Геннадий Якушин

ВОЛК

— Зачем живешь? Не сладко жить.

И колбаса плохая.

Да разве можно не любить?

Вот эту бабу не любить, когда она такая?

…Не говори ему за строй.

Ведь сам я — не в строю.

Да строй — не строй. Ты только строй.

А не умеешь строить — пой.

А не поешь — тогда не плюй.

Я — не герой. Ты — не слепой.

Возьми страну свою.

Александр Башлачев

Глава I

Мне не раз приходилось удирать от милиции и парней из группировок соперников, но впервые я бегу от своих. Меня хотят убрать…

Началось все с сообщения Кабана о том, что Иван (мифологическое для меня существо, которого я никогда не видел) решил брать квартиру коллекционера Уманского. Для московской элиты его квартира — своеобразный клуб. Вход в нее открыт только избранным: популярным актерам, адвокатам, врачам, директорам магазинов и другим важным персонам.

Моему «наставнику» Ундолу и мне, шестнадцатилетнему юнцу, поручается подготовительная работа. «Наставнику» около тридцати лет. Настоящее его имя Николай, а Ундол — кликуха. У него интеллигентная профессия. Он карточный шулер, носит очки, галстук, имеет лицо породистого еврея и пользуется уважением во всем Киевском районе Москвы. Ундол играет не только на железнодорожных вокзалах и в притонах, но и в квартирах известных людей. Особенно его любят приглашать люди искусства.

На обучение к Ундолу я попал десятилетним пацаном. Он учил меня одновременно «фокусам» с картами, пению и игре на гитаре. В профессиональном плане для Ундола карты и гитара едины. Он запрещал мне ботать по фене, ругаться матом, плеваться и цыкать через зубы. «Наставник» требовал, чтобы я ходил чистеньким и аккуратненьким.

Мы с Ундолом появляемся в квартире Уманского как не знакомые друг другу люди. Нас рекомендовал ему известный в Москве гинеколог Розенберг. У «наставника» с ним деловые отношения. Через него попадают к Розенбергу женщины, которым необходим срочный и тайный аборт.

В комнате, куда мы входим, у камина сидят несколько человек. Из радиолы, стоящей в углу, тихо льется афро-американская мелодия, и две пары танцуют. Остальные внимательно слушают женщину с высокой прической, в платье из панбархата.

— Но как же это могло произойти? Неужели Галя сама призналась во всем Толику? — спрашивает ее подчеркнуто чопорно одетая дама.

— Невероятно! — восклицает седовласый мужчина, не дожидаясь ответа.

— Вы уже все знаете? — поворачивается к нему чопорная дама.

— Частично, — отвечает тот.

— А я знаю все из первых рук, — говорит Розенберг. — В субботу Хасмамедовы были на дне рождения у Кима и ушли оттуда в плохом настроении. Галя весь вечер танцевала только с Олегом, известным вам работником ЦК ВЛКСМ. В общем, Галя и Толик обмениваются колкостями, после чего супруг, который несколько перебрал, заявляет жене: «Ты думаешь, мне понравилось, что ты весь вечер танцевала с этим прохвостом Ващенко?» На что супруга ему отвечает: «Если тебе не по вкусу, что я столько танцевала с Олегом, найди и ты себе кого-нибудь!»

— Какое безобразие! — восклицают все хором.

А Розенберг, подогретый всеобщим вниманием, продолжает:

— Толик отвечает ей: «У меня уже есть. Это твоя лучшая подруга Елизарова из издательства „Молодая гвардия“. Мы любим друг друга уже два года». И представьте себе, что в ответ на такое Галя задает мужу глупейший вопрос: «И как далеко зашли ваши отношения?» Хасмамедов в бешенстве заявляет, что «они зашли настолько далеко, что дальше уже некуда»…

— Я знаю, что Хасмамедов уехал в Сочи, — бросает кто-то. — Знаю, что он собирается расстаться с Галей, что та ему наговорила каких-то глупостей. Но такие подробности мне были неизвестны.

— Естественно, — отвечает Розенберг. — Перед отъездом Толик заявил, что будет разводиться. А Галя никуда не выходит из дома и рыдает. В общем, все, как в кино.

— За исключением того, — с усмешкой констатирует седовласый, — что никуда они друг от друга не денутся. Будут грызться как собаки, но не разбегутся. Развод грозит им потерей должностей. Захочет Толик уйти с места директора столовой ЦК, а Галя из своей пионерии?

— Кожа женщины хранит, как тавро, следы тех, кто ею владел, — ухмыляется Ундол. Мужчины в ответ на его хлесткую фразу как-то неловко хихикают, а женщины притихают.

Уманский обнимает меня с Ундолом за плечи и говорит:

— Уважаемые гости, я хочу вам представить Виолета, сына только что вернувшегося из Австрии дипломата. Виолет подает надежды в вокале и желает, несмотря на юный возраст, стать для нас своим. А это, — он выдвигает вперед Ундола, — Макс, некоторым уже известный непутевый отпрыск замдиректора института ветеринарии, однако же — доцент. Я очень рад, что вы пришли, — обращается к нам хозяин, нервно потирая руки. — Виолет, может, вы что-то покажете?

— Хорошо, — соглашаюсь я. — На какое время можно рассчитывать?

— Дадим юному дарованию пятнадцать, нет, двадцать минут! — восклицает Уманский.

— С вашего позволения я возьму гитару, — обращаюсь я к присутствующим и выхожу из комнаты. В прихожей меня уже ждет Ундол.

— Какой идиот придумал представить меня сыном дипломата? Я же ни слова не знаю по-иностранному, — набрасываюсь я на него. — Имя какое-то дурацкое придумал.

— Тихо, Волк! Перестарался немного Розенберг. И меня доцентом сделал, — оправдывается он.

— Мы сейчас, как утки в луже, а кругом охотники с ружьями. Расколют нас, — нервничаю я.

— Ладно, не впервой, — успокаивает меня Ундол. — У нас в запасе час. Пой, пляши, играй с ними в карты. В общем, держи их, пока я не дам сигнал.

Все переходят в гостиную. Одну из ее стен украшают гравюры, рамы которых отливают золотом, другую — картины французских модернистов и японская живопись по шелку. С ними соседствуют полотна с изображениями прекрасных дам, в костюмах и без оных.

Залу оживляют занавеси из бархата. За стеклами тяжелой мебели из красного дерева стоят старинные фолианты в кожаных переплетах с медными застежками, хрустальная, фарфоровая, медная, серебряная и золотая посуда. Оплывшие свечи держат бронзовые ангелы с крыльями, девушки в развивающихся накидках и обнаженные мальчики.

Щиты, кинжалы и мечи развешаны на великолепных коврах. Около тахты и огромного дивана на столиках из орехового дерева лежат курительные трубки, коробки с дорогими сигарами и удивительной красоты табакерки.

Домработница Уманского тихо ввозит в залу тележку с напитками и закусками и незаметно исчезает. Все это символизирует любую другую, но только не советскую цивилизацию.

Хозяин со стаканом виски, опустившись в кресло, обращается к гостям:

— Выпивку предлагать никому не буду, наливайте себе сами. И вообще, чувствуйте себя как дома.

Я беру гитару и говорю:

— Во всем мире сегодня в моде русские песни. Песни народа-победителя. А я вам исполню песни, которые были модны за рубежом еще до войны. Это песни из репертуара Петра Лещенко.

Аплодисментов после своей «речи» я не слышу, но одобрение ощущаю.

Однако при исполнении первой же песни я начинаю понимать, что успеха у меня не будет. Во мне нет куража. И голос мой звучит как-то тяжело, глухо и тупо. Мне всё мешает. Но что конкретно, понять я не могу.

Сзади уже тихо похихикивают. Слышится шепот. И этот шорох разговора и смеха окончательно выбивает меня из колеи. Я опускаю гитару. Раздаются одинокие, ленивые хлопки.

— Да, неудача! — вскакивает Розенберг со стула. — Но с кем не бывает. У мальчика недавно прошла ломка голоса. Я вам заявляю как доктор.

В противовес эмоциональному выступлению Розенберга, я с улыбкой, очень спокойно и. может, даже несколько игриво говорю:

— А хотите, я погадаю? — В ответ раздается гомерический хохот. Я дожидаюсь тишины и продолжаю: — Погадаю на супругов, о которых вы здесь упоминали. Погадаю на их отношения с друзьями в будущем.

— Юноша в роли цыганки! С таким я в жизни еще не сталкивался. А повидал, поверьте мне, я много. Находчивый мальчик, — вытирая выступившие от смеха слезы, восторгается мной седовласый мужчина.

— Фантастика! — возбужденная от выпитого, говорит женщина с высокой прической. — Вас, молодой человек, надо звать не Виолет, а Валет. Конечно, если вы не пудрите нам мозги, как с вокалом, привлекая интерес к своей особе, а гадаете на самом деле. Знаете что, я о вас напишу, я ведь журналистка. Нет, не о том, как вы гадаете, а о том, как вы поете. — Ее заключительная фраза вызывает новый взрыв веселья.

— Чего вы ждете, Валет? — обращается ко мне ехидно чопорная дама. — Начинайте.

— Начинайте, Валет! Сказав «а», уже нельзя не сказать «б», — поддерживает ее Уманский. — Это вас устроит? — спрашивает он меня, выдвигая на середину журнальный столик.

— Вполне, — отвечаю я. — Естественно, мне еще нужны и карты, желательно новая колода.

— Карты? — задумывается хозяин. — Их, пожалуй, я у себя не найду. Если только послать купить?

— Не надо никого никуда посылать. У непутевого доцента карты есть! — выныривает откуда-то Ундол. — Я, плюс ко всем моим недостаткам, еще и картежник, — громко говорит он, подавая мне колоду, а затем шепчет: — Продержись еще минут двадцать.

— Теперь мне нужны лист бумаги, карандаш и линейка, — обращаюсь я к хозяину квартиры.

— Это можно, — отвечает Уманский.

Через пару минут я черчу на бумаге квадраты и рассказываю о том, что система, по которой я буду сейчас работать, приписывается знаменитой французской гадалке Ленорман.

— Карты здесь охватывают большой спектр интересов и проблем, общим числом тридцать шесть. Перед вами, — показываю я присутствующим начерченную мной таблицу, — матрица на тридцать две карты с добавлением четырех двоек. Гадаем на Хасмамедова.

Я тасую колоду, снимаю и раскладываю карты по квадратам.

— Как видите, выходят трефы. Перспективы у него неплохие, но потребуется помощь друзей, — объясняю я получившийся результат.

— А у Гали как? — интересуется журналистка.

Я повторяю операцию.

— Не очень хорошо у нее, — с сожалением подвожу я итог. — Пики. Ее желания не исполняются из-за создаваемых извне препятствий и вследствие нечестных действий против нее.

— Удивительно, но это факт, молодой человек. Я не понимаю почему, но вы правы. Галину подсиживают. Я работаю в журнале «Вожатый». Я это точно знаю. Точно! — горячится седовласый мужчина. Заметно, что он хватил уже приличную дозу спиртного.

— Виолет, — обращается ко мне чопорная дама, — а что делать, чтобы и у Толика и у Гали все было хорошо?

Я опять раскладываю карты:

— Трефы. Удача им будет сопутствовать только тогда, когда они будут иметь дело с надежными людьми и будут готовы следовать разумным советам.

Привлекая всеобщее внимание выброшенными перед собой руками, ко мне направляется Ундол. Он обнимает меня и незаметно кладет в карман пиджака свернутый вчетверо лист бумаги, а затем наставительным тоном молвит:

— Юный друг! Прежде чем мы с вами расстанемся, я вам скажу главное. Ваш дебют удачен. И совершенно не важно, как вы пели или гадали. Важно то, что никто из присутствовавших здесь вас не забудет. Вы покорили нас своей непосредственностью. Аплодисменты нашему Виолету! — И гостиная действительно взрывается дружными аплодисментами. А Ундол в эту секунду шепчет мне прямо в ухо: — Я тебе положил схему расположения наиболее ценных вещей. У подъезда тебя должен ждать Кабан. Отдай ее ему. И мой тебе совет — вали отсюда. Я тоже сразу же линяю. Мы свое дело сделали. — Ундол поднимает руку, требуя внимания: — А теперь, юный друг, вам пора домой. Плохо, когда родители волнуются. — И выводит меня из квартиры.

Среди нас никто, кроме Ундола, не мог бы определить ни ценности картин, ни ценности антиквариата, ковров, мебели и прочих вещей Уманского.

Получив от меня записку, Кабан командует:

— Поболтайся здесь, приглядись — не пасут ли нас. Потом возвращайся и жди. Понадобишься.

Я иду по темным улочкам, блаженно освобождаясь от напряжения. Я вдыхаю запахи весны и рассекаю грудью упругий ветерок. Выхожу на Арбат и долго иду по нему, а потом вдруг неожиданно для себя вновь оказываюсь в темном переулке. И здесь на меня почему-то наваливается ужас ночи, пронизывая сердце тревогой и страхом. Я бросаюсь бежать и через какое-то время опять оказываюсь у квартиры Уманского.

Я машинально толкаю дверь, она открывается, и я вижу в предрассветной синеве полный разгром. На полу валяется портрет какой-то дамы. Остро и рельефно его рассекают косые стрелы треснутого стекла. Они будто впиваются в лицо этой дамы. Дальше я вижу трупы, которые лежат в разных позах. Я делаю шаг, второй, третий и обнаруживаю на диване Ундола. Его трясет мелкая дрожь. Из-под руки, которой он держится за живот, сочится кровь.

— Иди ко мне, Волк, не бойся, — зовет он меня чуть слышно. Я подхожу. — Наклонись. Я должен тебе сказать… Меня убил Иван. Он был с Кабаном. Тобой интересовались. Два раза Кабан выходил на улицу, все искал тебя. Вначале они всех гостей и хозяев связали. Меня не отпустили, заставили грузить картины, ценную мебель и другие вещи в пригнанный ими фургон. А потом стали душить связанных струнами. Я был против, и Иван ударил меня ножом. А Кабан говорит: «Волка тоже уберем. Свидетель».

Тело Ундола перестает дрожать…

Непостижимость случившегося или, может, неверное представление о моей собственной роли в этом деле погружают меня в какое-то нервозное состояние. Я безостановочно провожу дрожащей рукой по волосам, будто причесываю их, и все время повторяю:

— Ничего, ничего. Я здесь ни при чем. Я здесь ни при чем…

Отсидевшись дома и несколько успокоившись, через пару дней я выхожу на улицу. Пройдя мимо гастронома, подхожу к кинотеатру «Призыв» и останавливаюсь, наблюдая за бесшабашными воробьями, которые хорохорятся под весенним солнышком.

Внезапно передо мной вырастают пятеро моих бывших корешей. Игра закончена. Кабан идет на меня твердой походкой. На его ледяном лице щелочками остро и злобно поблескивают раскосые татарские глаза. Он вряд ли собирается шутить.

— Что бегаешь, ссучился, гад? — произносит Кабан угрожающе.

Мой резкий удар ногой в пах сгибает его пополам. Остальные на какой-то миг теряются. Я перебегаю Можайское шоссе и оказываюсь на кладбище.

На счету каждая секунда. Прячась за памятниками и склепами, пробираюсь к Москве-реке. Я хорошо знаю это кладбище. Мои кореша — не хуже. Но у них есть преимущество. Они могут опередить меня, пройдя к берегу подземным ходом. Быстрый взгляд налево, направо, бросок — и я лечу с обрыва к реке. Тут я натыкаюсь на Кроху. Меня обошли. Его финка у моего горла. Из-за дерева появляется Кожан.

— Мы тебя ждали, Волк, — обнажает он в улыбке гнилые зубы. — Иван с тобой хочет говорить.

По железнодорожному пути, проложенному по берегу реки, идут прямо на меня стройный светловолосый мужчина средних лет и четверо молодых крепких парней. Мужчина проходит мимо Крохи и, не поворачивая головы в его сторону, бросает:

— Оставь Волка! — А затем с ласковой улыбкой обращается ко мне: — Гена, родной, давно тебя не видел. Все хотел зайти, да недосуг. Дела все, дела… Боже, как время летит! Смотрю на тебя и глазам не верю, какой из возгоря жердяй вымахал! Не хворает ли твоя мать? — с шутовской заботливостью спрашивает он. — Такая женщина! М-м-м… Кто бы видел. В ледоход вплавь за бревнами!.. Вспомнил меня? По глазам вижу, вспомнил. Да, это я, твой крестный Иван Борисович Кречетов. Это я тебе кликуху Волк дал. И после этого, как крестный, я тебя и всю вашу семью из виду не выпускал.

Да, я его вспомнил. Я все вспомнил!

В войну котельная нашего дома не работала. Ее оборудование вышло из строя и восстановлению не подлежало. После войны дом планировали подключить к центральному отоплению. А пока его жильцы дрова для буржуек добывали где можно и где нельзя, в крайнем случае покупали на рынке. Но основной запас дров делался в период ледохода на Москве-реке.

Весна 1947 года. По реке вместе со льдом течение несет целые плоты. Кто имеет багры да лодки, подтягивает к берегу бревна десятками. А я вместе с мамой за все утро вылавливаю только три. Маму такое положение дел не устраивает. Раздевшись, она входит в ледяную воду. Знакомые и незнакомые люди, видя это, просят ее выйти на берег, кричат, ругаются. Ничего на нее не действует.

Мама вытаскивает на берег очередное бревно и, задыхаясь от напряжения, говорит:

— Сынок, ты здесь сиди и охраняй, а я буду поднимать лесины наверх.

Отдышавшись и одевшись, она взваливает бревно на плечо и, все больше и больше пригибаясь к земле, карабкается в гору. Этого я выдержать не могу. Мне почти девять лет, и я уже кое-что соображаю. Берег крутой, высота не меньше пяти метров. Зимой я с этой крутизны на лыжах лечу — дух захватывает. Я тоже хватаюсь за бревно, но поднимаю только один его конец, и то лишь до колен. От бессильной злобы я аж рычу.

— В тебе, возгорь, волк сидит! — обращается ко мне мужчина в ватнике, накинутом на солдатскую гимнастерку, и черных брюках, заправленных в сапоги. — Мать, что ли, бревно тащит?

— Мать! — отвечаю я.

— А как звать? — спрашивает незнакомец.

— Кого? — переспрашиваю я.

— И тебя, и мать, — уточняет он.

— Меня Генка, мать Александра Ивановна, а зачем вам? — любопытствую я.

— Познакомиться хочу, — смеется мужчина. — А отца звать Василий Максимович, так?

— Так, — машинально отвечаю я.

— А чего мать одна ворочает? Не женское это дело. Где отец-то? — вновь интересуется незнакомец.

— В командировке он, — отвечаю я и краснею от стыда за свою болтливость. Сколько раз папа предупреждал меня ни с кем не говорить о нем и про него. А я трепло!

— Все воюет! А мать-то твоя, думаю, все-таки бревно втащит. Стерва! Ох, стерва! — восклицает незнакомец и хватается за затылок, по которому я врезал валявшейся рядом палкой. — Ты что, волчонок, очумел?!

— Не будешь мать мою обзывать! Не пяль глаза на нее! Вали отсюда! — ору я.

— Хорош, волчонок! Чуть подрастешь и точно волком станешь! — восклицает он без всякой злобы. — С сего дня ты Волк.[1] Это — кликуха твоя. И все должны знать, что дал ее я — Иван. — Он хлопает меня по плечу. — Я, Иван Борисович Кречетов. — И идет к так же одетым в полувоенную форму молодым людям, стоящим гурьбой почти у самой воды.

Смеясь и указывая то на меня, то на мать, он достает из лежащего на земле кожаного портфеля газету и расстилает ее. Затем выкладывает на нее бутерброды, ставит две бутылки водки и стаканы. Мужчины хохочут, пьют водку, закусывают и не спускают глаз с моей матери.

И в тот момент, когда она наверху сбрасывает с себя лесину и садится на нее, они как по команде подходят ко мне. На пару берут по бревну и, поднявшись в гору, аккуратно укладывают лесины рядом с матерью. Несколько ходок, и весь лес наверху. Иван Борисович после окончания работы останавливается возле матери и очень почтительно, подкрепляя свою речь жестами, беседует с ней.

Мать взмахом руки подзывает меня к себе.

— Сынок, беги к дому. Эти добрые люди хотят перенести бревна прямо к нашему подъезду, — с радостью объявляет она.

Мы пилим дрова целую неделю. Добровольные помощники принесли нам в несколько раз больше лесин, чем мама выловила. «И откуда они их взяли?» — думал я тогда…

Все это проносится в моей памяти за секунду.

Голубые глаза Ивана Борисовича приобретают цвет металла. Голос становится жестким.

— Ты, говорят, запсиховал? Запсиховал, да? Молчишь! Есть один момент, который, я думаю, тебе интересен. Хутор под Валдаем помнишь? Тебе было лет пять или шесть, когда вы на нем жили. Там, на хуторе, твой папаша, как Бог, судьбу мне определил — быть бандитом. Он меня в моем же доме арестовал. Заодно и жену, как пособницу! А я сбежал. Я в тот же день сбежал! — Кречетов какое-то время молчит, опустив голову, и, как школьник, перекатывает ногой камешки. И вдруг его глаза впиваются в меня. — Отец твой жив, ты жив, твоя мать жива. Она тебе еще и братьев нарожала. А живы ли мои дочки, жена, я не знаю! Чудно! Вас я нашел, а свою семью нет! — Иван Борисович опять замолкает. Глаза его гаснут, широкие плечи опускаются, и весь он как бы сникает. — Ты, Волк, не один, а я совсем один, — чуть слышно шепчет Кречетов. Зрачки его становятся почти белыми. — Что, шкет, молчишь? А тебе и сказать-то нечего. Я играю с тобой, играю! Я выбираю время, момент, чтобы сделать твоему отцу особенно больно.

Мне страшно. Я знаю, чем кончаются такие толковища, а Иван Борисович все больше распаляется. Он уже кричит:

— Твой отец определил мою судьбу, а я — твою! Ты — почище меня! — И вдруг переходит на шепот: — Ты воровскую академию закончил! Отец после твоей смерти будет тобой гордиться, — иезуитски улыбается он.

Я держусь все время начеку. В миг, когда у Кречетова из рукава пальто выскакивает лезвие ножа, я молниеносно складываюсь и качусь с обрыва.

Я уже скачу по грязным льдинам, когда раздаются два выстрела подряд. Падая плашмя на лед, я выдергиваю из-за пояса свой браунинг системы Коровина. Иметь такой браунинг считается шиком. Я имею такой. Тщательно прицелившись в Ивана Борисовича, я стреляю и, вскочив, бегу, перепрыгивая со льдины на льдину. Берег уже совсем близко, но я оказываюсь в воде из-за неудачного прыжка. Браунинг, скользнув по льду, булькает в воду.

На противоположном берегу никого не видно. Обдирая пальцы в кровь, я пытаюсь вползти на льдину, но безуспешно. Меня тянут вниз зимнее пальто и сапоги. Сбросить их — нет сил. Я уже не чувствую своих пальцев. Застывает не только тело, застывают глаза, сам мозг. Все реальное исчезает — оба берега реки, деревья на них, грязные льдины, все делается прозрачным…

Вдруг появляется огромный огненный шар. Он вращается. Пламя, оставляемое им, свивается в бесконечную спираль. Приближаясь ко мне, шар становится все меньше и меньше и вдруг впивается мне в лоб между бровями. Я выливаюсь в пламя. Я во вселенной. Я сам — вселенная. Вращаясь, я раскидываю огонь, рассыпаю искры, и они свиваются за мной в бесконечную спираль. Я лечу все быстрее и быстрее. Все вокруг меня ускоряется и ускоряется, пока в конце концов не сливается в серое марево. Это длится очень долго, а может, и коротко…

Свет ослепляет меня. Я глубоко вздыхаю, прищуриваюсь и открываю глаза. Прямо надо мной склонилась веснушчатая рыжеволосая девушка.

— Неплохо! — произносит она, улыбаясь. Стоящий за ней высокий парень в телогрейке тоже улыбается и говорит быстро-быстро:

— Ты еще тот типчик! Как стрельнул по тем, что на кладбище, и в воду. Милиции, солдат набежало, что на том, что на этом берегу, а тебя и не заметили. И как ты подо льдинами до берега доплыл? Типчик ты! Мы когда тебя приметили, думали, мертвый, а когда посмотрели — живой. Пистолет твой искали, — не нашли.

— Не было пистолета. Мне пора. Спасибо, — говорю я. И вдруг ощущаю, что лежу под одеялом совершенно голый, а на голове у меня женский шерстяной платок.

— Ой, хлопчик! — волнуется рыжая. — Одежу твою я сушить у печки развесила. Мы тебя водкой растерли. А пистолета у тебя точно не было. Лежи, пока одежа высохнет.

— Нет, мне пора, — твердо отвечаю я и сажусь спиной к стене.

— Ну, гляди, коли так, — соглашается девушка и подает мне почти мокрую одежду.

Я одеваюсь, благодарю своих спасителей и ухожу. Все, кого я встречаю по дороге домой, спешат по своим делам и не обращают на меня никакого внимания. Даже на родной Можайке, где народу полно, мной никто не интересуется. Я сворачиваю в свой двор и подхожу к подъезду. Левой рукой, чтобы, если потребуется, врезать правой, резко распахиваю дверь и бегу на свой третий этаж. Войдя в квартиру, я закрываю дверь на засов и облегченно вздыхаю. Это еще не все, но худшая часть, где я подвергался максимальному риску, осталась позади!

— Мне сообщили на работу, что ты убил человека! — слышу я за спиной возбужденный голос отца. — Тебя разыскивает милиция! Где оружие?

— Да, убил! — зло отвечаю я, проходя в комнату и падая в изнеможении на диван. — С плывущей льдины сделать это было не легко. А оружие булькнуло в реку.

Отец сидит за столом, положив перед собой руки. Я гляжу ему прямо в глаза.

— Ты убил опасного преступника. — Его указательный палец резко протягивается в мою сторону, будто пронизывает воздух перед собой. — Понятно?! — подчеркивает он. — Спрашивать с тебя буду потом, а сейчас быстро переодевайся. Под аркой ждет машина. Тебя отвезут в Шарлино.

Глава II

У машины меня встречает солдат.

— Ну, ты Гена? — спрашивает он меня.

— Да, — отвечаю я.

— Я повезу тебя, — говорит он. — Ну, меня звать Никита.

Я сажусь на заднее сиденье. Мы трогаемся, я закрываю глаза и вроде бы дремлю.

— Ген, — обращается вдруг ко мне боец, — а у вас танцы бывают?

— Бывают, — лениво отвечаю я.

— А как? Ну, вот у нас в деревне или под патефон, или под гармошку, — объясняет Никита.

— У нас под радиолу, — буркаю я и замолкаю.

— Ну, чего ты, расскажи, как вы вечера проводите, с девчонками встречаетесь, — не унимается боец, — жалко, что ли?

— Ты видел — наш двор ограждают три дома, стоящие буквой «П», и детская больница. Получается квадрат, — начинаю я говорить, понимая, что мне не отвязаться от назойливого солдата. — Слева в углу котельная и там площадка. Пар пятьдесят на ней помещаются. Включаем радиолу и танцуем. Во дворе у нас турник, брусья, штанга, кольца, канат. Мы даже соревнуемся между дворами по боксу, борьбе, бегу. Когда старшие ребята соревнуются, не очень интересно, а когда пацаны!.. Они так увлекаются, столько в них азарта!

— Ты тоже выступаешь? — интересуется Никита.

— У меня с братьями есть коронный номер. Он называется акробатический этюд. Знаешь, каким успехом пользуется! Мы спорт любим. Все на стадионе «Динамо» занимаемся. Я — гимнастикой, Валера — акробатикой. Володя пока что в группе общего развития. Он родился с пороком сердца. Вроде бы сейчас у него все нормализуется. Хочет идти в секцию бокса.

И потом танцуем мы не всегда под радиолу. У нас есть свой оркестр. Я в нем играю на гитаре и пою. Нашим девчонкам даже больше под оркестр нравится танцевать. Нас приглашают играть в чайную у Дорогомиловского рынка. Неплохо платят.

— Ну, здорово! — восхищается солдат. — Свой оркестр. А кто у вас вообще всем этим заправляет?

— Как заправляет? — переспрашиваю я. — Руководит, что ли? Никто, сами. А еще мы тренируемся в стрельбе, — говорю я и осекаюсь. Слава богу, солдат не обращает на это внимания. У него своя направленность разговора.

— А у нас скука, особенно зимой, — печалится Никита и замолкает. Я же на самом деле засыпаю и просыпаюсь только от окрика Никиты.

— Ген, мы уже Плавск проскочили! Темнеет. Пора и о ночлеге подумать.

— А чего думать, — отвечаю я, оглядываясь окрест, — вон впереди какая-то деревенька. В ней и заночуем.

Мы стучим в окно первой попавшейся избы и слышим в ответ:

— Входите, не заперто.

В доме трое детей приблизительно от 5 до 12 лет и средних лет женщина. Они ужинают. На столе, кроме миски с картошкой в мундире и блюдечка с солью, ничего нет. Женщина говорит:

— Не побрезгуйте, садитесь, откушайте с нами.

Детишки тут же убирают руки со стола, но продолжают глазенками есть картошку. Мы переглядываемся с солдатом и возвращаемся к машине. Забираем из нее все съестные припасы и, вернувшись, выкладываем их на стол.

— Эй, ребята, — обращаюсь я к детям, — набрасывайтесь! — И сам первый беру кусок колбасы. Дети не заставляют себя уговаривать.

Никита делает бутерброд из черного хлеба с салом и подает его женщине:

— Ну, это вам, хозяюшка.

После ужина мы ложимся спать, но сон не идет. Повертевшись с боку на бок, солдат приподнимается:

— Ген, я слышал от наших макаронников,[2] будто твой батя золото в Америку переправлял, а японский военный корабль напал на них. Так твой отец подорвал его. А ты что-нибудь об этом знаешь?

— Отец кое-что говорил, — отвечаю я.

— Ну, расскажи, интересно же, — просит Никита.

Я вижу, как поворачиваются в мою сторону мордочки ребят и голова хозяйки, и начинаю повествование.

Перед отправкой на задание с отцом встречается генерал.

— Ты башкой отвечаешь за сохранность золота, — сухо говорит он, не отрывая глаз от бумаг на столе. — Это хлеб наших детей, жен и стариков. Они, оголодавшие в войну, вновь будут недоедать. А мы отдаем их кусок этим паразитам за свиную тушенку!

— Так точно! — чеканит мой батя.

— Так точно, так точно — как мальчишка, — передразнивает его генерал и выходит из-за стола. — Как воевать, так их не было, а как территорию делить да музеи грабить, пасть раззявили. Союзники хреновы! Но их Жуков здорово шуганул. Почти до моря эти янки от него драпали. — Глаза у него загораются. — Скажи, перетопил бы он этих говнюков, не вмешайся Сталин?

— Так точно, перетопил бы! — озорно отвечает отец.

— Молодец! Понимаешь, — с удовлетворением отмечает генерал. — Ладно, иди!..

На военно-морской базе Чукотки Сергей Александрович Данилов, официальный представитель Москвы, под охраной и наблюдением моего родителя принимает ящики со слитками золота, а затем грузит их на небольшое судно.

Вид у моего отца и его солдат далеко не бравый. Все какие-то подавленные. Давят нависающие над землей и морем рыхлые тучи, напитанные темной влагой и вызывающие промозглость.

Им кажется, что погрузка никогда не кончится. Снег лепит бате в лицо, порошит в глаза, ветер рвет шинель, палуба ему кажется черной. Отца бьет дрожь, так сильно, что он с трудом понимает, что спрашивает у него боцман по поводу погрузки. Так и не получив от него ни одного толкового ответа, тот говорит:

— Идите вниз. Вы, я вижу, больны. Здесь на палубе хватит и четверых ваших солдат.

Отец спускается в каюту, но в ней тоже холодно, и он снова поднимается наверх. К нему подходит человек, похожий на моржа, с мокрыми от снега и свисающими до подбородка усами, и кричит:

— В двадцать четыре часа отходим! Чтобы все люди были на местах. Прошу со мной не спорить и тем более не указывать.

Тут только до бати доходит, что это капитан судна, а он зачем-то задает ему вопрос о времени на сборы.

Корабль медленно, часто стопоря машины, отваливает от причала. Люди передвигаются по нему, словно слепые. Даже прожекторы не прорывают непроницаемую мглу. Предметы теряют свой облик. Матросы на верхней палубе кажутся загадочными тенями. На душе неспокойно. Это состояние усиливается еще и тем, что солдаты беспрерывно перекликаются. Они его раздражают, и отец приказывает солдатам отдыхать, а сам остается на палубе.

Медленно, липкой струей тянется время. Беспокойство перерастает у отца в предчувствие опасности. Волны становятся все круче и в конце концов одна из них его окатывает. Он спускается вниз. Солдаты спят.

Отец идет в каюту. В ней уже храпит Сергей Александрович. Переодевшись в сухое белье, отец тоже ложится, но заснуть не может из-за ломоты в костях и кашля. Батю снова начинает трясти озноб, появляется сильная боль под лопатками и становится трудно дышать. В какой-то момент он вспоминает, что не выставил часовых. И тут же забывается. Ему чудится, что на его тело льют холодную воду, а она с шипением тут же улетучивается. Потом он слышит крики, топот, стрельбу, хочет подняться и не может.

Приходит в себя отец от теплого прикосновения к лицу луча солнца, проникшего через иллюминатор. Данилова в каюте нет.

«А погода-то изменилась, — облегченно думает он, — и ветер стих». Кое-как одевшись, батя пытается встать, но от сильного головокружения тут же падает обратно на койку. Однако сознания не теряет.

Гудение двигателей корабля, шипение холодной воды у стальных бортов не дают ему покоя. Он хочет выйти на воздух, делает новую попытку и на четвереньках выбирается наверх. От увиденного волосы у него на голове поднимаются дыбом.

Данилов и его солдаты стоят на баке, привязанные к поручням. В сопровождении двух матросов со скучающим видом мимо них прохаживается капитан. Вот он останавливается возле одного из солдат и молча вглядывается ему в лицо. В глазах паренька появляется страх. Капитан делает знак матросам, и те начинают методично его избивать.

Вдруг кто-то дергает батю за ноги, и он скатывается по трапу. Над ним стоит боцман. Он широк в кости и весит, наверное, килограммов сто. У него крутой высокий лоб и горящие глаза под густыми бровями.

— Что, чекист, местность обозреваете? — зло ухмыляется он. — Хреновый вид! Повязали сонными ваших гвардейцев. Если бы вас привели в чувство, были бы среди них. Из двух шлангов вас поливали с такой силой, что чуть ли не катали вас по палубе. И все без толку. В сознание вы не пришли. А я двое суток за бортом на штормовом трапе провисел. Уж не знаю, как они меня не заметили!

— Ничего не понимаю, — удивляется отец.

— А чего тут понимать! — взрывается боцман. — Судно захвачено, а кем и зачем, это уже не так важно!

— Давай, боцман, на «ты». Как тебя звать-величать? — улыбаясь через силу, говорит батя.

— Игорь, — протягивает боцман ему руку.

— Василий, — отвечает отец крепким рукопожатием. — Ребят выручать надо.

— Надо-то надо, но как? Бандитов не меньше восемнадцати, и все вооружены, — задумывается Игорь.

— Стой! Слышишь? — шепчет батя. Гремя автоматом о трап, к ним спускается матрос. Боцман ударом кулака сшибает его с ног, а отец хватает автомат. Они затыкают ему рот кляпом, связывают, заталкивают в каюту, а затем поднимаются на палубу.

В рубке капитан что-то объясняет рулевому, тыча пальцем в горизонт. Батя поднимает автомат и делает одиночный выстрел. Капитан вздрагивает и медленно оседает. Вторым выстрелом он успокаивает засуетившегося было рулевого.

Далее они направляются к кубрику, где, по уверению боцмана, должна отдыхать основная часть команды. Дверь туда закрыта, но по доносящимся сквозь переборку голосам можно судить, что людей в нем собралось прилично.

Отец становится на изготовку, а боцман резко открывает дверь. Ствол автомата начинает ходить слева направо и наоборот. Ни один из бандитов не успевает взяться за оружие. Затем они закрывают и завинчивают люк машинного отделения.

С радиорубкой у них проблем не возникает. Как только они появляются в проеме двери, радист сразу поднимает руки. Связанным боцман препровождает его в каюту к первому пленнику.

Данилов и солдаты на баке встречают батю с боцманом виноватыми взглядами. Они их освобождают, и отец командует:

— Становись! — Бойцы привычно занимают свои места в строю. — Сергей Александрович, — обращается батя к Данилову, — вы не солдат, выйдите из строя. А вас, боцман, я прошу встать перед строем. Смирно! За проявленную находчивость и смелость в бою объявляю вам благодарность.

— Служу Советскому Союзу! — четко отвечает боцман.

Отец вглядывается в лица солдат и не видит ни растерянности, ни страха. Они лишь несколько взволнованы пережитым, но уже привычно подтянуты.

— Солдаты! — обращается он к строю. — Сейчас вы с боцманом пройдете в кубрик, и каждый возьмет свое оружие. Надеюсь, что в дальнейшем ни при каких обстоятельствах вы не выпустите его из рук.

Минут через двадцать бойцы выстраиваются уже с оружием. Батя просит боцмана обрисовать машинное отделение корабля и наметить точки, которые должны занять солдаты, чтобы держать всех находящихся там под прицелом.

Но эту операцию проводить не приходится. Команда машинного отделения сдается без сопротивления. После короткой беседы отец предлагает им продолжить работу. На всякий случай он направляет в машинное отделение двух автоматчиков.

Солдаты складывают тела погибших бандитов на верхней палубе и сдают бате их личные документы. Он спускается в свою каюту за радистом, чтобы тот передал шифровку о случившемся руководству. Оба связанных матроса лежат на своих местах, но первый пленник — мертв, а радист — с предсмертной синевой на лице.

— Что случилось?! Кто вас? — бросается к нему отец.

— Японец, — едва слышно шепчет радист. — Он главный… Он не ушел, ищи его… — Это были его последние слова.

Батя бросается в радиорубку. Передатчик искорежен. В ярости он орет:

— Боцман! — Тот мгновенно подлетает к нему. — Рация уничтожена, радист убит. Все это сделал какой-то японец. Перед смертью радист сказал, что он главный и находится на судне. Бери людей и начинай прочесывать весь корабль.

— Есть! — отвечает боцман. — Но кто займет место в ходовой рубке?

— Я, — говорит Данилов, подходя к отцу. — Я старый яхтсмен. Понимаю, что корабль не яхта, но думаю, что справлюсь.

— Сергей Александрович, — обращается батя к Данилову, — теоретически я понимаю, как ведут корабли по морю, но практически нет.

— Все очень просто, — улыбается Данилов. — Я использую астрономию и с помощью секстанта и хронометра определяю свое местонахождение в море. Затем компас, приборы, измеряющие силу ветра, сведения о течениях и математические расчеты дают мне возможность определить курс яхты, то есть судна.

— Сергей Александрович, идите в ходовую рубку, — говорит отец, — а мы с тобой, боцман, начнем осмотр корабля.

Трижды они обходят судно, заглядывают в каждую щель — и все зря. Батя уже начинает отчаиваться, когда Игорю приходит в голову мысль проверить междудонные отсеки, которые используются для хранения пресной воды. Полчаса поисков — и перед ними распластанное тело маленького человечка. Это действительно японец, причем прекрасно говорящий по-русски.

На допросе отец битый час задает ему один и тот же вопрос: как и почему он оказался на советском судне? И битый час японец молчит. Батя чувствует, что его терпение вот-вот лопнет.

— Самурай, — обращается он к нему, скрывая под внешней холодностью обуревающую его ярость, — подумай, сколько времени ты выдержишь адские муки, если я суну тебе в задницу раскаленный металлический прут?!

Фигурка японца напрягается, резко выступают скулы, и даже нос заостряется. Лицо его бледнеет, потом покрывается красными пятнами, а губы, силясь что-то сказать, судорожно кривятся. Наконец на его физиономии появляется подобострастная улыбочка, и он говорит осевшим голосом:

— Вы хорошо подготовлены, господин офицер, и вы способны исполнить свои угрозы. У нас тоже есть такие люди, как вы. А сколько сейчас времени?

— Одиннадцать, — привычно вскидывает отец левую руку к глазам.

— Отвечаю на ваш вопрос. До тринадцати часов я буду мучиться. Два часа, — кланяется японец.

— Откуда такая точность? — удивляется батя.

— Через два часа здесь будет военный корабль, — продолжает самурай. — Господин офицер, у вас есть только один выход — сдаться. Вы убили капитана корабля, уничтожили команду. Я видел трупы на палубе. Кто будет управлять судном? Солдаты?

— Насколько я понимаю, — говорит отец, — твоим хозяевам нужно золото, а не мы? Поэтому есть другой выход — затопить корабль.

— Это по-русски, — японец, кажется, совсем приходит в себя, и лицо его принимает нормальный вид. — Я ждал такого поворота. А почему бы вам в обмен на имеющийся на судне драгоценный металл не взять валюту, скажем, доллары или фунты? Мы обещаем переправить вас в любую, по вашему выбору, страну.

— И этими посулами ты завербовал капитана с его командой? — глядя прямо в глаза самураю, спрашивает батя.

— Не все так, но близко. Разговор был более конкретный, — отвечает японец.

— Благодарю за откровенность, — говорит отец японцу в завершение беседы. — Сейчас к тебе придет новый капитан судна и ты расскажешь ему все, что передал по рации, прежде чем ее уничтожить. Понял? И расскажешь все точно. Корабль на плаву — ты жив. Корабль — на дно, и ты — на дно. Солдаты опутают тебя цепями и посадят вновь туда, откуда взяли.

Разговор Сергея Александровича с самураем был недолгим. Отец приходит к решению, что надо избегать любого боя и, лавируя, идти к Аляске. Храбростью судно, а следовательно, и золото не спасти. Если же все-таки придется вступить в драку, то нужно идти только на абордаж.

Батя тут же приступает к подготовке своего подразделения. Боцман с тремя матросами из машинного отделения начинает делать абордажные крюки и прочую снасть, необходимую для сцепки двух судов борт о борт.

Несколько деморализуют людей тела убитых, и отец приказывает их сбросить за борт.

До полуночи батя находится на мостике с Сергеем Александровичем. С двадцати четырех часов на вахту заступает боцман. Отец с Даниловым идут в каюту спать, но нервы их так взвинчены, что заснуть им не удается ни на минуту.

На следующий день у занявшего ходовую рубку Сергея Александровича появляются сомнения в правильности курса. После полудня перед ними возникают вершины каких-то гор, и он никак не может определить, откуда они взялись. И в это время появляется темный силуэт двигающегося на них корабля. Суденышко кажется маленькой безобидной игрушкой. Захлебываясь водой и переваливаясь с борта на борт, оно медленно, но неуклонно приближается к ним.

— Это по нашу душу, — тихо говорит Игорь и становится рядом с Даниловым. Батя поднимает на них глаза. Лицо Сергея Александровича неподвижно и жестко. Боцман указывает ему на тень, далеко протянувшуюся от гор. Данилов согласно кивает головой.

«Ясно, — прикидывает отец. — Они хотят попасть в теневую полосу. Если мы успеем туда добраться, то сразу лишим пиратов меткости в стрельбе. Хотя вряд ли они будут топить нас».

Появляется удобная, на взгляд бати, бухточка, где можно спрятаться. Но Данилов, даже не советуясь с ним, проскакивает мимо нее. Отец грубо высказывает ему свое неудовольствие. Но Данилов только мотает головой, ничего ему не отвечая. Буквально через полчаса Сергей Александрович круто поворачивает судно влево, и оно, едва не касаясь бортами гранитных скал, входит в пролив и начинает медленно продвигаться по нему.

Данилов застывает на своем месте, как монумент. Батя не может понять то, что он делает, — рулетка или рассчитанный маневр? Ведь этот маневр решает судьбу всех.

Пролив заканчивается небольшим заливом. Машины стопорятся, и судно останавливается.

— Извините, Василий Максимович, что был к вам не очень внимателен, — скривив губы в ироничной усмешке, говорит Данилов. — Теперь я готов с вами объясниться.

— А теперь ваши объяснения мне уже не нужны, — резко отвечает отец.

Сергея Александровича его резкость не смущает. Он твердо смотрит на батю своими карими глазами и говорит:

— У меня достаточно трезвый ум, и я вижу перспективу действия. — Батя нетерпеливо поводит плечами. — Не перебивайте меня, — продолжает Данилов. — Если бы вы сохраняли спокойствие духа, то, вероятнее всего, тоже приняли бы решение не входить в ту бухту. Она удобна, но полностью просматривается со стороны моря. Перед нами же, Василий Максимович, стоит задача найти укрытие. Не так ли? А кому придет в голову разыскивать нас в проливе, войти в который решится только сумасшедший?

— Сергей Александрович, — как бы излучая доброту, спрашивает отец, — а вы предварительно все просчитали, когда решили войти в этот пролив?

— Видите на камнях следы прилива? — указывая на скалы, говорит Данилов. — Смотрите внимательней. Заметили оставшиеся водоросли? Следовательно, мне известна высота подъема воды и я выведу судно отсюда. А вот когда я входил в пролив, то действительно риск был, но… меня не подвел инстинкт яхтсмена.

— Хорошо, Сергей Александрович, — подводит батя итог беседы. — Прикажите спустить шлюпку. Я с боцманом и солдатами осмотрю окрестности.

Сойдя на берег, отец со своими людьми проходит пару километров и, поднявшись на скалу, обнаруживает, что находится довольно близко от бухты. И вдруг видит, как в нее входит военный корабль. Никаких опознавательных знаков на нем нет. Вход в бухту довольно широк, но судно идет почему-то не посредине пролива, а возле левого берега. Батя подбирается так близко к берегу, что даже слышит крики матросов. Язык японский. Боцман объясняет:

— Лотовые левого и правого борта докладывают о глубине…

В этот момент раздается страшный скрежет. Корабль резко останавливается и начинает крениться на правый борт под углом 40–50 градусов. Кажется, вот-вот — и он завалится совсем. Матросы падают, кричат, вырывают друг у друга спасательные круги, кто-то пытается спустить на воду шлюпку. Внезапно раздается автоматная очередь и наступает тишина. И в этой зловещей тишине приказы на японском языке воспринимаются отцом, как вопли. Игорь, комментирует происходящее:

— Видимо, даются команды типа: «Полный вперед! Полный назад!» Двигатели работают, но судно не двигается с места. Корабль сидит на мели плотно, словно прикованный. — Боцман снова объясняет отцу ситуацию: — Понимаешь, Василий, если нет течи в днище судна, то и особой беды для них нет. Они дождутся прилива и снимутся с мели или разгрузят корабль. Ну, и по рации могут вызвать помощь.

А на судне начинается суматоха. Матросы бегают по трапам снизу вверх, сверху вниз, мечутся туда-сюда по палубе. Резкими гортанными выкриками отдаются приказы. Шлюпки грузятся оружием, продуктами, вещами, и все это свозится на берег. Вскоре уже дымят походные кухни, разбиваются палатки, возле склада вещей, оружия прохаживаются часовые.

— Интересный поворот! Неправда ли, Василий? — вглядываясь в расположение лагеря, размышляет боцман. — Бандиты вычислили нас. Они поняли, что мы где-то рядом с ними. И в каждую минуту могут накрыть нас здесь.

— Ты, Игорь, как всегда прав, — соглашается батя с ходом его рассуждений. — Значит так, приказ будет следующим. Сержант Савельев и рядовой Марков остаются наблюдать за действиями противника. В бой не вступать. В случае каких-либо изменений в расположении лагеря или выдвижения в нашу сторону даже двух-трех человек немедленно возвращайтесь на корабль. Остальные за мной бегом марш!

На судне отец объявляет Данилову:

— Через полчаса вы должны выйти в море. Я остаюсь здесь. В ваше распоряжение я выделяю пять бойцов. Боцмана и остальных забираю себе. Оставьте пару шлюпок. Если все сложится как надо, то мы над бухтой водрузим красный флаг и вы вернетесь за нами. Если флага не будет, подождите пару дней. Боцману укажите координаты, где будете ждать. По истечении двух дней идите на Аляску. А сейчас прикажите доставить ко мне пленного японца.

— Я сделаю все, как вы говорите, Василий Максимович. Но объясните, что произошло? — обращается к бате Данилов.

— Пиратский корабль в бухте сидит на мели. Мне думается, бандиты догадываются, что мы затаились здесь. Уходи, Сергей Александрович, как можно скорей уходи! — нетерпеливо говорит отец.

— Хоть в двух словах скажите, что вы задумали? — волнуется Данилов.

— Пока сам толком не знаю, что буду делать. Обстановка покажет. Правда, мысли некоторые есть. Не говорю, потому что боюсь спугнуть. Японца мне сюда давайте, и скорее, — торопит он Сергея Александровича.

Самурай входит в каюту кланяясь. Отец указывает ему на стул. Он садится, поднимает на батю глаза и застывает в ожидании.

— Из нашей прошлой встречи, — начинает разговор отец, — можно сделать вывод, что ты хочешь жить. Правильно?

— Правильно. Все, что есть живого на земле, хочет жить, — ухмыляется японец.

— Давай без философии и конкретно, — осаживает его батя.

— Что вы от меня хотите? — спрашивает японец.

— Вот тебе карандаш и бумага. Черти схему корабля, охотящегося за нами. Особое внимание удели точкам хранения боеприпасов! — приказным тоном говорит отец.

— Господин офицер, это современное судно. На нем порох в бочках не хранят, — снисходительно взглянув на батю, отвечает самурай.

— Ты правильно на прошлом допросе заметил, что я человек хорошо подготовленный. Это действительно так. Тебя я тоже понял, и давай без игр. Или ты со мной сотрудничаешь или… — выразительно смотрит отец на японца.

— Хорошо, я все начерчу, — торопливо соглашается самурай.

— И еще учти! На операцию пойдешь со мной и ты, — сотворив японскую улыбку, заявляет батя.

По окончании работы с самураем он передает схему Игорю. Тот минут пятнадцать-двадцать изучает ее и определяет, что ей можно верить. Затем намечает точки для установки мин с часовым механизмом.

Отец, выяснив у наблюдателей Савельева и Маркова, что в лагере бандитов ничего подозрительного не происходит, начинает размещать солдат на господствующих высотах над ним. На каждой — устанавливается крупнокалиберный пулемет и гранатомет.

Как только судно с золотом скрывается за горизонтом, в небо взмывает голубая ракета — сигнал к бою. Мощная стена огня дугой охватывает лагерь пиратов. В первые минуты боя в лагере противника начинается паника. У бандитов лишь одно желание — скрыться от бьющего с гор шквального огня.

Именно в эти минуты отец, боцман и японец вплавь добираются до сидящего на мели судна и с помощью кошек поднимаются с тремя минами на палубу. Среди общей паники они остаются незамеченными. Батя с японцем направляются в носовую часть судна, а Игорь — в кормовую. Батя закрепляет обе мины и включает часовой механизм на взрыв через десять минут. Закончив работу, он под дулом пистолета приказывает японцу прыгать за борт. Но тот бросается бежать. И тут отец видит, что два японских офицера выводят на палубу Игоря. Боцман кричит:

— Спасайся, Василий! — И тут же падает от удара прикладом по голове. Батя все-таки успевает выстрелить в пытающегося скрыться самурая, видит, как тот падает на палубу, и только после этого бросается в море.

Первый взрыв поднимает отца высоко над водой, несколько раз прокручивает в воздухе, а затем с такой силой бросает, что он влетает в глубь моря торпедой. Второго и третьего взрыва отец уже не слышит.

Очнувшись распластанным на берегу, батя первым делом видит чадящий изуродованный железный скелет корабля. Остатки судна осыпают бухту стальным дождем крупных и мелких осколков. Это рвутся снаряды, до которых добирается огонь. С полчаса длится предсмертная канонада, а потом наступает мертвая тишина. Но длится она недолго. Буквально через несколько минут после окончания канонады с гор спускаются солдаты отца.

С бандитским кораблем и его командой покончено. Над бухтой взвивается красный флаг. Дальнейшая работа отца по доставке золота в США проходила без приключений.

— Все, рассказ завершен, — говорю я и оглядываю своих маленьких слушателей, которые, как птенцы в гнезде, сидят на моей постели, подняв головки и раскрыв рты. Затем перевожу взгляд на Никиту и хозяйку, которых, кажется, тоже заинтересовало мое повествование.

— Скажите, пожалуйста, — спрашивает меня девочка, что постарше, — а боцман остался жив?

— Остался, — отвечаю я, — и был награжден, как отец и остальные участники операции.

Утром, провожая нас, хозяйка подает нам узелок:

— Здесь, ребятки, колбаса, сыр, сало и хлеб. Все, что осталось от ужина. Спасибо вам.

Никита смущенно прячет руки за спину и отходит от женщины в сторону. Я беру его за плечо, поворачиваю к двери и говорю всем остающимся в доме:

— Прощайте! Нам было очень хорошо с вами.

Мы едем с полчаса, я замечаю чайную и предлагаю солдату свернуть к ней, чтобы позавтракать. Заказываю два мясных рагу с картофельным пюре и два чая. Едим мы молча, уткнувшись в свои тарелки.

Уже почти у Мценска Никита не выдерживает.

— Ну, чего ты молчишь? — обращается он ко мне.

Я тут же отвечаю:

— Того же, что и ты.

— Ну, почему у нас с тобой утром кусок в горле не застрял?! — орет солдат.

— Кончай! Не будь фраером. Ты сам-то, думаю, вкус шоколада в Москве только и узнал, — со скрытой злобой говорю я Никите.

— Ну, понятно, ты его каждый день лопаешь из отцовских пайков, — с издевкой отвечает солдат.

— Да, я с детства знаю вкус шоколада, в том числе и из отцовских пайков, — сухо парирую я.

— А я вот, как и те детишки, картошки досыта не всегда ел. Тебе это понятно?! — вновь кричит Никита.

— Солдат, тебе приказано доставить меня до села Шарлино. Если ты на меня будешь и дальше так орать, то я могу и удрать от тебя.

Никита замолкает, а через некоторое время я слышу, как он всхлипывает. Я начинаю его презирать. Меня не волнуют его слезы. Навидался я этих правдолюбцев, которые сначала нажрутся, а потом о голодных слезы льют. Дружеских бесед у меня с солдатом больше не было, мы говорили только по делу.

Глава III

Прошло более двух месяцев, как я живу на родине отца в селе Шарлино на Орловщине у его брата Кирилла. В нескольких километрах от Шарлино деревня Вороновка, откуда родом мать. Все это время я работал подсобным рабочим на строительстве колхозного клуба, никуда не выезжал и дергался при виде любой появляющейся на дороге легковушки. А сегодня я просыпаюсь каким-то новым человеком. Выхожу на крыльцо, снимаю рубаху и наслаждаюсь утренним солнышком.

За плетнем идет молодая цыганка. Чем-то она меня тревожит. Выглядит очень даже привлекательно в своем длинном до земли цветастом платье. Она не идет, а плывет. Но плывет как-то ненормально.

— Эй, цыганочка! — кричу я. — Подойди, погадай мне! Я заплачу!

Странно, но цыганка, эта девчонка, даже не поворачивает головы в мою сторону. «Может, ее надо чуток приручить? Какая красивая девка», — думаю я. И от этих мыслей лицо у меня вспыхивает, хотя я уже не новичок в любви. Достав из кармана всю наличность, я иду к цыганке.

— Не бойся, — ласково говорю я ей, — я правда хочу, чтобы ты мне погадала.

Цыганка смотрит на меня с каким-то удивлением. Впрочем, в ее взгляде есть и большая доля интереса. Я беру ее за руку, чтобы положить на ладонь деньги.

— Отпусти, — по-змеиному шипит девчонка и грубо дергает меня за рукав. Словно обжегшись, я отпускаю ее и, зажав рубли и трешки в кулаке, смущенно их прячу.

— Так-то лучше, — говорит она, резко поворачивая от меня.

И тут случается невероятное. Подол ее платья приподнимается, и из-под него с кудахтаньем выскакивают три курицы. Цыганка влепляет мне пощечину и кричит:

— Еще раз распустишь руки, отца приведу! Если ты родственник председателя, то тебе все можно? Фига! Барон какой!

Непонятно зачем и почему, но в ответ я тоже ору:

— Да, я барон, и ты никуда от меня не денешься! Кур воруешь?!

В испуге цыганка пятится, а затем бежит через дворы вон из деревни. Я припускаюсь за девчонкой и догоняю ее у колхозного яблоневого сада. Не знаю, какие подсознательные инстинкты вырвались у меня наружу, но моя обычная раскованность стала абсолютной свободой. Яростное сопротивление цыганки для меня ничто…

— Ты моя! Ты моя, красавица! — вырывается из моей груди, может, шепот, а может, и крик. Я отчаянно целую свою цыганочку, давая чувству полную волю… Я вижу, как расширяются ее зрачки, слышу ее сладкий стон и чувствую на своей груди обжигающее тепло ласкающих меня пальцев.

— Как тебя звать? — спрашивает цыганка.

— Геннадий, — отвечаю я.

— Меня — Карина. В твоем взгляде что-то хищное. Ты похож на волка, подстерегающего жертву. Ты знаешь, а меня тянуло стать твоей жертвой. Смотри, солнце в зените. Судьба нам подарила целый час. Царский подарок.

— У нас вся жизнь впереди, — говорю я.

— Никто не знает, что его ждет впереди, — шепчет Карина. — Я лелею каждую минутку, каждую секунду, каждый лучик твоей улыбки, от которой аж сердце сводит, и твой жаждущий требовательный взгляд, заставляющий меня слабеть.

Я обнимаю и прижимаю к себе чарующее меня создание. Мой рот приникает к губам девочки. Она отвечает мне тем же, ее губы ласковые и нежные.

— Погадай мне, — прошу я ее.

— Тебе не стану гадать, — говорит Карина. — Тебе этого не надо. Посоветовать могу. Будь поосторожнее с людьми. Не очень доверяй. И не ожидай счастья от любви.

Она снимает с себя медальон, и ее жгуче-черные волосы, зацепившись за него, рассыпаются по плечам. Нежно и осторожно Карина надевает его мне на шею.

— Ты уходишь? — внезапно осевшим голосом спрашиваю я.

— Мне пора, — отвечает она. — В табор не приходи, заклинаю!

— Но почему?! — вскрикиваю я.

Карина, повязывая платок, повторяет:

— К нам ни ногой! — И убегает.

На дороге появляется цыган верхом на лошади. Завидев Карину, он соскакивает на землю, и они, о чем-то говоря, направляются в сторону табора.

Я открываю медальон. В нем портрет моей цыганочки с живыми, полными любви глазами, выполненный в несколько штрихов.

Через пару дней после встречи с Кариной ко мне на работу заявляются двоюродные братья Колька Кузнецов и Васька Самосудов и сообщают, что сегодня вечером праздник в честь бога Купалы.[3]

— Нам надо обязательно поучаствовать, — говорит Васька. — Туда, я думаю, и цыгане придут. Мы им в карты проигрались, отыграться надо. Помоги отыграться, а?

— Помнишь, в Москве, — вступает в разговор Колька, — ну, когда мы в гостях у вас были позапрошлой зимой, ты нам фокусы показывал с картами и обыгрывал нас, как дураков? Генк, надо отыграться! А если они не придут на праздник, то сами к ним в табор пойдем.

— Рискнем, — соглашаюсь я, думая, что это неплохой повод для встречи с моей цыганочкой. О ее предупреждении я даже и не вспомнил.

Придя с работы, я со всей серьезностью начинаю готовиться к делу. Так уж меня приучил мой «наставник». В комоде я нахожу стальные вязальные спицы тетки и, взяв одну из них, иду в сарай. Там на точиле я заостряю у спицы один конец, а на другой прилаживаю маленькую деревянную пробку. Затем пробиваю в пятикопеечной монете два отверстия, отбиваю молоточком ее края и затачиваю. Острую, как лезвие бритвы, монету я подвязываю на резинке у кисти руки, чтобы ее доставали пальцы, а спицу прячу в рукав.

Ближе к вечеру с тремя новенькими колодами карт приходят братья. Две из них я раскладываю по выработанной системе, и мы выходим на улицу. Там четверо парней, одетых в белое, за оглобли тянут телегу с десяти-двенадцатилетними девочками в ярких перевязях и венках из цветов. Девчонки кричат:

— Люди, сегодня бог Купала дает нам возможность провести обряды омовения и очищения тела, души и духа! Спешите к реке, раскладывайте костры, прославляйте богов и предков.

Затем они начинают петь и приплясывать, вначале медленно, а потом все быстрее и быстрее. В телеге им становится тесно. Девочки соскакивают на землю, берутся за руки, и вот уже кружится хоровод. Ребята бросают оглобли и снимают с телеги музыкальные инструменты. Улица все больше и больше заполняется танцующей и поющей молодежью в белых одеждах и с венками на головах. Вдруг наступает тишина, а затем раздаются глухой барабанный ритм и звуки волынки. Над толпой поднимается огромный Меч Перуна.[4] Мужчины, несущие его, идут к поляне у реки. Там они опускают лезвие меча в заранее выкопанную яму, засыпают и утрамбовывают. Дети, девушки и парни притаскивают из леса валежник, сухие ветки и все это укладывают к мечу Перуна, а также раскладывают их для отдельных костров. По краям поляны парни сколачивают скамейки из чурбаков и досок, а то и просто слег.

Я работаю наравне с другими. Мое положение родственника большинства, если не всех парней и девчат села, да еще — председателя колхоза, дает мне право считаться здесь своим. Таковым я себя и чувствую, непринужденно общаясь и перекидываясь остротами.

С песнями и плясками под гармошки, гитары, балалайки, бубны и рожки на поляну собирается молодежь из соседних деревень и цыгане из табора. Все тут же включаются в работу.

Уже в сумерки, добыв живой огонь трением, старики торжественно возжигают Меч Перуна. Следом возгораются десятки костров по всей поляне, и вместе с пламенем летит к небесам слитый из десятков голосов торжественный гимн богу Купале.

Святый день бога Купалы,

От великого и до мала.

Собираитеся, очищаитеся,

Во Святой реце.

Во Святом огне,

Собираитеся, очищаитеся.

Славься бозе наш Перун,

Славна птица Гамаюн.

И все предки наша,

Лада — матерь наша.[5]

Славься мудрый бог Сварог,[6]

Да АсгардСвятой чертог.

И небесный Вырий,

Свят текущий Ирий…

Все больше и больше людей втягивает праздник в эту тихую, безоблачную ночь, когда высь переливается золотыми гроздьями созвездий. А по завороженной зыбучей поверхности реки трепетно разливается лунный свет и катятся волны, гладкие, как отполированные. Они вспыхивают мгновенным блеском и потухают. В этой волшебной игре света и тени мне чудится что-то мистическое, а наяву я вижу простоту и мудрость праздничного ритуала праотцов.

Вокруг главного костра молодежь под волынку и барабан неспешно исполняет танец коловрат, вокруг других костров парни и девчата кружатся в бешеных танцах. Они прыгают через огонь в очередь, и по одному, и взявшись за руки. Смельчаки ходят по углям сгоревших костров. По реке плывут требицы с загаданными желаниями, венки и плотики с огневищами. Вода в ней бурлит от наплыва желающих искупаться. Ближе к полуночи отдельные молодые люди направляются в лес на поиски цветка папоротника. Чувствуется, что нервы у некоторых из них напряжены. Они разговаривают настороженно, словно заговорщики, пугливо озираются, но идут. Разумом я не верю, что можно с помощью цветка папоротника добыть себе счастье, но в такую ночь так хочется о нем грезить.

И поэтому так естественно торжествен Гимн огню, исполняемый молодежью у главного костра:

Синь небес так звездна, лунна.

Нам сияет Меч Перуна.

Очищает души наша,

Царь-огонь, утеха наша.

Разгорайся, Царь-огонь,

Коловрат и Посолонь.

Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло.

На исконно русских праздниках хмельные напитки не приняты, и часть парней, любителей выпить, перебирается поближе к кострам цыган. Предмет их внимания — цыганки, у которых можно купить водку или самогон.

Я с братьями тоже иду к цыганам. Мы обходим костров пять, пока от одного из них навстречу нам не поднимается парень лет двадцати. Он почти на голову выше меня и широк в плечах. Его можно было бы считать красивым, если бы не подбородок коленом.

— Радик, — представляется цыган. — А ты, как и они, москвич?

— Да, — отвечаю я односложно.

— За них отыграться хочешь? — ухмыляется он, указывая на Николая и Василия.

— Они мои братья, — говорю я и достаю карты.

— Не спеши, — улыбается цыган и подает мне гитару. — Карты, гитара, гитара, карты. К нам люди душой идут отдохнуть, и мы всем рады. Хочешь, играй, хочешь, пой, а хочешь, слушай.

Я незаметно перекладываю спицу из правого рукава в левый, чтобы не мешала игре на гитаре. Я хочу играть для Карины. Я хочу играть так, чтобы ее цыганская душа не выдержала и она пришла. Я хочу ее снова видеть, я не могу ее не видеть!

Я закрываю глаза и из меня само собой вырывается: «Эх, запрягай-ка, тятька, лошадь, серую, лохматую…» Я слышу, как ко мне подстраивается один голос, потом другой, третий… Песня ширится и ширится, и вот она уже поднимается до самых небес! И голоса, выводящие песню, представляются мне в виде каких-то блесток, разноцветных осколков, игрой темно-голубых с красноватым отливом сполохов. А мой голос пронизывает все это цветное многообразие, подтягивает к себе.

Песня заканчивается. Я открываю глаза и оглядываю собравшихся вокруг меня цыган и односельчан. Карины нет. И я решаю, что стану играть и петь, пока она не придет. Но я не пою. Нет! Я плачу, я ищу свою любимую, и мой взгляд мечется по небу, по реке, по лесу, по людям в поисках ее, как луч прожектора.

Рука цыгана опускается на струны гитары. Его лицо мрачно. Он двигает челюстями, словно что-то разжевывает, и медленно скользит сверлящим взглядом по мне, будто отыскивает что-то на моем теле. Словно в раздумье Радик говорит:

— Ты не нам играешь! Ты ее зовешь!

И вдруг весь праздничный шум и гомон перекрывает его дикий сатанинский хохот. А затем каменными глыбами начинают падать слова:

— По преданиям, предназначение русов быть царями, земными богами-ассами. Скажи, ты рус? — задает он вопрос.

— Да, — ничего не понимая, отвечаю я.

И мой взгляд натыкается на его, и я вижу в нем столько ненависти, жгучей злобы, что всего меня пронизывает страх. И тут я вспоминаю, что это он ехал верхом на лошади. Это с ним ушла Карина! Радик снова заливается хохотом, но теперь уже похожим скорее на рыдания. С пеной у рта, топая ногами и размахивая руками, он набрасывается на меня.

— Я перестаю верить нашим преданиям, глядя на тебя! — кричит он. — Ну какой из тебя рус? Ты же примитивный блатной, картежный шулер, вор! Забирай деньги своих братьев, — протягивает он мне мятые купюры.

Я беру их и передаю Василию.

— А теперь, — прожигая меня взглядом, говорит Радик, — идем к той, которую ты звал.

Я боюсь идти с цыганом, и все-таки иду. Уже светает. Мы пересекаем опушку и идем по лесной тропинке минут пятнадцать-двадцать, пока не подходим к оврагу. С краю его — осина. На ней, за руки, подвешена Карина. От ее цветастого платья остались лишь клочья. Тело в рубцах и засохшей крови. Голова чуть набок склонилась на грудь.

— Что это?! — в ужасе восклицаю я.

— Это убитая тобой моя невеста, — отвечает цыган и скрежещет зубами так громко, точно они у него железные.

— Ты сказал, что… — хватаю я Радика за плечо.

Он резко скидывает мою руку и орет:

— Она из-за тебя мне изменила, а она цыганка! Она не могла, не имела права так поступать! Я сделал то, что должен был сделать! И ты сейчас ляжешь к ее ногам!

Он выдергивает из-за голенища нож и идет на меня с таким матом, что меня охватывает страх. Мне кажется, что я не в силах справиться с этой надвигающейся на меня черной махиной. Мои колени дрожат, силы меня оставляют, и я уже готов дать деру, как вдруг спотыкаюсь о камень и падаю. Радик бросается на меня, но я успеваю чуть откатиться в сторону и он падает, вытягивая руку с ножом. Я хватаю камень, о который споткнулся, и бью им по этой руке. Нож выпадает. Чтобы его вновь не схватил цыган, я спиной перекидываюсь через нож, но дотянуться до него не успеваю. Цыган резко дергает меня за ногу и подтягивает к себе. Его руки тянутся к моему горлу, лицо, ставшее от напряжения чугунно-черным, его выпученные глаза все ближе и ближе.

Но во мне уже нет страха. Из моей глотки рвется дикий волчий рык. И в тот момент, когда лицо цыгана вплотную приближается к моему, а его пальцы уже готовы сжать мое горло, я зубами впиваюсь ему в ухо. На мгновение его руки ослабевают, и я монетой рассекаю глаз и щеку цыгана.

Он встает на колени, закрыв ладонью вытекающий глаз. Миг, и я всаживаю ему в грудь, на уровне левой лопатки, спицу. Цыган поднимает голову и шепчет:

— Ты нарушил закон рита[7] о чистоте рода и крови. Даже если ты это сделал по незнанию, тебе не простится. Кровные заповеди… — Не договорив, он хрипит и падает лицом в землю.

Я выдергиваю спицу из тела цыгана, спускаюсь по оврагу к ручью и втыкаю ее вертикально в дно в самом глубоком месте. Пробку же пускаю по течению. Труп Радика я прислоняю к осине под ноги Карине и иду из леса. У дороги стоят с полсотни мужиков и парней в белых одеждах. Завидев меня, они молча трогаются в сторону села. Я иду за ними с таким чувством, словно у меня выдавили сердце.

Глава IV

Утром вездесущие мальчишки сообщают дяде Кириллу, что табора на месте нет. Мы с ним спешим к оврагу и не обнаруживаем ни тела Карины, ни тела Радика. Дядька, присев на поваленное дерево, говорит:

— Тебе повезло, парень. Второй раз повезло!

— Не трогай меня, дядь, ладно! — чуть не плачу я.

— Не того рода ты мужик, чтобы слюни распускать, — злится он, прикуривая «беломорину».

— Как ты думаешь, дядь, может человек всю жизнь мстить другому, и даже не ему, а его детям?

— Сложно сказать. По книжкам, может. Читал я про разных там мстителей графов. Ну а в жизни я такого не встречал. В нашем селе таких людей не было. У вас в городе, конечно, жизнь другая. Ну а почему тебя это мучает? — очень серьезно спрашивает дядя Кирилл.

— Вот ты говоришь — город. Да, в городе все может быть. Я не спорю. Но мне кажется, что город — это только руки и ноги. Город — это тело. А душа — это деревня, — произношу я вслух неожиданно родившуюся у меня мысль.

— Ну, ты и загнул, — смеется он. — Да мы в деревне только на Москву и смотрим. Она нам и мозги, и душа, и тело.

— Не знаю, может, я и не прав, только наше нутро — все одно в деревне, — не соглашаюсь я с ним.

— Ну ладно, мыслитель, — примирительно говорит дядя, — рассказывай, что тебя мучит?

— Не знаю, что и рассказывать, дядь, — задумываюсь я. — Одно наплывает на другое. Мне нужно разобраться, понять. Я хочу все понять! Только зачем мне это нужно? Тоже не понимаю. Если меня арестуют, то арестуют. Если же отец сумеет меня защитить… Но почему со мной все это случилось?! — вдруг кричу я.

— Вот когда станешь рассказывать, может, и разберешься во всем. Когда исповедуешься, то сам волей-неволей проанализируешь свои поступки, — успокаивает меня дядя. — Как этот бандит оказался рядом с тобой?

— Ты все знаешь? — удивляюсь я.

— Далеко не все. Брат лишь вкратце по телефону меня проинформировал, — отвечает дядя Кирилл.

— Что же, буду думать вслух или рассказывать. Уж как получится, — соглашаюсь я. — Представь себе, что мы с мамой всего день как вернулись в Москву после эвакуации в Юго-Камск и сидим за обеденным столом. Во главе его бабушка. У нее черные как смоль волосы, большой с горбинкой нос. Насупленные брови прячут цепкий и властный взгляд карих раскосых глаз.

— Мать свою я очень хорошо представляю, — улыбается дядя.

— Слева от нее расположились муж ее дочери Анны — Костя и их дочка Таня, — продолжаю я. — Она на четыре года младше меня. И сама Анна. Справа — мой отец, мать и я. Бабушка говорит: «Война! Я думала, она все кончит. Немолодая я, а выучилась на санитарку. Меня направили в зенитный полк. Анька окопы рыла. Там и с Костей познакомилась. Чуть ли не каждый день смерть. Я не могла отойти от раненого, если он умирал. Взрываются снаряды, летят осколки, визжат пули, а я держу его, уже с предсмертной синевой на лице, за руку и убеждаю: „Потерпи, родной, скоро станет легче. Это всегда так бывает“. И он верит и умирает с надеждой. Помню их всех, умерших у меня на руках. Бабушка крестится: „Царство Небесное всем русским воинам, отдавшим жизнь на поле брани! Анька, — командует она, — неси щи, что ли“».

