Ласло Краснахоркаи

Сатанинское танго

«Тогда мне лучше ждать его тут и не дождаться»[1]

(Франц Кафка)

Часть первая

I. Весть об их возвращении

Утром, в один из последних дней октября, незадолго до того времени, когда первые капли безжалостно долгих осенних дождей окропят потрескавшуюся соленую почву на западной стороне поселка (а затем все дороги и тропы вокруг покроет вонючее море грязи, так что до первых заморозков и в город нельзя будет добраться), Футаки проснулся от колокольного звона. Километрах в четырех к юго-западу, на поле Хохмейш, стояла заброшенная часовня, но колокола в ней не было, да и колокольня была разрушена во время последней войны. Город же находился слишком далеко, чтобы оттуда можно было услышать хоть какой-нибудь звук. Во всяком случае, Футаки показалось, что этот гулкий торжественный звон, несомый ветром, доносится откуда-то неподалеку («Вроде со стороны мельницы…»). Он приподнялся, облокотившись на подушку, чтобы можно было посмотреть сквозь крошечное, словно вход в мышиную нору, окно кухни, но за наполовину запотевшим стеклом поселок, омываемый колокольным звоном и лучами рассветного солнца, лежал безмолвно и недвижимо. В раскиданных поодаль друг от друга домах было темно. Свет горел только в окне у доктора, да то лишь потому, что тот уже многие годы не мог заснуть в темноте. Футаки затаил дыхание, чтобы определить, откуда исходят звуки: он боялся упустить хотя бы одну заплутавшую ноту стремительно угасающего, удаляющегося звона («Ты, верно, все еще спишь, Футаки…»). Мягкими, по-кошачьи бесшумными шагами проковылял он по холодному как лед полу кухни («Но неужто все спят? Никто ничего не слышит? Никто, кроме меня?»), открыл ставни и выглянул наружу. Резкий сырой воздух ударил в лицо, и на какое-то мгновение ему пришлось зажмурить глаза, но напрасно Футаки напрягал слух — в тишине были слышны только крик петухов, далекий лай собак, свист ветра, вновь поднявшегося несколько минут назад, да глухой стук его собственного сердца, словно все это было не более чем игрой кошмарного полусна, словно лишь («…кто-то хочет меня напугать»). Футаки с грустью посмотрел на зловеще нависшее небо, на сгоревшие остатки лета, опустошенного набегом саранчи, и внезапно увидел, как сквозь ветки акации проходят друг за другом весна, лето, осень и зима, и ему показалось, что время — не более чем легкомысленный эпизод в необъятных просторах вечности, дьявольская уловка с целью создать из хаоса видимость порядка, в которой всякая случайность принимает облик неизбежности… И увидел себя самого, распятого между колыбелью и могилой, мучающегося в бессильных попытках освободиться, чтобы в конце концов — нагим, без наград и знаков различия — сухой, щелкающий как кнут приговор отдал его под хохот трудолюбивых живодеров в руки мойщиков трупов, где ему без жалости покажут меру человеческих трудов, и где у него не будет ни малейшей возможности вернуться обратно, ибо он уже понял, что ввязался в проигранную заранее игру с шулерами, и теперь у него не осталось даже последней защиты — надежды когда-нибудь обрести дом. Футаки посмотрел на восточную часть поселка, туда, где стояли постройки, некогда полные жизни, а теперь заброшенные и обветшавшие. Он печально наблюдал, как первые лучи багрового раздувшегося солнца пробиваются между балками ободранных крыш. «Пора, наконец, решиться. Больше здесь оставаться нельзя». Он залез обратно под теплое одеяло, но не мог сомкнуть глаз: внезапно наступившая тишина, за которой, он чувствовал, может последовать все, что угодно, пугала его сильнее, чем зловещий колокольный звон. Но все оставалось неподвижным, и сам он лежал, не шевелясь, пока между окружавшими его предметами не завязался беспокойный разговор (скрипнул буфет, звякнула кастрюля, сдвинулась с места фарфоровая тарелка). Тогда он повернулся спиной к запаху пота, исходившему от госпожи Шмидт, нашарил поставленный загодя возле кровати стакан с водой и, выпив его единым духом, почувствовал себя освободившимся от детских страхов. Футаки вздохнул и вытер вспотевший лоб. Он знал, что Кранер и Шмидт еще только сбивают в стадо скотину, которую они погонят из Сикеша в лежащий к северу от поселка госхоз, где, наконец, получат деньги за восемь месяцев тяжелой, изнурительной работы и, поскольку им потребуется добрых пара часов, чтобы вернуться оттуда домой, то можно попробовать еще немного поспать. Футаки закрыл глаза, повернулся набок и обнял лежащую рядом с ним женщину. Ему уже почти удалось задремать, когда вновь послышался звон колокола. «О, господи!» Он откинул одеяло, но в то самое мгновение, когда его босые узловатые ноги достигли каменного пола кухни, колокольный звон внезапно оборвался, словно («кто-то подал знак…»)… Футаки сидел, сгорбившись, сцепив лежащие на коленях руки. Затем его взгляд остановился на пустом стакане. Он чувствовал сухость в горле, ныла левая нога, и он не мог решиться ни встать, ни лечь обратно в постель. «Ухожу. Самое позднее — завтра». «О, боже мой!» — внезапно проснулась госпожа Шмидт. Ее испуганный, полный отчаяния взгляд блуждал в сумраке, грудь тяжело вздымалась, но когда она поняла, что ее окружают знакомые, привычные вещи, то вздохнула с облегчением и снова откинулась на подушку. «Что с тобой? Дурной сон?» — спросил Футаки. Госпожа Шмидт уставилась в потолок — взгляд ее все еще оставался испуганным. «О, господи! — снова вздохнула она, хватаясь за сердце. — Приснится же такое! Ты только представь себе… Сижу я в комнате и вдруг… слышу, стучит кто-то в окно. Открывать страшно, подхожу к окну и осторожно так выглядываю через занавеску. Только спину и увидела, а он уже ручку двери трясет… И ревет что-то, да не разобрать что. Рожа небритая, а глаза словно стеклянные. Ужас просто… Тут я вспоминаю: дверь-то я вчера вечером только на один оборот заперла! Знаю, что пока добегу, будет уже поздно. Я кухонную дверь захлопнула и тут сообразила, что ключа-то у меня нет. Хотела закричать, да в горле дыханье сперло. Потом… не помню, что да как… только вдруг госпожа Халич заглядывает в окно и усмехается… Знаешь эту ее усмешку? Смотрит, значит, она в кухню, потом, не знаю, как… исчезла. А снаружи уже стучат. Думаю: минута еще — и сломает дверь. Решила, надо хлебный нож взять, бегом к буфету, а ящик заклинило, никак не могу его вытащить… Чувствую, сейчас помру со страху… Потом слышу страшный грохот — дверь падает, и кто-то в коридор входит… ящик все не поддается… а он уже у самой кухни… Наконец, удалось вытащить ящик, схватила я нож, а он ко мне приближается, руками размахивает… не знаю… и вдруг ложится в углу, под окном… а у него куча кастрюлек — синие да красные… и все разлетаются по кухне… потом чувствую — пол под ногами движется и, представляешь, вся кухня куда-то едет, как автомобиль… не знаю уж, что дальше было…» — закончила она и облегченно рассмеялась. «Хорошая из нас пара, — покачал головой Футаки. — А я, представь себе, проснулся от звона колокола…» «Что за чепуха? — недоуменно посмотрела на него женщина. — Звон колокола? Откуда?» «Сам не понимаю. Вдобавок, два раза, один за другим…» Теперь уже головой покачала госпожа Шмидт: «Да ты, верно, совсем сбрендил». «Или мне тоже все это попросту приснилось, — беспокойно пробормотал Футаки. — Вот увидишь, сегодня что-нибудь да случится…» Женщина сердито повернулась к нему спиной. «Ты всегда так говоришь. Хватит уже, надоело». В эту минуту до них внезапно донесся звук снаружи — кто-то со скрипом открывал задние ворота. Они встревожено переглянулись. «Это он! — прошептала госпожа Шмидт. — Я чувствую». Футаки нервно приподнялся. «Как же так… Невозможно! Он не мог вернуться так рано…» «Я знаю, что…! Да прячься же!» Футаки выскочил из постели, сгреб одежду в охапку, быстро закрыл за собой дверь кухни и оделся. «Палка. Я забыл свою палку». Сначала зеленая плесень покрыла стены, в ветхом, но всегда чисто вытертом шкафу заплесневели одежда, полотенце и все постельное белье. Столовые приборы, хранящиеся для торжественных особых случаев, за пару недель покрылись ржавчиной. Расшатались ножки стола, покрытого кружевной скатертью. Потом пожелтели занавески, а после того, как однажды погасло электричество, хозяевам пришлось окончательно перебраться на кухню, оставив комнату во власти мышей и пауков, и с этим уже ничего нельзя было поделать. Футаки оперся о дверной косяк, размышляя, как ему незаметно убраться отсюда. Но положение выглядело безнадежным. Для того, чтобы выскользнуть из дома, необходимо было пройти на кухню. Он чувствовал себя слишком старым, чтобы воспользоваться окном. К тому же его заметили бы госпожа Кранер или госпожа Халич, которые вечно следили за тем, что происходит у соседей. Да и палка, если ее обнаружит Шмидт, сразу выдаст, что он затаился где-то в доме. И, возможно, из-за этого он лишится своей доли. Футаки знал, что Шмидт не понимает подобных шуток. Так что как бы ему не пришлось убираться отсюда с тем, с чем пришел он семь лет назад, прослышав об успехах поселка, на второй год его процветания — в единственных рваных штанах, в выцветшем пальто, голодный и с пустыми карманами. По коридору пробежала госпожа Шмидт, и Футаки приник ухом к двери. «Никаких жалоб, кошечка, — услышал он хриплый голос Шмидта. — Будешь делать то, что я говорю. Ясно?» Футаки обдало жаром: «Мои деньги!» Он почувствовал себя в ловушке. Но на размышления не оставалось времени, и он решился лезть через окно, поскольку «тут надо немедленно что-то предпринять». Футаки уже было повернул оконную ручку, когда услышал в коридоре шаги Шмидта. «Пошел отлить», — сообразил он. Футаки на цыпочках прокрался к двери и прислушался, затаив дыхание. Когда Шмидт захлопнул дверь, ведущую на задний двор, Футаки осторожно пробрался на кухню, смерил взглядом встревожено замахавшую на него руками госпожу Шмидт и без единого слова поспешил к выходу. Он быстро вышел из дома и когда уже был абсолютно уверен, что его приятель вернулся, с силой постучал в дверь, словно только что заявился в гости. «Есть тут кто-нибудь? Эй, Шмидт, дружище!» — громко закричал он, а затем — чтобы не дать тому времени для побега — сразу же шагнул внутрь, и, когда Шмидт вышел из кухни, чтобы смыться через заднюю дверь, Футаки уже стоял у него на пути. «Тихо, тихо, — насмешливо сказал он. — Куда так спешишь, дружок?» Шмидт не мог выдавить из себя ни слова. «Ну, тогда я сам скажу. Я тебе помогу, дружище, помогу, не бойся! — продолжал Футаки, нахмурившись. — Ты собирался сбежать с деньгами, верно? Я угадал?» Шмидт только молча моргал глазами. Футаки покачал головой: «Кто бы мог подумать, приятель». Они вернулись на кухню и уселись за стол, друг напротив друга. Госпожа Шмидт с напряженным видом возилась у плиты. «Погоди, приятель, — запинаясь, начал Шмидт, — я сейчас тебе объясню…» Футаки отмахнулся. «И так все ясно! Скажи лучше, Кранер в деле тоже участвует?» Шмидт принужденно кивнул: «Пятьдесят на пятьдесят». «Мать твою, — со злобой сказал Футаки. — Хотели обвести меня вокруг пальца». Он опустил голову. «Ну, и что теперь?» — спросил он после некоторого раздумья. Шмидт сердито развел руками: «Что теперь? Ты тоже в доле, приятель». «Как ты это себе представляешь?» — спросил Футаки, мысленно прикидывая сумму. «Поделим на троих, — натянуто ответил Шмидт. — Только языком не болтай». «Насчет меня не беспокойся». Госпожа Шмидт у плиты вздохнула. «С ума вы все посходили. Думаете, получится так просто уйти?» Шмидт, словно не слыша ее, пристально глядел в лицо Футаки. «Похоже, дело улажено. Но хочу тебе кое-что сказать. Дружище, не разоряй меня». «Мы ведь договорились, нет?» «Конечно, никаких споров, — голос Шмидта зазвучал умоляюще. — Прошу только… Одолжи ненадолго свою долю. Всего на один год! Пока мы не устроимся где-нибудь…». Футаки вспылил: «А больше тебе ничего не надо?» Шмидт наклонился к нему, ухватившись левой рукой за край стола. «Я бы не просил, если б ты сам не сказал недавно, что идти тебе отсюда некуда. Зачем тогда тебе эти деньги? И ведь всего на один год… На один год! Нам без них никак, пойми же ты! Куда я пойду с двенадцатью кусками, на них даже хуторка завалящего не купишь. Ну, дай хоть одну тысячу!» «Ты меня не понимаешь, — раздраженно ответил Футаки. — Ни вот на столько не понимаешь! Я тоже не хочу гнить здесь заживо». Шмидт сердито тряхнул головой. Он уже чуть не плакал от ярости, и, облокотившись о стол, так что тот качался при каждом его движении, словно в знак поддержки, начал заново, упрямо и все более беспомощно просить «сжалиться над ним», сопровождая слова умоляющими жестами. И уже немногого не хватало, чтобы Футаки сдался, когда его отстраненный взгляд вдруг остановился на миллионах пылинок, дрожащих в тонком луче солнечного света, а в нос ударили запахи кухни. Он почувствовал на языке кисловатый вкус и подумал, что это смерть. С тех пор, как поселок был официально закрыт, с тех пор, как людей охватило желание как можно быстрее сбежать отсюда — такое же страстное, как некогда прийти сюда — и с тех пор как он, несколько семейных пар, доктор и школьный директор, которым некуда было податься, остались здесь, Футаки день за днем внимательно следил за вкусом еды, потому что знал — смерть сначала проникает в суп, в мясо, в стены домов. Он долго ворочал во рту куски мяса, прежде чем проглотить их, воду или (что случалось реже) вино пил медленными глотками и порой чувствовал непреодолимое желание отломить кусок штукатурки от стены старого машинного отделения, служившего ему жилищем, и попробовать на вкус, чтобы по тому, как тот изменился, распознать Предостережение. Ибо он верил, что смерть — своего рода предупреждение, а не ужасный конец. «Я же не подарить прошу, — устало гнул свое Шмидт. — В долг, понимаешь? В долг! Не сомневайся, через год я верну все до последнего гроша». Они понуро сидели за столом. В глазах Шмидта была видна усталость. Футаки же погрузился в изучение таинственных узоров на каменном полу, стараясь не выдать своего страха, хотя и сам не смог бы объяснить, чего именно он боится. «И это ты говоришь мне? Мне, который несколько раз ходил в Сикеш в такую жару, когда не смеешь вздохнуть, чтоб не обжечь себе легкие? Кто раздобыл доски? Кто строил загон для скота? Я потрудился здесь не меньше, чем ты, Кранер или Халич! А теперь ты просишь, чтобы я одолжил тебе свою долю. И ты, конечно же, все мне вернешь при следующей встрече, да?» «Словом, ты мне не доверяешь», — оскорбился Шмидт. «Нет, конечно, — отрезал Футаки. — Вы с Кранером еще до зари сговорились сбежать с нашими деньгами. И ты хочешь, чтобы я тебе доверял? Ты меня что, за дурака держишь?» Воцарилось молчание. Женщина возилась у плиты с посудой. Шмидт был разочарован. Футаки дрожащими руками скрутил сигарету, встал из-за стола и прохромал к окну. Опершись левой рукой на палку, он смотрел на стекающие с крыши струи дождя, на покорно согнувшиеся деревья у обочины дороги, на зловещие дуги обнажившихся веток. Он думал о корнях, о животворной грязи, которой сейчас уже стала земля, и о тишине, о беззвучном ощущении близкого конца, которое так пугало его. «Послушай… — заговорил он неуверенно. — Скажи, почему вы вернулись, если у вас уже были…» «Почему, почему! — проворчал Шмидт. — Потому что нам все это в голову пришло только на обратной дороге… И не успели мы все как следует обдумать, а уж добрались до поселка. Да и потом, жена… Мне еще что, здесь бросить?». Футаки кивнул. «А что Кранер? — спросил он. — О чем вы с ним договорились?» «Они тоже сейчас сидят дома. Хотят пойти на север, госпожа Кранер слышала, там есть заброшенная лесопилка или что-то такое. Условились, что встретимся на перекрестке, как стемнеет. С тем и разошлись». Футаки вздохнул: «До ночи еще далеко. А что с остальными? С Халичем, со школьным директором?..» Шмидт понуро хрустнул пальцами. «Я почем знаю? Халич, наверняка, проспит весь день — вчера была знатная попойка у Хоргошей. А господин директор может катиться ко всем чертям. Если из-за него что случится, я этого сукина сына в канаве утоплю. Так что спокойно, приятель, спокойно». Они решили ждать здесь, на кухне, до темноты. Футаки пододвинул стул к окну, чтобы можно было наблюдать за соседними домами. Шмидта одолел сон. Он склонился на стол и захрапел. Женщина достала из-за буфета солдатский сундучок, окованный железными скобами, смахнула с крышки пыль, протерла изнутри и молча принялась укладывать в него вещи. «Дождь», — сказал Футаки. «Слышу», — отозвалась она. Слабый свет солнца едва прорывался сквозь плывущие на восток, наползающие друг на друга тучи. На кухне сгустился полумрак, словно сумерки уже наступили, и нельзя было понять, что это за пятна пляшут на стенах — просто ли тени или зловещие следы скрытого за надеждой отчаяния. «Отправлюсь на юг, — сказал Футаки, глядя на дождь. — Там зимы короче. Возьму в аренду хутор, чтоб был неподалеку от какого-нибудь цветущего города, и целыми днями буду держать ноги в тазу с горячей водой…» Капли дождя мягко стекали по обеим сторонам оконного стекла, проникая внутрь сквозь щель шириной в палец до того места, где соединялись оконная рама и деревянный подоконник. Здесь они медленно заполняли мельчайшие трещины и затем, единым потоком проложив себе путь до края подоконника, снова разделялись на капли и падали на колени Футаки, но он даже не замечал, что насквозь промок — мысли его витали далеко отсюда. «А может, устроюсь ночным сторожем на шоколадную фабрику… или привратником в интернат для девочек. И постараюсь все забыть, ничего не делать, только таз с горячей водой каждый вечер, только сидеть и смотреть, как проходит эта проклятая жизнь…» Дождь, до того чуть слышно шумевший, превратился теперь в настоящий ливень. Словно поток, прорвавший дамбу, затопил он и без того уже задохнувшуюся землю и по узким извилистым канавам потек в низину. Сквозь оконное стекло уже ничего нельзя было разглядеть, и все же Футаки не отрывал от него взгляда. Он смотрел на источенную жучком раму, на те места, с которых осыпался гипс, и в это время в стекле проступила чья-то расплывчатая фигура, постепенно вырисовалось человеческое лицо, но не понять было сразу, чьё — видна была только пара испуганных глаз. И тогда Футаки узнал свой собственный изможденный облик и испытал новый приступ ужаса, потому что почувствовал: время также смывает его черты, как сейчас они растекаются по стеклу в струях дождя. В этом отражении была какая-то огромная, незнакомая нищета, оно излучало одновременно стыд, гордость и страх. Внезапно Футаки снова ощутил на языке кисловатый вкус. Ему вспомнились колокольный звон на рассвете, стакан, постель, ветки акации, холодный кухонный пол, и, подумав обо всем этом, он горько скривил губы. «Таз с горячей водой!.. К черту! Я и так каждый день мою ноги…» За спиной он услышал срывающийся плач. «Да что на тебя нашло?» Но госпожа Шмидт не ответила. Она стыдливо отвернулась в сторону, плечи ее сотрясались от рыданий. «Слышишь меня? Что с тобой?» Женщина посмотрела на него так, словно не видела смысла ни о чем говорить. Она молча села на табуретку возле плиты и высморкалась. «Что, черт возьми, с тобой происходит?» «Куда мы пойдем? — с горечью бросила госпожа Шмидт. — В первом же городе нас схватит полиция. Неужели ты не понимаешь? У нас даже имен не спросят!» «О чем ты тут болтаешь? — оборвал ее Футаки. — У тебя в карманах полно денег, а ты…» «Вот о них я и говорю! — отрезала женщина. — Об этих самых деньгах! Хоть у тебя-то должна быть голова на плечах! Уйти… с этим жалким сундучком… словно шайка голодранцев…» «Ну, хватит, — сердито сказал Футаки. — Все это тебя не касается. Твое дело — сидеть и молчать» «Что? — вскипела госпожа Шмидт. — Какое, говоришь, мое дело?» «Я ничего не говорил, — тихо ответил Футаки. — И не кричи, мужа разбудишь». Время шло медленно. К счастью, будильник уже давно не работал и не напоминал тиканьем о своем существовании. И все же женщина смотрела на неподвижные стрелки, помешивая деревянной ложкой булькающий на огне паприкаш. Потом они устало сели перед дымящимися тарелками. Мужчины долго не принимались за еду, несмотря на бесконечные уговоры госпожи Шмидт («Чего вы ждете? Хотите есть ночью, в грязи, вымокнув до нитки?»). Свет они зажигать не стали, и все вещи сливались в мучительном ожидании, горшки у двери и образа на стенах словно ожили, и порой казалось, что на кровати кто-то лежит. Они попытались освободиться от этих видений, глядя друг на друга, но на лицах у всех троих лежала одинаковая печать беспомощности. Они знали, что никуда не уйдут, пока не наступит ночь (так как были уверенны, что госпожа Халич или школьный директор сидят у окна и внимательно наблюдают за тропой, ведущей к Сикешу, все более и более встревоженные тем, что Шмидт и Кранер опаздывают на целых полдня), и все же то Шмидт, то его жена порывались, забыв об осторожности, отправиться в дорогу уже в сумерки. «Они сейчас идут в кино, — негромко заметил Футаки. — Госпожа Халич, госпожа Кранер, школьный директор, Халич». «Госпожа Кранер? — подскочил Шмидт. — Где?» И быстро подошел к окну. «Верно. Так и есть», — подтвердила госпожа Шмидт. «Цыц!» — рявкнул на нее муж. «Да ты не суетись, приятель, — успокоил его Футаки. — У твоей жены светлая голова. Ведь нам надо дождаться темноты, верно? А так нас никто не сможет заподозрить». Шмидт буркнул что-то себе под нос, снова сел на стул и закрыл лицо руками. Футаки уныло курил, пуская дым за окно. Госпожа Шмидт вытащила из глубин буфета толстую бечевку и, туго перевязав сундучок, замок которого изрядно проржавел и никак не желал запираться, поставила его у двери. После этого она села рядом с мужем и скрестила руки. «Чего мы ждем? — заговорил Футаки. — Давайте разделим деньги». Шмидт взглянул на жену. «Не рано ли, приятель?» Футаки с некоторым усилием поднялся со своего места и тоже сел за стол. Широко расставив ноги и почесывая небритый подбородок, он уставился на Шмидта. «Поделим сейчас». Шмидт потер висок. «У нас есть еще время. Не бойся, твоя доля от тебя не уйдет». «А чего ждать, приятель?» «К чему спешка? Подождем, когда Кранер отдаст остальные деньги». Футаки улыбнулся. «Задача очень простая. То, что сейчас у тебя, поделим пополам. А остальное, то, что нам причитается, получим на перекрестке». «Ладно, — согласился Шмидт. — Принеси фонарик». «Я схожу», — женщина взволнованно вскочила с места. Шмидт достал из внутреннего кармана штормовки перевязанный веревкой, толстый, подмокший конверт. «Постой, — вмешалась госпожа Шмидт и протерла тряпкой скатерть. — Клади». Шмидт сунул под нос Футаки измятую бумажку («Расписка, — сказал он. — Чтоб ты не думал, будто тебя хотят обжулить»). Тот наклонил голову набок, быстро пробежал взглядом бумагу и сказал: «Давай пересчитаем». Он передал карманный фонарик женщине и с заблестевшими глазами стал следить за каждой банкнотой, которую Шмидт толстыми пальцами откладывал на край стола, пока там не образовалась пухлая стопка. Постепенно Футаки стал понимать Шмидта, и его остатки его гнева испарились. «Ведь нет ничего удивительного, что у человека ум за разум заходит, когда он видит столько денег. Тут все на карту поставишь, лишь бы ими завладеть». Желудок у него свело спазмом, рот внезапно наполнился слюной, сердце бешено колотилось. Пачка денег в руках у Шмидта уменьшалась, другая, на краю стола, росла, дрожащий луч фонарика слепил Футаки, словно госпожа Шмидт умышленно светила ему в глаза, голова у него закружилась, он почувствовал слабость и только тогда пришел в себя, когда в ушах у него раздался хриплый голос Шмидта: «Ровно столько». Но лишь только Футаки потянулся за своей долей, как кто-то — прямо за окном — крикнул: «Вы дома, госпожа Шмидт?» Шмидт выхватил у жены фонарик, выключил его, затем указал на стол и прошептал: «Спрячь, быстро!» Госпожа Шмидт молниеносно собрала деньги, сунула их за пазуху и почти неслышно произнесла: «Госпожа Халич!» Футаки забрался в проем между буфетом и плитой и прижался спиной к стене, так что в темноте можно было разглядеть только два фосфоресцирующих огонька, словно бы там притаилась кошка. «Выйди и скажи, чтоб убиралась к черту!» — прошептал Шмидт. Он провел жену до двери, та, несколько помедлив на пороге, вздохнула, вышла в коридор и там откашлялась. «Иду, иду!» «Если бы она не заметила свет, ничего бы не случилось», — прошептал Шмидт, обращаясь к Футаки. Но он и сам этому не верил и, когда закрыл за собой дверь, ощутил такое волнение, что едва мог оставаться на месте. «Пусть она только сунется сюда — задушу», — в отчаянии подумал он и сглотнул слюну. Он чувствовал, как пульсирует на шее жила, голова, казалось, вот-вот лопнет. Шмидт попробовал сориентироваться в темноте, но когда он заметил, что Футаки вдруг отступил от стены, нашарил палку и, производя вокруг себя громкий шум, уселся за стол, то ему показалось, будто перед ним возник призрак. «Что ты делаешь, черт тебя дери?» — прошипел он чуть слышно и принялся дико жестикулировать, чтобы не нарушать тишину. Но Футаки не обратил на него ни малейшего внимания. Он закурил, поднял зажженную спичку и подал знак Шмидту — мол, бросай все это и садись-ка тоже за стол. «Задуй ее, кретин!» — в бешенстве прошептал тот из-за двери, но не двинулся с места, так как знал, что малейший шум сразу их выдаст. Футаки тем временем спокойно сидел за столом и задумчиво пускал дым. «Какая глупость вся эта затея, — мрачно размышлял он. — Я ведь уже не мальчик… Что за безумие… Так вляпаться!» Он закрыл глаза и увидел перед собой безлюдный большак и себя самого, оборванного, изнуренного, спешащего по направлению к городу, и поселок, который все больше отдаляется от него и, наконец, скрывается за горизонтом. И тут он понял, что потерял деньги еще до того, как получил их, ведь он давно подозревал, а теперь окончательно уверился: он не только не может, но уже и не хочет уходить отсюда, поскольку здесь, по крайней мере, может укрыться в тени привычных вещей, в то время как там, за пределами поселка, кто знает, что его ждет. Но сейчас какой-то смутный инстинкт шептал ему, что колокольный звон на рассвете, и этот сговор, и неожиданный визит госпожи Халич каким-то образом связаны между собой, поскольку он был почти уверен, что нечто непременно произойдет, и потом этот непривычно затянувшийся дождь… И госпожа Шмидт все не возвращалась… Он нервно затянулся, и когда его обволокли клубы медленно плывущего дыма, его воображение — словно угасающее пламя — вспыхнуло с новой силой. «Может быть, в поселок снова вернется жизнь? Может, скоро сюда привезут новые машины, придут новые люди, и все начнется сначала? Отремонтируют стены, заново побелят известью дома, запустят насосную станцию? И потребуется механик?» Госпожа Шмидт стояла в дверях, бледная как мел. «Ну, можете вылезать», — глухо сказала она и зажгла свет. «Ты что делаешь? Выключи! Нас же увидят!» Госпожа Шмидт покачала головой. «Перестань. Все и так знают, что я дома». Шмидт принужденно кивнул и схватил жену за руку. «Ну, что там? Она заметила свет?» «Да, — ответила госпожа Шмидт. — Но я сказала ей, что разнервничалась из-за того, что ты долго не возвращаешься, и заснула. А когда проснулась и включила свет, лопнула лампочка. И я, дескать, меняла ее, когда она меня позвала, вот и пришлось включить фонарик…» Шмидт одобрительно хмыкнул, но тут же снова нахмурился. «А то, что у нас здесь… Заметила она или нет?» «Нет. Уверена, что нет». Шмидт с облегчением вздохнул. «Тогда чего ей понадобилось?» Госпожа Шмидт выглядела растерянной. «Она сошла с ума», — тихо сказала она. «Это не новость», — заметил ее муж. «Она говорит… — неуверенно продолжала госпожа Шмидт, глядя то на мужа, то на Футаки, напряженно следившего за ней, — она говорит, что Иримиаш и Петрина идут по шоссе… Сюда, к поселку! И что они… может быть, уже в трактире…» Ни Шмидт, ни Футаки не могли вымолвить ни слова. «Будто бы Келемен, кондуктор… видел их в городе… — прервала тишину женщина и прикусила губу. — А потом… они пешком направились… к поселку… прямо под дождем… Еще он их видел, когда свернул на элекской развилке… там ведь его хутор, и он торопился домой». Футаки вскочил: «Иримиаш? И Петрина?» Шмидт рассмеялся. «Эта Халич в самом деле рехнулась. Да она ведь и в постель ложится с Библией». Госпожа Шмидт стояла неподвижно. Она неуверенно развела руками, затем быстро подошла к плите, опустилась на табуретку, поставила локти на бедра и подперла ладонями подбородок. «Если это правда… — прошептала она, и глаза ее блеснули. — Если это правда…» «Да ведь они умерли!» — нетерпеливо крикнул Шмидт. «Если это правда… — тихо произнес Футака, словно продолжая мысль госпожи Шмидт, — тогда… выходит, младший Хоргош попросту наврал…» Госпожа Шмидт подняла голову и посмотрела на Футаки. «Мы ведь только от него об этом слышали». «Верно, — кивнул Футаки, дрожащими руками закуривая сигарету. — И помните? Я еще тогда сказал, что вся эта история мне кажется подозрительной… Что-то в ней не сходилось. Но меня никто не стал слушать… Потом и я постепенно успокоился». Госпожа Шмидт, словно завороженная, не сводила взгляд с Футаки. «Наврал… Парень попросту наврал. Возможно. Вполне возможно…» Шмидт взволнованно глядел то на Футаки, то на свою жену. «Это не госпожа Халич рехнулась, а вы оба». Ни Футаки, ни госпожа Шмидт ему не ответили. «Совсем из ума выжил? — закричал Шмидт и сделал шаг в сторону Футаки. — Старый калека!» Но тот покачал головой: «Нет, нет, приятель…» Думаю, у госпожи Халич с головой все в порядке», — сказал он. Потом посмотрел на женщину и заявил: «Я иду в трактир». Шмидт прикрыл глаза и попытался казаться спокойным. «Они мертвы уже полтора года. Полтора года! Это всем известно! Такими вещами не шутят. Не попадайтесь на эту удочку. Это ведь просто-напросто ловушка. Понимаете? Ловушка!» Но Футаки его уже не слушал — он начал застегивать куртку. «Вот увидите, все будет в порядке, — твердо произнес он, и по его уверенному тону было ясно, что он окончательно все для себя решил. «Иримиаш, — Футаки улыбнулся и положил руку Шмидту на плечо, — это великий волшебник. Он построит дворец даже из коровьего дерьма… Если захочет». Шмидт окончательно потерял голову. Он судорожно схватил Футаки за куртку и притянул к себе. «Сам ты дерьмо, приятель, — оскалился он. — И получатся из тебя только удобрения, точно тебе говорю. Думаешь, я позволю, чтобы такой болван мне все испортил? Нет, приятель! Я тебе не дам спутать мне все расчеты!» Футаки спокойно смотрел на него. «Я тоже этого не хочу, приятель» «И что тогда? Как быть с деньгами?» Футаки покачал головой: «Поделишь их с Кранером. Словно ничего не случилось». Шмидт быстро подошел к двери и загородил дорогу. «Идиоты! — завопил он. — Вы оба идиоты! Убирайтесь к чертовой матери. Но мои деньги… — он поднял указательный палец — положите на стол». Шмидт грозно посмотрел на жену: «Слышишь, ты… Оставь деньги здесь. Поняла?» Госпожа Шмидт не пошевелилась. В глазах ее горел необычный огонь. Она медленно встала и сделала несколько шагов по направлению к Шмидту. Каждый мускул на ее лице был напряжен, она сжала губы, и Шмидт увидел в ее взгляде такое насмешливое презрение, что непроизвольно попятился, пораженно глядя на женщину. «Не разоряйся так, шут гороховый, — тихо произнесла госпожа Шмидт. — Я ухожу. А ты делай что хочешь». Футаки поковырял в носу. «Дружище, — сказал он негромко, — если они действительно здесь, то от Иримиаша сбежать все равно не удастся, сам знаешь. И что тогда?..» Шмидт бессильно отступил к столу и плюхнулся на стул. «Мертвые воскресли! — пробормотал он про себя. — Эти двое сами лезут в ловушку… Ха-ха-ха, со смеху можно лопнуть!» Он стукнул кулаком по столу. «Вы что, не видите, к чему все идет? Они что-то заподозрили и теперь хотят нас поймать. Футаки, дружище, ну пусть хоть у тебя найдется капля здравого смысла…» Но Футаки не слушал. Он встал у окна, заложил руки за спину и произнес: «Вы помните? Когда девять дней не приходила зарплата, тогда он…» Госпожа Шмидт строгим голосом добавила: «Он всегда вытаскивал нас из любой беды». «Чертовы предатели, — пробормотал Шмидт. — Я мог бы догадаться…» Футаки отошел от окна и встал у него за спиной. «Если ты не веришь, — сказал он, — давай пошлем сначала твою жену… Она скажет, что ищет тебя. Мол, ума не приложу, куда муж подевался… И так далее…» «Но можешь быть уверен — все это правда», — заметила женщина. Деньги остались за пазухой у госпожи Шмидт, поскольку и сам Шмидт был убежден, что более надежного места не найти, хотя он настаивал, чтобы пачку непременно перевязали веревкой. Его едва удалось усадить на стул, потому что он уже собирался идти что-то искать. «Ладно, я пошла», — сказала госпожа Шмидт, быстро надела штормовку, обулась и вышла из дому, мгновенно растворившись в темноте петляющей тропы, ведущей к трактиру, и даже ни разу не обернулась, чтобы посмотреть на тех, кто остался в доме: на два омытых дождем, расплывшихся лица в оконном стекле. Футаки скрутил сигарету и, дрожа от радости, закурил. Вся его напряженность улетучилась, он чувствовал себя легким как перышко. Он мечтательно смотрел в потолок, думая о машинном отделении, и уже слышал, как машины, годами стоявшие неподвижно, чихая, кряхтя, мучаясь, запустили моторы, и в нос ему, казалось, бил запах свежей известки… Тут они услышали, как отворилась входная дверь, и госпожа Кранер, не дав Шмидту времени вспылить, уже говорила: «Они здесь! Вы слышали?» Футаки кивнул, встал и натянул шапку. Шмидт с убитым видом сидел за столом. «Мой муж, — тарахтела госпожа Кранер, — уже пошел туда и велел, чтобы я вам сказала, если вы еще не знаете, конечно, вы уже знаете, мы видели в окно, что здесь была госпожа Халич, ну, я пойду, не хочу вам мешать, а насчет денег, муж велел передать, нам они теперь не нужны, он сказал, что… верно, к чему бегать да прятаться, не знать ни ночи покою, нет уж, ведь Иримиаш, вот увидите, и Петрина, я знала, что все это неправда, пусть меня повесят, этот мальчишка Хоргош, он мне всегда казался подозрительным, да вы сами ему в глаза посмотрите и поймете, что он все выдумал, а мы поверили, я же говорю, я все с самого начала знала…» Шмидт с подозрением разглядывал госпожу Кранер. «Ты тоже с ними заодно?» — спросил он и коротко вздохнул. Госпожа Кранер приподняла брови и со смущенным видом исчезла за дверью. «Ты как, идешь?» — спросил Футаки. Он уже стоял на пороге. Шмидт шел впереди, Футаки, спотыкаясь, следовал за ним, полы его пальто трепал ветер, палкой он нащупывал дорогу в кромешной темноте, а свободной рукой придерживал шапку, чтобы та не слетела в грязь. А ливень безжалостно смывал и ругань Шмидта, и ободряющие слова, которые беспрестанно твердил Футаки: «Не кручинься, приятель! Вот увидишь, какие времена теперь настанут! Новый золотой век!»

II. Воскресение из мертвых

Часы над их головами показывают без четверти десять, но чего еще можно ожидать? Они отлично знают, зачем пронзительно гудят неоновые лампы на потолке, покрытом сетью тонких трещин, зачем беспрестанно разносится гулкое эхо хлопающих дверей; к чему тяжелый стук сапог с полумесяцами подковок, высекающими искры из кафельных плиток непривычно высоких коридоров. Они догадываются также, почему не светят лампы позади и почему повсюду царит тягостный сумрак. И они с восхищением и удовлетворением склонили бы головы перед этой великолепно отработанной системой, если бы им не надо было сгорбившись сидеть на скамейке, отполированной сотнями и сотнями задов, и следить за алюминиевой ручкой двери под номером двадцать четыре в ожидании момента, когда им позволят войти и дадут («не более чем…») две-три минуты на то, чтобы рассеять «павшую на них тень подозрения». Ибо о чем могла идти речь, как не о вздорном недоразумении, возникшем, по всей вероятности, из-за добросовестных, вне всякого сомнения, но несколько излишне ретивых чиновников? Противоречащие друг другу слова то и дело начинают кружиться в бесцельном водовороте, соединяясь в хрупкие и до боли бесполезные фразы, которые — как наскоро построенный мост под первыми тремя шагами — скрипнув, с роковым треском обрушиваются, чтобы снова и снова зачарованно возвращаться к бумаге с официальным обращением и печатью, которую им вручили вчера вечером. Точные, сдержанные и непривычные формулировки («…пала тень подозрения…») не оставляли никакого сомнения в том, что их вызвали не для того, чтобы они предоставили доказательства своей невиновности, поскольку отрицать обвинение — или хотя бы ставить под сомнение — было бы пустой тратой времени, а для того, чтобы предоставить им возможность в ходе непринужденной беседы прояснить свою позицию относительно дел, канувших в забвение, о своих личностях, а затем, быть может, настанет черед подправить некоторые персональные данные. За те несколько месяцев, порой казавшихся почти бесконечными, когда они из-за глупых, не стоящих даже упоминания, расхождений во взглядах были вырваны из течения жизни, их прежняя, не вполне серьезная позиция созрела и превратилась в твердое, ясное убеждение. И теперь они в состоянии без колебаний и мучительной внутренней борьбы верно ответить на любые вопросы, касающиеся основных идей, совокупность которых можно было бы обозначить как «руководящий принцип» — иными словами, их ничто не смутит. Что же касается постоянно возвращающегося страха, то его можно смело списать на «горести прошлого», поскольку «ни один человек не выбрался бы невредимым из подобной переделки». Большая стрелка часов уже приближается к двенадцати, когда на верхних ступенях лестницы решительной походкой появляется чиновник. Его глаза цвета сыворотки застывают, уставившись в пространство, затем он замечает сидящих перед ним двух странных типов, кровь приливает к мертвенно-бледному лицу, он останавливается, привстает на цыпочки, после чего с усталой гримасой отворачивается и, вместо того, чтобы исчезнуть с полукруга лестничной площадки, смотрит на другие часы, висящие под табличкой «НЕ КУРИТЬ!», и его кожа вновь принимает сероватый оттенок. «Эти часы, — успокаивает своего приятеля высокий тип, — показывают разное время, но и те, и другие довольно неточны. Наши здесь, — и он указывает вверх своим чрезвычайно длинным и тонким указательным пальцем — изрядно отстают, а те, которые висят там… эти часы отмеривают даже не время, а вечность абсолютной зависимости, и мы перед ними беспомощны, как ветки перед дождем». Хотя он говорит тихо, его глубокий мужественный голос звонко разносится по пустынному коридору. Его приятель, который с первого взгляда является «полной противоположностью» человеку, излучающему уверенность, твердость и решимость, обращает тусклые пуговичные глаза на лицо своего спутника, отмеченное печатью сурового жизненного опыта, и все его существо охватывает легкий восторг. «Ветки и дождь… — он смакует слова, словно отпивает по глоточку старое вино, вдумчиво пытаясь определить год урожая, чтобы затем со стоическим смирением признать, что задача ему не по силам. — Да ты поэт, дружище. Поэт, это я тебе говорю!» — и энергично кивает головой, будто испугавшись, что нечаянно сказал правду. Он перемещается на скамейке так, чтобы его голова оказалась на одном уровне с головой его приятеля, и запускает руку в карман своей зимней куртки, которая пришлась бы впору и великану. Там, среди всякой всячины — шурупов, шоколадных конфет, фотографии с видом прибрежного пейзажа, гвоздей, мельхиоровых ложек, пустой оправы очков, таблеток калмопирина — нашаривает покрытый грязными пятнами листок бумаги, и на лбу у него выступают капли пота. «Только бы нам не облажаться», — вырывается у него. Он бы и рад взять свои слова обратно, но сказанного не воротишь. У высокого типа на лице прорезаются морщины, губы сжимаются в узкую полоску, веки медленно закрываются. Он не в состоянии сразу же подавить охвативший его порыв. Ведь оба они знают, что совершили ошибку, когда утром вломились в указанную дверь и прорвались во внутренний кабинет, требуя немедленных объяснений, но не только не получили их — крайне удивленный «начальник» и разговаривать с ними не стал, а лишь крикнул сидевшим в передней чиновникам («Узнайте, кто это такие!»), и они мигом оказались за дверью. Как можно было так сглупить? Так ошибиться! Они громоздят ошибку на ошибку, словно этих трех дней было недостаточно, чтобы избавиться от преследовавшего их невезения. С той минуты, когда они снова смогли свободно вдыхать свежий воздух и бродить по пыльным улицам и заброшенным паркам, чувствуя себя словно заново рожденными при виде осенней золотисто-желтой листвы и черпая силы в сонных лицах проходящих мимо мужчин и женщин, в понуренных головах, в медленных взглядах притулившихся к стенам домов хмурых подростков — с той самой поры их преследовало неведомое, лишенное обличья злосчастье, выдающее свое присутствие грозно и неотвратимо — то блеском глаз, то каким-нибудь движением. И все это увенчалось сценой («Жутковатой, прямо скажу, не будь мое имя Петрина…») вчера вечером, на безлюдной железнодорожной станции, когда — кто знает, с чего им пришло в голову заночевать там на лавочке, за ведущими к перрону дверями — через турникет вошел нескладный парнишка с прыщавым лицом и, не колеблясь ни секунды, направился прямо к ним, чтобы вручить вот эту самую повестку. «Неужто конца этому не будет?» — спросил у нелепого посыльного высокий. Сейчас эхо этих слов отдается в ушах у его низкорослого приятеля, когда он несмело произносит: «Знаешь, это они умышленно, вот что я скажу». Высокий тип вяло ухмыляется. «Не дрейфь. Лучше присмотрел бы за ушами. Опять они у тебя оттопырились». Тот, словно застигнутый за постыдным занятием, смущенно трогает свои огромные уши, напоминающие две лопаты, пытаясь их пригладить, и блестит беззубыми деснами. «Так уж судьба решила», — говорит он. Высокий некоторое время разглядывает его, приподняв брови, а затем отворачивается. «Ну и урод же ты!» — ужасается он и несколько раз, словно не веря собственным глазам, оглядывается на приятеля. Лопоухий, пригорюнясь, втягивает грушеобразную голову в плечи, так что теперь она едва виднеется над поднятым воротником. «Не по виду суди…» — обиженно бормочет тот. В эту минуту дверь открывается. Из-за нее, производя вокруг себя громкий шум, появляется мускулистый мужчина с приплюснутым носом, но, вместо того, чтобы удостоить вниманием двух подскочивших к нему типов (и сообщить им: «Пожалуйста, заходите»), он, звонко стуча каблуками, проходит мимо и скрывается за другой дверью в конце коридора. Приятели обмениваются негодующими взглядами, затем на некоторое время застывают в нерешительности, готовые на все, поскольку их терпение уже вот-вот лопнет, но дверь внезапно снова отворяется, и из-за нее высовывается низенький, толстый человечек. «Пхостите, а чего вы здесь ждете, собственно говохя?» — иронично осведомляется он, после чего, с совершенно неподобающим в данной ситуации громким «ага» широко распахивает перед ними дверь. В большом помещении, напоминающем склад, сидят, склонившись над массивными столами, пятеро или шестеро мужчин в штатском. Над их головами подрагивает свет неоновых ламп, а в дальних углах царит сумрак, сгустившийся за многие годы так, что даже лучи солнца, проникающие сквозь щели в опущенных жалюзи, бесследно исчезают, словно их поглощает струящийся снизу спертый воздух. Служащие (одни из них в черных прорезиненных нарукавниках, у других очки сдвинуты на самый кончик носа) старательно выводят на бумаге неразборчивые каракули, и, тем не менее, слышно беспрестанное перешептывание — то один, то другой бросает искоса злорадный взгляд на вошедших, словно ожидая, когда те выдадут себя неловким движением, когда из под старательно вычищенного пальто внезапно покажутся поношенные подтяжки или из ботинок выглянут дырявые носки. «Да что такое!» — в бешенстве восклицает высокий, затем, когда первым перешагивает порог и оказывается в маленькой, похожей на камеру, комнате, ошеломленно пятится, увидев перед собой человека без пиджака, который стоит на четвереньках и что-то лихорадочно разыскивает под темно-коричневым письменным столом. Однако, не теряя присутствия духа, высокий делает несколько шагов вперед, останавливается и устремляет взгляд в потолок, словно из чистой тактичности не обращая внимания на ту недостойную ситуацию, свидетелем которой он оказался. «Господин офицер, — начинает он бархатным голосом. — Мы не забыли и не забудем наших обязательств. Мы явились по вашему требованию и готовы обменяться с вами парой слов, как то было указано в письме, полученном нами вчера вечером. Мы… Мы верные граждане нашей страны и — разумеется, совершенно добровольно — предлагаем свои услуги, которыми — осмелюсь напомнить — вы охотно пользовались, хоть, по правде сказать, нерегулярно, последние несколько лет. Вряд ли стоит упоминать, что в наших отношениях случилась прискорбная пауза, вследствие чего вам пришлось некоторое время обходиться без нас. Пользуясь случаем, я хочу заверить вас, что впредь, как и всегда, мы будем избегать небрежностей в работе. Можете мне поверить, что и в будущем мы будем исполнять свои обязанности на том же высоком уровне. Мы полностью в вашем распоряжении». Его товарищ растроганно кивает головой и едва удерживается от того, чтобы не пожать руку своему другу. Начальник поднимается с пола, засовывает в рот белую таблетку и, после нескольких мучительных попыток, наконец, проглатывает ее всухую. Отряхнув колени, он садится за стол. Положив руки на папку из искусственной кожи, он пристально смотрит на двух странных типов, которые, с некоторой небрежностью встав по стойке «смирно», уставились в пространство над его головой. Он болезненно кривит рот, и все его лицо сводит гримаса горечи. Не двигая локтями, начальник достает из пачки сигарету, засовывает в рот и закуривает. «О чем идет речь?» — спрашивает он подозрительно, и его ноги под столом начинают нервно пританцовывать. Но вопрос повисает в воздухе, два субъекта продолжают неподвижно стоять, застыв в почтительном молчании. «Вы тот самый сапожник?» — пробует снова начальник и выпускает длинную струю дыма, которая поднимается над громоздящейся перед ним кипой документов, закручивается в спираль и на некоторое время полностью скрывает его лицо. «Нет, простите… — говорит лопоухий с видом человека, уязвленного до глубины души. — Нам было назначено на сегодня, на восемь часов…» «Ага, — с удовлетворением обрушивается на них начальник. — Так почему вы не явились вовремя?» Лопоухий укоризненно смотрит на него снизу вверх. «Произошло, так сказать, недоразумение… Мы пришли точно в указанное время. Разве вы не помните?» «Понятно». «Да что вам понятно, господин начальник! — оживляется коротышка. — Дело в том, что мы, в смысле вот он и я, можем выполнить практически любую работу. Столярничать? Разводить цыплят? Кастрировать кабанов? Заключать сделки с недвижимостью? Чинить всякие вещи? Надзирать на рынке? Торговать? Не вопрос, господин начальник, это нам раз плюнуть. И нечего надо мной потешаться! Ну и… предоставлять разного рода сведения, так сказать. Мы числимся в ваших платежных ведомостях, если изволите помнить. Поскольку дело в том, так сказать…» Начальник обессилено откидывается на спинку кресла, смотрит на них, его лицо проясняется, он резко встает, открывает дверцу в задней стене и бросает с порога: «Ждите здесь. И без фокусов… так сказать!..» Через несколько минут перед ними появляется высокий голубоглазый блондин в чине капитана. Он садится за стол, небрежно кладет ногу на ногу и широко улыбается. «У вас имеется какая-нибудь бумага?» — ободряющим тоном спрашивает он. Лопоухий тут же начинает рыться в своих чудовищно огромных карманах. «Бумага? Сейчас, минутку!» — радостно восклицает он и подает капитану измятый, но чистый листок. «Может быть, вам нужна и ручка?…» — начинает было его высокий приятель и с готовностью лезет во внутренний карман. Лицо капитана на мгновение темнеет, затем он снова весело смотрит на них, словно передумав. «Очень остроумно, — одобрительно говорит он. — У вас, я гляжу, есть чувство юмора». Лопоухий скромно наклоняет голову. «Без этого никуда, господин начальник, сами знаете…» «Ну а теперь к делу, — капитан становится серьезным. — Меня интересует, есть ли у вас бумага другого рода». «Конечно есть, господин начальник!» — тут же откликается лопоухий. «Однако…» Он снова лезет в карман, извлекает из него повестку и, взмахнув ею с победоносным видом, кладет ее на стол. Капитан бегло просматривает бумагу и вдруг, налившись кровью, гаркает: «Вы что, читать не умеете, мать вашу?! Какой этаж здесь указан?!» Это взрыв так внезапен, что оба приятеля невольно отшатываются. Лопоухий с жаром кивает головой. «Разумеется…» — отвечает он, не придумав ничего лучше. Офицер наклоняет голову на бок. «Что вы говорите?». «Второй», — отвечает тот и как бы в качестве пояснения добавляет: «Осмелюсь доложить». «Тогда чего вы здесь забыли? Как вы здесь очутились? Вы вообще знаете, что здесь находится?» Оба приятеля с понурым видом мотают головами. «Отдел регистрации проституток!» — ревет капитан, наклонившись к ним. Однако его слова не вызывают у них ни малейшего удивления. Коротышка отрицательно качает головой, словно не веря своим ушам, его приятель стоит, скрестив руки на груди — его внимание, похоже, целиком занято висящим на стене пейзажем. Офицер, облокотившись одной рукой о стол и подперев ладонью голову, потирает лоб. Спина у него прямая, словно путь праведника, грудь выпячена вперед, униформа безукоризненно чиста, ослепительно белый воротничок как нельзя лучше гармонирует с розовым цветом кожи. Непокорная прядь волос нависает над его небесно-голубыми глазами, придавая неотразимое обаяние его внешности, исполненной детской невинности. «Давайте начнем с ваших документов», — произносит он звучным, по-южному напевным голосом. Лопоухий достает из заднего кармана брюк два потрепанных паспорта с закрученными краями и сдвигает в сторону увесистую папку, чтобы — прежде чем передать их — разгладить. Но капитан с нетерпением, присущим молодости, выхватывает документы у него из рук и по-военному быстро просматривает их, не вникая в содержание. «Как зовут?» — спрашивает он коротышку. «Петрина, к вашим услугам». «Это твое имя?» Лопоухий печально кивает. «Мне бы хотелось услышать полное имя», — наклоняется к нему капитан. «Это все, господин капитан», — отвечает Петрина с невинным видом, после чего поворачивается к своему товарищу и шепотом спрашивает: «Что теперь делать?». «Ты что, цыган?» — рявкает на него капитан. «Я-а? — испуганно удивляется Петрина. — Цыган?» «Тогда хватит ломать комедию! Я слушаю!» Лопоухий взглядом просит помощи у приятеля, затем пожимает плечами и, неуверенно запинаясь, словно не желая брать ответственность за свои слова, начинает: «Ну… Шандор-Ференц-Иштван… как там… Андраш». Офицер смотрит в документы и грозно замечает: «Здесь сказано — Йожеф». Петрина ошеломленно глядит на него. «Не может такого быть, господин начальник. Покажите мне…» «Стой на месте», — не терпящим возражений голосом останавливает его капитан. На лице приятеля Петрины не заметно ни малейшего волнения, и когда капитан спрашивает его имя, он секунду медлит, словно его мысли блуждают где-то далеко, а затем вежливо отвечает: «Прошу прощения, не понял». «Имя!» «Иримиаш», — отвечает он звучно и с некоторой гордостью. Капитан сует сигарету в уголок рта, неловко закуривает, бросает горящую спичку в пепельницу и тушит ее коробком. «Ну ладно. Значит, у вас только одно имя». Иримиаш кивает. «Конечно, господин капитан. Как и у всех». Капитан смотрит ему в глаза, затем, когда начальник канцелярии открывает дверь (и спрашивает: «У вас все?»), подает знак следовать за ним. Они снова проходят под насмешливыми взглядами служащих, следуют мимо письменных столов во внешнем кабинете, выходят в коридор и начинают подниматься по лестнице наверх. Здесь еще темнее, так что они едва не спотыкаются на поворотах. Лестница огорожена грубыми металлическими перилами, их до блеска отполированная поверхность снизу усеяна пятнами ржавчины. И пока они спускаются ступенька за ступенькой по лестнице, покрытой влажными водорослями, всюду ощущается идеальная чистота, которую не может заглушить даже тяжелый аромат, напоминающий запах рыбы, который шибает в нос на каждом повороте.

