойдет! Да хотя бы и донесли — что с того? А то в Островичах и без того не знают, кода первым делом побежит «длымский щенок»! Да и потом: к Островичам он не приписан, по книгам нигде не значится, ни один суд не придерется! А в деревню ломиться они не посмеют, и дядьке это известно не хуже, чем ему самому.

Выходит, темнишь ты, дядя Ваня, ой, темнишь!

Подозрения усилились к вечеру, когда до него, наконец, дошло, что же именно не в порядке у них дома: за минувшие два дня к ним н и к т о не пришел. Прежде, бывало, дня не проходило, чтобы не заглянул к ним кто-то из соседей. Забегала Аленка, захаживал дядька Рыгор, заваливалась шумная ребячья ватага с Хведькой во главе… Теперь же — тихо, глухо, словно и не было их никогда… Или — словно дяди Вани не было теперь для них. А они — по-прежнему были рядом, жили своей обычной жизнью. Он слышал их голоса, даже видел их — лишь издали, дядька не велел подходить к окну, выходящему на улицу.

Что же случилось у дяди Вани с соседями, отчего они теперь знать его не хотят?

Вечером Митрась остался в хате один — Горюнец вышел запереть гусятник. И вдруг в окно, что выходило на улицу, влетел увесистый камень, сбив на пол дядькину розовую герань — и вслед за этим с улицы донесся Хведькин голос:

— Получай, гад!

Митрась был настолько потрясен, что не мог даже с места двинуться, просто ушам своим не верил. Но нет — это был Хведькин голос. Огрубевший, повзрослевший, искаженный непонятной злобой, но его. И все же Митрась не мог ничего понять, и продолжал стоять как вкопанный, оторопело глядя на дядькину любимицу, лежавшую теперь на полу среди битых черепьев и рассыпанной черной земли, слегка припорошившей еще живые и плотные листья, и лишь яблонево-розовые соцветия и стрелки острых бутонов выглядели совсем свежими и беззаботными, словно сами еще не понимали, какая с ними стряслась беда.

Вернулся дядька, всполошенно глянул сначала на него, затем — на черно-зелено-розовое месиво на полу.

— Ты сронил? — спросил он каким-то странно встревоженным голосом.

— Хведька камень бросил, — покачал головой Митрась.

— Так я и думал, — тихо вздохнул дядька, опускаясь на колени возле погубленных цветов. Голос его звучал устало и даже не удивленно. Лицо его застыло, как неживое, руки словно сами собой бережно извлекли из груды мусора несчастное растение. Словно ребенок, он бережно подул на листья, сдувая с них темную земляную пыль.

Это было последней каплей. Митранькина оторопь куда-то исчезла, из глаз потоком хлынули слезы.

— Дядь Вань, — всхлипнул он, порывисто обнимая его. — Ты ни журись, ладно? Мы ее снова посадим! Она отживет, они знаешь какие живучие!

От этих слов дядька вдруг ожил, быстро, порывисто заговорил:

— Тише, тише, Митрасю, не то совсем поломаешь! Ну конечно, мы ее посадим! Конечно, отживет, еще лучше будет, что ж плакать-то! Подай-ка мне лучше веник…

Ночью Митрась долго не мог уснуть: не давал покоя этот гадкий случай с геранью. Хведька… свой… друг… Как же он мог? Он ведь так любил дядю Ваню, и дядя Ваня всегда был добр к нему… Что же могло случиться, отчего же вдруг такое?..

Он насторожился, услышав голоса на дворе. Говорили немного приглушенно. Один голос, несомненно, принадлежал дядьке; другой был тоже молодой и очень знакомый, но вот чей?

Он встал, на цыпочках подобрался к открытому окну, спрятавшись за белой завеской. Осторожно выглянул — и увидел, наконец, дядькиного собеседника. Тот стоял к нему вполоборота — ростом чуть ниже дядьки, по-прежнему худощавый и стройный, разве только немного раздался в плечах. И на шею по-прежнему спускались все те же крупные пушистые кольца кудрявых волос. Да, несомненно, это был Вася Кочет.

— И что же — ты это так и оставишь?

— Что с них взять? — бросил Горюнец. — Горбыли — они и есть Горбыли убогие!

— Ну знаешь ли! — возмутился друг. — Нынче кветку сшибли, завтра скотину твою потравят, а там и красного петуха подпустят! Ты все терпишь, потому как грех на тебе, а Хведька вовсе даже и не поэтому тебе гадит! Он ведь к Алесе твоей подступал, я сам слышал! Думал, что коли она теперь… того… женихов ей теперь не видать — так вот он, Хведька, бери готовенького!

— И что же? — как будто встревожился Янка. — Согласилась?

— «Согласилась»! — передразнил Василь. — Э, да ты, видно, совсем ее не знаешь! Кабы согласилась, Хведька тебе в окна камни бы не кидал! Да, кстати, ты про Михала-то слыхал?

— А что такое с Михалом? — не понял Горюнец.

— Ну как же! — Вася едва подавил смешок. — Засылает сватов к Даруньке!

— Два сапога — пара! — хмыкнул Янка.

— Пусть, мол, она и не так собой хороша, да зато честная девка.

Хлопцы вновь приглушенно рассмеялись.

— Да вот еще что я тебе скажу, — голос Васи вновь стал серьезным. — Про мальца твоего… Сколько ты его можешь за печкой прятать? Шило-то в мешке не ухоронишь, да и ему несладко приходится. И потом — все равно ведь узнает, найдутся у нас добрые люди…

— Я сам ему расскажу, — ответил Янка. — Только не теперь… Пусть сперва дух переведет.

Когда дядька вернулся в хату, Митрась уже добросовестно и невинно посапывал в угол подушки. Он слышал, как дядька подошел совсем близко и недвижно стал над самой его головой, пристально и недоверчиво глядя. «Как славно догадался я отвернуться», — подумал Митрась. Он где-то слышал, будто тех, кто не спит, а притворяется, дрожат ресницы.

Глава двадцать первая

О том, что Митрась вернулся в Длымь, знал пока один только Вася. С Янкой Горюнцом уже давно никто не желал иметь дела; и если за ним самим еще кое-кто настороженно приглядывал, то его хату старались далеко обходить, словно боясь об нее запачкаться.

А впрочем, и тут бы люди, пожалуй, что-нибудь бы да разведали, да только отвлекло их еще одно несчастье, случившееся на этот раз в Голодай-Слезах. В то же утро, когда Митрась вернулся в Длымь, утонул в Буге Апанас. Смерть его была нежданной и какой-то очень уж смутной. Никто не мог уразуметь, с чего это вдруг Панька пошел купаться, ибо всем было известно, что воды он не любит, и к Бугу его кренделем не подманишь.

— Верно, Господь покликал, — скорбно вздохнула тетка Варвара, у которой он жил.

Отпевали раба Божия Афанасия в приходской церкви. Меж темных убогих стен и потускневших икон торжественно и страшно желтел свежий тесовый гроб. Чадили и трещали, разбрызгивая мелкие горячие капли воска, церковные свечи; от них тянулся едкий и мглистый черный дым. По углам и под сводом церкви жутко отдавался звучный и равнодушный голос отца Лаврентия, читавшего отходные молитвы.

Народу пришло немного. Была тетка Варвара с семейством, был кое-кто из соседей; была Катерина из Островичей, мать покойного; пришло несколько дворовых, еще помнивших бойкого смуглявого хлопца, которого молодой панич брался обучать «манерам». Пришла даже Леська — и все молча дивились, видя слезы на ее глазах.

Она и сама не вполне понимала. Почему ее так душат слезы, почему она вообще пришла сюда. Но с тех пор, как в Длымь принесли весть о гибели Апанаса, она не могла больше думать о нем как о злобном своем мучителе с покореженным разумом. Не было ей облегчения от того, что не больше гадкого обидчика, что никто больше не толкнет ее лицом в колючий боярышник, не ударит ногой, не измажет комом грязи праздничного наряда. Лишь одна мысль томила и выжигала ее изнутри: что никогда не увидит она больше его глаз — прозрачных, светло-серых, словно камешки на дне мелкой быстрой речушки.

Когда подошла ее очередь прощаться с покойным, и она, обмирая от волнующего ужаса, приблизилась к гробу, то была поражена, каким красивым и чистым вдруг оказалось его лицо, не искаженное более уродливой злобной гримасой, каким четким и тонким был восковой профиль, желтевший на белом изголовье в ореоле мелких темных кудрей, чуть прижатых бумажным венчиком. Леся наклонилась над гробом, коснулась губами холодного лба.

— Прости, — прошептала она, навсегда отпуская свои прежние детские обиды.

На погосте, когда трое мужиков водружали крест над свежей могилой, Леся услышала, как тетка Варвара вздохнула сквозь слезы.

— А какой он остатние дни счастливый был! Цыганка в местечке ему нагадала, что увидит он скоро отца и брата. Вот и свидятся теперь… на том свете!

— Но как же так? — не выдержала Леся. — Отца его днями схоронили, это верно. Но ведь брат-то жив?

— Один брат жив, — пояснила Варвара. — А был еще второй, то младенцем помер. Ты того помнить не можешь, тебя тогда еще и на свете не было. Да и опять же: сколько их у него еще было, братьев-то! Та же Катерина потом еще двоих родила, от того же отца… да только про тех он и знать не хотел, об одном только и думал: как бы в панские любимцы выбиться… Эх, Панька, голова твоя непутная!

Леся рассеянно глядела на свежую насыпь и желтый смолистый крест; ей по-прежнему не верилось, что в о т э т о — все, что осталось теперь от Паньки, такого настоящего и живого.

За что же так насмеялась ты над ним, цыганка-судьба? И почему всегда так недостижимо именно то, что особенно желанно, без чего и жить невмочь, как без воздуха?

Домой она возвращалась темным ельником, той самой дорогой, которую прошлой осенью указал ей Гаврила из Рантуховичей. Теперь она опасалась ходить по шляху, а здесь, в ельнике, где черные ветви, сплетаясь, застили свет, где из порыжелой опавшей хвои тут и там выступали узловатые лысые корни, она ощущала себя в безопасности. Верховые гайдуки здесь едва ли появятся, ибо по корням спотыкаться никому неохота — это ей тоже объяснил в свое время Гаврила.