Я скучаю, слушая бабушку. И от скуки решаю подшутить над теткой. Когда она возвращается из кухни и останавливается с кастрюлей в руках у своего стула, я его незаметно отодвигаю. Тетка с грохотом падает, при этом еще выливает на себя щи и смахивает со стола скатерть, роняя все нехитрые закуски на пол.

— Ну ты и устроил сцену, — хохочет дядя, хлопая меня по спине.

— С этой сцены все и началось, — подчеркиваю я. — Бабушка приговаривает меня к порке, на что моя мать твердо заявляет: «Моего ребенка еще в жизни никто пальцем не тронул, и пока я жива, не тронет». Отец держит нейтралитет. После длительных пререканий и взаимных упреков меня ставят в угол. Я стою в углу и думаю: «Как хорошо мне жилось в Юго-Камске. Все меня считали своим. Я заходил в любой двор, и на меня даже самый злой пес не бросался. Правильно я делал, когда не хотел оттуда уезжать. Папка меня даже не защитил. Москва, а что в ней хорошего? А там я был бы уже сейчас на речке». И я представляю себе все, как наяву. На круче, возвышаясь над водой, о чем-то шепчут плакучие ивы, и плывут над ней дымка, зеленое пятно и запахи леса. Я притягиваю к себе ветку кустарника и вижу жилы на листьях и трещинку на коре. От зеленоватых, мелких волн, бьющихся о берег, мне холодно и по телу пробегают мурашки.

Ко мне подходит отец и глядит на меня с тревогой. А потом хватает на руки и сердито бросает: «Вы что, мальчонку угробить хотите? Мам, — обращается он к бабушке, — глянь на него, иди, глянь. У него все тело мурашками покрылось!»

— Ты, парень, что-то затянул. Нельзя ли уйти от этой лирики? — перебивает меня дядя Кирилл.

— Я же предупредил тебя, что буду думать вслух. Я и думаю, — отрезаю я дядьке. — Почему-то у меня самого появилось желание рассказывать, а может, выговориться.

— Ладно, не злись, юноша! Продолжай, — утихомиривает он меня.

И я продолжаю:

— Через три дня мы оказываемся в глухом лесу, на хуторе под Валдаем. Здесь отцу приказано развернуть подразделение контрразведки. Вначале батя не хотел нас с собой туда брать. Ленинград еще в блокаде, и у немца сил пока хватает. Сложная обстановка на фронте и вызвала сам приказ. Мама же категорически не захотела оставаться без него. Как ты понимаешь теперь, ссора с бабушкой изменила позицию отца… Селимся мы на хуторе под Ильин день. И Ирина, хозяйка его, предлагает нам пойти с ней в церковь. Мама достает из чемодана себе новое платье и мне чистую рубаху. В праздничной одежде мы выходим во двор. Хозяйка и две ее дочки выгоняют со двора скотину. Я уже знаю, что их папа на фронте. По дороге к нам присоединяется все больше и больше нарядно одетых людей. Увеличивается и количество животных.

— Да, в войну отношение к церкви в корне изменилось, — отмечает дядя.

Я, не обращая внимания на его замечание, говорю дальше:

— Мы подходим к церкви, но ее подворье уже забито людьми и животными. И за всем происходящим я наблюдаю из-за ограды. Вот бородатый мужик тащит на веревке бычка. Люди теснятся и освобождают ему место. К бородатому подходит здоровенный дядька. Они нагибаются и пропадают из поля зрения. Я прошу мать подсадить меня на забор. С него я вижу, как мужики подвешивают за задние ноги бычка на перекладину между столбами, а затем, ловко сняв с него шкуру, сбрасывают тушу на специальный поддон. Подходит батюшка, что-то говорит, потом поднимает несколько раз руки над тушей и уходит. Мужики, вооружившись топорами и ножами, разрубают тушу и разрезают мясо на куски. Люди выстраиваются в очередь и покупают его.

Возвращаемся мы на хутор уже после полудня. Мать и хозяйка довольны. Они купили по куску освященного мяса и обсуждают, что сготовить из него на праздничный ужин.

Наступает октябрь. Улетают последние журавли. Мне кажется, что мы живем на хуторе всегда. А то, что происходило раньше, это только сон. Солдаты провели нам телефон, и теперь можно звонить папе на работу.

Я каждое утро выпиваю большую кружку молока и съедаю ломоть очень вкусного черного хлеба, испеченного в русской печке. Воскресенье отец проводит с нами, и в этот день мать готовит щи с мясом. Батя считает, что я здорово окреп и поправился на хуторе. Поправилась и мать. У нее вырос большой живот. И она говорит, что скоро принесет мне братика или сестренку.

Итак, дядь, я приближаюсь к основному моменту. В тот день мать и Ирина раздевают меня и девочек и голышом выводят на порог дома. Чтобы мы не простужались, они через решето обливают нас ледяной водой. Затем растирают полотенцами и одевают во все чистое. Вымыт и прибран весь дом.

Хозяйка кладет белое полотенце к иконе Покрова Пресвятой Богородицы. По ее команде мы все становимся на колени и поем:

О, Пресвятая Дева Мати Господа высших сил, небесе и земле Царице, града и страны нашея всемощная Заступнице! Приими хвалебно-благодарственное пение сие от нас, недостойных раб Твоих, и вознеси молитвы ко престолу Бога Сына твоего…

Закончив пение, мы крестимся и кланяемся Пресвятой Богородице.

Подымаясь с колен, я ненароком выглядываю в окно. За ним мелькают и тут же пропадают широко распахнутые испуганные глаза и рваный треух. От неожиданности я кричу: «Мама!» — Все поворачиваются ко мне. «Там за окном кто-то есть», — уже шепчу я.

«Кто там может быть? Пойти, что ли, глянуть?» — говорит Ирина и, сдернув с гвоздя ружье, выходит во двор. Ее нет минут десять. И все это время мы сидим в каком-то оцепенении.

«Никого там нет. Тебе, Гена, показалось», — с придыханием, словно пробежав десять километров, говорит хозяйка. Ружья в руках у нее нет.

— Значит, Ирина вернулась без ружья? — переспрашивает меня дядя Кирилл.

— Да, — подтверждаю я.

— Интересно. А ты сказал об этом отцу? — спрашивает дядя Кирилл.

— Нет, конечно. Он приходит уже ближе к вечеру и с порога объявляет, что его вызывают в Москву. Я обо всем и забываю. Мать начинает реветь, а отец ее успокаивать: «Хорошую жену дала мне судьба. Терпеливую. Можно позавидовать. Даже слова не подберу, как назвать. Шура, у нас любовь, а где любовь, там и терпение».

А мне опять кажется, что за окном кто-то есть и что там кто-то плачет. Я говорю об этом бате. А он со смехом отвечает: «Ветер это, сынок. Ветер, он мастер и плач, и смех изобразить».

Мать опять к отцу со слезами: «Я люблю тебя. Я жить без тебя не могу и не хочу, но я устала». Батя снова пытается успокоить мать. «У меня работа такая, — объясняет он. — Ты же знаешь. И ничего нельзя изменить». А мать снова за свое: «Работа, работа, работа! Но неужели ты не можешь сказать своему командиру, что твоя жена беременна. Мне не нужны твои звания, повышения по службе. Мне этого ничего не нужно. Мне нужен ты».

Отец уже начинает нервничать и, чтобы не кричать на мать, чуть ли не шепчет: «Образумься, Шура! Все будет нормально. Понимаешь?» А мать еще больше расходится: «Я ничего не понимаю. Я только женщина. Понимать должен ты и отвечать за семью должен ты».

И вдруг я снова вижу за окном треух. «Папа! — кричу я. — За окном опять кто-то ходит!»

На этот раз батя реагирует. Он вмиг распахивает окно и выскакивает во двор. Раздается выстрел, второй. Кричит хозяйка хутора, плачут девочки.

В сенях слышится возня, дверь распахивается, и в комнату входит здоровенный детина, а за ним отец с пистолетом в одной руке и ружьем в другой. «Вот он и шастал под окном. Два раза из ружья по мне шарахнул, гад. К стене!» — рявкает батя таким голосом, что вся стеклянная посуда в доме звенит.

— Да, история, — задумчиво говорит дядя Кирилл. — Этого брат почему-то мне не рассказывал. Интересно. А что дальше?

— Дальше? Дальше с плачем вбегает в комнату хозяйка хутора, за ней девочки, — возвращаюсь я к повествованию. — Ирина падает перед отцом на колени, хватает руками его за сапоги и причитает: «Василий Максимович, родненький, не оставьте детей сиротами! Вы добрый, хороший! Это я ему ружье вынесла. А так бы он сам никогда, никогда. Простите его, ради детей простите его!»

«Простить?! — прерывает ее причитания батя. — Вон как пыряет глазищами. Это твой муж?»

«Муж», — всхлипывая, отвечает Ирина.

«Как муж? — переспрашивает ее отец. — Твой муж на фронте. Дезертир, значит!»

«Болен я, мне лечиться надо», — мычит стоящий у стены с поднятыми руками мужик в треухе.

«Вижу, какой ты больной, — говорит отец. — Ирина, выдерни ремень из брюк своего мужика. Давай, давай».

Ирина поднимается с колен, подходит к мужу и, плача, выполняет команду.

«Молодец, — держа под прицелом дезертира, продолжает отец, — а теперь этим ремнем свяжи ему руки за спиной. Правильно, только затягивай потуже. Хорошо». Ирина отходит от мужа. Девочки в страхе прижимаются к ней.

«Шура, — обращается батя к матери, — дай мне вон те ремни, что на кровати. — Мама молча подает их. — Садись на стул», — приказывает отец мужику в треухе. Тот все покорно исполняет. Отец связывает ему ноги, а все тело притягивает ремнями к стулу. Затем звонит по телефону и требует прислать на хутор машину с конвоем для сопровождения арестованного.

Солдаты увозят на машине не только дезертира, но и тетю Ирину с девочками. В доме мы остаемся втроем.

«Будем прощаться?» — спрашивает отец. «Будем, — тихо отвечает мать. — Иру посадят?»

«Откуда мне это знать» — злится батя. «А что будет с детьми?» — снова задает вопрос мать. «Не пропадут. В детдом отправят. У тебя, что, для прощания со мной только эта тема? — ледяным голосом спрашивает отец. — За коровой ходить не разучилась?» «Не волнуйся, не разучилась», — вымученно улыбается мать. «Что еще из скотины тебе оставить? Решай скорей, я уже опаздываю», — торопит батя. «При чем здесь скотина? Сколько мне куковать здесь вдвоем с ребенком? Потом мне же рожать!» — с широко раскрытыми от страха глазами восклицает мать. «Не знаю. Знаю только, что ты должна находиться здесь, таково решение», — торопливо целуя нас, говорит отец и выбегает во двор, где уже сигналит машина.

После отъезда бати мама со слезами на глазах укладывает меня в постель и уходит. Мне очень тепло и хорошо. Около меня примостилось что-то ласковое и приятное. Я засыпаю и глажу это что-то. И вдруг слышу крик матери: «Крыса!» Вижу в свете керосиновой лампы ее искаженное ужасом лицо и тоже кричу и плачу.

Нет, меня не испугала сама крыса. Я просто еще не совсем осознавал, какие образы и представления связаны у людей с этим животным. Но я любил мать и всем своим существом почувствовал ее страх и ужас, вызванный этой крысой.

Утром следующего дня я становлюсь часовым у дома со своим игрушечным ружьем. Этот пост я не бросаю до самого последнего дня нашего проживания на хуторе. Вывезли нас с него в январе, а в феврале у меня появился брат Валера.

А тогда отец уезжал в Тегеран для участия в ликвидации немецкого десанта, в задачу которого входило сорвать конференцию и физически уничтожить лидеров СССР, США и Англии. Потом он занимался подобной работой и при подготовке Ялтинской конференции.

— Ну и при чем здесь дезертир? Я же про бандита хочу узнать! — восклицает дядя Кирилл.

— Этот дезертир и есть бандит. Знаешь, что он мне говорил?

— Что? — переспрашивает дядя Кирилл.

— Мы тогда стояли у самого обрыва к реке. Он говорил: «Твой папаша как Бог судьбу мне определил — быть бандитом. Он меня на моем же хуторе арестовал. А я сбежал. Я в тот же день сбежал! Твой отец определил мою судьбу, а я определил твою. Ты — почище меня. Ты воровскую академию закончил! Твой отец после твоей смерти будет тобой гордиться». И уже готов был меня убить. Да не вышло!..

Глава V

— Почему с моей дочерью не дружишь? — никак не реагируя на мои заключительные слова, ни с того ни с сего вдруг спрашивает дядька.

— У меня с Ленкой нормально, — сбитый с толку, отвечаю я ему.

— Нормально! Какое слово нашел. Сестра она тебе, — ядовито замечает он и, помолчав, продолжает: — Сейчас пойдем домой, возьмем твою тетку Прасковью, Ленку и двинемся на кладбище. Большой грех забывать своих предков. До тех пор пока мы их помним, молимся о них, мы неуязвимы.

— Дядь, ты партийный, а говоришь о какой-то молитве, — пытаюсь теперь я зацепить его.

— Они, предки, основа нашего духа, а партийным, пожалуй, больше, чем другим, нужна сила духа, — усмехается он в ответ и продолжает: — Жизнь имеет смысл, если существует связь между нами и всеми теми поколениями, которые создали нас, а через грядущее поколение — с нашим будущим. Недаром люди говорят, когда знакомятся: «Скажи, кто ты был, а кто ты есть, я сам узнаю».

На кладбище, а точнее, на его остатках, мы оказываемся часа через три. Мне пришлось сбегать на конюшню за лошадью, дядьке — сходить в школу за женой, где она учительствовала, потом Ленка куда-то пропала…

На месте тетя Прасковья берет инициативу на себя. С ней мы пересекаем погост, выходим за его ограду и останавливаемся у расколотого замшелого камня.

— Здесь, — говорит она, — похоронен Джелал, твой пращур. Он был мусульманин, и поэтому его схоронили за оградой.

— Мы же русские, при чем здесь мусульманин? — удивляюсь я.

— Олег Юрьевич Якушин владел этими землями, — раскидывая руки и как бы охватывая все окрест, говорит тетка. — Он участвовал в русско-турецкой кампании и привез пленного турка себе в холопы.

— Так значит, получается, что этими землями владели Якушины? И почему же мне никто не говорил, что я потомок орловского помещика? — ядовито спрашиваю я дядьку.

— Зачем задавать вопросы, на которые всем известен ответ, — сухо бросает он.

— И двух лет не прошло, как Сталина не стало, а его соратники уже успели перелицеваться! — с язвительной усмешкой констатирую я. — А я помню, как вы, здоровенные мужики, тогда размазывали слезы кулаками. Как плакал, уронив голову на стол, мой отец.

— Дурак ты или прикидываешься? Неужели ты в самом деле думаешь, что о происхождении, скажем, твоего отца в органах не знали? Он же с сорок шестого года был в охране Сталина! Люди, преданные Отечеству на генетическом уровне, нужны были Сталину.

Кстати, тебе известно о том, что твоего деда Максима Максимовича красные расстреляли? Он воевал на стороне белых. Заболел тифом, и те, отступая, завезли его к жене, то есть к твоей бабушке Екатерине Дмитриевне.

Пришли красные. Согнали всех мужиков в центр села. Дед твой тоже оказался среди них. Он еще не оправился от болезни, и его сильно лихорадило. А был Максим Максимович только в нательной рубахе. Один из солдат, по акценту латыш, говорит: «Папы, тайте теплое что-то этому. Смотреть плохо, он трясется». Мать и принесла отцу шинель. А на ней погоны! Его тут же к стенке и поставили.

Закончили свое пребывание в селе эти борцы за счастье русских рабочих и крестьян тем, что взорвали церковь, мельницу, сожгли помещичий дом и капище Перуна. Погибли не только родовые документы, с капищем сгорели древние фолианты, свитки, дощечки, хартии со священными текстами. Так-то, племянник, решай задачку!

— В войну немцы осквернили кладбище, — дополняет мужа тетя. — Они сровняли с землей захоронение Максима Максимовича. По его и другим могилам, вминая кресты, ползали их танки. Гитлеровцы увезли в Германию мраморные надгробия Максима Денисовича и его жены.

— А пленный турок, говорят, был красивый, — невпопад встревает в разговор Лена.

— От этого красавца и забеременела Маша — единственная дочь вдовца Олега Юрьевича, — зло вставляет дядя. — Для дворянина это не только позор, но и изгнание из общества. Турка он засек до смерти. А насчет дочери сговорился с малоземельным, но многодетным казаком Щербаковым. Маша была просватана за старшего сына казака — Дениса. В приданое Олег Юрьевич пообещал пять десятин земли.

— И случилось неожиданное! — восклицает Лена. — Соседский помещик стеганул Дениса плетью за то, что он не поклонился ему. Тот выхватил у него ногайку и отхлестал ею самого помещика. Его приговорили к каторжным работам за самосуд. Вернулся Денис домой через шесть лет, но уже не Щербаковым, а Самосудовым. Такую фамилию ему дали на каторге. Маша его ждала. Вот могилы Дениса и Марии, — указала Лена на два грубо вырубленных из камня креста. — Это казацкие кресты.

— Значит, Денис и Мария поженились? — переспрашиваю я.

— Да, и Мария первого ребенка назвала Максимом. Кроме него, было у нее еще четверо детей, — отвечает дядя.

— За год до возвращения Дениса Олег Юрьевич вместе с пятилетним Максимом, которому дал свою фамилию, уехал за границу. Он считал, что отмена крепостного права и события, которые последуют за этим, — настоящее безобразие. Жил Олег Юрьевич со своим внуком то в Германии, то во Франции, потом в Москве или в Питере. Он дал первенцу Марии прекрасное образование. А вот в какой из столиц или в какой стране похоронил Максим своего деда, мы не знаем.

Хозяйство Олег Юрьевич оставил на управляющего поместьем Владимира Вячеславовича Кузнецова, пращура стоящей перед тобой тетки. Он был язычником, поклонялся богам, что были у русов, до принятия христианства. Владимир Вячеславович вел добропорядочный образ жизни, питался как вегетарианец и был честен до идиотизма.

— Был у меня еще и брат. Погиб в войну, — уточняет тетя Прасковья. — Вера, его жена, одна сына растит. Ты, я знаю, с ним дружишь. Ее считают ведуньей.

— Марии, — продолжает дядя, — хорошо знавшей характер Кузнецова, не стоило большого труда обвести его вокруг пальца. Сумела она заставить управляющего подготовить бумаги, с помощью которых прихватила все земли отца. Момент был очень благоприятный для таких дел после отмены крепостного права. Она оформила земли на себя и на всех детей, кроме Максима.

Максиму Денисовичу было за тридцать, когда он вернулся на родину. Пытался он поправить свое положение выгодным браком. Посетил некоторых состоятельных соседей, имевших девиц на выданье, но всюду встретил холодный прием.

— И на ком, ты думаешь, женился Максим? — спрашивает меня Лена. И сама же отвечает: — На дочке Кузнецова. Тот, видимо, хотел загладить свою вину перед Максимом Денисовичем.

— Мой пращур оказался далеко не бедным, — перебивает дочь тетя. — Максим Денисович с его помощью построил водяную мельницу и зернохранилище. Кузнецов на первых порах выделял ему средства на развитие его деятельности по скупке, продаже и переработке зерна. И Максим Денисович здорово преуспел в этом.

У него родились три дочери и сын, которому при крещении тоже дали имя Максим. Все они получили образование в Питере. Девочки там и замуж повыходили, и следы их в годы революции потерялись. Один Максим вернулся в родной дом и продолжил дело отца.

Погиб Максим Денисович по чистой случайности. Его придавило деревом во время заготовки дров. Натура у него была такая — во все дела влезал. Сам все контролировал до мелочей.

Революция нарушила традицию рода в вопросах образования. Не было возможности своевременно учиться ни у моего мужа, ни у твоего отца, ни у Анны.

— Грех не вспомнить и о твоих дедушке и бабушке по матери, хотя здесь и нет их могил. Они ведь из деревни Вороновки, — вступает в разговор дядя Кирилл. — Семья Щербаковых состояла из шести человек. Сами родители: отец Иван Федорович и мать Марина Ивановна, да детей у них было четверо: Яков, Ольга, Мария и самая младшая Александра — твоя мать.

Ивана Федоровича в армию не призвали из-за грыжи. Хозяйство Щербаковых сохранилось, несмотря на войну и революцию. Они даже немного разбогатели. В двадцать четвертом году твой дед Иван построил большой кирпичный дом. Он был строг, и все, включая и детей, трудились в полную силу. Мать твоя с малолетства за скотиной ходила. Особенно она дружила с телочкой. Та ее так любила…

А в двадцать девятом году в их деревню тоже явились красные. Их командир, росточком маленький, кудрявенький, в пенсне, поселился в доме Ивана Федоровича и от твоей бабушки требовал, чтобы Марина Ивановна ему к обеду каждый день подавала курицу. Был кудрявенький еще и часовых дел мастером, починил давно стоявшие у них ходики.

Первым делом эти «воины» запретили всем деревенским петь и плясать на улице и играть на гармошках и балалайках. Заметят, у кого из парней музыкальный инструмент в руках, тут же и отберут.

Потом начали обходить дома и лазить по сундукам. Все праздничные платья и костюмы у людей унесли. А ведь они у них передавались из поколения в поколение и были дорогие, многие из китайского шелка, женские костюмы и головные уборы, мужские кушаки золотом да серебром шиты, речным жемчугом отделаны.

Особенно досталось староверам.[8] Они ничего не хотели отдавать и взялись за топоры. Немало их расстреляли на месте. И часовщик при расстрелах кричал: «Мы уничтожим ваш великодержавный русский шовинизм!» Комиссары подчистую выгребли у них зерно и забрали всю скотину, а потом сожгли скит. Людей же погнали на стройки в Омскую область. Но староверы держались стойко. Твоя мать хоть и маленькой была, а помнит, как общинник староверов говорил: «Мы русы, и нам ли страшиться чужеземцев. Ликуя, мы возвращаемся в скит на Оми, в наш Асгард на берегу священного Ирия». Это Александра мне доподлинно рассказывала.

— Кстати, в этой связи, — перебивает мужа тетя Прасковья, — скажу тебе, Гена, вопреки школьной программе, как русская учительница. Царь Петр Первый, которого в учебниках представляют великим, был не лучше лихоимцев-комиссаров. Один пример! Он отменил русский календарь и ввел зарубежный юлианский. Русский календарь прекратил свое существование в 7208 году. Значит, русы, до введения юлианского календаря, осознавали себя народом, нацией уже не менее 7208 лет. Новый календарь пошел с 1 января 1700 года. Следовательно, Петр украл у нас пять с половиной тысяч лет родной истории. И еще к этому же. Русы использовали для обозначения годов не цифры, а буквы. Таким образом, письменность у нас существовала к 1700 году также без малого 7208 лет.

— Да хватит тебе, Прасковья! — сердится дядя Кирилл. — Ты думаешь, он что-то понял? Я сомневаюсь! — И продолжает свое: — Деревня и скит староверов располагались километрах в трех друг от друга. Праздники вместе справляли, детей женили, в тяжелую минуту помогали друг другу. И в этот раз мужики из Вороновки и Шарлино многих детишек, стариков да старух из скита у себя попрятали.

Щербаковых солдаты не трогали до самого последнего дня. А перед тем как уходить, обчистили до нитки. Твоей матери тогда двенадцать лет минуло. Крепенькой она росла. Смотрит, ее телочку кудрявый выводит, а она рвется, бедная, мычит. Не выдержала Александра такого злодейства, подскочила к этому часовщику да как толкнет его. А он возьми и упади прямо на борону, которая лежала вверх зубьями. И распорол себе мошонку. Его отправили в больницу, а Щербаковых присоединили к староверам. Всех, кроме Якова. Его не нашли.

Состав из щелястых вагонов с нарами для сна пригнали в Омск уже с первым снежком. Однако семью Щербаковых встречал не конвой, а Яков в каракулевой кубанке, шикарном пальто и хромовых сапогах. Расцеловавшись с родителями и сестрами, он объявил, что они едут в Москву. Документы на них оформлены и билеты куплены.

В тебе и твоих братьях кровь Якушиных, Самосудовых, Щербаковых и Кузнецовых. Ведь Максим Максимович взял в жены Самосудову Екатерину Дмитриевну. А твой отец женился на Щербаковой Александре Ивановне.

— И все-таки с Джелалом вся история чушь! — нервно восклицаю я.

— Сегодня очень сложно, почти невозможно что-либо доказать или отрицать со стопроцентной уверенностью, — говорит тетя Прасковья.

— Неправда! Неправда! Все это ложь с Джелалом! — кричу я. И вдруг все мое тело пронизывают судороги. Дергаются руки, ноги, голова. Я теряю сознание.

Придя в себя, я вижу тетю Веру Кузнецову, которая держит в своих ладонях мою голову, глядит мне в глаза и, улыбаясь, говорит:

— Очнулся, соколик, очнулся! Услышала Богородица молитвы наши! — А потом шепчет: — Завтра сядешь в поезд и он увезет тебя в Москву. Потихоньку-то все затрется. Залижет ветер, как ямку в снегу. Ты еще вырастешь, парень. Деревце смолоду в стволе тончит, а потом, как заматереет — руками не обхватишь. Ты еще знаешь какой будешь! Знай, род наш силен земледельцем Юрием, честью дорожащим Денисом, купцом Максимом, борцами с сатанинской властью и внутренними врагами державы Российской Максимом и Василием. В тебе благородство происходит от самих корней рода. Ты все трудности житейские не можешь не выдюжить! У тебя сын будет мужественный человек и внук, честью предков дорожащий.

Провожал меня на вокзал дядя Кирилл и на прощание сказал:

— Мой брат ради твоего спасения пожертвовал своей карьерой в органах. Помни это, парень.

Глава VI

Дверь в московскую квартиру я открываю своим ключом и прохожу в большую комнату. В ней за столом восседает вся моя семья и поет «Вот кто-то с горочки спустился…». Стол завален готовыми искусственными цветами и деталями к ним. Братья, увидев меня, выскакивают из-за стола и повисают на мне. Расцеловавшись с ними и родителями, я интересуюсь, указывая на искусственные цветы:

— Что это?

— Работа, — усмехается отец. — Как видишь, трудимся всей семьей. Ты прямо с поезда?

— Да, — отвечаю я.

— Пошли, пока мать тебе приготовит что-нибудь поесть, поговорим.

Мы проходим в его кабинет. Он подходит к окну и, стоя ко мне спиной, спрашивает:

— Ты знаешь, что главное для человека? — И сам же отвечает: — Не оскотиниться! В любой, самой сложной ситуации остаться человеком. — Затем резко поворачивается ко мне и жестко спрашивает: — Правда, что ты на хуторе стоял на часах?

— Да, — пораженный странностью вопроса, отвечаю я.

— В тебе, в том шестилетнем мальчике было что-то от одинокого «лесного царя», который охраняет священную поляну день и ночь с мечом в руке. Он охраняет святыню, не представляющую собой никакой материальной ценности. Он обреченно и воистину по-царски несет вахту высшего спасительного одиночества. Последний оплот мира традиций в деградирующей современности.

— Ерничаешь! — злюсь я.

— Нисколько! — говорит батя. — Кончились твои университеты. Я без работы. Правда, друзья меня в беде одного не оставили, предложения есть, но пока без работы. Как видишь, искусственными цветами на хлеб зарабатываем. — Отец снова отворачивается к окну, а заглянувшая было в кабинет мать, зарыдав, убегает.

— Пап, я на целину поеду. Там, говорят, неплохо зарабатывают. Буду вам деньги высылать! — С жаром говорю я.

— Это несерьезно, — охлаждает мой пыл отец. — Если ты хочешь работать на земле, то зачем отдавать свой труд где-то на стороне. Езжай к своему дядьке и работай в его колхозе. Я вообще не могу понять, зачем затрачивать огромные средства для развития земледелия у скотоводов. Казахи всю жизнь занимаются отгонным, кочевым животноводством. Надо поднимать земледельцев центральной России. Здесь кругом разор! Обеспечить бы техникой колхоз Кирилла, платить бы его людям как следует! Кому нужна эта целина? Ты, Ген, городской. Тебе надо идти на завод и приобретать специальность.

— На какой завод идти? — спрашиваю я.

— Ну, положим, на завод Ильича. Я читал в газете, что там набирают учеников токарей, — отвечает отец. — Да, вот еще, — поворачивается он ко мне, — приходила учительница из школы и сказала, что тебе осенью надо пересдать экзамены. Теперь это станет труднее. Надо совмещать подготовку к экзаменам и работу. Справишься?

— Думаю, что справлюсь, — отвечаю я. Да и что другое я могу ответить? Сказать, что я никогда толком не учился? Зачем? Он и так знает.

И вот я на заводе. Мастер подводит меня к длинному ряду металлических шкафов и, раскрыв один из них, говорит:

— Этот твой. Спецовку получишь на складе. Пока поработаешь подсобным. У нас токарно-револьверный участок. Мы главным образом делаем болты и гайки. Работают в основном женщины. Твоя задача подавать и заряжать пруты соответствующих размеров и граней. Детально все объясню тебе на месте. — И пропадает.

Почти час ищу я склад, а когда нахожу, то выясняется, что пришло время обеда. Кладовщица, крепко сбитая девушка с очень светлыми волосами, собранными в «конский хвост», какое-то время вглядывается в меня так, что я невольно одергиваю свой пиджачок. А потом строго, но и заботливо спрашивает:

— Ты обедал?

— Нет, — отвечаю я как-то глухо.

— Пошли в столовую. — Это приглашение, но звучит оно почти как приказ.

Я отмечаю про себя, что она очень хороша собой. Красота у нее вызывающая. В ней есть что-то породистое, тонко очерченный нос, несколько удлиненный подбородок и большие голубые глаза.

По рельсовому пути мы идем мимо рядов станков. Затем поднимаемся на второй этаж, где расположена столовая. За столами, покрытыми цветными клеенками, обедают рабочие, обслуживая их, суетятся официантки. Через пару минут одна из них находит нам свободные места. И тут же на столе появляются борщ, котлеты с картофельным пюре и квашеной капустой, граненые стаканы с компотом из сухофруктов.

— Ты пользуешься здесь большим авторитетом, — отламывая кусочек хлеба, говорю я кладовщице, чтобы как-то снять затянувшееся и не очень приятное мне молчание.

— Если у этой девушки, — указывает она на официантку, — стол окажется пустой, а кто-то из рабочих не успеет пообедать вовремя, она лишается премиальных. Хотя авторитет у меня тоже есть. Я комсорг цеха. Звать меня Света, а тебя? В накладной на спецовку только твоя фамилия.

— Геннадий, — отвечаю я.

— Комсомолец? — аппетитно уминая борщ, спрашивает она, не поднимая глаз.

— Не успел. Ты, кажется, не на допрос, а на обед меня пригласила? — сквозь зубы цежу я. Меня уже злит ее манера обращения со мной.

После обеда я получаю спецодежду, и на этом, как мне тогда казалось, мои отношения со Светланой должны закончиться. Но не тут-то было…

После первой получки, в конце рабочего дня, ко мне подходит парень:

— Меня звать Мирон. Я с товарищами работаю в соседней бригаде. Хотим с тобой поближе познакомиться.

— Хорошо, — соглашаюсь я. Через раздевалку и душевую мы идем в самый конец цеха и по металлической лестнице спускаемся в небольшое помещение. В центре его верстак с четырьмя тисками по бокам. С краю на широком вафельном полотенце бутылка водки, стаканы, буханка черного хлеба, крупно порезанная селедка, пара луковиц и с десяток сарделек. На скамье, придвинутой к верстаку, разместились трое мужчин. У старшего по возрасту на лбу шрам. Жестом он приглашает меня сесть с ним рядом. Я сажусь. Мирон, разлив водку, поднимает свой стакан.

— Выпьем за знакомство. Меня ты знаешь. А это Игорь Николаевич, — указывает он на мужчину со шрамом. Мы еще под стол пешком ходили, а он уже воевал. Вот Слава, — поворачивается Мирон к молодому человеку с несоразмерно большими руками и ступнями. — И наконец Федор, — кивает он в сторону белобрысого парня.

— Геннадий, — представляюсь я и как все беру стакан, но не пью.

На верстак возвращаются четыре пустых стакана и мой с водкой.

— Ты это что? За знакомство ведь. Не обижай товарищей, — давит на меня Федор.

— Нет, пить не буду, — отвечаю я.

— Уважаю людей, которые могут сказать твердо нет, — говорит Игорь Николаевич. — Не хочешь пить — не пей, но от закуски не отказывайся.

— Спасибо, — благодарю я и делаю себе бутерброд с селедкой.

— Мы тупорылые скоты и нам не нравятся человеческие лица, — продолжает свою мысль Игорь Николаевич. — Но если ты, Геннадий, поработаешь здесь год-полтора или более, то тоже станешь скотом. Суть в том, что эти существа, — кивает он в сторону своих приятелей, — не имеют будущего. Я тоже его не имею, хотя и закончил войну в звании лейтенанта. Образования не хватает. Солдат поднимать в атаку образования хватало, а пришел на завод — аут! Хотел в техникум поступить, куда там. Жена шум подняла. И правильно. Детей настрогал, значит, кормить надо. У меня их трое. Вкалываю в две смены. А что касается Мирона, Федьки и Славки, то им по линии образования война вообще кислород перекрыла. Понятно, кто к чему-то в жизни серьезно стремится, вечернюю школу заканчивает, потом вечерний институт. Уважаю их и завидую. Высокие, сильные люди, рукой не достать! Ты как по части образования?

— Не очень, — смущенно отвечаю я. — Наверное, я тоже не имею будущего.

— А конкретнее? — требовательно спрашивает Игорь Николаевич.

— Вначале я учился в барачной школе, — мямлю я.

— Вот что, парень, выкладывай все как есть, — сердится мой собеседник.

— Да, уж все как есть, — поддерживает Игоря Николаевича Мирон.

— А я и говорю как есть. В войну меня с матерью эвакуировали в Юго-Камск. Там она работала на заводе. Жили мы в бараке. Среди жильцов барака были и педагоги. А дети учились не все. Старшие, от двенадцати до шестнадцати лет, работали на заводе по десять, а то и по двенадцать часов. У младших не было зимней одежды. И городское руководство приняло решение о проведении учебных занятий с эвакуированными детьми не только в школах, но и прямо в бараках. С четырех до пяти лет, хотел я того или нет, но тоже был учеником. Поэтому я и говорю, что учился в барачной школе.

— А дальше? — строго спрашивает Игорь Николаевич.

— А дальше московская школа, — отвечаю я. И в памяти всплывает, как мы гурьбой входим в обшарпанный класс. Половина окон забита фанерой. Наша учительница Елена Никитична начинает урок со слов: «Дети, сейчас мы будем завтракать. Подходите по одному», — и выставляет на стол бутылку с рыбьим жиром, большой алюминиевый чайник с горячим желудевым кофе, кладет пакеты с яблоками и бубликами.

Мне не нравится пить каждое утро рыбий жир, но мне нравится ходить в школу и получать пятерки. А еще я люблю кататься у школы с ледяной горки. Я забираюсь на самый верх и скольжу вниз на ногах. Чаще я падаю, но иногда получается, и я доезжаю до конца. И сейчас я мчусь с нее бочком, чуть согнув колени. Еще немного, и победа! И тут ко мне подбегают Филька Николаев и Борис Дадонов. «Генка! — кричат они. — Беги скорее домой! У тебя мать в пожаре сгорела!»

Я мчусь сломя голову и у дома вижу отъезжающую «скорую помощь». С криком «Мама!» я припускаюсь за ней и догоняю, когда она замедляет ход на выезде из арки. Вцепившись в задний бампер, я какое-то время тащусь за машиной по асфальту, покрытому грязным снегом, но скоро, обессилев, падаю.

Я поднимаюсь. Кровь сочится с содранных коленей, пальто разорвано, шапки нет, но я ничего не замечаю. Ребята окружают меня и ведут домой…

— Ген, ты что замолчал? — спрашивает меня участливо Федор. — Если не хочешь, не рассказывай. Но если серьезно, у всех у нас детство как под копирку. Мы же твои товарищи…

И во мне что-то ломается. Я рос на других отношениях. У блатных одно понятие — бей своих, чтоб чужие боялись, или того хуже — убей своего! Сегодня из моих бывших корешей на свободе уже никого нет…

— Я попробую. Если, конечно, вам интересно. — И начинаю рассказывать: — Моя мать заправляла горящую керосинку, и произошла вспышка. Она хотела сбить огонь кухонным полотенцем, зацепила им керосинку и уронила ее на стоящую в углу десятилитровую бутыль с бензином, которую накануне зачем-то принес муж моей тетки с работы. Пламя мгновенно охватило всю кухню, но мать не растерялась. Она пробилась в комнату, схватила с постели ватные одеяла и стала сбивать ими огонь. Вызванным соседями пожарным делать уже было нечего. А у матери на теле не осталось живого места. Мать спасли, но в больницу к ней три месяца никого не пускали.

А дома мне становилось все хуже и хуже. Бабушка, как к ней ни подступайся, только ругалась. Ей было не до меня. У нее на руках внучка Таня, родители которой задыхались от туберкулезного кашля с кровью.

Мой двухлетний брат Валера тоже болел туберкулезом и находился на излечении в диспансере. А младший брат Володя чуть не умер без материнского молока в грудничковой лечебнице.

В школу я не ходил. Я каждый день ездил к Валере в диспансер. Подходил к окну его палаты и стучал. Старшие ребята меня уже знали. Они ставили моего братишку на подоконник, и мы смотрели друг на друга. Ему нравилось, когда я был так вот рядом.

Я не бросал брата до тех пор, пока мать не выписали из больницы. Естественно, что моя забота о брате сказывалась на учебе не лучшим образом.

— И все? — удивляется Игорь Николаевич.

— Да! — отвечаю я.

Все-таки инстинкт вора сработал во мне. Я сказал истинную правду, но в то же время я ничего не сказал. Я только поплакался.

— Ладно, Гена. Будем считать, что наше знакомство состоялось, — завершает разговор Игорь Николаевич.

— У каждого своя судьба! — восклицает беззаботно Слава. — Всё — баста! По домам пора. Пошли, Генк, выведу, а то заплутаешь.

Мы поднимаемся наверх. Слава протягивает мне руку:

— На занудность Николаевича не обижайся. Он в голову ранен, видел шрам? Два плюс два сложить не может. Раньше, наверное, очень хотел учиться, и сейчас, видно, охота не пропала. Всё к образованию сводит. Заходи, если что. — И, махнув на прощание, уходит.

Я иду в душ. Прежде чем повернуть кран, я смотрю сквозь окно на небо, сверкающее ярким, быстро растекающимся светом, а мысли мои здесь, на земле. Меня не отпускает то, что я утаил от Игоря Николаевича и ребят…

Я слышу музыку и вижу танцующих парней и девчат. Они пьяны. Мои братья в испуге забились за шкаф и тихо плачут.

В нашу квартиру входят соседи. Они ругают меня, кричат, что не станут терпеть этот притон, этот шум и грохот, у них с потолков осыпается штукатурка, а на меня управа найдется.

Я не знаю, что значит слово «притон», но чувствую — плохое. Мне хоть и десять лет, но я не могу понять, как и почему наша квартира превратилась в этот самый притон. Может, потому, что все произошло неожиданно и очень быстро?

С утра мы все грузим машину. Бабушка с тетей Аней, ее мужем и дочкой переезжают на новую квартиру. Они ее получили как туберкулезники. А когда они уезжают, маме становится плохо. Она просит меня вызвать врача. Я вызываю его по телефону. Доктор приходит через полчаса, осматривает маму и тут же вызывает «скорую». Мама подзывает меня:

— Деньги в гардеробе под постельным бельем. Завтра съезди к бабушке и попроси побыть с вами, пока я не выпишусь или пока отец не вернется из командировки. Если бабушка не сможет сама, пусть позовет кого-нибудь из родных. Хорошо бы одну из моих сестер пригласить.

Под дружный рев моих братьев — Валеры, которому было пять лет, и Володи — четырех лет, — маму выносят из дома на носилках.

Телефон звонит, когда я, успокоив своих братьев, готовлю ужин. Сухой женский голос в трубке, даже не спросив, кто слушает, сообщает, что у Щербаковой Александры Ивановны туберкулез почек и ей будет произведена срочная хирургическая операция.

Я видел немало фильмов о войне, где показывали работу хирургов. И в моем сознании тотчас возникает картина операции, только на операционном столе не абстрактный герой, а моя мать. Мне страшно, и я плачу.

Ни в первый, ни во второй, ни в третий день к бабушке я не еду. Денег в гардеробе много, и я с братьями живу, как мне нравится. В школу я снова не хожу. Завтракаем, обедаем и ужинаем мы в круглосуточной железнодорожной столовой, и обязательно с лимонадом, мороженым, а то и с конфетами. О маме мы тоже не забываем. Накупив разных сладостей, мы едем к ней в больницу, но нас не пускают и гостинцы не принимают.

Да, именно в тот день, когда нас не пустили к маме в больницу, в доме появляется рыжий Юрка из четвертого подъезда. Мы его угощаем, и он говорит:

— Богато живете. Мне бы хоть денек так пожить.

Потом какое-то время болтается по квартире, играет с братьями и уходит. На следующее утро я как обычно одеваю Валеру и Володю, чтобы идти в столовую на завтрак, открываю гардероб, сую руку под белье, но шуршания купюр не чувствую. У меня в руках жалкие гроши.

— Вот что, ребята, — обращаюсь я к братьям, — раздевайтесь. Столовая отменяется. Денег у нас осталось совсем мало, и каждую копейку мы теперь станем считать.

— А Юрка рыжий, — перебивает меня Валера, — у нас не копейки, а большие рубли из гардероба брал.

Юрка старше меня года на два и сильнее. Я сую за пояс кухонный нож и, плотно запахнув пальто, выскакиваю во двор. Рыжего я нахожу очень скоро. Он сидит, подняв воротник, в скверике напротив детской больницы и, перебирая струны новенькой гитары, с зажатой в зубах «беломориной» сипит:

— «Старуха ждет, когда мы с мухами подохнем, сначала друг мой, потом уж я…»

Я подсаживаюсь рядом.

— Хочешь, оставлю? — поворачивается он ко мне с «беломориной».

— Давай целую. На мои кровные папиросы-то покупаешь! Вот и гитару новую прибрел на деньги, что увел из гардероба.

— Сукой буду, у тебя ничего не брал! — Юрка щелкает ногтем большого пальца о зубы и проводит им под подбородком.

— Хотел бы тебе поверить, да не могу. Брат о тебе сказал. А он малец и врать еще не может.

Я распахиваю пальто и выхватываю из-за пояса нож. Юрка вскакивает со скамейки, но, не сделав и шага, падает от моей подсечки. Я кидаюсь на него и поднимаю нож.

— Генка, не надо! Меня заставили. Кабан заставил. Я ему деньги отдал.

— Ох! Какое дитятко невинное! — над нами, ухмыляясь, стоит Ундол. — Волк, перышко дай мне, — вырывает он из моей руки нож. — А эту суку бей. Не будешь ты его лечить, буду я! Вот, бери на прокорм детишкам, папаша безусый, — и Ундол сует мне за пазуху деньги. — Здесь в три раза больше того, что свистнул у тебе этот хмырь. — Затем броском, почти без взмаха, всаживает нож в спинку скамейки и, уходя, мягко как бы просит:

— Ты, Волк, загляни завтра в котельную. А ты Рыжий — сегодня.

Я выдергиваю свой нож из скамейки и направляюсь домой, даже не взглянув на жалобно скулящего Юрку…

Нет, я не должен давать волю воображению. Не раздумывая больше, я включаю душ. Горячая вода возвращает меня в реальную жизнь. За тонкой перегородкой я слышу голоса и смех моющихся женщин, а рядом со мной, в соседних кабинах мужчины обсуждают последний футбольный матч.

Я беру с полочки, прикрепленной к стене душевой, мыло и мочалку и, не жалея сил, начинаю быстро намыливать и тереть свое тело. Вода множеством струй, свистя, падает на меня и под лучами уже осеннего, но еще яркого солнца, проникающего через окна, вспыхивает, как ртуть или бездымное пламя, и мне кажется, что я весь горю.

Завернувшись в полотенце, я прохожу в раздевалку к своему шкафу и, одевшись, выхожу через проходную на улицу. Я иду по разбитому тротуару Люсиновской улицы, поднимая ботинками облачка пыли. Затем поворачиваю направо и, пройдя мимо нескольких домов с облупившейся штукатуркой, оказываюсь у метро «Добрынинская». Сегодня занятий в вечерней школе нет и я сразу еду домой. Спустившись по эскалатору в метро, я вхожу в подошедший поезд и привычно подпираю противоположную от выхода дверь. Поезд трогается и мчится по тоннелю. И этот тоннель меня уводит опять от действительности в воспоминания…

Я прихожу в котельную, как велел Ундол. Там меня встречает Кроха. С ним по металлической лестнице мы спускаемся в ее чрево. Внизу он хватает меня за руку и минут десять-пятнадцать тащит в кромешной тьме по тоннелю с осклизлыми стенами и полом. Наконец мы останавливаемся под люком, из которого брезжит тусклый желтоватый свет, поднимаемся по приставной лестнице и оказываемся в длинном коридоре со стенами из красного кирпича и рядом дверей. Кроха поднимает и ставит у стены лестницу, закрывает люк, а затем со словами: «Жди нас!» вталкивает меня в одну из дверей и закрывает ее с обратной стороны на защелку.

Испуганный и обескураженный таким обращением, какое-то время я не могу прийти в себя. Но, видно, не зря мне дали кликуху Волк. Меня приводит в себя нос. Он улавливает очень вкусные запахи. Я начинаю вертеть головой и обнаруживаю, что нахожусь в комнате без окон. Она освещается бронзовой люстрой со свечами. Стены комнаты оклеены красивыми обоями. Старинная, как в кино, мебель. Посредине — огромный стол. На нем пироги, красная и черная икра, овощной салат, селедка, колбаса, сыр, супница, графинчики с водкой и вином, кувшины с пивом и квасом.

И в тот миг, когда моя рука тянется к блюду с пирогами, появляются Ундол, Кабан и Кроха. Они в черных костюмах, белых рубашках и при галстуках. На ногах у них лакированные полуботинки. Ундол подходит к столу, отодвигает стул, садится, берет салфетку, разворачивает ее, кладет себе на колени и только после этого обращается ко мне, Кабану и Крохе:

— А вам что, особое приглашение?

Некоторое время за столом царит молчание. Все заняты поглощением пищи. Правда, по-разному.

Ундол ест со светской свободой и изыском. Я тоже не комплексую перед обилием столовых приборов — мой отец, когда в Москве, требует от домашних полного соблюдения правил этикета за столом. Остальные в основном пользуются руками и зубами. Ундол какое-то время с усмешкой наблюдает, как насыщаются его кореша, и говорит с поддельным возмущением:

— Волк, научил бы ты этих олухов обращаться с ножом и вилкой. — И продолжает уже серьезно: — Как видите сами, Иван прав. Волк сможет работать под пай-мальчика, ребеночка из интеллигентной семьи.

Кабан поднимает голову от тарелки и жестко, как приговор, произносит:

— Вот пусть завтра и покажет свои способности, чего толковищу разводить.

Ундол по-товарищески кладет руку мне на плечо:

— Видишь, Гена, не все тебе доверяют. А я верю в тебя и поэтому в штаб пригласил. Кстати, о нем очень мало кто знает. Он ведь находится под землей.

— А где под землей? — интересуюсь я.

— Помнишь место; где церковь сломали? Все снесли, сровняли, а про нижний этаж, что под землей, забыли. Мы в нем и находимся. Выходы отсюда в склеп, что на берегу, и в котельную. На месте котельной до революции, говорят, дом церковного старосты был, — объясняет Кроха.

— Ты что лепишь, ты кому лепишь?! — взрывается Ундол.

— Так ты же сам утверждал, что Ивана он и что доверяешь ему, — оправдывается Кроха.

Ундол пристально смотрит на Кроху и с сожалением делает вывод:

— Шестерить тебе еще и шестерить! — И обращается ко мне: — Гена, вот нас называют блатными, а на самом деле мы тимуровцы. Хотя это не совсем точно. Мы поступаем так, как поступали благородные люди Робин Гуд или капитан Немо. Ты, я думаю, читал о них или кино смотрел. Они бедным помогали. Смотри, Рыжий тебя обокрал, а мы тебе деньги вернули, и даже больше, чем у тебя было. А Рыжего Кабан наказал. По заднему месту ремешком походил. Притон из твоей квартиры шпана да голубятники устроили. Братишек напугали. Сию минуту твою квартиру, по моей просьбе, в порядок приводят, стирают, гладят, подмазывают, подкрашивают, полы натирают. Братишек твоих стригут и моют. И еще скажу, скажу с болью в сердце. На наш Дорогомиловский рынок нацмены лезут. Наших русских баб, детей последнего куска хлеба лишают. А они ведь под немцем были. Избы у них фашисты спалили. Многие в землянках по сей день ютятся. А мужики их погибли геройски. Рынок их спасает. Там они молоко, картошку, морковку, ягоду какую продадут и одежку себе, детям купят. А эти нацмены русских с прилавков теснят. И кто, скажи, кроме нас защитит их? Никто! Только мы. На завтра мы намечаем операцию, чтобы изгнать их. Я хотел тебе, как лидеру, предложить возглавить ее, но не могу. Ты должен идти в школу. И я, как старший товарищ, прошу тебя школу больше не прогуливать. Учиться станешь на пятерки. СССР нужны грамотные кадры, так как они решают все.

— Жалко, что Волка не будет. За ним все пойдут, а без него наших не освободить, — со слезой тянет Кабан.

Его поддерживает Кроха:

— Волк, ты столько прогуливал, что один день ничего не значит.

Я поднимаю глаза на Ундола:

— Кроха правду сказал. Один день ничего не значит. Если я нужен для такого благородного дела, то прошу тебя, пусть я прогуляю еще один день!

— Ладно, уговорил, — соглашается Ундол. — В девять утра соберешь ребят со двора в сквере напротив детской больницы. Скажи, чтобы взяли с собой сумки — грецкие орехи класть, навалом их будет. Подробнее тебе все объяснит Кабан. А теперь можно и повеселиться. Волк, спой нам! — Он достает из шкафа скрипку и начинает играть. — Люблю, когда ты поешь.

И я запеваю под его мелодию:

Старушка не спеша

Дорожку перешла.

Ее остановил милиционер:

— Стой, бабка, стой!

Меня не слушала,

Закон нарушила.

Плати же, бабушка,

Ты сто рублей.

— Ой! Милый, дорогой,

Я так спешу домой.

Сегодня мой Абраша выходной!

Вот в этой сумочке

Кусочек булочки,

Пол-литра водочки

и пирожок!..

— Эх, Волк ты Волчище! — со слезой в голосе восклицает Ундол. — Да разве мой папа о такой музыке мечтал для своего сына, когда нанимал для меня лучших преподавателей. Эх ты, мой маленький друг! Если бы ты знал, какое папа строил для меня будущее. Он мечтал сделать из меня профессора изящных искусств. Меня учили понимать классическую музыку, изобразительное искусство, архитектуру. Я с детства знал, что такое драгоценные камни и как их отличать от подделок. Эх, папа, папа! Душа твоя вылетела через трубу крематория фашистского концлагеря, и ты забыл обо мне. Почему ты ни разу не пришел ко мне, хотя бы во сне! — истерично воет Ундол и бьется головой о стену.

Размазывая по щекам слезы, он подходит к патефону, заводит его и ставит пластинку. По комнате разносится голос Лемешева: «Сердце красавиц склонно к измене…»

— К восприятию такой вот музыки готовил меня мой папа! — сквозь прорывающиеся рыдания выкрикивает Ундол, когда заканчивается пластинка.

Блатные не могут жить без театра — это я пойму много позднее.

Утром, чистенький, аккуратненький, с сумочкой в руке, я покупаю на рынке у грузина два кило орехов и ухожу. Минут через пятнадцать я возвращаюсь и обвиняю грузина в том, что он вместо двух кило насыпал мне в сумку только один. Грузин называет меня обманщиком, кричит, ругается, но я стою на своем. Очередь, выстроившаяся у кузова машины, с которой идет торговля, начинает возмущаться. Больше всех кричат играющие роль покупателей Кабан и Кроха.

— Сколько ты будешь заниматься с этим пацаном! Давай отпускай, не задерживай людей! — орет Кабан.

— Ну что, что ты смотришь? Дай по шее этому сопляку и гони его! — вторит ему Кроха.

Но как только грузин хватает меня за шиворот пальто, настроение очереди мгновенно меняется. Женщина, стоящая за Крохой, вдруг в голос начинает вопить:

— Ребенка бьют, детей убивают!

Инвалид, пристроившийся сбоку, чтобы получить товар вне очереди, поднимает к небу обе руки с костылями и мощно басит:

— Братцы, русских бьют! Все ко мне!

Рынок начинает шевелиться. В нашу сторону выдвигается организованная мной шпана. Как муравьи, они облепляют машину, и орехи текут в их карманы, сумки и даже наволочки. На помощь своему земляку бросается человек пять грузин. И один из них так прихватывает малолетку за ухо, что тот визжит как резаный и у него течет кровь. Это уже серьезно.

Вмиг по рынку разносится молва, что грузины убили голодного русского мальчика за орех. Колхозники, оставив без присмотра на прилавках товары, бросаются к месту происшествия, кто с топором, кто с камнем, кто с палкой. Даже безногий солдатик катится на своей тележке и орет:

— Дайте мне этого гада, дайте! Я его задушу, своими руками задушу! Братцы, за что мы воевали, если детей наших на нашей русской земле нацмены убивают!

С огромным трудом милиции удается вырвать из рук разъяренной толпы полуживых грузин.

После завершения операции пацаны сдают добычу Кабану в котельной. Он ханом восседает за самодельным прилавком и, закидывая назад голову, поет:

— Граждане, послушайте меня.

Гоп со смыком буду это я. Ха-ха!

Пропою я вам такую

Дорогомиловки блатную,

Чтоб банкиры лопнули от злости. Ха-ха!

Приехал из Америки посол. Ха-ха!

Дурак он был и глупый, как осел. Ха-ха!

Он сказал, что Гари Трумэн

План в Америке задумал,

Чтобы нас с лица земли стереть.

Я ему на это отвечаю: Ха-ха!..

За принесенные орехи Кабан одаривает кого рублем, кого трешкой, а кого и двадцатью копейками. Собранные от пацанов орехи он позднее сбудет на Центральном рынке.

А отец не знает, да и не может ничего знать о том, как живет его семья. Он выполняет то одно, то другое задание и почти постоянно находится в командировках.

Глава VII

У подъезда ко мне подходит младший брат Володя и объявляет, что дома меня ждет девчонка.

Я вхожу в комнату и вижу за столом рядом с отцом и матерью нашего комсорга Свету. Она одета в темный полосатый пиджак, такую же юбку и черные туфли с дырчатым узором. Я замечаю, что Света, держа чашку с блюдцем в руках, отнюдь не страдает застенчивостью. Напротив, она ведет себя так, будто приход в мой дом самая естественная вещь в мире. Никакого благоговения или особой почтительности. Просто любезность и корректность. Света рассказывает моим родителям о себе. Ее семья из Подольска. Они жили в большом деревянном доме бабушки. Три года, как перебрались в Москву. Отец — архитектор, а мама работает учительницей русского языка и литературы. Она тоже хочет быть учительницей и уже студентка первого курса пединститута. Должность кладовщицы — занятие для нее временное. Комсомольская работа ей необходима для будущей профессии. Нужно научиться общаться с людьми, особенно с молодыми.

— А ты что, уже старая? — ехидничаю я, устраиваясь за столом. И замечаю, что по лицу девушки пробегает тень то ли смущения, то ли неудовольствия.

— Помягче, Гена, — прерывает меня мать.

— Светлана, может быть, вы желаете побеседовать с моим сыном наедине? — обращается к гостье отец.

— Нет, нет, что вы! Какие у меня могут быть от вас секреты! — восклицает она, чуть краснея, но тут же быстро справляется со своей минутной неловкостью и строго говорит: — Я пришла как официальное лицо. Я у многих своих комсомольцев дома была. Теперь вот у Геннадия. Спасибо за угощение, все было очень вкусно. — Света встает.

— Нет, так просто мы вас не отпустим, — с широкой улыбкой батя поднимается из — за стола.

Он последнее время в прекрасном настроении, так как снова при деле. Отец работает теперь начальником районной автоинспекции Москвы. Он величаво толкает дверь в соседнюю комнату, где находятся мои братья, легким покашливанием прочищает горло и берет балалайку. Валера, Володя и мать становятся с ним рядом. Я настраиваю гитару. Мы ударяем с отцом по струнам, и маленькие, чистые аккорды, как цветы, повисают в воздухе. Мелодия «Лучинушки», выводимая мальчишечьими голосами Валеры и Володи, складывает их в букеты. И вот вступают отец и мать, а затем к ним присоединяюсь и я. Льется проникновенная, раскрывающая душу песня, нет, не песня — молитва. Светлана сидит, сложив руки, очарованная и околдованная. Лицо комсорга смягчается и приобретает какую-то детскую округлость. Наше выступление закончено, и Света просит отца:

— Василий Максимович, а вы не смогли бы мне помочь спеть песню «Вечерком на реке всякое бывает…». Я ее очень люблю.

— Я знаю эту песню, но ее лучше петь под гармонь, — замечает батя, — сейчас я ее возьму.

Принеся из кабинета свою двухрядку, он поудобнее устраивается и говорит:

— Что же, начнем, пожалуй, — и разводит меха.

Света поет бойко, весело, без всякого жеманства. При этом брови, нос, губы у нее как-то забавно подпрыгивают, и это вносит в ее исполнение некоторый юмор. Мой брат Валера смотрит на Свету не отрываясь, словно глазам его предстало зрелище, о котором он давно мечтал. Света, видимо, замечает особое внимание к ней Валеры и, допев, вновь обращается к отцу:

— Василий Максимович, а может, Валера споет?

Уши моего брата начинают пылать, да так, что смотреть на них становится больно.

— Почему бы и нет, — соглашается отец.

Прекрасный у нас получается вечер. Брат, не дожидаясь команды, расплывается в улыбке и затягивает «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина…». А отец подхватывает мелодию на балалайке. У Валеры получается здорово, петь он умеет, ничего не скажешь, во мне же поднимается дикая зависть к брату. Света упивается его пением, и в этот момент она прекрасна. На земле много красивых девушек, но только сейчас я осознаю разницу между красивыми и прекрасными. Нет на ее лице места всяким милым родинкам, пятнышкам, изъянцам, шрамикам. Я чувствую, что влюбляюсь в нее.

Позже Света начинает бывать у нас дома чуть ли не каждую неделю и постепенно становится в нашей семье своей. И понятно, когда она просит меня выступить на заводском новогоднем вечере, я ей как своей отказать не могу.

В этот Новый год очередь нашей семьи приглашать родственников в гости. К нам собираются приехать почти все они, и дел у матери невпроворот. Их хватило бы и на пятерых, но она управляется одна. Наша помощь просто не в счет при том объеме работы, который сваливается на нее. Главное для нас, мужчин, — это до зеркального блеска натереть, отполировать паркет и выбить ковры, с чем мы успешно и достаточно быстро справляемся. А затем мы устанавливаем и украшаем елку. Мать же стирает, гладит и вновь развешивает занавески с подзорами, раскидывает на мебель кружевные накидки и покрывала. Больше всего она уделяет внимания скатертям и салфеткам, которые должны украсить праздничный стол. Мать их кипятит и стирает до тех пор, пока они не приобретают молочную белизну, и только после этого крахмалит. До первозданного блеска ею чистятся вилки, ножи и ложки, специальным составом моется хрусталь и праздничные сервизы. Это ее лицо.

По подсчетам отца, к нам приедет не меньше двадцати пяти-тридцати человек. Но нельзя сказать, чтобы это было обременительно для нас. Так уж повелось, что родные большую часть угощений и напитков привозят сами, причем каждая семья стремится похвастать своим фирменным блюдом.

С утра помочь матери готовить приезжают ее сестры. И сразу жизнь на кухне закипает. Слышатся бряцание сковородок и кастрюль, шипение, бульканье, фырканье и самое главное — запахи. Удивительные запахи праздничных блюд ползут по всей квартире. Отец, готовясь встречать гостей, надевает выходной костюм.

Первыми на «Победе» прибывают из деревни дядя Кирилл с женой и дочерью. Они привозят для стола перед самым отъездом забитых барана с поросенком и десятилитровую бутыль самогона.

— Вася, братишка, — говорит он, обнимая отца, — я понимаю, что мы рановато, но сам знаешь, по нашим-то дорогам, да зимой…

Извинение вполне уместное, если учесть, что не было еще и десяти часов дня. Покормив ранних гостей, мать отправляет их отдыхать. Мы с отцом и братьями устанавливаем столы, а мать с тетками их сервируют. И только после того как елка загорается праздничными огнями, а на сдвинутых столах, покрытых белоснежными скатертями, вырастают пирамидки из салфеток и начинают играть светом хрустальные грани бокалов, рюмок и стопок, я еду на заводской новогодний вечер.

Мое выступление на вечере имеет успех, и Света очень довольна. Из клуба мы выходим вместе и я, между прочим, интересуюсь, где и как она собирается встречать Новый год. Света сообщает, что родители уехали на праздничные дни в Подольск. Звали и ее, но она не смогла, так как надо было организовывать и проводить концерт. А Новый год она, наверное, будет встречать с подругами. Я ей предлагаю пойти к нам. И она тут же соглашается.

Мы со Светой входим в квартиру и видим за столом буквально всех — бабушку, тетю Анну, дядю Костю и Татьяну; семьи Самосудовых, Щербаковых, Кузнецовых, Гришиных и Никуличевых. В кругу родни мы провожаем старый год и под бой курантов встречаем новый. А затем поднимается дядя Володя Самосудов, секретарь ЦК профсоюзов:

— Я предлагаю выпить за Якова Ивановича, руководителя артели мебельщиков. Это он всех нас спас от уничтожения троцкистской сволочью! — И продолжает: — К их деревне прибился перед революцией некий Семиоков. Руки у него не из того места росли, и в работники его никто не брал. А Щербаковы взяли. И этот пролетарий после семнадцатого года занимает в Москве руководящий пост. Становится домоуправом. По тем временам должность не шуточная. Сами подумайте — Семиоков прописывает, дает разные там справки. И Яков Иванович, когда его родителей и сестер ссылают, находит Семиокова. Тот, не спрашивая документов, устраивает его на работу. И принимает меры к спасению всей семьи Щербаковых. А позднее, когда Щербаковы укрепились в Москве, потянулись к ним и мы. В комнатенке Якова Ивановича спали порой по очереди, и на кроватях, и под кроватями. Эта комнатенка стала для меня, для Василия, для Кирилла, да что я перечисляю, наверное, для всех тогда — местом старта, начала.

Тост поддерживается, а потом начинаются разговоры. О новой марке нержавеющей стали говорит дядя Вася Самосудов — заместитель директора металлургического завода. Дядя Володя вспоминает о том, как он, будучи секретарем Орловского обкома партии, организовывал партизанское движение. В беседу вступают и дядя Яша со своими проблемами, и дядя Кирилл.

Мои двоюродные братья и сестры, а их за столом двенадцать, не обращая внимания на старших, переглядываются между собой, похихикивают, многозначительно жестикулируют, привлекая внимание Светы. Я шепчу ей на ухо, что пора смываться. И мы меняем согретое теплом моих родственников застолье на ночной новогодний мороз улицы.

Народу на Можайке много, и все гуляющие идут к центру. Мы вливаемся в общую массу, идем до Ленинской библиотеки и далее выходим на Манежную площадь. В центре ее огромная ель, светящаяся сотнями огней. Вокруг смех, пляски, танцы. Дед Мороз поддерживает всеобщий подъем, поздравляя через каждые пятнадцать-двадцать минут всех гуляющих с Новым годом. С лотков продают шампанское, вина, водку, выпечку, бутерброды с колбасами, красной и черной икрой, мясные деликатесы, шашлыки, конфеты и фрукты. Мы проходим по Лубянке, и я показываю Свете клуб, на сцене которого неоднократно мальчонкой пел и плясал вместе с отцом.

— Ген, а откуда в тебе это цыганское? — спрашивает Света. — Вот когда сегодня ты пел, ты пел как настоящий цыган! И если бы я не знала вашу семью, я бы сказала, что ты цыган.

— Это было в войну, — отвечаю я. — Представь себе барак. Зажигается свет, громкие и резкие голоса, топот ног будят меня. Мать, уже одетая, говорит мне на ходу: «Я тебе оставляю две картофелины и кусочек хлеба. Пей чай. Я ухожу на работу». Свет гаснет, и я снова засыпаю. Сквозь сон я слышу какой-то звон и пыхтенье. Я открываю глаза. Из-под кровати появляется алюминиевый таз. «Это наш таз, — возмущаюсь я. — Не трогай!» Из-за простыни, отделяющей наше жилище от остальных, высовывается голова Гали — девочки лет тринадцати-четырнадцати: «Что ты жмотничаешь? Не съем я ваш таз. Мне после ночной смены помыться надо». Я отворачиваюсь от девочки: «Мамка ругается. Пользуетесь тазом, а не моете». — «Я всегда чистый ставлю на место».

На пол падают замасленные до блеска телогрейка, ватные штаны, солдатский ремень и гимнастерка. На табуретку кладутся майка и трусики. Девочка моется. Я подхожу к ней, ладонью зачерпываю из ведра подогретую воду и протираю себе лицо.

«Грязнуля, когда последний раз мылся-то? — спрашивает Галя. — Хочешь, помою?» — «Нет. Я с мамой недавно в баню ходил», — бурчу я.

Хлопает дверь, с клубами пара в барак вваливается одноногий комендант и сразу начинает кричать: «Барак сгноить хочешь?! Баню устроила! Я тебе покажу. А ну все убирай. И чтобы полы досуха вытерла! Безобразница!» Снова хлопает дверь, и комендант скрывается за клубами пара.

Я ухожу вслед за ним, оставив картошку и хлеб маме. Я найду, где поесть. На улице еще темно и освещенные окна госпиталя видны прямо из барака. Мне надо успеть туда к завтраку, и я бегу очень быстро. Мороз пощипывает нос и щеки. Снег скрипит под ногами. Одному на улице страшновато. Через главный вход меня не пропустят, и я по сугробам пробираюсь вдоль забора к лазу. С трудом разгребаю руками снег, отодвигаю немного доску и протискиваюсь в щель. Через черный ход, где угольная яма, прохожу в лечебный корпус…

Мой рассказ прерывают налетевшие на нас ряженые — девушки, одетые парнями. Они со смехом затаскивают нас в какой-то двор. А там вокруг елки веселится не только Дед Мороз, но и разные чудища с козлиными, лошадиными, бычьими и ослиными головами. Они «пугают» нас своими дикими шуточками и выходками. Над нами «измываются» ведьмы и черти, одетые в какое-то отрепье. Баба Яга[9] на метле «летает» надо мной и Светой. Добрыми нам кажутся только поющие дети. У меня в кармане несколько шоколадных конфет, взятых с праздничного стола. Я отдаю их ребятишкам, и Дед Мороз дает команду чудищам нас отпустить.

Через Варварку мы выходим на Солянку — и вот уже дом Светы. Он стоит напротив ворот с двумя львами, чуть правее, если смотреть из центра. Однако Света не идет домой, а требует продолжения рассказа.

— Ну, что же, — соглашаюсь я, — если интересно, слушай. «Цыганенок! Сейчас он нам спектакль устроит!» — увидев меня, восклицает один из легкораненых. «Его надо покормить вначале», — замечает другой — лежащий. Как потом выяснилось, цыган. «Да он русский, черненький только. Ты по солнышку ходил?» — спрашивает пожилой солдат. «Дедушка, я по солнышку не ходил. Я по земле ходил, а солнышко на меня светило», — уверенно поправляю я солдата.

Раненые окружают меня. С шутками и смехом снимают пальто, шапку, развязывают шарф.

«Мальчик, подойди ко мне», — зовет цыган. Я подхожу. «Мамка есть?» — спрашивает он. «Есть, — гордо поднимаю я голову. — Она снаряды на станке делает. Врагов убивать!» — «Это хорошо, когда мамка есть», — тихо произносит он, гладя меня по голове.

Через минуту я уже сижу за столом, уплетаю манную кашу и запиваю ее какао. После сытного завтрака я устраиваю концерт. Что мне сказать о своих артистических способностях того времени? Единственное, что я старался. И все-таки артист я был, наверное, не очень плохой, если со мной стал заниматься раненый в ноги цыган. Он меня учил петь песни на свой лад. Так, как поют их цыгане.

— Горюшко ты мое, — как-то по-бабьи шепчет Света. — Пошли ко мне.

— А к тебе можно? — задаю я дурацкий вопрос.

В ответ она обдает меня волной нежности, даже не прикасаясь. А потом целует и что-то говорит, а я уже и не понимаю смысла ее слов, но каждое из них мне кажется ярким хрупким цветком, высеченной искоркой, легкой бабочкой.

«Жизнь задолжала мне, — мелькает в моем сознании, — меня все время теснят и давят. И может, вот сейчас на мою долю выпадет кусочек цветного солнечного счастья, осколок радости, веселая ярмарка, карусель…»

Света вводит меня в прихожую.

— Раздевайся, — командует она.

И сама быстро сбрасывает с себя пальто, стягивает полусапожки и кидает на вешалку белый шарф. Я следую ее примеру. Света подает мне домашние тапочки — надевай, отцовские — и зажигает свет.

— Это — зала и одновременно папина мастерская. Там — спальная отца с матерью и вон та комната — моя, — тоном экскурсовода говорит она. — Хочешь посмотреть?

И, не дожидаясь моего согласия, распахивает передо мной дверь. Я вижу у стены тахту, у окна — письменный стол, в углу — шкаф.

— Заходи, садись, не стесняйся, — указывает Света на тахту и первой плюхается на нее. Я пристраиваюсь рядом.

— Подожди, я сейчас, — вдруг вскакивает она и скрывается за дверью.

Через некоторое время Света возвращается с чашкой изюма, но уже в халатике, и садится на старое место, подобрав под себя голые ноги. Она берет из чашки несколько изюмин и на ладони протягивает мне. Я захватываю их с ее ладони прямо губами, и мы смеемся.

— Хорошая коняшка, не кусается, — говорит Света, а сама внезапно прихватывает зубами мне ухо и тут же быстрой змейкой скрывается за моей спиной.

Я резко поворачиваюсь, хватаю ее на руки, поднимаю и кружу. Поясок ее халатика развязывается, и распахнувшиеся полы обнажают тело девушки.

Во мне все взрывается и закипает. Я падаю на тахту вместе с ней. Света лежит на моей груди, и я слышу, как бьется ее сердце.

Неожиданно она с маху бьет меня по лицу. В ответ я сжимаю с неистовой силой ее плечи, а потом растворяюсь в ее нежности. Я разливаюсь в ней, все прошлое исчезает, стирается. Я возрождаюсь иным созданием, чистым и счастливым.

А через пару дней на заводе, моясь под душем, я обнаруживаю, что на моей груди больше нет медальона, подаренного Кариной…

Мой образ жизни после новогодней ночи в корне меняется. Света, не спрашивая меня, вешает на стену в нашей квартире ею подготовленный мой распорядок дня — с красными, черными и синими энергичными линиями. На письменном столе раскладывает аккуратными стопочками мои школьные тетради и учебники. Она составляет каталог нашей домашней библиотечки, выясняет, сколько книг из нее я не прочитал. И список этих книг тоже оказывается на стене. Не жалея моего самолюбия и своего времени, она методично заполняет пробелы в моих знаниях школьной программы. И своего Света добивается. Я выхожу почти в отличники.

На заводе меня принимают в комсомол, а через два месяца по ходатайству комитета комсомола завода переводят в бригаду слесарей-инструментальщиков. И не учеником, мне присваивают второй разряд. «До того я стал хорошим — сам себя не узнавал!» — вроде бы так писала Барто.

Однако все сильнее и сильнее у меня возникает желание взбунтоваться. Мне кажется, что Светлана неведомым способом меня напрягает, заводит, и я от этого верчусь. А вдруг она выбирает не мои обороты, не ту частоту вращения? А может, я сам по своей воле кружусь? У меня же многое получается. Но от этих всех побед я не получаю никакого удовольствия. Нет смака!