ПЕРВЫЙ ЭТАЖ

ВТОРОЙ ЭТАЖ

ТРЕТИЙ ЭТАЖ

Капитан, по-гусарски подтянутый, идет впереди них широкими, звенящими шагами, цокот его блестящих сапог по кафельным плиткам звучит почти как музыка; он не оглядывается, но они знают — он видит их насквозь, он изучает их во всех подробностях, с ног до головы, от тяжелых, грубых ботинок Петрины до ярко-красного галстука Иримиаша, может быть, по памяти, а может быть — с помощью особого дара, позволяющего истончившейся коже на его затылке глубже воспринимать окружающие вещи, чем может заметить глаз. «Установление личности!» — бросает он черноволосому, тучному сержанту с густыми усами, когда они переступают порог двери под номером 24 и оказываются в продымленном, душном помещении, не останавливаясь ни на мгновение. Стремительным жестом он усаживает вскочивших при его появлении людей и, прежде чем исчезнуть за распахнутой стеклянной дверью, отрывисто отдает приказания: «Потом ко мне! Занесите печать! Отчеты! Переключите меня на стодевятку! А потом на городскую линию!» Сержант сперва вытягивается по стойке смирно, затем, услышав, как щелкнул замок двери, вытирает пот со лба, садится за стол напротив входа и придвигает к ним печатные бланки. «Заполните, — сказал он устало. — И садитесь! Но сначала прочитайте «Руководство» на обратной стороне». Воздух в помещении изрядно застоялся. На потолке в три ряда горят неоновые лампочки, их свет слепит глаза, жалюзи опущены. Между массивными столами нервозно снуют туда-сюда служащие, и когда они порой сталкиваются друг с другом в узких проходах, то нетерпеливо пробираются вперед с извиняющимися улыбками, из-за чего столы каждый раз сдвигаются, оставляя на полу отчетливые полосы. Есть среди них и такие, кто неподвижно сидит на своем месте, и хотя груды документов возвышаются перед ними подобно горам, они явно предпочитают проводить время, обмениваясь колкостями с коллегами, беспрестанно толкая их сзади или сдвигая их столы. Некоторые из них, оседлав на манер всадников кресла, обтянутые красным кожзаменителем, держат в одной руке телефонную трубку, в другой — чашку дымящегося кофе. В задней части комнаты, от одной стены до другой, протянулась длинная прямая линия пожилых машинисток, с неотразимым очарованием колотящих по клавишам печатных машинок. Петрина, оцепенев от удивления, следит за всей этой лихорадочной работой и толкает локтем Иримиаша, но тот в ответ только кивает головой, глубоко погруженный в изучение «Руководства». «Может, смотаемся, пока не поздно?..» — шепчет Петрина, но его приятель раздраженно отмахивается. Затем он отводит взгляд от бланков, нюхает воздух и спрашивает: «Чувствуешь?» — указывая пальцем вверх. «Пахнет болотом», — определяет Петрина. Сержант смотрит на них, манит пальцем к себе и шепотом сообщает: «Здесь все прогнило… Два раза за три недели белили известкой стены…» В его глубоко посаженных глазах, под которыми висят сизые мешки, горит проницательный свет, твердый воротник упирается в двойной подбородок. «Вам что-нибудь подсказать?» — интересуется он с выразительной улыбкой. Он придвигается к ним так близко, что они чувствуют его зловонное дыхание. Он начинает беззвучно смеяться, долго, словно бы не в силах остановиться. Затем произносит, подчеркивая каждое слово, словно мягко ставя перед ними четыре бомбы («и делайте с ними, что хотите»): «Вы в полном дерьме». Он злорадно ухмыляется, явно довольный собой, и неторопливо постукивает по столу. Иримиаш отвечает ему пренебрежительной улыбкой и вновь склоняется над бланками, а Петрина изумленно смотрит на сержанта, который внезапно закусывает губу, окидывает их презрительным взглядом, откидывается на спинку стула с холодным и разочарованным видом, и стоящий вокруг гам вновь поглощает его, словно адское жерло. Когда же сержант, держа в руках заполненные бланки, вводит их в кабинет капитана, на его лице уже нет ни малейшего признака той почти смертельной усталости, во власти которой он только что пребывал, он идет твердыми, уверенными шагами, его движения легки, а слова по-военному отрывисты. Кабинет обставлен с известным комфортом: в левой части от претендующего на некоторую изысканность стола взгляд может отдохнуть на большом зеленом фикусе, в углу возле двери стоит обитое кожей канапе, два кожаных кресла и курительный столик в стиле «модерн». На окнах висят тяжелые, ядовито-зеленые шторы, паркет от двери и до стола застелен темно-красным ковром. С потолка («скорее можно почувствовать, чем увидеть…») с неторопливым достоинством опускается тонкая кисея пыли. На стене висит портрет какого-то военного. «Садитесь», — офицер показывает на три тесно сдвинутых вместе деревянных стула, расположенных напротив него. «Я хочу, чтобы мы поняли друг друга». Он откидывается на высокую, цвета слоновой кости, спинку стула, устремляет взгляд в невидимую точку на потолке, словно он уже не здесь, и только необычно певучий звук его голоса плывет к ним по душному спертому воздуху, растворенный в клубах табачного дыма. «Вы получили повестку из-за своего общественно опасного уклонения от работы. Вы могли заметить, что я не указал в ней конкретной даты. Поскольку три месяца вы вели себя так, словно вас ничего не касается. Но я готов все забыть. Это зависит от вас самих. Я надеюсь, что мы придем к взаимопониманию». Время застывает в его словах, словно студенистые водоросли в вековых залежах. «Я предлагаю забыть прошлое. При условии, что вы примете мое предложение». Петрина ковыряет в носу, Иримиаш, скривившись на один бок, пытается высвободить полу своего пальто из-под зада товарища. «Выбора у вас нет. Если вы скажете «нет», я влеплю вам такой срок, что вы успеете состариться в тюрьме». «О чем, собственно говоря, идет речь?» — не понимает Иримиаш. Но офицер, словно не слыша его, продолжает: «У вас есть три дня. Вам никогда не приходило в голову, что человек должен работать. Мне известен каждый ваш шаг… Я дал вам три дня, чтобы вы поняли, что можете потерять. Многого не обещаю. Но эти три дня у вас будут». Иримиаш собирается протестовать, но затем передумывает. Петрина теперь действительно напуган. «Я ни хрена не понял, если позволите так выразиться…» Капитан пропускает его слова мимо ушей, словно он зачитал приговор, который — между строк — содержит все возможные возражения. «Запомните, потому что я не буду повторять дважды — хватит лодырничать, бродяжничать, создавать проблемы. Теперь вы будете работать на меня. Это понятно?» «Ты понял?» — спрашивает Иримиаша лопоухий. «Нет, — негромко отвечает тот. — Ни одного слова». Капитан с досадой отрывает взгляд от потолка и сверкает на них глазами. «Молчать!» — произносит он все тем же певучим голосом. Петрина, скрестив руки на груди, сидит, а вернее, почти лежит на стуле, его затылок, опирающийся на спинку, испуганно подрагивает, тяжелое зимнее пальто распахнулось, словно лепестки цветка. Иримиаш сидит с прямой спиной, его мозг лихорадочно работает, носки желтых туфель ослепительно блестят. «У нас тоже есть права», — замечает он, и кожа на его переносице собирается в складки. Капитан с досадой выпускает клуб дыма, на его лице — правда, лишь на мгновение — проступает усталость. «Ваши права! — вспыхивает он. — О каких правах вы говорите? Таким типам закон хорош тогда, когда его можно обойти! Он вам нужен, чтобы было чем прикрыться, когда у вас начнутся проблемы! Но теперь этому конец… Не будем спорить, здесь не казино. Вам ясно? Так что привыкайте жить в строгом соответствии с законом». Иримиаш вспотевшей ладонью потирает колено. «Что же это за закон?» Капитан мрачнеет. «Закон сильнейшего», — говорит он. Краска сходит с его лица, пальцы, сжимающие подлокотники, белеют. «Закон государства. Народа. Или эти слова для вас ничего не значат?» Петрина пытается вставить свое слово («Что здесь происходит? Вы с нами на вы или на ты? Что касается меня, то я лучше…»), но Иримиаш принимает прежнюю позу и говорит: «Господин капитан, вы точно так же отлично знаете, что такое закон, как и мы. Поэтому мы сейчас здесь, вместе. Что бы вы о нас ни думали, мы законопослушные граждане. Мы знаем, что такое долг. Я бы хотел напомнить, что мы неоднократно демонстрировали это. Мы стоим на стороне закона. Вы тоже. Так к чему все эти угрозы?» Офицер иронично улыбается, смотрит в непроницаемое лицо Иримиаша широко открытыми глазами и, хотя его слова тепло звучат, в его зрачках сверкает бешенство. «Мне все о вас известно… хоть… — он глубоко вздыхает, — признаюсь, я не стал от этого умнее». «Хорошо сказано! — с облегчением тыкает товарища в бок Петрина и преданно глядит на капитана. Тот передергивается и с угрозой смотрит на Петрину. — Вы ведь знаете, мне такие напряги не по силам! Просто не по силам! — опережает Петрина офицера, уже чувствуя, что добром это не кончится. — Разве не лучше так разговаривать, чем…» «Заткни свою поганую пасть! — орет на него капитан и поднимается из-за стола. — Что вы себе воображаете? Вы кто такие, засранцы? Шутить со мной вздумали? — и он в бешенстве вновь садится. — Решили, что мы на одной стороне!..» Петрина уже стоит на ногах, быстро взмахивает руками и пытается спасти то, что еще можно. «Нет, вовсе нет, это я так просто, как я мог такое сказать, я даже и подумать не мог…» Капитан не говорит ни слова, снова закуривает и пристально смотрит на них. Петрина стоит с растерянным видом и жестом просит помощи у Иримиаша. «Хватит с меня вас обоих, — в голосе капитана звучит железо. — Хватит с меня дуэта «Иримиаш-Петрина». Я уже по горло сыт такими типами, за которых мне потом приходится отвечать, мать вашу!» Иримиаш быстро вмешивается. «Господин капитан! Вы нас знаете. Почему бы не оставить все как было? Спросите у… («… у Сабо», — подсказывает Петрина) у старшины Сабо. С нами никогда не было никаких проблем». «Сабо ушел в отставку» — с горечью отвечает капитан. — Его дела перешли ко мне». Петрина тут же подходит к нему и протягивает руку: «Что ж мы тут сидим как бараны? Мои поздравления, господин начальник, мои самые искренние поздравления!». Капитан раздраженно отталкивает протянутую руку. «На место! Что это еще такое?» Он безнадежно качает головой, затем, видя, что они струхнули, возвращается к прежнему, более теплому тону. «Ладно, теперь слушайте сюда. Я хочу, чтобы мы друг друга поняли. Посмотрите, как здесь сейчас спокойно. Люди удовлетворены. И так должно быть. Но если бы они почитали газеты, они бы знали, что ситуация вокруг критическая. И мы не можем позволить, чтобы этот кризис уничтожил все наши достижения! Но это огромная ответственность, понимаете, огромная! Мы не можем позволить себе роскошь, чтобы такие типы как вы свободно сновали туда-сюда, как им вздумается. Нам не нужны всякие слухи и толки. Я знаю, что вас можно использовать в нашем общем деле. У вас, согласен, есть фантазия. Не думайте, будто я этого не понимаю. Я не собираюсь ворошить старое. За свои прежние дела вы получили столько, сколько заслуживали. Но вы должны приспособиться к новой ситуации. Вам ясно?» Иримиаш покачал головой. «Вовсе нет, господин капитан. Никто не заставит нас делать то, чего мы не хотим. Но если речь зашла о наших обязанностях, то мы сделаем все, что в наших силах…». Капитан поднимается с места. Его глаза выпучены, рот начинает подрагивать. «Что значит — «Никто не заставит нас делать то, чего мы не хотим»? Вы кто такие, чтобы так разговаривать? Вы, чертовы ублюдки, мать вашу! Грязные бродяги! Послезавтра утром в восемь часов вы явитесь ко мне! А сейчас убирайтесь! Живо!» — он вздрагивает всем телом и поворачивается к ним спиной. Иримиаш, понурив голову, бредет к двери и, прежде чем закрыть за собой дверь, следуя за Петриной, который — словно ящерица — выскальзывает из кабинета, еще раз оборачивается и бросает последний взгляд. Капитан массирует висок, и его лицо… словно покрыто доспехами — оно металлическое, тусклое, серое, оно поглощает свет, в кожу вселяется некая таинственная сила: возрожденное разрушение, освободившись из пустот костей, заполняет каждый уголок его тела, словно его разносит кровь, чтобы, добравшись до верхнего покрова кожи, продемонстрировать свою неодолимую силу; с быстротой молнии исчезает розовая свежесть, деревенеют мускулы, и кожа уже не поглощает, а, серебристо поблескивая, отражает свет, тонкая дуга носа, мягко выдающиеся скулы и тонкие как паутина морщинки заменяются новым носом, новыми скулами и новыми морщинками, сметая все воспоминания о прошлом, чтобы сохранить в единой массе все, что годы спустя станет негативом, впечатанным в землю. Иримиаш закрывает за собой дверь, ускоряет шаг, пересекает набитый битком зал, чтобы догнать Петрину, который уже идет по коридору, не оглядываясь, следует ли за ним его приятель, поскольку чувствует, что стоит ему обернуться — и его вновь позовут назад. Свет с трудом пробивается сквозь серые тучи, город дышит через шарф, ветер неприветливо подметает улицы, дома, тротуары, бессильно мокнущие под проливным дождем. Старухи сидят у окон, глядя в сумрак сквозь легкие кружевные занавески, и со сжимающимся сердцем смотрят на лица людей, прячущихся под навесом, на которых отражена такая скорбь, которую не в силах рассеять даже только что вынутое из духовки исходящее паром печенье. Иримиаш в ярости идет по улице, Петрина, возмущаясь, семенит вслед за ним, время от времени останавливаясь, чтобы перевести дух, и ветер задирает полы его пальто. «Куда теперь?» — уныло спрашивает он. Но Иримиаш, не слыша, идет дальше и угрожающе бормочет про себя: «Это ему дорого обойдется… Он еще пожалеет об этом, чурбан…» Петрина ускоряет шаг. «Давай бросим все это к черту», — предлагает он, но его приятель пропускает его слова мимо ушей. Петрина повышает голос: «Отправимся к верховьям Дуная, может, там у нас что-то выйдет…» Иримиаш не видит и не слышит. «Сверну ему шею…» — говорит он приятелю и показывает — как. Но Петрина тоже упрям. «Там мы много чего могли бы сделать… Можно, например, устроить рыбалку… ты понимаешь, о чем я. Или вот, послушай: там наверняка есть какой-нибудь здоровый ленивый парень, который хочет чего-нибудь построить…». Они останавливаются перед пивной. Петрина лезет в карман, пересчитывает деньги, затем они приоткрывают остекленную дверь. В пивной всего несколько человек, на коленях у тетки-уборщицы — транзисторный радиоприемник, из которого звучат полуденные колокола. Столы, еще влажные от липкой тряпки, словно будущие свидетели множества мелких воскрешений, сейчас, никем не занятые, покачиваются из стороны в сторону; четверо или пятеро мужчин со впалыми щеками, опершись локтями о столы, сидят на некотором расстоянии друг от друга. У одних на лицах написано разочарование, другие следят за официантками, третьи смотрят в стакан или, сочиняя письмо, механически попивают кофе, палинку, вино. Затхлая вонь смешивается с клубящимся сигаретным дымом, кисловатое дыхание поднимается к закоптелому потолку, у входа, рядом с поломанной печкой, дрожит насквозь промокшая, покрытая грязью собака, которая испуганно следит за происходящим на улице. «Шевелитесь, ленивые задницы!» — кричит одна из уборщиц, проходя мимо столов со скрученной тряпкой. За стойкой девушка с огненно-рыжими волосами и детским лицом стоит, прислонившись к полке, уставленной несвежими пирожными и несколькими бутылками дорогого шампанского — она красит ногти. С другой стороны стойки, обращенной к пивному залу, склонилась пышная официантка. В одной руке у нее дымящаяся сигарета, в другой — дешевая книжка; когда она перелистывает страницу, то от волнения распахивает рот. На стенах кругом горят пыльные лампы. «Сто грамм рома с ликером», — говорит Петрина и облокачивается на стойку рядом со своим приятелем. Официантка даже не выглядывает из-за книги. «И один «Серебряный Кошут», — добавляет Иримиаш. Продавщица со скучающим видом отталкивается от полки, бережно кладет лак для ногтей, затем медленно, устало наливает напиток и ставит перед Иримиашем. «Семь семьдесят», — говорит она равнодушно. Но ни один, ни другой не двигаются. Иримиаш смотрит девушке в лицо, их взгляды встречаются. «Мы заказывали сто грамм», — говорит он, и в его голосе чувствуется угроза. Продавщица смущенно ловит его взгляд и быстро наполняет две других рюмки. «Простите», — оробев, извиняется она. «Кажется, мы еще упоминали о сигаретах», — негромко продолжает Иримиаш. «Четырнадцать девяносто», — скороговоркой произносит девушка и смотрит на свою сдавленно хихикающую коллегу и машет рукой, чтобы та перестала. Но уже поздно. «Можно узнать, что вас так насмешило?» Теперь все взгляды обращены на Иримиаша и его приятеля. С лица официантки сбегает улыбка, она нервно поправляет под халатом бретельку лифчика, затем встряхивает плечами. Внезапно наступает тишина. У окна, выходящего на улицу, сидит лоснящийся толстяк в шоферской кепке. Он ошеломленно следит за Иримиашем, залпом выпивает свою рюмку и неловким движением роняет ее на стол. «Прошу прощения», — запинаясь, бормочет он, когда понимает, что все на него смотрят. И в этот момент, неизвестно откуда раздается тихое мягкое гудение. Каждый, затаив дыхание, следит за остальными, потому что сперва кажется, что кто-то мурлычет себе под нос. Все украдкой косят глазами друг на друга: жужжание усиливается. Иримиаш поднимает рюмку, затем медленно ставит ее на место. «Кто здесь жужжит?» — в бешенстве спрашивает он. «Кто осмеливается себя так нагло вести?.. Что это, черт возьми? Какая-то машина?.. Или это… лампы? Нет, это жужжит человек. Может, этот высохший старик возле туалета? Или вон тот урод в спортивных тапочках? Что здесь происходит? Бунт?» Внезапно все прекращается. Только тишина, подозрительные взгляды… У Иримиаша в руках дрожит рюмка, Петрина нервно барабанит по стойке. Все опускают головы, сидят, потупив глаза, никто не осмеливается сделать движение. Туалетная уборщица отводит в сторону официантку: «Может, вызвать полицию?». Продавщица не в силах сдержать нервный смех, затем, чтобы как-нибудь отделаться, открывает кран мойки и принимается греметь пивными кружками. «Мы все взорвем, — сдавленно говорит Иримиаш, а затем громко повторяет: «Мы все взорвем! Всех разнесем на куски, одного за другим, — поворачивается он к Петрине. — Трусливые черви. Каждому — динамитную шашку под пиджак. Этому, — он показывает большим пальцем, — в карман. А этим, — он глазами указывает в сторону печки, — под подушку. В дымоход. Под половик. За плафон люстры. В задницу!» Продавщица и официантка на конце стойки жмутся друг к другу. Посетители испуганно переглядываются. Петрина окидывает их убийственным взглядом. «Их мосты. Их дома! Весь город. Парки! Их утра! Их почту! Одно за другим — по порядку, как следует…» Иримиаш выдыхает сигаретный дым, перекатывая рюмку в лужице пива. «Потому что надо, наконец, закончить то, что когда-то было начато» «Верно! Какие тут сомнения?! — с жаром кивает Петрина. — Взорвем все одно за другим!» «Города. Один за другим! — продолжает Иримиаш словно во сне. — Деревни. Даже самую захолустную хижину!» «Бум! Бум! Бум! — кричит Петрина, размахивая руками. — Слышите? А потом — ба-бах! И конец, господа». Он вытаскивает из кармана двадцатку, швыряет ее на стойку, прямо в пивную лужицу; бумага медленно намокает. Иримиаш поднимается из-за стойки, открывает дверь, затем поворачивается. «Пара дней — все, что вам осталось! Иримиаш разнесет вас на куски!» — он сплевывает, презрительно кривит рот и на прощание обводит взглядом испуганные лица. Смрад сточной канавы смешивается с запахами грязи, луж и сверкающих молний, ветер треплет электрические провода, черепицу кровель, опустевшие птичьи гнезда; сквозь щели плохо пригнанных ставень проникает душный жар… слышны раздраженно-терпеливые разговоры обнявшихся любовников… требовательный плач грудных младенцев украдкой выскальзывает в пахнущий оловом сумрак; изогнутые улицы, вымокшие до корней деревьев парки покорно лежат под струями дождя; оголенные дубы, сухие измятые цветы, выгоревшие газоны смиренно склонились под порывами ветра, словно жертва под ногой палача. Петрина, хихикая, спотыкающимся шагом бредет за Иримиашем. «К Штейгервальду?» Но его приятель не слышит. Он поднимает воротник своего клетчатого пальто, засовывает руки глубоко в карманы и, вскинув голову, торопливо шагает от улицы к улице, не глядя по сторонам, ни на мгновение не останавливаясь, не оборачиваясь, не обращая ни малейшего внимания на промокшую сигарету, свисающую у него из уголка рта. Петрина витиевато матерится, его кривые короткие ноги то и дело подгибаются, и, наконец, отстав от Иримиаша шагов на двадцать, принимается тщетно кричать в спину своему приятелю («Эй, подожди! Да не несись ты так! Что я тебе, бешеный, что ли?»), но тот и в ус не дует. В довершение всего Петрина погружается по самые щиколотки в лужу, громко пыхтит, бессильно прислоняется к стене дома и чуть слышно бормочет: «Не могу я так бежать…» Но не проходит и пара минут, как Иримиаш вновь появляется перед ним — слипшиеся волосы свисают на глаза, носки ярко-желтых туфель измазаны грязью. С Петрины капает вода. «Посмотри-ка! — он указывает на свои уши. — Сплошняком одна гусиная кожа…» Иримиаш неохотно кивает, откашливается и говорит: «Мы идем в поселок». Петрина смотрит на него выпученными глазами. «Что?.. Сейчас?! Мы с тобой? В поселок?» Иримиаш достает новую сигарету, закуривает и быстро выпускает клуб дыма. «Да. Прямо сейчас». Петрина снова прислоняется к стене. «Послушай, старина, хозяин, спаситель мой… Смерти ты моей хочешь! Я продрог, я голоден, я хочу пойти куда-нибудь, где можно согреться, обсушиться, поесть, и видит бог, мне не улыбается тащиться в такую даль под этим чертовым дождем. Прямо скажу, не собираюсь я бегать за тобой как сумасшедший, черт бы побрал твою прóклятую душу. Так-то, приятель!» Иримиаш в ответ только машет рукой и равнодушно бросает: «Тогда ступай, куда пожелаешь», — поворачивается и идет прочь. «Ты куда? Куда пошел?» — зло кричит ему в спину Петрина и кидается следом. «Куда ты собрался без меня? Эй, постой-ка!» Когда они выходят из города, дождь ненадолго ослабевает. Наступает ночь. Ни звезд, ни луны. На развилке к Элеку, метрах в ста перед ними пляшет тень — лишь немного спустя становится ясно, что это человек в штормовке. Он сворачивает в поле, и тьма проглатывает его. По обе стороны большака до самого леса, черным пятном виднеющегося на горизонте, земля превратилась в грязь, и поскольку сгущающаяся ночь сделала все вокруг расплывчатым и неясным, то дорога кажется кораблем, таинственно покачивающемся посреди океана грязи. Ни птицы в застывшем от холода небе, ни шороха зверя в тишине, которая легла, как предрассветный туман ложится на землю, и только где-то вдалеке одинокая встревоженная косуля — словно дыхание трясины — поднимается и вновь опускается, готовая в любое мгновение умчаться прочь. «Боже ж ты мой, — вздыхает Петрина, — как подумаю, что доберемся мы только к утру, так ноги сами подкашиваются! Разве нельзя было попросить у Штейгервальда грузовик? А еще это пальто! Что я тебе, цирковой силач?». Иримиаш останавливается, ставит ногу на километровый камень, вытаскивает из кармана сигареты. Каждый берет по одной и закуривает, прикрывая огонек ладонью. «Я могу тебя кое о чем спросить, садюга?» «О чем?» «Зачем мы идем в поселок?» «Зачем? А где ты собираешься спать? Что ты будешь есть? У тебя есть деньги? Хватит хныкать, а то я тебе шею сверну». «Ладно, ладно. Понял. Но ведь завтра нам придется возвращаться, верно?» Иримиаш обнажает в усмешке зубы, но не произносит ни слова. Петрина вздыхает. «Слушай, дружище! Ведь у тебя светлая башка! Неужели нельзя придумать чего-нибудь получше? Мне не хочется оставаться с этими людьми. Не могу я жить в таком месте. Петрина родился под открытым небом, живет то здесь, то там, и так будет до самой смерти». Иримиаш невесело машет рукой. «Мы в полном дерьме, приятель. Ничего не поделаешь. Придется нам остаться с ними». Петрина молитвенно складывает руки: «Хозяин! Не говори так! У меня душа до сих пор в пятки уходит!». «Ладно, не дрейфь. Заберем у них деньги и уйдем. Как-нибудь все утрясется». Они возобновляют путь. «Думаешь, у них есть деньги?» — беспокойно спрашивает Петрина. «У крестьян всегда что-нибудь да найдется». Молча идут они, километр за километром, и вот оказываются на полпути между развилкой и местным трактиром; нет-нет да и блеснет над ними случайная звездочка, и сразу же скроется во тьме; порой луна выглянет из мрака и, как и два утомленных путника, что бредут по дороге внизу, бежит по полю небесной битвы, напролом через все препятствия к цели — до утренней зари. «Интересно, что скажет эта деревенщина, когда увидит нас…» — через плечо говорит Иримиаш. — Вот будет сюрприз». Петрина ускоряет шаг. «Слушай, с чего ты взял, что они все еще там? — нервно спрашивает он. «По-моему, они давно уже оттуда свалили. Есть же у них хоть немного мозгов». «Мозгов? — ухмыляется Иримиаш. — У них? Они всегда были тупым быдлом и останутся им до самого конца. Сейчас они сидят по своим домам, на кухнях, срут под себя, да время от времени выглядывают в окно — что там поделывают соседи? Я знаю их, как свои пять пальцев». «Не понимаю, отчего ты так уверен в этой затее, дружище, — говорит Петрина. — Мне кажется, никого там уже нет. Пустые дома, черепицу давно растащили, и найдем мы, в лучшем случае, пару тощих крыс на мельнице…». «Не-ет, — самоуверенно отвечает Иримиаш. — Они так до сих пор и сидят на том же самом месте, на тех же грязных табуретках, жрут каждый вечер картошку с паприкой и знать не знают, что творится вокруг. Завистливо следят друг за другом, громко рыгают в тишине и — ждут. Ждут упорно, и твердо верят, что их кто-то надул. Ждут, затаившись, как кошки во время убоя свиней — а вдруг и им перепадет какая-нибудь кость. Они похожи на холопов в давние времена, у которых господин только что пустил себе пулю в лоб, и теперь они бродят вокруг его трупа, не зная, что предпринять…» «Хватит стихов, хозяин, у меня и так вот-вот брюхо лопнет», — пытается угомонить его Петрина и обхватывает руками свой бурчащий живот. Но Иримиаш даже не смотрит на него, а продолжает воодушевленно вещать: «Эти холопы потеряли своего господина, но не могут обойтись без гордости, достоинства, храбрости. Вот что удерживает их на месте, пусть даже в глубине их пустых голов и брезжит понимание того, что на самом деле всех этих качеств у них нет, что они просто хотят жить в тени своего господина…» «Хватит… — стонет Петрина и трет глаза, потому что с его плоского лба беспрерывно течет вода. — Не сердись, но я больше не могу слушать эту чушь!.. Завтра расскажешь остальное, а сейчас поговорим лучше о… о тарелке горячего фасолевого супа!» Иримиаш пропускает его слова мимо ушей и как ни в чем не бывало гнет дальше: «И вот теперь… куда бы ни упала эта тень, они бредут туда, словно стадо овец, потому что не могут они без нее, как не могут без помпы и иллюзий… («Ох, да перестань ты, старик, сил нет», — корчится Петрина) …только чтобы не остаться один на один с этой помпой и этими иллюзиями, потому что тогда сойдут они с ума и придут в ярость, словно псы, и разрушат все. Дайте им хорошо истопленную комнату, миску с дымящимся паприкашем каждый вечер, и будут они счастливы, особенно если ночью под теплым одеялом обнаружат сочную соседскую бабёнку… Петрина, ты меня слушаешь?» «О-хо-хо!» — вздыхает тот и с надеждой добавляет: «Неужели ты закончил?» Уже виднеются покосившийся заборы вокруг дома дорожника, шаткий сарай, порыжевший от ржавчины бак с водой, когда сзади, из-за высокой кучи сорняков раздается хриплый голос: «Эй, подождите! Это я!» К ним мчится промокший до нитки паренек лет двенадцати-тринадцати: штаны закатаны до колен, волосы слиплись, глаза сияют, на лице широкая улыбка. Первым узнает его Петрина. «А, так это ты! Чего тебе здесь надо, бездельник?» «Я уже больше часа тут торчу!» — гордо объявляет тот и быстро опускает голову. Его спутанные волосы свисают на рябое лицо, между согнутыми пальцами дымится сигарета. Иримиаш окидывает паренька внимательным взглядом, тот взглядывает на него снизу вверх, и тут же вновь отводит глаза. «Давай, выкладывай, чего тебе надо», — покачав головой, спрашивает Петрина. Мальчик смотрит на Иримиаша. «Вы обещали… — начинает он неуверенно — что… что если…» «Ну, живей!» — торопит Иримиаш. «Что если я им скажу, — запинаясь, бормочет мальчик и пинает ногой землю, — будто вы умерли, тогда… вы сведете меня с госпожой Шмидт…» Петрина ловит паренька за ухо и сердито рявкает: «И что с того? У тебя еще молоко на губах не обсохло, а уже хочешь бабам под юбки лазить, щенок! Еще чего!» Мальчик вывертывается у него из рук и со слезами ярости кричит на него: «А вот хрен тебе, старый козел!» Они готовы уже наброситься друг на друга, но тут вмешивается Иримиаш. «Хватит, довольно!» — окорачивает он их. «Как ты узнал, что мы придем?» Паренек, держась на некоторой дистанции от Петрины, энергично потирает ухо. «Это мой секрет. Хотя не важно… Все и так уже знают. От автобусного кондуктора». Иримиаш делает знак Петрине, который, бешено сверкая глазами, клянется расквитаться с противником («Приди в себя! Оставь его в покое!») и поворачивается к мальчишке. «От какого еще кондуктора?» «Ну, от Келемена, он там живет, у элекской развилки, он вас видел». «Келемен? Он стал кондуктором?» «Ага, весной. На автобусе дальнего следования. Но сейчас автобус не ходит, так что он шатается то там, то здесь». «Хорошо», — говорит Иримиаш и идет дальше. Паренек вприпрыжку бежит за ним. «Я сделал, что вы хотели! Вы тоже должны сдержать…» «Я привык держать свое слово», — холодно отвечает Иримиаш. Паренек, следует за ним как тень — если порой ему удается нагнать Иримиаша, он украдкой кидает на него взгляд и снова отстает. Петрина держится позади, на порядочном расстоянии, и, хотя его слова трудно разобрать, ясно, что он на чем свет стоит клянет нескончаемый ливень, грязь, паренька, и весь мир («чтоб им всем провалиться!»). «А меня фотка есть!» — говорит мальчик примерно через две сотни шагов. Но Иримиаш не слышит или делает вид, что не слышит, он идет посередине дороги, большими шагами, с высоко поднятой головой, рассекая орлиным носом и острым подбородком сгустившийся сумрак. «Хотите фотку посмотреть?» — снова пробует мальчик. Иримиаш медленно переводит на него взгляд. «Что за фотка?». Тут их нагоняет Петрина. «Хотите посмотреть?» Иримиаш кивает. «Эй, кончай крутить, чертенок!» — поторапливает Петрина. «А вы не будете злиться?» «Нет, не буду». «Только не трогайте ее», — ставит условие паренек и лезет себе за пазуху. Они стоят перед киоском, где-то в городе, справа — Иримиаш с волосами, причесанными на косой пробор, в клетчатом пиджаке, в красном галстуке, складка брюк заломлена на коленях; рядом с ним Петрина, он одет в просторную майку, сквозь его оттопыренные уши просвечивает солнце. Иримиаш насмешливо щурит глаза, Петрина стоит с мрачным торжественным видом, прикрыв глаза, губы у него плотно сжаты. Слева на фотографии видны чьи-то пальцы, сжимающие пятидесятифоринтовую купюру. За спиной у них карусель, которая выглядит так, словно вот-вот готова опрокинуться. «Вы только поглядите сюда! — восхищенно восклицает Петрина. — Это же и впрямь мы! Черт меня побери, если это не так! Дай-ка сюда, парень, я хочу получше себя разглядеть!» Но мальчик отталкивает его руку. «Чего захотел! Бесплатное представление закончилось! Убери-ка свои поганые лапы!» — и он быстро засовывает фотографию обратно в полиэтиленовый пакет и прячет его за пазуху. «Эй, парень, — просит Петрина как можно мягче — покажи еще раз, я же почти ничего не разглядел». «Если хотите еще посмотреть, тогда… — мальчик раздумывает — … тогда сведите меня с женой трактирщика. У нее тоже сиськи вот такие!». Петрина, выругавшись, идет дальше («Еще чего тебе, чертенок!»). Мальчик с силой хлопает его по спине и бросается за Иримиашем. Петрина некоторое время возмущенно размахивает руками, затем вспоминает фотографию, улыбается, хмыкает и ускоряет шаг. Они уже на перекрестке, отсюда им остается всего полчаса ходьбы. Мальчик восторженно следит за Иримиашем, заходя то справа, то слева. «Мари теперь с трактирщиком, — громко рассказывает он на ходу, затягиваясь время от времени обгоревшей почти до самых пальцев, неизвестно сколько раз закуривавшейся, сигаретой — Госпожа Шмидт уже давно сошлась с хромым, а школьный директор торчит один дома… Вы себе не представляете, что это за урод! Моя младшая сестра окончательно сбрендила, только подслушивает да подглядывает, подглядывает да подслушивает, постоянно следит за всеми, мать ее бьет, а толку никакого, она ни на что не годится, и говорят, на всю жизнь останется идиоткой… Доктор все время сидит у себя дома, хотите верьте, хотите нет, ничего не делает, ну совсем ничего! Только сидит круглые сутки, даже спит на стуле, и весь дом у него провонял, словно крысиная нора, свет днем и ночью горит, а ему все равно, курит себе первоклассные сигареты, пьет как сапожник, если не верите, спросите госпожу Кранер, она вам скажет, что так и есть, вот увидите. Да, сегодня Шмидт и Кранер принесут деньги за скотину, все с февраля с ней возились, кроме матери, эти козлы ее не взяли. Мельница? Там теперь только вороны бывают, да мои сестры туда блядовать ходят. Они совсем тупые, представьте, мать у них все деньги отбирает, а они только плачут. Я бы такого с собой не позволил, можете быть уверены. В трактире? Там уже нельзя. Жена трактирщика совсем разважничалась, да к счастью она сейчас перебралась, наконец, в город, останется там до весны, сказала, что не собирается сидеть здесь по шею в грязи, чистый смех, трактирщику раз в месяц приходится домой ездить, а потом, когда возвращается, вид у него — словно в дерьмо окунили, так его жена достает… Да, он еще продал свою «Паннонию» и купил подержанную тачку, ее все время подталкивать приходится. Всем поселком ее толкают, когда надо куда-нибудь поехать — потому что он каждому что-нибудь привозит — вот все и толкают, чтобы мотор завелся… А трактирщик говорит, что выиграл гонки на этом драндулете, ха-ха, со смеху лопнуть можно! Он сейчас с одной из моих сестер, потому что мы с весны должны ему за семена…» Уже виден свет в окнах трактира… но не слышно ни единого слова, ни звука… тишина, словно ни осталось ни души… но нет, слышна чья-то гармонь… Иримиаш стряхивает грязь со своих тяжелых, как свинец, туфель… откашливается… Осторожно открывает дверь… И снова начинает лить дождь, на востоке с быстротой воспоминаний небо вспыхивает темно-красным и бледно-голубым и клонится на дрожащий горизонт, и тотчас, словно нищий, каждое утро карабкающийся на паперть, восходит солнце, чтобы восстановить мир теней и отделить деревья, землю, небо, животных и людей от спутанного, леденящего единства, в котором они бьются, как мухи, попавшие в паутину. А на самом краю неба еще видна убегающая ночь, но ее устрашающие черты одна за другой скрываются за западным горизонтом, словно отчаявшееся, растерянное, побитое войско.

III. Наблюдатель

С окончанием Палеозойской эры во всей Центральной Европе начался процесс опускания суши, который, разумеется, затронул и территорию современной Венгрии. В новых геологических условиях палеозойские горные массивы опускались все ниже, пока окончательно не превратились в скалистое дно моря. В результате этого процесса территория Венгрии стала северо-восточной частью моря, покрывающего юг Европы. Море продолжало доминировать в этом регионе вплоть до Мезозойской эры. Доктор угрюмо сидел у окна, прислонившись плечом к холодной, сырой стене. Ему стоило лишь слегка повести головой, чтобы сквозь щель между оставшимися от покойной матери грязными занавесками с цветочным узором и трухлявой рамой увидеть весь поселок. Достаточно было одного взгляда, брошенного поверх книги, чтобы заметить малейшее изменение, и если порой — либо потому, что был погружен в свои мысли, либо по причине отдаленного расстояния — он упускал что-то, то на помощь ему приходил отличный слух, однако доктор редко задумывался и еще реже поднимался с покрытого грубым шерстяным одеялом кресла, место расположения которого, благодаря накопленному опыту каждодневной деятельности, было точно определено так, чтобы свести к минимуму необходимость покидать наблюдательный пункт у окна. Конечно, задача была нелегкой, не из тех, которые можно решить за пару дней. Напротив: ему пришлось расставить в наиболее удобном порядке все необходимое для еды, питья, курения, ведения дневника, чтения и еще множества других, менее значительных дел. Более того, он постарался, чтобы — из снисходительности к самому себе — не оставить безнаказанными случайные недочеты, ведь допустив подобное, он бы поступил в разрез с собственными интересами: ошибки, допущенные из-за рассеянности или невнимания увеличивают опасность и влекут за собой гораздо более тяжкие последствия, чем принято легкомысленно полагать. Одно излишнее движение уже таит в себе ростки грядущего распада, спичка или рюмка палинки, оказавшаяся не на своем месте, сама по себе становится монументом разрушающейся памяти, не говоря о том, что за ней следуют дальнейшие изменения: вскоре приходит очередь сигарет, тетради, ножа, карандаша, и постепенно весь «оптимальный порядок» обращается в хаос. Создать условия, наиболее благоприятные для наблюдения, удалось не сразу, нет, то была система, шлифовавшаяся годами, день за днем — в постоянных самобичеваниях и все новых и новых приступах отвращения, вызванного беспрестанными ошибками. Но по мере того, как проходили первоначальные неуверенность и смятение, то и дело становящиеся источником мучительных сомнений, наступило время, когда отпала необходимость в постоянном контроле за каждым, самым незначительным действием, вещи заняли свои окончательные места, и теперь он был способен даже вслепую регулировать сферу своей деятельности вплоть до малейших деталей. Без тени самообмана или зазнайства он мог откровенно признаться самому себе, что его жизнь, наконец, приведена в идеальный порядок. Конечно, потребовались еще месяцы, чтобы улетучился преследовавший его страх, ибо он знал, что, хотя все безошибочно расставлено по своим местам, но вопросы приобретения палинки, сигарет и других жизненно необходимых вещей, увы, по-прежнему зависят от его соседей. Однако его беспокойство по поводу госпожи Кранер, уполномоченной покупать продукты, и неуверенность, которую он испытывал в отношении трактирщика, оказались, как показал опыт, совершенно безосновательными. Госпожа Кранер была женщиной весьма пунктуальной, ее даже удалось отучить от манеры время от времени появляться в самый неподходящий момент с редкостными для жителей поселка блюдами («Только бы не остыло, господин доктор!»). Что же касается выпивки, то он или сам покупал ее — в большом количестве, так, чтобы хватило на значительный промежуток времени, — либо, чаще, поручал эту задачу трактирщику, за что тому полагалось определенное вознаграждение. Поскольку трактирщик опасался, как бы взбалмошный доктор в один прекрасный день не перестал ему доверять и не лишил его тем самым надежного заработка, то он прилагал все усилия, чтобы оказывать всемерную поддержку любым желаниям своего клиента, даже таким, которые казались ему совершенно абсурдными. Так что у доктора не было ни малейшей причины опасаться этих двоих, другие же обитатели поселка так давно отвыкли от него, что им и в голову не приходило нагрянуть к нему домой под предлогом внезапно поднявшейся температуры, изжоги или какой-нибудь травмы, по крайней мере — без предварительного предупреждения, ведь все они без исключения были убеждены, что за время уединения он окончательно утратил всякую врачебную компетенцию. Это утверждение, хоть и являлось несомненным преувеличением, все же не было полностью лишено оснований: большую часть своих сил доктор направил на сохранение хрупких воспоминаний, полностью игнорируя все, что казалось ему излишним. И, тем не менее, он жил в постоянном страхе, поскольку — как он часто отмечал в дневнике — «от них всего можно ожидать». Поэтому, завидев на пороге госпожу Кранер или трактирщика, он некоторое время безмолвно наблюдал за ними, внимательно заглядывая им в глаза, чтобы по скорости движений опущенных к полу или блуждающих по сторонам взглядов, по тому, как проявлялись в них то зависть, то любопытство, то страх, определить, готовы ли они и впредь соблюдать уговор, на котором основаны их деловые отношения, и только по окончании такой проверки доктор знаком разрешал подойти поближе. Он старался свести к минимуму контакты с ними: не отвечал на приветствия, только бросал беглый взгляд на наполненную доверху сумку и затем с тем же недружелюбным видом следил за их неуклюжими движениями, хмуро и нетерпеливо выслушивал нескладно излагаемые просьбы, так что они (особенно госпожа Кранер) обычно начинали запинаться, быстро, не считая, брали заранее приготовленные деньги и торопливо покидали дом. Это более-менее объясняло и то, почему доктор не любил приближаться к двери. Здесь он определенно чувствовал себя плохо — начинала болеть голова или внезапно появлялась одышка. Если порой (главным образом, из-за недобросовестности госпожи Кранер или трактирщика) ему приходилось подниматься с кресла, чтобы принести что-нибудь с другого конца комнаты, то он (после долгой душевной борьбы) старался как можно быстрее выполнить задачу, но, вернувшись на свое место, чувствовал, что день уже безнадежно испорчен: его охватывало необъяснимо сильное беспокойство, стакан или карандаш начинали дрожать в руке, и он делал в дневнике записи, исполненные раздражения, которые затем, разумеется, яростно вычеркивал. Неудивительно, что эта прóклятая часть дома пребывала в полном хаосе: на прогнившем, растрескавшемся полу лежал толстый слой засохшей грязи, у стены возле самой двери проросли сорняки, справа валялся сплющенный предмет, в котором с трудом можно было опознать шляпу, а вокруг него были разбросаны остатки еды, полиэтиленовые пакеты, несколько пустых склянок из под лекарств, тетрадные листки и огрызки карандашей. Доктор — вопреки своей несколько, быть может, преувеличенной, пожалуй, даже болезненной любви к порядку — не предпринимал ничего, чтобы исправить эту невыносимую ситуацию. Он был убежден, что эта часть дома уже «принадлежит к внешнему миру» и относился к ней как к чужой, враждебной территории. В этом он находил убедительное объяснение той смеси страха, беспокойства и неуверенности, которая овладевала им — ведь он только с одной стороны был «защищен стеной», с другой же «можно было в любой момент ждать нападения». Выходом из комнаты служил темный, заросший сорняками коридор, по которому можно было попасть в туалет, где уже многие годы не работал сливной бачок, поэтому доктору приходилось пользоваться ведром, в которое госпожа Кранер три раза в неделю наливала воду. В одном конце коридора находились две двери, на которых висели большие заржавленные замки, в другом же располагался выход. Госпожа Кранер, у которой имелся собственный ключ от дома, уже здесь начинала чувствовать крепкую кислую вонь, которая пропитывала одежду и, по ее утверждению, даже кожу, так что в «дни господина доктора» ей не помогало и двойное мытье. Так госпожа Кранер объясняла госпоже Халич и госпоже Шмидт причину, по которой она старалась как можно скорее покинуть жилище доктора — просто невозможно терпеть этот запах дольше пары минут, ведь «это невыносимо, скажу я вам, совершенно невыносимо! Не понимаю, как вообще можно жить в такой мерзкой вони. А ведь он образованный человек, должен был бы и сам заметить…» Доктор не обращал ни малейшего внимания на невыносимый запах, равно как и все остальное, что не относилось непосредственно к его наблюдательному пункту. Он с большим тщанием и знанием дела оберегал порядок вокруг себя, следя за тем, чтобы продукты питания, столовые приборы, сигареты, спички, дневник и книги на столе, на подоконнике, возле кресла и на тронутом гниением деревянном полу располагались на должном расстоянии друг от друга. Он чувствовал тепло и определенное удовлетворение, когда порой в сумерках обводил взглядом свою уютно обустроенную комнату, осознавая, что все здесь находится под его строгим всесильным контролем. Он уже несколько месяцев был уверен, что в дальнейших экспериментах нет смысла, но вскоре осознал, что даже если бы и захотел, то не смог бы изменить ни одной мельчайшей детали. Невозможно было с уверенностью утверждать, что та или иная перестановка улучшит положение дел, поскольку у него имелись все основания опасаться, что тяга к переменам есть ни что иное как скрытый симптом угасания памяти. Ему оставалось лишь бдительно охранять свою память от свирепствующего вокруг разложения; начиная с того момента, когда — после того, как заговорили о ликвидации поселка, и он решил, что останется здесь до тех пор, пока это возможно, пока не придет «решение об отмене закрытия» — он отправился на мельницу вместе со старшей из дочек Хоргоша, чтобы посмотреть на шумную погрузку, на лихорадочную спешку пронзительно кричащих людей, на грузовик, который удалялся с такой скоростью, словно спасался бегством, и ему показалось, что смертный приговор, вынесенный мельнице, обрекал на гибель и весь поселок. С того дня он почувствовал себя слишком слабым, чтобы в одиночку противостоять неодолимому распаду. Что бы он ни предпринимал, он был не в силах бороться с силой, разрушающей дома, стены, деревья, землю, летающих в небе птиц и шныряющих в полях зверей, уничтожающей тела людей, их желания и надежды. Он знал, что не способен, как бы ни пытался, задержать это отвратительное наступление на человеческую природу, и тогда он понял: единственное, что он может сделать — своей памятью противостоять зловещему и коварному разложению, поскольку он надеялся: раз уж все, что здесь построили каменщики, сработали столяры, соткали женщины, все, что люди здесь создали в поте лица, обратится в бесформенную кашу, неизвестно зачем текущую по скрытым от глаз подземным ходам, то останется, по крайней мере, его память, которая будет существовать до тех пор, пока органы его тела не расторгнут «договор, на котором основаны их деловые отношения» и его кости и плоть не станут добычей смерти. Доктор решил, что будет тщательно следить за всем, что происходит вокруг, и непрерывно «документировать», стремясь не упустить ни одной мелочи, ибо он пришел к выводу: пренебречь внешне маловажными событиями означает признать, что люди обречены беспомощно стоять на шатком мосту между хаосом и относительным порядком. Любая незначительная деталь или событие, будь это табачные крошки, образовавшие круг на столе, прилет диких гусей или кажущиеся совершенно бессмысленными поступки людей — все подлежало неусыпному наблюдению и запечатлению. Только так можно было надеяться, что не станешь в один прекрасный день бессильным и бессловесным пленником распадающегося и вечно воссоздающего себя заново сатанинского порядка. Разумеется, просто добросовестного запоминания было недостаточно. Само по себе оно еще не давало надежды выполнить поставленную задачу. Необходимо было найти такие средства, обозначения, долговечные и понятные, с помощью которых непрерывно работающая память могла бы расширить силу своего воздействия и сохраниться во времени. Тогда, на мельнице, доктор подумал, что лучше всего будет «свести к минимуму те факторы, которые увеличивают число вещей, за которыми мне придется наблюдать». Тем же вечером он грубо выставил из своего дома недоумевающую дочку Хоргоша, сообщив ей, что впредь не нуждается в ее услугах, оборудовал тогда еще весьма несовершенный наблюдательный пункт у окна и принялся выстраивать свою систему, которую многие могли бы счесть безумной. За окном уже брезжил рассвет. Вдалеке, над Сикешем, со зловещей неторопливостью кружили четыре потрепанных вороны. Доктор поправил на плечах одеяло и, вслепую нащупав сигарету и спички, закурил. В течение Мелового периода, как показали исследования, существовали два класса пород, из которых образованы почвы нашей страны. Внутренняя масса обнаруживает следы более регулярного затопления. Территория, имеющая форму котловины, развивалась таким образом, что постоянно наполнялась водой, образуя нечто вроде бассейна. С другой стороны, на периферии этой котловины мы находим следы складывания, иначе говоря, формирующейся синклинальной системы… Сейчас открывается новая глава в истории массива внутренней Венгрии, новая стадия его развития, которая представляет собой процесс реакции, означающий разрыв между тесными взаимоотношениями внешних окаймляющих складок и внутреннего массива. Напряжение в земной коре ищет равновесия, которое наступит тогда, когда неподатливый внутренний массив, имевший до настоящего времени определенную форму, начнет разрушаться и тонуть, тем самым создавая один из самых красивых бассейнов Европы. По мере развития процесса затопления, этот бассейн станет частью нового моря. Доктор взглянул поверх книги и увидел, что снова поднимается ветер — резко, неожиданно, словно желая напасть на поселок врасплох; на востоке багрово-красные лучи солнца медленно озарили нижнюю часть горизонта, затем на небе появился диск, белеющий среди скопления хмурых туч. В той стороне, где находились дома Шмидтов и школьного директора, рядом с узкой тропинкой испуганно заколыхались маленькие кроны акаций; ветер свирепо погнал перед собой высохшую листву, черная кошка испуганно юркнула под забор, окружавший дом директора. Доктор отодвинул в сторону книгу, взял тетрадь, в которую он заносил свои записи, и зябко поежился от влажного воздуха, проникавшего сквозь щели в оконной раме. Он затушил сигарету о подлокотник, надел очки, пробежал глазами написанное ночью, после чего продолжил: «Приближается буря, вечером надо будет заткнуть тряпками окна. Футаки еще не выходил. Кошка забралась во двор к школьному директору, раньше я ее здесь не видел, какого черта ей понадобилась? Должно быть, она кого-то испугалась, раз протиснулась сквозь такой узкий лаз… Она почти распласталась на земле, все произошло за какую-нибудь секунду. Ночью не мог заснуть, болит голова». Доктор залпом выпил загодя приготовленный стакан палинки и сразу же снова наполнил его до краев. Затем он снял очки и зажмурил глаза. В темноте он увидел человеческую фигуру — долговязую и нескладную; несколько позже он заметил, что дорога, по которой тот идет, «извилистая дорога с многочисленными препятствиями» внезапно обрывается. Он не стал ждать, пока человек упадет в пропасть и в испуге открыл глаза. Внезапно ему почудилось, будто где-то зазвонил колокол — и сразу же смолк. Колокол? И к тому же совсем близко… По крайней мере, так ему на мгновение показалось. Совсем близко. Сквозь щель между занавесками он холодным взглядом окинул поселок. В окне у Шмидтов словно бы мелькнуло чье-то измятое лицо, а затем доктор узнал Футаки — тот высунулся наружу и с явной тревогой внимательно высматривал что-то над домами. Чего он хочет? Доктор вытянул из кипы бумаг на краю стола тетрадь, озаглавленную ФУТАКИ, и отыскал соответствующую страницу. «Футаки чего-то боится. На рассвете он в страхе выглянул из окна. Ф. боится смерти». Доктор единым духом осушил стакан с палинкой и быстро наполнил его снова, потом закурил и произнес вслух: «Все вы скоро подохнете. И ты, Футаки, тоже. Не стоит так беспокоиться». Прошло несколько минут, и на улице начался дождь. Вскоре он превратился в неистовый ливень и стремительно затопил узкие канавы, потоки воды хлынули во все стороны. Доктор некоторое время внимательно наблюдал за происходящим, потом быстро набросал в дневнике схему потоков, добросовестно обозначив даже самые маленькие лужи и указав направление течений, после чего проставил под схемой точное время. В комнате постепенно светлело, от голой лампочки, висевшей под потолком, исходил холодный свет. Доктор грузно поднялся, сбросил с плеч одеяло, потушил свет, после чего вернулся на прежнее место. Из картонной коробки, стоявшей слева от кресла, он вынул банку рыбных консервов и кусок сыра. Сыр в одном месте заплесневел. Доктор с некоторым сомнением осмотрел его, а потом швырнул в кучу мусора возле двери. Он открыл консервы и принялся есть, методично пережевывая каждый кусок. Затем снова выпил палинки. Он уже не мерз, однако по-прежнему кутался в одеяло. Доктор положил на колени книгу и вновь наполнил стакан. Интересно наблюдать за тем, какие будущие разрушения и изменения вызывала совместная работа ветра и приливных волн в тот период, когда море, занимавшее территорию Венгерской равнины, сократилось практически до размеров современного озера Балатон. Что это, история геологии или предсказание? — раздраженно подумал доктор. Он перевернул страницу. В то же самое время вся территория Венгерской равнины начала подниматься, так что воды мелких озер стали стекать в более удаленные области. Без учета эпейрогенетического подъема массива Тиссы мы не можем дать объяснение быстрому исчезновению Левантинских озер. В плейстоцене, после исчезновения различных стоячих водоемов, остались только небольшие озерца и болота, свидетельствующие о том, что некогда здесь существовало внутреннее море. Текст в местном издании доктора Бенды звучал совершенно неубедительно, обоснования явно были недостаточными, логическая аргументация выглядела натянутой, кое-где откровенно несерьезной — по крайней мере, он, человек, совершенно не разбирающийся в теме, не был уверен даже в правильном использовании терминов. Однако, по мере чтения, история Земли, которая до того казалась столь прочной и окончательной, ожила в неуклюжем, неуверенном стиле автора. Книга, написанная то в настоящем, то в прошедшем времени, смутила доктора, поскольку он не мог понять, читает ли текст, пророчествующий о Земле после исчезновения человечества, или перед ним геологическая история той планеты, на которой он вынужден жить. Его воображение было почти околдовано осознанием того, что, быть может, этот поселок и окружающая его жирная, плодородная почва миллионы лет назад были покрыты морем… что суша и море здесь постоянно сменяли друг друга, и внезапно — пока он усердно фиксировал, как коренастый, покачивающийся при ходьбе Шмидт в стеганом пальто, разбрызгивает грязь на дороге, ведущей из Сиркеша, а затем торопливо, будто опасаясь, что его кто-то заметит, проскальзывает в заднюю дверь собственного дома — его с головой захлестнули волны времени, и он с легким холодком ощутил крохотное пятнышко своего существования, увидел себя беспомощной, безоружной жертвой земной коры, хрупкая дуга его жизни от рождения до смерти оказалась в центре подспудной борьбы между вздымающимся морем и стремящимися вверх холмами, и он словно почувствовал чуть уловимую дрожь под креслом, поддерживающим его располневшее тело, дрожь, за которой, быть может, последует вторжение морских волн. Она походила на призыв к бегству, совершенно бесполезный, поскольку доктор не был в состоянии спастись от той сокрушительной силы, которая должна была обрушиться на него. Он уже видел себя вместе со сбившимися в единое стадо оленями, медведями, зайцами, косулями, крысами, жуками, ящерицами, собаками и людьми — объятой паникой армией, множеством жизней, утративших всякую цель и смысл перед лицом непостижимой гибели — и над ними, указывая единственную оставшуюся надежду, летят птицы, выбиваясь из сил и одна за другой падающие на землю. Какое-то время в голове доктора зрел расплывчатый план, он подумал, что, может быть, лучше отказаться от дальнейших опытов и обратить освободившиеся силы на «уничтожение желаний», постепенно отказаться от еды, выпивки и сигарет, избрать молчание вместо постоянной мучительной фиксации событий и через несколько месяцев или даже пару недель достичь идеального состояния: не оставляя за собой следов, без остатка раствориться в настойчиво зовущем его окончательном безмолвии. Но тут же все эти мысли показались доктору совершенно нелепыми, слабостью, порожденной страхом или чрезмерным чувством собственного достоинства. Все еще испытывая некоторую боязнь, он выпил палинки и снова наполнил стакан — будучи пустым, тот вызывал у него чувство некоторого беспокойства. Затем доктор закурил и вновь принялся за дневник. «Футаки осторожно выходит за дверь. Ждет. Потом стучится, что-то кричит. И торопится снова войти в дом. Шмидты не показываются. Школьный директор возвращается к себе с мусорным ведром. Госпожа Кранер караулит у ворот. Я устал, надо поспать. Какой сегодня день?» Он сдвинул очки на лоб, отложил карандаш и потер покрасневшую переносицу. За окном, под неистовым ливнем, были видны только расплывчатые пятна, порой становившиеся более четкими, а затем снова исчезавшие во тьме ветки дерева, и в промежутках между раскатами грома издалека вдруг донеслось полное отчаяния тявканье собак. «Словно их кто-то мучает». Доктор представил себе собак, подвешенных за ноги в стоящем на отшибе сарае, которых какой-нибудь юный живодер терзает пламенем спички. Он внимательно прислушался и продолжал писать: «Сейчас словно бы проясняется… нет, снова начало лить как из ведра». Несколько минут он не мог решить, вправду ли он слышит эти мучительные звуки, или же благодаря годам долгой, кропотливой работы его слух обрел способность различать в раскатах грома давний вой, неким образом сохранившийся во времени («Мучения не проходят бесследно» — надеялся он) и теперь, словно пыль, поднятый дождем. В следующий момент ему уже казалось, что он слышит другие звуки — визг, рев и срывающиеся рыдания, требовательный, резкий, исполненный боли плач, которые, словно деревья и дома, превратившиеся в смутные пятна, то становились отчетливее, то полностью тонули в монотонном шуме ливня. «Вселенский хаос, — записал он в дневнике. — Мой слух приходит в негодность». Доктор выглянул в окно, выпил еще палинки, но в этот раз забыл сразу же наполнить стакан. Его охватило приятное тепло, на лбу и толстой шее выступил пот, он почувствовал легкое головокружение и слабую боль или, скорее, стеснение в области сердца. Он не нашел в этом ничего удивительного: со вчерашнего вечера, когда какой-то крик внезапно вырвал его из короткого, беспокойного сна, он пил без перерыва (в бутыли, стоявшей справа от него «на чрезвычайный случай», палинки оставалось еще на один день) и вдобавок почти ничего не ел. Он поднялся, чтобы облегчиться, но, оглядев наваленную у двери мусорную кучу, передумал. «Позже. Еще будет время», — произнес он вслух, но, вместо того, чтобы снова сесть, сделал несколько шагов к стене рядом со столом, словно чтобы избавиться от «стеснения в груди». Из-под мышек по волосатому телу ручьями лил пот. Он почувствовал страшную слабость. Одеяло сбилось с плеч, но у доктора не было сил, чтобы поправить его. Он снова сел в кресло и, подумав, что это ему поможет, налил новый стакан палинки. И в самом деле: несколько минут спустя он почувствовал себя лучше — дыхание стало легким, перестал течь пот. Стучавшие по оконному стеклу капли дождя застилали вид, и он решил на некоторое время прекратить наблюдения. Доктор знал, что ничего неожиданного случиться не может, ведь он тот час же услышит «малейший шум, малейшую дрожь», даже едва уловимые звуки, исходящие откуда-нибудь изнутри — из сердца, мозга или желудка. Вскоре доктора сморил беспокойный сон. Пустой стакан, который он держал в руке, упал на пол, но не разбился; голова склонилась на грудь, изо рта вытекла струйка слюны. И все вокруг словно бы только и ждало этого момента — в комнате внезапно стемнело, словно кто-то заслонил собой окно; цвета стен, потолка, двери, занавесок, окна, пола стали гуще, растрепанная прядь волос на лбу у доктора и ногти на коротких толстых пальцах начали расти быстрее, стол и кресло заскрипели, и даже дом, словно тайком взбунтовавшись, глубже погрузился в землю. Сквозь пол у задней стены начали стремительно прорастать сорняки, разбросанные, измятые тетрадные листки, подергиваясь, пытались разгладиться; балки крыши затрещали, крысы, осмелев, забегали по коридору. Доктор резко проснулся, чувствуя во рту мерзкий вкус. О том, сколько прошло времени, он мог только догадываться: наручные часы — прослужившую много лет, нечувствительную к ударам, воде и морозу «Ракету» — он вчера вечером забыл завести, и теперь их маленькая стрелка едва миновала отметку «четырнадцать». Рубашка на спине промокла от пота, было холодно, и кружилась, болела голова. Определить, где именно гнездится боль, было нелегко — похоже, что в затылке. Доктор наполнил стакан и тут осознал, что неверно оценил ситуацию: палинки в бутыли хватало не на день, как он полагал, а всего на пару часов. «Придется отправиться в город, — нервно подумал он. — Я смогу пополнить запас у Мопса. Но автобус! Если бы не дождь, можно было бы пойти пешком». Доктор выглянул в окно и с досадой увидел, что дорога совершенно размыта ливнем. И все же, если старая дорога стала непригодной, можно было отправиться по шоссе. Тогда к завтрашнему утру он вполне мог добраться до места. Хорошо, сначала он пообедает, а потом примет окончательное решение. Доктор открыл еще одну банку консервов, взял ложку и принялся за еду. Покончив с обедом, он хотел было приняться за свои записи и составить заново схему потоков, которые за это время вздулись и стали значительно шире, а заодно определить, насколько нынешнее направление течений отличается от утреннего, но тут он услышал шум, раздавшийся из-за входной двери. Доктор отложил схему и с неудовольствием откинулся на спинку кресла. «Добрый день, господин доктор! — сказала госпожа Кранер, переступая порог. — А вот и я». Она знала, что теперь ей придется подождать, и в самом деле, доктор не упустил возможности медленно, беспощадно и скрупулезно изучить заново черты ее лица. Госпожа Кранер, оробев, с бестолковым видом терпела осмотр («Пусть себе разглядывает, если ему от этого лучше», — всегда говорила она дома мужу), потом, подчиняясь жесту доктора, подошла ближе. «Я потому только сейчас пришла, что, сами видите, какой нынче ливень, я еще в полдень мужу сказала, конца-края ему не видно, а после и снег пойдет». Доктор, не отвечая, хмуро глядел на нее. «Я поговорила с мужем, и вот что мы порешили: больше я не приходить к вам не могу, автобус до самой весны ездить не будет, так что мы подумали, а что если договориться с трактирщиком, у него ведь машина, на ней можно куда больше всего привезти, сразу на две-три недели, так мой муж сказал. А весной посмотрим, как там дальше». Доктор тяжело вздохнул. «Словом, это означает, что вы больше не будете мне помогать?» Госпожа Кранер, казалось, заранее была готова к его вопросу: «Да вовсе нет, господин доктор, как же не буду, вы ведь меня знаете, со мной никогда никаких хлопот не было, да только сами видите, господин доктор, какая сейчас погода, дожди да дожди, и автобус не ходит, мой муж говорит, вы поймете, чем я буду пешком в город таскаться, вам же самому лучше, если трактирщик на машине туда будет ездить, да и привезти он больше сможет…» «Все в порядке, госпожа Кранер. Можете идти». Женщина повернулась к двери. «Значит, я поговорю с трактирщиком…» «Говорите, с кем пожелаете», — резко оборвал ее доктор. Госпожа Кранер вышла из комнаты, но, сделав несколько шагов по коридору, быстро вернулась. «Ох, совсем позабыла. Ключ-то!» «Что с ним?» «Ну, куда его положить». «Куда хотите». Кранеры жили рядом с доктором, поэтому вскоре он уже видел, как женщина, увязая сапогами в грязи, бредет к своему дому. Доктор достал из кипы тетрадь, озаглавленную ГОСПОЖА КРАНЕР, и записал в ней: «К. отказалась. Не будет больше помогать. Придется обратиться к трактирщику. Прошлой осенью дождь не мешал ей ходить пешком в город. У нее что-то на уме. Выглядела смущенной, но непоколебимой. Явно к чему-то готовится. Но чего, черт возьми, она хочет?» Он перечитал все записи за последние месяцы, касавшиеся госпожи Кранер, но так и остался в недоумении. Возможно, его подозрения были безосновательны, и все дело заключалось лишь в том, что женщина целый день промечтала у себя дома, и теперь все в голове у нее перепуталось. Доктор был давно знаком с кухней госпожи Кранер, он отлично помнил эту прокопченную, тесную нору и знал, что в ее смрадной атмосфере, словно пар над кастрюлей, дымятся порой самые безосновательные и ребяческие планы, самые нелепые и смехотворные желания. Ясно, что могло произойти теперь: пар сорвал крышку. Вполне вероятно, что на следующее утро, как случалось уже не один раз, у госпожи Кранер наступит отрезвление, и она прибежит, сломя голову, чтобы исправить допущенную накануне оплошность. Дождь то затихал, то вновь начинал лить как из ведра; госпожа Кранер верно сказала — это и в самом деле был первый настоящий осенний ливень. Доктор подумал о прошлой осени и о тех, чтобы были до нее. Он знал: теперь дождь будет безжалостно лить, переставая лишь на несколько часов, самое большее — на день или на два, пока не ударят первые морозы; дороги станут непроходимыми, и поселок окажется отрезанным от остального мира, от города, от железной дороги; почва из-за постоянных дождей превратится в болото, звери скроются в лесу за Сикешем, в небольшой роще возле поля Хохмейш и в заброшенном парке замка Вейнкхейм, потому что болота убивают всякую жизнь, превращают растения в гниль, и останется здесь только размокшая земля, покрытая заполненными водой следами тележных колес. Эти лужи и канавы покроются осокой и тиной, и по вечерам, когда их озарит мертвый свет луны, они будут слепо смотреть в небо, словно маленькие, серебристые глаза на теле земли. За окном прошла госпожа Халич, она миновала дом доктора и постучалась в окно к Шмидтам. За несколько минут до того доктору показалось, что он слышит обрывки разговора, доносящегося от дома Халичей, и он подумал — видно, с Халичем что-то стряслось, и теперь его долговязая жена зовет на помощь госпожу Шмидт. «Халич, по всей вероятности, опять напился. Его жена что-то взволнованно объясняет госпоже Шмидт. Та то ли удивлена, то ли напугана. Мне трудно ее разглядеть. Школьный директор вышел из дома, погнался за кошкой. Теперь направляется к клубу, под мышкой у него кинопроектор. Другие уже идут туда по одному. Да, будет кино». Доктор снова выпил палинки и закурил. «Это еще что за суматоха?» — проворчал он себе под нос. Наступили сумерки, и он встал, чтобы включить свет. Внезапно он ощутил сильное головокружение; пошатываясь, добрел до выключателя, зажег свет, но не мог больше сделать ни шагу. Он споткнулся обо что-то, сильно ударился головой о стену и повалился на пол прямо под выключателем. Когда он пришел в себя и смог, наконец, подняться, то почувствовал, что из рассеченной кожи на лбу сочится кровь. Он не знал, сколько времени пролежал без сознания. Доктор вернулся на свое обычное место. «Похоже, я изрядно набрался», — подумал он и выпил еще палинки, поскольку курить ему сейчас не хотелось. Он бессмысленно глядел в пространство, с трудом приходя в себя. Затем натянул на плечи одеяло и посмотрел в кромешную темноту за окном. Сквозь отупение, вызванное палинкой, доктор чувствовал, как «разнообразные боли» его тела пытаются добраться до его сознания, однако он не желал признаваться себе в этом: «Я слегка ушибся, вот и все». Он мысленно вернулся к сегодняшнему разговору с госпожой Кранер и попробовал решить, что ему теперь делать. В такую погоду он не мог выйти из дому, хотя запас палинки требовал незамедлительного пополнения. Он не хотел сейчас думать о том, как подыскать замену госпоже Кранер — в том случае, если она не передумает — поскольку надо было найти кого-нибудь не только для приобретения запасов продовольствия, но и для выполнения мелкой, однако совершенно необходимой работы по дому, а это было отнюдь не простой задачей; в настоящий момент он пытался только выработать хоть сколько-нибудь приемлемый план, как среди всех этих неожиданных событий (завтра госпожа Кранер должна будет договориться с трактирщиком) тем или иным образом раздобыть выпивку, что позволило бы ему продержаться «до окончательного решения». Ясно, что следует поговорить с трактирщиком. Но как сообщить ему об этом? Через кого? Принимая во внимание сложившуюся ситуацию, доктору не хотелось и думать о том, чтобы самому пойти в трактир. Однако позже он решил, что лучше не посылать никого вместо себя, ведь трактирщик наверняка разбавляет спиртное, и потом станет защищаться — дескать «он и понятия не имел, что заказчиком был господин доктор». Итак, решено — он подождет немного, соберется с силами и уж тогда отправится в путь. Доктор потрогал лоб и, смочив платок водой из стоящего на столе кувшина, промыл рану. Голова по-прежнему болела, но он не решался рисковать, тратя время на поиски таблеток. Он попытался если не заснуть, то хотя бы немного подремать, но едва он закрывал глаза, как на него сразу же обрушивался поток жутких видений. Тогда он ногой вытолкнул из-под стола старинный дорожный чемодан, обтянутый натуральной кожей и вытащил из него несколько иностранных журналов. Эти журналы — точно так же, как и его книги — были куплены по случаю в румынском квартале города, в антикварном магазинчике, принадлежавшем швабу Шварценфельду. Этот Шварценфельд любил похвастать своими еврейскими предками и кроме того имел обыкновение раз в год, зимой, когда заканчивался туристический сезон, закрывать лавку и отправляться в деловую поездку по окрестным поселкам. Во время таких поездок Шварценфельд никогда не упускал случая заглянуть к доктору, в лице которого он был рад «встретить культурного человека». Доктор не обращал особого внимания на названия журналов, его больше интересовали картинки, рассматривая которые он мог — вот как сейчас, например, — убить время. Он с любопытством рассматривал фотографии, снятые, главным образом, во время азиатских войн, которые отнюдь не выглядели для него далекими и экзотическими; доктору казалось, что эти снимки были сделаны где-то поблизости, порой ему даже чудилось, что он узнает то или иное лицо, и тогда он долго и напряженно пытался его идентифицировать. Он раскладывал наиболее примечательные фотографии в определенном порядке и привычным жестом выбирал из них те, которые ему больше всего нравились. Больше всего — хотя иерархия его предпочтений время от времени менялась — доктора привлекал один снимок, сделанный с воздуха: огромная колонна оборванных людей вилась змеей по пустынной местности, позади нее виднелись охваченные пламенем и дымом руины разбомбленного города, а на переднем плане — темное, стремительно увеличивающееся, зловещее пятно. Особенно ценным этот снимок становился благодаря военному наблюдательному прибору, который — на первый взгляд, совершенно излишне — был расположен в левом нижнем углу. По мнению доктора, эта фотография заслуживала серьезного внимания: она весьма убедительно передавала самую суть «заслуживающей названия героической» истории идеально проведенного исследования, в котором наблюдатель и объект наблюдения находились на оптимальном расстоянии друг от друга, а точность наблюдения была столь явно подчеркнута, что доктор не раз представлял себе фотографа, ожидающего момента, когда он мог с полной уверенностью нажать на затвор фотоаппарата. И сейчас доктор почти невольно задержал взгляд на этом снимке; он знал его до мельчайших подробностей, но постоянно доставал и разглядывал снова и снова, надеясь обнаружить еще какую-нибудь незамеченную деталь. Однако на этот раз, хоть он и надел очки, все расплывалось у него перед глазами. Доктор убрал журналы обратно в чемодан и сделал «еще один, последний глоток» перед выходом. Он с трудом влез в зимнее меховое пальто, сложил одеяла и, пошатываясь, вышел из дома. В лицо ему ударил свежий холодный воздух. Доктор нащупал в кармане кошелек и записную книжку, поправил широкополую шляпу и неуверенной походкой направился в сторону мельницы. Он мог выбрать более короткий путь к трактиру, но тогда бы ему пришлось сначала пройти мимо дома Кранеров, а затем мимо дома Халичей, не говоря уже о том, что возле клуба или машинного отделения он наверняка бы наткнулся на «какого-нибудь придурка», который неискренними и настойчивыми словами, приветствием, скрытым тошнотворным любопытством заставил бы его остановиться. Доктор увязал в грязи и к тому же почти ничего не видел в окружавшей его темноте, но к тому времени, когда он задними дворами добрался до тропинки, ведущей к мельнице, он уже начал более или менее ориентироваться в пространстве; однако он так и не обрел чувства равновесия, его походка оставалась пошатывающейся и неуверенной, и часто, сделав один неверный шаг, он наталкивался на дерево или спотыкался о невысокий куст. Доктор мучительно хватал ртом воздух, легкие его судорожно сжимались, стеснение в области сердца, изводившее его весь день, так и не проходила. Он пошел быстрее, чтобы как можно раньше добраться до мельницы и укрыться там от дождя. Он уже не пытался обходить коварные лужи на тропинке, а просто брел по щиколотку в воде, под ботинками хлюпала грязь, меховое пальто пропиталось влагой и отяжелело. Доктор плечом отворил с трудом поддавшуюся дверь мельницы, опустился на деревянный ящик и некоторое время жадно глотал ртом воздух. Он чувствовал, как на шее бешено пульсирует артерия, ноги у него окоченели, руки дрожали. Он находился на первом этаже заброшенного трехэтажного здания. Вокруг стояла полная тишина. После того, как отсюда вынесли все, что еще было пригодно к употреблению, в этом огромном, темном и грязном помещении воцарилась звенящая пустота; справа от двери стояли несколько ящиков из-под фруктов, железный желоб непонятного назначения и грубо сколоченный короб с надписью «На случай пожара!», однако песка в нем не было. Доктор разулся, стянул носки и выжал из них воду. Потом поискал сигареты, но обнаружил, что все они совершенно размокли. В слабом свете, проникавшем через оставшуюся открытой дверь, можно было разглядеть пол и ящики, которые едва выделялись из окутывавшей их темноты. Доктору показалось, что откуда-то раздался шорох. «Крысы? Здесь?» — удивился он и сделал несколько шагов вглубь помещения. Надев очки и прищурившись, он вгляделся в кромешный мрак. Но шорох больше не повторялся, поэтому он вернулся к двери, натянул носки и обул ботинки. Доктор попробовал зажечь спичку о подкладку пальто. Попытка увенчалась успехом, и при слабом огоньке в трех-четырех метрах от двери, у задней стены, обрисовались несколько ступеней лестницы, ведущей на второй этаж. Тогда доктор без какой-то определенной цели сделал пару неуверенных шагов вверх. Спичка быстро погасла, и у него не было ни причины, ни желания зажигать новую. Несколько мгновений он стоял в темноте, нащупывая руками стену, а потом начал было спускаться, чтобы выбраться, наконец, на дорогу к трактиру, но тут его ушей достиг едва слышный звук. «Это всего-навсего крысы». Доктору показалось, что звук доносится откуда-то издалека, с самого верхнего этажа. Ощупывая одной рукой стену, он начал подниматься по лестнице и едва только миновал несколько ступенек, как звук стал громче. «Это не крысы. Словно бы хворост потрескивает». Когда доктор добрался до лестничной площадки, до него уже долетали обрывки тихого, но все же явственно слышимого разговора. В дальней части второго этажа, примерно в двадцати-двадцати пяти метрах от неподвижно застывшего доктора, на полу, возле мерцающего костерка сидели две женщины. Пламя резко освещало их лица, отбрасывая на высокий потолок пляшущие тени. Женщины были заняты беседой, но смотрели не друг на друга, а на язычки огня, то и дело выскакивающие из тлеющего хвороста. «Что вы здесь делаете?» — громко спросил доктор и направился к ним. Женщины испуганно вздрогнули, но тут же с облегчением рассмеялись. «А, это вы, господин доктор!» Доктор подошел к костерку и сел на пол между ними. «Погреюсь немного, — сказал он, — если вы не против». Женщины тоже придвинулись поближе к огню, поджали под себя ноги и сидели так, беззвучно посмеиваясь. «Не угостите сигаретой? — спросил доктор, глядя поверх костра. — Мои превратились в губку». «Конечно, берите, — сказала одна из женщин. — Да вот, прямо рядом с вами, возле ноги». Доктор закурил и с наслаждением выдохнул клуб дыма. «Знаете, это все дождь, — пояснила одна из женщин. — Мы тут с Мари загрустили — никакой работы, в последнее время дела идут совсем плохо (она громко хихикнула), вот мы и застряли здесь». Доктор повернулся, чтобы тепло добралось и до другой половины тела. С тех пор, как он указал на дверь старшей из дочек Хоргоша, он никогда больше их не встречал. Он знал, что они все дни напролет проводят на мельнице, равнодушно поджидая, когда сюда зайдет «клиент» или когда их позовет трактирщик. «Вряд ли есть какой-то смысл ждать, — продолжала старшая. — Знаете, в иные дни они идут один за другим, а потом — никого, и приходится просто сидеть тут. Иногда мы прямо набрасываемся друг на дружку, такой здесь собачий холод. Да и страшно здесь одним…» Младшая Хоргош хрипло рассмеялась. «Страшно — не то слово!» и сюсюкая, словно маленькая девочка добавила: «Плохо нам тут одним». И обе коротко взвизгнули. «Можно еще сигарету?» — хмуро спросил доктор. «Конечно, берите, почему нет? Разве я могу вам отказать?» Младшая засмеялась еще громче и повторила, подражая голосу сестры: «Разве я могу вам отказать? Хорошо, правда, хорошо сказано!» Они вдруг оборвали свой хриплый смех и устало принялись глядеть на пламя. От тепла доктор почувствовал себя лучше, он подумал, не остаться ли еще на некоторое время, согреться, а потом собраться с силами и отправиться в трактир. Он сонно смотрел на огонь, слегка присвистывая носом при выдохе. Молчание прервала старшая Хоргош. Ее голос звучал устало, хрипло и был полон горечи. «Вы знаете, мне ведь уже за двадцать, и сестра ненамного младше. Мы как раз говорили об этом, когда вы вошли. И когда я думаю об этом, то не понимаю, куда мы так придем. Иногда человека все перестает радовать. Знаете, сколько нам удалось скопить денег? Можете себе представить? А, всех бы поубивала, честное слово!» Доктор молча смотрел на огонь. Младшая Хоргош безразлично уставилась в пространство перед собой; она широко расставила ноги, руками подперла поясницу и кивала головой, словно подтверждая слова сестры. «На шее у нас сидят маленький бандит, дурочка Эштике, да мать, которая только и умеет, что жаловаться да клянчить деньги, дай ей на это, дай на то — и что нам с ними делать? Да они способны догола нас обобрать, уж поверьте мне. Кончится тем, что мы бросим к черту эту поганую дыру и удерем в город… Если б вы только слышали, какую сцену она нам недавно закатила!.. Про то, да про се, да что мы себе вообразили, в общем… Достала нас уже такая жизнь, верно, Мари?» Младшая Хоргош со скукой отмахнулась. «Оставь, не заморачивайся! Или уходи, или оставайся. Тебя здесь никто не держит». Старшая сестра вспыхнула: «Ага, тебе бы хотелось, чтоб я убралась отсюда! Верно? Тогда бы все тебе одной досталось! Ну уж нет! Если уходить, так вместе!» Младшая скорчила гримасу: «Хватит, не ной, а то я сама разревусь». Старшая Хоргош уже была готова вновь на нее накинуться, но вместо этого зашлась вдруг резким кашлем. Они молча сидели возле тлеющего огня и курили. «Ничего, Мари, сегодня у нас будет полно денег — прервала молчание старшая сестра. — Представляешь, что тут скоро будет твориться?» Младшая раздраженно огрызнулась: «Они давно уже должны были заявиться. Сдается мне, дело нечисто». «Да ладно тебе, не ломай голову. Знаю я и Кранера, и всех остальных. Да он вот-вот прибежит, виляя хвостом, всегда так было и всегда так будет. Ты ведь не воображаешь, что он во всем признается?» Доктор поднял голову: «О каких деньгах вы говорите?» Старшая Хоргош быстро махнула рукой: «А, не важно. Грейтесь, доктор, не обращайте на нас внимания». Он посидел еще немного, потом попросил еще пару сигарет и сухие спички, и направился к лестнице. Без всяких затруднений он добрался до выхода. В щели между створками дверей проникал дождь. Головная боль немного утихла, головокружение полностью прошло, и только в груди по-прежнему теснило. Глаза доктора быстро привыкли к темноте, и теперь он уже прекрасно ориентировался на тропинке. Несмотря на свое состояние, шел он быстро, лишь изредка задевая куст или ветку; голову он повернул в сторону, чтобы дождь не бил прямо в лицо. Постояв пару минут под навесом, где раньше находились весы-платформа, он яростно зашагал дальше. Со всех сторон его окружали темнота и тишина. Доктор громко ругал госпожу Кранер, придумывая разнообразные планы мести, которые тут же забывал. Он снова чувствовал усталость, порой ему казалось, что если он не присядет где-нибудь, то немедленно свалится с ног. Доктор свернул на дорогу, ведущую к трактиру, и решил не останавливаться, пока не доберется до него. «Сто шагов осталось, не больше», — ободрял он себя. Он уже видел свет, исходивший от двери и окна трактира — единственное пятнышко в кромешном мраке, и это внушало ему надежду. Трактир был уже до смешного близко, как вдруг доктору показалось, что свет не приближается, а, скорее, отдаляется от него. «Ничего, сейчас все пройдет, я просто неважно себя чувствую», — подумал он и остановился. Доктор взглянул на небо, стремительно несущийся ветер ударил ему в лицо дождем, и он почувствовал, что ему сейчас необходима помощь. Но внезапно охватившая его слабость быстро прошла. Он свернул с дороги и уже стоял у самой двери трактира, когда его снизу окликнул чей-то тоненький голосок: «Дядя доктор!» Младшая из дочек Хоргоша, Эштике, вцепилась в его пальто. Ее соломенного цвета волосы и доходящий до щиколоток кардиган насквозь промокли. Голову она опустила, а ее руки так сжимали пальто доктора, словно «у нее другого дела нет, кроме как цепляться за него». «Это ты, Эштике? Чего ты хочешь?» Девочка не ответила. «Что ты здесь делаешь в такую пору?». Доктор вначале несколько растерялся, потом попытался освободиться, но Эштике — словно от этого зависела вся ее жизнь — не отпускала его. «Да пусти же! Что с тобой? Где твоя мать?» Доктор схватил девочку, которая вдруг отдернула руку, но тут же снова вцепилась в пальто и застыла, не поднимая головы. Доктор раздраженно ударил Эштике по руке и, чтобы освободиться, непроизвольно попятился, но, на беду, споткнулся, замахал руками, тщетно пытаясь сохранить равновесие, и во весь рост растянулся в грязи. Девочка испуганно отбежала к окну трактира и, напряженно следила оттуда, как это огромное тело медленно поднимается с земли и направляется к ней. «Иди сюда! Сейчас же иди сюда!». Эштике неподвижно стояла, прислонившись к оконному карнизу, затем, оттолкнулась от него и, по-утиному ступая, неуклюже выбралась на дорогу. «Этого мне только еще не хватало», — в ярости пробормотал доктор и закричал вслед девочке: «Только тебя мне не хватало! Куда ты? Постой! Иди сюда!» Он растерянно стоял перед дверью трактира, не зная, что ему делать — довести ли до конца дело, ради которого он вышел из дому, или идти за девочкой. «Ее мать здесь пьянствует… Старшие сестры на мельнице, брат… кто знает, может, грабит какую-нибудь лавку в городе, а она бродит здесь в таком тонком платьице. И как только небо на них не рухнет!» Доктор выбрался на дорогу и закричал в темноту: «Эштике! Я не хотел тебя обидеть! Да что с тобой такое? Иди сюда!» Ответа не было. Доктор пошел за девочкой, с досадой размышляя, что не стоило вообще выходить из дому. Он промок до нитки, плохо себя чувствовал, а тут, вдобавок ко всему, еще этот ребенок!.. Слишком много всего случилось с ним после того, как он пустился в путь, и теперь в голове у него все спуталось. С горечью он осознал, насколько хрупким оказался порядок, который он создавал годами и с еще большей досадой увидел, что и сам — несмотря на свой крепкий организм — сильно сдал: одна небольшая прогулка до трактира («и я ведь отдохнул!») и вот, пожалуйста, он уже еле дышит, в груди теснит, слабость в ногах, силы покинули его. И что хуже всего — он бессмысленно бродит туда-сюда, не имея ни малейшего понятия, почему он должен, как сумасшедший, мотаться под проливным дождем за какой-то девчонкой. Он еще раз крикнул в том направлении, в котором, вероятно, пошла Эштике, затем остановился, охваченный яростью, осознав, что уже не сможет ее догнать. Самое время было, наконец, собраться с мыслями. Он повернулся и с удивлением понял, что удалился от трактира на изрядное расстояние. Доктор направился обратно, но не прошел и пары шагов, как у него потемнело в глазах, он почувствовал, что ноги скользят по грязи, а потом понял, что упал на землю и катится куда-то вниз, после чего, наконец, потерял сознание. С большим трудом доктор постепенно пришел в себя. Он не помнил, как попал сюда, рот его был забит грязью, и от ее резкого вкуса его начинало тошнить. Пальто было перепачкано, ноги окоченели от холода и сырости, но как ни странно, с тремя сигаретами, которые он одолжил у дочек Хоргоша и все это время сжимал в горсти, чтобы они не промокли, ничего не случилось. Доктор быстро сунул их в карман и попытался встать. Его ноги снова и снова скользили по склону грязной канавы, и только после нескольких попыток ему удалось выкарабкаться на дорогу. «Сердце! Мое сердце!» — мелькнуло у него в голове, и он испуганно схватился за грудь. Он вдруг почувствовал огромную слабость и понял, что как можно быстрее должен попасть в больницу. Но струи дождя с неизменной силой хлестали по большаку, лишал его планы всякой надежды. «Надо отдохнуть. Где-нибудь под деревом… Или пойти в трактир? Нет, лучше отдохну где-нибудь здесь». Доктор сошел с дороги и примостился под росшей неподалеку старой акацией. Он подогнул под себя ноги, чтобы не сидеть прямо на голой земле. Он старался ни о чем не думать, а просто тупо смотрел в пространство перед собой. Так прошли две минуты или, быть может, несколько часов — точно он не мог сказать. На востоке постепенно светало. Доктор в отчаянии, но с некоторой смутной надеждой наблюдал, как свет безжалостно озаряет все вокруг. Свет дарил надежду, но и вызывал страх. Доктору хотелось оказаться сейчас в теплой уютной комнате, под наблюдением симпатичных медсестер, поесть горячего мясного супа, а потом повернуться лицом к стене. Он заметил трех типов, которые шли мимо дома дорожника. Он находился далеко от них, безнадежно далеко, он не мог их слышать, только видел, как один из них, невысокий парнишка, что-то с жаром объясняет другому типу, а еще один следует позади, отставая на пару метров. Когда троица поравнялась с доктором, он узнал их и попытался окликнуть, но ветер относил его голос, шум дождя заглушал его, поэтому троица не остановилась, а продолжала идти дальше, явно направляясь к трактиру. Доктор удивился, увидев этих двух бродяг, о которых говорили, что они давно мертвы, но тут же забыл обо всем: в ноге он ощутил резкую боль, в горле пересохло. Уже наступило утро. Доктор решил добраться до города — возвращаться в трактир ему не хотелось. Он скорее тащился, чем шел, мысли в голове путались, его то и дело пугали голоса, раздававшиеся откуда-то сверху. Позади крутилась стая ворон, и ему казалось, что она следует за ним и уже никогда не отстанет. После полудня, когда он достиг элекской развилки, силы уже почти покинули его, так что он даже не смог забраться в повозку; направлявшемуся домой Келемену пришлось втащить его и положить на солому за козлами. Здесь он почувствовал себя легче, и еще долго, пока его не убаюкало качание повозки, в ушах у него эхом отдавались слова, которые с укоризной произнес кондуктор: «Эх, не стоило вам, господин доктор! Не стоило!»