Но ельник кончился, впереди открылась заросшая снытью обширная поляна, и тут Леся обнаружила, что была явно не права насчет верховых: посреди поляны мирно паслась серая в яблоках кобыла. Это была явно не крестьянская заморенная клячонка с опухшими бабками, но и не гайдуцкий мощный битюжина, а изящная, ухоженная кобыла — несомненно, благородных кровей, с небольшой, потрясающе красивой головкой, тонко очерченными ноздрями, стройной шеей чуть нервного изгиба и бархатными глазами. А самое главное: она была оседлана. На спине у нее было изящное седло из мягкой кожи, с позолоченной лукой. Леся едва успела догадаться, кто мог ездить на такой лошади, как увидела совсем рядом незнакомую молодую женщину в черной бархатной амазонке. Женщина сидела под ольховым кустом прямо на голой земле, закрыв лицо руками; длинный черный шлейф платья волнистой змеей обвивал ее ноги. На уложенных венцом золотых косах, под грузом которых клонилась красивая голова, была приколота маленькая черная шляпка с вуалью из темной дымки.

Леся и сама не могла понять, отчего она вдруг застыла на месте, не в силах сделать шагу. Ей бы вновь скрыться в ельнике, обойти стороной поляну, а она все стояла и смотрела на эту молодую пани, с которой ей совершенно ни к чему было бы встречаться.

Незнакомка вдруг встрепенулась, отняла руки от лица. Ее глаза — ослепительно зеленые, сверкнувшие, словно граненые изумруды, — встретились с дымчато-карими глазами длымчанки. Сколько слышала она от пана Генрика об этих изумрудных глазах, о дивной красоте этой женщины, и вот теперь видит ее так близко! Прежде она с легкой насмешкой относилась к восторгам Любича, но теперь и сама видит, что он нисколько не солгал: хоть лицо незнакомки и было заплакано, веки припухли, на нежной коже выступили красные пятна, но все же она и в самом деле была чудно хороша; даже Доминика показалась бы рядом с нею блеклой и бесцветной, как сундучная моль.

— Доброго здоровья пани Гражине, — произнесла Леся, и сама удивилась, как по-чужому звучит ее собственный голос.

— Что, узнала меня? — откликнулась незнакомка, и в голосе ее прозвучал едва уловимый жмудинский отзвук. — Я тебя тоже узнала, хоть никогда и не видела. Нет-нет, не бойся, — сказала она уже мягче. — А меня-то еще пугали: глушь кругом непролазная, заплутаешь, не выберешься, и ни одна душа не встретится, не поможет… Как же, не встретится! Тут и шагу не ступить, чтобы на какую-нибудь Алесю не наткнуться!

— Да здесь-то что за глушь, пани Гражина! Тут и не глушь вовсе, а так: три сосны да две елки! А глушь настоящая — она дальше, к востоку. Во там да, страшно! Туда пани не надо бы ездить!

— А ты мне еще указывать будешь, куда мне ездить, куда нет? — подняла брови пани Гражина. — Да ты не бойся, это я так, шучу. А про Мертвую зыбь я и сама знаю, слыхала. Это Райка моя все дома сидела, нос боялась высунуть, а я тут все кругом изъездила! Ну, что молчишь? И про Райку я знаю, как ты ей бежать помогла.

— Может, и помогла, а может, и нет, — ответила Леся. — Никому про то не допытаться.

— А тут и допытываться нечего, все и так ясно, как на ладони, — пожала плечами Гражина. — Иное дело — доказать ничего нельзя. Булавку только спрячь подальше, — добавила она, понизив голос. — Не буди лиха…

Злополучную серебряную булавочку, подаренную Райкой, Леся не носила с того самого дня, когда встретилась в Рантуховичах с паном Ярославом. Сказать по правде, она уже слегка и позабыла, что эта булавка у нее вообще есть.

— Знать меня больше не пожелала, — вздохнула пани Гражина. — Ту булавку я ей подарила, а она, вишь, тебе отдала!

— Я могла бы вернуть ее пани, — заметила Леся.

— Ага, вот ты себя и выдала! — пани Гражина указала на нее тонким холеным пальчиком. — Значит, и в самом деле Райка тебе ее дала, ту булавочку! — и вдруг по лицу ее промелькнула тень внезапной грусти, опасный блеск померк в зеленых глазах, красивая белая рука бессильно упала на черный бархат амазонки.

— Да уж ладно, оставь себе, — вздохнула Гражина. — Все же дитя ты еще, Алеся, уж такое дитя неразумное! Я-то думала, ты стерва насквозь прожженная, без стыда и сердца — ну, вроде Юстыськи…

— Юстыська? — переспросила девушка. — Ах да, знаю.

— Знаешь? Откуда? — в голосе пани Гражины вновь зазвучал металл. — Тоже от Райки?

— Отчего же непременно от Райки? Пан Генрик рассказывал.

— Еще и пан Генрик, Иисусе-Мария! — пани Гражина вновь закрыла лицо руками. — Весь повет знает, что мой муж открыто держит в доме любовницу — это при живой-то жене! Если бы ты знала, каково мне это выносить — мне, урожденной Радзянской!

Леся молча кивнула.

— А ты уж будто и знаешь? — ехидно заметила пани.

— Знаю, пани Гражина, хоть я и не Радзянская. Простого я роду, да только и у меня сердце в груди, не чурбан.

Она подумала, что пани Гражина вновь рассердится, но та лишь испытующе посмотрела на девушку.

— Скажи мне, — начала она вновь. — Ты ведь знаешь, отчего Райка сбежала?

— Конечно, знаю. Из-за Ярось… Из-за пана Ярослава, — поправилась Леся.

— Из-за меня. Я ведь их застала, ты знаешь? В коридоре темном… Целовались… Ты не думай, я муженька моего хорошо знаю, ни одной смазливой девчонки не пропустит. Но Райка… Ты не понимаешь… ведь она м о я! Не его… Как она могла?.. Я ей одной только и доверяла…

— Он ее косы на кулак намотал, пани Гражина, — пояснила длымчанка. — Она и отвернуться не могла. Не повинна она ни в чем перед вами.

— Я знаю теперь, что неповинна, — перебила пани Гражина. — Но я это потом уже поняла, когда остыла. Райка его боялась хуже смерти, пряталась где только могла — с чего бы вдруг ей с ним целоваться? А я ее бросила, уехала — что же ей и оставалось, как не бежать? А впрочем, для нее-то самой это к лучшему, что она сбежала. А вот я теперь осталась совсем одна, — снова вздохнула пани Гражина.

Леся вновь понимающе кивнула.

— Отчего, ты думаешь, я так с тобой разговорилась? — продолжала затем пани. — оттого, что больше поговорить мне не с кем. Не с Ярославом же мне говорить и не со свекровью! А Марцеля, новая моя горничная… Она, во-первых, здешняя, из Островичей; и потом, с Ярославом у нее амуры какие-то были, да и теперь, сдается мне, иногда он ее пользует… А она все надеется панскую милость вернуть и, верно, ему доносит… В общем, не верю я ей. С Даной вот только и разговариваю…

— Дана? — не поняла Леся.

— Кобыла моя, — пояснила Гражина. — Ярослав хотел назвать ее Лулу, да она отзываться не стала. Хорошо, хоть у кобылы есть вкус!

— Ну а пан Генрик? — напомнила Леся. — С ним-то вы пани может поговорить?

При упоминании этого имени зеленые глаза гордой пани вдруг потеплели.

— Пан Генрик… Добрый старик, милый, хоть и не в себе немного. Да только Ярослав запретил мне в Рантуховичи ездить… без него. А вот я все равно поехала! Я теперь его не боюсь — хуже, чем было, уже и не будет!

Она небрежно потеребила белый газовый шарфик, изящно драпировавший ее лилейную шею; только он один и оживлял немного траурный наряд молодой женщины.

— Для чего, ты думаешь, я этот шарф нацепила? Сама знаю, что он здесь ни к чему. Да что было делать? Вот, смотри! — она единым движением сдернула легкий шарфик.

Леся ахнула и попятилась: на белой шее страшно расплывались черно-багровые кровоподтеки.

— Красиво, правда? — усмехнулась пани Гражина. — Это они еще зажили немного. Поначалу я даже слова сказать не могла — так горло болело! Что ж ты отворачиваешься? — вновь усмехнулась пани Гражина, видя, как Леся отводит глаза. Смотри, смотри, чем я заплатила за ваш покой! Нет больше тех векселей, сожгла я их — ты слыхала, может быть?

— Что-то вроде слыхала. Это ведь молодого панича векселя?

— Да, они самые. Да ты не спеши благодарить: не для тебя я это сделала, а для Любича. Сил моих нет видеть, как доброму старику душу мотают. И нынче я к нему ездила, обо всем рассказала. Пусть знает, что нет у них больше власти над ним!.. Ты не поверишь — но он заплакал, — добавила она тише. Как услышал — упал головой на стол и заплакал — тихо так, даже не слышно, только плечи вздрагивают.

— И на нем халат такой малиновый? — насторожилась Леся.

— Да. А почему ты спрашиваешь?

Леся, конечно же, вспомнила свой сон, где пан Генрик именно так и выглядел: в малиновом атласном халате, распластавшись на столе, беззвучно вздрагивая всем телом. Но пани Гражине она постеснялась об этом рассказать, не желая выглядеть неотесанной деревенщиной, верящей и в сон, и в чох, и в прочие пустые приметы. О том, что гордая пани сама имела слабость к гаданиям на картах и кофейной гуще, Леся, конечно же, знать никак не могла.

Вместо этого длымчанка ломала голову, как подступиться, как завести разговор о самом важном. Но Гражина, к счастью, помогла ей сама.

— Ты хочешь о чем-то спросить? — искоса взглянула она на девушку.

— Д-да, — неуверенно кивнула Леся.

— Ну так спрашивай, чего же ты стесняешься?