«Все, хватит! — говорю я себе. — Надо кончать с этим правильным образом жизни. Баста!» Бог ты мой, отчего же я такой родился! Все время меня, как медведя, кто-то держит на цепи. Света думает, что поняла мою суть, или считает, что поняла, и вот совершенствует меня. Она желает мне добра, желает видеть меня хорошим. А мне тошно. Я нервничаю и раздражаюсь. Домашним и Свете с каждым днем со мной все труднее и труднее.

А тут еще мои новые кореша посчитали необходимым со мной разобраться.

Как-то выхожу я из проходной и вижу: стоит троица. Мирон говорит:

— Давно не виделись, Ген. Пошли, прогуляемся.

— Опять водку, что ли, пить? — спрашиваю я.

— Комсомольцам мы не ставим, — с издевкой отвечает Федор.

А Слава становится за моей спиной и, подталкивая меня своей огромной лапищей, бубнит:

— Ну, пошел, пошел, чего стоять-то зря.

Мы переходим улицу и заходим во двор, заваленный строительным мусором. Кроме вспугнутых нами кошек, здесь никого не видно. Уныло, пустыми глазницами смотрят окна. А из раскуроченных дверных проемов тянет мертвой сыростью.

Внезапно я получаю сзади мощный удар Славы и лечу в сторону Мирона, тот бьет меня в солнечное сплетение. Затем я нарываюсь лицом на кулак Федора и падаю в снег.

— Стоп, мужики, лежачих не бьют, — слышу я голос Мирона.

Я чуть приподнимаюсь на локтях и утыкаюсь в три пары грязных, разношенных ботинок. Взгляд мой скользит выше, по мятым, потрепанным брюкам. Я встаю на одно колено и вижу телогрейку, два стареньких демисезонных полупальто и, наконец, смеющиеся рожи. Миг, и я, оттолкнувшись от земли всеми четырьмя конечностями, выпрыгиваю из окружения.

— Заплутался ты, Генк, — хохочет Федор. — Заплутался!

— Кончайте ржать, суки рваные! — кричу я.

А они еще громче заливаются, аж заходятся от смеха. Плохо это или хорошо, но только все еще сидит во мне старое, воровское. Я выхватываю из кармана нож-прыгунок и давлю, где следует. Щелкнув, выскакивает лезвие, и мои кореша тут же стихают. Щелчок этот доходит до них сразу, словно я не пружину ножа-прыгунка нажимаю, а какие-то кнопки в них самих. Я знаю, что все они деревенские, но, видно, в Москве уже пообвыклись, и им стали не в новинку разные звуки и щелчки, какие можно услышать в закоулках города; и этот негромкий коротенький щелчок многое им сообщает обо мне, и они пятятся.

— Объясните, в чем дело? — уверенно и спокойно спрашиваю я и убираю нож в карман.

— Мать мне написала: неужто, сынок, ты все еще подсобный на заводе? — говорит Федор. — А я ей отписал: нет, мама, я уже не подсобный, я теперь слесарь-инструментальщик. Это такая специальность, с которой нигде не пропадешь. А написал я так, потому что меня пообещал перевести в инструментальщики сам начальник цеха. Но никаким инструментальщиком я не стал, а как был подсобным, так и остался. Им стал ты.

— Ты дорогу Федьке перебежал! А еще плакался перед нами, хорек вонючий, сиротой казанской прикидывался, — набрасывается на меня Слава.

— Это тебя Игорь Николаевич за простака держит. А я сразу понял, что ты не тот, за кого себя выдаешь, — поддакивает Славке Мирон. — Но хоть что-то человеческое в тебе есть? — И, не дождавшись моего ответа, завершает: — Ладно, не будем политпросветом заниматься. Мало мы тебе дали. Но мы памятливые.

Я отворачиваюсь от троицы и молча иду со двора.

«Суки, — думаю я про себя. — А хрен им! Что я, собственно, виляю? Все, что я делаю, все правильно!»

Однако настроение у меня после этой встречи не лучшее. И дома, когда отец с матерью начинают выяснять, откуда у меня на лице синяки, я в ответ рычу:

— Есть синяки, нет синяков на моей физии — мое дело! Я взрослый человек. И какая у меня судьба есть, такая и есть. И без вас у меня хватает бед и прочих обстоятельств.

Расходимся мы по разным комнатам, стыдясь друг друга.

Между мной и родителями вырастает мертвящая глухая стена. К тому же наш инцидент, как метастазы, расползается по всему дому и куда-то уходят из него семейная теплота, нежность и веселье. Родители и братья начинают сторониться не только меня, как прокаженного, но и друг друга. Все становятся раздражительными.

Однажды утром я слышу крик матери:

— Ты меня ненавидишь! Ты жесток со мной!

— Шура, с чего это ты вдруг разошлась? Успокойся, — раздается голос отца.

— Сколько я могу терпеть?! — визжит мать. — Что за привычка у тебя разбрасывать всюду грязную одежду? И ребята с тебя берут пример. Ты это делаешь нарочно!

Все заканчивается ее рыданиями и громким стуком двери уходящего на работу бати.

Я избегаю их обоих. Больше я избегаю отца. Он и раньше не сюсюкался ни со мной, ни с братьями, но он был открыт, доступен, всегда вникал в суть наших ребячьих проблем. А нынешние его сухие нравоучительные беседы можно соотнести лишь с надписями на стенах и столбах: «Стой! Высокое напряжение!», «Курить — здоровью вредить», «Пьянству — бой!». При этом лицо его серо и неподвижно. Когда батя дома, Валера с Володей сами прекращают игры и смолкают.

Во время обеда отец, как и прежде, сидит во главе стола, и мать продолжает подавать ему первому тарелки с едой. И он, как всегда, рассказывает о своем прошедшем рабочем дне. Но теперь то, что он говорит, никому не интересно. После обеда батя устраивается на диване, обложившись книгами и газетами, и делает вид, что читает.

Мне до боли жалко отца. Куда делся командир с зычным голосом, решительный и быстрый, как молния, певун, танцор и весельчак, верящий в меня и мгновенно протягивающий мне руку помощи. Поднимается во мне нежность и к матери, убирающей со стола.

Однако вскоре возникает дело, которое начинает жечь мою душу, вызывает во мне страсть, одержимость. Все остальное перед ним блекнет. Мне кажется, что наступает мой час.

Он появляется в цехе совершенно неожиданно. Ему уже под сорок. На нем пальто с поясом и фетровые белые сапоги — бурки. Такие сапоги обычно носят руководители на периферии. Голова несколько откинута назад. Он подходит к моему верстаку и спрашивает:

— Вы Геннадий Якушин?

— Да, — отвечаю я. — А в чем дело?

— Мне вас рекомендовал мой знакомый, присутствовавший на новогоднем концерте в заводском клубе. Ваше выступление ему очень понравилось, — говорит он. — Я Аркадий Ефимович Тонников — актер.[10] Я из Тара, что на слиянии рек Иртыша и Тара. Хочу для начала в Москве организовать при заводе театральную студию. Вас не затруднит зайти после смены в клуб?

— Зайти в клуб не проблема, — усмехаюсь я, — но мне кажется, что-то ваш знакомый напутал. Я на концерте пел, а не стихи читал.

— Отнюдь. И вот что я скажу, Геннадий. Вы разрешите к вам так обращаться?

— Почему же нет! Называйте.

— Актер — он есть или его нет. Вот и все. Вам понятно? И еще скажу вам на прощание. В вашем лице есть что-то благородное и держитесь вы, как ас.

Вечером мне делать все равно нечего, и я иду в клуб.

— Вы читали комедию Грибоедова «Горе от ума»? — с лету задает мне вопрос Тонников, как только я появляюсь в клубе.

— Не читал, а что? — отвечаю я вопросом на вопрос.

— Какое счастье, что вы не читали. Мы вместе будем прямо сейчас читать эту комедию. Вместе! Раздевайтесь.

Он открывает небольшую книжечку и торжественно произносит:

— Действующие лица… — Аркадий Ефимович читает спокойно и невыразительно, но его ровный голос проникает в мое сознание и что-то задевает там. Мне интересно.

Два вечера я слушаю его, а на третий — мы делимся впечатлениями.

Тонников говорит:

— Геннадий, вы, наверное, удивитесь, но меня уже очень давно мучает загадка. А кто же такой Чацкий? Правда, его мировая литература ставит рядом с образами «опасных мечтателей» — с Дон Кихотом, Гамлетом, насмешливым и одиноким Альцестом. Я в какой-то мере с этим согласен, но не во всем.

— А меня, знаете, — в тон Аркадию Ефимовичу пускаюсь я в рассуждения, — здорово злит предательство Софьи. Чацкий ее любит, а она пускает слух о его сумасшествии. Как верить после этого женщинам? А кому толкает Чацкий свои мысли, кому их говорит — Фамусову, Скалозубу, Молчалину, на бале — бабулям?..

В течение месяца театральная студия Аркадия Ефимовича почти полностью оказывается сформированной. И он принимает решение ставить комедию «Горе от ума». Мне Тонников доверяет роль Чацкого. Он объясняет это так:

— Мне кажется, что наряду с благородством внутри вас зверь. Вы замечали за собой, что вы ходите, как зверь? Сильный и бесшумный. Знаете, а это интересно. Зверь, одинокий волк, флажками красными обложенный. А почему бы и нет? Это как следует надо продумать. Как выразился Пушкин, по своей «нагой простоте» комедия — произведение новаторское.

Из его слов я ничего не понял.

Прошло время. Из студии я не ухожу. И самое удивительное в том, что я после занятий со Светой достаточно благополучно сочетаю театральную студию с учебой и работой. И нигде у меня не появляется проколов. Большую часть времени я провожу вне дома и сплю по пять-шесть часов. Я продолжаю встречаться со Светой, но только у себя дома. Возможности для повторения новогодней ночи у нас нет. Видимо, это и является одной из причин того, что мы постоянно ссоримся в последнее время.

В один из вечеров в гримерной клуба, где стены вместо обоев оклеены афишами, мы пьем чай из огромного самовара. Мы — это Виктор Сизов, представительный мужчина, работающий электротехником, будущий Фамусов; Тамара Коробец из заводоуправления, ей предложено сыграть Софью Павловну; худой и длинный Женя Гридин из конструкторского отдела, намеченный быть Молчалиным, и я. А вообще-то в комнате сидит человек пятнадцать.

Женя с Виктором продолжают свой вечный спор, как они говорят, о сути комедии. Оба мыслителя до такой степени погружены в полемику, что у них нет никакого желания спуститься на грешную землю. А у меня свои задумки. Я хочу привлечь внимание к своей особе Софьи Павловны, то есть Тамары. Очень она интересная девушка, непосредственная, прибегает на репетиции всегда веселой, оживленной. И сегодня я в который раз дивлюсь и даже завидую ее жизнерадостности. Ей лет восемнадцать, и я бы не сказал, что она красива. У нее треугольное лицо и вздернутый нос. А поражают ее яркие, почти зеленые глаза с приспущенными уголками и золотистые вьющиеся волосы, спадающие на плечи. Они мне кажутся золотыми.

И вот на удивление всем я встаю из-за стола и начинаю громко декламировать целое явление из пьесы. Как только я замолкаю, Тамара бросается ко мне, повисает на шее и кричит:

— О, мой любимый, не виноватая я, не виноватая я! Это все Грибоедов! Это он, подлец, свел меня с Алешкой Молчалиным. Разве я сама на такое бы пошла? Да не в жизнь. Чацкий, прими меня назад.

У присутствующих эта сцена вызывает сначала смех, а потом громкие аплодисменты. Все это наблюдает и Тонников, войдя незамеченным в гримерную. Аркадий Ефимович дожидается окончания овации и выходит в центр комнаты. На нем уже нет фетровых сапог. Он в добротном черном костюме, белой рубашке с бабочкой и новеньких ботинках.

— Друзья мои, — обращается он к студийцам. — Я вместе с вами получил величайшее удовольствие от прекрасного экспромта. Тамара и Геннадий — талантливые люди. Но к таланту нужно еще приложить и умение. Эти слова я отношу ко всем вам, друзья мои. Надо учиться. Вы спросите, где учиться? Здесь же, в студии, в процессе работы. Мы будем заниматься дикцией и речью, сценическим движением, танцами и многим другим. Поставить Грибоедова — это не один и не два месяца тяжелого, упорного труда. К тому же студия не основное ваше занятие. Но вы все любите театр, и в этом залог успеха.

На каждой репетиции Тонников ставит перед нами новые задачи. Он кричит, носится по сцене, как сумасшедший, объясняя мизансцены. Втолковывает нам суть той или иной роли. Режиссер ищет, все время что-то ищет. Он добивается какого-то общего ритма, он пришлифовывает нас друг к другу и хочет, чтобы мы вели себя на сцене просто и естественно.

Кстати, Аркадий Ефимович, какую бы роль ни объяснял, все время возвращается к Чацкому, все шире и глубже раскрывая его образ, но об одиноком звере уже не упоминает. Он сосредоточивает внимание студийцев на том, что вложил Грибоедов в Чацкого.

— Грибоедов, — говорит Тонников, — дал Чацкому всю свою чувствительность, язвительное остроумие, свои взгляды на общественное устройство России, размышления о ее прошлом и настоящем…

Идет уже двадцатая, если не тридцатая, репетиция диалога Чацкого с Фамусовым, когда Аркадий Ефимович вдруг начинает на меня кричать:

— Кого вы играете? Вы играете идиота! Надо же соображать, что Чацкий, этот пылкий и благородный человек, дружил с самим Грибоедовым, с гением, и напитался его мыслями и остротами, его сатирой. Вы не справляетесь с ролью. Вы говорящий болван! Вы пытаетесь сыграть благородного человека, но для чего, зачем?..

И тут я начинаю закипать. Еще мгновение, и я разорву этого лицедея из Сибири. И вдруг его тон вмиг меняется:

— Так, так, Гена, — подскакивает Тонников ко мне. — Вот так! Вы и правда зверь. Доносите, доносите свои чувства до зрителя…

Поздний вечер. Все студийцы уезжают домой, а я все хожу по сцене и читаю по истрепанной за время работы над ролью тетради свой текст. Аркадий Ефимович постоянно требует от меня чего-то нового. Вот и сегодня.

— Учтите самое важное, — говорит он. — Чацкий нынче зрителю может быть интересен не только тем, что он все время в центре событий. Главное, он интересен тем, что через него проступает другая современная тема. А пока что ваш Чацкий пустой, прозрачный, ничем не наполненный.

И я ищу, ловлю эту современность.

— Все мучаешься? — слышу я из-за кулисы голос Тамары. — Упрямый ты. Я тебе не мешаю?

— Иди сюда, что ты прячешься, Тамар? — поворачиваюсь я на голос. И она входит в полумрак сцены. Сказочно прекрасная в белом платье, под которым в волнении вздымается грудь. Ее лицо горит.

— Я осталась специально, чтобы сыграть тебе на рояле. Когда-то в детстве я серьезно думала стать пианисткой. Моими любимыми композиторами были Бах, потом Бетховен, а теперь меня тянет к Моцарту.

Сцена и пустой темный зал заполняются звуками, нет, светом. Свет исходит от Тамары. Она возжигает огонь, сама облекаясь красотой его сияния. И свет этот ясный кажется мне светом преображения. Слезы катятся у меня из глаз. Мне чудится, что этот благой и вечный свет входит в меня, заблудшего, чтобы исцелить, напоить и согреть. Но вот я вижу два светлых столба, которые на моих глазах истончаются и редеют, а потом пропадают совсем. И вдруг снова яркий свет, а перед ним залегли неясные тени. И я иду на этот яркий свет и всем существом осязаю линкую, кишащую кем-то коварную, непроницаемую пустоту. Как мне проскочить эту вяжущую пустоту, этот поток тьмы…

Тишина. И снова будничные звуки.

— Как я играла? Тебе понравилось? — поднимает глаза Тамара.

— Ты не играла. Ты меня околдовывала, — шепчу я.

— Значит, получается! — восклицает Тамара и смеется. И я слышу самый музыкальный, самый заветный, самый счастливый девичий смех. С этого вечера я провожу с Тамарой почти все свободное время. И при каждой встрече с ней мое сердце наливается счастьем от ее кружевного, радужного смеха. Он у нее рождается порой ни с того ни с сего. Она улавливает что-то ею только слышимое — и смеется. Да так заразительно, что смех разбирает и меня.

Глава VIII

Не знаю, может, это дружба с Тамарой так влияет на меня, но только я начинаю оттаивать и перестаю источать черные флюиды. И в доме все становятся добрее, постепенно забываются старые ссоры. И мать хочет мира в семье, и я. Стоит мне с отцом, братьями перекинуться взглядами, чтобы понять — все этого хотят. Тянет нас друг к другу, даже если об этом и нет разговора. И возникает надобность в случае, в причине, дающей возможность воцариться настоящему миру. Наперед подобное не задумаешь. Такое появляется само, внезапно, точно трава из земли, от светлой потребности каждого.

И случай нам предоставляется.

С цветущей улыбкой на устах появляется после работы отец и объявляет:

— Нам выделили садовый участок. Восемь соток.

Как бы нам худо жилось, если бы отцу не дали этот садовый участок. Ждать невмоготу, нам надо всем собираться и ехать смотреть его. И такое нас охватывает волнение, такое нетерпение, что и младшие, и старшие понимают: это должно случиться в первое же воскресенье. Потом будет уже не то.

Мы сходим с электрички на станции Чепелево и идем к неизвестной, но уже своей земле. И по одному тому, как легко несут нас ноги, ясно, что всем хорошо. Я гляжу на мать, ей радостно даже скользить по глине, утопать в весенней слякоти, и она восклицает:

— Как хорошо, мы идем все вместе!

День только начинается, впереди чернеет лес; еще немного, и мы, пройдя через него, выйдем к высоковольтке. А там, за ней, садовые участки.

Едва мы находим колышек с нашим номером, как я и думать забываю о своих бедах и проблемах. Потому что от чмокающей под ногами весенней земли поднимается какой-то удивительный животворящий дух, наполняющий меня, родителей и братьев силой, энергией и радостью.

Мы снимаем вещевые мешки и принимаемся за работу. Метр за метром очищаем участок от кустарника, чахлых березок и осинок, выкорчевываем пни, все это стаскиваем в общую кучу и поджигаем. А когда солнце останавливается в зените, мы едим удивительно вкусную, приготовленную на костре гречневую кашу, заправленную свиной тушенкой, пьем чай с дымком.

Мать отпивает несколько глоточков чая из кружки, а потом вскидывает голову, внимательно обводит нас всех глазами и говорит:

— Мой отец считал: если есть земля, то никому не надо кланяться. И вы, дети, никому не кланяйтесь. Лучше пусть про вас говорят «хамье неотесанное», чем вы станете кланяться; лучше пусть дикарями называют, чем шапку ломать… — Мать запинается, но быстро собирается с мыслями и продолжает: — Трудно это, дети мои, трудно не кланяться, но вы не кланяйтесь.

На первый взгляд на садовом участке мы только работаем. Кажется, что в этом особенного? Но если вникнуть, — труд на нем дает мне и братьям то, без чего нельзя оставаться порядочным человеком, чтобы, когда наступает лихая година, не падать на колени, в грязь и не распускать слюни: «Больше не могу, делайте со мной, что хотите».

А потом приходит май. Солнечный и теплый. На первомайской демонстрации студийцы идут в заводской колонне своей группой. Светланы нет. Ее на праздники родители увезли в Подольск. Меня со словами «Можно к вам, господин Чацкий, пристроиться» берет под руку Тамара Коробец. Людской поток все прибывает. И вот уже демонстрация лавиной катится по залитой солнцем Москве к Кремлю, к Красной площади. Люди переговариваются, шутят, и надо видеть, как они смеются! И я тоже смеюсь и шучу, как все. Я наслаждаюсь, живу полной жизнью и не ведаю горечи, разочарования, да и не думаю ни о чем плохом.

Я с Тамарой плыву в ярком бурлящем потоке, в море свежих, звонких голосов. И наш смех, наша песня вливаются в общее веселье, в музыку оркестров, гармошек, аккордеонов, гитар. Нас радует разноцветье юбок, кофточек и рубашек, разметавшихся причесок, глаз, вбирающих в себя все майские краски, чтобы лучиться их светом. Красные знамена пламенеют в воздухе. Транспаранты, портреты руководителей государства плывут над толпой. В стекле одной из витрин мы видим отражение своих взволнованных, горящих лиц, невольно вырываемся из общего потока и выходим на тротуар.

— Ген, а слабо тебе сделать так, чтобы мы сейчас же оказались в лесу, у реки? — спрашивает меня Тамара. Глаза ее так и вспыхивают, словно в них зажигаются лампочки.

— Запросто! Не пройдет и часа, как мы окажемся в лесу и у реки.

И вот я несу Тамару по весеннему Филевскому парку, прижав крепко к груди. Так ей хочется. А она воркует:

— Чацкий, я ни о чем не думаю. Мне так хорошо с тобой! И приятно чувствовать себя маленькой, беспомощной девочкой в твоих сильных руках.

Нежно и взволнованно шумят над нашими головами сосны. Весело и игриво проникают солнечные лучи сквозь тесно сплетенные ветви деревьев. И мне кажется, что и небо, и земля — все радуется вместе с нами, и звучит какая-то необычная, удивительно нежная музыка. Но я хочу, чтобы об этом знала и Тамара. И я очень тихо, боясь своим голосом потревожить музыкантов, спрашиваю ее:

— Ты слышишь сейчас какую-нибудь музыку?

— Да, — так же тихо отвечает она. — В этом лесу играет невидимый оркестр. Вот сейчас звучит голос арфы. А знаешь, Гена, давай сходим на симфонический концерт. Я уверена, что классическая музыка тебя очарует. Ты так чутко воспринимаешь музыку, что даже слышишь пение леса.

Потом мы идем, взявшись за руки, и не отпускаем друг друга, даже если тесно стоящие деревья не позволяют пройти нам вместе. Мы протискиваемся между ними, но вдвоем, не разделяя рук. Так мы доходим до берега Москвы-реки и спускаемся по крутой деревянной лестнице к лодочной станции. Я беру лодку, усаживаю в нее Тамару и отталкиваюсь веслом от причала. Мы плывем. И вдруг она, указывая на воду, восклицает:

— Рыбки, золотые рыбки!

Я смотрю на реку и вижу, как в воде переливаются, вытягиваясь столбиками, солнечные лучи. Кажется, что они играют, то опускаясь на дно, то поднимаясь на поверхность. Я пристально вглядываюсь в Тамару и говорю:

— Вы здесь? Я очень рад. Я этого желал.

Тамара мне отвечает:

— И очень невпопад.

Я картинно восклицаю:

— Конечно, не меня искали?

Тамара, презрительно скривив губы, бросает:

— Я не искала вас.

А я, как бы про себя, рассуждаю:

— Дознаться мне нельзя ли, хоть и некстати, нужды нет: кого вы любите?

Тамара вскакивает на нос лодки и, раскинув руки, восклицает:

— Ах! Боже мой! Весь свет… — И падает в воду, так как лодку в этот момент качнуло волной, поднятой проходящим мимо речным трамвайчиком. Правда, уйти под воду она не успевает. Я мгновенно хватаю ее за волосы. Но втащить Тамару назад в лодку стоит мне большого труда. Она так напугана, что не владеет собой совершенно. Наконец я справляюсь.

— Еще бы немного — и конец, — выдыхает она, уже сидя в лодке. Тамару бьет дрожь. — Это скоро пройдет, — говорит она. — Дай я прислонюсь к тебе.

Я тоже потрясен. Чувствую, как неистово колотится у нее сердце.

Я быстро подгоняю лодку к берегу, где не особенно людно и есть кустарник. Дрожь у Тамары не прекращается, видимо, и от купания в майской воде, и от испуга. Я отдаю ей свои рубашку и брюки и остаюсь в одних сатиновых черных трусах, подвернув их так, чтобы они хоть чуточку сходили за плавки. Она снимает с себя все и надевает мои вещи. Я выжимаю Тамарину одежду и развешиваю на ветки кустарника. Потом сую руки под рубашку и растираю ей спину до тех пор, пока она не становится горячей. Затем быстро отгоняю лодку на станцию и возвращаюсь. Тамара уже прогуливается по берегу, закатав мои штаны и выпустив наружу рубашку.

— Софья Павловна, мне кажется, что вам придется сегодня гладить мои брюки, — обращаюсь я к ней.

— Милый Чацкий, — смеется она в ответ, — за спасение утопающей я тебе не только брюки и рубашку, а и все остальное выстираю и выглажу. И будешь ты у меня как огурчик. Высушим мою одежду и едем ко мне домой.

На улице Правды, где находится дом Тамары, мы оказываемся около пяти часов. Квартира, в которую мы входим, чем-то напоминает нашу. В большой комнате в углу такой же светлый, как у нас, трехстворчатый гардероб, посередине — обеденный стол и вокруг него венские стулья. В простенке у окна — этажерка с книгами. Правда, пианино, что стоит у них рядом с гардеробом, у нас нет.

— Скажи, пожалуйста, — спрашиваю я, — твой отец, случайно, не военный?

— Он закончил службу генералом, а сейчас заместитель министра. Мы не больше полугода живем в Москве. А как ты догадался?

— У нас такая же, как и у вас, обстановка. Из военторга. Нам бы мебель, которую делает артель моего дядьки. Красивая! А он мается — заказов мало.

Тамара, уже в спортивном костюме, подает мне отливающий шелком халат и со смехом говорит:

— Значит, твой отец тоже военный? Тогда все проще. Приказываю, все, что есть на тебе, — снимай! И облачайся в халат своего героя Чацкого. За пару часов я все выстираю, высушу и выглажу. Не стесняйся. Я, пока ты переодеваешься, перекусить приготовлю. Не возражаешь, если мы поедим на кухне?

— Да, — соглашаюсь я, — но насколько это удобно, ведь могут прийти твои родители, а я…

— Не беспокойся! Отец с матерью под Истрой, на даче у своих очень близких друзей. А я от такого счастья отбоярилась комсомольской дисциплиной. Мол, как комсомолка обязана быть на демонстрации, и никаких гвоздей! — по-пионерски салютует Тамара.

— Нам тоже недавно дали землю под садовый участок. Мне нравится. Мы были там уже два раза, — говорю я несколько вразрез с эмоциональным всплеском Тамары.

— Дискутировать не будем. Поезд ушел. Иди в ванную, — выталкивает она меня из комнаты.

И вот я, обласканный теплым душем и облаченный в барский халат, пью каберне из хрустального бокала. А Тамара, поставив на стол винегрет, пирог с начинкой из рыбы и холодец, садится рядом и подчеркивает небрежно:

— Все это готовила я сама. Оцени!

Ужинаем мы долго. Во-первых, все действительно очень вкусно, а во-вторых, Тамара в деталях рассказывает о жизни своей офицерской семьи. О том, как мотались они по войсковым частям в Архангельской области да на Новой Земле и Чукотке, в казахстанских степях. Заканчивает она свое повествование грустно:

— Я уже пыталась поступить в Менделеевский, еще до переезда в Москву, но благополучно провалилась на приемных экзаменах. Кто у нас учителя-то, сам понимаешь. Вот и сегодня чуть не утонула из-за того, что плавать не умею. А где мне было учиться плавать? В Северном Ледовитом океане, что ли, или в степи? Мама у меня пианистка с консерваторским образованием. Весь свой талант к ногам отца положила.

Впрочем, печаль ее оказывается мимолетной: вскоре глаза Тамары снова начинают сиять. «Она живет радостью», — думаю я.

— Ген! — мгновенно изменившимся тоном восклицает Тамара. — У меня есть интересные пластинки. Давай послушаем.

Она включает проигрыватель и садится по-турецки на пол. Мне кажется, что Тамара всецело поглощена музыкой. Однако когда пластинка кончается, она опять с грустью говорит:

— Ну вот, меня совсем разморило. Извини меня, Гена. Вещи твои я замочила, а постираю их завтра, ладно? Тебе я постелила в отцовском кабинете. Смотри, — и она открывает дверь у окна. — Доброй тебе ночи, Гена.

Я беру первую попавшуюся книгу, сбрасываю халат, забираюсь под одеяло и зажигаю торшер. Уснуть, пожалуй, удастся не скоро.

Не проходит и получаса, как раздается легкий скрип двери и вслед за ним в комнату проскальзывает Тамара. Она в ночной рубашке.

— Не спится? — поворачиваюсь я к ней, делая вид, будто в ее появлении нет ничего особенного.

— Ничего, что я пришла?

— Ну что ты.

Она садится на краешек постели.

— Слушай, я хочу с тобой поговорить. Ты думаешь, что я странная, да? А все потому, что ты где-то за миллион километров от меня. Потому что я хочу быть с тобой, а ты далеко. А я очень хочу быть с тобой! Я хочу стать твоей! Может быть, ты считаешь, что я с тобой невнимательна, холодна, но это не так. Понимаешь, это, наверное, из-за…

Я догадываюсь, что Тамара хотела сказать «из-за Светы». Она снова вся дрожит, как днем, после падения с лодки в реку.

Конечно, я хочу ее. К тому же и со Светой у меня уже длительное время ничего нет. Глупо, но негде встретиться. Такое положение, хоть на случайную связь иди. Я ласково провожу рукой по ее спине. И она снова вздрагивает.

— Но ты твердо решила?

— Если ты решил, то и я тоже.

Тамара выключает торшер. В лунном свете, пробивающемся сквозь неплотно задернутые шторы, я вижу, как она снимает ночную рубашку. До чего же она хороша, диво дивное! Сердце у меня колотится.

— Иди сюда, — говорю я, откидывая одеяло.

Я сжимаю ее в объятиях, и радость взмывает во мне. Мы лежим обнаженные, и я стараюсь одновременно и успокоить ее, и возбудить. Я целую ее соски, нежно поглаживаю вдоль тонкого стерженька позвоночника. От ее тела идет чудесный возбуждающий запах.

— Я люблю тебя, люблю, — шепчет она.

Я беру ее и слышу негромкий вскрик боли и радости.

Потом, после всего, я отодвигаюсь и кладу ее голову себе на плечо. Так мы и засыпаем.

Утром я открываю глаза и вижу Тамару. Она стоит, склонившись надо мной. Ее глаза сияют, лицо пылает, словно закатное небо над заснеженным простором.

— Родной, — говорит она, — завтрак уже на столе. Иди в ванную, там все тебе приготовлено.

Я скидываю одеяло, встаю и вижу на простыне капельку крови. В ванной висят мои выстиранные и выглаженные брюки, рубашка, трусы и носки.

«Девочка, — подумал я, — сколько же ты спала, милая?»

Неожиданно на одной из репетиций появляется Света. Она целует меня, ничуть не смущаясь присутствующих. Я отвечаю ей тоже поцелуем, но несколько небрежно. Света оценивающе оглядывает Тамару, затем подходит к Тонникову и легким, но неестественным тоном спрашивает:

— Аркадий Ефимович, а можно мне записаться в вашу студию?

— Как я могу вам отказать, конечно, — отвечает ей, поднимаясь, Тонников.

— А какую вы предложите мне роль? — вновь обращается к нему Света, но уже требовательно.

— Насчет роли — сложнее, — улыбается печально режиссер, — мы по этому поводу, Света, уже встречались с вами. Пока походите просто на репетиции, приглядитесь.

— Спасибо, Аркадий Ефимович, — снова неестественно легким тоном говорит Света. — Я обязательно воспользуюсь вашим приглашением.

И уходя, вновь подходит ко мне, целует и очень ласково произносит:

— До свидания, любимый!

От этой сцены все студийцы в шоке. Но больше всех, конечно, Тамара. На ее лице величайшее изумление и ненависть.

— Сыграно, как в старинном водевиле, славно сыграно! — восхищается режиссер. — А может, я ошибаюсь, отказывая Светлане в роли? Дарование-то налицо! И вся она — чиста и открыта. Обратите на это внимание, Геннадий. Пусть приходит на репетиции запросто. И вообще, есть немало примеров того, как не признанные одними режиссерами актеры у других становились великими. — И начинает рассказывать об актерах и актрисах, с которыми ему довелось работать. Но из всех перечисленных нам ему нравились только трое, потому что они думали.

Понемногу все успокаиваются, и репетиция продолжается. По завершении ее Аркадий Ефимович обнимает меня за плечи и молвит торжественно:

— Что за очарование эта девочка, ваша Света. Будь я помоложе, влюбился бы в нее по уши. Пожалуй, я и сейчас не прочь, если бы не боязнь быть смешным. Вы знаете, я могу увлечься, и еще как! Хотя вы, наверное, считаете, что к сорока годам мужчины эту способность утрачивают?..

В ту же ночь мне снится страшный сон. Светлана, изуродованная, искромсанная на куски, лежит посреди Можайского шоссе. Волосы пропитаны кровью. Лица ее я не вижу.

Проснувшись от кошмара, я вылезаю из постели и сижу, взмокший от ужаса, пока не тускнеют живые впечатления сна. Больше мне вздремнуть не удается.

Утром я звоню ей. Трубку снимает сама Светлана.

— Что случилось? — встревоженно спрашивает она.

— Ничего, просто хотел удостовериться, что ты жива и здорова. Мы так давно не виделись.

— Что со мной может случиться?

— Не знаю, только что-то забеспокоился.

— А ты не беспокойся. Ты знай! У меня хватает сил после трагедий собирать себя и склеивать.

Глава IX

Однако наступает время показа спектакля. Заводской комитет комсомола больше всего беспокоит, будет ли заполнен зрительный зал, и пригласительных билетов печатают больше, чем надо на самом деле. Поэтому я без проблем беру себе полсотни. Дома с братьями я их расписываю поименно родственникам и друзьям. И Валера с Володей, получив от меня деньги на проезд, развозят билеты всем персонально.

Все студийцы, занятые и не занятые в постановке, приходят в клуб задолго до начала. Я тоже появляюсь в гримерной на час раньше. Все мы суетимся, нервничаем, бегаем из гримерной в костюмерную, а из костюмерной на сцену, а потом бежим в обратном порядке. И кажется, что мы никогда не будем готовы начать спектакль. У меня от волнения даже бьется пульсик на виске. Неизвестно, каким образом, но мои братья находят меня за сценой и выводят на улицу. Валера показывает на милицейскую машину:

— Смотри, на чем мы приехали.

— Так, значит, отец с матерью будут на спектакле? — радуюсь я.

— Отец с матерью! — смеются братья. — Как бы весь двор не оказался. Через слесарку в зал пройти — делать нечего. Мы уже цветы заготовили. Наши девчонки будут тебе их вручать.

В этот момент к клубу подкатывает еще один лимузин. Из него с трудом вытаскивает свой живот дядя Володя Самосудов, а затем вываливают и все члены его семейства.

— Правильно делаешь, артист, встречая нас, — говорит он. — Не уважил бы, знаешь, что мои архаровцы бы сотворили? Они бы тебя тухлыми яйцами закидали. Ну, племянник, веди. Где ты родителей своих разместил? Машину брата вижу…

Да куда там! Главный инженер завода, секретарь парткома, председатель месткома, директор клуба окружили секретаря ЦК профсоюзов и его родных плотным кольцом и увели.

Не успевает закончиться суета вокруг моего дяди, как из авто, вставшего рядом с его машиной, выходит следующий ответственный товарищ. К нему бежит Тамара:

— Папка, вырвался, какой ты молодец! Мам, и ты?

— Как же, доченька, мы могли пропустить премьеру, — отвечает ей несколько не по-московски шикарно одетая женщина.

Навстречу заместителю министра вышел сам директор завода. Позднее, но уже без меня, к клубу подъезжают машины дяди Васи и дяди Яши.

Я, уже в костюме и гриме, гляжу в дырочку занавеса. Зал набит до отказа. Люди сидят даже в проходах на принесенных стульях. Первые два ряда занял наш двор. Друзья моих братьев без билетов проникли в клуб, так как я им их не выделял. На третьем — разместились заводское руководство, ответственные лица и мои родственники. От обилия на премьере ответственных, высокопоставленных особ у директора клуба и режиссера мандраж.

Но вот звучит третий звонок, открывается занавес и Лизанька вдруг просыпается, встает с кресел и оглядывается. Все идет нормально. Зал адекватно реагирует на развивающееся на сцене действие. Но как только в седьмом явлении выхожу на сцену я, первые два ряда взрываются аплодисментами, которые подхватывает весь зал. Раздаются крики:

— Пой, цыган! Пой, цыган!

Новогодний вечер заводчанами еще не забыт. Я оказываюсь в окружении девушек, желающих вручить мне цветы и расцеловать. Приходится закрыть занавес и зажечь в зале свет.

Понемногу публика успокаивается, и люстры в зале гаснут. Загораются прожекторы и софиты. Их направленный сверху и снизу свет открывает уютную гостиную и большие часы, удобные кресла и фортепиано. На сцене слышатся звуки, которые постепенно превращаются в слова:

— Чуть свет — уж на ногах! и я у ваших ног.

Ну поцелуйте же, не ждали? говорите!

О Боже! Я измучен, я в отчаянии. Страдания Чацкого — моя собственная боль. Каким-то странным образом комедия перестает быть просто театральным зрелищем и делается потрясающе живой. Она надрывает мне душу и сокрушает сердце. Софья, девушка, пробуждающая мое воображение, как в сказке, выступает из дней минувших в облике Тамары и уводит меня в свое время. Кто знает, что она для меня? Мечта, освещенная моей собственной, никому не пригодившейся нежностью, и омраченная моей же собственной печалью, или… И кто теперь я, подлинный Чацкий, или воплощение театра, который теперь вошел в меня через закоулки моего сознания, приняв обличье Чацкого?

И все же на сцене, в эти таинственные мгновения я, Геннадий Якушин, думаю и чувствую, как Чацкий, сострадаю ему, как никогда не сострадал ни одному из созданий своей фантазии, и даже замечаю, что и во мне самом происходят какие-то перемены…

Наша премьера имеет колоссальный успех. Постановке на заводской сцене посвящает целый «подвал» газета «Московский комсомолец». В газете не единожды упоминается и моя фамилия. ЦК профсоюзов и администрация завода принимают решение направить коллектив студии со спектаклем и дополнительно подготовленной концертной программой в гастрольную поездку по городам — Ленинград, Новгород, Псков и Смоленск. Транспортные расходы, связанные с нашей поездкой, проживание в гостиницах и питание берут на себя профсоюзы, а администрация завода сохраняет студийцам среднюю заработную плату на все время гастролей.

Все мы без устали говорим о будущих гастролях и ткем золотистую, сверкающую паутинку мечтания, заманивая самих себя в ожидающие нас во время поездки удовольствия. Но Тонников нас быстро охлаждает.

— Мы не сдвинемся с места, — говорит он жестко, — пока не будет готова концертная программа. Это первое. Второе, во время гастролей распорядок следующий: до обеда — репетиция по месту проживания, после обеда — на сцене, перед выступлением. На все время гастролей — военная дисциплина. Нарушитель отправляется в Москву. Зарплата ему не сохраняется. Если нарушителя нельзя заменить, домой возвращается весь коллектив. Зарплаты лишаются все. Выступления у нас шефские, бесплатные. При отмене гастролей проблем не возникнет. Всем все ясно? Тогда по местам и работать.

Тамара идет рядом со мной и тупо бормочет:

— Ох, жизнь, жизнь, жизнь! Пусть я погублю себя, какое это имеет значение, лишь бы на мою долю выпало хоть немножко того, чего лишилась мама. Света рамп и славы!

В этот момент она меня раздражает, и я грубо ее спрашиваю:

— Что ты ноешь? Не похоже на тебя!

— А во мне много такого, что вовсе на меня не похоже. Ты еще убедишься.

И от этих ее слов, как от струи ледяной воды, проникшей за шиворот, я на мгновение съеживаюсь.

За день до нашего отъезда в Ленинград я получаю от Светы письмо. Тон его оживленный, товарищеский: не хочу ли я, в любое удобное для меня время, приехать к ней на Солянку? Единственное, она просит предварительно ей позвонить. Письмо подписано «Твоя Света». Я тут же набираю ее номер и, даже не здороваясь, говорю: «Еду!» — и кладу трубку.

Подходя к ее дому, я чувствую волнение. Как только нажимаю кнопку звонка, дверь распахивается, и передо мной светящаяся радостью Света. Она ведет меня в комнату, где накрыт поистине царский стол.

— А куда же ты дела родителей? — весело интересуюсь я.

— Странный вопрос. На работе они, — смеется она в ответ. — А у меня больничный. Не могла же я не проводить тебя.

Под стук колес, лежа на верхней полке плацкартного вагона, я с благодарностью думаю о том, как радостно, даже весело отвечала Света на мои ласки. От этого на душе становится легко. Чувство глубокой нежности захлестывает меня. Я думаю о том, как хороша она была после близости; светлые волосы раскинуты по подушке, полная раскованность во всем ее существе. Нет, я не жалею, что съездил к Свете.

В Ленинград поезд прибывает утром. Город встречает нас дождем. До гостиницы мы едем на автобусе, и я не могу оторвать глаз от окна. Ленинград передо мной раскрывается во всем своем необыкновенном величии и красоте.

В гостинице мы поднимаемся на третий этаж в отведенные нам номера. Моим соседом по комнате оказывается Евгений Гридин (Молчалин). Я распаковываю вещи, складываю их в шкаф и, не разбирая кровать, ложусь лицом к стене.

— Ген, — обращается ко мне Женя, — у меня здесь, в Питере, родственники. Я сегодня у них переночую. Вот тебе телефон их квартиры, — кладет он листок бумаги на мою прикроватную тумбочку, — если что серьезное, сразу же звони. Ну а если просто так станут интересоваться, отвечай — куда-то отошел, сейчас появится. Да что тебя учить, сам сообразишь. Приду к завтраку.

Я уже дремлю, когда раздается стук в дверь. Не вставая с кровати, кричу:

— Входите! Открыто! — Мгновение, и в номере оказывается Коробец. Она закрывает дверь изнутри на ключ. В считаные минуты Тамара покоряет меня, и я становлюсь рабом ее желаний.

И пока мы в Ленинграде, Евгений каждый вечер уходит ночевать к родственникам, а ко мне ежевечерне приходит Тамара.

Нашу постановку комедии Грибоедова «Горе от ума» ленинградцы принимают на ура! Нравится питерцам и концертная программа. Хозяева водят нас по музеям, по историческим местам, катают по Неве на катере. Аркадий Ефимович собирает вырезки из газет и журналов в специальную папку и всерьез начинает поговаривать о создании на базе студии профессионального театра.

И хотя мы начинаем немного уставать, уровень спектаклей и концертных программ, проходящих в намеченных ЦК профсоюзов городах, не снижается. В каждом из городов, где мы работаем, у Евгения оказываются родственники, и он, как и в Питере, у них ночует. Соответственно Тамара проводит ночи со мной.

Перед самым возвращением в Москву Тонников приглашает меня в свой номер, усаживает напротив себя и говорит:

— Я не хотел затрагивать ваши личные дела только из-за боязни сорвать гастроли. Теперь они закончены. Сообщаю вам, что я наблюдателен. А объект моих наблюдений — вы.

Я тревожусь, но молчу.

— Вы любите Светлану? — спрашивает он.

— Ее все любят, — усмехаюсь я.

— Вы обманываете ее! — тоном трагика восклицает режиссер. — Порвите с ней, если у вас нет другого выхода, но не обманывайте. Я не только режиссер, но и актер. Я чувствую партнера. Она не вынесет обмана.

— Аркадий Ефимович, все это несерьезно, — возражаю я ему совершенно спокойно, как-то по-книжному. — На самом деле мои отношения со Светой обыкновенные. Таких отношений, как у меня, сотни, тысячи у молодых людей.

— Друг мой, для нее это очень серьезно. Послушайте меня. Я в мудрецах себя не числю, но я не вчера родился. Кое-чему успел научиться. Ну как, говорить дальше или нет? — обращается ко мне Тонников.

— Конечно, — соглашаюсь я.

— Если женщина не льет слез, — продолжает режиссер, — мужчина уверен, что ему все сошло с рук, а если льет, он считает, что это возмутительно, и освобождает его от каких бы то ни было обязательств.

— Знаете, — ерничаю я, — это страшно интересно, но какое это имеет отношение ко мне?

— Светлана очень ранима, и она влюблена в вас, — злится Аркадий Ефимович, — я вам уже говорил, что сам бы в нее влюбился, будь помоложе. Она не из тех, кто льет слезы. Она будет улыбаться, что бы ни случилось. Но ей это не по плечу.

— Уважаемый Аркадий Ефимович, очень признателен вам за все, что вы мне сказали! — торжественно произношу я, поднимаясь со стула. — И уверяю вас, я не собираюсь причинять Светлане зла, тем более после того, как узнал о вашей высокой любви к ней. С чем и откланиваюсь.

— Гена, зачем вы ломаете передо мной комедию, — чуть не плачет режиссер и после некоторого молчания уже более спокойно просит: — Постарайтесь ее полюбить. Тамара — легкий человек, а Света!..

— Я вас понимаю, — уже серьезно отвечаю я. — Разве я не стараюсь?

— Думаю, что нет. Во всяком случае, пока. Я же вам говорю: вид у Светы безмятежный, но вся она — сплошной обнаженный нерв. Она чувствует, в каких вы отношениях с Тамарой, а вернее всего — знает. Неврастеничкой она не станет, если вы этого опасаетесь, — тяжело вздыхает Тонников.

— А я и не опасаюсь. Во всяком случае, не этого. Светлана прелесть, и на самом деле я ее люблю! — восторженно кричу я и убегаю.

Вернувшись домой после трехмесячного отсутствия, я обстоятельно рассказываю отцу, матери и братьям о поездке. Естественно, я не затрагиваю некоторые стороны отношений с Тамарой. Тем более что ее и мои родители успели подружиться.

Наше семейство в первую же субботу после моего возвращения с гастролей, вооруженное лопатами, ломом и топорами, в телогрейках, изрядно поношенных штанах и резиновых сапогах является на свой садовый участок, чтобы провести завершающие работы перед началом строительства дома. Несмотря на ноябрь, солнце разбрызгивает над нами свои оранжевые искры. Мы должны выкорчевать последний, но самый здоровый пень и выкопать траншею под фундамент дома.

Мы обкапываем пень со всех сторон, обрубаем, кажется, все корни, но он все равно не поддается. Мы подсовываем под него бревно, почти такой же толщины, что и сам пень. Делаем упор и беремся почти за самый конец этого рычага. Отец кричит:

— Десятым сталинским ударом! — Он входит в раж, его зубы скаргатят.

Батин азарт передается мне и моим братьям. И даже мать цепляется за бревно. Наш запал всамделишный. Всамделишен он своим сумасшествием. Мы сдвигаем пень и заваливаем его набок. Наши топоры с остервенением рубят остатки зарывшихся глубоко в землю корней.

— Десятым сталинским ударом! — воплю я, разрубая последнюю связующую с землей жилу когда-то живого дерева.

К концу второго дня наша работа завершается. Дальше рабочие начнут ставить фундамент, а зимой рядом с ним будет рубиться сруб дома. По весне его соберут уже на устоявшемся фундаменте.

Наступил понедельник, и я выхожу на работу. В обеденный перерыв бегу к Свете. Я хочу с ней обсудить появившиеся у меня проблемы с учебой. Я не был в школе почти три месяца и изрядно отстал. Но Света уклоняется от разговора со мной.

— Я должна отойти, — говорит она, — меня вызывает начальство. И вообще, думаю, нам не стоит возобновлять наши отношения.

— Но это невозможно, — волнуюсь я.

— Я всегда знала, что в один прекрасный день это случится, — прерывает меня Света. — Тамара больше подходит тебе, чем я. Вам нужно быть вместе.

— Чепуха! — кричу я, но Света запирает кладовую и уходит.

Неизвестно почему, я иду через раздевалку и душевую в самый конец цеха, по металлической лестнице спускаюсь вниз и вижу обедающих Игоря Николаевича, Мирона, Славу и Федора. Здесь ничего не изменилось. На верстаке, на широком вафельном полотенце, буханка черного хлеба, десяток сарделек, пара луковиц и крупно порезанная селедка. Хотя, нет, изменилось. Водки нет. Парит чайник.

Самое удивительное, что моему приходу радуется не только Игорь Николаевич, но и парни. Они так радушно меня встречают, что кажется, будто никогда никаких ссор, драк между нами не было. Я им рассказываю о гастролях студии и о работе на садовом участке, о щенке овчарки, которого мы недавно купили и назвали Акбаром. Федор спрашивает:

— Слушай, а не хочет ли ваша семья завести кошку, у одного моего знакомого как раз прелестные котята.

Но ему тут же возражает Мирон:

— К кошке очень привязываешься, а она или сбежит, или ее задавят.

Игорь Николаевич и ребята делят со мной свой обед. Мы едим сардельки, селедку, пьем крепко заваренный чай и обсуждаем различия между собакой и кошкой, говорим о международном положении и о саженцах яблонь, о правильной посадке клубники.

Потом я возвращаюсь на свое рабочее место, механически зажимаю деталь в тиски, обрабатываю ее напильником и размышляю: «Поскольку невозможно представить себе, что со Светой или Тамарой мне придется расстаться, то и думать об этом нечего. Вопрос я должен свести к тому, как все устроить, как обставить. А вовсе не к тому, можно ли и нужно ли что-то устраивать. К счастью, скрывать мне уже нечего». У меня появляется уверенность, что все очень просто, что я выбираю единственно верный путь, и меня начинает переполнять сумасшедшая радость.

Однако когда я возвращаюсь с работы домой, то застаю батю беседующим с Александром Александровичем и Виктором Ивановичем, отцами Светы и Тамары.

— Гена, — говорит отец Тамары, — мы не хотим читать тебе мораль или судить. Ситуацию мы понимаем. Мы хотим знать, что ты собираешься дальше предпринимать.

— Ты должен твердо, по-мужски решить, — продолжает дальше Александр Александрович, — с кем ты останешься. Идиотизм, конечно.

Я начинаю осознавать, что до сих пор мне все казалось простым только потому, что я подходил к решению вопроса лишь со своей меркой, словно дело заключалось во мне одном. Я бы ничего не менял. Мне нужны и Тамара, и Света. Что мне сказать? Я смотрю на своего батю. А глаза его смеются. Нет, они просто хохочут. «Тебе смешно, а я не могу оставить Свету», — думаю я. Нет у меня ни малейшего желания ее оставить. Я люблю ее, она мне нужна. Она мне предана. Она заботится обо мне. Света и Тамара разные. И я люблю их по-разному. Почему не существует закона на такой вот случай? А с Тамарой мне легко. Но предлагать ей не все, а только половину — чудовищно. Нет, если бы решение существовало, отец нашел бы, как мне подсказать. Но я догадываюсь, что решения моей проблемы, видимо, нет. И все попытки найти выход напрасны. И я говорю:

— Я не знаю, что делать.

— Молодец, что ответил честно, — вступает в разговор отец. — Да и не может быть его, этого решения. Как можно выкроить лучшую половину души и избавиться от худшей? Это невозможно. И зачем мучить юные души, и моего сына, и ваших дочерей? Не надо их торопить только из-за привычной морали, условностей. Из-за боязни, что кто-то чего-то скажет. Я думаю, время все расставит на свои места. Время и раны залечит, если таковые будут.

Глава X

И время идет своим чередом. Мне присваивают третий разряд слесаря-инструментальщика. Уходит в отпуск режиссер нашей театральной студии. Я, пользуясь появившимся дополнительным временем, догоняю класс после трехмесячного отсутствия в школе. Но не это главное. Главное в том, что Москва собирается провести Всемирный фестиваль молодежи. Это — главное в прессе, это — главное в наших разговорах.

Я еду с работы. В вагоне метро есть несколько свободных мест, я сажусь и пробегаю взглядом по пассажирам. Напротив меня расположилась красивая девушка в дорогих меховых сапожках и перчатках. Рядом с ней вертящийся туда-сюда розовощекий мальчонка и его мать, постоянно делающая ему замечания. Место с краю, у двери, занимает летчик. Он погружен в чтение «Правды». А дальше улыбающийся мне во весь рот Король. Хозяин Смоляги. Он всегда противостоял нам, дорогомиловским. Выходим мы из метро вместе.

— Привет тебе от Кабана, Волк, — хлопает меня по плечу Король. — Он вырвался из клетки. Сходняк в клубе вагонников. Ты любитель этих самых клубов, так что заходи в воскресенье вечерком. Кабан тебя будет ждать.

— А что это ты хлопочешь за Кабана? У тебя свой огород, — зло отвечаю я.

— Этому толковищу мозги многих нужны. Главное, без участия артистов и комсомольцев никак нельзя, — нагло смеется Король.

— Меня не ждите, — твердо заявляю я.

— Волк, — уже без улыбки говорит он, — Кабану ты можешь отказать, а сходняку — нет. — И уходит, оставляя четкие следы прохорей на грязном снегу.

А я впадаю в шоковое состояние. Я не знаю, что предпринять. Я как мечущийся на отштукатуренной стене таракан. Я ищу щелку, трещинку, куда можно забиться, а их нет.

Стоп, в моем положении опасны — бездеятельность, суета, жалость к себе. Я должен понять и принять тот факт, что моя жизнь всегда будет отличаться от жизни большинства людей до тех пор, пока я не стану свободным. Я считал, что уже стал свободным, но ошибся. Теперь остается только одно: или я — или они! Но пока что они. В клуб вагонников я не иду и распорядок дня не меняю. Я и работаю, и учусь, а когда выходит из отпуска Тонников, возвращаюсь к занятиям в студии. Однако я постоянно чувствую на себе чей-то взгляд и без ножа-прыгунка на улицу из дома не выхожу.

Появляется в клубе и Тамара. В один из вечеров режиссер оставляет меня с ней после очередной репетиции и спрашивает:

— Что вы скажете, если я начну работать с вами над фестивальным номером? Вы оба артистичны, хорошо смотритесь. Немаловажно и то, что уже сработались, притерлись друг к другу.

— А в чем суть этого номера? — интересуется Тамара.

— Суть в том, чтобы он был понятен любому иностранцу, пусть даже он и русского языка не знает. Это могут быть пантомима, танец, песня, в целом музыкальный номер.

— Аркадий Ефимович, — перебиваю я, — сегодня все бредят космосом, слухи идут, что мы вот-вот запустим советский космический корабль. А что, если нам сделать постановку про космос и назвать ее «Небесные экскурсии». Знаете, когда я был в деревне, то видел, как празднуют день бога Купалы. Красиво удивительно! Взять из него можно много. Он посвящен животворящему огню. Какие там гимны, пляски, обряды. Буквально все космическое.

— Это недешево, — рассуждает Тонников, — но мы можем в этом представлении задействовать всю самодеятельность завода. Мысль ваша, Геннадий, очень интересна. Ее стоит обсудить. А вы что, Тамара, скажете?

— Мне тоже нравится предложение Гены, — поддерживает меня она. — Я читала недавно книгу Константина Циолковского «Вне земли», там одна глава так и называется — «Небесные экскурсии».

Из клуба я выхожу вместе с Тамарой. Подмораживает, и я поглубже натягиваю шапку, чтобы прикрыть уши. Боясь поскользнуться, Тамара берет меня под руку. Прохожих почти нет. Падают редкие хлопья снега. Медленно кружась, они ложатся на тротуар. Мы входим в метро и садимся в совсем пустой вагон. Я снимаю перчатки и беру ее ладони в свои, растираю их, стараясь отогреть. Тамара, улыбаясь, быстрым движением берет мою руку и, не спуская с меня глаз, подносит ее к губам. Удивленный и взволнованный, я осторожно высвобождаю ее.

Тамара умеет извлекать из тайников моей души легкую, как прикосновение ее губ, улыбку и даровать мне полноту жизни, о которой я порой и не подозреваю. Она вдыхает в меня новые жизненные силы, помогает мне обрести душевное равновесие, так необходимое мне сейчас…

Уже полторы недели я живу в пионерском лагере завода. Здесь же находится еще около пятидесяти человек, отобранных для подготовки фестивального представления «Небесные экскурсии».

Тонников здорово развивает мою идею. Он выступает с целым докладом на совете по подготовке фестивального представления, который возглавляет заместитель начальника управления культуры Москвы. Аркадий Ефимович говорит:

— Вы знаете, что Полярная звезда у наших предков русов именовалась Тарой.[11] Я сам из города Тары. Так вот, как человек, родившийся в городе Таре, я предлагаю поставить спектакль о будущем на осознании своего прошлого. Все наши предчувствия и предвестия есть тень, отбрасываемая грядущим. Люди чувствуют, что будущее просвечивает в настоящем и может формироваться нашими добрыми и злыми намерениями. Когда эти намерения чисты и святы — мы работаем на встречу с Божественными силами. Когда наши намерения повреждены служением мамоне и разврату — катастрофа неминуема.

И в этой связи я предлагаю вернуться к нашей истории, а то мы ее в последнее время что-то стали забывать, больше чужую изучаем. Стыд один! Простейший пример, «нить Ариадны» — одно из самых популярных выражений. А теперь вспомним, кто такая Ариадна? Дочь Миноса, влюбившаяся в Тесея-иностранца, которого в Афинах прозвали «перекати-поле». Он немного приударил за этой девицей. Может, хотел решить свой квартирный вопрос. Жил-то он вместе с мачехой, особой ядовитой. И Ариадна, мягко выражаясь, стала ему откровенно навязываться, вешаться на шею (вот уж истинно вся в матушку). И скажу, что пресловутый клубок ниток вовсе не изобретение этой шлюшки. Это привычный предмет их дома, как ключ. Сейчас поясню! (Уж очень известна теперь «нить Ариадны».) Для посторонних Минотавр[12] — чудовище, а для родных — член семьи, сводный брат царских дочерей. И его надо было поить, кормить, подстилки менять, навоз выносить. Иными словами, и члены семьи, и слуги постоянно посещали лабиринт и постоянно использовали этот самый клубок ниток. Лабиринт есть лабиринт! Говоря по-современному, использование ниток было строжайше предписано местным инженером по технике безопасности во избежание несчастных случаев.

Ариадна посвятила Тесея в домашние дела и хитрости. И тот, узнав историю семьи, рванул от нее. Видимо, понимал мальчик, что яблоко от яблони не далеко падает. Ариадна же стала возлюбленной Диониса. По-русски говоря, запила девка горькую. А что сотворила Пасифая, жена Миноса и мать Ариадны? Страшное скотство! Скотство по отношению к семье — мать двух девочек! Скотство по отношению к Миносу! Скотство даже по отношению к быку.

Как мы знаем, ненасытная тварь пряталась в выдолбленной из дерева корове. И эту гадость следует изучать?

И члены совета, и мы, гости, слушаем Тонникова и покатываемся с хохоту. Такой трактовки древнегреческого мифа никто и никогда не слышал! А Аркадий Ефимович продолжает:

— Если вы не устали, я могу вас познакомить поближе еще с одним героем — с Одиссеем. — Мы бурными аплодисментами даем добро. — Начну с того, что образ самого Одиссея, пирата и пройдохи, далеко не героический. Читаем у Гомера:

Ветер от стен Илиона привел нас ко граду киконов Исмару;

Град мы разрушили, жителей всех истребили.

Жен сохранивши и всяких сокровищ награбивши много,

Стали добычу делить мы…

Это первая точка пути. А вот пример его поклонения богам. Одиссей направляется к местному жрецу Аполлона Марону. Он становится на пороге его дома с мечом и говорит: «Этот дом священен и потому находится под моей личной защитой». Затем он, не вкладывая меч в ножны, подходит к Марону и спрашивает его: «Ты понял? Я тебя защищаю». — «Понял», — отвечает Марон и открывает сокровищницу.

Из дома Марона Одиссей вынес семь талантов золота, серебряный кратер и двенадцать сосудов вина.

И еще один момент. Одиссею, когда он находился на острове Эя, говорят, что его спутники, едва пригубив прамнейского вина у Цирцеи, сразу превратились в свиней: «Наверное, вино было заколдованное!» На это Одиссей замечает: «Ничего подобного. В свиней они превращались и после обыкновенного вина. Долго ли умеючи!»

Я думаю, дальше уже продолжать не надо.

Пращуры, предупреждая нас, говорили: «…мы сами Даждьбоговы[13] внуки и не стремились красться по стопам чужеземцев». Нам нельзя не выполнять их заветы. Мы не должны идти по чужим стопам.

Суть вот в чем, я прочитал книгу «Сибирь — прародина славян» В. М. Флоренского, историка и археолога XIX века, основателя Томского государственного университета, «Чертежные книги Сибири» историка-картографа Семена Ремезова. Я изучил копию с карты Даарии, сделанную Герардом Меркатором в 1569 году. А потом стал читать по этому вопросу все подряд. У меня сложилось мнение, что наши предки русы владели фундаментальными знаниями. Им были ведомы иные миры и существование жизни в иных галактиках. Они знали о душе и энергетическом поле человека, о чем современные ученые пока только догадываются.

До великого потопа русы жили в Даарии на макушке Земли, называемой сегодня Арктикой. Они путешествовали, совершали небесные экскурсии на другие планеты на вайтманах — космических кораблях. Эти корабли были окружены, как пишется, «мощным облаком метеоры», то есть пламенем. Другие аппараты имели название «агнихотры». Судя по корню «агни» (огонь), полет агнихотры сопровождался вспышками огня или выбросами пламени.

После потопа, произошедшего в результате гибели Лели, одной из трех Лун, изменился не только климат, но и внешний облик Земли. А при гибели Фатты, второго из трех спутников Земли (громадный осколок врезался в Землю), наступило великое похолодание и оледенение. С тех пор Земля стала покрываться снегом.

Великий жрец по имени Спас предупредил русов о предстоящей гибели Даарии, и благодаря этому многие из них спаслись. Переселенцев вел Мосх. (Отсюда, видимо, и такие понятия, как головной мозг и Москва.) Он их выводил из района катастроф по Камню, то есть по Уральским горам. Поселились люди Мосха на землях, омываемых реками Ирий (Иртыш), Обь, Енисей, Ангара и Лена. Позднее, когда отступил ледник, русы расселились по рекам Ишим и Тобол. Вначале пятиречье, а потом Семиречье стало называться землей святорусов. Называют его еще и Беловодье. Отсюда 111 806 лет назад (109 807 лет до новой эры) русы стали рассеиваться и на запад, и на восток, и на юг. И в рассеянии начали они терять свои корни, единство, знания собственной истории, культуру, традиции и обычаи, былые достижения в науке, технике, медицине.

И все-таки в сказаниях, былинах и сказках, в подсознании, генетическом коде наших соплеменников хранилась память о космических полетах, о технических составляющих космических кораблей. И шаг за шагом, то у одного, то у другого из нас возникали вначале теоретические, а потом и практические решения по созданию летательных аппаратов.

Существует поверье, что на нашей священной земле побывал Александр Македонский. Во время похода на Индию он, будучи в Приуралье или на Памире, повернул на север к желанной стране. В поэме Низами «Искандер-наме» констатируется, что на пути царя лежала безводная пустыня, потом песок «стал серебром» — видимо, выпал снег. «Вся земля — серебро, воды — будто бы ртуть…» Вот и Беловодье! Путь к земному раю занял два месяца. Столица Беловодья Асгард Ирийский, то есть город земных богов, до которого дошел Александр, находился в зеленой долине. Вокруг изобилие, да еще и город защищен «незримыми силами». Александра встретили старейшины-жрецы, которые ввели Александра в лазурный дворец, в Великий храм — «необъятный, как небеса…», и поведали ему о своей жизни. Согласно летописям, Асгард Ирийский был разрушен джунгарами в 1530 году от Рождества Христова, а на его месте сегодня стоит город Омск.

Совет соглашается с тем, что за основу сценария рассказ Тонникова может быть принят. Заместитель начальника управления культуры Москвы отмечает:

— Сказка Тонникова может быть сценически оформлена, так как наш советский народ сделал ее уже былью.

Всем процессом по подготовке заводской самодеятельностью представления совет поручает заправлять Аркадию Ефимовичу. Тот в свою очередь написание сценария доверяет поэту, руководителю литературного объединения завода Ивану Ивановичу Лысцову, музыкальное сопровождение — Стефану Дмитриевичу Петренко, который командует эстрадным оркестром, а постановку танцев — Герасиму Мавровичу Дзюбе. Он, как и наш режиссер, в клубе недавно. Кто-то из руководства завода перетащил его в Москву из Минска.

В печати появляются материалы, говорящие о том, что самодеятельное искусство рабочих завода Ильича рождает новый вид русского национального музыкального театра.

Новогодняя ночь. Мы встречаем 1957 год. Тонников неусыпно и находчиво руководит застольем, включая длинную череду иногда и остроумных тостов, приветствий и поздравлений. Но вот он просит сесть за рояль Тамару. Она встает из-за стола и идет к инструменту в облегающем ее стройное тело длинном голубом шелковом платье, со спадающими на обнаженные плечи волосами. И я гляжу на свою любимую с восторгом и умилением. Я боготворю ее, как солнце, встающее поутру, чтобы дарить свет и жизнь.

— О нет, вовек не перестану я молиться благоговейно на тебя, божество мое, — шепчу я.

Тамара садится на табурет, высвобождает кисти рук из просторных рукавов платья и уверенно берет первые ноты арии Керубино из «Женитьбы Фигаро». Она поет, раскачиваясь перед клавиатурой:

Solo aj nomj d'amor, di djletto

Mi su turba, mi s'altera il petto

E a parlare mi sforza d'amore

Un desio, un desio ch' o non hosso spiegar![14]

Закончив петь, Тамара поворачивается ко мне. Я поднимаюсь и начинаю аплодировать стоя. Все остальные следуют моему примеру. И эти аплодисменты искренни. Ария на итальянском языке, исполненная своим заводским товарищем, — это что-то значит! Аркадий Ефимович поворачивается к соседу Петренко:

— Утерла нос москвичам провинция!

— Не надо! Вы еще Ломоносова вспомните, — ощетинивается тот.

— История с музыкальным образованием у Тамары непростая, — обращаюсь я к мэтрам.

— Рассказывайте, Геннадий, рассказывайте, — заинтересованно просит Тонников.

— Отец у Тамары офицер, — начинаю я, — и их семья чуть ли не каждые два года меняла место жительства.

— Это обычное явление, — констатирует руководитель оркестра.

— А мать Тамары с консерваторским образованием, — продолжаю я, не реагируя на реплику музыканта, — и когда она замечает, что ее дочь тянется к музыке, то покупает пианино. Это пианино офицерская семья таскает с собой повсюду. И сейчас оно у них в доме. Офицерские коммуналки! Сколько ругани из-за игры на этом пианино, сколько сцен! Но мать Тамары все выдерживала и учила, и учила дочь. А сейчас Тамара мечтает стать химиком и уже успела провалиться на вступительных экзаменах в Менделеевский.

— Да, школа у нее заметна и окраска голоса интересная, — бубнит Стефан Дмитриевич и неожиданно восклицает: — Гена, что это у вас все слова, да слова! Возьмите лучше гитару. Прекрасны арии, прекрасен итальянский, а я хочу свое родное, русское. Друзья! — поднимается он из-за стола. — А не грянуть ли нам во всю мощь про Стеньку Разина, а? Про его расписные челны.

«А наши мэтры, — думаю я про себя, — видно, изрядно выпили». Однако беру гитару и запеваю: «Из-за острова на стрежень»… Все дружно подхватывают песню. После нее под звуки эстрадного оркестра я с Тамарой кружусь в вальсе вокруг новогодней елки. И она мне говорит:

— Родной! Я думаю, что я сегодня пьяна. Я сегодня много выпила. А как все великолепно! В самом деле, великолепно! Словно в сказке.

Но вот оркестр начинает играть быструю мелодию. Тамара радостно восклицает:

— О, это моя любимая музыка!

Она решительно отстраняется от меня, идет к роялю, откидывает крышку и начинает с силой колотить по клавишам. Мне кажется, что Тамара фальшивит и играет «грязно».

«В самом деле, что ли, пьяная», — думаю я. Но когда музыка замолкает, уже оркестранты устраивают ей овацию. С этого дня к Тамаре начинает приходить популярность.

Когда представление было уже практически создано, то у крупных деятелей культуры и искусства появляется мнение о том, что художественной самодеятельности завода необходимо оказать профессиональную помощь. И перво-наперво заводскую фестивальную программу принимает высокая комиссия, созданная Министерством культуры.

После прослушивания Тамара утверждается в главной женской роли. Оказывается, у нее хрустальное сопрано. Меня тоже прослушивают и снимают с главной мужской роли. Мне объявляют, что никакими серьезными вокальными данными я не обладаю, да и пластики у меня нет. Вместо меня ставят профессионального певца-тенора из Театра Станиславского и Немировича-Данченко. Но у меня-то тоже тенор. Мне все говорят об этом. Да я и сам знаю.

Теперь не Тонников, а режиссер самого прогрессивного московского молодежного театра во главе нашего коллектива. Фляров ломает и никак не может сломать нашу музыку, а Светиков заново рифмует сценарий и тексты песен. Правда, непонятно, когда он это делает, трезвым-то никогда он не бывает. Слава богу, что ни тому ни другому серьезно что-то у нас испортить не удается.

Теперь с Тамарой, на которой держится вся программа, занимаются не Тонников и не Петренко, а художественные руководители театров эстрады, оперетты, хора Пятницкого. Ее учат, как выходить на публику, пританцовкам во время исполнения музыкальных номеров, как кланяться и держать голову. Для встреч со мной Тамара уже не имеет времени.

Жизнь моя становится пустой. Рабочие дни проходят в каком-то исступлении. Я гоню одну деталь за другой без перерыва. Я даже обедать не хожу. Мне хочется заболеть, чтобы не появляться в рядовой роли на репетициях этих «Небесных экскурсий», но как не появляться, если эти экскурсии я сам и придумал.

«Видимо, правда, что человеческая душа — топь, болото, тайга, — рассуждаю я сам с собой, идя вечером под дождем с очередного прогона представления. — Где она, истинная любовь? Пришел первый успех, и я перестал ей быть нужным. С ней общаются солидные люди. Любовь — это только мечта, только видение».

Дождь струится у меня по волосам и стекает за воротник, а мне все равно.

«Света, вот преданная девчонка, — думаю я, и стон вырывается у меня из груди. — В том, что она уволилась с завода и теперь работает воспитательницей в детском саду, виноват только я. Но я люблю Свету, люблю, а это меняет дело! А почему, собственно, меняет? Разве не знает Света о моих отношениях с Тамарой? Разве Свете объяснишь, что это не любовь, а легкомысленный поступок с моей стороны?» Снедаемый самоуничижением, я таскаюсь уже не один час по улицам под проливным дождем, пока не оказываюсь на Солянке напротив ее дома. Я поднимаюсь по ступенькам и берусь за ручку двери. Но тут же пугаюсь. Что же это я такое делаю? Протягиваю руку к звонку, но нажать на кнопку не решаюсь.

«Наверное, пока не стоит показываться ей на глаза, — рассуждаю я. — Слишком рано». Но что-то подсказывает мне: сейчас я могу еще надеяться. Мысль о том, что она рядом, словно магнитом притягивает меня к ее дому, удерживает, словно невидимая цепь.

«Только взглянуть бы на нее, только взглянуть», — слышу я свой шепот.

Я представляю себе расположение комнат и вспоминаю, что окна залы выходят во двор. И я бегу туда. Шторы почти наглухо закрывают окна их большой комнаты, но посередине между ними узенький просвет. Я цепляюсь за карниз, подтягиваюсь и вижу отца и мать Светы. Они смотрят телевизор, а Света в том же самом халатике склонилась над книгой. Я вижу очертания ее фигуры, обнаженные ноги, изгиб ее коленей. Я на мгновение закрываю глаза, а когда открываю, то сталкиваюсь с глазами Светы. Она смотрит на меня. Я возвращаюсь к входной двери как раз в тот момент, когда она открывается и из нее выходит Света.

— Здравствуй, Свет, — от волнения не своим голосом говорю я. — Прости меня ради бога…

— Ты что, совсем с ума сошел? — шепчет она. — Разве можно являться так поздно? А по правде сказать, — неожиданно смеется она, — я чувствовала, что ты придешь, и уже приготовила для нас гнездышко.

— Света, я хотел тебе написать, когда был на гастролях, — оправдываюсь я.

— Не надо мне ничего писать! — восклицает Света. — Ты что, не знаешь, где я живу, не знаешь моего телефона? Ты давно болтаешься под дождем? — Она сует мне руку под пиджак. — Да ты насквозь мокрый! Стой здесь. Я сейчас.

Она уходит и минут через пятнадцать возвращается в спортивном костюме с сумкой и зонтом.

— Пошли, здесь рядом, — командует Света.

Мы проходим два дома в сторону центра, сворачиваем в переулок и дальше идем минут двадцать в кромешной тьме. Меня уже начинает немного трясти. Наконец она вводит меня в подъезд какого-то одноэтажного домишки, вынимает ключ, открывает дверь и зажигает свет. Малюсенькая комнатенка с металлической кроватью, покрытой кружевным покрывалом, с придвинутым к окну столом и парой табуреток передо мной. Света по-хозяйски разбирает постель и говорит мне обыденно, как жена мужу:

— Быстро раздевайся и в постель. — Я от этого напора чуть смущаюсь и мешкаю. — Да что же это такое? — по-домашнему ругается она. — Налево ходить он не стесняется, а меня застеснялся. — И стягивает оставшиеся на мне трусы с майкой. Затем достает из висящего на стене шкафчика пол-литра водки и яростно растирает ею мне грудь и спину.