IV. Работа пауков I

Горизонтальная восьмерка

«Печку бы затопил!» — сказал Керекеш, хуторянин. Осенние слепни с гудением носились вокруг покрытого трещинами плафона, выписывая в слабом свете неровные восьмерки. Снова и снова ударялись они о грязный фарфор, чтобы после глухого удара свалиться обратно в сотканную ими невидимую сеть и продолжать бесконечное непрерывное движение по замкнутой траектории до тех пор, пока не погасят свет; но рука, которой предстояло совершить это безжалостное действие, все еще подпирала небритое лицо, принадлежавшее хозяину трактира. В его ушах шумел, не желая переставать, дождь, сонно прищурив глаза, он поглядел на слепней и пробормотал: «Чтоб вас черти взяли!» Халич сидел в углу возле двери на ветхом стуле с железным остовом, в застегнутой до подбородка служебной штормовке, которую — чтобы сесть — ему пришлось задрать до паха, поскольку, откровенно говоря, ни дождь, ни ветер не пощадили ни штормовку, ни ее владельца. Они обезобразили и сделали расплывчатыми очертания Халича, вымочили из куртки всю упругость, так что она защищала не от шумящих вод судьбы, а, скорее, как сам Халич часто говаривал «от слез роковых внутренних дождей» которые, вытекая из высохшего сердца, ночью и днем беспрестанно омывали его беззащитные внутренности. Лужа вокруг его сапог всё увеличивалась, руки обременял уже опустевший стакан, и он напрасно пытался не слышать: сзади, облокотившись на «бильярдный стол», уставившись слепым взглядом на трактирщика, Керекеш медленно процедил сквозь зубы, а затем грубо, жадно проглотил вино. «Печку, говорю, затопи…» — повторил он и склонил голову чуть вправо, чтобы не упустить ни единого звука. Запах плесени, доносящийся из углов, обволакивал кольцом спускающийся по задней стене авангард рыжих тараканов, за которым вскоре явились и основные силы и разбежались по замасленному полу. Трактирщик ответил Керекешу непристойным жестом, а затем с хитрой улыбкой сообщника поглядел во влажные глаза Халича, но тут же услышал грозные слова хуторянина («Ты что мне там показываешь, придурок?») и испуганно съежился. За обитой жестью стойкой, на стене криво висел покрытый пятнами известки, кусок плаката, напротив, вне круга света лампы, рядом с выцветшей рекламой «кока-колы» торчала металлическая вешалка с забытыми кем-то запыленной шляпой и халатом — издали эта композиция походила на висельника. Керекеш направился к трактирщику, сжимая в руке опустошенный стакан; пол поскрипывал под его ногами. Он слегка кренился вперед, его огромное тело казалось, заполнило собой почти все помещение, как моментально суживается пространство вокруг вырвавшегося из загона быка. Халич увидел, как трактирщик исчез за дверью, ведущей в кладовую, и услышал, как тот быстро защелкнул за собой засов. Он испугался, что сейчас что-то случится, но несколько успокоился, приняв во внимание, что в этот раз не ему придется прятаться среди годами неподвижно громоздящихся друг на друга мешков с искусственными удобрениями, садовых инструментов и корма для свиней, обоняя резкие запахи и прижимаясь спиной к холодной как лед двери. Он даже почувствовал радость или, лучше сказать, некоторое удовлетворение, что вышеуказанный хозяин искрящихся вин сейчас, став пленником несокрушимой силы хуторянина, ждет шороха, который позволит ему выйти из кладовки. «Еще бутылку», — раздраженно потребовал Керекеш. Он вытащил из кармана пачку купюр, но так быстро, что одна — с достоинством покачавшись в воздухе — упала на пол рядом с громоздкими башмаками своего владельца. Халич — поскольку ему были известны законы момента, когда становится ясно, что сейчас сделает другой, и что следует предпринять самому — сразу же встал, подождал немного, не наклонится ли хуторянин за деньгами, затем откашлялся, подошел, собрал в горсть свои последние гроши и разжал ладонь. Монеты, звеня, разлетелись по полу, и — когда последняя улеглась неподвижно — Халич опустился на колени, чтобы собрать их. «Мою сотню тоже подбери!» — прогромыхал над ним Керекеш, и Халич, хорошо знающий, как устроен мир («Я-то насквозь все вижу!») с хитрой преданностью слуги, услужливо, молча и с ненавистью поднял деньги и протянул их хуторянину. «В номинале только ошиблись», — сказал он, внутренне дрожа от страха. — «Только в номинале…» Теперь, услышав приглушенные слова хуторянина («Так что там?») он вскочил, отряхнул колени и с надеждой, но на подобающей дистанции от Керекеша облокотился о стойку, словно не был уверен, к кому именно относились только что прозвучавшие слова. Керекеш, казалось, колебался — если такое было вообще возможно — и прозвучавший в тишине едва слышный голос Халича («Ну, сколько нам еще ждать?») многократно усилился, как всякое слово, которое уже нельзя взять обратно. Вынужденный находится рядом с такой могучей силой и дистанцироваться от случайно вырвавшихся у него слов, он ощутил некое смутное чувство товарищества с Керекешем, единственной доступной для него формой которого было — поскольку не только уязвленное самолюбие, но и каждая его клетка протестовала против невозможности вырваться из всеобщего братства трусов — испуганное сотрудничество. Когда хуторянин медленно повернулся к нему, таящаяся в Халиче преданность уже уступила место волнению, поскольку он гордо констатировал, что «вслепую сделанный выстрел всё же попал в цель». Все произошло совершенно неожиданно, так что его собственный голос не был подготовлен к тому, чтобы отразить и каким-то образом нейтрализовать явное удивление хуторянина, быстро — в качестве немедленного и безоговорочного отказа — он добавил: «Конечно, мне до этого и дела нет…» Керекеш начал терять терпение. Он опустил голову и заметил, что на стойке перед ним выстроились вымытые бокалы для вина; он уже поднял было кулак, но в этот момент трактирщик вышел из кладовки и остановился на пороге. Привалившись плечом к двери, он потирал глаза. Пары минут, проведенных на задворках его владения, было достаточно, чтобы опыт смыл внезапный, и, как не погляди, смехотворный испуг («Как он набросился! Словно дикий зверь!») с кожи, поскольку глубже нее вряд ли что-то могло проникнуть, а если бы такое и случилось, то это было бы подобно камню, брошенному в бездонный колодец». «Еще бутылку!» — повторил Керекеш и швырнул на стойку деньги. Затем, поскольку трактирщик все еще посматривал на него издалека, не решаясь приблизиться, добавил: «Да не бойся, ты, придурок. Я тебя не трону. Только палец больше не показывай». К тому моменту, когда Керекеш вернулся на свое место у «бильярдного стола» и осторожно, словно опасаясь, что кто-нибудь выдернет из-под него стул, сел, трактирщик уже успел поменять руку, поддерживающую подбородок; его лисьи глаза цвета сыворотки покрыла дымка недоверчивости и тоски по чему-то осязаемому; его белое как мел лицо излучало затхлое тепло вечной готовности, от которой кожа становилась рыхлой, а ладони влажными, его тонкие, лоснящиеся, вытянутые пальцы, которые за годы работы обрели идеальную форму, опущенные плечи, выпирающий пупок… все было неподвижно, лишь пальцы ног шевелились в разношенных туфлях. Лампа, висевшая до того словно парализованная, вдруг начала раскачиваться, и ее узкий круг света, оставлявший в тени потолок и верхнюю часть стен, слабо озарил трех человек внизу, стойку, уставленную засохшими булочками, лапшой для супа и стаканами для вина и палинки, столы, стулья и одуревших слепней; так что в вечерних сумерках зал трактира стал похож на корабль в штормовую погоду. Керекеш откупорил бутылку, свободной рукой поставил перед собой стакан и так сидел неподвижно некоторое время — вино в одной руке, стакан в другой — словно забыл, что надо делать, или же просто в темноте, в которой он жил, на время умерли все слова и звуки, и так слепо и глухо стало невесомым все, что окружало его даже собственное тело, зад, руки и расставленные ноги; словно он разом утратил малейшую способность к осязанию, вкусу и обонянию, и, возможно, сейчас в его глубокой бессознательности остались только грохот крови внутри и холодная механика органов, поскольку таинственные центры полушарий вновь погрузились в адскую тьму, недоступную воображению область, откуда приходилось снова и снова вырываться. Халич, не зная, как все это понимать, нервно ерзал туда-сюда на месте, поскольку ему казалось, что Керекеш следит за ним. Было бы слишком самонадеянно принять его неожиданную неподвижность за нечто вроде неторопливого приглашения; в мертвом взгляде, обращенном к нему, Халич чувствовал скорее неопределенную угрозу; напрасно он рылся в памяти, он не причинил никаких обид, за которые в эту минуту его можно было бы привлечь к ответственности, тем более, что в тяжелые часы, когда «страдающий человек» погружается в освобождающие глубины самообвинения, он признался себе, что его пятьдесят два легко ускользнувших года столь же незначительны на фоне великой борьбы за существование, как незаметен дым папиросы в пылающем вагоне поезда. Это краткое, неопределенное чувство вины (да было ли оно вообще? Ведь когда «ореол греха перегорает, словно изношенная лампочка», то мрак можно легко отождествить с нечистой совестью) исчезло прежде, чем могло бы проникнуть глубже в душу, и уже растворилось в истерике нёба, горла, пищевода и желудка, в той первой и последней потребности, которая преследовала его задолго до того, как в нем могла возникнуть надежда, что придут Шмидты и отсчитают «то, что ему причитается». Холод только больше усугублял ситуацию, так что единственный взгляд на ящики с вином, уложенные друг на друга возле стула трактирщика, закрутил его воображение в опасном водовороте, который окончательно поглотил угрозу, особенно тогда, когда он, наконец, услышал, как булькает вино, льющееся из бутылки хуторянина. Халич не мог устоять: высшая сила притянула его взгляд, стремящийся увидеть в стакане мимолетный жемчужный блеск. Трактирщик, опустив глаза, слышал, как скрипит пол под сапогами приближающегося Халича, но не поднял взгляда даже тогда, когда ощутил кисловатое дыхание, на его лице, покрытом бисеринками пота, отсутствовало малейшее любопытство, поскольку он знал, что в третий раз отказать он не сможет. «Послушай, дружище… — Халич обстоятельно прочистил горло. — Один стаканчик, только один!». Серьезный, уверенный в себе, более того — кредитоспособный, он смотрел на трактирщика ясным взглядом, подняв указательный палец: — «Ты же знаешь, скоро здесь будут Шмидты…» Зажмурив глаза, он поднял стакан и неторопливо, мелкими глоточками стал пить, слегка запрокинув голову, а когда осушил до дна, подержал некоторое время, приложив к губам, чтобы дать скатиться последней капле. «Доброе винцо», — смущенно прищелкнул он языком, и мягким, неуверенным движением поставил стакан на стойку, словно надеясь на что-то в последний миг, затем медленно повернулся и, бормоча про себя («Что за бурда!»), побрел на прежнее место. Керекеш опустил отяжелевшую голову на зеленое сукно «бильярдного стола», трактирщик, осененный светом лампы, потер занемевший зад, а затем тряпкой принялся очищать вокруг себя паутину. «Слушай, Халич… Скажи, что там?» Халич недоуменно посмотрел на него: «Где?» Трактирщик повторил. «А, в клубе?.. Ну, — почесал он голову, — ничего особенного». «Ладно, что показывают-то?» «А… — махнул рукой Халич. — Я этот фильм раза три уже смотрел. Я же, собственно, только жену проводил, а сам сразу пошел сюда». Трактирщик снова сел на стул, оперся о стену и закурил. «Скажи, наконец, какой фильм?» «Ну, этот, как его там… «Скандал в Сохо»». «Вот как?» — кивнул головой трактирщик. Стол, за которым сидел Халич, скрипнул, затем долгим треском вздохнула гнилая крышка стойки, словно бы тихо сдвинулось с места старое колесо повозки, разорвав монотонное гудение слепней, воскрешая прошлое и в то время повествуя о непрерывном упадке. И на треск дерева, как рука, бессильно листающая пахнущую пылью книгу, стараясь отыскать исчезнувшую основную мысль, задал вопрос завертевшийся над трактиром ветер, чтобы отнести «дешевую видимость ответа» ленивой грязи и создать притяжение между деревьями, воздухом и землей, а затем отыскать в незаметных щелях в стенах и двери путь к изначальному звуку — отрыжке Халича. Хуторянин громко храпел за «бильярдным столом», из уголков раскрытого рта текла слюна. Неожиданно, словно медленно приближающийся издалека шумящее пятно, в котором нельзя с уверенностью распознать — то ли это рев бредущего домой стада коров, то ли тарахтенье украшенного флажками школьного автобуса, то ли музыка военного оркестра — из глубокой заводи желудка Керекеша поднялось вверх нераспознаваемое ворчание, которые затем разбилось о сухие, неподвижные губы — можно было различить только что-то вроде «шлюха…» и то ли «больше», то ли «вошь». Ворчание, наконец, завершилось ударом, направленным на кого-то или на что-то, находящее перед ним. Стакан опрокинулся, вино, словно очертания сбитого и расплющенного трупа собаки, растеклось по сукну, а затем, стремительно меняя очертания, впиталось, так что на его месте осталось лишь пятно сложно определимой формы (впиталось? или протекло сквозь щели в сукне и расплылось по поверхности потрескавшейся доски, образовав там систему то соприкасающихся, то отделяющихся друг от друга озер… Все это не имело для Халича никакого значения, поэтому…). Халич резко втянул воздух. «К черту эту пьяную скотину!» И дико погрозил кулаком в сторону Керекеша, затем с бессильной яростью, словно не желая верить собственным глазам, и одновременно в качестве объяснения повернулся к трактирщику и яростно сказал: «Расплескал тут…» Тот долго, со значением посмотрел на Халича и только потом бросил искоса короткий взгляд на хуторянина, точнее — не на него самого, а только в ту сторону, чтобы быстро определить степень нанесенного ущерба. Он оценил раздражение неискушенного в подобных Халича пренебрежительной улыбкой, слегка кивнул головой и перевел разговор на другую тему. «Что за тупая скотина, эта падаль, не правда ли?» Халич растерянно посмотрел на трактирщика, полуприкрытые глаза которого издевательски поблескивали, покачал головой и критически оглядел растянувшегося, словно бычья туша, хуторянина. «Как ты думаешь, — глухо спросил он, — сколько такому надо есть?» «Есть? — фыркнул трактирщик. — Он не ест, он жрет!» Халич подошел к стойке и облокотился об нее. «Он слопает за один присест полсвиньи. Веришь?» «Верю». Керекеш громко всхрапнул и затих. С изумлением и страхом смотрели они на неподвижное, спокойное, гигантское тело, голову, усеянную кровоподтеками, исчезающие во мраке под «бильярдным столом» грязные башмаки, как рассматривают спящего хищного зверя, отделенные от него двойной гарантией безопасности — сном и решеткой. Халич искал и вот нашел — на миг? на минуту? — общность с трактирщиком, то тепло взаимной зависимости запертой в клетке гиены и кружащего над ней на свободе стервятника, когда даже полное ничтожество может рассчитывать на приязнь… Оба внезапно очнулись от громкого хлопка, прозвучавшего так, словно над ними раскололось небо. Трактир озарило ярким светом, и почти можно было почувствовать запах молнии. «Совсем близко ударило…» — начал было Халич, но в это время кто-то энергично постучал в дверь. Трактирщик вскочил, но открывать пошел не сразу, так как почувствовал, что между ударом молнии и стуком в дверь существует некая зависимость. Он только тогда собрался и пошел открывать дверь, когда снаружи в нее начали колотить. «Да что вы…» Халич вытаращил глаза. Сперва из-за спины трактирщика он не увидел ничего, затем — два тяжелых сапога и водонепроницаемый плащ, а затем разглядел одутловатое лицо Келемена и его промокшую шоферскую кепку. Оба облегченно вздохнули. Вновь прибывший, ругаясь, стряхнул с плаща воду, яростно швырнул его на печку, а затем рявкнул на трактирщика, который все еще возился с засовом: «Вы что, оглохли? Я дергаю эту чертову дверь, тут бьет молния, а мне никто не открывает!» Трактирщик, вернувшись за стойку, налил стакан палинки и поставил перед стариком. «Такой гром — это же просто удивительно», — оправдывался он. Колючими глазами он изучал гостя, с лихорадочной быстротой пытаясь определить, каким ветром занесло его сюда в такую погоду, почему в его руках дрожит стакан, и отчего так загадочно блестят глаза. Ни трактирщик, ни Халич пока что ни о чем не спрашивали; снаружи снова громко затрещало небо, и загрохотал дождь, обрушившись на землю единой колоссальной массой. Старик, выжав воду из кепки, несколькими привычными движениями вернул ей прежнюю форму, надел на голову и с озабоченным лицом выпил палинку. Сейчас, в первый раз после того, как он запряг коней и, затаив дух, отыскал в кромешной тьме заброшенную дорогу, по которой с незапамятных времен никто не ездил (так что вся она заросла травой), промелькнули перед его внутренним взором взволнованные морды двух лошадей, недоуменно оглядывающихся на растерянного, но отважного хозяина, он видел их нервно подрагивающие крупы, слышал их тяжелое дыхание и отчаянный скрип телеги на дороге, полной опасных рытвин, и видел себя самого, стоящего на козлах, сжав поводья, по колено забрызганного грязью, наклонившегося навстречу бьющему в лицо ветру, и, по сути, он только теперь понял, что на самом деле произошло; он знал, что без них он никогда не поехал бы, «нет другой силы», которая могла бы заставить его, поэтому он уже полностью уверился в том, что это правда, ведь — наконец-то — его ведет высшая сила, как рядового на поле боя, который заранее предчувствует приказ генерала и исполняет его прежде, чем тот будет отдан. Безмолвные образы вновь и вновь проходили у него перед глазами во все более строгой последовательности, словно все то, что человек считает важным сберечь, образовало единый независимый и неизменный порядок; и до тех пор, пока память старается недолговечное, легко ускользающее «сейчас» наполнить уверенностью и связать с жизнью, соединить живые нити правил этого порядка в свободной череде событий, человек вынужден перебрасывать мост между жизнью и воспоминаниями не с чувством свободы, но, скорее, со стесненным удовлетворением владельца; поэтому теперь, вспомнив все, что произошло, он почувствовал ужас, хотя очень скоро он начнет цепляться за свои воспоминания, и еще не раз в «последние оставшиеся ему годы» он мысленно вернется к этим образам, когда в самые мрачные ночные часы, высовываясь из обращенного на север окна своего дома, будет в одиночестве дожидаться рассвета. «Откуда вы?» — спросил, наконец, трактирщик. «Из дому». Халич с удивленным лицом подошел ближе. «Это ведь, по крайней мере, полдня пути…» Пришлец молча закурил. «Пешком?» — неуверенно поинтересовался трактирщик. «Какое там. На лошадях, в повозке. По старой дороге». Напиток уже согрел его, прищурившись, переводил он взгляд с одного лица на другое, но ничего не говорил, не зная, как начать, поскольку случай не был благоприятным: поскольку момент был не вполне подходящим, вернее — он не мог точно определиться, ибо не знал, на что именно он рассчитывает, и хотя ему было ясно, что ощущение пустоты и скуки, исходившее от стен, является чистой видимостью, ведь (правда, речь идет только о награде вестнику) уже теперь в этой невидимой, но осязаемой точке пересечения всего поселка можно было различить лихорадочное оживление последующих часов, уже близящийся дикий, праздничный шум, и все же он рассчитывал на большее, гораздо большее внимание, чем ему могли предложить трактирщик и Халич вместе взятые, поскольку он чувствовал, что судьба несправедлива к нему, раз в решающий момент посылает этих двух человек: трактирщика, от которого его отделяла «бездонная пропасть», как и он для него всего лишь «прохожий», или, точнее, один из «клиентов»… и Халича, этого «высохшего пузыря», с котором и говорить не стоит о таких вещах как «дисциплина, решительность, готовность к бою и надежность». Трактирщик напряженно смотрел на затененный затылок шофера, медленно, осторожно втягивая воздух. А Халич — до того момента, пока шофер не начал, наконец, свою речь — думал: «Видать, кто-то умер». Новость стремительно распространилась по поселку, и тех тридцати минут, пока трактирщик отсутствовал, было вполне достаточно Халичу, чтобы тайком выяснить, что на самом деле скрыто за этикетками выстроившихся на стойке бутылок с вызывавшей у него множество ассоциаций надписью «РИСЛИНГ», и у него хватило времени, чтобы — в присутствии одно спящего и одного клюющего носом — на основании молниеносно полученного опыта подтвердить давнее предположение, что при смешивании вина с водой цвет получившейся смеси обладает обманчивым сходством с оригинальным цветом вина. В то время, когда он удачно завершил свое исследование, госпоже Халич, направлявшейся к трактиру, показалось, что над мельницей пролетела падающая звезда. Она остановилась, приложила руку к сердцу, но напрасно изучала она упрямым ищущим взглядом небеса, заполненные, казалось, множеством гудящих колоколов, ей пришлось признать, что, скорее всего, у нее зарябило в глазах от неожиданного волнения. Однако неуверенность, сам факт возможности в этой заброшенной местности подобного события с такой тяжестью навалилось на нее, что она передумала, повернула обратно к дому, отыскала там под грудой туго накрахмаленного белья потертую Библию и, прижав ее к груди, с растущим сознанием собственной вины вновь отправилась в путь. Она свернула на шоссе на том месте, где висела табличка с названием поселка и сделала — лицом к безжалостно хлещущему дождю — сто семь шагов до трактира — в то время как внутри нее зрело осознание случившегося. Чтобы выиграть время — поскольку от возбуждения слова хаотично крутились в ее сознании, и поскольку она хотела сформулировать свое послание («Наступают библейские времена!») с ослепительной, безоговорочной ясностью — госпожа Халич остановилась у двери трактира и только тогда открыла дверь, чтобы поставив ногу на порог, с пораженным лицом возгласить: «ВОСКРЕСЕНИЕ!», когда уже было ясно, что она безошибочно нашла подходящее слово, своей лаконичностью только усиливавшее тот захватывающий эффект, который мог вызывать факт сам по себе. На ее крик хуторянин вскинул голову, шофер так вскочил, словно его укололи, а что касается трактирщика, тот тоже не бездействовал: с такой силой и опрометчивой внезапностью оттолкнул себя назад, что врезался головой в стену, и на короткое время у него в глазах потемнело. Однако они тут же узнали госпожу Халич. Трактирщик не удержался от восклицания («Да что это такое, бога ради, что с вами, госпожа Халич?»), а затем попытался ввинтить обратно в дверь вырванный с мясом засов. Халич в большом смущении оттащил свою жену к стоящему рядом с ним стулу (что было нелегко: «Иди сюда, бога ради, дождь льет!»), затем, согласно кивая головой, успокаивал тараторящую супругу, и приступы слов, в которых звучали то надменный пафос, то жалобный испуг, стихли только тогда, когда госпожа Халич, придя в бешенство от насмешливых перемигиваний шофера и трактирщика, крикнула: «Ничего смешного! Ну вот ни капельки!», и Халичу удалось, наконец, усадить ее на стул рядом с собой. Тогда она обиженно замолчала, прижала к груди Библию и стала смотреть поверх голов грешников в некую озаренную нездешним светом высь, и ее глаза заволокла обретенная уверенность. Как жердь из земли, так и она выступала сейчас из магнитного поля, созданного опущенными головами и согбенными спинами; и место, которое она в ближайшие часы не собиралась покидать, было словно брешь в закрытом пространстве трактира — брешь, через которую беспрепятственно проходил воздух, чтобы разогнать парализующие, ледяные, ядовитые испарения. В напряженной тишине было слышно только упорное гудение слепней, да из-за окна слышался безостановочный шум дождя, и эти два звука объединяло все чаще слышавшееся потрескивание гнущихся под ветром акаций, в ножках столов и несущей конструкции стойки шла странная ночная работа, неровно пульсирующие сигналы которой отмеривали отрезки времени, безжалостно установив пределы территории, куда не могло поместиться ни одно слово, ни одна фраза, ни одно движение. Единым пульсом билась эта ночь конца октября: словами и воображением невозможно было постичь странный ритм, отдающийся в деревьях, в дожде, в грязи, в сумраке, в медленно наплывающей темноте, в промокших тенях и устало работающих мускулах, в тишине, в людских вещах, в колышущихся изгибах шоссе; волосы развивались в ином ритме, чем разлезающиеся ткани тела; рост и распад двигались в разных направлениях; однако эти тысячи отдающихся эхом стуков, этот хаотично звучащий шум ночи образовывали сливались в единый общий ритм, чтобы скрыть свое отчаяние: за одними вещами внезапно появлялись другие, и вне пределов взгляда они уже не объединялись. Дверь, вечно открытая настежь, никогда не отпирающийся замок. Брешь, трещина. Трактирщик, признав, что его усилия напрасны, поскольку в прогнившей двери нельзя было найти ни одного живого места, отбросил щеколду и заменил ее клином. С досадой вернулся он на свой стул («Щель останется щелью», — успокоил он себя), чтобы, пока это возможно, покоем своего тела противостоять все больше усиливавшемуся беспокойству, освободиться от которого — и он это прекрасно знал — у него вряд ли получится. Поэтому все было напрасно: и внезапно охватившее его желание отомстить госпоже Халич тут же сменилась беспредельным отчаянием. Он оглядел столы, прикинул, сколько осталось еще вина и палинки, затем встал и закрыл за собой дверь в кладовку. Здесь, где его сейчас никто не видел, он дал волю своей ярости: угрожающе размахивая руками, корча пугающие гримасы, он бегал среди запаха ржавчины («запах любви» — так называл он его много раз в те времена, когда это помещение служило штаб-квартирой девицам Хоргош) по не менявшемуся годами установленному маршруту, как всегда, когда для решения спешных проблем требовалось длительное уединенное размышление: по направлению к окну, защищенному от воров железными решетками в два пальца толщиной и густой сетью паутины, затем к мешкам с мукой, мимо высящихся полок с едой прямо к стоящему между ними столику, где хранились его деловые книги, записи, табак и личные вещи. От столика он направился обратно к окошку и там — после того, как уже без былого пыла попытался пристыдить Создателя, почему, дескать, тот пытается испортить ему жизнь «проклятыми пауками» — переступил через кучу рассыпанного зерна и снова оказался возле железной двери. Полная чушь: он не верит ни в какое воскресение, он оставляет эти россказни госпоже Халич, он-то хорошо знает все эти штучки… И все же он испытывал некоторое беспокойство — а если выяснится, что мертвый все же воскрес? Не было никаких причин подвергать сомнению то, о чем уверенно рассказал тогда младший Хоргош; он отозвал мальчика в сторону, чтобы основательно «допросить» обо всех подробностях; и, несмотря на то, что некоторые мелочи показались ему подозрительными, что некоторые столпы этой истории «стояли не так, как должны были бы стоять», ему не приходило в голову, что весь рассказ Хоргоша — выдумка от первого до последнего слова. Да с какой стати, спрашивал он, по какой причине понадобилась мальчишке так нагло врать? Хотя со своей стороны он готов был поклясться, что мир еще не видел более испорченного щенка, и тем не менее он не желал поверить, что ребенок способен такое придумать — без чьей-то посторонней помощи. В то же время он был полностью убежден: от того, что кто-то якобы видел их в городе, факт смерти остается фактом. Впрочем, он ни капли не удивился: чего иного можно было ожидать от Иримиаша? Со своей стороны он был склонен поверить чему угодно, если речь шла об этом грязном бродяге, поскольку бесспорно — он и его дружок были парой отменнейших негодяев. В одном он был уверен наверняка: как бы там ни было, а он колебаться не станет — за вино им придется заплатить. В конце концов, его не волнует, пусть они даже привидения, но тот, кто здесь пьет, тот платит. Он не может нести убытки. Не для того он «горбатился всю свою жизнь», не для того проливал горький пот, открыв этот трактир, чтобы «какие-то там бездельники» даром дули его вино. Широкие жесты не в его духе, и в кредит он продавать не станет. Впрочем, не следует исключать, что Иримиаша все-таки задавил автомобиль. И что? Разве кроме него никто не слышал о такой штуке как летаргия? Кому-то удалось вернуть этих двоих к их жалкой жизни — и что дальше? По его мнению, медицина достигла таких успехов, что и представить себе трудно, так что было бы большим недомыслием отрицать подобную возможность. А в общем, так или иначе, они его не интересуют: не из того теста он слеплен, чтобы испугаться какого-то подозрительного «покойника». Трактирщик сел за столик, смахнул с него паутину, раскрыл инвентарную книгу, достал лист бумаги и изжеванный с тупого конца карандаш и, лихорадочно подытоживая данные, приведенные на последней странице, набросал на бумаге грубые цифры под аккомпанемент собственного неразборчивого ворчания:

10 × 16 п. а/4 × 4

9 × 16 б. а/4 × 4

8 × 16 в. а/4 × 4

Итого: 2 ящ. 31,50

3 ящ. 5,60

5 ящ. 3,-

Задумчиво и гордо смотрел он на кренящиеся справа налево цифры и испытывал огромную ненависть к миру, в котором возможно, чтобы эти грязные негодяи вновь выбрали его мишенью для своих гнусных планов; обычно он умел подчинять внезапно вспыхивающие в нем гнев и презрение («Он по натуре человек добрый», — частенько говаривала его жена соседкам в городе) великой мечте своей жизни; он знал — для того, чтобы она когда-нибудь стала реальностью, следует быть бдительным: одно опрометчивое слово, один поспешный расчет, и все сразу же рухнет. Но «порой против натуры не попрешь», и в таких случаях он всегда нес убытки. Трактирщик был доволен сложившимся положением, но ему пришло в голову, из чего можно выстроить «базис» для осуществления своей великой мечты. Уже подростком он умел извлечь пользу из окружавших его отвращения и ненависти. После этого он — ясное дело — не может совершить подобной ошибки! И когда он порой приходил в ярость, то запирался здесь, в кладовке, чтобы перебеситься втайне от некомпетентных глаз. Он умел соблюдать осторожность — даже в таких случаях он старался не причинить себе никакого убытка: бил ногой по стене или, самое большее, разбивал о дверь пустой ящик («На, получай!»). Однако сейчас он не мог себе позволить и этого — его могли услышать в зале. И, как было уже не раз, спасением для него стали цифры. В них он прозревал таинственную очевидность, некую глупейшим образом недооцененную «благородную простоту», так что между этими двумя возникает сознание, от которого по позвоночнику пробегает дрожь: «Перспективы существуют». Но есть ли такая серия цифр, которая способна победить этого Иримиаша — костлявого, с серыми волосами, с безжизненным взглядом, с лошадиной мордой, этот кусок дерьма, этого червяка, место которому в выгребной яме? Где та цифра, которая одолеет этого фантастического лицемера, это дьявольское отродье? Не заслуживающий доверия? Бессовестный? Да разве хватит для него слов? Все формулировки недостаточно выразительны. Здесь нужны не слова, а сила. Сила, которая поможет, наконец, вышвырнуть его. Да, сила, а не пустая болтовня. Трактирщик зачеркнул все, написанное ранее, но цифры, которые по-прежнему можно было прочитать за перечеркивающими их линиями, сделались лишь еще более красноречивыми. Они сообщали уже не только о подробном количестве вина, пива и безалкогольных напитков, о нет! Цифры начинали говорить трактирщику все больше и больше. И он заметил, что с этого момента сам он становится все более значительным. Чем более значительными становились цифры, тем более «возрастаю я сам». Уже несколько лет его стесняло осознание собственной растущей значительности. Он проворно подошел к безалкогольным напиткам, чтобы убедиться, правильно ли он все помнит. Его обеспокоило то, что он никак не мог унять дрожание левой руки. «Что же делать?», пришлось, наконец, взглянуть в лицо тому вопросу, который так давил на него. «Чего хочет Иримиаш?» Из угла послышался приглушенный звук, и кровь на мгновение застыла у него в жилах — он подумал, что вдобавок ко всему, дьявольские пауки научились говорить. Он вытер вспотевший лоб, прислонился к мешкам с мукой и закурил. «Некий человек четырнадцать дней напролет пьет даром мое вино, и теперь снова осмеливается совать сюда свою рожу! И он возвращается! Да как бы ни так! Только этого мне не хватало! Я выгоню отсюда этих пьяных свиней. Я отключу свет. Заколочу дверь. Забаррикадирую входы и выходы!». Он окончательно потерял голову. Снова стремительно забегал по проложенным им самим ходам. «Вот послушайте. Заявляется он ко мне на хутор и говорит: если тебе нужны деньги, посади повсюду лук. Так, между прочим. Что за лук? — спрашиваю я. Красный лук, — отвечает он. И я посадил лук. И все случилось, как он и сказал. Тогда я и купил у шваба этот трактир. Все гениальное просто. А через четыре дня после открытия он сует сюда свой длинный нос и нагло заявляет, что я (Я!!!!) всем ему обязан и четырнадцать дней даром хлещет мое вино и даже «спасибо» не говорит. А что теперь? Неужели он придет, чтобы забрать то, ЧТО ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ? Боже милостивый! Куда катится мир, если кто угодно может в один прекрасный день прийти и сказать: вот Бог, а вот порог, теперь я здесь хозяин! Куда катится эта страна? Неужели здесь не осталось ничего святого? Нет, нет, друзья мои! Есть еще закон на этом свете!» Его глаза прояснились, он затих. Трезво пересчитал ящики с безалкогольными напитками. «Ну, конечно! — хлопнул он себя по лбу — стоит только чуть потерять голову, и вот уже беда». Он достал инвентарную книгу, открыл тетрадь, снова нашел последнюю страницу и удовлетворенно начал заново:

9 × 16 б. а/ 4 × 4

11 × 16 п. а/ 4 × 4

8 × 16 в. а/ 4 × 4

итого: 3 ящ. 31, 50

2 ящ. 3,-

5 ящ. 5,60

Закончив подсчеты, он засунул карандаш и тетрадь в инвентарную книгу, убрал ее в ящик столика, поскреб колени и вытащил из двери засов. «Подождем, чем все закончится». Госпожа Халич была единственной, обратившей внимание на то, «как долго он пробыл в этом мерзком помещении», и теперь она пристальным взглядом следила за каждым движением трактирщика. Халич встревоженно слушал историю, которую громко рассказывал кондуктор. Он съежился как только мог, ноги подобрал под себя, а руки поглубже засунул в карманы, чтобы оставить как можно меньше незащищенных участков тела на случай, если «вдруг кто-то внезапно вломится сюда». Достаточно было того, что кондуктор объявился здесь в такое необычное время (последний раз в поселке он побывал летом), взвихренный, взволнованный, словно те незнакомцы, которые в длинных потертых пальто входят вечером на кухню, где мирно ужинает семья, чтобы, вызвав смятение и испуг, усталым голосом объявить о том, что разразилась война и, выпив среди всеобщего переполоха стакан домашней палинки, исчезнуть навсегда. Ибо что можно было подумать об этом внезапном воскресении, о лихорадочной спешке вокруг? У Халича возникло нехорошее чувство. Ему показалось, что все вокруг как-то переменилось: сдвинулись со своих мест столы и стулья, от ног на замасленном полу оставалась светлые пятна, ящики с вином, стоявшие у стены, словно бы выстроились в другом порядке, на стойке царила необычная чистота. Пепельницы, которые в иное время месяцами стояли в одной куче, так что все посетители стряхивали пепел прямо на пол — теперь, смотрите-ка, находились на столах. Дверь была подперта клином, окурки аккуратно сметены в углы зала! Что все это значит? Не говоря уже о проклятых пауках — ведь достаточно было немного посидеть на одном месте, и уже приходилось стряхивать с себя паутину… «Впрочем, какое мое дело? Лишь бы эта баба убралась к черту…» Келемен подождал, пока наполнится стакан, и только тогда встал. «Разомну немного поясницу», — пояснил он и с громким кряхтением стал ритмично сгибаться и разгибаться. Потом с огромным воодушевлением выпил палинку. «Уж вы поверьте, вот как я перед вами сижу. Наступила такая тишина, что даже пса за печкой не было слышно. А я сидел и только глаза таращил, думал, что обознался. Они были передо мной, живые и в полном здравии!» Госпожа Халич холодно смерила его взглядом. «Значит, вы, по крайней мере, выучили урок?» Шофер с досадой повернулся к ней. «Что еще за урок?» «Ничего вы не выучили, — горестно продолжала госпожа Халич и рукой, в которой была Библия, указала на стакан Келемена. — Вот ведь сидите и лакаете это пойло!» Старик вспылил. «Простите? Что я делаю? Лакаю? Да как у вас язык повернулся такое мне сказать!» Халич запнулся и извиняющимся тоном вставил: «Не принимайте всерьез, господин Келемен. Она всегда так, к сожалению». «Что, черт возьми, значит — не принимайте всерьез? — вскинулся тот. — Что вы себе воображаете?» Трактирщик профессионально вмешался. «Спокойно, господа, спокойно. Продолжайте, господин Келемен, прошу вас. Мне очень интересно». Госпожа Халич со смятением на лице повернулась к мужу. «Как ты можешь спокойно тут сидеть, словно ничего не случилось? Этот тип оскорбляет твою жену! Вот уж никогда б не подумала!» От нее исходило такое глубокое и необъяснимое презрение, что у Келемена — который не желал так оставлять это дело — слова застряли в горле. «Ну… На чем я остановился? — спросил от трактирщика, высморкался и аккуратно, уголок к уголку, сложил носовой платок. — А, да. Я говорил, что официантки вконец обнаглели, и тогда…» Халич покачал головой. «Нет, этого еще не было». Келемен сердито отодвинул стакан. «Нет, я так не могу, извините!» Трактирщик бросил на Халича осуждающий взгляд, а затем знаком дал понять шоферу, что, дескать «все в порядке, не беспокойтесь». «Нет, простите. Я закончил! — отрезал тот и указал на Халича — Пусть он говорит. Он же там был, верно? Он ведь лучше знает!» «Да оставьте вы их, — отвечал трактирщик. — Эти люди ничего не понимают. Поверьте мне, ничего не понимают». Лицо Келемена смягчилось, он покивал, напиток согрел его внутренности, одутловатое лицо раскраснелось и даже нос, казалось, несколько распух… «Ну, словом… я на том остановился, что официантки… Я тогда подумал, Иримиаш тут же, ну тут же навешает им оплеух. Да не тут-то было! Каждый пошел своею дорогой. Что за наглые твари! Точно такие же, как эти тут… Я их в лицо знаю… Там был водитель пожарной машины, два грузчика со склада лесоматериалов, физрук из тамошней школы, ночной официант из ресторана и еще несколько типов. Серьезно говорю, я прямо-таки восхитился, какая у Иримиаша выдержка… Но по правде сказать… Чего с них спросишь? Я подождал, пока они выпьют рома с ликером, потому что именно его они оба пили (Да, говорю я, ром с ликером), а потом, когда они сели за стол, я и подошел к ним. Иримиаш, когда узнал меня… Ну, то есть… он меня сразу узнал, обнял и сказал, мол, дружище, как я рад тебя видеть! И махнул официанткам, те сразу запрыгали, как кузнечики, хотя в этом заведении за столами не обслуживают, и Иримиаш заказал всем выпивку». «Всем заказал выпивку?» — неприятно удивился трактирщик. «Ну да, — подтвердил Келемен. — А что в этом странного? Я увидел, что у него нет настроения разговаривать, ну и перекинулся словечком с Петриной. Он мне все рассказал». Госпожа Халич навострила уши, чтобы не упустить ни единого слова. «Ну конечно, всё. Так они всё и расскажут», — заметила она с сухой иронией. И прежде чем кондуктор успел повернуться, чтобы посмотреть в глаза «этой ведьме», трактирщик перегнулся через стойку и положил ему руку на плечо. «Я же сказал, не обращайте ни на кого внимания. И что там Иримиаш?». Келемен собрался с силами и остался на месте. «Иримиаш иногда кивал головой. В общем, он мало говорил. Размышлял о чем-то». Трактирщик запнулся. «Говорите… размышлял… о чем-то?» «Именно. А в конце только сказал: Нам пора идти. Еще увидимся, Келемен. Вскоре после них я тоже ушел, потому что невозможно было… я, во всяком случае, не могу так долго выносить этот сброд, да к тому же у меня были дела в румынском квартале с Хоханом, мясником. Когда я пошел домой, уже было темно, но я со скотобойни зашел в «Мерё». И там столкнулся с младшим Тотом, он много лет назад был моим соседом по хутору в Поштелеке. От него я узнал, что днем Иримиаш будто бы встречался у Штейгервальда с этим прогоревшим торговцем оружием, и речь у них шла о каком-то порохе, по крайней мере, штейгервальдовы ребята так упорно твердили на улице. А потом я отправился домой. И еще до того, как свернул на элекской развилке, знаете, у поля Фекете, сам не знаю почему, я обернулся. Сразу же сообразил, что это только они могут быть, хотя я находился довольно далеко от них. Я прошел еще немного, только чтобы видна была развилка, и глаза меня не обманули — это точно были они; без колебаний свернули на шоссе. Уже дома я внезапно понял, куда, зачем и почему». Трактирщик слушал, наклонившись вперед, и подмигивая, смотрел на Келемена с довольным и лукавым видом: он догадывался, что из всей этой истории действительности соответствует лишь крошечная малость, да и та, вероятно, является ложью. Он достаточно ценил Келемена, чтобы предположить: «так легко он карт не раскроет». Вообще он знал — нет такого человека, который все «заранее добровольно выложит», поэтому никогда никому не верил. Вот и теперь он не поверил ни единому слову кондуктора, хотя выслушал его рассказ с огромным вниманием. Он был уверен, что человек даже если и захочет, не сможет сказать правду, так что первой версии истории он не придавал особого значения. Несомненным было одно: «Может быть, что-то произошло…» Но что именно — это, как он полагал, можно разгадать лишь общими усилиями, так что остается лишь выслушивать все новые и новые варианты и ждать, что в тот или иной момент — невозможно заранее сказать, когда именно — истина все-таки выйдет наружу. Тогда можно будет установить все подробности случившегося и — в обратной последовательности — расставить все события по порядку. «Куда, зачем и почему?» — спросил он с ухмылкой. «Здесь ведь есть чем заняться, не так ли?» — прозвучало в ответ. «Может быть», — холодно бросил трактирщик. Халич пододвинулся поближе к жене («Что за ужасные слова, Иисусе! Аж мурашки по коже бегут…») и медленно повернулся к ней. Госпожа Халич долго изучало дряблое лицо мужа, его мутно-серые глаза, низкий выступающий лоб. Вблизи дряблое лицо Халича напоминало наваленные друг на друга слои мяса и сала в холодильном отделении скотобойни, его мутно-серые глаза походили на поросшую ряской поверхность воды в колодце во дворе заброшенного дома, а низкий выступающий лоб вызывал в памяти «лица убийц, на фотографиях в газетах, которые, раз увидев, невозможно забыть». Это так стремительно пришло ей в голову, что ее мимолетное сочувствие к мужу быстро уступило место совершенно иному чувству, которое кратко можно было выразить восклицанием «Боже милостивый!». Да, она должна любить его, хоть это и нелегко, поскольку «у собаки и то больше достоинства», но что делать? Так записано в книге судеб. Ее — быть может — ожидает в раю тихий уголок, но на что надеяться Халичу, какое наказание уготовано его загрубелой грешной душе? Госпожа Халич верила в провидение и возлагала надежду на огонь чистилища. Она потрясла Библией. «Лучше бы ты, — сказала она сурово, — почитал эту книгу. Пока не поздно!» «Я? Знаешь, дорогая, я ведь…» «Ты! — оборвала его госпожа Халич. — Именно ты! По крайней мере, не попадешь неподготовленным в неизбежное». Ее тяжкие слова не потрясли Халича, с недовольной гримасой взял он книгу, ибо «согласие — прежде всего». Оценив изрядный вес тома, он одобрительно закивал и открыл первую страницу. Но госпожа Халич вырвала книгу у него из рук. «Да не о сотворении читай, несчастный!» — и привычно отыскала «Апокалипсис». Халич с трудом одолел несколько первых предложений, но вскоре смог бросит чтение, достаточно и того отрывка, который он прочитал, поскольку суровое внимание госпожи Халич несколько ослабело. И хотя смысл слов не достиг его сознания, шибающий в нос запах книги оказал на Халича благотворное воздействие: краем уха он слышал разговор между Керекешем и трактирщиком, а затем между трактирщиком и кондуктором («Дождь все идет?» «Угу» и «Что с ним?» «Пьян в стельку»), и постепенно вновь обрел способность ориентироваться, страх, вызванный Иримиашем, испарился, он снова ощутил расстояние между собой и стойкой, сухость в горле, замкнутое пространство трактира. Его охватило приятное чувство, что здесь можно «сидеть среди людей» с уверенным сознанием того, что так вероятность опасности гораздо меньше. «Сегодня вечером мое вино от меня не уйдет. И какое мне дело до остального!» Когда же он увидел на пороге госпожу Шмидт, «маленькая шаловливая надежда» пробежала по его мягкому хребту. «Как знать? Может случиться, что у меня будут деньги!» Но колючий взгляд госпожи Халич не оставлял ему много времени на мечтания. Он закрыл глаза и склонился над книгой, подобно тому, как нерадивый студент склоняется над экзаменационным билетом, одновременно борясь с не терпящим возражений взглядом матери и чарами жаркого лета за окном. Ибо — в глазах Халича — госпожа Шмидт сама была воплощением лета, времени года, недосягаемого для него, ибо ему знакомы лишь «дождливая осень, зима без желаний и полная несбыточных волнений весна». «О, госпожа Шмидт!» — подскочил с приятной улыбкой трактирщик, и, пока Келемен, пошатываясь, искал на полу клин, которым дверь удерживалась на месте, он повел женщину к персональному столу, подождал, пока она сядет и наклонился к уху, чтобы вдохнуть исходивший от нее сильный и грубый аромат одеколона, едва заглушавший едкую вонь жирных волос. Он не мог сказать точно, что любит больше: этот запах Пасхи или ту волнующую дымку, которая — как быка весной — ведет его прямиком к цели. Госпожа Халич и не догадывалась, что творится с ее мужем… «Какая скверная погода. Что вам принести?» Госпожа Шмидт «аппетитным локтем» оттолкнула трактирщика и огляделась по сторонам. «Может, вишневой?» — поинтересовался тот интимным тоном. С лица его не сходила улыбка. «Нет, — ответила госпожа Шмидт. — А впрочем… Разве совсем чуть-чуть». Госпожа Халич со сверкающими ненавистью глазами, с пылающим лицом, с дрожащими губами следила за каждым движением трактирщика; возбуждение, возникшее в ее сухом теле, то толкало ее вперед, то удерживало на месте, вместе с чувством несправедливости по отношению к тому, что принадлежало ей одной, так что она никак не могла решить, что ей делать: покинуть ли «отвратительное логово греха» или подойти и влепить увесистую пощечину этому сладострастному негодяю, который осмеливается кружить голову чистой душе, опутывая беззащитное создание своими грязными уловками? Охотнее всего бросилась бы она на защиту («заключила бы в объятия, приласкала») госпоже Шмидт, дабы избавить ее от участи быть подвергнутой «насилию» со стороны трактирщика, однако она не могла ничего сделать. Она знала, что не может выдать свои чувства, поскольку их сразу истолкуют превратно (ведь и без того об этом вечно шепчутся у нее за спиной!). Она догадывалась, к какому союзу принуждают бедное дитя, и чего от нее ждут. Она сидела, со слезами на глазах, согнувшись, с тяжким бременем на костлявых плечах. «Вы уже слышали?» — спросил трактирщик с обезоруживающей любезностью. Он поставил перед госпожой Шмидт палинику и втянул, насколько мог, выпирающее брюхо. Госпожа Халич рыкнула на него из своего угла: «Да слышала она, слышала». Трактирщик помрачнел, стиснул зубы и вернулся за стойку. А госпожа Шмидт изящно взяла рюмку двумя пальцами, поднесла к губам, помедлила, словно о чем-то задумавшись, и затем залпом, по-мужски, выпила до дна. «А это точно они?» «Разумеется, — уверенно сказал трактирщик. — Никаких сомнений». Все существо госпожи Шмидт охватило глубокое волнение, она почувствовала, что кожа ее стала влажной, в голове беспорядочно закружились обрывки мыслей, так что ей пришлось левой рукой ухватиться за край стола, чтобы не выдать внезапно нахлынувшую на нее радость. Надо было вынуть свои вещи из солдатского сундучка, определить, что ей понадобится, а что нет, когда завтра утром — или, быть может, уже сегодня вечером? — они отправятся в путь. Она ни капли не сомневалась, что неожиданный — неожиданный? лучше сказать «фантастический»! — визит Иримиаша («Как это на него похоже!» — подумала она с гордостью) не может быть случайным… Она, госпожа Шмидт, в точности помнит те слова… о, разве можно их забыть? И все в последнюю минуту! Месяцы, прошедшие с той минуты, когда она услышала чудовищную весть о его гибели, уже растоптали всю ее веру, она отказалась от всех надежд и взлелеянных планов, и смирилась было с жалким — и безрассудным — бегством, только бы прочь отсюда. Глупое маловерие! Ведь она всегда знала, что эта нищенская жизнь кое-что ей должна! В ней есть место надежде, ожиданию. Ну, теперь не надо больше чахнуть, конец страданиям! Сколько раз она представляла, грезила об этом! И вот сейчас! Здесь! Великий момент ее жизни! Глазами, горящими ненавистью и почти уже неактуальным презрением окинула она лица в сумраке трактирного зала. Она готова была разорваться от радости. «А вы останетесь. Все, все вы так и будете гнить здесь. Вы такие, какие вы есть. Чтоб вас гром поразил! Сдохните все. Прямо сейчас». Громадные, расплывчатые (но в первую очередь — громадные) планы зачинались в ней, она видела сверкание огней, в ее воображении парили ярко освещенные ряды витрин, модные ансамбли, дорогие комбинации, чулки и шляпки («Шляпки!»); мягкие и прохладные на ощупь меха, фешенебельные отели, роскошные завтраки, походы по магазинам, а вечером, ВЕЧЕРОМ, танцы… Госпожа Шмидт закрыла глаза, чтобы слышать только дикий шум наивысшего счастья. И под прикрытыми ресницами воскресла волшебная мечта, которую она трепетно хранила с девичьих лет втайне от остального мира (сотни и тысячи раз возникавшая перед ней картина «файф-о-клока в гостиной»…), но в бешено стучащем сердце возродилось прежнее отчаяние: сколько всего, да, сколько всего она упустила! И как она теперь справится со всеми трудностями? Как ей вести себя в этой внезапно ворвавшейся «подлинной жизни»? Конечно, она кое-как умеет есть ножом и вилкой, но что делать с тысячами видов румян, пудры, кремов, как отвечать на приветствия знакомых и комплименты, как выбирать и как носить платья, и если — не дай бог! — у них будет автомобиль, то как к нему подступиться? Госпожа Шмидт решила, что будет во всем доверяться первому чувству, и в любом случае она станет за всем внимательно следить. Если уж она могла сносить такого отвратительного краснорожего дурака как Шмидт, то с чего ей приходить в отчаяние рядом с Иримиашем? Только одного мужчину она знала — Иримиаша — который умел быть одинаково страстным и в постели, и в жизни. Иримиаша, мизинца которого не отдала бы она за все сокровища мира, одно слово которого стоит больше, чем разглагольствования всех остальных мужчин вместе взятых… Да и что мужчины? Где они здесь — кроме него? Может быть Шмидт с его вонючими ногами? Или хромой Футаки, который мочится себе в штаны? Или трактирщик? Вот он, посмотрите! С толстым брюхом, гнилыми зубами, зловонным дыханием? Ей знакомы «все грязные кровати в этом краю», но подобного Иримиашу она никогда раньше не встречала. «Что за убогие хари. Просто позор, что я все еще здесь. Отовсюду, даже от стен, невыносимая вонь. Как я попала сюда? Что за грязь. Что за мусорная куча. Что за поганые хорьки!» «А все-таки, — подумал Халич, — счастливчик этот Шмидт». Со страстным желанием смотрел он на широкие плечи женщины, крутые бедра, завязанные узлом черные волосы и грудь, прекрасную даже тогда, когда ее скрывала куртка, и в воображении… (он поднялся, чтобы предложить ей рюмку палинки… А что потом? Они заведут разговор, и он попросит ее руки. Но как же так? — спросит она, у вас ведь уже есть жена. Она не в счет, ответит он). Трактирщик поднес госпоже Шмидт новую рюмку палинки, и пока она пила ее мелкими глотками, во рту у него скапливалась слюна. У госпожи Халич спина покрылась мурашками. Она уже не могла рассеять подозрения, после того, как трактирщик принес палинку (хотя госпожа Шмидт его об этом не просила) и женщина без единого слова выпила ее. «Они любовники!» Госпожа Халич закрыла глаза, чтобы не видеть ее. От сердца до пальцев ног по ее жилам пробежали гнев и ярость, и она чуть не потеряла голову. Она чувствовала себя в ловушке, ведь ничего не могла поделать, достаточно и того, что «они вечно треплют языками», но она не могла перенести, что вынуждена бездействовать, пока эти двое спокойно, как у себя дома, предаются греху. Но внезапно — она могла поклясться, что это было небесное видение — чистый свет озарил чудовищную тьму, окутавшую ее душу. «Я грешница!» Она судорожно схватила Библию и немо шевелящимися губами, но крича внутри, инстинктивно принялась читать «Отче наш». «Что значит — к утру? — кричал Келемен. — Когда я их встретил на развилке, было часов семь, самое большое восемь. Оттуда, как бы медленно они ни шли, к полуночи должны добраться сюда. Если я — продолжал он, наклонившись вперед, — за полтора-два… ну, хорошо, за три-четыре часа… проделал весь путь, а лошади столько раз переходили на шаг из-за грязи, значит, им будет достаточно четырех-пяти часов, не больше». Трактирщик поднял указательный палец. «Они будут здесь утром, вот увидите. Дорога вся в ямах и колдобинах. И не говорите мне, что по старой дороге сюда можно добраться за три-четыре часа! Ну конечно. Старая дорога ведет прямо сюда. Но они ведь могли пойти только по шоссе! А шоссе делает такой изгиб, что словно море приходится обходить. И не надо мне ничего объяснять, я, слава богу, здешний». У Келемена уже смыкались глаза, он только махнул рукой, опустил голову на стойку и тут же заснул. Позади Керекеш медленно поднял свою наголо выбритую, покрытую страшными шрамами голову, сон почти пригвоздил его к «бильярдному столу»… Некоторое время он вслушивался в несмолкающий шум дождя, потирал затекшие ляжки и зябко подрагивал, а затем гаркнул на трактирщика: «Эй ты, придурок! Почему не работает чертова печка?» Его грубый возглас имел некоторый успех. «Что правда, то правда, — присоединилась к нему госпожа Халич. — Хорошо бы сделать немного потеплее». Трактирщик вышел из себя. «Собственно говоря, о чем вы тут болтаете? Это трактир, а не зал ожидания!» Керекеш заревел: «Если через десять минут, понимаешь ты, здесь не будет тепло, я тебе шею сверну!» «Ладно, ладно. Чего орешь?» — примирительно сказал трактирщик и, лукаво усмехнувшись, посмотрел на госпожу Шмидт. «Который час?» Трактирщик взглянул на часы. «Одиннадцать. Самое позднее — двенадцать. Узнаем, когда придут остальные». «Что еще за остальные?» — спросил Керекеш. «Да нет, я так просто сказал». Хуторянин облокотился о «бильярдный стол», зевнул и потянулся за стаканом. «Кто выпил мое вино?» — глухим голосом спросил он. «Да ты же его сам разлил». «Врешь, придурок». Трактирщик с ухмылкой развел руками. «Нет, правда, ты его сам разлил». «Тогда неси еще». Над столами мерно колыхался табачный дым, издали — то начинавшийся, то внезапно обрывавшийся — слышался яростный лай собак. Госпожа Шмидт понюхала воздух. «Что это за запах? Раньше его не было», — спросила она недоуменно. «Пауки, наверное. Или растительное масло», — сладким голосом ответил трактирщик и встал на колени возле печки, чтобы затопить ее. Госпожа Шмидт покачала головой, понюхала свою штормовку — сначала сверху, потом снизу — обнюхала стул, затем опустилась на колени и внимательно исследовала остальное. Она уже почти прижалась лицом к полу, когда внезапно выпрямилась и произнесла: «Пахнет землей».