— Может быть, пани знает, — начала та. — Той осенью наши гайдуки хлопчика у нас умыкнули. Чернявенький такой хлопчик, по двенадцатому году, родом москаль. В лесу поймали…

— Постой, постой, — прервала ее пани Гражина. — Что-то такое припоминаю. Прошлой осенью появился хлопец новый у нас на задворках, и как раз такой, как ты говоришь. Я сперва и не знала, откуда он взялся; я ведь больна тогда была, лежала в постели, бредила… А после Ярослав сказал — купил, мол. Я-то сразу поняла: дело нечисто, но допытываться не стала, а там и вовсе позабыла. Так это ваш, значит?

— Наш, — вздохнула Леся.

Пани Гражина призадумалась, глядя куда-то мимо нее, а потом медленно и печально произнесла:

— Нет его, Алеся, больше у нас.

— Как нет? — ахнула длымчанка. — Нешто продали?

— Пятый день, как сбежал, — покачала головой пани Гражина.

У длымчанки упало сердце. Пять дней как сбежал, Господи сохрани и помилуй! И целых пять дней о нем ни слуху ни духу! Означать это могло только одно: с Митрасем случилось что-то страшное…

— Что с тобой? — испугалась пани Гражина. Ты вся побелела…

— Он не пришел домой, — прошептала Леся.

— Ну, может, просто заплутал? — с надеждой в голосе спросила молодая пани, до которой только теперь дошел ужасный смысл ею сказанного.

— Что бы ни случилось, все одно — беда, — ответила длымчанка. Воображение рисовало перед нею картины — одна другой страшнее! Вот мальчика медленно, вершок за вершком, затягивает гнилая зловонная трясина; судорожно хватается он за острую болотную траву, в кровь изрезав ладони, но тонкие стебли обрываются, не выдерживая, а гибельная топь затягивает все глубже, вершок за вершком… А может быть, он корчится в последних судорогах, ужаленный ядовитой гадюкой? Все больше коченеют, застывая в мучительном напряжении, мускулы, все ближе к сердцу ползет смертный холод… А может быть… может быть, он просто сломал ногу и теперь лежит где-нибудь в овраге, одинокий и беспомощный, не в силах пошевельнуться от дикой боли…

— Тебе-то он кто, мальчишка этот? — спросила пани Гражина, выведя ее из тяжкого оцепенения.

— Брат… — пробормотала она. — Родной… Почти…

— Найдется твой брат, Алеся, — заверила ее пани Гражина. — Вот поверь мне, найдется.

— Дай-то Бог, — откликнулась та.

— Ну, пора мне, — поднялась пани Гражина, и Леся невольно залюбовалась ее стройной фигурой с тонкой талией и точеными бедрами. Легко и уверенно поднялась Гражина в седло, тронула поводья. Кобыла пустилась в легкий галоп, сделав сперва круг по поляне; ветер всколыхнул черный шлейф бархатной амазонки, белоснежной змейкой взвился газовый шарфик. Махнув на прощанье рукой. Прекрасная всадница исчезла среди деревьев.

У Леси стучала в висок одна лишь мысль: скорее, скорее домой! Поднять на ноги всю Длымь! Прочесать весь лес, все болото! Если еще не поздно… если ему еще можно помочь… Но первым делом — к Янке! Уж он-то придумает, что делать! Он умный, он сильный…

Она даже не замечала, что думает о нем как о прежнем Янке, словно и не было той ночи.

Солнце уже давно миновало зенит, хоть и стояло еще высоко над горизонтом, и к его золотому мареву понемногу примешивались багряные отсветы.

Возле околицы она встретила Павла Хмару и братьев Луцуков, кативших куда-то старое колесо. Дружелюбно загоготав, хлопцы помахали ей рукой, продолжая толкать вперед свою ношу.

Колесо? Зачем? Ах да, сегодня же день летнего солнцеворота, праздник Яна Купалы, как же она могла забыть? Сегодня хлопцы столкнут в реку с высокого берега горящее колесо, и оно покатится, словно солнце по небосклону. Сегодня девчата будут бросать в воду венки, гадая о суженом. Будут водить хороводы, парами прыгать через высокие костры, петь купальские песни. А потом разбегутся по лесу — искать папоротников цвет, аукаться… прошлым летом на Купалу она и сама с нетерпением ждала вечера, когда среди пышной перистой листвы набухают, наливаются огненным цветом бутоны папоротника. А теперь даже не вспомнился ей тот дивный цветок, открывающий клады чистым сердцам. Вот кабы он помог Митраньку найти — это было бы лучше любого клада!..

Отважно и уверенно направилась она к Горюнцовой хате — мимо стайки балагуривших девчат, мимо Доминики, что брезгливо подалась в сторону, мимо Даруньки, которую задела взметнувшимся краем паневы. Вслед ей понеслись смешки и глумливый шепот:

— К солдату своему побежала, не иначе!

— Верно. Мало ей было, не распробовала!

Но Леся не слышала их. Она не помнила, как добежала до хаты, как перепрыгнула через низкий перелаз, как оказалась у самых дверей. Слышала, как узнавший ее Гайдук залился приветственным лаем, но ей было не до того.

Дверь в сени оказалась запертой изнутри; такого у Янки отродясь не бывало! Что же делать?

— Ясю! Ясю, открой! — закричала она, замолотила в дверь кулачками, и вдруг замерла, услыхав в глубине горницы шаги — но не Янкины, а другие, быстрые и легкие, словно мышка прошуршала по половицам.

Сухо ударила щеколда, дверь приотворилась.

— Ну что ты орешь, как на пожаре: «Ясю, Ясю!»? — сердито проворчал знакомый голос. — Он все равно не слышит.

— Митрась? — ахнула она, не веря своим глазам.

— Нет, святой Петр! — усмехнулся тот.

Но Леся не расслышала неприязненной иронии в его голосе.

— Живой, слава Богу! — еле выдохнула она, кидаясь к нему на грудь. Митрась даже не успел отстраниться — девичьи руки обвились кругом, намертво захлестнули плечи.

— Родной ты мой, жив! — шептала она, целуя его в обе щеки.

— Ты хоть на людях-то не обнимайся, — уже мягче заметил Митрась. — И так уж по селу невесть что про тебя гутарят.

Леся послушно отстранилась, вновь взглянув на него. Он сильно вытянулся за минувший год; теперь он и в самом деле был немного выше ее ростом — худой, нескладный, с длинными руками и костлявой шеей. Губы плотно сжаты. Оливковые глаза смотрят теперь недоверчиво и глухо, совсем как в тот первый день, когда Ясь привел его в Длымь.

— Ну что ты на меня уставилась? — спросил наконец Митрась. — На н е г о взглянуть не хочешь?

Митрась толкнул дверь в горницу, пропуская ее вперед.

Знакомая горница выглядела непривычно темной и печальной. Из красного угла укоряюще и скорбно глянул темный лик Спасителя; печаль и тревога затаились в складках обрамлявшего икону рушника с алой вышивкой и кружевами. Немым укором смотрело черное устье печи, мерцали в полумраке узорные оковки древнего сундука.

Лишь после она догадалась, отчего так темно: это Митрась задернул завески на окнах, чтобы бьющее в глаза вечернее солнце не тревожило больного.

Горюнец лежал на своей кровати, прикрытый до пояса сбившимся одеалом, свесив до полу некогда сильную, а теперь безжизненную, почти уже мертвую руку, продолжавшую, однако, что-то сжимать в темных огрубевших пальцах. Грудь его еще вздымалась, из горла вырывалось хрипящее слабое дыхание, но черты лица уже обрели ту необратимую заостренность, что отмечает тех, кто принадлежит уже иному миру. Смертная печать лежала на его высоких скулах, на тонких крыльях прямого носа, притаилась в ямках запавших щек.

Леся метнулась к нему, порывисто коснулась губами сухого горячего лба, подняла на кровать его руку, тоже пылавшую сухим жаром. Он заворочался, застонал, пальцы его разжались; выпал из горячей ладони бесформенный мягкий комочек. Леся с трудом удержалась от слез, разглядев его: это была та самая ленточка — обтрепанная, побелевшая под солнцем и снегом — та, что когда-то перевивала ее темную косу…

Больной с трудом разлепил тяжелые веки, едва шевельнул пересохшими губами:

— Лесю… Это ведь ты?

— Я, милый, я, — зашептала она в ответ, наклоняясь к самому его лицу.

— Где ты? Не вижу… В глазах темно…

— Да вот же я, вот — рядышком, — вновь заговорила она, погладив ладонью его заросшую щеку.

— Черный демон пришел… Кровь пьет… Помру я, верно…

— Ну что ты говоришь, опомнись! Нельзя так говорить, не смей даже думать…

— Прости меня… если сможешь… Я знаю, нет мне прощения… за то, что я сделал…

— Я простила, Ясю! Я все простила! Только ты живи, не уходи… Я… я не смогу жить без тебя… — тут она по-детски беспомощно расплакалась.

Он слегка пожал ей руку.

— Лесю… Янтари все там же, на окошке. Возьми… Если взаправду простила…

Голова его откинулась на подушки, веки тяжело сомкнулись, и он вновь ушел в глубокое забытье.

Леся медленно перевела взор на мальчика, рассеянно и мрачно смотревшего куда-то поверх ее головы.

— Давно с ним это? — спросила она.

— С ночи… Он вчера мне все рассказал, — добавил Митрась, помолчав. — Так что можешь со мной не стесняться, все я знаю.

Она застыла, ожидая, что он еще скажет.

— И за что же, скажи мне на милость, вы его травите всем селом? И хоть бы кому пришло в дурную голову, что ничего худого он и не сделал!

— Вот и я о том повсюду твержу, — вздохнула Леся. — И хоть бы кто послушал!

— Ты тоже хороша! — бросил Митрась. Глядеть на него гнушалась, словом перемолвиться не хотела.

— Легко тебе говорить! — вновь вздохнула она.

— Зато ему каково нелегко пришлось! Как винил он себя, как судил сурово… Как боялся, что я его судить буду… Он ведь на порог меня не выпускал, к окнам подходить не велел… А когда Хведька герань нашу камнем сшиб — думаешь, я не видел, как руки у него задрожали? Скажешь, из-за герани? Вот уж нет! Он боялся, что я его пытать стану, что они с Хведькой не поделили. А я не стал пытать, и теперь говорю: судить его не за что. Коли хочешь знать, на мне перед тобой грех куда более тяжкий. Суди уж нас двоих, коли на то пошло.