По окончании медицинских процедур в ее руках появляется блюдечко с соленым огурцом и четверть стакана водки. Она повелевает:

— Выпей и закуси.

Затем Света подходит к окну и плотно задергивает занавески. Потом садится рядом со мной на кровать, снимает спортивный костюм и надевает ночную рубашку, принесенную с собой. Не торопясь она распускает свой «конский хвост», и ее светлые волосы растекаются по спине, падают на грудь, закрывают лицо. Света их собирает и заплетает в косу. Раздается щелчок выключателя, и электрическая лампочка под желтым абажуром гаснет.

Всю неделю я провожу со Светой, забыв про фестиваль. Это счастливейшие дни в моей жизни. Все вокруг кажется чудесным и прекрасным. Я нахожусь на гребне эмоциональной волны. Я бодр, и кровь весело бежит в моих жилах.

Сегодня воскресенье, и я просыпаюсь поздно. Родителей с братьями нет. Они еще с вечера уехали на дачу. Теперь там здорово, дом уже построен. Правда, осталось кое-какую мелочовку доделать. Позавтракав, я иду в магазин. Я хочу купить что-нибудь вкусненькое для Светы, а потом позвонить ей и пригласить к себе. Конечно, хорошо снимать у разных там бабуль комнаты на неделю, на месяц, однако дома лучше.

Проходя мимо котельной, я слышу хорошо знакомый голос. Заглядываю незаметно туда и вижу прикрытое шляпой ледяное лицо, щелочки остро и злобно поблескивающих раскосых татарских глаз.

Кабан! Его явное появление рядом с моим домом меня ужасает. А чему ужасаться, удивляться? Как быстро я теряю старые привычки. Немногим больше года честной жизни — и я веду себя как порядочный человек. А где же ему еще быть, как не в котельной? Рядом старое и новое. Встречи все равно не избежать. Что я могу предпринять? Заявить в милицию или сказать отцу? Отпадает! Вскроется мое участие в ограблении квартиры коллекционера, а там труп на трупе! Я не знаю, что сделал отец, спасая меня в тот раз, да, наверное, и никогда не узнаю, но с работой в «органах» он распростился и искусственные цветочки уже делал. Почему опять из-за меня должны страдать отец, мать, братья? Позвать своих двоюродных братьев? Им придется все объяснять. И в конце концов все закончится убийством Кабана. А может, и не только Кабана, но и кого-то из братьев. Всякие неожиданности бывают. Значит, и этот вариант нельзя принять.

И тут начинают выплывать на поверхность мои темные инстинкты. Ни логика, ни рассудительность не могут противостоять желанию наброситься на Кабана сейчас же, сию секунду! При этом от предвкушения я даже щелкаю клыками. Ощущение, конечно, жуткое, но чрезвычайно привлекательное. Я уже испытывал его, и у меня неутолимое желание повторить все снова. Я вытаскиваю из кармана свой нож-прыгунок, щелкнув кнопкой, выбрасываю лезвие и захожу в котельную. Кабан, видя меня с ножом в руке, ничуть не удивляется. Улыбаясь мертвыми губами, он наводит на меня пистолет и очень тихо и медленно произносит:

— Убери нож, иначе я пристрелю тебя.

Сидящий рядом с ним интеллигентно одетый, высоколобый мужчина с продолговатым лицом и рыжими, торчком стоящими волосами поднимает на меня карие надменные глаза и бросает небрежно:

— Звери! Без крови. Уберите оружие.

Тут я замечаю третьего, точнее, третью и убираю нож. Она стоит, подпирая плечом стену. На ней черные туфельки на высоком каблуке, цветастая юбка чуть ниже колен и кофточка с глубоким вырезом на высокой груди. Наконец мои глаза останавливаются на ее лице. Я вижу чистый лоб, русые волосы, глубокие, как море, глаза, чуть вскинутые к вискам тонкие брови, прямой носик, змейки губ и упрямый, но аккуратный русский подбородок.

— Это шестерка. Волк, — заметив мой взгляд, говорит высоколобый. — Кличут ее Стопарик. На людях — Лора. Она ваша. На все время работы. Начнет капризничать, не выполнять команд, учите ее, но лицо берегите. Я, — продолжает своеобразный инструктаж интеллигентный мужчина, — Чернокнижник. В обществе, если столкнемся, Тарас Григорьевич. Кабан — работяга. Паспорта с московской пропиской и документы, подтверждающие место работы, есть у всех нас. Я знаю, у вас две женщины. Но вряд ли их можно использовать в деле. А Стопарик проверена. Однако и за ней тоже надо приглядывать. Женщина есть женщина! Где-то поселите свою рабыню. У Светланы есть опыт по снятию комнатенок. Вот вам деньги на эти цели. — И дает мне пакет. Я беру его, кладу в сумку и поворачиваюсь на выход. Но тут раздается голос Кабана:

— Чернокнижник, я тебе говорил, что у Волка школа Ивана. Он все может.

— Потому и обращаюсь я с ним уважительно, — отвечает тот. — Минуту, Волк! Завтра начинаются заезды наших и иностранных делегаций. Нам нужны в основном иностранцы. У них валюта, дорогие шмотки. Сами понимаете, наши клиенты — любители девочек, выпивки, картишек. Последние, и ваши клиенты, Волк. Стопарик не только наживка. Она и девочек умеет и вербовать, и обучать. Все ваши требования, Волк, я выполню без замедления. До встречи.

Я выхожу из котельной, за мной, как привязанная, идет Стопарик с чемоданом в руке. С ней я захожу и в квартиру, сажусь на диван и хихикаю, как сумасшедший.

— Умереть — вот мое спасение! — кричу я. И, вскочив с дивана, в истерике начинаю разбрасывать вещи по комнате. Стопарик равнодушно наблюдает за мной, а затем спрашивает:

— Где у тебя туалет и ванная?

Я ошарашенно гляжу на нее, потом хватаю ее за руку и тащу к двери. Я хочу вытолкнуть, выкинуть это чудовище из квартиры. С неожиданной силой она отталкивает меня:

— Слюнтяй, не я шестерка, а ты! И жить я буду у тебя, пока ты не найдешь мне нору. — И в завершение своего выступления делает мне смазь.

Такого я не выдерживаю и бью ей под дых. Она падает и тут же отключается, а может, и прикидывается. Но мне все равно. Я набираю номер Светы и интересуюсь у нее насчет комнаты. Она говорит, что та самая бабуля, у которой она снимала недавно комнатенку, готова вновь сдавать. Я благодарю ее и подхожу ко все еще лежащей на полу Лоре.

— Ты, сука, поднимайся! — кричу я. — Есть для тебя нора! — Она поднимает голову. Ни одной слезинки.

— Придурок! — шепчет Стопарик. — Я сбежала из колонии. Я месяц не мылась. Я хочу в туалет.

— Понятно. Даю тебе про все час, — отвечаю я ей. — И учти, хату будешь снимать сама. Я тебе дам только адрес.

— А ты знаешь, что с тобой сделают, если я смотаюсь? — испытующе смотрит мне в глаза Лора.

— Знаю. Только вопрос, кто кому еще сделает, — зло ухмыляюсь я.

— Видно, ты интеллигентик, — смеется Стопарик, — то-то Чернокнижник с тобой выкает. Неспроста!

— Иди делай свои дела! — отрезаю я и ухожу в отцовский кабинет.

Я сижу в кабинете отца минут сорок, обдумывая сложившуюся ситуацию. А когда выхожу из него, то вижу на балконе развешанное белье Лоры. Сама же она в чем мать родила гладит свои юбки и платья.

— Ты что, обалдела! В таком виде! — ору я.

— А в чем дело? Тебя что-то смущает во мне, или ты голых девок не видел? Так посмотри, — поворачивается она ко мне. — Можешь даже потрогать. Разрешаю. Если хочешь, поиграем!

— Нам пора идти! — строго отвечаю я.

— Куда торопиться-то, — смеется Стопарик, — твои родители и братья на даче. А Светка, с которой ты говорил, хату не упустит. Ну как, хочешь меня?

— Пока не представишь из кождиспансера справку о том, что у тебя нет ни сифилиса, ни триппера, ко мне даже не думай приближаться! — в бешенстве кричу я, а сам не могу оторвать глаз от ее сисек, к которым так и тянутся мои руки. И все-таки я не поддаюсь ей, хотя потом и тру в ванной спину этой засранке.

Я доставляю Лору в ее нору на Солянке и скорее бегу к Свете. Как только она открывает дверь, я сжимаю ее в объятиях, а потом везу к себе домой на Можайку…

А под утро, когда я, обессилевший после горячих ласк, лежу в ее объятиях, Света говорит мне:

— Ты знаешь, я только в эту ночь поняла, что значит для женщины мужчина.

На работу я лечу, как на крыльях. И весь рабочий день у меня проходит в строительстве воздушных замков. Света в моих мечтах занимает царственное место. Перед окончанием смены ко мне подходит отслуживший срочную службу в армии и вернувшийся вновь на завод электрик — новый комсорг. Он мне напоминает, что сегодня заключительная репетиция «Небесных экскурсий». И дает два билета на Центральный стадион имени Ленина, где состоится открытие VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов.

— Это тебе за хорошую работу и активное участие в художественной самодеятельности, — говорит комсорг. — Так постановил комитет комсомола завода. Кстати, как ты закончил учебный год в школе?

— Нормально, — отвечаю я. — Перешел в десятый класс. Но учиться дальше придется через три года. Медкомиссию прошел. В октябре попрощаемся.

— Я рад за тебя. Что за мужик, если в армии не служил. Неполноценный! — смеется комсорг и уходит.

И вот я со Светой на стадионе. Вереницы автобусов с делегатами подъезжают к центральной арене. Как друзей, приветствуют москвичи зарубежных юношей и девушек. Ветер колышет флаги государств, посланцы которых прибыли на фестиваль. Звучит музыка. Радио разносит песни. Нам со Светой радостно, ведь это праздник миролюбивой молодежи. И проводит этот праздник наша Москва, наша столица. Огромная чаша центральной арены полна. Она расцвечена праздничными нарядами десятков тысяч людей. На огромных транспарантах слова «Мир» и «Дружба». Двухметровые стрелки часов приближаются к трем часам дня. Под аплодисменты на центральную трибуну выходят организаторы фестиваля: первый секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Шелепин, председатель Комитета молодежных организаций СССР Сергей Романовский, руководители Всемирной федерации демократической молодежи, Международного союза студентов, члены Международного комитета фестиваля. Там же, на центральной трибуне, мы со Светой узнаем композитора Дмитрия Кабалевского, скрипача Давида Ойстраха, балерину Галину Уланову и других известных людей, которых часто показывают по телевизору.

Овацией приветствует стадион появление в центральной ложе руководителей Коммунистической партии, Советского правительства Н. С. Хрущева, Л. И. Брежнева, Н. И. Булганина, М. А. Суслова, Г. К. Жукова, К. И. Ворошилова, Е. А. Фурцеву, Н. М. Шверника, И. Н. Поспелова, А. И. Кириленко, К. Т. Мазурова, М. Г. Первухина.

Света обращает мое внимание на южную трибуну. Там на площадке под огромным табло вскидывают свои трубы фанфаристы. Разливается мелодия позывных. Эхом откликаются фанфаристы с противоположной площадки на северной трибуне. И вдруг все головы на стадионе поворачиваются к юго-восточным воротам. Я вижу, как оттуда выходит группа юношей и девушек с длинными полотнищами в пять цветов. За ними появляется первая колонна знаменосцев. Трепещут на ветру белые полотнища с фестивальной эмблемой. А вслед за ними такое пестрое разноцветье, что в первое мгновение мои глаза слепнут от обилия красок. Это выносят огромные шелковые флаги всех стран-участниц фестиваля.

Мы со Светой, как и весь стадион, громко аплодируем и кричим: «Ура!» На беговую дорожку вступает делегация Австралии, за ней Австрии. Мы горячо встречаем молодежь непокоренного Алжира, мужественно борющегося за свою национальную независимость. С песнями и танцами, в красочных костюмах проходят юноши и девушки Албании и Аргентины. И вдруг по стадиону прокатывается волна смеха, переходящего в хохот. Под звуки барабанов, прыгая и кривляясь, как обезьяны, идет Черная Африка. И хоть мы со Светой сочувствуем угнетенным неграм, но тоже не можем удержаться от смеха. Уважительными аплодисментами мы встречаем красивых и стройных посланцев дружественного нам Афганистана. Вдруг все присутствующие на стадионе встают и бурными аплодисментами приветствуют делегацию Венгрии.

Позднее в «Комсомолке» я прочитаю, что вместе с лучшими молодыми производственниками, артистами, спортсменами венгерская молодежь послала в Москву своих героев, которые особо отличились в борьбе с врагами народной Венгрии в дни прошлогоднего фашистского путча. Всего же, как писала эта газета, к нам приехало 34 тысячи юношей и девушек из 131 страны. 46 стран прислали молодых спортсменов, 3600 из них участвовали в спортивных соревнованиях. В Москве прошло 700 концертов, 21 художественный конкурс, 24 встречи по профессиям, 15 — по интересам и сотни встреч между делегациями. Почему я привожу газетные данные? Да потому, что я этого ничего не видел. Я работал на заводе и участвовал в концертах. Когда мне было бегать по Москве! Было и другое.

В один из дней, после работы, я выхожу из метро «Киевская» и, проходя мимо гостиницы «Днепр», слышу оклик. Из табачного киоска, высунув голову наружу, мне машет Димка Назаров. Он живет в нашем доме на втором этаже в четвертом подъезде. Я направляюсь к нему, но меня опережает какой-то парень. Он просит продать ему десять упаковок сигарет «Дукат». Произношение выдает в нем иностранца. Димка категорически ему отказывает. Парень поворачивается ко мне и на довольно сносном русском объясняет, что у нас, по сравнению с Англией, курево много дешевле. И у него будет прибыль, если он дома перепродаст эти сигареты. Я интересуюсь, откуда он знает русский. Парень объясняет, что его родители русские, то есть не совсем русские. Они евреи, но русские евреи. Он воспользовался фестивалем, чтобы побывать на их родине.

— Дим, — смеюсь я, — продай ты ему сигареты. Он русский, хотя и еврей.

— Ну, если русский, хотя и еврей, то ладно, — хохочет Назаров.

Я отхожу от киоска уже метров на десять, если не на пятнадцать, когда меня догоняет тот самый русский, хотя и еврей. В ответ на мою доброту он предлагает дело, которое позволит и мне заработать.

— А что за дело? — спрашиваю я.

— Вещи продать, фунты, доллары. Я — Джон, — представляется он. — Есть еще Гарри и два других человека. Вам пять процентов. Как вас звать?

— Гена, — представляюсь я. — Давай на «ты». Ты хочешь, чтобы я продал вещи, поменял доллары на рубли тебе и трем твоим корешам за пять процентов от прибыли? Я правильно понял?

— Да, — подтверждает Джон.

— Не выйдет, — заявляю я.

— Но это хорошая цена, — возражает англичанин.

— Знаешь что, прежде чем договариваться, давай посмотрим товар, — иду я на перемирие.

— Пошли в отель, — говорит Джон.

— Кто же меня туда пустит? Сделаем так. Ты со своими корешами жди меня здесь же у киоска часов в шесть. Я отвезу вас на хату к одной девочке. Там и посмотрим ваши шмотки, подумаем, как обменять доллары. Прикинем и цену моего труда.

— Хорошо! — одобрительно улыбается Джон.

Расставшись с англичанином, я сажусь на 2-й троллейбус и еду к Стопарику. Пока я толком не осознаю, что делаю, зачем еду к Лоре, но меня уже ведет что-то, не поддающееся сознанию, ведет и заставляет действовать.

Стопарик оказывается дома. Я, не раскрывая предысторию, говорю ей:

— После шести вечера будь дома. Я привезу четырех бобров. У них шмотки, валюта. Они англичане. Приготовь девочек, свои сумки, чемоданы. Когда повезете шмотки на место, распределите их между всеми, чтобы не вызывать подозрения. Здесь бобров стричь не станем, а то и нас заметут. Бабка, когда квартиру сдавала, твой паспорт смотрела?

— А она его у меня забрала, — пугается Лора.

— Чего ты? Он же все равно фальшивый, — успокаиваю ее я.

— А у меня другого нет, — говорит печально Стопарик.

— Вернет, когда комнату оплатишь. И на всякий случай запомни! Здесь англичане были, чтобы с девочками позабавиться. А вещички приносили как плату этим девочкам. Поняла?

— Поняла! — восторженно глядит на меня Лора.

— Я привожу бобров и сразу же ухожу. Дальше ты знаешь лучше меня, что делать. — И потом я говорю то, что родилось во мне сию секунду, чего не загадывал, о чем и не помышлял: — Бобров с валютой и шмотками доставите к девяти вечера в колхозную чайную, что у Дорогомиловского рынка.

Вечером в половине девятого я уже в чайной. Сажусь за столик и окидываю взглядом зал. Я здесь не был месяца три. А раньше на подмостках этого зала я появлялся частенько. Кира Николаевна, по прозвищу Сова, неплохо подготовила свое заведение к фестивалю. Все сделано под русский стиль. Стены и потолок расписаны сценками из сказок. Наличники и карнизы дверей и окон — резные. Обслуживающий персонал в национальных костюмах. Хорошо смотрятся в красных рубахах и сапогах официанты. Каждый из них работает у Киры Николаевны не менее чем десять лет. В войну они были нашими диверсантами или разведчиками. Сова не любит иметь дело с милицией.

Минут через двадцать появляются англичане с четырьмя привлекательными девахами. Каждый из этой компании несет небольшой чемодан или сумку. Они садятся так, чтобы я был у них на виду, и заказывают пирог с начинкой из баранины, копченую осетрину и квас. Едят они, чувствуется, с великим удовольствием. Впрочем, чуда здесь нет. Сова всегда держит отменных поваров, а пища готовится у нее только из свежих продуктов. Последнее вполне естественно, так как чайная и гостиница при ней — составная часть рынка. Вскоре подходят Чернокнижник с Кабаном. Я их известил о предстоящем деле где-то около восьми вечера. Они садятся за мой столик. Чернокнижник говорит:

— Покажите бобров.

Я киваю на столики, где разместились иностранцы:

— Видите, слева от вас. Их четверо. Сидят с нашими девочками попарно.

— Точно попарно. Я вижу, — кровожадно лыбится Кабан.

— Вы уверены, что они не пустые? — спрашивает Чернокнижник.

— На двести процентов! — отвечаю я. — Паковали их как раз те девочки, что сейчас с ними.

— Что, паковали эти самые девки? Ну вы артист! А что у них есть конкретно? — продолжает меня расспрашивать Чернокнижник.

— Обычный для иностранца набор: валюта и шмотки. Что еще может быть у них? Правда, у этих есть и более интересный товар, — на ходу придумываю я, — швейцарские часы и ковбойские колеса. С носка и пятки металлом отделаны. Вопросы еще есть? — привстаю я за столом.

— Пока нет. Ну и нюх у вас, Волк, позавидуешь, — растягивая слова, выносит заключение Чернокнижник.

— Тогда я линяю. Я свое дело сделал, — заявляю я.

— Опять линяешь?! — взрывается Кабан.

— Я в свидетелях не хожу. Я не Ундол, со мной такие штучки не пройдут. Сам ляжешь. А твой процент с товара мне достанется, — сквозь зубы цежу я.

— Не психуй, Волк, и ты, Кабан, осади. Чего не бывает, — успокаивает нас Чернокнижник. — Но в этот раз, Волк, вам придется остаться. Мы не знаем этого заведения. Не знаем, как к нам отнесутся, если мы будем стричь здесь бобров, а вы в нем свой. Сову, хозяйку, лично знаете. С ее младшим братом в школе номер пятьдесят пять за одной партой сидели. Оркестр ваш здесь играет, вы поете и пляшете. Не так ли?

— Вы меня не поразите своей осведомленностью, — заявляю я. — Такую информацию обо мне вам любой пацан с нашего двора даст. Насчет заведения, то мне до фонаря было, какое. («Вот сволочь, всего час у него был, а он успел все вынюхать! Идиот! И вынюхивать не надо было. Кабан же все знает!» — ворчу я зло про себя.) А касательно того, как к вам отнесутся здесь, то на это я не подписывался.

— Волк! — со скрытым раздражением говорит Чернокнижник. — В заключение запомните! Верующий не может быть святее папы римского, а блатной — умнее Ивана. Вас хотели замочить, а я вас отстоял, и что в благодарность?

— Кто решил меня замочить? Он?! — хохочу я, указывая на Кабана. — Он же дебил!

Ледяная физиономия Кабана становится белой как снег, мертвые губы складываются в два завитка и трясутся, а рука опускается под стол. Там ее перехватывает Чернокнижник:

— Остановись, Кабан! Все дело испортим. У тебя и у Волка скоро достаточно будет времени, чтобы поквитаться.

Чернокнижник вновь обращается ко мне:

— И все-таки, Волк, вам и девочкам придется остаться.

Чернокнижник с Кабаном встают и пересаживаются за другой столик.

Наконец в чайной появляется Стопарик. Она выглядит получше девочек, которые пришли с англичанами. По крайней мере, лучше сложена. Я с интересом наблюдаю за ней. Ее юбка короче, чем у других, находящихся в зале молодых женщин. Она в обтяжку и с маленькими разрезами по бокам, что придает ей шарм. И при ходьбе Стопарик потрясающе эффектно вращает бедрами. Ее кофточка на груди во время ходьбы чуть расходится, обнажая кожу, гладкую и загорелую. Она подходит ко мне и спрашивает:

— Не пригласите ли девушку выпить?

— Присаживайся, — отвечаю я.

— Волк, тут дело пахнет керосином, — шепчет Лора. — Я чувствую это всеми фибрами души. Я уже поработала с этими уродами, — кивает она на иностранцев. — У меня в сумке приличная сумма. По-моему, нам в этой чайной больше делать нечего. Валим отсюда!

— Да, ты девушка в порядке. Надо отдать тебе должное, — язвлю я. — Играешь свою роль абсолютно натурально. Не будь у тебя патологической преданности Чернокнижнику, я бы тебе поверил.

— Непроходимый дурак ты! — восклицает вдруг она во весь голос. — Неужели ты не чувствуешь бабы?

«Сова, конечно, не позволит чужим здесь стричь бобров, — думаю я, игнорируя Стопарика. — А кто позволит? Что я сам перед собой душой кривлю. Я же специально подставляю Кабана и Чернокнижника под людей Совы. Но ведь правда, что я ни о чем таком не думал, когда направлял сюда англичан с девками. Не думал, но все вел к этому. А сейчас появилась опасность самому попасть в свою же ловушку».

Ко мне подходит метрдотель Гриша и просит подняться на второй этаж к директору. Кира Николаевна встречает меня поцелуем. Расспрашивает о работе на заводе, а затем, между прочим, интересуется людьми, пришедшими со мной. И особенно известным ей Кабаном и Чернокнижником, которого она не знает. Я ей честно говорю о том, что англичане принесли товар и валюту на продажу. И вру о желании Чернокнижника и Кабана купить все это. Я ее прошу выделить мне номер часа на полтора для осуществления сделки. Она соглашается и спрашивает о моем интересе в сделке. Я объясняю, что продавцы найдены мною и с двух сторон у меня будет не менее пятнадцати процентов. Кира Николаевна, как рентгеном, просвечивает меня своими выпуклыми глазами и отпускает.

Я возвращаюсь в зал и даю сигнал всем следовать за мной. Гриша ведет нас в самый конец коридора, открывает комнату за кухней и уходит. Я вхожу в номер. И первое, на что обращаю внимание, так это на застоявшийся уникальный букет запахов: смесь ванили, чеснока и квашеной капусты. Десять металлических односпальных кроватей с тощими матрасами и подушечками в ладонь стоят в комнате чуть ли не вплотную друг к другу. Посередине стол и четыре стула. Одно окно комнаты смотрит на крепкие рубленые дома под железными крышами рядом с сараями и огородами, беспорядочно раскинувшимися вплоть до Окружной железной дороги, а второе — на ряды бараков, тянущихся до студенческих общежитий. За мной в номер входят Джон со своими парнями, Стопарик, Кабан и Чернокнижник. Последний закрывает дверь на ключ и говорит:

— Волк, я подумал, что здесь нам будет тесновато, и велел девочкам англичан подождать в зале. — И делает шаг вперед. Рядом с ним становится Кабан. Миг, и они выдергивают из-за поясов пушки. Кабан направляет свой пистолет на англичан, а Чернокнижник — на меня. Я выхватываю из кармана нож-прыгунок, но не успеваю даже нажать кнопку, чтобы выкинуть лезвие, как Лора ногой выбивает его у меня из руки. Он отлетает к ногам Чернокнижника.

— Умница, Стопарик, — хвалит тот ее.

Лора подбирает нож, выпускает лезвие и становится за его спиной. Чернокнижник, держа меня на прицеле, мягко улыбаясь, обращается к англичанам:

— Джон и остальные, валюту на стол. — Иностранцы выкладывают деньги. — А теперь, Джон, свяжи руки своим корешам, — и бросает ему моток веревки. Тот послушно выполняет команду. Чернокнижник обращается к Кабану:

— Сейчас я буду разбираться с Волком. Будь особенно внимателен.

Он идет на меня и говорит:

— С вами, Волк, все просто. Прыгайте в постельку. — И указывает мне на одну из кроватей. Я ложусь на спину и настороженно слежу за каждым его движением. Прямое сопротивление ему сейчас равносильно самоубийству. А Чернокнижник не суетясь, берет подушку, кидает ее мне на грудь и продолжает:

— Через нее, когда стреляешь, звук не так слышен. — Его улыбка становится все шире, но он не стреляет. — Вы, Волк, ссучились и порешили своего крестного. Не мне вам объяснять, что за это полагается. — Он наслаждается эмоциями, отражающимися на моем лице. — Ловец попал в ловушку. И ничего теперь вы не можете сделать.

Он громко и злорадно хохочет. Его рука с пистолетом опускается к моей груди все ниже и ниже. Я вижу, как он медленно надавливает на спусковой крючок. Чернокнижник настоящий артист. Но в тот момент, когда мое отчаяние достигает предела, а безнадежность становится очевидной, он вдруг бездыханным падает на меня.

Я вскакиваю и вижу торчащий в спине Чернокнижника свой нож. Прислонившись к двери, бледная, испуганная и какая-то потерянная, стоит Лора с безвольно висящими руками. Пушка Чернокнижника уже у меня в руке и направлена на Кабана. Но меня опережает Джон. Он бьет по спине Кабана обеими ногами, и тот, выронив пистолет, летит кувырком через кровать. Однако тут же вскакивает на ноги, мощно отталкивается от пружинного матраса, как от батута, на взлете выдергивает из спины Чернокнижника нож, и, выбивая телом раму окна, вылетает на улицу. Я сую пистолет за пояс и выпрыгиваю вслед за ним. Но сколько я не мечусь вокруг чайной и сараев, нигде его не нахожу.

Хозяева чайной будто видят сквозь стены и не заставляют себя долго ждать. Едва я спрыгиваю с подоконника на пол в номере, как раздается стук в дверь. Я открываю, и Сова в сопровождении Гриши входит в комнату, осматривается и констатирует:

— Знаешь, Григорий, я ожидала худшего. Но сразу видно, что работал специалист. Никакого тебе погрома. Всего лишь один труп и одна выбитая рама. Вот это, — она толкает ногой тело Чернокнижника, — убрать немедленно. Раму вставьте к утру. И все вымыть, чтобы никаких следов. — Кира Николаевна поворачивается ко мне. — Волк, я восхищена тобой. — Она впервые так называет меня. — Ты ровесник моему брату. Он еще дитя, а твоим делам уже счет идет. Ты становишься в определенных кругах популярным. Что ждет тебя дальше? Да, о деле. Жаль, что ушел Кабан. Он тебя в покое не оставит. Ты не возражаешь, если я уведу к себе твоих англичан вместе с товаром. Меня устраивают проценты, названные тобой.

— Согласен, — киваю я.

— Джон, — улыбается Кира Николаевна русскому еврею, — забирайте своих друзей, валюту, товар и за мной. Война кончилась, началась торговля.

Оставаться дальше в чайной нет смысла. Я подбираю пушку Кабана и кладу в карман. А ствол Чернокнижника сую за пояс сзади. Так оружие менее заметно. Потом беру за руку свою спасительницу, все еще находящуюся в трансе, и вывожу на улицу. От Дорогомиловского рынка до дома ходу минут двадцать, и мы идем с Лорой молча и не торопясь. Вот и 75-е отделение милиции. От него начинается наш переулок. И тут Стопарика начинает рвать. Причем ее не просто рвет, у нее выворачивает все нутро.

«Не дай бог, кто-то из отделения выйдет и обратит на нас внимание. Я с оружием залечу, — думаю я. — А ее заберут как пьяную, и потом выяснится, что она сбежала из колонии». Я быстро втаскиваю Лору под арку желтого дома, которая чуть дальше милиции, и стараюсь наклонить ее голову так, чтобы при рвоте она не пачкала свою шикарную юбку и кофточку. Хотя это уже бесполезно, впереди она уже вся в блевотине. Кое-как мы добираемся до дома, без свидетелей поднимаемся в лифте на восьмой этаж и направляемся к двери чердака. Я шарю слева дверной коробки, там должен быть фонарик. Вот он. Я освещаю висящий замок. Он закрыт, но это только для непосвященных. Когда, подцепив, я вытаскиваю верхние гвозди, замок падает. Мы проходим по чердаку ко второму, если считать от машинного отделения лифта, стропилу. При свете фонаря я снимаю у его окончания три кирпича с торца стены и открываю тайник. Здесь у меня лежала моя первая пушка, здесь и кое-какая заначка в виде золотых колечек с камушками, брошек, сережек. Промасленная тряпка на месте. Заворачиваю в нее оба ствола и укладываю в тайник. Затем беру два кольца с бриллиантами, пару сережек и ставлю на место кирпичи.

Мы спускаемся в лифте на третий этаж и тихонько заходим в квартиру. Я веду Лору в ванную комнату, снимаю с нее кофточку, юбку, нижнее белье, ставлю под душ и мою. Через минуту слышу оклик матери:

— Ген, ты?

— Да, мам, — отзываюсь я.

— Ужин на столе. Подогрей только, — говорит она. — Пойду спать, чувствую себя что-то плохо.

— Хорошо, мам, иди. Я все сделаю. Спокойной ночи, — отвечаю я.

После душа щеки Лоры начинают приобретать нормальный цвет, и она уже сама всовывает руки в халат матери, который висел тут же в ванной. Я веду Стопарика в нашу мальчишечью комнату и укладываю на свою кровать. Ни Валера, ни Володя и ухом не ведут. После чего я возвращаюсь в ванную, старательно стираю кофточку, юбку и белье своей спасительницы, а затем все вывешиваю на балконе.

На последнем издыхании я втаскиваю в комнату раскладушку, ставлю рядом со своей кроватью, кладу на нее матрас, бухаюсь на него и мгновенно отключаюсь. Просыпаюсь я от шлепков по щекам. Надо мной Лора.

— Вставай, пошли, — шепчет она. — На работу опоздаешь.

Стопарик уже одета. «Молодец, нашла свою одежду», — хвалю я ее про себя и трогаю у нее юбку — влажная. Я торопливо натягиваю брюки с рубашкой, прячу в чуланчик раскладушку с матрасом, и мы выскакиваем на улицу. Шесть утра — показывают часы у гастронома. Через сорок минут мы в каморке Лоры. Я споласкиваю лицо под рукомойником, выпиваю стакан кефира с белым хлебом и поднимаюсь:

— Мне пора.

— Я с тобой. Я боюсь. Теперь я тоже приговоренная, — нажимает на последние слова Стопарик. — Только знай, не из-за тебя я его… Он издевался надо мной, бил меня, продавал кому ни попадя!

После некоторого раздумья я соглашаюсь:

— Да, ты идешь со мной. Переодевайся и укладывай вещи.

Я сажусь за стол и пишу письмо дяде Кириллу, сообщая ему, что Лора мне очень дорога, но ей негде жить. Так, мол, сложились обстоятельства: у нее вытащили из сумки документы, и я прошу приютить ее, а если можно, то и устроить в колхозе на работу.

Вначале мы отправляемся на завод. Я отпрашиваюсь у мастера с работы, и мы едем на Курский вокзал. Я беру билет до Орла. Поезд уходит через два часа, и у нас вроде бы есть о чем поговорить. Но мы почему-то молчим. Сидим и молчим, как два идиота. И что интересно, хоть мы и не говорим, но два часа пролетают как одна минута. Наконец мы идем к ее вагону. Я передаю ей письмо для дяди, его адрес, а в ладонь ей кладу кольцо с бриллиантом и серьги:

— Ты там будешь в полной безопасности. А кольцо и серьги продашь, если будет тяжко.

И в этот миг какая-то сила толкает нас друг к другу. Мы обнимаемся и рыдаем. Нет, мы не плачем, мы действительно рыдаем. Сквозь слезы Стопарик протягивает мне сверток:

— Возьми валюту. Мне ее держать все равно при себе нельзя, еще попадусь.

Я машинально сую сверток в карман. Поезд трогается. Лора вскакивает на ступеньку вагона и стоит на ней, глядя на меня, пока проводник не втягивает ее в тамбур.

Дома на вопрос матери, кого я ночью приводил, я отвечаю, что девчонку из заводской самодеятельности. Мол, за городом живет, а на электричку опоздала.

Уже темнеет, когда я вхожу в Парк культуры и отдыха имени Горького. Сегодня здесь состоится наше первое фестивальное представление. Я приглашал на него Свету, но она, сославшись на неважное самочувствие, отказалась… Я думаю, из-за Тамары. Иду по аллее один. И понимаю, что мне плохо без Стопарика. Я к ней как-то привык, привязался.

Подхожу к пруду. Посреди его сценическая площадка. Завод ее два месяца строил. И вот она передо мной. Настроение мое поднимается.

«А чему, собственно, я радуюсь? — уже через мгновение злюсь я. — Кто я в этом представлении? Никто! А сколько я сил вложил с ребятами в наладку и подгонку механизмов этой махины. Ведь то, что сотворили мы, уму непостижимо».

Заводчане завершают последние технические работы и убирают со сцены кабели, обрезки металла, инструменты. А вот и мой враг. Профессиональный певец, как же его звать-то? Вроде бы Гоша. Он ругается с осветителем. Я подхожу к ним.

— Ген, — кидается ко мне светотехник, — скажи ты этому Гоше, что мы любую точку на сцене осветим, где бы он ни стоял. Объясни ему, что мы совмещаем свет и движение сцены.

— Это так, — подтверждаю я слова осветителя. — Пойдем, я покажу тебе всю механику.

— А можно? Знаешь, это очень интересно. Я думаю, нигде в мире таких подмостков нет, — тараторит тенор, спускаясь за мной под сцену.

— Вот здесь, — объясняю я, — сидит механик. Видишь, у него полная схема оборудования, которое наверху. И он выполняет все команды главного режиссера и его заместителей. Естественно, все команды даются по телефону. Рядом с ним электрик. Они работают синхронно. Теперь пойдем дальше. — Так я провожу его по всем наиболее интересным объектам. И наконец подвожу к люку, который ведет к винтовым опорам. Это уже под водой. Они необходимы для выравнивания всего сценического пространства. Там даже электрического света нет. — Спускайся, — говорю я ему. Он спускается. Я закрываю люк, защелкиваю его механическим замком и смотрю на часы. До начала представления минут двадцать. Гоша кричит, стучит, но я, не обращая на это внимания, ухожу. Мне надо незаметно надеть его сценический костюм и вступить в действие. Я так и делаю.

Вдоль аллеи и вокруг пруда гаснет свет. Сцена в полной темноте. В этот момент открывается кабина яйцеподобного аппарата и мы с Тамарой залезаем в него. Внутри аппарата тоже темно, и Тамара не догадывается, что с ней я, а не Гоша. Факельщики начинают возжигать костры. Сквозь иллюминатор я вижу, как пламя костров поднимается вокруг пруда все выше и выше. Над аллеей с двух сторон вспыхивают разноцветными огнями одно за другим подсвеченные деревья, а потом взвиваются огненные фонтаны фейерверков.

Мощный толчок, и наш аппарат взмывает в ночное небо. Кабина открывается, и я с помощью телескопического стержня поднимаю над собой красное полотнище. Оно развевается над ходящим по огромному кругу космическим кораблем с надписью на борту, состоящей из четырех букв — СССР. Крики восторга, бурные аплодисменты сопровождают наш с Тамарой полет.

Снова полная темнота. Мы выходим из кабины на самую верхнюю площадку, а аппарат скрывается под сценой. И вновь по аллее катится яркий свет и растекается вокруг пруда, словно расплавленное золото. Это выбегают заводские спортсменки с горящими булавами. Гимнастки приводят публику в неистовый восторг. И еще не утихают аплодисменты, которыми награждают зрители спортсменок, а уже катится новая волна оваций. Строение над прудом озаряется сказочным светом и превращается во дворец. Он то голубой, то зеленый, то фиолетовый, то оранжевый, то переливается всеми цветами радуги. А вода в пруду становится огромным колыхающимся цветным ковром. Высоко в небо летит многоголосое «ура!».

Свет прожекторов притягивает взоры зрителей к нам с Тамарой. Наконец она видит, кто с ней! Но ни возражений, ни гнева не выказывает. Вступает оркестр. Он исполняет мелодию, которую я слышал в деревне. И я испытываю странное чувство единства вечности и мгновения. И тысячелетия и миг у меня в одной песне. Хрустальное сопрано Тамары органично сливается с уже заявленными мною интонациями и образами. И все это вбирает в себя хор. Пауза, а затем глухой звук барабана и волынки.

Космическая тема вписывается в общее действие представления, обрамляя его. Люди поднимаются с кресел и берутся за руки. Музыка их забирает в свое лоно.

Сразу же после окончания «Небесных экскурсий» я выпускаю Гошу из темницы. Ожидаю крика, жалоб. Я даже не обиделся бы, если бы Гоша дал мне в морду. Но он обнимает и целует меня.

— Ты знаешь, Ген, я там внизу все слышал! — восторженно говорит артист. — Я бы никогда так не спел. Не потому, что у меня голос не тот. Нет! У меня сердце не то. Ты чувствуешь, о чем поешь. А я, как попугай, твержу заученное. В общем, брат, если тебя начнут пытать, говори смело, что я отказался выходить на сцену.

— Гоша, спасибо тебе! — с неожиданно выступившими на глазах слезами благодарю я. После этого представления мы работаем каждый вечер, пока идет фестиваль. И каждый вечер у нас аншлаг. Я на подъеме, хотя и трудно выходить в утреннюю смену на работу.

Десятого августа состоялся последний показ «Небесных экскурсий». Завтра на Центральном стадионе закрытие фестиваля, и гости разъедутся.

Глава XI

После завершающего представления домой я прихожу далеко за полночь. Мы, заводские самодеятельные актеры, сроднились за время репетиций и представлений «Небесных экскурсий» и долго не расходимся. Мы бродим по парку, по набережной Москвы-реки, танцуем, смеемся и плачем, обнимаемся, жмем друг другу руки. В общем, ведем себя так, будто никогда больше не увидимся.

Дома, усталый, но довольный, я пью чай и тут же заваливаюсь спать. Однако еще долго не могу уснуть, слишком много впечатлений дал мне день. И тут я вспоминаю о Свете. «Жалко, что она не была на представлении», — думаю я. И вдруг вижу ее подле себя. Правда, облик ее очень меня удивляет, поражает и одежда. На ней не платье, а какое-то покрывало или плащ из воздушной ткани, а на руках ребенок.

— Света, это ты?! — восклицаю я. — Так поздно, в такой одежде и с ребенком!

— Да, это я, любимый. Но если мы тебе мешаем, мы с сыночком уйдем, — отвечает она.

— С каким сыночком? — переспрашиваю я.

— С твоим и моим.

И эти ее слова пронзают мое сердце.

— Любимый, нам с сыночком немного времени осталось, чтоб побыть рядом с тобой, поговорить. Мы скоро должны совсем покинуть тебя.

— Почему, я не понимаю?

— Не спрашивай меня об этом. Я так рада, что нахожусь с тобой.

И вдруг я вижу бога Велеса с седой бородой до пояса. Он плывет в лодке по белой, как молоко, реке. Света говорит мне:

— Прощай, любимый! — и идет к лодке.

Велес помогает ей сесть в нее. Света поудобнее устраивается на сиденье и заботливо укладывает себе на колени ребенка.

— Ради всего святого, — кричу я ей, — останься!

— Не шуми, Волк! — сердится Велес. — Здесь нельзя шуметь. Им будет хорошо.

— Света, я люблю тебя и сына! Сделай милость, останься со мной! — плачу я и хватаю ее за руку, но сжимаю холодные костяные пальцы…

Я открываю глаза и в предрассветном полумраке вижу, что держусь рукой за перекладину на спинке стула. Боже, что же это такое! Что за странный сон. Больше я уже заснуть не могу. Встаю и вдруг вижу на никелированном шарике спинки кровати утерянный мной медальон, подарок Карины. Я открываю его, и лоб мой покрывается испариной. Мне чудится, будто штрихи изображают не только Карину, но еще Свету и ребенка. Утром мать объясняет, что нашла медальон в пистоне моих брюк, когда собралась их стирать.

В смятении, весь разбитый, я прихожу на работу и кое-как отработав смену, спешу на Солянку. У дома Светы я встречаю милиционера с собакой. Здоровенный дымчато-серый пес сидит у входа в подъезд. Я вхожу в квартиру. Светловолосый мужчина в темно-коричневом костюме, что-то заворачивающий в плотную бумагу, косится на меня, но молчит. Мать Светы кидается мне на грудь и бьется в рыданиях. Александр Александрович обнимает нас обоих и говорит чуть слышно:

— Гена, как же нам жить-то теперь?

Я подхожу к висящему на стене портрету Светы. Очень хорошая фотография, застекленная в дорогую строгую рамку. Ко мне подходит и становится рядом светловолосый мужчина:

— Очень красивая девушка. Вы ее любили?

— Да.

— Ее убили ножом. Позвонили, она открыла дверь… Мне надо с вами побеседовать. Я следователь. Зовут меня Федор Сергеевич.

— Пожалуйста.

Я прощаюсь с родителями Светы, и мы выходим в просторную прихожую.

— Вам знаком этот предмет? — спрашивает он меня, вынимая из картонной упаковки мой нож-прыгунок. Я внимательно, если не сказать усердно, разглядываю его и отвечаю:

— Знаете, такой вижу впервые.

— Я так и думал, — спокойно говорит Федор Сергеевич. — На вскрытии выяснилось, что Света ждала ребенка, мальчика…

Звериный вой вырывается из моей глотки, а. пальцы сжимаются в кулаки.

— Идите домой, молодой человек, — кладет мне руку на плечо следователь. — И мой вам совет, думайте, прежде чем что-то предпринимать.

Я оборачиваюсь, но за ним уже закрывается дверь.

Приехав на Можайку, я иду в котельную и спускаюсь к подземному ходу. Я иду по нему в полной темноте. Так я ходил не единожды и всегда находил люк и приставную лестницу, чтобы подняться в комнаты, но сегодня я ничего не нахожу — ни люка, ни лестницы. Меня охватывает бешенство, я бьюсь в истерике, катаюсь по полу подземелья и ору:

— Почему ты не убил меня, Кабан?! Если ты мстишь мне, так и убивай меня! Зачем ты убил невинную девочку, зачем ты убил моего сына?! Я приношу несчастье всем, кто со мною рядом! Мой путь усеян трупами!.. — И тут мое сердце дает сбой. Я теряю сознание.

Очнувшись, весь в грязи и какой-то слизи, я выбираюсь из подземелья и иду домой.

Домашние уже все знают. Отец с братьями раздевают меня, обессиленного и безвольного, и усаживают в горячую ванну, а затем, дав чего-то выпить, укладывают в постель. Посидев какое-то время со мной, они уходят. И как только за ними закрывается дверь, в комнате появляется богиня Валькирия.[15] Она в голубом плаще, в шлеме и латах, в руках держит копье и щит. На кожаном поясе висит меч в ножнах. Богиня далеко от меня и совсем рядом. За плечами у нее облака, горы, море. Глаза богини как голубое небо, а волосы льняные. Валькирия какое-то время смотрит на меня, а потом молвит:

— Ты выкашиваешь зло, чтобы жило добро. Ты хороший воин! Тебе скоро предстоит биться с сильным и хитрым врагом. Он исчадие зла, и победить его трудно. Но тебя любит богиня Карна.[16] Она наградила тебя способностью к перевоплощению. Ты в бою много раз принимал обличье волка, и это тебе помогало. Мы с тобой! — Валькирия поворачивается, и солнечный блик от ее щита на мгновение ослепляет меня, а когда зрение вновь возвращается, я вижу те же голубые, как небо, глаза, но со мной не богиня, а мать. «Наслушался я сказок в деревне, теперь богини мерещиться стали», — думаю я.

— Проснулся, сынок? — спрашивает мать. — Может, встанешь, поешь?

Я чувствую себя совершенно здоровым и действительно хочу есть. Но главное, я хочу действовать. Я жажду действия. И очень боюсь наделать ошибок. Кабан — безжалостный убийца, когда ему что-то нужно, он сокрушает все на своем пути. По идее, я должен бы рвануться за ним и совершить возмездие. И желание у меня есть. Не знаю только, где он. Да если я и найду его, то еще неизвестно, кто кого. Теперь мне надо думать так же, как он, предчувствовать, предвидеть каждый его шаг. План уже складывается у меня в голове, но я хочу дать ему созреть. Я хорошо знаю Кабана. Он не будет вечно прятаться. Ему нужна банда…

Организация банды в Москве! Здесь может быть несколько вариантов. И первое — это рейд по притонам. Действуй в этом направлении, и ты получишь людей, готовых на любые дела. В подобных заведениях встречаются медвежатники, шулера и пройдохи. Они оставляют друг другу послания, получают информацию, кто в городе и на чьей территории, а кого нет.

Я ищу Кабана. Я больше месяца мотаюсь по Москве, заходя во все злачные места, но никаких следов пребывания в них моего врага не нахожу. Пока не начинаю поиск неподалеку от Дома офицеров.

За Октябрьской улицей каменные и деревянные дома и домишки, бани, сараи и заборы налезают друг на друга. Среди них прячутся расплодившиеся после войны забегаловки, столовки, кафе и ресторанчики. В них офицеры и штатская молодежь, люди средних лет пьют, гуляют во всю ширь души, находят девочек, режутся в карты.

Я вспоминаю, что больше года назад в одном из таких кафе я познакомился с официанткой Тосей. Она тогда произвела на меня впечатление.

Как сейчас помню. Я, облокотившись на прилавок буфета, стою и любуюсь ею. Мне нравятся ее темные блестящие волосы, естественными прядями свободно спадающие по обе стороны лица. Нравятся настороженные бледно-голубые глаза, а особенно фигурка, которая без одежды, думаю я, наверное, просто обалденная.

При знакомстве с Тосей у меня даже в мыслях не было, что она воровка. А потом от нее же самой я узнаю, как в двенадцать лет она участвовала в налете на магазин ювелирных изделий. Я ее посвящаю в свои дела, вершимые мною в такие же годки. Тося жалуется, что ей прохода не дают посетители: лапают, за пазуху лезут, под юбку. Зато деньги она имеет здесь хорошие. В этом заведении собираются не только бандиты, жулики и воры, но и состоятельные дельцы. И у нее свое дело. Тося передает послания. Но здесь рот должен быть на замке. Был случай, когда одна подруга услышала что-то такое, что ее не касалось, и стала трепаться. Потом ее тело нашли на помойке у вокзала, заваленное мусором. Это дело требует мозгов. Записывать ничего нельзя.

И вот почти через полтора года я, в кепочке восьмиклинке с козыречком в два пальца, бостоновом костюме и белой из китайского шелка рубашечке, из-под которой выглядывает тельняшка, хромовых, подбитых медными гвоздиками, прохорях, открываю дверь памятного мне кафе и вижу, что жизнь в нем, как и прежде, бурлит. Тося на месте.

— Привет, — бросаю я, подходя к ней. — Узнаешь? Возьми! — Протягиваю я ей коробку конфет.

— Давно тебя, Волк, не было. Как жизнь? — приветливо спрашивает Тося, принимая конфеты. — Что-нибудь закажешь? — Ее лицо светится, одаривая меня радостной улыбкой.

— Если посидишь со мной, то закажу, — отвечаю я.

— Вероятно, мы не откажемся и выпить, — смеется официантка.

— Не откажусь. Неси по полной программе, — тоном гуляки командую я. — Где прикажешь разместиться?

Тося запрокидывает голову, убирает спавшую на глаз прядь волос и указывает на столик, что стоит неподалеку от небольшой сцены. Обозрение приличное, прикидываю я, по-хозяйски располагаясь за ним.

Вскоре официантка появляется с подносом. Смеясь и непринужденно болтая, она быстро и ловко накрывает на стол. Посредине ставит два графинчика, один — с водкой, другой — с вином, затем приносит вазу с фруктами, розетку с красной икрой и мясное ассорти, а в заключение — брызгающую кипящим салом сковородку со свиной отбивной и к ней обжаренные в масле тоненькие ломтики картошки. Как только она заканчивает со столом, подходит метрдотель и спрашивает:

— Вы хотите, чтобы девушка поужинала с вами?

— Есть у меня такая мыслишка, — смеюсь я.

— Я не возражаю, но это войдет дополнительной суммой в меню.

— Согласен, — отвечаю я.

Метрдотель уходит, а Тося садится рядом со мной.

— Давай, Волк, поскорее расправимся с отбивной, — говорит она, — а то остынет, и уже будет не тот вкус.

Тося ловко разрезает солидный кусок горячего мяса на ломти и лопаточкой переносит их на тарелки, а затем кладет туда жареную картошку. Я наливаю себе и официантке водки, желаю ей приятного аппетита, и мы приступаем к ужину. После уничтожения первого блюда я достаю из кармана футлярчик, открываю его, показываю Тосе колечко с камешком и спрашиваю:

— Нравится? Похоже на одно из тех, что были в ювелирном магазине?

— Тютелька в тютельку! — восхищается официантка. — Хочешь, чтобы я его продала?

— Нет, хочу, чтобы оно стало твоим, — намеренно блеклым голосом говорю я.

— Что я должна сделать? — спрашивает Тося, снова запрокидывая голову, чтобы убрать со лба упавшую прядь волос.

— Обычную для тебя работу. — Я поудобнее усаживаюсь на стуле, вытягиваю под столом ноги и объявляю: — Ты мне должна найти Кабана!

— Кабана?! — Тося вскакивает со стула, как будто до нее только что дошло, что она сидит на спящей змее.

— Причем, — не обращая внимания на ее реакцию, продолжаю я, — мне необходимо знать, чем он сейчас занимается, вернее, чем собирается заняться, где его хата, с кем он встречается и где. Сядь, успокойся, чего вскочила?

— Что?.. — Она садится, закусывает нижнюю губу и моргает глазами, будто не может поверить, что ее собственные уши так ее подводят. — Что ты хочешь?

— Я уже сказал, что мне надо, — небрежно бросаю я. — Тебе следует внимательней следить за ходом мыслей своих заказчиков.

После этих слов Тося вся как-то съеживается и бледнеет. Я наливаю ей еще водки и заставляю выпить.

— Ну, тебе лучше? — спрашиваю я.

— Немного. О боже мой! — закрывает Тося лицо руками. — Он же убьет меня.

Я выдвигаю нижнюю губу, напрягаю челюсть и поднимаю подбородок вверх.

— Боюсь, что да! Если ты не поможешь мне.

Тося отнимает руки от лица и смотрит на меня безумными глазами.

— А если я против него ничего не стану делать?

— Тося, не надо блефовать. Проиграешь! С сей минуты ты у него на подозрении. Ты моя подруга. Ты ужинаешь со мной. Все это видят. — Лицо официантки становится пустым. Стоп! Дальше вести разговор так нельзя. Надо вернуть ей способность соображать, вернуть хоть малую толику разума в ее черепную коробку. — Мне искренне жаль. Я не хочу тебя пугать. Все твои страхи и мысли по поводу Кабана — это буря в стакане воды. Да, между прочим, ради чистого спортивного интереса, когда ты его видела в последний раз?

Тося смеется, и смех у нее теперь резкий и неприятный, он болезненно ударяет меня по нервам. Она поднимает на меня глаза. В них нет голубизны. Они как осеннее небо.

— Неделю назад. С каким-то Равилем, парнем около двух метров росту, очень плохо одетым. Волосы черные с сединой, карие глаза, заносчивый, нос слегка крючковатый, а рот подозрительный и, пожалуй, подлый. Кабан предложил мне провести с ним и Равилем вечер. Я пригласила подругу. Вначале мы гуляли здесь, а потом Кабан взял такси и мы поехали на Арбат.

— И что дальше?

— Хозяина хаты, где он думал дальше гулять, не оказалось дома. Подруга моя убежала. Кабан с Равилем привели меня в дом, который здесь неподалеку. Сначала они по очереди меня насиловали, а потом играли у меня на животе в карты, тушили о мое тело папиросы. — Губы Тоси искривляются и дрожат. — Они же чудовища!

— Успокойся!

— Как видишь, я познала Кабана на собственной шкуре, — злобно, по-змеиному шипит официантка. — И отваливай!

— Ладно, я не буду втягивать тебя в свои дела, — соглашаюсь я и убираю в карман футляр с колечком. — Объясни мне только, где располагается дом, в который приводил тебя Кабан.

Официантка берет салфетку и губной помадой набрасывает схему расположения того дома относительно кафе, указывая стрелочками, как пройти.

— Но не принимай меня за идиотку. Разделаешься с Кабаном, кольцо мое! Я сейчас рискую не меньше тебя! — резко заявляет Тося.

Я дожидаюсь воскресенья, поднимаюсь на чердак, достаю заранее купленные в комиссионке шмотки и сапоги и переодеваюсь. Свою одежду аккуратно складываю в маленький вещмешок и надеваю его на спину, подгоняя все так, чтобы он мне не мешал. Из тайника вынимаю ствол Кабана и вставляю его в кожаную петлю так, чтобы пистолет оказался под мышкой. Пробую, насколько легко он входит и выходит из нее. За голенище сую собственноручно сделанную на заводе финку.

Благодаря начерченной Тосей схеме я довольно быстро выбираюсь на извилистую, поросшую травой дорожку, которая и приводит меня к нужному дому. Он стоит несколько на отшибе от остальных и окружен высоким дощатым забором с тесовыми запертыми воротами. Я подхожу к ним и смотрю в щелку между створками. Мне кажется, что в доме никого нет. Вид у него какой-то заброшенный. Может, официантка ошиблась? Я решаю, что лучше пойти и посмотреть, чем сомневаться. Подтягиваюсь, забираюсь на забор и прыгаю в траву на другую сторону. Направляюсь к дому и несколько раз стучу в дверь, а потом оставляю эту затею и обхожу дом сбоку. Позади дома какой-то парень копает яму. По описанию официантки похож на Равиля. Я останавливаюсь рядом с ним. Он поднимает голову:

— Чего тебе здесь нужно?

— Я ищу Кабана, — отвечаю я. — Слыхал о таком?

— Нет. Никогда не слыхал. Вали отсюда!

— Уйду, — обещаю я, — причем очень скоро. Но прежде мне нужно получить от тебя ответы на два-три вопроса. Усек? После чего меня ветром сдует.

Парень окидывает меня холодным оценивающим взглядом, а потом начинает краем подошвы соскабливать с лопаты налипшую глину.

— Ладно! Иди за мной.

Мы доходим до крыльца и поднимаемся по скрипучим ступенькам на террасу.

— Живет у меня один, но уже вторую неделю не появляется. — Он отворяет дверь и делает мне знак проходить первым. Я делаю шаг и тут же падаю. Лопата парня вхолостую врезается в наличник дверной коробки. Поднять ее он не успевает. Ствол пистолета уже смотрит на него. Я поднимаюсь с пола и тихо говорю:

— Заходи в комнату, садись и рассказывай, где Кабан, что делает и какое отношение к нему имеешь ты, Равиль?

— Откуда меня знаешь? — удивляется он.

— Ты малявка, — уедаю я его, — про тебя знать-не знать — один хрен! Спросил бы лучше, где я Кабана узнал.

— Где? — спрашивает Равиль.

— Где из таких, как ты, петухов делают, — опять уедаю я его и, кажется, добиваюсь своего.

Парень начинает психовать и терять над собой контроль. Глаза его наливаются кровью, а губы подергиваются. Речь становится корявой и появляется акцент:

— Кабан скоро здесь с Королем будет. И мы тебя долго начнем убивать. А как умрешь, я тебя засыпать в яма землей стану. В яма, которую ты видел, другой засыпать нужно, но ничего, с ним будешь!

— Дурак ты, Равиль. Грозишь человеку, который держит пушку у твоего виска. Но увы, дурак — это навсегда! А теперь встать! — ору я, как псих. Джигит мгновенно вскакивает. — Лицом к стене! Руки вверх! — Я выдергиваю из его брюк ремень, делаю петлю и кричу: — Руки за спину! — Мгновение, и руки парня оказываются связанными. Уроки, которые порой проводил со мной отец, не прошли даром.

Через пару минут, привязанный к стулу, Равиль просит о пощаде. Он плачет и сквозь слезы лопочет:

— Если ты меня развяжешь, то клянусь мамой, я помогу тебе. Скажи, чего хочешь?

— Ты как в Москву-то попал, Равиль?

— Привезли меня родственники на рынке торговать и куда-то делись. Говорят, вы, русские, их убили. Кабан меня подобрал, в этом доме поселил. Я ему кушать готовлю. Я умею хорошо кушать готовить.

— Во сколько Кабан должен появиться?

— Как с Тоськой поговорит, сразу и придет вместе с Королем, — несколько успокоившись и потому более внятно начинает говорить Равиль, — если она ему скажет, что Волк здесь. Он какого-то Волка выследил через нее. Тоська его давно знает. Кабан велел ей рассказать Волку, что мы ее изнасиловали, и показать дом, где это произошло. Теперь он сюда точно заявится. А мы его встретим.

— Вы действительно с ней позабавились? — с издевкой спрашиваю я.

— Да! Она же бояться должна, — отвечает Равиль.

— Вот твою сестру или невесту я бы на пару с Кабаном поимел, а? — выплескиваю я закипающую во мне злость. Джигит чувствует мое состояние и истерично кричит:

— Не трогал я ее! Клянусь мамой, не трогал! В карты играл, а больше ничего.

— Ну ладно. Попробую не убивать тебя, — как бы рассуждая сам с собой, говорю я. И сажаю Равиля за стол прямо напротив закрытой входной двери. Развязываю ему руки и приказываю положить их поверх стола, а ноги оставляю привязанными к стулу. И говорю: — Сиди спокойно и не дергайся.

А сам становлюсь у стены, рядом с дверью, приготовив пистолет. Ждать приходится недолго. Не более чем через полчаса слышу шаги. У меня появляется звериное чувство охоты. Дверь еще только хочет открыться, а Равиль уже в ужасе вскакивает вместе со стулом, но крикнуть не успевает. Мой бесшумный бросок, и удар финкой его успокаивает. Я прячусь за телом Равиля.

Дверь распахивается, и Король с Кабаном друг за другом входят в комнату. Кабан, видя Равиля со склоненной на стол головой, кричит:

— Джигит хренов! Нашел время нажираться. Подъем!

И тут я делаю два выстрела подряд из-за спины Равиля. С двух метров сложно промахнуться. Они падают оба. Король отдает концы сразу. А Кабан смотрит на меня налитыми кровью глазами. Страха в них нет. Одна ненависть. Я наклоняюсь над ним:

— Рано ты мне, Кабан, начал рыть яму. А Королю-то зачем понадобилось лезть в чужой огород? Не понимаю.

В ответ он хрипит:

— Я просчитался, Волк. Я недооценил тебя. — И замолкает.

Я укладываю трупы Кабана и Короля так, чтобы они изображали какую-то борьбу между собой. Пушка оказывается только у Короля. Я вынимаю ее у него из-за пояса и бросаю рядом с ним. Вытираю свой ствол, чтобы не осталось моих отпечатков, и кладу его в ладонь Кабану. Потом развязываю ноги Равиля, возвращаю на место его ремень, прячу в свой мешок использованную веревку, а на столе оставляю финку, протерев ручку. Тщательно осмотревшись, я возвращаюсь на улицу так же через забор.

Не спеша, как бы прогуливаясь, но примечая все вокруг, я выхожу на Октябрьскую улицу, огибаю Театр Советской Армии и иду на Селезневку. Там я захожу в баню и с удовольствием парюсь и моюсь. Все приобретенные в комиссионке шмотки оставляю в шкафчике и надеваю свое нижнее белье, чистую белую рубашку, новые носки, бостоновый костюм и выходные корочки. Повязываю галстук и тщательно причесываюсь. На мне нет моей кепочки. Я больше не блатной.

Добравшись благополучно до дома, звоню в кафе и прошу Тосю подъехать к гастроному рядом с моим домом. И как можно быстрей. Через час я с ней встречаюсь и отдаю футляр с кольцом. Теперь официантка будет нема как рыба.

Ближе к вечеру с ведром цементного раствора я поднимаюсь на чердак и тщательно заделываю свой тайник с пистолетом Чернокнижника, колечками, сережками, браслетами и валютой, полученной от Совы и переданной Стопариком. Мало ли что, все-таки меня не будет в Москве три года.

А через день я уже стою в телогрейке у военкомата. Провожают меня только отец с матерью да братья. С Тамарой наши пути разошлись. Ее приняли в консерваторию, и она уволилась с завода. Теперь у нее совершенно отличная от моей жизнь. Я звонил дяде Кириллу. Стопарик у него не была.

О, кажется появляется еще один провожатый, Федор Сергеевич — следователь. Он отводит меня в сторону и с хитринкой в глазах говорит:

— Гена, убийцей твоей девушки является бежавший из лагеря заключенный по кличке Кабан. Он застрелен такими же, как и сам, бандитами. Его подельник тоже убит. Тело этого бандюги найдено в товарняке аж на Украине. А вот девушка из их круга успела скрыться. Ну что ж, парень, служи. Кстати, тебя очень хорошо характеризует завод. По мнению дирекции, месткома и комсомольской организации, ты отличный производственник, активный комсомолец и участник художественной самодеятельности. И кроме всего, еще учишься в вечерней школе рабочей молодежи.

Он направляется к моим родителям, и они о чем-то беседуют. Я стою с братьями, и мне очень себя жалко и хочется плакать…

Я солдат! Я чеканю шаг по плацу войсковой ракетной части, расположенной в селе Медведь Новгородской области. По этому плацу чеканили шаг наши солдаты еще во времена Аракчеева. А надо мной летит и подает сигналы запущенный моей страной первый в мире искусственный спутник Земли, и сердце мое от этого радостно бьется и гордость распирает меня. Опять мы впереди планеты всей. И так будет всегда, потому что мы — космическая нация.

Глава XII

Внизу, под крылом самолета, лежит земля, на которой расположена стартовая площадка Алмаза. Я со своим взводным старшим лейтенантом Воробьевым должен на нее приземлиться. Два месяца наш взвод учился у десантников искусству выживания и прыжкам с парашютом. Уметь прыгать с парашютом и выживать в любых условиях для нас, ракетчиков, считается обязательным. В тылу противника может быть оставлен замаскированный ракетный комплекс. Если этого потребуют обстоятельства, нас десантируют в его расположение и мы нанесем по врагу ракетный удар с тыла. Очень красиво и эффектно! Всю жизнь я буду помнить свой первый прыжок. Над ним хохотал весь взвод:

— Ужасно «смелый» ты у нас. Едва самолет не поломал, когда выталкивали тебя из него.

Сейчас я с Воробьевым лечу в Алмаз осваивать новую технику. Мне служить еще более двух лет, и я считаюсь перспективным, а офицеру положено повышать свою квалификацию. Самолет садиться в Алмазе из-за младшего офицера и солдата не станет. Он выполняет свою задачу. Летчикам дана команда по пути десантировать нас на указанный объект. Над дверцей пилотов зажигается фонарь. Я встаю и поправляю на себе ремни, лямки, карабины подвесной системы.

— Давайте, ребята! — кричит, выглянув из кабины, летчик. — Быстро, пока окно не затянуло. Счастливо!

Но Воробьев, который по договоренности должен прыгать первым, как назло, что-то мешкает. Секунду помедлив, я вываливаюсь из самолета и мгновенно захлебываюсь наотмашь бьющим морозным ветром и чувствую холодную пустоту в желудке. Я отсчитываю секунды и дергаю кольцо. Резкий удар в воздухе, и я как будто зависаю, застываю на одном месте, успев, однако, поймать взглядом уплывающий самолет.

Я благополучно приземляюсь вместо стартовой площадки Алмаза на поляну, окруженную неприветливыми и сумрачными елями и пихтами. Вот тебе и задержечка старшего лейтенанта! Вот во что вылилась! Надо думать, как отсюда выбираться. И тут я замечаю самого взводного. Он возится с парашютом на краю поляны. Я с криком «Товарищ старший лейтенант!» бросаюсь к нему, проваливаясь по пояс в снег. Воробьев поднимает голову и какое-то время молча, со злобой смотрит на меня, а затем, усмехнувшись, медленно скрывается в темно-зеленом пологе мохнатых лап-ветвей, оставляя в снежном покрове глубокую борозду. И хотя сердце мое замирает при одной только мысли, что я окажусь в этой страшной зимней тайге один, я останавливаюсь. «Что, кроме ненависти, может испытывать ко мне взводный? — спрашиваю я сам себя. — А история-то более чем банальная…»

Да, кажется, и в армии у меня все идет наперекосяк. Правда, вначале все было хорошо, разумно, правильно, все в заданном направлении. В общем, все было нормально в первые месяцы службы. А потом появляется непонятный холодок, какая-то глубинная пустота. Будто я чего-то ждал, а меня обманули. И, видимо, это начинает происходить со мной от понимания того, что на самом деле армейская жизнь не такая уж и нормальная. Точнее, она не такая последовательная, простая, четко-размеренная, как может показаться с первого взгляда. Может, это и стало причиной моих последующих поступков.

Я раскрываю вещмешок. В нем три банки свиной тушенки, с килограмм сушеного гороха, черные сухари, наверное, тоже не меньше кило, плюс чай, сахар и два коробка спичек. Продукты есть. Можно ждать помощи. Меня же в любом случае должны искать. Нет, искать меня не будут! У Воробьева компас, карта. Он дойдет до Алмаза и доложит, что приземлился в тайге один. Искал меня несколько дней, колеся по тайге, и не нашел! Но опять же будут искать тело. Какое тело? Звери сожрали тело! А пойдет он на это? А почему бы и нет! Из мести-то? Пойдет!!!

Однако наступающие сумерки, непрерывный гул ветра в верхушках высоченных деревьев, подчеркивающий угрюмость этой местности, заставляют меня активнее заниматься делом. Экипировка у меня отличная. Ее готовил сам старшина Жуков. На мне бушлат, теплые ватные штаны, валенки, меховые рукавицы. Есть топор, нож, ракетница. Я приглядываю стоящую на краю поляны достаточно толстую сушину. Тщательно, как учили у десантников, утаптываю снег рядом с ней. Затем подрубаю ее и заваливаю на подготовленное место. На нее веером укладываю четыре ствола потоньше. Более тонкие деревья комлями я кладу рядом, а макушки у меня как бы разбегаются одна от другой. Потом я рублю сухие сучья и запаливаю костер. Огонь течет по стволам сушин. И место, расчищенное мной от снега, оказывается между потоков огня. Охапку мягких пихтовых веток я бросаю на землю, говоря себе: «Чтобы мягко было». Потом набиваю котелок снегом и вешаю над огнем. В пихтовых зарослях я нахожу смородиновый куст, отламываю один прутик, измельчаю его и бросаю в котелок. Приправа к чаю восхитительна.

«Садись, Ген, сюда», — приглашаю я сам себя и, чуть подпрыгнув, усаживаюсь на пружинистые ветки. От огня, который пылает с трех сторон, идет тепло. А от горячего чая с сухарями мне становится даже жарко. Уже темно. Я сбрасываю бушлат, потом снимаю с ног валенки и ставлю их поближе к огню. Сам же ложусь головой в сторону от него, набросив на себя бушлат. Вытянутые ноги, обмотанные двумя парами байковых портянок, хорошо обогревает огонь. Шапку я не снимаю, наоборот, нахлобучиваю ее до самых глаз и подтыкаю бушлат, чтобы нигде не поддувало. Я доволен собой. Доволен тем, что так здорово обосновался на ночь.

«А все-таки хорошо, что ушел взводный, — думаю теперь я. — Только обузой был бы. Как он выглядел, когда я ввалился к нему в дом. Смех один. И дернул меня черт связаться с его женой».

По правде сказать, у меня и в мыслях не было что-то затевать в этом роде, да еще на первом году службы. А началось все с того, что меня вызвал к себе Понько Алексей Дмитриевич, наш замполит.

И моя память услужливо восстанавливает и реконструирует эпизод за эпизодом из тех событий. У меня даже появляется надежда понять все то, что для меня до сих пор остается неясным…

Я прохаживаюсь возле штаба в ожидании Понько и ломаю голову, зачем я ему понадобился. Я уже не первый день в армии и кое-что понимаю в службе. Просто так замполит не вызовет.

Наконец он появляется в расстегнутой шинели, держа шапку в руке, толстый, лысый, потный, и делает мне знак следовать за ним. Мы входим в штаб, проходим в торец коридора и останавливаемся у его кабинета. Понько открывает дверь своим ключом, и мы оказываемся в чистой и почти пустой комнате, кажущейся чересчур просторной. Замполит сбрасывает с себя шинель на стул у стены и, плюхнувшись в кресло за письменным столом, кладет на него шапку. Отпыхтевшись и протяжно вздохнув, он поднимает на меня глаза и говорит:

— Идет молва, чадо, что вы песни сочиняете?

— Товарищ полковник, — смущаюсь я, — у меня действительно есть кое-какие песни, но обольщаться ими?!

— Оценивать талант — дело слушателей, — отрезает Понько, и его голос приобретает командирские нотки. — Я вам приказываю в три дня подготовить для стенгазеты заметку о прошедших учениях. Размеры ее не ограничены. Место вашей работы — красный уголок и библиотека. Приступайте!

«Легко сказать, приступайте! — злюсь я. — Я в жизни ничего подобного не делал!» По асфальтированной дорожке я направляюсь к клубу, где расположена библиотека. По обеим ее сторонам щиты с портретами полководцев — от Александра Невского до Георгия Жукова. Они намалеваны художником части. Пусты и безжизненны их глаза. И только ордена этих русских военных гениев удерживают мой взгляд. Детально выписаны! Установить бы здесь полотна Глазунова!

Встреча с Глазуновым, давно ли это было? А в общем-то, совсем недавно! Тонников, помню, устроил нам, самодеятельным актерам, эту встречу, когда мы были на гастролях в Ленинграде. Интересная получилась тогда встреча, как сейчас вижу.

Мои товарищи стоят у недавно завершенных полотен художника, а Глазунов с горящими глазами рассказывает им о своих планах. Я же не могу оторваться от работ, связанных с Достоевским. Дождавшись паузы, я спрашиваю:

— Отчего в некоторых из ваших рисунков так мало света?

Глазунов резко оборачивается и смотрит на меня с неподдельным удивлением. Весь его облик выражает только один вопрос: «Кто этот мальчишка, что посмел прервать мой монолог?!» Его глаза начинают тускнеть, и он, как мне кажется, даже уменьшается в росте. Нет, точнее, сгибается, словно грузчик под многопудовой ношей. И, как бы превозмогая давящий на него груз, произносит:

— Достоевский, умирая с раскрытым Евангелием в руках, провидел Христа нашего в голгофском сораспятии с народом нашим русским. — И замолкает, а затем, как пружина, распрямляется, сразу становится как-то выше и изрекает: — Народ русский — богоносец, богоискатель и потому — страстотерпец! Искони он испытывает нечто единственное, чего не испытывает никакой другой народ. Русский человек погружается в пучину великих стихий и мирового естества, которые в недрах своих несут и самое страшное, и самое высокое, и самое последнее! — Потом живописец начинает говорить очень мягко, но выделяет каждое слово: — Мы, русские, для других странные даже в любви к себе, к своей земле, к своему роду. В каждом из нас все это живет, но тихо, не напоказ. И это внутреннее наше единение, слитность, не заметные чуждому взгляду, и позволяют нам успеть сжать пятерню в тяжелый кулак для крепкого, смертельного удара по любой гадине, если таковая попытается удушить Русь. А секрет нашей крепости в простой истине — единении вокруг Бога, царя-отца нации и отца семьи, первейшей основы здорового общества…

— Извините, — вновь перебиваю я художника, — а где же нам теперь взять этого самого царя, когда мы его убили?