V. Распутать паутину

Это было нелегко. Целых два дня понадобилось ей на то, чтобы сообразить, куда ставить ноги, за что ухватиться и как затем протиснуться в безнадежно узкое, на первый взгляд, отверстие, образовавшееся в задней стене дома, под навесом, на том месте, где не хватало нескольких досок. Сейчас, конечно, ей достаточно было полминуты: рискованным, но уверенным движением она запрыгнула на укрытую черным брезентом поленницу дров, уцепилась за водосточный желоб, левую ногу сунула в дыру и сдвинула влево, затем просунула следом голову и, оттолкнувшись правой ногой, оказалась, наконец, на чердаке, в той его части, которая когда-то давно была отведена под голубятню. Здесь находилось ее собственное царство, секрет которого знала она одна. Здесь не надо было опасаться неожиданных и непонятных нападений старшего брата, однако же она инстинктивно следила, чтобы ее длительное отсутствие не вызвало подозрений у матери и сестер. Ведь если ее тайна раскроется, они безжалостно велят ей вылезти отсюда и тогда все дальнейшие усилия оказалась бы напрасными. Но какое это имело значение теперь! Она стянула с себя промокший до нитки свитер, оправила любимое платье — розовое, с белым воротником — и уселась у «окна». Зажмурив глаза, подрагивая, готовая в любое мгновение отскочить в сторону, она слушала, как по черепице стучит дождь. Мать спала внизу, в доме, сестры еще не приходили обедать, так что она была почти уверена — никто не станет ее искать в эту пору, разве что Шани, о котором никогда нельзя было сказать, где он находится в ту или иную минуту — он появлялся всегда неожиданно, словно разыскивал какой-то секрет, скрытый на хуторе и обнаружить его мог одним-единственным способом — внезапным нападением из-за угла. Собственно говоря, реальной причины для страха не было. Никто ее не искал, более того, ей было строго велено держаться подальше, особенно когда — а такое случалось нередко — в доме был гость. Пожалуй, никто в целом свете не мог одновременно выполнить два требования: не крутиться возле дверей и при этом не уходить далеко. Ведь она знала, что в любой момент ее могут позвать («Эй, сбегай, купи вина!», или «Дочка, принести три пачки сигарет, «Кошут», не перепутаешь?»), но один упущенный случай — и ее навсегда изгонят из дома. Поэтому оставалось ей только одно. Когда мать, «по обоюдному согласию», забрала ее из коррекционной школы и поручила ей работу по кухне, то от страха, что ее обругают, все у нее постоянно шло вкривь и вкось: тарелки бились об пол, от кастрюль отлетала эмаль, углы зарастали паутиной, суп получался безвкусным, а паприкаш пересоленным… Когда окончательно стало ясно, что она не способна справиться даже с самыми простыми обязанностями, не оставалось ничего иного, как выдворить ее с кухни. С того времени дни ее протекали в судорожном ожидании за амбаром или, порой, у торца дома, под козырьком, откуда можно было следить за дверью на кухню таким образом, чтобы ее никто не мог заметить, но при этом сама она была способна явиться по первому же зову. От вечного пребывания в состоянии напряженной готовности все чувства ее расстроились: зрение было почти целиком сосредоточенно на кухонной двери, которую она теперь воспринимала с небывалой остротой, до режущей боли: она одновременно различала мельчайшие детали и сверху, на двух грязных стеклах, которые были занавешены кружевными шторками, прикрепленными двумя канцелярскими кнопками, и внизу, где находилась заляпанная засохшей грязью ручка. Все формы, цвета, линии сплетались в одну жуткую сеть — она чувствовала даже самые незначительные изменения в положении двери, и время порой необычным образом ускорялось, сообщая о постепенно растущей опасности. Когда же неподвижность внезапно прекращалась, все вокруг нее приходило в движение: мимо проносились стены дома, навес выгибался дугой, стремительно пролетало окно, слева проплывали амбар и заброшенный цветник, небо начинало раскачиваться, земля уходила из-под ног, и вот она уже стоит перед матерью или кем-нибудь из сестер, не успев даже заметить, как отворилась дверь кухни. Одного мгновения, прежде чем опустить глаза, ей было достаточно, чтобы узнать их, ведь ей не требовалось ничего иного, так как фигуры матери и сестер уже так давно стали частью этого заполненного покачивающимися предметами пространства, что она и не глядя чувствовала, что она стоит там

перед ними

внизу

равно как знала и то, насколько они выше ее, так что если бы она вдруг отважилась взглянуть на них, то их образы наверняка бы разрушились, поскольку их неоспоримое право превосходства над ней было настолько очевидным, что одного ее взгляда хватило бы, чтобы разорвать их в клочья. Звенящая тишина длилась ровно до того момента, пока дверь оставалась неподвижной; затем уж она должна была уловить в пульсирующем шуме приказ матери или сестры («Да ты до сердечного приступа меня доведешь! Что ты там крутишься? Нечего тебе здесь делать! Немедленно иди играть!»), который, быстро удаляясь, замирал, пока она бежала обратно к амбару или под навес, где чувствовало облегчение, приходившее на место беспокойства, от которого она, впрочем, не была способна избавиться до конца, поскольку в любой момент все могло начаться заново. Ни о каких играх речи, разумеется, не шло. И дело не в том, что у нее не было ни куклы, ни книжки со сказками, ни хотя бы стеклянного шарика, с помощью которых — на случай, если кто-нибудь чужой появится во дворе или кто-нибудь из домашних захочет проверить, чем это она там занимается — она могла бы притвориться, что играет. Но из-за того, что она постоянно находилась в состоянии напряженного ожидания, она не осмеливалась, да и не смогла бы увлечься какой-нибудь игрой. Не только потому, что минутная прихоть старшего брата безжалостно определяла, что и сколько времени из необходимых для игр вещей она могла держать у себя, а потому, что раз уж приходилось играть, то играла она из чувства самозащиты, чтобы удовлетворить ожидания матери и сестер, которые — это она хорошо усвоила — скорее стерпели бы, что она не привязана «к играм, приличествующим детям», чем вынесли бы позор, что («Как такое возможно!») она день за днем «точно больная стоит и следит за каждым нашим движением». Только здесь, наверху, в бывшей голубятне, она чувствовала себя в безопасности. Здесь не надо было играть, здесь не было двери, в которую «мог кто-нибудь войти» (ее давным-давно заколотил гвоздями отец, то была часть его плана, суть которого навсегда осталась тайной), не было окна, в которое «мог кто-нибудь заглянуть», а два отверстия для голубей она сама закрыла выдранными из журнала цветными фотографиями, прикрепив их канцелярскими кнопками, чтобы можно было «любоваться прекрасными видами»: морским берегом в лучах заходящего солнца и покрытой снегом вершиной горы с настороженным оленем на переднем плане… Конечно, теперь всему конец! Сквозь отверстие, за которым когда-то была лестница, ведущая на чердак, подул сквозняк, и она зябко вздрогнула. Пощупала свитер, но тот еще не высох. Поэтому она набросила на плечи самое ценное из своих сокровищ — найденную среди всякого хлама, сваленного в дальнем углу кухни, кружевную занавеску. Лучше уж так, чем спускаться обратно в дом за сухой одеждой, рискуя разбудить мать. А ведь еще день назад она и помыслить не могла о подобной безрассудной смелости: вчера, промокнув, она бы немедленно переоделась, ведь ей было известно, что если она заболеет и сляжет в постель, то ни мать, ни сестры не станут терпеть ее слез и стонов. Как она могла подозревать еще вчера утром, что нечто, подобное взрыву, от которого все вокруг не рушатся, а взлетает в воздух, очистит ее, и она уснет вечером с чувством «рождающей достоинство веры»? Еще несколько дней назад она заметила, что с ее братом что-то происходит: он по-иному держит ложку, по-иному закрывает за собой дверь, ночью внезапно просыпается на своей железной кровати рядом с ней, на кухне, а днем постоянно погружен в глубокую задумчивость. Вчера, после завтрака, он зашел в амбар, но вместо того, чтобы ухватить ее за волосы или — что было бы еще хуже — встать рядом с ней и молча стоять до тех пор, пока она не расплачется, он достал из кармана кусок «Балатона» и сунул ей в руку. Эштике не знала, что и думать, и она заподозрила неладное, когда днем Шани поделился с ней «самым фантастическим секретом, который когда-либо существовал». Она никогда бы не осмеливалась сомневаться в правдивости слов своего брата, куда более невероятным показалось ей то, что Шани именно ее посвятил в эту тайну, просил помощи именно у нее, у той, «на которую никогда нельзя положиться». Но надежда на то, что речь идет не об очередной ловушке, была сильнее страха, так что Эштике, даже не пытаясь выяснить, правда ли это (да и как могла она это сделать?), согласилась — без всяких условий. Конечно, нельзя сказать, что у нее имелся выбор. Шани в любом случае вырвал бы у нее согласие. Но сейчас в этом не было нужды: сразу же, как только он открыл Эштике тайну монетного дерева, он обрел ее безграничное доверие. Когда Шани, «наконец», закончил свой рассказ и внимательно поглядел на «тупую рожу» сестры, оценивая произведенный эффект, она едва не разрыдалась от внезапно обрушившегося на нее счастья, хотя и знала по горькому опыту, что в присутствии брата плакать нельзя. Она смущенно протянула деньги, которые копила с самой Пасхи «на случай крайней необходимости», ведь эта сумма, два форинта, доставшиеся ей от бывавших у них дома гостей, и так предназначалась Шани, и как ей сейчас было рассказать о том, как ей приходилось месяцами прятать и врать, чтобы все приготовления остались в тайне… Но брат ни о чем ее не спрашивал, к тому же радостное осознание того, что она теперь может принять участие в тайных приключениях сразу же смыла все следы смущения. Она так и не нашла объяснения тому, чем заслужила доверие в столь опасном предприятии и почему в первую очередь брат предупредил о возможности неудачи, не мог же он всерьез думать, что его сестра обладает необходимыми «смелостью, твердостью и волей к победе». Хотя: она не забывала, что за его грубостью, за его жестокими поступками, за всеми обидами, которые он ей нанес, там, в глубине, крылось объяснение — ведь порой, когда она болела, Шани позволял ей залезать к нему в постель и даже один раз стерпел, что она обняла его и так заснула. Годы назад, когда на похоронах отца, она поняла, что смерть, «единственный путь к ангелам», может произойти не только по воле Бога, но и по собственному выбору, и решила непременно выяснить, что нужно для этого сделать, брат просветил ее. В одиночку у нее ничего бы не вышло, без его помощи она бы так и блуждала в потемках, не зная, что именно требуется, разве что случайно сообразила бы — «крысиный яд тоже годится». И вчера, проснувшись на рассвете, она, наконец, победила в себе страх и решила больше не откладывать, потому что хотела не только представить, но и почувствовать, как поднимается ввысь, как некое притяжение уносит ее быстрее ветра, как все дальше и дальше становится земля, как уменьшаются внизу дома, деревья, поля, каналы, весь мир, и вот уже она стоит в Небесных Вратах среди пылающих красным огнем ангелов. И тут появился Шани с его секретом монетного дерева и оторвал ее от волшебного, хоть и страшного полета, и в сумерках они вместе — вместе! — отправились к каналу, брат весело насвистывал, вскинув на плечо лопату, она на шаг отставала от него, взволнованно прижимая к животу платок, в который было завязано все ее достояние. Шани с видом профессионала молча выкопал на берегу яму, и сначала чуть было не прогнал Эштике, но затем все же позволил самой положить туда деньги. Он сурово наказал: закопанные деньги надо поливать дважды в день, утром и вечером («Иначе они засохнут, и ничего не вырастет!»), а затем отослал ее домой с тем, чтобы «ровно через час» она вернулась с лейкой, пока сам он в полном одиночестве будет читать «необходимые заклинания». Эштике прилежно выполнило поручение. В ту ночь она беспокойно спала — во сне ее преследовали сорвавшиеся с привязи собаки — но утром, когда она увидела, что за окном льет дождь, то сгустившийся вокруг сумрак успокоил ее. Первым делом она, конечно же, отправилась на берег канала, чтобы убедиться, что волшебные семена получают достаточно воды. За обедом, пользуясь отсутствием матери (та прокутила всю ночь и до сих пор еще спала), Эштике шепотом сообщила Шани, что еще «ничего, совсем ничего не видно…», но тот объяснил: потребуется три, а скорее даже четыре дня, прежде чем первые ростки покажутся из земли, ни в коем случае не раньше, разумеется, при условии, что «грядку будут регулярно поливать…». «Поэтому, — продолжал он не терпящим возражений тоном, — не надо сидеть над ними все дни напролет. Так не годится… Достаточно, если ты будешь приходить туда утром и вечером. И все. Понимаешь, что я тебе говорю, дурашка?» Он усмехнулся и поспешил уйти из дому. Эштике же решила, что до темноты — если только не случиться чего-нибудь по-настоящему важного — останется на чердаке. «Пусть деньги пока подрастут!». Несколько раз она зажмуривала глаза, чтобы увидеть, как «растет монетное дерево», как все гуще становится листва, как все ниже сгибаются под тяжестью плодов золотые ветки, и как она, взяв с собой корзинку, наполнит ее доверху, вернется домой и гордо вывалит на стол… Как же тогда все вокруг удивятся! С того дня она будет спать в чистой комнате на просторной кровати под толстым пуховым одеялом, и не будет у нее других дел кроме как ходить каждое утро на берег канала и наполнять корзинку, а потом будут только танцы, и море какао, и слетят с небес ангелы и сядут на кухне вокруг стола, все до единого… Эштике сдвинула брови («Надо только подождать!») и, покачиваясь взад-вперед, замурлыкала под нос:

Вчера — один день,

сегодня — два дня,

завтра — три,

завтра и еще завтра — четыре!

«Может быть, должно пройти две ночи?» — подумала она встревожено. «Ну, нет, — решила она, — так неправильно!». Эштике вынула большой палец изо рта, освободила вторую руку из-под занавески и попробовала снова подсчитать все на пальцах.

Вчера — это один,

сегодня — это два,

два и один — это три!

Завтра, ну конечно, завтра

три и один — будет четыре!

«Ну конечно! Вот и выходит, что уже сегодня вечером! Сегодня вечером!». Снаружи по черепице стучал дождь, его струи беспрерывной строгой линией стекали на землю вокруг дома Хоргошей, все глубже и глубже размывая ее, словно в каждой капле был скрыт тайный умысел — окружить дом канавами, отрезать его жильцов от остального мира, а потом медленно, миллиметр за миллиметром, просочиться в фундамент и подмывать его до тех пор, пока в неумолимо предопределенное время не рухнут одна за другой стены, окна и двери слетят со своих мест, накренится и обрушится печная труба, выпадут вбитые в стены гвозди, и наконец, все здание, словно корабль, получивший пробоину, погрузится в пучину вод, признав тщетность борьбы скудных человеческих сил со стихиями природы. Под крышей была почти полная темнота, только в отверстие пробивался слабый, словно клубящийся туман, лучик света. Вокруг царил покой, Эштике оперлась спиной о балку, и поскольку в ней еще сохранялось кое-что от утренней радости, она зажмурила глаза — «Вот, сейчас!»… Ей было семь лет, когда отец впервые взял ее с собой в город на ярмарку. Там он отправился по своим делам, оставив ее свободно бродить среди палаток. Так Эштике повстречала Корина. Корин потерял оба глаза в последнюю войну и с тех пор жил зарабатывал деньги, играя на гармонике по трактирам и на ярмарках. От него Эштике узнала, что слепота «волшебное состояние, дочка», и что он, Корин, ничуть не печалится, нет, он счастлив и благодарен Богу за «вечный мрак», что он только смеется, когда кто-нибудь рисует ему бедные краски земной жизни. Эштике зачарованно слушала Корина, и во время следующей ярмарки первым делом разыскала его. Тогда слепой открыл ей, что путь в его волшебное царство не заказан и для нее: достаточно только надолго закрыть глаза. Но первые попытки напугали ее: она увидела колеблющиеся языки пламени, дрожащие разноцветные всполохи, бесформенные фигуры существ, несущихся куда-то в панике, а вокруг слышался непрерывный гул и стук. Был еще Керекеш, который просиживал с осени до весны в трактире, но она не осмелилась подойти к нему и спросить совета, поэтому разгадку тайны Эштике узнала только тогда, когда спустя год тяжело заболела воспалением легких. Доктор, вызванный с фермы, бодрствовал рядом с ней всю ночь. Рядом с этим толстым, огромным, молчаливым человеком она, наконец, почувствовала себя в безопасности, жар притупил ее чувства, и нечто вроде радости быстро, словно дрожь, пробежало у нее по спине. Она крепко зажмурила глаза, и тогда ей открылось то, о чем рассказывал Корин. В этой удивительной стране она увидела отца — со шляпой на голове, в длинной куртке, взяв за уздечку лошадь, он вел на двор повозку, из которой потом выложил на стол множество сахарных голов и медовых булочек, привезенных с ярмарки… Эштике поняла, что двери в эту страну открываются только тогда, когда «кровь становится горячей», когда тело сотрясается от озноба, а веки начинают гореть. Чаще всего в ее воображении воскресал покойный отец — как он медленно удаляется по полю к шоссе, а вокруг него ветер поднимает сухую листву; потом все чаще она стала видеть своего брата — он весело подмигивает или просто спит рядом на железной кровати. Так и сейчас он появился перед ней — спящее лицо спокойно, пряди волос закрывают глаза, одна рука свесилась с кровати; затем на гладкой коже появляются складки, пальцы начинают шевелиться, он резко поворачивается на другой бок, и с него сваливается одеяло. «Интересно, где он сейчас?» Волшебное царство загудело, застучало «Это же Мицур!» и стало уплывать. Эштике открыла глаза. Голова у нее болела, кожу жгло как огнем, руки и ноги отяжелели. И тут, глядя в «окошко», она вдруг поняла, что нельзя праздно ждать, пока зловещий сумрак рассеется сам по себе, что если она не докажет, что достойна необъяснимой доброжелательности брата, то рискует окончательно утратить его доверие. Ей стало абсолютно ясно, что это ее первая и, вероятно, последняя возможность: она не может потерять Шани, которому знакомо «победоносное, хаотичное и враждебное» устройство мира, без него она обречена вечно плутать между злобой, убийственной жалостью и тысячами опасностей. Ей было страшно, но она понимала, что должна что-то сделать. Это было странное, незнакомое ей доселе чувство, промелькнувшее быстро, словно вспышка молнии, уравновешенное смутным честолюбием: если она сумеет завоевать уважение брата, то весь мир «ляжет к их ногам». И вот уже волшебное дерево, корзинка, ветки, клонящиеся под тяжестью денег, медленно уплыли из ее сознания, уступив место заполнившему все восхищению перед братом. Ей казалось, словно она стоит на мосту, соединяющем ее старые страхи с тем, чего она боялась вчера: надо только перейти через него, а там, на другой стороне, ее уже нетерпеливо ждет Шани, и все, что здесь было непостижимым, там сразу же обретет смысл. Теперь она поняла, что имел в виду брат, когда сказал: «Надо побеждать, ясно тебе, дурашка? Побеждать!». И надежда на победу коснулась и ее тоже, и все же она чувствовала — никто не может никого победить, поскольку ничто не может закончиться. После слов, сказанных Шани вчера вечером («Все только свиньи, месящие грязь, но есть мы, несколько настоящих человек, и мы знаем, что надо делать, чтобы навести тут порядок…») любые возражения выглядели смехотворными, а любое поражение — героическим. Она вынула палец изо рта, плотней завернулась в занавеску и принялась ходить взад-вперед по тесной каморке, чтобы хоть немного согреться. Что же ей сделать? Как доказать, что у нее есть «воля к победе»? Эштике растерянно оглядела чердак. Балки зловеще нависали над ней, из древесины то тут, то там торчали крюки и ржавые гвозди. Сердце девочки бешено колотилось. В этот момент она услышала снизу какой-то звук. Шани? Кто-то из сестер? Осторожно, стараясь не шуметь, она спустилась на поленницу, а затем, прижимаясь к стене, проскользнула к кухонному окну и прижалась лицом к холодному стеклу. «Это же Мицур!». Черный кот сидел прямо на кухонном столе и с видимым удовольствием лакал из красной кастрюли оставшийся от обеда паприкаш. Крышка откатилась в самый угол. «Ох, Мицур!» Эштике бесшумно вошла внутрь, сняла кота со стола, поставила его на пол, быстро прикрыла кастрюлю крышкой, и тут ей в голову вдруг пришла новая мысль. Она медленно повернулась и оглядела Мицура. «Я сильнее», — подумала она. Кот подбежал к ней и потерся о ноги. Эштике на цыпочках подошла к вешалке, сняла с нее зеленого цвета сетку и неслышно направилась к не подозревающему ни о чем коту. «Ну, давай, иди сюда!» Мицур послушно пошел на зов хозяйки и позволил засунуть себя в сетку. Впрочем, его равнодушие длилось недолго: когда кот обнаружил под провалившимися в ячейки лапами воздух вместо твердой опоры, он тревожно замяукал. «Что там еще? — раздалось из комнаты. — Кто там?» Эштике испуганно замерла. «Я… Это я…» «Какого черта ты там шатаешься? Ну-ка живо иди играть!» Эштике молча, затаив дыхание, вышла во двор, держа в руках сетку с барахтающимся в ней Мицуром. Безо всяких неприятностей она добралась до угла дома, остановилась и глубоко вздохнула, а потом бросилась бежать, ощутив, что все вокруг уже приготовилось к прыжку. Когда, наконец — с третьей попытки — ей удалось забраться в тайник, она, тяжело дыша, прислонилась к балке и не оглядывалась, но знала: внизу, вокруг поленницы, бессильно оскалившись, яростно сцепились друг с другом — словно голодные псы из-за ускользнувшей добычи — амбар, сад, грязь и темнота. Девочка освободила Мицура, и черный кот, сверкая шерстью, сперва подбежал к входному отверстию, затем осторожно обошел чердак, обнюхав каждую мелочь: порой он поднимал голову и вслушивался в тишину, затем потерся о ноги Эштике, сладострастно вытянул трубой хвост, и когда хозяйка присела у «окошка», запрыгнул к ней на колени. «Тебе конец, — прошептала Эштике, но Мицур в ответ только отважно замурлыкал. — Не думай, что я тебя пожалею. Ты, конечно, можешь защищаться, если у тебя получится…». Эштике сбросила кота с колен, встала, подошла к входному отверстию и закрыла его несколькими досками. Она подождала немного, пока глаза привыкнут к темноте, затем, медленно ступая, направилась к Мицуру. Кот, ни о чем не подозревая, позволил хозяйке поднять себя и только тогда попытался вырываться, когда девочка, повалившись на пол, принялась бешено кататься из одного угла в другой, крепко сжимая Мицура в руках. Пальцы Эштике обхватили его шею словно стальные обручи, она так быстро подняла его в воздух и перевернула вверх тормашками, что в первое мгновение Мицур ошеломленно застыл и даже не пробовал защищаться. Однако борьба не могла длиться долго: кот воспользовался первой удобной возможностью и запустил когти в руку хозяйке, но и сама Эштике тоже несколько растерялась: напрасно ободряла она противника («Ну, давай же! Давай! Нападай на меня!») — Мицур не был склонен вступать с ней в сражение, напротив, ей самой пришлось быть осторожной, чтобы не задавить кота, когда они вновь перевернулись. В отчаянии Эштике смотрела на Мицура, который спрятался в угол и, ощетинившись, готовый к прыжку, смотрел на нее оттуда сверкающими глазами. Что теперь делать? Попытаться еще раз? Но как? Эштике скорчила страшную гримасу и притворилась, что хочет наброситься на кота. Тот мигом проскользнул мимо ее ног и оказался в противоположном углу. Девочка резко вскинула руки, оттолкнулась ногами и неожиданным прыжком переместилась ближе к коту. Этого было достаточно, чтобы Мицур, пришедший к этому моменту в полное отчаяние, переметнулся в более безопасный угол, не заботясь о торчащих повсюду крюках и гвоздях, которые обдирали его шкуру, ударяясь со всей силы о черепицу, обрешетину и доски над входным отверстием. Оба — и кот, и девочка — отлично знали, где находится их противник: Эштике в любой момент могла определить местонахождение Мицура — по блеску глаз, по легкому потрескиванию черепицы под лапами, по глухим шлепкам его тела; ее же саму выдавали едва уловимые движения рук в густом спертом воздухе. От радости и гордости, которые постепенно росли в ней, ее фантазия разыгралась, она чувствовала, как невыносимая тяжесть ее власти наваливается на зверька; сознание этого, огромное и неисчерпаемое («Все, что хочу, да, все могу с тобой сделать») в первый миг даже несколько смутило ее. Перед ней открылась неведомая вселенная, в центре которой стояла она сама, растерявшись от неограниченности представленных ей возможностей. Но ощущению неопределенности и переполнявшему ее счастью быстро пришел конец: она уже видела, как выкалывает испуганно сверкающие, блестящие глаза Мицура, как одним рывком выдирает его передние лапы или просто подвешивает на веревке за один из крюков. Ее тело вдруг стало непривычно тяжелым, и она необычайно остро почувствовала, что все больше и больше становится жертвой чужой самоуверенности. Страстное желание победы почти покинуло ее, но она знала — куда бы она не ступила, она неизбежно споткнется и стремительно упадет на то, что в последнее мгновение нанесет рану исходящему от нее чувству превосходства и решимости. Девочка, не отрываясь, смотрела в фосфоресцирующие глаза Мицура, и ее внезапно пронзило нечто, раньше неведомое ей — в блеске этих глаз она увидела страх, бессильный трепет, отчаяние, направленное против себя самого, последнюю надежду на то, что если он предложит себя как жертву, как кость, которую кидают собаке, то, может быть, ему удастся спастись. И эти глаза, разрезавшие темноту, словно свет прожектора, неожиданно осветили прошедшие минуты их смертельной схватки, когда они то сцеплялись друг с другом, то разъединялись, и Эштике бессильно увидела: все, что она с такими мучениями построила, теперь начало рушиться. Балки, «окошко», доски, черепица, крюки, заложенный вход на чердак — все это снова вплывало в ее сознание, как недисциплинированное войско в ожидании приказа — сдвинулось со своих мест: легкие предметы постепенно удалялись, а тяжелые странным образом приближались к ней, словно все до единого погружались на дно глубокого озера, куда не достигают лучи света и где только вес определяет направление движения. Мицур — мускулы его напряглись до предела — прижался к прогнившему дощатому полу, покрытому сухим голубиным пометом, очертания его тела расплывались в темноте, и казалось, что оно плавает в тяжелом воздухе, и Эштике только тогда окончательно осознала, что она сделала, когда почувствовала под своей горящей ладонью тяжело вздымающееся теплое кошачье брюхо, окруженное ободранной, кровоточащей, покрытой царапинами шкурой. От стыда и жалости у нее сжалось горло. Она знала, что никакой победы теперь быть не может. Если она захочет погладить Мицура, то ничего не выйдет — кот тут же сбежит. Она так и будет вечно напрасно звать, напрасно кричать, напрасно сажать себе на колени. Мицур будет в постоянной готовности, в его глазах никогда не изгладится память о том смертельно опасном приключении, которое ему едва удалось пережить. Раньше она думала, что неудача невыносима. Теперь Эштике поняла, что невыносима и победа, потому что в чудовищной борьбе постыдным было не то, что она осталась наверху, а то, что у нее не было и шанса на поражение. У нее мелькнула мысль попробовать еще раз («…если он когтями… или станет кусаться…»), но тут же поняла, что спасения нет: она сильнее. Кожа ее горела, со лба струился пот. И тут она почувствовала запах. В первое мгновение она испугалась, подумав, что на чердаке кроме них есть кто-то еще. И только тогда сообразила, что произошло на самом деле, когда сделала неуверенный шаг к «окошку» и Мицур — уверенный, что хозяйка снова собирается напасть — проскользнул в соседний угол. «Ты обгадился! — закричала Эштике с упреком. — Ты осмелился здесь нагадить!» Вонь мгновенно заполнила всю каморку. Эштике, задержав дыхание, склонилась над кучей. «И еще описался!» Она подбежала к входному отверстию, глубоко вдохнула свежий воздух, потом вернулась на прежнее место, куском дерева сгребла экскременты в газетную бумагу и погрозила Мицуру. «Я заставлю тебя это сожрать!» Она внезапно остановилась, словно настигнутая собственными словами, затем подбежала к отверстию и отодвинула доски. «А я-то думала, что ты боишься! Я даже пожалела тебя!» С молниеносной быстротой, — чтобы не дать коту времени сбежать — она спустилась на поленницу, снова закрыла отверстие досками, и швырнула вонючий кулек в темноту, чтобы напугать невидимых призраков, следящих за ней в ожидании добычи, и, укрываясь под навесом, прокралась к кухне. Эштике осторожно приоткрыла дверь. Из комнаты доносился громкий храп матери. «Теперь я это сделаю. Непременно сделаю». Ее пробрала дрожь, голова налилась тяжестью, ноги ослабели. Эштике бесшумно отворила дверь кладовки. «Ты это заслужил, засранец». Она взяла с полки кастрюльку с молоком, наполнила им до краев кружку и на цыпочках вернулась на кухню. «Теперь уже ничего не поделаешь…» Эштике сняла с вешалки желтый кардиган, который принадлежал ее матери, и медленно, стараясь не шуметь, вышла во двор. «Сперва кардиган». Она хотела поставить кружку на землю, чтобы удобнее было переодеться, но, когда она опустилась на корточки, низ кардигана попал прямо в грязь. Она быстро встала — кардиган в одной руке, кружка с молоком — в другой. Как быть? Дождь косо хлестал, засекая под навес, занавеска, в которую куталась Эштике, с правой стороны уже совершенно вымокла. Нерешительно, осторожно, стараясь не пролить молоко, Эштике повернула назад («Кардиган можно повесить на поленницу, а тогда кружку…»), но внезапно остановилась, сообразив, что забыла у порога блюдечко, из которого Мицур всегда пил молоко. Только вернувшись к двери кухни, она поняла, как надо действовать: если поднять кардиган над головой, то можно будет поставить кружку. Поэтому, когда она, наконец, направилась к поленнице, держа в одной руке наполненную молоком кружку, а в другой блюдце с высокими краями, то все казалось ей совершенно простым. Справившись с минутной растерянностью, она отыскала ключ к решению стоящей перед ней задачи. Сперва Эштике отнесла наверх блюдце, затем успешно забралась на чердак с кружкой. Она снова закрыла выход досками и принялась звать прячущегося в темноте Мицура. «Мицур! Мицур! Где ты? Иди сюда, посмотри, что я тебе принесла!» Кот затаился в самом дальнем углу и следил оттуда за своей хозяйкой, которая пролезла под балкой у «окошка», вытащила бумажный кулек, высыпала из него что-то в блюдце, а затем налила туда молоко. «Постой, так не пойдет». Эштике оставила блюдце с молоком на полу, а сама подошла к отверстию — Мицур нервно дрожал — и снова раздвинула доски, но напрасно — уже стемнело, и ни один луч света не проникал внутрь. Кроме стука дождя по черепице было слышно лишь отдаленное тявканье собак. Эштике стояла, сиротливо и беспомощно, в натянутом до колен кардигане. Ей хотелось бежать ото всей этой гнетущей темноты и тишины, она больше не чувствовала себя в безопасности, ее охватил страх, что она здесь одна, и в любой момент на нее может что-то наброситься из угла, или же она сама вдруг натолкнется на чью-то протянутую руку. «Надо спешить!» — крикнула она и, почти ухватившись за собственный крик, сделала шаг по направлению к коту. Мицур не двигался с места. «Что такое? Ты не хочешь есть?» Сладким голосом Эштике начала подзывать Мицура, и вскоре поняла, что тот не отпрыгнет в сторону, если хозяйка подойдет поближе. И вот тогда настал удобный момент: Мицур, на короткий миг покорившись льстивым уговорам, позволил Эштике подобраться совсем близко. Тут она с быстротой молнии бросилась на кота, придавила его к полу, затем ловко, чтобы тот не успел пустить в ход когти, подняла его и потащила к уже стоявшему возле «окошка» блюдцу. «На, ешь! Ешь, это вкусно!» — крикнула Эштике дрожащим голосом, и изо всех сила ткнула кота мордочкой в молоко. Мицур тщетно пытался освободиться. Затем, словно поняв бесполезность дальнейшей борьбы, уже не двигался, так что хозяйка, отпустив его, не понимала — задохнулся ли он или просто «притворяется». Кот лежал рядом с блюдцем, вытянувшись, словно жизнь уже ушла из него. Эштике, медленно пятясь, отошла в самый дальний угол, закрыла глаза ладонями, чтобы не видеть грозной, окутавшей все вокруг тьмы, заткнула большими пальцами уши, чтобы не слышать внезапно обрушившиеся на нее из тишины трескучие, стучащие, визжащие голоса. Страха в ней не было, ведь она знала, что время работает на нее, надо только подождать, и весь этот шум затихнет сам собой, как лишившееся вождя, разбитое воинство — после короткой сумятицы — бросается бежать с поля боя или — если бегство невозможно — становится на колени перед победителем, умоляя о пощаде. Долго, пока не затих последний звук, и не воцарилась полная тишина, Эштике оставалась неподвижной. Ей больше не о чем было волноваться: она твердо знала, куда идти и что делать. Теперь ее движения стали точными и целеустремленными, она словно вознеслась над всем, что ей удалось победить. Эштике отыскала оцепеневшего в смертной судороге Мицура, с горящим, раскрасневшимся лицом спустилась во двор, осмотрелась по сторонам и счастливо, гордо направилась по тропинке к каналу, поскольку внутренний голос шептал ей, что Шани, без сомнения, уже ждет ее там. Ее сердце колотилось, когда она представляла «какое будет у него лицо», когда она предстанет перед ним с окоченевшим кошачьим трупом в руках, и горло перехватило от радости, когда она заметила, как склоняются за ней тополя, растущие вокруг хутора — словно ворчливые старухи, провожающие взглядами невесту и обменивающиеся завистливыми замечаниями следили они за ней, а она шла все дальше и дальше, держа в вытянутой руке навсегда застывшего Мицура. Путь был недолгим, однако занял больше времени, чем в прошлый раз, поскольку теперь она на каждом третьем шаге увязала в грязи, ноги болтались туда сюда в слишком просторных, доставшихся ей от старшей сестры тяжелых ботинках, вдобавок «чертова дохлятина» становилась все тяжелее, так что постоянно приходилось перекладывать ее из одной руки в другую. Но Эштике не падала духом и не обращала внимания на проливной дождь. Она жалела лишь об одном — что не может быстрее ветра помчаться к Шани, и винила только саму себя, когда, добравшись, наконец, до берега канала, обнаружила, что здесь нет ни души. «Где он сейчас может быть?» Она бросила в грязь дохлого Мицура, размяла затекшие от усталости руки, затем, позабыв на миг обо всем, склонилась над волшебной грядкой и вдруг остановилась, не закончив движения. Дыхание ее оборвалось, словно в нее попала шальная пуля. Недоуменно, растерянно смотрела она на разрытую землю, палка, которую они воткнули, чтобы обозначить место монетного дерева, валялась рядом, разломанная надвое, вместо грядки, за которой она так бережно ухаживала, теперь перед ней было нечто, напоминающее пустую глазницу, наполовину заполненную дождевой водой. В отчаянии Эштике повалилась на землю и принялась рыть дно ямы. Затем, вскочив на ноги, она собрала все силы и закричала в лицо высящейся над ней ночи, но искаженный усилием голос («Шани! Шани-и-и! Сюда!..») потонул в неодолимом шуме дождя и ветра. Потерянно стояла она на берегу, не зная, куда идти. Качнулась было к каналу, но тот час же отступила и помчалась в противоположном направлении. Пробежав несколько метров, она снова остановилась и затем свернула к шоссе. С большим трудом, медленно продвигалась она вперед, то и дело погружаясь в землю, почти превратившуюся в болото. Порой ей приходилось останавливаться и, балансируя на одной ноге, вытягивать руками увязший ботинок. Измученная, почти без сил, добралась она до шоссе, и когда — в свете на мгновение вышедшей из-за туч луны — окинула взглядом окружавший ее пейзаж, то почувствовала, что шла в неверном направлении и что правильнее, пожалуй, было сперва разыскать дом. Но каким путем ей возвращаться? Что, если она отправится на хутор Хоргошей, а Шани будет идти со стороны поля Хохмейш? А если он сейчас вообще в городе? Эштике неуверенно направилась в сторону трактира, подумав, что если обнаружит там автомобиль, то, значит… Она не осмеливалась признать себе, что ее пыл совсем угас, и ее скорее влек подмигивающий издали глаз окна. Едва Эштике сделала пару шагов, рядом раздался сухой, как треск, голос: «Кошелек или жизнь!» Эштике испуганно вскрикнула и бросилась бежать. «Эй, ты чего? Обделалась, дурочка?» — продолжал голос из темноты и резко, грубо захохотал. Но испуг девочки уже испарился, и она с облегчением побежала обратно. «Пошли… Пошли быстрее! Деньги!.. Монетное дерево!..» Шани, не торопясь, вышел на шоссе, выпрямился и ухмыльнулся. «Мамочкин кардиган! Ну и достанется же тебе за него! Так тебя отделают, что на неделю в кровать сляжешь! Дура безмозглая!» Левую руку он засунул глубоко в карман, в правой тлела сигарета. Эштике растерянно улыбнулась и застыла на месте, опустив голову. «Монетное дерево! Кто-то его…» Она не смела поднять голову, зная, что Шани рассердится, если она посмотрит ему в глаза. Парень смерил Эштике взглядом и выпустил ей в лицо клуб дыма. «Что новенького в дурдоме?» — спросил он, словно с трудом пытаясь сдержать хохот. Затем взгляд его посуровел. «Катись отсюда немедленно, а не то так врежу, что башка отлетит! Не хватало только, чтоб меня тут с тобой увидели! Да надо мной потом всю неделю потешаться будут! Ну, давай, проваливай!» Он отвернулся и стал напряженно вглядываться в темноту, куда уходила дорога, затем — словно сестры здесь больше не было — с озабоченным видом посмотрел поверх ее головы в сторону светящегося вдалеке окна трактира. Эштике совершенно перепугалась. Что случилось? Как могло произойти, что Шани опять… Неужели она что-то сделала не так? Она попробовала еще раз: «Деньги… которые мы посадили… ук… украли…» «Украли? — раздраженно прикрикнул парень. — Вот как? Значит, говоришь, украли? И кто, интересно, их украл?» «Не знаю… Кто-то…» Шани холодно поглядел на нее. «Вконец обнаглела? Да как ты смеешь?» Эштике испуганно затрясла головой. «Так-то лучше». Шани снова затянулся сигаретой и напряженно уставился на поворот дороги, словно ожидал кого-то, затем яростно смерил сестру взглядом. «Ты как стоишь?» Девочка быстро выпрямилась, но голову так и не подняла — смотрела на вымазанные грязью ботинки, ее соломенного цвета волосы упали вниз и закрыли лицо. Шани пришел в ярость: «Какого черта ты здесь забыла? Пошла в задницу! Ясно?» Провел ладонью по покрытому пушком, прыщавому подбородку, затем, видя, что Эштике не двигается с места, был вынужден заговорить с ней снова: «Ну, слушай сюда! Мне были нужны деньги! И что теперь, а?» — он сделал короткую паузу, но сестра стояла перед ним, не шелохнувшись. «Что здесь такого, черт возьми? Эти деньги… Они у меня. Ясно?» Эштике испуганно кивнула. «Эти деньги… Они и так были мои! Как ты смела прятать их от меня?» — он с довольным видом ухмыльнулся. «Радуйся, что легко отделалась! Я ведь их мог просто так у тебя отобрать!» Эштике согласно кивнула и попятилась, ожидая, что брат будет ее сейчас бить. «Кстати, — продолжал Шани с заговорщицкой улыбкой, — у меня с собой есть клёвое винцо. Ну как? Глотнешь? Или вот, хочешь затяжку? На, держи — и протянул ей потухшую сигарету. Эштике беспомощно потянулась за ней, но тотчас отдернула руку. «Нет? Ну ладно. Тогда слушай, что я тебе скажу. Из тебя никогда ничего не выйдет. Дурочкой родилась, дурочкой и подохнешь». Девочка собрала всю свою смелость: «Так ты… знал?» «Что я знал?» «Знал, что… что… монетное дерево… никогда… никогда…?» Шани снова вышел из себя. «Ты что, опять начинаешь? Раньше надо было просыпаться, простофиля. Или ты думаешь, я поверю, будто ты не понимала, к чему все идет? Не настолько же ты дура…» — Он достал новую сигарету и, прикрывая ее ладонью от ветра, закурил. «Кайф! А ты чего стоишь, надувшись? Радовалась бы, что я вообще с тобой возился, — он выпустил дым и подмигнул. — Ну, заседание закрыто. У меня нет сейчас времени с тобой разговаривать, идиотка. Беги, цыпленок, беги». Он ткнул Эштике указательным пальцем, но только она побежала, как он крикнул вслед: «Эй, иди сюда! Ближе. Ближе, я сказал. Вот так. Что у тебя там?» Он сунул руку в карман кардигана и двумя пальцами извлек оттуда бумажный кулёк. «Мать твою! Это же крысиный яд! Где ты его раздобыла?» Эштике не могла выдавить из себя ни слова. Шани скривил рот. — «Ну да ладно. Я и так знаю. Из амбара сперла, верно? — он захрустел кульком. — Скажи-ка братику, идиотка, зачем он тебе понадобился?» Эштике не шелохнулась. — Дома, видать, одни трупы валяются, ага? — продолжал он, посмеиваясь. — А я следующий, верно? Ну ладно. Вижу, немножко храбрости у тебя все-таки есть. Держи, — и он суну кулек обратно в карман кардигана. — Только осторожно! Я буду следить за тобой в оба!» Эштике, ковыляя по-утиному, побежала к трактиру. «Осторожнее! Осторожнее! — кричал ей вслед Шани. — Не трать все сразу!» Он постоял некоторое время, чуть сгорбившись, под струями дождя, подняв голову и затаив дыхание, вслушиваясь в ночную тишину. Затем его взгляд остановился на далеком окошке. Выдавив прыщ на лице, Шани побежал и, свернув к дому, стоявшему при дороге, скрылся в темноте. Эштике, обернувшись, увидела в последний раз тлеющий огонек сигареты в его руке, и он показался ей угасающим светом далекой, улетающей в вечность звезды, последней звезды на небе, от которой скоро не останется и следа, когда ее дрожащие очертания окончательно поглотит тяжелый мрак ночи, который сейчас окружил ее, так что земля исчезла у нее из под ног, и Эштике почувствовала, что она беспомощно плывет, лишенная всякой опоры, невесомая, целиком предоставленная самой себе. Она побежала на мерцающий свет, исходивший из окна трактира, словно тот мог ей заменить в последний раз блеснувший огонек сигареты брата. Эштике задрожала от холода, когда добралась до трактира и уцепилась за оконный карниз — платье и кружевная занавеска, промокшие насквозь, прилипли к ее разгоряченному телу, и она чувствовала себя обложенной льдом. Эштике привстала на цыпочки, но не могла дотянуться до окна, так что ей пришлось подпрыгнуть, чтобы заглянуть внутрь. Стекло запотело, из зала трактира доносилось какое-то хаотичное жужжание, слышался звон стаканов и бутылок, порой звучал прерывистый смех, который тут же тонул в громком гуле голосов. В голове у Эштике гудело, порой ей казалось, что вокруг нее с клекотом кружат невидимые птицы. Она отодвинулась от окна, прислонилась спиной к стене и неподвижно уставилась на пятно, которое свет окна отбрасывал на землю. Почти в последний момент она заметила: кто-то, тяжело дыша, неуверенными шагами приближался со стороны дороги по подъему, ведущему в трактир. Бежать уже не оставалось времени, поэтому Эштике стояла у стены как вкопанная, надеясь, что здесь ее не заметят. И только узнав в приближающемся незнакомце доктора, она пошевелилась и сломя голову, кинулась к нему. Она вцепилась в край промокшего пальто и с радостью зарылась бы в него целиком, и только потому удержалась от слез, что доктор, вместо того, чтобы обнять ее, неподвижно стоял, опустив голову. Сердце Эштике бешено колотилось, в ушах громко пульсировала кровь, и она не понимала, что твердил ей доктор, смысл слов не доходил до ее сознания, она лишь чувствовала в них нетерпеливый, раздраженный отказ. Облегчение, которое Эштике сперва испытала, сменилось недоуменным отчаянием. Она не понимала, почему доктор, вместо того, чтобы прижать ее к себе, всячески пытается ее оттолкнуть. Что могло с ним случиться, с единственным человеком, который тогда «целую ночь сидел рядом с ней и вытирал пот у нее со лба», почему теперь ей приходится бороться с ним, чтобы он не отпихнул ее от себя. Эштике была не в состоянии выпустить из рук мокрый край пальто и сдалась только тогда, когда увидела, что все вокруг проваливается и взлетает вверх. Она попыталась удержать доктора, но напрасно, уже ничего нельзя было сделать: она испуганно смотрела, как земля под ними разламывается, и доктор стремительно валится в бездонную пропасть. Эштике бросилась бежать, сломя голову, за спиной она слышала визжащие голоса, которые гнались за ней, словно стая диких собак, и ей казалось, что они вот-вот схватят ее и втопчут в грязь, но вдруг внезапно наступила тишина, слышно было только гудение ветра да шлепанье миллионов капель дождя, разбивавшихся о землю. Эштике замедлила бег лишь когда оказалась у поля Хохмейш, но остановиться она не могла. Ветер и дождь били ей в лицо, она непрерывно кашляла, кардиган на ней расстегнулся. Все, что произошло — и напугавшие ее слова Шани, и несчастье, случившееся с доктором, — навалилось на нее такой невыносимой тяжестью, что она не была в состоянии думать о чем-то, кроме полностью поглотивших ее внимание мелочей: о развязавшихся шнурках… расстегнувшемся кардигане… да, не потеряла ли она кулек с крысиным ядом? Когда Эштике добралась до канала и остановилась перед разграбленной грядкой, ее охватило странное спокойствие. «Да, — подумала она. — Да, ангелы видят это и понимают». Она смотрела на разбросанную землю вокруг «грядки», с волос на глаза стекала вода, необычно, легко колебалась под ней земля. Эштике завязала шнурки, застегнула кардиган, затем попыталась ногами засыпать яму. Бросила это занятие, повернулась и заметила вытянувшийся труп Мицура: шерсть пропиталась водой, остекленевшие глаза смотрели в никуда, брюхо странно одрябло. «Ты пойдешь со мной», — тихо сказала Эштике и вытащила Мицура из грязи. Прижав его к себе, она уверенно, не раздумывая, направилась дальше. Некоторое время она шла вдоль канала, затем свернула к хутору, где жил Керекеш, достигла длинной, изгибающейся дороги, которая — пересекая шоссе, ведущее в город — уходила прямо в окутанный туманом Поштелекский лес, росший рядом с развалинами замка Венкхейм. Эштике старалась идти так, чтобы неудобные ботинки как можно меньше натирали ей пятки, ведь она знала, что ей предстоит долгий путь: к тому времени, когда взойдет солнце, она должна быть у замка Вейнкхейм. Эштике радовалась, что она не одна, и Мицур хоть немного, но согревал ей живот. «Да, — повторяла она про себя, — ангелы видят и понимают». Теперь Эштике ничто не тревожило, и все вокруг — деревья, дорога, дождь, ночь — все без исключения тоже было проникнуто покоем. «Всё будет хорошо», — думала она. Все стало простым и ясным. Она видела облетевшие акации по сторонам дороги, чувствовала запах дождя и грязи, и безошибочно знала, что действует правильно. Она вспомнила события минувшего дня и улыбнулась, подумав о том, как все связано, ведь все, что произошло с ней, не было цепью случайностей, и, соединившись вместе, они обрели невыразимо прекрасный смысл. Эштике знала, что она не одна, что и отец там, наверху, и мать, и брат, и старшие сестры, и доктор, и Мицур, и акации, и грязная дорога, и небо, и ночь — всё и все зависят от нее, так же как и она зависит от них. «Что из меня в конце концов выйдет? Я ведь только в начале пути». Эштике прижала к себе Мицура, посмотрела в неподвижное небо и остановилась. «Там от меня будет толк». На востоке уже светало. И когда первые лучи восходящего солнца осветили разрушенные стены замка Вейнкхейм и проникли сквозь щели и дыры окон в опустевшие, заросшие сорной травой комнаты и залы, у Эштике уже все было готово. С правой стороны она положила Мицура, а затем по-братски разделила остатки яда. Она проглотила свою часть, запив ее дождевой водой, а кулек положила слева, на обломок гнилой доски, поскольку хотела быть уверенной, что брат непременно заметит его. Сама она легла посередине, вытянула удобно ноги, убрала со лба волосы, большой палец засунула в рот и закрыла глаза. Ей больше не о чем было тревожиться. Она знала — ее ангелы уже летят к ней.