— А что случилось, Митрасю? — не поняла она. — Тебя-то за что судить?

— Есть за что. Я тебя ему выдал, — произнес он медленно и с расстановкой, будто каждое слово давалось ему с огромным трудом.

— Кому выдал? — насторожилась она.

— Яроське…

Это случилось в тот страшный день, когда его, избитого и связанного, привезли в Островичи. Он едва передвигал ноги, в глазах все плыло и качалось — тот самый гайдук, недоброй памяти Стах, что вез его в седле, слишком крепко ударил по затылку. Он мало что соображал, когда его тащили под локти пред ясные очи пана Ярослава — сперва по ступеням, потом по ковровой дорожке — пока, наконец, не швырнули на пол перед креслами, где восседал молодой барин.

Его всегда занимала личность пана Ярослава, пресловутого Яроськи. Так и разбирало запретное любопытство, когда кто-нибудь ненароком поминал его в разговоре. И вот накликал — видит его теперь воочию. Видит — и разглядеть не может: перед глазами лишь два расставленных колена в серых брюках да белая холеная рука, больно ухватившая за чуб.

— Ну-с, что скажем? — прозвучал над ухом никогда прежде не слышанный голос.

Лица не рассмотреть: лишь светлое дрожащее пятно перед глазами. Только звон в ушах да этот голос — красивый, звучный, молодой, но неприятный, злобно-холодный.

— Молчишь? — усмехнулся Яроська. — Ничего, скоро заговоришь. На конюшню!

Его снова поволокли — по ковровой дорожке, потом вниз по лестнице, затем по двору — туда, где помещались хлева и конюшни.

Он смутно помнил, как с него сорвали свитку, затем рубаху и распластали на дубовой скамье вниз лицом. Кто-то уселся ему на плечи, а другой крепко держал за ноги, пока по голой худой спине гулял арапник. Пан Ярослав присутствовал при экзекуции, стоя в сторонке и зорко наблюдая, чтобы длымский щенок получил должное число полновесных ударов.

Митрась несколько раз терял сознание. Его отливали холодной водой, встряхивали за плечи, о чем-то спрашивали. Потом начинали сызнова.

Насколько он смог понять, от него требовали, чтобы он назвал всех известных ему длымских укрывателей беглых. Митрась никого не назвал — главным образом потому, что никого и не знал. Слышал только про дядьку Макара, но тот ему, на свое счастье, даже не вспомнился.

И вдруг он вообще перестал что-либо чувствовать. Не было больше ни боли, ни свиста арапников, ни ненавистных гайдуцких рож. Замелькала перед глазами светлая золотая рябь, и он отчетливо увидел, что возле самого его изголовья стоит Леся. Каким-то уголком сознания он понимал, что здесь ее просто не может быть, но при этом видел ее, совсем как живую. Видел тяжелые складки паневы, и маленькую смуглую руку, знакомо перебиравшую пестрые бусы на шее, и слегка морщинистую ткань рукава, собранного внизу на узенькую красную тесемку. Видел непокорную каштановую прядь, вьющуюся вдоль виска, и пушистый завиток на шее, и маленькое ухо с серебряной звездочкой сережки. И легкую улыбку на губах, и совсем живое трепетание пушистых ресниц…

— Аленка… — прошептал он одними губами.

К несчастью, пан Ярослав оказался совсем рядом.

— Что? — прозвучал над самым ухом его голос. — Какая Аленка?

Больше Митрась ничего не сказал, но и сказанного оказалось более чем достаточно.

Два дня он пролежал без памяти в темной сторожке, между явью и небытием. Истерзанная спина горела, в голове шел тяжелый звон. Порой кто-то подносил к его пересохшим губам плошку с водой, и он глотал ее жадно, словно желая загасить пылавший внутри огонь. Он не знал, что в эти дни в Островичи приходил дядя Ваня, не слышал, как тот отбивался от свирепых гайдуцких псов, а потом разговаривал со старым сторожем — тем самым, что подносил к его губам воду в глиняной плошке.

А на третий день, когда Митрась уже немного пришел в себя, явился в сторожку пан Ярослав собственной персоной. Вошел и сел на грубо вытесанный табурет, совсем рядом с его головой. Митрась наблюдал сквозь сомкнутые ресницы, как он кривит в усмешке красивые полные губы, как отбрасывает холеной рукой темный кудрявый чуб. И вдруг молодой барин, приподнявшись на табурете, бесцеремонно потеребил его за плечо:

— Эй, ты, дрыхнешь, что ли?

Митрась невольно застонал: Яроська своей хваткой растревожил больное место.

— Ага, проснулся-таки, разлепил очи ясные! Ну так что, будем говорить или снова тебя на конюшне выпороть?

— Не знаю я ничего, — глухо и враждебно процедил Митрась, охваченный ужасом при мысли о новой порке.

Однако Яроська неожиданно засмеялся — снисходительно и почти дружелюбно.

— Ну что ж, верю, что не знаешь, заметил он. — Все, что ты знал. Мы из тебя уж вытрясли.

Глаза мальчика широко раскрылись от изумления и ужаса: что же он мог рассказать? Кого он мог выдать в беспамятстве?

— Да-да, — продолжал Ярослав. — И про Аленку твою все мы теперь знаем. Ты погоди, через денек-другой привезут ее хлопцы в имение — сама все расскажет, как беглых девок по амбарам да погребам прятала.

Митрась оцепенело глядел на своего мучителя, по-прежнему ничего не понимая. Какие девки? Какие погреба? О чем он говорит? Или это другая Аленка?..

Пан Ярослав, весьма довольный произведенным эффектом, гордо поднялся и прошествовал к дверям, слегка постукивая каблуками. Но перед самым выходом вдруг обернулся и весело заметил:

— А хороша она, твоя Аленка, ничего не скажешь! Брови черные, очи карие, сама вся вот такая, да? — он нарисовал в воздухе изящные контуры старинных песочных часов, которые Митрась успел заметить у него в кабинете.

Пан Ярослав вышел, негромко стукнув дверью. Митрась остался один, ощущая лишь безграничный ужас содеянного и слыша в тишине тяжелые удары собственного сердца. Как же это могло случиться? Ведь по всем приметам выходит: та самая Аленка, наша… Но, Иисусе-Мария, он же ничего такого о ней не знает, ни о каких беглых девках слыхом не слыхал, чтобы она их прятала! Он просто не мог ничего такого о ней рассказать…

И, тем не менее, р а с с к а з а л…

Пришел сторож — небольшой сухонький старичок с добрыми глазами, чем-то напомнивший ему деда Юстина.

— Отошел, никак? Ну, добре! — дед отечески растрепал его всклокоченную шевелюру. — Ну, теперь на поправку пойдешь, скоро и совсем на ноги встанешь!

— Что со мной теперь будет? — спросил Митрась.

— Не знаю, — дед пожал сухим плечиком. — На скотный двор, я думаю, определят — хлева чистить. Да ты не журись, это лучше, чем в доме. По крайности, не у них на глазах!

— Ну, это бы еще ничего, — облегченно вздохнул Митрась. — А то я дома навоз не выгребал, эка невидаль!

— Ты слышь, — дед наклонился к самому его уху. — Дядька-то твой, Янка, приходил давеча.

— Дядя Ваня? — просиял Митрась. — Он… здесь был?

— Был-то был, да что с того толку? — развел руками старик. — Псов на него спустили — едва отбился! Он после придет.

— Когда? Когда придет? — заторопил Митрась.

— Как сможет, так и придет. Ты-то все его в забытье поминал… И еще Аленку какую-то…

Митранькино сердце вновь замерло, пропустив один удар. Вот оно! Значит, и в самом деле говорил он про Аленку в бреду… Стало быть, не врет вражина, и в самом деле подставил он девчонку…

Однако время шло, Аленку в Островичи так и не привезли, и Митрась понемногу начал успокаиваться, но горькая вина так и застряла в сердце острой занозой.

Вскоре Яроська укатил в Варшаву вместе с молодой женой, предупредив, однако, сторожа, что тот «за щенка — головой отвечает!» Гайдуки и дворовые, впрочем, тут же распоясались, разленились, и надзор за ним немного ослаб. Тогда и смог Митрась увидеться с дядей Ваней, но никто — ни дядька, ни дед — не заметили, как он отводит глаза, как низко клонится его голова под грузом неискупимой вины.

Со временем эта вина в нем притупилась, перестала быть столь острой, но продолжала жить, непрестанно отравляя и без того нелегкое существование.

И теперь он со страхом и вызовом смотрел на девушку, ожидая ее беспощадного приговора.

Он сам себе не поверил, когда ощутил по-сестрински нежное прикосновение ее руки к своим растрепанным жестким вихрам.

— И ты из-за этого столько маялся? — услышал он ее голос. — О, Господи!

Он даже не отстранился, пораженный этой нежданной лаской. В наступившей тишине слышалось лишь затрудненное дыхание больного.

— Ты, Митрасю, тут и ни при чем вовсе, — пояснила наконец Леся. — Сама я во всем виновата: по глупости на глаза Яроське попалась. Я тогда в Рантуховичи побежала, к пану Генрику, за тебя просить — а он как раз в гости нагрянул!

— А девка? — перебил Митрась.

— И девку я спрятала, — призналась Леся. — Она мне булавочку свою подарила на память — Яроська меня по ней и узнал. А потом, я думаю, он и прежде о чем-то догадывался.

— Вот оно что! — облегченно вздохнул Митрась.

— Ты ему рассказал? — кивнула она в сторону больного.

— Рассказать-то рассказал, да боюсь, он уже ничего не слышал. Отвечал невпопад, и глаза блестели как-то… не по-хорошему… А ночью совсем ему худо стало: я подошел, лоб ему тронул, а он весь так огнем и горит… И не узнает меня — тебя все кличет… И дышит жутко так: словно кто горло ему сжимает. Худо дяде Ване, Аленушка, совсем худо…

Леся вновь наклонилась к больному, тихонько позвала, но он уже не услышал ее, оставаясь по-прежнему неподвижным — уже не человек, а почти пустая оболочка, из которой медленно уходила жизнь.