— Грех убийства царя русским на себя брать незачем!

И тут я сталкиваюсь с Евстратовым, тоже москвичом. У всех нас в армии обостренное чувство землячества. Земляк — это уже близкий человек.

— Куда топаешь, не в замок ли к принцессе? — интересуется он.

— Про какую принцессу ты толкуешь? — не понимаю я.

— Про жену нашего нового взводного Ирину. С неделю, как приехала. В библиотеке работает. Клевая у взводного жена! Ну, да сам увидишь, — говорит он, сладко прикрывая глаза чуть синеватыми веками с длинными ресницами.

Я поднимаюсь на второй этаж клуба, вхожу в читальный зал и вижу бродящих между стеллажами, копающихся в книгах и журналах солдат и скучающую девушку в клетчатой рубашке за столом библиотекаря.

«Так вот она какая, жена взводного. Недурна!» — мелькает у меня в голове.

— Здравствуйте! — обращаюсь я к ней. — Помогите мне, пожалуйста!

Библиотекарь вскидывает серые печальные очи:

— В чем вам необходима помощь?

— Можно посмотреть что-нибудь в газетах о военных учениях? Мне замполит приказал написать заметку в стенгазету на эту тему.

— Идите за мной, — сухо говорит она, поднимаясь. Мы подходим к столу у окна, на нем с десяток стоп с подшивками из газет и журналов. — Вот военная пресса, — указывает библиотекарь на подшивки и возвращается на свое место.

Над подшивками я провожу больше двух часов, внимательно читая газету за газетой, журнал за журналом, выписывая, на мой взгляд, интересные факты и рассуждения в тетрадь. А уже в казарме, ориентируясь на газетный стиль, я описываю наши учения. К отбою заметка у меня готова.

— Так-то, товарищ полковник, — радуюсь я. — Вы дали мне на заметку три дня, а я управился за полдня. Теперь два с половиной дня я могу просто торчать в клубе, читать, что нравится, или играть в бильярд.

Утром, отметившись в библиотеке, я бегу в бильярдную, нахожу себе партнера, и тут… шаркая ногами по паркету, натертому до зеркального блеска, появляется Понько. Его светло-голубые маленькие глазки впиваются в меня, словно два холодных щупальца. Он тяжело вздыхает и спрашивает:

— Покажите, что сделали!

Я вытаскиваю из-за ремня тетрадь и отдаю ее замполиту. Он, перелистав несколько страниц, еле слышно шепчет, а точнее шипит:

— Чадо в погонах посидело часок в библиотеке, нарыло из газет каких-то глупостей и давай шары гонять?! — Шепоток полковника приобретает мощь паровозного гудка: — Я-я-я за такую стряпню в-а-а-с на десять суток упеку! А-а-а, ну! Ш-а-а-а-гом марш в библиотеку!

— Есть! — рявкаю я с испугу и кидаюсь вверх по лестнице.

— И чтобы из нее не выползать. Буду сам проверять! — кричит полковник вслед.

Только в читальном зале, когда за мной захлопывается дверь, я говорю себе: «Фу, слава Богу, пронесло! А то бы снова сидеть мне на губе в комнатушке с местом для заслуженного отдыха, похожим на маленькую сценку». Библиотекарь в той же, что и вчера, рубашке, но с повязанным на шее атласным платком, смеясь, спрашивает:

— Досталось?

— Немного! — отвечаю я, садясь за стол.

— А что случилось-то? От крика замполита стены дрожали, — интересуется она, откидываясь на спинку стула и щурясь, как от яркого света.

— Моя заметка ему не понравилась, — раздраженно говорю я.

— А почему он именно вам поручил ее написать? — допытывается библиотекарь, мягко, подушечками пальцев, поправляя прическу.

— Не знаю! Может, решил, что если я песни сочиняю, то уж заметку-то как-нибудь накропаю.

— А вы действительно песни сочиняете? Спойте! — просит библиотекарь, и глаза ее заметно оживляются.

— Только не сегодня. Сегодня мне надо заметку писать, — говорю я, — иначе полковник меня точно на губу упечет.

Мы замолкаем, и каждый начинает заниматься своим делом. Она ищет для подошедшего к ней читателя книжку, а я снова перелистываю подшивки.

Библиотекарь не подходит ко мне до тех пор, пока читальный зал не покидает последний солдат. Как только за ним закрывается дверь, она берет мою тетрадь и внимательно читает все от первой до последней строчки, а потом произносит как приговор:

— Не интересно. Ни про себя, ни про людей! — При этих словах голос библиотекаря становится какой-то искательный. Она краснеет и смущенно заправляет прядку волос за маленькое розовое ухо с сережкой. И тут со мной что-то происходит. Я забываю про заметку. Я забываю, что я солдат, а библиотекарь — жена моего взводного. Она, все еще с горящими щеками, как-то неловко и угловато кладет на стол мою тетрадь, накрыв ее ладошкой, и спрашивает: — Как вас звать?

У меня перехватывает дыхание, и я, желая от конфузливости выглядеть понаглее, задерживаю ее руку, смотрю в ее потемневшие, ставшие очень внимательными глаза и отвечаю:

— Гена.

— А я Ирина, — представляется библиотекарь.

— Мне известно ваше имя, — говорю я.

И вдруг я замечаю, что у Ирины очень много маленьких родинок. Они начинаются на щеке, сбегают ниже и пропадают за шейным платком. Я задыхаюсь, глядя на эту тропинку из родинок, и крепко сжимаю ее пальцы.

— Бедненький, — шепчет она ласково, проводя свободной рукой по моему лицу.

И тут же меняется! Со щек Ирины сходит румянец, и ее взгляд приобретает жесткость. Она иронично замечает:

— Я здесь хоть и новенькая, но знаю, что солдат глазами должен есть командиров, а не их жен! — убирает руку со стола и бесцветно интересуется: — Вам что-нибудь почитать?

— Да, что-нибудь новенькое, — так же бесцветно отвечаю я.

— Вот здесь есть про армию, — она протягивает мне журнал.

— Нет. Мне что-нибудь про любовь! — с наигранной страстью заявляю я.

— Гена, а вам про какую, про счастливую или несчастную? — вновь меняя тон, вопросительно, будто ожидая продолжения разговора на эту тему, спрашивает Ирина.

— Конечно, про счастливую! — отвечаю я.

— А у кого она счастливая, ты знаешь таких? — внезапно переходит она на «ты» и глядит на меня, силясь улыбнуться, да, видно, ей это сейчас не под силу. Не справляясь с дрожащими губами, Ирина поднимает на меня глаза и говорит: — Ладно, давай о тебе.

— Зачем это? — удивляюсь я.

— Лето выдалось сухое, совсем без дождей, без гроз, и вот у меня сейчас, сию секунду появилось желание вызвать грозу, вихрь, бурю! — Ирина, сверкнув глазами, вдруг опускает голову и, помолчав, продолжает уже обыденно: — В женсовете мне объяснили, что офицерские жены должны, как и их мужья, думать о солдатах, заботиться. Так и нужно. Но большинство офицерских жен, как я заметила, воспринимает вас скопом, а я хочу заботиться конкретно о тебе.

Я ставлю свой стул рядом со стулом Ирины, закидываю руки за голову и, чувствуя ее дыхание и приятный запах духов, говорю снисходительно:

— Что же, пусть будет по-твоему.

Ирина встает и начинает ходить по читальному залу, то завязывая, то развязывая атласный платок на шее, то озирая глазами свои книжные запасы, то опуская ресницы. Я замечаю, что у нее над верхней губой, покрытой темным пушком, выступают капельки пота. Я молчу, глядя на нее, а Ирина, кажется, и не замечает меня. Потом, как очнувшись, молвит:

— Время идет и идет — и ничего особенного не происходит. Все, что было раньше, то же и сейчас. Человек-то не меняется. Гена. Ни в какие времена человек не меняется!

Она накидывает платок на плечи и пристально глядит на меня. Затем привстает, облокотившись на стол, подвигается ко мне, и в незастегнутом вороте рубашки я вижу ее пышную грудь. В библиотеке наступает такая страшная тишина, что слышно бешеное биение моего сердца. Но тут же она внезапно выпрямляется.

Как же ладно эта Ирина сложена — гитара! Она дает знак! Я беру аккорд, а затем изменяю постановку пальцев, перехватываю гриф, и появляется мелодия. Ее сила растет. Я чувствую это. Шепот одежды, язык тела, горение кожи… Моя плоть и всесилие чувств! Теперь ее мелодия… Она спускается ко мне, я принимаю ее, и мелодия проникает в меня! Мы ощущаем друг друга, соприкасаясь кончиками пальцев, ладонями, и эти прикосновения робкие, как первый взгляд. А тело уже не шепчет, оно кричит языком крови. Искра жизни перерастает в пламя, сжигающее все на своем пути…

— На сегодня хватит, любимый, — говорит Ирина и начинает одеваться. Я, окинув взглядом наше ложе, затоптанный солдатскими сапогами паркетный пол между двумя стеллажами книг, тоже облачаюсь.

Едва мы успеваем сесть за стол друг против друга, как слышатся твердые уверенные шаги, и в читальный зал входит капитан Капустин. Его чисто выбритое, гладкое лицо ничего не выражает, только острие глаз нацелено на меня. Я вскакиваю со стула.

— Одну минуту! — произносит комбат с таким видом, будто я пытаюсь бежать от него. — Я хотел бы знать, что вы здесь делаете?

— Я, товарищ капитан, вместе с библиотекарем по приказу полковника Понько работаю над заметкой в стенгазету! — рапортую я, вытянувшись перед Капустиным.

— Вообще, в последнее время я замечаю в деятельности библиотеки расхлябанность. Надо здесь установить какой-нибудь контроль, — говорит капитан, уставившись на Ирину.

— Якушин вам уже объяснил, чем мы здесь занимаемся, — сухо отвечает комбату библиотекарь.

— Вот-вот, теперь новая блажь у замполита. Вбил себе в голову, что этот, — кивает Капустин в мою сторону, — способный мальчик. — И уничижительно глядя на меня, продолжает: — Может, вы слишком большим героем стали? И в борьбе за то, чтобы всегда быть первым, получили неизлечимое увечье головы? Я вот в толк не возьму, как вы могли вообще оказаться в армии? У вас все предпосылки не человека, а дикого зверя! — Мышцы моих ног напрягаются, готовясь к прыжку, пальцы сжимаются в кулаки, а глаза прожигают ненавистью плоть комбата. Но, видно, он чувствует, что перегибает, несколько отодвигается от меня и смягчает тон: — Ладно, ладно, Якушин, извините меня. Солдат вы, безусловно, энергичный, умеете постоять за себя, да и способный.

Тут я замечаю, что глаза комбата заинтересованно чего-то разглядывают. Я слежу за направлением его взгляда и вижу свисающий с книжной полки бюстгальтер библиотекаря. — Ирина, зачем вы культивируете эту манеру общения с солдатами? — спрашивает Капустин покровительственным тоном. — Вы же унижаете себя.

Видимо, последние слова обжигают библиотекаря, и она резко парирует:

— Что вы несете, Захар Александрович?! Завтра о вашем поведении я буду говорить на женсовете. Тоже мне высшее сословие! Предупреждаю, такой тон со мной не проходит.

Ирина встает и, не удостаивая больше комбата вниманием, невозмутимо направляется к стеллажам в полузастегнутой рубашке, под которой явно нет бюстгальтера. Гибкой походкой канатоходца идет она по паркету, будто черные, как антрацит, глаза капитана подбрасывают ей льдины, по которым нужно преодолеть бездонный омут.

Она благополучно добирается до берега и, уже не таясь, небрежно берет бюстгальтер, сбросив с себя ковбойку, спокойно его надевает и появляется из-за стеллажей, застегивая на ходу рубашку и повязывая свой шейный атласный платок. Комбат отдает ей честь и, кинув мне на прощание долгий и недобрый взгляд, уходит, хлопнув дверью.

— Слава богу, отвязался! — восклицает радостно Ирина и поворачивается ко мне. — Ген, я поговорю с Понько, чтобы он продлил тебе время для написания заметки. Все равно она для новогоднего номера. А завтра после обеда приходи ко мне колоть дрова. Воробьев будет дежурным. Я подключу женсовет, чтобы тебе поручили это.

— Здорово ты накатила на комбата! — восхищаюсь я. — Странный тип, но что-то в нем есть.

— Жаль мне его, с одной стороны, — рассуждает Ирина, — а с другой… Я слышала, что года три назад у него солдат жену увел. Не ладилось что-то в семье Капустина, а солдатик был симпатичный, на скрипочке играл. Артист! — щеки Ирины покрываются красными пятнами. — Говорят, хорошая семья получилась! А капитан остался один с сыном. Лет двенадцать мальчонке.

Когда я выхожу, капитан еще стоит у дверей клуба. Я делаю вид, что не замечаю его, но он сам подходит ко мне.

— Что-то вы задерживаетесь, Якушин. Неужели не догадывались, что я вас жду? Пошли, проводите меня. — Мы идем вдоль плаца. — Говорите, говорите! — пронизывает меня взглядом комбат.

— Какого же разговора вы ждете от меня? — ерничаю я. — Может, вас посвятить в мои интимные дела?

— Вы посылаете к черту, к дьяволу все моральные законы! А человечество трудилось над ними тысячи лет. Почему, что же случилось? Бунт! Бунт пацана и девчонки, почти детей. Я не понимаю… Что, собственно, происходит? Молчите?

— Хотите на мне отыграться?

— Что вы имеете в виду?

— То, что все говорят!

— Нет! — Он поднимает правую руку с вытянутым пальцем, словно призывая к вниманию, отступает на шаг и, слегка нагнув голову, внимательно меня осматривает. Взгляд капитана делается ужасным. Мы долго стоим молча. Наконец горящие угольки в его глазах остывают, и он рассеяно протягивает мне руку. Я холодно отвечаю на его пожатие. На губах комбата появляется чуть заметная усмешка.

На другой день старшина после теоретических занятий, ближе к вечеру, действительно направляет меня колоть дрова в «апартаменты» старшего лейтенанта Воробьева, и я радуюсь этому заданию.

Ребенком, точнее подростком, я представлял себе под словом «апартаменты» нечто иное. Слово часто упоминалось в романах, которые я тогда читал. Это были залы с роскошными гардинами и золотыми канделябрами, с дамой в вечернем платье и господином во фраке или смокинге. Умопомрачительная обстановка.

Офицерские «апартаменты» — совсем другое. Наши командиры обитают рядом, в полукилометре от казарм. Старшие офицеры живут в новых кирпичных «апартаментах» на две семьи с паровым отоплением и городскими удобствами, а младшие — в старых рубленых, типа деревенской избы, с печным отоплением и удобствами во дворе. А вообще-то любые «апартаменты» для офицерских семей — временное жилье. Промежуточная стоянка между назначениями. Жильцы в них меняются часто.

Ирина встречает меня на крыльце в светло-зеленой вязаной обтягивающей кофточке, черной шерстяной юбке и приглашает в «апартаменты». Я вхожу в избу и окидываю ее быстрым взглядом. Передо мной полудеревенская-полугородская комната: русская печь с придвинутой к ней широкой лавкой, у стены буфет, напротив окна стол, накрытый клеенкой; у другой стены промятый диван, книжные полки над ним и рядом открытая дверь в спальню. Видна полутороспальная никелированная кровать, солдатская тумбочка и старенькое трюмо.

Ирина сразу начинает жаловаться:

— Представляешь, здесь соседи все какие-то навязчивые. Мне до ужаса надоело с ними изо дня в день общаться. Они мне совершенно чужие, а претендуют на близость. Есть такие назойливые, просто нет спасенья. Эти ежедневные встречи, разговоры, сюсюканье, натужная любезность! На все это даже со стороны смотреть противно, а тут живи!

— Да плюнь ты на этих соседей! У тебя же так хорошо! — говорю я весело. Библиотекарь жарко обхватывает меня руками и застывает в долгом поцелуе:

— Как же ту мне нужен!

И через минуту мы уже в постели… Она восхищенно смотрит на меня:

— Гена, мне так хорошо с тобой!

Я целую ее, а она, увидев у меня на груди медальон, подаренный мне когда-то цыганкой, просит его посмотреть. Я снимаю его и даю Ирине. Она открывает медальон и пренебрежительно говорит:

— Я думала, что-то интересное, а здесь какая-то девка нацарапана, и больше ничего! — А потом впадает в уныние. — Вас, мужиков, любят, даже вот медальоны дарят, а конец подобных историй, как и у нас с тобой, прост и зауряден. Об этом свидетельствует жизненный опыт.

— Да-да, — вздыхаю я, — согласен, жизненный опыт. Однако жизнь нам преподносит и приятные сюрпризы, по крайней мере сегодня. Против этого ты же не будешь возражать?

Ирина не успокаивается и начинает у меня выяснять, возможно или невозможно у нас взаимопонимание. Она задает вопросы, на которые у меня нет ответа, и я ей только улыбаюсь. Я не могу понять, играет она или все всерьез, и начинаю фантазировать: — Знаешь, Ирин, я верю, что со мной должно произойти что-нибудь стоящее. Зачем-то ведь я живу? В невероятной истории моего появления на свет должен быть какой-то смысл. Вот я и жду.

А она в ответ на эти мои слова вдруг криком кричит, что я ей совсем чужой, что я не понимаю ее.

— Почему? — удивляюсь я. Но библиотекарь ничего объяснить не может, да, видимо, и нельзя этого объяснить — сама толком, наверное, не понимает.

Ирина набрасывает халат. Я спрашиваю ее:

— Ты с замполитом говорила?

— Еще бы, — отвечает она. — Он поручил мне все, что ты напишешь, на машинке перепечатать. Я же курсы машинисток кончила.

Одевшись, я выхожу на улицу. Пора мне и поработать. Для начала я разгребаю снег у крыльца найденной в сарае лопатой и очищаю дорожку, ведущую от калитки к дому, а потом принимаюсь за дрова.

Колоть их я умею и люблю. Еще на даче в Чепелево я прославился как замечательный дровосек и в этом качестве зарабатывал дополнительные деньги к заводской зарплате. Я умею это делать так, что всем кажется, будто дрова у меня раскалываются мгновенно, почти без усилий, при легчайшем прикосновении топора. Потом я ловко укладываю их в замечательные по стройности и емкости поленницы.

Уже по темноте я захожу в дом. Ирина ставит на стол сало, обсыпанную репчатым луком и политую подсолнечным маслом селедку, порезанную на куски и уложенную в селедочницу. Потом водружает на средину стола самовар и приносит вазочку с вареньем из шиповника. После этого ловко достает ухватом из печи горшок и сковороду, кладет в стоящую передо мной тарелку упревшую рисовую кашу, ломоть поджаренной шейки и завершает все это графинчиком с водкой. Я усаживаюсь на кухонную табуретку и приступаю к еде. Ирина смотрит, как я ем, и губы ее трогает легкая улыбка:

— По-городскому ты ешь, красиво. Ты правда из Москвы?

— Правда, — отвечаю я.

— Мать, отец у тебя там, да?

— И еще два брата.

— А живете где?

— Как где? В квартире.

Во время этого диалога я почему-то испытываю неловкость за то, что живу в Москве, в столице, а Ирина — в этом стареньком домишке. И я льстиво спрашиваю библиотекаря:

— Где ты научилась управляться с русской печью и так классно готовить?

— Я из малюсенького городка, где кирпичными были лишь казармы военного училища да райком партии с исполкомом. Остальные дома — деревянные, с печным отоплением. Мать работала уборщицей одновременно и в райкоме, и исполкоме. Начинала с вечера и убиралась до полуночи. Утром вставала в пять и прибиралась дальше, а к восьми бежала вкалывать на прядильную фабрику, хотя отец и получал неплохую пенсию.

Ему в войну ноги оторвало, а сила мужская у него, видно, оставалась, мать еще двух девок родила. Пятерым прокормиться на одну пенсию можно ли? Отец, правда, сапожничал. Но кто в таком городке будет отдавать обувь кому-то в ремонт?! Как правило, все мужики сами с этим управлялись. Только офицеры из училища приносили иногда. В восемь лет я уже не просто помогала матери, а считай, сама готовила. В девять подменяла ее, убираясь в исполкоме по вечерам, чтобы начальство не заметило. Детям-то работать нельзя. Отца уже не было. Умер…

Окончив десятилетку, я, оглушенная духовым оркестром военного училища, ослепленная золотом погон его выпускника, выскакиваю замуж, а через пару месяцев понимаю, что все у меня наспех, что не разобралась…

Ирина по-бабьи подпирает кулаком щеку, смахивает набежавшую слезу и с дикой, выкормленной годами злобой, продолжает: — Никакого счастья мне не было. Сроду сладкого не едала, платья красивого не одевала.

«Кто передо мной? Где принцесса?» — думаю я. И грубо осаживаю Ирину: — Давай, заголоси еще! Тебе же восемнадцать, от силы девятнадцать. Боль у всякого есть. Ешь одну черняшку, а фасон держи! — гаркаю я на весь дом, ощущая внезапный прилив энергии. И, подхватив библиотекаря на руки, хохочу. Раскачивая ее, как ребенка, бегаю по кухне, а потом, задохнувшись, с маху падаю с ней на диван, который под нами чуть не проваливается до пола.

Подурачившись еще немного, мы усаживаемся на скамью у печи, и библиотекарь, делая вид, что устала от игры, кладет мне голову на плечо, замолкает и прижимается к нему щекой. Поначалу она несколько раз пробует его мягкость и надежность — будет ли удобно и тепло? Мне кажется, что она примеряется ко мне, и я жду, чем же все это кончится, успешной ли будет примерка. Отвечаю ли я тем требованиям, которые хоть и негласно, но уже очевидно предъявлены мне. Я кладу ей руку на запястье, а она мне шепчет:

— Еще только полдевятого, ты не волнуйся! Воробьев, когда дежурит, никогда домой не приходит. Начальства опасается.

Я поворачиваюсь к окну. Там, под редкими электрическими столбами на снегу желтеют пятна света. Месяца мне не видно. За стволами деревьев просторно белеет двор, а дальше, за штакетником, своей накатанностью выделяется дорога. И на ней вроде бы мелькает тень, а потом скрывается в сумраке забора и кустарника.

— Кто там? — кинувшись к двери, только и успевает с хозяйской строгостью спросить библиотекарь, как дверь с треском распахивается. Я вижу перед собой взводного, который тянется правой рукой к кобуре с пистолетом, а сзади него окаменевшую Ирину. Воробьев делает ко мне шаг, но я его опережаю:

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — Я стою перед ним, вытянувшись, и совершенно тупо, но преданно, смотрю ему прямо в зрачки: — Все дрова переколоты и уложены в поленницы, дорожка к дому очищена. Докладывает рядовой Якушин. Разрешите идти?! — И, не дожидаясь ответа, обхожу обомлевшего взводного и выскакиваю на улицу. Про медальон, оставленный у Ирины, я забываю.

Двое суток, почти без сна, я пишу заметку об учениях, но уже не в библиотеке, а в красном уголке казармы. К утру третьего дня я ее заканчиваю, исписав три ученических тетради мелким почерком. Ставлю последнюю точку и смотрю на часы. До подъема два часа. Толком поспать все равно не удастся. Значит, надо двигать задуманное!

Я представляю себе, как от моего телефонного звонка проснется взводный, как он, включив ночник, прохрипит спросонья в трубку: «Старший лейтенант Воробьев слушает». От шума, наверное, проснется и Ирина. Она сядет на кровати рядом с ним и испуганно спросит: «Олег, что случилось?..»

Дневальный дрыхнет, уложив на тумбочку руки и голову. Я тихонечко, чтобы его не разбудить, беру телефонный аппарат, отношу его как можно дальше, пока хватает провода, снимаю трубку и прошу квартиру старшего лейтенанта Воробьева. Характерный голос взводного неприятно чешется у меня в ухе. Я отстраняю трубку, ухмыляюсь — все, как по писаному, — и обвожу глазами спящих товарищей, затем гляжу в окно, где в темном, почти черном небе беззвучно плывет крест, составленный из разноцветных огоньков с пульсирующей точкой, и говорю:

— Товарищ старший лейтенант, докладывает рядовой Якушин. Приказ полковника Понько выполнен. Заметка для стенгазеты готова. Товарищ старший лейтенант, я хочу прямо сейчас принести ее к вам домой. Очень важно, чтобы ваша жена прочитала.

Трубка несколько раз кашлянула, потом взвыла, будто там у кого-то выдернули больной зуб, и из нее понеслось:

— Вы что себе позволяете, Якушин! Да я вас сгною на кухне! Два наряда вне очереди и сию секунду на кухню шагом марш! — Однако сквозь угрозы Воробьева я различаю в телефонной трубке и взволнованный голос Ирины:

— Олег, что случилось?

— Это сумасшедший Якушин звонит!

И тут же трубка начинает говорить голосом Ирины:

— Гена, обязательно приходи. Я жду тебя с заметкой. Я возьму ее.

— Ирина, меня самого уже взяли в кухонный наряд, — смеюсь я.

— Никаких нарядов, — строго говорит Ирина. — Повторяю, я тебя жду.

Чуть ли не в мгновение ока я оказываюсь у дома старшего лейтенанта и жму на звонок у двери. Ирина выходит на крыльцо в халате, еще розовая со сна, кутаясь в пуховый платок. Кот трется о ее крепкие стройные ноги. Я в восхищении смотрю на нее. А она, сверкнув великолепными глазами, широко открывает обитую изнутри мешковиной входную дверь и пропускает меня вперед.

Я улыбаюсь с лукавой надменностью, пожимаю плечами и вхожу в сени. Через полуотворенную в комнату дверь видно, как маленький, в круглых старушечьих очках, с серыми, как птичий пух, волосами, с папироской во рту туда-сюда бегает по крашенному коричневой краской дощатому полу взводный. Он в галифе, нижней рубашке и тапочках на босу ногу. Пробегая мимо стола, стряхивает пепел в стоящее на нем блюдечко. Увидев меня, он выпячивает острый, как клюв, подбородок и говорит:

— А-а, Якушин! Привет военкору, — и странно вжав голову в плечи, садится на диван.

Я вхожу в комнату и будто с трудом размыкая замерзшие губы, говорю ему: — Здравствуйте! — и мнусь, делая вид, что не знаю, как вести себя дальше.

А старший лейтенант вдруг вскакивает с дивана, подходит к окну, подчеркнуто энергично отдергивает портьеру, опирается обеими руками о подоконник и пружинисто сутулится, касаясь лбом оконного стекла. По его виду я чувствую, что мне еще предстоит с ним объясняться, и не раз. — Извините, конечно, что помешал вашему отдыху, — говорю я нарочито дрожащим голосом и присаживаюсь на краешек дивана.

Ирина демонстративно поднимает в руке принесенные мной тетради и говорит:

— Это я прямо сейчас пойду перепечатывать.

Боковым зрением я замечаю, как обреченно и хмуро взводный кивает жене головой в знак согласия. — Да, чуть не забыла, Олег, никаких нарядов! Все, Гена, иди.

Перед завтраком раздается обычная команда строиться. Однако перед нами стоит не старшина, а взводный.

— Здравствуйте, товарищи артиллеристы! — недружелюбно приветствует он нас.

— Здравия желаем, товарищ старший лейтенант! — отвечает батарея. Воробьев по списку личного состава начинает проводить перекличку. При этом он двигается туда-сюда вдоль строя по-птичьи короткими и резкими рывками, а голенища его сапог кажутся настолько широкими, что тонкие ножки взводного походят в них на пестики в ступах. Список завершает фамилия Якушин. В ответ на мое «Я!» старший лейтенант вперяет в меня круглые стекляшки очков, чувствуя себя, наверное, обалденным психологом.

Перестроившись в колонну по четыре, мы отправляемся в столовую, но путь, обычно занимавший пять минут, на этот раз длится не менее получаса.

— Батарея, шагом марш! — командует старший лейтенант. И в ответ на брусчатку высыпается горох вместо единого удара строевого шага. — Отставить! Кругом! — И мы возвращаемся к казарме, останавливаемся и застываем. Я переминаюсь с ноги на ногу и думаю о том, что как бы ни старался взводный, все равно для офицеров и старшин, спаянных еще фронтовой дружбой, он белая ворона.

— Батарея, шагом марш! — вновь командует Воробьев, решив, что мы все осознали, но снова по брусчатке сыплется горох, правда, более крупный.

— Отставить! Кругом!

И опять мы неподвижно стоим возле казармы.

— Хреновые дела, — шепчет Евстратов, — взводного кто-то разозлил.

Наконец, с третьего раза, когда все мы дружно печатаем шаг, дело идет на лад. В казарме дребезжат стекла и гудит брусчатка.

— Якушин, запевайте! — подскакивает ко мне Воробьев.

Вся батарея, будто стоглазое чудовище, вытаращивается на меня. И я запеваю: «Путь далек у нас с тобою…» С песней повторяется то же самое, что и со строевым шагом, но к казарме мы возвращаемся всего лишь раз. Наконец батарея становится похожей на громыхающий колесами и подающий непрерывный гудок поезд, каждый поет и чеканит шаг из последних сил. И старший лейтенант, несколько остыв от утреннего напряжения, созданного мною, ведет нас на завтрак.

В огромном зале стоит милый сердцу каждого солдата густой звон мисок и ложек…

Воспоминания меня оставляют, веки мои постепенно смыкаются, и я засыпаю.

Глава XIII

Утро я встречаю в прекрасном настроении. Костер потрескивает. Воздух отдает избяным духом. Сушины за ночь превратились в груды горячих углей и источают такой жар, что вокруг тает снег. Я томно потягиваюсь и думаю: «Вставать или поспать еще чуток?»

Два дня я провожу на поляне наедине с застывшими в белом безмолвии лесными великанами, разукрашенными густым инеем, где тишину лишь иногда нарушают надрывный крик кедровки, короткая, как автоматная очередь, дробь дятла, громкий выстрел треснувшего в морозных объятиях дерева или глухой гул снежных глыб, обрушивающихся с отяжелевших ветвей.

На третий день, лишь только забрезжил рассвет, я покидаю поляну. До меня доходит, что сидение на одном месте ни к чему хорошему не приведет. Да и продукты, к моему удивлению, кончаются очень быстро. Я отправляюсь в дорогу в надежде встретить охотников или отыскать зимовье. Я иду на север, так как мне кажется, что по мху и лишайникам мною определено правильное направление. Чтобы не сбиться, я намечаю себе ориентиры через каждые 100–150 метров. Но без лыж, по моим далеко не профессиональным подсчетам, мне удается за сутки проходить не более трех километров, поскольку все вокруг утопает в огромных сугробах. К тому же длинные голубовато-седые космы лишайников, свисающие с отмерших нижних ветвей, густой подлесок вперемежку с зарослями кустарника создают мне трудности на каждом шагу, а гигантские завалы из упавших стволов, становятся раз за разом труднопреодолимой преградой. Я все чаще теряю ориентировку и, как мне кажется, сбиваюсь с пути. Силы мои быстро тают. В конце концов я начинаю паниковать. Словно безумный, я мечусь по лесу, спотыкаюсь о кучи бурелома, падаю, поднявшись, снова спешу, неизвестно куда, но вперед. Я уже не думаю о верном направлении. Мое физическое и умственное напряжение доходит до предела. И наступает момент, когда я не в силах сделать больше ни шагу. Привалившись спиной к какому-то дереву, я сползаю в снег. Я не понимаю, жив я или мертв. Я не чувствую холода, не ощущаю времени. Мне не хочется ни пить, ни есть. Мне ничего не хочется.

Внезапно передо мной вспыхивает багровое пламя костра. Он разгорается все жарче, все сильней, и из пламени появляется женщина. В нет ней ничего такого ужасного. Да и не ужасного тоже. Обыкновенная. Таких на улице сотни, тысячи, но она чем-то притягивает к себе. Чем? И наряд у нее непривлекательный — наряд безразличной к себе женщины, свободный и только. В правой руке хозяйственная сумка. Русые, даже пепельные волосы всклокочены. Глаза большие и скорее серые, чем голубые. Расставлены они так широко, как не бывает.

И тут я вижу глядящего на меня в упор молодого человека. Лицо у него привлекательное, но искажено таким страданием, какое редко встретишь на лицах людей. Подобную маску можно видеть лишь у мифических персонажей, с которыми знакомил нас, студийцев, Тонников. Может, у самой Медузы было такое лицо, когда она увидела собственное отражение. Наверное, я на краю безумия. Парень-то, который смотрит на меня, это я. Этот «я» в бессилии рыдает, а когда успокаивается и снова поднимает голову, то как бы обретает силу…

Как плавно, неуловимо и непрерывно подтягивает меня образ этого моего второго «Я». Он уже готов закрутить и втянуть мое сознание, как воронка. Я прекрасно осознаю, куда сейчас, как в песок, утечет мое сознание. Если я не воспротивлюсь, то и не замечу, как окажусь на внутренней поверхности явлений, проскользнув по умопомрачительной математической кривизне, и выгляну оттуда, откуда уже нет возврата.

— Да, да, ты все правильно понимаешь. Будущее опасно! Это не прошлое! — говорит женщина.

— Так я в будущем? — спрашиваю я, как бы пятясь.

— Все, что ты видишь, будет, — отвечает она. — Время я не скажу. Ты станешь ждать, а я не хочу тебе портить будущее. Ты мечтаешь о высокой любви и о славе. У тебя есть эти возможности, а случится это или не случится, зависит от многих обстоятельств.

— Кто ты?

— Я богиня Макошь. Вместе со своими дочками Долей и Недолей я определяю судьбы людей, плетя нити судьбы.

— Тогда скажи, что и когда? Хоть намекни!

— Да нет же! Все, что ты видишь, столь же случайно и бессмысленно, как и все остальное, что ты уже видел. Там все столь же подлинно, как и абсолютно случайно. Можешь считать меня поклонницей поэзии, не удержавшейся, чтобы не нарисовать тебя в будущем. Случайный момент, а никакой не факт твоей биографии. Так, забавы ради…

Но я уже не слышу Макошь. Я снова вижу себя, протягивающего «ЕЙ» руку. И глаз от нее я отвести не могу. Я не осознаю, что я вижу сразу, а что потом, в какой последовательности. Но первое мое потрясение — это ее лицо. Вернее, недоумение перед ее лицом. Оно, как две капли, похоже на лицо Карины, но это не Карина. Потом снова ее лицо, уже более бледное, размытое какое-то, но и удивленное, и мое лицо, искаженное еще большим ужасом — уже от самого себя.

А затем я вижу себя входящим в больничную палату. В нос мне ударяют устоявшиеся, едва переносимые запахи, особенно резок запах мочи. В палате восемь женщин. Слева от окна лежит Стопарик. Грязные, слипшиеся волосы обрамляют ее бледное лицо с закрытыми глазами. Дыхание у нее тяжелое, с хрипами. Я сажусь на краешек кровати. Лора открывает глаза. Я кладу на тумбочку сетку с фруктами:

— Вот, принес тебе. Поправляйся скорее.

— Это ты! Да кроме тебя и некому, — тяжело, медленно, но с улыбкой говорит, а точнее, шепчет Лора. — Увидеть бы сейчас папку с мамкой, да сестренку. Мы в лесу, на хуторе жили. Солдаты нас всех схватили, посадили в машину и увезли. Меня и сестренку в детдом отправили, а папка с мамкой пропали. Я больше их не видела. Сестра вскоре умерла. От болезни. Не знаю, от какой. Лет двенадцать мне было, когда я стащила из кладовки туфельки и продала. Есть очень хотелось. Хорошие туфельки, крепкие. А потом из-за этих туфелек сбежала из детдома. Испугалась! Искать их начали. И пошло, поехало! — Стопарик замолкает. Предчувствие, страшное предчувствие холодом пронизывает мне грудь.

— Как твоя фамилия? — в волнении спрашиваю я. — Настоящая фамилия!

— Да, Гена, тебе нужно знать мою фамилию, ведь меня и хоронить-то кроме тебя некому. Нет у меня на земле никого. Запомни, я Лариса Ивановна Кречетова.

Я едва удерживаю рвущийся из меня нечеловеческий вопль. В памяти мгновенно проносится хутор под Валдаем, хозяйка, ее муж-дезертир и две их дочки.

— Кто, почему нам определил такую вот жизнь? Чья воля заложила нам такое будущее? А может, прав цыган? И я действительно нарушил закон Рита о чистоте рода и крови. Он ведь сказал перед смертью, что даже если я это сделал по незнанию, мне все равно не простится. Кровные заповеди! Не договорив тогда, цыган захрипел и упал лицом в землю. Нет! Это ты, Макошь, со своими дочками нам такое наплела?

— Гена, ты виноват в том, что не поддержал Лору, когда твоя поддержка ей была так необходима.

— Неправда, я хотел ей помочь. Я ей дал денег и отправил к дяде.

— Ты решал все умом, а ум склонен прикидывать… Ты избавился от нее! А что, если я дам тебе возможность помочь ей? Согласен?

— Согласен!

— Кстати! Ты не нарушал закон Рита. Тебя полюбила богиня Карна. А уж она-то какой угодно может принять облик, не только цыганки! Но любовь богини для смертного — это всегда испытания. И вы порой даже не можете разобрать, где наказания, а где испытания. Испытания порой вам кажутся тяжелее наказаний!

Пламя охватывает Макошь, и она исчезает, а я вижу трех женщин с бледной кожей и длинными шелковистыми волосами. Откуда-то, будто с небес, начинает литься необыкновенно красивая музыка. Женщины со смехом окружают меня и, взявшись за руки, танцуют. В какой-то момент они разом опускаются на снег, и на них появляются мохнатые шкуры. Пылающий костер освещает уже трех волчиц. Звери укладываются на снег и своими телами согревают меня. Я засыпаю.

Когда я открываю глаза, солнце стоит уже высоко. Возле меня никого нет. А я, как сполз вчера по стволу в снег, так и сижу. Однако, приглядевшись, я замечаю собачьи следы. Откуда здесь собаки?! Это волчьи следы! Сон-то в руку. Но как я остался жив, как эти звери не сожрали меня?! И я снова отправляюсь в путь. «Интересно получается, — замечаю я. — Если я наступаю точно на волчий след — наст не проваливается и держит меня. Но стоит мне оступиться, как я утопаю в снегу». И я, не отдавая себе отчета, иду по волчьим следам целый день, а к вечеру натыкаюсь на охотничью избушку. В ней я обнаруживаю немного пищи, спички и лыжи-снегоходы. Трое суток я отдыхаю в этой избушке, а затем, подогнав по ноге лыжи, трогаюсь в путь.

Мороз не смягчается. Снег под снегоходами даже не скрипит, а визжит. Ветер, правда, чуть посвистывает между макушек деревьев, но здесь, на земле, тихо, и согнутые снегом ветки остаются неподвижными. Я смотрю на небо, прислушиваюсь и думаю: «Какое же сегодня число? Наверное, первые числа февраля. А день? Четверг, пятница, а может быть, суббота…».

Вдали я вижу широкую поляну, зелень хвойного леса, за ней видна узкая полоска реки. А перед лесом, у края этой реки, я замечаю что-то вроде дымка. «Точно, дым, жилье!» — ору я во все горло и спешу к реке. Но дорогу мне преграждает овраг с почти отвесными стенами и огромная ель, нависшая над ним. Перед оврагом стоит человек. Я вглядываюсь в него. Кажется, это мой взводный. Но на кого он похож! Густая борода оставляет видимым на его лице только красный нос и очки, бушлат изодран в клочья, валенки каши просят, чем-то перевязаны. Я провожу рукой по своим щекам. «Зарос не меньше. Бушлат тоже порван». Я подхожу к Воробьеву. Он, зло глянув на меня, кричит: «Опять ты!»

— Там, за оврагом, река, а за ней вроде бы жилье, — говорю я. — Надо перебираться на ту сторону.

— Якушин, не подходи ко мне! Я ненавижу тебя, слышишь!

— Товарищ старший лейтенант, вы что, спятили?!

— Ненавижу! — снова кричит взводный. — Уходи!

— Ты что орешь, дурак?! Ты соображаешь?! Ты сдохнешь здесь один.

— Уходи. Я не хочу от тебя никакой помощи! Уходи! Мне лучше смерть здесь в тайге, чем жизнь от тебя, можешь ты это понять? И я нарочно задержался с прыжком! — Все лицо у него покрывается крупными каплями пота, как слезами. Красная физиономия взводного всеми мускулами реагирует на каждое мое слово и движение.

Я подхожу к краю оврага, на дне из-под снега выглядывают гранитные обломки скал, сухой кустарник и едва угадываемый замерзший ручей. Я снимаю лыжи и креплю их за спиной. Меня очень сильно знобит. Все же сон на снегу без костра бесследно, видимо, не прошел.

— Слушай, ты, чокнутый! — цежу я сквозь зубы. — Черт с тобой, раз ты ненормальный. Но я все равно перетащу тебя на ту сторону. А уж на той стороне, если мы останемся целы, набью тебе морду, дураку! Разом дурь вылетит!

Я хватаю Воробьева за руку, ступаю на скользкий ствол ели и тащу взводного за собой.

Я делаю первые три-четыре шага, цепляясь за сухие ветви, торчащие из ствола, а потом делаю несколько шагов балансируя. Старший лейтенант продвигается за мной. Его рука влажна от пота. Теперь он сам держится за меня мертвой хваткой. Я не отрываю глаз от дальней темной полоски зелени, чтобы не смотреть вниз. Стоит посмотреть — упаду. Мы медленно продвигаемся по стволу, который кажется бесконечным. Воробьев продолжает крепко держать меня за руку. Дурнотный страх растекается по моим жилам, ноги начинают дрожать. И я уже прикидываю: «Идти дальше? Или лучше назад?» Оборачиваюсь и замечаю какое-то движение на покинутой нами стороне оврага, какой-то промельк среди зелени. И неожиданно неясные из-за дрожащего марева силуэты проявляются и становятся четкими и резкими на фоне снежного ослепительного сияния. Из-за еловой рощи один за другим показываются друзья моего детства — Володька Гриднев, Борька Дадонов, Колька Петреченко, Филька Николаев, Валька Красильников. Они одеты в черные сатиновые шаровары, белые майки и спортивные тапочки. Мои друзья бегут так, как бегали мы когда-то в детстве по утрам. Я хочу показать их старшему лейтенанту. Я кричу ему, но не слышу себя. Не слышу собственного голоса. Мой крик беззвучен. Бегуны приближаются к оврагу. Их бег красив, ровен, точно работа машины. И дышат они ровно, не тяжело. Лица ребят до ужаса отчетливы. Мне явственно видна каждая черта их родных лиц. Бегуны уже у оврага. Не замедляя темпа, они бегут по стволу ели. Я вижу широкий шаг, ровные взмахи рук, раскрытые рты, хватающие воздух, но звуков не слышно.

И вдруг звук включается — ровный бег друзей, словно четкий ход часов. Володька Гриднев, догнав нас, подхватывает меня и несет. Я с тревогой слушаю поскрипывание ствола под ним и тихий свист ветра. А когда он, опустив меня на снег, бросается догонять друзей, ветер начинает звучать уже протяжно и высоко, и тут на меня падает небо и всей своей тяжестью придавливает к земле. В мою голову врывается боль, закручивая и раскручивая какие-то пружины, втыкаясь в мозг сотнями острых щупалец, стуча молотками. Я весь растворяюсь в этой боли и, теряя ощущение жизни, превращаюсь в один больной нерв.

Когда же я прихожу в сознание, то вижу перед собой согбенную фигуру взводного, который тащит меня, привязанного к снегоходам, по льду реки. Он идет на вьющийся впереди дымок вблизи изгибающегося обрывистого берега. Дымок все ближе и ближе. И тут раздаются три выстрела, и, прорезая небосвод, на землю начинают опускаться кащеи. Они летят на огненных драконах. Один дракон красный, другой голубой, а третий желтый. Слышится треск, и Воробьев скрывается подо льдом. Следом за ним в образовавшуюся прорубь съезжают и снегоходы вместе со мной. Под водой мелькают драконы, но какие-то маленькие, и вдруг неожиданно пропадают, а вместо них появляются три волчицы.

Они выхватывают меня из ледяной воды и бросают в опаляющий волосы, сжигающий лицо и туманящий глаза пар, сквозь который я вижу бледнокожую светловолосую женщину. Она с таким старанием трет меня намыленной мочалкой, что ее обнаженные груди мячиками прыгают по мне. Заметив мой взгляд, женщина хохочет и кричит:

— Очухался парень-то! Как мои титьки почувствовал, так сразу в себя и пришел. Давайте, девки, заворачиваем их в шубы, перетаскиваем в избу и сразу кидаем на печь.

Взводного они кладут к стене, а меня с краю. Печь дышит снизу теплом. Пахнет молоком, хлебом и овчиной…

Много ли, мало ли времени проводим мы с Воробьевым в дреме, не знаю. Но, проснувшись, я сразу окидываю взглядом все видимое с печи, и первым делом обнаруживаю их — спасительниц. Они сидят за столом, головы их повязаны платками и одеты они в какие-то допотопные кофты, вышитые крестиком, и юбки в сборку. На ногах у них валенки с обрезанным верхом. И лица этих женщин мне кажутся знакомыми. Я точно их где-то видел, но где, вспомнить не могу. Они тихо разговаривают и чинят наше, уже выстиранное, обмундирование. Заметив меня, одна из них говорит:

— Насть, пора накрывать на стол, — и направляется к нам. — Надевайте, счастливчики, свою одежду. Вот вам ваши документы, и за стол. Повезло вам, что мы заметили ваши ракеты. Меня звать Инна, это Настя, а это Степанида, — указывает она на громыхающую ухватом полную женщину. По правде говоря, Инна с Настей тоже не страдают худобой.

Нас угощают солеными грибами, мороженой клюквой, щами, вареной картошкой, салом и мясом. Во время этого застолья Воробьев как бы невзначай интересуется у женщин:

— Не знаете ли вы, располагается вблизи какой-нибудь военный объект?

Инна со смешком отвечает вопросом на вопрос:

— Товарищ старший лейтенант, а вам не Алмаз ли нужен?

Воробьев, растерявшись, молчит. Ему на помощь приходит Степанида:

— Чего зря издеваетесь над мальчишками? Ребятки, вы уже на Алмазе.

— Как на Алмазе? — недоумевает взводный.

— Так! На одном из его объектов. А минут через двадцать за вами придет вездеход и отвезет на площадку.

— Идите пока за перегородку, нам переодеться надо. Вдруг начальство заявится, — просит Настя.

Вернувшись на кухню, я едва узнаю своих спасительниц. Старший лейтенант поражен, видимо, не меньше, так как стоит вытянувшись перед Степанидой, на которой погоны капитана. Инна и Настя, как и он, в звании старшего лейтенанта.

Вскоре начальство в лице полковника действительно приезжает на объект Степаниды, и ее команда, посадив нас в вездеход, прощается с нами.

Мы едем, а вернее плывем, так мягко движется машина. Двигателя ее почти не слышно. В машине тепло и уютно, мы сидим в удобных креслах. Обзор из кабины прекрасный, но я вижу только снег, валящий хлопьями, да темное небо. Мощные фары вездехода бьют во мрак и снежные вихри, и я не понимаю, как можно вести машину в такую погоду.

Водитель, хрупкий паренек, ничуть не волнуется. Кстати, он тоже мне кого-то напоминает. Чертовщина какая-то. Личность полковника, и ту я где-то видел.

Вездеход останавливается прямо напротив здания с освещенными, несмотря на поздний час, окнами. Прощаясь со мной, водитель вездехода восклицает:

— До новой встречи!

Взводный открывает дверь, и сначала я слышу громогласный хор густых басов, полных какого-то всеобщего ликования, а затем различаю поющих офицеров и солдат. Все они сидят за длинными столами.

Заметив Воробьева и меня, усатый с сединой майор, сидящий во главе компании, подзывает нас, усаживает рядом и объясняет:

— Мужики, мое подразделение, вот эти парни, сегодня сбили ракетой американский самолет-разведчик. И по этому поводу мы устроили праздничный ужин. Вы наши гости. — Майор встает и поднимает стакан. — Мы утерли нос НАТО! Ура, ребята! — И «Ура!» так громыхает, что через окно видно, как снежный вихрь, словно испугавшись, откатывается от здания столовой.

Потом поднимается старшина с утонченными чертами лица и пронзительно голубыми глазами:

— Братья! Материнский голос, отчий дом, родная речь, Отчизна! Мы русские, и наше первородство никто не может оспаривать! Я не жалую чужеземцев, не люблю иностранных слов и иностранных имен. Я не терплю в русских городах улиц, носящих имя иностранцев. Я вам хочу прочитать стихотворение Федора Тютчева «Наполеон». Оно очень точно передает мои чувства, которые я испытываю сейчас:

Сын Революции, ты с матерью ужасной

Отважно в бой вступил — и изнемог в борьбе…

Не одолел ее твой гений самовластный!..

Бой невозможный, труд напрасный!..

Ты всю ее носил в самом себе…

Два демона ему служили,

Две силы чудно в нем слились:

В его главе — орлы парили,

В его груди — змии вились…

Ширококрылых вдохновений

Орлиный, дерзостный полет,

И в самом буйстве дерзновений

Змеиной мудрости расчет.

Но освящающая сила.

Непостижимая уму,

Души его не озарила

И не приблизилась к нему…

Он был земной, не Божий пламень,

Он гордо плыл, — презритель волн, —

Но о подводный веры камень

В щепы разбился утлый челн.

За Русь, братцы! За асов, за нас! Ура! И снова ура!

После окончания празднества наши пути с взводным расходятся. Я направляюсь в казарму, а он в офицерское общежитие. Я иду так, как объяснил мне дежурный офицер. Путь оказывается не дальний. Сойдя с шоссе, я прохожу сотню метров, дохожу до забора из металлических прутьев, и вот они — одноэтажные серые здания казарм для солдатского и сержантского состава, прибывающего в Алмаз на учебу. Местный старшина, которого разбудил дневальный, то и дело протирая глаза и позевывая, выдает мне комплекты постельного белья, обмундирования и удивляется:

— И где это вы нашли кирнуть?

— В столовой, — отвечаю я, — на банкет попал случайно.

— Странно, столовая от КП чуть ли не в километре. Какой черт вас туда занес?

— На вездеходе подъехали. Прямо к столовой.

— Что-то вы загибаете, солдат. Кто же это вашему вездеходу позволит по городку кататься?

— А мне откуда знать? — отвечаю я.

— Логично, — соглашается старшина. И уже командует: — Сейчас в душ, и больше чтобы ни-ни! Душ — от моей каптерки третья дверь налево.

Учебные классы для теоретических занятий располагаются в здании казармы, и первую неделю мы вообще не появляемся на улице. А потом начинаются практические занятия, приближенные к боевым, которые проходят при любой погоде и в любое время суток.

Приблизительно через месяц меня находит Воробьев и сообщает, что учеба заканчивается и он хочет показать мне святая святых Алмаза.

— Специально у командующего выбил на это разрешение, — подчеркивает старший лейтенант. — Для начала я скажу, что радиолокационная станция Алмаза сочетает две совершенно различные контрольные системы. В виде исключения наше верховное командование пренебрегло в данном случае соперничеством родов войск и разместило в одном подземелье локаторы и радиоразведку.

Воробьев подводит меня к бетонному параллелепипеду с вентиляционными люками без каких-либо архитектурных украшений. Над ним высится лес антенн. Наземные постройки низкие и неприметные. А купол радара сливается с холмистой местностью. Входная дверь серая, и стены по бокам явственно обозначают следы от опалубки. После спуска по короткой лестнице мы попадаем в ярко освещенный люминесцентными лампами длинный белый коридор, который уходит зигзагами в толщу земли. В обеих стенах — глубокие ниши, сужающиеся внутрь, к бойницам. Огибая углы и минуя бойницы, мы подходим к первому контрольному посту.

Сержант у перегораживающей коридор железной решетки проверяет наши документы — пропуска с фотокарточками и подписями. Он сверяет фотографии с нашими лицами, прокашливается и нажимает кнопку, открывающую ворота.

Я обливаюсь потом в зимнем облачении. Коридор заканчивается зажатым между двумя дверьми отсеком с красными и синими кабелями вдоль стен. Новая проверка пропусков, и вот взрывоупорная стальная пятитонная махина подается в сторону, открывая проход к главному престолу электронного собора под куполом на земле, под пятью этажами атомостойкого монолита над нашими головами.

После залитых резким светом коридоров оперативный зал выглядит сумрачным, таинственным, колдовским, как будто вместе со свежим воздухом сквозь фильтры в земные недра просачивается тайга.

Мы с Воробьевым снимаем верхнюю одежду. Мои глаза медленно привыкают к полумраку. Я вижу ряды светящихся экранов — зеленых, красных, синих, с прямолинейной разверткой, спиральной разверткой, панорамной разверткой. Старший лейтенант показывает мне приборные панели, сигнальные реле и консоли, которые тускло лучатся в полутьме всеми цветами. Электроника жужжит и шумит, словно звучащие раковины, но вместо низкого голоса моря здесь высокие звуки эфира.

Воробьев обращает мое внимание на светящиеся рядом с экранами индикаторов шкалы, с которых можно считывать цифровые данные. На круглых экранах тонкий лучик прощупывает стороны света. Старший лейтенант надевает мне наушники, а сам пробегает взглядом таблицы радарных профилей и действующих опознавательных сигналов. Он объясняет мне, что вращающийся лучик индикатора кругового обзора свидетельствует, что антенны радиолокационной станции наверху не дремлют, подчиненные воле электромотора. Одна из них позволяет определить курс и расстояние от станции. Радиовысотомер посылает свои импульсы на тридцать тысяч метров вверх, в стратосферу, а концентрические радиоволны поискового локатора прощупывают весь горизонт. И трехмерный результат выводится на экраны.

Вот светящейся электронной стрелой идет по дуге французский истребитель — идет на почтительном расстоянии от нашего воздушного пространства. Курс его отвечает уже известному вектору, радарный профиль его тотчас опознается, производится классификация по специальным таблицам, номер вылета в мозгу ЭВМ.

Я слышу радиообмен «самолет — земля», болтовню двух танкистов США, команды испанского наблюдателя артиллеристам своей батареи, очередные доклады надводных и подводных судов НАТО, которые они шлют на базу. Все это соединяется сеткой кадров, частот, метафор и символов в огромный электронный портрет Неведомого По Ту Сторону Границы.

Картина получается грозная. Громоздятся тактические ракеты, бомбардировщики дальнего действия, амфибии, самоходные орудия, полевые гаубицы, полки морской пехоты, вездеходы, минометы, полки ПВО, бронетранспортеры. Все это составляет норму электронного изображения.

Когда мы выходим на свет Божий, старший лейтенант протягивает мне руку:

— Якушин, мы испытали в эти дни многое, но оба оказались мужиками и…

Но мой грубый, циничный хохот прерывает его слова. Эта сцена мне кажется гротескной. На лице Воробьева проступает бледность, как перед обмороком, руки его начинают дрожать.

— Своим смехом вы не удивляете меня. Ничего хорошего от вас, видно, и ждать нельзя, — почти шепотом говорит Воробьев и уходит.

Я же попадаю в водоворот противоречивых мыслей. До сей минуты я считал, что самое худшее, когда меня отвергают другие люди, а сейчас я начинаю подумывать, что, может быть, истинное несчастье в том, что я сам себя не приемлю. У меня, кажется, появляется такое состояние после только что закончившегося разговора со старшим лейтенантом. Но во всем ли я могу винить себя? Зачем я занимаюсь самоедством? А Сема Савельев самоедством вряд ли занимается! Но разве можно пользоваться таким приемом для защиты самого себя перед самим собой же? А почему бы и нет?! Я виноват перед ним. Согласен! А он чистенький? Он, старший лейтенант, чистенький?! Как он на собрании повел разговор? Сучара он поганый, вот кто он!

Тихо, тихо! Давай, как было, по порядку. Но по порядку не идет. Распсиховался я все-таки. Я все помню, но так, словно перебираю фотографии в альбоме. Фото, запечатлевшее событие, которое было совсем недавно, оказывается в самом конце альбома, а любимая моя карточка, где я — трехлетний ребенок с плюшевым мишкой в руках — в самом начале.

Что же, буду листать события так, как они зафиксированы в моем альбоме-сознании. Но там есть еще какие-то миражи моего воображения, к тому же перегруженные всевозможными мифами. Муть какая-то! Увы, но другого ничего нет!

Глава XIV

В спортзале наша батарея играет в баскетбол с четвертой батареей. По договоренности, большую часть каждой команды составляют салажата. Капитан нашей команды Савельев — солдат второго года службы. У него большое сильное туловище с короткими руками и ногами. По площадке он носится без устали, подгоняя то одного молодого бойца, то другого:

— У тебя из какого места руки растут? Ты как подаешь мяч?! Я тебе после игры точно голову отверну.

Уж не знаю почему, но больше всех достается мне: я, дескать, и не прикрываю, и не пасую. За всю жизнь мне не было предъявлено столько обвинений, сколько за одну эту игру. И я решаю, что Сема из того типа людей, которых называют «псих-самозавод». Перекинувшись с ребятами парой-тройкой слов, я понимаю, что Савельев надоел всем, и следует играть, минуя его.

Сема поначалу не врубается и продолжает чувствовать себя на площадке главным. А бес на Савельева находит тогда, когда мы, не допуская его к мячу, начинаем вести в счете и когда болельщики своими криками начинают гнать его с площадки…

После игры ко мне подходит еще не остывший ярый болельщик, горбоносый и черноглазый сержант Воронов и, пожимая мне руку, говорит:

— Поздравляю с победой! Больше всего мне понравилось, как вы ненавязчиво и незаметно взяли руководство командой на себя.

Во время ужина я стараюсь не смотреть в сторону Савельева — не хочется портить чувство всесилия, которое переполняет меня после победы и добрых слов Воронова.

Однако перед вечерней проверкой Сема сам подходит ко мне и, облапив, прямо в ухо ядовито шепчет:

— Я тебе, салага, сегодняшний день попомню. Он тебе еще не раз отрыгнется!

На что я, вывернувшись из его объятий, отвечаю:

— Напугал ежа голым задом!

В субботу я отправляюсь в бытовку привести себя в порядок и почистить китель. В клубе должны показать новый фильм «Карнавальная ночь». Зрительный зал клуба большой, и на новые фильмы, как правило, приглашаются деревенские жители. Я рассчитываю познакомиться с какой-нибудь девчонкой. И только я выхожу из бытовки, как появляется совершенно новый для меня Савельев. Его лицо источает радость от встречи со мной:

— Ген, вкусненького хочешь? — говорит он ласково, будто мы с ним самые что ни на есть неразлучные друзья. В армии кормят сытно, но, увы, однообразно. Это и понятно, попробуй угодить тысячной ораве, поэтому я постоянно испытываю желание съесть «что-нибудь этакое». И я принимаю предложение Семы.

Савельев выставляет на стол две банки сгущенного молока, белый хлеб и свежезаваренный чай. Я принимаюсь за угощение, но аппетит мой скоро пропадает. Во время еды Савельев очень низко склоняется к столу и как бы обнюхивает пищу своим длинным костистым носом, свисающим к сильно срезанному подбородку. И тут я замечаю еще, что у Семы несоразмерно вытянутый затылок и удивительно соответствующие его голове мясистые треугольники ушей. В углу его рта — хлебная крошка. О Боже, как он похож на жрущую добычу крысу. Савельев между тем мрачнеет, и я задаю ему вопрос:

— Что-то, Сема, вид у тебя неважнецкий, а?

— А ты разве не знаешь? Письмо я получил и после него ничего не соображаю, — отвечает он.

— Какое письмо? — с сочувствием спрашиваю я.

— Так тошно! Два года меня ждала девчонка, писала. А теперь, когда и ждать-то ерунда, замуж выходит. И обиднее всего, что за друга моего выходит! Ну, сам знаешь, как бывает. Глупостей наделать боюсь! Написала, что любит его по-настоящему.

Проведав о горе Савельева, я вначале испытываю к нему некоторое сострадание. Каждый из нас в армии живет в двух измерениях благодаря письмам с гражданки — здесь и дома! Сколько раз бывало, что мое тело выполняет очередной приказ командира, а душа — на «гражданке», в строках письма. Реальная жизнь и воображаемая связаны, и тяжело, когда какая-то складывается паршиво. Для меня, как, наверное, и для любого другого, самое приятное время — послеобеденное ожидание писем. Почта располагается как раз напротив нашей казармы, и обычно почтальон, закончив сортировку, зовет первыми нас. И я вспоминаю, что последний раз, когда мы, ожидая почту, вели обычный, ничего не значащий треп, пересыпаемый анекдотами, Сема стоял один в стороне, прислонившись спиной к стене казармы. Принесли письма. Больше всех, как обычно, получил Рахматулин — пять! А Савельев не получил ни одного. Об этом я молчу, однако дипломатично интересуюсь:

— Слушай, Сема, а какие глупости ты имеешь в виду?

Савельев взмахивает рукой, как шашкой, и режет:

— Порешить того парня хочу. Понял? — и впивается в меня налитыми злобой бусинками глаз. — И с невестой моей, паскудой этой, тоже разобраться надо. Изъязвила она душу мне.

— Понял! — отвечаю я с деланным сочувствием и продолжаю: — Вот что, друг, оставь и девушку и парня в покое. Кончай с этими дурными мыслями. Я тебя понимаю. В принципе, ты парень неплохой. Я вообще-то доволен, что у нас теперь все складывается, — завершаю я беседу.

— Ой! Что это со мной?! — хватается Сема за спину. — Прихватило! Согнуться не могу, а мне коридор драить надо. Вот беда! Не поможешь?

После его угощения мне как-то неудобно ему отказывать. Что же касается его вранья насчет невесты, мне от этого ни холодно, ни жарко. И я берусь, как и он, за швабру. Но не проходит и десяти минут, как Савельева скручивает совсем, и он, чуть ли не плача, говорит:

— Придется тебе одному домывать. Я — в санчасть, к врачу. Боль дикая. — И, скрючившись, уходит. Я драю пол, а дневальный смеется:

— Вот артист Сема! Артист! Здорово он тебя купил. И пол будет вымыт, и кино он посмотрит. Да не расстраивайся, не тебя первого он покупает.

Услышав такое, я тут же бросаю швабру, переодеваюсь и бегу в клуб. Я успеваю к моменту, когда заканчиваются титры. Так что фильм я смотрю полностью. И хотя со знакомством с девушкой у меня ничего не выходит, я в самом лучшем настроении напеваю: «Пять минут, пять минут, их осталось так немного…» и возвращаюсь в казарму, где вижу драящего коридор Савельева. Он со шваброй в руке подскакивает ко мне:

— Ты, чудило! Вот тебе швабра и пятнадцать минут до вечерней проверки. Драй, время пошло! Ну!

Честно говоря, его налет меня даже смешит, но отвечаю я ему вполне серьезно:

— Иди ищи себе другую шестерку!

— Что?! Что ты говоришь?! — И Сема хватает меня за шиворот своей короткой лапой. — Я из тебя борзость-то вытрясу! Понял? Понял?!

Он раскаляется, как кусок железа на углях, уже весь белый и шипит. И, судя по выражению его физиономии, прицеливается, определяя место для затрещины. Ребята, находящиеся в казарме, вмиг окружают нас.

Савельев и в мыслях не держит, что с моей стороны могут последовать ответные действия. Я же с детства применяю к таким олухам свой коронный и всегда эффективный прием — удар лбом по носу противника. И тут я делаю то же самое с огромным удовольствием.

Сема мычит и зажимает рукой свой длинный костистый паяльник, из которого хлещет кровь.

— Савельев, ну почему от вас всегда столько шума? — вдруг раздается утомленный голос сержанта Виктора Воронова. — Заколебали вы всех своей силовой педагогикой!

Последние слова сержанта вызывают такой хохот в казарме, что дребезжат оконные стекла.

В этот миг в казарму входит старшина Жуков, обводя солдатский коллектив памятливым взглядом. Морща от раскатов рапорта дневального румяное лицо с красивым большим ртом, он узнает, что за время его дежурства в батарее ровным счетом ничего не случилось.

Старшина появился в казарме с совершенно мирной целью. Он должен построить и увести солдат, идущих в кухонный наряд. Но, глядя на глотающего кровь Савельева и на меня, стремящегося упорядочить дыхание, Жуков задерживается и язвительно спрашивает:

— Боролись?

— Вся жизнь — борьба… — отвечаю я.

Старшина глядит на меня с укором, мол, эх ты, трепло!.. А я, все еще прерывистым голосом, продолжаю:

— Товарищ старшина, солдата Савельева избил я. Признаю свою вину и жду наказания.

Во взгляде старшины вдруг пропадает определенность. Он явно теряется и переспрашивает:

— Не понял? Повторите!

Я молчу. Жуков с грустью констатирует:

— Я вас считал более умным человеком. А сейчас с глубоким сожалением должен сказать, что вы балда балдой. Ефрейтор Лисичкин, проводите его на гауптвахту. О том, почему вы, Якушин, отправлены на губу, я доложу немедленно дежурному по части. И я не гарантирую, что по итогам расследования инцидента вы не окажетесь в дисбате.

После этих слов я чувствую, как где-то в животе у меня начинает шевелиться комочек страха. А Жуков поворачивается к Савельеву, держащему на переносице кем-то принесенную мокрую тряпку, и с издевательской вежливостью говорит:

— Слушайте, вы, дебил в четвертом поколении, вы пойдете со мной на кухню. Там я сам, по-фронтовому, буду вести следствие. — И старшина демонстрирует свой здоровенный кулак, которым можно сваи заколачивать. Сема затравленно и безысходно смотрит на этот кулак, и вдруг пронзительно-тонко, в ужасе вопит:

— Да что вы из меня жилы тянете! Если что-нибудь со мной случится, все-все загудите! Все! Вы все соучастники!

— Почему — все? — удивляется Воронов. — Вот дежурный не загудит. Дневальный тоже. Но какая же вы все-таки сволочь, Савельев! — завершает он.

Лисичкин ведет меня на губу через полковой плац. Его я уже знаю наизусть, несмотря на небольшой срок своего пребывания в армии. Уже не один развод пришлось мне отстоять на этом брусчатом поле, и не один раз, вывернув голову до отказа вправо, строевым шагом проходить мимо дощатой трибуны с замершим на ней с ладонью у папахи генералом Ивановым, нещадно лупя сапогами камни в такт ухающему где-то за спиной большому барабану.

…На пятые сутки моего пребывания на губе ко мне в одиночку, поправляя сбитую низкой притолокой шапку, входит Капустин. Взгляд его острых глаз заставляет съежиться и быть настороже.

— Ну, как курорт, Якушин? Не растолстели на его харчах? — заводит он разговор с чуть заметной улыбкой. — Что молчите?

— А что сказать, товарищ капитан? — отвечаю я. — Я уже все сказал. Виноват, и вины своей не отрицаю. «Симпатичным прикидывается! — думаю я. — Черт, а не мужик. И верно, что-то сатанинское в нем есть, особенно в его взгляде».

— Да не забивайтесь вы в угол! — продолжает он все с той же улыбочкой.

Его фривольный тон и эта улыбочка меня бесят. Я поднимаю глаза на комбата, еле сдерживая бушующую во мне ярость. И он вскидывается, будто внезапно разбуженный. А затем, не спуская с меня взгляда, отходит к двери.

— Однако! Прикидываетесь казанской сиротой, а клыки-то у вас волчьи! Ох, смотрите мне, Якушин! — грозит он, пряча в уголках губ улыбку. — После ужина идите в казарму. Я распорядился.

С губы я возвращаюсь чуть ли не в полночь. В завершение мне поручили покидать уголек. Казарма встречает меня красноватым светом ночника, спящим дневальным, уронившим голову на тумбочку, разнообразными звуками: сонными вздохами, сладким посапыванием, тонким, почти художественным свистом, раскатистым храпом и невнятным бормотанием.

Около двухъярусных коек, на табуретках, аккуратно лежит обмундирование, в черных петлицах единообразно поблескивают крестики артиллерийских эмблем. Рядом на полу стоят сапоги, обернутые вокруг голенищ серыми портянками.

Через три дня после моего возвращения с губы на дверь красного уголка вывешивается объявление о комсомольском собрании с повесткой, дня: «Комсомол — воспитатель молодого пополнения в армии».

Перед ужином по команде старшины мы размещаемся в красном уголке. Избирается президиум в составе Жукова, Воронова, Рахматулина, Лисичкина и Евстратова. Последнему поручается ведение собрания. Евстратов оглядывает нас, моргая своими длинными ресницами, и представляет слово Понько.

Замполит тяжело поднимается, подходит к письменному столу, за которым сидит президиум, и, опершись на него правой рукой, говорит с протяжным вздохом:

— Удивительное дело: во всех батареях офицеры как офицеры, солдаты как солдаты, а у вас, Капустин, все какие-то игрунчики. Один совсем заигрался. Вместо того чтобы положенную работу исполнять, в кино убегает. Я имею в виду Савельева. Другой, Якушин, своего товарища в кровь избивает. Вы сами дисциплину наведете, капитан, или мне помочь? — басом спрашивает замполит.

— Товарищ полковник, — поднимается со своего места комбат.

— Сядьте! — останавливает его замполит. — Здесь собрание комсомольское. От фактов неуважительного отношения военнослужащих друг к другу и к общему состоянию воинской дисциплины никуда не денешься. И это самым серьезным образом сказывается на боевой и политической подготовке личного состава, подрывает атмосферу товарищества. Подобные негативные явления в принципе несвойственны нашей армии, поэтому с такими вещами надо бороться и бороться всерьез — огнем и мечом. Да, да! Если вы не хотите появления казарменной малины. Это я для вас говорю, старший лейтенант Воробьев! Вы командуете взводом уже около двух месяцев. Пора бы кое в чем разобраться, а не сидеть, как сейчас, и отмалчиваться. — Полковник замолкает и, тяжело дыша, садится на вовремя ему пододвинутый Жуковым стул.

После замполита поднимается Салават Рахматулин, он, как и Савельв, солдат второго года службы. Рахматулин раскланивается, точно артист, хитрющим взглядом окидывает сидящих, сокрушенно цокает языком и говорит:

— Не доброе это собрание. О, не доброе, чтоб мне провалиться. Якушина я не оправдываю. Нечего было сразу морду Семе бить. Семе тоже заводить его не надо было. Но зачем так много шума? У нас семья. Мы все братья. Мы наших братьев сами бы помирили. Мой отец, дед в армии служили, его отец, дед в армии служили, — указывает Салават на меня. — Как служили, воевали — рассказывали. Об обычаях, порядках солдатских рассказывали. Велели следовать им. Один за всех и все за одного! Но чего не бывает в семье. Сами разберемся. По-другому, товарищ полковник, нельзя, не порядок! Ой, не знаю, шума много!

Тут вскакивает Савельев. Вытаращив свои бусинки, он почти кричит:

— Дайте мне сказать! Значит, я виноват? Я?! — взвивается он. — Хорошо! Я, выходит, скотина, а Якушин? За меня хоть кто-нибудь здесь вступится? Я, избитый, трое суток на кухне котлы драю, как нарушитель!

Когда уже вроде бы выработалась у собрания определенная линия в оценке случившегося, неожиданно поднимается Воробьев, в старушечьих очках, маленький и тщедушный.

— Я хочу поддержать комсомольца Рахматулина. Да, не доброе это собрание. Оно осуждает поступок Якушина, а получается — Якушин молодец, правильно сделал, что избил Савельева. Я действительно в батарее новый человек и заранее прошу прощения, если скажу что-либо не то. Я считаю, что пострадавшей стороной в данной ситуации является только Савельев. А наказание по полной форме, вплоть до дисбата, должен понести Якушин.

Но собрание категорически не поддерживает взводного и заканчивается оно объявлением по комсомольской линии выговоров и мне, и Савельеву.

На другой день за завтраком происходит священный ритуал — старики отдают свое масло молодым, выбранным ими себе на смену. Мне кладет на хлеб желтый квадратик сержант Виктор Воронов.

Таким образом, у меня появляется учитель. Если хорошо станет меня обучать своей армейской профессии — вовремя демобилизуется, если нет — будет продолжать служить, готовя себе смену.

Я радуюсь этому, потому что Воронов всегда говорит со мной искренне и обладает, как мне кажется, обостренным чувством справедливости. Учит он меня теории и практике основательно, не жалея личного времени. Ясно, что и мне нелегко от его стараний. Но Виктор объясняет, что на первых же учениях придется уже мне, а не ему, поднимать и ставить ракету.

Глава ХV

Мне, как всегда, везет. В ночь перед этими самыми учениями я сплю так крепко, что даже не слышу крик дневального: «Тревога! Подъем!» И очухиваюсь я ото сна только после того, когда меня как следует тряханул старшина.

Я испуганно открываю глаза и вижу за окном не утро, а знобкую темень. На брусчатом батарейном плацу, покрытом снегом, топчутся мои товарищи. Я отворачиваюсь от окна и сталкиваюсь с горящими глазами Капустина, недовольного неорганизованным подъемом батареи.