VI. Работа пауков II

Сосок дьявола, сатанинское танго

«Что позади меня, то и передо мной. Нигде не найти покоя», — так мрачно сказал самому себе Футаки, когда мягким кошачьим шагом, опираясь на палку, вернулся к упорно молчащему Шмидту и его жене, которая то затихала, то снова начинала хихикать. Шмидты сидели за «персональным столом» справа от стойки. Футаки тяжело сел на свое место, пропустил мимо ушей слова женщины («Да вы надрались! Мне тоже в голову шибануло, не стоило мешать одно с другим… Но вы, такой кавалер…») и задумчиво, с несколько глупым выражением лица, взял новую бутылку вина и поставил ее на середину стола. Он не понимал, чтó на него вдруг нашло, ведь на самом деле не было никакой причины для уныния, в конце концов, не такой сегодня день. Он знал, что трактирщик прав, и «надо только подождать несколько часов» до прихода Иримиаша и Петрины, которые положат конец годам «горькой нищеты» и рассеют эту промозглую тишину, и не будет больше звучать на рассвете погребальный звон, поднимающий человека с постели только для того, чтобы он затем беспомощно наблюдал, обливаясь потом, как все вокруг медленно обращается в прах. Шмидт, который с тех пор, как переступил порог трактира, не произнес ни единого слова (и только ворчал, повернувшись «ко всему этому» спиной, когда Кранер и госпожа Шмидт с громким шумом делили деньги) теперь поднял голову и яростно накинулся на раскачивающуюся на стуле жену («Шибануло в голову! Да ты же в стельку нализалась!»), после чего повернулся к Футаки, собиравшемуся было наполнить стаканы: «Не наливай ей больше. Не видишь, в каком она состоянии?» Футаки не ответил, не стал оправдываться, а только жестом выразил свое согласие и быстро убрал бутылку со стола. В течение долгих часов он пытался объяснить все Шмидту, но тот только упрямо качал головой: по его мнению, они «профукали единственную возможность» из-за того, что пришли сюда и сидят, словно «кастрированные ящерицы» вместо того, чтобы воспользоваться суматохой, возникшей при вести о возращении Иримиаша и Петрины, и смыться с деньгами, «а Кранер пусть катится ко всем чертям…» Напрасно Футаки твердил, что с завтрашнего дня все пойдет по-другому, что теперь можно успокоиться, ведь им удалось, наконец, поймать удачу за хвост — Шмидт лишь презрительно кривился и молчал, и так продолжалось до тех пор, пока Футаки не пришло в голову, что ведь и раньше они никогда не могли прийти к общему мнению, и, хотя его приятель готов признать, что у Иримиаша «имеется фантазия», едва ли он согласится, что другого выбора у них нет, что без Иримиаша (и без Петрины, само собой) они по-прежнему будут блуждать в потемках, постоянно ссорясь и пререкаясь, словно «обреченные лошади на скотобойне». Где-то в глубине души он, конечно, понимал упорство Шмидта, ведь их обоих так долго преследовали неудачи, ведь и ему в голову приходила мысль: глупо надеяться, что Иримиаш возьмется за дело, достигнет большего и «предложит разнообразные возможности», поскольку он единственный, кто способен «скрепить то, что разваливается у нас в руках». Так зачем беспокоиться о том, что они навсегда лишились некоторой суммы обманом приобретенных денег? Только бы исчез этот кисловатый привкус во рту, только бы не смотреть оцепенело, как день за днем осыпается штукатурка, по стенам расползаются трещины, проседают крыши, как все медленнее бьется сердце, и все быстрее немеют ноги. Поэтому Футаки был уверен, что неудачи, повторяющиеся неделя за неделей, месяц за месяцем, планы, внезапно становящиеся все более и более путаными, постоянно хиреющая надежда на освобождение не представляют подлинной опасности; все это даже сплачивает их, поскольку долог путь от неудачи до гибели, но здесь, в самом конце, уже нельзя не проиграть. Подлинная угроза появилась бы перед ними словно из-под земли, но источник ее всегда неясен; человек внезапно ощущает пугающую тишину, он боится пошевелиться, забивается в угол, где надеется обрести защиту, он даже жует с трудом, а глотать для него становится пыткой, и он уже не замечает, как все вокруг замедляется, пространство разом суживается, и, наконец, в его отступлении наступает самое страшное: полное оцепенение. Футаки с опаской огляделся, закурил дрожащими руками и жадно осушил стакан. «Мне нельзя пить, — укорил он сам себя. — Вечно после выпивки гробы мерещатся». Он вытянул ноги, поудобней устроился на стуле и решил больше не давать воли своим страхам; прикрыл глаза и позволил, чтобы тепло, вино и окружавший его гомон растеклись по всему телу, проникнув до самых костей. И его смехотворная паника прошла так же быстро, как и появилась; теперь он слышал вокруг только веселые голоса и едва мог удержаться от слез умиления; его прежний трепет сменился благодарностью за то, что после стольких мучений он может сидеть здесь, среди этого гула, оптимистично и взволнованно, защищенный от всего, с чем он только что был вынужден столкнуться лицом к лицу. Если бы после восьми с половиной стаканов у него оставались еще какие-нибудь силы, он бы по очереди заключил в объятия всех своих размахивающих руками, вспотевших приятелей, поскольку он не мог противостоять желанию придать какую-нибудь форму обуревавшим его чувствам. У него неожиданно заныла голова, он почувствовал жар и тошноту, на лбу выступил пот. От слабости он покачнулся и попробовал помочь себе, сделав глубокий вдох, так что не услышал слов госпожи Шмидт («Что с вами, оглохли? Эй, Футаки, вам плохо?»), которая — увидев, что Футаки, побледнев, массирует живот и, страдальчески искривив лицо, уставился прямо на нее, со скукой махнула рукой («А, ладно. И на этого нельзя положиться…») и повернулась к трактирщику, который уже долгое время жадно пялил на нее глаза. «Жарко, просто невыносимо! Янош, сделайте что-нибудь!» Но тот, словно не слыша ее «в этом дьявольском гаме», беспомощно развел руками и, не мешая госпоже Шмидт возиться с печкой, со значением кивнул ей. Когда женщина, осознав, что ее попытки ни к чему не приводят, сердито вернулась на свое место и расстегнула несколько пуговиц на лимонно-желтой блузке, трактирщик удовлетворенно отметил, что его настойчивость, как и всегда, принесла желаемые плоды. Несколько часов он тайком усиливал пламя в печке, а затем быстро вывернул и выкинул кнопку, регулирующую подачу масла — кто бы на это обратил внимание в эдакой суматохе? — и вот теперь он «освободил» сначала от куртки, а затем от свитера госпожу Шмидт, чары которой сегодня действовали на него сильнее чем обычно. Женщина, по какой-то непонятной причине, до сих пор надменно отвергала все его авансы. Все его попытки сблизиться — хотя он никогда не сдавался, не мог сдаться! — неизменно окачивались провалом, и его мучения только усугублялись, когда он узнавал о все новых и новых ее похождениях. Но трактирщик продолжал ждать, ведь то, что путь до окончательной победы долог, он знал уже тогда, годы назад, когда застал госпожу Шмидт на мельнице с молодым трактористом, и женщина, вместо того, чтобы вскочить и убежать, продолжала свое дело, как ни в чем не бывало — так что у него пересохло в горле — пока не достигла в молодых объятиях наивысшего наслаждения. Несколько дней назад, когда до трактирщика дошли слухи о том, что «связь» между Футаки и госпожой Шмидт близка к разрыву, он едва мог скрыть свою радость, поскольку понял, что теперь пришел и его черед, что ему предоставляется единственная возможность, которую никак нельзя упустить. И сейчас, обмякнув при виде того, как женщина деликатно расстегивает блузку над грудью и начинает обмахиваться, он не мог сдержать дрожь в руках, а взгляд его затуманился. «Что за плечи! А эти ляжки! Какие бедра! Какие груди у нее, боже ты мой…» Его глаза хотели разом охватить всю Целостность, но от волнения он был способен сосредоточиться только на «сводящей с ума последовательности» Деталей. Кровь бросилась ему в лицо, голова закружилась, и он почти с мольбой попытался поймать равнодушный взгляд госпожи Шмидт, и поскольку он привык излагать всякую житейскую истину одной лаконичной фразой, то, пребывая в счастливом экстазе, он задался вопросом: «Найдется ли человек, который пожалел бы масла ради такой женщины?» Если бы он знал, до какой степени напрасна его борьба, он наверняка немедленно ушел бы в кладовку, чтобы там, вдали от враждебных, злорадных взглядов, беспокойно зализывать свежие раны. Ведь он и не догадывался, что призывными взглядами — которые затягивали в опасный водоворот и Кранера, и Халича, и школьного директора, и его самого — госпожа Шмидт просто-напросто убивает время, поскольку все ее воображение целиком заполнил Иримиаш. Воспоминания о нем, «словно пенящиеся волны бурного моря» ударяли о «скалистый брег» ее сознания и, сливаясь с волнующими видениями их совместного будущего, углубляли ее ненависть и отвращение к окружающему миру, которому она «скоро скажет «прощай»». И если случалось порой, что она поводила бедрами не только для того, чтобы провести «медленно текущее время», если она демонстрировала голодным взглядам свою великолепную грудь не только для того, чтобы быстрее полетели оставшиеся часы, то все это было лишь подготовкой к давно ожидаемой встрече, после которой «два сердца вновь забьются в унисон». В то же время Кранеру и Халичу (равно как и школьному директору) было очевидно, что у них нет ни малейшей надежды — стрелы их желания, ударившись о невидимую преграду, падали к ногам госпожи Шмидт; таким образом, все трое разряжали свою безнадежную страсть, чтобы та, по крайней мере, не угасала. Школьный директор — лысый, высокий и тощий («но жилистый…») субъект с непропорционально маленькой головой с обиженным видом сидел за второй бутылкой вина в углу позади Керекеша. Чистая случайность, что он вообще узнал о возвращении Иримиаша, и это он — единственный, если не считать вечно пьяного, отупевшего доктора, образованный человек в здешних местах! Как возможно подобное? К чему мы так придем? Если бы ему не надоела непростительная непунктуальность Шмидта и Кранера, и если б он не решил, наконец, — после того, как закрыл клуб и отнес проектор, как то предписывалось, в надежное место — пойти в трактир и «навести там справки», вполне могло случиться, что он ни о чем и не узнал… Что бы они тогда без него делали? Кто бы защищал их интересы? Они, верно, думают, что Иримиаш просто горит желанием принять их приглашение. Да кто захочет управлять этим разношерстным стадом? Здесь надо навести порядок, подготовить проект, расписать по пунктам «основные тенденции»! После того, как первоначальное возмущение директора улеглось («Что поделаешь? Они как дети! Надо продвигаться вперед шаг за шагом, невозможно все осуществить за пару дней…»), его внимание разделилось между госпожой Шмидт и обдумыванием деталей такого плана; но последнее он вскоре на время отложил, поскольку его опыт, подтвержденный годами практики, утверждал, что «не следует заниматься двумя делами одновременно». Директор был убежден, что эта женщина — не такая, как остальные. Неслучайно она до сих пор отвергала грубые заигрывания обитателей поселка. Госпоже Шмидт, полагал он, необходим «мужчина серьезный, основательный», не какой-нибудь мужлан типа Шмидта, чей буйный нрав совершенно не подходит к ее мечтательной, простой, но чистой натуре. Так что «в итоге» нет ничего удивительного в том, что эта женщина — без всякого сомнения — тянется к нему; недаром она единственная в поселке никогда не смеялась над тем, что и после закрытия школы он продолжал настаивать на своем звании директора. Поскольку она — помимо естественной симпатии — выражала в его адрес несомненное уважение, было очевидно, что она знает — он просто ждет подходящего момента (когда люди выдающихся человеческих и профессиональных качеств вернутся на свои места в городской канцелярии, ведь их отступление перед теперешними самодовольными паяцами не могло быть ничем иным, кроме как продуманным тактическим ходом), и тогда он сразу же обновит здание школы и вновь «энергично возьмется за преподавательскую деятельность». Госпожа Шмидт — к чему отрицать? — привлекательная женщина; ее фотографии (он их сделал несколько лет назад дешевым, но весьма надежным фотоаппаратом) намного превосходили, по его мнению, «вызывающие снимки» в «Фюлеш», иллюстрированном журнале кроссвордов и ребусов, разглядыванием которых он пытался развеять беспокойство и скоротать бесконечные бессонные ночи… Здесь, под общеизвестным влиянием содержимого уже несколько опустевшей бутылки, его мысли, до сих пор точные и ясные, разом спутались, его начало подташнивать, в мозгу глухо запульсировали «сосуды», и он уже чуть было не вскочил, чтобы, не обращая внимания на «мужичье», пригласить женщину за свой столик, но тут его взгляд, бродящий по многообещающему телу госпожи Шмидт, столкнулся с ее взглядом, брошенным поверх плеча Керекеша, храпящего за «бильярдным столом». Директор густо покраснел, опустил голову и отодвинулся за массивную тушу хуторянина, оставшись, таким образом, «наедине со своим позором» и отказавшись, по крайней мере, на некоторое время, от своей идеи. Точно так же и Халич, заметив, что сидящая напротив госпожа Шмидт не слышит или попросту не желает слышать его вполне заслуживающую доверия версию относительно не так давно установившейся в этом зале жары, оборвал посередине фразу и позволил Кранеру продолжать шумную ссору с еще более раздраженным кондуктором, но — с вашего позволения! — без него, поскольку сам он не станет так надрываться; Халич смел с себя паутину и с досадой посмотрел на довольную, жирную рожу трактирщика, который кокетливо переглядывался с госпожой Шмидт. После продолжительного размышления он пришел к выводу, что поскольку «это такой пройдоха, какого свет не видывал», то очевидно, что все это дело с паутиной — не что иное как какой-то новый трюк, изобретенный трактирщиком. Каков негодяй! И ему недостаточно того, что он с детской наивностью снова хочет всем отравить жизнь — он еще и «подбивает клинья» госпоже Шмидт! А эта женщина уже принадлежит ему… или будет принадлежать, ведь даже слепому видно, что она уже по крайней мере дважды улыбнулась ему, а он ей!.. И после этого — он ведь должен видеть, у него глаза как у орла! — на что еще способен этот разбойник, этот алчный торгаш, этот бессовестный проходимец! У него куча денег, кладовка заставлена вином и палинкой, вдобавок еще трактир и собственный автомобиль, а ему все мало! Ему подавай и госпожу Шмидт! Ну уж нет! Он, Халич, не из такого теста, чтобы безмолвно снести подобную наглость! Конечно, здесь все считают, что он всего-навсего робкий маленький человечек, но это лишь видимость! Вот подождем, когда придут Иримиаш и Петрина! На самом деле он способен на такое, чего они все и представить себе не могут. Халич залпом допил вино, покосился на жену, неподвижно следящую за происходящим, затем захотел снова наполнить стакан, но, к его огромному удивлению — он же точно помнил, на дне оставалось, по крайней мере, на два раза — бутылка была пуста. «Кто-то выпил мое вино!» — заголосил Халич, вскочил и угрожающе огляделся; но не найдя ни одной пары испуганных, сознающихся во всем глаз, хмуро опустился на стул. Он уже почти ничего не видел в табачном дыму, от печки струилось тепло, она раскалилась докрасна, так что со всех присутствующих ручьями катился пот. Гомон становился все громче, поскольку самые шумные, Кранер и Келемен, а также госпожа Кранер и порой — когда она вновь набиралась сил — госпожа Шмидт, вновь и вновь пытались перекричать возбужденные голоса друг друга. Вдобавок, проснулся Керекеш и громогласно потребовал у трактирщика еще бутылку. «Это только ты так думаешь, дружок!» — наклонился вперед Кранер и рукой, в которой держал стакан, помахал перед носом обозленного Келемена. На лбу у него вздулись жилы, в мутно-серых глазах сверкала угроза. «Я тебе не дружок! — подскочил, вне себя, кондуктор. — Я никогда и никому «дружком» не бывал, ясно тебе?» Трактирщик за стойкой попытался их утихомирить («Хватит уже! Голова раскалывается от вашего крика!»), но Келемен, обогнув стол, за которым сидел Футаки, направился к стойке. «Вы лучше ему скажите! Давайте, скажите ему!» Трактирщик поковырял в носу. «Что я ему скажу? Утихомирьтесь вы, не видите, всех уже достали». Но Келемен, вместо того, чтобы успокоиться, только пуще разошелся. «Словом, вы ничего не понимаете! Здесь что, одни кретины собрались?! — заорал он и яростно ударил кулаком по стойке. — Когда я… Да-да, вот я… подружился с Иримиашем… это было под Новосибирском… в лагере для военнопленных, Петрины там не было! Ясно? Нигде не было!» «Что значит — нигде не было? Где-то он все-таки был!» У Келемена чуть пена изо рта не пошла, и он снова стукнул кулаком по стойке. «Если я сказал — нигде, значит, нигде! Просто… нигде!» «Ну ладно, ладно, — успокаивал его трактирщик. — Раз вы говорите, значит, так оно и было. А теперь ступайте-ка за свой стол и не стучите мне тут!» Кранер, ухмыляясь, закричал через голову Футаки: «Где ты, говоришь, был? И как ты попал в Новосибирск? Вот что, дружок, не умеешь пить — так и не берись!» Лицо Келемена страдальчески исказилось, он поглядел на трактирщика, потом на Кранера и с отчаянной яростью покачав головой, махнул рукой на столь поразительную непонятливость. Нетвердым шагом он вернулся к своему столу и попытался успокоиться, устроившись поудобнее, но не рассчитал и, опрокинувшись вместе со стулом, растянулся на полу. Для Кранера это было уже чересчур — он разразился хохотом. «Что с тобой… ты, болван… пьяный болван! Я сейчас лопну со смеху! И он говорит, что был… военно… Нет, не могу!..» Выпучив глаза, он хлопал себя руками по животу, затем, пошатываясь, подошел к столу Шмидтов, остановился за спиной у госпожи Шмидт и внезапно обнял ее. «Послушайте… — заговорил он, все еще задыхаясь от смеха, — Этот человек… здесь… такое мне рассказывал… Вы слышали?» «Не слышала, и мне это не интересно! — отрезала госпожа Шмидт и попыталась отодрать от себя ручищи Кранера, похожие на две лопаты. — И уберите от меня свои грязные лапы!» Кранер, пропустив ее слова мимо ушей, навалился на женщину всем телом, а потом — как бы невзначай — сунул правую руку под расстегнутую блузку госпожи Шмидт. «О! Как здесь тепло!» — ухмыльнулся он, но женщина, освободившись одним яростным движением, повернулась к нему лицом и изо всех сил влепила пощечину. «А ты чего расселся? — крикнула она Шмидту, когда увидела, что Кранер не перестает ухмыляться. — Ты стерпишь, что твою жену лапают?» Шмидт с огромным трудом оторвал голову от стола, но тут же, словно исчерпав все свои силы, уронил ее снова. «Чего ты кричишь? — забормотал он. — Пусть себе лап… лапают! Хоть кому-то ра… радость». Но в этот момент появился трактирщик и словно петух накинулся на Кранера. «Что вы себе позволяете? Здесь вам что? Бордель?» Но Кранер только стоял, как баран, не покачиваясь, искоса глядя на него. Внезапно его лицо прояснилось. «Бордель! Вот именно, дружок! Вот именно! — он обхватил трактирщика руками и потащил к двери. — Ну же, пошли дружок! Чего мы сидим в этой грязной дыре? Пошли на мельницу! Вот где настоящая жизнь… Ну, давай уже, чего тянуть?» Однако трактирщику удалось освободиться. Он торопливо вернулся за стойку и удовлетворенно подождал, пока «пьяный идиот» не заметит наконец, что его законная жена уже довольно долгое время стоит у двери, подбоченившись и сверкая глазами. «Не слышу! Ну-ка повтори, — прошипела она мужу на ухо, когда тот натолкнулся на нее, — куда, мать твою, ты собрался?» Кранер моментально протрезвел. «Я? — недоуменно уставился он на жену. — Куда я собрался? Да никуда я не собрался, потому что мне нужна только моя милая женушка, и никто больше». Госпожа Кранер отодрала от себя мужнины руки и резко, словно бритва, отрезала: «Я тебе дам «милую женушку»! Попробуй только не протрезвей к утру — «милая женушка» тебе таких фингалов наставит, век будешь помнить!» И хотя она была на две головы ниже своего мужа, она схватила покорного, как ягненок, Кранера за рукав, оттащила обратно к столу и заставила опуститься на стул. «Если ты еще хоть раз попробуешь уйти отсюда без моего разрешения, это тебе дорого обойдется…» Госпожа Кранер наполнила стакан, выпила его единым духом, огляделась по сторонам, затем глубоко вздохнула и обернулась к госпоже Халич, которая («Гнездо разврата, вот что это такое! Но настанут в нем плач, и стон, и скрежет зубовный, как говорит пророк!») со злорадным видом наблюдала за происходящим. «Так о чем бишь я? — продолжила госпожа Кранер прерванный разговор, а сама между тем погрозила пальцем мужу, который осторожно потянулся за стаканом. — Ах да! Словом, мой муж — человек хороший, не могу пожаловаться, что верно, то верно. Это все выпивка, да, выпивка! Если б не она, золото был бы, а не человек! Он ведь, если захочет, очень даже приличным может быть, и работать способен за двоих! Что с того, что есть у него небольшой недостаток? А у кого их нет, скажите мне, дорогая госпожа Халич, у кого нет недостатков? Таких во всем мире не сыщешь. Что? Он не любит, когда о нем плохо говорят? Да, тут он очень чувствительный, муж-то мой. А с доктором что было, то было, вы ведь знаете, как доктор с людьми обходится — как с собственными собаками. Умный человек только послушает, махнет рукой, да и пойдет себе, ведь это всего-навсего доктор, не бог весть какая штука, не обращай на него внимания — вот и все. А в общем, не такой уж он плохой человек, как может показаться. Я-то знаю, дорогая госпожа Халич, я его насквозь вижу, изучила вдоль и поперек, да и как мне его не узнать за столько-то лет!» Футаки осторожно, одну руку вытянув вперед, другой опираясь на палку, пошатываясь, направился к выходу. Волосы у него были взлохмачены, рубашка сзади вылезла из брюк, лицо побелело как мел. С большим трудом он выдернул клин, запиравший дверь, выбрался наружу, и в то же мгновение свежий воздух буквально сбил его с ног. Дождь лил с той же силой, капли, словно «передавая грозный ультиматум», барабанили по заросшей мхом черепичной крыше трактира, по стволам и веткам акаций, по блестевшей в темноте шероховатой поверхности дороги и здесь, возле двери, по дрожащему, согбенному телу Футаки, которое мучительно распростерлось в грязи. В течение долгих минут он почти без сознания лежал в темноте, и когда ему, наконец, несколько полегчало, он сразу же погрузился в сон, и если бы трактирщик через полчаса не заметил, что Футаки до сих пор не вернулся, не пошел бы его искать и не встряхнул бы как следует («Эй, вы что, рехнулись? Ну-ка вставайте! Воспаление легких схватить захотели?»), то он, возможно, до самого утра не пришел бы в себя. Голова у него кружилась, он прислонился к стене, отказался от предложения трактирщика («Пойдем, обопритесь на меня, вы здесь насквозь промокнете…») и просто стоял под безжалостным дождем, с бессмысленным и пустым взглядом, смотрел, но не понимал, почему вокруг все кружится, пока — еще через полчаса — он не промок окончательно и тогда почувствовал, что протрезвел. Футаки завернул за угол и стал мочиться возле облетевшей акации, глядя на небо и чувствуя себя ужасно маленьким и беспомощным. И пока с мужественной силой журчал неиссякаемый поток мочи, он снова погрузился в печаль. Футаки смотрел на небо и думал, что где-то — может быть, очень далеко — должен быть конец этому вечно распростертому над ним куполу, ведь «так заведено, что всему положен предел». «Мы рождаемся на свет, — думал он, а в голове у него все еще гудело, — и живем как свиньи в хлеву, и как они, не знаем, к чему вся эта возня у кормящих сосков, для чего эта вечная борьба с ближними из-за кормушки или спального места». Он застегнулся и отошел подальше, чтобы спокойно постоять под дождем. «Омой мои старые кости, — горько пробормотал он, — омой, потому что долго мне, старому ссыкуну, не протянуть». Он стоял неподвижно, закрыв глаза, запрокинув голову. Ему хотелось освободиться от стойкого, вновь и вновь прорывающегося желания хотя бы сейчас, под конец своей жизни, узнать, «для чего нужен был этот Футаки?» Поскольку лучше было сейчас смириться с тем, что он также бессмысленно шлепнется в могилу, как прибыл в этот мир ревущим младенцем. Он снова подумал о хлеве и свиньях, так как почувствовал — хоть ему было трудно выразить это сейчас выразить пересохшим языком — и как никто не догадывается, что успокаивающее — ибо повторяющееся — постоянно висящее над ними провидение («В эти неотвратимые утренние часы!») есть не более чем сверкание мясницкого ножа, равно как не подозревают и никогда не узнают, в чем причина страшного в своей непостижимости последнего прощания. И нет ни помощи, ни спасения, печально встряхнул он копной спутанных волос, ведь кто может постичь, что «я, который мог бы жить хоть до скончания времен, вдруг раз — непонятно за что — должен убираться отсюда к червям, в грязную, темную землю». Футаки всегда любил машины, и даже сейчас, здесь, промокший насквозь, покрытый грязью и блевотиной, он знал, что и в самом простом насосе есть порядок и целесообразность, поэтому он подумал: если где-то («как в тех же самых машинах») есть универсальный принцип, значит («можно дать голову на отсечение!») в этом вечно меняющемся, сумасшедшем мире все-таки должен быть источник его существования. Он потерянно стоял под проливным дождем, а затем, ни с того ни с сего, принялся ругать самого себя: «Что же ты за болван, Футаки! Сначала валяешься в грязи, как свинья, потом стоишь здесь, словно безмозглый баран… Неужели ты утратил последние мозги? Будто ты не знаешь, что тебе нельзя так нажираться! Да еще на голодный желудок!» Он яростно помотал головой, осмотрел себя и стал стыдливо чистить одежду, но без особого успеха: его брюки и рубашка были полностью измазаны грязью. Он быстро отыскал в темноте свою палку и попытался незаметно проскользнуть в трактир, чтобы попросить помощи у хозяина. «Что, полегчало? — осведомился тот, сообщнически подмигнув, и пригласил Футаки в кладовку. — Здесь у меня и таз, и мыло, можно спокойно привести себя в порядок». Скрестив руки, он встал за спиной у Футаки и не сходил с места, пока тот не закончил мытье. Хотя трактирщик и знал, что может оставить Футаки одного, но посчитал, что ему лучше побыть рядом, «ведь дьявол, как известно, никогда не дремлет». «Вычистите брюки и выстирайте рубашку. Потом просушите на печке. А пока вот, держите!» Футаки поблагодарил, завернулся в потертый, покрытый паутиной старый халат, пригладил спутанные волосы и вслед за трактирщиком вышел из кладовки. Он не вернулся к столу Шмидтов, а предпочел подсесть к печке, расстелил на ней рубашку и спросил у трактирщика «нет ли чего-нибудь поесть». «Есть молочный шоколад и соленые палочки», — сообщил тот. «Давайте соленые палочки, две штуки», — решил Футаки, но, когда трактирщик вернулся с подносом, его уже сморило от неожиданного тепла. Час был уже поздний. Бодрствовали только госпожа Кранер, школьный директор, Керекеш, да госпожа Халич (которая теперь, пользуясь всеобщей усталостью, могла свободно и отважно пить рислинг из бутылки ничего не подозревающего мужа). Наступила тишина, слова трактирщика («Свежие соленые палочки, угощайтесь!») встретил отрицательный гул, и нетронутый поднос вернулся на прежнее место. «Ну ладно… Спите себе на здоровье… Все равно через полчаса воскреснете…», — досадливо проворчал трактирщик, вытянул занемевшие ноги, а затем быстро прикинул в уме, «каково в настоящее время положение дел». Ситуация выглядела почти катастрофической, поскольку сегодняшний доход и близко не достигал того, на который он изначально рассчитывал, и единственная надежда была на то, что кофе приведет «этот пьяный сброд» в чувство… Больше, чем материальный убыток (поскольку — «увы» — упущенная прибыль тоже является убытком) его печалило то, что когда лишь один шаг отделял его от того, чтобы завлечь госпожу Шмидт в кладовку, та внезапно заснула, словно сраженная молнией. Тут трактирщик опять подумал об Иримиаше (решив «не трепать себе нервы, будь, что будет…»), поскольку знал, что тот уже совсем скоро заявится сюда, и тогда «всему конец»… «Ждать, ждать, только и делать, что ждать…» — возмущался он про себя, затем вскочил, так как вспомнил, что поставил соленые палочки на полку, но забыл прикрыть их целлофаном, а ведь «этим тварям» хватит и нескольких минут, чтобы потом ему пришлось часами счищать плоды их работы. Трактирщик уже привык постоянно к постоянной бдительности, он давно подавил в себе первые волны негодования, равно как и отказался от идеи разыскать предыдущего владельца, «этого проклятого шваба» и сообщить ему, мол, «о пауках уговору не было». Сразу, еще за пару дней до открытия трактира, преодолев ошеломление, он всеми возможными способами попытался истребить эту нечисть, но вскоре был вынужден признать безнадежность задачи, и единственное, что ему оставалось — поговорить со швабом, чтобы, по крайней мере, отчасти уменьшить закупочную цену. Но тот как сквозь землю провалился, в отличие от пауков, которые и далее «весело резвились» в трактире; с горечью он был вынужден примириться с тем, что не способен справиться этой напастью и обречен до конца жизни таскаться за ними с тряпкой. Он даже привык вставать с постели посреди ночи и уничтожать вновь сотканные кружева паутины. К счастью, толков на этот счет почти не было, поскольку, пока трактир был открыт, пауки «не могли приняться за свое дело по-настоящему», ведь они были не в состоянии «оплести то, что двигается…» Проблемы начинались тогда, когда уходил последний посетитель, и дверь запиралась на засов; когда стаканы были вымыты, повсюду был наведен порядок и закрыта инвентарная книга; тогда он уже мог приступать к уборке, поскольку все углы, ножки столов и стульев, оконные проемы, печка, высящиеся друг над другом ящики и полки, а порой даже выстроенные на стойке пепельницы покрывал тонкий слой паутины. И положение становилось все хуже: когда он заканчивал уборку и, выругавшись, ложился спать в кладовке, он едва был в состоянии заснуть, так как знал — пройдет несколько часов, и он сам станет жертвой паучьей работы. Поэтому неудивительно, что он прямо пугался всего, хоть сколько-нибудь напоминающего паутину, и много раз, чувствуя, что его терпение на исходе, кидался на железные оконные решетки в кладовке или в зале, но — к счастью — всегда с пустыми руками, так что до сих пор не причинил им ни малейшего вреда. «И это еще ничего…» — жаловался он своей жене. Самым страшным было то, что за все это время он ни разу не увидел ни одного паука, хотя сперва частенько бодрствовал по ночам, напряженно следя из-за стойки и каждую минуту ожидая появления злокозненного врага, но пауки, словно чувствуя его присутствие, никогда не показывались в эти часы. И если он смирился с тем, что никогда не сможет от них избавиться, то он не был в состоянии отказаться от мечты хотя бы раз — один только раз! — увидеть кого-нибудь из них собственными глазами. У него вошло в привычку время от времени — не отрываясь от других дел — обводить взглядом трактир, внимательно изучая каждый уголок. Но тщетно. Трактирщик вздохнул, вытер поверхность стойки, собрал пустые бутылки со столов, вышел на улицу и, встав за одним из деревьев, помочился. «Кто-то идет», — торжественно произнес он, вернувшись в зал. В одно мгновение все, кто был в трактире, оказались на ногах. «Кто-то? Что значит — кто-то? — закричала, побледнев от волнения, госпожа Кранер. — Один?» «Один», — спокойно ответил трактирщик. «А Петрина?» — всплеснул руками Халич. «Говорю же — только один человек. Чего вы разволновались?» «Значит… это не он», — сказал Футаки. «Да, не он…» — проворчали остальные… Все снова сели — кто-то разочарованно закурил, кто-то засунул нос в стакан и, когда в трактир вошла насквозь промокшая госпожа Хоргош, на нее лишь бросили взгляд и тотчас отвернулись, поскольку эта вдова, еще далеко не старуха, как можно было решить по ее внешности, не пользовалась в поселке особой симпатией. «Для нее нет ничего святого», — говаривала госпожа Кранер. Госпожа Хоргош стряхнула со штормовки капли воды, затем, ни слова ни говоря, подошла к стойке, оперлась на нее и огляделась. «Чем могу служить?» — холодно осведомился трактирщик. «Дайте бутылку пива. На улице сущий ад», — хрипло сказала госпожа Хоргош. Она обвела зал колючим взглядом, не как праздно любопытствующая, а как человек, который пришел как раз кстати и теперь способен всех разоблачить. Наконец, ее взгляд остановился на Халиче. Госпожа Хоргош блеснула беззубыми, темно-красными деснами и заметила, обращаясь к трактирщику: «Похоже, они неплохо проводят время». Ее воронье морщинистое лицо почти лучилось яростью, штормовка, с которой все еще капала вода, странным образом собралась на спине, образовав нечто вроде горба. Госпожа Хоргош взяла бутылку и принялась жадно пить. Пиво струйкой лилось у нее по подбородку, и трактирщик с отвращением наблюдал, как оно стекает на шею. «Не видели мою дочку? — спросила госпожа Хоргош и вытерла ладонью рот. — Младшую». «Нет, — неохотно ответил трактирщик. — Она сюда не заходила». Женщина откашлялась и сплюнула на пол, потом достала сигарету, закурила и выпустила в лицо трактирщику струю дыма. «Видите, как оно, — сказала она, — мы вчера немного выпили с Халичем, а теперь этот козел со мной даже здороваться не желает. Я сегодня весь день проспала. Вечером проснулась — нигде никого нет. Ни Мари, ни Юли, ни Шани. Ну да ладно. Младшая тоже куда-то запропастилась. Ох и задам я ей трепку, когда вернется. Такие дела». Трактирщик ничего не ответил. Госпожа Хоргош допила остатки пива и тут же попросила вторую бутылку. «Значит, не было ее здесь, — процедила она. — Маленькая дрянь». Трактирщик сгибал и разгибал пальцы ног. «Я уверен, она где-то на хуторе. Не такой она ребенок, чтобы удрать». Женщина вспыхнула: «Конечно, нет. А, к черту ее. Хоть бы она совсем провалилась. Вот, уже почти светает, а она шляется где-то в такую погоду. Не удивительно, что я вечно лежу хворая». «Ну, и где ваши дочки?» — крикнул ей Кранер. «Вам-то что? — огрызнулась госпожа Хоргош. — Это мои дочки!» Кранер ухмыльнулся. «Ладно, будет вам, не лайтесь». «Я не лаюсь, а только занимались бы вы своими делами». Наступила тишина. Госпожа Хоргош повернулась спиной к залу, одной рукой облокотилась о стойку и, запрокинув голову, принялась пить пиво. «Полезно для желудка, — пояснила она. — Иногда больше ничего не помогает». «Понимаю, — кивнул трактирщик. — Кофе не хотите?» Женщина покачала головой: «Я тогда всю ночь буду с боку на бок ворочаться. Какой прок в этом кофе? Никакого». Она снова приложилась к бутылке и оторвалась от нее только после того, как последняя капля скатилась ей в глотку. «Ну, доброй ночи. Пойду я. Если увидите кого из моих, скажите, чтоб немедленно шли домой. Что мне, до утра здесь околачиваться? В моем-то возрасте». Госпожа Хоргош положила перед трактирщиком двадцатку, забрала сдачу и направилась к выходу. «Скажите дочкам, чтоб потерпели, пусть никуда не торопятся!» — крикнул ей вслед со смехом Кранер. Госпожа Хоргош что-то пробормотала про себя и, пока трактирщик открывал ей дверь, на прощание сплюнула на пол. Халичу, частенько бывавшему на хуторе, на все это «было начхать», поскольку он, с тех пор как проснулся, разглядывал стоявшую перед ним пустую бутылку и ломал голову, пытаясь понять, кто же так подшутил над ним. Он обводил зал колючим взглядом пока, наконец, не остановил свое внимание на трактирщике и решил, что с этого момента будет бдительным и раньше или позже разоблачит этого негодяя. Халич закрыл глаза, склонил голову на грудь и уже через несколько секунд погрузился в сон. «Скоро рассвет, — сказала госпожа Кранер. — Похоже, они уже не придут». «Хоть бы она была права», — пробормотал трактирщик, обходивший в этот момент зал с термосом, наполненным кофе, и вытер вспотевший лоб. «Не надо паники, — осадил жену Кранер. — Придут, время еще есть». «Ну конечно, — подхватил Футаки. — Осталось всего ничего, вот увидите». Он медленно выпил дымящийся кофе, потрогал сохнущую рубашку, потом закурил и стал размышлять, с чего начнет Иримиаш. Ясно, что в первую очередь следует заладить насосы и генераторы. Затем надо будет побелить известкой все машинное отделение, починить окна и двери, ведь там такой сквозняк, что вечно просыпаешься с головной болью. Конечно, придется не так-то легко: дома покосились, сады поросли бурьяном, из хозяйственных построек давно вынесли все необходимое, остались только голые стены, словно весь поселок подвергся бомбежке. Ну да для Иримиаша нет ничего невозможного! И, разумеется, необходима толика удачи, без нее весь труд будет напрасным. Но счастье только там, где есть ум. А ум у Иримиаша острый, как бритва. Футаки с улыбкой вспомнил, что уже тогда, когда его назначили заведовать машинной мастерской, люди постоянно бегали к нему с каждой проблемой, даже начальство, поскольку, как говаривал Петрина, Иримиаш был «Разрешителем безвыходных ситуаций и пастырем утративших надежду». Но против глупости и он бессилен, неудивительно, что по истечении года он смотал удочки. И после того, как Иримиаш исчез, они стремительно стали опускаться все ниже и ниже. Пришли гололед и ящур, передохли овцы, затем настали времена, когда зарплата не единожды запаздывала на неделю, поскольку не с чего уже было платить… и тогда все заговорили, что ничего не поделаешь, пора закрывать лавочку. Так и вышло. Те, у кого имелся запасной вариант, быстро смылись, а те, кому некуда было податься, остались здесь, и начались ссоры, дрязги, в воздухе кружились неосуществимые планы, каждый полагал, будто лучше всех знает, что надо делать или же делал вид, что ничего не произошло. Постепенно все смирились с безвыходностью ситуации и верили только в чудо, и с нарастающим волнением считали часы, недели, месяцы… а потом это уже стало не важно, все только сидели дни напролет по своим кухням и, если порой появлялось немного денег, пропивали их в трактире. В последнее время Футаки почти не выходил из машинного отделения, бывал только в трактире и у госпожи Шмидт, поскольку уже не верил, что в поселке что-то может измениться. Он примирился с мыслью, что останется здесь до конца своих дней, что иначе и быть не может. В его ли возрасте начинать новую жизнь? Но теперь с этим покончено. Скоро Иримиаш «всё поставит с головы на ноги»… Футаки нервно заерзал на стуле — ему послышалось, будто кто-то несколько раз дернул дверь, но он тут же успокоил себя («Терпение! Только терпение!») и попросил у трактирщика еще одну чашку кофе. Футаки был не одинок, ощутимое волнение охватило всех присутствующих, особенно в тот момент, когда Кранер посмотрел сквозь стекло двери и торжественно заявил: «Уже светает!»; люди воспрянули духом, снова полилось вино, а больше всех разошлась госпожа Кранер, которая громко крикнула: «Да что здесь, похороны, что ли?» Кокетливо подбоченившись, она пересекла трактир покачивающейся походкой и остановилась перед Керекешем. «Эй, хватит спать! Сыграйте лучше что-нибудь на аккордеоне!» Хуторянин поднял голову и громко рыгнул. «Это вы трактирщику скажите, а не мне. Аккордеон-то у него». «Эй, хозяин! — крикнула госпожа Кранер. — У вас найдется аккордеон?» «Найдется… сейчас принесу, — буркнул тот и исчез в кладовке. — Только и про вино чтоб не забывали». Он подошел к полкам, взял покрытый паутиной инструмент, почистил его и, взяв наперевес, отнес Керекешу. «Только осторожней, это деликатная вещица». Керекеш отмахнулся, продел руки в ремни, сыграл несколько пассажей, потом наклонился вперед и осушил стакан. «Ну, где вино?» Госпожа Кранер, прикрыв глаза, покачивалась посредине зала. «Чего уж там, дайте ему бутылку!» — сказала она трактирщику и нетерпеливо переступила с ноги на ногу. «Эй, вы, лентяи! Не спать!». Она подбоченилась и прикрикнула на посмеивающихся мужчин: «Трусы! Неужто никто не хватит пороху станцевать со мной?» Халич не смог стерпеть, что его называют трусом, вскочил, словно не слыша, что ему говорит жена («Останься на месте!») и вмиг очутился рядом с госпожой Кранер. «Танго!» — провозгласил он и приосанился. Но Керекеш даже не взглянул на него, поэтому Халич просто обхватил госпожу Кранер за талию, и они «пустились в пляс». Остальные освободили им место и принялись хлопать в ладоши и кричать, подбадривая танцоров, так что даже Шмидт не мог удержаться от смеха — такое ни с чем не сравнимое зрелище они представляли: Халич, ниже своей партнерши по крайней мере, на голову, скакал вокруг госпожи Кранер, которая топталась на одном месте, покачивая пышными бедрами, словно ему в рубашку залетела оса, и теперь он пытается избавиться от нее. Когда первый чардаш подошел к концу, раздался одобрительный гул голосов. Халич напыжился от гордости и едва удержался, чтобы не бросить в лицо всем этим кричащим, ухмыляющимся людям: «Вот, глядите! Это я, Халич! Вот я каков!» Следующие два круга чардаша вышли еще более впечатляющими. Халич превзошел самого себя, совершив серию сложных, почти невоспроизводимых маневров, порой замирая между ними как статуя, подняв над головой правую или левую руку, чтобы при следующих тактах вновь начать выделывать дьявольские па вокруг тяжело дышащей, хихикающей госпожи Кранер. После каждого круга Халич требовал танго, и, когда, наконец, Керекеш выполнил его желание и, отбивая такт тяжелыми ботинками, заиграл всем известную мелодию, школьный директор, не утерпев, подошел к ожившей от звучащих вокруг возгласов госпоже Шмидт и, наклонившись к ее уху, спросил: «Вы позволите?» И запах одеколона, ударивший ему в нос, уже не отпускал его, так что директору пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы соблюсти «подобающую дистанцию», когда он — наконец! — положил правую руку на спину госпоже Шмидт и, немного спотыкаясь, начал танец. Его охватило желание привлечь к себе эту женщину и затеряться между ее горячими грудями. Его положение не выглядело абсолютно безнадежным, поскольку госпожа Шмидт с мечтательным взглядом все более «страстно» прижималась к нему, и когда музыка зазвучала еще лиричней, она с затуманенными глазами склонила голову на плечо директора («Вы знаете, танцы — это моя слабость…») и навалилась на него всей тяжестью тела. Тогда уже не удержался и сам директор и беспомощно поцеловал мягкую шею госпожи Шмидт; он, разумеется, тут же пришел в себя и выпрямился, но извинений не потребовалось, поскольку женщина вновь притянула его к себе. Госпожа Халич, прошедшая за это время путь от воинственной ненависти до молчаливого презрения, разумеется, все ясно видела; ничто не могло от нее укрыться, она прекрасно понимала, что здесь происходит. «Но мой Бог со мной, он не оставит меня», — уверенно бормотала она и лишь не могла уразуметь, почему запаздывает приговор, который ввергнет все здесь в адское пламя. Ну, «чего же ждут там, наверху?!», как можно бездеятельно смотреть на творящиеся вокруг «Содом и Гоморру»? Госпожа Халич все с большим нетерпением ждала отпущения своих грехов, поскольку была уверена, что полностью заслужила его, хотя, надо признать, порой она поддается на искушение нечистого, который заставляет ее выпить глоток вина или со сладострастным желанием смотреть на покачивающееся тело госпожи Шмидт, оказавшееся во власти Сатаны. Но Бог по-прежнему силен в ней, и, если понадобится, она в одиночку встанет лицом к лицу с дьяволом. Путь только придет воскресший из праха Иримиаш, ведь нельзя же требовать от нее, чтобы она одна отразила низменное нападение директора. Поэтому следовало признать, что за короткое время — если такова была его цель — дьявол одержал в трактире полную, хоть и мимолетную победу, ибо, за исключением Футаки и Керекеша, все до единого были на ногах, и даже те, кто не танцевал ни с госпожой Кранер, ни с госпожой Шмидт, не садились, а, дожидаясь окончания танца, стояли поблизости. Керекеш за «бильярдным столом» без устали играл, отбивая такт ногой, а нетерпеливые танцоры даже не оставляли ему времени, чтобы пропустить стакан вина в перерывах между двумя мелодиями, и только ставили перед ним все новые и новые бутылки, лишь бы он не утомился. И Керекеш не возражал, одно танго сменялось другим, а затем вдруг начинал играть одно и то же, но никто этого не замечал. Конечно, госпожа Кранер не могла долго сохранять взятый ею темп; ей не хватало дыхания, пот тек с нее ручьями, ноги горели, и, уже не дожидаясь конца танца, она просто молча свернула в угол, оставила там возмущенного директора и плюхнулась на свое место. Халич с укоризненным, умоляющим лицом шел за ней по пятам. «Розика, дорогая, единственная! Ты ведь меня не бросишь? Ведь сейчас моя очередь!» Госпожа Кранер вытерла салфеткой лицо и, тяжело дыша, отмахнулась от него: «Что ты себе вообразил? Мне уже не двадцать лет». Халич быстро наполнил стакан и сунул ей в руку. «Выпей, Розика, дорогая. А потом…» «Никаких «потом»! — со смехом оборвала его госпожа Кранер. — Я уже не могу так, как вы, молодые!» «Розика, милая, я ведь тоже не мальчик! Но ведь есть способ…» Но продолжать он был уже не в состоянии, поскольку его взгляд теперь случайно остановился на то опускавшейся, то вздымавшейся груди женщины. Он сглотнул слюну, откашлялся и сказал: «Пойду принесу соленых палочек». «Было бы неплохо…» — ласково сказала ему вслед госпожа Кранер и вытерла вспотевший лоб. И пока Халич не вернулся с подносом, она задумчиво смотрела на неутомимую госпожу Шмидт, которая с мечтательным видом танцуя танго, переходила от одного партнера к другому. «Ну, приступим, Розика, дорогая!» — уговаривал Халич и сел совсем вплотную к ней. Он непринужденно откинулся на спинку стула и правой рукой обнял госпожу Халич — без всякого риска, поскольку его жена, сидевшая у стены, наконец заснула. Молча они грызли сухое тесто, одну палочку за другой, и получилось так, что через несколько минут, они одновременно потянулись к тарелке и смущенно уставились друг на друга, поскольку на подносе оставалась только одна палочка. «Здесь такой сквозняк, неужели вы не чувствуете?» — заерзав, спросила женщина. Халич, изрядно окосевший от выпитого, заглянул ей в глаза и предложил: «Знаете что, Розика? — он сунул ей последнюю палочку, — Съедим-ка ее вместе! Вы начнете отсюда, а я с другой стороны… И закончим, когда достигнем середины. А тем, что останется, заткнем дверь, чтоб не дуло!» Госпожу Кранер разобрал смех. «Вечно вы надо мной подшучиваете! Вы ведь уже не ребенок! Чтобы… дверь… заткнуть…» Но Халич был непреклонен. «Розика, дорогая, вы ведь сами сказали, что здесь сквозняк! Никаких шуток! Ну, давайте же!» И он сунул ей в рот один конец палочки, а сам сразу же вцепился зубами в другой. Палочка моментально развалилась на две половинки, которые упали им на колени, но Халич и госпожа Кранер застыли неподвижно — рот ко рту — и тут Халич расхрабрился и поцеловал женщину в губы. Госпожа Кранер смущенно заморгала и оттолкнула разгоряченного Халича. «Нет-нет, нельзя, Лайош! Не шалите! Что вы себе вообразили? Нас ведь кто угодно может увидеть!» И поправила юбку. Когда за оконными стеклами посветлело, танцы уже окончились. Трактирщик и Келемен опустили головы на стойку, школьный директор повалился на стол рядом со Шмидтом и его женой, Футаки и Кранер, склонились друг к другу, словно пара влюбленных, госпожа Халич свесила голову на грудь — все погрузились в глубокий сон. Госпожа Кранер и Халич еще некоторое время шептались между собой, но у них уже не было сил, чтобы встать и взять со стойку новую бутылку вина, так что, окруженные всеобщим мирным храпом, они тоже вскоре уснули. Бодрствовал только Керекеш. Он подождал, пока утихнет шум, встал и осторожно прошелся между столами, отыскивая на ощупь бутылки с вином, в которых еще что-то плескалось, собрал их и выстроил в ряд на «бильярдном столе». Заодно он исследовал стаканы и быстро допил те, в которых обнаружились остатки вина. Его огромная тень, словно призрак, следовала за ним по стене, порой вскарабкиваясь на потолок, а когда ее хозяин снова сел на свой шаткий стул, успокоилась в заднем углу. Керекеш смахнул со своего страшного, изуродованного старыми шрамами и свежими царапинами лица прилипшую по дороге паутину, слил вместе свою добычу, наполнил получившейся смесью стакан и, тяжело дыша, начал жадно пить. Он пил не останавливаясь, без устали, наполняя стакан, осушая его, наполняя снова и снова осушая, словно бесчувственный автомат, и так продолжалось до тех пор, пока последняя капля не исчезла в его бездонном желудке. Керекеш откинулся на спинку стула и попытался рыгнуть. У него ничего не вышло, и тогда он положил руку себе на живот и, пошатываясь, направился в угол. Он сунул пальцы себе глотку и принялся блевать. Почувствовав облегчение, он вытер ладонью рот, пробормотал «Вот и все» и вернулся к «бильярдному столу». Керекеш поставил аккордеон на колени и стал наигрывать грустную, сентиментальную мелодию. Его огромное тело раскачивалось взад-вперед в такт мягко звучащей музыке, и когда он добрался до середины мелодии, на глазах у него выступили слезы. Если бы кто-то спросил сейчас, что его опечалило, он и сам не смог бы ответить. Керекеш сидел один, окруженный мирным храпом, и его не заботило, что он так размяк от звуков простой солдатской песенки. Ему ни к чему было прерывать эту печальную мелодию, и когда он доигрывал до последнего такта, то сразу же, не останавливаясь, начинал ее заново, чувствуя счастливое удовлетворение, словно ребенок среди спящих взрослых, ведь никто, кроме него самого, его не слышал. Бархатные звуки аккордеона пробудили пауков к последнему натиску. Легкой сетью паутины они оплели бутылки, стаканы, чашки, пепельницы, ножки столов и стульев, соединив их хрупкими нитями, словно для того, чтобы притаившись в потайных углах, сразу же узнавать о малейшем движении, о малейшей дрожи, пока не порвется эта едва заметная сеть. Пауки оплели лица спящих, их руки и ноги, а затем с быстротой молнии разбежались по своим убежищам, чтобы, дождавшись, когда завибрирует тонкая, как дыхание, пряжа, возобновить свою работу. Слепни, искавшие спасения от пауков в движении и свете, без устали описывали неправильные восьмерки вокруг слабо мерцающей лампы. Керекеш, уже полусонный, продолжал играть, и в его затуманенном сознании взрывались бомбы и гудели самолеты, образы спасающихся бегством солдат и горящих горожан с головокружительной скоростью сменяли друг друга. И так бесшумно, так незаметно вошли они и остановились, ошеломленные открывшимся перед ними зрелищем, что Керекеш скорее почувствовал, чем понял, что Иримиаш и Петрина уже здесь.

Часть вторая

VI. Иримиаш произносит речь

Друзья мои! Откровенно признаюсь, я оказался в сложном положении. Если я не ошибаюсь, никто из вас не упустил возможности прийти сюда, на это судьбоносное собрание… И многие из вас, несомненно, верят в то, что я способен объяснить причину той почти непостижимой трагедии, которая произошла здесь еще до нашего прихода… Но что я могу сказать вам, дамы и господа? Что я могу сказать, кроме того, что… я потрясен, иными словами, я хочу сказать — я в отчаянии. Поверьте мне, я, как и вы, в полном смятении, и мое состояние послужит извинением тому, что мне трудно подобрать сейчас слова… мое горло сжимается от ошеломляющего известия. Поэтому не удивительно, что в это утро, мучительное для всех нас, я могу выговорить лишь невнятные слова скорби, ибо, должен признаться, мне нисколько не помогает то, что вчера вечером, когда мы в ужасе стояли вокруг застывшего тела ребенка, найденного нами после долгих поисков, я предложил всем немного поспать и снова собраться сегодня утром, чтобы с более трезвой головой взглянуть в лицо случившемуся, хотя… во мне по-прежнему царит такой же хаос, как и вчера, в моей душе сегодня утром лишь усилилась растерянность… Однако… Я знаю… мне надо собраться, но я уверен в том, что вы поймете, если в эту минуту я не скажу ничего другого, кроме того, что я разделяю… глубоко разделяю боль несчастной матери, ее вечную, безутешную скорбь… Ибо я полагаю, нет необходимости дважды говорить, что боль утраты… когда вот так, в одно мгновение, мы лишаемся самого дорогого нашему сердцу, ни с чем несравнима, друзья мои… Не думаю, что среди всех собравшихся здесь найдется хоть один, кто не согласится в этом со мной… Эта трагедия тяжким бременем легла на души всех нас, поскольку вы прекрасно знаете, что все мы без исключения несем ответственность за происшедшее. И самое тяжкое в этой ситуации то, что испытав такое потрясение, со стиснутыми зубами, с сжимающимся от горечи горлом, борясь с выступающими на глазах слезами, мы должны перешагнуть через себя… Поскольку — и я уже сейчас хотел бы настоятельно обратить на это ваше внимание! — до того, как сюда приедут официальные лица, до того, как полицейские начнут расследование, важно, чтобы мы сами, очевидцы трагедии и люди, ответственные за нее, точно установили, что явилось причиной этого рокового несчастья, чудовищной гибели невинного ребенка… Поэтому будет лучше, если мы уже сейчас приготовимся к тому, что городские власти привлекут к ответственности за эту катастрофу в первую очередь нас… Да, друзья мои, именно нас! Прошу, не удивляйтесь! Потому что… положа руку на сердце, разве не могли мы предотвратить случившееся, если бы проявили немного внимания, каплю предусмотрительности, чуточку сердечной заботы и осторожности?.. Подумайте только о том, что это беззащитное создание, которое сейчас уже, несомненно, можно назвать агнцем, посланным Господом в наш мир, могло стать жертвой первого встречного, первого бродяги с большой дороги, кого угодно, друзья мои, кого угодно… Всю ночь, промокшая под дождем, сбиваемая с ног ветром, легкая добыча стихии… оставленная, позабытая всеми она блуждала здесь, среди нас, словно выгнанная из дому собака, она до самого конца была возле нас — и, может быть, заглядывала в это окно и видела, как вы, дамы и господа, напившись, весело отплясываете, и я не отрицаю, возможно, что она следила за нами, спрятавшись за каким-нибудь деревом или за стогом сена, когда мы, промокшие под дождем, устало брели от одного дорожного камня до другого к нашей цели — усадьбе Алмаши — ведь ее путь пролегал на расстоянии вытянутой руки от нас, и никто, понимаете, никто не поспешил ей на помощь, ее голос — поскольку я уверен, что в последние мгновения она звала нас — хоть кого-нибудь! — относило ветром и заглушало тем гамом, который вы подняли, дамы и господа! Но что за ужасающее совпадение, спросите вы, что за жестокая гримаса судьбы?.. Не поймите меня неправильно, я не обвиняю никого конкретно… Я не обвиняю мать, которая, может быть, никогда больше не уснет спокойно, поскольку она никогда не сможет простить себе то, что тогда, в тот роковой день… слишком поздно проснулась. Не обвиняю и брата жертвы — в противоположность вам, друзья мои! — этого молодого человека, подающего большие надежды, который последним видел ее, всего в каких-нибудь двухстах метрах отсюда, от того места, где мы сейчас сидим, всего в двухстах метрах от вас, дамы и господа, вас, которые ни о чем не подозревая, терпеливо ожидали нашего прихода, чтобы под конец, напившись, погрузиться в беспробудный сон… Нет, я не обвиняю никого лично, но… Позвольте задать вам вопрос: разве не все мы до единого виновны? Не честнее ли будет, если вместо дешевых оправданий мы сейчас откровенно признаем, что на самом деле обвинить можно всех нас? Поскольку — и в этом госпожа Халич абсолютно права — не станем обольщаться лишь для того, чтобы успокоить свою совесть, что все произошедшее было лишь случайным стечением обстоятельств, с которым мы ничего не могли поделать… У меня бы не заняло много времени доказать, что это совершенно не так! Давайте посмотрим на все события, одно за другим… Разберем подробно весь их ужасающий ход, ибо главный вопрос — не забудьте, дамы и господа! — главный вопрос в том, что случилось здесь вчера утром… Потому что… и эта мысль не давала мне покоя всю прошедшую ночь, когда меня вдруг ошеломило!.. Подумайте, ведь мы не только не знаем, каким образом произошла трагедия, нам даже неизвестно, что именно случилось… Сведения и признания, которые имеются в нашем распоряжении, настолько противоречат друг другу, что надо быть необычайно проницательным человеком, так сказать, семи пядей во лбу, чтобы ясно разглядеть в этом сумраке подозрений… Единственное, что мы знаем наверно — ребенка больше нет. И это, откровенно говоря, немного! Вот почему, думал я в кладовке, где господин трактирщик бескорыстно предоставил мне ночлег, вот почему у нас нет иного способа кроме как постепенно, шаг за шагом продвигаться вперед, и теперь я убежден, что это единственный правильный метод… Давайте соберем все, даже самые незначительные с виду детали, не станем колебаться, если вспомнится какая-нибудь абсолютно несущественная подробность… Подумайте, есть ли что-нибудь, о чем вы забыли мне вчера сказать… потому что только так можно надеяться, что мы найдем объяснение случившемуся и сумеем оправдаться в тяжелые минуты предстоящего расследования… Используем имеющееся в нашем распоряжении краткое время, поскольку мы можем доверять только себе самим, ведь никто другой не способен пролить свет на драматические события прошлых ночи и утра.

Тяжкие слова Иримиаша мрачно звучали в зале трактира, словно непрекращающиеся тревожные удары колокола, вызывающие не осознание собственной беды, а лишь чувство страха. Люди — на их лицах еще лежал отпечаток жутких ночных видений — молча стеснились вокруг, как зачарованные, словно только в этот момент они очнулись от сна и теперь, в измятой одежде, со взъерошенными волосами, со следами от подушек на щеках, ждали его объяснений, поскольку, пока они спали, мир вокруг них перевернулся с ног на голову… и все в нем перепуталось. Иримиаш сидел среди них, положив ногу на ногу, с исполненным достоинства видом откинувшись на спинку стула, старательно избегая взглядов налитых кровью, мешковатых глаз. Его гордо изогнутый, выступавший между скул ястребиный нос и волевой, чисто выбритый подбородок почти поднимались над окружающими его головами, волосы, спадавшие на шею, завивались с обеих сторон. Порой — подчеркивая значимость той или иной фразы — он резким движением вскидывал густые, почти сросшиеся, всклокоченные брови, а лучи трепещущих взглядов направлял на свой воздетый вверх указательный палец.

Но, прежде чем мы отправимся в этот рискованный путь, я должен кое-что сказать. Когда мы прибыли вчера на рассвете, вы, друзья мои, обрушили на нас град вопросов. Перебивая друг друга, вы объясняли, просили, утверждали, брали свои слова обратно, просили и предлагали, восхищались и ворчали, и сейчас я хотел бы ответить на два вопроса, поднятых в этой сумятице, хотя кое-кому из вас я уже упоминал о них… Один вопрос касается того, чтобы я «открыл тайну»… как некоторые это называют… нашего… скажем так… «исчезновения» полтора года назад… Ну, дамы и господа, здесь нет никакой «тайны», подчеркиваю еще раз, никакой загадки… Мы должны были исполнить некоторые обязательства — можно назвать их миссией, — о которых достаточно пока сказать, что они связаны с нашим нынешним пребыванием здесь. И теперь я должен избавить вас еще от одной иллюзии, ибо наша неожиданная встреча является чистой случайностью. Наш путь — мой и моего верного друга и помощника — вел нас в усадьбу Алмаши, которую мы должны были — по некоторым причинам — срочно посетить с целью, скажем так, разведки местности. И мы были уверены в том, что вас, друзья мои, здесь уже давно нет, мы даже сомневались, что этот трактир все еще открыт… Для нас было полной неожиданностью вновь встретить вас здесь, словно бы ничего не произошло… Не отрицаю, мне приятно видеть знакомые лица, но в то же время… не скрою от вас, я с беспокойством понял, что вы, друзья мои, по-прежнему здесь… прозябаете… возразите мне, если это выражение кажется вам чересчур сильным!.. здесь, в этом Богом забытом углу, тогда как все эти годы вы бессчетное количество раз решали бросить этот бесперспективный край и поискать счастья где-нибудь в другом месте… Когда полтора года назад, во время нашей последней встречи… мы с вами расстались, и вы стояли здесь, перед трактиром, и махали нам руками до тех пор, пока мы не скрылись за поворотом, я хорошо помню, сколько блестящих идей, сколько надежд и планов ждало претворения в жизнь, сколько у вас было желания приняться за дело, и вот сейчас я встречаю всех вас в том же самом положении, простите меня за резкие слова! еще более обнищавших и отупевших, дамы и господа! Но что же случилось? Что стало с этими планами, с этими блестящими идеями? Ну да ладно, кажется, я немного отклонился в сторону… Словом, наше появление среди вас, друзья мои, повторяю, является чистой случайностью. И хотя дело, из-за которого мы уже давно, еще вчера в полдень, должны были находиться в усадьбе Алмаши, является чрезвычайно спешным и уже почти неотложным, я, по нашей старой дружбе, решил, что не могу бросить вас, дамы и господа, в этой беде, не только из-за случившейся трагедии, которая задела и меня, ведь, в сущности говоря, когда она произошла, я был уже здесь, не говоря о том, что я, пусть и смутно, но помню незабвенную жертву и давно поддерживаю близкие отношения с членами ее семьи… но и потому, что вижу — эта драма прямо проистекает из сложившейся здесь ситуации, друзья мои, и я не могу бросить вас в таком положении… На ваш второй вопрос я, по сути, уже ответил, но все же повторю, чтобы позже не было никакого недопонимания… Вы заблуждались, когда, услышав о нашем возвращении, сделали опрометчивый вывод, что мы собираемся идти к вам в поселок, поскольку я уже упоминал, нам даже не приходило в голову, что мы сможем по-прежнему найти вас здесь… Не отрицаю, эта потеря времени мне несколько неудобна, поскольку сейчас мы должны были уже вернуться в город, но раз так все сложилось, давайте как можно скорее закончим с этим делом… и подведем черту под этой трагедией… И если… быть может… останется хоть немного времени… я попробую сделать что-нибудь для вас, хотя… честно признаюсь… пока что я в полной растерянности…

Иримиаш сделал небольшую паузу и подал знак приютившемуся возле печки Петрине, который с готовностью подскочил к нему, держа в руках — спасибо женской заботе госпожи Шмидт — свежевыглаженный клетчатый пиджак. И в тот момент, когда они увидели, как Иримиаш достает из нагрудного кармана пиджака сигарету, Халич, Футаки и Кранер, разом, как один, подбежали к нему, чтобы дать прикурить. Трактирщик — он не смешивался с остальными, а оставался за стойкой, с напряженным, бледным как мел лицом — насмешливо посмотрел на них.

Что ж, теперь перейдем к делу. Начнем с того, что произошло вчера в полдень, когда мой юный друг, Шандор Хоргош, там, на хуторе, обедал вместе со своей младшей сестрой. По его словам, он не заметил в тот момент ничего необычного — верно, молодой человек? — одним словом, ничего… значит, вы обедали, верно?.. Понимаю. Да. Он не заметил ничего необычного, только… девочка вела себя несколько более взволнованно, чем обычно… Это волнение наш друг не может объяснить ничем иным кроме как тем, что шел дождь, я правильно запомнил? Поскольку… да… зрелище дождя… если я верно понял… всегда производило на нее дурное воздействие. Это, конечно, довольно странно, но, приняв в расчет всем известную слабость умственных способностей девочки, мы, без всякого сомнения, можем объяснить ее состояние тем, что в такого рода случаях любое событие может вызвать подавленное настроение, характеризующееся большим или меньшим смятением, которое по-научному называется депрессией… Ну а потом… до какого времени? до самой темноты жертва никому не попадалась на глаза, и снова ее увидели, когда наш юный друг между домом дорожника и трактиром… нет? словом, когда неподалеку от дома дорожника он вдруг встретился с ней… Наш друг Шандор чрезвычайно взволнованную… не лучше ли сказать — в отчаянии?.. Словом, он увидел ее в отчаянии и на вопрос, что она здесь делает, поскольку ей лучше быть сейчас дома, Эштике ничего не ответила… И наш очевидец, после долгих расспросов, в конце концов, велел ей немедленно идти домой, поскольку — как он сообщил во время вчерашней беседы с нами — беспокоился о здоровье своей младшей сестры, ведь из одежды на ней были только желтый кардиган и под ним кружевная занавеска… и она промокла до нитки и вся дрожала… С этого момента… поправьте меня, если я ошибаюсь… девочку больше никто не встречал. И в следующий раз ее увидели только вчерашним вечером, далеко отсюда, у замка Вейнкхейм… где, наконец, после продолжавшегося весь день следствия и поисков, почти напоминающих облаву, послушавшись предчувствия и предложения нашего друга Шандора, — не будем забывать об этом! — мы нашли ее в разрушенном помещении, заросшем сорной травой, мертвую… Теперь посмотрим, какое у вас мнение обо всем этом… Давайте по очереди… Мой друг Кранер считает, что случившееся можно объяснить только одним: произошло убийство… Его мнение основано на том, что, зная слабое умственное развитие девочки, просто невозможно представить, чтобы она собственными руками положила конец своей жизни… Поскольку — говорит мой друг Кранер — как у нее мог оказаться крысиный яд?.. И если даже предположить, что она его каким-то образом нашла в сарае Хоргошей, то откуда ей было знать, что это такое? Наш друг Кранер также не может представить, что с этим ядом в руках Эштике могла поплестись в такую непогоду, на расстояние нескольких километров, в заброшенное здание, чтобы… там… И еще… Наш друг Кранер спрашивает… зачем она потащила с собой кошку? Чтобы там ее отравить? Но каким образом? И зачем? Разве не проще было бы, если мы уж непременно подозреваем самоубийство, сделать это дома, на хуторе? Ведь ей никто не мешал… Старших сестер дома не было, брат после обеда ушел из дома и еще не вернулся, а мать жертвы так глубоко уснула, что не просыпалась до самого вечера, так ведь? нет? Да… Да? В общем, днем… когда она начала шуметь… понимаю… ее отослали поиграть… под дождем? Понимаю, она обычно играла под навесом… Может быть… днем она еще была… То есть она могла уйти с хутора незадолго до того, как, как наш юный друг встретил ее на дороге… Видите, общим напряжением сил мы уже продвинулись вперед… Но вернемся… У нас есть достаточно оснований полагать, что наш друг Кранер… ошибается… По моему мнению, мы должны единогласно исключить мысль об убийстве, поскольку для него попросту не было причины, никоим образом, в данное время не было никого, кто мог бы совершить столь ужасный поступок… Ведь все находились здесь, в трактире, не так ли… только наш подающий большие надежды друг и… господин доктор… Равно как и других членов семьи там не было, так ведь… Что касается доктора, то, думаю, никто из нас не будет спорить, его можно с полной уверенностью исключить из подозреваемых. Всем известно, что он по натуре домосед, человек со странными привычками, не говоря уже о его навязчивых идеях относительно плохой погоды… Старшие сестры девочки, как всем известно, ждали на мельнице… когда закончится дождь, а мой друг Шандор героически поджидал нас возле дома дорожника, что я могу лично засвидетельствовать… Что касается появления какого-нибудь постороннего бродяги, то эту возможность мы должны, несомненно, отбросить. Невероятно, чтобы бродяги с большой дороги с крысиным ядом в руках гонялись за десятилетним ребенком под проливным дождем… Таким образом, — к нашему огромному облегчению — мы не можем согласиться с нашим другом Кранером, но… тяжко признать правоту тех, кто полагают, что произошел роковой… несчастный случай… Поскольку если предположить, что жертва в подавленном, встревоженном состоянии духа… пошла к замку Вейнкхейм… но почему именно туда?.. кошка, дамы и господа, кошка, если то был несчастный случай, просто ничего не объясняет… Но не будем легкомысленно исключать такое предположение, друзья мои… ведь что сказал наш благодетель, достойный всяческого уважения господин трактирщик? Роковой, так ведь? В общем… роковой несчастный случай… так вы сказали? Я правильно запомнил, господин трактирщик? Вы знаете, вечером, когда мы принесли и положили на «бильярдный стол» (ведь так его всегда называют?) останки, чтобы отдать им последнюю честь, пока наш друг Кранер ладил гроб… и вы, очевидно под тяжестью случившегося, чуть не расплакались. Что-то подсказывает мне, что мы начинаем приближаться к истине… Поскольку это, дамы и господа, роковое… совершенно точно… Но разве рок может быть неожиданным? И раз случившееся было предопределено роком, то как мы можем говорить о случайности?

Женщины шмыгали носами. Госпожа Хоргош, в окружении своих детей, сидела чуть поодаль от остальных, вся в черном с головы до ног, не отнимая от глаз платка, спиной к «бильярдному столу», на котором еще валялись в беспорядке остатки веток клена и тополя, украшавших тело ребенка… Мужчины, оцепенев, смотрели на Иримиаша, прикуривая одну сигарету от другой, напряженно, без единого слова, хмуро ожидая продолжения, с возрастающим тяжелым предчувствием, прислушиваясь не столько к смыслу слов, сколько к их интонации, в которой все более ощутимо и грозно звучал металл, поскольку — несмотря на то, что в первые минуты они недоуменно отвергали эти многочисленные «ответственные» и «наша жертва», и огромное количество «обвинений» — в них вдруг окрепло ощущение вины. У Халича прямо заныло сердце, и даже Кранер, наиболее бестолковый из всех, подался назад, поскольку почувствовал, что в словах Иримиаша «действительно что-то есть…».

Ну да ладно, допустим, что перед нами не убийство, не несчастный случай… Тогда что же? Я надеюсь, никто не сомневается в том, что мы узнали: ребенок не потерялся, а утрачен навсегда. Я сделал все возможное, чтобы выяснить, что именно произошло. Не боясь усталости — можете поверить мне, что после ночи, проведенной в пути, под дождем и ветром, и изнурительных, казавшихся безнадежными, поисков, я смертельно устал — повторяю, не боясь усталости, я побеседовал вчера вечером беседы с каждым из вас с глазу на глаз. Таким образом, все собранные сведения находятся в моем распоряжении, и теперь не будет никаких сомнений в доверии к моим словам: эта трагедия должна была произойти!.. Жаль было бы терзать друг друга дальнейшими подробностями, поскольку, как я уже сказал, вопрос в том, что произошло, а не в том, каким образом!.. И все же последнему, дамы и господа, есть объяснение! И вы, друзья мои — я абсолютно уверен — тоже догадываетесь о нем! Ведь так, я не ошибаюсь? Верно, все без исключения уже догадались, что произошло?.. Да только недостаточно о чем-то догадываться, дамы и господа, так мы ни к чему не придем. Надо понять проблему и немедленно обозначить ее! Позвольте мне снять бремя с ваших плеч, поскольку я без всякого самомнения признаю, что у меня есть некоторый опыт в подобного рода делах… Так вот… В рассветные часы, от нашего прихода и до появления госпожи Хоргош, когда мы все вместе отправились на поиски девочки, вы, вероятно, помните, я был занят важным разговором с некоторыми из вас, главным образом, с нашим другом Футаки… И из этого в высшей степени поучительного обмена мнениями мне стало очевидным, что положение, дамы и господа, критическое… Вы сказали мне, что дела здесь идут плохо, но я тот час же понял: существует намного более серьезная проблема. Друзья мои, еще до моего прихода вы отдавали себе ясный отчет и лишь не осмеливались сказать об этом друг другу, что над поселком с давнего времени — гораздо дольше, чем полтора года, поверьте мне — довлеет злосчастный рок, и все вы чувствуете, как медленно исполняется неотвратимый приговор… И вы, друзья мои, глубоко увязли в этом погибельном месте, далеко от всего, что есть Жизнь… Ваши планы один за другим оканчиваются неудачей, ваши мечты слепо разбиваются, вы верите в какое-то чудо, которое никогда не произойдет, надеетесь на какого-то спасителя, который сможет вывести вас отсюда… Однако вы уже поняли: не во что верить, не на что надеяться, поскольку минувшие годы тяжко давят на вас, дамы и господа, так что, кажется, возможности безвозвратно утрачены, вами овладела беспомощность, день ото дня у вас все сильнее сжимается горло, и постепенно вы уже не можете вдохнуть воздух… Но что за… рок, жертвой которого вы стали, мои несчастные друзья? Я бы мог повторить слова нашего друга Футаки, который так настойчиво твердит об осыпающейся штукатурке… о разрушающихся крышах… покосившихся стенах… об отсыревших кирпичах… о кислом вкусе во рту… Но не лучше ли сказать пару слов об утраченном воображении, о рухнувших перспективах, о подгибающихся коленях, о полной… неспособности к действию?.. Не удивляйтесь, если я излагаю свои мысли более жестко, чем обычно… но я полагаю, мы с вами говорим откровенно. Манерничанье, робость, жеманство только ухудшат существующее положение, поверьте мне!.. И если вы действительно видите, как тихим голосом сказал господин директор — что «над поселком тяготеет проклятие», — то почему вы не осмеливаетесь сделать хоть что-нибудь?!.. Или вы полагаете, что лучше синица в руках, чем журавль в небе? Этот позорный, трусливый, легкомысленный образ мыслей приведет к тяжелым последствиям, уж извините меня, друзья!.. Ведь это беспомощность, преступная беспомощность, это слабость, преступная слабость, это трусость, дамы и господа, преступная трусость! Поскольку — и это вам следует хорошо запомнить — мы можем совершить нечто непоправимое не только в отношении других, но и в отношении самих себя!.. А это, друзья мои, куда более серьезно, ведь подумайте хорошенько, ведь всякое зло, творимое против себя — это позор!.. И что еще тяжелее, друзья, если вы хорошенько поразмыслите, все зло, которое вы совершите по отношению к себе, станет позором вам самим!

Жители поселка сжались от страха и сейчас, когда прозвучали последние фразы, обрушившиеся на них как гром с неба, они опустили глаза, поскольку не только от слов Иримиаша исходило пламя, но и взгляд его жег и пылал… Госпожа Халич с кающимся видом впитывала в себя этот звучный голос, почти сладострастно склонившись перед Иримиашем. Госпожа Кранер обняла своего мужа и с такой силой притянула его к себе, что тот был вынужден шепотом обратить на это ее внимание. Госпожа Шмидт, побледнев, сидела за «персональным столом», порой проводя рукой по лбу, словно хотела стереть с него красные пятна, выступающие то и дело от приступов гордости, которую она не могла сдержать. Госпожа Хоргош, в отличие от мужчин, которые — даже не понимая точный смысл туманных намеков — были покорены и напуганы необузданной страстью речи, с язвительным любопытством поглядывала из-за скомканного носового платка.