— В лес надо сходить, за бабкой Марылей! — сказала она, хватаясь за последнюю соломинку.

— Уж Василь побежал, — откликнулся Митрась — и вдруг резко повернулся к ней, добела сцепив пальцы; Леся увидела его полные боли глаза и беспомощно задрожавшие губы.

— Помрет? — в его голосе не было больше вражды, одно лишь бессильное детское отчаяние.

Что Леся могла ему ответить? Она сама лишь немногим была его старше и так же была растеряна. Однако она собрала всю свою волю, чтобы хотя бы казаться спокойной и не испугать мальчишку еще больше.

— Ты погоди его хоронить: что-то еще бабка Марыля скажет?

В приотворенную дверь медленно просочилась гибким телом серая Мурка — и, словно испугавшись чего-то невидимого, застыла на месте и попятилась с полдороги, встопорщив шерсть на загривке.

Леся насторожилась, глядя на нее, словно о чем-то смутно вспоминая.

— Он еще про коня какого-то рыжего все бредил, — сказал Митрась. — Ушел, мол, конь, не воротится больше, не жить мне теперь на свете… А что за конь, я и в толк не возьму никак…

Есть такой конь, Митрасю, — пояснила девушка. — Каждую весну он возвращается с юга, разгоняет зимние мороки, пролагает весне дорогу. Любая нечисть того коня боится. Я помню, давно еще Ясь мне рассказывал, что коли встать рано поутру, да припасть ухом к земле, то можно услышать бой его копыт. Он все мечтал того коня увидеть. А коли повезет, то и прокатиться.

Голос ее звучал рассеянно и тускло, ибо думала она вовсе не о сказочном коне, а о простой серой кошке, только что заглянувшей в горницу.

«Так о чем же я должна вспомнить, кисонька? — думала она. — Что-то очень важное… Помнится, тогда была зима… Вьюга… Мокрый снег валил валом… И ты тоже была…»

Смутные воспоминания понемногу обретали четкость, выступая из тумана прошлого.

Ей вспомнился давний зимний вечер, когда Митрась умирал от тяжелой горячки. Вспомнился его неподвижный, почти восковой профиль на суровой наволочке, закрытые глаза, жесткая бахрома опущенных ресниц. Свои собственные жаркие молитвы… И эта кошка… Да, она сидела тогда на груди у больного мальчика, обернув хвостом поджатые лапки, и взирала на нее с любопытством, но вполне спокойно, без малейшего смятения или страха.

— Глядишь, еще и поднимется, — вдруг раздался из глубин памяти знакомый шамкающий голос. — Кошка сидит — она знает.

Вот оно что! Ну конечно же, не в кошке здесь дело, а в бабке Алене! Она ведь говорила тогда что-то еще, что-то очень важное — про Великий идол. Про дорогу… Сказала: когда приспеет нужда: так вот она и приспела! Сказала: на второго Купалу — и вот он, Купала, на пороге! И дорогу она теперь знает…

На дворе, ворвавшись в ее раздумья, забрехал Гайдук, заглушая своим лаем чьи-то быстрые шаги. Леся выглянула в окошко — через двор, деловито поспешая, мелко семенила лесная ведунья. За ней следовал встревоженный Вася.

— Идут, Митрасю! — кивнула Леся мальчику.

Тот со всех ног бросился отпирать щеколду. В сенях послышался негромкий воркующий голос ведуньи, и в следующий миг она прошествовала в горницу — маленькая быстрая старушка, похожая на рябенькую курочку.

— А, и ты здесь! — мимоходом отметила ведунья, кивнув Лесе, которая сидела на постели больного, снова взяв в ладони его руку.

— Да, я здесь, — откликнулась девушка.

— Не поздно ли? — усмехнулась бабка Марыля, ставя на стол корзинку со снадобьями.

Леся не успела ответить: к постели больного, едва не сбив с ног деловито разбиравшую травы Марылю, метнулся Василь.

— Спит? — спросил он коротко, глядя на запрокинутое лицо друга и его смеженные веки.

Девушка молча покачала головой.

И тут Васю покинули последние остатки выдержки. В отчаянии затряс он друга за плечи, да так, что голова его послушно мотнулась из стороны в сторону.

— Ясю, очнись! Яська, ты меня слышишь? Это же я, Василь! Очнись, кому говорю! Не смей, не смей уходить, слышишь?..

— Оставь, хлопчику, этим его не воротишь, — остановила ведунья, и голос ее прозвучал обыденно и словно бы равнодушно.

— Попа к нему звали? — меж тем продолжала она расспрашивать. — Свечу-громницу жгли?

— Как же я мог? Нет!., - выкрикнул Митрась.

Хотя и без того было ясно, что ничего подобного не было: в хате не пахло ни ладаном, ни воском.

— Ну так хорошо сделал, — похвалила бабка Марыля. — Не то бы ты его точно похоронил.

— А теперь?.. — в голосе мальчика встрепенулась надежда.

— Теперь — не знаю, — ответила старуха. — А вот это вам зажечь бы не мешало, — она выложила на стол огромный полотняный сверток. В этом свертке оказался целый ворох каких-то сухих стеблей, оплетенных бурыми нитями тонкой засохшей листвы, сильно походившей на сушеный укроп.

— Что это? — спросила Леся.

— Горицвет — трава воскрешения. Каждый год он умирает, а весной вновь из темных земель в нашем мире воскресает. Так бы и Ясю нашему воскреснуть, сила у этой травы немалая, да боюсь, и ее не достанет…

— Отчего же? — перебил Митрась.

— Дело тут непростое, родные мои, — вздохнула Марыля. — И началось оно не вчера. Уж сколько пересекалась я с этой его бедой, да все не хотела в нее вступать — боялась…

— А он не боялся — и жил! — гневно возразил Митрась.

— Ты погоди, — мягко остановила его ведунья. — Я вам все по порядку расскажу.

Было это давно. Ну, Алеся тогда совсем девчонка была малая, а ты, Василю, верно, помнишь, как по младости, по глупости искал наш Ясь путь к Великому идолу.

— И я помню, почему же один Василь? — возмущенно перебила Леся.

— Ну, а помнишь — так тем лучше, — примиряюще заверила старуха. — И вот, родные, так вышло, что на ту пору путь к тому идолу знали у нас лишь двое: бабка Алена — да, и для меня она была уже бабкой, — да тезка твой, дед Василь. Он-то и указал Янке путь. Не следовало того делать, Василь и сам это понимал, да ведь и Янку все знали: по-другому он бы и не унялся! Рано ли, поздно ли, а доигрался бы до беды.

Да все равно беда их настигла: потревожили они черное зло, что дремало там же, поблизости. А Великий идол так и не проснулся. Что стало с дедом Василем, вы все знаете: его убили в лесу гайдуки. После того лишь Янка знал путь к идолу. И черный демон про то знал. Он не убил его сразу, нет. Он губил его медленно, годами. Вот уже девять лет лежит на нем проклятие черного рока. Я всегда журилась, на него глядя: такой хлопец — что лицом, что статью, что всей породой, ну без единого изъяна — а судьбы ему не будет, не допустит черное зло.

А как долго он с тем злом бился! Другой на его месте давно бы ноги протянул, а он теперь только сдавать начал. Верно, совсем уже сил не осталось…

— Кабы я мог своей силой с ним поделиться! — воскликнул Митрась.

— Так ты уже и поделился, — ответила старуха. — Ты немалую долю той беды на себя принял. Помнишь, той зимой, когда ты под лед провалился? Я ведь оттого и боялась тогда тебя пользовать, что знала: не простая у тебя горячка. С простой я и управилась бы запросто. Бабке Алене под силу оказалось, да и ей дорогую цену заплатить пришлось. И ему, — она кивнула на лежавшего без памяти Горюнца, — я помочь не могу. Не побороть мне черного зла, не достанет на то моих сил.

Ведунья умолкла, и в наступившей тишине все опустили глаза. И вдруг в этом молчании четко и ясно прозвучал Лесин голос:

— А ведь есть управа на черное зло!

Старуха обернулась к ней, в глазах мелькнуло радостное изумление.

— Вот! — указала она на девушку. — Я-то все маялась: догадаешься али нет?

— Ведь о н может помочь, правда, бабунь? — продолжала Леся. — Е м у ведь по силам черное зло побороть?

— По силам, горлинка, — вздохнула старуха. — Иное дело — захочет ли? Он ведь и без этого помог бы Ясю твоему, кабы тот не замыслил дела недоброго.

— Так ведь не сделал же ничего! — запальчиво перебила Леся.

— Сделал — не сделал, а беде руки развязал. Так что — велика ли разница?

На какую-то минуту девушка замолчала, словно собираясь с мыслями и волей; затем, приняв решение, объявила:

— А если… если я сама е г о попрошу?

Старуха поглядела на нее все с тем же изумлением и покачала головой.

— Отсюда — не попросишь, толку не будет. Т у д а идти надо.

— Я пойду, — сказала она твердо.

И тут, испугавшись, подскочил со своего места Василь.

— Да ты что? Куда это ты пойдешь? Окстись, ночь на пороге!

— Ночь не простая — купальская, — напомнила ведунья. — Волшебная ночь. В эту ночь небо с землей говорит, клады светятся, врата растворяются.

Никто, кроме Леси, не понял ее до конца.

Василь меж тем продолжал горячиться:

— Ишь, чего выдумала! На ночь глядя она пойдет через топи! Мало нам с Янкой беды — не хватало еще, чтоб ты в болоте сгинула!

— Я с тобой пойду, — вызвался Митрась.

— Нет, я! — отстранил его Вася. — Коли уж этой скаженной так идти приспичило, так хоть я за ней пригляжу…

— Вам обоим там делать нечего, — остановила их бабка Марыля. — При вас о н и говорить с ней не станет. Ее это дело, она и должна его сделать, и не должно быть при том чужих. Ступай же, дочка, пора тебе собираться в дорогу. Да и мне время подходит: купальские травы собирать. Так помните, хлопцы: как стемнеет, да звезды в небе затеплятся, зажгите горицвет.