— Давайте, Якушин, давайте! — подгоняет он меня.

Возле печки грузно сидит на табурете сердитый, со следами сна на лице замполит. Не вмешиваясь в происходящее, рядом с ними стоит взводный.

— А что происходит? — совсем по-домашнему спрашиваю я.

Жуков вначале косит на меня глазами, затем переводит взгляд на замполита, потом снова смотрит на меня. И в его взгляде столько «отеческой заботы», что я пулей срываюсь со своего второго яруса вниз, вмиг обрастаю обмундированием, на бегу опоясываю ремнем бушлат, нахлобучиваю шапку с каской, выхватываю из пирамиды автомат, подсумок с патронами, противогаз, набрасываю на плечо вещмешок со скаткой, вылетаю на улицу и врезаюсь в строй.

Мы стоим в две шеренги вдоль освещенных окон казармы под хлопьями валящего на нас снега. За всем происходящим на плацу с холодной деловитостью следит карими глазами генерал Юрий Серафимович Иванов, прошедший с этой частью всю войну. На его красноватом лице четким прямоугольником выделяются усы. Он кажется тяжелым, массивным, но живота у него нет, и, несмотря на грузность, генерал двигается легко и даже артистично.

— Батарея! — зычно командует наш высокий, худощавый и складный комбат. — Равняйсь! Смир-рно!

Мощным строевым шагом он подходит к генералу, пружинисто отдает честь и докладывает:

— Товарищ генерал, первая батарея построена!

После аналогичных рапортов командиров других батарей, Иванов вскидывает руку к папахе и приветствует нас:

— Здравствуйте, товарищи артиллеристы!

И в ответ слышит громогласное:

— Здравия желаем, товарищ генерал!

Он некоторое время прохаживается вдоль строя, а потом объявляет:

— На нас напал условный противник. «Враг» хочет захватить и уничтожить наши ракетные установки. Весь округ на ногах. Нам поставлена задача удержать его, потом обратить в бегство и в заключение ударить по тылам и по столице «противника» ракетами!

Затем генерала окружают офицеры. Они тихо совещаются. Мы терпеливо ждем, а через несколько минут выскакиваем за ворота городка.

— Бегом марш! — командует комбат.

Мы поворачиваем к полигону. Бежать трудно, шапка с каской сползают на глаза, на спине горб из вещмешка и скатки, на одном плече автомат, на другом противогаз, сзади болтается саперная лопатка, на поясе подсумок с рожками. Я мчусь, не разбирая дороги, спотыкаюсь, падаю, вскакиваю, снова бегу. Под рыхлым снегом я почти не вижу рытвин и колеи, оставленных техникой всех войсковых подразделений округа, и мои сапоги то и дело в них проваливаются. Один раз я даже ухаю с размаху в глубокую дренажную канаву.

Когда мы прибываем к месту, откуда нас должны переправить через водную преграду, мне кажется, что из-под шапки у меня валит пар, а бушлат промок от пота насквозь. Мы располагаемся на привал. Наше отделение подъемно-пускового оборудования размещается на берегу. Я падаю трупом рядом с такими же, как и сам, салажатами на землю, не в силах шевельнуть ни ногой, ни рукой. Старики отделения, выразив нам свое сочувствие «тихими, добрыми» словами, сбрасывают с себя все лишнее и идут собирать хворост.

Воронов, щеки которого уже успели покрыться густой черно-синей щетиной, саперной лопаткой ловко вырывает нишу и разводит в ней костер, прикрыв его еловыми ветками, чтобы «враг» не заметил огонь. Я, как и все, кидаю в костер банку консервов и потом ем разогретую тушенку с черным хлебом, обжигаясь, пью чай из алюминиевой кружки. После еды и хоть короткого, но отдыха, у меня появляются кое-какие силы, и я запеваю:

За дальнею околицей,

За молодыми вязами…

Сержант, одобрительно глянув на меня, начинает негромко подпевать:

Мы с милым, расставаясь.

Клялись в любви своей…

И вот уже поет все отделение. Кажется, что каждый солдат в слова и мелодию песни вкладывает что-то свое, интимное, и в то же время всем понятное.

Как только забрезжил рассвет, раздается команда: «Тушить костры!» Песни прерываются. То бегом, то шагом, пригибаясь под деревьями, я со своими товарищами добираюсь до оплывших траншей. Из них, как на ладони, видна водная преграда, вернее, ледяная. И по этому льду в нашу сторону бежит собака.

Напротив что-то загорается. Всё заволакивает едкий дым. С противоположного берега начинается стрельба — бьют минометы, слышен шелест летящих «снарядов», и где-то далеко за нами что-то взлетает в воздух. Самолеты «врага» методично сбрасывают «бомбы» на лодки, плоты и понтоны. В небо поднимаются фонтаны из воды со льдом и остатками плавсредств. Переправляться на тот берег нам, видно, будет уже не на чем.

Сержант командует:

— Приводите в порядок траншеи, зарывайтесь в землю. Бой хоть и учебный, но если взрыв-пакет попадет, мало не покажется.

И я берусь за саперную лопатку.

Каждый налет истребителей-бомбардировщиков пригибает и сжимает меня, а я должен по ним «стрелять». Я пытаюсь оправдать свою трусость. Я внушаю себе, будто меня заставляет пригибаться не мощность утроенного машинного рева самолетов, а их очень низкий полет, когда кажется, что вот-вот самолет разобьется вдребезги или сбреет верхушки сосен, под которыми я сижу в траншее. И все-таки, утверждает мой внутренний голос, я вру самому себе. Единственное, что меня пугает, это фортиссимо ревущих моторов, которое напоминает мне о бомбежках, пережитых в детстве.

Однако в чем бы ни заключалась причина, всякий раз, когда самолеты удаляются, я злюсь на себя за то, что снова втягивал голову в плечи, прижимал руки к груди и сгибал колени, вместо того чтобы «стрелять» по ним.

Время от времени самолеты «противника» сбрасывают свои маленькие «бомбы», которые разрываются всегда неожиданно, но стволы пулеметов остаются немыми.

Когда истребители-бомбардировщики в очередной раз улетают и я опускаю прижатые к груди руки, поднимаю голову и разгибаю ноги, подавляя раздражение, вызванное тем, что снова не выдержал, я обзываю себя трусом и идиотом. Ведь после налета не горит кустарник, не взлетают в воздух обломки грузовиков с боеприпасами, не вздымается в пламени и не догорает ни одна командирская легковушка. Не слышно криков раненых, не видно тел погибших.

Под «бомбардировками» и «огнем» артиллерии противника проходит день и подкрадывается ночь. А я все сижу в своей траншее, дико мерзну и утоляю голод холодными консервами. Справа и слева от меня воздух прорезают трассирующие «пули». Водная преграда похожа на кипящий котел. «Враг» свирепеет, и я свирепею — «стреляю» по противнику, не жалея патронов.

Воздух дрожит от нашего и от «вражеского» артиллерийского и минометного огня. И тут появляется комбат с сообщением, что на левом фланге осуществил переправу наш ложный десант. Противник решил, что в том месте ведется форсирование водного рубежа основными силами, и обрушил на левый фланг весь огонь. Разведчики, артнаблюдатели и корректировщики засекли действующие огневые точки и батареи противника. И они уже почти полностью подавлены. «Враг» в панике…

Первыми водный рубеж форсируют наши группы обеспечения, «амфибии» с десантом, минометчики и саперы. Вслед за ними по осветительной ракете идем и мы. Прямо перед собой я вижу ниточку — понтонную переправу. Люди на ней кажутся маленькими оловянными солдатиками. Они еле двигаются, растянутые редкой цепочкой. Не успеваю я все это толком разглядеть, как ракета гаснет и становится темно. Слышу голос комбата: «По одному, дистанция не менее метра, на переправу шагом марш!»

Я наступаю на скользящие, обледенелые доски. Ноги уходят в воду, смешанную со льдом. Я упираюсь в деревянный настил и скольжу подошвами сапог. Я боюсь, что если подниму ногу, то уже не попаду на доску. Кто-то падает в воду, еще один. Поскользнулись!

Стреляют беспрерывно, но выстрелов я не слышу, потому что хочу слышать только человеческое дыхание: это для меня сейчас самое важное. Оступаюсь и оказываюсь по пояс в воде. Вещмешок намокает и становится тяжелее вдвое. Иду, скользя уже и ногами и руками. Когда же берег?

Вспышка, взрыв, фонтан воды и понтон расходится. Я тону, но кто-то с силой хватает меня за руку и бросает на берег. Земля! Встаю. Опять осветительная ракета. Раздается голос Капустина:

— Батарея за мной! Не отставать. Командиры отделений, проследите за своими людьми.

Я, насквозь промокший, в хлюпающих сапогах, бегу сосредоточенно и деловито, стремясь согреться.

Сбоку от нас бежит взводный. Он бежит легко и даже с улыбкой. Вполоборота ко мне, тараторя о злом макароннике Жукове, вприпрыжку несется мой земляк Евстратов. Рядом, тяжело сопя, воткнувшись взглядом в землю, громыхает ленинградец Нифонтов.

— Батарея! — командует комбат. — Стой! Привал! Всем переобуться, сменить сырые портянки.

Я, как и все, развязываю вещмешок, но у меня все мокрое, хоть выжимай. Ко мне подходит Воронов:

— Что, утопленник, сухих портянок нет?

— Нет, товарищ сержант, — сокрушаюсь я.

— Держите. — И протягивает мне свои. — В следующий раз спасать не стану. Внимательнее надо быть.

— Спасибо, товарищ сержант. А почему понтон разошелся? — спрашиваю я.

— Видели, перед вами двое в воду упали? Так вот, те, которые за крепежом следить должны были, бросились их спасать, забыв про свои обязанности. Каждый должен заниматься своим делом! — констатирует он и уходит.

Часа через полтора мы влетаем в автопарк. И тут же вся техника приходит в движение. Двигатели тягачей, фургонов, заправщиков, один за другим, словно рассчитываясь по порядку, начинают гудеть, и машины окутываются выхлопными газами. Первыми из автопарка выезжают связисты, потом эвээмщики, за ними дизелисты, и наконец из ангара появляется головка ракеты.

Ко мне подбегает запыхавшийся Нифонтов и выпаливает:

— Тебя требует старшина! Он в фургоне у связистов.

Все еще помня «отеческий взгляд» старшины при подъеме по тревоге, я пулей влетаю в указанный фургон и вытягиваюсь перед старшиной. Жуков, разморенный теплом топящейся буржуйки, расстегнув гимнастерку и сняв ремень, сидит, развалившись, в вертящемся кресле. Но и сидя, старшина умудряется смотреть на меня своими сизо-карими глазами сверху вниз, притом с непонятным выражением превосходства.

Кивнув подбородком, он сухо говорит:

— Вот вам, Якушин, комплект обмундирования. Забирайте и переодевайтесь.

Передо мной на скамейке лежит все — от нижнего белья до шапки, а под скамейкой сапоги моего сорок третьего размера…

К рассвету второго дня учений мы прибываем на пусковую площадку. Моя обязанность — установить заземление. Я освобождаю от крепежа бур, похожий на отбойный молоток шахтера, только вдвое больше, снимаю его с машины и тащу за тридцать метров от точки запуска ракеты. Вкручиваю бур в грунт, закрепляю на нем провод и, распрямившись, смотрю на офицеров и солдат батареи, разгоряченных работой, с разрумянившимися лицами, которые ловко лавируют на бетонной площадке между заправщиками, ЭВМ, радиостанцией оперативного штаба, дизелями, генераторами, разбросанными там и сям кабелями, трубопроводами и шлангами.

Воронов машет мне рукой, подзывая к себе, и ставит меня к пульту управления подъемом ракеты. Я включаю двигатели, левой рукой берусь за штурвал гидравлики, а правой работаю реостатом. Я совершенно не задумываюсь над этими операциями, только слежу за стрелой, которую поднимаю мощными гидравлическими домкратами. Сержант, отрабатывая со мной на тренажере комплекс действий по подготовке к старту ракеты, довел мою работу до автоматизма. Стрела идет вверх, идет ровно, без рывков и колебаний. И когда она достигает вертикального положения, я тросами отрываю от платформы многотонный стол, с которого должна стартовать ракета. Я направляю его на торчащие из бетона болты и с помощью «номеров расчета», то есть бойцов, пропускаю эти болты в специальные отверстия в днище стола и ставлю. Мощными гайками стол намертво притягивается к бетону, и к нему подкатывается тележка с ракетой. К тележке цепляются те же тросы, на которых опускался стол, и я начинаю подъем. Задача у меня простая — поставить ракету на стол. Однако и на тренажере, и на практических занятиях далеко не каждому, в том числе и офицеру, удавалось поднимать эту многотонную махину без рывков и раскачки. А при работе с боевой ракетой, вооруженной атомной боеголовкой, рывки и раскачки вообще недопустимы. Вначале я веду подъем достаточно быстро, а потом расчетливо — сантиметр за сантиметром. Я почти не гляжу на приборы, я нутром чувствую, как идет подъем. И вот ракета на столе!

Когда много времени проводишь с ракетной техникой, как-то совершенно забываешь о ее назначении. И только иногда, зацепившись взглядом за красавицу-ракету, вдруг понимаешь: да ведь это же смерть! Ее головная моноблочная ядерная мощность 300 килограммов. А дальность стрельбы — 1200 километров.

Полукругом около меня стоит начальство во главе с генералом Ивановым. Я вижу, как сходит напряжение с их лиц и появляются улыбки. Генерал, важно покачивая плечами, подходит ко мне, пожимает руку и говорит:

— Молодцом! Думаю, что и дальше будете служить с тем же усердием.

Мне тогда казалось, что Воронов рад моему успеху больше, чем я сам. С искрящимися глазами он подбегает к комбату:

— Захар Александрович, кто прав? Я вам сразу говорил, что Якушин поставит эту дурочку! Чутье у него. Можете меня хоть сегодня демобилизовывать!

Но комбат лишь чуть заметно улыбается. Только Воробьев стоит молча, и мне кажется, что смотрит он на меня с затаенной завистью.

Дальше ракету доводят до ума винтовыми домкратами, опускают рабочие площадки, осуществляют заправку, проводят контрольные проверки и т. д.

Ученья заканчиваются в день запуска Советским Союзом второго искусственного спутника земли с собакой Лайкой.

Глава XVI

Перед Новым 1958 годом клуб выдраен и вычищен до блеска. В фойе стоит огромная, чуть ли не до потолка, наряженная елка. Отовсюду свисают гирлянды. серебристые звездочки и снежинки… А вот и то, что я ищу — новогодняя стенгазета. Я ее внимательно просматриваю, но своей заметки, над которой столько мучился, не нахожу. Расстроенный, я иду за кулисы.

Мне сегодня предстоит еще петь в концерте нашей и колхозной самодеятельности. Однако минут за пятнадцать до начала концерта меня находит Понько, дает газету «Красная Звезда» и говорит:

— Здесь вас напечатали. Поздравляю!

Я растерянно смотрю на замполита, дрожащими руками беру газету, раскрываю ее, но как ни напрягаю зрение, разглядеть ничего не могу.

— Спрячьтесь куда-нибудь и спокойно почитайте, чадо вы мое, — улыбается полковник. — Материал большой, не на ходу же читать.

Я иду в костюмерную, ставлю за платяной шкаф табурет, сажусь на него, прислоняюсь спиной к стене, закидываю ногу на ногу, снова раскрываю газету и наконец нахожу главное. В самом низу справа стоит моя фамилия. И тут ко мне подбегает Евстратов, ведущий концертной программы:

— Нашел время газеты читать! Сейчас твой номер.

Пою я на этом концерте с таким подъемом, что завожу весь зал, и зрители меня долго не отпускают.

После концерта танцы. Я вхожу в зал и приостанавливаюсь в дверях, чтобы оглядеться. Да, зал из тех, куда ходят офицерские жены и деревенские девчата, чтобы показывать свои наряды.

Танцы открывает баянист из сельской самодеятельности. Репертуар у него древний и танцуют все вяло, медленно, враскачку. Но вот появляется недавно созданный вокально-инструментальный ансамбль части, и его ритм штопором ввинчивается в зал. Через несколько мгновений зал начинает раскаляться и дымиться и, повторяя ритм, как бы взлетать вверх, и падать, и снова взлетать, и ломаться, раскачиваться, топотать, подпрыгивать, поводить мускулами плеч, шеи, сгибать и разгибать руки. О, как отплясывают офицеры и их жены, солдаты и сельские девчонки, пронырливые пацаны!

Глуховатым, шелестящим звуком гортанно вступает труба и зовет бог знает куда, умирают и возрождаются саксофоны, ударник частит так, что сердце выпрыгивает.

В светлом костюме, черной рубашке и бирюзовом галстуке на авансцену выходит капитан Капустин. Комбат убивает меня своей манерой исполнения. Что он творит?! Я поражаюсь! Его хриплый лесной надорвано-прекрасный, жаждущий то ли любви, то ли крови голос с ходу берет власть над всеми присутствующими. Он, как волшебник, превращает людей в комки невероятной энергии, которая могла бы поднять в космос любую самую могучую ракету.

В толчее танцующих несколько раз мелькает удивленное и как бы светящееся лицо Ирины, то возникая, то исчезая в бешеном потоке. А потом библиотекарь оказывается со мной рядом и говорит:

— Ну, что Ген… Давай, а?

Я молча киваю. Давай так давай. Делов-то. В кирзовых сапогах танцевать далеко не фонтан, и я изображаю этакого парня с рабочей окраины. Я иду сзади нее вразвалочку, покинув раздевалочку, как бы без особого энтузиазма, а Ирина впереди, широко улыбаясь. Библиотекарь тоже умеет здорово танцевать. И не так бойко и разухабисто, с различными вихляниями, а очень точно, легко, красиво, чувствуя любой, самый незначительный толчок ритма. Хорошо с ней танцевать.

Мы не танцуем и пяти минут, а многие уже обращают на нас с Ириной внимание. Постепенно нас окружают знакомые солдаты с девчонками из деревни, а затем и офицеры с женами. Ирина вскидывает на меня глаза и начинает танцевать еще смелее и энергичнее. Она ощущает красоту своего тела, его неотразимость.

И тут, откуда ни возьмись, появляется Воробьев. Вид у него жалкий: нос и уши красные от мороза. Он не может говорить, задыхается, губы дрожат. Библиотекарь в смущении опускает глаза. Улыбку на ее лице сменяет явная растерянность. Старший лейтенант грубо берет ее за руку:

— Пойдем!

Ирина, чуть не плача, оглядывается, как бы ища поддержки. Но круг сразу же распадается. Концерт окончен. Лишь я стою рядом.

— Пойдем! — повторяет Воробьев и тянет библиотекаря за собой, зыркая на меня. И я вижу в его глазах явную угрозу.

— Отпусти, я сама пойду. — Ирина вырывает руку. Зубы у библиотекаря выстукивают мелкую дробь. Она борется с истерикой, стараясь взять себя в руки, но вдруг, зарыдав в голос, выбегает из зала.

Однако после новогоднего вечера я снова провожу все свое свободное время в библиотеке. Но теперь это оправданно и законно. Я, как корреспондент, работаю в ней. Полученный через неделю гонорар за материал в газете подкрепляет мои тщеславные замыслы о будущей журналистской карьере. Я начинаю регулярно писать не только в «Красную Звезду», но и в другие газеты и журналы о передовом армейском опыте, и довольно часто, хотя не так уж и регулярно, находить под заметками подпись: «рядовой Якушин». Ухитряюсь я бывать и в «апартаментах» Ирины.

В читальном зале я могу долго молчать и как бы не замечать библиотекаря, а потом неожиданно радоваться, что она рядом. У окошка я что-то пишу, просматриваю журналы и газеты, а Ирина сидит за столом, и всегда нам есть о чем поговорить.

С ней мне все важно, все необходимо, даже неинтересное интересно. С ней я забываю, что я солдат. Она схватывает все мгновенно и все понимает почти с полуслова. Я декламирую ей наизусть целые куски из комедии Грибоедова «Горе от ума», стихи Баратынского и Вяземского. Порой читаю и свои.

Иногда я приношу в библиотеку гитару и пою ей песни на слова Есенина или романсы. Гитара, которую я здесь себе присвоил, побывала во многих руках. Она склеена вдоль и поперек. Старая гитара, старая… Старшина хвалится, что игрывал на ней, когда еще женихался сразу после войны.

Сегодня, как только мы остаемся одни, я сажусь на стул рядом с Ириной и неопределенно пробегаю пальцами по всей длине струн гитары, как бы испытывая ее готовность зазвучать, но библиотекарь меня останавливает:

— Знаешь, Ген, Понько хвалит твои заметки, особенно ту, что в последней газете. Он считает, что из тебя может получиться неплохой журналист. Он ведь историк, пошел на фронт добровольцем, а после войны так и остался в армии. Ранен был. Жена и сын у него в бомбежке погибли. Живет один.

— Да кончай ты о замполите, — останавливаю я Ирину. — Хочешь, я тебе все до одной песни спою из «Карнавальной ночи»?

— Нет. Спой ту, что прошлый раз пел.

— Зачем? Она же грустная, — удивляюсь я.

— Ну и пусть. Спой! — настаивает Ирина.

Мои пальцы, живые и послушные, начинают сновать по размеченному бронзовыми полосками и перламутровыми кружочками грифу и незримо выписывать на этой нотной графленке рожденную мной мелодию. Я коротко взглядываю в сторону библиотекаря, мне приятно ее чувственное восприятие созданного мною музыкального узора, и я вполголоса запеваю:

Какое счастье быть наивным,

Не испытать ни подлости, ни зла,

Перед людьми и Богом быть невинным,

Не пить подлунного, обманного вина.

Быть искренним и верить в честность,

Любить златые небеса.

Войти в космическую вечность

И ангелов услышать голоса.

Но как прожить мне без желанной?

Как одному встречать рассвет?

Забыть о ласках нежной, славной?

Ведь без нее и свет не свет!..

Музыка обостряет во мне все до крайности, и вот я уже пою так, что сам содрогаюсь от тоски по любви, которую несут мой голос и гитара. С колотящимся сердцем я поднимаю глаза на библиотекаря и вижу, как у нее выступают слезы. При этом Ирина ласково что-то мне говорит, а потом обеими руками охватывает меня за шею и нежно прижимает мою голову к груди.

Я уже поддаюсь вступающей в мое тело сладкой муке, волнам истомной силы. И тут передо мной предстает Света. Ноздри ее тонко очерченного носа нервно вздрагивают, а прекрасные голубые глаза выражают презрение. Я выскальзываю из крепких объятий библиотекаря:

— Так у нас с тобой дойдет дело до беды!

— Какой ты, Гена! Какой ты мучитель!

Я, ничего не отвечая Ирине, выскакиваю на улицу и иду твердо, ровно и споро, поскрипывая сапогами.

Глава XVII

Где-то в первой половине мая сержант Воронов просит меня поучаствовать в подготовке дня рождения замполита. Полковнику исполняется 50 лет. Он живет в деревне. Высоко на склоне горы среди высоких берез и лип стоит красивый, удобно спланированный им самим дом, и выше уже никого нет. Сзади дома большой сад, переходящий в лес.

Замполит открывает дверь, ведет меня в свой домашний кабинет и скрывается. Здесь все стены заставлены стеллажами с книгами, ящиками и ящичками картотек, а огромный письменный стол завален рукописями. Книги лежат и на полу, и на гардеробе, и на подоконниках.

Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с живыми, смеющимися, еще юными глазами милой женщины. Прическа у нее довоенная, строгое платье сложного фасона, а на руках ребенок лет трех. Я оценивающе разглядываю ее лицо, словно она моя ровесница, девушка, которая встретилась мне в клубе на танцах. Мне кажется, что я через годы погружаюсь в прошлое.

В кабинет заглядывает старшина. Его уже загоревшее лицо, порядком надоевшее, почему-то сию минуту мне кажется прекрасным — лицо русского мужчины, редкостно здорового, и нравственно, и физически.

— Кто это? — указываю я глазами на фотографию.

— Жена и сын Алексея Дмитриевича. Пошли.

Мы входим в залу. Пахнет свежевымытыми полами, на подоконниках открытых настежь окон на сквозняке красиво вздрагивают вьюнки. Жуков представляет мне свою жену Веру. Она в рабочем костюме, но выглядит изящно. Вера на пару с Ириной расстилают на столешницах вместо скатертей идеальной белизны простыни, встряхивая их с резким хлопающим звуком.

Библиотекарь в старенькой кофточке со стоечкой, в широкой юбке и с белым платком на голове, бросает на меня лукавый взгляд. Показывая при этом, что отдает себе полный отчет в ситуации и полностью ее контролирует, и даже затягивает, продлевает игру, которая, впрочем, и не опасна.

Женщины чему-то смеются, и я замечаю, что смех Ирины приглушенный, словно питающий его источник смелой беззаботности пересыхает. Но она чертовски красива.

Через террасу мы с Жуковым выходим в сад и идем за дом, где стоит сарай. Здесь Рахматулин свежует тушу барана со сноровкой, присущей только сельским татарам. В жестах его чувствуется даже какая-то нежность.

Старшина указывает мне на стоящую под навесом печь и строго приказывает:

— Растопите ее, она должна пылать. И начинайте колоть дрова. — И он указывает мне на сваленные кое-как метровые березовые, еловые и осиновые чурбаки. — Да, чуть не забыл. Вы гитару с собой не взяли?

— Нет, конечно, я же работать шел, — отвечаю я.

— Ничего, я распоряжусь, — бросает он уже на ходу.

Я растапливаю печь и колю чурбаки. А когда я останавливаюсь немного передохнуть, свежеколотые дрова обдают меня слегка винным запахом. Я смотрю в сторону лежащего внизу села и нашей части. Передо мной огибающая деревню река, бегущая змейкой. В ней плывут облака, которые пускает, полоская белье, женщина. Во-он тот мосточек, где она полощет… Господи, как хорошо видно! И ближе толкотня крыш домов, успокоенная весенней зеленью. А дальше квадрат наших казарм и плац, завершающийся башенкой клуба. Как все равноправно располагается, ничего не заслоняя, не заглушая.

А я не могу разобраться между образом и земным человеком. Я пытаюсь понять и сформулировать род моих страданий, терзающих, правда, мой мозг, а не душу. Я выдвигаю логичное, материалистически правильное объяснение: «Светлана при моей встрече с Ириной возникла, как моя же собственная мысль о ней, а не как потусторонний облик. Вместе с тем явно выраженное на ее лице презрение ко мне за связь с библиотекарем я объяснить не могу. Светлана не просто любила меня, она заботилась обо мне, и ничего ей не надо было взамен, — думаю я. — Может, она и сейчас оберегает меня?» Но это объяснение меня не устраивает. А не устраивает потому, что я в него НЕ ВЕРЮ. И в этом НЕ ВЕРЮ заключается то, что я как раз верю в необъяснимое ее появление. Но и не это меня мучает, а невыносимый в моем НЕверии в появлении Светланы сам факт ВЕРЫ. Без НЕ.

Что-то я вдруг устал! А кажется, что в последние дни, именно в последние дни, моя душа особенно отдыхала… Я, может, впервые позволил ей отдохнуть, а она так устала. Отчего? Может, я впервые позволил ей быть? И она устала, как устают младенцы от свежего воздуха, как лежачие больные от заоконного солнца? Моя растренированная, неокрепшая, инфантильная душа?.. Кажется, это я произношу слово «душа»? Я смеюсь. У меня разжижение мозга. Сентиментальность вытесняет разум?

Да нет, все получается гораздо проще, если вспомнить недавний разговор с Капустиным. Я, дневальный, стою у тумбочки, когда он заходит в казарму в отличном костюме и модных, лакированных штиблетах вместе со своим сыном. Сын его одет в вельветовую куртку, бриджи и черные полуботинки. Правда, подобные явления не редкость: офицеры прогуливаются иногда в сторону вверенных им подразделений, сочетая моцион с проверкой обстановки. Я вскидываю руку к пилотке, чтобы доложить, как положено, но он жестом останавливает меня и говорит сыну:

— Сходи в тренажерный класс, побалуйся.

Присев на табурет, комбат оглядывает казарму и как бы между прочим начинает меня расспрашивать о Москве, гражданской жизни, семье. Я отвечаю ему на все вопросы: и о своей работе на заводе, и о учебе в вечерней школе, и о занятиях в заводской самодеятельности, об отце с матерью. Но скучающий взор Капустина обращен к окну, и я понимаю, что он досконально знает мое личное дело.

Наконец комбат поднимается с табурета. Его глаза находят мои зрачки и впиваются в них. Капитан с привычной уже для меня чуть заметной улыбкой завершает наш разговор сворачивающими набок мою психику словами:

— Я рад, что наша прошлая беседа, во время прогулки, оказалась полезной для вас, и вы прекратили встречи с этой женщиной. Надеюсь, что и впредь мы будем внимательны друг к другу. Но учтите, слабаки мне не нужны!

И как мне понимать сказанное Капустиным?! А ведь я страдаю! Комбат и не догадывается, как я страдаю из-за того, что уже май, а я ни разу не встречался с Ириной. Вот где собака зарыта!

На печке шипит сковорода и булькает кастрюля. Воронов и Евстратов уносят их, а затем ставят новые. В доме начинается активное движение, и я заглядываю в него. В зале вдоль стен уже стоят свежевыструганные скамьи и столы, уставленные посудой из офицерской столовой. Середина комнаты пуста. Не считая небольшого столика, на котором в чугунной посудине под выпуклой крышкой томится жаркое из баранины.

В залу входит полковник в сопровождении Веры, Ирины, Жукова, Воронова, Евстратова и Рахматулина. Вера обводит комнату глазами и говорит Алексею Дмитриевичу тоном величайшей искренности:

— Вот так мы нахозяйничали, Алексей Дмитриевич. Уж вы извините нас, если что не получилось. — В ее словах что-то театральное, заранее обдуманное, но замполит этого вроде бы и не замечает.

— Спасибо, Вера, спасибо, Ирина, всем спасибо, — отвечает полковник с выверенной мерой теплоты и уважения. — Благодарю вас.

Вскоре из части на дорогу, ведущую в нашу сторону, выезжает автобус. И минут через двадцать к Понько, одетому в парадный мундир с иконостасом из орденов и медалей, направляются гости во главе с генералом. Он тоже в парадном мундире и при наградах. Однако, увидев его, Понько не бросается навстречу ему, как можно было бы предполагать. Он замирает в ожидании. Иванов с великодушной улыбкой, раскинув руки, сам делает шаг ему навстречу. Обнимая замполита, он говорит с грубоватой лаской:

— Мой любимейший человек, стратег и гений! Я прошел с тобой всю войну. И теперь, когда тебе уже полета, скажу, что большего авантюриста с непомерным темпераментом и чудовищной фантазией я не знал. — Он поворачивается к гостям: — Все, что замысливал этот честолюбец, свершалось на все сто, нет, на двести процентов. Его «катюши» непостижимым образом могли появляться где угодно. Немцы знали о нем все и ничего не могли поделать. Их подавлял, ужасал его огненный гений.

Капустин и Жуков, тоже в мундирах и с наградами, торжественно вручают Понько саблю, отделанную серебром. Комбат говорит:

— Алексей Дмитриевич, по просьбе твоих фронтовых друзей ростовские казаки, мои земляки, изготовили для тебя, кубанского казака, эту шашку. Прими ее!

Затем приходит очередь поздравлять юбиляра офицерским женам.

В суете встреч, поздравлений, рассаживания за столами никто и не замечает временного отсутствия Веры с Ириной. Они появляются вновь в сногсшибательных нарядах. Первая в розовом, по-весеннему легком платье, а вторая в голубом, и садятся рядом со своими мужьями, довольные произведенным на мужчин, а особенно на их жен, эффектом.

Роль официантов ложится на плечи Воронова, Евстратова и Рахматулина. Они летают со двора в дом, с террасы в залу и обратно, разнося закуски, убирая грязную посуду и подавая напитки. Другой команды для меня не поступало, и я продолжаю колоть чурбаки, и когда из-за нагромождения дров оказывается видна только моя голова, из дома выходит старшина и просит меня спеть гостям, но только свое, как акцентирует Жуков.

— Расхвастался юбиляр насчет вас, — говорит он. — Ну да ладно! Уж постарайтесь, не подведите.

Старшина выводит меня к гостям и представляет как поэта и композитора. Я вижу, что в центре сидит Понько, по правую руку от него — генерал Иванов с женой, а слева — комбат. Вино льется рекой. Какой-то толстый, уже навеселе, майор, чем-то напоминающий самого Понько, обходит гостей и, чокаясь и лобызаясь со всеми, громогласно провозглашает:

— Мы еще потрудимся на благо Отечества! У нас еще будет широкое поле деятельности. Рано нам, фронтовикам, уходить на покой.

Полковник басом, перекрывая майора, обращается к сидящим за столом:

— Я попрошу внимания! Чадо мое, начинай!

Я запеваю в цыганской манере:

Платок приспущенный,

Звезды в подол.

Тобой окрученный.

Сел я за стол.

И свадьба тройкою

Мчит по Тверской.

Невеста бойкая.

А я с тоской.

В тревоге слушаю

Ее слова,

Как розы чайные

Она рвала.

А губы алые,

Чуть, чуть открытые.

Напоминают мне

Давно забытое.

Напоминают мне

Осенний сад,

Траву поблекшую

И листопад.

Кусты продрогшие,

Глаза печальные.

Тебя промокшую,

Тебя случайную,

Что в жизнь вошла

Особой тропкою,

Такая нежная.

Такая робкая.

Вошла и скрылась ты

Под ветра свист,

Как отлетающий

От ветки лист.

Осенний лист!

Толстяк, обходивший перед моим выступлением гостей, кричит:

— Браво! Ну точно Козин, ну точно Лещенко. Браво! Я тебя заберу у Иванова к себе. Станешь у меня запевалой.

Я исполняю еще несколько, теперь уже известных, русских песен, с тем чтобы гости могли подпеть мне хором. А потом комбат включает радиолу и начинаются танцы.

Я выхожу в сад, и он кажется мне полосой серо-зеленой тени, рассеченной через равные промежутки темными тенями древесных стволов. Здесь меня и находит Ирина.

— Любишь-любишь, — говорит она, глядя на меня хмельными, счастливыми, с хитринкой, глазами, так, будто мы только вчера с ней расстались. — Поцелуй меня страстно-страстно!

Губы ее податливы, крепкое молодое тело приникает ко мне. От волос ее пахнет славно и свежо, сердце ее бьется совсем рядом, ее ладошка в моей руке. Я прижимаюсь щекой к ее пушистой голове.

— Что вы здесь делаете? — раздается вдруг голос Воробьева.

Я поворачиваюсь, он рядом и смотрит на меня сквозь старушечьи очки, выдвинув подбородок и слегка покачиваясь.

— Очень красиво! — восклицает Ирина. — Пьяный, да еще подглядываешь, следишь за мной!

— Рядовой Якушин, убирайтесь отсюда. Вам здесь не место! — истерично кричит старший лейтенант, взмахивая рукой и чуть не падая.

Ирина бледнеет и говорит каменным голосом:

— Как это понимать, Олег?

Библиотекарь спрашивает таким резким тоном, что мне кажется — сама она стала, как бритвенное лезвие. Ирина сцепляет пальцы рук, какое-то время смотрит в чашу своих ладоней, а потом говорит:

— А если я скажу, что люблю Геннадия, ты уйдешь?

— А чего это я должен уходить, будто я не знаю этого. Все в части знают. Подумаешь, новость? — бормочет старший лейтенант с дурацким смешком. — Это тебе только кажется, что я круглый идиот и ничего не замечаю. А вот сейчас ты должна сказать свое последнее слово! — восклицает взводный, вновь вскидывая руку и упирая указательный палец в лицо библиотекаря, но от этого движения его кидает так, что у него падают на землю очки. И тут я впервые вижу голые глаза Воробьева, и они меня пугают. Он вращает ими во все стороны в поисках очков, словно они у него не в глазницах, а на проволочках.

— Господи, пойми ты! — поднимая с земли очки мужа и надевая их ему на нос, восклицает Ирина. — Мне трудно в этой обстановке. Переезды, чуждые мне морально и вообще люди. Ты обещал, что твой папаша, работающий в генштабе, поможет нам. А где эта помощь? Я хочу человеческой жизни! Ты обещал мне ее, а что я имею?

Воробьева начинают захлестывать гнев, безумие, бешенство, но то ли из хитрости, то ли из слабости, даже в пьяном виде он пытается скрыть это. А может, хочет одурачить нас:

— Значит, любишь этого солдатика? — говорит он, презрительно усмехаясь. — Любишь… Его! — И короткая пауза объясняет все так, что уже кажется лишним подчеркнутое им «Его».

Он ждет взрыва ненависти и отвращения, но Ирина молчит. А я стою неподвижно, точно парковая скульптура. Странно, но ничто во мне не вызывает гнева или ненависти к взводному. Меня непонятно почему охватывает гнетущее чувство, что я вмешиваюсь во что-то, чего не понимаю, и что я действительно здесь лишний. Словно Воробьев и Ирина скорбят на похоронах, а я тут посторонний, тупой и развязный наглец. Но все равно я не ухожу.

А взводный, кажется, внезапно трезвеет. По крайней мере, теперь произносимые им слова нельзя назвать болтовней пьяного:

— Ты с ума сходишь. Ты думаешь, куда тебя это заведет? Ты сходишь с ума, Ирина. Неужели ты этого не понимаешь? — Она устало качает головой. Не знаю, было ли это проявлением слабости или ее готовности сдаться, но он ухватился за эту соломинку. — Я люблю тебя, Ирина. Поверь, я люблю тебя. — Взводный говорит это, коварно стремясь породить смятение, запугать нас. А на самом деле — хочет ли он это сказать?

Она никак не реагирует, а просто повторяет как автомат:

— Не знаю.

Я, наконец, оживаю и взмахиваю руками. Я даже улыбаюсь, машинально растягивая губы.

— Мне кажется, вы не понимаете, — произношу я вежливо и терпеливо. Воробьев резко поворачивается ко мне и напружинивается, словно ворона перед прыжком.

— Я все прекрасно понимаю! — кричит он. — Мне совершенно ясно, что тут происходит. Тебе, зазнавшемуся солдату, быдлу, не имеющему даже среднего образования, деревенские девки надоели!

Я изо всех сил стараюсь удержать себя от взрыва, плотно сжимаю губы и говорю, словно в полупоклоне:

— Мне очень грустно, что в Советской Армии есть такие офицеры…

— Выбирай! — бушует Воробьев. — Выбирай же! Он или я!

Ирина стоит, опустив очи, и даже не смотрит на него. Воробьев ищет ее взгляда, а она упорно отводит глаза.

— Выбирай! — повторяет он грубо.

Но она все так же смотрит вниз, и в конце концов вместо Ирины отвечаю я:

— Вы что, не понимаете?! Выбирать нечего!

Взводный сжимает кулаки, но драться бессмысленно, так как все уже решено.

— Почему ты не уберешься отсюда, солдат? Разве ты не видишь, что ты здесь лишний?

Я улыбаюсь:

— Первое, я не в гостях, а в наряде. Второе, я как раз собирался уйти, когда вы пришли.

— Ну и проваливай!

— Можно и так! Ты считаешь, что мне здесь не место? — Я обращаюсь к старшему лейтенанту как бы сверху, и голос мой звучит дерзко: — Думаю, тебе приятно будет узнать, мы с Ириной пришли сами к такому же выводу. Мы прощались, так как поняли: для нас нет будущего. Во всяком случае, пока я в армии.

Я говорю спокойно и отчетливо, и в душе у меня нет ни намека на боль или внутреннюю борьбу. Да их и в самом деле нет! Я говорю Ирине с подчеркнутой вежливостью:

— Прощай!

Она, кажется, хочет тоже что-то сказать, но молчит, и только слезы катятся по ее щекам.

— Мне, правда, очень грустно, — с комедиантской ужимкой склоняю я перед Воробьевым голову в полупоклоне.

А на горизонте появляется узенькая светлая полоска. Светает.

Глава XVIII

Через тройку недель после юбилея Понько, за обедом я обращаю внимание на Савельева, который что-то горячо доказывает остро и зло глядящему на меня из-под нахмуренных бровей, как из-под забора, Коваленко. Широкоплечий, черноголовый, с крепкими, как металлический трос, мускулами, этот парень впечатляет своим видом.

Поев, я бегу на кухню в поисках Евстратова и нахожу его в посудомойке. С выражением страдания на интеллигентом лице он очищает алюминиевые миски от остатков пшенной каши.

— Земеля! — кричу я от волнения. — Не нравится мне суетливость отдельных личностей!

И, поскользнувшись на жирном полу, чуть ли не насаживаюсь на нож, который торчит лезвием вверх, застряв в сливной решетке.

Евстратов кидается ко мне, помогает встать и, не заметив ножа, тараторит:

— Я сам уже второй день над этим думаю. С чего это вдруг зашевелились Савельев с Коваленко.

Я вытаскиваю нож из сливной решетки и бросаю его в мойку.

После вечерней поверки и отбоя Сема, поводя крысиным носом, демонстративно обходит казарму, словно что-то вынюхивая, и скрывается за дверью. Я соскакиваю с кровати и босиком, чуть приоткрыв дверь, проскальзываю в коридор. Прячась за углом и прижимаясь к стене, я пробираюсь к лестничной клетке и вижу старшего лейтенанта Воробьева, Савельева и Коваленко. Они о чем-то яростно спорят или договариваются. Накал их разговора настолько высок, что лица их вздуваются от ярости и напряжения.

Я застываю от ужаса. Холодная, ясная, как утренний луч, мысль пронизывает меня: «Это обо мне! Это мои враги!»

В субботу, когда я смотрю кино, раздается крик:

— Якушин на выход!

Наступая в темноте на чьи-то ноги, я выбираюсь из зала. Дежурный по клубу говорит:

— Вас какая-то дамочка видеть хочет. В деревне ждет, у разрушенного храма. На КП вас пропустят.

Такое достаточно свободное посещение военнослужащими села ничуть не удивительно для нашего подразделения. По тем или иным поводам каждый из солдат, в том числе и я, бывает в деревне хотя бы раз в неделю — и с увольнительной, и без нее, по приказу старшины или взводного. Хозяйственная деятельность любого войскового подразделения, располагающегося в населенном пункте, традиционно своей пуповиной срастается с местным крестьянским хозяйством. И каждый день нашему командованию и правлению колхоза приходится решать задачи по доставке продуктов в часть, техническому обеспечению полевых работ, людским ресурсам и так далее.

«Неужели до такой степени взводный девку запугал, что та теперь только в деревне встречи и назначает», — думаю я об Ирине.

Стоит тихий безоблачный вечер. Я прохожу через КП и метров через двести вхожу в село. Храм на холме. Я поднимаюсь туда по стершимся каменным ступеням, и передо мной открывается широкий простор, освещенный лучами догорающего заката. Картина необычайной красоты. Солнце вот-вот скроется за лесом; запад горит золотом, по которому горизонтально тянутся легкие пурпурные и алые полосы.

Я обхожу серые, еще достаточно прочные стены заброшенного храма, но никого не нахожу. И решаю подождать минут пятнадцать. «Когда это женщина являлась на свидание вовремя», — говорю я сам себе и через открытые массивные двери вхожу в храм. На полу то там, то здесь валяются осколки битой посуды, сломанные пластмассовые игрушки, порванные тряпичные куклы, свистульки и рожки.

«Видно, здесь был какой-то цех по изготовлению игрушек или склад», — думаю я и, выбрав место почище, сажусь на пол, прислонившись к стене. Вдруг раздается шорох. Холодок пробегает по моей спине. Я поворачиваю голову на звук и вижу в воротах трех человек в рабочих комбинезонах и белых капюшонах с разрезами для глаз. Один громила под два метра, второй, наоборот, метр с кепкой, ну а третий — середнячок. В руках у них биты для игры в городки. Они делают еще несколько шагов и останавливаются метрах в пяти от меня. Я поднимаюсь и молча смотрю на них. Они разглядывают меня так же молчаливо и пристально. Их намерения ясны без слов, и это в какой-то момент вызывает во мне парализующий страх и чувство беспомощности. Но в таком состоянии я нахожусь только миг. В следующую секунду, сунув по московской привычке руки в карманы, я иду им навстречу.

Их движения, взгляды в разрезах капюшонов мне чем-то знакомы, кого-то напоминают, но кого, вспомнить я не успеваю. Неожиданно сильный удар биты валит меня с ног. Я падаю, утыкаясь головой в пол, но тут же упираюсь руками в холодный камень и, собрав все силы, откатываюсь в сторону. Следующий удар биты проходит мимо, едва задев сапог. «Бьют, гады, со знанием дела», — мелькает в моем помутившемся сознании. Нужно во что бы то ни стало подняться на ноги, иначе хана, они постараются больше не промахнуться. Я вскакиваю. Острая боль молнией пронизывает все тело и тут же пропадает, оставляя неприятное ощущение слабости и страха. Они полукольцом обступают меня.

Середнячок, стоящий слева и пританцовывающий на месте от нетерпения и азарта, вдруг ныряет мне навстречу, хакает отрывисто и хищно, но занести биту не успевает. Мой удар опережает его и валит на пол. В следующее мгновение я оказываюсь лицом к лицу с двухметровым громилой. Горячая волна схватки уже подхватила мое тело, которое сделалось легким, послушным, быстрым. Я молниеносно все рассчитываю, делаю прыжок в сторону ровно настолько, чтобы меня не достал коротышка сбоку, вскрикиваю, делаю новый стремительный прыжок, и громила сгибается пополам. От следующего, точно рассчитанного удара в челюсть спотыкается и падает коротышка.

И тут я получаю удар битой сзади по голове и падаю. «Успел подняться, гад!» — мелькает в моем гаснущем сознании. На меня наваливается огромная туша. В разрезах для глаз капюшона я вижу вращающиеся свирепые зрачки и слышу тяжелое частое дыхание. Чьи-то пальцы сдавливают мое горло, чье-то колено бьет меня в пах…

Я сижу у входа великого капища священного первичного огня на престоле жреца, изготовленном из священных деревьев дуба, березы и ясеня. Передо мной на троне богов восседает согнутая тяжестью горба богиня Баба Йога. Ее седые космы свисают вдоль худого, изрезанного морщинами лица. Она настолько стара и суха, что, кажется, легкое дуновение ветра может снести ее ветхое, как пепел, тело.

Правой рукой я опираюсь на жезл, вырезанный из бивня мамонта. Мне его торжественно вручили как члену касты жрецов.

Я поднимаю глаза к небу и внимательно изучаю состояние созвездий. А затем отмечаю замеченные мною малейшие движения планет на каменных квадратах, где выдолблены фигуры и линии, отражающие небосвод. На небольшом расстоянии от них высится огромный каменный столб, вершину которого, словно шляпа, накрывает плита. В отдалении от него, в определенном порядке, стоят такие же сооружения, но поменьше и разной высоты. Они позволяют входить в связь с богами, предсказывать затмения, лечить людей, определять погоду и влиять на нее, если требуется. Горизонт розовеет.

«Как бесконечно далеки от нас звезды, — думаю я, — как медленно движется там время из неведомого прошлого в неведомое будущее. Но как тесно с ними связаны наши судьбы».

В восточной стороне неба появляется слабый свет, подобный зареву какого-то далекого пожара.

Баба Йога, велев дать мне гусли, говорит:

— Ты умеешь играть на гитаре, думаю, сможешь и на этом инструменте.

Гусли вздрагивают в моих руках, и неожиданно для меня самого возникает торжественная мелодия гимна, посвященного восходу Ра.[17] Помогают мне его исполнять старик с желтовато-красной бородой, играющий на волынке, и юноша с каменной свирелью.

Вступает хор, и торжественные слова гимна, выводимые мужскими, женскими и детскими голосами, начинают возноситься над красавцем Асгардом Ирийским и всем Беловодьем, лесами и лугами. А затем начинаются ритуальные танцы. Старые и молодые мужчины и женщины пускаются в пляс. На звуки музыки приходят и три волчицы. Они укладываются возле нас, смотрят на танцующих людей, и кажется, что чуть-чуть улыбаются.

— Хочешь потанцевать со своими сестрами? — И, не дожидаясь моего согласия, Баба Йога забирает у меня гусли. А потом начинает говорить зверям, что музыка, исполняемая людьми, звучит еще прекраснее, когда ее слушают человеческие уши.

Волчицы поднимаются на задние лапы, мохнатые шкуры сваливаются с них, и Ра уже освещает трех танцующих женщин с бледной гладкой кожей, длинными шелковистыми волосами и сверкающими глазами. Одна из них оставляет подруг, подходит ко мне, берет за руку и вводит в круг танцующих. На колеснице, запряженной оленями, подъезжает мужчина в широкополой шляпе. Он соскакивает на землю и тоже включается в танец.

Утро вступает в свои права, и музыка замолкает. Люди расходятся по ожидающим их делам. Я возвращаюсь на свое место. Ко мне подходит юноша и, протягивая свою свирель, говорит:

— Дарю! Она тебе пригодится, если снова захочешь вернуться к нам.

И через мгновение уже волком мчится вслед за стадом оленей. У него свирепые глаза и звериный оскал, а у нагоняемого им оленя прижаты уши и в глазах таится смертельный страх и обреченность.

Баба Йога поворачивает ко мне голову:

— Ты прекрасно играешь и умеешь воссоединять музыку людей с музыкой сфер. И это очаровывает, околдовывает всех. Даже волчицы полюбили тебя и отныне станут твоими помощницами. А чем ты так взволнован сегодня?

— Я хочу знать, сколько я еще пробуду в этом времени? Ведь все уже было, и волчицы мне помогали, и мальчик, и мужчина, который приехал на колеснице позже других.

— А какая тебе разница, в каком ты времени? Как жрец, ты можешь находиться и в прошлом и в будущем, — смеется хрипло старуха, — а настоящее для тебя там, где ты есть в данный момент. Сейчас ты в Ассии.

— В Азии, — поправляю я Бабу Йогу.

— Как может страна Ассов называться Азией? Как же вы калечите родной язык. А это язык будущего человечества. У вас и море Ассов называется Азовским. Язык — тоже история. Неужели ты не слышишь? — И Баба Йога произносит: — Ра. — Затем замолкает и потом тянет: — Ассия.

— Мне такое и в голову не приходило, — удивляюсь я, — что в слове Россия содержится…

— Неправильно ты произносишь название своей страны, — перебивает меня бабка. — Только деревенские говорят, как должно — Рассия! В этом слове глубокий смысл. Рассия страна земных богов, а символ ее Ра — утреннее, восходящее Светило.

Вы не знаете истории. Вы живете настоящим, не задумываясь над тем, что настоящее — не более чем звено в цепи времени, переход от прошлого к будущему. А ведь увидеть очертания грядущего можно лишь тогда, когда вдумчиво рассматриваешь былое.

Может, ты желаешь взглянуть разом на всю ленту своей жизни? Как, будешь смотреть кино?

— Спасибо, нет! — отвечаю я. — Мне и того, что видел, уже достаточно.

Старуха закатывается хриплым хохотом.

— Я замечаю, что тебе нравится быть на удалении от реальности, — говорит она, прокашливаясь после смеха. — Когда ты пишешь свои песни, воображение кажется тебе приближением к истине, а реальность, окружающую тебя, ты считаешь бессмысленной, засоренной чем-то лишним, где для тебя нет истины. На самом деле все наоборот! Но пока тебе понять это не под силу. — Какое-то время она молчит, а затем продолжает: — Я должна тебя предупредить — никогда не соглашайся ни на какие заманчивые предложения. Это все сатана. В нашем времени пока нет ни сатаны, ни чертовщины. Здесь все силы, и небесные и земные, при деле, выполняют, что им положено. А там у вас все теперь — насильники реальности, практиканты прогресса! По сему мой совет полезен и для вашего времени.

— Бабуль, а вообще, что происходит? Кому это понадобилось таскать меня из одного времени в другое, может, ты водишь дружбу с Гербертом Уэллсом?

— Примитивен для жреца твой вопрос, солдат! Жрец-то уж должен знать, что зря ничего не делается. Я тебе сообщаю, что в вашем времени за всю историю еще не было более опасного момента, когда князь тьмы — антихрист был бы так близок к воцарению. Что станешь делать?

— Не пойму я что-то тебя, бабуля, то ли ты мне мозги пудришь этим самым антихристом, то ли искушаешь? Уж столько раз объявляли это людям. Не надоело?

— Какой же ты жрец, если тебе мозги запудрить можно? А уж что касается искушения, то искушаетесь вы добровольно!

— Может, мне действительно остаться в этом времени?

— А почему бы и нет! Здесь у тебя специальность, а что там? Ничего! Рабочий-слесарь и девять классов школы рабочей молодежи. Здесь будущее станешь предсказывать. Хотя должна тебя огорчить. Твои предсказания о событиях вашего 1958 года от Рождества Христова никому здесь не нужны.

Глава XIX

Я слышу негромкий стук, приподнимаю голову и вижу перед собой комбата. Он постукивает носком сапога о ножку моей кровати. На руке у него висит плащ-дождевик, который носят офицеры. На табурете у постели лежит мое обмундирование.

— Товарищ капитан, где я?

— В санчасти. Вчера я нашел вас валяющимся в бессознательном состоянии в капище.

— Ни в каком капище я не был. Я был у храма, а вернее, в нем.

— Да-да! Но изначально этот храм назывался капищем, а теперь все забросили. Врачи нащупали у вас на голове шишку. Одевайтесь.

Мы выходим на улицу.

— На вас напали? — Я киваю головой. — А вы можете опознать нападавших?

— Они были в белых капюшонах и комбинезонах. Как их опознать? — отвечаю я.

— Ну да ладно, разберемся. Отдыхайте сегодня, — завершает беседу комбат и уходит.

Я захожу в казарму и вижу Евстратова.

— Привет, земеля! — взмахиваю я рукой.

Евстратов оборачивается, на лице его самое простодушное удивление. Голубые глаза распахнуты во все лицо:

— Бог ты мой, Генка! Я так перепугался за тебя. Все, о чем мы говорили, оказалось куда серьезнее на самом деле. — Я вижу, что он пытается скрыть за словами свой страх. — Ну, рассказывай же, рассказывай, как все случилось?

Я все ему подробно описываю и вижу, как мой земляк бледнеет. Мой собственный пересказ и самого меня пугает. До меня только сейчас доходит, что меня могли убить. И никто не смог бы прийти мне на помощь. Эта тройка была ослеплена яростью и злостью! По мне пробегает судорога смерти. Что это со мной? Я весь дрожу.

Но главное для меня по-прежнему остается неясным — что со мной было после драки? Сон? Видение? Это неуловимо и в общем-то непонятно. Однако это было и продолжает во мне существовать. Опустив руку в карман галифе, я натыкаюсь пальцами на какую-то штуковину и вытаскиваю ее. О Боже, каменная свирель! Но тут к нам подходят находящиеся в казарме солдаты. К своему удивлению, я чувствую, что мне приятно их всех видеть. И хоть я каждый день с ними общался, они мне не надоели. Мне приятно ощущение постоянства, неизменности, ощущение, которого я раньше не знал. И прошедшее меркнет, желание разгадывать его проходит. Поверх ушедших событий наслаивается реальность будней, конкретная, пестрая, шумная и потому целительная.

Перед обедом появляется и взводный. Горло его перевязано бинтом, он в новых современных очках, а справа на лице, похоже, синяк, подмазанный и припудренный. Воробьев необычайно энергичен и резок в движениях.

— Здравствуйте, здравствуйте, Якушин. Где это вы пропадали? Вся часть была из-за вас на ногах! — необычайно заинтересованно спрашивает Воробьев.

— Так случилось, товарищ старший лейтенант, — отвечаю я холодно.

— Вечно с вами что-то случается, — смеется злорадно он. — А не были ли вы под хмельком?! Я прав? И ничего здесь нет особенного. — Его глаза за стеклами очков бегают по сторонам, оглядывая группу солдат вокруг меня. — Знаете ли вы хоть одного человека, который не пьет? Вы и сами любитель выпить, Якушин. Разве нет?

— А как же, товарищ старший лейтенант! Но почему вас это так волнует? — растягиваю я губы в улыбке. — Действительно, что в этом плохого? А вот что тут плохого! — резко поворачиваю я разговор: — Я вас величаю товарищ старший лейтенант, а вы меня будете величать пьянчугой! А если я пьянчуга, то и дела по моему избиению никакого не может быть. По пьянке подрался, а с кем, не помнит. Вот и весь сказ!

На другой день меня для беседы вызывает замполит. Я иду по коридору. Все комнаты заперты, а из кабинета комбата сквозь неплотно прикрытую дверь доносится прелюбопытнейший разговор. Разумеется, я не приставляю ухо к щели, мне и без того все отлично слышно.

— Итак, Воробьев, вы будете сами все рассказывать? — сурово спрашивает комбат.

— Товарищ капитан, я вам уже докладывал, — раздраженно объясняется взводный. — Якушин был в самоволке. Пьянствовал! Вы же сами нашли его в невменяемом состоянии.

— Я такого объяснения не принимаю! Что вы мне одно и тоже долдоните! Отвечайте, кого еще, кроме Якушина, в этот промежуток времени не было в подразделении? Молчите? А я знаю, что не было Коваленко и Савельева. Кстати, у них, как и у вас, есть повреждения на лицах и в других местах. Что вы скрываете?

— Товарищ капитан, я напишу рапорт в генштаб! Вы меня допрашиваете, как обвиняемого! — возмущается Воробьев. — Я не знаю, что вы имеете в виду, задавая мне эти вопросы, но я задам и свой. У вас солдат, быдло, увел жену! Вам на это начхать? Или болит сердечко?

— Хотите честный ответ?

— Желательно!

— Во время войны Понько, как настоящий русский офицер, пристрелил бы вас, если бы вы при нем назвали солдата быдлом! Для него солдат — чадо, дитя! А он его отец. Это первое. А второе — ту женщину, которую вы называете моей женой, я выгнал сам! Она не стала матерью для моего сына. Она не любила его. Больше того, она его ненавидела! Да и вообще я, видно, однолюб. Мать моего сына погибла. Она была радисткой. А больше по-настоящему я не смог полюбить ни одной женщины.

— Что-о-о? Но говорят-то люди другое, а людей не обманешь!

— При чем здесь обман? Я попросил солдата-москвича, который демобилизовывался, ее сопроводить. Вот и вся история, старший лейтенант! Скажите, у вас есть честь? Я, товарищ старший лейтенант, очень уважаю вашего отца генерала Воробьева, но не прикрывайтесь вы уж так откровенно им. «Направлю рапорт в генштаб!» Кстати, вам не хочется сходить в санчасть и освидетельствовать свои раны? Очень мне интересно, откуда они у вас появились.

— Неужели вы всерьез?

— А вы разве не всерьез решаете свои проблемы с помощью «казарменной малины»? И я действительно вас обвиняю в том, что вы организовали избиение Якушина, а вернее всего, и участвовали в нем!

— Это просто чудовищно! У солдата всего лишь шишка на голове, и больше ни царапины, а вы говорите об избиении. И еще, неужели вы всерьез думаете, что можно вытравить то, что вы называете «казарменной малиной»? Так везде!

— Значит?..

— Значит, за порядок у себя во взводе я спокоен! А синяки, даже если бы они и были, заживут! Это все. Разрешите идти?

— Идите!

Старший лейтенант выскакивает из кабинета и остолбеневает, уставившись на меня. Но я смотрю на него совершенно пустыми глазами, как разведчик, работающий по легенде «немого». Решив, видимо, что я ничего не слышал, Воробьев хлопает дверью и вылетает на улицу.

Да, комбат — мощный мужик, никому спуску не дает, будь у тебя родитель хоть генерал, хоть адмирал.

Я вхожу к замполиту. Он сидит за столом, обхватив голову руками и не смотрит на меня даже после моего доклада о прибытии. Я стою перед ним навытяжку. Наконец он говорит:

— Присаживайтесь. — Я сажусь у его стола. — С завтрашнего дня я гражданский человек и судьба нас может больше не свести. Хочу с вами попрощаться, поскольку часть направляется на боевые стрельбы. Мне думается, вы станете журналистом. Может быть, вы закончите, к примеру, в МГУ, факультет журналистики, где вас научат использовать слово. А оно обладает могучей силой, иногда даже опасной. Слово может быть обычной разменной монетой, но может стать и ключом, открывающим двери и к людскому счастью и к несчастью. Все дело в том, кто владеет словом, — союзник Бога или дьявола. И если вы станете писать о нашей армии, учитывайте несколько истин, и пусть вас не пугает, что некоторые из них связаны с религией. С религией связана вся история человечества.

Мы, русские, в своем могуществе всегда были сильны евангельской мудростью: «Ищи, прежде всего, Царствия Божия, а все потребное приложится». Держава даровалась нам, как Крест Христов, для защиты добра, а не как сугубо земное объединение людей, питающееся завистью, похотью, жадностью, чревобесием.

Дух победы — есть подлинный дух, который создал великую Русь. И суть национальной идеи русских — побеждать всегда, побеждать во всем! Русь — носительница мистической силы, удерживающей мир от окончательного падения во зло.

С древнейших времен существует богоборческая идея овладения миром. И сейчас «лавры» Нерона, Троцкого, Гитлера вполне определенным силам не дают покоя. Этому богоборческому проекту препятствует наша армия.

— Простите, товарищ полковник, я, наверное, что-то не понимаю… А Красная Армия, которая расстреливало священников?..

— Дорогой мой, это уже две разные армии. В Великую Отечественную батюшка у нас освящал «катюши» перед боем, а маршал Жуков, чтобы вы знали, носил на груди иконку Пресвятой Богородицы. И стоит сегодня нашей армии ослабнуть, как тут же начнут реализовываться богоборческие идеи. Будет уничтожена наша экономика, самобытность народа. И слабые превратятся в покорных обезьян. А затем: уничтожение православия и самой России, как главной крепости, защищающей мир от воцарения антихристовых сил. И последнее — полное уничтожение самого непокорного русского народа.

Я думаю, что вы запомните хоть что-то из сказанного мною. Прощайте!

Глава XX

Спустя неделю после этого разговора поезд, груженный техникой, оборудованием и всевозможным хозяйственным барахлом, от картофелечистки до табуретки, отправляется на восток. Я стою в дверях вагона и гляжу на проносящуюся и растворяющуюся в далях Россию. И мне кажется, что не километры отсчитывает поезд, а года — прочь от настоящего времени к какому-то постоянству, которое было и раньше, есть и теперь, и будет всегда.

На пятые сутки пути эшелон оказывается на одноколейном пути железной дороги и начинает отстаиваться в каких-то тупиках, ожидая своей очереди отправиться дальше. Теперь передо мной простирается пустыня. Она тянется туда, где небо сливается с землей. А вот и юрты, около них верблюды. Одни мирно лежат, другие стоят, что-то пощипывая. А над всей этой первобытной красотой вечернее солнце.

Наконец эшелон прибывает к точке назначения — одиноко стоящей в степи платформе. Вокруг нее белесая пыль пустыни, над головой кружат огромные птицы, солнце слепит глаза — и все!

Уставшие в дороге от безделья, мы дружно принимаемся за разгрузку. Три дня, обливаясь потом, мы перетаскивает на платформу ящики, металлические бочки, кровати, шкафы, столы. Из вагонов на нее выползают тягачи, машины, фургоны, тележки с замаскированными ракетами. А потом далеко в степь вытягивается уходящий к горизонту шлейф пыли от двигающейся колонны. Она довольно быстро преодолевает около десяти километров и останавливается. Я гляжу во все стороны, ожидая увидеть городок, наподобие нашего, что был в селе Медведь. Но вблизи ничего не видно, кроме покосившихся пьяных столбов с колючей проволокой, за которой три серых некрашеных щитовых домика да огромный ангар.

Колонна начинает втягиваться в пространство за колючей проволокой, транспорт и техника выстраиваются побатарейно. Тележки с ракетами, боеголовки и цистерны с топливом загоняются в ангар и возле него сразу же выставляются часовые. Мы соскакиваем с машин на землю и строимся в две шеренги привычным порядком.

За всем происходящим с холодной деловитостью следит не пропускающий никаких мелочей генерал Юрий Серафимович Иванов. Его лицо от усталости и пыли серое.

— Батарея! — зычно командует Капустин. — Равняйсь! Смир-рно!

Мы подравниваемся, звякнув оружием, и замираем. И комбат, как обычно, мощным строевым шагом подходит к генералу, пружинисто отдает честь и докладывает:

— Товарищ генерал, первая батарея построена!

После рапортов командиров других батарей Иванов вскидывает руку к фуражке и приветствует нас:

— Здравствуйте, товарищи артиллеристы!

И в ответ раздается:

— Здравия желаем, товарищ генерал!

— Поздравляю вас с прибытием к месту боевых стрельб!

Раздается громогласное «ура!».

Генерал некоторое время прохаживается перед строем, а потом говорит:

— Командование дает неделю на обустройство, а затем нам предстоит работа на стартовой площадке. Конкретная работа! Разойдись! Командиров батарей прошу следовать за мной…

И вскоре без суеты и криков, как бы сами собой, в расположении нашей и других батарей, появляются дежурные и дневальные. У ворот вырастает грибок и под ним — часовой. К походным кухням выстраиваются очереди за ужином, а после него свободные от нарядов солдаты и офицеры, не тратя лишнего времени, устраиваются прямо под открытым небом на отдых. Укладываюсь и я, расстелив на земле бушлат и укрывшись шинелью. К вечеру задувает свежий ветерок. Немножко поворочавшись с боку на бок, я засыпаю.

После подъема туалет и выдача воды. С ней напряженка. Я подхожу к цистерне, и старшина ставит в своем списке напротив моей фамилии пометку. Несмотря на утро, жара злая, как враг, солнце палит нещадно, и я с бесконечным удовольствием делаю глоток из фляги.

Голос Жукова гудит под жарким солнцем. А солнце неподвижно повисло, как медный диск, не желая опускаться, уходить, не желая даже спрятаться за лоскутом облачка, которое так и не появляется на этом небе. Голос старшины да тарахтение движков — единственные звуки окрест. Мы копошимся молча. На разговоры нет сил. Мы устанавливаем взамен деревянных металлические столбы вокруг лагеря, привариваем к ним уголки и крепим новую колючую проволоку. Под непосредственным руководством старшины Жукова готовим основы для палаток. Копаем, подрезаем лопатами, трамбуем — сооружаем земляные столы, нары. Особо устанавливаем пирамиды для оружия, размещаем печки. А затем на основы, укрепленные досками, натягиваем зимние палатки.

К концу недели обустройство лагеря в основном завершается, и мы переходим к работе на стартовой площадке и подготовке техники к боевым стрельбам. В общем, работы невпроворот.

Предваряет подготовку приветствие высокопоставленного военного чиновника. Говорит он высокопарно, уделяя основное внимание восхвалению личности Никиты Сергеевича Хрущева за заботу о развитии ракетных войск, не касаясь существа дела. На этом же построении объявляется о присвоении мне звания младшего сержанта, назначении командиром отделения и заместителем командира взвода. Таким образом, я занимаю должность Воронова, который уже демобилизовался.

Стартовые площадки располагаются в трех километрах от палаточного лагеря. Вдали видны какие-то гряды, не вписывающиеся в ландшафт, в которых можно распознать сборно-разборные щитовые бараки. Далее между низких беленых одноэтажных построек — ангары, пыльное шоссе и всевозможных конфигураций и размеров антенны и локаторы. На них грустно и сентиментально играет ветер, подчеркивая беспредельность степи. Стоят готовые к старту практичные пятерки,[18] которые несложно оснастить атомными боеголовками.

Утро моего взвода начинается, как обычно, с построения и постановки задачи. Но слушают меня солдаты невнимательно и команды выполняют шаляй-валяй. Без разрешения устраивают себе перекуры. Нет и взводного. Я и по-хорошему, и угрозами наказания пытаюсь создать нормальную рабочую обстановку, но добиться ничего не могу. Моя требовательность вызывает у солдат и даже у моего земляка Евстратова лишь злость. Люди раздражены непосильными нагрузками, каждодневной изнуряющей жарой и нехваткой питьевой воды.

К тому же я замечаю, что некоторые из бойцов настроены против меня лично, так что надо быть начеку. Мне теперь и спать-то следует одним глазом.

Перед обедом появляется Воробьев. Равнодушно выслушав мой рапорт, он становится во главе взвода, и мы покидаем площадку. Взвод идет вразброд, кое-как держа автоматы; там, где на гимнастерках полагалось бы быть пуговицам, у солдат висят обрывки ниток. Воробьев вышагивает впереди с гримасой такого отвращения, будто его насильно приковали к подчиненным ему бойцам. Стекла его очков настолько покрыты пылью, что появляется сомнение, видит ли он вообще что-то перед собой. Мы проходим через КП, и солдаты, не дожидаясь команды, разбегаются по палаткам, ставят в пирамиды автоматы и бросаются, не раздеваясь, на нары.

После обеда я узнаю, что взводного положили в санчасть с подозрением на дизентерию. О сложившейся обстановке я докладываю Жукову. Он советует мне поговорить откровенно с комбатом. Я иду к Капустину. Открываю дверь щитового домика, где он разместился, и вижу его стучащим на машинке. Вся комната увешана схемами и фотографиями ракет на старте и в полете. Один связист разматывает проволоку, другой ее тянет. Воздух в помещении наэлектризован. Несколько офицеров, видимо, только прибывших, заполняют какие-то документы и разговаривают на повышенных тонах.

— Там, откуда я прибыл, рай по сравнению с этим диким захолустьем! — говорит молоденький лейтенант.

— А вы не печальтесь, что попали сюда. Не вы первый, не вы последний, — с поддевкой замечает сидящий напротив офицер.

— Не понимаете вы! Сегодня в таких местах и делаются самые большие дела! Понятно, и самый быстрый рост! — успокаивает их лейтенант, чуть старше остальных прибывших. При виде меня спорщики замолкают. Только я намереваюсь обратиться к комбату, как входит старшина. Капитан ему приказывает:

— Позаботьтесь об этих офицерах.

— Слушаюсь, товарищ капитан. Не разместить ли их в палатке за ангаром, где штаб части?

— Нет! Только в подразделения, куда они назначены.

— Товарищ капитан, — обращается к комбату тот, что чуть старше других, — а как бы в баньке помыться с дороги?

Капустин, ухмыляясь, отвечает:

— Устроим. Жуков, выделите офицерам по две шайки воды. А вы, Якушин, попросите старшего лейтенанта Воробьева построить взвод. Через десять минут я подойду.

— Товарищ капитан, старшего лейтенанта положили в санчасть. У него дизентерия, — докладываю я.

— Тогда сами постройте!

Я выхожу из штаба вслед за офицерами. Самый молодой из них, оглядываясь окрест, восклицает:

— И в такой стороне я вынужден служить, гробить свои юные годы! Ой, братцы, меня уже тоска берет! — и падает на землю.

Жуков поворачивается к нему:

— Хватит комедию ломать! Девок нет!

Вернувшись к своему взводу, я даю команду строиться, но никто даже не шевелится. Все валяются на нарах. И тут появляется Жуков. Он молча заглядывает в одну палатку, во вторую, в третью и многозначительно подмигнув мне, громко говорит:

— Сержант, а что это ваши валяются? Не видите, комбат идет!

Через секунду взвод стоит, встречая Капустина. Комбат обходит строй, затем останавливается и очень тихо спрашивает:

— Кто хочет остаться в этом благословенном краю на пару лет или хотя бы на год? — И, подождав секунду, командует: — Выйти из строя. — Взвод замирает. — Вы поняли, на что я намекаю? Боевые стрельбы есть боевые стрельбы! А в боевой обстановке вы сами знаете, как поступают с теми, кто не выполняет приказ командира. Отсюда для отправки в дисбат транспорта не надо. В двух километрах от нас он строит новый объект. Если вам трудно, то подумайте, каково им. Старший лейтенант лежит в санчасти. Командовать взводом, пока болеет Воробьев, будет сержант Якушин. Да, да, Якушин, вы сержант, и пришейте себе еще одну лычку. Первое, что я вам приказываю. Приведите свой взвод в человеческий вид. И пока ваш взвод не поймет, что такое дисциплина, каждый день после ужина до отбоя строевая подготовка. Все! Дальше, Якушин, командуйте сами.

После ухода комбата никто даже не шелохнется. Все взоры солдат устремлены на меня. Для самоутверждения я прохожу перед строем, держась как можно непринужденнее, и говорю:

— Боевые стрельбы не за горами. Я вас должен научить тому, чему меня научили в Алмазе, поэтому нужны тренировки и дисциплина. А вы о ней забываете, наглеете на глазах! Я буду делать все, что в моих силах, чтобы привести вас в порядок. А как я умею это делать, некоторым следовало бы не забывать. Я умею наводить дисциплину. Не правда ли, Савельев? Да и Коваленко, наверное, помнит. Я же ничего и никогда не забываю. Разойдись!