Конечно… Знаю, знаю!.. Ситуация не настолько проста! Но перед тем как вы — сославшись на неудержимое давление обстоятельств, на сжимающиеся тиски беспомощности перед лицом фактов — освободите себя от этих обвинений, подумайте еще раз об Эштике, неожиданная гибель которой вызвала такой переполох… Вы, друзья мои, скажете сейчас, что вы невиновны… Но что вы ответите на мой вопрос: если вы правы, то как мы назовем несчастное дитя?.. Невинной жертвой? Случайной мученицей? Безгрешным агнцем?.. Конечно. Давайте лучше остановимся на том, что она была невинной, верно? Но тогда… Если она была воплощением невинности, то… виновны вы, дамы и господа, виновны, все до единого! Вы можете отвергнуть это обвинение, друзья, если чувствуете, что оно совершенно безосновательно!.. Но вы молчите! Значит, вы согласны со мной. И это хорошо, потому что мы уже на пороге освобождающего признания… Потому что теперь уже все знают, а не только подозревают, верно? что именно произошло. Я бы хотел, чтобы вы подтвердили это, все как один, хором… Нет? Вы молчите, друзья мои? Ну конечно, конечно, я вас понимаю, тяжело, до сих пор тяжело, даже сейчас, когда все стало ясно. Ведь едва ли мы сможем воскресить это дитя! Но поверьте мне, наша задача в ином! Мы должны обрести в себе силу смотреть в лицо фактам! Открытое признание — своего рода исповедь. Очистите душу, освободите волю, и мы снова сможем поднять голову! Подумайте об этом, друзья! Скоро господин трактирщик отвезет в город гроб, мы же останемся здесь с тяжкой памятью о случившейся трагедии, но не обессилев, не трусливо спрятавшись, поскольку мы взяли на себя вину. Удрученно, но открыто встанем мы под лучами правосудия… И мы не будем больше колебаться, поскольку поняли, что смерть Эштике была наказанием и предупреждением, и ее жертва указывает нам, дамы и господа, путь к лучшему, более справедливому будущему…

Слезы, выступившие на их покрасневших от бессонницы, потухших глазах, при последних словах быстро — еще неуверенно, осторожно, но неудержимо — побежали потоками облегчения по лицам. То здесь, то там раздавались короткие, словно простуда под палящим солнцем, почти безличные вздохи. Ведь они уже давно ждали этих освобождающих слов, об их «лучшем, более справедливом будущем», и теперь их чуть было не разочаровавшиеся глаза изливали на Иримиаша доверие и надежду, веру и воодушевление, решимость и медленно крепнущую волю…

И вы знаете, когда я теперь мысленно возвращаюсь к тому зрелищу, которое открылось перед нами в момент нашего прихода, когда вы, друзья мои, буквально друг на друге, с медленно текущей слюной, без сознания валялись на стульях и столах… оборванные и покрытые потом… Признаюсь, мое сердце сжимается, и я не способен осудить вас, поскольку я никогда не забуду то, что я увидел. Снова и снова я буду вспоминать это зрелище, если кто-нибудь захочет отговорить меня от дела, на которое вдохновил меня Господь. Ибо в этой сцене я увидел вечную нищету людей, несчастных и отверженных, влачащих жалкое существование и лишенных защиты, и в ваших сопении, храпе, стонах я услышал настоятельный крик о помощи, на который я должен буду всегда отвечать, до тех пор, пока сам не стану прахом, до своего последнего вздоха… В этом я увидел особый знак, ведь я выступил в путь ради того, чтобы встать во главе могущего, справедливого гнева, требующего голов истинно виновных… Мы хорошо знаем друг друга, я для вас открытая книга, друзья мои. Вы знаете, что многие годы хожу я по свету, и с горечью убедился на опыте, что в действительности — несмотря на все убеждения в обратном, за толстым слоем обмана и лживых слов — ничего не изменилось… Нищета осталась нищетой, и те две добавочные ложки еды, которые мы получаем, значат не более чем разреженный воздух. И за эти полтора года… я осознал: то, что я до сих пор делал — ничто… я должен не помогать в житейских делах, а найти более глубокое решение… И я решил воспользоваться существующей на настоящий момент возможностью, собрать вместе нескольких человек и создать образцово-показательное хозяйство, которое даст верный кусок хлеба, и соединит вместе эту небольшую группу бедняг, то есть… вы ведь понимаете?.. Создать с несколькими людьми, которым нечего терять, островок, где придет конец всем унижениям, где мы будем не враждовать, а жить друг для друга, где каждый сможет ложиться вечером спать в достатке и спокойствии, в безопасности, так, как подобает человеку… И когда весть о нашем начинании разойдется повсюду, я знаю, возникнут, как грибы, подобные островки, и нас станет больше и больше, и внезапно твоя жизнь… и твоя… и твоя… казавшаяся безнадежной, вдруг обретет перспективу… Когда я добрался сюда, я знал, чувствовал, что эти планы необходимо осуществить. И поскольку я здесь родился, принадлежу к этому месту, то именно здесь я хочу все это реализовать. Вот почему я направился со своим другом и помощником в усадьбу Алмаши, и вот почему мы с вами смогли встретиться сейчас, друзья мои… Насколько я помню, главное здание все еще в хорошем состоянии, да и с другими хозяйственными постройками не будет особых хлопот… Договор об аренде — детская игра. Есть только одна серьезная проблема, но пока оставим ее…

Вокруг него поднялся взволнованный шум: Иримиаш закурил и задумчиво, хмуро посмотрел перед собой, на лбу углубились морщины, он закусил губу. За его спиной, у печки, Петрина, ослабев от благоговения, наблюдал за «этой гениальной башкой»… Затем Футаки и Кранер почти одновременно спросили: «А в чем проблема?»

Я полагаю, излишне обременять вас этим. Я знаю, сейчас вы думаете, почему бы нам не стать этими людьми?.. Нет, друзья, нет, это абсолютно невозможно. Мне требуются такие люди, которым уже нечего терять, и — главное! — люди, которые не страшатся риска… Поскольку мой план, несомненно, весьма рискованный. Если кто-нибудь, понимаете, дамы и господа, кто-нибудь плюнет в суп, тогда… конец, в тот же момент я должен буду отступить от задуманного… Мы живем в тяжелые времена, я не могу загубить все дело с самого начала… Я должен быть готов — и я действительно готов к тому, чтобы на время отступить — если передо мной возникнет препятствие, которого я сейчас не могу преодолеть… Но, разумеется, я буду ждать первого удобного момента, чтобы продолжить начатое…

Теперь уже со всех сторон раздавался все тот же вопрос: «Ну, так в чем проблема? Может быть… Однако… Как-нибудь…»

Послушайте, друзья мои… Здесь нет секрета, я могу вам сказать, но зачем?.. В настоящую минуту вы наверняка не сможете… И потом, как я уже сказал, если вы хотите, чтобы дела у вас пошли на лад, я бы охотно поддержал вас, но вы же видите, что мое дело полностью связывает мне руки, и, признаюсь честно, ваш поселок не вселяет в меня никаких надежд… Быть может, я мог бы помочь в том, чтобы в отдельности, для той или иной семьи, найти работу, дающую честный заработок… где-нибудь… но так сразу ничего не получится… мне надо немного поразмыслить… Нет? Вы хотите остаться вместе? Я вас понимаю, но что я могу поделать?.. Простите? Что? Да? Проблема? Послушайте, я уже сказал, что не собираюсь ничего от вас скрывать, только… Словом, речь идет о деньгах, дамы и господа… Поскольку без единого гроша все дело не сдвинется с мертвой точки… плата за аренду… расходы по контракту… ремонт… инвестиции… производство, вы знаете, требует некоторых, как говорится, капиталовложений… но это непростой вопрос, к чему входить сейчас во все эти сложности, друзья… Простите?.. Каким образом?.. У вас?.. Но откуда?.. Так, понимаю… Ваш скот… Что ж, это похвально…

Все собравшиеся были охвачены волнением; Футаки уже вскочил, схватил один из столов и подтащил его к Иримиашу, затем полез в карман, показал всем причитающуюся ему сумму и положил ее на стол; в следующую минуту другие тоже последовали его примеру — сначала Кранеры, а затем все остальные по очереди клали свои деньги на пачку Футаки… Трактирщик с посеревшим лицом в волнении метался за стойкой, порой внезапно останавливаясь и вставая на цыпочки, чтобы лучше видеть… Иримиаш устало потирал глаза, держа в руке потухшую сигарету. Не моргая он слушал, как Футаки, Кранер, Халич и Шмидт, школьный директор и госпожа Кранер, перебивая друг друга, воодушевленно доказывают свою готовность, свою твердую решимость, беспрестанно указывая сначала на деньги, лежащие кучей на крышке стола, а потом на себя… Иримиаш неторопливо поднялся, подошел к Петрине, встал рядом с ним и жестом призвал к тишине.

Друзья мои! Не скрою, ваше воодушевление тронуло меня… Но вы не обдумали все серьезно. Нет, нет! Не возражайте! Вы не обдумали все серьезно! Разве вы можете ваши скромные деньги, добытые ценой тяжкого труда и нечеловеческих усилий, сразу… под воздействием неожиданной идеи… вот так… пожертвовать? Пожертвовать на столь рискованное дело? Нет, друзья мои! Я благодарю вас, я глубоко тронут вашей жертвой, но нет! Я не могу принять от вас… я думаю, несколько месяцев… да?.. Вознаграждение, заработанное за год мучительных трудов!.. Как вы это себе представляете? Ведь мой план полон рискованных моментов, которые нельзя предвидеть заранее! Препятствий, которые невозможно просчитать! Надо учесть, что наш проект может встретить сопротивление, которое задержит его осуществление на месяцы, на годы! И вы хотите пожертвовать на него все, что вы с таким трудом заработали? Могу ли я принять вашу жертву? Ведь я признал, что не могу помочь вам… в ближайшем будущем…?! Нет, дамы и господа! Я не могу! Пожалуйста, аккуратно соберите деньги и возьмите их себе! Авось, как-нибудь утрясется… Я не могу подвергать вас такому риску… Господин трактирщик, если можете, постойте минутку, прошу, принесите мне вина с газировкой… Спасибо… Стойте! Надеюсь, никто не будет возражать, если я предложу выпить всем нам по стаканчику… Прошу, господин трактирщик, не беспокойтесь… Пейте, друзья мои… пейте и размышляйте… Размышляйте, друзья… Успокойтесь и как следует все обдумайте… Не торопитесь с решением. Я… сказал вам, о чем идет речь… Рассказал о том, насколько это рискованное предприятие… И если вы приняли твердое решение, то вам остается лишь сказать окончательное «да»… Подумайте о том, что эта сумма, заработанная тяжелым трудом, может пропасть… и тогда вам, быть может, придется начать все заново… Ну-ну, Футаки, друг мой! Это уже некоторое преувеличение! То, что я… спаситель… Так, не надо меня смущать!.. Вот, это уже лучше… Принимаю… Друг Кранер… да, защитник, это правильнее, несомненно… Я вижу, что не могу вас убедить… Хорошо, хорошо… Все правильно… Господа! Дамы!.. Минутку тишины!.. Не забывайте, зачем мы собрались здесь сегодня утром! Ну! Спасибо… Садитесь, прошу вас… Да… Пожалуйста… Спасибо, друзья мои… Спасибо!

Иримиаш подождал, пока все вернутся на свои места, подошел обратно к стулу, остановился, прочистил горло, смущенно развел руками, затем беспомощно опустил их и устремил в потолок свои небесно-голубые, чуть влажные глаза. Позади жителей поселка, смотревших на него с вострогом, взволнованно и беспомощно переглядывались Хоргоши, теперь уже окончательно отделившиеся от остальных. Трактирщик со встревоженным видом протер тряпкой стойку, поднос из-под печенья, стаканы и снова сел на стул. И как он не пытался, он не мог оторвать взгляда от пухлой кучи измятых купюр, лежащей перед Иримиашем.

Ну, дорогие, возлюбленные друзья мои… Что я могу сказать теперь? Наши пути случайно пересеклись, но судьба желает, чтобы, начиная с этого часа, мы оставались вместе… Хоть я и боялся, дамы и господа, возможной неудачи, и поэтому не скрою, что мне приятно то доверие… приятна… та любовь, которой я удостоился… Но не забывайте, чему мы должны быть благодарны! Не забывайте! Давайте всегда помнить, никогда не забывать, какую цену мы заплатили! Какую цену! Дамы и господа! Я надеюсь, все вы согласитесь со мной, если я предложу отделить от лежащих передо мной денег небольшую часть на оплату похорон, чтобы облегчить положение несчастной матери в знак нашей признательности ребенку, который, несомненно, за нас… или из-за нас… спит теперь вечным сном. Поскольку, в конце концов… невозможно решить, за нас или из-за нас… Мы не можем сказать ни да, ни нет… Но вопрос этот навеки останется с нами, и пока мы живы, мы будем хранить память о девочке, которая, возможно, должна была погибнуть для того… чтобы наша звезда, наконец, взошла… Кто знает, друзья… Но если это так, то сколь жестоко обходится с нами жизнь!

V. Перспектива. Вид спереди

Годы спустя госпожа Халич упрямо стояла на том, что когда Иримиаш, Петрина, и, начиная с того дня навсегда прилепившееся к ним «дьявольское отродье» отправились по дороге, ведущей в город, и скрылись за пеленой моросящего дождя, а они еще некоторое время молча стояли перед трактиром, пока вдали можно было различить резкие очертания фигуры их спасителя, неожиданно — откуда они только взялись? — воздух над их головами заполнили ярко-небесного цвета бабочки, и можно было ясно слышать мягкие звуки ангельской музыки, зазвучавшие с выси. И хотя никто не разделял ее мнения, она была уверена, что лишь с этого момента они смогли по-настоящему глубоко уверовать в то, что произошло, и только теперь окончательно осознали, что они не пленники не прекрасного, чарующего, но коварного сна, от которого рано или поздно придется с горечью очнуться, а преисполненные энтузиазма избранники, обретшие давным-давно выстраданное освобождение, поскольку до тех пор, пока Иримиаш, отдав напоследок четко сформулированное предписание и попрощавшись с ними несколькими ободряющими словами, не скрылся из глаз, страх, что в любое мгновение может произойти какое-нибудь роковое событие, которое обратит в ничто их хрупкую победу, постоянно гасил вспыхивающие угли их воодушевления. Поэтому в мучительно долго тянувшееся время между заключением договора и состоявшимся сегодняшним вечером расставанием они, с жаром перебивая друг друга, лукаво отвлекали внимание Иримиаша жалобами то на превратности здешней погоды, то на мучения, причиняемые ревматизмом, то на ухудшение качества бутылочных вин и жизни в целом. Можно было понять, почему лишь теперь они могли по-настоящему облегченно вздохнуть — ведь Иримиаш был источником не только их будущего, но и возможных несчастий. Неудивительно, что только с этого момента они действительно поверили в то, что отныне «все пойдет как по маслу», что только сейчас они ощутили дурманящую радость, взявшую верх над страхом, чувство облегчения и неожиданной свободы, перед которыми «вынуждено отступить их казавшееся неизбывным злосчастье». Их настроение стало еще безоблачней, когда они помахали на прощание трактирщику («Счастливо оставаться, старый жмот!» — крикнул Кранер) и бросили на него последний взгляд. Тот, скрестив на груди руки, устало прислонился к дверному косяку и ввалившимися глазами наблюдал за тем, как они, радостно болтая, идут прочь. Когда трактирщик преодолел душившую его ярость, сжигавшую ненависть и муки собственной беспомощности, то мог только вне себя проорать им вслед: «Чтоб вы сдохли, подонки, неблагодарные твари!» Ибо напрасной оказалась бессонная ночь, когда, попав из одной ловушки в другую, он строил все новые и новые планы, как убрать с дороги Иримиаша, который вдобавок нахальным образом вытурил его из собственной постели, так что пока он с налитыми кровью глазами раздумывал, зарезать ли его, задушить, отравить или просто порубить на куски топором, «носатый черт» сладко храпел в углу кладовки, не обращая ни на что внимания. И напрасным оказался разговор, который ни к чему не привел, хотя он предпринял все, чтобы то сердито, яростно, угрожающе, то прося, даже умоляя отговорить «этих остолопов» от вне всякого сомнения гибельного для всех них плана — все, что он говорил («Опомнитесь, мать вашу! Разве вы не видите, что он водит вас за нос?»), было как об стенку горох, и он, проклиная весь свет, с горечью признался себе, что, к стыду своему, разорен, раз и навсегда. Ведь после того, что произошло — «какой смысл оставаться здесь ради пьяного скота и старой шлюхи?» — ему оставалось только собрать пожитки и переехать до весны в город, а затем попробовать сбыть с рук трактир и может быть… даже использовать каким-нибудь образом пауков. «Предложить их, к примеру, — сверкнула у него смутная надежда, — для научных экспериментов. Кто знает, возможно, я что-нибудь выручу за них… Но это, — предался он своей обычной тоске, — капля в море… Правда в том, что я понятия не имею, как начать все с самого начала». Глубже его огорчения было только злорадство госпожи Хоргош. С кислой миной проследив «всю эту идиотскую церемонию», она вернулась в зал трактира и насмешливым взглядом смерила трактирщика, с убитым видом стоявшего за стойкой. «Ну и ну! Поглядите-ка на себя! Теперь поздно махать кулаками». Трактирщик не пошевелился, хотя с большим удовольствием пнул бы ее ногой. «Вот так. То густо, то пусто. Я всегда говорила, лучше всего — сидеть спокойно. Посмотрите, к чему вы пришли. У вас и шикарный дом в городе, и жена, и машина, а вам все мало. Вот и жрите теперь». Трактирщик повернулся к ней. «Хватит здесь кудахтать. Ступайте лучше домой». Госпожа Хоргош отставила в сторону свое пиво и закурила. «Муж у меня был такой же беспокойный, как и вы. То ему было не так, это не эдак. А когда сам понял, было поздно. Забрался на чердак, да и повесился». Трактирщик вспыхнул: «Хватит уже, довольно меня изводить! Лучше бы присмотрели за своими дочками, пока они тоже не сбежали!» «Мои дочки? — ухмыльнулась госпожа Хоргош. — Вот уж нет. За дуру вы меня держите, что ли? Я их заперла как следует дома, пока эта кодла отсюда не уберется. А что такого? Пусть мои дочки останутся здесь до моей старости. Пусть теперь повозятся в поле, хватит с них блядовать. Нравится им или нет, да только придется привыкать. Только Шани я отпустила. Дома от него все равно никакого проку. Жрет как свинья. Пусть идет, куда хочет. Одной заботой меньше». «Вы с Керекешем поступайте, как вам угодно — проворчал трактирщик. — А у меня все рухнуло. Эта носатая крыса окончательно меня разорила». Он знал, что вечером, когда закончит паковать вещи — поскольку ни рядом с гробом, ни позади, ни на сиденьях больше уже ничего не поместится — он аккуратно запрет все окна и двери и с руганью погонит свою старенькую «Варшаву» в город, не оглядываясь, не останавливаясь, чтобы как можно быстрее избавиться от гроба и попытаться освободиться от всех воспоминаний об этом проклятом трактире, надеясь, что не останется от него и следа, что на его месте даже бродячие собаки не будут останавливаться, чтобы справить нужду, как не оглянутся и жители поселка, чтобы в последний раз взглянуть на поросшую мхом черепицу крыш, на покосившиеся печные трубы, на железные решетки на окнах, и когда они свернут за поворот и пройдут мимо таблички с названием поселка, то почувствуют, что «их блестящие перспективы» не только приходят на смену прошлому, но и окончательно смывают его следы. Они договорились, что соберутся перед машинным отделением, самое позднее через пару часов, поскольку хотели добраться до усадьбы Алмаши до темноты. Им казалось, что достаточно собрать самые необходимые вещи, ведь было бы глупо возиться со всяким барахлом, тащась с ним за десять километров, благо они твердо знали, что там не будут испытывать недостатка ни в чем. Госпожа Халич прямо так и предложила — отправиться в дорогу немедленно, не брать ничего с собой и жить отныне в евангельской бедности, ведь «нам уже дарована наивысшая милость — у нас есть Библия»; однако остальные — прежде всего Халич — убедили ее, что наиболее важные личные вещи все же следует взять с собой. Они разошлись в возбуждении и принялись лихорадочно укладывать вещи. Женщины сначала опустошили платяные шкафы и кухонные буфеты, после чего принялись за кладовки, в то время как Шмидт, Кранер и Халич в первую очередь отбирали среди инструментов самые необходимые, а затем внимательно осмотрели свои жилища, чтобы из-за женской невнимательности не «оставить здесь навсегда» хоть что-нибудь ценное. У двух холостяков задача была проще: все их пожитки входили в два больших чемодана. В отличие от школьного директора, который быстро, но весьма избирательно паковал вещи, постоянно держа в уме идею «использовать имеющееся в распоряжении место наиболее рациональным образом», Футаки торопливо запихал свой скарб в потертые, оставшиеся ему еще от отца чемоданы и молниеносно защелкнул на них замки, словно загонял джина обратно в бутылку. Он поставил чемоданы рядом, сел на них и дрожащими руками закурил. Сейчас, когда было убрано все, свидетельствующее о его личном присутствии, сейчас, когда опустевшее помещение стало голым и холодным, у него возникло чувство, что вместе с уложенными вещами исчезли и все следы его пребывания, так что не осталось никаких доказательств, что он когда-либо вообще жил здесь. И хотя перед ним расстилались дни, недели, месяцы, возможно, годы, полные надежд — ведь ему было совершенно ясно, что его судьба, наконец, достигла тихой гавани — сейчас, скрючившись на чемоданах в этом темном, грязном, продуваемом сквозняками помещении (о котором он уже не мог сказать «Я здесь живу», как и ответить на вопрос: «Ну, а где тогда?»), Футаки вдруг с трудом подавил внезапно возникшее чувство горечи. Искалеченная нога заныла, он встал с чемоданов и осторожно лег на кровать, чувствуя под собой пружинящую сетку. Он задремал, но вскоре испуганно проснулся и неудачно попытался вскочить, отчего больная нога застряла в щели между краем кровати и сеткой, и он чуть было не свалился на пол. Выругавшись, он снова лег, положил ноги на спинку кровати, и некоторое время его печальный взгляд блуждал по растрескавшемуся потолку. Затем Футаки оперся на локоть и осмотрел пустынную комнату. В этот момент он понял, чтó именно всегда удерживало его от мысли сбежать отсюда. Ведь теперь он уничтожил единственную уверенность, и тотчас же у него не осталось ничего, и как раньше он боялся оставаться здесь, так и сейчас ему не хватало духу, чтобы уйти, поскольку, окончательно уложив вещи, он словно бы отказался от всех других возможностей, просто-напросто променяв старую ловушку на новую. До сих пор он был пленником поселка и машинного отделения, теперь же отдал себя на произвол судьбы; и если раньше он страшился того дня, когда он не будет знать как открыть дверь, и в окно перестанет проникать свет, то теперь он приговорил себя к участи раба вечного воодушевления, которое он тоже может случайно утратить. «Еще минута и пойду», — дал он себе отсрочку и нащупал рядом с кроватью пачку сигарет. Он вновь с горечью вспомнил те слова, которые Иримиаш сказал перед дверью трактира («Друзья мои, с этого часа вы свободны!»), поскольку сейчас он чувствовал себя кем угодно, только не свободным человеком. Он никак не мог решиться отправиться в путь, несмотря на то, что времени в его распоряжении оставалось совсем мало. Футаки закрыл глаза и попытался представить свою будущую жизнь, чтобы как-нибудь унять «ненужное» беспокойство; но вместо чувства покоя его охватило такое волнение, что на лбу выступил пот. Напрасно он принуждал воображение, перед его мысленным взором снова и снова вставала одна и та же картина: он бредет по дороге, в изношенной куртке, с облезлой хозяйственной сумкой на плече, под дождем, затем останавливается и неуверенно поворачивает обратно. «Ну нет! — зарычал он отчаянно. — Хватит, Футаки!» Он слез с кровати, натянул штаны и рубашку, надел старое пальто и связал вместе ручки чемоданов. Он вынес их на улицу и подставил под козырек крыши, затем — поскольку не увидел никого вокруг — пошел поторопить остальных. Футаки уже хотел постучаться в дверь к Кранерам, живущим ближе всего к нему, но в этот момент услышал какой-то грохот, донесшийся из их дома — словно что-то тяжелое рухнуло с большой высоты. Футаки отступил на несколько шагов, решив в первый миг, что стряслась какая-то беда. Но когда он снова решил постучать, то явственно различил раскатистый смех госпожи Кранер, а потом… словно бы тарелка… или кружка разлетелась о каменный пол. «Чем они там занимаются?» Он подошел к окну кухни и, прикрыв ладонью глаза, заглянул внутрь. Сперва он не поверил самому себе: Кранер поднял над головой десятилитровый горшок для варки и со всей силы швырнул его в дверь, а госпожа Кранер сорвала занавески с окна, выходящего на задний двор, а затем, указав тяжело дышащему Кранеру, чтобы тот был поосторожнее, отодвинула от стены пустой буфет и сильным толчком опрокинула его. Буфет с чудовищным грохотом рухнул на пол, одна стенка отскочила, а то, что осталось, Кранер принялся крушить ногами. Госпожа Кранер забралась на груду обломков, наваленную посреди кухни, рывком сорвала с потолка жестяную люстру и взмахнула ею над головой. Футаки едва успел пригнуться, люстра пролетела над ним, пробила оконное стекло и, прокатившись по земле несколько метров, остановилась возле росшего неподалеку куста. «Чего вам здесь понадобилось?» — крикнул Кранер, когда ему, наконец, удалось осторожно открыть окно. «Боже мой!» — взвизгнула из-за спины мужа госпожа Кранер. С сокрушенным видом она смотрела, как Футаки, ругаясь, с трудом поднимается с земли, опирается на палку и осторожно отряхивается от осколков стекла. «Вы не поранились?» «Я пришел за вами, — проворчал Футаки с раздраженным видом. — Но если бы я знал, какой прием меня ждет, то лучше бы остался дома». С Кранера ручьями тек пот, и как он не пытался, у него никак не получалось убрать с лица жажду яростного разрушения. «Нечего было подглядывать! — принужденно ухмыльнулся он Футаки. — Ну, заходите, если можете, выпьем по стаканчику!» Футаки коротко кивнул, счистил грязь с сапог, и к тому времени, когда он кое-как пробрался через осколки огромного зеркала, помятую печку и разбитый на мелкие кусочки платяной шкаф в прихожей, Кранер уже успел наполнить три стакана. «Ну, что скажете? — Кранер стоял перед ним с довольным видом. — Красивая работа?» «Можно было оставить», — ответил Футаки и чокнулся с Кранером. «Оставить? Чтобы мое добро досталось цыганам?! Да я лучше все здесь разнесу!» — объяснил Кранер. «Понятно», — неуверенно сказал Футаки, поблагодарил за палинку и быстро попрощался. Он пересек межу, разделявшую два ряда домов, но у Шмидтов повел себя осмотрительней и сначала осторожно заглянул в окно кухни. Однако здесь ему ничего не угрожало: он увидел только руины, а запыхавшиеся Шмидт и его жена сидели на перевернутом буфете. «С ума все, что ли, посходили? Словно дьявол в них вселился». Футаки постучал в окно и жестом показал смущенно уставившимся на него Шмидтам, чтобы они поторопились, время поджимает. Затем он направился к воротам, но, сделав несколько шагов, остановился, заметив, что школьный директор, осторожно прокравшись через межу, идет к Кранерам и украдкой заглядывает в разбитое окно. Затем — все еще думая, что его никто не видит (Футаки прикрыл ворота Шмидтов) — директор побежал к собственному дому и сперва неуверенно, а затем все смелее начал бить по входной двери. «Что на них нашло?» — недоуменно подумал Футаки. Не торопясь, он подошел поближе к дому директора. Тот с нарастающей яростью колотил по двери, словно желая довести себя до истерики, затем, увидев, что его усилия тщетны, снял дверь с петель, отступил на пару шагов и изо всех сил шандарахнул ею о стену. Двери, однако, ничего не сделалось. Тогда директор сердито запрыгнул на нее и принялся неистово пинать ногами, пока от двери не осталась одна только голая доска. Если бы он не обернулся и не увидел насмешливого взгляда Футаки, то, вероятно, его бы охватило желание наброситься на ту мебель, которая еще оставалась в доме. Но, заметив, что за ним наблюдают, директор смутился, поправил свою серую суконную куртку и растерянно улыбнулся. «Вот, понимаете…» Но Футаки не произнес ни слова. «Знаете, как оно бывает. А потом…» Футаки пожал плечами. «Ясно. Я только хотел узнать, когда вы будете готовы. Остальные уже закончили». Директор откашлялся. «Я? Ну, в общем, я уже готов. Надо только уложить чемоданы в тележку Кранера». «Хорошо. Думаю, вы с ним договоритесь». «Мы уже договорились. С меня два литра палинки. В другом случае я бы поторговался, но сейчас, перед такой долгой дорогой…» «Понимаю. Это вы правильно поступили», — успокоил его Футаки, потом попрощался и направился к машинному отделению. Директор словно только и ждал, когда Футаки повернется к нему спиной и, сплюнув через дверной проем, схватил кусок кирпича и запустил им в окно кухни. И когда Футаки обернулся на раздавшийся за спиной звон стекла, директор быстро отряхнул куртку и, словно ничего не слышал, принялся что-то выискивать в груде обломков. Через полчаса все уже стояли перед машинным отделением и были готовы двинуться в путь. У всех, за исключением Шмидта (который отвел Футаки в сторону и сказал, пытаясь объяснить произошедшее: «Знаешь, приятель, мне бы самому в голову ничего подобного не пришло. Просто внезапно отлетела ножка у стола, а дальше все как-то само собой получилось»), раскраснелись лица, а глаза удовлетворенно блестели, выдавая общую мысль, что «прощание удалось на славу». Кранеры нагрузили на двухколесную ручную тележку кроме чемоданов директора еще и добрую часть пожитков Халичей. У Шмидтов имелась собственная тележка, поэтому не стоило опасаться, что из-за обилия поклажи путешествие выйдет чересчур медленным. Все были готовы отправиться в дорогу, но не находилось никого, кто сказал бы решающее слово. Каждый ждал, что это сделает кто-нибудь другой, так что все стояли молча и в огромном смущении смотрели на поселок. Сейчас, в момент отбытия, каждый чувствовал «что надо что-нибудь сказать», произнести хотя бы несколько слов прощания «или что-нибудь в таком роде». Лучше всего это сделал бы, по общему мнению, Футаки, но едва тот нашел подобающие «торжественные» слова, как перед его внутренним взором вдруг встали картины недавнего бессмысленного погрома, и он запнулся. Тогда Халич, которому все это уже надоело, взялся за тачку и сказал: «Ну». Кранер толкнул тележку, и исход начался. Кранер шел впереди, его жена и госпожа Халич с боков поддерживали багаж, чтобы от тряски не свалилась какая-нибудь сумка или узелок, сразу за ними, толкая тачку, следовал Халич, а позади него шли Шмидты. Они миновали ворота поселка, и некоторое время был слышен только скрип колес тачки и ручной тележки, поскольку кроме госпожи Кранер — которая просто не могла вытерпеть столь продолжительного молчания и порой делала замечания того состояния, в котором пребывают вещи, наваленные на тележку — все остальные не осмеливались нарушить тишину. Ведь было нелегко вот так сразу привыкнуть к волнению, к странной смеси воодушевления и мучительного страха, вызванных открывавшейся перед ними неизвестностью, которые только углубляло беспокойство по поводу того, удастся ли им выдержать, после двух минувших бессонных ночей, все превратности долгого пути. Но вскоре всех успокоило, что дождь уже несколько часов только накрапывал, и вряд ли погода должна была ухудшиться позднее, с другой стороны, им было все тяжелее сдерживать в себе слова облегчения и собственной героической смелости, которые ни один из отправившихся в это приключение не мог в себе подавить надолго. Кранер охотнее всего закричал бы уже тогда, когда они вышли на шоссе и повернули в направлении, ведущем от города к усадьбе Алмаши, ведь в тот момент, когда они тронулись в дорогу, он ощутил, что пришел конец десятилетнему страданию — но, видя, с каким подавленным видом следуют за ним его товарищи, он сдерживал себя до той минуты, когда они достигли поля Хохмейш. Тут он уже не мог скрывать своей радости и закричал: «К чертям собачьим эту нищенскую жизнь! Нам удалось! Люди! Друзья! Нам удалось!» Он остановил тележку, обернулся к остальным и, хлопая себя по ляжкам, кричал снова и снова: «Слушайте, друзья! Конец нищете! Вам ясно? Ты понимаешь, жена?» Он подскочил к госпоже Кранер, схватил ее, поднял словно ребенка и со стремительной скоростью закружился, пока хватало сил, затем опустил жену на землю, бросился ей на шею и все твердил: «Я всегда говорил, всегда говорил!» Тогда и у остальных «прорвало плотину». Сперва Халич принялся бойко поносить на чем свет стоит небо и землю, и, повернувшись в сторону поселка, погрозил кулаком, затем Футаки подошел к широко улыбающемуся Шмидту — он был так растроган, что только и мог выговорить: «Дружище…!», а школьный директор, воодушевившись, объяснял госпоже Шмидт («Я всегда говорил, не надо терять надежды! Надо надеяться до последнего вздоха! Что бы иначе с нами было? Скажите — что?»), но та — готовая вот-вот взорваться от внезапно охватившей ее радости, однако не желая привлекать к себе внимания остальных — ответила ему только неуверенной улыбкой; госпожа Халич устремила взгляд к небесам и лепетала начальные слова молитвы: «Да святится имя Твое» до тех пор, пока капли дождя, падавшие ей на лицо, не вынудили ее опустить голову, к тому же она понимала, что ей не удастся заглушить «эту безбожную шайку». «Люди! — закричала госпожа Кранер. — За это надо выпить!» И она вытащила из одной из сумок пол-литровую бутылку. «Черт возьми! Да вы приготовились к новой жизни!» — бурно обрадовался Халич и быстро встал за спину Кранера, чтобы очередь поскорее дошла до него; но бутылка свободно переходила от одного рта к другому, и когда он сообразил это, выпивка уже едва булькала на донышке. «Не печальтесь, Лайош, — шепнула ему госпожа Кранер и подмигнула. — Увидите, будет еще!» С этого момента с Халичем просто нельзя было совладать: он так легко, без усилий погнал тачку по дороге, словно она была абсолютно пустой, и лишь тогда несколько поутих, когда через пару сотен метров с мольбой посмотрел на госпожу Кранер, но та охладила его взглядом, означавшим «Пока еще нет…» Радость Халича, конечно, придавала сил остальным, так что — хотя то и дело приходилось поправлять сумки и узелки на тележках — шли они неплохо. Вскоре остался позади небольшой мостик, перекинутый через старый оросительный канал, и вдали показались высоковольтные вышки с болтавшимися между ними проводами. Разговор перескакивал с одного на другое, порой в него включался и Футаки, которому путешествие давалось труднее, чем остальным — тяжелые чемоданы (несмотря на все усилия Кранера и Шмидта они так и не уместились на тележке, и ему пришлось тащить их на плече) мешали ему шагать вровень со всеми, и он должен был прилагать изрядные усилия, чтобы не отстать из-за своей хромоты. «Интересно, что с ними теперь будет?» — задумчиво заметил он. «С кем?» — спросил Шмидт. «Ну, с Керекешем, например». «С Керекешем? — обернулся Кранер. — О нем не беспокойся. Вчера он в целости вернулся домой, рухнул на кровать, и если она под ним не проломилась, то, думаю, он проспит до завтрашнего дня. Потом пойдет к трактиру, поворчит там и поплетется к госпоже Хоргош. Они с ней два сапога пара» «Это верно! — вставил Халич. — Наклюкаются они так, что обо всем позабудут. Им до всего этого и дела нет. Госпожа Хоргош сняла траурное платье уже на следующий день…» «Я тут подумала, — перебила госпожа Кранер — А как там Келемен? Он так быстро ушел, что я даже не заметила». «Келемен? Мой маленький дружок? — ухмыльнулся в ответ Кранер. — Он свалил вчера в полдень. Для него теперь наступили трудные времена, хе-хе! Сперва я его отделал, потом он прицепился к Иримиашу, идиот. Ну да Иримиаш ему не по зубам, он не стал с ним слишком церемониться, тут же послал к черту, когда тот начал на него бухтеть, что так мол и так, а потом сказал ему, что дескать, всю эту банду надо упрятать в каталажку, а сам он заслуживает особого отношения, и всякое такое! А потом, не говоря ни слова, смотал удочки и был таков. Думаю, его добило, когда он начал махать под носом у Иримиаша своей повязкой дружинника, а тот ему и заявил, мол, пусть он себе этой штукой, прошу прощения, задницу подотрет». «Не сказал бы, что сильно скучаю по этому придурку, — заметил Шмидт. — Но его повозка нам бы пригодилась». «Это верно. Да что с того? Что нам с ним делать? Он ведь все время только и лезет в бутылку». Госпожа Кранер внезапно остановилась. «Постойте-ка!» Кранер испуганно притормозил тележку. «Бога ради, о чем вы только думаете!» «Давай, говори уже, — поторопил ее Кранер. — Что случилось?» «Доктор». «Что с доктором?» Наступила тишина. Шмидт тоже остановил свою тележку. «Ну… — запинаясь, начала женщина, — …как же… Я ведь ему ни единым словом не обмолвилась! В конце концов…». «Да ладно, тебе, жена! — с раздражением сказал Кранер. — Я уж подумал и в самом деле что-то случилось. Чего это ты беспокоишься о докторе?» «Надо было, чтобы он пошел с нами. Он же там один пропадет. Я же его знаю, еще бы я не знала, столько лет с ним вожусь! Он как ребенок. Если я не дам ему еды, так он и с голоду помрет. А его палинка! А табак! А грязное белье! Да его через пару недель крысы сожрут!» Шмидт с раздражением отозвался: «Не надо здесь добрую самаритянку разыгрывать! Если у вас так болит по нему сердце, возвращайтесь назад. Я по нему не скучаю. Ни капли! Думаю, он и сам обрадуется, что больше никого из нас не увидит…» Вмешалась госпожа Халич: «Верно говорите. Лучше возблагодарим Господа, что это сатанинское отродье не идет с нами! Я давно поняла, что это дьявол в человеческом облике!» Футаки — раз уж все остановились — закурил и окинул взглядом своих спутников. «Странно, однако, — сказал он. — Неужели он ничего не заметил?» Госпожа Шмидт, молчавшая до сих пор, теперь подошла ближе и произнесла: «Он ведь как крот. Даже хуже. Крот хотя бы иногда высовывает голову на поверхность. А доктор словно похоронил себя заживо. Я его уже несколько недель не видела…» «Да ладно, — радостно крикнул Кранер. — Все с ним в порядке. Каждый день он напивается в стельку, а потом знай себе храпит, других дел у него и нет. Незачем его так оплакивать. Хотел бы я, чтоб наследство его матери было бы у меня в кармане! И вообще, хватит стоять здесь без дела! Пойдем, а то таким манером мы никогда не доберемся!» Но Футаки никак не успокаивался. «Он сидит у окна все дни напролет. Разве возможно, чтобы он ничего не заметил? — беспокойно думал он, идя за Кранерами и опираясь на палку. — Ведь мы устроили такой шум, что нельзя было не услышать. Потом ходьба, скрип колес, крики… Ну конечно. Он мог. Вполне вероятно, что он все проспал. В конце концов, госпожа Кранер разговаривала с ним позавчера, и тогда все было в порядке. В общем, Кранер прав, пусть каждый заботится о собственных делах. Если он хочет там сдохнуть, это его право. Впрочем, готов поспорить, через пару дней, когда он услышит о том, что случилось и все как следует обдумает, он последует за нами. Без нас ему не обойтись». Когда они прошли еще пятьсот или шестьсот метров, дождь зарядил сильнее. Ворча, они продолжали путь, а облетевшие акации по обеим сторонам дороги встречались все реже, словно сама жизнь постепенно таяла. Потом уже не осталось ничего, кроме вымокшей земли: нигде ни дерева, ни ворон. На небо взошла луна — ее бледный диск едва проглядывал сквозь хмурую массу неподвижных туч. Еще через час им стало ясно, что уже смеркается, а затем внезапно наступила ночь. Но быстрее они идти не могли. Вдобавок всех одолела усталость: когда они проходили мимо потрепанного ветрами Чюдского Христа, и госпожа Халич предложила немного отдохнуть (на один «Отче наш»), ее идею отвергли так гневно, словно понимали — стоит им сейчас остановиться, и они едва ли смогут продолжить свой путь. Напрасно пытался Кранер развеселить товарищей, припоминая разные забавные случаи («А знаете, когда жена трактирщика разломала деревянную ложку о мужнину голову…» или «А помните, когда Петрина насыпал соли под хвост рыжей кошке…»), те, вместо того, чтобы воспрянуть духом, принялись ругать Кранера за то, что он болтает без умолку. «И вообще, — неистовствовал Шмидт, — кто сказал ему, что он здесь главный? Чего он тут раскомандовался? Я скажу словечко Иримиашу, чтобы тот сбил с него спесь, слишком уж он пыжится в последнее время…» И когда Кранер не только не сдался, но и предпринял еще одну попытку развеять всеобщее уныние («Давайте-ка отдохнем минутку да выпьем по глоточку! Каждая капля — чистое золото, не от нашего трактирщика!»), они вырвали у него бутылку так нетерпеливо, словно Кранер до той поры прятал ее. Футаки тоже не остался в стороне: «Ты, я вижу, развеселился. Посмотрел бы я на тебя, если бы тебе самому пришлось с хромой ногой тащить два чемодана…» «А ты думаешь, мне легко с этой чертовой тележкой? — обернулся к нему Кранер. — Я только и слежу, как бы она не разлетелась на куски на этих ухабах!» Он обиженно замолчал и с этого момента никому не сказал ни единого слова, навалился на ручки тележки и смотрел только на дорогу у себя под ногами. Госпожа Халич принялась про себя ругать госпожу Кранер, поскольку была почти уверена, что та и не думает заботиться о вещах, лежащих с ее стороны тележки; Халич, каждый раз, когда думал о своей по-прежнему ноющей ладони, проклинал Кранера и Шмидта, поскольку «конечно, им-то легко трепать языком…» Госпожа Шмидт была для всех как заноза в глазу — поскольку теперь — если не раньше — стало заметным, что она хранит молчание с самого начала пути, даже «нет, если хорошенько подумать — промелькнуло одновременно и у госпожи Кранер, и у Шмидта — ее голоса не слышно с того самого времени, как вернулся Иримиаш». «Что-то мне это подозрительно, — размышляла дальше госпожа Кранер. — Что-то ее мучает? Может, заболела? Только не… А, нет. Она знает, что делает. Наверняка Иримиаш что-то ей сказал, когда позвал вчера вечером ее в кладовку… Но что ему могло от нее понадобиться? Ну конечно, все знают, что было между ними в свое время… Но сейчас? Через несколько лет?» «Этот Иримиаш совсем ей голову вскружил, — беспокойно думал Шмидт. — Как она на меня посмотрела, когда госпожа Кранер принесла известие…! Прямо пронзила взглядом насквозь! Только не было сред… А, нет. Не станет она терять голову, в ее-то возрасте. Ну а, если все-таки? Должна бы знать, что я враз ей шею сверну! Нет, она этого не сделает. Да и вообще, не воображает же она, что Иримиаш ею заинтересуется. Смешно! Ведь она воняет как свинья, хоть и душится каждый день почем зря. Разве такая нужна Иримиашу! Да у него и без того полно девок, на кой ляд ему какая-то деревенская гусыня! А, нет… Но тогда почему у нее блестят глаза? Ее коровьи глаза?.. И как она вертела задницей перед Иримиашем, разрази ее гром? Ну конечно, она вертит задницей перед всеми, кто только штаны носит… Ну, я ее отучу от этого! Если ей было недостаточно того, что она уже получила, я ей еще задам! Я ее приведу в чувство, будьте уверены! Чтоб у этой шлюхи сиськи отсохли!» Футаки становилось все тяжелее идти вровень с другими, ремни, которыми были связаны чемоданы, до крови натерли плечо, и когда в хромую ногу снова вступила боль, ему пришлось отстать; никто этого не заметил, даже Шмидт не позаботился о нем, только крикнул ему («Что с тобой? Мы и так еле плетемся, чего ты отстаешь?»), поскольку он все больше и больше злился на Кранера за то, что тот «изображает здесь большого начальника», затем рявкнул на госпожу Шмидт, чтобы та не отлынивала, собрала силы и быстрее шагала своими ножками. Вскоре он нагнал тележку Кранеров и оказался во главе процессии. «Ничего, ничего! — ярился про себя Кранер. — Еще посмотрим, кто придет первым!» Халич застонал: «Ох, друзья… Да не бегите вы так! Эти проклятые сапоги натерли мне ноги, каждый шаг пытка!» «Перестань скулить — сердито пригрозила ему госпожа Халич. — Чего ты разнылся? Лучше покажи им, что ты не только в трактире бахвалиться горазд!» В ответ Халич стиснул зубы и постарался идти в ногу с Кранером и Шмидтом, которые все более ожесточенно пытались обогнать друг друга, так что во главе отряда попеременно оказывался то один, то другой. А Футаки все больше отставал, и когда расстояние между ним и остальными увеличилось до двухсот метров, он уже и не пытался их догнать. Снова и снова он строил планы, как сделать так, чтобы ему было легче тащить становившиеся все более тяжелыми чемоданы, но как он ни поправлял ремни, его мучения не желали прекращаться. Наконец, он решил больше не терзать себя и, приметив акацию с достаточно толстым стволом, сошел с дороги и как был, со всем багажом, плюхнулся в грязь. Он привалился спиной к стволу дерева и некоторое время жадно глотал воздух, затем снял с себя чемоданы и вытянул ноги. Он полез было в карман, но силы оставили его, он был не в состоянии даже закурить. Его сморил сон. Проснулся Футаки оттого, что ему захотелось помочиться; он встал, но ноги у него так затекли, что он тут же рухнул обратно и только со второй попытки сумел удержаться на ногах. «Что же мы за придурки… — проворчал он громко и, закончив дело, присел на один из чемоданов. — Надо было слушать Иримиаша! Он же говорил, чтобы мы подождали с переселением, а мы что? Уже сегодня! Уже сегодня вечером! И пожалуйста! Сижу тут в грязи, уставший до смерти… Словно не все равно, сегодня или завтра, или через неделю… Может быть, Иримиаш раздобыл бы грузовик! Но где там! Сразу!.. А все Кранер! Ну да ладно. Поздно каяться. Осталось не так уж много». Футаки достал сигарету и глубоко затянулся. Он почувствовал себя лучше, хотя голова слегка кружилась и ныла. Он вытянул измученные конечности, помассировал затекшие ноги, затем принялся ковырять палкой землю перед собой. Смеркалось. Дорогу уже едва было видно, но Футаки был спокоен: он не мог сбиться с пути, ведь дорога вела прямо к усадьбе Алмаши, к тому же несколько лет назад он часто ходил в эту сторону, поскольку в то время он исполнял обязанности своего рода могильщика пришедшего в негодность инвентаря, и одна из его задач заключалась в том, чтобы доставлять поломавшиеся, непригодные больше лемехи, бороны и другой подобный хлам в это строение, уже тогда находившееся в плачевном состоянии. «И все-таки есть в этом всем что-то странное… — неожиданно подумал он. — Во-первых, эта… усадьба. Конечно, когда-то, в графские времена, она выглядела очень хорошо. Но сейчас? Когда я был там в последний раз, комнаты заросли сорняками, ветер сорвал черепицу с крыши, не было ни окон, ни дверей, а в полу кое-где такие дыры, что можно было видеть погреб… Конечно, это не моего ума дело… Иримиаш — главный, он знает, раз уж присмотрел эту усадьбу! Может быть… ему понравилось, что она так страшно далеко от всего… Ведь здесь поблизости ни одного хутора, ничего… Кто знает. Может быть и так». В такую сырую погоду он не испытывал желания экспериментировать с тяжело зажигающимися спичками, поэтому закурил вторую сигарету от еще тлеющего бычка, но не выбросил его сразу, а подержал некоторое время между согнутыми пальцами, наслаждаясь приятным теплом. «И потом… все, что было вчера… Никак не могу понять… Ведь мы его отлично знаем. Зачем ему понадобилось так паясничать? Вещал, словно какой-нибудь проповедник… Будто это он страдает, а не мы…. Не понимаю, ведь он знал, чего мы хотим. Он знал, что мы слушаем его разглагольствования об этой дурочке только потому, что хотим услышать, наконец, «ну ладно, хватит об этом. Ребята, я здесь, я пришел. Чего печалитесь? Займемся-ка вместе чем-нибудь дельным. Послушайте, что я придумал…» Но нет! Заладил: «Дамы и господа, дамы и господа, все мы виновны…» Все были поражены! И кто знает, дурачится он или все это всерьез? И нельзя ему было сказать, чтобы прекратил… И вся эта чушь насчет дурочки… Наглоталась крысиного яду, что с того? Для этой несчастной, пожалуй, оно и лучше, по крайней мере, не будет больше страдать. Но я-то здесь при чем? Заботиться о ней — дело ее матери! А тогда… целый день по кустам и кочкам, в такую поганую погоду, перерыл с нами все в округе, пока мы не нашли эту убогую!.. Пусть бы искала старая ведьма, ее мамаша! Ну конечно. Кто поймет Иримиаша? Нет таких. Только вот… Прежде бы он так не стал делать… Просто поразительно… Ведь ясно, что он сильно изменился. Конечно, мы не знаем, через что он прошел за минувшие годы. Но его ястребиный нос, его клетчатый жилет и красный галстук — такие же, как и прежде! Значит, все в порядке!» Он с облегчением вздохнул, встал, поправил ремень на плечах, и, опираясь на палку, вернулся на дорогу. Чтобы время летело быстрее и чтобы отвлечься от впившегося в плоть ремня, а также потому, что идти одному было несколько страшновато, когда уже стемнело, а дорога была полностью вымершей, он затянул «Прекрасна ты, милая Венгрия», но после второй строки забыл слова, и, поскольку больше в голову ничего не приходило, начал напевать государственный гимн. Но от пения от почувствовал себя еще более одиноким, поэтому вскоре замолк и затаил дыхание. Справа словно бы послышался какой-то звук… Он зашагал так быстро, как только позволяла больная нога. Теперь с другой стороны что-то захрустело. «Какого черта?..» Он решил, что правильнее будет возобновить пение. Идти оставалось уже недолго. И нужно заполнить время…

Одари, Господь, добром,

Нас, мадьяр, всегда храни,

И в сражении с врагом

Венграм руку про…

Теперь словно… послышался чей-то крик… Или нет… Скорее плач. «Нет. Это какой-то зверь. Стонет или что-то такое. Верно, сломал лапу». Но как Футаки ни приглядывался, по обе стороны дороги уже стояла кромешная тьма, и он так ничего и не увидел.

Разорви, судьба, наш гнет,

Счастье дай, что каждый…[2]

«А мы уже решили, что ты передумал!» — сострил Кранер, когда они заметили приближающегося Футаки. «Я по походке вас признала, — добавила госпожа Кранер. — Невозможно ошибиться. Походка как у хромой кошки». Футаки поставил чемоданы на землю, освободился от ремней и с облегчением вздохнул. «Вы ничего по дороге не слышали?» — спросил он. «Нет. А что мы должны были услышать?» — удивился Шмидт. «Да нет, я просто так спросил». Госпожа Халич села на камень и помассировала ногу. «Мы слышали странный звук, когда вы подошли. Не знаем, что это могло быть». «И что вы об этом думаете? Кто, кроме нас, может здесь быть? Воры крадутся?.. Здесь ни одной птицы не видно. А человека тем более». Тропа, на которой они стояли, вела к главному зданию; по обе стороны за десятилетия вырос дикорастущий самшит, который обвивал здесь и там толстые стволы буков и сосен, вскарабкавшись, с тем же упорством, что и дикая будра на толстые стены барского дома, так что во всем облике «замка» (как его обычно называли) чувствовалось какое-то немое отчаяние, поскольку, несмотря на то, что верхняя часть фасада еще оставалась свободной, было очевидно, что пройдет несколько лет, и он уже не сможет больше сопротивляться безжалостному натиску растительности. По обе стороны от широких ступеней, которые некогда вели к огромным дверям, раньше стояли статуи, изображавшие обнаженных женщин, и у Футаки, которому они запомнились еще годы назад, первым желанием было посмотреть на них вблизи, но напрасно, они бесследно исчезли, словно их поглотила земля. Беспомощно, безмолвно, с широко раскрытыми глазами, шагали они вверх по лестнице, поскольку выступавший из темноты немой «замок» — хотя с его фасада почти облетела штукатурка, а ветхая башня выглядела так, словно ее повалит первая же буря, не говоря уже о зияющих оконных проемах — все еще сохранял некоторые следы былого величия. Как только они добрались до самого верха, госпожа Шмидт без колебаний прошла под обвалившейся аркой главных ворот и взволнованно, но без капли страха вступила в глухо звенящее от пустоты помещение; ее глаза вскоре привыкли к темноте, и войдя в открывшийся слева небольшой зал, она ловко обходила разбитые керамические плиты и коварно притаившиеся на почти полностью сгнившем деревянном полу покрытые ржавчиной механизмы и машинные детали, и вовремя останавливалась перед расщелинами, о которых так хорошо помнил Футаки. Остальные следовали в девяти-десяти шагах позади нее. Так прошли они по пронизываемому сквозняками, холодному помещению заброшенного мертвого «замка», порой останавливаясь у того или другого оконного проема и выглядывая в полный опасностей, заросший сорняками парк. Не обращая внимания на усталость, показывали они друг другу при мимолетном свете дрожащей спички здесь и там невредимую, хотя и гнилую, парадную резьбу на дверях и окнах, и над ними порой еще различимые застывшие фигуры рельефов. Наибольшее впечатление на них произвела накренившаяся печка, обильно «изукрашенная» медной чеканкой, на которой возбужденная всеми этими чудесами госпожа Халич насчитала ровно тринадцать драконьих голов. Из безмолвного изумления их внезапно вывел звонкий голос госпожи Кранер, которая, встав на своих коренастых ногах посреди зала, с поднятыми руками недоуменно воскликнула: «Ну и как мы тут согреемся, люди добрые?» И, поскольку в вопросе уже содержался ответ, все встретили слова госпожи Кранер одобрительным ворчанием и вернулись в первый зал. После непродолжительного спора согласились с предложением Кранера (особенно упорно выступал против него Шмидт: «Прямо здесь? На таком сильном сквозняке? Ну, прямо в цель, скажу я тебе, начальник…»), который считал, что «Сегодня лучше заночевать здесь. Да, здесь дует, как и везде, но что будет, если Иримиаш прибудет еще до рассвета? Как, черт возьми, он отыщет нас в этом проклятом лабиринте?» и отправились к тележкам, чтобы укрыть их брезентом на случай, если ночью пойдет настоящий ливень и усилится ветер. Затем они вернулись и, взяв у кого что было — мешки, шерстяные и ватные одеяла — попытались изготовить из них временное пристанище на ночь. Когда все устроились в своих логовах и немного согрелись под одеялами собственным дыханием, то от усталости никто не мог заснуть. «Нет, я совершенно не понимаю Иримиаша, — заговорил в темноте Кранер. — Хоть бы кто мне объяснил… Он ведь был такой же простой человек, как и мы, только соображал лучше. А теперь? Ведет себя как какой-то начальник, как большая шишка… Что, разве не так?» Последовало долгое молчание, затем Шмидт добавил: «Что верно, то верно, все это очень странно. Зачем он впутал нас в это дерьмо? Я видел, что он чего-то хочет, но разве я знал, чем все закончится?.. Если б до меня сразу дошло, чего он хочет, я бы ему сказал, чтоб он не разбивался в лепешку…» Школьный директор заворочался на своем ложе и беспокойно уставился в темноту. «Поскольку, вот, пожалуйста, только и слышно — виноват это, виноват то, Эштике это, Эштике то! Да какое мне дело до этой дегенератки? Уже как имя ее услышал, так кровь закипела! Что мне эта Эштике? Ну что это за имя? Разве можно так звать ребенка: «Эштике»? Чистый цирк. У этой девочки было нормальное имя, Эржи. Отец с ней много цацкался, вот и испортил ее. Но я здесь причем? Мы здесь причем? К тому же я все сделал, чтобы поставить эту девчонку с головы на ноги. Я ведь говорил этой ведьме, когда она забрала дочку из коррекционной школы, что приведу ей голову в порядок, если она будет присылать ее ко мне каждое утро. А она нет и нет. Эта продувная бестия, старая карга, даже пары форинтов пожалела для несчастной. А теперь я, оказывается, и виноват! Чистый смех!» «Да тише вы! — шикнула на них госпожа Халич. — Мой муж уже спит. Ему нужна тишина!» Но Футаки пропустил ее слова мимо ушей. «Будь что будет. Там разберемся, чего хочет Иримиаш. Уже завтра все выяснится. Вернее, уже сегодня. У вас есть какие-нибудь соображения?» «У меня есть, — отозвался директор. — Вы видели хозяйственные постройки? Там их пять, по крайней мере. Там будут, готов побиться об заклад, всякие мастерские». «Мастерские? — спросил Кранер. — Что за мастерские?» «Почем я знаю? Думаю, что… те или другие. Чего вы ко мне пристали?» Госпожа Халич снова повысила голос: «Да успокойтесь вы, наконец! Разве так можно отдохнуть?!» «Ладно, ладно! — вспыхнул Шмидт. — Дайте людям поговорить». «А по-моему, — продолжал Футаки задумчиво, — все будет иначе. В тех пристройках мы будем жить, а мастерские устроим здесь». «Да что вы все заладили о мастерских… — вклинился Кранер. — Что с вами? Вы что, механиками стать хотите? Футаки я понимаю, но вы-то? Кем вы станете? Директором мастерской?» «Прошу, оставьте ваши остроты, — холодно сказал директор. — Не думаю, что сейчас время для всяких дурацких шуток. Я не для того сюда пришел, чтобы меня постоянно оскорбляли. Я вам не позволю!» «Спите уже, бога ради, — застонал Халич. — Так ведь невозможно заснуть…» Несколько минут стояла тишина, но недолго, поскольку кто-то случайно пукнул. «Кто это был?» — со смехом спросил Кранер и толкнул лежащего рядом Шмидта. «Оставьте меня в покое! Это не я!» — сердито запротестовал тот и повернулся на другой бок. Но Кранер не успокаивался. «Так что, ни у кого духу не хватит сознаться?». Халич — растерявшись от волнения — сел и умоляюще произнес: «Прошу, я… я во всем признаюсь… Только замолчите уже…» После этого разговор, наконец, прекратился, и через несколько минут все уже крепко спали. Халича во сне преследовал маленький горбун со стеклянными глазами. После долгой погони он наконец забрался в реку, но положение становилось все более безвыходным, поскольку всякий раз, когда он выныривал на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, человечек сразу же бил его по голове чудовищно длинной палкой и при этом хрипло кричал: «Пора платить, Халич, пора платить!» Госпожа Кранер услышала какой-то шум с улицы, но не могла определить, что это. Она надела полушубок и осторожно направилась в сторону машинного отделения. Но когда она уже почти добралась до шоссе, ее внезапно охватило дурное предчувствие. Она обернулась и увидела, что крыша их дома охвачена пламенем. «Лучина для растопки! Я там оставила лучину! Боже милостивый!» — в ужасе закричала она. Она рванулась обратно и стала звать на помощь, но безуспешно, всех остальных словно земля поглотила, и она, дрожа от страха, ворвалась в дом и попыталась спасти, что еще было можно. Сначала она вбежала в комнату и с быстротой молнии схватила лежавшие под постельным бельем деньги, затем перепрыгнула через пылающий порог и ворвалась на кухню. Там за столом сидел Кранер и, как ни в чем не бывало, спокойно ел: «Йошка, ты с ума сошел? Дом горит!» Но Кранер не двинулся с места… В этот момент госпожа Кранер уже видела, что языки пламени лижут занавески. «Спасайся, дурак, не видишь, что у нас все скоро сгорит?» Она выскочила из дома и села снаружи, ее страх внезапно прошел, она почти с удовольствием смотрела, как все ее имущество обращается в пепел. Она даже сказала госпоже Халич, которая стояла рядом: «Видишь, как красиво? В жизни не видела такого изумительного красного цвета!» У Шмидта под ногами дрожала земля. Словно он шел по какой-то трясине. Он добрался до дерева, залез на него, но почувствовал, что начинает погружаться… Он лежал на кровати и пытался стянуть со своей жены ночную рубашку, но та принялась визжать, словно он гнался за ней, рубашка порвалась, госпожа Шмидт повернулась к нему лицом и расхохоталась, соски на ее огромной груди цвели, словно две прекрасные розы. В доме было ужасно жарко, пот катился с них градом. Он выглянул в окно: на улице шел дождь, Кранер выбежал из дома с картонной коробкой в руках, затем у коробки внезапно отвалилось дно и все содержимое просыпалось на землю, госпожа Кранер громко кричала ему, чтобы он поторопился, так что он не мог собрать и половины рассыпавшегося и решил, что вернется за оставшимся завтра. На него внезапно набросилась собака от страха он закричал и испуганно пнул тварь в морду та заскулила упала и осталась лежать на земле Он не удержался и пнул ее еще раз Живот у собаки был мягкий Школьный директор с мучительным стыдом уговаривал человечка в потертом костюме, чтобы тот пошел с ним, говоря, что знает укромное место тот согласился как тот кто не может сказать нет он уже едва мог справиться с самим собой и когда они зашли в заброшенный парк он даже подталкивал его чтобы они быстрее достигли каменной скамейки, окруженной густыми зарослями человечек лег на нее и он принялся со страстью целовать его шею но в эту минуту по ведущей к скамейке аллее, усыпанной белым гравием, приблизились несколько врачей в белых халатах он со стыдом показал им жестами что уже уходит а затем объяснил одному из врачей что им некуда пойти и надо их понять и взять это в расчет а затем начал поносить застенчивого человечка поскольку уже испытывал к нему чудовищное отвращение но он напрасно крутил головой по сторонам, тот как сквозь землю провалился врач с презрением смотрел на него а затем устало и принужденно махнул рукой Госпожа Халич мыла спину госпоже Шмидт четки висевшие на краю ванны медленно словно змея скользнули в воду в окне появилось ухмыляющееся лицо какого-то паренька госпожа Шмидт сказала ей уже достаточно уже вся кожа горит но госпожа Халич силой заставила усесться обратно в ванну и продолжала тереть ей спину поскольку все больше боялась, что господа Шмидт будет ею недовольна затем сердито прикрикнула на нее чтоб тебя змея укусила села на край ванны и заплакала а в окне все еще было видно ухмыляющееся лицо паренька Госпожа Шмидт была птицей счастливо летала среди молочно-белых облаков она увидела что внизу кто-то машет ей рукой она спустилась пониже и тогда услышала что Шмидт орет почему не приготовила еду немедленно спускайся но она взлетела выше и зачирикала небось до завтра с голоду не помрет солнце грело ей спину Шмидт вдруг оказался рядом с ней немедленно прекрати закричал он но она не обратила на него внимания а полетела все ниже словно хотела поймать какого-нибудь жука Футаки били по спине железным прутом Он не мог пошевелиться он был привязан веревками к дереву напрягшись он почувствовал что веревка натянута вдоль открытой раны у него спине она оглянулась назад она не могла вынести этого она сидела в экскаваторе который копал огромную яму мимо проходил человек он сказал поторопись потому что ты не получишь больше солярки как ни проси она рыла яму все глубже яма все обваливалась она пыталась снова и снова но тщетно она закричала словно сидела у окна в машинном отделении и понятия не имела что происходит был рассвет становилось все светлее или же был вечер и становилось темнее и она совсем не хотела чтобы все пришло к концу она просто сидела и не понимала что происходит ничего не менялось снаружи это было не утро и не вечер только вечный рассвет или вечные сумерки…