В сенях она придержала Лесю за локоть.

— Так ты все помнишь: куда идти, что надеть?

— Помню: рубаху белую да венок зеленый, рутовый.

— Обереги не забудь, — прошептала старуха.

За перелазом они расстались: ведунья направлялась прямо в лес, а девушке нужно было еще зайти домой — переодеться.

Старикам она решила ничего не говорить, а поскольку все девушки для купальских игрищ надевали длинные белые сорочки и распускали волосы, то Юстин с Тэклей, видя подобные ее приготовления, ничего не должны были заподозрить.

Но в хате, словно на счастье, никого и не оказалось: все, видимо уже ушли на берег: поглядеть, как покатят с обрыва огненное колесо.

Леся раскрыла сундук со своим приданым и принялась торопливо перебирать расшитые сорочки, яркие паневы, нарядно украшенные гарсеты, отбрасывая все прочь. Она знала, какая сорочка ей нужна: простая и строгая, девственно белая, без единого стежка вышивки. Именно такая лежала на самом дне ее сундука — длинная, до земли, с просторными белоснежными рукавами, похожими на крылья лебедя. К этой сорочке Леся достала широкую дзягу — белой шерсти, всю в зеленых и красных узорах, с двумя парами лебяжьих пушков, подвешенных к самым ее концам. И, наконец, сторожко оглянувшись, сунула руку за печь и нащупала заветную коробочку, плетеную из бересты, уже затянутую липким прядевом паутины. Обмахнув табакерку от прилипшего к ней запечного сора, Леся открыла крышку — и поневоле зажмурилась от ударившего в лицо света. Тусклые, потемневшие от древности колты праматери Елены теперь горели жарким золотым огнем, а нанесенный на них тончайший узор пылал на золоте огненной филигранью.

— Так вот вы какие, мои обереги! — прошептала восхищенная девушка.

Она быстро выглянула на улицу — не идет ли кто? — затем поспешно сбросила паневу, стянула через голову будничную рубаху и облачилась в эту, жертвенно-белую, пахнущую можжевельником, в котором хранилась на дне сундука. Шелковистая льняная ткань мягко и приятно скользнула вдоль тела, слегка захолодив кожу. Леся перехватила ее на талии узорной дзягой, затем распустила волосы, принялась их чесать густым гребнем, пока они не распушились еще больше и не начали потрескивать, дыбясь вокруг тела. Затем порылась в своей шкатулке с лентами и бусами и извлекла с самого дна две узенькие пестрые ляски, которые выплела в далеком детстве на пальцах, когда еще не научилась ткать как положено, на кроснах. На эти ляски она навесила горящие жаром колты (на ощупь они оказались холодными, вовсе даже не обжигали) и пристроила их к своему налобному венчику, чтобы они, подобно диковинным цветам, закачались у висков.

Так, о чем она забыла? Ах да, зеленый венок из руты. Но это уже после, на пути в лес.

На Длымь уже спускались сумерки, и она стояла пустая, словно вымершая. Все ушли на берег — любоваться огненным колесом. Это и к лучшему: никто ее не увидит. Она хорошо помнила второе обережное заклятье древнего идола: никто не должен видеть ее на пути к нему, и ни с кем нельзя разговаривать.

Проходя мимо Горюнцовой хаты, она заметила, как в темных окнах мелькнул и задрожал беспокойный огонек, вот-вот готовый погаснуть.

«Хлопцы горицвет запалили, — подумалось ей. — Не рано ли?»

Лес уже встречал ее впереди — темно-синий на фоне сумеречного неба, подернутый голубым туманом. Она остановилась на опушке, чтобы наломать зеленой руты для венка. Издали до нее доносились возбужденные крики, но ее они словно бы не касались. Как далека она была теперь от своих односельчан! Завтра она вновь будет прежней Лесей, нынче же она принадлежит колдовским чащобам и древнему идолу.

Вдруг крики послышались совсем недалеко. Девушка обернулась и увидела бегущих через поляну Михала и Хведьку.

«Вот напасть! — подумала она, прячась за ближайший ствол. — Только этих мне тут и недоставало!»

— Вон там, за вязом, белое мелькнуло! — расслышала она голос Михала. — Это, верно, Агатка!

— Нет, Леська!

— Куда там Леське! Никак, сама Доминика!

Издали было видно, что оба они уже изрядно накачались брагой, а то и чем покрепче.

— Эй, Доминика, выходи, мы тебя нашли! — крикнул Хведька нетрезво-разудалым голосом.

Она не тронулась с места.

— Все равно ведь поймаем, хуже будет! — вновь донесся до нее голос Михала.

Она вспомнила еще об одном обычае купальской ночи. В эту ночь девушки прячутся — не так уж, впрочем, далеко, а хлопцы ищут и ловят их по лесу. Кого поймают… Нет, ничего страшного, как правило, не случается, кроме разве что нескольких поцелуев. А вот в давно минувшие времена, до того, как в эти земли пришел Христос, все молодые и впрямь были в эту ночь женихи и невесты друг другу.

А впрочем, кто их знает… Оба они зуб на нее держат, обоих она отвергла, а в их глазах она и без того уже девка порченая, так что какая разница…

Хлопцы меж тем приближались. Леся знала, что бежать ни в коем случае нельзя: ее белая сорочка слишком заметна меж темных деревьев. За толстым стволом могучего вяза ее, по крайней мере, не видно.

«Я вяз, я вяз», — твердила она шепотом, все плотнее вжимаясь в бугристую и шершавую кору дерева, чувствуя, как ее собственное тело словно покрывается такой же толстой, как у дерева, корой, а волосы обращаются в густую листву.

— Ну, и где? — услышала она совсем рядом голос Михала.

— Нет никого… — рассеянно промямлил Хведька. — Никак, помажилось…

— Дурень ты, дурень! — обругал его Михал. — поглядел бы сперва, после бы людей полошил!

Хлопцы вернулись на поляну; вдали медленно затихали их голоса. Леся отступила от дерева, обращаясь в прежнюю девушку в белой сорочке. Только теперь она поняла, как действует в сказках волшебная шапка-невидимка, или как мудрые девицы обращаются в серых уточек, сбивая с толку погоню.

Однако же, надо было идти. Бросив последний взгляд в сторону деревни, она развернулась к дому спиной и направила стопы в лесную глубь. Здесь начиналась ее заповедная дорога.

Глава двадцать вторая

Над лесом воцарилась ночь. Она стелилась понизу, таилась в густом черном ольшанике, мерцала редкими звездами в синеющем небе. Порой резкий крик ночной птицы взрывал тишину и вновь стихал, подхваченный слабым эхом. Порой ночную тишину тревожил шорох крыльев или треск сучьев, и Леся каждый раз настороженно замирала: за каждым шорохом ей чудились лесные хищники.

Она шла оленьей тропой, время от времени отмечая то знакомый пенек, то причудливой формы куст, то раскидистую калину, всю увешанную гроздьями незрелых плодов, ту самую, что «отродясь не ломана». Все это говорило ей о том, что она на верном пути.

Леся знала, что очень скоро ее ждет глубокий овраг с острыми камнями на дне и толстой веревкой, привязанной к суку растущего подле дерева. Эти веревки с детских лет наводили на нее ужас, и она никогда не могла понять мальчишек, летавших на них с такой бесстрашной легкостью, да еще испускавших при этом восторженные крики. Она помнила, чего ей стоило пролететь на такой веревке один-единственный раз, над тем самым пресловутым оврагом. Но тогда был солнечный день, а на той стороне ее ждал, раскинув руки, Ясь, готовый подхватить, поддержать, не дать упасть. Никогда не ей забыть, как летели навстречу синие его очи под черными бровями…

В груде валежника она отыскала на ощупь хорошую, крепкую палку; взвесила ее на руке, ударила о колено — не ломается! Прикинула, достанет ли ее длины зацепить петлю.

Оленья тропа лежала прямо перед ней — четкая, почти не заросшая, и даже густой кустарник, набегавший на нее с обеих сторон, не скрывал дороги.

Странно, но никто не пугал ее в эту колдовскую ночь, не пытался сбить с пути, заставить вернуться назад. Ни разу не вспыхнул жуткими глазами-гнилушками трухлявый пень, не протянул к ней корявые пальцы лешук, не захихикали в ветвях лесные русалки, не щекотали, не хватали за длинные волосы. А может быть, просто ночь не вошла еще в полную силу, время для нежити еще не приспело…

Но вот наконец деревья впереди расступились, открывая широкую прогалину. Леся издали разглядела высокий слоистый отвес и нависшую над ним крону старого дерева.

«Вот оно! — подумала девушка. — И никуда ведь не деться!»

В синей ночной мгле она разглядела толстую веревку со множеством узлов и большую петлю внизу, что мерно покачивалась под ночным ветерком. Она зацепила петлю палкой, вспомнив, как это делал Ясь. Затем поставила на нее ногу. Крепко зажмурилась, и… вновь открыла глаза. Нет, страшно! И ловить ее теперь некому. Добро бы только лететь, а то ведь потом еще и прыгать надо!

Она помнила, как легко и красиво спрыгнул с веревки Ясь. Да, но ведь насколько он выше ростом, и ноги у него куда длиннее ее собственных…

Справа послышалось негромкое, но грозное рычание. Леся обернулась и увидела огромную рысь, готовую к прыжку. Кошка неотрывно смотрела на нее мерцающими желтыми глазами, словно оценивая с головы до ног, и вдруг снова рыкнула, показывая белоснежные сабли клыков…

— Мама-а! — завизжала Леська и, резко оттолкнувшись, полетела по широкой дуге. Она видела, как качнулось перед глазами темное звездное небо, как пронеслось внизу дно оврага, полное таких опасных острых камней, и в следующий миг ее ноги, спружинив, ударились о траву.

Едва переведя дух, она посмотрела назад и растерялась: рыси не было. Даже не в кусты ушла, а просто исчезла, как сквозь землю провалилась.

А может, и вовсе не было никакой рыси? Может, просто почудилось?