С Воробьевым и его женой встретиться мне больше не довелось. Взводным в нашем подразделении становится один из вновь прибывших офицеров. Часть с поставленной перед ней задачей успешно справляется. Мы получаем хорошие оценки за стрельбу, но в село Медведь не возвращаемся. Мы отправляемся в Германию, где я благополучно и заканчиваю свою службу.

Глава XXI

Мне сегодня идти на занятия в институт, и я после работы забегаю перекусить в столовую, что напротив метро «Новослободская», которая мне хорошо знакома. До армии я нередко участвовал в пирушках, устраиваемых в ней моими корешами. Теперь здесь не гуляют, а пьют втихую на троих, на двоих, а то и в одиночку.

С подносом, на котором тарелка с гречневой кашей и котлетой и стакан чая, я подхожу к кассе и вдруг чувствую спиной чей-то пристальный взгляд. Я оборачиваюсь и чуть не роняю поднос. Боже, Стопарик! Но как она одета! Вызывающе яркое, полосатое то ли платье, то ли халат, из-под которого выглядывают такие же яркие шаровары. На ногах шлепанцы, а на голове тюбетейка. Жестом она приглашает меня сесть за ее столик.

— Откуда ты явилась и что это за маскарад? — спрашиваю я ее, освобождая поднос. Не отвечая, Лора придвигает к себе тарелку с котлетой и кашей и с жадностью набрасывается на еду.

— Опять сбежала? — горько ухмыляюсь я.

— Угу!

— Откуда?

— Из Узбекистана, от мужа. Хочу щей и еще чего-нибудь мясного, — поднимает она голову от опустошенной тарелки. Я приношу ей комплексный обед, а себе снова кашу с котлетой и чай.

Теперь Стопарик ест уже спокойнее. Я подцепляю на вилку котлету и верчу ее перед глазами, оценивая ее качество.

— Что, не нравится? Давай мне, — говорит она.

— Нет, ее я съем сам, не все же тебе да тебе, — смеюсь я. — Что с тобой случилось? Куда ты пропала? — спрашиваю я, заметив слезы, навернувшиеся ни с того ни с сего на глаза Лоры.

— А! Махнула в Среднюю Азию, — с деланной беспечностью отвечает она. Лицо ее вдруг приобретает какую-то не свойственную ей в прошлом жесткую сухость. — Не хотела подставлять тебя и твоих родных. Чернокнижник когда-то толковал, что в Средней Азии проще сделать ксиву. В Самарканде я уговорила одного чурку вступить со мной в брак, фиктивный, конечно, за кольцо с камушком, что ты мне дал. Расписались, и стала я Комалетдиновой, получила новый паспорт. Ну, а чурка, кроме колечка, еще и сладенького захотел. Всадила я ему вилку в горло и отправилась в путешествие по Узбекистану, Туркмении, Таджикистану. А в Москву я боялась возвращаться, думала, Кабан жив. Но мир, в самом деле, тесен. Неожиданно встретила в Ташкенте Сову. Та мне про тебя все и рассказала. И вот я здесь.

— В этом одеянии тебе по городу шастать не стоит, — принимаясь за чай, по-деловому говорю я. — Попробуем сейчас же тебя приодеть.

Выйдя из столовой, мы пересекаем Новослободскую улицу и закоулками добираемся до полиграфического техникума издательства «Молодая гвардия». Заходим туда и, прошмыгнув по коридору первого этажа, оказываемся у мужского туалета. Заглянув в него и убедившись, что там никого нет, зову Лору. Затем распахиваю в туалете окно, что выходит во двор типографии, помогаю вылезти через него Стопарику и выпрыгиваю сам. Секунда, и мы, проскочив мимо печатного цеха, поднимаемся по металлической лестнице на второй этаж и останавливаемся у служебного входа в клуб. Перочинным ножом я отжимаю язычок накладного замка на двери, и мы проникаем в зрительный зал, бежим между рядами стульев к сцене, поднимаемся на нее, сворачиваем в левую кулису, где я тем же ножом открываю костюмерную.

В четверть часа одежда самодеятельного театра издательства перевоплощает Лору. Передо мной прекрасная москвичка. Мы складываем ее старый костюм, заворачиваем в лежавшие на столе костюмерной старые газеты и тем же путем возвращаемся на улицу.

В эти полчаса в моем мозгу даже не колыхнулась мысль о том, что я, секретарь комитета комсомола издательства «Молодая гвардия», ворую в своем же издательстве.

Но на этом я со Стопариком не расстаюсь. Я веду ее в комитет комсомола швейной фабрики, которая соседствует с «Молодой гвардией». Здесь секретарем комитета комсомола работает моя хорошая знакомая Юлия Потанина, дородная девица чуть старше двадцати. Я с ней постоянно встречаюсь в райкоме комсомола и на всевозможных совещаниях, а вот подружился недавно на субботнике. Точнее, после него. Крепко мы тогда гульнули. И она показала себя своей в доску.

После моего рассказа о неудачном браке Лоры с узбеком, который оказался многоженцем, Юлия внимательно оглядывает мою подопечную и говорит:

— Отказать я тебе, Гена, как соседу, не могу, но если твоя Комалетдинова беременна, мы с ней расстанемся.

— Спасибо, Юль! Но ее надо еще и разместить в общежитии. Девке и ночевать-то негде. Она прямо с поезда.

— Это проблематично, но решаемо. Ладно, уж коли взялась, доведу до конца!

На этом я прощаюсь со Стопариком и бегу в институт. В последнее время мне всегда некогда! Одно дело накладывается на другое, и так постоянно. Но большую часть времени я все-таки уделяю учебе. Для меня было далеко не просто сразу после армии, работая, закончить десятый класс вечерней школы и с ходу сдать экзамены в Московский полиграфический институт на факультет журналистики. Я до сего дня испытываю волнение, вспоминая момент, когда лаборантка из деканата, прикрепив список к доске объявлений, перестает его загораживать, и я вижу свою фамилию в числе принятых. «Свершилось главное счастье в моей жизни, — думаю я. — Воплощается в реальность замысленное еще в армии. Вот, одна строчка, а решает судьбу человека. Я теперь студент».

Я работаю и по вечерам хожу на лекции. Учиться мне интересно. А то, что поначалу появляются «неуды» и «удовлетворительно» — это ничего! Знания понемногу приходят. А самолюбие не позволяет оставаться в хвосте. Я с удовольствием слушаю лекции большинства преподавателей, но особенно мне нравятся занятия по истории, да и сам преподаватель. У него высокий лоб, переходящий в залысину, тщательно выбритое лицо, на нем всегда хорошо отутюженный костюм-тройка, белая рубашка, воротник которой украшает галстук-бабочка. Его речь, манерная и старомодная, ни интонацией, ни растянутостью, ни окраской слов, ни даже пресловутыми «сударь» и «извольте» не коробит слух, а напротив, приятна. Он вносит себя в аудиторию всегда неторопливо и плавно. Затем садится за стол, моргает часто глазами и начинает свою лекцию, как всегда, с неожиданного:

— А ведаете ли вы, как прекрасно сейчас, в тоскливую осеннюю пору, в Нескучном саду. На черной земле уже кое-где снег, на длинных грядках-газонах — астры. Белые, они стоят сплошным рядком, — преподаватель вздыхает. — Холодно, заморозки по ночам, а они все цветут и цветут. Но вот что интересно, судари и сударыни, — кроме цвета и красоты у астр, кажется, ничего нет. — Он вдруг встает и начинает ходить. — Как же это нет? А стойкость, а мужество, с которым они сопротивляются морозам? А то, что они, несмотря на снег, цветут? За мужество я их люблю, за стремление жить, даже когда жить уже нельзя.

«Да, жить и выжить, даже тогда, когда жить уже нельзя», — повторяю я про себя слова историка.

В одной группе со мной учится девушка по имени Наташа, живущая на противоположной от моего дома стороне Можайки, в доме ЦК партии, как раз в том, где разместилась семья Брежневых. ЦК КПСС построил себе дома, разорив кладбище. В институт Наташа ходит в строгом темно-коричневом платье.

В пятницу, после занятий, как уже повелось, Наташа ведет меня к себе домой. Она живет только с отцом, и по договоренности с ним, с пятницы на субботу день и ночь ее. Мать Наташи два года как умерла, а вся ответственность отца за дочь заключается в том, что он снабжает ее деньгами почти без ограничения. И ничто в мире не способно помешать ей делать то, что заблагорассудится.

— Это ко мне, — говорит она охраннику.

Каждое наше свидание в ее доме традиционно начинается с ужина, состоящего из шампанского и легких закусок. После ужина Наташа принимает ванну и выходит ко мне в немыслимо пестром халате, который при каждом шаге обнажает добрую половину ее тела. Ее уже трясет от возбуждения. И когда все кончается, мы замираем…

Глава XXII

Непонятно, как мне это удается, но я не оставляю и сцену. На актерской бирже я знакомлюсь с режиссером и одновременно влиятельным администратором Миной Алексеевной Смирновой. Найдя мне напарницу, она готовит с нами несколько концертных номеров и включает их в программу областного театра оперетты. В основном мы работаем на не очень престижных театральных площадках и в клубах. И я этим доволен. Все-таки дополнительные деньги. Не знаю почему, но я не трогаю свой тайник.

Однажды, после очередного концерта в лефортовском Доме офицеров, на трамвайной остановке передо мной появляется она. Она вытягивает ногу и легко перешагивает лужу. И я не могу от нее отвести глаз. Я потрясен — эта незнакомка как две капли воды похожа на Карину. Когда подходит трамвай, я протягиваю ей руку, чтобы помочь подняться на подножку.

— Спасибо, — говорит она, — большое вам спасибо. Вы в жизни такой же, как на сцене? Интересно узнать!

В вагоне девушка садится и жестом предлагает мне место рядом. Я присаживаюсь. Она представляется Мариной. Сердце мое бьется часто, гулко, и под его биение возникает облако, которое все скрывает вокруг, оставляя только лицо Марины. Она говорит о своей любви к оперетте, театру, музыке… Перед входом в метро мы обмениваемся телефонами и расстаемся.

Проходит два дня, а воспоминания о Марине меня не отпускают. В конце концов я не выдерживаю, звоню ей и предлагаю встретиться в воскресенье у главного входа в Парк культуры Горького. Она соглашается с радостью. Весь день мы гуляем по парку, катаемся на карусели, качелях, колесе обозрения. Говорим мы очень мало, почти совсем не говорим, но глаза наши, встречаясь, проникают друг в друга.

Совершенно случайно мы забредаем в рощицу с небольшим прудом. Я расстилаю пальто, и Марина усаживается на него, охватив колени. Я ложусь рядом навзничь. Легкий ветерок волнует метелки пожухлой травы, а совсем низко над нами плывут серые облака, цепляясь за колесо обозрения. Облака выплывают из-за домов, и мне кажется, что и рощица, и пруд, и Марина, и я несемся навстречу тучам.

— Посмотри вверх, у тебя закружится голова, — говорю я. Марина поднимает голову, и я вижу, как от легкого напряжения дрожит ее горло. Мои ноздри невольно раздуваются. Я знаю, что будет дальше, если я сейчас ее обниму…

Марина все понимает и глядит на меня умоляющими глазами, полными слез. Я становлюсь на колени, а она поднимается и закидывает мне руки на шею и, вздрагивая от радости и нежности, целует меня как-то по детски в губы и глаза.

— Будь добрым и ласковым, нежным и милым, — говорит Марина. — Сейчас еще не время. Мы сильнее и глубже должны полюбить друг друга.

И эта ее детская доверчивость и наивность покоряют меня. Я, отстранив ее голову, гляжу в измученное тревогой прелестное лицо и ужасно волнуюсь, оттого что понимаю — теперь мне нет жизни без нее. А ее губы дрожат не то от смеха, не то от слез.

Мы гуляем в парке до самого вечера. На притихших аллеях уже только изредка попадаются прохожие. Мы идем, взявшись за руки, а когда попадаем в густую тень, останавливаемся и целуемся, словно пьем волшебный напиток, который, однако, не только не утоляет жажду, а наоборот, разжигает, как говорится, «огонь в крови».

По-настоящему же я начинаю понимать, что моя любовь к Марине огромна, когда в очередной раз оказываюсь с пятницы на субботу у Наташи. После того как мы с ней замираем и ее растрепанная голова ложится на мое плечо, у меня вдруг появляется желание оттолкнуть ее. И я креплюсь из всех сил, чтобы не сделать этого.

Утром Наташа заявляет, что хочет пойти со мной в магазин, чтобы купить новое платье. Из дома она выходит в массивных темных очках.

— Поиск нового лица, — говорит мне Наташа.

— А собой ты быть не можешь? Все время под кого-то подделываешься, то под артистку Орлову, то под Ладынину, — злюсь я, так как не могу понять, зачем она все время обезьянничает.

За кинотеатром «Призыв» строится высокий многоквартирный дом. Три этажа полностью завершены, а выше строители ходят по доскам лесов, работают в люльках, каменщики кладут стены. На земле тоже идет работа, здесь готовят стройматериалы для подачи наверх, убирают мусор. Мы стоим и наблюдаем за строителями. Внимания на нас никто не обращает, и Наташу, привыкшую к вниманию, это злит.

— Подожди! — говорит она мне, отходит в сторонку, где ее не видят рабочие, сбрасывает пальто и остается во вчерашнем темном, облегающем фигуру платье. Наташа эффектно повязывает голову шарфом и проходит перед строителями пружинистой походкой. Тут же раздаются свист, хохот, крики и достаточно грубые предложения.

— Пока, Наташа, — говорю я ей, — мне пора. — И ухожу, чтобы никогда не вернуться.

И вскоре я с Мариной оказываюсь во Дворце новобрачных. Ждем своей очереди. Я разглядываю стены и потолок Дворца, которые расписаны лилиями и белыми розами, и смотрю на себя в огромное зеркало на стене. Я узнаю в себе того, давнишнего, еще доармейского, и это наделяет меня уверенностью, по крайней мере на ближайшие дни, в том, что путь мой предначертан. Время от времени я легкой улыбкой приветствую подходящих родственников и друзей.

Наконец нас приглашают в зал регистрации. Марина волнуется, что делает ее еще прекраснее. Ее лицо, едва различимое под фатой, сияет дивной красотой, одухотворенностью. И как идет ей это воздушное белое платье! Опустив глаза, моя невеста вступает в зал, опираясь на мою руку. Рядом с нами мой отец. Солидный и торжественный, он пытается скрыть свои переживания под маской властителя миров. За ним следуют мои братья, втиснутые в новенькие костюмы. Их физиономии сияют от счастья. Тут же теща Надежда Ивановна и мать. Мать в темном платье и в замшевых туфлях на высоком каблуке. Чудо, но она здесь, в этом скоплении людей, самая привлекательная и молодая, кроме моей невесты, конечно.

И вот я, смущаясь, надеваю Марине, самой красивой девушке Москвы, обручальное кольцо. Церемония заканчивается. Все наши близкие бросаются к нам с поздравлениями. Официанты вносят шампанское. Слышатся шутки, смех, тосты. Все как один говорят о том, как прекрасна моя невеста.

Организованный отцом через свою автобазу кортеж автомашин, разукрашенный лентами и воздушными шарами, движется к дому. Здесь все готово к приему гостей. Размах празднества превосходит все мои ожидания. Столы пестрят яркими цветами, разнообразнейшими закусками, сверкают хрусталем и благородным фарфором. В глубине комнаты красуются корзины цветов и букеты роз. Они наполняют воздух благоуханием и свежестью.

Свадебное веселье только начинается. Растроганные дедушка и бабушка Марины вытирают слезы. И их понять можно, это ведь они ее растили и воспитывали. Я чинно сижу рядом с женой; когда ее отвлекают, непринужденно беседую с тещей, отцом или матерью, успевая перемигнуться и с братьями. Доброжелательные родственники и друзья с обеих сторон подходят ко мне с рюмками, пытаясь меня упоить, разыграть, увести из-за стола, но я начеку.

— Ну, Генк, что-то ты все в десятку попадаешь! — говорит элегантный и ироничный Володька Гриднев, подсаживаясь ко мне. — Она одна на Дзержинке такая?

— Ты имеешь дело с самым ловким парнем! — смеюсь я. — В том районе Москвы можешь не искать. Смотри в соседних.

Волна веселья, поднятая музыкой и вином, от молодежи перекатывается к людям зрелого возраста, а то и пожилым. Начинаются танцы, захватывающие все большее и большее пространство и наконец перемещающиеся на лестничную площадку. Я с удивлением наблюдаю, как дедушка моей невесты и моя бабушка, не обращая внимания на свои похрустывающие суставы, пытаются вписаться в современные ритмы.

И вдруг наступает тишина. Отец, выключивший радиолу, громко, чтобы слышали все, говорит моему двоюродному брату:

— Анатолий, возьми свой аккордеон и выдай нашу русскую плясовую. Мать, выходи! — И мама, с платочком в руке, слегка прикрыв глаза ресницами, лебедушкой выплывает в центр образовавшегося круга. Отец же для начала топает ногой, затем идет вокруг нее этаким гоголем, а потом дробит, дробит. Мать неожиданно резко вскидывает лицо с разрумянившимися щеками и выдает такой бой, что ей позавидовали бы и сами прославленные чечеточники братья Гусевы.

— Молодожены! Включайтесь, что сидите? — командует отец.

Я беру за руку Марину, вывожу ее в круг и иду вокруг нее вприсядку. Тут уж не выдерживают и остальные. Пляска завершается общим хороводом и продолжением застолья с пением.

Мать, отец и Марина перебираются в соседнюю комнату. Наблюдая за ними через открытую дверь, я изумляюсь, как деликатно Марина разговаривает с моими родителями, как легко меняет тон и меру внимания. «Ух, ты!» — восхищаюсь я ею. Мама с Мариной сидят на диване, а отец стоит рядом. Мать, разглядывая Марину, что-то ей говорит. Я поднимаюсь из-за стола и подхожу чуть ближе.

— Он парень-то хороший, добрый, но уж больно независимый. Ты его не в лоб, сбоку забирай, — говорит мать. — Слава Богу, хоть одного балбеса пристроили удачно…

— Да, — улыбаясь Марине, соглашается отец. Мне кажется, что он даже выпячивает грудь. Я прячу ухмылку.

Как и положено, свадьба длится три дня, а на четвертый гости разъезжаются. Отец с матерью, да и я с Мариной, свободно вздыхаем. Мне с молодой женой родители выделяют комнату и, забрав братьев, укатывают на дачу. Мы остаемся одни.

Однако же на другой день и родители, и братья снова в Москве. Войдя к нам в комнату, отец зовет всех остальных и торжественно чеканя каждое слово, говорит:

— Сын! От имени всей нашей семьи я поздравляю тебя с величайшей победой. Наш космонавт Юрий Гагарин первый облетел на космическом корабле «Восток» вокруг Земли. В эту победу ты тоже вложил, хоть и небольшую, но свою лепту, когда служил в ракетных войсках…

Потом мы все мчимся на Красную площадь, а там вся Москва. Что творится на площади, сколько радости, как счастливы, как горды люди за свою Родину!

— Такое, — восхищается мать, — я видела только в день Победы над Германией.

Глава XXIII

Вроде бы и свадьба, и полет Юрия Гагарина, и окончание института были только вчера, а прошло уже более шести лет. Я сижу на утренней редакционной оперативке журнала «Вести комсомола». Ее проводит главный редактор Ким Николаевич Сильвестров. Идет она в обычном напряженном ритме, и через каких-нибудь пятнадцать минут Ким Николаевич объявляет:

— Значит, все. По коням! Якушин, оформляйте командировку, поедете в Псков. Нужен материал о работе комсомола на селе. Что и говорить, вы мастер писать о рабочей молодежи, об ударных комсомольских стройках, а вот теперь попробуйте свое перо на сельских делах. Завтра у нас выходной. Оформите командировку сегодня, и в понедельник с утра выезжайте.

Как только я располагаюсь на своем рабочем месте, звонит жена:

— У нас комсомольское собрание, я задержусь, — говорит она. — Ты после работы свободен?

— Да, — отвечаю я.

— Тогда забери Андрея.

— Ладно.

Андрей уже большой и очень тянется ко мне. Почти всю неделю он на Можайке, там и в детский сад ходит. Мы оба работаем: жена в министерстве нефтехимии, а я вот старший литсотрудник журнала. Живем мы теперь в Новых Черемушках, где получили однокомнатную квартиру.

В кабинет входит длинный, худой, в модном клетчатом пиджаке, с зачесанными назад светлыми волосами, неизменно веселый литсотрудник Юра Кириллов и садится за свой стол, что у окна.

— Соображаешь? — усмехается он.

— Пытаюсь.

— Ну-ну. Вечером чего делаешь, женатик?

— Перво-наперво еду к своим родителям за сыном. Жена на комсомольском собрании. Потом буду готовиться к командировке. У тебя есть предложения?

— Какие у холостого человека могут быть предложения? — ухмыляется Юра. — Самые легкомысленные, конечно.

— Допустим, к девицам, да?

— Сонька мне даст девиц.

— Так женись на ней, чего лучше?

— Чего лучше не знаю… пока, — смеется Кириллов. — Дрянь у тебя командировка, ни гостиницы, ни столовой. Ночевать придется у какой-нибудь бабули, да и питаться, может, тоже.

— Переживу. Слушай, я получу командировочные и смотаюсь. Если Ким спросит, скажи, ушел в библиотеку с проблемами села знакомиться.

— Мотай, прикрою.

В четыре часа я уже на Студенческой и иду к дому своего детства. Поднимаюсь на третий этаж, звоню, мать открывает дверь и только я успеваю ее поцеловать, как из-за ее спины, с криком «Папа!» выскакивает мой сын и бьется, точно рыбка, повиснув у меня на шее. Я прижимаюсь к его щеке:

— Дорогой ты мой, сыночек.

— Ой, папа, папа, папочка! — Андрюша тянет меня в комнату, где сидят мои отец и повзрослевшие после армии братья.

В ответ на мой поцелуй отец здоровается со мной ровным голосом. Я дружески пожимаю руки Валере и Володе. Андрей уже играет во что-то свое, раскладывая на полу кубики, но поминутно подходит ко мне с вопросами.

Мать, накрывая стол, хвастается:

— Теперь Андрюшка всегда при мне, всегда накормлен, всегда под присмотром. Гляди, отец, — обращается она ко мне, — парень хоть куда!

Хвастается она неспроста. Она ведь устроилась поваром в детский сад, куда ходит ее внук.

— Ну, как Андрей на твой взгляд?

— Чудесно. Даже вырос за неделю, что я его не видел, поразительно! — стараюсь я польстить матери.

За обедом я пытаюсь определить, на кого больше похож Андрей — на меня или на жену. Счастье, если ему не достанутся от нас обоих те свойства, которые могут навлечь на него беду. Меня захлестывает желание оградить его, уберечь. Я, кажется, знаю, что ему нужно больше всего. Я верю в твердость духа как в некую непреходящую ценность. Все прочее снашивается дотла.

Когда мы с сыном приезжаем домой, Марина встречает нас испеченным ею самой тортом.

В воскресенье утром, оставив жену заниматься хозяйством, я с Андреем еду в цирк на Цветной бульвар. Он любит смотреть клоунов, акробатов, жонглеров. В цирке он сидит гордо на своем месте. Ему четыре года. Он уже личность, с собственными понятиями и правилами. И у меня все сильнее проявляется желание вложить в него немного себя, пока формируется его характер.

После первого отделения мы сидим за столиком в буфете и едим мороженое. Играет музыка. Андрей, улыбаясь, говорит:

— Вкусное мороженое.

Из цирка мы едем сразу на Можайку. Родители и братья расспрашивают нас, как мы провели выходной день. Отец интересуется моей работой и остается очень доволен, когда я ему говорю, что у меня все ладится.

Вернувшись домой, я застаю у нас в гостях тещу. Она без комплексов, одевается так, как ей нравится, оценивает все по-своему и говорит, что думает. Надежда Ивановна полулежит на диване, а Марина быстро собирает привычный для меня ужин.

— Чтой-то ты мужика постом держишь? — скептически глядя со своего ложа на стряпню дочери, говорит теща. — Хоть бы выпить поставила. — Надежда Ивановна поднимает голову и озорно подмигивает мне. — Гляди, Марина, Генка-то у тебя позеленел. Ты его мясом-то хоть кормишь?! Молчишь! А орехи грецкие, молоко, творог даешь? Он у тебя не дитя и не больной? Я правильно мыслю, а, зятек? Я, бывало…

— По-разному бывало, мама, — раздраженно останавливает ее Марина. — Я нагляделась, хватит!

— А что?! — возмущается Надежда Ивановна. — По мне, был бы здоровый, огонь-мужик бы был! У меня вон сколько девок! Не ты одна, телка бездушная! Ну, какая ты жена?!..

— Перестань, мама! — сверкает глазами Марина.

— Молчу, молчу, — успокаивает теща дочь, которая уже закипает.

Но молчания ее хватает не более чем на две секунды. И Надежда Ивановна начинает новую тему:

— Вот ты, дочь, жизнь по плану строишь. Ищешь выгоду? — Надежда Ивановна встает с дивана и пересаживается на стул поближе ко мне, как к потенциальному ее защитнику. — Ты хочешь жизнь рассчитать. А жизнь-то, детка, одна и, ой, какая короткая! Прожить ее надобно, как песню спеть. А она рассчитывать? Ты, Ген, под Маринку не подлаживайся! — поворачивается ко мне теща вместе со стулом. — Не давай ей большой воли. Ну да ладно! Зятек, двигайся, родной, ко мне поближе! Не бойся, не укушу. Теща у тебя бо-о-гатая! Зятя угощать будет! — Надежда Ивановна с усмешкой смотрит на Марину. — Зятя угостить мне дочь не может запретить! А попробует хоть слово поперек сказать, так я!.. Спасибо тебе, что взял ее! Спасибо тебе! От еще одной хоть освободил. Теперь и я найду какого ни есть мужика…

— Мама, ты наконец перестанешь или нет! — не выдерживает Марина.

Теща хмелеет и размякает. Сидит, смотрит на нас, блаженно улыбаясь. А потом, обняв разом обоих, пронзительно запевает. Марина безразлично подтягивает.

Я будто играю с тещей в одну игру: пою с ней, хохочу и восторгаюсь ее высказываниями. Правда, хмель меня уже берет, несмотря на то, что пью я осторожно. А Надежда Ивановна продолжает меня угощать, и я никак не могу понять, почему жена не веселится вместе с нами — ведь она похожа на свою мать в главном, в неизбывной уверенности в счастливом будущем.

Когда Надежда Ивановна уходит, я ложусь на диван и вдруг вижу звезду. Яркая, будто лампа, она висит в небе, окруженная легким серебристым облачком. Она танцует, выписывая немыслимые фигуры. И тут сквозь стекло окна просовывает голову богиня Макошь:

— Лора умирает! — и тут же исчезает.

Я не верю в эти дурацкие видения, сны и прочую чепуху, но что-то заставляет меня на следующий день вскочить ранним утром и мчаться в больницу Склифосовского. И там вчерашнее видение подтверждается. Врач вручает мне предсмертное письмо Лоры со словами:

— Тяжелые травмы у Комалетдиновой были. Очень хотела видеть вас! До самого последнего момента ждала, надеялась…

На улице я разворачиваю записку и читаю: «Гена, я как только тебя увидела, подумала, что знаю тебя всегда. Знаю тебя с самого раннего детства, когда мы жили еще на нашем хуторе в лесу. И почему-то я особенно хорошо помню, как мы стояли вместе с тобой на коленях перед иконой Пресвятой Богородицы. Как хорошо нам там было. Не расстраивайся и ни о чем не жалей. Я знаю, что ты женился, и слава Богу! Тебе ведь нужна настоящая жена, а не такая…

Прости меня, а я тебя уже давно простила, хоть ты и ни в чем передо мной не виноват. Самое главное. Ты должен знать, что я Кречетова Лариса Ивановна. Кроме тебя, у меня близких нет, и хоронить меня придется тебе. Похорони меня по православному обряду как русскую. Целую. Кречетова Лариса. Жалко, что при жизни не удалось тебя поцеловать».

Скомкав и сунув в карман записку Стопарика, я упираюсь лбом в стену больницы и в бессилии рыдаю, как ребенок. Выплакавшись, я вытираю слезы, хватаю такси и мчусь на швейную фабрику к Юлии Потаниной, которая все еще комиссарит. Влетаю в комитет комсомола и кричу:

— Стопарик умерла, Юля!

— Какой Стопарик? Чего ты орешь? Объясни, толком, — глядит на меня ничего не понимающими глазами Потанина.

— Лора, ну, Комалетдинова, умерла. Я из больницы.

— Сядь, успокойся! Здесь дело сложное. Не простая эта девица, оказывается. Подбила она двух учениц, почти малолеток, и стали они в кафе и ресторанах с мужиками знакомиться и что-то им в спиртное подливать. Потом уводили этих мужиков с собой, а когда те теряли сознание, грабили их. Но на ком-то прокололись. Лорке, как заводиле, и досталось. А малолеткам, так, по соплям парни надавали. Следствие сейчас идет. Неприятности у меня, конечно.

— Кто конкретно ее бил, знаешь?

— Откуда?! Я же тебе говорю, что следствие идет.

Я еду на Можайку и, не заходя к родителям, поднимаюсь на чердак и вскрываю тайник. Я беру ствол, кольца с серьгами, браслеты, валюту и направляюсь к Сове. Кира Николаевна встречает меня выражением сочувствия по поводу случившегося со Стопариком и тут же оговаривается: что поделаешь — профессия. Она усаживает меня за стол и наливает рюмку водки.

— Я догадываюсь, зачем ты пришел. Хочешь разделаться с теми, кто убил девочку, так?

— Так! — отвечаю я.

— Ты хочешь, чтобы я назвала тебе убийц и дала их координаты. Так?

— Так!

— А ты знаешь, что год назад в зоне убили моего брата? Мне указали убийцу. Но я не тронула его, хотя, сам знаешь, могла бы. И почему? Потому что настоящий его убийца я. Я родного брата сделала бандитом. Меня вывела на воровскую дорожку война, голод, а его я. Мы же с ним ни в чем не нуждались. И мне бы, как и положено еврейке, отправить брата в музыкальную школу, чтобы учился он играть на скрипке, или сделать из него первоклассного портного, а я… — Сова, вся трясясь выбегает из комнаты. Я выпиваю водку и направляюсь к выходу.

— Постой, не уходи, — слышу я голос Киры Николаевны из другой комнаты. — Я сейчас.

Она возвращается к столу уже припудренная, с твердо сжатыми губами и спрашивает:

— У тебя ствол с собой?

— Да!

— Дай. — Я достаю его и кладу перед Совой. — Я забираю эту пушку у тебя. Не возражай. Твое отношение к Лоре не лучше, чем мое к брату. Не много ты потратил времени и энергии, чтобы устроить девчонку на фабрику. А сколько за эти годы ты уделил ей внимания? Ты хоть раз с ней встретился? Ты поинтересовался, как, на какие шиши она живет?! Ладно, не вешай, парень, нос. Живи! У тебя жена, ребенок. Живи ради них.

— Кира Николаевна, возьмите и это, — я выкладываю перед ней на стол все, что вынул из тайника, — и похороните Лору по православному обряду. Она Кречетова Лариса Ивановна. Все!

Я выхожу на улицу, чувствуя такое отвращение к себе и такое желание напиться до чертиков, что тут же заворачиваю в первый попавшийся продовольственный магазин. Но подойдя к кассе, я не обнаруживаю в своих карманах ни рубля. «Что же, пойду к ребятам в молодежное кафе „Аэлита“. Все-таки я один из создателей его, — решаю я. — Не откажут, думаю, в беде!»

Утром, ничего не помня о вчерашнем, я просыпаюсь дома в своей постели. Нет, нет, я помню странный сон. В нем были лошади. Две лошади. Две скачущие по синему снегу Шарлинских холмов лошади. Снег, изорванный в клочья и перемешанный с землей, яростно летит из-под копыт этих лошадей. Молодая кобылица то становится на дыбы, то вдруг замирает и, напрягая шею, вытягивает к возлюбленному свою прекрасную, будто вырезанную из черного камня, голову. А конь внезапно бросается в галоп, уносясь от любимой, словно шаровая молния.

Марина прямо в постель подает мне крепко заваренный чай и бутерброд с толстым слоем сливочного масла, а потом спрашивает:

— Тебе очень плохо? Скажи! Что случилось? Может, я чем-то помогу. Когда тебя, пьяного, привели домой какие-то незнакомые мне парни, ты проклинал себя за то, что из-за страха за работу побоялся сам хоронить Стопарика.

Я, ничего не отвечая жене, выпиваю только чай и встаю с постели.

— Гена, не пей, пожалуйста, больше так. У нас же ребенок, — говорит Марина.

Я выхожу из дома. С похмелья меня мутит и бьет дрожь. На улице сырой туман. Снега мало. Он лежит грязный на обочинах мостовой и возле деревьев.

— Когда кончится эта гнилая зима, — зло бормочу я, а мозги таранит дурь. «Вот умирает Стопарик, и ничего не меняется. Солнце утром встает, а вечером садится. Сам человек ничего не решает. За него все решается, будто он вещь, предмет, камень. И изменить свою судьбу человечишко не в состоянии. Он, появившись на свет помимо своей воли, влачится по заранее намеченному ему пути, заканчивающемуся на кладбище.

Может, и мне пора выходить из игры?.. Идиот! Будто ты не знаешь, как бы ни жил человек, он всегда хочет жить еще лучше.

Жена просит, расскажи да расскажи, что случилось! А разве ей можно такое рассказывать? А если и начну рассказывать, разве она выслушает до конца? Разве поймет? И какой толк, что я сижу один, отгородившись от нее высоченным забором? А может, ей нужна помощь?

И что это на меня нахлынуло? Все это нытье! У меня есть сын, хорошая работа. Меня любит жена, и я ее люблю! Вот тебе и счастье. Что тебе еще надо? Видно, я слепой и не замечаю своего счастья, ною, жалуюсь неизвестно кому!

Да и что я могу сейчас? Только ныть. Я дом с выбитыми и вылетевшими от ветра и сквозняков стеклами, опутанный паутиной. Кроме внешней оболочки у меня ничего нет!

А был ли я хоть раз счастлив в жизни? Был и не раз. Я был счастлив всегда, когда мать пекла пироги. Пироги в духовке, а я с братьями уже жду, стою рядом с плитой. И вот мама вынимает их, и я с восхищением смотрю на пироги, румяные, веселые, красивые. И как же хочется дотронуться до них пальцем, чтобы получить капельку этого горячего счастья! „Не тронь, Гена! Они с жару! Руки обожжешь! Вот пироги отдохнут, тогда и есть будем!“ — „Разве пироги устают, что им отдыхать надо?“ — „А как же? В печке-то они пеклись, вот им и надо отдохнуть“. Мама накрывает пироги марлей, предварительно смазав их маслом, а я с братьями все хожу вокруг, и жду, и спрашиваю без конца, отдохнули пироги или еще нет…»

Глава XXIV

В Псков я выезжаю вечерним поездом. И на следующий день, уже в редакции областной газеты, с заведующим сельским отделом Борисом Травкиным, мощным мужиком, чем-то похожим на актера Жарова, решаю, в какой колхоз мне ехать. Травкин подходит к висящей на стене карте Псковской области и указывает на ней точку: отличное хозяйство, четыре колхоза в него влились, сейчас там строят животноводческий комплекс…

В одной из деревень, куда я приезжаю по подсказке Жарова, вдоль улицы тянутся крепкие бревенчатые дома, спускаясь к мосту. Возле некоторых ворот стоят запряженные в розвальни лошади, грузовые машины, бродят собаки, снег перемешан с навозом.

По улице зигзагом двигается веселая компания с гармонью. «Не для тебя ли в садах наших вишни рано так начали зреть?..» — поет парень, растягивая меха гармони, но тут же, поскользнувшись, падает. «Рано веселые звездочки вышли, — воет дальше ватага дурными голосами, — чтоб на тебя посмотреть».

— С родной деревней народ прощается, — слышу я сзади себя голос, оборачиваюсь и вижу небритого мужчину чуть старше сорока, в кирзовых сапогах, расстегнутом полушубке и солдатской шапке. — На центральную усадьбу всех перевозят. Душа разгула требует. Я Зотов Кузьма Николаевич, бывший председатель этого вот аукнувшегося колхоза, теперь бригадир. Сообщили мне о вас. Велели помочь здесь, а потом отвезти на центральную усадьбу.

Я тоже представляюсь.

С Зотовым я подхожу к одному из домов, из ворот которого выносят вещи, мебель, узлы с барахлом, выводят скотину, кидают в кузов грузовика нехитрые пожитки, наваливают на сани подушки, одеяла, одежду, посуду, сажают сверху ребятишек.

— Как интересно, — заинтересованно говорю я, — целая деревня переезжает на новое место.

Побродив еще некоторое время по селу, мы на газике Кузьмы Николаевича переезжаем на центральную усадьбу, где видим на площади бойкую барахолку. Торгуют всем чем можно: табуретками, стульями, столами, кроватями, конской упряжью, ведрами, корытами, патефонами, топорами, граблями, бочками, лопатами…

— Политэкономия в действии. Товар — деньги — товар, — комментирую я происходящее.

Однако переселенцы, выручив деньги за проданный скарб, отнюдь не торопятся, согласно классическим законам политэкономии, приобретать новые товары. Они несут деньги в гудящую многочисленными голосами столовую с гостеприимно распахнутыми дверьми, прямо тут же, рядом с барахолкой.

В сопровождении бригадира я вхожу туда. В воздухе плавает табачный дым, бабы сидят в компаниях с подвыпившими мужиками, слышатся разухабистая матерщина, песни, крики.

Работникам столовой это переселение на руку. Но основной вид «производственной деятельности» — щи и гуляш с макаронами — здесь выше всяких похвал. Пышная и румяная раздатчица щедро плескает мне и Зотову в миски по две поварешки густых наваристых щей, бросает по большому куску свинины и наваливает в тарелки по горке гуляша и макарон.

В гостиницу, которая все-таки оказывается здесь, я возвращаюсь затемно. В забронированный для меня номер я иду, перешагивая через вповалку лежащих в коридоре людей. В воздухе висит тяжелый дух. За мной кто-то еще входит в гостиницу:

— Места есть?

— На потолке, — отвечает дежурная.

— А где же спать-то? Глупость какая-то. Людей с мест сгоняют, а условий не создают, — говорит вошедший. — Нешто это правильно? Сперва условия надо строить.

Утром Кузьма Николаевич показывает строительство. Возводящиеся дома принципиально двухэтажные и похожи друг на друга, как близнецы. В центральной усадьбе нет изб-крепостей с тесовыми воротами и серых заборов вокруг огородов, садов, сараев и амбаров.

— Простите, — спрашиваю я, — а кто же строит эти дома?

— Как кто? — удивляется Зотов. — Сами колхозники.

— Но у них же здесь нет даже временного жилья, — говорю я.

— Уже есть, — отвечает Кузьма Николаевич. — В построенных домах мы в каждую квартиру по две семьи вселяем. А недавно и по три теснилось. Гостиница тоже используется. И, доложу я вам, животноводческий комплекс уже действует. Так-то!

— А если люди не захотят ехать сюда. Если на старом месте решат остаться?

— Считается, что неперспективны уже эти деревни. И в них отключается электричество, закрываются школы, детские сады и фельдшерские пункты. Их перестают обслуживать почты, сберкассы… Не захочешь, а поедешь, или совсем уходи из колхоза.

— Но ведь в вашем поселке не предусмотрены условия для содержания домашнего скота, птицы, — удивляюсь я. — Как же в деревне без коровы?

— У нас жизнь сельских жителей приравнивается к городской. Отработал восемь часов и свободен.

Мне начинает казаться, что в словах Кузьмы Николаевича есть что-то от пропагандистских газетных статьей.

— Кузьма Николаевич, сами-то вы лично, что думаете на этот счет, — неожиданно спрашиваю я.

Лицо Зотова становится очень серьезным и даже немного злым:

— Писать о сельском хозяйстве следует очень квалифицированно и очень честно. С учетом знания местных условий и традиций, специализации, климата и так далее. Или лучше не писать совсем. Это от себя лично.

На этом мы и расстаемся.

Я возвращаюсь в Москву, уже заранее зная, что не выполню редакционного задания. Не заезжая домой, еду к отцу. Во мне сидит какой-то звериный инстинкт. Всегда, словно щенок, я со своими трудностями, неудачами, болью ползу к родительскому дому. И родители, слабые, усталые и изношенные, кажутся мне всесильными. Пока есть родители — я защищен.

На мой звонок в квартиру никто не отвечает, и я открываю ее своим ключом. В прихожей ставлю на ящик для обуви свой командировочный чемодан, вешаю походный полушубок, снимаю сапоги, надеваю домашние тапочки и прохожу на кухню. Поставив чайник, я гляжу через кухонное окно во двор. Отец уезжает на работу раньше всех и возвращается также раньше всех. Вот и он, выходит из машины. Я иду в прихожую, открываю дверь, потом зажигаю в ней свет. Так и раньше, в детстве, я встречал его и следил с третьего этажа за тем, как он идет по двору.

Отец входит в открытые двери, лицо у него обеспокоенное.

— Что случилось? — ворчливо спрашивает он, снимая пальто. Я стою рядом и слышу запах отца. Этот запах я вроде бы стал уже забывать. Мы сидим на кухне, пьем чай, едим бутерброды с вареной колбасой. Отец что-то говорит о делах на автобазе, но я чувствую, что он ждет, когда я скажу, зачем пришел. И улучив момент, я ему все выкладываю. А в заключение говорю:

— Главный редактор ждет от меня фанфар, а я писать об этом не могу.

Отец молча встает, выходит в комнату и возвращается с конвертом:

— Прочитай! От тетки Прасковьи.

Я вынимаю письмо из конверта:

«Здравствуй дорогой Василий Максимович!

Весть не радостная у меня тебе. Кирилл, твой брат и мой муж, умер от разрыва сердца. Осталась я с твоей племянницей Леной одна. Не выдержало его сердце разбоя, который сейчас творится у нас.

Вася, не тебе рассказывать, сколько сил вложил мой муж, чтобы на выжженной дотла фашистами Шарлинской земле вновь возродить наше село, на ноги колхоз поставить. И сегодня не фашисты, а свои русские гробят нас. И нет для них преград. Не смущает их даже то, что здесь могилы наших пращуров. Вначале скотину у людей отбирали, налоги на сады вводили, кукурузу заставляли сеять, а теперь совсем из села гонят. Молодежь бежит, кто на стройку, кто в город. Школу мою тоже закрывают. Наверное, придется съезжать. Что дадут, какую, может, комнату, не знаю. С уважением Прасковья».

Я молча возвращаю отцу письмо. Он кулаком вытирает глаза:

— Нет теперь села, где я родился!

— Каждый свое гнет. Сталин свое, Хрущев свое, — рычу я, — а сельского мужика стригли как овцу, так и стригут, да еще с фокусами.

— Но! Но! — поднимается отец из-за стола. — Сталин порядок наводил! Кстати, тебе, журналисту, знать бы надо, что при нем большевистскому беспределу конец был положен и Конституция, с равными правами для всех граждан, при нем принята. Больше половины концлагерей, понастроенных бесами, было закрыто. А те, у которых руки по локоть в русской крови, разные там Троцкие, Губельманы-Ярославские да Тухачевские, создатели этих концлагерей и душегубок (кстати, перенятые Гитлером), свое получили. Я сам в органы пошел, чтоб отомстить за расстрелянного отца. И таких, как я, немало было. Да и как терпеть-то было, сынок, когда по указанию Троцкого перед православными храмами и в монастырях устанавливались памятники иуде и сатане. Какие надругательства над нашими русскими обычаями и традициями творились! А вот как Сталина не стало, снова церкви закрывают да рушат, деревни уничтожают по предложениям псевдоученых типа Заславской.

— Что сейчас, что тогда крестьянин — рабочий скот! — категорично заявляю я.

— Это ты брось! — смотрит на меня сердито, исподлобья отец. — Мой брат и другие мои родные-селяне в скотах не ходили! Они Россию кормили! А Хрущев ваш, если на то пошло, — троцкистский прихвостень!

— И это все, что тебе известно? — раздражаюсь я.

— Что мне известно, тебе в башку не вместить.

Отец еще ворчит, а я сижу, обхватив голову руками, и качаюсь из стороны в сторону. И вид у меня, наверное, такой несчастный, что отец, спохватившись, вдруг замолкает и, смущенно моргая, ерзает на стуле.

— Ну что ты! Что! Ты близко к сердцу мои слова не бери. А материал не подготовишь, шут с ним. С работы не выгонят. Ну! Сынок!

Я поднимаю голову, поворачиваюсь к отцу, смотрю в его глаза и пытаюсь прочитать в них что-то подсознательное и подлинное, что непременно должно быть там, а вижу только жажду человеческой ласки. Я обнимаю его, и он обмякает и приникает к моему плечу. Он теребит мой рукав и сопит в ухо…

Мой отец! Я всегда любил и уважал его как сын, а после того как прочитал записи, которые он передал мне, я преклоняюсь перед ним.

Как-то я приезжаю в родительский дом, и он вручает мне несколько папок со словами: «Здесь хранятся бумаги, представляющие особый интерес — для кого и почему, поймешь, когда прочитаешь, а также мои записки. Думаю, для твоей работы что-нибудь сгодится».

В этих бумагах я нашел такое, о чем следует пока помолчать, а вот заметки отца о работе в Тегеране я привожу лишь с некоторыми сокращениями.

«Во время войны с Германией наше радио и пресса приковывали внимание граждан только к битвам Красной Армии на суше, воде и в воздухе. И мало кому было известно о борьбе разведывательных организаций. Некоторые ее детали остаются нераскрытыми до сего дня.

Не один десяток лет минул после окончания Великой Отечественной войны, а многие наши победы так и не оценены по заслугам, да и народу неизвестны. Переиграть противника в Тегеране мы смогли благодаря способности русских к деятельности, которая требует не только строгой дисциплины и смелости, но и незаурядного воображения. К тому же нам помог и приобретенный опыт в борьбе с басмачами.

После того как нас доставили в Иран, я сделал все, чтобы мои люди не привлекали к себе внимания. В этих целях я использовал даже такие вещи, какие встречаются лишь в детективных романах — фантастические переодевания и фальшивые бороды. Одни из моих бойцов въехали в Тегеран как бедуины, верхом на верблюдах, а другие вошли как странники, идущие на богомолье.

К этому времени наши секретные службы уже завершали трудоемкую работу по выявлению немецких агентов, офицеров и инструкторов, проживающих в Тегеране. Если опустить детали этой операции, то внешне все проходило достаточно быстро и просто.

Секретный агент НКВД „Николай“, внедренный в действовавшее в Иране отделение Урало-алтайской патриотической ассоциации, созданной немцами из бывших наших соотечественников, знакомится с миловидной немкой Ренатой. Она держит свой ресторанчик, который посещают в основном европейцы, а точнее, нацисты. Начинается роман. Николай становится завсегдатаем ее заведения и своим для его посетителей. Как водится, у Ренаты есть и должники. Возлюбленный хозяйки берется ей помочь. Рената снабжает его адресами должников. Николай действительно помогает Ренате в решении ее проблем, но главное, он входит в близкие отношения с немцами и уже частенько делает визиты по их конспиративным адресам.

С отдельными, из выявленных Николаем, гитлеровскими агентами работают соответствующие службы. Как правило, они берут этих псевдодипломатов, тайных агентов и гестаповских головорезов в их же жилищах и доставляют в наше расположение. Там их раздевают догола, тщательно обыскивают одежду, осматривают тело, волосы и зубы, внимательно изучают документы. Кстати, немецкие агенты неистощимы в умении прятать чертежи, записи и т. д. Шпиона ни на минуту не оставляют одного. С ним всегда два, три сотрудника. Допросы ведут по особой перекрестной системе.

Благодаря аналогичным действиям других таких же „Николаев“ да „Аннушек“ у нас быстро накапливаются сведения о шпионско-диверсионном потенциале немцев в Тегеране, но, выполняя указания Москвы, мы ожидаем момента, чтобы сделать завершающий удар.

Неожиданно мою группу направляют в зону боев генерала Шах-Бахти с восставшими против Иранского правительства кашкайскими племенами. Это восстание организовано германской агентурой. Генерал при встрече со мной говорит, что его разведке известно о замышляющемся убийстве Сталина, Рузвельта и Черчилля. У одного из вождей кашкайского племени, молчание которого оплачено немецким золотом, нашли убежище самые опытные убийцы гестапо. Их цель взять „большой улов“. Они с шестью другими головорезами спустились на парашютах с германских бомбардировщиков близ Шираза.

После того как моя группа укрепляется полусотней отборных солдат Шах-Бахти и проводниками, мы направляемся в район Шираза. Проводники ведут нас тайными горными тропами и безлюдными пустынями, в обход человеческих жилищ, и на кашкайцев мы сваливаемся как снег на голову. Короткий бой и убийцы — эсэсовский майор Юлиус Бертольд Шульце и гестаповский штурмфюрер Мерц оказываются в наших руках. После подавления восстания кашкайцев в укрытии за высокими горами мы обнаруживаем два тайных аэродрома, построенных немцами для своих самолетов.

Наконец из Москвы дается команда о генеральной уборке Тегерана. Эту команду мы выполняем с большим удовольствием и изрядно очищаем город от гитлеровской швали.

Вернувшись с Тегеранской конференции в Вашингтон, Рузвельт на пресс-конференции в Белом доме рассказал, что немцы замышляли убить Сталина, Черчилля и его самого. Президент добавил, что они спаслись только благодаря тому, что Сталин вовремя узнал о подготовке покушения.

Рассказывая эту историю, Рузвельт с увлечением описывал, как он, прибыв в Тегеран, отправился в американское посольство — величественное, но плохо защищенное здание, находившееся на расстоянии полутора миль от города, — и там получил срочное письмо от Сталина. Письмо принес офицер НКВД. В нем было написано, что в городе много переодетых нацистских агентов и что гитлеровцы замышляют покушение на „Большую тройку“.

Сталин в этом письме приглашал Рузвельта в Советское посольство. И на следующее утро тот перебрался в него. Посольство походило на крепость, ощетинившуюся пулеметами и охранявшуюся отборными солдатами.

Мне льстит рассказ президента. Мне приятно читать и американскую прессу, высказывающуюся по этому поводу, и даже ту ее часть, которая явно недружелюбна по отношению к СССР. Она характеризует этот шаг Рузвельта как „похищение президента советским ГПУ“».

Глава XXV

Отец оказывается неправ! Меня увольняют из редакции. Я безработный, и этот мой статус не лучшим образом сказывается на моих отношениях с женой. А теща без церемоний высказывается по этому поводу:

— Твое увольнение из редакции привело к порче и затмению семейной жизни, которая у вас была счастливой. И этому все радовались! А во всех бедах виноваты твоя гордыня и твое самомнение. А теперь что? Дочь моя еле концы с концами сводит! Почему ты уперся и не написал об этой дурацкой деревне, как тебя просило начальство? Ты даже не прислушался к мнению очень важных лиц! И вот результат! Марина должна из-за твоего идиотизма во всем себя и ребенка ограничивать.

Я не слушаю чушь, которую несет Надежда Ивановна. Я разгадываю главную загадку жизни: отчего любят и отчего не любят?

Поначалу, когда меня увольняют из журнала, я совсем не расстраиваюсь. Я уверен, что жена поддержит меня. И даже если будут трудности, то мы вместе их преодолеем. Однако в наших отношениях с Мариной тут же начинает что-то угасать. Какая-то сила в нас обоих почти одновременно ослабевает. И я не знаю, где взять надежду. Я надламываюсь. Я начинаю сомневаться: а может, права жена, говоря, что я не ценю своего семейного счастья, не держусь зубами за свою работу, за свое положение в обществе как журналиста издательства ЦК ВЛКСМ? И это, как доходит до меня через подруг Марины, сказывается и на ее карьере. Марину не повышают в должности, хотя раньше обещали.

Я бросаюсь на поиски работы, обегаю издательство за издательством, редакцию за редакцией, и везде мне отказывают. А некоторые новомодные руководители-«либералы» мной играют, забавляются. Меня, как обнищавшего и оголодавшего, приглашают в рестораны Союза писателей, Союза журналистов, Дома искусств и всюду представляют как жертву борьбы за свободу творчества, за права журналиста. В конце концов я вынужден устроиться грузчиком в продовольственный магазин и таскать на своем горбу семидесятикилограммовые мешки с кубинским сахаром. Эта работа быстро приводит мой организм в соответствующую форму, и после стакана водки, который выдают грузчикам перед обедом, я остаюсь трезв как стеклышко, но эта работа приводит и к окончательному распаду мою семью.

Марина со мной разводится. Говорит она мне о разводе как-то затравленно. Развод по закону? Я без сожаления отношусь к разрыву гербовой бумажки. Вообще, какое дело государству до союза душ? Да и союза тел?

Но почему-то от последнего помахивания Мариной рукой без обручального кольца сердце мое сжимается, Так прощаются навсегда. И я даже не встаю, когда она уходит, остаюсь сидеть, как сидел. Постепенно появляются и отливаются трезво-мрачные соображения и уравновешиваются мои мысли. Опять, как в прошлые годы, я покрываюсь волчьей шкурой, и в голове часто мелькает: «Своя воля клад, да черти его стерегут!»

Однако у вещей и событий есть своя неумолимая логика, которая большинству из нас непонятна. В повседневной жизни людям никогда и не грезится, какие противоположные последствия вытекают из их будто бы правильных поступков. Вот и Марина развелась со мной, чтобы избежать несчастий, которые я якобы несу, а сама и не заметит, как снова выйдет замуж…

Чудо это или естественное развитие событий, но после развода все в моей жизни круто меняется. Заместитель главного редактора журнала «Сельская молодежь» Виктор Вучетич предлагает мне подготовить серию материалов о досуге на селе и, получив мое согласие, с ходу выписывает командировочные. Не успеваю я отписаться у него, как Олег Спасский, заведующий отделом журнала «Молодой коммунист», приглашает меня к себе и спрашивает:

— Ты еще коммунист?

— Пока не исключили. Выговором отделался.

— Тогда — тебе задание. Езжай на Братскую ГЭС и посмотри, какие проблемы там у молодежи. Понятно, с учетом специфики нашего журнала. У тебя критический склад ума, а это нам и нужно.

Так буквально в два-три месяца я снова превращаюсь в журналиста, который необходим и интересен.

И снова у меня на письменном столе пишущая машинка и стопка чистой бумаги. Я сотрудничаю с несколькими газетами и журналами, на телевидении тружусь над передачей «Клуб рабочей молодежи», пара театров готовит к постановке мою пьесу. Некогда передохнуть. Кроме того, я пишу истории заводов. Ныне руководитель чуть ли ни каждого московского предприятия хочет иметь издание, в котором бы отражалась история возглавляемого им хозяйства. Работа муторная, но она дает мне возможность зарабатывать на кусок хлеба, и даже с маслом. И я уже подумываю о покупке квартиры.

В свободное время я пропадаю в мастерской художника Виктора Заболоты. Его я знаю с детства. Он жил в нашем доме на четвертом этаже. Учился вначале в детской школе искусств, что на Смоленской, а потом в художественном училище. Высоко Заболота не взлетел. В хорошем зале он не выставил ни единой картины и не сумел организовать ни одной своей выставки. Не умеет он их себе устраивать. И в Союз художников его не приняли. Но Виктор от этого не страдает. Он живет мечтами и не восприимчив к насмешкам века. Заболота мало встречается с другими художниками, мало смотрит их картины и даже не стремится узнать, как там и куда развивается советская и западная живопись.

А куда бы она, живопись, ни развивалась — это никак не может повлиять на работу Заболоты. В магическом пятиугольнике, где все открывается и создается Заболотой, все пять вершин заняты им раз и навсегда: две вершины — рисунок и цвет, две вершины — мировое Добро и мировое Зло, как может видеть и понимать их только Виктор, а пятая — сам он.

Заболота пишет сразу несколько картин, оставляя и возвращаясь к ним вновь. Ни одну из них он не доводит до такой ступени, которая дает мастеру ощущение совершенства. Виктор даже не знает точно, существует ли такая ступень. Он оставляет их тогда, когда уже перестает различать в них что-либо, когда примелькается его глаз. Заболота оставляет их тогда, когда с каждым возвратом все меньше и меньше способен их улучшить, когда замечает, что портит, а не исправляет. Он оставляет их, поворачивая к стене и задергивая полотном. Картины от него отделяются, отдаляются, а когда Заболота снова свежим глазом взглядывает на них, восторг пробивает художника. Тогда он звонит мне. А когда я посмотрю, приглашает заказчика. И его творение навсегда покидает мастерскую.

Сегодня, полный внимания, я рассматриваю последнюю работу Виктора. Река. Стылая вода. Она имеет глубину, свинцово-прозрачная и очень холодная. Небо, не знающее солнца. Над рекой у обрыва изувеченное дерево, а снизу из ствола пробивается зелень.

— Это мы, это Русь, — говорит Заболота.

— Постой, Виктор! — возражаю я. — Кому нужна твоя страсть к крайним выражениям. У тебя, — говорю я, — что-то непомерное. А надо ли это сейчас?

— А Русь и есть непомерная, вечно в борьбе, вечно умирающая и вечно возрождающаяся! — злится Заболота. — А ты поддался Левитану и вслед за ним считаешь нашу природу и нас приятненькими, скромненькими, бедненькими, обиженными. А это далеко не так.

— Эмоции! — отрезаю я.

— Да это слышать невозможно!!! — гневается художник и потрясает руками. — Гена, ты заблудился. Мы — воины, бунтари, борцы. Мы противостоим злу! И за этой картиной у меня очередь. Людям нравится! А это говорит о том, что всем все понятно, кроме тебя.

— Так не бывает, — опять возражаю я. — Как ее воспринимать? Глядя на эту картину, иной человек скажет: «Братцы, кто кого формирует — жизнь человека, или стоицизм человека — саму жизнь?»

— Молодец! — кричит Заболота и обнимает меня. — Вот за это я тебя и люблю. Кроме тебя никто такого не скажет. Ты чувствуешь мои работы и понимаешь их глубже меня. — И тут же достает из заляпанного краской шкафчика бутыль из-под шампанского. — Это смородиновая настойка. Самогон — слеза, сам выгонял, три раза через противогаз пропускал. А смородина с собственной дачи. — После того как бутыль наполовину пустеет, Заболота встает и торжественно объявляет: — А теперь я тебе покажу вот эту картинку, а точнее эскиз. Недавно нашел. — И он выставляет передо мной портрет Марины.

Я помню его. Виктор писал этот портрет сразу после нашей свадьбы. Я тихонько провожу по портрету рукой, и во мне тонко начинает ныть разбуженное картиной чувство к жене. Как будто те места, которых я касался сейчас на портрете, — ее глаза, шея, волосы, — покрылись драгоценной пыльцой.

Я уже не один год живу без того, что отпущено мне на земле. Мне оставлены разум, есть убеждения. Я созрел до них. И забот об общественном благе по горло. Такова журналистская доля. А родной косточки — нет. И одна любовь Марины, которой я лишен, словно перевешивает весь остальной мир. Я хочу говорить и слышать от нее простые слова: «Любишь?» — «Люблю! А ты?», — сказанные взглядом или шевелением губ. И чтоб наполняли они мою душу тихим праздничным звоном. Сейчас, глядя на портрет, я не могу представить или вспомнить какой-либо недостаток моей бывшей жены.

Неожиданно для самого себя я вскакиваю со стула, хватаю пальто, шапку и, не прощаясь с Заболотой, выскакиваю на улицу.

«Мне надо домой, мне надо к жене!» — стучит у меня в мозгу. И передо мной появляется ступенька тумана. Туман перемещается. Я смотрю на него, и мне кажется, что сгусток тумана, пришедшего сверху, висит, как твердое тело, и постепенно приобретает ажурную конструкцию моста. Он тверд и неподвижен.

Видение столь явственно, что легко отличить его затемненную нижнюю сторону от боковой светло-песчаного цвета. Я вхожу на ступени, чтобы подняться на мост, но они ведут меня вниз. Внезапно туман рассеивается, и я оказываюсь в Новых Черемушках, неподалеку от своего дома.

И неожиданно для самого себя останавливаюсь. Куда я иду? У меня нет здесь дома. Постой, что-то с моей головой, а точнее, с памятью. Я растерянно оглядываю себя. На мне мое зимнее пальто с каракулевым воротником, под ним мой пиджак, мои брюки, рубашка. Все чисто, выглажено. И все же я пока не осознаю, зачем и почему я оглядываю себя. Видно, моя память срабатывает, но срабатывает как-то со скрипом, как-то нечисто срабатывает, и до меня не доходит сразу суть выдаваемой ею информации. И лишь через какое-то мгновение, как бы со стороны, в мой мозг вливается понимание того, что вся имеющаяся на мне одежда чистится, гладится и стирается лично мною. А жены у меня нет.

Но как же мой ребенок, мой сын Андрей? Я бросаюсь к телефонной будке и пытаюсь набрать когда-то свой номер, но сбиваюсь, путаю цифры. Господи! Что творится со мной? Наконец номер набран. Я слышу голос Марины и спрашиваю: «Ты будешь дома?» Она молчит. Но я чувствую, что она слышит и узнала меня, и говорю: «Я через полчаса буду». Трубка снова несколько секунд молчит, а потом отвечает: «Ладно».

В квартире ничего не изменилось. Я прохожу в комнату и сажусь в свое кресло.

— Чай будешь? — спрашивает Марина.

— Можно, — отвечаю я.

Она уходит на кухню. Из комнаты мне видно, как Марина суетится у плиты. Лицо у нее бледное, смытое какое-то, и на нем застыла маска вечного удивления. Да, она сильно изменилась. Поцеловать ее? Нет, лучше не надо. Да и губы у жены развыклые, слабые. И как утомлена! Ей, видно, плохо. Но что значит «плохо» для Марины, я не знаю. Неприятности в министерстве? Но ее работа в нем никогда меня всерьез не затрагивала. Марина наливает мне и себе чай и садится против меня.

— Наша семья, — завязываю я разговор, — обладала единственным, но несомненным достоинством, среди всех существующих доныне семей, она достаточно быстро распалась. А есть такие, в которых супруги мучают друг друга до сего дня. Правда, это вовсе не моя и не твоя заслуга. Это заслуга нашего замечательного времени, когда сроки, отпущенные на существование семьи, изумляют краткостью своего существования.

Я делаю глоток, ставлю чашку и внимательно вглядываюсь в свою бывшую жену. Но лучше бы я этого так откровенно не делал! В ответ на этот мой взгляд она говорит, глядя мне прямо в лицо:

— Трезвым ты не мог прийти? Хотя, надо отметить, и поддатый ты выглядишь прекрасно. Я бы даже сказала, шикарно. Личико свеженькое, румяное, ну прямо как помидорчик. Модный костюм, дорогое пальто. И интеллигентскую чушь несешь, как обычно. А вот твоего собутыльника Рощина вчера похоронили! На, читай, некролог в «Литературке».

Я, взглянув на некролог, возмущаюсь:

— Еще одного талантливого человека затравили!

— И как тебя хватает и пить, и писать? Гена, зачем ты пьешь?

— Зачем? — Я поднимаю голову, смотрю на Марину и, ухмыльнувшись, отвечаю: — Так, поговорить надо…

— С кем?

— С собственным прошлым… Которому я обязан своим настоящим…

— Зачем?

— Душу облегчить… Ты безбожница. Тебе не понять! А может, поймешь? «Интернационал» — гимн этот помнишь? Помнишь его первую строфу?

— «Вставай, проклятьем заклейменный…» — говорит Марина. — Как видишь, помню!

— А о чем эти слова, к кому они обращены? Понимаешь?

— Естественно, к пролетариям. Чего здесь понимать?

— Нет! Эта строфа обращена к падшим слоям человечества, и иллюстрацией этому служат слова из книги «Второзаконие»,[19] относящиеся прежде всего к иудеям: «Проклят всяк, не исполняющий всего написанного в книге сей».

— Старая песня! Во всех бедах человечества виноваты евреи. А тогда кто мы — идиоты, дураки?! Если нами они так манипулируют.

— Марина, не переводи разговор на уровень кухонного базара. Я хочу тебе сказать о выводах, к которым я пришел. Каким-то таинственным провиденциальным образом уже в первых же строках гимнов, девизов и политических манифестов содержится расшифровка реального сатанинского содержания этих документов. Именно это показывает история последних ста лет. Значит, черти есть!

— Вот что я тебе скажу! Ты допился до чертиков! И они тебе всюду мерещатся. Зачем ты все время у Заболоты торчишь? Ничего хорошего у этого националиста и пьяницы ты не получишь.

— Опять ты за свою бытовуху! Кстати, русские националисты не могут быть пьяницами. Они не пьют. Убеждения им пить не позволяют. Но продолжим о чертовщине. Знаешь поговорку: «Гони черта в двери, он придет в окно в образе праведника». Откуда она взялась? Между прочим, это сублимация. Черти есть, и оборотни есть, и лешие. А ведьмы и ведьмаки так на каждом шагу. И в одном ты права! Я действительно каждый день с ними дело имею. Я на грани больших открытий. Правда, мне для работы необходимы два условия. Первое — чрезвычайная, сверхчеловеческая концентрация на данном предмете. Второе — способность найти за частностями закономерность и сделать из этого практический вывод. Ни первого, ни второго условия у меня нет и не будет. Бросить журналистику я не могу, чтобы все внимание уделять разрабатываемой теме. Жрать надо! А за предполагаемые выводы меня засадят, самое малое — этак лет на десять.

— Чушь собачью ты несешь! Прошли те времена, когда за убеждения сажали!

— Если бы прошли, я бы не пил. Я говорю честно, теперь я пью, как самый последний алкоголик, — в одиночку. Я допиваюсь до одурения и начинаю разговаривать сам с собою. Часто я беседую и со своими предками. Нет, никто меня не поймет.

— Успокойся! Я тебя понимаю, но тебе надо обратиться к психиатру.

— Да пойми ты! Ведьмы и ведьмаки — это порождение зла, социальная зараза и паразиты, поклонники отвратных и непристойных убеждений, приверженцы наркотиков, яда, шантажа и других ползучих преступлений. Они поднимают ссоры, ревность, споры, сердечные разногласия. Их пагубная деятельность простирается от семейных неприятностей и столкновений до самых серьезных преступлений. «Нечистая сила как политический фактор» — нравится тебе такое название?

— Идиотское!

— Ничего ты не понимаешь! Слушай, что говорил папа Иннокентий VIII в 1484 году. Может, поймешь! Я не передам все дословно, но суть скажу. Ведьмовство всегда было и будет политическим фактором, поскольку оно приводит к столкновениям наций, к анархии и революции. В результате ведьмы и ведьмаки являются постоянной опасностью и для настоящего времени. Они опасны для всякого упорядоченного общества.

— Ты меня уже достаешь своей бесовщиной. Еще немного, и я сама стану по отношению к тебе ведьмой!

— А ничего другого я от тебя и не ожидаю! Но знай, нечистая сила сначала способствовала анархии в царское время, а потом участвовала в Октябрьском перевороте. Ленин, готовя революцию, клеймил жестокость царского правительства. Но как только пришел к власти, за первых три года перестрелял больше людей, чем династия Романовых за триста лет.

— Хоть что-то святое в тебе есть? Ты же коммунист, хоть Ленина-то оставь в покое!

— Да, я коммунист, а не большевик. Коммунисты — созидатели, а большевики — ведьмаки. Старая большевичка Землячка совместно с Бела Куном заправляла три года крымским ЧК так, что Черное море покраснело от крови. Подавая пример, она собственноручно расстреливала пленных белогвардейцев. Ленин добился власти, а пятьдесят миллионов заплатили за это своей жизнью в организованной этим ведьмаком братоубийственной войне.

— Как был ты упрямый, как осел, так и остался. Ничто тебя не меняет. Пока свое не выложишь, не замолчишь.

— Да, не замолчу. Слава богу! Настало время, и сподвижники Ленина и Троцкого поплатились. Пришла великая чистка, и все ведьмаки и ведьмы — старые большевики герои революции, руководители партии и правительства — вчерашние палачи, как враги народа, были расстреляны.

— Ну, а при чем здесь наши дни? — раздраженно спрашивает Марина.

— При том, — отвечаю я, — если советская власть — упорядоченное общество, то теперь потомки Троцкого, Бухарина, Гайдара и других ведьмаков, короче нечистые силы современности, будут заниматься революцией против нее.

— Хватит, Гена! — резко заявляет моя бывшая жена. — Я устала слушать твой бред. Я чувствую, мне самой придется заняться твоим лечением. И я им займусь! Давай лучше поговорим о твоем нормальном творчестве, а не об этой бесовщине, которую ты несешь. Я прочитала твою последнюю статью в «Комсомолке». Здорово, интересно! Подписана она, правда, Г. Васильев. Хочешь спрятаться от алиментов? Но это смешно! Неужели я твой стиль не узнаю? Да и расшифровывается твой псевдоним просто — Геннадий Васильевич.

— Андрей скоро придет из школы, могу я его подождать? — перебиваю я Марину. «И чего меня понесло? — думаю я. — Ни с того ни с сего разоткровенничался!»

— Нет смысла. Он звонил и сказал, что после школы поедет к дедушке с бабушкой, как обычно.

— Почему ребенок ездит на транспорте один? — возмущаюсь я.

— Его что, всю жизнь сопровождать? Парню двенадцать лет.

«Моему сыну двенадцать лет?!» — восклицаю я про себя ошарашенно.

— Пойдем в воскресенье вместе с Андреем в театр, — предлагает Марина.

— Воскресенье… Это реинкарнация души… Перевоплощение души страданием, как говорил Достоевский.

Марина встает.

— Ты кого-то ждешь? — с нездоровой заинтересованностью спрашиваю я.

— Естественно, мужа. Минуту, я тебе пару бутербродов сделаю.

Я остаюсь сидеть в кресле обескураженный и потрясенный, глядя на самого себя в зеркале трюмо. Лицо у меня искажено страданием и мукой от непонимания происходящего. Мне кажется, что мое сознание кто-то скручивает, как веревку, и за нее тянет меня. Но куда? Неожиданно я исчезаю, и в зеркале появляется другой человек, похожий на меня лицом и фигурой, как две капли воды, и одежда на нем такая же. А вот ноги у него с копытцами, как у козла. Я вскакиваю с кресла и бросаюсь к трюмо с криком:

— Черт! Зачем тебе нужен мой облик? Это ты, сволочь, калечишь мою жизнь?! — И мой кулак вдребезги разбивает стекло, а я машинально зажмуриваю глаза от осколков. Когда же я их открываю, то вижу одни сатанинские рожи. Они склоняются надо мной. Первая, особенно противная, рожа говорит:

— Интеллигентик — и в КПЗ! Говорят, он к своей бывшей жене домой завалился и драку устроил. Нынешнему ее мужу морду набил. Чего с ним делать-то будем?

У второй рожи нет передних зубов, и она шепелявит:

— Брошим его пока к параше, а когда очухается, штанем решать.

И тут я вижу моего двоюродного брата Володьку Самосудова, капитана милиции:

— Я сейчас тебе так брошу, что последних зубов лишишься. Аккуратненько берите его и несите во двор к машине.

— Что этот, шишка большая?

— Еще какая! За неуважительное отношение к этому телу любой срок схлопочет. Поняли, слизняки! Несите.

Затем передо мной начинают мелькать лица врача, отца, братьев, а потом появляется мать, и мне становится хорошо и спокойно.

Я вскидываю руки и кидаюсь вверх. Опьянение полетом овладевает мной, и больше нет никаких мыслей, никаких проблем. Я осознаю только себя, словно я теперь тот, кем должен быть от рождения. Я — бессмертная, свободная душа, не отягощенная никакими заботами плоти. Жизнь моя — полет, и другого смысла в ней нет! Я теряю счет времени. Я лечу и знаю, что никогда не устану, потому что вечное не может устать от бессмертия. Машинально я меняю направление и не думаю о том, куда лечу, далеко ли. Меня овеивает и озаряет Хоро. Я смотрю прямо на заходящее светило и вижу линии мира — флюоресцирующие белые линии, пересекающие все вокруг. Я поворачиваюсь, исследуя чрезвычайно новый для меня мир: линии видимы и устойчивы даже в обратном от Хоро направлении.

Неожиданно все исчезает. Исчезает ощущение верха и низа, вообще исчезает ощущение пространства. Земля и небо исчезают. Подъем и спуск теряют всякий смысл.