IV. Вознесение на небо? Галлюцинация?

Как только они завернули за поворот и потеряли из виду людей, стоявших у дверей трактира и махавших им вслед, сразу же прошла его свинцовая усталость, он уже не чувствовал той мучительной сонливости, которая — напрасно он с ней боролся — почти приковала его к стулу возле печки. После того, как Иримиаш вчера вечером сообщил ему то, о чем он боялся даже мечтать («Ладно, поговори с матерью. Если она не против, можешь пойти со мной»), он не мог сомкнуть глаз и всю ночь, не раздеваясь, проворочался в постели, чтобы не опоздать на рассвете к назначенной встрече; но сейчас, как только он увидел перед собой дорогу, уходившую в рассветный туман, как только ступил в эту бесконечность, его силы словно удвоились, и он, наконец, почувствовал, что «перед ним лежит целый мир» и теперь он способен выдержать все, что бы ни случилось. И хотя у него возникло огромное желание каким-нибудь образом вслух выразить овладевший им восторг, однако он справился с собой и, инстинктивно соизмеряя шаги, дисциплинированно, горя лихорадкой собственной избранности, последовал за хозяином, ибо знал, что сможет выполнить возложенную на него задачу только в том случае, если будет вести себя как мужчина, а не как сопливый щенок — не говоря уже о том, что такой необдуманный взрыв чувств несомненно вызвал бы новое насмешливое замечание и без того вечно высокомерного Петрины, а ему невыносима была сама мысль о том, чтобы хоть раз опозориться перед Иримиашем. Он решил, что лучше во всем преданно подражать Иримиашу: так его наверняка не постигнет какой-нибудь неприятный сюрприз. В первую очередь надо было отследить его характерные жесты: легкий ритм длинных шагов, манеру идти с горделиво поднятой головой, правильную траекторию призывно-угрожающего указательного пальца во время пауз перед ударными словами и — как можно быстрее усвоить самое сложное, падающую интонацию и тяжелое молчание, отделяющие одну фразу от другой, одни части сказанного от других, и хотя бы отчасти обрести ту увереность, которая позволяла Иримиашу выражать свои мысли с такой безжалостной точностью. Он шел, ни на миг не отрывая взгляда от слегка сутулившейся спины Иримиаша и шляпы с узкими полями, которую владелец — чтобы дождь не хлестал в лицо — надвинул низко на лоб, и увидев, что хозяин, не обращая на них никакого внимания, напряженно размышляет о чем-то, он тоже шел молча, хмуро сдвинув брови, словно хотел помочь Иримиашу как можно скорее сформулировал мысль. Петрина ковырялся в ухе — видя напряженное выражение лица своего приятеля, он не осмеливался нарушить молчание, но, хотя он сам глазами показывал «парню» («Ни звука! Он думает!»), желание задать вопрос с такой силой сжимало ему горло, что он запинался, свистел, и с хрипением набирал воздух в легкие до тех пор, пока Иримиаш не обратил внимание на его героические попытки сдержаться и неохотно смилостивился: «Ну, давай, говори! Чего тебе?» Петрина вздохнул, покусал потрескавшиеся губы и быстро заморгал. «Хозяин! Я, право слово, обосрался. Как ты собираешься выпутаться из всего этого?» «Было бы удивительно, — язвительно заметил Иримиаш, — если бы ты не обосрался. Бумаги дать?» Петрина покачал головой. «Я не шучу. Мне, знаешь, сейчас совсем не до смеха…» «Заткнись», — Иримиаш надменно посмотрел на уходящую в туман дорогу, сунул в угол рта сигарету и, не останавливаясь, не замедляя шага, закурил. «Если я сейчас тебе скажу: для нас наступил самый удобный момент, — самоуверенно произнес он и посмотрел Петрине глубоко в глаза, — ты успокоишься?» Его приятель беспокойно остановил свой взгляд, затем опустил голову, остановился, погрузился в задумчивость, и когда снова оказался рядом с Иримиашем, его охватило такое волнение, что он едва смог выдавить из себя: «Ч… Ч…. Что ты задумал?» Но тот ничего не ответил, а с непроницаемым видом продолжал путь. Петрина, мучаясь тяжким предчувствием, попытался найти объяснение этому многозначительному молчанию, затем — несмотря на то, что в глубине души знал, что это напрасно — попытался предотвратить непоправимое. «Послушай! Я был твоим товарищем, был и всегда буду, в добре и во зле! И я размажу по стенке любого, кто посмеет не снять перед тобой шляпу! Но… Не сходи с ума! Послушай меня хоть на этот раз! Послушай своего старого доброго Петрину! Давай удерем отсюда! Сядем на первый же поезд и фьюить! Они же нас линчуют, когда до них дойдет, какую свинскую шутку мы с ними сыграли!» «Не стоит об этом, — насмешливо заметил Иримиаш. — Давай поддержим упорную, безнадежную борьбу за человеческое достоинство… — Он со значением поднял указательный палец и погрозил Петрине. — Лопоухий! Пришло наше время!» «Горе мне!» — простонал Петрина, словно предчувствуя дурное, — Я всегда знал! Всегда знал, что однажды придет наше время! Надеялся… верил… И пожалуйста! Вот чем все обернулось!» «Да что вы все дурака валяете?» — вмешался из-за их спин «парень». — Вместо того, чтобы с ума сходить, вели бы себя серьезно!» «Я?! — проскулил Петрина. — Да я сейчас запрыгаю от радости…» Скрипнув зубами, он посмотрел на небо, а затем в отчаянии покачал головой. «Скажи, что я тебе сделал? Может, обидел чем? Может, сказал когда дурное слово? Умоляю, хозяин, пощади старика! Посмотри на мою седую голову!» Но Иримиаш не позволил сбить себя: он пропустил мимо ушей звонкие слова своего товарища и с загадочной улыбкой произнес: «Сеть, лопоухий!.. — при этих словах Петрина вскинул голову — Понимаешь?» Они встали, повернулись друг к другу, Иримиаш слегка наклонился вперед. — Огромная паучья сеть. На всю страну. И все концы будут протянуты к Иримиашу… Теперь твоим тупым мозгам ясно? Если где-нибудь… хоть что-нибудь… задрожит…» Жизнь начала возвращаться к Петрине, сначала по его лицу скользнуло мимолетное подобие улыбки, а затем в пуговичных глазах засветился заговорщицкий огонек, уши покраснели от едва сдерживаемого волнения. «Если где-нибудь… хоть что-нибудь… задрожит… Похоже, начинаю смекать, в чем тут дело… — дрожа, прошептал он. — Это же… фантастика просто… Это я тебе говорю…» «Ну, видишь, — холодно кивнул Иримиаш, — сначала поработай головой, а потом начинай хныкать». «Парень» наблюдал за происходящим с почтительного расстояния, но его выручил острый слух: ни единого слова не ускользнуло от него, и поскольку он пока что ничего не понял из сказанного, то быстро повторил все про себя, чтобы не забыть; достал сигарету, медленно, сдержанно закурил и, сложив губы трубочкой, выпустил изо рта тонкую струйку дыма — как это обычно делал Иримиаш. Он не присоединился к товарищам, а следовал за ними в десятке метров позади, чувствуя себя обиженным, поскольку хозяин до сих пор «не удосужился посвятить его в свои планы», хотя он знал, что — в отличие от Петрины, который вечно только и делал, что ставил палки в колеса — вложил бы в дело всю душу, ведь он поклялся в безоговорочной преданности. Мучения ревности казались бесконечными, горечь в душе становилась все сильнее, ведь теперь он уже ясно видел, что Иримиаш не удостаивает его ни одним словом, нет! он даже не обращает на него ни малейшего внимания, словно он пустое место, словно это не Шандор Хоргош, а первый встречный предложил ему свои услуги… В волнении он расчесал уродливый прыщ на лице, и когда они уже почти достигли поштелекской развилки, не стерпел, подошел к ним, повернулся лицом к Иримиашу и дрожа от ярости закричал: «Дальше я с вами не пойду!» Иримиаш непонимающе посмотрел на него. «В чем дело?» «Если со мной что-то не так, прошу, скажите мне! Скажите, что не доверяете мне, и меня здесь больше не будет!» «Да что на тебя нашло?» — вспылил Петрина. «Со мной все в порядке! Только скажите, нужен я вам или нет! С тех пор, как мы вышли, вы ни единого слова мне не сказали, все только Петрина, Петрина, Петрина! Ну и милуйтесь с ним, меня-то зачем с собой взяли?» «Ну-ка, погоди, — спокойно остановил его Иримиаш. — Кажется, понимаю. Запомни, что я тебе сейчас скажу, поскольку дважды повторять я не стану… Я позвал тебя с собой потому, что мне нужен толковый молодой человек. Ты мне подходишь. Но ты должен усвоить определенные правила. Первое: говори только тогда, когда я тебя спрашиваю. Второе: если я тебе что-нибудь поручаю, приложи все силы, чтобы выполнить дело как следует. Третье: отвыкай пререкаться со мной. Пока что я решаю, что говорить тебе, а что нет. Ясно?..» «Парень», присмирев, потупил взгляд. «Да. Я только…» «Никаких «я только»! Веди себя как положено мужчине… А в остальном… Мне известны твои способности, мальчик. Уверен, что ты меня не подведешь. Ладно, а теперь пошли!» Петрина дружелюбно хлопнул «парня» по плечу и потащил за собой. «Знаешь, засранец, когда мне было столько лет, сколько сейчас тебе, я при взрослых и рта раскрыть не смел! Был нем как могила. В те времена не церемонились, как сейчас… Да что вы, молодые, можете знать… — Он вдруг остановился. — Что это?» «Где?» «Ну, вот этот… звук…» «Я ничего не слышу… — недоуменно сказал «парень». «Как это не слышишь? Да вот же…» Они прислушались, затаив дыхание. Иримиаш, стоя в нескольких шагах впереди, не двигаясь, наблюдал за ними. Они стояли на поштелекской развилке, чуть слышно накрапывал дождь, вокруг не было ни души, только вдали кружила стая ворон. Петрине показалось, что откуда-то… сверху раздается звук, и он молча указал на небо, но Иримиаш покачал головой. «Скорее оттуда…» — указал он в сторону города. «Машина?..» «Не знаю», — беспокойно ответил Иримиаш. Они застыли на месте. Гул не усиливался, но и не ослабевал. «Может быть, самолет…» — неуверенно предположил «парень». «Нет. Не похоже, — сказал Иримиаш. — На всякий случай… срежем дорогу. Пойдем к замку Вейнкхейм, а дальше свернем на старую дорогу. Выиграем четыре или пять часов…» «Знаешь, какая там грязь?!» — горячо запротестовал Петрина. «Знаю. Но этот шум мне не нравится. Будет лучше, если мы выберем этот путь. Там мы точно никого не встретим». «А ты как думаешь, что это?» «Почем мне знать? Идем». Они свернули с шоссе и направились в сторону Поштелека. Петрина то и дело беспокойно оглядывался и изучал окрестности, но так и не заметил ничего подозрительного. Сейчас он уже не стал бы клясться, что звук раздавался сверху. «Нет, это не самолет… Скорее, церковный орган… А, безумие какое-то». Он остановился, нагнулся и, опершись на одну руку, наклонил ухо почти к самой земле. «Нет. Совершенно точно, нет. Так и рехнуться можно». Гул все не стихал. Он не приближался, но и не удалялся. И напрасно Петрина рылся в памяти — этот шум не походил ни на что знакомое. Ни на рычание автомобиля, ни на гудение самолета, ни на раскаты грома… Его охватили дурные предчувствия. Он беспокойно покрутил головой по сторонам — в каждом кустарнике, в каждом чахлом деревце, в каждой заросшей ряской придорожной канаве он чуял опасность. И самое странное было в том, что он не мог определить — изблизи или издалека угрожает им это… нечто. Он с подозрением повернулся к «парню». «А ну признавайся! Это у тебя в животе урчит?» «Петрина, не валяй дурака, — напряженно произнес Иримиаш, обернувшись к нему. — Давай, живее!» Они отошли от развилки уже метров на триста-четыреста, когда в тревожно звучащем беспрестанном гуле им послышались какие-то особенные нотки. Петрина заметил их первым, он не мог произнести не слова, а только испуганно замычал и выпученными глазами указал вверх. Справа от них, в пятнадцати-двадцати метрах над мокрой безжизненной землей, мягко подрагивая, парила полупрозрачная белая вуаль. Медленно, величественно, она опускалась вниз. Не успев оправиться от изумления, они ошеломленно увидели, что «вуаль», достигнув земли, сразу же развеялась как дым. «Ущипните меня!» — проскулил Петрина и с недоверием покачал головой. «Парень» застыл с разинутым от удивления ртом, но, увидев, что Иримиаш и Петрина не знают, что сказать, самоуверенно заметил: «Да вы что, тумана никогда не видели?» «По-твоему, это туман? — нервно возразил Петрина. — Не болтай чепухи! Голову даю на отсечение, что это… что-то такое… типа… подвенечной фаты… Хозяин, я чую недоброе». Иримиаш недоуменно смотрел на то место, где недавно опустилась вуаль. «Это какая-то шутка. Петрина, возьми себя в руки и скажи что-нибудь». «Посмотрите туда!» — закричал «парень» и показал на другую вуаль, спускавшуюся неподалеку от того места, где еще недавно парила первая. Они зачарованно смотрели, как вуаль плавно опустилась на землю, а затем — словно это и впрямь был клочок тумана — исчезла. «Идем отсюда, хозяин, — предложил Петрина дрожащим голосом. — Похоже, скоро пойдет дождь из лягушек или что-нибудь еще эдакое…» «Этому должно быть какое-то объяснение, — уверенно сказал Иримиаш. — Знать бы, что за чертовщина тут творится!.. Ведь не может быть, что бы мы все трое разом сошли с ума!» «Жаль, здесь нет госпожи Халич! — с ухмылкой заметил «парень». — Она бы сразу сказала, что это такое!» Иримиаш вскинул голову: «Что?» Наступило молчание. «Парень» смущенно потупился. «Я только хотел сказать…» «Ты что-то знаешь?» — вцепился в него перепуганный Петрина. «Я? — усмехнулся тот. — Да что я могу знать? Так… плету всякую чепуху…» Молча пошли они дальше, и не только у Петрины, но и у Иримиаша мелькнула мысль — а не лучше ли было повернуть обратно? — но ни у одного из них не было уверенности, что возвращение менее рискованно… Они ускорили шаг, и на этот раз Петрина даже не пытался протестовать — была б его воля, он тут же пустился бы бегом и не останавливался до самого города; так что, когда перед ними возникли очертания заброшенного замка Вейнкхейм, и Иримиаш предложил немного отдохнуть («Ноги совершенно закоченели… Давайте разведем костер, перекусим, обсушимся, и пойдем дальше…») Петрина в отчаянии закричал: «Ну уж нет! Оставаться в этаком месте? После того, что случилось?» «Не переживай так, — успокоил его Иримиаш. — Все дело в том, что мы слишком устали. Не спали почти два дня. Нам надо отдохнуть. Путь впереди еще долгий». «Хорошо, но ты пойдешь первым», — оговорил Петрина и, обретя некоторую уверенность, последовал за ними примерно в десяти шагах позади; сердце у него чуть не выпрыгивало из груди и даже не было настроения отвечать на подколки «парня», который, глядя на спокойствие Иримиаша, несколько расслабился и решил показать, как «подобает вести себя храбрецам». Петрина подождал, пока эти двое свернут к замку, а затем осторожно, оглядываясь по сторонам, бесшумно прокрался вслед. Но когда он оказался перед главными воротами, силы покинули его. Он беспомощно смотрел, как Иримиаш и «парень» юркнули за куст, но сам был не в состоянии сделать и шагу. Откуда-то — из замка? из выгоревшего летом и вымоченного дождем парка? — явственно слышался веселый, звенящий как колокольчик, смех. «Теперь я точно сойду с ума. Я это чувствую». От страха на лбу у него выступил пот. «Черт возьми! Во что мы вляпались?» Он затаил дыхание, до предела напряг мускулы и — бочком, бочком — спрятался за другим кустом. Искрящийся смех зазвучал громче, казалось, здесь резвится беззаботная компания, словно было совершенно естественным, что для веселья надо было выбрать именно это заброшенное место, и проводить время под дождем и холодным ветром… Вдобавок этот смех… звучал так странно… По спине Петрины пробежал холодок. Он выглянул на тропу, затем, выбрав подходящий, по его мнению, момент, бросился бежать, сломя голову и с такой силой врезался в грудь Иримиаша, словно дело было на войне, и он под обстрелом, с риском для жизни, перебирался из одного окопа в другой. «Дружище… — прохрипел он придушенным голосом и притаился рядом с сидящим на корточках Иримиашем. — Что это такое?» «Пока что я ничего не вижу, — ответил тот тихо, спокойно, с огромным самообладанием, не спуская глаз с того, что некогда было замковым парком. — Сейчас все выяснится». «Нет! — простонал Петрина, — ничего мы не выясним!» «Похоже, кто-то устроил пикник…» — заметил «парень» взволнованно и нетерпеливо, поскольку едва мог дождаться того момента, когда хозяин, наконец, поручит ему какое-нибудь дело. «Здесь? — скулил Петрина. — Под дождем?.. В этом богом забытом месте? Хозяин, давай выбираться из этого дерьма, пока не поздно!..» «Заткнись, я из-за тебя ничего не слышу!» «Я слышу! Я слышу! И скажу, что…» «Да тихо ты!» — рявкнул на него Иримиаш. В парке, среди дубов, зарослей орешника и заросших сорняками цветников, по-прежнему не было заметно никакого движения, так что Иримиаш решил — поскольку он мог видеть только небольшую часть парка — осторожно пройти вперед. Он подхватил упирающегося руками и ногами Петрину, и они медленно добрались до главного входа, а затем свернули направо и на цыпочках прокрались к стене. Иримиаш шел первым, и когда добрался до угла здания, внимательно осмотрел заднюю стену парка; на одно мгновение он оцепенел, а затем быстро убрал голову. «Что? — прошептал Петрина. — Сваливаем?». «Видите вон ту хибарку? — приглушенно спросил Иримиаш и показал на стоявший напротив покосившийся домик. — Бежим. По одному. Сначала я. Потом ты, Петрина. А потом ты, парень. Ясно?» И согнувшись, он побежал к тому, что когда-то было летним домиком. «Я — нет, — пробормотал со смущенными глазами Петрина. — Тут ведь метров двадцать. Пока добегу, пристрелят!» «Вперед!» — грубо подтолкнул его «парень», и Петрина, совершенно не ожидавший толчка, сделал несколько шагов, потерял равновесие и рухнул в грязь. Он тотчас же вскочил, затем снова рухнул всем телом и словно ящерица пополз за своим товарищем к летнему домику. От испуга он долго не мог посмотреть вверх, закрыл глаза руками и неподвижно лежал на земле, затем, когда понял, что «божьим благоволением» остался в живых, приободрился, с трудом поднялся и сквозь щель в стене выглянул наружу. Его растрепанные нервы не смогли выдержать открывшегося зрелища. «Ложись!» — взвизгнул он и снова повалился ниц. «Не ори, скотина, — прикрикнул на него Иримиаш. — Если издашь еще хоть один звук, придушу!» В дальней части парка, перед тремя могучими облетевшими дубами, на маленькой лужайке… лежало завернутое в полупрозрачную белую вуаль… небольшое тельце. От него их отделяло каких-нибудь тридцать метров, так что можно было различить лицо, точнее, ту его часть, которую не закрывала ткань; и если бы все трое не считали это невозможным, если бы они сами, своими руками не положили ее в грубо сколоченный Кранером гроб, они могли бы поклясться, что видят младшую сестру «парня» — с белым как воск лицом, с завитыми в локоны рыжими волосами, она, казалось, мирно дремлет… Ветер порой колыхал край вуали, дождь тихо обмывал мертвое тело, а три старых дуба так трещали и скрипели, словно вот-вот повалятся… Вокруг останков девочки не было ни души… лишь повсюду слышался нежный колокольчатый смех, звучавший беззаботно, словно радостная музыка… «Парень», оцепенев, уставился на лужайку, и нельзя было понять, чего он боится больше — того, что измазанное в грязи, скорченное судорогой тело сестры предстало перед ним теперь в чистом, белоснежном, таком чудовищном спокойствии, или того, что оно вот-вот поднимется и направится прямо к нему; ноги у него дрожали, в глазах потемнело, он не видел ни парка, ни деревьев, ни замка, ни неба, только ее, сиявшую ярким, вызывающим резкую боль светом, посреди лужайки. Внезапно наступила тишина, полное молчание, и даже капли дождя беззвучно разбивались о землю, так что они могли подумать, что оглохли. Они чувствовали дуновение ветра, но не слышали его свиста, не слышали того странного теплого ветерка, который слегка касался их. И все же ему почудилось, что беспрестанный гул и звонкий смех сменились вдруг пугающим визгом и ворчанием, которые звучали где-то совсем близко. Он закрыл глаза руками и зарыдал. «Ты видишь?» — спросил Иримиаш, застывший неподвижно, словно окаменев, и с такой силой стиснул Петрине руку, что его пальцы побелели. Вокруг тела поднялся ветер, и в полной тишине оно, ослепительно сияя, внезапно взлетело до самых вершин дубов, а затем, покачнувшись, начало вновь опускаться на середину лужайки. В этот миг бесплотные голоса завели яростную и жалобную песню, словно недовольный хор, который должен вновь смириться со своим провалом. Петрина тяжело дышал. «Ты можешь поверить в это?» «Я пытаюсь», — сказал Иримиаш, бледный как мел. «Интересно, сколько времени им понадобится? Ребенок по крайней мере два дня как мертв». «Петрина, может быть, впервые в жизни мне страшно». «Дружище… Можно тебя спросить?» «О чем?» «Как по-твоему…» «По-моему?» «Да… как по-твоему… ад существует?» Иримиаш с трудом сглотнул. «Кто знает. Может быть». Неожиданно наступило затишье. Только гул немного усилился. Тело снова начало подниматься, метрах в двух над поляной оно дрогнуло, а затем с невероятной быстротой устремилось вверх и вскоре исчезло среди хмурых туч. Ветер пронесся по парку, дубы закачались, закачался и ветхий летний домик, а затем они услышали, как запели над их головами звенящие голоса. Потом пение смолкло, и о том, что здесь только что случилось, напоминали лишь несколько клочков вуали, звяканье черепицы на просевшей крыше замка, да стук отвалившихся кусков жести, ударявших о стену… Оцепенев, они смотрели на поляну, но, поскольку там уже ничего не происходило, медленно пришли в себя. «Думаю, закончилось», — сказал Иримиаш и громко икнул. «Я тоже надеюсь, — прошептал Петрина. — Давай-ка оживим парня». Они подхватили под мышки все еще дрожащего мальчика и поставили его на ноги. «Ну, приди в себя, — подбодрил Петрина, хотя у него самого ноги все еще подкашивались. — Все в порядке». «Оставьте меня в покое… — всхлипывал «парень». — Пустите меня!» «Ладно, ладно! Все страшное позади!» «Оставьте меня здесь! Никуда я не пойду!» «Как бы ни так! Пойдешь, как миленький! Кончай нюни распускать! Нет уже ничего…» «Парень» приник к щели и посмотрел на поляну. «Куда… Куда оно делось?» «Исчезло, словно туман, — ответил Петрина и ухватился за выступавший из стены кусок кирпича. — Словно туман». «Парень» боязливо заметил: «Значит, я был прав». «Точно, — сказал Иримиаш, сумев, наконец, справиться с икотой. — Должен признать, что ты был прав». «Но… вы что… вы что-нибудь видели?» «Лично я видел только туман, — сказал Петрина и горестно покачал головой. — Всюду один только туман». «Парень» беспокойно взглянул на Иримиаша. «Но тогда… что это было?» «Галлюцинация», — ответил Иримиаш, бледный как мел; голос его звучал так слабо, что «парень» непроизвольно наклонился к нему поближе. «Мы до смерти устали. Особенно ты. В сущности… Здесь нет ничего удивительного». «Ни капельки, — присоединился Петрина. — В таком состоянии что угодно может почудиться. На фронте я, бывало, по ночам видел, как ведьмы на метлах по небу носятся. Серьезно». Добравшись до конца тропы они вышли на поштелекскую дорогу и долго брели молча, порой огибая глубокие, по щиколотку, лужи, пока, наконец, не достигли старой дороги, прямиком ведущей в юго-восточную часть города. Петрина с возрастающей тревогой следил за состоянием Иримиаша. Хозяин выглядел так, будто вот-вот надорвется от напряжения, ноги у него подкашивались, и несколько раз казалось, что еще один шаг — и он рухнет. Лицо его оставалось бледным, остекленевшие глаза смотрели в никуда. К счастью, «парень» ничего этого не замечал, поскольку с одной стороны после слов Иримиаша и Петрины ему удалось успокоиться («Ну конечно! Что это еще могло быть, как не галлюцинация! Надо собраться с собой, а то, в конце концов, еще и на смех меня поднимут!..»), с другой — он прямо-таки воодушевился, когда Петрина поручил ему своего рода роль разведчика и пустил вперед. Внезапно Иримиаш остановился. Петрина испуганно подскочил к нему, чтобы, если понадобится, сразу же оказать помощь. Но Иримиаш оттолкнул его руку, повернулся к нему и заорал: «Когда же ты уберешься к чертовой матери, вонючка! Ты меня уже достал! Ясно тебе?» Петрина быстро опустил глаза. Иримиаш схватил его за воротник и попытался приподнять над землей, а когда ему этого не удалось, грубо толкнул Петрину так, что тот, потеряв равновесие, сделал несколько шагов и повалился в грязь. «Дружище… — умоляющим голосом сказал он, — Не теряй…» «Что ты там бормочешь?» — прикрикнул на него Иримиаш, бросился к Петрине, поднял его с земли и со всей силы ударил по лицу. Некоторое время они стояли друг напротив друга. Петрина, отчаявшийся и потерянный, смотрел на своего хозяина, и тот вдруг отрезвел и чувствовал уже только бесконечную усталость и полную пустоту внутри, безнадежность и смертельную тоску, как зверь, когда, попав в ловушку, понимает, что спасения нет. «Хозяин… — пролепетал Петрина. — Я… не сержусь…» Иримиаш понурил голову. «Не сердись, лопоухий…» Они пошли дальше. Петрина махнул рукой окаменевшему от изумления «парню», дескать «идем, ничего не случилось». Порой Петрина глубоко вздыхал и ковырялся в ухе. «Я ведь евангелист…» «В смысле — принадлежишь к евангелистской церкви?» — уточнил Иримиаш. «Ну да! Именно это я и хотел сказать, — согласился Петрина и с облегчением вздохнул, увидев, что худшее уже позади. — А ты?» «Я? Меня даже не окрестили. Видимо, были уверены, что крещение меня не исправит…» «Тшш! — испуганно прошипел Петрина и указал пальцем вверх. — Тише!» «Да брось, лопоухий… — сказал Иримиаш с горечью. Теперь уже абсолютно все равно». «Тебе, может быть, и все равно, а мне — нет! Я как подумаю об адском пекле, аж дыхание перехватывает!» «Да не думай ты об этом, — сказал Иримиаш после длительного молчания. — То, что мы сейчас видели, ничего не значит. Небеса? Ад? Иной мир? Ерунда. Я уверен, что мы просто теряем время. Наше воображение беспрестанно работает вхолостую и ни на йоту не приближается к истине». Петрина, слушая его рассуждения, окончательно успокоился. Теперь он точно знал, что «все уже в порядке» — его приятель обрел, наконец, прежнее самообладание. «Ты хотя бы не ори, — шикнул он. — Нам и без того хватило». «Да ведь Бог не проявляется в словах, лопоухий. Он ни в чем не проявляется. Никак не дает о себе знать. Его нет». «Я верующий! — возмущенно отрезал Петрина. — Прими, по крайней мере, меня во внимание, проклятый безбожник. «Бог — это заблуждение. Потому что я давно понял, что между мной и жуком, между жуком и рекой, между рекой и криком, возносящимся к небу, нет ни малейшей разницы. Все пусто и бессмысленно. Все — только сеть, в которой мы неистово бьемся, связанные навек друг с другом. И лишь наше воображение, не чувства, пытается, несмотря на постоянные неудачи, убедить нас что мы можем выбраться из тисков того убожества, в котором оказались. Но спасения нет, лопоухий». «И ты говоришь это сейчас? — запротестовал Петрина. — Сейчас? После того, что мы видели?» Лицо Иримиаша скривила гримаса горечи. «Именно поэтому я и говорю, что нам никогда не вырваться, как бы мы ни старались. Лучше даже не пытаться, лучше не верить своим глазам. Это ловушка, Петрина. И мы обречены снова и снова попадаться в нее. Когда мы верим, что вырываемся на свободу, мы всего-навсего поправляем замóк. Во всем этом нет никакого смысла». Теперь Петрина и в самом деле пришел в ярость. «Я не понимаю ни единого слова! Хватит с меня стихов, черт возьми! Говори ясней!» «А давай-ка повесимся, лопоухий, — печально предложил Иримиаш. — По крайней мере, это быстрый конец. Впрочем, абсолютно все равно. Не станем вешаться». «Дружище, с тобой можно совсем запутаться! Давай оставим этот разговор, не то я разревусь…» Некоторое время они шли молча, однако Петрина никак не мог успокоиться. «Знаешь, в чем твоя проблема, хозяин? В том, что ты некрещеный». «Возможно». Они уже шли по старой дороге, и «парень» изучал местность впереди, жадно ища каких-нибудь приключений, но кроме рытвин, оставленных летом колесами телег, другие опасности их не подстерегали; над их головами иногда с карканьем пролетала стая ворон, дождь порой становился гуще, да по мере приближения к городу все сильнее дул ветер. «И что теперь?» — спросил Петрина. «В смысле?» «Что теперь будет?». «Что будет? — сквозь сжатые зубы процедил Иримиаш. — Теперь наша жизнь вступает в эпоху наивысшего расцвета. Раньше тебе говорили, что ты должен делать, теперь говорить будешь ты. Но в точности то же самое. Слово в слово». Они закурили и мрачно выпустили дым. Когда они достигли юго-восточного района города, уже смеркалось, они шли по вымершим улицам, за стеклами окон, в которых горел свет, они видели людей, безмолвно сидящих над тарелками с дымящимся супом. «Ну, — Иримиаш остановился, когда они оказалась возле «Мерё», — заглянем сюда ненадолго». Они вошли в душный, заполненный табачным дымом трактир, битком набитый народом, и, протолкавшись через смеющихся и спорящих друг с другом ломовых извозчиков, конторщиков, каменщиков и студентов, встали в конце очереди, которая змеей протянулась к стойке. Трактирщик, узнавший Иримиаша сразу, как только тот появился на пороге, проворно подбежал к краю стойки и закричал: «Да неужели! Кого я вижу! Мое почтение! Добро пожаловать, мастер ловкач!» — он перегнулся через стойку, протянул руку и тихо спросил: «Чем могу служить, господа?». Иримиаш, не обращая внимания на протянутую руку, холодно ответил: «Два рома с ликером и вино с газировкой». «Слушаюсь, господа, — ответил слегка оторопевший трактирщик и убрал руку. — Два рома с ликером и вино с газировкой. Момент!» Он проворно вернулся на прежнее место, быстро приготовил напитки и с готовностью протянул Иримиашу. «Господа, вы — мои гости». «Спасибо, — сказал Иримиаш. — Что нового, Вейс?» Трактирщик вытер закатанным рукавом потный лоб, моргая, огляделся по сторонам и наклонился к самому лицу Иримиаша. «Лошади сбежали со скотобойни… — взволнованно прошептал он. — По слухам». «Лошади?». «Они самые. И я только что слышал, что их до сих пор не могут поймать. Целый табун лошадей. Носятся по городу. По слухам». Иримиаш коротко кивнул, затем с поднятым бокалом пробился сквозь толпу и с большим трудом добрался до Петрины, который уже приготовил местечко возле окна. «Держи свое вино, парень». «Спасибо. Я вижу, вы знаете». «Нетрудно было сообразить. Ну, за наше здоровье!» Они выпили, Петрина пустил пачку сигарет по кругу, все трое закурили. Иримиаш почувствовал у себя на плече чью-то руку. «Вот так случай! Вы? Что, черт возьми, вы здесь делаете? Эх, как же я рад!» Рядом с ним стоял лысый, приземистый человечек с багрово-красным лицом и доверительно протягивал ему руку. «А, знаменитый шутник! Мое почтение!» — обратился он к Петрине. «Как дела, Тот?» «Все в порядке, насколько это возможно в нынешние времена. А у вас? Страшно подумать, уже два, нет, три года мы не виделись! Что-нибудь случилось?» Петрина кивнул. «Много чего». «А, тогда другое дело», — лысый смутился и повернулся к Иримиашу: «Слышали уже? Сабо вышел в отставку». «Угу», — пробормотал тот, допивая остатки. «Что нового, Тот?» Лысый наклонился к самому его уху: «Получил квартиру». «Славно. Поздравляю. Что еще?» «Жизнь течет, — расплывчато ответил Тот. — Сейчас были выборы. Знаете, сколько человек не пришло? Хм. Можете догадаться. Я всех их знаю поименно. Все здесь» — и он показал на свой лоб. «Ну, молодец, Тот, — устало сказал Иримиаш. — Я вижу, вы времени зря не теряете». «Ясное дело, — развел руками лысый. — Надо знать свое место. Не так ли?» «Ну, тогда почему бы вам не встать в очередь и не принести нам чего-нибудь?» Лысый с готовностью наклонился к нему. «Что будете пить, господа? Я угощаю». «Ром с ликером». «Минутку, сейчас принесу». Через мгновение он уже был у стойки, указал на себя трактирщику и тут же вернулся с полными стаканами в руках. «Ну, со свиданьицем». «Ваше здоровье», — сказал Иримиаш. «До гробовой доски!» — присовокупил Петрина. «Ну, расскажите что-нибудь. Какие там новости?» — спросил Тот, вытаращив глаза. «Там — это где?» — вопросительно посмотрел на него Петрина. «Ну так, вообще». «А… Да вот, только что видели одно воскресение из мертвых». Лысый блеснул желтыми зубами. «Вы совершенно не изменились, Петрина! Ха-ха! Значит, видели воскресение из мертвых? Отлично. Узнаю вас!» «Не верите, да? — кисло заметил Петрина. — Вот увидите, вы плохо кончите. Не одевайтесь слишком тепло, когда почувствуете, что пробил ваш последний час». Тота охватил смех. «Ну, хорошо, господа, — задыхаясь, сказал он. — Мне пора обратно к моим приятелям. Надеюсь, еще увидимся?» «К сожалению, Тот, — с печальной улыбкой сказал Петрина, — это неизбежно». Они вышли из «Мерё» и направились по обсаженному тополями проспекту к центру города. В лицо им дул ветер, в глаза хлестал дождь, и, выйдя из тепла, они то и дело вздрагивали всем телом от озноба. До самой Соборной площади они не встретили ни души. «Что здесь происходит? — заметил Петрина. — Ввели комендантский час?» «Нет, просто наступила осень, — печально сказал Иримиаш. — Сейчас все сидят возле печки и встанут, только когда придет весна. Часами сидят они возле окон, пока не начнет смеркаться. Едят, пьют, обнимают друг дружку в постелях, укрывшись периной. А потом начинают постепенно чувствовать, что больше так продолжаться не может. Тогда они задают хорошую взбучку детям или пинают кошку, и у них вновь появляются силы, чтобы выживать. Вот так все и идет, лопоухий». На главной площади их остановился группа людей. «Ничего не видели?» — спросил их один долговязый. «Нет, ничего», — ответил Иримиаш. «Если что-нибудь увидите, сразу сообщите нам. Мы будем здесь». «Хорошо. До встречи». Через пару шагов Петрина спросил: «Может быть, я дурак. Но с этими-то что? С виду — нормальные люди. Кого мы должны были увидеть?» «Лошадей», — ответил Иримиаш. «Лошадей? Каких еще лошадей?» «Которые сбежали со скотобойни». Они прошли по безлюдной главной улице и свернули в Румынский квартал. На перекрестке бульвара и улицы Эминеску вокруг фонтана паслись девять или десять лошадей. Слабый свет фонарей поблескивал на их шерсти. Сперва, не обращая внимания на уставившихся на них людей, они мирно щипали траву, затем почти одновременно вскинули головы и в одну минуту исчезли в противоположном конце улицы. «Кого ты испугался?» — ухмыльнувшись, спросил «парень». «Себя самого», — нервно ответил Петрина. В трактире у Штейгервальда уже почти никого не было, когда они вошли, а вскоре ушли и последние посетители; было уже поздно. Штейгервальд возился в углу со стоявшим там телевизором. «Издох, мать твою!» — выругался он, не обращая внимания на вошедших. «Добрый вечер!» — громко произнес Иримиаш. Штейгервальд быстро обернулся. «Добро пожаловать! Что у вас?» «Все в порядке, — успокоил его Петрина. — Все в порядке». «Хорошо. А то я уже подумал…» — проворчал трактирщик и встал за стойку. «Да вот эта чертова штука, — яростно указал он на телевизор — Час с ней возился, но он никак не желает ничего показывать». «Тогда отдохните немного. Дайте нам два рома с ликером. И вино с газировкой молодому человеку». Они уселись за один из столов, расстегнули куртки и снова закурили. «Слушай меня, парень, — сказал Иримиаш. — Пей и сразу ступай к Пайеру. Знаешь, где он живет. Скажешь, что я его жду». «Окей» — ответил тот и снова застегнул куртку. Он взял из рук трактирщика стакан, выпил единым духом вино и живо выскочил за дверь. «Штейгервальд», — подозвал Иримиаш трактирщика, который — поставив перед ними стаканы с ромом — вернулся за стойку. «Значит, все-таки что-то случилось», — забеспокоился тот и опустил свое грузное, как у бегемота, тело на один из стульев. «Ничего, — успокоил его Иримиаш. — Просто завтра мне понадобится грузовик». «А когда вернешь?» «Завтра же вечером. И еще — сегодня мы здесь переночуем». «Идет», — с облегчением кивнул Штейгервальд. Затем, с трудом поднявшись, спросил: «Когда заплатишь?» «Сейчас». «Что?» «Ты ослышался, — поправился Иримиаш. — Завтра». Отворилась дверь, и на пороге появился «парень». «Сейчас придет», — сообщил он и сел на прежнее место. «Отлично, дружок. Закажи себе еще стаканчик. И скажи, чтобы приготовили фасолевый суп». «С голяшкой!» — добавил, ухмыльнувшись, Петрина. Через пару минут в зал трактира вошел кряжистый, полный, седовласый мужчина; в руках он нес зонтик, и по его виду было ясно, что он уже приготовился ко сну — легкое пальто было накинуто прямо поверх пижамы, на ногах — домашние туфли, отороченные искусственным мехом. «Я слышал, что вы снова пожаловали в наш город, мистер, — сказал он задумчиво и неторопливо опустился на стул рядом с Иримиашем. — Не возражаю, если вы пожелаете пожать мне руку». Иримиаш, серьезно смотревший в пространство перед собой, при словах Пайера вскинул голову и удовлетворенно улыбнулся. «Мое глубокое почтение. Надеюсь, я не нарушил ваш сон». Пайер прикрыл глаза и желчно ответил: «Моего сна вы не нарушили и надеюсь, не нарушите и впредь». С лица Иримиаша не сходила улыбка. Он скрестил ноги, откинулся на спинку стула и выпустил длинную струйку табачного дыма. «Давайте перейдем к делу». «Не пугайте меня с самого начала, — поднял руку гость неторопливо, но уверенно. — Закажите мне чего-нибудь, раз уж вы вытащили меня из постели». «Что вы пьете?» «Не спрашивайте, что я пью. Здесь вы этого не найдете. Закажите стаканчик сливовой». Сомкнув веки, будто заснув, он слушал Иримиаша и только тогда снова поднял руку, словно просил слова, когда пришел трактирщик с палинкой, и он медленными глотками осушил стакан. «Минутку! Куда мы торопимся? Я еще не представлен уважаемым коллегам…» Петрина вскочил с места. «Я Петрина, с вашего позволения». «Парень» не пошевелился: «Хоргош». Пайер поднял опущенные веки. «У молодого человека хорошие манеры, — сказал он и одобрительно посмотрел на Иримиаша. — Из него будет толк». «Рад, что мои товарищи вызывают у вас симпатию, господин торговец оружием». Пайер, протестующе вскинул голову. «Избавьте меня от каких бы то ни было определений. Я не люблю афишировать свою профессию. Полагаю, вам это известно. Пусть я останусь просто Пайером». «Хорошо, — улыбнулся Иримиаш и затушил сигарету о столешницу. — Дело в следующем. Я был бы весьма признателен за некоторые… материалы. Чем разнообразнее, тем лучше». Пайер закрыл глаза. «Ваш интерес чисто гипотетический? Или же вы готовы добавить к нему определенную сумму, которая бы позволила мне легче переносить унижения жизни?» «Разумеется, я готов». Гость одобрительно покивал головой. «Снова я смог убедиться, что вы настоящий джентльмен, коллега. К сожалению, мне все реже доводится иметь дело с людьми, подобными вам». «Вы поужинаете с нами?» — спросил, все с той же неизменной улыбкой Иримиаш, когда возле их стола появился Штейгервальд с фасолевым супом. «Что порекомендуете?» «Ничего», — лаконично ответил трактирщик. «Иными словами, вы не можете мне предложить ничего съедобного?» — устало осведомился Пайер. «Именно так». «Тогда мне ничего не нужно», — он встал, слегка поклонился и отдельно коротко кивнул «парню». «Господа, я к вашим услугам. Подробности, если я правильно понял, будут позже». Иримиаш поднялся и протянул руку. «Вы правильно поняли. Я обращусь к вам в конце недели. Приятного отдыха». «Коллега, это двадцать шесть лет назад я мог беспробудно проспать пять с половиной часов. А сейчас я всю ночь ворочаюсь с боку на бок всю ночь. В любом случае, спасибо». Он еще раз поклонился и неторопливо, с задумчивым видом, покинул трактир. После ужина Штейгервальд, ворча, постелил им в одном из углов, молча погрозил кулаком издохшему телевизору и направился к выходу. «У вас не найдется Библии?» — спросил ему вслед Петрина. Штейгервальд остановился и повернулся к нему. «Библия? На что она вам?» «Хочу почитать немного перед сном. Знаете, это меня всегда успокаивает». «Постеснялся бы врать, — проворчал Иримиаш. — Когда ты последний раз брал в руки книгу? В детстве, наверное. Да и тогда одни картинки рассматривал…» «Не слушайте его, — запротестовал Петрина с уязвленным видом. — Он завидует, вот и все». Штейгервальд почесал затылок. «У меня есть несколько хороших детективов. Принести?» «Боже упаси! — отклонил предложение Петрина. — Этого добра мне не надо». Штейгервальд скроил кислую мину и исчез за дверью, ведущей во двор. «Что за дубина этот Штейгервальд… — проворчал Петрина. — Держу пари, что голодный медведь из моих самых худших кошмаров любезнее, чем он». Иримиаш улегся в постель и натянул на себя покрывало. «Может быть. Но он нас всех переживет». «Парень» потушил свет. Наступила тишина. И лишь некоторое время было слышно бормотание Петрины, который с трудом пытался припомнить слышанные когда-то давно от бабки слова молитвы:

Отче наш… да, Отче наш,

иже еси на небе, нет,

на небесех, благославен будь

Господь наш Иисус Христос,

нет… да святится… да святятся…

то есть да святится имя Твое,

Да будет… в общем,

все что будет, на все твоя воля,

на небе и на земле,

повсюду, куда простирается

рука Твоя… и на земле,

на земле… на небе…

или в аду, аминь…

III. Перспектива. Вид сзади

Тихо, неиссякаемым потоком лился с небес дождь, ветер то замирал, то вновь принимался дуть, колебля застывшую поверхность луж, разрушая тонкую пленку, покрывшую их за ночь, так что, вместо того, чтобы вновь обрести вчерашний усталый блеск, им приходилось все безжалостней поглощать свет, медленно распространявшийся с востока. Тонкий слой скользкого белого налета покрыл стволы деревьев, поскрипывающие время от времени ветки, изогнутые, гниющие стебли сорной травы и даже сам замок — словно юркие агенты темноты пометили их до следующей ночи, когда сможет возобновиться процесс упорного всепожирающего разрушения. Когда луна, скрытая в вышине за густым покровом облаков, незаметно закатилась за западный край горизонта, и они, прищурив глаза, уставились на лучи света, хлынувшие в расщелины окон и зияющий пролом, который некогда был главным входом, то почувствовали, что сегодня на рассвете что-то изменилось, словно чего-то теперь не хватает, но вскоре сообразили, в чем дело: пришло то, чего они втайне боялись, мечтам, которые еще вчера так воодушевляли их и гнали вперед, настал конец, и теперь наступило горькое отрезвление. Сперва их охватило замешательство, потом они признались себе, что глупо поторопились с «затеей» и вместо того, чтобы все заранее трезво обдумать, отправились в путь, управляемые только яростным пылом и тем самым отрезали единственную дорогу, ведущую обратно к дому, не оставив себе ни единого шанса на отступление. Поэтому теперь, в рассветный час, когда все вокруг казалось убогим и нищенским, когда они с трудом вылезли из своих нор, разминая затекшие ноги, дрожа от холода, с посиневшими губами, грязные и голодные, они были вынуждены воочию убедиться, что тот самый замок, который вчера казался им воплощением их заветных грез, сегодня — в беспощадных лучах утреннего солнца — оказался суровой тюрьмой. В отчаянии, ворча под нос проклятия, расхаживали они по голому пространству мертвого здания, хмуро обозревали разбросанные в диком беспорядке ржавые обломки механизмов, и в похоронной тишине у них рождалось все более крепнущее тяжкое подозрение, что они оказались в ловушке, стали простодушными жертвами подлого заговора, что их всех лишили дома, одурачили, ограбили и унизили. Госпожа Шмидт первой вернулась в свое ночное убежище, выглядевшее весьма жалко в рассветных сумерках. Дрожа, она уселась на измятый тюк с пожитками и разочарованно смотрела, как разгорается свет нового дня. Краска для век, полученная в подарок «от него», размазалась по распухшему лицу, рот горько скривился, в горле пересохло, в желудке ныло, и она не чувствовала в себе сил даже для того, чтобы хоть как-то привести в порядок платье и растрепавшиеся волосы. Ибо все теперь было напрасно: воспоминаний о нескольких восхитительных часах, проведенных «с ним» было недостаточно для того, чтобы сейчас, когда становилось все более ясным, что Иримиаш ее грубо обманул, по-прежнему держать в узде чувство страха, боязни того, что, может быть, все навсегда потеряно… Ей было нелегко, но что еще оставалось делать? Она могла еще смириться с мыслью, что Иримиаш («…До окончательного завершения дела…») не заберет ее отсюда, что ее мечту о том, что она, наконец, освободится от «грязных лап» Шмидта и покинет эту «поганую дыру», придется отложить на месяцы, а то и на годы («Боже мой, на годы!»), но от чудовищного предположения, что все это была сплошная ложь, что Иримиаш, позабыв о ней, бродит где-то далеко в происках новых приключений, у нее сжимались кулаки. Да, вспоминая вчерашнюю ночь, когда в заднем углу кладовой трактирщика она отдалась Иримиашу, она признавала, что не была разочарованна: те прекрасные мгновения, те неземные минуты могли вознаградить ее за все; однако ни за что на свете она не простит «обманутую любовь», втоптанные в грязь «сладостные воспоминания»! А о чем другом могла теперь идти речь, когда окончательно стало ясно, что сказанные вчера тайком слова («Еще до рассвета, непременно…») были «наглым враньем»! Надежда была утрачена, и все же она с упорной жаждой смотрела в громадный проем входа, за которым струился дождь. Она сидела, сгорбившись, сердце сжималось от тоски, растрепанные волосы свисали на измученное лицо. Но напрасно убеждала она себя, что лучше уж жажда мести, чем скорбная боль бессильного смирения — постоянно слышался ей ласковый голос Иримиаша, то и дело перед ее внутренним взглядом вставала его худощавая, стройная, высокая, внушающее уважение фигура: уверенный изгиб носа, узкие мягкие губы, глаза, блеску которых невозможно противостоять. Снова и снова чувствовала она прикосновение тонких пальцев, играющих ее волосами, тепло его ладоней на груди и бедрах, и при каждом шорохе в ней вспыхивала надежда — вот, это он, он идет к ней — так что, когда вернулись все остальные, и она увидела в их глазах ту же горечь, от которой страдала сама — то отчаяние снесло последнюю слабую преграду гордого сопротивления. «Что будет со мной без него? Боже милосердный… Пусть он бросит меня, если так надо, но… но не сейчас! Позволь хотя бы еще один раз! Еще час! Еще минуту! Неважно, что будет с ними, но со мной… со мной… нет! Позволь быть хотя бы его любовницей… наложницей… служанкой! Пусть он пинает меня, бьет, как собачонку, только… верни его мне… хотя бы еще один раз!» Разложив на коленях скудные припасы, удрученно сидели они у стены и молча жевали, озаренные холодными, синеватыми лучами рассветного солнца. Снаружи, от развалин покосившейся, облысевшей башни, некогда служившей колокольней, доносился громкий скрип. Из глубин здания послышался далекий приглушенный шум, словно где-то вновь провалился пол… Им оставалось только признать, что дальнейшее бездеятельное ожидание напрасно, ведь Иримиаш обещал прийти «еще затемно», а сейчас уже порядочно рассвело. Но прервать молчание, выговорить тяжелые слова, что «произошло изрядное свинство» никто не осмеливался, трудно было вот так сразу в «спасителе Иримиаше» увидеть «гнусного негодяя», «подлого обманщика», «низкого вора», тем более, не все еще было до конца ясно, мало ли что могло случиться? Может быть, ему что-то помешало? Может быть, он опаздывает из-за того, что развезло дорогу, из-за того, что дождь льет как из ведра, из-за того… Кранер поднялся, подошел к входу, прислонился плечом к влажной стене и с волнением вгляделся в извилистую тропу, ведущую к шоссе; закурил сигарету, затем резко оттолкнулся, ударил кулаком в воздух и вернулся на прежнее место. Чуть погодя, дрожащим голосом он произнес: «…Люди!.. У меня такое чувство, что… Что нас подло обманули!..» Все опустили глаза и мучительно заерзали. «Говорю вам, нас обманули!» — повысил голос Кранер. Но никто не пошевелился, и в испуганной тишине его жестко щелкнувшие слова отозвались зловещим эхом. «Да что вы, оглохли? — заорал вне себя Кранер и вскочил на ноги. — Чего молчите?» «А я ведь предупреждал! — крикнул в ответ Шмидт, хмуро глядя на него. — Я с самого начала предупреждал!» Губы у него дрожали. Как строгий судья он наставил указательный палец на съежившегося Футаки. «Вот он обещал, — взревел Кранер, выпучив глаза и слегка наклонившись вперед — вот он обещал, что здесь нас ждет земля обетованная! Пожалуйста! Смотрите! Вот она — земля обетованная! Вот что из этого вышло! Да чтоб небо рухнуло на этого негодяя! Обманул нас, обвел вокруг пальца, словно стадо баранов!» «А сам утек в противоположном направлении, — вставил Шмидт. — Кто знает, где он сейчас? Ищи ветра в поле!» «И кто знает, в какой пивной он проматывает сейчас наши денежки!» «Деньги за целый год работы!» — дрожащим голосом продолжал Шмидт. «Целый год мы гнули спину, чтобы их заработать. И ни гроша не осталось! Снова ни одной завалящей монеты!» Кранер в бешенстве заходил взад-вперед, точно запертый в клетку зверь, сжав кулаки и ударяя ими в воздух. «Но это ему дорого обойдется! Этот негодяй еще пожалеет! Кранер этого так не оставит. Я его из под земли достану. Клянусь, поймаю его вот этими голыми руками!» Футаки взволнованно поднял руку. «Не торопитесь. А что если он появится здесь через пару минут? Что вы тогда скажете? А?» Шмидт вскочил с места: «И ты еще осмеливаешься о чем-то говорить? Кого мне благодарить за то, что меня обокрали? Кого?» Кранер подошел к нему и посмотрел прямо в глаза. «Давайте подождем, — сказал он и глубоко вздохнул. — Все в порядке. Подождем две минуты. Две полных минуты. Тогда увидим… что будет!» Он потянул за собой Шмидта, и они оба встали на пороге у входа. Кранер широко расставил ноги и принялся мерно покачиваться взад-вперед. «Ну, прошу! Вон он — уже идет, — издевательски крикнул Шмидт, и Футаки повернулся к нему. — Слышишь? Идет твой спаситель! Слышишь, ты, ублюдок!» «Тихо, — перебил Кранер, схватив Шмидта за руку. — Подождем еще две минуты! А потом поглядим, что он нам скажет!» Футаки опустил голову на колени. Наступила полная тишина. Госпожа Шмидт испуганно сжалась в углу. Халич запнулся — поскольку отчасти догадывался, что здесь готовится — и едва слышно произнес: «Это ужасно… когда так… в такое время… друг друга!..» Школьный директор поднялся с места. «Но люди! — миролюбиво начал он, обращаясь к Кранеру. — В чем дело? Ведь это… Это не выход! Подумайте…» «Цыц! Сиди тихо, шут гороховый», — шикнул на него Кранер, и под его угрожающим взглядом директор тут же присмирел и сел на место. «Ну что, приятель, — глухо начал Шмидт, стоя спиной к Футаки и глядя на тропинку — Прошли уже две минуты?» Футаки поднял голову и обхватил руками задравшиеся колени. «Объясни-ка мне, какой смысл в этом цирке? Нежели ты всерьез думаешь, будто я во всем виноват?». Шмидт побагровел. «А кто меня убеждал в трактире? А? — и неторопливо направился к Футаки. — Кто твердил, что надо спокойно ждать, и все будет в порядке? Кто?» «Да ты с ума сошел, приятель, — Футаки тоже повысил голос и нервно заерзал. — У тебя что, совсем крыша поехала?» Но Шмидт уже стоял перед ним, и Футаки не мог подняться. «Верни мои деньги! — прошипел Шмидт. Глаза его налились кровью. — Слышишь, что я тебе говорю? Верни мои деньги!» Футаки отодвинулся назад и уперся спиной в стену. «Откуда я возьму твои деньги! Приди же в себя!» Шмидт прикрыл глаза. «В последний раз говорю — верни мои деньги!» «Люди! Да уберите же его отсюда, он ведь совсем рех…» — закричал Футаки, но не успел закончить — Шмидт со всей силы ударил его в лицо. Голова Футаки мотнулась назад, на мгновение он застыл неподвижно, из носа потекла кровь, а потом медленно повалился набок. Но к этому моменту женщины, Халич и школьный директор уже были рядом. Они заломили Шмидту руки за спину и, толкаясь, с большим трудом, оттащили его. Кранер, нервно ухмыляясь, стоял у входа, расставив ноги и скрестив руки на груди, а затем направился к Шмидту. Госпожа Шмидт, госпожа Кранер и госпожа Халич, пронзительно крича, хлопотали вокруг лежащего без сознания Футаки. Затем госпожа Шмидт опомнилась, взяла тряпку, выбежав на террасу, окунула ее в лужу, и, вернувшись, опустилась на колени рядом с Футаки и принялась обтирать ему лицо, прикрикнув на рыдающую госпожу Халич: «Вместо того, чтоб хлюпать носом, взяли бы тряпку потолще, собрали бы кровь!» Футаки медленно приходил в себя: приоткрыл глаза, одурело посмотрел сначала в потолок, потом на взволнованное лицо склонившейся над ним госпожи Шмидт. Внезапно он ощутил резкую боль и попытался сесть. «Ради бога, лежите смирно! — прикрикнула на него госпожа Кранер. — Кровь еще не остановилась!» Они укутали его покрывалами, госпожа Кранер пошла смыть кровь с одежды, а госпожа Халич опустилась на колени рядом с Футаки и начала тихо молиться. «Уберите отсюда эту ведьму, — простонал Футаки. — Я еще жив…» Шмидт, тяжело дыша, с мутными глазами, сидел на корточках в противоположном углу, уперев сжатые кулаки в поясницу, словно только так мог удержать себя на месте. «Ну вот, — покачал головой директор школы, который вместе с Халичем преградил дорогу Шмидту, чтобы не дать тому снова наброситься на Футаки. — Я просто глазам своим не верю! Вы ведь серьезный взрослый человек! Как такое возможно? Вот так взять и ударить другого человека! Знаете, как это называется? Самоуправство, вот как!» «Оставьте меня в покое», — проворчал тот сквозь зубы. «Точно, — подошел ближе Кранер. — Вам-то какое до этого дело? Вечно вы повсюду суете свой нос. К тому же мужик получил то, что ему причиталось!..» «А вы помолчите! Сами хорош гусь! — вспыхнул директор. — Вы… Вы сами его подстрекали! Думаете, я не видел? Так что лучше бы вам теперь помолчать». «Советую вам… — сказал Кранер, и глаза его потемнели, — советую вам идти отсюда, покуда целы. Не то я вас так отделаю…» В этот миг с порога раздался звучный, уверенный, строгий голос: «Что здесь происходит?» Все подняли головы. Госпожа Халич испуганно вскрикнула, Шмидт вскочил на ноги, Кранер непроизвольно попятился. У входа стоял Иримиаш — серый дождевик застегнут до подбородка, шляпа низко надвинута на лоб. Пронизывающим взглядом он «обозревал сцену», руки засунул в карманы, из уголка рта свисала размокшая сигарета. Наступила напряженная тишина. Футаки сел, затем, пошатываясь, поднялся на ноги, вытер все еще сочившуюся из носа кровь и быстро спрятал за спину окровавленную тряпку. Госпожа Халич с ошеломленным видом перекрестилась, и тут же опустила руки, потому что муж жестом велел ей «немедленно прекратить это дело». «Я спрашиваю, что здесь происходит?» — сурово повторил Иримиаш. Он выплюнул окурок, сунул в рот новую сигарету и закурил. Жители поселка стояли перед ним, понурив головы. «Мы уже думали, что вы не придете», — неуверенно произнесла госпожа Кранер и вымученно улыбнулась. Иримиаш взглянул на часы и раздраженно постучал по стеклу. «Шесть сорок три. Они идут точно». Госпожа Кранер едва слышно ответила: «Ну да, конечно… Но вы же сказали, что еще до рассвета…» Иримиаш нахмурился. «Я вам что, таксист? Я выворачиваюсь наизнанку, не сплю трое суток, часами хожу под проливным дождем, бегаю из одного ведомства в другое, чтобы устранить все препятствия, а вы?» Он сделал шаг вперед, бросил взгляд на разоренные места ночлега, затем остановился рядом с Футаки. «Что с вами?» Футаки стыдливо опустил голову. «У меня пошла носом кровь». «Я вижу. Но почему?» Футаки не ответил. «Ну, друг мой, — вздохнул Иримиаш, — этого я от вас не ожидал. И от вас тоже!» — повернулся он к остальным. «А ведь мы лишь в самом начале пути. Что же будет дальше? Перережем друг другу глотки? Нет… — отмахнулся он от Кранера, хотевшего что-то сказать, — нет, меня не интересуют подробности. Мне достаточно того, что я увидел собственными глазами. И это прискорбно, скажу я вам, весьма прискорбно!» Иримиаш прошел мимо жителей поселка, хмуро глядя перед собой, затем, когда снова оказался у входа, повернулся к ним. «Послушайте, я не знаю, что именно здесь произошло. И не хочу знать, потому что у нас слишком мало времени, и мы не можем тратить драгоценные минуты на столь пустячное дело. Но я не забуду о том, что случилось, и прежде всего о вас, мой друг Футаки. Однако на этот раз я вас прощаю. С одним условием: чтобы подобное больше никогда не повторилось. Вам ясно?» — он сделал небольшую паузу, потом с озабоченным видом провел ладонью по лбу. — «Теперь перейдем к делу. — Он в последний раз затянулся докуренной почти до пальцев сигаретой, бросил окурок на каменные плиты пола и затоптал его. — Я должен сообщить вам нечто весьма важное». Все словно разом очнулись от какого-то злого дурмана и теперь уже просто не понимали, что случилось с ними в минувшие часы, что за бесовская сила заглушила в них все трезвые суждения, что заставило их в панике наброситься друг на друга, подобно «грязным свиньям, которым забыли поставить пойло», и как стало возможным, чтобы они, вырвавшись, наконец, из длившейся годами жизни, казалось бы, навсегда лишенной каких бы то ни было перспектив, и, вдохнув пьянящий воздух свободы, бестолково и отчаянно стали носиться как узники в клетке? Неужто их зрение помрачилось? Ведь чем иным можно было объяснить то, что в своем будущем доме они увидели только «упадок, смрад, безотрадность», позабыв об обещании: «То, что было разрушено, будет воздвигнуто снова, поднимется то, что упало». Cловно избавившись от ночного морока, присмирев, окружили они Иримиаша. И сильнее чувства освобождения был, пожалуй, только их стыд, ведь из-за своей непростительной нетерпеливости они чуть было не отреклись от того, кому они всем были обязаны, от того, кто — пусть и опоздав на несколько часов — все же сдержал данное им слово; и стыд только усиливался от того, что он ни о чем не подозревал, не ведал, какими словами поносили они того, кто «посвятил им всю свою жизнь», как втаптывали его в грязь, как, не подумав, обвиняли в том, живым опровержением чего он сейчас предстал перед ними, готовый к действию. Поэтому они слушали его теперь, мучаясь нарастающими угрызениями совести, из-за чего их доверие и единодушие окончательно стали незыблемыми, и еще не успев понять ничего из сказанного, с воодушевлением закивали головами, особенно Кранер и Шмидт, прекрасно осознававшие тяжесть своей вины. Однако же «изменившиеся обстоятельства», о которых заговорил Иримиаш, могли бы их опечалить, поскольку выходило так, что «планы, связанные с усадьбой Алмаши, придется отложить на неопределенный срок», поскольку существуют некоторые круги, которые «в нынешней ситуации будут недовольны возникновением на этом месте предприятия со столь туманными целями» и в особенности их возражение вызвал сообщенный Иримиашем факт, что усадьба находится на большом расстоянии от города и является, таким образом, труднодоступной, а это «сводит к минимуму» возможность внешнего контроля… В данной ситуации, продолжал Иримиаш с напором, «единственный путь к осуществлению наших планов заключается в том, чтобы до поры до времени разделиться», до тех пор, пока «эти господа не потеряют нас из виду, после чего мы сможем спокойно вернуться сюда и приступить к выполнению первоначального замысла…» С возрастающим чувством гордости они узнали, что их персоны с этой минуты «имеют особенное значение», что они «избраны для такого дела», в котором «необходимо проявить преданность, усердие и неусыпную бдительность». И хотя подлинное значение многих выражений осталось для них загадкой (особенно такого рода как: «наши цели выходят за собственные пределы»), им сразу же стало ясно, что рассредоточение — не более чем «тактическая уловка», и даже отделенные до определенного времени друг от друга они по-прежнему будут оставаться в постоянном контакте с Иримиашем…. «Не думайте, — возвысил голос их наставник, — что все это время вы будете пребывать в праздном ожидании перемен к лучшему». С растерянностью, которая, впрочем, быстро прошла, слушали они, что их задача будет заключаться в неусыпном наблюдении за всем, происходящим вокруг, что они должны будут строго фиксировать все слухи, мнения и события, имеющие «безусловную значимость с точки зрения дела», поэтому все они должны будут приобрести «необходимые способности», с помощью которых «можно будет определить благоприятные и неблагоприятные знаки, проще говоря, отличить добро от зла». Сам он — Иримиаш — надеется, что никто из них не думает серьезно, будто бы без этого они смогут продвинуться хотя бы на шаг по уже описанному им пути… Когда же Шмидт поинтересовался: «А на что мы будем жить все это время?», и тут же получил ответ: «Спокойствие, люди, спокойствие — все уже продумано и организовано. Каждый из вас получит работу, а также на первое время вам будет выдана сумма из общего капитала на самые необходимые расходы», то у всех уже изгладились из памяти последние остатки утренней паники, и теперь оставалось только собрать вещи и положить их в кузов грузовика, ожидавшего их на том месте, где тропинка выходила на шоссе… С лихорадочной поспешностью принялись они за работу. Хоть и с некоторыми затруднениями, но все же постепенно завязалась между ними радостная болтовня; пример подавал главным образом Халич, который, таща сумку или чемодан, то подражал по-медвежьи угловатым движениям Кранера, то, тайком, за спиной у своей супруги, передразнивал ее размашистую мужиковатую походку. Наконец он вытащил на дорогу чемоданы Футаки, у которого все еще сильно кружилась голова, и заметил, мол «друг познается в беде…». Когда все вещи были перенесены к дороге, «парню» удалось развернуть грузовик (после долгих просьб Иримиаш позволил ему ненадолго усесться за руль), и теперь осталось только бросить последний взгляд на «место их будущей жизни», молча попрощаться с «замком» и забраться в открытый кузов. «Ну, друзья, — высунул голову из кабины Петрина, — располагайтесь поудобнее, прокатимся с ветерком, езды тут часа на два! Куртки застегнуть, капюшоны натянуть, шляпы надеть покрепче. Повернитесь спиной к светлому будущему, а то этот чертов дождь будет лупить вас прямо в лицо…» Поклажа заняла почти половину кузова, поэтому людям пришлось разместиться двумя тесно прижавшимися друг к другу рядами, и не удивительно, что когда Иримиаш завел мотор, и грузовик, дернувшись, тронулся с места — обратно, в направлении города — они вновь ощутили то же воодушевление, то же «нерушимое единство», которое так понравилось им во время вчерашнего путешествия. Кранер и Шмидт то и дело уверяли, что никогда больше не позволят себе глупых вспышек ярости, и если в будущем пойдут какие-нибудь раздоры, то они первыми бросятся предотвращать их. Шмидту, который среди всеобщего галдежа тщетно пытался каким-нибудь образом дать понять Футаки, что он «очень сожалеет о своем поступке», подойти к нему до посадки у него не хватало духу, и теперь Шмидт отважился на то, чтобы предложить приятелю «хотя бы сигарету», но он так крепко застрял между Халичем и госпожей Кранер, что не был в состоянии даже пошевелить рукой. «Не беда, — успокаивал он себя, — вот только слезем с этого проклятого драндулета… Не расставаться же нам в ссоре!» Лицо у госпожи Шмидт раскраснелось, сверкающими от счастья глазами смотрела она на удаляющуюся усадьбу — поросшее сорняками высокое здание с четырьмя убогими башенками, торчащими по углам, на убегавшую за ними в бесконечность дорогу, и от облегчения, что ее «любезный» все же вернулся, она пришла в такое волнение, что не обращала внимания на бившие ее в лицо ветер и дождь, впрочем, от них бы ее не защитил и накинутый капюшон, поскольку, во всеобщей кутерьме она оказалась на самом краю заднего ряда. Теперь уже не оставалось никаких сомнений, ее веру в Иримиаша больше ничего не могло пошатнуть — сразу, здесь, в кузове мчащегося грузовика поняла она свою будущую роль: как тень будет следовать она за ним, являясь то в качестве возлюбленной, то служанки, то жены, если понадобится, превращаясь в ничто, чтобы потом возродиться вновь; понимать каждый его жест, улавливать скрытый смысл каждой интонации, отгадывать его сны, и если — не дай бог! — случится какая-нибудь беда, именно она будет той, на чьи колени он сможет преклонить голову… Ей надо научиться ждать, подготовиться ко всем возможным испытаниям, и если однажды Иримиашу придется навсегда покинуть ее, она сможет смириться и с этим: в тишине проведет она оставшиеся дни, будет вязать погребальное покрывало и сойдет в могилу с гордым сознанием того, что «великий человек и настоящий мужчина» когда-то был с ней… Рядом сидел, тесно прижавшись к ней, Халич, которому ничего не могло испортить хорошего настроения — ни дождь, ни ветер, ни тряская езда, не щадившие его: его узловатые ноги затекли, с крыши кабины порой за воротник обрушивались потоки воды, а от бивших порой в лицо порывов ветра из глаз текли слезы: его возбудило не только возвращение Иримиаша, но и само путешествие, ведь он издавна часто говаривал, что по его мнению, «нет ничего более упоительного, чем быстрая езда», и теперь настал как раз такой момент — Иримиаш, не заботясь об опасных ямах на дороге, изо всех сил жал на газ, и Халич, порой выглядывая в щель кузова, с чувством неимоверного счастья смотрел, как с головокружительной скоростью проносятся мимо пейзажи; и в его голове вскоре возник план: еще не поздно, даже сейчас, осуществить давно взлелеянную мечту, и он уже подбирал нужные слова, чтобы уговорить Иримиаша помочь ему, когда внезапно осознал: шофер должен отказаться от некоторых привычек, на что он — увы! — «в силу преклонного возраста» не способен… Поэтому он решил сейчас, насколько возможно, насладиться радостным ощущением поездки, чтобы потом, попивая вино в компании приятелей, рассказывать о ней во всех мельчайших подробностях, поскольку чистое воображение, на которое он до сих пор полагался, никогда «не заменит личного опыта»… И только госпожа Халич, единственная из всех, не находила ничего приятного в «этой сумасшедшей гонке», ведь — в отличие от своего мужа — она терпеть не могла всех новомодных штучек, и была почти уверена, что если они будут так мчаться и дальше, то рано или поздно «свернут себе шею». В страхе она молитвенно сложила руки и просила Бога о защите, дабы не оставил он ее одну; но напрасно пыталась она уговорить остальных («Ради Христа, прошу вас, скажите этим сумасшедшим гонщикам, чтобы ехали потише!»), в реве мотора и диком свисте ветра никто не обращал внимания на ее просьбы, напротив, все явно «получали удовольствие от опасности!»… Кранеры и даже директор школы радовались как дети — они с гордостью следили, как с головокружительной скоростью пролетают мимо них пустынные пейзажи. Именно так они и представляли настоящее путешествие — свист ветра, пьянящая быстрота, через пространство, неодолимо!.. Гордо обозревали они проносившийся мимо них край, который они оставляли не как нищие бродяги, а с поднятой головой, уверенно, исполненные торжества… И, промчавшись мимо поселка и достигнув дома дорожника, жалели только о том, что из-за большой скорости не смогли увидеть, как мучаются черной завистью трактирщик, Хоргоши и слепой Керекеш… Футаки осторожно потрогал распухший нос и пришел к заключению, что «отделался» без особых потерь, ведь он не осмеливался дотронуться до него до тех пор, пока не прошла острая боль, и не был уверен, цела ли переносица. Он все еще не до конца пришел в себя: голова кружилась, его слегка мутило. В сознании все перемешалось: то он видел перед собой искаженное яростью, багровое лицо Шмидта, то готового к броситься на него Кранера, то вновь чувствовал на себе суровый, жгучий взгляд Иримиаша… По мере того, как утихала боль в носу, он обнаружил одну за другой прочие травмы: от одного резца откололся кусок, нижняя губа кровоточила. Футаки едва слышал жизнерадостные слова прижатого к нему директора («Не принимайте близко к сердцу! Вот видите, все, в конце концов, обернулось к лучшему…») — в ушах у него звенело, он вертел головой, не в силах решить, куда сплюнуть скопившуюся во рту запекшуюся, солоноватую кровь; и только тогда почувствовал себя лучше, когда заметил, что они едут мимо поселка, увидел промелькнувшие заброшенную мельницу, покосившуюся крышу дома Халичей, но как он ни ёрзал, как ни крутился, он так, увы, и не смог увидеть машинного отделения, поскольку к тому времени, когда он занял более удобную позицию, грузовик уже проезжал возле трактира. Футаки бросил робкий взгляд на сидящего за ним на корточках Шмидта, и признался себе, что, как ни странно, не испытывает к нему никакой враждебности. Он хорошо знал этого человека и его манеру быстро приходить в ярость, так что — прежде чем у него могла бы возникнуть мысль о мести — от всего сердца простил его и решил как можно скорее дать понять это, ведь он догадывался, что снедает сейчас его приятеля. Печально следил он за деревьями по обеим сторонам дороги и чувствовал — то, что случилось в «замке», в любом случае должно было произойти. Шум, гудящий ветер и то и дело бьющий в лицо дождь на некоторое время отвлекли его внимание и от Шмидта, и от Иримиаша. Он с трудом достал сигарету, слегка наклонился и, прикрыв ее ладонью, закурил. Далеко позади остались и поселок, и трактир; прищурившись, он посмотрел по сторонам и прикинул, что их отделает три-четыре километра от электростанции, а оттуда они уже через полчаса доберутся до города. От Футаки не укрылось, что и школьный директор, и сидящий по другую сторону Кранер гордо и воодушевленно поводят головами, словно ничего не случилось, словно все, что произошло в «замке», поросло быльем, не стоит и вспоминать; сам же Футаки совершенно не чувствовал, что с приходом Иримиаша минули все беды… И хотя, бесспорно, в ту минуту, когда они увидели его стоящего на пороге, «обстоятельства резко изменились», но вся эта суета, вся эта странная гонка по пустынному шоссе, походили не столько на точно спланированное отступление, сколько на паническое бегство, словно они мчатся растерянно, без цели, «куда глаза глядят», не имея ни малейшего понятия о том, что ждет их, когда они где-нибудь остановятся… Футаки с жуткой отчетливостью осознал, что совершенно не представляет планов Иримиаша, что для него остается абсолютно неясным, ради чего с такой спешкой покидать усадьбу. Как молния промелькнула в голове страшная картина, от которой он многие годы не мог освободиться: в потрепанном пальто, опираясь на палку, голодный и совершенно отчаявшийся бредет он по шоссе, позади в сумраке исчезает поселок, а впереди колеблется окутанный туманной дымкой горизонт… И сейчас, отупев от рева мотора, он вынужден был признать — предчувствие не обмануло его: нищий, голодный, разбитый он сидит в кузове грузовика, с оглушительным шумом несущегося в неведомое, и если дорога вдруг раздвоится, он даже не сможет определить, в какую сторону свернет машина, так что осталось только смириться с тем, что направление их жизни полностью определяет воля грохочущего, дергающегося, старого «драндулета». «Видно, спасения нет, — безразлично подумал Футаки. — Что так, что эдак, все одно пропадать. Завтра я проснусь в незнакомой комнате и также не буду знать, что меня ожидает, как если бы отправился в путь сам по себе. Разложу на столе и на топчане, если они вообще там будут, свои убогие пожитки, а в сумерках снова буду смотреть, как меркнет за окном свет…». Со страхом он осознал, что его вера в Иримиаша пошатнулась в ту минуту, когда перед ним возникли ворота «замка»… Может быть, если бы Иримиаш не вернулся, у него оставалась бы хоть какая-то надежда… Но так? Ведь уже в «замке» он почувствовал, что в словах Иримиаша глубоко скрыта тайная горечь, ведь он уже тогда понял, что нечто навеки утрачено, когда увидел, как тот стоит возле грузовика с понуренной головой, пока они укладывают вещи!.. И сразу же все стало ясно… У него самого уже не оставалось ни сил, ни воодушевления, окончательно «погас прежний пламень», и только привычка заставляет его продолжать бродить по свету, и Футаки уже понял, что дурацким хитроумием трактирного разговора Иримиаш просто хотел скрыть от них, которые верят в него, что беспомощен точно также как и они, что не способен придать смысл той силе, которая сжимает их в удушающих объятиях, и от которой ни ему, ни им так и не удалось освободиться. В носу пульсировала боль, тошнота все не проходила, и даже сигарета не доставляла удовольствия, так что Футаки отшвырнул ее, не докурив. Грузовик проехал по мосту через Вонючку, в которой — вся в тине и ряске — уже застыла вода. Вдоль дороги стали чаще попадаться акации, порой виднелось полуразрушенное здание какого-нибудь хутора, окруженное несколькими деревцами; дождь ослабел, ветер же, напротив, все яростнее атаковал их — того и гляди сорвет и унесет какой-нибудь узелок из наваленной в кузове груды вещей. К их огромному удивлению, людей нигде не было видно, даже после того, когда они свернули на элекской развилке и поехали по дороге, ведущей прямиком в город. «Мор на них напал, что ли?» — громко поинтересовался Кранер. Успокоились они, когда, доехав до «Мерё», увидели у дверей заведения двух жуликоватого вида типов, которые, обнявшись, что-то пьяно распевали; грузовик свернул на улицу, ведущую к Главной площади, и они, словно вырвавшиеся из долгого тюремного заключения, принялись жадно разглядывать одноэтажные домики, опущенные жалюзи, сточные канавы и резные ворота. Время теперь летело стрелой, и прежде чем они успели вволю насытиться окружающим зрелищем, грузовик затормозил на просторной площади у железнодорожной станции. «Ну, уважаемые! — крикнул, обернувшись, Петрина, — экскурсия закончилась». Они уже приготовились вылезать, но Иримиаш остановил их, бросив «Подождите», и вышел из кабины. «Вещи собирают только Шмидты, Кранеры и Халичи! Вы, Футаки, и вы, господин директор, пока остаетесь здесь». Он шел впереди, твердым уверенным шагом, остальные же, сгибаясь под тяжестью багажа, спотыкаясь, следовали за ним. Они вошли в зал ожидания, сложили пожитки в угол и обступили Иримиаша. «Пора спокойно обо всем поговорить. Сильно замерзли?» «Ну, думаю, сегодня вечером всем нам придется почихать, это уж как пить дать, — хихикнул Кранер. — Нет здесь какого-нибудь места, где можно пропустить по рюмашке?» «Есть, — ответил Иримиаш и посмотрел на часы. — Идем». Привокзальный ресторан был почти совершенно пуст, только к шаткой стойке привалился какой-то железнодорожник. «Вы, Шмидт, — начал Иримиаш, когда все осушили по стакану крепкой палинки, — отправляетесь в Элек, — он вытащил бумажник, вынул из него листок и вручил Шмидту. — Здесь все написано. Кого искать, на какой улице, номер дома и так далее. Скажете, что вы от меня. Ясно?» «Ясно», — кивнул Шмидт. «Скажете, что через несколько дней я тоже загляну. А пока пусть дадут вам работу, стол и жилье. Понятно?» «Понятно. А что там за работа?» «Он мясник, — сказал Иримиаш, указав на листок. — Работы у него хватает. Вы, госпожа Шмидт, будете прислуживать. А вы, Шмидт, будете помощником. Уверен, что вы справитесь». «Можете не сомневаться», — подтвердил Шмидт. «Отлично. Поезд будет… Так, посмотрим, — Иримиаш снова взглянул на часы, — да, примерно через двадцать минут». Он повернулся к Кранерам. «Вы получите работу в Керестуре. Я ничего не написал, поэтому постарайтесь как следует запомнить. Вам нужен человек по имени Калмар, Иштван Калмар. Названия улицы я не знаю, но вы сначала отыщите костёл, он там один, не ошибетесь. Улица находится справа от костёла. Запомнили? А потом идите по этой улице пока не увидите вывеску «Дамский портной». Там и живет Калмар. Скажете ему, что вас прислал Дёнци, запомните хорошенько, потому что, скорее всего, он забыл мое настоящее имя. Скажете ему, что вам нужна работа, жилье и стол. Немедленно. Позади дома есть прачечная, скажете, чтобы поселил вас там. Всё запомнили?» «Да, — воодушевленно затараторила госпожа Кранер. — Костёл, справа от него улица, потом вывеска. Все будет в порядке». «Отлично, — улыбнулся Иримиаш и повернулся к Халичам: «Ну а вы сейчас сядете на поштелекский автобус, он отправляется отсюда каждый час. В Поштелеке отправитесь в евангелический приход и спросите преподобного Дивичана. Не забудете?» «Дивичан», — с готовностью повторила госпожа Халич. «Именно. Скажете ему, что это я вас прислал. Он уже несколько лет пристает ко мне, чтобы я прислал ему пару помощников, а лучше вас двоих я никого не могу предложить. Там полно места, сможете выбрать комнату себе по вкусу, и церковное вино есть, Халич. Вашими обязанностями, госпожа Халич будет прибираться в церкви, готовить на троих и вести хозяйство…» Халичи расцвели от счастья. «Как благодарить за вашу доброту! — твердила со слезами на глазах госпожа Халич. — Мы вам всем обязаны!» «Ладно, ладно, — остановил ее Иримиаш. — У вас еще будет время для благодарностей. А теперь слушайте меня все внимательно. На первое время, пока не уладится с работой, вы получите по тысяче форинтов из общих денег. Тратьте их осмотрительно, никакой расточительности! Не забывайте о том, что нас всех объединяет. Каждую минуту помните, в чем наша задача. Следите за всем, что происходит в Элеке, Поштелеке и Керестуре, ибо только так мы достигнем цели. Через несколько дней я вас всех навещу, и тогда мы все обсудим в деталях. Вопросы?» Кранер откашлялся: «Думаю, все ясно. А сейчас торжественно… ну, словом… хотели бы поблагодарить вас, за то, так сказать, что… вы для нас…» Иримиаш, словно защищаясь, поднял руки. «Не стоит тратить слов. Я лишь выполняю свой долг. А теперь, — он поднялся с места, — пришло время расставаться. Меня ждет масса дел… Важные переговоры…» Халич подошел к нему и растроганно пожал руку. «Берегите себя, — пробормотал он. — Вы ведь знаете, как мы за вас беспокоимся. Дай бог, чтобы ничего с вами не случилось». «Не бойтесь за меня, — улыбнулся Иримиаш и направился к выходу. — Берегите себя и не забывайте о бдительности!» Он вышел за дверь, подошел к грузовику и жестом поманил к себе директора школы. «Слушайте сюда! Мы высадим вас в Штербере, там вы пойдете в «Ипар», посидите там, а примерно через час я за вами заеду. Тогда поговорим об остальном. А где Футаки?» «Я здесь, — откликнулся тот, появляясь с другой стороны машины. «Вы…» Футаки поднял руку: «Обо мне не беспокойтесь». Иримиаш, несколько опешив, посмотрел ему в глаза. «Что с вами?» «Со мной? Ничего. Но я знаю, куда мне идти. Устроюсь где-нибудь ночным сторожем». Иримиаш раздраженно махнул рукой. «Вы всегда были таким упрямым. Для вас нашлось бы место получше, ну ладно, пусть будет, как вы хотите. Идите в румынский квартал, там, рядом с «Золотым треугольником»… Знаете, где это? Так вот, рядом с «Золотым треугольником» идет стройка. Они как раз ищут ночного сторожа. Жить будете там же. Вот вам пока тысяча форинтов, заплатите за обед. Советую поесть у Штейгервальда, это на расстоянии одного плевка и готовят сносно». Футаки слегка наклонил голову. «Благодарю. Подумали о плевке?». Иримиаш скривил губы. «С вами сейчас невозможно разговаривать. Соберитесь. Вечером будьте у Штейгервальда. Договорились?» Он протянул руку. Футаки неуверенно пожал ее, сунул в карман деньги и, ни слова не говоря, пошел, опираясь на палку, в сторону улицы Чокош, оставляя за спиной Иримиаша и грузовик. «А чемоданы!» — крикнул вслед Петрина из кабины, потом выпрыгнул и помог Футаки приладить их на спину. «Не тяжело?» — неловко спросил директор и торопливо протянул руку. «Не слишком, — тихо ответил Футаки. — До встречи». Он снова повернулся и пошел прочь, а Иримиаш, Петрина, «парень» и школьный директор растерянно смотрели ему вслед. Потом они забрались обратно в грузовик (директор сел в кузов) и поехали обратно в центр города. Футаки устало шел вперед, чувствуя, что вот-вот рухнет под тяжестью чемоданов, и когда добрался до первого перекрестка, снял их, развязал ремни и, подумав немного, швырнул один чемодан в придорожную канаву, после чего продолжил путь. В отчаянии, без цели, сворачивал он с одной улицы на другую, иногда ставил чемодан на землю, чтобы немного передохнуть, а затем шел дальше… Если ему попадался кто-нибудь навстречу, он проходил мимо, опустив голову, поскольку ему казалось — посмотри он в незнакомое лицо, и его собственное несчастье станет еще более невыносимым. Ведь он теперь конченый человек… «Как глупо! Как я верил вчера, как надеялся! А сейчас вот, бреду с разбитым носом, сломанным зубом и разбитыми губами в грязи и в крови, словно должен расплачиваться этим за собственную глупость. Но тогда, значит… нет справедливости… нет справедливости…» — твердил он вечером, предавшись тоске, когда включил свет в одном из деревянных бараков на стройке возле «Золотого треугольника». Пустым взглядом смотрел он на собственное отражение в грязном стекле окна. «Этот Футаки — самый большой дурак, какого я только видел, — заметил Петрина, когда они ехали по улице, ведущей в центр. — Что на него нашло? Что он, вообразил — здесь ему земля обетованная? Да какого черта? Видели, какую он рожу скроил? С этим своим распухшим носом?». «Тихо, Петрина! — оборвал Иримиаш. — Будешь столько болтать, у самого нос распухнет». «Парень» захихикал. «Что, Петрина, укоротили тебе язык, а?» «Кому? Мне? — вскинулся тот. — Ты что, думаешь, я кого-нибудь испугаюсь?». «Петрина, заткнись, — раздраженно сказал Иримиаш. — Не доставай меня. А если не терпится что-нибудь сказать, так давай, выкладывай». Петрина ухмыльнулся и почесал голову. «Видишь, хозяин, какое дело… — неуверенно начал он. — Не то чтоб у меня были какие-то сомнения… Но на что нам этот Пайер?». Иримиаш закусил губу, замедлил ход, дал перейти улицу пожилой даме, потом снова нажал на газ. «Не лезь в дела взрослых», — сказал он хмуро. «Хозяин, я хочу знать. Зачем он нам?» Иримиаш в ярости смотрел вперед. «Так надо». «Хозяин, я не знаю, но ведь ты…» «Ну!» — рявкнул на него Иримиаш. «Хозяин, ты хочешь взорвать весь мир! — испуганно выкрикнул Петрина. — Тебе уже ничего не нужно». Иримиаш не ответил. Он затормозил. Они остановились у Штребера. Школьный директор выбрался из кузова, подошел к кабине, помахал на прощание рукой, затем уверенным шагом пересек улицу и скрылся за дверями «Ипара». «Уже полдевятого, — заметил «парень». — Что они скажут?» Петрина махнул рукой. «Пусть господин капитан убирается к чертовой матери! Что значит «опоздать»? Я вообще такого слова не знаю. Пусть радуется, что мы вообще пришли. Если Петрина кого-то навещает, так это уже большая честь! Ясно тебе, парень? И запомни хорошенько, потому что дважды я повторять не буду!» «Ха-ха!» — глумливо отозвался «парень» и выпустил в лицо Петрине струю табачного дыма. — Плохая шутка». «Усеки, болван: какова жизнь — таковы и шутки. Плохо начинается, плохо заканчивается. А посередине — все отлично». Иримиаш молча смотрел на улицу. Сейчас, когда дело подошло к концу, он не ощущал никакой гордости. В глазах его была пустота, кожа обрела сероватый оттенок. Он судорожно стиснул руль, на виске пульсировала толстая вена. Иримиаш видел перед собой дома по обеим сторонам улицы. Сады. Ветхие ворота. Трубы, из которых валил дым. Он не чувствовал ни ненависти, ни отвращения. Мысль его бесстрастно работала.

II. Только заботы и хлопоты…

Документ был передан им в руки через несколько минут после инструктажа, закончившегося в восемь часов пятьдесят минут, и поставленная перед ними задача выглядела практически неразрешимой. Однако на их лицах не отразилась ни следа удивления, ярости или негодования. Они лишь красноречиво переглянулись, как бы говоря друг другу: вот, снова мы встретились с убедительным доказательством прискорбно стремительных темпов всеобщей деградации. Достаточно было бросить один единственный взгляд на криво ползущие строки, на почерк («как курица лапой») и становилось очевидным, что предстоящая им работа представляет собой непосильное испытание, ведь из этой «удручающей, грубой абракадабры» следовало выстроить нечто целостное и четкое. Непостижимо сжатый срок, имевшийся в их распоряжении, и маловероятность успеха вызывали у обоих страх и глубокое волнение, но вместе с тем и горячее желание выполнить эту задачу исключительной сложности. Только «опытом, зрелостью и многолетней практикой, заслуживающей всяческого уважения» можно было объяснить то, что, как всегда бывало в подобных случаях, они уже через минуту смогли мысленно отстраниться от окружавшего их шума беспрестанной беготни и болтовни коллег, словно весь остальной мир разом исчез, и их внимание без остатка сосредоточилось на документе. Они довольно быстро покончили с вводными фразами — потребовалось только уменьшить «неуклюжую вычурность» и неясность формулировок, выдававших профана, так что первая часть текста была приведена в окончательный вид «практически без изменений»: Хотя вчера я несколько раз решительно заявлял, что считаю неудачной идею записывать информацию подобного рода, но, чтобы доказать свою добрую волю — и предоставить неопровержимое доказательство своей преданности делу — я выполняю отданное Вами распоряжение. В этом документе я обращаю особое внимание, что Вы побудили меня к безусловному чистосердечию. Здесь я должен отметить, что мои личные способности не подлежат сомнению; надеюсь, что еще вчера мне удалось убедить Вас в этом. Полагаю важным и уместным повторить свое заявление, поскольку из нижеследующего наброска можно сделать и иные выводы. Обращаю особое внимание — всю связь с моими людьми я буду поддерживать самостоятельно, это останется базой моей работы, поскольку любой другой подход лишь приведет к неудаче… и т. д., и т. д. Но когда они дошли до части, посвященной госпоже Шмидт, то сразу же столкнулись с гораздо более значительными затруднениями, поскольку не понимали, что делать с такими грубыми выражениями, как, например «тупая самка с огромными сиськами», как придать должную форму — дабы остаться верными своей профессии — этим небрежным формулировкам таким образом, чтобы содержание никоим образом не потерпело ущерба? После долгих размышлений они нашли удовлетворительным вариант «умственно незрелая личность с ярко выраженной женской сущностью», но не успели вздохнуть с облегчением, как наткнулись на ужасно грубое «потасканная шлюха». Чтобы соблюсти точность, они перебрали множество вариантов: «женщина сомнительной репутации», «дама полусвета», «развратная женщина» и еще несколько подобных выражений, создающих обманчивую видимость решения; нервно барабанили пальцами по столу, мучительно избегая глядеть друг другу в глаза, а затем сошлись на том, что наименьшим злом будет формулировка «женщина, свободно распоряжающаяся своим телом». Первая часть следующего предложения оказалась не более легкой, но, благодаря внезапному озарению, им удалось заменить ужасно разговорное «если кто в округе ее не поимел, так лишь по чистой случайности» на относительно удачное и беспристрастное «образец супружеской неверности». К их огромному удивлению, следующие три предложения можно было без изменений поместить в официальный вариант текста, но затем они сразу же вновь застряли. Напрасно ломали они головы, напрасно перебирали слова, которые казались правильными, они не могли найти ничего приемлемого вместо «от нее несет жуткой смесью запаха навоза, гнили и дешевого одеколона»; они уже отчаялись до такой степени, что чуть было не решили пойти и вернуть работу капитану, а заодно подать прошение об отставке, но тут благодаря робко улыбающейся машинистке на их столе возник приятный аромат дымящегося кофе, который немного их успокоил. Снова они начали искать подходящее решение, до тех пор, пока перед ними вновь не возник угрожающий призрак спазма — тогда они решили больше не мучится, а просто написать: «нетрадиционным образом пытается заглушить неприятный запах тела». «Коллега, как страшно быстро летит время!» — заметил один из них, когда им удалось завершить часть, посвященную госпоже Шмидт, и его товарищ беспокойно посмотрел на часы: конечно, конечно, до обеда оставалось чуть больше часа… Они решили в дальнейшем попытаться как-нибудь ускорить работу. В сущности, это означало, что теперь они чаще удовлетворялись не самыми удачными вариантами, «хотя, сказать по правде, результат выходил не таким уж скверным». С радостью они выяснили, что новая методика весьма облегчает их мытарства, поскольку часть, относящуюся к госпоже Кранер, они одолели сравнительно быстро. Выражение «языкастый мешок сплетен» им легко удалось заменить на успокаивающее «легкомысленная разносчица недостоверных известий», и не вызвало особых сложностей найти подходящую замену фразам «серьезно, надо подумать, как понадежнее зашить ей рот» и «откормленная свинья». С особенной радостью они обнаружили, что несколько предложений можно почти без правки включить в официальный вариант, и уже было вздохнули с облегчением, когда, наконец, дошли до части, посвященной госпоже Халич, поскольку эта личность — обладавшая явным помешательством на религиозной почве и некоторыми извращенными наклонностями — описывалась на старинном жаргоне, перевод которого был просто детской игрой. Но увидев, как ужасно небрежно написан раздел, относящийся к Халичу, они были вынуждены вновь осознать, что трудности только начинаются: они думали, что им никогда не продраться сквозь густые дебри языка изначального донесения и были вынуждены признать, что их силы на исходе, способности ограничены, а изобретательность опять потерпела крах. Выражение «проспиртованный морщинистый червяк» они просто заменили на «пожилого низкорослого алкоголика», но, к своему полному стыду, они не имели понятия как подступиться к «крикливому шуту», «неподвижной тупости» и «слепой нерешительности»; после долгих мучений они пришли к молчаливому соглашению пропустить эти слова, поскольку подозревали, что у капитана все равно не хватит терпения копаться во всем этом, и документ — согласно установленному порядку — отправится в архив никем не читанный… Устало потирая глаза, откинулись они на спинки стульев и с досадой обнаружили, что их коллеги, весело болтая между собой, уже готовятся к обеду: навели некоторый порядок в кипах бумаг и, вступив в беззаботный разговор с соседями, причесываются, устраиваются поудобнее, моют руки, чтобы несколько минут спустя по двое или по трое хлынуть к двери, ведущей в коридор. Оба печально вздохнули, признав, что «обед сейчас был бы слишком большой роскошью», и достав по булочке с маслом и сухому кексу, снова углубились в работу. Но судьба отказала им даже в этой скудной радости — еда казалась безвкусной, жевать ее было сущим мучением, поскольку то, что они обнаружили в части, посвященной Шмидту, явилось для них куда большим испытанием, чем все предыдущее. Им пришлось столкнуться с такой степенью смутности, непостижимости и то ли преднамеренной, то ли невольной размазанности, которая — и оба они были в этом согласны друг с другом — «была равноценна пощечине всей их профессиональной деятельности»… Ибо что могло означать, к примеру, следущее: «примитивная бесчувственность перекрещивается с лихорадочно (?) бессмысленной пустотой в бездонной пропасти разнузданной тьмы»?! Что это за осквернение языка, что за хаос наугад выбранных образов? Где здесь хотя бы малейшие следы стремления к чистоте, ясности, точности, характерные — якобы — для человеческого духа? Больше всего их ужаснуло то, что вся часть, относящаяся к Шмидту, целиком состояла из подобных выражений. Вдобавок с этого момента почерк донесения по непонятным причинам становился почти безнадежно неразборчивым, словно писал вдрызг пьяный человек… У них снова возникло желание потребовать отставки, поскольку «день за днем перед нами ставят подобные неразрешимые задачи, и какова благодарность за это?». Но в этот момент — уже второй раз за сегодняший день — аромат дымящегося кофе, принесенного с милой улыбкой, натолкнул их на верный путь. Они принялись выкорчевывать все эти «неутомимая глупость», «нечленораздельные жалобы», «неподвижное беспокойство, застывшее в кромешном мраке безутешности» и тому подобные чудовищные выражения, пока не добрались до конца характеристики и, мучительно оскалив зубы, убедились, что нетронутыми остались лишь несколько союзов да пара сказуемых. И поскольку разгадать, что хотел сообщить автор донесения, было заранее безнадежной попыткой, они с храбростью отчаяния свели все относящееся к Шмидту к одной единственной фразе: «Его пониженные умственные способности и явно выраженная робость перед лицом любой силы, делают его, по всей видимости, в высшей степени подходящим для той деятельности, о которой идет речь». В тексте о персонаже без имени, обозначенном просто как «школьный директор» сумрак, хаос и приводящая в бешенство заумная вычурность не только не уменьшились, но даже возросли — если такое вообще возможно. «Похоже, этот парень совсем чокнутый, — заметил один из них, бледный как мел, покачав головой и указывая на измятый черновик своему товарищу, который с увядшим видом сидел за пишущей машинкой. — Посмотри, как он здесь закрутил: Если человек, собирающийся прыгнуть в воду, в последний момент, стоя на мосту, задумается, стоит ли ему сводить счеты с жизнью или нет, я посоветовал бы вспомнить школьного директора, и ему тотчас стало бы ясно, что выход только один — прыгать». Недоверчиво, устало, в полном отчаянии уставились они друг на друга. Что это — издевательство над официальным учреждением? Тот, кто сидел за пишущей машинкой, с убитым видом махнул коллеге, мол, давай оставим, как есть, не стоит с этим возиться, пойдем дальше. «Внешностью он напоминает высохший на солнце огурец, умственными способностями уступает даже Шмидту, а это о чем-то да говорит…» «Напишем, — отчаявшись, предложил сидящий за машинкой, — что… что… «Невзрачная внешность, лишен каких-либо способностей…» Его коллега с досадой прищелкнул языком. «Как одно связано с другим?» «А я что могу поделать? — отрезал первый. — Это он так пишет! Мы должны придерживаться содержания…» «Ну ладно, — согласился второй. — Продолжаю». «Его трусость, самомнение, пустое высокомерие и тупость способны довести до сердечного припадка. Склонен к сентиментальности и неуклюжей патетике, как часто бывает у закоренелых онанистов… и т. д. и т. д.» Теперь им уже — после всех перенесенных испытаний — стало ясно, что напрасно они стремятся к компромиссам, надо быть довольными хотя бы отчасти подходящими или вовсе недостойными их профессиональной чести решениями. После долгих споров они сошлись на следующем варианте: «Труслив. Склонен к сентиментальности. Сексуально незрел». Нельзя было отрицать, что когда они несколько «насильственно покончили» со школьным директором, новый метод вызвал у них некоторые угрызения совести, мало-помалу серьезное осознание своей вины стало глубже и, чувствуя себя не в своей тарелке, они приступили к разделу, посвященному Кранеру. Тут они оба занервничали, поскольку заметили, как стремительно бежит время. Один из них яростно показал на часы и обвел жестом помещение, на что его коллега бессильно махнул рукой, поскольку он тоже заметил оживление, недвусмысленно показывающее, что рабочее время подходит к концу. «И как такое возможно? — покачал он головой. — Только углубишься в работу и на тебе — уже отбой. Не понимаю. Дни пролетают так, что только за голову хватаешься…» И когда они поменяли раздражающее больше всего «пень, напоминающий неуклюжего буйвола» на «атлетического телосложения, бывший кузнец» и нашли приемлемый эквивалент выражению «опасный для общества лентяй с тупым взглядом», некоторые из их сослуживцев уже шли домой, и они были вынуждены молча терпеть то злорадные взгляды, бросаемые им на прощание, то презрительно звучащие слова одобрения, поскольку им было ясно, что если они сейчас прервутся хотя бы на минуту, им грозит опасность, что они в ярости «отшвырнут все», не считаясь с серьезными последствиями, которые их, несомненно, ждут на следующий день. В половине шестого, закончив и утвердив текст, относящийся к Кранеру, они позволили себе минутный перекур. Размяли затекшие конечности, тихо постанывая, помассировали горящие от боли плечи, и молча, с закрытыми глазами, выкурили по сигарете. «Ну, продолжим, — сказал тогда один из них. — Я буду читать, а ты слушай… Единственная опасная фигура, — начиналась часть, посвященная Футаки. — Впрочем, ничего серьезного. Его склонность к бунту означает только, что он регулярно обделывается. Мог бы достичь многого, но не способен освободиться от навязчивых идей. Он меня забавляет, и я уверен, что больше всего могу рассчитывать именно на него… и т. д. и т. д. «Пиши, — начал диктовать первый, — Опасен, но может оказаться полезным. С точки зрения интеллекта превосходит всех остальных. Хромой». «Готово? — вздохнул второй. Его товарищ устало кивнул. «Теперь имя. В самом низу. Его зовут… ага, Иримиаш». «Как?» «И-ри-ми-аш. Ты что, оглох?» «Посмотри, я правильно пишу?» «Конечно, правильно! Как еще можно иначе написать?». Документ положили в папку, а затем все досье поместили в соответствующие ящики и аккуратно их заперли. Ключи повесили на доску у выхода. Молча надели пальто и закрыли за собой дверь. Внизу, у ворот, пожали друг другу руки. «Ты как поедешь?» «На автобусе». «Ну, тогда пока», — сказал первый. «Хороший был денек, а?» — заметил его товарищ. «Да черт с ним». «Хоть бы раз кто заметил, как мы каждый день надрываемся, — проворчал второй. — Ну да ладно». «Ни слова похвалы», — покрутил головой первый. Они еще раз пожали друг другу руки и разошлись, и, когда вернулись домой, то обоим в прихожей задали один и тот же вопрос: «Тяжелый день был сегодня, папочка?» На что они, устало, зябко ежась в тепле, ответили: «Ничего особенного. Все как обычно, мамочка…».

I. Круг замыкается

Доктор надел очки, затушил о подлокотник докуренную до самых пальцев сигарету, кинул контрольный взгляд в щель между окном и занавеской на поселок (и с некоторым «удовлетворением» отметил, что снаружи ничего не изменилось), отмерил разрешенную дозу палинки и разбавил ее водой. Определение приемлемого с любой точки зрения уровня — в день возвращения домой — потребовало серьезных раздумий: выбирая соотношение палинки и воды пришлось, как бы это ни было тяжело, принять во внимание явно преувеличенные угрозы, которые беспрестанно повторял главврач больницы («Если вы не станете воздерживаться от алкоголя и не сократите радикально дневную порцию сигарет, готовьтесь к самому худшему и можете заранее звать священника…»), так что после долгой душевной борьбы он отверг идею «две части спиртного, одна часть воды» и смирился с соотношением «одна к трем». Не торопясь, мелкими глотками, он осушил стакан и теперь, когда миновали мучительные испытания «переходного периода», констатировал, что и «подобной бурде» можно привыкнуть, ведь если в первый раз он с негодованием выплюнул разбавленную дозу, то сейчас уже мог проглотить ее без особых потрясений, возможно из-за того, что за это время ему удалось овладеть способностью отделять в «пойле» мерзкое от сравнительно терпимого. Доктор поставил стакан, быстро поправил сдвинувшиеся со своего места спички, лежащие на пачке сигарет, затем с удовлетворением обвел взглядом окружавший кресло «боевой строй» до краев полных бутылей и решил, что может смело смотреть в лицо близящейся зиме. Конечно, это не было так уж «очевидно», ведь когда два дня назад его «под персональную ответственность» отпустили домой из городской больницы, и машина скорой помощи въехала в главные ворота поселка, неделями со все большей силой преследовавшее его опасение сразу же превратилось в определенный страх, поскольку он был почти уверен, что все придется начинать сначала: что он найдет свою комнату разоренной, а вещи — раскиданными в полном беспорядке. В тот момент нельзя было исключать, что эта «продувная бестия» госпожа Кранер, воспользовавшись его отсутствием, под предлогом уборки набросилась на его жилище «с грязной метлой и вонючей мокрой тряпкой» и разрушила все, что ему удалось с огромной осмотрительностью создать годами кропотливого труда. Однако страхи его оказались безосновательными: он нашел комнату в точно таком же состоянии, в каком оставил ее три недели назад: тетради, карандаши, стакан, спички, сигареты — все находилось именно на тех местах, где и должно было быть, не говоря уже о том, что когда машина пересекла межу и затормозила перед домом, доктор не заметил в соседских окнах ни одного любопытствующего лица. Его никто не потревожил, пока санитар — в рассчете на приличные чаевые — перетаскивал вещи (сумку с продуктами и наполненные у Мопса бутылки), но и потом ни у кого из соседей не нашлось храбрости нарушить его покой. Разумеется, он не мог обольщаться, что в его отсутствие с «этими тупоголовыми чурбанами» могло произойти что-то существенное, и все же он признал, что можно наблюдать некоторые незначительные улучшения: поселок словно вымер, прекратилась раздражающая беготня, беспрестанно шумевший дождь, как всегда, когда окончательно наступала осень, удерживал их в своих норах, так что доктор без удивления отметил, что никто даже не высовывает головы из дома, только пару дней назад он заметил из окна машины Керекеша, бредущего по участку Хоргошей в направлении шоссе, но видел он его лишь краткий миг, а потом отвел взгляд. «Надеюсь, никого из них не увижу до самой весны» — отметил он в дневнике, после чего осторожно поднял карандаш, чтобы не повредить бумагу, которая — за время его долгого отсутствия — так пропиталась влажным воздухом, что достаточно было одного неловкого движения, и она прорывалась насквозь… Так что у него не было особых причин для беспокойства, ведь наблюдательный пункт милостью «высших сил» остался нетронутым, а с разрушениями, вызванными пылью и влажным воздухом все равно ничего нельзя было поделать, поскольку доктор знал, что нет средства, которое могло бы стать надежной защитой перед лицом неотвратимого упадка. Поэтому (из-за чего он позже укорял себя), когда он в первый раз вошел в дом и перешагнул порог комнаты, то несколько оторопел, увидев, что в оставленном на несколько недель помещении все покрыто тонким слоем пыли, и чуткие нити паутин почти сходятся на потолке; но он сразу же одолел растерянность, быстро выдворил умиленного «гонораром» санитара, затем обошел комнату и принялся внимательно изучать «степень и характер деградации». Сперва как «определенно избыточную», а затем как «совершенно бессмысленную» отклонил он идею уборки, которая — это было очевидно — разрушит то, что могло подтолкнуть его к более точным наблюдениям; он ограничился тем, что протер стол и лежащие на нем вещи, вытряхнул одеяла и немедленно приступил к работе. Он восстановил существовавший здесь несколько недель назад порядок, затем внимательно осмотрел все вокруг — голую лампочку, висевшую под потолком, выключатель, пол, стены, покосившийся платяной шкаф, груду мусора возле двери — и, насколько было возможно, постарался зафиксировать в дневнике все произошедшие с ними изменения. Весь день, всю ночь и следующий день он работал почти без перерыва, если не считать короткой, на пару минут, дремоты, и лишь после того, как счел, что у него получилось все детально записать, позволил себе долгий семичасовой сон. По окончании работы доктор с радостью убедился, что после вынужденного перерыва его силы не только не ослабли, но даже отчасти возросли; верно, что перед лицом «мешающих обстоятельств» он обнаружил способность к иммунитету, однако же некоторые способности, которыми он обладал прежде, заметно ухудшились: если раньше постоянно сваливавшееся с плеч одеяло, соскальзывавшие с носа очки или зуд кожи не нарушали привычный ритм, то теперь самое незначительное изменение отвлекало его внимание, и он только тогда мог возобновить ход мысли, когда ему удавалось восстановить «изначальное состояние», ликвидировав «нервирующие мелочи». Следствием деградации было то, что сегодня утром, после двухдневной борьбы, ему пришлось избавиться от купленного еще в больнице подержанного будильника, который он приобрел после длительного торга и тщательного осмотра, чтобы регулировать строгий распорядок приема лекарств; однако его слух так и не смог привыкнуть к ужасающему тиканью, его руки и ноги непроизвольно усвоили дьявольский ритм часов, так что в один прекрасный день, когда устройство в установленное время издало пронзительный пугающий звон, и доктор обнаружил, что его голова подергивается в такт бесовскому изобретению, он взял часы, открыл входную дверь и, дрожа от ярости, вышвырнул их во двор. Покой вернулся к нему, и теперь он мог наслаждаться почти ничем не нарушаемой тишиной и недоумевал, почему не отважился на этот шаг раньше — вчера или позавчера. Доктор закурил сигарету, выпустил тонкую струйку дыма, поправил съехавшее одеяло и вновь склонился над дневником. «Слава богу, дождь льет без перерыва. Лучшей защиты не придумаешь. Чувствую себя сносно, хотя слегка осовел от долгого сна. Нигде ни малейшего движения. В доме школьного директора сорвана с петель дверь и разбито окно, не понимаю, что случилось и почему он их не починит». Доктор поднял голову и вслушался в звенящую тишину; его взгляд остановился на спичечном коробке: на мгновение у него возникло совершенно определенное чувство, что коробок сейчас съедет с пачки сигарет. Затаив дыхание, он стал наблюдать, но ничего не произошло. Доктор снова смешал напиток, закупорил бутыль, тряпкой собрал со стола воду, кувшин — купленный у Мопса за тридцать форинтов — поставил на место и выпил палинку. Его охватила приятная расслабленность, тучное тело обмякло под теплым одеялом, голова склонилась набок, веки медленно сомкнулись… Но этот полусон не продлился долго, поскольку он и пары минут не смог выдержать возникшего перед ним зрелища: на него набросилась лошадь с выпученными глазами, в руках у него оказался железный прут, и он им со всей силы — в ужасе — ударил лошадь по голове и не мог, как не пытался, остановится, нанося удар за ударом до тех пор, пока не увидел раскроенный череп животного, а в нем — студенистый мозг… Доктор достал из стопки, в правильном порядке сложенной на краю стола, тетрадь, озаглавленную ФУТАКИ и начал безостановочно писать: «Не осмеливается вылезать из машинного отделения. Явно валяется в постели, храпит или смотрит в потолок. Или постукивает кривой палкой по спинке кровати, как дятел, который ищет в дереве мертвых червяков. Он не подозревает, что тем самым отдает себя на произвол судьбы, чего он так боится. Я еще побываю на твоих похоронах, чокнутый». Доктор смешал новую дозу, выпил ее с хмурым видом, затем глотком воды запил утреннее лекарство. За оставшуюся часть дня он дважды — около полудня и в сумерках — фиксировал наружные «световые условия», набросал несколько схем вечно изменяющих свое направление потоков на меже, затем, когда уже закончил — после Шмидтов и Халичей — описание предполагаемого типичного состояния на душной кухне у Кранеров, его уши внезапно различили отдаленный звон колоколов. Он отчетливо вспомнил, что уже слышал эти звуки накануне того дня, когда попал в больницу. Как и тогда, он был уверен, что превосходный слух не обманывает его. Однако, когда доктор раскрыл дневник на записях, сделанных в тот день, он не нашел ни следа об этом среди последних пометок, видимо, событие вылетело у него из головы или он не придал ему особого значения, и тут звон колокола разом затих… Доктор тут же зафиксировал это непонятное происшествие и осмотрительно перечислил возможные объяснения: несомненно, что поблизости нет никакой церкви, если не считать заброшенной уже многие годы, разрушенной часовни на поле Хохмейш, расстояние от города было слишком велико, и ветер вряд ли мог донести до поселка звон колокола, так что эту возможность тоже следовало исключить. На мгновение у него мелькнула мысль, что это Футаки, или Халич, а, может быть, Кранер развлекаются так со скуки, но ему пришлось отбросить эту идею, поскольку он сомневался, что кто-нибудь из них способен столь ловко подражать церковному колоколу… Но разве его изощренный слух мог так обмануться?.. Или все-таки?.. Возможно, его особые способности обрели такую остроту, что он теперь способен различить даже тихий, отдаленный, приглушенный звон колокола… Доктор растерянно вслушивался в тишину, закурил сигарету, но, поскольку долгое время ничего не происходило, он решил отложить пока это дело, пока какие-нибудь новые знаки не помогут ему найти правильное объяснение. Он вскрыл банку с консервированной фасолью, зачерпнул ложкой, потом отставил ее от себя, поскольку желудок оказался неспособен усвоить больше нескольких зерен. Он решил, что в любом случае надо бодрствовать, ведь невозможно было знать заранее, когда именно зазвонят снова эти «колокола», и если следующий раз окажется таким же кратким, то достаточно будет пары минут дремоты, чтобы упустить его… Доктор смешал себе новую порцию, принял вечернее лекарство, после чего ногой вытолкнул из под стола чемодан и долго перебирал иллюстрированные журналы. Он провел время до рассвета, читая статьи и рассматривая картинки, но напрасно он бодрствовал, напрасно преодолевал сонливость, «колокола» больше не зазвонили. Доктор поднялся с кресла и прошелся, разминая затекшие руки и ноги, потом снова сел, и когда рассветная синь окрасила оконное стекло, погрузился в глубокий сон. Около полудня он резко проснулся, мокрый от пота, и как всегда с тех пор, как привык к долгому сну, он и на этот раз, яростно ругаясь, вертел головой туда-сюда, досадуя на потраченное попусту время. Он быстро приладил на нос очки, перечитал последние записи в дневнике, затем откинулся в кресле и выглянул в щель на межу. Снаружи накрапывал мелкий дождь, серый небосвод по-прежнему хмуро нависал над поселком, облетевшая акация перед домом Шмидтов покорно гнулась под холодным ветром. «Сдохли они все, что ли, — написал доктор. — Или сидят по своим кухням. Дверь у школьного директора слетела с петель, окно разбито, но ему, похоже, наплевать. Когда настанет зима, отморозит себе задницу». Внезапно, обретя какую-то удивительную ясность, он выпрямился в кресле, поднял голову, устремил взгляд в потолок, тяжело дыша, набрал в легкие воздуху; затем стиснул карандаш… «Сейчас он встает, — писал доктор, словно в трансе, но осторожно, чтобы не прорвать бумагу, — чешет поясницу, потягивается. Встает, обходит комнату, снова садится. Выходит помочиться. Возвращается. Садится. Снова встает». Доктор лихорадочно набрасывал слово за словом и не только видел, что все именно так и происходит, но с полной уверенностью знал — отныне иначе и быть не может. Ибо он постепенно осознал, что годы долгой, мучительной, упорной работы, наконец, принесли плоды: теперь он обладает уникальной способностью, которая позволяет ему бросить вызов непрерывно движущемуся в одном направлении порядку вещей, не просто описывая происходящее, но до некоторой степени вмешиваясь в механизм, скрытый за внешне свободным водоворотом событий. Он покинул наблюдательный пункт и взволнованно, с горящими глазами принялся расхаживать по узкой комнате из одного угла в другой: так внезапно обрушилось на него осознание этого открытия, так незаметно подкралось оно, что в первый мир он оказался абсолютно неподготовленным, и даже удивился, что не утратил рассудок… «Правда ли это? Или я сошел с ума?». Долгое время не мог он успокоиться, в горле от волнения пересохло, сердце бешено колотилось, со лба лился пот. Был миг, когда ему показалось, что он вот-вот разорвется на куски, он больше не мог выносить обрушившуюся на него тяжесть, огромный, располневший, метался он по комнате, пока не выдохся окончательно и, тяжело дыша, рухнул обратно в кресло. Ему требовалось время, чтобы просто посидеть в холодном резком свете, все обдумать, его мозг почти болел, а внутри все сильнее нарастал хаос… Доктор осторожно взял карандаш, вытянул из стопки тетрадь, озаглавленную ШМИДТ, раскрыл на нужной странице и неуверенно, как тот, у кого есть все основания опасаться «возможных тяжких последствий», написал следующую фразу: «Он сидит спиной к окну, слабая тень падает на пол». Тут доктор запнулся, отложил карандаш, дрожащими руками смешал новую порцию палинки и выпил половину стакана. «Он держит на коленях красную кастрюлю с картофельным паприкашем. Не ест. Нет аппетита. Хочет помочиться. Он встает, ставит на пол кастрюлю, огибает стол, через заднюю дверь выходит во двор. Возвращается, садится. Госпожа Шмидт спрашивает его о чем-то. Не отвечает. Ногой отодвигает кастрюлю подальше. Нет аппетита». Доктор все еще дрожащими руками закурил сигарету, вытер вспотевший лоб, затем вскинул руки, словно птица крылья, чтобы проветрить под мышками. Он поправил на плечах одеяло и снова склонился над дневником. «Или я схожу с ума, или я осознал, что с сегодняшнего дня милостью Божей обладаю магнетической силой. Одними лишь словами я могу определять ход происходящих вокруг меня событий. Пока что я не догадываюсь, что я должен делать. Или я все же сошел с ума…» У него не было уверенности. «Все это лишь мое воображение», — пробормотал он и сделал новую попытку. Он отодвинул дневник и взял тетрадь, озаглавленную КРАНЕР. Отыскал последнюю запись и лихорадочно стал писать. «Он лежит в комнате, на кровати, в одежде. Ноги в сапогах свесил, чтобы не испачкать покрывало. В комнате тепло и душно. На кухне гремит посудой госпожа Кранер. Кранер кричит ей в открытую дверь, та что-то ему отвечает. Кранер раздраженно поворачивается спиной к двери и зарывается лицом в подушку. Пытается заснуть, закрывает глаза. Засыпает». Доктор нервно вздохнул, смешал себе новую дозу, закупорил бутыль и беспокойно оглядел комнату. Испытывая одновременно страх и сомнение, он сформулировал про себя: «Очевидно, благодаря концентрации внимания, я в определенной степени способен предопределять происходящее в поселке. Поэтому то, что я записываю, происходит и в реальности. Конечно, для меня остается загадкой, каким именно образом я определяю развитие событий, поскольку…» В этот момент он снова услышал «звон колоколов». На этот раз доктор решил, что вечером он не ошибся, что он действительно слышит колольный звон, он чуть было не побежал, чтобы определить, откуда именно доносятся эти гулкие звуки, но они уже вновь исчезли в пронзительной тишине, и когда затих последний отголосок, в душе доктора осталась такая пустота, словно он утратил нечто очень и очень важное. И эти странные, далекие колокола показались ему «утраченной мелодией надежды», обещанием, ставшим почти недействительным, невразумительными словами некоего судьбоносного послания, из которых можно было понять только то, что они «означают что-то хорошее, и дают направление моим неопределенным способностям…» Доктор все же отложил свои магнетические записи, торопливо натянул пальто, сунул в карман спички и сигареты, поскольку почувствовал — важнее всего сейчас хотя бы попытаться отыскать источник этого странного колокольного звона. От свежего ветра у него на мгновение закружилась голова, он потер воспаленные глаза, затем — чтобы никоим образом не привлечь внимания сидящих по домам соседей — вышел через калитку, ведущую в сад, и пошел так быстро, как только мог. Добравшись до мельницы, он остановился, поскольку понятия не имел, в правильном ли направлении он идет. Доктор вошел в высокие двери мельницы, и ему послышалось хихиканье, доносившееся откуда-то сверху. «Девчонки Хоргош», — подумал он. Доктор вышел за дверь и растерянно огляделся, не зная, как быть дальше. Обойти поселок и направиться в сторону Сикеша?.. Или пойти по шоссе к трактиру? А может быть, лучше выбрать направление к усадьбе Алмаши? Или остаться пока здесь, возле мельницы, и подождать, когда снова послышится «звон колоколов»? Доктор закурил, откашлялся и, поскольку никак не мог решить, идти ему дальше или оставаться, принялся нервозно топтаться на месте. Он смотрел на акации, окружавшие громаду мельницы, ежился от холода и резкого ветра и думал, не глупость ли вся эта прогулка, не напрасно ли он схватился, ведь между двумя моментами, когда звенели колокола, прошла целая ночь, так с чего он взял, что скоро вновь услышит их… Доктор уже собирался вернуться домой и там, укутавшись теплым одеялом, подождать, пока снова что-то произойдет, но в этот момент снова зазвучал «колокольный звон». Он поспешил по площадке перед мельницей, и на этот раз ему удалось в какой-то степени разрешить загадку: «колокольный звон» слышался, похоже, с другой стороны шоссе («откуда-то с поля Хохмейш!»), и теперь он мог не только отчасти определить направление, но и вновь убедился, что гул колоколов недвусмысленно содержит в себе какое-то послание или обещание, что это не плод его больного воображения, не бред, вызванный внезапным расстройством нервов… Исполненный воодушевления, направился он к шоссе, пересек его и, не обращая внимания на грязь и лужи, пошел к полю Хохмейш, «с сердцем, полным ожиданий и надежд»… Он чувствовал, что эти колокола вознаградят его за все пережитые страдания, за вечные мучения, что они станут достойной наградой за его настойчивость и упорство… И если он точнее поймет это послание, то, по всей вероятности, сможет оказавшейся в его распоряжении особенной властью придать невиданный доселе размах «человеческим делам»… Его охватила почти детская радость, когда в конце поля Хохмейш он увидел, наконец, маленькую, покосившуюся часовню, и хотя он не знал, сохранился ли в этом разрушенном во время последней войны и лишенном всяких признаков жизни маленьком здании колокол или что-то подобное, но почему бы не рассматривать и такую возможность… Ведь уже многие годы никто не заходил сюда, разве что какой-нибудь сумасшедший бродяга порой останавливался здесь на ночлег… Доктор остановился у главного входа в часовню и попытался открыть дверь, но напрасно он тянул, дергал, наваливался всем телом — та не поддавалась. Доктор обошел здание кругом и с другой стороны обнаружил небольшую, прогнившую деревянную дверцу в обваливающейся стене; он слегка толкнул ее, и она со скрипом отворилась. Опустив пониже голову, доктор вошел в часовню: его окружили пыль, паутина, нечистоты, вонь и темнота. На полу валялись обломки разбитых скамеек, алтаря не было совсем, а растрескавшиеся, выщербленные плиты пола поросли сорной травой. Доктор резко обернулся, почувствовав в углу у главного входа чье-то тяжелое дыхание. Он подошел ближе и увидел сжавшееся существо: перед ним был невероятно старый, весь ссохшийся, изборожденный морщинами человечек, который лежал на полу, в темноте, и испуганно сверкал глазами. Как только он понял, что его обнаружили, он издал стон, полный отчаяния, и ползком перебрался в другой угол. «Кто вы такой?» — решительным тоном спросил доктор, после того как превозмог минутный страх. Человечек не ответил, только еще сильнее съежился в углу, напряженный и готовый к прыжку. «Вы не понимаете меня? — повысил голос доктор. — Кто вы?» Тот беспокойно забормотал нечто невразумительное и, словно пытаясь защититься, поднял руки, а затем разразился рыданиями. Доктор сердито рявкнул на него: «Что вы здесь делаете? Вы бродяга?» И поскольку человечек так и не переставал скулить, доктор потерял терпение. «Здесь есть колокол?» — крикнул он. Тот беспокойно вскочил на ноги, внезапно прекратил плакать и замахал руками. «Ко-ол! Ко-ол!» — свистел он и жестом дал понять доктору, чтобы тот следовал за ним. Он открыл дверцу в нише рядом с главным входом и указал наверх. «Ко-ол! Ко-ол!» «Боже мой! — пробормотал доктор. — Это же сумасшедший. Откуда ты сбежал?» Человечек стал подниматься наверх, доктор следовал за ним несколькими ступеньками ниже, стараясь держаться поближе к стене, чтобы под его весом не обрушилась гнилая, опасно поскрипывающая лестница. Когда они поднялись в крошечную колокольню, в которой уцелела только одна кирпичная стена (остальное было давным-давно разрушено бомбой или бурей), доктор тут же очнулся от того «болезненного и смехотворного экстаза», который владел им последние несколько часов. Небольшой колокол висел посреди хлипкой конструкции — он был подвешен к балке, один конец которой располагался на кирпичной стене, а другой, обращенный в сторону лестницы, опирался на нечто вроде обрешетины. «Как ты смог поставить туда балку?» — горько спросил доктор. Человечек некоторое время беспокойно глядел на него, затем подошел к колоколу. «Ту-ки и-ут! Ту-ки и-ут! Ту-ки и-ут!» — сипло закричал он, глотая звуки, и застучал по колоколу железным прутом. Доктор, побледнев, прислонился к стене у входа, а затем крикнул лихорадочно колотящему в колокол сумасшедшему: «Прекрати! Немедленно прекрати!». Но тот пришел в еще большее отчаяние. «Ту-ки и-ут! Ту-ки и-ут! Ту-ки и-ут!» — кричал он упрямо и еще сильнее бил в колокол. «Да пошел ты сам на хрен, псих ненормальный!» — гаркнул на него доктор. Он собрался с силами, спустился с колокольни, быстро вышел на свежий воздух и постарался как можно скорее сбежать отсюда, чтобы не слышать тревожного, пронзительного крика этого сморщенного существа, который, словно звук охрипшей трубы, преследовал его до самого шоссе. Уже смеркалось, когда он вернулся домой и занял свой наблюдательный пункт у окна. Постепенно он обрел прежнее спокойствие, и когда дрожь в руках отчасти унялась настолько, что он смог поднять бутыль, доктор смешал себе напиток и закурил. Он выпил палинки, взял дневник и попытался выразить словами все, что ему только что пришлось пережить. С горечью поглядел он на бумагу, затем написал: «Непростительная ошибка. Я принял погребальный колокол за Глас с небес. Грязный бродяга! Беглый сумасшедший! А я — обыкновенный болван!» Он укутался в одеяло, откинулся на спинку кресла и выглянул на межу. За окном тихо накрапывал дождь. К доктору медленно возвращалось самообладание. Он восстановил в памяти события сегодняшнего дня, «миг озарения», затем достал тетрадь, озаглавленную ГОСПОЖА ХАЛИЧ, открыл на той странице, где заканчивались записи, и принялся писать: «Она сидит на кухне. Перед ней Библия, она тихо бормочет себе под нос текст. Смотрит вверх. Ей хочется есть. Она выходит в кладовку, берет там колбасу, сало и хлеб, возвращается. Начинает, чавкая, жевать, откусывая от хлеба. Иногда перелистывает страницу книги». Хотя работа оказала положительное воздействие на доктора, однако, просмотрев сделанные днем записи в тетрадях ШМИДТ, КРАНЕР, ГОСПОЖА ХАЛИЧ, он печально признал, что полностью во всем ошибся. Доктор встал и принялся ходить по комнате, порой в задумчивости останавливаясь и снова начиная ходить, потом обвел комнату взглядом, и взгляд его уперся в дверь. «К черту все!» — проворчал он, достал из-под платяного шкафа коробку с гвоздями, взял несколько в одну руку, в другую молоток и, стуча все яростнее, в восьми местах заколотил дверь. Успокоившись, он вернулся на наблюдательный пункт, закутался в одеяло, смешал новый напиток — после некоторого раздумья он выбрал соотношение «половина на половину». Задумавшись, он некоторое время смотрел перед собой, затем его глаза внезапно блеснули, и он достал новую тетрадь. «Шел дождь, когда…» — написал он, но, покачав головой, вырывал страницу. «Когда Футаки проснулся, за окном шумел дождь, и…» — попробовал он снова, но и этот вариант показался ему «недостаточно выразительным». Доктор потер переносицу, поправил очки, затем облокотился о стол и подпер ладонью голову. Поразительно четко увидел он весь ожидавший его путь: по обе стороны клубится туман, а посередине, на тонкой полоске, возникает, лицо его будущего, черты которого искажены дьявольским удушьем. Доктор снова потянулся за карандашом, он уже чувствовал, что идет верной дорогой; тетрадей, палинки и лекарств было достаточно, чтобы продержаться до весны, и пока не вывалятся гвозди из прогнившей двери, никто его не побеспокоит. Осторожно, чтобы не прорвать бумагу, он начал писать: «Утром, в один из последних дней октября, незадолго до того времени, когда первые капли безжалостно долгих осенних дождей окропят потрескавшуюся соленую почву на западной стороне поселка (а затем все дороги и тропы вокруг покроет вонючее море грязи, так что до первых заморозков и в город нельзя будет добраться), Футаки проснулся от колокольного звона. Километрах в четырех к юго-западу, на поле Хохмейш, стояла заброшенная часовня, но колокола в ней не было, да и колокольня была разрушена во время последней войны. Город же находился слишком далеко, чтобы оттуда можно было услышать хоть какой-нибудь звук. Во всяком случае, Футаки показалось, что этот гулкий торжественный звон, несомый ветром, доносится откуда-то неподалеку («Вроде со стороны мельницы…»). Он приподнялся, облокотившись на подушку, чтобы можно было посмотреть сквозь крошечное, словно вход в мышиную нору, окно кухни, но за наполовину запотевшим стеклом поселок, омываемый колокольным звоном и лучами рассветного солнца, лежал безмолвно и недвижимо. В раскиданных поодаль друг от друга домах было темно. Свет горел только в окне у доктора, да то лишь потому, что тот уже многие годы не мог заснуть в темноте. Футаки затаил дыхание, чтобы определить, откуда исходят звуки: он боялся упустить хотя бы одну заплутавшую ноту стремительно угасающего, удаляющегося звона («Ты, верно, все еще спишь, Футаки…»). Мягкими, по-кошачьи бесшумными шагами проковылял он по холодному как лед полу кухни («Но неужто все спят? Никто ничего не слышит? Никто, кроме меня?»), открыл ставни и выглянул наружу. Резкий сырой воздух ударил в лицо, и на какое-то мгновение ему пришлось зажмурить глаза, но напрасно он напрягал слух — в тишине были слышны только крик петухов, далекий лай собак, свист ветра, вновь поднявшегося несколько минут назад, да глухой стук его собственного сердца, словно все это было не более чем игрой кошмарного полусна, словно лишь («…кто-то хочет меня напугать»). Футаки с грустью посмотрел на зловеще нависшее небо, на сгоревшие остатки лета, опустошенного набегом саранчи, и внезапно увидел, как сквозь ветки акации проходят друг за другом весна, лето, осень и зима, и ему показалось, что время — не более чем легкомысленный эпизод в необъятных просторах вечности, дьявольская уловка с целью создать из хаоса видимость порядка, в которой всякая случайность принимает облик неизбежности… И увидел себя самого, распятого между колыбелью и могилой, мучающегося в бессильных попытках освободиться, чтобы в конце концов — нагим, без наград и знаков различия — сухой, щелкающий как кнут приговор отдал его под хохот трудолюбивых живодеров в руки мойщиков трупов, где ему без жалости покажут меру человеческих трудов, и где у него не будет ни малейшей возможности вернуться обратно, ибо он уже понял, что ввязался в проигранную заранее игру с шулерами, и теперь у него не осталось даже последней защиты — надежды когда-нибудь обрести дом. Футаки посмотрел на восточную часть поселка, туда, где стояли постройки, некогда полные жизни, а теперь заброшенные и обветшавшие. Он печально наблюдал, как первые лучи багрового раздувшегося солнца пробиваются между балками ободранных крыш. «Пора, наконец, решиться. Больше здесь оставаться нельзя». Он залез обратно под теплое одеяло, но не мог сомкнуть глаз: внезапно наступившая тишина, за которой, он чувствовал, может последовать все, что угодно, пугала его сильнее, чем зловещий колокольный звон. Но все оставалось неподвижным, и сам он лежал, не шевелясь, пока между окружавшими его предметами не завязался беспокойный разговор…

Примечания

1

Перевод Р. Райт-Ковалевой — Прим. перев.

2

Перевод Александра Кирилова — Прим. перев.

Content

Ласло Краснахоркаи
Сатанинское танго

Часть первая

I. Весть об их возвращении

II. Воскресение из мертвых

III. Наблюдатель

IV. Работа пауков I

V. Распутать паутину

VI. Работа пауков II

Часть вторая

VI. Иримиаш произносит речь

V. Перспектива. Вид спереди

IV. Вознесение на небо? Галлюцинация?

III. Перспектива. Вид сзади

II. Только заботы и хлопоты…

I. Круг замыкается

Примечания