Леся едва сумела разжать пальцы, которыми крепко стиснула веревку. Пальцы не хотели слушаться, словно деревянные. Странная, однако же, веревка: за столько лет в полесских туманах ей давно полагалось бы сгнить, а она, поди ж ты, держится!..

Леся нашарила в траве свою палку, которую загодя перебросила через овраг, и, перейдя прогалину, снова вошла в лес. Встреча с рысью заставила ее теперь держаться еще более сторожко, озираясь не только по сторонам, но и вверх. Идти было по-прежнему легко; тропа как будто сама ложилась ей под ноги.

Она знала, что скоро начнется болото, где ноги увязают по колено, и спешила радоваться, что пока никуда не вязнет.

Над головой бесшумно пролетел филин и уселся на толстом суку ближайшей ели — огромная рогатая птица, застывшая, словно изваяние.

— Молчи, молчи, — зашептала девушка, устремив на него свой неотрывный тяжелый взгляд. Ей вспомнилось древнее поверье о том, что услышать ночью в лесу хохот филина — к большой беде.

Однако филин молчал, так же неотступно глядя на нее круглыми, как темно-золотые плошки, немигающими глазами.

И тут у Лесиного виска неслышно качнулся золотой колт, ярко вспыхнув и обдав легкой волной невидимого жара. Филин бесшумно снялся с ветки и растаял в черном сплетении крон.

Леся миновала неширокую поляну, сплошь заросшую снытью. Здесь они с Янкой тоже проходили — вон пушистая грудка кустов на той стороне, которые она еще тогда заприметила.

Но что это? Или показалось? За кустами мелькнули какие-то неясные бледные тени: то ли призрачные фигуры, то ли полосы размытого света.

«Мавки? — подумалось ей без страха. — Или духи? Явились-таки…»

Но колты спокойно тлели едва приметным огнем, и она до конца уверилась: опасности нет.

Она шла все дальше, а вокруг в неясном свете тонкого месяца плясали кружевные пятнистые тени волнующихся листьев, а бледные невесомые создания медленно подходили все ближе, скользили уже совсем рядом… И вдруг она замерла на месте, не в силах двинуться дальше, словно окованная цепями. Оленья тропа, чуть видимая во тьме, совершенно терялась под низко наклоненными ветвями густого ракитника. Леся отвела рукой тонкие ветви — и не увидела больше дороги. На самом пути лежала вязкая густая трясина, мертвенно отсвечивая синеватым лунным светом, а дальше, темнея бугристыми кочками и небольшими куртинами ветляка и ракитника, простиралось болото.

— Мертвая зыбь! — ахнула девушка. — Так бы я в ней и сгинула!

Девушка погрузила в трясину свой посох; в шаге от нее палка ушла в топь почти наполовину, так и не нащупав дна.

— Хороша бы я была, ничего не скажешь! — заметила про себя Леся.

Неведомая сила тотчас отпустила ее, и девушке осталось лишь гадать, чьи невидимые руки удержали ее на краю: Агриппины? Бабки Алены? Давно умершей матери? Или, может быть…сам Великий идол?

Ей отчего-то совсем не страшно было от подобных мыслей — ночью, одной, среди глухого леса — и совсем не страшно. И отчего-то не было чувства опасности, когда нащупывала она верный путь через болото. Она не то чтобы помнила дорогу, но непостижимо верно вспоминала ее с каждым шагом, сама себе удивляясь. Вот здесь, возле этой раскоряченной ветлы, Янка подобрал гнилой сук, чтобы бросить его в сторону коварных болотных ирисов, едва не заманивших ее в самую трясину. Теперь касатики уже отцвели, но корявая ветла — вот она, в двух шагах, знакомая каждой веточкой.

Идти и в самом деле было нелегко; ноги совсем зазябли, погружаясь почти до колен в стылую болотную зыбь. Но она совсем не замечала этого, думая лишь о встрече с грозным идолом. Он ждал ее впереди — там, где кончалось болото и вновь вставала черная стена леса.

Она помнила, что на той стороне есть небольшой бочажок, где они с Ясем мыли ноги, и где она теперь собиралась немного отдохнуть, прежде чем преодолеть последнюю, самую короткую и жуткую часть пути. С большой опаской вспоминала она о том бесформенном и неведомом черном зле, что стерегло подступы к древнему капищу. Кто знает, вдруг оно вернулось? Деда Василя оно погубило, и теперь почти погубило Янку. И ее тоже не пощадит…

И вдруг откуда-то из глубин души накатила такая волна ярости на саму себя, что коварно подобравшийся было страх испуганно метнулся прочь. Что же это такое, в самом-то деле? Ей, ведьме, русалке, дочери хохла Микифора — пристало ли ей трусить? И колты праматери Елены ей переданы — для того ли, чтобы она теперь хвост поджимала? Знала бы древняя праматерь, кому доверила свои обереги — со стыда бы сгорела! Нет уж, не боится она никакого зла — ни черного, ни серого, ни бурого, а уж тем паче, бесформенного! И в самом деле: чего же его бояться, коли оно ни на что не похоже?

Золотые колты победно качнулись у висков, налившись жарким огненным светом. Девушка гордо встряхнула головой и решительно пошла вперед.

Вековые сосны встретили ее так же, как и в прошлый раз — напряженным, суровым безмолвием; в ночи оно казалось еще более торжественным и гнетущим, чем днем. Черный густой подлесок с обеих сторон наползал на тропу, к смолистому и крепкому сосновому духу примешивался тяжелый туман; каждый шаг тонул в этом глухом безмолвии.

«Здесь даже птицы молчат», — отдались в ее памяти слова друга.

Она ощущала, что чей-то взор пристально наблюдает за нею, и знала, чей именно.

«Как же я е г о попрошу? — подумала Леся. — Здесь ведь и словечка молвить нельзя…»

И, наконец, вот он, глухой темный ольшаник. Здесь кончается заповедная тропа. Леся замерла перед черной стеной сплетенных ветвей, за которыми лежала священная поляна. Здесь она тогда потеряла сознание, всего лишь взглянув сквозь ольховую листву — и не выдержав е г о необоримого взгляда.

Теперь Леся вновь подошла вплотную к ольшанику и заставила себя взглянуть сквозь массу темных ребристых листьев.

Могучие сосны по-прежнему несли ввысь тугие стволы, и их кроны четко рисовались в бездонно синеющем бархатном небе; внизу клубился бесформенной массой темный кустарник. Над поляной, матово-сизой под тонким месяцем, стелился низкий туман, и черный угловатый силуэт древнего идола выступал из него, рисуясь так же явственно и четко, как и при свете дня.

«Дальше идти нельзя», — вновь прозвучал в ее памяти Янкин голос.

И тем не менее, Леся отчего-то знала, что она должна выйти на поляну, должна приблизиться к идолу. И все ее сны вещали о том же, и бабка Алена, помнится, об этом же говорила. Ну, будь что будет!

Она ожидала встретить перед собой неодолимую стену, однако ветви ольшаника легко подались движению ее рук, словно сами расступились перед нею, и девушка оказалась на священной поляне.

Ничего не произошло. Ее не сразило громом, не ослепило молнией, и священная земля не разверзлась под ногами нечестивицы, посмевшей ступить на нее. Она стояла посреди поляны, растерянно озираясь вокруг. Древний идол, казалось, выжидающе смотрел на нее, чуть приподняв каменную бровь.

Наконец, Леся вспомнила, что непочтительно вот так стоять, застыв столбом, перед вековым охранителем, да еще возвышаясь над ним головой. Не чуя под собой ног, она медленно подошла ближе, опустилась перед ним на колени, затем. распластавшись, легла ничком, вытянув вперед скрещенные руки, разметав по влажной траве длинные волосы. Ее сорочка сразу промокла от выпавшей на мураву росы, но она не ощутила ни влаги, ни холода. Она услышала дыхание земли, движение ее соков, шепот трав и звуки шагов неведомых лесных созданий, ощутила всю непостижимую мощь земли и леса, которой так и дышало все вокруг на многие версты. И сквозь это ощущение она вдруг поняла, что древний идол с л ы ш и т ее. Слышит без слов, и готов внимать всему, что она должна ему сказать.

«Я простила его, — медленно произнесла она в мыслях. — И ты прости. В нем нет зла. Помоги ему!»

Какое-то время идол молчал, словно раздумывая; казалось, минула целая вечность, прежде чем пришел ответ. Леся ощутила его как теплую волну внутреннего освобождения, словно где-то в глубине ее тела развязался тугой узел. И в тот же миг она поняла, что лежать ничком ей больше не нужно.

«Встань, зачерпни правой рукой щепоть земли, повернись спиной и брось через левое плечо», — вспомнились ей давние слова бабки Алены.

Леся вновь поднялась на колени, пошарила рукой понизу, но земли так и не смогла зачерпнуть — очень уж она была здесь плотная, сбитая, сплошь заплетенная корнями. Она смогла набрать лишь несколько порыжелых сосновых хвоинок, нападавших сверху. Ну, что ж…

Она поднялась на ноги, повернулась к идолу спиной, как ей было когда-то велено, и, не оглядываясь, кинула их через левое плечо. И, вздохнув, ощутила вдруг необоримую усталость — не просто даже телесную усталость, а ту спокойную, полную удовлетворения усталость завершенного дела, которое потребовало сильнейшего напряжения всех сил души. На какой-то миг она даже почувствовала себя внутренне перегоревшей. Казалось, не было сил сделать даже шаг, а ведь предстоял еще долгий путь домой…

Не осталось сил даже на то, чтобы испугаться, когда совсем близко послышался страшный треск сучьев, и из кустов на поляну выдвинулась бесформенная черная громада. Неспешно и без видимой угрозы к ней приближалось огромное лесное чудище, сплошь заросшее черной косматой гривой, переходившей в длинную бороду, что свисала почти до земли. В жесткой гриве утопали изогнутые серпом рога, слишком маленькие для столь огромной головы, а в огромных выпуклых глазах переливался голубой звездный свет и мерцал совсем не звериный разум.

Леся скорее догадалась, чем узнала его: ведь никогда прежде она не видела живого зубра.