Я чувствую на своем лице ледяные пальцы, которые притрагиваются к моему лбу, затем к глазам, носу. Я цепенею от этого прикосновения. Какой странный сон! Сон? А может, это явь! Мысли мои бегут все быстрей и быстрей, я и сам их подгоняю. Не нужные мне я напрочь отшвыриваю. И специально сворачиваю в забытые, а может, и совсем мне незнакомые закоулки мозга, где и нет-то ничего, кроме подсознания, но я роюсь и там. Иногда мне приходится отплевываться от противной мелочи, плавающей в башке, словно тополиный пух, и норовящей захватить мое мышление. Вот мне попадается Ницше, ненавидящий христианство. Он пишет «По ту сторону добра и зла». Еще один художник-модернист Пабло Пикассо. Хитрый мазилка зарабатывает на своей мазне миллионы. Коммунистический попутчик держит любимую козу в своей роскошной вилле. Ну как же, а рядом Гойя. Этот рисовал нормально, а потом стал «прогрессировать» — потянуло на бои быков, к нечистой силе. Начал смаковать ужасы войны. По содержанию — болезненный, оголенный натурализм, по форме — ранний модернизм. А с медицинской точки зрения — типичный прогрессирующий мозговой разжиж. Поджав ноги, в деревянном корыте сидит Нострадамус. Тоже мне жрец, одурманивается содовыми парами и плетет какие-то вирши по поводу конца света.

Я карабкаюсь все дальше, все глубже незнакомыми мне маршрутами, делаю какие-то крюки. Я хочу найти того, чьи ледяные пальцы только что ползали по моему лицу. И вот фонарик памяти в какой-то отмирающей из-за ненадобности и уже не пульсирующей части мозга высвечивает что-то несообразное, похожее одновременно и на животное и на человека.

И в этот момент звонит телефон. Я снимаю трубку.

— Алло, Гена, ты? — слышу я женский голос.

— Да! С кем я говорю?

— Это я, твоя знакомая Макошь. Извини, что обращаюсь по телефону. Много работы и совершенно нет времени для личной встречи. Скажи, ты уже чувствовал присутствие того, кто занял твое место?

— Еще как! У него мой облик.

— А где его логово?

— Точно не знаю, но догадываюсь.

— Я думаю, его надо искать в юрском периоде. Почему ты такой невнимательный? Я же тебя предупреждала об опасности. Неужели ты не обратил внимания на нож в посудомойке? Он торчал в сливной решетке вверх лезвием. Ты же чуть на него не напоролся. Постарайся хоть не потеряться и не заблудиться во времени!

«Странный звонок, — думаю я. — Может быть, это дурацкая шутка. А может, у меня и в правду была белая горячка?! А такие вот звонки — ее остаточные явления?» Близкие толкуют, будто я из нее только что выкарабкался. Мама же по этому поводу ничего не говорит. Она меня только просит не работать так много:

— Переутомился ты, сынок, сильно перенервничал. Столько на тебя в последнее время свалилось!

Живу я отдельно от всех. Я купил себе квартиру. Моя квартира уютная и удобная. Как славно иметь квартиру, где можно отдохнуть, расслабиться. Одиноким я себя не чувствую нисколько. Наоборот, я свободен, я опьянен свободой, которой никто и никогда не сможет меня теперь лишить.

После того как после болезни я приступаю к работе, происходят два неординарных события. В среду, как обычно, я захожу к главному редактору альманаха «Подвиг» Мариинскому, чтобы сдать готовые рецензии, и он знакомит меня с заместителем министра культуры России Василием Михайловичем Стригановым, который находится в его кабинете. Когда мы с Василием Михайловичем выходим в коридор, он говорит:

— Мариинский мне сообщил, что вы на вольных хлебах, так?

— Да, — отвечаю я.

— Ну и как. Много зарабатываете?

— Нормально! А почему вас интересуют мои доходы?

— Виды имею. И у Мариинского я не случайно. Как вы выглядите со стороны, хотел посмотреть. Я вас приглашаю на работу в министерство культуры. Что думаете по поводу моего предложения? Мне о вас Мелентьев, наш нынешний министр, рассказывал. Помните своего бывшего директора издательства «Молодая гвардия»?

— Естественно, — отвечаю я.

— Он мне говорил о вас как о прирожденном лидере, организаторе. Вы, по его словам, став комсомольским вожаком этого издательства, за год раскрутили молодежь. А недавно я попросил своего помощника подобрать ваши публикации. И не только те, которые идут под фамилией Якушин. — Стриганов хитро усмехается. — Неплохо, очень даже неплохо! А по поводу зеленоградской овощной базы, — Василий Михайлович хохочет, — высший пилотаж.

— Спасибо! Но меня за этот высший пилотаж чуть из партии не исключили! — отвечаю я.

— А в чем причина? — удивляется Стриганов.

— В горкоме партии, где рассматривалась эта статья, сказали, что я необъективно и предвзято истолковываю события.

— Но все обошлось, как я понимаю?

— Обошлось, но нервы потрепали.

— Вот что, Якушин, — хлопает меня покровительственно по плечу Василий Михайлович, — я беру вас под свою опеку и обещаю интереснейшую работу! Согласны?

— Согласен, — усмехаюсь я, — но на мне висят два незаконченных дела. Работы там на полтора-два года.

— Будете сочетать. Пару библиотечных дней в неделю вам достаточно?

Я соглашаюсь.

А второе событие — встреча с Владимиром Алексеевичем Чивилихиным. Мой друг Вадим Рыковский, ответственный секретарь газеты «Советская культура», приглашает меня в субботу в ресторан Дома журналистов:

— Закажем раков, возьмем по паре кружечек пивка, — сладостно поет он в телефонную трубку. — Мы так мало с тобой видимся.

В ресторане у сотрудников этой газеты свой столик, и когда я вхожу в зал, то вижу, что Вадим за ним не один. С ним мужчина средних лет в очках, с залысинами на лбу. Раки и пиво на столе.

— Познакомься, Гена, — представляет он мне его: — Володя Чивилихин из «Комсомолки». Денежный человек, за «Клавку Иванову»,[20] да «Елки-моталки» премию Ленинского комсомола отхватил.

Я моложе и Рыковского и Чивилихина, но не чувствую себя не в своей тарелке. Наоборот, я с ходу включаюсь в беседу, которую они начали еще до моего прихода. Тема их разговора меня давно волнует. Владимир Алексеевич делится своими задумками о публикации серии своеобразных репортажей из минувшего века.

— Возьмите Козельск, — говорит он, — лесной городок Северской земли. Степняки, обладавшие огромным опытом штурма самых неприступных твердынь того времени, не могли взять его сорок девять дней! И по справедливости Козельск должен бы войти в анналы мировой военной истории наравне с такими ратоборческими гигантами, как Троя и Верден, Смоленск и Севастополь, Брест и Сталинград. Но об этом событии мало кому известно. И виноваты в этом мы, журналисты, писатели. Скажи, Вадим, положа руку на сердце, будешь ты пробивать мои материалы на эту тему у себя?

— Володя! Я то — буду, а выше… — сразу как-то сникает Рыковский.

— Товарищи, — вступаю я в разговор, — как известно, точкой отсчета российской государственности считается призвание варяжских князей, начало на Руси династии Рюриковичей. По этому поводу проводятся торжества, юбилеи. Это дурь какая-то. Вообще обращение к этой дате, на мой взгляд, является ущербным для русского человека! — горячусь я.

— Не горячись, Гена! К чему заводить этот разговор? Он ни к чему не приведет. Сейчас же у нас за столом появятся «норманисты» и «псевдопатриоты», — смеется Чивилихин. — Спор по этому вопросу длится с восемнадцатого века.

— Я убежден, что началом Российской государственности надо считать 25 июня 860 года! — почти кричу я, вскочив со стула. — Я имею в виду фактическое, дипломатическое признание русского государства Византийской империей и всеми крупными государствами того времени.

— Гена, давай все по порядку, — успокаивает меня Вадим. — Лично я ничего не понимаю. Начни с отправной точки, с причала.

— В Брюссельской библиотеке хранятся византийские рукописи одиннадцатого тринадцатого веков и так называемая Хроника Манасии. В ней перечень римских и византийских императоров и комментарии к событиям, при них происходящим. Так вот, после имени византийского императора Михаила III следует сообщение о том, что при нем 18 июня 860 года произошло нашествие Руси на Византию. Есть и дата окончания нашествия и заключения между Русью и Византией договора «мира и любви» — 25 июня 860 года. Понятно?

— Теперь понятно, — улыбается Владимир Алексеевич. — Я слышал об этих документах, но в руках не держал. А откуда у тебя такие сведения?

— Из Института истории, — отвечаю я. — Знать надо, с кем дружить. Кстати, ни русские летописи, ни Византия не знали ни Киевской, ни Новгородской Руси, а знали лишь одно государство — Русь. Кроме того, эти рукописи дают сведения о ежегодной уплате дани Византией Руси за мир и покой. Правда, мы эту Византию раз пять долбали и до 860 года, за то что она нам дань вовремя переставала платить.

— Это что же получается, — возмущается теперь Рыковский. — Мы сильные да умные, всем миром признанные, победили Византию, а через два года забрались на дерево и хвост себе обезьяний отрастили? Ведь Византию того времени могло победить только мощнейшее государство, где есть подчиненная государственной власти армия. И это все вдруг пропало? Есть над чем задуматься! Честно говоря, я ничего не знал о хрониках Манасии…

За разговором мы забываем и о пиве, и о раках, и вспоминаем только тогда, когда Чивилихин поднимает свою кружку:

— Друзья, я рад, что мы единомышленники! Вадим, вопрос моих публикаций не снимается. Я предлагаю организовать группу лекторов из серьезных специалистов и начать курс лекций в музеях, домах культуры, школах. Может, где-то удастся открыть клубы любителей русской истории. Я надеюсь, что вы подключитесь к этому. Ну, мужики, за историческую правду!

Приблизительно через месяц после разговора со Стригановым я выхожу на работу в министерство, где более года служу старшим инспектором. И только после того как я осваиваю чиновничьи премудрости, меня назначают ответственным секретарем междуведомственной комиссии по культурному обслуживанию строителей Байкало-амурской железнодорожной магистрали. А через месяц я оказываюсь на БАМе.

Глава XXVI

К строителям меня доставляют на военном вертолете. Снег еще не выпал, и поселок бамовцев с его щитовыми некрашеными бараками, мусорными ящиками, дощатыми уборными кажется мне грязным, неопрятным и каким-то удручающе унылым. В столовой перед ужином появляется маленький неопределенного возраста человек, которого все присутствующие встречают аплодисментами и криком:

— Зюзя, Зюзя у нас!

Он объявляет, что привез кинофильм «Доживем до понедельника». На фильм я не остаюсь, так как сильно устал в дороге. Я падаю на кровать крохотной комнатушки общежития, которую мне выделили, и мгновенно отключаюсь. А утром ко мне заявляется здоровенный квадратный парень и представляется:

— Начальник комсомольского штаба Владимир Рыбин.

С ним заведующая районным отделом культуры Зоя Агафонова, женщина лет двадцати пяти, вчерашний Зюзя — киномеханик и Игорь — шофер, недавно демобилизовавшийся солдат, одетый в бушлат и кирзовые сапоги.

Рыбин объявляет, что этой компанией на автоклубе мы поедем по объектам строительно-монтажного поезда, который называется СМП, а затем поясняет:

— Товарищ Якушин, вы будете заниматься своим делом, а мы показывать кино и давать концерты. Зоя у нас певица. Конечно, если вам, Геннадий Васильевич, потребуется что-то, мы всегда поможем. С начальником поезда Анатолием Яковлевичем Лапицким встреча у вас состоится по итогам поездки.

Дорога стелется между сопок. Километров пять она ровная, укатанная. Игорь правит легко, будто вовсе не правит. Положил свои ладони на баранку и напевает. Густой шлейф серой пыли клубится за автоклубом. Лимонно-желтым огнем горит тайга. Осень опаляет сопки, вкрапливает в золотистый разлив берез огнистые пряди осинок и рябины.

Но вскоре дорога делается узкой. Со встречными машинами мы едва разъезжаемся. Наш шофер несколько раз съезжает на обочину, в марь. Хорошо, что оба моста ведущие, и Игорь вновь вылезает на проезжую часть с помощью «передка».

«Интересны они, бамовские дороги, — думаю я, — пыль и грязь на них легко уживаются вместе».

Впереди показывается перевал, а дальше с одной стороны скала, с другой — обрыв. Появляется встречная машина. Ей положено нас пропустить. Она съезжает на край обрыва и тут кузов ее начинает крениться.

— Стой, сорвешься! — кричит наш шофер, лихорадочно дергая ручной тормоз. Пулей он вылетает из кабины и мгновенно, выдернув откуда-то трос, подскакивает к продолжающей медленно сползать машине и накидывает петлю на крюк. Еще секунда-две, и Игорь уже в своей кабине, включает передачу и дает задний ход. Струной натягивается трос, и машина медленно ползет от обрыва.

Перевал позади. Теперь мы съезжаем на обочину. Натуженно гудя моторами, сплошной вереницей идут самосвалы на отсыпку полотна под магистраль.

Уже затемно мы приезжаем в пятерку, то есть в пятый отряд. Нас дружественно и с радостью принимают. Строители собираются в кают-компании, то бишь столовой. На стол ставится ведро крепкого ароматного чая. Зоя берет гитару и, сосредоточенно склонившись над ней, поет о том, что осталось у бамовцев в недалеком прошлом. Она поет о шумном мире, где есть кино и театры, где по вечерам горят в удобных квартирах голубые экраны и неистовствуют болельщики на захватывающих хоккейных матчах. После пения Агафоновой никому не хочется говорить, мудрствовать, решать мировые проблемы или просто болтать языком.

За ужином Зоя едва прикасается к еде. Она молчалива, подавлена, бледна и лишь горят ее заострившиеся скулы. На другой день мы едем к следующему отряду. Дорога хуже вчерашней. Нас трясет, швыряет из стороны в сторону, а потом мы останавливаемся перед мостом. Он разрушен. Выйдя из машины, мы видим вывернутые, а частью разметанные деревянные быки, сметенный волнорез и проломленный настил.

— Что скажешь, Игорь? — обращаюсь я к шоферу.

— По мосту проехали недавно «Магирусы», — отвечает Игорь. — То, что они благополучно прошли, свидетельствует и о его надежности и о том, что он вконец разбит.

— Мне кажется, что необходимо возвращаться, — говорит Рыбин. — Ничего страшного не случится, если мы на этот объект не попадем.

— Ну, если так рассуждать, — возмущается Зюзя, — так черт знает до чего дойти можно! — И смотрит на часы. — В нашем распоряжении сорок минут. Люди же на киносеанс придут. Надо ехать!

— Да вы что, всерьез?! — повышает голос начальник штаба. — У нас же представитель министерства. Я за него головой отвечаю.

— Вот этого не надо! — жестко заявляю я. — К комсомолу в данный момент я отношения не имею.

Зоя трубочкой вытягивает губы и обращается к Игорю:

— А как твоя интуиция?

— Значит, вопрос стоит так: или приехать вовремя, или повернуть назад, — и садится в кабину.

Машина трогается, а мы остаемся на берегу. Доски начинают угрожающе грохотать, едва Игорь въезжает на мост. Посреди настила кое-как забитая пробоина. Между огромными щелями зияет пустота. Я гляжу под мост. Там перекат. Внизу река, пенясь и клокоча, переваливается через гряду валунов. И тут до меня доходит, что, если машина свалится, то не в воду, а на камни. Я кричу:

— Стой!

Но поздно. Автоклуб бешено мчится вперед. Доски прогибаются под колесами, трещат, разметываются в стороны. Под машиной пусто! Но она не падает, а пролетает над образовавшейся дырой, над беснующейся рекой, ударяется всеми четырьмя колесами о настил и катит по нему, успокоительно погромыхивающему, до другого берега. Мы, как зачарованные, смотрим ей вслед. Не знаю, правда, чувствует ли сам Игорь наши восхищенные взгляды.

Мы объезжаем почти все объекты, и впечатления о жизни строителей, их быте, культурном обслуживании у меня далеко не лучшие. А тут еще инцидент. После одного из выступлений Зои я провожаю ее до вагончика, где она размещена. По дороге мы говорим о ее работе, творчестве. В вагончике горит свет.

— Странно, мне сказали, что девчата двое суток будут работать на объекте. Где же мне ночевать, если они вернулись? А я еще хотела помыться, — теряется Агафонова.

Я толкаю дверь и вхожу в вагончик. В нос ударяет запахом грязных портянок, немытого тела и чего-то еще. Перегаром, что ли, или какой-то парфюмерией? У рукомойника спиной ко мне бреется парень. А на одной из кроватей валяется здоровенный верзила в расклешенных брюках, свитере, драных шерстяных носках, и курит, сбрасывая пепел на пол. Прошлый жизненный опыт подсказывает мне, что эта пара — не лучшие представители человечества. Лежащий на койке малый узколоб с приплюснутым носом и щелочками глаз — типичный бич, а худенький у рукомойника — шкет при нем. Мгновение — и я превращаюсь в того, кем был лет этак двадцать назад. Внутри меня все напрягается, ощетинивается, но говорю я очень вежливо:

— Здравствуйте! Прошу прощения, но это женское общежитие.

Парень у рукомойника молча продолжает бриться, растягивая кожу пальцами. Лежащий на койке тоже не отзывается.

— Это женское общежитие, — повторяю я.

— А где же они? — вдруг поворачивает голову в мою сторону верзила.

— Кто? — наивно переспрашиваю я.

— Как кто? Женщины! — хохочет он.

— За дверью, — вежливо отвечаю я.

— Так зови! — приподнимается он на кровати. — Сколько их?

— Одна.

— Ниче! Хватит и одной. — Похохатывает шкет.

— Мне кажется, вам следует покинуть вагончик, уступив место женщине, — уважительно обращаюсь я к бичу.

— Один, значит, хочешь попользоваться. Это не соответствует кодексу строителя коммунизма. А ты, я думаю, партийный!

— Да, я партийный, — уже без игры жестко отвечаю я.

— Вот видишь, угадал, — ухмыляется верзила, не чувствуя перемены в моем голосе. — Так что забирай свою бабу, которая у двери, и мотай.

Я вяло подхожу к его койке, неожиданно для бича рывком переворачиваю ее, и тот катится по полу. В секунду малый упругим кошачьим прыжком вскакивает на ноги.

— Ну, падло, ты сам напросился! Я тебя сделаю!

Давно я не дрался. И мне хочется драки. Я чувствую силу своих заматеревших мышц. Мои глаза уже жгут противника. Мои зубы клацают, готовые вцепиться в глотку верзиле. Я жажду его крови! Но я не упускаю из вида и шкета, чтобы не всадил мне в спину заточенный какой-нибудь напильник.

И вдруг бич, хекнув, ударяет меня в пах, но я вовремя сгибаюсь и успеваю принять ногу противника, как вратарь мяч. Я резко выпрямляюсь, дергаю его ногу вверх и опрокидываю навзничь. Бич грохается затылком об пол и хрипит:

— Наших бьют…

Шкет с пронзительным шпанистым визгом кидается на меня и тут же, получив прямой удар, а затем в солнечное сплетение, сползает по стене на пол и затихает. Верзила ползет прочь, скуля и хватаясь за голову, но подобные трюки мне известны с детства. И когда бич вскакивает, я перехватываю его на взлете ударом в челюсть, а затем для крови бью по сопатке. Верзила корчится на полу. Одного за другим я выталкиваю их на улицу. И когда шкет скатывается с лестницы на землю, я вижу бегущих к вагончику парней и заведующую районным отделом культуры. Я быстро застегиваю пальто на все пуговицы, поправляю шапку, с силой выдыхаю из себя воздух, уравновешивая дыхание, и вновь принимаю обличье чиновника. Зоя, вся взъерошенная, подбегает ко мне:

— С вами все в порядке? Они вам ничего не сделали?

А парни, влепив бичам еще по паре оплеух, куда-то уводят их.

— Может, я чайку поставлю, — говорит взволнованно Агафонова. Я благодарю Зою и ухожу.

Встреча с начальником СМП Лапицким, полноватым мужчиной средних лет в мятом костюме и несвежей рубашке, которому я докладываю о предварительных итогах командировки, удовлетворения мне не приносит.

Вначале Анатолий Яковлевич, как бы для затравки, отпускает парочку острот касательно «затеянной мной» вчерашней драки и делает мне в связи с этим ряд замечаний. Потом разъясняет мне общее положение дел на строительстве магистрали, касается роли, которую играет его собственный участок. Но как только я врезаюсь в монолог начальника СМП, в его голосе мгновенно начинает звучать скука, подкрашенная, правда, элементарной вежливостью. Я, надеясь пробудить у Лапицкого интерес к себе, спрашиваю:

— Анатолий Яковлевич, а вы знаете, что все мосты на вашем участке разрушены?

— Спасибо за сообщение, — спокойно отвечает он.

— Как-то очень легко вы относитесь к моей информации, товарищ Лапицкий. Там полная хана! — с металлом в голосе говорю я.

По виду Анатолия Яковлевича не скажешь, что он каждый день встречает ответственных секретарей всех ведомств, строящих БАМ, но в ответ на мой выпад он едва кивает головой и, расплываясь в приветливой улыбке, отвечает:

— А чего с ними возиться? Мосты временные. Строительство наше еще в пятилетку не входит, живем подаяниями добрых дядюшек из министерств да молодежным энтузиазмом. Если станем временные мосты капитально строить, вылетим в трубу.

Такое отношение начальника СМП к моему докладу и лично к моей особе меня раздражает. Получается, что все, о чем я говорю, по мнению этого типа, лишено всякого смысла.

— Анатолий Яковлевич, техника гробится, — нервно бросаю я, — люди гибнут.

— Вы знаете хоть об одном погибшем? — кисло сложив губы, спрашивает Лапицкий. «Странное дело, но я за всю поездку действительно не слышал ни об одном случае гибели людей». — Ну, а техника, техника страдает, спору нет, но все равно это выгоднее, чем строить капитально мосты.

Я уже на взводе, и теперь для меня важно закончить разговор хотя бы с небольшим перевесом. Это же моя первая командировка в должности государственного чиновника.

— Надеюсь, я вам еще не надоел? — ехидно спрашиваю я Анатолия Яковлевича. — Мне, по прошлой журналистской деятельности, не раз приходилось встречаться с людьми, не желающими принимать близко к сердцу положение дел в собственном хозяйстве, — заканчиваю я с саркастическим смешком.

Однако Лапицкий смотрит на меня откуда-то издалека. Его спокойный взгляд заставляет меня чувствовать себя маленьким, суетливым и глупым. Это для меня нестерпимо, и в то же время мне крайне неловко.

— Я думаю, что строительство пойдет лучше после представления вами высокой комиссии справки о состоянии дел на БАМе, — ерничает Анатолий Яковлевич. — Но учтите, Геннадий Васильевич, — теперь уже позевывая и прикрывая ладонью рот, продолжает Лапицкий, — Россия всегда так строит, любое свое дело вершит на краю возможного. А может, так и надо — русским людям необходимы перегрузки. — Начальник поезда встает, бросает на меня проницательный взгляд и на прощание кивает.

— С царя батюшки должностные человечки спекулируют на русских, — ворчу я, идя, убитый, от начальника СМП. — Погубил некий гусь дело — русский мужик виноват, пьяница и лентяй. Нет у людей нормальных условий — работают и живут в холоде, голоде. Ничего — они русские, все выдюжат. А почему вы, товарищ Лапицкий, за русских людей решаете, что им необходимы перегрузки, нужна работа на краю возможного?

Перед отъездом я встречаюсь с киномехаником и, между прочим, завожу разговор о заведующей районным отделом культуры Зое Агафоновой.

— Я о ней все знаю, она же моя начальница, — говорит Зюзя. — Агафонова, как вы, наверное, и сами заметили, равнодушна к материальной стороне жизни. Она иногда даже не замечает, что ест, а может и вообще не есть. С гибели мужа и сына у нее все и началось. Пару лет назад ее муж с трехгодовалым сыном отправился на теплоходе в Астрахань, хотел погостить во время отпуска у отца с матерью, сыном похвастаться. А судно, на котором они плыли, ночью проходило под мостом, за что-то зацепилось, и все смело с верхней палубы, понятно, и каюты! Многих спасли, а ее сына и мужа не удалось. Приехала Зоя сюда горе замораживать. По специальности она библиотекарь, у нее высшее образование. Поставили ее всей культурой района руководить. Кстати, плохого не думайте, у Зои все получается.

Я киномехаником уже лет двадцать, насмотрелся. А эта безотказная. Даже по выходным ездит по отрядам. Когда она работает, общается с людьми, то вроде бы все плохое забывается. А потом остается одна, и с новой силой на нее беда эта накатывает. Совсем девочка расклеивается. Сама не своя, плохо спит, утром разбитая, мрачная. Слишком много тягостного поднимается в ней. Вот теперь еще песни петь стала, и свои и народные. Да вы слышали! Я ей как-то говорю, что не нужно ей петь. Мучительно дается ей это пение. Но, вижу, с гитарой в руках Зоя оживает, загорается жизнью.

Глава XXVII

В Москву я возвращаюсь через месяц. В аэропорту, на стоянке такси, встречаю добротно, но несколько провинциально одетого человека, который смотрит не в сторону такси или «леваков», а почему-то упрямо в мою. Да, он внимательно, даже с наглинкой смотрит на меня, точно чего-то ждет. Скользнув по нему глазами, я вижу подъезжающую машину и голосую. Оказывается не по пути.

Мужчина, видимо, устав прожигать меня взглядом, говорит:

— Ну, здравствуй, Волк!

— Что? Как вы сказали? — изумляюсь я.

— Волк, ты что, меня не узнаешь?

Странная аберрация зрительной памяти. Внезапный толчок, словно что-то щелкает внутри меня, — и вот совершенно незнакомое лицо, как на негативе, проявляется кем-то давним и знакомым.

Кобра — его кличка, а фамилия — Кобрин. Он жил со мной в одном доме. Кобра не был близок с блатными. Он не употреблял и бытовавших в нашем лексиконе словечек, не отличался и силой, но его уважали за характер. Если Кобра обещал, то обязательно делал. Но именно он и попал первым из нашего двора в колонию для несовершеннолетних. Всадил нож в брюхо парню, пытавшемуся обесчестить его старшую сестру.

Отец Кобрина погиб на фронте, работала одна мать. Денег на адвоката у них не было. А отец убитого им насильника работал заведующим мясной секцией в гастрономе и оплатил лучшего адвоката в районе.

Взрослый Кобрин стоит передо мной, покуривая папироску.

— Ну, как живем-можем?

— Да ничего.

— Читаю, почитываю, слежу за тобой. — Манера говорить у него прежняя.

— Ну, как сам-то? — спрашиваю я.

— Живу в Красноярске, работаю на заводе. У сестры гостил. Сейчас возвращаюсь домой. Видишь, потомство завел. — К ногам Кобрина жмется тоненькая девочка…

Я отпускаю такси за квартал от дома и иду пешком. Пустая улица, ветер, облетевшие деревья, холодная жестяная земля в предзимних сумерках, тускло блестящие, чуть схваченные непрочной корочкой льда лужи и — тоска. Поднявшись на свой четырнадцатый этаж, я хожу по квартире из угла в угол и чувствую себя одиноким, неприкаянным и никому не нужным.

«Ни одной душе, — думаю я, — нет дела до меня. Никто не спросит, куда и зачем я летал, что делал и что стану делать. У меня единственное — работа, и на этой работе замыкается вся моя жизнь. Деловые разговоры, деловые телефонные звонки. И это в тридцать семь лет…»

Впрочем я понимаю свое состояние. Я тоскую о сыне. Я так давно с ним не виделся. А не я ли сам виноват, что так все получается.

На другой день я звоню Марине, и на мое счастье к телефону подходит Андрей.

— Давай встретимся, — предлагаю я.

— А где? — интересуется сухо сын.

— Ну, хотя бы у зоопарка.

— Зверей будем смотреть? — с усмешкой спрашивает он.

— А ты где предлагаешь?

— Да ладно, это я так. Давай через час у зоопарка.

Я молча иду с Андреем мимо узких кукольных клеточек, в которых тоскливо дремлют лисы. Потом подхожу к вольеру, где мрачно и лениво, в глубоком утомлении от людей, свернулась рысь. Я смотрю не столько на нее, сколько на сына. Он чувствует это и чуть опускает глаза. Видно, не привык показывать истинных чувств. Зато рано привык к самостоятельности из-за моего с Мариной развода. И мне нелегко понять, в каком ракурсе видит он жизнь сегодня. Ведь тогда, когда мы разошлись, он все видел еще снизу, потому люди и собаки — все было для него огромным. Но вот его черные недоверчивые глаза поднимаются на меня, как бы туманясь и светлея.

— Пап, где бы достать стихи Ахматовой?

— Я постараюсь, но она не в моей обойме. Я сейчас занимаюсь революционным периодом и соответственно Есениным, Блоком, Маяковским. А ее поэтический образ, ее лирический герой, да вроде бы и она сама — это смесь блудницы с монахиней, — говорю я по привычке.

Андрей усмехается, как-то очень взросло, невесело, с усталостью и иронией.

— Чего смеешься? — спрашиваю я.

Сын молчит, словно теряет интерес. Мое сердце екает в тревоге. И тогда я вроде бы продолжаю начатую мысль:

— Мы так привыкаем к общепринятым истинам, что порой принимаем их за откровения. То, что я сказал про Ахматову, наверное, общепринято, устоялось. Но сегодня все ревизуется беспощадно. И не так просто, скажем, для меня решить, кто прав, нынешние ревизоры или мои учителя. Вот когда займусь ею сам, тогда и скажу свое личное мнение.

Сын поднимает на меня, глаза и я в них вижу уже интерес.

— Я тоже люблю Есенина и Блока — говорит он, — но я не люблю тех поэтов, у которых все четко определено, лишено тайны.

— Извини, сын, но я не говорил ничего про свою любовь к этим поэтам. Да, у Блока есть тайна, которую ты любишь — например, в поэме «Двенадцать». Здесь этот поэт-символист описывает отряд из двенадцати забубенных красногвардейцев во время революции. Концовка этой поэмы — загадка для всех, и для красных и для белых: «В белом венчике из роз — Впереди — Иисус Христос». Сам понимаешь, что для белых это богохульство, а для красных — досадный религиозный мистицизм… Что думаешь? — Андрей молчит. — Хорошо, не стану тебя мучить. Итак, красногвардейцев двенадцать, а Христос тринадцатый. Ты понимаешь, что это значит?

— Ну и что? И апостолов было двенадцать. — Андрей задумывается, и вдруг говорит: — А может, красноармейцы Христа просто конвоируют?..

Потом мы идем по зоопарку, не обращая внимания на зверей, а говорим и говорим, как и положено отцу с сыном, правдиво высказывая свои точки зрения и азартно споря. Когда мы расстаемся, я чувствую, что от меня уходит какой-то кусочек духовной жизни, что-то необходимое для меня.

Все мои друзья и приятели, все, кого я более или менее хорошо знаю, не интересны мне настолько, насколько этот тринадцатилетний мальчик, мой сын.

На другой день я, стоя у окна своего служебного кабинета, гляжу на стайку голубей, усевшихся рядком вдоль карниза — точь-в-точь костяшки на счетах. Из слухового чердачного оконца сутуло выползает мальчишка с палкой, на которой болтается тряпка. Он взмахивает ею, и голубиная стая круто ввинчивается в небо. «Мальчишка, наверное, ровесник моего Андрея», — думаю я. Кажется, звонит телефон. Ну и пусть звонит. Удивительно, но я только начинаю открывать для себя сына. Он далеко не прост. И не всегда я прихожу с ним к согласию, особенно в вопросах современной музыки.

В этот момент к моему плечу осторожно прикасаются. Я оборачиваюсь. Это секретарь Лиза.

— Геннадий Васильевич, вас к Стриганову, — говорит она, сердито глядя на меня васильковыми глазами. — Где вы были? Я вам несколько раз звонила!

— Да-да, иду.

Я поднимаюсь за ней на третий этаж и иду по коридору, где по обе стороны тянутся казенные, под мореный дуб, двери. Она заводит меня в свой закуток, в который выходит дверь, обитая коричневым дерматином, с табличкой: «В. М. Стриганов».

Лиза нажимает клавишу селектора и бесстрастным голосом произносит:

— Василий Михайлович, к вам Геннадий Васильевич.

Я переступаю порог. Стриганов срывается с места и, сделав несколько виражей по кабинету, вновь опускается за свой огромный полированный стол, где я вижу свои документы по итогам командировки.

— Якушин, вы это готовили для «Комсомолки» или для заседания?! — хлопает ладонью по моим бумагам заместитель министра.

— Василий Михайлович, я старался не упустить ни одной детали.

Стриганов сопит и зло зыркает на меня. Но я уже знаком с характером шефа и меня не пугают его горящие глаза. Он актер, только сцена у него посерьезнее театральной. Ему несколько за сорок. Он величина и признанный авторитет не только в правительстве России, но и СССР. Василий Михайлович продолжает поддерживать меня, хотя и знает, что я не оставляю журналистику. Увы, в газетах и журналах платят больше, чем в министерстве. Правда, я ему и не надоедаю.

— Наша цель — привлечь внимание к культурному обслуживанию строителей БАМа! — почти кричит он. — Мосты нас не интересуют!

— Уважаемый Василий Михайлович, — со злой язвительностью говорю я, — увы, но к строителям трассы нередко можно добраться только по мостам.

Стриганов замолкает и потом, ухмыльнувшись, говорит:

— Хороший ответ. Я вас здорово вышколил, Якушин. Покажу эти материалы министру. В них есть анализ, предложения по развитию театрально-концертной деятельности и укреплению материальной базы учреждений культуры в зоне БАМа. Это, на мой взгляд, как раз то, что нужно. А насчет остального, пусть сам решает.

Через неделю Управление делами официально уведомляет меня о том, что заседание комиссии состоится через две недели. Стриганов же, встретив меня в коридоре, буркает:

— Докладывать на комиссии будете вы.

Я не могу понять, что бы это значило. На заседаниях комиссии обычно выступают руководители министерств и ведомств или их заместители. Конечно, я ответственный секретарь, но я ведь только секретарь. Бесспорно, я выполняю свои обязанности добросовестно, однако такой поворот мне непонятен.

За день до заседания в аэропорту я встречаю членов комиссии, прилетевших с БАМа. Здесь же крутятся несколько фотокорреспондентов и мои собратья по перу. Первым ко мне подходит начальник СМП Лапицкий. Мы здороваемся, и он спрашивает:

— Докладываете вы?

— Да. Комментариев не будет?

— А разве комментировать обязательно?

— Право же, Анатолий Яковлевич, — сразу начинаю нервничать я, — мне абсолютно неважно, станете вы комментировать или нет. Я буду говорить о проблемах, которые требуют безотлагательного решения.

— За вами слово дадут мне.

— Почему вы так думаете?

— Наше министерство так решило. И, возможно, наши проблемы не совпадут. То, что представляется важным вам отсюда из Москвы, может казаться неважными мне, — мягко возражает мне Лапицкий.

— Вполне вероятно, — задираюсь я, — но дело-то у нас общее!

Анатолий Яковлевич саркастически хмыкает. И тут наши глаза встречаются. Я и не предполагал, что он так пристально станет меня разглядывать. Я мигаю. Во взоре Лапицкого я замечаю что-то потустороннее, неземное, но этот взгляд говорит мне и о том, что он все знает о людях.

— Большинство членов нашей комиссии — монотонно журчит Анатолий Яковлевич, — либо спящие, либо мертвецы. Вы это увидите сами.

Тут стали подходить другие участники совещания, и Лапицкий скрывается среди них. Нас начинают фотографировать. Потом мне приходится отвечать на вопросы газетных репортеров и лишь после этого я усаживаю гостей в автобусы, которые должны доставить их к гостинице «Россия».

Заседание комиссии начинается, как обычно, в десять утра. Зал коллегии полон, кроме членов комиссии, здесь почти половина нашего министерства. БАМ в моде. Атмосфера надлежащая. С трибуны я называю несколько цифр, показывающих в позитивном свете работу своего министерства, а затем из меня начинают литься стандартные фразы, приходящие мне в голову без заминки и к месту. Я так же красноречив, как доходчив и убедителен. Но зал ничего от меня не узнает ни об аварийных мостах, ни о проблемах культурного обслуживания строителей.

— Слава нашему комсомолу, нашей молодежи, всем строителям БАМа! — торжественным голосом диктора всесоюзного радио завершаю я доклад. Зал бурно аплодирует.

Выступление Лапицкого мало чем отличается от моего. Только его позитив акцентирует внимание слушателей на успехах Министерства путей сообщения в деле строительства магистрали. Стриганов же в заключительном слове подчеркивает высокую роль комиссии по организации культурного обслуживания зоны БАМа, а затем кем-то из клерков МПС зачитывается решение.

Я смотрю в зал и вижу, как люди одобрительно кивают головами. Все вроде бы хорошо. Только мне начинает казаться, что публика в зале спит, а члены комиссии мертвы.

И тут откуда-то из-за моей спины доносится кашель, негромкий и сухой, но весьма многозначительный. Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Анатолием Яковлевичем. Он поднимается и выходит из зала. Я почему-то следую за ним. В фойе мы останавливаемся. И я вижу, что Лапицкий — и он и не он. Это черт! Его ноги заканчиваются маленькими копытами, на высоком лбу рудименты рогов, волосы высоко взбиты. Он, кривя в усмешке рот, констатирует:

— Я как всегда прав!

И будто гипнотизер, впивается в мои глаза. Меня начинает знобить, дрожат ноги, стучат зубы… Я сжимаю челюсти, пытаясь овладеть ногами и руками. Безуспешно. По телу, бежит электрический ток, да так, что я вибрирую, словно включенный в сеть. Меня поражает это острое, новое ощущение: оно меня застигает врасплох. Однако я не испытываю страха, реакция у меня чисто физиологическая, электрическая, что ли. Усилием воли я пытаюсь вновь и вновь унять дрожь, но меня продолжает колотить по-прежнему. Черт, видя, в каком я состоянии, с интересом наблюдает, как много и сколь долго я выдержу эту пытку, а затем, видимо, насытившись зрелищем, произносит: «А ты и в самом деле Волк!» — и превращается то ли в пар, то ли в дым. После его исчезновения я какое-то время камнем стою на месте, потом делаю шаг, другой. Дрожь унимается. Все проходит так же внезапно, как и начиналось. Но я уже не чувствую себя человеком. Я действительно волк. Я покрыт шерстью и опираюсь на четыре лапы.

Я кидаюсь на улицу. По тротуару идет тяжело нагруженный пожилой мужчина. Видимо, из магазина. Он ко всему безразличен и не обращает на меня внимания. У него свои заботы. Я мчусь по тротуару, поджав хвост, все вперед и вперед, боясь только одного, что на меня обратят внимание и начнут за мной охотиться!

Глава XXVIII

Не помню, как я добираюсь до своего дома, как оказываюсь в своей квартире. Но только здесь, уже сидя в кресле, я осознаю, как напуган. И я жду чего-то еще более ужасного. Я жду чего-то, что может принимать любые формы. На меня надвигается неведомая беда. Мне почему-то даже кажется, что встреча с собственным двойником у Марины предрекала мне смерть.

— Это дурацкое наваждение может довести меня до безумия! — осаживаю я в конце концов сам себя.

И чтобы избавиться от дури, бросаюсь к письменному столу. Мои пальцы так стремительно начинают бегать по клавишам машинки, что я задыхаюсь, как при беге. Для меня нет ни дня, ни ночи, ни времени. Пишу, следовательно, существую. Стопка исписанных листов растет. Моя квартира населяется лицами, улыбками, голосами, взглядами, чувствами, событиями и происшествиями.

А в конце недели, когда мой герой, давно выйдя из моего повиновения, прищурившись, нажимает на спусковой крючок пистолета и в его руке, громыхнув, вспыхивает короткое пламя и цареубийца Белобородов падает мертвым, появляется Андрей.

— Здравствуй, пап! Снова в полете? — спрашивает он.

Мои пальцы останавливаются, и я возвращаюсь в сегодняшний день.

— Как ты вошел в квартиру, я что, забыл запереть дверь? — удивляюсь я.

— Нет, дверь была закрыта. Ключ от твоей квартиры мне дед дал. Все волнуются. Телефон не работает. Точно, трубка не повешена! На работе не появляешься.

— Я за свой счет неделю после командировки взял.

— Ну и где ты сейчас? Опять революцию вершишь?

Он берет отпечатанный лист и читает. Лицо его серьезно и вдумчиво. Сын определенно мне нравится. Мне в эти минуты кажется, что он все в жизни понимает, а если и не все, то непременно через какое-то время все поймет. Подняв глаза от рукописи, Андрей с любопытством и добродушием молча глядит на меня. Я спрашиваю его:

— Что читаешь?

— «Ад» Данте, — отвечает сын.

И я не могу ничего вымолвить. Я запинаюсь и затихаю. Я хочу как можно точнее сформулировать свой комментарий, но при этом мое понимание темпа освоения западной литературы в средней школе лопается по швам.

— Задали?

— Да нет, интересно. — Теперь он, поставив кассету, включает магнитофон и смотрит на меня снисходительно. «Гуд бай, май лав, гуд бай!» — оплакивает расставание с любимой грек Демис Русос на английском языке. Андрею, видно, песня нравится, и он подпевает певцу. Наконец Демис Русос замолкает. — Пап, а ты слушал группу «Кино»?

— Какое «Кино»?

— Ну, группу Цоя. Он поет: «Перемен! Мы ждем перемен!» А «Караван», «Рондо», «Казино»?

— Я слушал на днях Пугачеву по телевизору. Честно сказать, не очень. А многие, особенно женщины, от нее без ума.

И тут сын без всякого перехода заявляет:

— Знаешь, пап, меня надо перевести в другую школу, лучше с химическим уклоном. В этой школе у меня не складывается с химичкой.

Я злюсь. У меня внутри буря! Я знаю, что творит Андрей. Со мной и Мариной по очереди уже беседовал директор школы. «Нахватавшись верхушек, ваш сын, — говорил мне директор, — регулярно вызывает преподавателя химии на „дискуссию“, и она из-за этого постоянно чего-то не успевает сделать в соответствии с намеченным планом». Я еле сдерживаю себя. А сын продолжает:

— Пап, совсем не действовать на нервы учителя ученик не может — такова жизнь.

— А не будет ли в другой школе то же самое? — с подковыркой спрашиваю я.

— Да она узурпатор какой-то, — не чувствуя с моей стороны поддержки, злится сын.

— Учительница сильная личность? — Андрей пожимает плечами. — Да, все не так просто, — с тяжелым вздохом и как бы склоняясь к миру, констатирую я.

— Да что за трудности?! — принимая деловой вид, восклицает сын.

— Трудности, по-моему, в человеческих характерах и не очень умном поведении тебя или учителя. Я не могу сказать более точно, так как не знаю сути дела. Если ты просто ударяешься в амбицию… — Тут я встаю и резко заявляю: — Андрей, плохой из меня дипломат, знаешь что, не дури!

Брови сына делаются домиком. Он серьезно и долго вглядывается в меня, а потом вдруг поспешно опускает глаза, точно пугается, что я невзначай прочитаю его мысли, и медленно, словно припоминая, произносит:

— «С младенчества моего вкоренена в сердце моем уверенность, что промысел Божий ведет человека ко благу, как бы путь, которым он идет, ни казался тяжел и несчастлив».

Я удивленно гляжу на него.

— Это князь Трубецкой,! — поясняет сын, — религиозный философ.

— Ты помнишь наизусть? — изумляюсь я.

— Естественно. И ты, я знаю, легко запоминаешь то, что застревает вот здесь, — Андрей хлопает себя по груди и поднимает на меня глаза: — Пап! Я хочу поступать в Менделеевский. Мне нужна более серьезная подготовка.

Я смотрю на сына — и взрослый, и ребенок.

Когда я развелся с Мариной, я вел себя так, будто из меня вынули душу. Ведь единственное, что меня тогда интересовало в жизни, это он — Андрей. Но капля долбит камень, а время — человеческие чувства. Постепенно я излечиваюсь от травмы и последовавшей за ней прострации. Прихожу в себя.

Как одержимый, я бросаюсь в работу: я копаюсь в летописях, работаю в архивах ЦК партии, готовя материалы по ударным комсомольским стройкам. А сколько в этих архивах я беру для себя! Работа в журнале, а затем в министерстве дают мне возможность ездить по всей России, по всему СССР. В своих изысканиях я мечусь месяцами, углубляюсь не только во все века цивилизации славян, но и в самые глухие закоулки человеческой мысли. В этом хаосе у меня начинает вырабатываться какая-то своя система, свое видение истории.

Мой сын тоже к чему-то стремится, в поиске, а куда приведет его этот поиск, что он даст ему?

За обедом, который мы приготовили вместе, сын весел, возбужден, подробно рассказывает мне о своих делах и задумках, нахваливает наше мужское поварское искусство, интересуется, как я живу и работаю. А когда я мою посуду, он, найдя в альбомах фотографии прадеда и прабабушки, приносит их на кухню и выспрашивает меня о них.

Долго-долго идет зима с ее днями, похожими на затяжные сумерки, низким небом и серыми снегами. Но заканчивается и она. Весна — известная мастерица превращать ничего не стоящие вещи в шедевры красоты. С домов и деревьев до земли тянутся нити капели. В хмуром небе появляются голубые оконца. Весна трудолюбиво выстукивает вдохновенные монологи в пользу того, что жизнь, как бы там ни было, прекрасна.

И это так. Мой сын уже учится в спецшколе. В ней химия — ведущий предмет. Чивилихину удается организовать Клуб любителей русской истории, и сегодня вечером я иду на его очередное собрание в Политехнический музей. О чем мне там говорить? Может, о том, что некоторые вещи надо понимать не в переносном, а в прямом смысле слова, как это понималось раньше? И, может, начать этот разговор со слова «грех», которое произошло от слова «грек» где-то в десятом веке, во времена Крещения Руси.

Но, еще не войдя в зал, я вдруг слышу из него свой голос, а когда вхожу, то вижу себя, а точнее, своего двойника. Он выступает защитником измышлений Шлецера, а затем азартно взмахивая рукой, вещает:

— «Организация русского государственного образования не была результатом государственно-политических способностей славянства в России; напротив, это дивный пример того, как германский элемент проявляет в низшей расе свое умение создавать государство».

Сволочь! Он же цитирует Гитлера.

Я не помню, как оказываюсь рядом с этим чертом. Я помню только свою схватку с милицией и дружинниками, прикрывающими от меня сатану.

В милиции, куда я был доставлен, меня обвиняют в нанесении телесных повреждений профессору, правда, при этом не называют его фамилию, а также милиционеру, двум дружинникам и требуют подписать об этом протокол. Я категорически отказываюсь что-либо подписывать и обвиняю сидящего передо мной капитана в пособничестве фашиствующим элементам и русофобии. Что такое русофобия, капитан не знает, а за обвинение его в пособничестве фашистским элементам приказывает меня скрутить так, чтобы ступни моих ног почти касались затылка, а потом упаковать в мокрый брезент.

Через какое-то время я начинаю чувствовать, что мои ребра вот-вот будут сдавлены высыхающим брезентом, я задыхаюсь и хриплю. Однако когда к моей торчащей из брезента физиономии наклоняется милиционер я, неизвестно откуда прорезавшимся голосом, кричу на него:

— Фашист!

В ответ он бьет меня в бок сапогом с такой силой, что я тут же теряю сознание.

На этот раз мой родственник-милиционер не может меня вытащить из кутузки.

А я, после ночи, проведенной в отделении милиции, становлюсь каким-то другим и меня признают психически ненормальным: я тот, кто думает иначе, иначе видит мир, иначе в нем себя ощущает.

Итак, наступает иной, высший этап моего существования. Ведь из постоянной смены этапов и состоит жизнь. За мной и другими, такими же, как я, приглядывают не люди, а ангелы. Их взгляды и жесты выражают иногда такую нежность, что у некоторых из их подопечных под ногами сразу становится мокро. Но у меня есть и силы, и спокойствие. Сил у меня более чем достаточно. Ведь я себя тратил страстно. И жил я страстью и любовью ко всему на этом свете. Зато теперь я имею очень и очень много силы — столько, сколько растратил. А хранимое потерял навсегда. Добрые ангелы приходят ко мне ежедневно. Они врачуют мои раны, полученные от блюстителей порядка, дабы они не нагноились.

Один из самых добрых ангелов часто беседует со мной и пытается понять, как можно рисковать своим здоровьем, а то и жизнью ради принципов, как можно из-за этого вступать в драку, ведь могут и убить. Тем более из-за того, что нельзя и потрогать, разглядеть. Но и мне, в свою очередь, непонятно, почему он считает реальность раз и навсегда данной, неизменной и вечной, почему не думает о том, что завтра все может оказаться другим.

Когда он уходит, к работе приступают другие добрые ангелы. Они привязывают меня к кровати и всаживают под кожу шприц, отчего мое тело, испытывая нестерпимую боль, начинает биться, извиваться и корчиться в судорогах.

Но однажды, по окончании процедуры, я отрываюсь от кровати и начинаю кружиться, вертеться, носиться в воздухе, ничего не видя из-за скорости и силы движения. Все туманится у меня перед глазами, а я все продолжаю вращаться. А когда, неожиданно для самого себя, останавливаюсь, то вдруг обнаруживаю, что нахожусь в огромном огненном шаре, поглотившем меня. Он весь светится и лучится. И этот его свет, и лучи группируются в неисчислимое количество ликов, и все они похожи на меня, как и я на них. А в целом эти лики и я создают единый образ бога Рода. Волосы Рода русы, окладистая борода спускается на кафтан из парчи. Голову его украшает шлем, отделанный драгоценными камнями. На плечи накинута соболиная шуба, а опирается он на меч с огненным лезвием.

После встречи с богом Рода я чувствую себя сильным и здоровым, а ремни, связывавшие мои руки и ноги, я вижу валяющимися на полу. Тут же я слышу скрип двери, и клин света, яркого, резкого, расширяясь, проникает в мою сумрачную палату. Входят отец, мать, братья, Марина, сын и тетя Оля.

— Ты нас звал, сын?

Я смущаюсь:

— Что? Нет, едва ли. То есть я уверен, что не звал.

— Мне кажется, что я слышала твой голос… — с сомнением произносит мать.

— Наверное, это я во сне.

Отец внимательно смотрит на меня:

— Как твое самочувствие, сын? Хочешь, я вызову тебе врача.

— Нет, нет, не надо, — отвечаю я. — Здесь у меня личный доктор.

— Тогда мы не станем тебя больше беспокоить до твоего звонка.

И за моими родными сжимается клин резкого яркого света, и они исчезают вместе с ним.

Но вскоре моя палата вновь освещается, и я вижу сидящих рядом со мной Владимира Чивилихина, Юрия Мелентьева, Владимира Карпова, Вадима Рыковского, Владимира Штепу, Григория Хозина, Альберта Иванова и многих других. О, сколько же их здесь, моих друзей-историков!

— Уважаемые коллеги! — говорит Владимир Чивилихин. — На сегодняшнее заседание Клуба любителей русской истории приехал из Швеции наш друг Владимир Ильич Штепа. Он редактор и издатель журнала по истории славянорусов «Факты». Давайте предоставим слово гостю.

— Друзья, — начинает свою речь Штепа, — самым древним из наименований славянства было «Кимры, кимбры, киммерийцы, куммерийцы». Букву «к» можно заменить и на «с» и «ш». Она была лишь придыханием в начале слова, которое можно обозначить как «уммер, иммер, оммер». Греки использовали для этого слова букву «Н» (ха) и писали HOMEROS, OMEROS. Гомерос, Амерос. Да, имя великого барда древности вовсе не имя, а просто указание на его национальность, как и прозвище Энея, оба они значат одно и то же: «славянин». Настоящие имена не сохранились. «Велесова книга» (в переводе С. Лесного) сообщает нам: «БЯСТА КИМОРЕ ТАКОЖДЕ ОЦЕ НАХШЕ, А ТИ ТО РОМЫ ТРЯСАЙ, А ГРЕЦЕ РОЗМЕТАШЕ, ЯКО ПРАСЕТЕ УСТРАШЕНЫ». То есть «Были Кимрами отцы наши, и те потрясли Рим, а греков разметали, как испуганных поросят». Под потрясением Рима имеется в виду, несомненно, отчаянный поход киммеров во главе с Бояриком. Поход трехсот тысяч человек вылился в беспрерывный ряд сражений. Он начался в 120 году до нашей эры. В 113 году в битве при Норее (возле Дуная) они нанесли сильнейшее поражение римлянам. В 105 году они буквально истребили римские легионы в Галлии в битве под Араусио (Arausio)…

Я еще смотрю на Вадима, а он на меня, как все вокруг смолкает, застывает; потом свет начинает медленно рассеиваться, острые углы исчезают, краски тускнеют и блекнут, и палату затопляет стремительный бесшумный поток бурого сумрака. Больше не слышно ни звука. Но мне, оставшемуся сидеть неподвижно, кажется, что я еще вижу неясные фигуры. Но очень скоро и эти слабо видимые фигуры разделяются на темные клочья и совсем исчезают. Больше ничего нет. И все так, как раньше. Но во мне уже нет сонной вялости, и я не просто бодрствую, я живу радостью от встречи с друзьями.

И в этот момент начинается игра света и тени, слышится чарующая мелодия, а палату спокойно пересекает волк. Я вскрикиваю, однако волк не пугается. Он останавливается, и мы какое-то время глядим друг на друга. Затем волк подходит ближе: его острые, черные, как антрацит, глаза впиваются в меня. Я, обескураженный, сажусь на кровать.

— Что вы здесь делаете, Якушин? — говорит волк голосом комбата. Я вскакиваю с койки и вытягиваюсь перед ним. — Чего вы вскочили? — чуть улыбается волк и делается радужным. Тело его начинает сиять. А затем он становится струящимся, жидким светящимся существом. Его свет ослепляет. Волк касается меня, и мое тело испытывает прилив неописуемой теплоты. Мы вместе взмываем над Москвой.

Я чувствую силу поднимающего меня ветра, я парю. Что это, предсмертный мираж или, наоборот, я возвращаюсь к жизни? Волка рядом уже нет, я один в небе. Я, словно стрекоза, зависаю над гостиницей «Украина», а затем лечу вниз, набирая скорость. Но, едва набрав ее, я решительно устремляюсь вверх. Какое-то время я лечу прямо, слегка покачиваясь. Потом принимаю совсем малый угол атаки, ухожу в скорость на грани флаттера, и в груди у меня замирает, сжимаются зубы, и тело напрягается. Из пикирования я плавно и уверенно выхожу на подъем и, поймав ветер, величаво и легко вписываюсь в долгий вираж. Я ухожу далеко-далеко и кружу над Филевским парком, над Рублевским шоссе, над ближней Сталинской дачей, над Можайкой, почти не теряя высоты.

Я лечу, и вдруг все кругом заливает холодный красноватый свет, струящийся навстречу мне. Я поднимаю глаза, и четыре вспышки света, как молнии, озаряют возникшего передо мной неизмеримого иссиня-черного орла. Он держится прямо, высотой уходя в бесконечность. Взглядом я схватываю контуры его тела и вижу белые мазки, которые выглядят, как перья, потом колышущуюся и создающую ветер черноту крыльев и глаза хищника. Я вижу, как орел пожирает сознание людей. Он разрывает эти маленькие осколки пламени, раскладывает их, как скорняк шкурки, и съедает. И я понимаю, что сознание людей — пища орла. Минута, две, и я тоже окажусь у его клюва. Нет, я должен сохранить в себе огонь сознания. Внезапно рядом со мной оказывается мое второе «я», тот самый черт. Теперь нас обоих притягивает к себе орел, как мотыльков пламя. Я сближаюсь с чертом, ненависть к этому исчадию ада переполняет меня. Всем нутром я ощущаю, что и мое второе «я» ненавидит меня ничуть не меньше. Мы все ближе и ближе друг к другу, но одновременно и ближе к орлу. И вот почти у самого клюва птицы мы соприкасаемся, а точнее сталкиваемся, и это столкновение вызывает такой мощный выброс отрицательной энергии, что на какой-то миг блокирует внимание орла. И я с чертом, уже слившись в единое целое, проношусь мимо хищника.

После такого напряжения я, еще не достигнув земли, засыпаю. А когда открываю глаза, то вижу сидящих возле моей кровати мужчину и женщину в белых халатах. Я перевожу взгляд и вижу зарешеченное окно, а за ним свет.

— Удивительно, но, кажется, у Якушина появляется осознанный взгляд, — говорит женщина.

— Да, да! Вы правы, — вторит ей мужчина. — Это просто чудо, это невероятный успех. Надеюсь, что через пару-тройку недель его можно будет выписывать. С чертом, я думаю, он больше не станет встречаться.

…Я выхожу на улицу. На мне какой-то кургузый пиджачок, мятые замызганные брюки и ботинки столетней давности. Я оборачиваюсь на дверь, которая только что за мной захлопнулась. Слева от нее на стене табличка: «Психиатрическая больница».

Уже осень, но пока еще тепло. В скверике еще играют красками цветы. Где-то громыхает трамвай. Я нахожу свободную скамейку и опускаюсь на нее. Надо хоть немножко прийти в себя после больницы. Вокруг в поисках пропитания прохаживаются, томно и вкрадчиво воркуя, жирные голуби с переливчатыми шеями. Я принимаюсь следить за птицами; вдруг они все поднимаются в воздух, в глазах рябит от черно-белых крыльев. Голуби с трудом отрывают от земли свои тяжелые гузки, будто что-то не пускает их вверх. Но взлетев, привольно взмывают все круче и круче, маша крыльями и вытянув шеи вперед; дважды черно — белыми всплесками крыльев проносятся над сквериком, над моей головой, над улицей, потом устремляются к крыше ближайшего дома. Облетают раз, облетают два и только после этого опускаются, кто на карниз, кто на крышу, кто на кирпичную трубу. Расхаживают, выставляясь друг перед другом, хлопают крыльями, а иные просто отдыхают. И вдруг я вижу, что полстены этого дома закрыто какой-то фигней. «Плакат, что ли? — размышляю я. — Тогда почему текст латиницей написан и фотография полуголой девицы? Что за чушь!» Я поворачиваю голову к Садовому кольцу, а по нему несутся шикарные машины, обгоняя наши «Волги» и «Жигули».

Я чувствую себя, как потомок Чингисхана в одноименном фильме, когда тот попадает в город. Я встаю со скамьи, иду к подземному переходу и спускаюсь в облицованный плиткой тоннель. Впереди, сзади, по сторонам от меня о бетонный пол гремят шаги. Но люди, проходящие мимо меня, тоже какие-то другие. Многие из них одеты в спортивные костюмы и кеды, на которых тоже латинские буквы. Они развязны и одновременно испуганны. С уст их без всякого стеснения летит матерщина. Полным-полно в переходе нищих. От многих из них дурно пахнет. Наконец я сворачиваю к входу в метро. Здесь женщина с лицом учительницы поет русские песни под аккомпанемент баяна. Дальше, выстроившись в шеренгу, что-то тянут четыре старушки.

К платформе подходит поезд. Открываются двери, и люди в них вваливаются. Нагло развалившись или прикидываясь спящими, в вагоне сидят в основном молодые или средних лет особи мужского пола. Пожилые люди стоят. Боже, что случилось? Где она, русская внутренняя культура, которой так восхищались раньше не только мы сами, но и иностранцы? Последний бросок — автобус. И я у своего дома. Иду к подъезду мимо незнакомых мне юных мам и молодых бабушек, мимо вереницы «Жигулей» и редких иномарок. А вот и старые бабули, некоторых из них я знаю.

— Здравствуйте, Геннадий Васильевич, давненько вас не видели, — приветствует меня одна с хитрющими глазами. — Думали уж, переехали куда! Болели, видно?

Ответив на приветствия, я вхожу в подъезд, открываю почтовый ящик и нахожу в нем письмо от брата Валеры. Я поднимаюсь к себе на четырнадцатый этаж, вхожу в свою квартиру, вспугнув расплодившихся за мое отсутствие тараканов. Она у меня без индивидуальных черт быта и создает впечатление ничейного пространства, наподобие явочной квартиры резидента иностранной разведки. Я падаю в кресло, разрываю конверт и читаю письмо:

«Здорово, Гена! Твое дело, верить мне или нет, но мою правду ты должен уважать. По — порядку. Пришел, значит, я с работы домой. Поужинал и от нечего делать врубил ящик. А в нем голосят о каком-то русском кресте и об исчезновении русских с лица планеты Земля.

Я, Гена, тут же прикинул, что я тоже русский. И куда же я исчезну с лица планеты Земля? И почему это с лица? Что я, комар какой, на лице сидеть? Этак меня и прихлопнуть могут. Начал я мозговать, но ничего не придумал. И пошел за разъяснением к нашему демократическому правительству.

Иду к Кремлю и вижу у „Ленинки“ людей, кричащих о возврате каких-то рукописей и о русском национализме. Подхожу к типу, похожему на негра, но белому, и спрашиваю: „Откуда вы, мужики?“ Он, этот негр, ехидно смотрит на меня и отвечает:

— С Земли обетованной!

— С какой-какой? — переспрашиваю я.

— С обетованной, придурок! — уже орет он, а сам этак смотрит на меня. Не, братан, я не обиделся. Я, наоборот, очень ласково и тихо шепчу:

— Мужик, ты, видно, из Африки, угнетенный, и потому нервный, но у нас в СССР никого не угнетают.

Как этот негр руками замашет, заверещит:

— Нет СССР! Нет тюрьме народов! Нет империи зла!

Вот тут, братан, я ему по суслам и врезал! Окружила меня вдруг как-то сразу визжащая и орущая толпа, менты подоспели. Тяну срок за антисемитизм, а с чем его едят, до сих пор не знаю.

А Швондер, — так, оказывается, зовут белого негра, — раньше меня в зоне объявился. Ему ближе. Земля-то обетованная в Хабаровском крае в Биробиджане. Он у нас по спецзаданию. Политике обучает. Его миссия, как представителя богоизбранной нации, возродить народ-богоносец.

— Евреи, — говорит он, — не позволят никому угнетать русских. Потому как этот народ спас нас от фашистских газовых камер.

Вот что я записал из его выступления:

„Вы не задумывались, товарищи, почему эти господа капиталисты не могут выпустить учебник, в котором просто и доступно, как в истории ВКП(б), была бы изложена их сверхзадача по возрождению России, а затем и всего СССР, по улучшению жизни народа. Где их программа на год, на пятилетку? Нет ее! Единственное, что они могут, так это утвердить после опереточной потасовки ублюдочный бюджет, который они готовили вместе с заокеанскими шулерами!“

Гена, Швондер мне объяснил, что наш крест — это демократическое правительство и сам президент. Гена, а мы за них голосовали! И что мы за народ, делаем как лучше, а получается как всегда. Так, по-моему, говаривал философ и сатирик всех народов Черномырдин.

Последний случай! Зона наша не отапливается и не освещается. Охраны, и той нет, разбежалась. Продукты, правда, завозят. Шастаем мы по округе, кто где хочет. И вот один из шатунов наталкивается на брошенные атомные подводные лодки. А он профессор, как раз по этим делам. Его институт прикрывают — он в бизнес, а из бизнеса прямехонько в зону. Воровать и обманывать-то его не учили.

Короче, собирает профессор совет из таких же, как сам, ученых, приглашает и современных практиков. Покумекали они, и такие дела завариваются! Не поверишь!

Практик, который хакером называется, с помощью компьютеров подлодки перегоняет деньги из банков США и Израиля в Японию — своему корешу. Тот нам поставляет жратву, одежду, оборудование для линии электропередач. Мы строим ЛЭП от подлодки до зоны. Подключаем к себе поселок и близлежащие деревни. Есть свет, есть тепло!.. Заводик по выпуску роботов по японской технологии запускаем.

Гена, праздник наш длится недолго. Снова мы в холодных и темных бараках. Правда, теперь на вышках часовые. Профессоров и практиков от нас увозят, а подлодки угоняют то ли к японцам, то ли к китайцам.

Вот и все. Привет тебе от Швондера! Он считает, что на современном этапе заключенные являются самой организованной и сознательной частью нашего угнетенного народа. Мы основа великой революционной армии. Любящий тебя брат Валера. Ха, ха, ха!»

Да, написано письмецо в духе моего братца. Толком и не поймешь, то ли юмор, то ли правда. Ну да ладно. Самое главное, жив.

Постой, но как же так? На стенах полуголые бабы, на улицах не наши машины, подводные лодки брошены? Где я? Я смотрю в зеркало и вижу в нем начинающего седеть мужчину с воспаленными глазами и плохо выбритыми впалыми щеками. В каком же я времени?

— А какая нам разница, в каком быть времени? — ехидничает сидящий во мне волк и продолжает: — Мы всегда жили в разных временах и двойной жизнью или, точнее, двумя жизнями. Ты жил в одном времени, ходил в школу, институт, работал, беседовал с девушками об искусстве, а я в другом, там, где не людские, а звериные законы. Ты всегда был лишь наполовину человеком, а я только наполовину Волком!

«Почему так получилось? — думаю я. — Почему я раздвоился и перешагнул зыбкую границу времен? Вот и сейчас я как будто здесь и как будто нет».

Я опускаю руку в карман брюк, вынимаю каменную свирель и подношу ее к губам. И тут же оказываюсь у великого капища священного первичного огня. Передо мной на троне богов восседает существо, в облике которого я вижу одновременно и человека, и зверя, и краба, и птицу, и змия, и червя. Оно, глядя на меня пустыми глазами бородавчатой жабы, шевеля щупальцами осьминога, открывает пасть бегемота и говорит женским голосом:

— Подойди ко мне. — Я, дрожа от страха, передвигаюсь чуть ближе к трону. — Тебя пугает мой вид? Успокойся! Сейчас будет все в порядке.

Чудище стекает ртутью на сидение трона и тут же, пузырясь, вздуваясь и возрастая чем-то кипящим, обретает облик Карины или юной Марины. Со страху мне не разобрать.

— Узнал меня?

— Да!

— А мне тебя нелегко узнать. Сильно ты изменился, и не в лучшую сторону. Я понимаю, тебе непросто решать свои задачи и проблемы предков, с которыми им в свое время не удалось справиться. Но такова доля человека. Он может продолжать себя на земле только в детях, внуках, правнуках, сохраняя свое начало, свою кровь. Но чтобы случилось это, человек своими деяниями не должен отягощать судьбу потомков. Хотя мало кому это удается полностью.

Мне, Карне, по долгу службы положено избавлять людей от совершенных ошибок путем их перевоплощения. Ты сейчас имеешь возможность воплощения в зверя. Это случилось помимо твоей воли. Имя твое подменили кличкой Волк, что в значительной мере повлияло и на твой характер, и на судьбу. Не зря существует пословица: «Говори на человека свинья, свинья: и он действительно залезет под стол и начнет хрюкать». Я не противилась этому, а иногда и поддерживала развитие в тебе звериных инстинктов. Сегодня я дам тебе новое воплощение, и ты счастливо проживешь оставшуюся жизнь. Согласен?

— А кем я стану? — уже несколько осмелев, я поднимаю глаза на богиню.

— Кем захочешь, тем и станешь, — смеется она.

— Я хочу быть человеком.

— Но это самое трудное, что можно только придумать. Уж лучше оставайся и человеком, и волком!

— Это, значит, быть никем.

— В каждого человека от рождения вложена Божественная сущность! Но не многие удерживают в себе образ совершенства из-за своего несоответствия. Легче жить одновременно человеком и свиньей, человеком и змием, человеком и шакалом…

— Но почему?

— Так удобнее скрывать свою сущность. В прошлые века ассы удерживали мир от падения во зло. А ныне и Русь испытывает нужду в благородных людях!

— Так сделай меня ассом.

— Я уже говорила, в каждого из людей от рождения вложена Божественная сущность. А асс — это человек, через всю жизнь несущий в себе образ совершенства. Ты уверен, что хочешь и сможешь так жить?

— Я попытаюсь…

— Теперь ни на кого не пеняй. Ты сам выбрал себе дорогу. Возьми свой оберег. Почему-то ты все время его теряешь или забываешь. — И богиня надевает мне на шею медальон, подаренный когда-то цыганкой. Она легко, чуть касаясь кончиками пальцев, проводит по моей щеке и говорит: — Не теряй его, пожалуйста.

Я снова в своей квартире и стою напротив зеркала, из которого на меня смотрит капитан Капустин. Он начинает разговаривать со мной. Но это скорее ощущение разговора, переходящее в осмысленные фразы:

— Оставшиеся годы жизни для вас будут трудные. Думаю, уже с завтрашнего дня любящая вас Карна начнет творить свои чудеса! Но богиня, намеренно или нет, ничего не сказала о появившихся у вас возможностях, которые отнять никому не дано! Это я направил вас на Орла.

— Вы хотели меня убить?

— Я хотел вас вернуть к жизни. Был риск, но я верил в вас, и мой расчет оказался точен. Вы не исчезли в полном свете, проходя перед Орлом. И таких Орел одаривает способностью входить в любое время и пространство и возвращаться. Раньше вам разрешалось посещать, как туристу, прошлое, и иногда увидеть эпизод из будущего. Теперь вы сами, по своей воле, можете оказаться в желаемом времени и пространстве. Но будьте осторожны, не потеряйтесь там. А если станет невмоготу, зовите.

Острые, черные, как антрацит, глаза комбата впиваются в меня, он чуть улыбается и скрывается в зеркальной глубине.

Я, моложавый, крепкий мужчина средних лет, остаюсь с зеркалом один на один.

Примечания

1

Волк — по преданиям, тотем русов. (Тотомизм — представление определенных групп людей о родстве между ними и отдельными видами животных.) Волк приходит на помощь Ивану — царевичу, волк спасает ребенка и приносит его в дом крестьянина и т. д. Рус и сам может обернуться волком, перекинувшись спиной через нож и таким же образом вновь принять человеческий облик.

2

Макаронник — на солдатском жаргоне сверхсрочник.

3

Бог Купала — по славяно-русской мифологии, дает человеку возможность сотворить всякие омовения и проводить обряды очищения тела, души и духа от различных хворей и болезней. Сведения взяты из книги: Славяно-арийские Веды /Перевод с древне-словенского. Издание Древнерусской Инглистической Церкви Православных Староверов-Инглинов// Асгард-Омск: Аркор. 1999. Далее в сносках Веды.

4

Бог Перун — покровитель воинов расы великой, защитник земель и рода святорусов от сил тьмы, бог-громовержец, управляющий молниями, сын бога Сварога и Лады-Богородицы, внук бога Вышеня. Поведал людям в городе ассов Асгарде Ирийском священные Веды (Веды).

5

Лада-Матушка (Матерь-Сва) — мать большинства богов расы великой (Веды).

6

Бог Сварог — бог небес, мира, яви, покровитель Вырия (Райского сада). Небесного Асгарда (града богов) (Веды).

7

Рита — по ведийской мифологии, миропорядок, космическая сила, регулирующая жизнь Вселенной и человека.

8

Иногда в быту староверами называли и язычников (как людей старой веры — дохристианской). Не путать со старообрядцами.

9

Правильно Баба-Йога — богиня-покровительница детей-сирот. Она собирала их по городам и весям и доставляла в свой скит. Делала она это для того, чтобы спасти от гибели остатки родов расы великой (Веды).

10

Фамилия вымышленная. Актера, с которым в юные годы свела меня жизнь и который оказал положительное влияние на мое становление, уже нет в живых. Настоящую его фамилию родные назвать мне не разрешили.

11

Богиня Тара (Табити) — хранительница лесов и священных деревьев великой расы — дуба, березы и ясеня. Полярная звезда у русов именовалась Тарой (Веды).

12

Минотавр — в греческой мифологии полубык-получеловек, рожденный женой критского царя Миноса, Пасифаей, от связи со священным быком бога Посейдона. Минос заключил Минотавра в лабиринт, куда периодически доставлялись по семь юношей и девушек для его кормления. Ариадна, дочь Миноса, помогла афинскому герою Тесею, убившему Минотавра, найти выход из лабиринта, снабдив его клубком ниток (отсюда «нить Ариадны»). — Ред.

13

Даждьбог — бог-хранитель великой мудрости. Назван Даждьбогом (дающим богом) за то, что дал людям Священные Веды. Сын Перуна, внук Сварога, правнук Вышеня (Веды).

14

Если я вижу женщину, странно:

Я и рад, и боюсь несказанно,

Речь моя на устах застывает,

И томлюсь, и томлюсь я

От слова «любовь»! (итал.)

15

Богиня Валькирия — покровительница воинов, родов-хранителей народа Беловодья, то есть хранителей древней мудрости, а также утешительница погибших воинов, коих сопровождает в Вальхаллу, где их встречают: хозяин — бог Волх и его соратники: Перун, Один, Индра, Велес, Лада, Тор и Семаргл (Веды).

16

Богиня Карна — покровительница перевоплощений (инКАРНАция, то есть временное воплощение; реинКАРНАция, то есть новое воплощение), дающих право человеку избавиться от совершенных ошибок и выполнить свое предназначение (Веды).

17

Ра — утреннее солнце. Ярило — полуденное, Хоро — вечернее.

18

Так называли определенный тип ракет.

19

Входит в пятистишие — первые 5 книг Библии (в иудаизме называется Тора): Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие.

20

Повесть В. А. Чивилихина «Про Клавку Иванову» (1964). — Ред.

Content

Геннадий Якушин
ВОЛК

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава ХV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Примечания