Чудище остановилось в полушаге от нее; от него пахнуло тяжелым духом лесного зверя, более густым и резким, нежели простой конский пот. Она не испугалась даже. тогда, когда чудище склонило свою огромную безобразную голову ей на плечо. Девушка медленно перебрала в пальцах его жесткую спутанную гриву, дивясь, какой светлой и лунно-прозрачной кажется на этой черной гриве ее маленькая загорелая рука.; затем легонько погладила пальцами гладкие, словно отшлифованные, рога, на удивление тупые и даже закругленные на концах. Просто не верилось, что совсем недавно эти рога терзали чье-то тело, и с них капала кровь.

Неожиданно зубр опустился на колени у ее ног. «Садись», — прозвучал в ее сознании чей-то голос. И тут же отчего-то вспомнились Райкины бредовые рассказы о длымчанах, которых та наслушалась, пока жила в Островичах.

«И зубры-то дикие у вас заместо волов, а то еще усядетесь ему на спину и продираетесь сквозь чащобу».

Леся усмехнулась, не зная, что об этом и думать. Вот уж точно Райка понятия не имела, о чем говорила! Зубр — не лошадь, на него так просто не усядешься. На спине у зубра возвышается крутая горбина, а сама спина поката, что твой холм — скатишься по ней, как с горки!

А зубр меж тем ожидающе смотрел на нее своими выпуклыми мерцающими глазами, и широкая его спина в свете яркого тонкого месяца казалась пятнистой. Приглядевшись, девушка заметила, что так оно и есть: косматая зимняя шерсть еще сползала с его боков валяными клочьями, из-под нее росла новая, гладкая и блестящая летняя.

«Ну что ж, отчего бы и не попробовать? — решилась наконец Леся. — Уронит — его вина».

И ведь села-таки ему на спину, умостилась на высоком зверином горбу, но все же слегка растерялась, когда зубр начал медленно вставать, и ее ноги оторвались от земли. Едва успела схватиться за жесткую звериную гриву.

Зубр неспешно двинулся прочь с поляны — величавым широким шагом, слегка покачиваясь. Оказалось, Леся напрасно беспокоилась: сидеть на горбатой звериной спине было не так уж и неудобно; во всяком случае, упасть ей не грозило.

Но как же дивно было восседать на спине могучего великана, глядя окрест, словно лесная царица! Где-то внизу, едва касаясь ее колен, проплывали вершины кустов; она видела, как тонкий месяц, пробиваясь сквозь вершины сосен, серебрил голубым сиянием черную массу ольшаника.

Вековое безмолвие священного места не казалось более гнетущим. Оно теперь стало дружественным, принимающим. Леся не была здесь более чужой, она словно неуловимо изменилась и теперь органично вошла в этот зачарованный мир, где правил древний и непознанный могучий идол. И золотые обереги горели возле ее висков спокойным и ровным огнем, и их золотое сияние мешалось с прозрачным и зыбким лунным.

А зубр нес ее осторожно, словно опасаясь, как бы она и впрямь не соскользнула с его высокой горбины. Он ступал тяжело, но плавно, совсем не тряско, лишь слегка покачивая; казалось, он даже не чувствовал боли от того, что она крепко вцепилась в его густую косматую гриву.

Наконец, они покинули сень священного бора. Вековые сосны провожали их, замерев вершинами в синевато-жемчужных облаках, из которых вновь выглянул скрывшийся было месяц. Впереди раскинулось болото — зыбкое, в бугристых кочках, в мерцающих в лунным сиянии бочагах и темных островах низкого тальника.

Зубр медленной тяжелой раскачкой двинулся вперед. У Леси опасливо сжалось сердце: как такая громада пойдет по зыбкому болотному ковру? Крепче вцепилась в бычью гриву, глядя, как его широкое копыто глубоко погружается в болотный мох, оставляя глубокий след, который быстро наливается черной водой, и в ней дрожат осколки месяца. Но зубр, видимо, знал верный путь — так уверенно ступал он по топкому мху. А всего более дивило то, что шел он через болото напрямик, как истый лесной властелин, которому на все воля и везде дорога. А они-то с Ясем опасливо пробирались убогой, петляющей тропкой, выверяя каждый шаг!

К тому времени, когда зверь пересек, наконец, болото, уже как будто стало светать. Жемчужный месяц светил еще по-прежнему ярко, однако насыщенный темно-синий тон ночного неба стал уже понемногу размываться, отсвечивать характерно-линялой голубизной. Или ей это только кажется? Слишком уж скоро…

Зубр меж тем вновь ступил под полог леса, где еще царила ночь. Он шагал по-прежнему неторопливо, раздвигая грудью густой кустарник, наползающий на тропу, и вершины кустов вновь касались ее колена. И звезды порой по-прежнему мерцали сквозь кроны деревьев, но, кажется, уже не так ярко…

Вскоре они вышли на заросшую снытью широкую просеку, посреди которой — она знала — протекал тот самый ручей. Берега речушки в этом месте были совсем пологими, а сама она разлилась довольно широко, но мелко: можно было запросто перейти по камушкам, не замочив даже ног.

Да, и в самом деле светает. До восхода еще далеко, но ночная мгла уже сменилась туманно-серой марью, из которой уже отчетливо выступали озябшие за ночь деревья, подернутые росой кусты таволги, набрякшие тяжелой влагой головки сныти. Стоял тот самый таинственный час, когда мир, кажется, выпадает из времени: уже не ночь, однако, еще и не утро. В этот час набухает, обретая наибольшую силу, целебная лунная роса и, умываясь ею, подрастают цветы и травы. Именно в этот час, как говорят старые люди, можно услышать, «как трава растет».

Возле самого ручья зубр остановился, низко опустив голову. Девушка легко соскользнула с его высокой горбатой спины; клочья облезающей шерсти пристали к ее сорочке, но она даже не заметила этого. Зубр вновь склонил тяжелую голову ей на плечо, обжег шею горячим дыханием. Она вновь перебрала в пальцах жесткую черную гриву, погладила закругленные рога.

— Спасибо, друг, — шепнула она.

Зверь тяжело вздохнул и потерся об нее лбом.

— День на пороге, нельзя тебе дальше. Тебя ловят, ищут. Яроська гайдуков по лесу разослал с пищалями, самострелами. Убьют тебя…

Зубр широко помотал головой, и ей показалось, что он даже усмехнулся в длинную спутанную бороду. Затем медленно, словно нехотя повернулся и не спеша направился обратно в лесные чащобы.

Горюнец все дальше уходил во мрак. Из последних сил старался он удержаться на этом свете, ловя каждый звук живого мира, но черная мгла неотвратимо затягивала его все глубже, воли бороться уже почти не было, а все оберегавшие его прежде силы теперь отступились, покинули. Он еще слышал, как приходила бабка Марыля, как звал его, встряхивая за плечи, Василек, но их голоса звучали отдаленно, едва различимо, словно из-за черты. Последним ушло ощущение тонких Лесиных пальцев, сжимавших его ладонь.

Отныне его уделом была безоглядная черная мгла, тяжкая, гнетущая, и он был обречен блуждать в ней вечно… Лишь одна тоненькая ниточка связывала его еще с миром живых: чуть уловимый, неведомо как проникший в это царство вечной тьмы запах пряного дыма, напомнивший ему о долгих летних зорях, о волнистых речных туманах и о долгих песнях, что пели косари у костров. И, словно наяву, увидел он бледно-лиловый закат, медленно тающий в мирном вечернем небе, и безысходная тоска сжала измученное сердце…

Захваченный этой тоской, он не сразу даже увидел, как неоглядная черная мгла осветилась вдруг заревом — но не задумчиво-лиловым, как тот закат, а жгуче-алым, подобным тем летним кострам. И в этом багряно-алом сиянии, в кудрявом облаке разметавшейся гривы, летел ему навстречу огненный конь его детских снов — ярый весенний конь, что разгоняет зимние мороки, открывая дорогу красной весне. Изогнув дугой крутую шею, высоко вскидывая длинные ноги, он летел огромными скачками, и золотые подковы вспыхивали солнечным жаром на его изящных копытах. Тот самый волшебный конь, которого он никогда не чаял увидеть, а в последние дни и вовсе считал навеки потерянным…

А конь был уже совсем рядом; Горюнец уже ясно видел четкий контур его красивой головы, тонко очерченные подвижные ноздри и выпуклый мерцающий глаз — дымчато-карий, с теплым золотым отсветом. Он смутно помнил, как схватился за волнистую рыжую гриву, и…

Страшная гнетущая мгла вдруг сменилась уютным полумраком совсем раннего утра, темными бревнами стен и белесо-голубыми просветами окон с белыми завесками, а волшебный огненный конь сжался до крохотной искры, едва тлевшей на конце темной, полусгоревшей веточки, которую держала перед ним детская рука. Глянув выше, он увидел дрогнувшие губы и знакомые оливковые глаза, возле которых залегли бурые тени. Конечно, бедный хлопчик не спал всю ночь! По его бледно-смуглым запавшим щекам еще катились слезы, но глаза уже засияли, словно две звездочки.

Горюнец хотел приподняться и что-то сказать, но Митрась мягко остановил его.

— Я знаю, о чем ты, — сказал мальчик. — Она утром придет. И Василь здесь…

Василь метнулся к нему через всю хату — такой же измученный и бледный, с лиловыми тенями на скулах.

— Ожил… Ну, слава Богу! Стало быть, д о б р а л а с ь…

А мальчик, мимоходом поглядев в окно, задумчиво проговорил:

— А ведь уже утро… Скоро должна вернуться.

Леся в эту минуту уже выходила на большую поляну, где стояла Длымь. В ее волосах запутались сосновые иглы и сухая листва, к сорочке пристали клочья звериной шерсти, подол насквозь промок от росы и тяжело путался в коленях, мешая идти, но она этого даже не замечала. Золотые колты мерно покачивались у ее висков; они уже потускнели, но еще чуть приметно тлели изнутри…

За спиной у нее поднималась зорька, прозрачно розовели вершины деревьев, и птицы, разбуженные первыми лучами утра, пробовали голоса. А впереди меркла, блекла, отступая дальше на запад, короткая летняя ночь…

Content

Мария Теплинская
КОРОТКАЯ НОЧЬ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая